Детективы Клода Изнера так полюбились читателям во всем мире... Обаятельные герои, захватывающий сюжет, интриги, приключения и романтика - и все это проникнуто неуловимо притягательной атмосферой Парижа конца девятнадцатого века, когда дамы все еще носили корсеты, но уже осмеливались ездить на велосипеде, фильмы братьев Люмьер вызывали панику в зрительном зале, а Л а Гулю отплясывала канкан в "Мулен Руж". ...Куда на этот раз неуемное любопытство занесет сыщика-любителя Виктора Легри? В парижские трущобы? В особняки зажиточных буржуа? Что означает череда странных убийств, почему все говорят о леопарде, кто и зачем охотится за экзотической чашей? Виктор и его друг Жозеф начинают расследование - и желательно, чтобы об этом не узнали их жены. В сборник входят три детектива Клода Изнера: "Тайна квартала Анфан-Руж", "Леопард из Батиньоля" и "Талисман из Ла Вилетт".
Посвящается Эммануэль Эртебиз, нашим дорогим друзьям, и прежде всего Б. и Ж. — «окну в Америку» и «окну в Россию», Анне, Валентине и Энрико
На улице Бретань под номером 39 располагается огороженный решетчатым забором рынок Анфан-Руж, открытый еще в 1628 году. Он получил свое название из-за близкого соседства с основанным Маргаритой Наваррской приютом для сирот, которые носили красные платья. [1]
Все персонажи этого романа вымышленные, за исключением Поля Верлена, Поля Фора, Жана Мореаса, Альбера Годри, Эжена Дюбуа, Равашоля, Альфонса Бертильона, Тримуйя, Ma Гель, Казальса, Гобеля де ля Виль Иньян и, разумеется, Тулуз-Лотрека.
Едва на колокольне церкви Святой Троицы успели отзвонить восемь, как в квартале прогремел страшный взрыв. Пятиэтажный дом на улице Клиши содрогнулся от основания до черепичной крыши; часть лестницы обрушилась, вылетели стекла.
Взрывная волна дрожью отозвалась в его теле. В мозгу вспыхнуло: Апокалипсис. Улица плыла и кружилась. В ноздри забивалась пыль, и ее едкий запах погрузил его в воспоминания о том, что случилось давным-давно и, казалось, навсегда покинуло его память. Эхо забытого прошлого. Знак.
Истовая вера в Высший суд, трепет перед Писанием, благоговение перед Таинствами вызвали в сознании образ опекуна. Вот тот склонился над ним, воздев к небесам корявый от артрита палец. Он снова и снова слышит ворчливый голос, повторяющий все те же слова: «И вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь… [2]Посеяв ересь, пожнем вечное проклятие! Кара! Кара Господня!».
Мостовую усыпали осколки стекла. Какой-то старик, дрожа как осиновый лист, без сил опустился на кромку тротуара. Женщина в изорванной одежде, с белыми от штукатурки волосами, захлебывалась рыданиями. На помощь уже бежали люди.
Комната — надежное убежище в самой сердцевине темной ночи: такая удобная, спокойная, защищенная панельными стенами. На столе лампа под розовым абажуром, свет от нее играет радугой в графине с водой. Рука тянется к чернильнице. Тишину нарушает лишь легкий скрип пера, сосредоточенно покрывающего тонкой вязью слов лист бумаги в клеточку.
Сегодня утром грохот оглушил меня, потряс все мое существо. Гнев Господень снова обрушился на нас. Волки в овечьих шкурах сеют в стаде раздоры и ложь. Я был там. Мой желудок сжался в комок, в горле стоял ком, мозг полыхал огнем, а глаза слепил нестерпимо яркий свет. Небо обрушило на наши головы тысячи молотов. Господь напомнил о долге, который мне предстоит исполнить. Восторг охватил меня, ведь Он, создавший человека и всякую тварь на земле по образу и подобию Своему, избрал именно меня. С того момента, когда понял, что замышляет враг, я должен был действовать. Я — десница Господня, и я достигну своей цели: никто не вернется в царство бесчестья. Бог вложит мне в руки меч возмездия. Люди выбрали неправедный путь, и я должен отделить зерна от плевел. Я — жнец. О Господи, дай силы посланнику Твоему!
Затаившись на низкой ветви бука, весь подобравшись перед прыжком, готовый выпустить когти, Тэби не сводил глаз с куста, где шуршала лесная мышь. Северный ветер гнул деревья в парке и гнал по небу низкие грозовые тучи. Оранжевая луна то и дело ныряла в них. Свет ее был таким робким и слабым, что даже Тэби с трудом мог различить свою жертву в кусте вереска. Дальше, за пустошью, шумела буковая роща, а за ней, словно часовой на посту, без устали наблюдающий за дорогой, ведущей в Кресчент Дугалл, высилась на холме усадьба «Бруэм. Грин».
Тэби прикрыл влажной от росы лапкой черную маску на мордочке, характерную для всех сиамских кошек, и распластался на ветке. За ажурным веером папоротника мелькнула тень. Кот прыгнул. Но когда его челюсти уже готовы были сомкнуться на хрупком тельце мыши, земля содрогнулась. Тэби отвлекся на мгновение, и добыча успела скрыться в щели между камней. Разочарованный, Тэби не стал продолжать охоту. Он потянулся, поточил когти о ствол и неторопливой походкой пожилого, господина, совершающего послеобеденный променад, направился к аллее. Внезапно прямо на него вылетела огромная карета. Тэби метнулся на верхушку невысокого каштана и уставился на чудовище о четырех колесах, несущееся в «Бруэм Грин».
Кот прижал уши: в ноздри ему бил запах конского пота, сердце колотилось, и только осознав, что он в безопасности, кот немного успокоился и решился осторожно слезть с дерева. Но, едва спустившись, снова замер на месте: из-за поворота на Кресчент Дугалл выехал всадник. Тэби зашипел, шерсть на спине встала дыбом. Лошадь прянула в сторону, щелкнул хлыст, чуть не выбив глаз коту, который успел нырнуть в кусты.
Дженнингс забыл подбросить в камин полено, и пламя слабело на глазах. Леди Фанни Хоуп Пеббл, сидевшая у окна, потянулась было к звонку, чтобы позвать слугу, но, увидев «викторию» [3]на подъездной аллее, застыла с вытянутой рукой. Кто мог явиться к ней в столь поздний час? После смерти лорда Пеббла ее навещают только доктор Барли и пастор Энтони, да и то исключительно по утрам. Леди Пеббл запахнула шаль на тощей груди и решила сама подбросить в огонь пару поленьев. Ее внимание привлекло тихое мяуканье. Тэби! Прижавшись к стеклу, он был похож на горгулью: глаза горят фосфорическим светом, на мордочке — хищный оскал. Стоило леди Пеббл приоткрыть окно, как сиамский кот прыгнул к ней на колени, но не свернулся калачиком, как обычно, а тут же соскочил на пол и принялся выписывать восьмерки вокруг ее юбки.
— Ах ты, негодник! — пожурила его хозяйка. — А ну, тихо! Дженнингс кого-то ведет.
Дженнингс, в небесно-голубой ливрее и белых чулках, с напудренными волосами, стянутыми в хвост широкой черной лентой, словно сошел с полотна кисти Хогарта. [4]Антуан дю Уссуа, немало удивленный странным видом дворецкого, молча проследовал за ним в гостиную, загроможденную массивными шкафами, полными книг. Дженнингс, не произнеся ни слова, повернулся на каблуках и вышел.
— Радушный прием, ничего не скажешь, — проворчал Антуан дю Уссуа. — Здесь чертовски холодно. А мне еще расхваливали гостеприимство шотландцев! Единственное, в чем им не откажешь, — это в скупости! Такой холод, а камин не растоплен…
В тусклом свете оставленной дворецким свечи он принялся разглядывать корешки книг, выстроившихся на полках. Библия, молитвенники, трактаты по теологии. Антуан дю Уссуа пожал плечами, вынул из кармана записную книжку и нацарапал:
Я на месте. Хотелось бы знать, по верному ли следу я иду. Удастся ли мне опередить Д.? Если да, то я буду первым, кто докажет существование…
Он вдруг замер, снова пораженный мыслью, посетившей его вчера в отеле «Бэлморал»: куда подевался первый дневник, тот, что он вел на Яве? Сбил ли он с пути
«Нет, он должен быть на дне сундука или в саквоя…»
Потайная дверь открылась, и перед ним появилась миниатюрная фигурка в розовом муслиновом платье, причесанная на манер мадам Помпадур. Антуан словно спустился по лестнице времени в эпоху правления короля Георга III, которую, вероятно, застала, хотя бы в младенчестве, эта хрупкая, крошечная старушка. Свистящим шепотом, напоминающим шипение кипящего чайника, она объявила, что леди Пеббл изволит принять его. А потом, подхватив свечу и не обращая более внимания на гостя, торопливо зашаркала по длинному мрачному холлу с портретами на стенах. Изображенные на них лица были на редкость неприветливы. Антуан заметил в дальнем конце холла массивную лестницу, по которой старая служанка взобралась с беличьим проворством. Не спуская глаз с розового пятнышка, терявшегося в полумраке, гость последовал за ней, стараясь не споткнуться на ступеньках, и вскоре оказался перед двойными дверями, которые распахнулись, словно по волшебству.
В комнате среди чиппендейловской мебели и огромных ваз китайского фарфора вполоборота к нему восседала, словно на троне, в кресле на колесиках пожилая женщина, поглаживая сиамского кота, примостившегося у нее на коленях. На круглом столике горела керосиновая лампа, рядом лежал ворох газет и книг. Хозяйка отпустила служанку и развернула кресло. Взглянув в ее мертвенно-бледное, некрасивое лицо, на котором живыми казались только глаза, Антуан дю Уссуа почувствовал замешательство. Создавалось ощущение, что эта женщина видит его насквозь. Она долго и пристально изучала гостя. Веки дрогнули, на сморщенных сухих губах мелькнула улыбка, и она дала ему знак подойти ближе. Ее высохшее тело было закутано в шаль с кистями, прическу покрывала ажурная мантилья, крупная жемчужина на бархатной ленте свешивалась на лоб. Старуха сидела неподвижно, словно будда, и лишь ее ладонь двигалась по спине кота.
Леди Пеббл, в свою очередь, с любопытством рассматривала подтянутого, загорелого мужчину. Короткая бородка и закрученные усы делали его похожим на д’Артаньяна. Она представила себя молодой, красивой и здоровой в объятиях этого пленительного незнакомца, но в сказочное видение тут же вторгся образ ее покойного мужа, толстяка лорда Пеббла.
«Опомнись, Фанни! — мысленно сказала себе она. — Ему лет сорок, а тебе — шестьдесят пять. Он тебе в сыновья годится. Ты просто жалкая развалина с сердцем мидинетки…».
— Я редко принимаю гостей, — произнесла она вслух по-французски. — Вашу просьбу я выполняю в память о моем покойном брате. Какова же цель вашего визита?
Она не предложила ему сесть, и он переступил с ноги на ногу.
— Как вам известно из моего письма, я приехал из…
— Увы, я вынуждена вас разочаровать. Этого предмета у меня больше нет. Как единственная наследница брата, я согласно его воле передала в музеи… Тэби, да что это с тобой?!
Кот внезапно встал у нее на коленях и уставился в окно, учуяв незнакомый, враждебный запах. Потом вспрыгнул на подлокотник кресла и застыл, всматриваясь в сумрак и вслушиваясь в шорохи. И разглядел человека, который цеплялся за выступ кирпичной стены у водостока.
Тэби бросился в глубь комнаты и спрятался у очага. Леди Пеббл решила, что в поместье опять завелись крысы. Нужно сказать Дженнингсу, чтобы избавился от них.
— На чем я остановилась?
— Вы передали в дар музеям…
— Ах да, музеи и научные институты получили немалые денежные суммы и коллекцию гербариев, собранных моим братом. Что до личных вещей, то я передала их его ближайшим друзьям.
— Могу ли я поинтересоваться, кто получил предмет, упомянутый в моем письме? Это чрезвычайно важно, — настаивал Антуан дю Уссуа.
— Разумеется, я располагаю сведениями о бенефициаре. Он живет в Париже, вы можете связаться с ним. Я дам вам его адрес.
Она огляделась, нашла на столике конверт и, протянув его Антуану, позвонила, вызывая служанку.
— А теперь, любезный господин, моя камеристка вас проводит.
Антуан испытывал противоречивые чувства: он был рад, что поиски подходят к концу, и в то же время разочарован — ведь он рассчитывал переночевать в «Бруэм Грин», а теперь придется тащиться обратно в Эдинбург по этим ужасным дорогам!
«Прощай, прекрасный д’Артаньян, — думала леди Пеббл, придвигаясь к огню. — Интересно, зачем тебе понадобился этот отвратительный предмет? Джон, царствие ему небесное, говорил, что, по слухам, эта штука приносит несчастье, хотя сам считал это вздором…».
Пока она задумчиво вглядывалась в горящие поленья и причудливую игру пламени, Тэби, весь взъерошившись, наблюдал, как за оконную раму ухватились чьи-то руки в черных перчатках; затем показались голова, плечи, ноги… Человек бесшумно спрыгнул на ковер и подошел к леди Пеббл, сидевшей к нему спиной. Тэби увидел, как блеснула сталь револьвера. Прогремел выстрел. Хрипло мяукнув, кот бросился под шкаф.
У Айрис ныли усталые ноги, но она не осмеливалась сказать об этом Кэндзи. Вот уже полчаса они бродили по кладбищу Хайгейт под резким ледяным ветром. Наконец отец и дочь остановились перед камнем с лаконичной надписью, высеченной на розовом мраморе золотыми буквами:
Глаза у Кэндзи наполнились слезами, плечи задрожали. Он поспешно отвернулся и снял цилиндр, купленный на время пребывания в Лондоне. Перед его мысленным взором встал хрупкий образ Дафнэ, какой он увидел ее впервые в библиотеке на Слоан-сквер, — когда был всего лишь приказчиком у ее супруга. Он вспомнил их платоническую влюбленность, мимолетные улыбки, легкое касание рук. Дафнэ решилась на близость с Кэндзи лишь через полгода после смерти мужа. Их тайная связь длилась десять лет и принесла драгоценный плод — Айрис.
Кэндзи украдкой смахнул слезы и оглянулся на дочь. Зябко кутаясь в плащ, Айрис осыпала могилу лепестками роз. Он подумал, что ее необычная красота всегда будет напоминать ему о словах Дафнэ: «В нашей дочери соединились Запад и Восток. Я так хочу, чтобы она была счастлива!..». Знай он, что в эту минуту мысли Айрис заняты неким белокурым молодым человеком, служившим в его, Кэндзи, книжной лавке, был бы не просто разочарован, но пришел в ярость.
— А почему маму не похоронили там, где покоится вся ее семья? — спросила Айрис.
— Нам очень нравился Хайгейт. Здесь чудесный воздух, и до Лондона отсюда рукой подать, мы даже мечтали приобрести виллу неподалеку. Дафнэ преклонялась перед поэтом Кольриджем, который похоронен на этом кладбище. Однажды, когда мы прогуливались здесь, она заставила меня дать слово, что если умрет первой, я положу ее — она так и сказала, «положи» — именно здесь.
Отец и дочь еще постояли немного и двинулись прочь. Склепы в египетском стиле под сенью темных кипарисов напомнили им кладбище Пер-Лашез. Они ненадолго остановились перед последним прибежищем химика Фарадея, потом — перед могилой Мэри Энн Эванс, более известной под именем Джорджа Элиота.
— Вы, должно быть, читали «Мельницу на Флоссе», — произнес Кэндзи.
— Вы, должно быть, знаете, что чтение меня не слишком интересует, — дерзко ответила Айрис. Кроме фельетонов Жозефа, мысленно добавила она.
Кэндзи остановился перед могилой Карла Маркса.
— Сын адвоката, принявшего протестантизм, — задумчиво произнес он. — Не так-то просто быть евреем в Пруссии времен Фридриха Вильгельма Третьего…
— Это один из ваших друзей? — спросила Айрис, подавив смешок.
Кэндзи вздрогнул. Он словно услышал смех Дафнэ.
— Нет, скорее, друг всех пролетариев. Увы, намеченный им путь все еще водит нас кругами. Но мне нравится, как он отвечал на вопросы одной из своих дочерей: «Ваш девиз?» — «Сомневайся во всем». — «Ваше любимое занятие?» — «Чтение».
«Чтение, чтение, чтение! У них у всех только одно на уме!», — раздраженно думала Айрис, всходя на холм, откуда открывался чудесный вид на город. Купол собора Святого Павла напоминал шляпку огромного гриба. Девушка представила, как он превращается в воздушный шар и летит над зелеными и желтыми заплатками полей. Строгий голос Кэндзи вернул ее к реальности:
— Четырнадцать миль с запада на восток, восемь — с севера на юг… В Лондоне больше католиков, чем в Риме, больше ирландцев, чем в Дублине, больше шотландцев, чем в Эдинбурге…
— Вы что, собираетесь переплюнуть Бедекера? [5] — с иронией спросила она и побежала вниз с холма, придерживая шляпу рукой.
— Нет! Айрис, подождите!
Когда Кэндзи догнал ее, она уже махала омнибусу.
— Мне нужно позвонить… Сойдем в Ислингтоне! — бросила она через плечо, ступая на подножку. Это прозвучало как приказ.
Когда они заняли свои места, Кэндзи отвернулся к окну и с неудовольствием подумал о том, что возраст дает о себе знать — он очень устал за это утро.
Оказавшись в вагоне лондонского метро, Айрис едва не захлопала в ладоши от восторга, а Кэндзи отметил, что взгляды всех мужчин прикованы к ней. Это польстило его самолюбию, но он был недоволен тем, что дочь ведет себя, как девчонка.
«Я влюблена, — думала тем временем Айрис. — Он целых четыре раза поцеловал меня на прощание! Интересно, получил ли он письмо, которое я отправила ему с вокзала Виктория? Когда я сказала, что нахожу его привлекательным, он покраснел и ущипнул себя за бакенбарду!»
— На Денман-стрит возьмем кэб до Лондонского моста, — сказала она тоном, не терпящим возражений.
Айрис остановила экипаж, кабина которого была словно подвешена между двумя огромными колесами. Сиденье для кучера располагалось сзади. Кэндзи, злясь на новый каприз дочери, крикнул кэбмену:
— Слоан-сквер!
В нем пробудились болезненные воспоминания. Перед глазами встала массивная фигура месье Легри, которой грозил тростью Виктору, прятавшемуся у матери за спиной. За какую же шалость он тогда собирался наказать сына? Одному лишь Кэндзи под силу было успокоить вспыльчивого книготорговца. Кажется, он припомнил тогда, что после Лондонского пожара не осталось даже золы, и господин Легри тут же опустил трость…
— Как ваш магазинчик, сильно изменился? — спросила Айрис.
— Его перекрасили, а еще… — Кэндзи замолчал, услышав, как разносчик газет выкрикивает заголовки:
— «Скотланд-Ярд продолжает опрашивать слуг леди Фанни… — Кэндзи не расслышал фамилии за грохотом проехавшего мимо фиакра, — …убитой в своем имении „Бруэм Грин“. Личность человека, посетившего ее в день убийства, все еще неизвестна!»
— …Поменяли стекла, — закончил фразу Кэндзи.
— Зайдем туда? — предложила Айрис.
— К чему тревожить призраки прошлого?
— Мне нравится Бромптон. Если бы я выбирала, где поселиться в Лондоне, то остановилась бы именно здесь…
— Мы с вашей матерью, бывало, встречались под кедром в Ботаническом саду, недалеко от богадельни. Читальный зал на Кромвель-роуд тоже был нам по душе. Не прогуляться ли нам туда?
— Лучше пройдусь по магазинам. Я обещала Таша привезти чай от Твайнинга, а его можно купить на Стрэнд. А Виктор просил каталоги книготорговца Куоритча [6]и из магазина фотооборудования Истмена, [7]это на Оксфорд-стрит. Заодно посмотрю себе платья. Отец, мне нужны деньги!
Кэндзи подавил вздох. Кончится тем, что Айрис пустит его по миру! А если не Айрис, то Эдокси Алглар, она же Фифи Ба-Рен, которая вернулась к нему месяц назад, расставшись со своим русским князем. Он вспомнил, что хотел выбрать для любовницы какое-нибудь украшение в одном из ювелирных магазинов на Нью-Бонд-стрит.
Кэндзи ценил Эдокси, ее шарм. Она умела привносить в их отношения свежесть чувств. Но связь эта была лишь физиологической и не отличалась глубиной: Кэндзи хранил в своем сердце образ Дафнэ.
— Хорошо, — вздохнул он и вытащил бумажник. — Но не забудьте, мы ужинаем в ресторане при отеле в половине седьмого. А потом отправимся в Ковент-Гарден, я заказал нам ложу. К ужину я, вероятно, опоздаю, но вы должны прийти вовремя.
Айрис молча кивнула. Она ненавидела оперу и уже предвкушала, что будет помирать там со скуки.
«Я буду думать о Жозефе, — решила она, входя в омнибус. — И куплю ему булавку для галстука».
Это уже вошло у него в привычку: тихонько вставать, прислушиваясь к тихому дыханию Габриэль, подхватывать с кресла одежду и идти одеваться в ванную. Потом он зажигал масляную лампу, заходил в буфетную, быстро выпивал стакан воды и съедал кусок хлеба. Сбегая по лестнице, радовался тому, что старая шавка наконец издохла и не выдаст его тявканьем. Спустившись, снимал нагар с фитиля и ставил лампу перед комнатой консьержки.
Он осторожно, чтобы не скрипнула, приоткрыл входную дверь и пересек двор, стараясь, чтобы каблуки не стучали по брусчатке. Четыре шага — и он уже на улице, опьяненный свободой, как всегда, когда удается ускользнуть из дома. Поначалу невозможность уснуть доставляла ему неудобство, со временем он свыкся с этим, потом это стало повторяться все чаще, в конце концов бессонница стала хронической. Ночь — его стихия. Когда не получалось уснуть, он занимался изысканиями для завершения своего великого произведения. А иногда после трех-четырех часов беспокойного сна просыпался на рассвете, как этим утром. Тогда он бродил по пустынным улицам до Севастопольского бульвара или, облокотившись на стойку в кафе, потягивал кофе в компании зеленщиков, поджидавших открытия рынка Ле-Аль.
Обитатели квартала Анфан-Руж еще дремали в своих домах за наглухо закрытыми окнами. А снаружи дул пронизывающий ветер — так что дыхание превращалось в пар. Сумрак, влажная брусчатка узкой улочки Пастурель, туманный провал улицы дю Тампль, затем улица Гравилье. Свет и тьма играли в догонялки. Тихо журчал ручеек на улице Турбиго; портал церкви Сент-Николя-де-Шам нависал, как скала. На площади суетились крестьяне в голубых рубашках и белых хлопчатобумажных шапочках; они возвращались с рынка Бальтар, куда доставили овощи, распрягали лошадей и направлялись к улице Гренета. Мужчина прошел мимо огромного ангара фабрики игрушек, загроможденного повозками, и тут кто-то окликнул его по имени. Он остановился, огляделся по сторонам и шагнул к повозкам, откуда, как ему показалось, его позвали. Прозвучал сухой щелчок. Мужчина поднес руку к груди, на его лице промелькнуло недоумение, ноги подкосились, и он рухнул на упаковки фуража.
Когда его затащили за груду ящиков и чья-то рука ощупала его сюртук в поисках бумажника, он был уже мертв.
Бледный свет просачивался сквозь шторы, издалека доносился привычный шум улицы. Перо летало по бумаге:
…И услышали они семь раскатов грома. Я — посланник, я уничтожил двух свидетелей. Теперь я должен уничтожить это клеймо, прежде чем лжепророки завладеют им и соблазнят людей принять метку зверя и поклоняться ему.
Он отложил перо, закрыл тетрадь и убрал ее в потайное местечко в платяном шкафу. На письменном столе в графине с водой плескалось розовое отражение лампы.
Когда Таша спала рядом, прижавшись щекой к подушке, Виктор испытывал блаженное чувство покоя. Пусть сейчас она улетела в своих сновидениях куда-то далеко, все равно принадлежит ему. Он ругал себя за это собственническое чувство, пытался бороться с ним, но всегда терпел поражение. Оно могло затаиться на много месяцев, но потом внезапно охватывало его с новой силой. Порой Виктору казалось, что Таша чем-то встревожена, что-то от него скрывает. Недавно он застал за ее чтением письма, которое она поспешно спрятала при его появлении, и теперь его терзали подозрения.
Он притулился рядом с ней, любуясь соблазнительными изгибами ее обнаженного тела, но беспокойство не оставляло его. В мыслях, словно на чердаке, забитом хламом, метались надежды, тревоги, они набегали одна на другую, как волны…
Найти письмо, узнать, что в нем.
Решив больше не противиться искушению, Виктор поднялся, скрупулезно изучил содержимое всех ящиков с бумагой для рисования, комод и карманы одежды Таша. Ничего не обнаружив, снова свернулся калачиком на кровати и уставился в пустоту.
Где же покой и гармония, которых он ждал от совместной жизни? Да и вместе ли они? Две квартиры в одном дворе, у каждого свое дело…
«Нашей любви три года, а она так и не выросла… И
Потянулся к Таша и поцеловал ее висок, затылок, шею. Она, не просыпаясь, обняла его, ее нога скользнула между его ног, и течение увлекло их в океан, из которого нет возврата.
— Что у вас за несносная привычка забывать о своих обещаниях, молодой человек! — громко возмущалась графиня де Салиньяк.
«Чушь собачья… При чем тут мои обещания?», — недоумевал Жозеф, наспех заворачивая в бумагу покупку для первой за все утро клиентки.
— Вы уже целую вечность обещаете мне достать у Олендорфа «Роман о синем чулке» Жорж де Пейребрюн. [8]Я все еще не потеряла надежду ее получить… Ладно, сколько я вам должна?
Графиня де Салиньяк уставила на него лорнет. Потом, нагнувшись, взглянула на название книги, которую молодой человек пытался спрятать под газетой.
— Фенимор Купер. Умы современной молодежи питают ужасы и насилие… А потом мы удивляемся, что по улицам бродят бандиты и убийцы! — процедила она, поджав губы так, что они превратились в тонкую линию.
Она заказала еще несколько книг Жюль Мари, [9]схватила их и покинула магазин, хлопнув дверью так яростно, словно ее поразил вирус бешенства — болезни, о возвращении которой в Париж газетчики трубили на каждом углу.
— Попутного вам ветра, — буркнул ей вслед Жозеф и принялся в очередной раз перечитывать письмо Айрис.
хватит ли у меня мужества написать «возлюбленный»? О да, Ваши поцелуи дают мне на это право. Считайте, что это письмо — гарантия моей верности. Я обещаю быть Вашей, как только Вам удастся убедить моего отца в исключительности Вашего таланта. Я же клянусь Вам в верности…
— Верность, — пробормотал он. — Прекрасно. Пожалуй, слишком сдержанно, но все равно прекрасно. Она застенчива, но это ничего… А вот убедить ее отца…
Жозефу показалось, что над кричаще яркой обложкой «Последнего из могикан» с изображением индейца с томагавком возникло суровое лицо Кэндзи.
Звякнул колокольчик: кто-то вошел в лавку. Жозеф сунул книгу в карман и изобразил любезную улыбку.
— Я хотел бы видеть месье Кэндзи Мори, владельца этого магазина.
Мужчина в черном пальто, в шляпе дыней, в темных очках. В его голосе странным образом сочетались сила и флегматичность, и Жозеф внезапно забеспокоился, вообразив, что это полиция нравов явилась сообщить Кэндзи, что его служащий покусился на честь его дочери.
— Месье Мори — один из владельцев, — уточнил Жозеф. — Его компаньон, месье Легри, приходит к десяти, а я…
— В таком случае я нанесу визит месье Мори домой. Где он живет?
— Сейчас месье путешествует. Не желаете ли оставить ему записку?
Мужчина поправил шляпу и чуть нахмурился.
— Жаль. Что ж, вот мой адрес, передайте его месье Мори и скажите, что я просил связаться со мной. Когда он возвращается?
— Завтра.
Мужчина быстро нацарапал адрес на обратной стороне визитки, положил ее на прилавок и, не попрощавшись, направился к выходу.
— Этот грубиян относится ко мне как к мебели! — проворчал Жозеф. — Ну ничего, все будет по-другому, когда я прославлюсь, как Эмиль Габорио!
Публикация отрывков из «Загадки „Виллы Аквилегий“» [10]его разочаровала. Да, благодаря его перу тиражи «Пасс-парту» ощутимо выросли, ну и что? Ему-то публикация не принесла ни славы, ни денег. Впрочем, редактор Антонен Клюзель уверяет, что необходимо выпустить еще по меньшей мере два подобных романа, и тогда Жозефа ждут богатство и известность. «Вперед, приятель! Перо в руки — и вперед!» — вспомнил он слова редактора.
Человек в темных очках постоял во дворе дома номер 18, наблюдая, как консьержка яростно орудует веником, затем перевел взгляд на закрытые окна первого этажа четырехэтажного здания. Запахнул плащ, повернулся и быстро зашагал по улице Сен-Пер.
На набережной Малакэ за столиком в кафе «Потерянное время» сидела женщина и делала вид, что внимательно изучает меню. Увидев мужчину в очках, она поднялась и присоединилась к нему на остановке фиакров.
Жозеф, подавив желание в очередной раз перечитать письмо Айрис, взялся за блокнот, куда вклеивал газетные вырезки о странных происшествиях и преступлениях. Он и не заметил, что визитка, оставленная посетителем, упала на дно подставки для зонтов. Последние страницы блокнота были посвящены исключительно заметкам о террористических актах, совершенных в прошлом месяце анархистами, и аресту исполнителя этих злодеяний, некоего Равашоля, в ресторане «Вери» [11]30 числа.
— «Знаменитый бомбист, неуловимый, несчастный», [12]— нараспев произнес Жозеф и тут же прикусил язык: на пороге магазина появилась его мать, нагруженная свертками с продуктами.
Увы, было слишком поздно: мадам Пиньо все слышала. Поднимаясь по лестнице, она сердито проворчала:
— Бандиты угрожают взорвать город, а сами не способны подбросить блин на сковородке…
Жозеф обреченно вздохнул:
— Мама, я тебе уже сто раз повторял: месье Легри просил, чтобы ты не ходила по магазину. Почему бы тебе не пройти через дом, это же не край света!
— Там в меня вцепится консьержка! Эта мадам Баллю такая болтушка, у меня от нее голова болит!
— Это не причина. Здесь мы работаем, сюда приходят покупатели…
— При чем тут покупатели? Ты что, стыдишься своей матери?! Что ж, не беспокойся, тебе осталось недолго ждать — скоро я составлю компанию твоему покойному отцу, вот тогда ты, наверное, будешь доволен.
— Мама, перестань, ну зачем ты такое говоришь? Тебе помочь?
— Руки прочь! Ты опять гладил кошку, а у нее блохи. Уж как-нибудь сама справлюсь! — пыхтела мадам Пиньо, тяжело взбираясь по ступенькам.
С того самого Рождества 1891 года, когда мадемуазель Айрис отказалась есть индейку и Жермена заявила, что ноги ее не будет в этом доме, для Кэндзи и его дочери готовила Эфросинья. Она же убирала квартиру, а еще каждый день наведывалась к Виктору и Таша, где тоже занималась уборкой и готовкой. Первые несколько недель новые обязанности ей нравились и казались не слишком обременительными — главное, что больше не нужно было таскать по улицам тяжелую тележку с овощами, а от дома Кэндзи до дома Виктора она ездила на омнибусе. Но через некоторое время Эфросинья почувствовала боль в суставах, а капризы Айрис, которая увлеклась вегетарианством, выводили ее из себя. Да и круг домашних забот оказался весьма обширным, хотя, надо сказать, с уборкой мадам Пиньо откровенно халтурила.
А Жозеф, получив благодаря отсутствию матери на улице Висконти возможность тайно встречаться с Айрис у себя дома, все же с трудом переносил общество Эфросиньи, целый день крутившейся в книжной лавке «Эльзевир».
Он раскрыл журнал и вполголоса продолжил чтение последнего романа Эмиля Золя «Разгром»: [13]
— «О, эти белые простыни, простыни, которых он так пламенно желал! Жан видел только их! Он не раздевался, не спал в постели уже полтора месяца…». [14]Да уж, после пожарищ и сражений это, должно быть, казалось этому Жану раем…
Таша разбудила Виктора нежным поцелуем, вскочила с постели, поставила кипятить воду и взялась за кофейную мельничку.
— Вставай, лежебока, и помоги мне! Я голодна, как волк! Намазать тебе тартинку маслом?
— Который час?
— Уже одиннадцать. Жозеф будет на тебя сердиться.
Стоя босиком на полу и жуя кусок булки, она посмотрела на свою последнюю, еще не завершенную работу: это была современная версия сюжета Пуссена «Элеазар и Ребекка»: две женщины за столиком кафе глядели, посмеиваясь, на юношу, который протягивал одной из них цветы; служанка наполняла стакан, и вино лилось через край.
Таша недавно закончила полотно под названием «Моисей, спасенный из вод», где изобразила, как молодая мать купает ребенка в тазике, — теперь в своих работах она смешивала реализм и символизм. «Моисей» ее вполне удовлетворил, а вот «Элеазара и Ребекку» она без конца переписывала. Ради финансовой независимости от Виктора она взялась иллюстрировать издание «Необычайных приключений» Эдгара По, и теперь времени на живопись почти не оставалось.
В дверь постучали. Виктор, сидя на стуле в одних кальсонах и зажав между колен мельничку для кофе, увидел на пороге Мориса Ломье. Вот уже несколько недель этот мазила, прохвост и карьерист увивался вокруг Таша, уговаривая ее взяться за театральные декорации.
— Привет! — громогласно объявил Ломье, бросая цилиндр на кровать. — Не приглашайте меня присоединиться, я уже завтракал! Дорогая Таша, я только что встретил юного Поля Фора, у него грандиозные планы относительно своего «Театра искусства»! Мы сможем использовать даже оптические иллюзии!
— Идея-фикс, — проворчал Виктор.
— Вы безнадежно глухи к нашему лозунгу, приятель: «Слово создает декорации и все остальное». [15]«Ворона» Эдгара По поставили на сцене, и фоном для этого спектакля служила только упаковочная бумага!
Не желая в очередной раз выслушивать историю про «Ворона» и бумагу, Виктор быстро оделся и направился к выходу. Он хотел было поцеловать Таша в щеку, но присутствие Ломье его остановило.
— А как же кофе?! — воскликнула она.
— Я опаздываю на встречу, а потом мне нужно бежать на улицу Сен-Пер. Вернусь днем.
— Меня может не быть дома…
— Тем хуже, — недовольно буркнул Виктор.
Не успел он взяться за ручку двери, как она отворилась, впустив мужчину с сигарой.
— Лотрек! Какое совпадение! А я заходил посмотреть на подготовку к Салону Независимых, — покраснел Ломье. — Вывеска просто изумительная. Я в таком восторге от вашей «Ла Гулю входит в Мулен Руж»!
Появление второго художника окончательно вывело Виктора из себя. Он в несколько прыжков пересек двор, разделявший их с Таша квартиры, и заперся у себя. Пусть Таша сколько угодно упрекает его за несносный характер, он не в силах выносить ее коллег. Вульгарные мужланы, один хуже другого… А она называет их творческими личностями… Живопись, живопись, всегда только живопись! А фотография?
Виктор досконально изучил альбом фотографий англичанина Джона Томсона [16]«Китай и его народ» и лелеял мечту повторить в Париже то, что сделал шотландский путешественник в Поднебесной, только без лишнего пафоса и стереотипного взгляда на нищету. Работы Томсона напоминали ему фотографии Шарля Негра и Шарля Марвиля [17]— лица детей из пригорода Сент-Антуан и промышленных кварталов: вот девочка вышивает золотыми нитками по бархату; вот мальчик пилит дрова; вот ученик портного; вот подмастерье с обойной фабрики… Чувствовалось, что в эти портреты автор вложил душу, добиваясь максимальной естественности позы и выражения лица модели.
Виктор натянул сюртук, мягкую шляпу, перчатки и взял тросточку. Раз Таша занята, он позавтракает в кафе «Наполитен» на бульваре Капуцинов, Жозеф справится в лавке и один.
Мадам Баллю, консьержка дома номер 18 на улице Сен-Пер, встала ни свет, ни заря и сразу же, ворча, принялась надраивать лестницу. Потом она поест капусты с салом у себя в комнате, сделает добрый глоток портвейна и вынесет стул во двор — благо, сегодня распогодилось и можно посидеть на воздухе, — чтобы поглазеть на прохожих.
Увы, ее планы нарушило появление дамы в фиолетовой шляпке с вуалью и каракулевом пальто в русском стиле поверх зауженного книзу платья. Гостья неуверенно шла к дому.
— Вы к кому? — строго осведомилась консьержка, изучая шляпную коробку, которую женщина прижимала к груди.
— Меня ждут на четвертом этаже, я на примерку..
— A-а, вы к Примоленам? Вытирайте ноги, коврик видите?
Женщина прошла через холл, но у лестницы внезапно обернулась.
— Скажите, а квартира на первом этаже, случайно, не сдается? Я увидела, что ставни закрыты, и подумала… что моя тетушка была бы рада переехать сюда. Она уже немолода, и ей трудно подниматься по ступенькам. Для нее это было бы таким облегчением…
— Жаль вас разочаровывать, мадам, но вам придется поискать квартиру в другом доме. Ставни закрыты потому, что месье Мори и его дочь за границей, но завтра они возвращаются.
Мадам Баллю, уперши руки в боки, наблюдала, как незнакомка поднимается по лестнице.
— Надо же, позарилась на чужой угол! Ну все, пора поесть, у меня сегодня маковой росинки во рту не было. — И она, повесив на ручку двери табличку «Консьержка ушла в город», решительно закрылась в комнате.
Гостья, тихо стоявшая на лестничной площадке третьего этажа, услышала, как хлопнула дверь каморки консьержки. Она свесилась через перила, убедилась, что теперь никому не попадется на глаза, на цыпочках спустилась на первый этаж и нажала кнопку звонка квартиры с закрытыми ставнями. Потом мысленно сосчитала до тридцати, позвонила еще раз, вышла во двор и направилась к улице Жакоб.
— Я не прочь заморить червячка, — произнес Жозеф, рассчитывая, что Эфросинья, которая суетилась в лавке, отправится на кухню.
— Хочешь есть — грызи кулак. Или яблоко. Мне не до тебя, я буду готовиться к приезду месье и мадемуазель Мори. А, вот и вы, месье Виктор! Как раз вовремя, мне нужен ваш совет. Что вы об этом скажете? Первое блюдо: телячий язык под острым соусом, затем битки из ягненка с артишоками, пирог с телятиной и кореньями, и, наконец, беф-брезе [18]с пармезаном, на десерт — мороженое в суфле с ванилью. А для мадемуазель Айрис — гратен дофинуа. [19]Как вы думаете, какое вино выбрать?
Виктор, не удостаивая ее ответом, положил на стол Кэндзи пачку каталогов.
— Клиенты? — спросил Жозеф.
— Да так, мелкая сошка.
— Ну, хорошо, — обиженно прошипела Эфросинья — раз со мной никто разговаривать не желает, пойду поболтаю с барашками с улицы Фонтен.
И она удалилась, взывая к Иисусу, Марии и Иоанну.
В магазин зашли две женщины. Первая была одета в шевиотовый костюм, а на голове у нее красовалась нелепая тирольская шляпка; вторая — в широком фиолетовом плаще и головном уборе, из которого торчали зеленые перья, словно усики гигантского богомола.
— Фройляйн Беккер, мадам де Флавиньоль! — воскликнул Виктор, с трудом удержавшись, чтобы не расхохотаться.
Жозеф, которого тоже одолевал смех, поспешно нырнул под прилавок, делая вид, что разыскивает там что-то.
— Дорогой месье Легри, мы как раз к вам! Хельга наконец-то нашла нужную брошюру о велосипедах, вы ведь, кажется, хотели купить себе? — пропела жеманница Матильда де Флавиньоль, питавшая слабость к Виктору.
— Истинно так, — подтвердила мадемуазель Беккер. — Вот, держите. Выбрать велосипед так же непросто, как и домашнее животное. Ведь он будет вашим спутником и другом долгие годы.
— Дорогая, а вы видели собаку, которую купила Рафаэль де Гувелин, чтобы ее мальтийской болонке не было так одиноко? Она такая жуткая — толстая, черная и без хвоста! Мне шипперке [20]1 совсем не нравятся… Но что тут поделаешь, раз уж принц Уэльский ввел моду на эту породу…
С лестницы тяжело спустилась Эфросинья, нагруженная корзинами, и проворчала, что завтрак готов, а она отправляется на улицу Фонтен, хотя ноги у нее уже гудят.
— И как назло кончился запас мозольного пластыря из России. Ах, Россия! Вот уж поистине дружественная нам страна, не то что другие, — проворчала она, слегка задев плечом Хельгу Беккер.
— Жозеф, — прошептал Виктор, — скажите матушке, чтобы она не ходила через магазин.
— Я говорил. Вам следует самому ей об этом сказать, может, вас она послушает, — так же тихо ответил Жозеф.
— А вы любите животных, месье Легри? — осведомилась Матильда де Флавиньоль. — Да? В таком случае вы непременно должны посмотреть на детенышей орангутангов в ботаническом саду. Их привезли с острова Борнео, назвали Поль и Виргиния и кормят исключительно…
— Кстати, месье Легри, — вмешался Жозеф, — насчет «Поля и Виргинии»… Месье де Кермарек охотится за Курмеровским изданием 1838 года, там сафьяновый переплет, а иллюстрации переложены папиросной бумагой…
— Поскольку господа заняты профессиональным разговором, мы, пожалуй, удалимся. Я сгораю от нетерпения узнать результат «бумажной» велогонки, [21]которая прошла вчера в Конкорде. Пойдемте, дорогая, — и Хельга Беккер потянула подругу к выходу.
Матильда де Флавиньоль не без сожаления подчинилась, бросив Виктору на прощание нежный взгляд.
Как только дамы вышли за порог, тот повернулся к Жозефу:
— Спасибо, Жозеф, ты спас нас. Иначе пришлось бы еще час слушать рассказ о рационе обезьян.
— Да, патрон, чуть не забыл: некий господин желал видеть месье Мори, а потом звонила какая-то дама. Она намеревается продать библиотеку: собрание книг XVII века. Поскольку месье Мори нет, я заверил ее, что этим можете заняться вы. Если вас ее предложение заинтересует, вам следует отправиться к ней сегодня вечером, потому что она уверена, что желающих приобрести ее библиотеку будет немало. Вот адрес: улица Гортензий, дом 4. Она будет ждать вас в семь.
— Н-да… — протянул Виктор. — Честно говоря, я собирался поужинать с мадемуазель Таша.
— Месье Мори жалуется, что с Рождества у нас плохо пополняется ассортимент… — пожал плечами Жозеф и снова погрузился в журнал. «Старина Золя не лишен вдохновения. Благодаря ему вторая половина дня пролетит для меня незаметно».
На улице было морозно, и Жозеф поспешно закрыл дверь, надеясь сбегать на улицу Висконти, а затем вернуться к приготовленному матерью супу. Он уже поворачивал ключ в замке, запирая магазин, когда услышал крик. В нескольких метрах от него какая-то дама растянулась на тротуаре и тщетно пыталась подняться. Жозеф бросился к ней.
— Вы ушиблись?
— Скорее испугалась. Благодарю вас.
— Быть может, позвать извозчика?
— Спасибо, я дойду пешком. — Голос из-под вуали звучал приглушенно и не выражал никаких эмоций.
Дама направилась в сторону Сены. Жозеф проводил ее взглядом и вернулся к магазину, чтобы закрыть ставни. И вдруг увидел, что связка его ключей лежит на земле.
— Что за чертовщина? У них выросли крылья, словно у римских колоколов? [22].. Пора перекусить, похоже, от голода у меня начались галлюцинации.
«Посланник» поглядел на деревянный крест, висевший над изголовьем кровати. На мгновение ему показалось, что комната исчезла, и мир состоит только из лучей, пробивающихся сквозь закрытые ставни, и золотой пыли. Мало-помалу глаза привыкли к полумраку. Чиркнув спичкой, он поднес огонек к фитилю лампы. Розоватый свет трепетал на белой странице тетради.
Господи, я свидетель Твоей славы. Я, Твой посланник, выполнил возложенную на меня миссию. Клеймо сокрыто. Я должен вооружиться терпением и ждать момента, чтобы ввергнуть его в небытие. Оно не оставит и следа, лжепророки не смогут посягнуть на Твое творение, и люди более не навлекут на себя Твой гнев.
Жозеф обожал подновлять переплеты. Он испытывал почти физическое наслаждение, протирая мягкой тряпочкой сафьян и кожу и возвращая блеск позолоченным названиям на корешке и обложке. Появление Виктора отвлекло его от этого занятия. Он повернулся к вошедшему с великолепным изданием в переплете «а-ля фанфар» [23]в руках и заметил, что тот не в духе.
— Я должен был сразу догадаться! Это название просто нелепо! — воскликнул Виктор.
— Какое название, патрон?
— Улица Гортензий. Я вчера дошел аж до Нейи: никто и знать не знает о вашей улице Гортензий!
Обиженный Жозеф положил книгу на прилавок.
— Это не
— Должно быть, вы ослышались. И, между прочим, не в первый раз.
— Скажите еще, что мне надо прочистить уши или отправиться в лечебницу для умалишенных. Может, это та дама перепутала гортензии с другими цветами? С георгинами, цинниями, магнолиями…
Жозеф резко встал и вышел на улицу. Настроение было испорчено, и он решил проветриться и размять ноги. В эту минуту в дом вошла пожилая женщина в широком плаще, придающем ей сходство с бочкой. Жозеф узнал мать, хотел окликнуть ее, но в последний момент передумал.
Эфросинья, с трудом волоча корзины, полные продуктов, тяжело перешагнула порог и едва не споткнулась о мадам Баллю: консьержка, стоя на коленях, яростно натирала щеткой ступени и ворчала:
— Чертов пол! Сколько ни лей, впитывает воду и мыло, что твой пьянчуга — касс-пуатрин. [24]Надо бы поскоблить ножом…
— Мадам Баллю, у вас такой вид, словно вы собираетесь кого-то убить.
— Так и есть — псину с третьего этажа. Принесла грязь на лапах, а жилец размазал ее по полу. Я вам клянусь, что… Но, мадам Пиньо, разве вы теперь не заходите в дом через книжную лавку? — спросила консьержка медовым голосом.
— Больше нет! Я, видите ли, смущаю покупателей! Со мной тут обращаются хуже, чем с судомойкой, — тут же вскипела Эфросинья. — Они посмели отправить
— Мадам Пиньо, это вовсе не лестница для прислуги.
— Ох, мойте лучше свой пол! Не надо меня утешать. Истина в том, что я пригрела змею на груди. Родной сын меня ни в грош не ставит!
— Ну-ну, мадам Пиньо, не переживайте так. Давайте-ка зайдем ко мне, вы расскажете мне о своих бедах.
— Нет времени. Месье Мори с дочерью возвращаются сегодня вечером, мне пора заняться ужином, — ответила Эфросинья с трагическим видом.
Отдуваясь, она опустила корзины на пол, перевела дыхание и вставила ключ в замочную скважину. Как ни странно, дверь не открылась. Эфросинья решила, что, должно быть, она заперта изнутри на цепочку.
— Ох, да что же это… Я не помню, чтобы…
«Ага, это Жожо, — подумала она, — ему стало совестно, и он специально запер дверь изнутри, чтобы его матушка, не роняя достоинства, входила в дом через книжную лавку. Так и есть, мой сын решил восстановить справедливость! Милый мальчик! Ну что ж, вперед!»
Эфросинья подхватила корзины и живо спустилась по лестнице, к вящему негодованию мадам Баллю, которой снова пришлось замывать грязь на ступенях.
Под недовольным взглядом Виктора Эфросинья с достоинством прошла через магазин.
Первым делом она сгрузила покупки на кухонный стол, повязала передник, скинула башмаки и надела мягкие тапочки. После чего направилась в туалетную комнату месье Мори с медной ванной — Эфросинье это место казалось преддверием рая. Она зажгла газовый рожок. Что может быть прекраснее момента, когда кладешь новый кусочек жасминового мыла в специальную выемку на фарфоровой раковине? Разве что вытереть руки мягким полотенцем с инициалами «К. М.»… Или поправить прическу, стоя перед зеркалом в серебряной раме — если это, конечно, не мельхиор. Когда-нибудь, когда дома никого не будет, она наберет полную ванну и понежится в горячей воде. Вопрос только в том, рискнуть ли снять нижнее белье. Насладиться купанием в костюме Евы было столь заманчиво…
Мадам Пиньо вышла в темный коридор, споткнулась и с трудом удержалась на ногах, едва успев ухватиться за дверную ручку. В тусклом свете газового рожка из ванной она все же разглядела рассыпанные по полу безделушки — а им явно было не место на ковре в гостиной. По спине у нее пробежал холодок, и она бросилась к лестнице с криком:
— Караул! Нас ограбили!
Виктор с извиняющимся видом улыбнулся покупателю, который собирался заплатить за «Суллу и Евкрата» Монтескье, и, перепрыгивая через ступени, взбежал по лестнице.
— Иисусе-Мария-Иосиф… Это кража со взломом! — Эфросинья, прижав ладони к щекам, стояла посреди коридора.
— Успокойтесь, мадам Пиньо.
Виктор подтолкнул ее к кухне, раздвинул жалюзи и замер, пораженный творившимся в гостиной беспорядком. Бросился в кабинет Кэндзи: там царил такой же хаос.
— Патрон! Что там такое? — окликнул его Жозеф.
— Нечто ужасное, мой мальчик! — отозвалась Эфросинья.
— Перестаньте причитать, мадам Пиньо.
Виктор быстро обошел квартиру. Окна в ванной комнате и на кухне зарешечены, так что через них вор никак не мог проникнуть.
Виктор прошел до конца коридора: дверь заперта на два оборота, значит, остаются окна в других комнатах. Ставни везде закрыты. Он вернулся в магазин, подергал задвижку и пружинную защелку.
Эфросинья постепенно пришла в себя.
— Итак, мы стали жертвами ограбления, — объявил Виктор, — но на первый взгляд следов взлома нет.
Жозеф ринулся на верхний этаж и тотчас вернулся.
— Патрон, окно в вашей столовой, оно…
— Это я открыл жалюзи, а то ничего не было видно.
— Что ж… Но как им удалось забраться внутрь?
— Нетрудно догадаться, — мрачно произнесла Эфросинья, показывая на входную дверь. — У вас ключи с собой?
Виктор погремел в кармане связкой ключей. Жозеф произнес:
— Разумеется, с собой, ведь я сам каждое утро открываю магазин.
— Я-то тут точно не при чем, ведь мне ключи от магазина никто не доверяет, — холодно заметила Эфросинья.
— Что будем делать, патрон?
— Проверим подвал. Я позвоню в полицию, потом попробую прикинуть, что было украдено.
Когда молодые люди ушли, Эфросинья проворчала:
— Вот что значит отправить меня на черную лестницу вместо того, чтобы оказать немного доверия: здесь теперь разгуливает кто хочет!
Рауль Перо, с трудом оторвавшись от витрины кондитерской «Дебав и Галлэ», [25]оглядел улицу Сен-Пер. В своем поношенном костюме и потертой обуви он старался выглядеть благопристойно. В этом унылом человеке с роскошными усами жила тайная страсть к поэзии, особенно — к верлибру, он восхищался творчеством Жюля Лафорга Марии Крисиньской [26]и других поэтов-декадентов. При этом Перо любил свою работу — несмотря на небольшие заработки, он считал, что способствует облегчению предсмертных мук умирающего столетия.
Порыв ветра ударил Перо в спину, и он поспешно толкнул дверь книжной лавки «Эльзевир». Посреди зала царственно сидела на стуле дородная круглолицая женщина. Рауль Перо приподнял шляпу и слегка поклонился.
— Инспектор Перо, к вашим услугам. Вас ограбили?
Женщина кивком указала на молодого человека, который спускался по лестнице.
— Виктор Легри, владелец лавки, — представился тот. — Это я звонил в полицию. Мы…
— Прошу прощения, — перебил инспектор, касаясь шляпы двумя пальцами, — в моем кармане едет тайный пассажир, и ему нужен глоток воздуха. — На глазах у изумленных зрителей он вытащил из кармана черепашку. — Это Нанетта, мой талисман. Несчастное создание упало с тележки вместе с четырьмя своими сестрами, мы подобрали их и теперь подыскиваем им хозяев. Иногда устраиваем им гонки с препятствиями во дворе полицейского участка, а лист салата служит призом победителю. Нанетта — наша чемпионка. Благодаря ей я выиграл у коллег сто су!
— Что ж, тогда мне понятно, почему вы никак не поймаете негодяя, распихивающего динамит, куда ему вздумается, — съязвила Эфросинья.
— Итак, здесь кто-то побывал, — вернулся к делу инспектор, пропуская мимо ушей намек на Равашоля. — Следы взлома есть?
— Никаких. И это самое странное! — воскликнул светловолосый молодой человек, внезапно появившийся из глубины магазина.
— Жозеф Пиньо, наш служащий, — представил его Виктор. — Мы проверили все замки. Взлома не было… И никаких следов лома или отмычки… Скорее всего, грабитель изготовил копии ключей.
— Я же говорила! — торжествующе воскликнула Эфрросинья. — Мальчик мой, когда ты остаешься в лавке один, а клиентов целая толпа — ведь так бывает часто, не правда ли, — где ты держишь ключи?
— В кармане куртки, а куртка висит в шкафу, запертом на ключ, и замок в нем целехонек! Уж тебе ли не знать.
— Не смей разговаривать с матерью в таком тоне!
— Давайте все успокоимся, — произнес инспектор, поглаживая черепашку по панцирю. — Итак, у кого из вас есть ключи?
— У моего служащего, у меня самого и еще у двоих людей, которые отсутствуют вот уже неделю, — ответил Виктор.
— Может, вор сделал копию, залив замочную скважину воском или мастикой? — предположил Жозеф.
— Месье, когда вы слышите подобные россказни, не верьте им. В данном случае кто-то из вас недосмотрел за ключами. Вы уверены, что никому не давали их хотя бы на пару минут?
— Я уверен. А вы, Жозеф?
— Разумеется, — проворчал юноша. И вдруг вспомнил инцидент, который произошел накануне. Та женщина, которая растянулась на тротуаре… ей, казалось, было совсем не больно. А если… Но он отбросил эту мысль и прикинулся простачком. — А почему вы спрашиваете об этом, господин инспектор?
— Потому что достаточно приложить ключ к кусочку воска с одной, а потом с другой стороны, чтобы получить слепок, по которому потом несложно изготовить ключ. Это можно сделать очень быстро и незаметно. Так что на вашем месте, месье Легри, я сменил бы замки. Вы составили список украденного?
— У нас столько книг, что невозможно сразу определить, чего не хватает. На первый взгляд все на месте, но квартира моего компаньона в полном беспорядке. Он приезжает сегодня вечером.
— Вы кого-нибудь подозреваете?
— Нет.
— Хорошо. Вернемся к этому вопросу, когда вы предоставите нам список похищенного. Домушники редко бывают библиофилами и, раз вы говорите, что все книги на месте…
— Я в этом уверен, господин инспектор, у меня чутье! — воскликнул Жозеф, радуясь, что грабитель пощадил его владения.
— Я вам завидую, — пробормотал инспектор Перо.
— Что? Вы бы предпочли, чтобы нас обчистили? — возмутилась Эфросинья.
— Эти книги, их сотни… Видите ли, у меня скромная библиотека, но я сочиняю стихи под псевдонимом, их иногда публикуют в газетах.
— Как, вы тоже пишете?! — изумился Жозеф.
— Да, мой юный друг, и питаю надежду в один прекрасный день оставить службу в полиции и зарабатывать на жизнь пером. Увы, я не рассчитываю на милость Всевышнего, ибо, как заметил один литератор, «Он пропитания птенцам ниспосылает и от щедрот своих всем тварям уделяет». [27]Алле-оп, мадемуазель Нанетта, полезай-ка обратно в карман. Тебе повезло больше всех.
— Вы тысячу раз правы. Жизнь поэта и художника полна лишений, — согласился Жозеф.
— Итак, за главным входом в здание присматривает консьержка, так?
— Мадам Баллю, вдова.
— Я с ней непременно побеседую. Консьержки — неиссякаемый источник ценной информации.
— Святая правда, — подтвердила Эфросинья, — она знает все. Даже то, сколько собак задавили на улице за последние несколько лет.
Закончив со ступеньками, мадам Баллю принялась натирать перила мастикой.
«Десятки людей пользуются этой лестницей и ведь знать не знают, чего мне стоит каждый день приводить ее в порядок», — подумала она и тут увидела, что к ней приближаются несколько человек.
— Месье Легри ограбили! — сообщила ей Эфросинья. — Господин инспектор желает с вами поговорить.
Мадам Баллю, довольная неожиданной передышкой, с готовностью сообщила, что никого не видела и не слышала, а потом, эффектно опершись на швабру, добавила:
— Разве что… Была тут одна дамочка, одетая по-русски.
— Что? — не понял Рауль Перо.
— Ну, так называют русский стиль в моде. Все эти роскошные блузы из парчи, меха… Всякий раз, когда я листаю иллюстрированный журнал мод, у меня возникает чувство, будто я на восточном базаре…
— Итак, дамочка, одетая по-русски, что дальше? — вернул консьержку к теме разговора инспектор Перо.
— Она приходила вчера, я это точно помню, потому что вчера у меня был день капусты с салом. Так вот, дамочка поинтересовалась, сдается ли квартира месье Мори, — потому как заметила, что ставни там заперты. А потом пошла к Примоленам, они живут на четвертом, и очень скоро спустилась, я видела ее из-за занавески. Тут-то я и вспомнила, что Примоленов тоже нет дома, они гостят у родни в Вилль-д'Аврэ. Это вылетело у меня из головы, иначе — не сойти мне с этого места! — я бы отправила ее восвояси. Мы, консьержки, тоже получаем инструкции от полицейских. Как знать, а вдруг у нее распихана по карманам взрывчатка. Вот мы и проявляем бдительность, кого ни попадя не пускаем…
— Как она выглядела?
— Думаете, я помню? Плащ в русском стиле… и еще вуаль.
Жозеф побагровел. В воскресенье вечером женщина в плаще упала на тротуар у «Эльзевира», и, хотя он не мог сказать, в русском или австро-венгерском стиле она была одета, зато отлично помнил, что вуалетка на ней была.
Инспектор Перо поблагодарил мадам Баллю.
— Итак, составьте список пропавших вещей и пришлите его мне, — напомнил он Виктору. — Если сможете нарисовать их, это поможет расследованию… Э-э-э… Никто из вас не желает приютить сиротку-черепашку?
— Можете быть свободны, — сказал Виктор Жозефу и велел закрыть лавку.
— Мне кажется, патрон, будет разумнее остаться и выяснить, что именно у нас украли. — Жожо тщетно пытался придумать предлог, чтобы дождаться появления Айрис. — Я сказал инспектору, что уверен — все книги на месте, но на самом деле не мешало бы еще раз проверить.
Виктор догадался, в чем причина такого рвения, но сдержал улыбку.
— Что ж, действуйте.
Жозеф подтащил тяжелую лестницу к книжным полкам. Небесный покровитель приказчиков сегодня к нему благосклонен, и скоро он увидит свою Дульсинею!
— А как же обед? — возмутилась Эфросинья.
— Придется отложить его и довольствоваться легкой закуской.
— А что прикажете делать с тем, что я наготовила?! Как вам не стыдно! Во времена осады парижане голодали, а вы теперь готовы выбрасывать еду в помойку!
Кэндзи собирал разбросанные по полу книги и расставлял их в шкафу. Айрис наблюдала за ним, стоя в дверном проеме.
— Как интересно! Меня впервые ограбили! — воскликнула она, разглядывая хаос, царивший в кабинете отца.
Кэндзи, явно не разделяя ее восторгов, молча принялся наводить порядок в коллекции эфесов, лаковых шкатулок и пиал. Опрокинутая чернильница лежала на ковре в центре синего пятна.
— Мой шкаф перерыт, мебель перевернута, воры даже стянули покрывало и перевернули матрас. Думаю, они искали что-то конкретное, — продолжила Айрис.
— Почему вы так думаете?
— Моя шкатулка с украшениями стояла на самом видном месте, а ее не тронули. Так поступил бы ребенок, который ищет спрятанное варенье.
— Ну, как? — появился за ее спиной Виктор. — Что-нибудь пропало? Гравюры целы?
— Мне нужно тщательно все проверить, а это займет немало времени, — проворчал Кэндзи, разглаживая измятые страницы книги.
Жозеф спустился вниз, почесывая макушку. Да, такое и представить себе сложно. Даже если грабитель не охотился за редкими изданиями, он не мог не заметить три прекрасных и очень дорогих альбома «Розы» Пьера-Жозефа Редуте, [28]выставленные в витрине. Но самое удивительное — из святая святых месье Мори, где тот хранил заморские диковинки, тоже ничего не пропало. И все же вор потрудился снять слепок с ключа и изготовить копию, чтобы проникнуть сюда…
Шаги на втором этаже отвлекли его от размышлений. Месье Мори и его дочь вот уже час расхаживали там, наверху, и Айрис не удалось улизнуть даже на пять минут — а Жозеф так хотел ее увидеть! Все ясно, она его больше не любит. Бесконечная тоска сжала сердце юноши. Но как же письмо, ее письмо? Они не спускают с нее глаз, вот в чем дело. Особенно месье Легри. С тех пор, как он узнал, что Айрис — его сводная сестра, в нем проснулась дуэнья.
Жозеф уже собрался поставить лестницу на место, когда вдруг услышал знакомый аромат духов…
— Бедняжка Жозеф, у вас ни минуты свободной. Пойдемте же, я привезла вам из Лондона сувенир.
— Айрис! Наконец-то! — воскликнул Жозеф охрипшим от избытка чувств голосом.
— Не знаю, что и думать, — признался Кэндзи, — вор унес всего две книги. Первая — действительно очень редкое издание «Французского кондитера» Эльзевиров [29]стоимостью четыре-пять тысяч франков. Зато вторая — «Правила выживания» барона Стаффа — никакой ценности не представляет. Я купил ее на набережной за двадцать сантимов. Очень странно.
Он раздвинул перегородку-фусуму, отделявшую кабинет от спальни. Матрас, стеганое одеяло и деревянная подставка для головы на приподнятом полу алькова были сдвинуты в сторону, но, к счастью, вор не обнаружил тайник с личными бумагами, устроенный под одной из досок пола. Кэндзи вздохнул с облегчением, но тут же увидел, что у тяжелого деревянного сундука, стоявшего у изголовья, выбиты петли на крышке.
Виктор держался на расстоянии. В этом японском сундуке хранились личные воспоминания, и его владелец терпеть не мог, когда кто-то совал в них нос. Вот и теперь Кэндзи поморщился и отбросил со лба седую прядь.
— Мне не помешает чашечка зеленого чая, — с явным намеком пробормотал он.
— Сейчас приготовлю, — ответил Виктор и вышел на лестницу.
Свесившись через перила, он увидел, что Айрис и Жозеф сидят рядышком за прилавком. Он кашлянул и знаком попросил сестру подняться наверх.
— Что со списком, Жозеф?
— Я проверил книги, все на месте. Мне осталось только упаковать те, что заказаны на завтра, и я закрою лавку. А у месье Мори как дела? Что-то украли?
— Пока неясно. Что ж, хорошего вечера, Жозеф.
— Вам тоже, патрон. До завтра, мадемуазель Айрис.
Виктор и Айрис сидели на кухне за столом, на котором стоял маленький чайник. Кэндзи долго молчал, не сводя глаз с чашки, потом произнес:
— Настоящая загадка. Не считая двух книг, вор взял из моего сундука чашу, с которой связаны мои личные воспоминания. Несколько лет назад я получил из Шотландии посылку и письмо. Вот оно. И он прочитал:
«Бруэм Грин», 14 октября 1889 года
Исполняя последнюю волю моего брата, питавшего к Вам дружескую привязанность, посылаю несколько предметов, которые он распорядился передать Вам в память об исследованиях на юго-востоке Азии. Прежде всего чашу — по его словам, на ней лежит таинственное заклятие. Вам наверняка известно, что он обладал отличным чувством юмора и скептически относился к верованиям анимистов, [30]потому не сочтите, что им двигали злые намерения. Несмотря на невзрачный вид этой чаши, брат был уверен, что она принесет Вам удачу.
— Вы не показывали мне эту чашу! — воскликнула Айрис. — Как бы я хотела увидеть ее…
— Милое дитя, зная о том, как ловко вы обнаруживаете все мои тайники, я запер сундук на ключ, — ответил Кэндзи, подмигивая Виктору.
— Намекаете на то, что я слишком любопытна?
— Даже глухой лис почует ласку, если она подберется к его норе. Вот только зря я не навесил на сундук еще и замок. Может, с ним бы грабитель не справился. У этой лисы нюх оказался что надо. Кстати, чаша была завернута в фуросики…
— Фуросики? — переспросил Виктор.
— Тонкую шелковую ткань, в которую по японскому обычаю заворачивают подарки. К счастью, у меня сохранился еще один кусок.
— Аисты с распростертыми крыльями! Такая красивая, я видела ее, когда… — Айрис осеклась и покраснела, поняв, что выдала себя.
— И когда же? — мягко спросил отец.
Она молчала, и он продолжил ровным тоном:
— Когда вы сдвигали матрас на моей кровати. Чтобы вытереть пыль, я полагаю… Оставим этот разговор.
— Вернемся к чаше, — пришел сестре на выручку Виктор. — Вы можете ее описать? Я попрошу Таша набросать эскиз.
— Она выглядит весьма своеобразно. Это череп обезьяны — гиббона, без сомнения, — укрепленный на маленьком металлическом треножнике, украшенном тремя бриллиантами и крошечными изображениями кошачьих морд с глазами из крапчатых агатов.
— Странное дело, — заметил Виктор, — у вас похитили две книги и третьесортную вещицу, не тронув ни гравюры, ни наиболее ценные экземпляры из библиотеки.
— Настоящая загадка, — усмехнувшись, произнес Кэндзи. — Я бы сказал, что здесь орудовал начинающий грабитель. Пойдемте, Айрис, закончим наводить порядок.
Жозеф с головой ушел в перевод статьи из «Таймс», что давалось ему нелегко. На лбу проступили морщины мучительного раздумья, ибо слова отказывались соединяться в осмысленные фразы.
— Жозеф, вы еще здесь?
Молодой человек поднял голову. Виктор с насмешливым видом разглядывал его.
— Патрон, эту газету привезла мне мадемуазель Айрис, чтобы я мог читать по-английски, она ведь дает мне уроки… — Он прикусил язык. Глупая улыбка расплылась на его лице. — Кстати, а как переводится
— У вас ужасный акцент. Как это слово пишется?
—
— Камень, булыжник, галька. Закрывайте ставни, нам пора.
— A
— Убивать, уничтожать. Все, хватит. Придумывайте свои криминальные загадки в свободное от работы время.
— Я не придумываю, патрон, а перевожу.
— Вы правы, Жозеф. Изучайте язык усерднее. Возможно, уроки мадемуазель Айрис принесут свои плоды.
Жозеф, расценив эти слова как поддержку, закрыл газету, но его радость сменилась беспокойством, когда Виктор, выходя, сурово добавил:
— Вот вам совет на прощанье: обучение языку должно быть последовательным.
В мастерской было пусто. Виктор бросил взгляд на мольберт, посмотрел на стол и увидел письмо.
Я вернусь поздно: собрание в издательстве.
Не жди меня. Эфросинья приготовила отличное рагу, его нужно только разогреть.
Люблю, целую везде!
Таша
Фотографии детей просто чудесные!
За окном серое, нависшее небо. Скоро пойдет дождь.
Виктор рухнул на кровать. Напротив него мадам Пиньо, сжимая в руках зонт, разглядывала площадь Вогезов. Почти завершенная картина напоминала некоторые работы Берты Моризо. [31]
Посреди ночи он резко сел в постели, разбуженный мыслью, которая внезапно пришла ему в голову во сне. Это было важно и, как ему казалось, связано с событиями, случившимися накануне. Он силился вспомнить, что это было, но тщетно.
Когда Таша вернулась — часа в три утра, — Виктор спал, так и не раздевшись, поверх стеганого одеяла.
— На первом этаже мест нет! Поднимайтесь наверх! — крикнул кондуктор и встряхнул сумку, полную монеток, — три су были платой за проезд.
Виктор вскарабкался по лестнице на империал, и пронзительный ветер тут же забрался к нему за шиворот. Виктор жалел о том, что не взял фиакр, а поспешил к омнибусу маршрута «Клиши — Одеон». Какая-то молодая женщина пихнула его в спину, он поднял воротник куртки, тщетно пытаясь защититься от ветра.
— Велосипед — вот что мне нужно, — пробормотал он, пристраиваясь на самом краю скамьи, так что одна нога болталась в воздухе.
Мысль, посетившая его во сне, все еще мучительно брезжила на краю сознания. К ней невозможно было подобраться, а болтовня пассажиров только рассеивала внимание.
«Хуже, чем в приемном покое», — с раздражением подумал Виктор, вынужденный слушать беседу двух пожилых буржуа с седоватыми усами.
— …Уже страшно и на улицу выйти! Любой студент-химик может купить все необходимое, изготовить взрывчатку и устроить фейерверк, а у его соседей ни малейшего подозрения не возникнет.
— Предположим, эта отрасль торговли будет регламентирована. Гораздо важнее — контроль за применением взрывчатки в шахтах и карьерах. Держу пари, этот Равашоль украл динамит со склада в Суази-су-Этуаль…
— Правительство обещает принять меры, постоянно ссылается на «секретные» источники. Высылка сорока анархистов-иностранцев, которая…
— И это только начало! Между прочим, Равашоль голландец по отцу, его фамилия Кёнигштайн…
Тут империал тряхнуло, и пассажиры едва не попадали с сидений: у кого-то слетел цилиндр, послышались топот сабо и звон монеток, заглушившие разговор двух мужчин. Омнибус остановился. Молодая женщина, едва не упав на Виктора, метнула в него грозный взгляд. Краем глаза он заметил ярко-красную афишу, превозносящую очищающие свойства слабительного средства «Тамар Грийон», и его вдруг пронзила страшная мысль: вдруг Таша тоже вышлют из Франции, и он больше никогда ее не увидит?
«Идиот, ты бредишь! Таша не имеет никакого отношения к анархистам».
Омнибус тронулся, и двое буржуа возобновили беседу.
— Вы были на улице Клиши? Когда я увидел, что случилось с домом номер тридцать девять, у меня мурашки побежали по коже! [32]Все стекла треснули, лестницы обрушились, квартиры разворочены. Только фасад уцелел. Интересно, что какие-то вещи разлетелись на мелкие куски, а какие-то остались в целости и сохранности.
— Приятель сказал мне, что после взрыва дом завален остатками мебели, словно кратер вулкана — камнями.
Камни, камни… В неуловимом сне Виктора точно были камни. «Вся, как каменная греза, я бессмертна, я прекрасна»… [33]Под лежачий камень вода не течет… Краеугольный камень…
— …Это просто чудо, что только полтора десятка человек пострадали! В Луаре погибли по меньшей мере трое. За эти злодеяния Равашоль заслуживает гильотины.
— Полностью с вами согласен. Надеюсь, труды господина Бертильона [34]обезопасят нас в будущем от подобных субъектов. Достаточно знать характерные приметы преступника, чтобы вычислить его. Полицейские из Сент-Этьена, задержавшие Кёнигштайна в семьдесят девятом году по подозрению в краже, использовали именно этот метод. Они отправили антропометрические данные шельмеца в префектуру полиции, а оттуда их разослали во все газеты. Официант Леро из ресторана «Вери» опознал Равашоля по шрамам на руке и лице, и того схватили. Альфонсу Бертильону оставалось только осмотреть и сфотографировать подозреваемого, чтобы подтвердить, что он и Кёнигштайн — одно лицо. Вот это я понимаю!
— Я бы спал спокойнее, если бы министр внутренних дел [35]позаботился, чтобы наша страна не пошла по пути Германии и Италии, запуганных фанатиками, а Париж не превратился в окопавшийся лагерь. Страх уже просачивается сквозь стены…
На перекрестке у театра «Одеон» Виктор с облегчением вышел из желтого омнибуса. Его тоже взволновали взрывы на бульваре Сен-Жермен и на улице Клиши — один в непосредственной близости от лавки «Эльзевир», другой — недалеко от его собственного дома. Угроза нависла над дорогими ему людьми. Вдруг Таша окажется на месте следующего теракта? Эти опасения мучили Виктора больше всего.
— Это же надо — ливануло именно сейчас, когда мне надо идти на рынок! Эти тучи меня просто преследуют! — Мадам Пиньо сновала по магазину, не обращая внимания на сына, занятого миловидной покупательницей с хорошеньким вздернутым носиком. Эфросинья решила, что с возвращением месье Мори никто не посмеет ограничить свободу ее передвижения.
Она извлекла из подставки для зонтов самый большой — из фиолетового мадаполама. На пол порхнул квадратик бумаги. Она наклонилась за ним, ворча:
— Эдак я себе спину надорву, поднимая все, что вы роняете. Гляди-ка, да это визитная карточка. Вот уж подходящее место, чтобы оставить свой адрес… Жозеф краем глаза наблюдал за матерью.
«Этого еще не хватало… Только бы она не совала нос в наши дела», — подумал он, заметив визитную карточку у нее в руках, и подчеркнуто повернулся к ней спиной, но тут на пороге появился Виктор. Он сразу же увидел визитку, которую мадам Пиньо прислонила к стакану с ножницами, взял ее и пробежал взглядом по строчкам, написанным изящным почерком:
Я должен немедленно поговорить с Вами.
Леди Пеббл дала мне Ваш адрес, заверив, что я могу рассчитывать на Вашу помощь.
В надежде на нее,
Пеббл… Пеббл… Где он слышал это имя? Виктор перевернул карточку.
И тут в голове у него будто щелкнуло.
— Черт возьми! Мой сон! — Ему приснилось, что на дом, где жил Кэндзи, обрушился ливень из камней, в разрушенной квартире, среди кусков штукатурки, ползали черепахи.
Все встало на свои места. Слово «камень» соединилось, как соединяются вагоны, с английским
Виктор застыл на месте, охваченный чувством ирреальности происходящего. «Таймс»! Он должен немедленно найти эту статью.
— Жозеф, где газета, над которой вы вчера корпели?
Оставив на секунду симпатичную покупательницу, юноша подбежал к нему.
— Я не просто корпел, я весьма успешно справился с переводом!
— Могу я попросить у вас газету?
Жожо неохотно вытащил из ящика свернутую в трубочку «Таймс» и протянул Виктору.
— Не забудьте вернуть.
— Не беспокойтесь. Скажите, когда к нам попала эта визитная карточка?
— Какая карточка? Ах, эта… Тот господин заходил в пятницу, спрашивал адрес месье Мори.
— Вы его дали?
— Разумеется!
— Вы заняты надолго? — кивнул Виктор в сторону покупательницы, начинавшей проявлять нетерпение.
— Это подруга Саломеи де Флавиньоль, почитательницы Пьера Лоти, [36]только что ставшего членом Академии. Мы делились впечатлениями об «Исландском рыбаке».
— Не знал, что вы интересуетесь ловлей трески. Попросите месье Мори подменить вас, он будет рад потолковать о «Госпоже Хризантеме» с этой очаровательной дамой, а сами отправляйтесь в хранилище и найдите мне Лагарпа. [37]
— Тридцать два тома! У нас наверняка не все!
— Хватит тех, какие найдете. Я обещал их одному букинисту.
Жозеф с мрачным видом отправился выполнять поручение. Виктор поспешно развернул «Таймс». В номере за 8 апреля 1892 года бросался в глаза мрачный заголовок:
5 апреля в 21 час камеристка леди Фанни Хоуп Пеббл, Оливия Монроуз, нашла свою хозяйку мертвой. Доктору Барли, лечащему врачу леди Пеббл, оставалось только констатировать смерть и установить, что причиной ее стал выстрел из огнестрельного оружия. Расследование ведут сержант местной полиции Джон Дамфри и офицеры Скотленд-Ярда
Дэннис Блит и Питер Старлинг. Согласно показаниям прислуги из «Бруэм Грин», леди Пеббл незадолго до гибели принимала посетителя…
Виктор вскочил, пораженный внезапной догадкой.
«Кэндзи! Пеббл! Письмо насчет чаши! Немедленно проверить».
Подруга Саломеи де Флавиньоль щебетала что-то Кэндзи, тот внимал ей с любезным видом. Их беседа грозила затянуться, и Виктор решил вмешаться.
— Прошу прощения, мадемуазель, но дело не терпит отлагательств, — улыбнулся он белокурой любительнице Лоти и отвел Кэндзи в сторону.
— Что-нибудь еще пропало? — спросил Виктор.
— Нет. Только Эльзевиры, барон Стафф и столь дорогая мне чаша.
— Вы знакомы с дамой, приславшей ее вам?
— С леди Пеббл? Нет, не имел удовольствия. Только с ее братом, Джоном Кавендишем.
— Это тот самый путешественник, которого убили три года назад во Дворце колоний? [38]Я думал, он американец!
— Так и есть. Но его сестра вышла замуж за английского лорда, и последние несколько лет жизни Джон жил в их поместье. Простите, но эта тема вызывает во мне печальные воспоминания. Я нашел его письмо. Держите.
Если вы читаете эти строки, значит, я обрел покой в краях моих предков и терпеливо жду Вас на другом берегу Ахерона.
В 1886 году я отправился в экспедицию, чтобы исследовать флору Кракатау, обильно разросшуюся после извержения вулкана. Эту чашу работы малайского мастера из региона Тринил я нашел в Сурабайе и купил ее, думая о Вас. Вы, конечно же, помните счастливые часы, которые мы провели вместе, пересекая Китайское море на борту посудины под командованием капитана Финча, любителя скримшоу. [39]Помните, как Вы восхищались коллекцией фигурок китобоев, изготовленных из челюстей кашалота, и капитан подарил Вам моржовый клык, на котором был искусно вырезан портрет коммодора Перри? [40]
Вы сохранили его? Я дарю Вам эту чашу на память (понятия не имею, в чем ее предназначение: возможно, это курильница или плевательница).
P.S. Говорят, бриллиант теряет свой блеск, когда его владелец умирает. Уверен, что эти три не потускнеют, пока XX век не расцветет во всем его великолепии.
— Теперь вы понимаете, почему мне так тяжело ворошить прошлое. Я так и не смирился с трагической гибелью друга. Эта чаша — словно привет с того света, — произнес Кэндзи, аккуратно складывая письмо.
Виктор сочувственно кивнул.
Покинутая всеми покупательница, заскучав, вышла из магазина как раз в то мгновение, когда вернулся Жозеф, сгибаясь под тяжестью книг и покрытый пылью с головы до ног.
— Вот ваши «соловьи», [41]патрон. Трех томов не хватает.
— Для кого это? — спросил Кэндзи.
— Для Мобеша.
— Букиниста с набережной Конти?
— Ему нужно чем-то заполнить витрину… Жозеф, заверните их, я жду уже битый час.
— Вы ждете минут двадцать, — возразил Жожо. — И, кстати, патрон, как насчет моей газеты? — воскликнул он, показывая на карман Виктора.
Сверток с книгами оттягивал руку, но Виктору было не до того. Он должен был пройтись, проветрить мозги, и потому воспользовался первым попавшимся предлогом улизнуть от Кэндзи и Жозефа.
Развиднелось. Над набережной сияло голубое небо, редкие в это ранний час уличные торговцы раскладывали свой товар. Облокотившись о перила, Виктор рассеянно наблюдал за детьми, устроившими на берегу игру в «Матушку Гаруш». Мальчишка, стоя в центре нарисованного мелом круга, крикнул: «Матушка Гаруш выходит из дома!» — и бросился бежать за одним из игроков, стараясь коснуться его рукой. Дети смеялись, кричали, стегали «матушку Гаруш» свернутыми жгутом платками, и та вернулась «домой» ни с чем.
Шум и гам не отвлекали Виктора от размышлений. Его мучили две загадки: что означал визит Антуана дю Уссуа, который, несомненно, имеет какое-то отношение к леди Пеббл, и не связано ли недавнее ограбление с убийством этой женщины.
Вторая версия казалась Виктору перспективной. Он сразу же попал под обаяние Тайны. Ему нравилось пробираться на ощупь по лабиринту расследования, различить впереди слабый свет и двигаться к нему, пока тот не сделается ярким, возвещая выход — когда тьма и тени останутся лишь воспоминанием.
Но куда же приведет его эта странная история?
Орас Тансон, он же Здоровяк, он же Малый Формат, специалист по продаже Казена, [42]был одним из тех букинистов, кто не имел ящиков для книг, накрепко прикрепленных к парапету. [43]Когда Виктор заглянул к нему, он как раз выкладывал товар из своей повозки.
— Приветствую вас, Легри! А у меня отличная новость! Я, наконец, опубликовал мою книгу «Ненасытный спрут»! Призываю вас подписать петицию с требованием закрыть все большие магазины, это вопрос жизни и смерти! Иначе мелкой торговле конец. Спрут монополизации протянул щупальца к Парижу, и если мы не будем ему противостоять, он придушит нас прежде, чем мы успеем пискнуть: «Мама!».
Виктор сослался на важную встречу и обещал поставить свою подпись позже. Сгибаясь под тяжестью книг, он повернул обратно к улице Сен-Пер. Решено, сегодня после полудня он отправится в музей и, возможно, ему посчастливится найти этого Антуана дю Уссуа.
— Вы принесли книги обратно? — удивился Жозеф, принимая у него из рук сверток.
— Мобеша не было, я схожу к нему в другой раз. Книги пока сложите куда-нибудь в угол.
— Но ради них вы отвлекли меня от покупательницы! Зачем было все это выдумывать — пошли бы лучше прямиком в полицию. Рауль Перо наверняка мучается теми же вопросами, что и вы…
— Не ворчите, Жозеф, отнесите-ка лучше вашему собрату по перу томик Жюля Лафорга. Я посоветовал инспектору с вами побеседовать, — сказал Виктор.
Он не питал склонности к разглядыванию скелетов, и экспонаты, выставленные в новой галерее музея, не впечатлили его, как и набитые соломой чучела млекопитающих: слона, антилоп, жирафов.
В зале, посвященном рептилиям, птицам и коллекциям яиц, Виктор заблудился, а проходя мимо витрин с насекомыми, ускорил шаг, почувствовав тошноту при виде термитника, соседствовавшего с огромным осиным гнездом. Он справился об Антуане дю Уссуа у охранника, тот проводил его в зал антропологии, и Виктор бродил по нему уже почти час.
Он без всякого удовольствия осмотрел несколько голов кабилов, [44]отрубленных ударом ятагана и высушенных солнцем Африки, скрюченные перуанские мумии с открытыми в жутковатых ухмылках ртами. Скелет «готтентотской Венеры» — несчастной женщины, вывезенной из Африки, выставленной на ярмарке на потеху толпе и умершей в нищете, — вызвал в нем только горечь. Второй охранник, стоявший на посту около стеклянного колпака, под которым лежали челюсти древних людей, найденные Жаком Буше де Пертом [45]около Аббевиля, сообщил Виктору, что месье дю Уссуа, очевидно, сейчас в большом амфитеатре на конференции, организованной палеонтологом Альбером Годри.
У входа в зал горячо обсуждала что-то толпа студентов и профессоров. Слоняясь от группы к группе, Виктор увидел высокого мужчину лет сорока с густой шевелюрой и бородой в форме подковы, обрамлявшей довольно приятное, хотя и чуть одутловатое лицо. Он говорил громче остальных, и Виктор подошел ближе.
— Простите за беспокойство, но мне посоветовали обратиться к вам… Я ищу месье Антуана дю Уссуа.
Мужчина с интересом поглядел на Виктора.
— Он еще не пришел. Это на него не… Постойте-ка. Шарль!
К ним подошел молодой человек. Несмотря на то, что был одет по последней моде, он казался среди присутствующих чужаком. Загорелая кожа, чисто выбритый подбородок, прозрачные голубые глаза, упругая, решительная, но лишенная изящества походка — он напоминал крестьянина, заблудившегося в городе.
— Позвольте представить вам Шарля Дорселя, секретаря моего кузена Антуана. Меня зовут Алексис Уоллере, я профессор геологии. С кем имею честь?
— Виктор Легри, книготорговец, улица Сен-Пер, восемнадцать. Ваш кузен заходил к нам в лавку и выражал желание поговорить с моим компаньоном — месье Кэндзи Мори. Я предположил, что он хочет продать библиотеку…
— Неужели он решил расстаться со своими книгами? Очень странно. Какая муха его укусила, вы не знаете, Шарль?
— Нет… Продать книги — это вряд ли. Он бы мне сказал.
— Странно, что кузен запаздывает, — снова перевел взгляд на Виктора Уоллере. — Обычно он по-военному пунктуален. Мы с ним живем в одном доме, но у нас разное расписание. Быть может, у него встреча.
— Именно так, месье дю Уссуа в Медоне, с профессором Гере, — сообщил Шарль с некоторым раздражением. — Он составляет доклад для журнала «Вокруг света». Ловите момент, Алексис. Вы можете загнать месье Легри свои книжки и купить камни!
— «Загнать»! Когда вы только научитесь нормально выражаться? Я хочу их продать.
Шарль Дорсель уставился на Алексиса Уоллерса с откровенной неприязнью. Он говорил с легким акцентом, происхождение которого Виктору не удавалось распознать.
— Загнать или сбыть, главное — цена, не так ли? — И Дорсель подмигнул Виктору. — Месье Легри, глядите, — он указал на невысокого сутулого человечка с черным портфелем подмышкой, — это месье Лакасань, бывший смотритель музея. Он безуспешно разыскивает «Смешные драгоценные камни» Поклена, [46]у вас случайно не найдется этой вещицы?
— Нет ничего невозможного, — рассмеявшись, ответил Виктор. — Один клиент с пеной у рта доказывал мне, что автором «Рассуждения о методе» является не Декарт, а некий Картезий. [47]
— Мы это обсудим, — обронил Алексис Уоллере, — но месье дю Уссуа не имеет права опаздывать на занятия со студентами.
— Что ж, в таком случае, прощаюсь, — объявил Виктор.
У улицы Кювье он остановился, вернулся назад, придал лицу тупое выражение, подошел к сторожу и вцепился ему в рукав:
— Такие красивые часы… Я бы оставил их себе, да мой товарищ уверил меня, будто они принадлежат месье дю Уссуа. Мой долг вернуть их!
— Вам придется подождать, у месье в три часа начались занятия.
— Нет, дю Уссуа вернулся домой из-за приступа мигрени.
— Оставьте часы, я ему передам, — проворчал сторож.
— За кого вы меня принимаете, старина? Не то чтобы я не доверял вам, но на мне лежит моральная ответственность…
— А кто докажет, что вы сами, месье, не приберете часики себе?..
— Что?! — вскричал Виктор. — Вы осмеливаетесь сомневаться в порядочности Гийома Эльзевира,
— Ну-ну, придержите коней, — проворчал сторож и сверился со списком. — Мсье дю Уссуа живет на улице Шарло, двадцать восемь.
Тут Виктор заметил выходящего из здания Алексиса Уоллерса и поспешил скрыться.
…Таша услышала, как в замочной скважине повернулся ключ, и поспешно спрятала письмо, которое уже выучила наизусть.
Она пересела к мольберту и изобразила глубокую сосредоточенность. Сердце глухо стучало в груди. Завтра! Завтра она бросится к нему в объятия — после стольких лет разлуки!
Она почувствовала, как губы Виктора коснулись ее волос и шеи, но не осмелилась повернуться, опасаясь, что он заметит, как она взволнована.
— Дорогая, переоденься. Мы ужинаем в ресторане. Ты пишешь портрет мадам Пиньо?
Виктор прошел к умывальнику, умылся, вытер лицо полотенцем, вернулся к Таша и обнял ее за талию.
— Давай съездим куда-нибудь вдвоем. Как насчет Бретани? Там прекрасный свет, ты сможешь писать на свежем воздухе.
— Я не… — она замялась, — Виктор, я уезжаю. Это такая удача, выставка… в Барбизоне, и…
— Когда ты узнала о ней?
— Совсем недавно.
— Может, мне поехать с тобой? Я бы фотографировал там пейзажи.
— Ты же занят в лавке.
Он кивнул и обнял ее еще крепче:
— Ну да, но ведь Барбизон — не в Америке.
— Дорогой, не обижайся, но ты ведь занимаешься фотографией в одиночку, кстати, как и расследованиями. Я — из того же теста.
— Понимаю, — сконфуженно произнес Виктор. — Прости, это сильнее меня, но я не испытываю ни малейшей симпатии к художникам, с которыми ты якшаешься.
— Именно поэтому тебе лучше со мной не ехать.
Виктор помрачнел, словно мальчишка, который потянулся за сладостями и получил по рукам. Ему хотелось постоянно видеть Таша, его восхищал каждый ее жест, каждое слово. Он испытывал неистовое желание обладать ею безраздельно и чувствовал, что, отпустив, утратит часть самого себя.
Таша же поняла, что решимость оставляет ее. Впервые она испугалась, что может потерять Виктора.
— Это всего на три дня, — прошептала она.
Они стояли лицом к лицу, и она уже готова была рассказать ему правду. Но тут он наклонился и поцеловал ее в щеку, избавив от необходимости принять решение.
— Давай-ка, одевайся.
Она улыбнулась. У него потеплело на сердце, и тревога улетучилась.
Месье Риве остановился у входа в церковь Сент-Эсташ, перекрестился и свистом подозвал пса, задержавшегося у уличного фонаря. Вечерний моцион приносил месье Риве много положительных эмоций. Он любил этот вечерний час, когда, поужинав в комнатке позади галантерейной лавки, которую держал вместе с супругой, ненадолго становился свободным человеком. Вместе с Милордом они бродили по улицам, в зависимости от настроения и дум выбирая разные маршруты. Иногда направлялись к рынку Лe-Аль, порой прогуливались по кварталу Маре, а в этот раз по взаимному согласию выбрали улицу Турбиго. «Прогулка с папой», как называл ее сам месье Риве, привела их к улице Гранд-Трюандри, с которой была связана легенда о несчастной девушке Агнесс Хельбик, жившей во времена правления Филиппа-Августа. Она решила, что возлюбленный предал ее, и утопилась. Месье Риве был любителем старинных трагических историй и, пока Милорд рысцой перебегал от фонарей к деревьям, вынюхивая собачьи новости, воображал себя героем какой-нибудь легенды.
Он прошел мимо Милорда, уткнувшегося носом в какое-то подвальное окошко, и собирался уже перейти улицу, но тут пес принялся яростно лаять. Месье Риве, заинтересовавшись, повернул обратно. Лай Милорда перешел в странное повизгивание.
— Что такое? Напал на склад колбасы?
Милорд подпрыгнул, обежал несколько раз вокруг хозяина и заскулил.
Месье Риве, кряхтя, наклонился и заглянул в подвал. Он с трудом различил в полумраке груду ящиков и каких-то предметов мебели.
Что-то зашевелилось там. Крысы. Они шныряли у кучи тряпья, очевидно, в поисках поживы. Откуда-то вышмыгнула третья, за ней — четвертая. В слабом свете уличного фонаря сверкнули острые зубы: видно, крысы нашли себе ужин. Месье Риве передернуло. Он вспомнил, что за сезон одна крыса приносит десять детенышей и что, как гласит все та же легенда, дети несчастной утопленницы были прокляты Всевышним: у них выросли усы, руки-ноги превратились в лапки, и их многочисленное потомство расселилось по сточным канавам.
— Пойдем, Милорд! Тут пируют только крысы.
И тут месье Риве разглядел, что именно с таким аппетитом грызут мерзкие создания: это была человеческая нога. Его взгляд скользнул дальше, и он увидел полы сюртука.
— Истинное чудо, верное средство! Достаточно помазать спинку кровати моим снадобьем с помощью вот этой кисти, и никаких клопов! Всего шесть су за флакон, месье, выгодное предложение!
Виктор увернулся от пузырька с желтоватой жидкостью, которую торговец с улицы Бретань совал ему прямо в нос, и ускорил шаг. Он направлялся к рынку Анфан-Руж, вход в который располагался между мясной и колбасной лавками.
Серый утренний свет едва просачивался сквозь пыльные стекла помещения рынка, окруженного шестиэтажными домами, так что казалось, он расположен на дне глубокого колодца. Там сновали торговцы, раскладывая на прилавках свой товар. Куда ни глянь, повсюду были освежеванные бараньи туши на крюках, свиные потроха, телячьи легкие.
Виктор почувствовал тошноту и присел на деревянный ящик, положив фотоаппарат на колени. Это была ручная камера, компактная, но надежная, с двенадцатью пластинами, которые можно было быстро менять после каждого кадра.
— Что же это вы, месье фотограф, пришли сюда на пустой желудок? Как насчет того, чтобы покрепиться? Глоток хорошего абсента из Понталье, всего пятнадцать сантимов, это вас не разорит. Пирожок бесплатно.
Виктор знаком отказался, не глядя на дородную усатую матрону, которая предложила ему выпить, переворачивая на жаровне румяные колбаски.
— Куда же ты, красавчик? Я не хотела тебя обидеть, честное слово. Нет, вы его видели? Пугливый, что твой причастник!
Виктор тем временем уже пробирался к выходу. Приветливая физиономия цветочницы вернула ему веру в людей, и он не заметил, что его сумка с пластинами для фотоаппарата приоткрыта. Посреди узкой улочки Дезуазо красовалась куча мусора, и Виктор, перепрыгивая через нее, придержал сумку за ремень. Раздался грохот. Пластины выпали и разбились. Брусчатку усеяли куски деревянных рамок и осколки стекла. Виктору оставалось только собрать их. Тощая девочка в платье не по размеру бросилась ему помогать.
— Осторожно, не порежься, — бросил он ей.
— Виви! — окликнул ее мужчина с повозки, запряженной ослом.
Собрав осколки, девчонка вернулась к нему. Виктор присоединился к ним, и все трое медленно двинулись по улочке.
— Коли это было зеркало, семь лет терпи неудачи, — заметил мужчина, подпрыгивая на козлах.
— Нет, обычное стекло, — ответил Виктор и улыбнулся, заметив, что девочка осторожно погладила его камеру.
— Какой красивый у вас волшебный фонарь, — прошептала она. — Вы фокусник, как месье Мелье? Я часто хожу к нему в театр, по утрам там бывают представления для детей!
— Нет, мадемуазель, я просто фотограф. Кстати, меня тоже зовут Виви… Виктор Легри.
— А я вовсе не Виви. Я — Иветта. [48]
— Ишь, наша маленькая графиня обиделась: старик-отец назвал ее Виви при всех! Я Леонар Дьелетт, коммивояжер.
— Коммивояжер?
Виктору понравилось лицо Леонара, густо заросшее угольно-черной бородой, на котором выделялись светлые глаза и внушительных размеров нос.
— Так и есть, месье. Коммивояжер, и горжусь этим. Раньше-то я был старьевщиком, таскался по Памплюшу [49]с корзиной за плечами и крюком в руке. Бывало, протопаешь двадцать километров вдень, пока найдешь, куда приткнуться, где перехватить кусок и поспать. А потом снова в дорогу. Вот вам слово, я проходил миль тридцать прежде, чтобы заработать хотя бы двадцать су. Домой приползал, еле держась на ногах, а на рассвете снова поднимался, чтобы разобрать товар. Я, конечно, был голодранец, зато свободный человек. А вот когда родилась Виви, сказал своей хозяюшке: пора, мол, менять карты. Потом бедняжка Лулу померла, а я за пять лет скопил деньжат и купил дело у папаши Гастона.
— Тоже мне, нашли место — трепаться посреди улицы! Ни пройти, ни проехать! — проворчал торговец, толкавший перед собой тележку с рыбой.
Леонар Дьелетт цокнул языком, и ослик побрел вперед.
— Его зовут Недотепа, — объяснила Иветта, показывая на ослика. — Он выносливый и послушный: никогда не упирается, пусть даже тележка нагружена доверху.
Виктор шел медленно, приноравливаясь к шагу девочки. Хотя Иветта была одета чистенько и даже немного кокетливо, она напомнила ему маленьких нищенок с полотен Мурильо.
Они свернули на улицу Бос, потом на улицу Пастурель.
— Куда вы направляетесь? — спросил он.
— На улицу Шарло. Там в домах есть мусорные ящики, папа вычищает их и моет, а консьержки дают ему за это ненужные вещи.
— Да, месье, выгодное это дело! Бывает, что и на кухне покормят. Простите за сравнение, но консьержка в доме все равно, что Бог-отец, а кухарки — ангелы-хранители. Всегда собирают мне остатки хозяйского обеда. Я им за это ношу воду, выбиваю ковры, а случится у кого интрижка с кучером, так и записки ношу.
— Вы позволите мне пройтись немного с вами? Я бы хотел сделать фотографии ваши и Ви… Иветты.
— Не вопрос, месье. Только вряд ли у меня найдется время позировать.
«Само Провидение послало их мне», — подумал Виктор: у него появился благовидный предлог войти в дом дю Уссуа. А фотография девочки завершит серию «Дети работают».
— Куда вам принести готовые снимки?
— Вы даже отдадите их нам? Вот уж спасибо-то! Нас легко найти. Проходите через квартал Доре, на полпути к улице Женнер сворачиваете к бульвару де ля Гар, идете через площадь Пинель — это в десяти минутах ходьбы от Ботанического сада. Рядом с нашей халупой живет предсказательница, она называет себя Сивиллой, но вообще-то ее зовут Корали Бленд.
— А я после полудня продаю булавки с черными головками на Монмартре, около того бара, где можно купить выпивку в автоматах, — добавила Иветта и, когда ее отец скрылся в подъезде, серьезно добавила: — Хотя не имею права.
— Права на что?
— Продавать булавки. Полицейские говорят, это попрошайничество. На той неделе они забрали Фонсину. Она плакала и не хотела ехать в участок. А ей сказали, что если она не перестанет приставать к прохожим и воровать, то плохо кончит. Это неправда. Она ни разу ничего не украла и честно зарабатывает себе на жизнь. И я тоже. Я беру пример с папы. Один раз консьержка подарила ему старое пальто, а в кармане оказались деньги. Немаленькая сумма! Так он их вернул.
— А где ты берешь булавки?
— Покупаю с утра в Лe-Аль, потом бегу к папе. А днем беру корзинку и еду на работу. На автобусе! Это так интересно! Как завижу полицейского, бегу в бар с автоматами и прячусь за бочками. А булавки я предлагаю только дамам! Иногда за них дают даже пятнадцать су.
Появился Леонард Дьелетт; передал дочери свертки, и она аккуратно сложила их на дно тележки. Виктор разглядел завернутые в газету две недоеденные котлеты и кусок рисового пирога, еще там были пробки и бутылки, склянки и губка — видно, из аптеки на первом этаже.
— Кинь-ка мне эти ботинки. Ну да, каши они просят, ровно голодный крокодил, зато кожа добрая. Можно сбыть их сапожнику.
Соседний дом оказался настоящей сокровищницей, принесшей Дьелетту обрезки фланели, старые простыни и лоскуты шерстяной ткани — там располагалась пошивочная мастерская. Старьевщик был доволен, он сказал, что отнесет все это портному, и тот сошьет ему лоскутное одеяло.
Покрасневший нос Леонара красноречиво говорил о том, что его попотчевали рюмкой-другой.
— У папы вечно пересыхает в горле, — заявила Иветта, — это дрянное пойло сожрет его печень.
Повозку обогнула светловолосая полная женщина в поношенном черном платье, что-то взволнованно бормоча себе под нос.
— Добрый день, мадам Бертиль! — воскликнул Леонар.
— Ох! Простите, я вас не заметила!
— Много хлопот?
— Нет, месье Леонар, страшное несчастье! Кто бы знал… Простите, я спешу. Оставила старика одного, пока ходила за покупками, а ему пора завтракать.
— Кто она? — спросил Виктор, показывая на женщину, которая поспешила прочь, не замечая, что чепчик съехал на бок.
— Это Бертиль Пио, кухарка в богатом семействе. Они живут в двадцать восьмом доме. Дю Уссуа. И где они только такую отыскали? Сердце у Бертиль золотое. Пару дней назад она угостила нас с Виви валованом [50]и тушеной говядиной…
— Я пройду вперед, — перебил его Виктор, — охота взглянуть на дом этих дю Уссуа.
Он оказался у дома номер двадцать восемь, красивого здания XVIII века, как раз в тот момент, когда Бертиль Пио пересекла вымощенный двор и исчезла в подъезде. Не успел Виктор взяться за дверной молоток, как из каморки у входа вышел консьерж.
— Удивлены, что я появился так быстро? Дар предвидения, месье, незаменим, когда надо распознать надоедливых посетителей и избавить хозяев от утомительных разговоров.
Консьерж — щуплый человечек ростом с двенадцатилетнего ребенка, в огромной шляпе, глядел на Виктора с высокомерием.
— Я вовсе не надоедливый посетитель, — запротестовал тот и уже открыл рот, чтобы представиться приятелем Леонара Дьелетта, но консьерж произнес, кивнув на фотоаппарат:
— Меня не провести! Вы пришли поглядеть на место убийства, я вас, бумагомарателей, за сто метров чую!
— Прямо-таки за сто? — пошутил Виктор. — Что ж, снимаю шляпу. Ваша взяла! Я действительно надеялся первым поведать о случившемся верным читателям «Пасс-парту».
— Вы и есть первый. И последний, — сурово произнес человечек, складывая руки на груди и всем своим видом демонстрируя, что никуда визитера не пустит.
— Что ж, нет так нет, — делано вздохнул Виктор. — Жаль, статья стала бы сенсацией. Фотография на первой полосе, на ней — вы, и подпись: «Консьерж дома, где произошло преступление».
Он повернулся, чтобы уйти, и тут же услышал ворчливое:
— Креву!
Виктор обернулся.
— Что вы сказали?
— Креву Мишель. Так меня зовут. Пусть они везде укажут мое имя.
— Это можно устроить, — пообещал Виктор, довольный, что его уловка удалась.
— Пишите, чего вы ждете? Я занимаю эту должность с восемьдесят шестого года. А до того служил солдатом. Да уж, меня помотало по свету! Кохинхина, Тонкин, Аннам, Формоза, Пескадор… Я сражался с Черными флагами [51]в Китае, ранен при осаде Ланг Сонна. Два года заново учился ходить — у меня протез, показать?
— Не стоит. Садитесь сюда, у крыльца. Не улыбайтесь и не шевелитесь. Как, вы сказали, вас зовут? По буквам, пожалуйста. Креву, через «е»?.. И кого же убили?
— Дю Уссуа, Антуана. Два «с». Эй, вы слышите?
Сердце Виктора так и подпрыгнуло.
«Убит Антуан дю Уссуа! Вот тебе и новая загадка!»
— Его близкие сейчас здесь? — спросил он безразличным тоном.
— Поехали в морг — все, кроме старика, отца мадам. Он слегка тронутый, не понимает, что случилось. Бедная мадам Габриэль! Хорошо, что рядом с ней кузен, месье дю Уссуа, он возьмет на себя все хлопоты. В каком жестоком мире мы живем! Месье был образованный человек, сотрудник музея! Полиция приехала утром, я был тут и все слышал. Месье уехал в пятницу, предупредив жену и секретаря, что отправляется в Медон. А вчера вечером его нашли мертвым с пулей в груди. Мадам Габриэль упала в обморок, услышав это известие. Мы с месье Уоллерсом уложили ее на диван.
— Где нашли тело?
— В каком-то подвале в квартале Лe-Аль. Портфель у месье украли, но, к счастью, в кармане его сюртука завалялся счет из прачечной. Иначе его нипочем бы не опознали.
— На каком этаже живут дю Уссуа?
— На втором. На цокольном этаже располагаются комнаты кухарки, мажордома и прислуги, а на первом живет издатель партитур. Этот небольшой частный дом называют Беранкур, и построил его тут в 1705 году месье де ля Гард, надо бы упомянуть его имя в статье.
Виктор навел объектив на белокаменный фасад и замер. Ему показалось, что за легкими муслиновыми занавесками мелькнуло чье-то лицо.
— Портфель! Шпион…
Фортунат де Виньоль резко отвернулся от окна и устроился в кресле напротив засиженного мухами псише. [52]Он пригладил редкие бесцветные пряди, поправил коричневый цилиндр, одернул желтый поношенный сюртук со слишком короткими рукавами.
— У этого славного шевалье благородный вид! Черт побери, мы выкинем предателей из королевства! Ваше Величество, если понадобится, я буду рыть землю зубами, но найду их! Клянусь святым крестом, я верну сокровища тамплиеров вашему наследнику! Ваша смерть будет отомщена!
Он преклонил колени перед портретом Людовика XVI, под которым лепились огарки свечей и ронял лепестки увядающий букет роз. Стены были сплошь увешаны портретами французских монархов. Мраморный туалетный столик украшали литография крепости тамплиеров и вычерченные от руки планы квартала Маре. Если не считать этих деталей, оживляющих интерьер комнаты, она больше напоминала берлогу карпатского медведя, чем апартаменты парижского аристократа. Повсюду валялось множество предметов, словно свалившихся через растрескавшийся потолок: у кровати — груда ржавых шпаг, на полу разбросана одежда и потрепанные книги, и все это, словно снегом, припорошено исписанными бумажками — тщательно сложенными, скомканными, свернутыми аккуратными квадратиками и даже порванными на конфетти.
Старик поднялся и потер поясницу: в дверь стучали.
— Кто там?
Вошла кухарка, поставила поднос на угол письменного стола.
— Ваш шоколад, месье. Позвольте мне прибрать, здесь же настоящий свинарник!
— Молчи, несчастная! Я не пущу тебя в свое святилище! Пусть это будет моей последней битвой! — И старик, схватив тупую шпагу, прорычал: — Смерть английской королеве, объявившей нам войну!
Бертиль Пио, привыкшая к подобным эскападам, невозмутимо пожала плечами и покинула кабинет. Но закрыв за собой дверь, тут же прильнула к замочной скважине. Зрелище, которое она увидела, вернуло ей бодрость духа, утраченную после смерти господина дю Уссуа.
Фортунат де Виньоль некоторое время бродил в задумчивости вокруг стола, как бы оценивая силы противника, затем удобно устроился в сером от пыли кресле. С выражением полнейшего безразличия на лице он налил в чашку дымящийся шоколад и, брезгливо оттопырив губу, наклонил над ним кувшинчик со сливками. К вящему ликованию Бертиль Пио, старик обратился к напитку с такой речью:
— Как, вы снова здесь, месье в белом парике?! Я, кажется, запретил вам появляться за моим столом! Это верх наглости! Как, вы смеете мне возражать?! Потише, любезный. Вам прекрасно известно, что вы мне запрещены. Моя печень и сосуды страдают от одного вашего запаха. Ищете, как бы навредить моему здоровью? Что ж, я поворачиваюсь к вам спиной.
Де Виньоль притворился, будто его до крайности интересует какой-то документ, но вскоре возобновил наступление:
— Что ты несешь, негодяй? Ах, ты явился только затем, чтобы просить у меня отставки? Скажите пожалуйста, а ведь вчера ты утверждал… Настаиваешь? Довольно болтовни! Исчезни, злосчастное питье, черт бы тебя подрал!
Бертиль Пио задыхалась от едва сдерживаемого смеха. Рука старика дрогнула, подобралась к чашке и ухватила ее за ручку.
— Что ж, сегодня я проявлю великодушие. Но это в последний раз, ты слышал? Если осмелишься появиться тут завтра, отправишься прямиком в раковину!
Фортунат де Виньоль торжественно осушил чашку, облизнул губы и вздохнул.
— Каналья, ты чертовски вкусен…
Представление закончилось, и Бертиль Пио поспешно отступила. Почти в тот же миг старик осторожно подкрался к двери, выскользнул за порог и на цыпочках двинулся по коридору к лестнице. Спустившись на первый этаж, он потрусил к вестибюлю, где располагался вход в подвал. Де Виньоль нырнул туда. На полке его поджидали свеча и коробок спичек.
Внизу, у лестницы, в нос ему ударил запах плесени. Просторный подвал с арочными сводами загромождали сундуки и поломанная мебель. Старик прошел в дальний угол к небольшой дверце, вставил тяжелый ключ в замочную скважину, повернул, толкнул дверцу и оказался в маленьком помещении, где стояло такое густое зловоние, что ему пришлось зажать нос платком.
— Немного денег, и все наладится…
Он шумно вдохнул понюшку табаку.
— А вот и вы, мои верные друзья… К ноге, ребята, к ноге… Артуа! Мортимер! Ногаре! А где Эвре? Держу пари, бегает по бабам… Ату его!
Он обращался к чучелам четырех собак — трем спаниелям и сеттеру, — стоящим у подножия алтаря, где горела свеча, лежала веточка самшита и стояли статуэтки святых. Де Виньоль заглянул в глубокое жестяное корыто, заполненное подтаявшим льдом. Там лежал окоченевший труп ретривера. Капельки воска, упавшие со свечи, застыли в воде расплывчатыми пятнами.
— Мой бедный Ангерран, держись. Еще два-три дня, и я раздобуду деньжат, чтобы заплатить таксидермисту.
И он вышел.
— Нет, я определенно должен пополнить запасы табака. Мошна не оскудеет, если я возьму шесть су. — Де Виньоль протиснулся к узкому шкафу, протянул руку, нащупал завернутый в ткань предмет, вытащил его, поставил свечу на стул, развернул сверток. Из его горла вырвалось хриплое карканье. Нет! Не может быть! Это чья-то злая шутка! Какой злодей мог… — Изыди, Сатана! Проклятье! Это… это…
Фортунат де Виньоль, охваченный ужасом, не мог подобрать слов. Весь дрожа, он уставился на омерзительный предмет.
— Нет! — взвизгнул он, содрогнулся от отвращения, забыв закрыть шкаф, быстро завернул предмет в кусок ткани, подхватил свечу и бросился вон из погреба.
Фортунат де Виньоль вернулся в свою комнату, тщательно запер дверь и положил зловещий сверток на газету «Девятнадцатый век». Он хотел было уже завернуть его в бумагу, но спохватился.
— Постой-ка, это может мне пригодиться, — с этими словами он развернул ткань, скрывавшую отвратительный предмет, и встряхнул ее над кроватью.
— На этот раз дело плохо, Фортунат, — сказал он, обращаясь к самому себе, — пора действовать, и незамедлительно, не то… Содом и Гоморра!
Он завернул в газету то, что скрывала ткань, и на цыпочках прокрался к кухне. К его удовольствию, она была пуста. Старик осторожно приоткрыл крышку мусорного бака, и через секунду сверток оказался погребен под картофельными очистками и куриными косточками.
Послышались неторопливые шаги Бертиль, и Фортунат поспешно вернулся в комнату. Сердце у него так и колотилось, но он ликовал. Благодаря своему бесстрашию он избавил домочадцев от ужасной участи. Старик не спеша вымыл руки, очищая себя от скверны, вылил мыльную воду в ведро, и тут взгляд его упал на кусок материи, которую он бросил на покрывало.
— Прекрасный шелк!.. Но следует быть осторожнее, осторожнее с роковым даром… Нужно себя обезопасить.
Он поклонился на юг, затем на восток, бормоча каббалистическое заклинание. Потом плюнул на ладони, потряс ими в воздухе, и только потом решился повязать узорчатую ткань на манер шейного платка. Погляделся в зеркало, поправил узел и, удовлетворенный, отошел к своему привычному наблюдательному пункту у окна.
Пока под недоверчивым взглядом консьержа шпион фотографировал тощую девчонку старьевщика, последний наполнял телегу добычей, изъятой из мусорных баков.
— Возвращайся в ад, к дьяволу! — пробормотал Фортунат де Виньоль, глядя на газетный сверток в его руках. И когда старьевщик, его дочь и ослик покинули двор, осторожно приоткрыл дверь.
Виктор уже собирался уходить, когда заметил странного старика, выскочившего откуда-то из-за угла ему навстречу.
— Кто это? — шепотом спросил он консьержа.
— Тесть покойного.
Виктор, протянув руку, устремился к этому персонажу, одетому по моде 1850-х годов: в приталенный сюртук желтого сукна, канареечный жилет, брюки в бело-бежевую полоску и сапоги со шпорами.
— Мои глубочайшие соболезнования, месье.
— Благодарю, вы очень добры, но не оплакивайте его: переселение в страну кротов прошло легко и безболезненно. Он лежит на льду, который меняют каждое утро.
Виктор, изумившись странным методам работы сотрудников морга, хотел было уточнить, что именно имеет в виду де Виньоль, и тут обратил внимание на его шейный платок.
«Похоже на…»
Воспоминание само пришло к нему. Слова Кэндзи насчет того куска японского шелка…
— Эти птицы… Это журавли или аисты?
— Ш-ш-ш! Не привлекайте внимание великого мастера ордена, ведь я обязан этим подарком самому Жаку де Моле. [53]Но теперь бояться нечего, ибо я провел над ним обряд экзорцизма. Скажите, у вас есть эстампы? — прошептал он, косясь на Бертиль Пио.
— Месье Фортунат, вам нельзя выходить из своей комнаты! — воскликнула та.
— А! Вы видите? Я заложник собственного зятя и племянника. Эти папские приспешники объединились против меня. Расскажите об этом миру, месье, и достаньте мне картинки обнаженных женщин для пополнения моей коллекции. У меня имеются прекрасные образчики, художники оценили бы. Ах, шестидесятые годы! Тогда дамочки были в теле, но без капли лишнего жира! — Это был камень в огород кухарки, которая уже теряла терпение.
— Месье Фортунат…
— Иду, иду. У меня была привычка пополнять свою коллекцию у Альфреда Кадара, торговца эстампами с улицы… улицы… Не забудьте обо мне, месье! Обнаженная натура!
Тут Бертиль Пио схватила его за руку и потащила в дом.
— Окажите услугу, месье! Не забудьте: обнаженная натура! — кричал тот.
Виктор, спрятав фотоаппарат в сумку, подошел к консьержу, безмолвно наблюдавшему за этой сценкой.
— А что, тело месье дю Уссуа действительно собираются забальзамировать?
— Я же говорил вам, старик тронутый. Он имел в виду своего пса.
Виктор вышел на улицу как раз в тот момент, когда на обочине остановился экипаж. Укрывшись за телегой с гравием, он увидел двух дам в вуалях, одетых в русском стиле; одна была стройнее и ниже, другая — выше и полнее. Вслед за ними из экипажа появился мужчина, которого Виктор сразу узнал: это был кузен Антуана дю Уссуа, которого он видел в музее.
Он подождал, пока все трое скроются в подъезде, и отправился восвояси. На улице Пикардии, возле руин башни тамплиеров, воспользовался тем, что движение было не слишком плотным, и пересек проезжую часть. Какой-то велосипедист с воплем «Берегись!» едва не сбил его, но Виктор и ухом не повел: его мысли были заняты шейным платком с изображениями долгоногих белых птиц.
Бросив небрежное «Добрый день!» Жозефу, который мужественно отражал атаку трех покупателей, Виктор поднялся в квартиру Кэндзи и постучал в дверь. Открыла ему Айрис, одетая в мужское кимоно из черного шелка.
— Отец в городе, покупает книги. Я собиралась принять ванну. Что у вас за вид! Входите же. Чаю?
Виктор молча последовал за ней в кухню и, когда она наполнила чайник, не осмелился сказать, что предпочел бы кофе. Он глядел, как она достает чашки и блюдца, поправляет скатерть, садится напротив, и со стыдом вспоминал, как поначалу считал ее любовницей Кэндзи, тогда как она оказалась тому дочерью и его собственной сводной сестрой. Очаровательная, дерзкая, прагматичная и мечтательная одновременно — эта девушка была неповторима. Виктора вдруг затопила горячая волна нежности. Когда он заговорил, голос его дрогнул:
— Как это странно… что мы с вами дети одной женщины… Благодаря вам я оказался связан с Японией.
— О, моя душа — не японка! Она англичанка — в том, что касается обычаев и традиций, и француженка — если говорить об идеалах. Знаете, отец лелеет мечту оформить мне французское гражданство. И уже предпринял для этого некие шаги.
— Отличная идея! Судьба готовит нам столько удивительных открытий… Подумать только — у нас с вами есть родственники в тысяче километров отсюда, в Стране Восходящего Солнца! Таинственной, мало кому известной, хранящей свои тайны с семнадцатого века…
— Ваши сведения безнадежно устарели, дорогой брат. Япония меняется. В 1889 году император Муцухито предоставил своему народу конституцию, разработанную по принципу британской. Конечно, ситуация с положением женщин в обществе все еще очень сложна, над этим нужно работать… Пейте чай, он уже почти остыл.
— Какая эрудиция! Вы меня поражаете. Очаровательная юная девушка и…
— Очаровательная! Видимо, вы, как и большинство мужчин, полагаете, что женщине достаточно быть очаровательной — и только.
— Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Я лишь хотел сказать, что вы весьма образованны, хотя почему-то сопротивляетесь попыткам других пристрастить вас к чтению… Скажите, вы поддерживаете отношения со своим двоюродным дедом — тем, который прислал это… как его… фуросику для Кэндзи?
— Фуросику? Тонтон Ханунори Ватанабе перешел на Ту Сторону Реки в почтенном возрасте семидесяти девяти лет.
— Сожалею. Вы покажете мне его близнеца?
— Я ничего не знаю о существовании близнеца Ханунори Ватанабе.
— Вы меня прекрасно поняли, маленькая лиса. Я имею в виду фуросику.
— Ах, я поняла. Вы хотите рассмотреть узор этой ткани и подарить Таша платье в восточном стиле.
Виктор поднял брови, наморщил лоб.
— Как вы догадались?
— Перестаньте! Вам не удастся меня обмануть! Лжец, лжец, лжец!
При каждом слове «лжец» она шутливо била его кулачком в грудь, и он рассмеялся, впервые пробуя на вкус заговор между братом и сестрой.
— На помощь! Айрис, хватит! Неужели вы сомневаетесь в моих намерениях…
— Дорогой Виктор, почему вы оправдываетесь? У вас совесть нечиста? Что ж, как бы там ни было, я вас прощаю. Пойдемте.
И они вошли в комнату Кэндзи. Пока Айрис приподнимала матрас, Виктор разглядывал висевший на стене пейзаж: черепичные крыши Парижа, освещенные утренним солнцем. Он был благодарен Кэндзи за то, что тот повесил эту работу Таша у себя в спальне.
Айрис протянула ему сверток.
— В ней завернуты бумаги, касающиеся моего рождения, и письма моей…
Виктор взволнованно разглядывал фуросику, не разворачивая ткань. Ошибки быть не могло: белые аисты на ярко-бирюзовом фоне были в точности такие же, как на шейном платке Фортуната де Виньоля. Виктор молча вернул сверток Айрис, и та положила его на место.
— Благодарю вас за… содействие.
— За мое любопытство, которое позволило вам полюбоваться на такую же ткань, в какую был завернута похищенная чаша. Да-да, и не заговаривайте мне зубы, братец!
— О чем это вы? — прикинулся простачком Виктор.
Айрис только вздохнула.
— Бедняжка Таша! Она очень рассердится, когда узнает, что вы снова взялись расследование!
— Вы ей расскажете? — встревожился Виктор.
— Хм… Это зависит от вас. Я буду нема как рыба при условии…
— Это что, шантаж?
— При условии, что вы будете на нашей с Жозефом стороне.
— Послушайте, Айрис, это несерьезно. Жозеф — наш служащий.
— И я его люблю. Скажите на милость, чем служащий хуже художницы?
— Но это разные вещи, мы…
— Вы друг друга любите. И мы друг друга любим. Виктор, глагол «любить» спрягается во всех лицах, во всех временах, на всех языках.
Она ласково взъерошила ему волосы.
— Итак, нас — тебя и меня — связывает общий секрет. Не сердись, что я позволяю себе «тыкать»: англичанка во мне бунтует против французского «вы». Обещаю, я буду держать язык за зубами, ведь ты — мой старший брат, и я люблю тебя.
Виктор понял, что побежден. Айрис — такая хрупкая и такая сильная — оказалась более решительной, чем он сам. Их объединяла и делала союзниками общая черта характера: стоило им, подобно Одиссею, услышать сладкоголосых сирен, как оба они, вместо того, чтобы заткнуть уши, преисполнялись такого неудержимого любопытства, что с легкостью открывали самые неприступные двери.
— Я поддержу вас, — согласился Виктор. — В конце концов Жозеф — толковый парень.
— И талантливый писатель.
Виктор иронически усмехнулся и отправился вниз, к Жозефу, который потирал руки от радости: ему только что удалось продать неполное собрание сочинений Делиля. [54]
— Жожо, меня заинтересовала та визитная карточка, которую вы забыли передать месье Мори. Как выглядел тот, кто ее принес?
— Ох, патрон, вы хотите от меня слишком многого! Я-то не фотограф…
— Поскольку вы намерены заниматься сочинительством, вам необходимо развивать наблюдательность.
— Меня завораживает мир фантазий, а не реальность! Дайте-ка подумать… Ну, он, кажется, был вполне обычным, ничем не примечательным посетителем. Шляпа дыней, очки… Похож на буржуа или полицейского в штатском… Не особенно любезен.
— Да уж, ценные сведения. Он что-нибудь говорил о себе?
— Нет. Только то, что хотел бы встретиться с месье Мори. А чем он занимается?
— Зоологией.
— Он что — директор зоопарка? Как, вы сказали, его зовут?
— Антуан дю Уссуа, — проворчал Виктор, устраиваясь за столом и погружаясь в изучение каталогов.
Его не переставал занимать вопрос: каким образом у старого Фортуната де Виньоля оказалась ткань-фуросику? Не мог же он быть вором, который забрался в квартиру Кэндзи и унес чашу! Но тогда кто это сделал? Кто-то из его домочадцев? С какой целью? Виктору казалось, что перед ним забрезжил огонек — слабый, дрожащий, но дающий надежду размотать цепочку странных совпадений. Он просто изнывал от желания немедленно вернуться на улицу Шарло и пролить свет на это дело.
«Не глупи, ты рискуешь нарваться на полицию, — убеждал себя Виктор, — или тебя узнает консьерж, не говоря уже о кузене из музея, которого весьма удивит твое появление».
Так и не приняв решения, что предпринять, он задумчиво рисовал на бюваре карандашом птичку — тощую, с длинными лапками. «Ты столь же хорош в дедукции, сколь в рисовании. Если это аист, то ты… семилетняя девчушка!»
Цилиндр съехал набок, галстук сполз к плечу, кадило болталось из стороны в сторону: Фортунат де Виньоль проводил каббалистический обряд, бормоча что-то себе под нос. Внезапно его ухо уловило шум на улице. Шаги. Кто-то расхаживал взад-вперед. Стремительно темнело, небо набухло тяжелыми тучами. Фортунат осторожно отодвинул занавеску и обнаружил, что посреди двора стоят двое полицейских и с ними — высоченный мужчина в брандебуре. [55]Они о чем-то разговаривали с консьержем.
Мужчина в брандебуре поправил меховую шапку и легко взбежал по ступенькам крыльца.
— Черт побери! Гусар и с ним два шпика!
Не выпуская из рук кадила, Фортунат де Виньоль вдел ноги в растоптанные домашние туфли, прошаркал по вестибюлю, прокрался в конец коридора и одним глазом заглянул в приоткрытую дверь гостиной.
Его дочь Габриэль лежала на диване, прижав руки к сердцу. Люси, ее камеристка, горестно поджав губы, промокала ей глаза платочком.
— Вавилонская блудница! — прошипел Фортунат; он не выносил Люси.
Алексис Уоллере и Шарль Дорсель стояли у камина, повернувшись к человеку в брандебуре. Тот подошел к безутешной Габриэль.
— Примите мои искренние соболезнования, мадам дю Уссуа, и позвольте представиться: инспектор Лекашер. Понимаю, вам сейчас очень тяжело, но я задам всего пару вопросов. Простая формальность. Итак, ваш супруг ушел из дома в прошлую пятницу довольно рано?
— Да, он всегда выходит рано. В тот день он должен был забрать документы из музея, а потом уехать в Медон на четыре дня. С профессором Гере. Я поднялась в восемь. Мы позавтракали.
— Мы?
— Месье Уоллере, месье Дорсель, мадемуазель Робен и я. Мой отец не выходил из своей комнаты, он очень стар и немного не в себе. Он ни с кем не общается, кроме Бертиль Пио, нашей кухарки. Она готовит ему отдельно.
Фортунат, завернувшийся в тень, как в плащ, возмущенно сплюнул.
«Вот уж поистине дочерняя благодарность! Назвать меня сумасшедшим! Висельники! Тратят мои деньги, а мне приходится их выпрашивать… А этот жулик в мундире, чем он промышляет?»
Инспектор вытащил из кармана коробочку с леденцами и машинально переложил их из одной руки в другую.
— Что вы делали потом?
— Потом была примерка у… О, это невыносимо. Я так устала! Люси…
— Я вышла около девяти, — заговорила Люси Робен, — именно я приношу хозяину корреспонденцию. В одиннадцать я встретилась с мадам Габриэль на улице Рише — у мадам Кусине. Мадам заказала ей два платья на весну. Мы перекусили в городе и отправились за покупками. К семнадцати часам мы вернулись. Месье Уоллере и месье Дорсель работали здесь над диссертацией. Августина — это горничная — подала нам легкий обед, после чего я доехала на фиакре до улицы Виктуар — там у меня была назначена встреча с ювелиром мадам. Я вернулась к ужину. Боже правый! Бедный месье дю Уссуа! Подумать только, пережить столько опасностей в дальних странствиях и быть убитым в Париже! Как это ужасно! Инспектор, быть может, на этом закончим? Мадам устала…
— Разумеется, — ответил инспектор, — мое почтение, дамы.
Фортунат де Виньоль потрясенно сглотнул.
«Антуан убит?! Невероятно. Черт возьми, проклятие сделало свое дело».
— Инспектор, — произнес Алексис Уоллере, — вы подозреваете в убийстве моего кузена кого-то из членов семьи?
— Нет, конечно же нет, месье. Но дело в том… Понимаете, я должен составить полный отчет. Судмедэксперт установил, что смерть наступила примерно за шестьдесят два часа до момента обнаружения тела. Это отсылает нас к пятнице. Определить точное время смерти проблематично. Итак, в пятницу вы были здесь…
— Месье Дорсель и я весь день разбирали записи Антуана.
— Позвольте возразить, Алексис, — заметил Шарль Дорсель, — утром вы отсутствовали.
— Ах, да! Так и есть. Я встречался с коллегой на бульваре Сен-Жермен. Он подтвердит.
— А как насчет вас, месье Дорсель? — повернулся к нему инспектор.
— А я был тут. Спросите у прислуги.
— Хорошо, хорошо, — одобрительно пробормотал инспектор, засовывая леденцы обратно в карман, — не буду вам больше докучать. По моему мнению, месье дю Уссуа стал жертвой гнусного преступления, и…
— Прошу прощения, — перебил его Алексис Уоллере и распахнул дверь.
За ней кто-то стоял, вжавшись в стену.
— Фортунат, что вы тут вынюхиваете?
Фортунат де Виньоль подскочил, как ужаленный, и его шейный платок упал на пол. Он прижал кадило к груди и медленно попятился. Алексис расхохотался.
— Что это за запах? Никак, опиум?
— Смейтесь-смейтесь, господин фанфарон, — огрызнулся Фортунат, — хорошо смеется тот, кто смеется последним.
— Мы об этом еще поговорим, а сейчас вам пора спать, — сурово произнес Алексис, беря Фортуната под локоть.
— Изыди, интриган! Это все из-за той проклятой штуковины! К ней вообще нельзя прикасаться, слышишь? Господи, спаси и помилуй Твоего смиренного раба! Помоги мне найти способ уберечь всех нас от колдовства!
Фортунат почти беззвучно прошептал последние слова: ему не хватало воздуха. Он развернулся и поковылял прочь.
— Эй, Фортунат, постойте! Вы уронили…
В ответ раздался скорбный глас:
— Господи, скажи им, чтобы они никогда не трогали эту вещь! Скажи им!
Алексис наклонился, подобрал платок, глянул на него, скомкал и небрежно сунул в карман.
— Старик окончательно свихнулся, — тихо произнес женский голос.
Алексис вздрогнул и обернулся.
— Вы были здесь?
— Да. Инспектор решил сделать перерыв.
— Как Габриэль?
— Прилегла. Я распорядилась насчет церебрина.
…Фортунат проснулся с ощущением, что ему трудно дышать. В первый момент он подумал, что это любимый ретривер лежит у него на груди, и ему даже показалось, что он слышит шумное дыхание собаки. Старик хотел приласкать Ангеррана, но протянутая рука шарила в пустоте. Только тогда он вспомнил, что его верный друг лежит в подвале, на льду.
«Я последний».
Внезапно он почувствовал себя одиноким и смертельно уставшим. Волна ностальгии подхватила его.
«Ах! Если бы молодость знала, если бы старость могла! [56]»
Что за прелесть была эта Аделина, когда он встретил ее в театре на премьере «Чаттертона»! [57]А очаровательная Мими Роз из «Опера Комик»? Она так мило пела этот романс…
— дребезжащим голосом протянул Фортунат и принялся подсчитывать свои неисчислимые победы на любовном фронте, пока не добрался до скорбного поражения, после которого оказался в плену позднего брака с Мелен ле Эрон, принесшего неблагодарную и строптивую дочь. Воспоминание об Эрон [59]почему-то вызвало у него какое-то неприятное воспоминание. Цапля… аист… Кусок шелковой ткани, из которого он сегодня изгнал дьявола и сделал себе шейный платок. Где он?
Старик вылез из постели, зажег свечи, расставленные под профилем Людовика XVI, перетряхнул брошенную на ковре одежду. Ничего. Платок с аистами исчез.
Шорох за дверью. Фортунат замер.
— Кто там? — выдохнул он.
Тишина.
— Я знаю. Это он, — хриплым голосом произнес Фортунат.
Он крался по темной улице, тяжелая сумка оттягивала правое плечо. Неверный свет свечи падал на засыпанную мусором мостовую. Ноздри щекотал затхлый запах. Это убийство далось ему куда труднее, чем другие. Отдаться на волю Всевышнего оказалось так же трудно, как когда-то подвергнуть себя бичеванию. Он умел подвергать плоть умерщвлению, и рука его не дрожала — не пристало испытывать робость тому, на чьи плечи Небеса возложили столь священную миссию. Но сколько же слез он пролил перед тем, как принять свою избранность, какие бури бушевали в его душе! Иногда божественное откровение разжигало в нем ярость, звучало, как приказ. Подчиняться ему сделалось его моральным долгом. Но сегодняшнее убийство… Нет, оно далось ему непросто.
Вытянув шею, устало моргая, он вышел к реке, вдоль которой шуршали ветвями деревья. Тихое дыхание спящего города нарушали лишь плеск воды у опор моста да скрип баржи, пришвартованной к причалу, где прачки стирали белье.
Мимо проплыла лодка, направляясь к ратуше, и громкий стук весел заглушил тихий всплеск.
Он испытывал невообразимое облегчение оттого что удалось преодолеть отвращение. Однако дело еще не было завершено: предстояло замести следы.
Он шел довольно долго, пока не очутился в глубине заросшего одуванчиками двора.
Пещера. Влажная, зловонная. Ходили слухи, что во время строительных работ на территории, принадлежавшей когда-то храмовникам, здесь нашли гроб с телом человека в одеянии тамплиера. Судя по аграфу, [60]он был главой ордена.
Миссия еще не завершена. Но она станет великой победой.
Внезапно что-то задело его ногу. Крыса! Она проворно нырнула в дыру между камней. Идеальный тайник!
Он затолкал туда сумку, набрал полные пригоршни глины и замазал ею щель. И вышел на свежий воздух.
Силуэты двух человек вырисовывались на фоне стены церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа. Мужчина осенил себя крестным знамением, бросил монетку в кружку для пожертвований, взял свечу и преклонил колени в молитве.
— Господи, Твое Евангелие да направит меня по пути истинному. Господи, вооружи Твоего посланника! Да выжгу я ту язву, что обезобразила Твое творение.
Прислонившись к колонне, он вынул из кармана «Священную историю» Теодора Бенара и принялся читать вслух:
— «И взял Господь глины, и создал тело первочеловека, и вдохнул в него бессмертную душу, и дал ему имя: Адам…»
Стая чаек кружила над кучей мусора на набережной Жевр, лениво выбирая рыбьи кости. Одна из птиц склонила голову, разглядывая что-то в воде. В бледном свете зари чайка увидела какой-то темный предмет; быстрые волны словно передавали его друг другу и он, чуть покачиваясь, уплывал все дальше. Чайка взмахнула крыльями, взлетела, сделала несколько кругов. Она не решалась сесть на то, что казалось ей человеком. Расклевать эту тряпичную кожу, под которой скрывается плоть? А если человек вовсе не мертв? Слишком опасно. И чайка вернулась к куче отходов, течение же медленно несло труп к мосту Менял.
Легкий утренний свет окрасил стены мрачной каморки в розовато-золотистый цвет. Руки, перелистывающие тетрадь, исписанную детским почерком, остановились на странице, прикрытой листом промокательной бумаги.
Господи, Ты воздвиг на моем пути неисчислимые препятствия. Испытываешь ли Ты мою преданность Тебе? Я провел эту ночь в молитвах, я словно птица, залетевшая под крышу дома. Меня не сломить. Отныне и впредь я буду бороться со злом. Алчный союзник, оказавший мне помощь, горит в геенне огненной. Что до второго, то несколько денье развязали ему язык, и он поведал мне, как найти клеймо дьявола. Он никому не расскажет, страх заставит его молчать… Я обнажил меч, я готов к битве, Господи, призри посланника Твоего…
Если бы кто-то сказал Жозефу, что он когда-нибудь будет вешать месье Мори лапшу на уши, лишь бы улизнуть из магазина, юноша бы в это ни за что не поверил.
Но теперь молодой человек приготовил для хозяина заранее придуманную историю; боясь выдать себя, он зарылся лицом в носовой платок и начал так:
— Бесье Бори, бесье Виктор попросил бедя…
— Я не понимаю ни слова из того, что вы говорите. Уберите платок. У вас что, насморк?
— Нет, — ответил Жозеф, густо покраснел и спрятал платок в карман. — Месье Виктор попросил меня забрать Лафонтена, которого мы отнесли переплетчику две недели назад. Можно мне сбегать за ними на улицу Месье-ле-Пренс?
— Тогда захватите заодно мой каталог для месье Андрези. И поторопитесь, я должен уйти к десяти. У меня важная встреча.
Жозеф быстро влез в куртку, нахлобучил картуз. На кухне громыхала посуда. Значит, Эфросиньи нет дома. Успокоенный, он ушел. Жозеф хотел заскочить в свою квартиру на улице Висконти, чтобы убедиться, что там все в порядке, но едва вошел, как услышал стук в дверь.
— Вас никто не видел? — взволнованно спросил он у Айрис.
— А если и видел, что с того? Мне надоело играть в заговорщиков, можно подумать, мы террористы!
— Входите же!
— Ого, сколько книг и газет! Это все ваши?
— Они достались мне от отца.
Жозеф хотел уже провести девушку в свою комнату, но понял, что это неприлично. В комнату Эфросиньи? Еще того хуже. Остается только кухня.
Айрис с любопытством оглядела раковину, плиту и чугунный котелок, а потом попросила показать ей комнаты.
— Было бы разумнее… — замялся Жозеф. — Ну, я… Лучше…
Она наградила насмешливым взглядом.
— Жозеф, неужели в комнате опаснее, чем на кухне? — и побежала в комнату Эфросиньи.
— Это не спальня, а просто какая-то шкатулка! Ваша матушка все обила кретоном! [61]
— Это недорогой и прочный материал, — пояснил Жозеф, с облегчением отметив, что в комнате чисто. — Подождите! — крикнул он, но девушка уже впорхнула в его комнату.
Сгорая от стыда, он вошел следом. Его глазам предстало ужасное зрелище: разоренная кровать, скомканные подушки, на тумбочке — огрызок яблока и щербатая расческа. Восклицание «Так вот где вы мечтаете обо мне!» его добило. Айрис остановилась, восхищенно созерцая то, что казалось ей скромной обителью парижского отшельника.
— У нас мало мебели, это потому что мало места, вообще-то мы с мамой не спартанцы…
— Мне нравится, когда дома только самое необходимое, — заметила Айрис, плюхнувшись на кровать — единственный стул утопал под грудой одежды.
Смущенный Жозеф приоткрыл окно, не уверенный, что в комнате достаточно хорошо пахнет.
— Перестаньте суетиться, у меня уже голова закружилась.
— Я… обещал патрону вернуться через полчаса.
— Вы его боитесь или меня? Ну же, идите сюда.
Он несмело приблизился к кровати, и Айрис, схватив его за руку, усадила рядом.
Красный как рак, Жозеф искал пути к отступлению.
— Я делаю успехи в английском, — произнес он, — сейчас учу неправильные глаголы:
Он больше ничего не успел сказать. Их губы встретились, пальцы переплелись. Прежде чем он осознал, что происходит, его рука сама принялась расстегивать корсаж Айрис. Оба тяжело дышали.
И тут в сознании Жозефа, словно бог из машины, [62]словно фараон, отсылающий Моисея прочь, возник образ матери. Вид у нее был весьма грозный. Он вскочил.
— Право, я должен бежать! — с жаром произнес он.
Айрис весело расхохоталась и протянула ему картуз, упавший на пол.
— Любимый, вы должны во что бы то ни стало убедить Кэндзи, что мы… что вы…
— Я попытаюсь. Вы возвращаетесь домой?
— Нет, я соврала отцу, что проведу час в Сен-Манде, так что он думает, что я ем пирожные в компании мадемуазель Бонтам. Я отправлюсь по магазинам, но все время буду думать о вас.
Жозеф бежал по улице, и ему казалось, что он парит над крышами Парижа.
Он купил у мальчишки-газетчика «Пасс-парту» и бодрым шагом вошел в книжную лавку, где его с нетерпением поджидал Кэндзи.
— Вот те на! Патрон, да вы прифрантились! Вот это галстук! А ботинки! Сияют так, что мне аж завидно. И туалетная вода… Лилия?
— Лаванда, Жозеф, лаванда.
Кэндзи поправил черный цилиндр, натянул перчатки цвета свежего масла, взял трость, увенчанную набалдашником в виде лошадиной головы и, подмигнув бюсту Мольера, направился к двери.
— Я ухожу. Не забудьте, в три часа мы встречаемся на улице Дрюо с полковником де Реовилем, это новый муж мадам де Бри. Ему нужен совет насчет приобретения манускрипта с миниатюрами. Затем он проводит нас на улицу дю Буа — в свой особняк, где хранит коллекцию сочинений на военные темы. Я рассчитываю заполучить их по сходной цене.
— Можете рассчитывать на меня, патрон!
— Кстати, а что Лафонтен, за которым вы ходили? Жозеф смущенно покраснел и невнятно пробормотал:
— Переплетчик не успел, он… э-э-э… слишком много заказов, он очень сожалеет.
Кэндзи удивленно взглянул на Жозефа, но решил, что разберется с этим позже.
Как только за ним, звякнув колокольчиком, закрылась дверь, Жозеф, воспользовавшись отсутствием клиентов, развернул газету. Его внимание привлекла заметка за подписью Вирус.
Установлена личность человека, чье тело было обнаружено недалеко от павильонов Бальтара господином Риве в понедельник в 11 часов вечера. Погибший — известный зоолог Антуан дю Уссуа — не так давно вернулся во Францию после длительной научной экспедиции на остров Ява. Он был убит выстрелом в упор из револьвера. Инспектор Лекашер допросил родственников жертвы и установил, что все они вне подозрения. Итак, мы имеем дело с одним из преступлений, число которых непрестанно…
Жозеф в смятении скомкал газету, не дочитав статьи.
«Зоолог! Дю Уссуа! Это же его имя стояло на той визитной карточке. Убит… А месье Легри расспрашивал меня вчера о нем. Похоже, патрон напал на след, это как пить дать. Если он надеется, что сможет, обвести меня вокруг пальца…».
Ему пришлось отвлечься, чтобы продать «Непосредственные данные сознания» Бергсона [63]и отделаться от печальной дамы, которая просила посоветовать ей книгу, возвращающую бодрость духа.
Тут вошел Виктор.
— Патрон, я похож на дурака? — с места в карьер набросился на него Жозеф.
— Да нет… не сказал бы.
— Тогда почему вы скрыли от меня, что этого вашего зоолога прикончили? — Жозеф потряс газетой перед носом Виктора.
— А, так вам уже все известно, — вздохнул тот, — и Шерлок Пиньо настаивает на сотрудничестве…
— …С Шерлоком Легри. Разумеется.
— Я как раз собирался просить вас о помощи.
— Так я вам и поверил! Ладно уж, я вас слушаю, месье Легри. Весь внимание.
— В этом месяце в Шотландии было совершено убийство. Жертва, леди Пеббл, знакомая месье Мори. Это она прислала ему чашу, которую унесли воры. Предмет этот не имеет очевидной ценности, однако, по всей вероятности, именно из-за него жестоко убиты Антуан дю Уссуа и леди Пеббл. А теперь слушайте внимательно, Жозеф. Я, кажется, знаю, где сейчас эта чаша, поэтому мне нужна ваша помощь. Вчера я видел одного старика, который может быть замешан…
— Патрон… я должен вам кое в чем признаться. Это не дает мне покоя. В пятницу вечером я закрывал магазин и уже вставил ключ в замочную скважину, когда какая-то женщина оступилась и упала. Я бросился к ней, а когда вернулся — связка моих ключей лежал на земле.
— Вас обвели вокруг пальца! Та женщина — наверняка сообщница вора. Или это просто совпадение?
— Не верится. Я, правда, никого кроме нее не видел, но спрятаться тут проще простого.
— А женщина, как она выглядела?
На лице Жозефа появилось виноватое выражение.
— Это вторая вещь, которая меня беспокоит. Помните, вас по телефону вызвали в Нейи? Так вот, тогда звонила тоже женщина. Теперь я думаю, что ей нужно было отослать вас подальше, вот она и назвала неверный адрес.
— С этим разберемся позже. А сейчас, прошу вас, бегом на улицу Шарло, в дом двадцать восемь. Это около рынка Анфан-Руж. Принесите…
— Анфан-Руж?
— Знаете, где находится Консерватория искусств и ремесел? [64]Так вот, это не там. Пойдете от нее вниз по улице Реамюр, потом — по улице де Бретань и придете на улицу Шарло.
Виктор открыл ящик стола, выудил оттуда стопку открыток, отобрал несколько и сунул в конверт.
— Передайте это для тестя Антуана дю Уссуа, его зовут Фортунат де Виньоль. Скажете — от фотографа.
— Патрон, но что будет, когда месье Мори заметит, что…
— Ничего он не заметит. Они в двух экземплярах. Ну, или придумаете что-нибудь. Помашите у этого де Виньоля перед носом открытками, и пусть расскажет, где спрятана чаша, которая была завернута в кусок японского шелка, который он носит в качестве шейного платка. И еще постарайтесь выяснить, действительно ли он не в своем уме.
— Проще некуда. Когда мне идти?
— Вам уже пора быть в пути.
— Но я не могу! Ровно в три я должен встретиться с месье Мори в аукционном доме!
— Сейчас еще нет и одиннадцати.
— А когда я пообедаю?
— Это меня не волнует. Вот, я набросал на скорую руку, как выглядит чаша: череп обезьяны на металлическом треножнике, украшенном бриллиантами. Жозеф, я в вас верю. Совать нос не в свои дела — ваше призвание.
«Ничего подобного, наглая клевета!», — возмущенно повторял про себя Жозеф, ожидая экипажа. Он оглянулся, зашел за дерево и вскрыл конверт.
То, что он увидел, заставило его задержать дыхание.
— Разрази меня гром! Вот это да…
Перед домом номер 28 на улице Шарло стояла телега, заваленная мебелью и тюками. Два крепких молодца с красноватыми физиономиями, кряхтя, тащили через двор пианино, носильщики сновали туда-сюда с ящиками в руках.
— Эй, вы там! Вы куда?
Путь Жозефу преградил маленький человечек.
— Я носильщик, — нашелся юноша и в доказательство своих слов схватил коробку со скатертями и салфетками.
Прижав ее к груди, он решительно двинулся к подъезду, ожидая, что его вот-вот остановят. Но ничего подобного не произошло. Жозеф беспрепятственно пересек холл, оставил там коробку и взбежал по лестнице, где столкнулся с горничной. У нее в руках был поднос с чайными чашками, из них поднимался пар.
— Прошу прощения, мадемуазель, у меня назначена встреча с месье де Виньолем, где мне его найти?
— На втором этаже. Я вас провожу.
— А еще я хотел бы принести семье свои соболезнования.
— Месье Уоллере и месье Дорсель поехали распорядиться насчет церемонии. К мадам приехал доктор. Простите, я спешу, мадам нужно выпить чаю, прежде чем отправиться на похороны. Идите по коридору, комната месье де Виньоля вон там, в глубине.
Это был не дом, а настоящий лабиринт. Жозеф шел и шел, а коридор все не кончался. Про какую комнату говорила горничная? Слева — пять дверей, справа — одна.
Он постучал наугад, и до него донеслось приглушенное: «Изыди, Сатана!». Жозеф прилепился губами к замочной скважине.
— Месье де Виньоль? Меня прислал к вам вчерашний фотограф. Он передал вам несколько открыток, я уверен, они придутся вам по вкусу.
— Подсуньте под дверь.
Жозеф наклонился и едва успел пропихнуть конверт в щель, как его тотчас утянули в комнату невидимые пальцы.
— Дьявол! Отлично! — воскликнул голос. — Входите!
Жозеф услышал, как за дверью двигают какую-то тяжелую мебель, затем — звук падения чего-то увесистого и скрип ключа в замочной скважине. В следующее мгновение он увидел хозяина комнаты: морщинистое узкое лицо, напоминающее мордочку хорька, и маленькие, живые глазки.
— Входите же, скорее. За мной охотятся, но я еще в состоянии выдержать осаду. Еще есть такие?
— Надо поискать, — невозмутимо ответил Жозеф, переступая порог.
— Дайте мне адрес этого достойнейшего мастера.
— Мастера?
— Фотографа.
— Улица Сен-Пер, дом восемнадцать, — проворчал Жозеф и тут же пожалел о том, что выдал ценные сведения.
На полу валялась бронзовая статуэтка Дианы, массивный буфет отодвинут от стены. Видимо, хозяин комнаты использовал его, чтобы загородить дверь.
— Черт побери! Как подчеркивают ее аппетитную попку эти черные чулки! Имя этого чудесного создания?
— Лa Гулю. Танцовщица из «Мулен Руж».
— Она и в самом деле такая сдобная штучка, эта плутовка? Ох, все бы отдал, чтобы ее сочные прелести согрели меня холодной ночью! Лучше сделаться добычей этой прекрасной вампирши, чем отвратительного Жака де Моле.
— Он вам угрожает? — поинтересовался Жозеф.
— Глупый мальчишка! Он жаждет моей смерти и вечного проклятия моей души с тех самых пор, как я вышел на след его сокровища! Вот и вчера ночью он слонялся тут, даже пытался стащить мой шейный платок. Если бы верный Ангерран не защитил меня, если б не натолкнул на мысль забаррикадироваться мебелью…
«Жак де Моле, Ангерран, [65]сокровища… Вот незадача, похоже, этот старый хрыч окончательно спятил!», — подумал Жозеф, лихорадочно соображая, как ему улизнуть.
— И где же можно встретиться с Ангерраном? — очень вежливо спросил он.
— О, я вас отведу к его ложу. Как раз пора его освежить.
И Фортунат де Виньоль, не обращая внимания на растерянность собеседника, приоткрыл дверь и высунул нос в щель.
— Бдительность — прежде всего. Надо проверить, свободен ли путь. Не хватало еще наткнуться на какого-то из этих негодяев… Иди за мной и помалкивай!
Он на цыпочках двинулся по коридору, Жозеф — за ним.
— Пока эта неряха закупает дичь на рынке, мы возьмем все, что нам нужно.
Они проникли на кухню. Старик ткнул пальцем в кусок льда в раковине.
— Хватай его, и бежим, — выдохнул он на ухо Жозефу.
Юноша коснулся прозрачной голубоватой поверхности и тут же отдернул руку.
— Пальцы сводит!
— Эх, ты, неженка!
Фортунат стянул с себя жилет, завернул в него глыбу льда, сунул Жозефу и подтолкнул его к узкой лестнице.
Когда они оказались в темном подвале и дрожащее пламя свечи осветило труп собаки — на вонь уже слетались мухи, — Жозеф почувствовал, что его мутит. Слабым голосом он спросил:
— Что… это такое?
— Доблестный рыцарь, перед тобой Ангерран, шестой обладатель сего славного имени!
— М-м… Вам не кажется, что благоразумнее было бы предать его тело земле — и без промедления, учитывая, в каком он состоянии? — произнес Жозеф, зажимая нос пальцами.
Фортунат де Виньоль задумчиво поскреб затылок.
— Видишь ли, я собирался сделать из него чучело, как поступил с остальными своими вассалами.
Тут Жозеф увидел четырех собак со стеклянными глазами, неподвижно сидящих у алтаря.
— Боюсь, уже поздно, — покачал головой он. — Из него теперь и прикроватного коврика не получится.
— Верно… Но мой верный друг заслуживал того, чтобы оказаться в компании своих соратников. Что ж, тогда похороним его!
И Фортунат, схватив лопату для угля, прислоненную к стене, вручил ее юноше.
Жозеф совершенно выбился из сил, вскапывая утоптанный земляной пол подвала, и весь взмок. Он мысленно проклинал отправившего его сюда Виктора. Наконец Фортунат счел, что яма достаточно глубока, бережно завернул усопшего друга в желтый жилет, опустился на колени и положил его на дно.
— Прощай, мой храбрый вояка. Если бы злодеи, что морят меня голодом, оставили мне хоть немного монет, твои останки были бы нетленны. Небо отказало мне в этой милости, зато побудило меня избавиться от этой проклятой чаши, украшенной изображением кота — сатанинского животного, столь любимого тамплиерами! Благодарю Тебя, Боже!
— Что еще за тамплиеры? — осведомился Жозеф, решив, что странный старик имеет в виду жителей квартала Тампль.
— Это рыцарский орден, основанный во время Первого крестового похода, дабы защитить пилигримов в их паломничествах по святым местам на Ближнем Востоке. Но воины-монахи, прельстившись властью и богатством, провалили миссию и стали исповедовать культ дьявола. Вот почему добрый наш король Филипп Красивый приказал их сжечь.
«Боже, — промелькнуло в голове Жозефа, — да он окончательно спятил!»
— Сокровище, о котором вы говорили… Оно принадлежало им?
— Молчи, глупец! Когда я откопал его, то передал потомкам Людовика Восемнадцатого, чтобы они восстановили монархию.
— А чаша с орнаментом из кошачьих голов… Она случаем не из черепа обезьяны сделана?
— Юноша, если бы ты не принес мне этот роскошный подарок… эту Ла Гулю, и не помог похоронить беднягу Ангеррана — я бы решил, что ты шпион де Моле!
— Ну нет, месье, вы уж меня не подозревайте понапрасну!
— Я своими глазами видел, как ее забрал старьевщик.
— Старьевщик? А где он живет? Небось, у черта на рогах?
— Понятия не имею. Может, неряха вам подскажет. Собирайтесь, нам пора обратно.
Мари Торн? [66]Наверное, это одна из служанок, решил Жозеф.
Поднявшись по лестнице, он столкнулся нос к носу с той самой горничной, что относила лекарство хозяйке, и спросил ее про Мари Торн. Та скорчила гримаску.
— Я здесь новенькая, не всех еще знаю по имени. Обратитесь лучше к Бертиль Пио, она сейчас стряпает обед.
Полная блондинка, сновавшая между кухней и погребом, была удивительно похожа на Эфросинью Пиньо, разве что выглядела лет на десять моложе.
— Прошу прощения, мадам, я насчет Фортуната…
— Держу пари, это он стащил у меня лед!
— Он… э-э-э… упоминал о горничной Мари Торн, и я…
— Нет здесь никаких нерях! Ох, у старика с головой день ото дня становится все хуже. Если так будет продолжаться, его придется отправлять в дом умалишенных. Нет здесь нерях, вся прислуга у нас очень аккуратная!
— Вы правы, мадам. Но, может, вы сумеете мне помочь. Я провожу опрос о вывозе ненужных вещей, и мне бы найти старьевщика, который приходит к вам. Я спрашивал консьержа, но…
— Ох уж этот консьерж! Чем меньше работает, там больше устает. Я вам вот что скажу: отправляйтесь к Леонару Дьелетту, он приходит сюда каждое утро. На редкость хороший человек. Живет на улице Доре. Вы меня простите, мне нужно потроха дожарить.
Консьерж так самозабвенно бранил грузчиков, что Жозеф беспрепятственно выскользнул на улицу.
Эдокси Аллар, раскинувшись на постели, любовалась подтянутой, поджарой фигурой Кэндзи. Он быстро одевался, и лицо его, как всегда, было непроницаемо.
— Чем собираешься заняться сегодня? — спросила она.
— Меня ждут в аукционном доме. Завтракать не останусь, я насытился вами.
Она рассмеялась, скрывая разочарование. Кэндзи был к ней внимателен и дарил подарки. Но в последнее время она чувствовала с его стороны некоторое охлаждение.
Эдокси оперлась на локоть, не замечая, что с ее плеч соскользнула простыня.
— Останься, — промурлыкала она.
Кэндзи вызывал у нее сильнейшее желание. Когда его не было рядом, воспоминания о нем мешали ей принимать ухаживания других мужчин.
Он тихонько вздохнул и мягко произнес:
— Эдокси, я большую часть жизни провел в одиночестве. Таков уж я есть, и теперь уже бесполезно пытаться это изменить.
— Интересно, все твои соотечественники так же бесчувственны?
— Я не бесчувственный. Что до японцев, то о них ничего не могу сказать: слишком давно я покинул родину.
— Но все равно следуешь традициям. К примеру, ненавидишь число четыре. А еще заставил меня передвинуть кровать, потому что она стояла изголовьем на север.
— Рот женщины не закроешь на замок.
— Опять эти твои изречения! — воскликнула Эдокси и запустила в него подушкой.
Кэндзи подавил смешок.
— Это народная мудрость. — Он подошел к ней. — Учитесь наслаждаться каждым мгновением, дорогая. Давайте лучше помолчим, тогда у нас не возникнет разногласий.
Эдокси прижалась к его груди. Она готова была мириться со странностями Кэндзи, лишь бы он время от времени приходил к ней. Их связь была достаточно эфемерна: они встречались лишь тогда, когда этого хотелось ему.
— Ты когда-нибудь любил?
Кэндзи молча смотрел на нее. Он понимал: ей хочется, чтобы он полюбил ее, но, увы, после смерти Дафнэ он забыл язык любви.
Эдокси отстранилась, взглянула на него из-под прикрытых век.
— Дорогая, у нас чудесные отношения, — ответил он на ее невысказанный вопрос. — Давайте не будем их портить.
— Прости.
— Не извиняйтесь. И давайте оставим эту тему. До свиданья, дорогая.
Полковник де Реовиль лихо подкрутил ус, а это означало, что он чрезвычайно доволен. Он читал только газеты — финансовые сводки и некоторые статьи из «Ревю иллюстрэ», но коллекционировал старинные рукописи: манускрипт XV века, который полковник рассчитывал заполучить, мог стать жемчужиной его коллекции. Он будет показывать свое сокровище гостям, когда настанет время для кофе: его новая жена вбила себе в голову, что непременно следует устроить салон в их квартире на улице Барбе-де-Жу. Она уже подружилась с Полем Деруледом, основателем Лиги патриотов, Эдуардом Дрюмоном, графиней де Мартель — той, что подписывает свои прелестные светские романы псевдонимом Жип, [67]и еще множеством известных художников и карикатуристов. Так что у полковника были основания горячо благодарить Кэндзи Мори.
«За сумму, которую он заплатил за эту ерунду, я бы мог снять себе квартиру», — думал Жозеф, разглядывая посетителей аукционного дома, толпившихся у двери. Он приметил румяного, недовольного щеголя — Бони де Пон-Жубера, его держала под руку молодая женщина с округлившейся фигурой.
— Ну и дела! Валентина! — тихонько воскликнул Жозеф. Его сердце дрогнуло, когда он вспомнил свои эротические мечтания об очаровательной племяннице графини де Салиньяк. Теперь они рассеялись без следа: Валентина вышла замуж за этого хлыща, а Жозеф встретил настоящую любовь. Что ж, ему отрадно было видеть, что мадам де Пон-Жубер уже беременна.
Вслед за полковником и Кэндзи он прошел мимо зала номер шестнадцать, где уныло лежали на полках «соловьи», и дал себе слово, что вернется в ближайшую пятницу к изучению приемов некоторых аукционистов, потому что это, как выяснилось, позволяет порой перевести совершенно безнадежные лоты в разряд весьма ценных. Для его будущей карьеры писателя-романиста это, безусловно, тоже окажется весьма полезным.
Ливень хлестал по мостовой. На улице Друо образовался затор из фиакров и купе. [68]Кэндзи вздохнул:
— Когда же наконец покончат с этими пробками? Про метрополитен нам твердят уже лет двадцать, не меньше, а воз и ныне там! Почему бы не использовать в Париже пневматические трубы?
— Те, что приспособлены для доставки телеграмм? Вы шутите!
— Ничуть. Я современный человек и верю в прогресс. Недавно я читал, что некое научное общество в Гамбурге разрабатывает средство передвижения, которое позволит перемещаться со скоростью два километра в минуту! О таком только мечтать можно!
— Я бы все-таки предпочел лошадей, — сухо ответил полковник.
Он нежно погладил рукопись.
— Прогресс, регресс… Знаю одно: в этом аукционном доме хранится столько грязных предметов, что после его посещения недолго и заболеть. Хорошо бы тут все продезинфицировать. Впрочем, наша столица и сама напоминает Авгиевы конюшни. А все из-за иностранцев, которых тут развелось пруд пруди. Вот, к примеру, полюбуйтесь!
Под проливным дождем от одного прохожего к другому метался мальчуган в замызганной шапчонке, украшенной потрепанным букетиком шерстяных цветов.
— Всего двадцать су за эту чудесную статуэтку, мсье… Это же совсем недорого… Пусть будет пятнадцать су…
Жозеф залился краской до самых ушей и взглянул на Кэндзи. До полковника внезапно дошло, что он ляпнул лишнее.
— Дорогой месье Мори, конечно же, я вовсе не имел в виду вас! Вы не имеете ничего общего с теми людьми, которые приезжают сюда и едят наш хлеб.
— Поставьте себя на их место, — невозмутимо отвечал Кэндзи. — Черная икра не всем по карману.
Движение возобновилось, колесо кареты попало в колею, обдав грязью маленького итальянца, который, не обращая на это внимания, продолжал уныло тянуть:
— Прошу вас, мсье, двадцать су за чудесную статуэтку… У меня есть мадонны, есть наполеоны… Это настоящий шедевр… купите, мсье! Две статуэтки за тридцать су, прошу вас…
Он довольно долго стоял в начале пустынной улицы, в нескольких метрах от питейного заведения. Сквозь запотевшие стекла были видны силуэты людей, облокотившихся на стойку. Какая-то женщина приоткрыла дверь, выпустив на улицу смех и крики. Он вжался в стену. Женщина застыла на пороге, бормоча что-то под нос. Потом, хрипло расхохотавшись, направилась неверной походкой к товарной станции, куда поминутно прибывали поезда, выпуская клубы грязного дыма в белесое небо. «Посланник» продолжал наблюдать за кабаком.
Наконец оттуда вышел, пошатываясь, мужчина, и направился в ту же сторону, что и женщина. «Посланник» следовал за ним по пятам. Прямо перед ними вырисовывалось приземистое здание газового завода, как в «Бургграфах» Гюго. Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и приблизился к мужчине:
— Леонар Дьелетт?
— Угу.
— Вчера, на улице Шарло, вы подобрали предмет, который выбросили по ошибке.
— А, точно. Я утром же велел Иветте вернуть кесарю кесарево.
— Уверены?
— Ну, разумеется, уверен! А как иначе? Мы люди честные. Ежели мы выгребаем мусор за буржуа, это не значит, что совести у нас нет. Я честно зарабатываю монету, а в том году Общество содействия сохранению имущества меня даже наградило, потому как я вернул деньги, забытые в выброшенном пальто. Коли не верите, ступайте в квартал Дюматра — я там живу — и сами поглядите!
— Кто такая Иветта?
— Дочка моя. Я ей говорю: эта штуковина, должно быть, денег стоит. Отнеси-ка ее обратно, покуда не хватились.
— Сколько лет Иветте?
— Одиннадцать.
— И вы ей доверяете?
— Я бы ей свою жизнь доверил! Она вся в отца.
— А как вы узнали, чья это вещица?
— Из-за «Девятнадцатого века» догадался, она в него завернута была. Эту газету читают только жители дома двадцать восемь по улице Шарло. Тамошняя кухарка уже три года заворачивает мне в нее остатки ужинов.
Леонар и «посланник» шли вдоль железнодорожных путей.
— Ваша дочь уже вернулась домой?
— Спит, поди — в такой-то час…
— Давайте зададим ей пару вопросов, — произнес «посланник», засовывая руку в карман.
— А если я не хочу?
— Захочешь, мой друг. Иди-иди, не то — видишь эту красотку? — я нажму на спуск и — оп! — прощай, Леонар!
— Да вы спятили!
Леонар, разинув рот, в ужасе уставился на пистолет и, попятившись, уперся спиной в перила, загораживавшие рельсы.
— Ладно, пойдем, — выдохнул он. — Без проблем.
«Посланник» покачал головой.
— Проблема — это ты. — И, резко шагнув вперед, он с силой толкнул старьевщика в грудь.
Леонар Дьелетт, безумно вращая глазами из-под упавшей на лицо гривы волос и хватаясь руками за воздух, перевалился через перила. Скатившись по насыпи, он растянулся на рельсах — и страшный крик вырвался у него, когда совсем рядом послышался гудок паровоза.
Серая тень скользнула за угол здания газового завода.
Тяжелые серые тучи повисли над кучкой жалких развалюх. Жозеф, измученный обществом старого дурака Реовиля, остановился, чтобы перевести дух. Ни один извозчик не согласился везти его в квартал старьевщиков, и ему пришлось топать пешком от самого Орлеанского вокзала. [69]Жозеф покосился на зловещего вида лачуги. Так, должно быть, выглядят разбойничьи вертепы. Молодой человек не испытывал радости при мысли, что, возможно, придется зайти в какой-то их этих домов.
«Что мне делать, Мари-Лy? Я пойду? Иль не пойду?» — невольно пришла ему на ум старинная детская песенка о девочке, которой не хочется идти в школу.
Жозеф тяжело вздохнул и побрел дальше по раскисшей дороге. Ему вспомнилось, что Айрис шепнула ему на ухо, когда он вернулся с улицы Фош: «Будьте благоразумны». Откуда она знает, куда и зачем он отправился? Месье Легри ей рассказал? Или она намекала на предстоящий разговор с ее отцом?
Погрузившись в раздумья, Жозеф и сам не заметил, как очутился в квартале Доре.
Несмотря на громкое название, [70]он не отличался ни богатством, ни красотой. Бывшего владельца этих мест звали Доре; он в 1848 году решил распродать часть своих земель и кое-какие постройки на них, чтобы свести концы с концами. Домишки, предназначенные для рабочих и их семей, привлекли внимание старьевщиков: арендная плата невелика, на клочке земли можно разбить огород… А вслед за старьевщиками сюда потянулись голодранцы всех мастей. Вскоре в квартале Доре появилось множество жалких хижин, сооруженных из досок, промасленной парусины и ржавых листов жести. Теперь эти «дворцы и усадьбы» занимали уже пять улиц и две площади, представляя собой целое мусорное королевство.
Окажись тут Жозеф средь бела дня, он бы оценил живописные крохотные дворики, заросшие вьюнком и клематисом, и покой, царящий на бедных улочках квартала: в отличие от «большого Парижа», драки здесь были редкостью. Но сейчас, в липком сумраке, который едва рассеивал свет газовых рожков, юноше было себя весьма неуютно.
Двери многих домов были открыты настежь, видимо, чтобы выпустить дым очага, и их обитатели сидели прямо на полу вокруг котелков с объедками.
Мужчин среди них было мало: должно быть, все они отправились на промысел с мешком за спиной, фонарем в одной руке и крюком в другой. На земляном полу хижин громоздились кучи мусора, ждущие сортировки, и жидкие охапки соломы, служившие жильцам постелью.
Жозеф подошел к желтому квадрату окна, в котором вырисовывался длинноносый профиль. Мужчина посасывал короткую трубку, время от времени сплевывая на землю.
— Добрый вечер, я ищу Леонара Дьелетта.
— Знать не знаю такого. Погоди, спрошу у брата.
Обитатели дома, у которого стоял Жозеф, жили поистине роскошно: у них были стол, стулья, лампа и две кровати. Четверо малолетних сорванцов проворно ели что-то со сковороды. Вокруг них суетилась мать.
— Эй, Раймон! Не знаешь, где тут живет Дьелетт?
— Прямо за перекрестком Дюматра. Заходите, приятель, пропустите с нами глоток-другой, потом я вас провожу. Вы оптовик?
— Я? Кхм… да, — ответил Жозеф.
— Послушайте, тогда, может, обсудим одно дельце? У меня тут куча солдатских башмаков на левую ногу. Вас это не заинтересует?
— Надо подумать.
Старьевщик тычком согнал мальчишку со стула, чтобы освободить место, а его жена расставила тарелки и наполнила три стакана красным вином. Жозеф нервно сглотнул: он плохо переносил алкоголь.
— Ваше здоровье, мсье, и твое, Эстев. Эй, не так быстро! Ты же не прочувствовал букет!
— Зато так это пойло скорей дойдет до печенок и хорошенько меня согреет!
Рыжеволосые братья-гиганты хлестали вино, а Жозеф вертел в руках свой стакан: по его представлениям, именно таким на вкус должен быть крысиный яд.
— Ну же, мой мальчик, пей!
И Жозеф осушил стакан одним глотком — как в детстве, когда мать заставляла его принимать рыбий жир.
Перед глазами у него все тут же заволокло красным туманом, но, переведя дыхание, Жозеф почувствовал прилив сил. Он встал, и комната поплыла перед ним. Ему пришлось снова сесть.
— Так вы старьевщики? — спросил он, надеясь потянуть время.
— Нет, приятель, я прежде всего каменщик! Уж и не припомню, сколько хибар я построил. Братец Эстев приехал мне подсобить, потому как в одиночку я уже не справляюсь. Я здесь и ростовщик, и нотариус, и адвокат, и мировой судья. Кто тушит пожар, когда горит все это барахло? Я! Кто распределяет наследство, когда умирает отец семейства? Тоже я! Тебе достанется железо — отдашь его литейщику; тебе — мину [71]костей, отнеси их клеевару или изготовителю пуговиц; тебе — корпия, пригодится бумагопромышленнику.
И Эстев, уже основательно согревшись, затянул песню:
— Заткнись, — проворчал Раймон. — И оставь бутыль в покое, мы идем проводить месье. А я заодно заверну к Сивилле, пора ей вернуть должок.
Они прошли почти весь квартал Доре насквозь. Жозеф представлял себя путешественником, оказавшимся в туземной деревне, за которой вырисовывается зеленая стена джунглей, куда еще не ступала нога белого человека. А вон там, вдалеке, несколько слонов — живое воображение Жозефа превратило в них поезда у Орлеанского вокзала.
Наконец они остановились у обшарпанного домика с единственным подслеповатым окошком.
— Конечная станция, выходим. Вот он, дворец папаши Дьелетта. Прощай, приятель, мы пойдем дальше.
Жозеф громко постучал в дверь, но никто не откликнулся. Может, хозяин спит? У него за спиной раздался вопль, Жозеф резко обернулся: братья вышибали дверь соседней хибары, невзирая на рыдания и мольбы одетой в лохмотья пожилой женщины.
— Не надо, я же околею от холода!
— А я тебя предупреждал, старая сова. Если завтра не принесешь деньги — снимем крышу. А если и послезавтра не заплатишь — прощайся с очагом!
— Упыри! — Женщина, упав на колени, хватала Раймона за ноги. Тот грубо оттолкнул ее. Жозеф, преисполнившись негодования, поспешил на помощь:
— Что вы делаете, разве так можно?! — вскричал он.
— Эстев, гляди-ка: мир перевернулся! С каких это пор должники превратились в жертвы?!
— Сколько задолжала вам эта несчастная?
— Два франка пятьдесят.
Жозеф вывернул карманы, выгреб оттуда всю мелочь и гневным жестом протянул Раймону.
Братцы отправились восвояси, а старуха рассыпалась в благодарностях, умоляя своего спасителя зайти на глоток вина.
Жозеф молча перешагнул порог. Женщина зажгла керосиновую лампу, и он разглядел ее изможденное лицо в обрамлении густых растрепанных седых волос. Убогая клетушка шесть на шесть метров была заставлена ящиками из-под фруктов.
— Устраивайтесь поудобнее, мсье, будьте как дома! Я вас попотчую домашней настойкой из перебродившего батата с сахаром.
Жозеф, скрепя сердце, пригубил пойло, от которого несло винным уксусом, и отставил стакан. Старуха горестно вздохнула.
— Мне хорошо живется здесь. Окна выходят в сторону улицы, и летом тут полно маков. Мой маленький рай… Только вот на этой неделе дела шли туго: ни одного клиента! А я уже слишком стара, чтобы спать под открытым небом.
— А… чем вы занимаетесь? — осторожно спросил Жозеф.
— Карты таро. Линии на ладонях. Я читаю будущее. Правда, сама — как сапожник без сапог: что будет с другими — вижу, а вот что станется со мной — не ведаю, тут я слепа, как крот. Паршиво, правда? Ах да, я ж не представилась. Меня звать Корали Бленд.
— Вы знакомы с Леонаром Дьелеттом?
Старуха искоса взглянула на Жозефа.
— Он еще не возвращался. И девчонки его что-то не видать. Недотепу-то — это их осел — я покормила. Наверное, пошли афиши сдирать.
— Зачем это?
— Так выборы уже прошли. А после них положено срывать афиши, наклеенные на стены и деревья. Большая часть старьевщиков голосует за кандидатов от радикал-социалистов. Матерь божья, да коли пухнешь с голоду, тебе плевать на важных шишек. Зато когда нужно снимать афиши, тут уже плевать на цвет плакатов. Впрочем, белые продаются лучше красных.
Растерянный Жозеф поднялся, чтобы уйти, но Корали Бленд ухватила его за рукав.
— Погодите. Сивилла читает по руке, точно в раскрытой книге. Мне нечем отплатить за вашу доброту, разве что я открою вам будущее.
Жозеф колебался.
— Спокойно, молодой человек. Дайте вашу левую руку. Левая — она связана с сердцем. Так… Линия жизни… Превосходно! Вы застанете первую половину двадцатого века! Теперь линия ума… Вы трудолюбивы, умны, упрямы, вы достигнете своей цели… Линия судьбы идет к холму Сатурна… Ба, да вас любит Венера! Отличная линия сердца, просто отличная. Любовь приведет вас на любую вершину!
— Что, это написано прямо на руке?
— Прямо на ладони.
— А как насчет ближайшего будущего?
На лице Корали Бленд мелькнул испуг, но Жозеф этого не заметил.
— Я вижу… вижу поезд… Он мчится… красный глаз светится во мраке… я вижу… человека, он едет далеко, очень далеко… Такой легкий, легче перышка… летит над рельсами… Все, больше ничего не вижу.
— Черт, надеюсь, в ближайшее время это не случится. Я, знаете ли, у нас в лавке просто незаменим. Но когда ко мне придет слава, мы с Айрис объедем весь свет, в точности как Филеас Фогг! [72]Почему бы и нет?..
Он стоял под окном с треснутыми стеклами и ждал, пока старая ведьма закончит вешать лапшу на уши молодому простофиле. Внезапно кровь просилась ему в лицо: а с какой стати этот тип околачивается возле дома старьевщика? Вряд ли он забрел в эту дыру только ради того, чтобы наведаться к гадалке.
«Выясни».
Он сжал кулаки. Никто не перейдет ему дорогу. Никто!
Наконец парень ушел, старуха заперла дверь, а «посланник» скользнул за угол дома, вне себя от ярости наблюдая, куда двинулся Жозеф.
«Старая обезьяна, грязная карга, ты плохо кончишь! А за тобой, любитель предсказаний, я присмотрю!».
Иветта в своем старом пальтишке, почти не спасающем от холода, стояла возле ослика, положив руку ему на шею. Лицо у нее было усталое, как у взрослой женщины, отягощенной множеством забот.
Виктор вертел фотографию в руках. Как ее назвать? «Смущение»? «Недоверие»? Наконец он нацарапал на обратной стороне. «Маленькая продавщица булавок разглядывает меня, прячась за хромоногим защитником. Апрель…».
Его прервал резкий телефонный звонок. Он снял трубку, прижал ее к уху и свободной рукой дописал: «…1892 года. Иветте всего одиннадцать лет…»
— Да, Жозеф… Да, я понял… Я знаю, что старьевщик живет в квартале Доре. Не сказал вам, потому что не думал, что тут может быть какая-то связь с… Браво. Спасибо, что позвонили. Завтра? Договорились.
Он повесил трубку, натянул пальто, выключил газ и пересек двор.
Когда он толкнул дверь мастерской, Таша заворачивала что-то в бумагу. Он поцеловал ее, потом спросил, кивнув на сверток:
— Что это?
— А, это одежда, которая мне уже мала. Хотела отдать подруге.
— Ты не забыла, что мы сегодня ужинаем в ресторане? Я заказал столик в…
— Черт, совсем вылетело из головы! Сказать по правде, у меня сейчас нет настроения… Все время думаю об этой выставке в Барбизоне…
— Когда ты туда едешь? — невольно вырвалось у Виктора.
Завтра, ты же знаешь. Вернусь в воскресенье вечером. Ох, любимый, ты сейчас выглядишь так, что мог бы стать моделью для художника, чья палитра состоит только из черных, темно-зеленых и свинцово-серых тонов с редкими проблесками оранжевого.
— Не разбираюсь я в живописи. О ком ты говоришь?
— Об Эль Греко.
— Ах, о «Снятии с Креста»! Что ж, благодарю за сравнение.
Таша расхохоталась.
— Прости, но ты действительно так выглядишь: мрачный, обиженный, подозрительный.
— Ну да, а еще слишком чувствительный, безумно влюбленный и ревнивый! Ты жестока ко мне, Таша. Я вечно боюсь упасть в твоих глазах.
— Зачем ты такое говоришь? Я никогда не полюблю другого.
— Правда?
— Правда, потому что никто не будет со мной так терпелив. Со мной трудно ужиться, а?
— Ты не бросаешь меня только поэтому?
— Дурачок! Только с тобой, и ни с кем другим я хочу прожить всю жизнь.
— Тогда выходи за меня.
— Нет уж, я не позволю тебе совершить такую ошибку, ты мне слишком дорог. Разве брак так уж необходим? Ну, зарегистрируют нас как мужа и жену, и я стану мадам Легри — что это изменит в наших отношениях? На тебя будут глядеть с жалостью и перешептываться за спиной: «Бедняга Легри, всем известно, что у его жены ветер в голове. Она же художница! Якшается с вольнодумцами!» Тебе это не понравится, уж я-то знаю. Куда благоразумнее оставаться твоей любовницей. Когда мужчина спит с такой как я — это нормально. Но когда он на ней женится…
— Да плевать я хотел, что о нас подумают…
— Ну-ну, успокойся. Может, не пойдем никуда сегодня? Останемся дома, я принесу твои мягкие туфли, мы немного почитаем, поболтаем у огня… Как тебе такой семейный вечер?
— Да разве я могу не согласиться? — прошептал Виктор, увлекая Таша в альков.
Туман, висевший над Парижем, начал постепенно рассеиваться, и полдень выдался холодным, но ясным. Виктор решил пройтись: ему не нравилось, что Жозеф, отправившийся в квартал Доре в поисках Леонара Дьелетта, наткнулся на запертую дверь, а потом еще долго бродил по грязным улочкам, спрашивая у прохожих, не видел ли кто старьевщика или его дочь. Никто не смог помочь ему. В итоге Жозеф провалил задание.
Что же случилось со Дьелеттом? Этот вопрос — как и многие другие — не давал Виктору покоя. Хоть бы с девочкой все было в порядке. Чем ближе он подходил к Монмартру, тем громче звучал его внутренний голос, подсказывавший, что жестокая смерть ждет всех, кто имеет хоть какое-то отношение к таинственной чаше.
Он остановился передохнуть у церкви Сент-Эсташ. Отсюда были хорошо видны крыши квартала Ле-Аль, напоминающие выщербленные зубы, вцепившиеся в небо. Над ними суровым часовым, стерегущим город от притаившихся в каждой подворотне демонов, возвышалась башня Святого Иакова. Виктору казалось, что демоны крадутся за ним по пятам, и в лошадином ржании за спиной ему чудился злобный хохот…
Он пробирался сквозь толпу уличных торговцев и гуляк, когда вдруг увидел знакомую маленькую фигурку.
— Иветта! — Он коснулся ее плеча, и она обернулась: он увидел старое, морщинистое лицо.
— Купите ленту, мсье.
Виктор помотал головой, поскользнулся на салатном листе, валявшемся у входа в грязную забегаловку, и официант на пороге громко расхохотался. Виктор ринулся к бару с автоматами, как утопающий к проплывающему мимо бревну.
Зазывала, оседлав стул, предлагал прохожим ознакомиться с революционным изобретением французской Ассоциации общественных водозаборных колонок. Вдоль стен располагались ряды бочонков — пунш, пиво, малага: достаточно было опустить монетку в специальную прорезь, чтобы стакан, подставленный под кран, наполнился тем напитком, который вы выбрали.
— Всего за каких-то десять сантимов вы получаете полную кружку или стакан! Наши автоматы работают точнее, чем часы: бросил монетку — получил напиток. И не думайте, что в бочонке кто-то сидит. Нет, мсье, это наука! Правда, ваш стакан сам собой не вымоется, это сделают нежные ручки мадемуазель Прюданс — так что не забывайте про чаевые. Ну же, месье, смелее, наши автоматы не кусаются!
Веселый зазывала впился взглядом в Виктора, приклеившегося к стойке. Но тот, не замечая его, обратился к мадемуазель Прюданс:
— Мадемуазель, вы случайно не видели девочку лет одиннадцати-двенадцати? Она продает булавки около вашего заведения.
— Не знаю. Может, и видала. — Женщина вяло приняла у него двадцать су.
— Когда она была здесь в последний раз? Это очень важно.
Прюданс посмотрела на него с подозрением:
— А вы, случаем, не из тех негодяев, что любят маленьких девочек? — напустилась она на Виктора.
Тот залился краской до самых бровей.
— Да как вы могли такое подумать!
— А что? Скажете, вы ее папаша?
— Прюданс, что там такое? — вмешался зазывала.
— Этот фрукт ищет Иветту.
— Иветту? Так ее еще вчера забрали в участок.
— В какой участок? — повернулся к нему Виктор.
— Какая вам разница? Все равно она наверняка уже в камере.
Виктор приподнял шляпу и вышел.
— Шляются тут всякие и ничего не покупают, — проворчал недовольно зазывала.
Он прислонил велосипед к стене, присел на корточки — якобы чтобы проверить, хорошо ли прокручиваются педали, и украдкой взглянул на книжную лавку «Эльзевир». Японец только что ушел. Тип, который шлялся вчера по кварталу Доре, сидел за прилавком и читал газету. Но утром он, выйдя из дома на улице Висконти, зачем-то долго бродил по городу, и только потом отправился в лавку.
— Вам нужна помощь? — раздалось у него над ухом.
Он вздрогнул от неожиданности.
— Нет, благодарю, я уже сам справился.
Он не стал поднимать головы и видел только, что рядом с ним остановились высокие черные ботинки, длинный фиолетовый плащ и накидка из шотландки.
— Даже не пытайтесь меня убедить, дорогая! — громко произнес визгливый женский голос. — Это только прибавляет лишних забот!
— Но, Рафаэль, подумайте хорошенько: еще лет шестьдесят назад наши деды и представить себе не могли, что можно разъезжать по дорогам на двух колесах. Уверяю вас, за велосипедом — будущее! Матильда, вы-то со мной согласны?
— Хельга права. Пешие прогулки вышли из моды. Человечество делает ставку на скорость.
Он втянул голову в плечи. Уберутся эти три синих чулка когда-нибудь или нет?
Наконец, черные ботинки удалились, за ними — фиолетовый плащ и накидка из шотландки. Он увидел, как они вплывают в книжную лавку. Приказчик поздоровался с дамами, устремился к полкам, набрал целую кипу книг, разложил на прилавке и бросился к столу, где стоял телефонный аппарат.
Поднес трубку к уху, тут же бросил ее на рычаг и поспешил к лестнице, ведущей наверх. Еще через минуту он спустился в обществе юной девицы, которая занялась покупательницами: приказчик тем временем натянул куртку, нахлобучил картуз и понесся к набережной Малакэ.
«Посланник» едва успел оседлать велосипед.
Виктор повесил трубку и посмотрел на фотографию Иветты. Жозеф должен во что бы то ни стало вызволить ее из полиции!
Когда он вышел из бара, слова мадемуазель Прюданс еще звучали в его сознании. В Лe-Аль он сообразил, что надо раздобыть денег, чтобы Иветту выпустили под залог. Он прокладывал себе дорогу между горами картофеля, башнями из тыквы и репы и кочанами капусты, пока, наконец, не оказался в дальнем углу рынка — там жались друг к другу десятка два ребятишек, которые пришли наниматься на работу. Виктор с жалостью разглядывал их — бледных и тощих, голодными глазами смотревших на горы еды. И тут в памяти Виктора всплыла долговязая фигура Рауля Перо с черепашкой на ладони. Отличная мысль! Надо просто послать к нему Жозефа, чтобы тот, справившись о здоровье Нанетты и литературных опытах самого Перо, выцыганил надлежащим образом оформленное постановление об освобождении из-под ареста.
Виктор взглянул на часы. В самом благоприятном случае Жозеф и Иветта появятся здесь не раньше пяти.
Он пересек двор и вошел в мастерскую Таша, где каждая мелочь, каждый предмет мебели и даже стены — всё напоминало о ней. Здесь они занимались любовью, лелеяли мечты, планировали будущее — и Таша полностью принадлежала ему. Тут стоял особенный запах: смесь скипидара и знакомых духов с оттенком ладана. Виктор вспомнил, как накануне сжимал Таша в объятиях, и улыбнулся. Даже царивший тут художественный беспорядок — и тот был ему по душе. Он прошел по следам Таша — разбросанным белью и обуви — до кровати и погладил ладонью простыни, из которых с таким сожалением выбрался несколько часов назад, когда Таша еще спала безмятежным сном младенца. Утром он всегда желал ее еще сильнее, чем вечером.
Он подобрал корсет и панталоны, валявшиеся на полу, расправил подушки. Под ноги ему порхнул листочек бумаги. Письмо. Виктор безотчетно пробежал взглядом по строкам, написанным уверенным квадратным почерком.
…Сгораю от желания сжать тебя в объятиях. После Берлина — такого строгого, застегнутого на все пуговицы, — я мечтаю сесть рядом с тобой за круглым маленьким столиком на веранде какого-нибудь легкомысленного кафе…
Письмо выскользнуло у него из рук и упало на кровать. Какое-то время Виктор слепо повиновался командам мозга: аккуратно свернуть кофточку, выбросить зачерствевший хлеб, помыть стаканы. Боль пришла неожиданно, застав его врасплох, и он застыл над раковиной со стаканом в руке.
Кляча медленно тащилась по многолюдной улице де Пирене, а потом и вовсе встала, пропуская стадо коров.
— Быстрее, быстрее! — нетерпеливо крикнула Таша, высовываясь из дверцы фиакра.
Часы, проведенные в издательстве, помогли ей скоротать время, но еще больше распалили нетерпение.
Фиакр свернул на улицу Партан, миновал больницу Тенон и покатил по улице де ля Шин. Здесь заканчивался Париж, спроектированный бароном Османом, [73]и начинался Париж Эжена Сю. В лабиринте извилистых улиц с экзотическими названиями, в этих тесных двориках нищета прятала свои язвы и струпья.
Лошаденка с трудом взобралась на пригорок и остановилась перед гостиницей с подслеповатыми окнами.
Таша выпорхнула из экипажа, сунула деньги хмурому кучеру и вбежала в пропахший вареной капустой вестибюль гостиницы. Толстая угрюмая женщина с волосатым подбородком, восседавшая за столиком, даже не улыбнулась в ответ на приветливое «бонжур» и только буркнула:
— Там он. Сидит, как истукан, с самого утра.
Таша, сжав в руках сверток, взбежала на второй этаж и постучала в дверь. Та тут же открылась, и Таша очутилась в объятиях мужчины. Она прижалась к нему, чувствуя себя такой хрупкой в его сильных руках. Он ногой захлопнул дверь. Матрона за стойкой возвела очи горе:
— Совсем стыд потеряли. Еще чуть-чуть, и придется вешать табличку «Бордель».
Инспектор Жозеф Пиньо толкнул железную дверь и оказался в просторном готическом зале с колоннами под мрамор, которые поддерживали своды из обработанного камня. Напротив него за стеклянной дверью находился кабинет бригадира. Справа располагалась комната для обысков. За ней — зарешеченные камеры.
Инспектор Жозеф Пиньо решительным шагом направился дальше. Из камер на него глядели мошенники всех мастей, карманники и проститутки. Быть может, таинственный убийца, терроризирующий Париж, один из них? Но никто не соответствовал описанию, данному свидетелями…
Пожилой полицейский дремал, сидя на стуле. Он вздрогнул от неожиданности, когда Жозеф сильно потряс его за плечо…
В этот миг над его ухом прозвучал мужской голос:
— Отойдите же вы в сторону!
Жозеф забыл о детективной истории, которую начал мысленно сочинять, и, взволнованный тем, что находится в главном здании полицейского управления, поспешно протянул записку сухопарому жилистому старику.
— Вы, наверное, ошиблись, юноша, я здесь посетитель, — крикнул тот, приложив руку рупором ко рту.
— Дедушка, нам сюда! — громко позвал его молодой человек в серой блузе.
— Не ори, я не глухой!
Жозеф прошел дальше, до конца мрачного коридора, к помещению с приоткрытой дверью, где суетились чиновники и солдаты муниципальной гвардии, записывая данные антропометрии на каждого задержанного и набрасывая их портреты. Жозеф застыл на месте, стараясь ничего не упустить. Но вот в комнату провели очередного заключенного, и дверь захлопнулась. Разочарованный, Жозеф присел на лавку.
— Что там с ними делают? — обратился он к сидящей рядом женщине.
— Ну, их выстраивают в ряд, прямо как в армии. Записывают имя, обыскивают, дают жетон с номером. Коли это утро, то каждый получает круглый хлебец.
— А если не утро?
— Тогда только половину. Ну вот, у кого есть сорок сантимов, те могут заплатить за простыни, а коли денег нет, то терпи четыре дня, покуда получишь. Моего-то муженька это не смущает: наши простыни давненько заложены в ломбарде. Ну так вот, потом к ним приходит писарь с блокнотом, и они отвечают на вопросы: как зовут, сколько лет, где родился, как звали отца и мать. Ох, и зачем им все это знать? Не смотрите на меня так, мсье, я говорю, что думаю.
— Продолжайте, — прошептал Жозеф, пытаясь запомнить каждое ее слово.
— Ладно. Их распределением занимается специальный комитет.
— Комитет?..
— Монахини из монастыря Марии-Иосифа. Делят их на две группы. Одних отправляют в одиночные камеры, других — в общие. А, вот и моя очередь! Я с вами не прощаюсь, месье, а то удачи не будет!
Ожидание затягивалось. Жозеф в полудреме вспоминал свой визит к Раулю Перо, крошечный кабинет с натертым паркетом, зелеными шторами и набитым книгами шкафом, подобающим скорее читальному залу, чем кабинету полицейского. Инспектор задумчиво листал «Жиль Блаз», с которым мечтал сотрудничать. Он радушно пожал Жозефу руку и стал расспрашивать его о том, выяснилось ли, что еще украдено на улице Сен-Пер.
Перо не отказал Жозефу в просьбе и нацарапал записку в тюрьму предварительного заключения при префектуре, а потом перевел разговор на свою излюбленную тему — о литературе. Черепашка Нанетта у него на столе тем временем равнодушно жевала лист салата.
— Молодой человек, вы долго тут будете сидеть? — услышал Жозеф и очнулся от воспоминаний, от неожиданности едва не свалившись со скамьи. Он машинально протянул записку полицейскому в штатском, и тот дважды перечитал ее, прежде чем хрипло произнести:
— Ладно, сейчас приведу, раз уж она — главный свидетель.
Через четверть часа он вернулся, ведя за руку тощую девчонку.
— Вот ваша Иветта Дьелетт. Поскольку она несовершеннолетняя, а вы не являетесь ее родственником, я обязан записать ваше имя и адрес, — он вытащил из кармана блокнот и кивнул Иветте: — Забирай свою корзинку, и чтоб я больше не видел, как ты торгуешь на улице.
Жозеф сжал ледяные пальчики девочки, и у него от жалости защемило сердце. Он чувствовал себя Жаном Вальжаном, только что вызволившим Козетту [74]из беды.
Они зашагали к набережной Орлож.
— Это папа вас за мной прислал? — спросила Иветта. Она щурилась от яркого света и испуганно сжимала воротник пальто.
Жозеф решил не говорить девочке о том, что ее отец так и не объявился.
— Нет, мой патрон, месье Легри. Да ты его знаешь, это он тебя фотографировал.
— Ах, да, у него такой красивый ящик! Он хороший. Я так испугалась, когда меня схватили. Просила отпустить, потому что папа будет волноваться. Но они заставили меня залезть в повозку, а там были мужчины… страшные, и женщины… такие, как мамаша Клопорт, которая пристает к мсье на бульваре. Я ночевала в общей камере, ужасно замерзла, а одна большая девочка хотела, чтобы я легла рядом с ней, потому что так теплее. Я не хотела, так она оттаскала меня за волосы и обзывалась… Мне хотелось умереть… — Иветта коротко всхлипнула, но не позволила себе расплакаться.
Жозеф украдкой вытер глаза и пробормотал:
— Бедняжка… А ты ходишь в школу?
— Можно подумать, что если ходишь в школу, ты честный человек. Та большая девочка, которую привезли вместе со мной, обворовала своего хозяина! А я никогда не краду.
— Ты не умеешь ни читать, ни писать?
— Умею читать… немножко. У папы есть книги. Я так глупо им попалась. Дама, которая заплатила за булавки, не захотела их брать, а шпик все увидел. Если б я знала, что так выйдет, не взяла бы у нее денег.
Жозеф потянул девочку к фиакру.
— Я отвезу тебя к месье Легри и мадемуазель Таша. Там ты поешь, отдохнешь, и тебе сразу станет лучше.
В конце концов Виктору удалось заставить себя успокоиться. Он уже не в первый раз подозревал Таша в измене, но до сих пор не видел реального соперника ни в одном из мужчин, с которыми она водила знакомство. Таша любит его, в этом он был уверен. Наверное, какой-то ее старинный друг пожаловал в Париж, и она спрятала письмо, чтобы не вызвать у него, Виктора, ревность.
«Спрятала? Нет. Она бы нашла тайник получше, чем изголовье кровати, на которой мы любим друг друга».
Когда Жозеф постучал в дверь, Виктору уже удалось совладать с собой. Иветту он приветствовал радостной улыбкой.
— Рад новой встрече с вами, мадемуазель. Жозеф, возвращайтесь в лавку и скажите Кэндзи, что я скоро приду. Благодарю вас, вы блестяще провели эту операцию.
— Знаете, патрон, что такое наше правосудие? Бездушная слепая машина, которая давит всех подряд: бездомных, стариков, детей, воров и убийц!.. А где мадемуазель Таша?
— Она… она в Барбизоне.
Сомнения с новой силой охватили Виктора. А если ее там нет? Если она придумала эту историю с выставкой, чтобы тайно встретиться с каким-то мужчиной? Как это выяснить? В памяти всплыло ненавистное имя. Нет, он не хочет думать о Морисе Ломье сейчас. А завтра сам с ним встретится.
Жозеф ушел.
— Ты есть хочешь? — спросил Виктор у Иветты.
— Ну… в общем, да, мсье.
— Ванная вон там, направо. Тебе нужно хорошенько умыться. И причесаться.
Но Иветта, оказавшись в ванной комнате, замерла, не смея ни к чему прикоснуться.
Виктор тем временем отправился разогревать фрикасе из кролика, приготовленное Эфросиньей. Он пододвинул круглый столик поближе к печке, убрал с него кисти и краски и накрыл скатертью.
— До чего красиво! — воскликнула Иветта. — Как на картинке в кондитерской!
— Садись.
Она присела на краешек стула, не решаясь притронуться к еде. Виктор отошел, притворившись, что перебирает эскизы, и украдкой обернулся: девочка с жадностью набросилась на еду.
— Хочешь добавки?
— Да!
Он подарил Иветте ее фотографию.
— Ой, это же я! Как забавно, картинка на бумаге… Это трудно сделать?
— Я тебе покажу.
— Папа, наверное, обо мне беспокоится, — дрожащим голоском сказала Иветта и испуганно поглядела на Виктора.
Что же ей сказать?
— Боюсь, он задаст мне трепку, — шепотом добавила она.
— За что? Полиция ведь…
— Да нет, не поэтому! Вчера папа сортировал то, что мы собрали, и нашел что-то вроде чашки. Она лежала среди вещей, которые нам дали на улице Шарло.
— Чашки? Какой чашки?
Сердце Виктора забилось сильнее.
— Чашка была с бриллиантами. Я ничего плохого не сделала, только… Папа сказал: «Черт возьми, да она, должно быть, стоит уйму денег! Наверное, попала к нам по ошибке». Он велел мне отнести ее мадам Бертиль и только потом идти на Монмартр. А я… Мне так хотелось конфет! Особенно тех, розовых и зеленых карамелек, которые продают около Лe-Аль. Я подумала, что никому эта чашка не нужна, ее ведь выкинули! И я… Я ее продала.
Виктор, нагнувшись к девочке, впился в нее взглядом.
—
Иветта перепугалась еще больше. Кусая губы, она захныкала:
— Не браните меня, пожалуйста! Если узнают, что я продала чашку, меня точно посадят в тюрьму! А я туда не хочу, не хочу!
Виктор подавил раздражение.
— Ты молодец, что сказала мне правду. Послушай, кто-то по ошибке выкинул эту… чашку. Я уверен, что хозяин ищет ее и хочет вернуть. Никто не знает о том, что ты ее продала. Но если ты мне расскажешь, кто ее купил, я постараюсь все уладить, понимаешь?
— Правда? Вы никому не скажете? Даже папе?
— Клянусь.
— Я продала ее торговцу, который иногда покупает у папы всякое старье. Его зовут Клови Мартель, живет в доме сто двадцать семь на улице Муфтар. Он мне заплатил всего двадцать су, потому что он считает, что чашка — барахло.
— Хорошо, Иветта, я сейчас позвоню кое-кому, а потом отведу тебя в магазин, где я работаю. Там о тебе позаботится моя сестра. Она очень добрая, вот увидишь. Но очень любопытная, как и ее отец. Он японец и разговаривает мало. Мы им скажем, что с твоим папой произошел несчастный случай и что он сейчас в больнице, ладно?
— Да, но… я не понимаю: если мсье японец — отец вашей сестры, то он и ваш отец, а вы вовсе не японец.
Виктор закашлялся.
— Это довольно запутанная семейная история. Погоди, я надену пальто, и пойдем.
Они вышли во двор. Виктор закурил сигару и выпустил большое облако дыма. А еще говорят, что дети простодушны. Да эти негодники соображают лучше любого взрослого. Конечно, они — легкая добыча для коварных людей. Но их болтовня способна вывести из себя. Ему вдруг привиделась Таша, кормящая грудью розовощекого младенца.
«С потомством мы торопиться не будем», — пообещал он себе.
Он ждал долго. Только через час из тюрьмы вышел уже знакомый ему молодой парень, служащий из книжной лавки, он вел за руку девчонку. Куда это они направляются?
Въехать в арку. Прислонить велосипед к пожарной колонке, притвориться, будто чинишь педаль.
По булыжнику двора простучали каблуки. Он повернул голову налево, приметил окошко в невысоком доме со стеклянной крышей — похоже, это мастерская художника или скульптора. Две фигуры — большая и маленькая — появились на пороге.
Большая сказала:
— Пойдем, Иветта.
«Посланник» улыбнулся.
Мужчина и девочка направились к улице Сен-Пер. Он проводил их взглядом, оседлал велосипед и поехал следом.
Айрис удобно устроилась в глубоком кресле, положив ноги на пуфик. Она вышивала скатерть, рассчитывая заслужить расположение мадам Пиньо. После долгих колебаний в качестве узора были выбраны огромные цветы — такие невозможно найти в учебнике по ботанике, зато коралловая и шафрановая пряжа на фоне белого полотна смотрелась очень нарядно.
В дверь позвонили, и Айрис, отложив работу, поспешила в прихожую. Открыв дверь, она не сдержала возгласа удивления: на пороге стояли Виктор и тощая девчонка, которую он представил как дочь старьевщика, попавшего в больницу.
— У бедняжки не осталось никого на свете. Поскольку Таша в отъезде, я привел ее к вам: позаботьтесь о ней, пока ее отец не поправится.
— Конечно! А где ее вещи?
— Боюсь, только то, что на ней.
— Вовсе нет, дамы из общества милосердия раздавали нам одежду, но она осталась дома, — возразила Иветта.
— Ничего, я укорочу для тебя одно из моих платьев. Но сначала нужно перекусить. Ты любишь кексы? А оршад? Будешь миндальное печенье? Может, хочешь сначала помыться?
Иветта, онемев под градом вопросов, безропотно позволила отвести себя на кухню — к огромному облегчению Виктора, который поспешил спуститься в лавку.
— Возитесь с заказами?
Жозеф, красный, потный и растрепанный, упаковал три стопки книг. Судя по его виду, покупателей и заказов сегодня хватало.
— А где месье Мори?
— У портного. На подгонке, — буркнул Жожо.
Виктор рассказал ему об Иветте и про то, что сказал ей об отце.
— Понял, — кивнул Жозеф. — Спасибо, что предупредили. Ну что за дурацкая бечевка!
— Оставьте это на завтра. Сейчас нам гораздо важнее узнать, что же стряслось с Леонаром Дьелеттом.
Жозеф тут же выскочил из магазина, чтобы Виктор не успел передумать.
Кучер довольно мурлыкал что-то себе под нос: он два часа простоял на улице Сен-Пер — вот и вся работенка! А заплатили ему заранее — просто за то, чтоб не двигался с места! Единственное, что его смутило — это просьба спрятать велосипед внутри фиакра. Но щедрые чаевые того стоили.
«Посланник» прилип к окошку фиакра, спрашивая себя, долго ли продлится эта игра в «холодно — горячо».
Велосипедный руль упирался ему прямо в ребра, но он терпел. Что же предпринять? Пойти за приказчиком или остаться здесь, в укрытии, продолжая следить за домом, чтобы обрести недостающее в цепочке событий звено, которое приведет его к дьявольской чаше? Если компаньон притащил сюда девчонку, значит, он на верном пути!
«Уеду — потеряю из виду компаньона. Но вдруг они специально отправили приказчика куда-то, чтобы сбить меня со следа? Ну, уж нет, не на таковского напали. Мимо меня и муха не пролетит».
В убогом очаге тлел огонек, в котелке тихо булькало рагу из мясных обрезков по четыре су за фунт. Нынче вечером Корали Бленд позволила себе еще и печеную картофелину. Ослик Недотепа стоял на привязи рядом с хижиной и грустно поддевал мордой камешки, не найдя ни веточки чертополоха. Полуголый ребенок, ковыляя на неокрепших ножках, споткнулся и разразился громким плачем; к нему немедленно подскочила старшая сестра, взяла на руки, поплевала на юбку и вытерла грязь с его щеки. Потом оба замерли у котелка, жадно вдыхая запах рагу.
При виде Жозефа дети юркнули в уголок. Корали Бленд встала на пороге, уперев руки в боки.
— Опять вы!
— Ребятишки хотят есть. Подзовите их, я дам им монетку.
— Ну их, нечего зазря сорить деньгами. Эти бездельники готовы стянуть все, что плохо лежит. А их родители — вот уж кто настоящие трудяги! Вкалывают до седьмого пота: днем считают ворон, ночью плюют в потолок…
— Вчера вы были гораздо более приветливы…
Корали Бленд поджала губы, сломала сухую веточку и подбросила в огонь.
— Нет уж, увольте, мне неприятности ни к чему. Вот, сегодня — иду себе по бульвару де л’Опиталь, а тут мамаша Клопорт — хозяйка борделя, пузатая, что твоя бочка — возьми и назови меня мешком с костями. И еще говорит, мол, я пугаю ее девочек. Чушь! Не пугаю, а открываю им будущее! Я, в отличие от нее, нравственностью не торгую! Давайте руку. Десять су.
— Благодарю, одного раза с меня хватит. Леонар Дьелетт вернулся?
— Как сквозь землю провалился, вместе со своей девчонкой. — Она подошла ближе и прошептала Жозефу на ухо: — Кто-то шнырял возле их дома, так я повесила замок на дверь, мало ли что… Но вмешиваться в это я не буду, мне своих проблем хватает.
— Не дадите мне ключ от замка? Я хотел бы взглянуть…
— Еще чего! Замок-то, поди, новый, я надеюсь, Леонар мне за него заплатит.
— Двадцать су.
— Двадцать пять.
По каморке старьевщика словно пронесся смерч — на полу валялись какие-то кости, ржавые железяки, бумага и тряпки. Стол перевернут, два тюфяка, набитые сухими водорослями, брошены у порога, сундук с одеждой открыт и выпотрошен. Жозефа мутило от запаха старого ветхого тряпья, но он тщательно обыскал все. И не нашел никаких следов чаши. Ему припомнилось недавно прочитанное стихотворение:
«Кубок Туле»! Вот как он назовет свой следующий роман! Радуясь, что ему удалось ухватить музу за полу хитона, Жозеф вернул Корали Бленд ключ и удалился восвояси. Прорицательница дождалась, пока он отойдет подальше, и крикнула ему вслед:
— Вас ждет путешествие! Долгое, очень долгое путешествие! Из тех, откуда не возвращаются!
— Графиня, время позднее. Пора закрываться.
— Месье Легри, вам удастся выставить меня только после того, как вы отыщете для меня «Мертвую любовь» Максима Фромона и «Воспитанницу Экуэна» Мэри Саммер, — заявила Олимпия де Салиньяк. — В отличие от Пьера Лоти, утверждающего, что по душевной лености он вообще не читает книг,
Виктор устало пожал плечами.
— У нас этих романов точно нет.
— Но послушайте, Максим Фромон и Мэри Саммер — весьма известные авторы!
— Что ж, я закажу для вас эти книги.
— Так я вам и поверила! Снова будете кормить меня пустыми обещаниями…
Звякнул дверной колокольчик. Вошел Жозеф и с мрачным видом потряс перед Виктором газетой. Но тот, не обращая на него внимания, рылся на полках, безуспешно пытаясь найти что-нибудь для графини де Салиньяк, чтобы та отвязалась от него. Его взгляд зацепился за пеструю обложку в куче книг, отложенных для букинистов.
— Вот, держите. «Преступление в Вирье-сюр-Орк». [76]Думаю, это именно то, что вам нужно. Шестьдесят сантимов.
— О нет! Вы всерьез полагаете, что это подходящее чтение для женщины в положении?
— А кто в положении? — оторопел Виктор.
— Моя племянница. Валентина. Но что это с вашим помощником, у него пляска святого Вита? [77]
— Дело касается моей кузины Иветты, — свирепо произнес Жозеф.
— Кого? Кузины? — графиня удивленно навела на него лорнет.
— Я пришел сообщить патрону, что необходимо срочно решить вопрос о том, где она будет жить. Ее отец…
И Жозеф выразительно поглядел на книгу «Преступление в Вирье-сюр-Орк».
— Что ж, раз у вас неотложные семейные дела, я вас покидаю, — и графиня покинула магазин, с негодованием хлопнув дверью.
— Патрон, плохо дело! — прошептал Жозеф. — Как только чаша исчезла, старьевщик погиб!
— Что?
— Глядите! — Жозеф протянул ему газету.
Вчера обходчик железнодорожных путей наткнулся на изуродованный труп недалеко от Орлеанского вокзала, поблизости от газового завода…
— Почему вы решили, что это Дьелетт?
— Потому что это произошло в двух шагах от квартала Доре, а еще потому, что Корали Бленд это предвидела. Она сказала дословно вот что: «Я вижу… вижу поезд… Он мчится… красный глаз светится во мраке… я вижу… человека, он едет далеко, очень далеко… Такой легкий, легче перышка… летит над рельсами… Все, больше ничего не вижу». Сначала я подумал, что она говорит о моем будущем, что это я куда-то поеду; она даже крикнула мне вслед: «Вас ждет путешествие! Долгое, очень долгое путешествие! Из тех, откуда не возвращаются!». Старуха казалась испуганной. Патрон, клянусь, она что-то видела! И это точно не несчастный случай: в лачуге старьевщика все перерыто.
— Тс-с-с! Держите рот на замке. И спрячьте подальше газету.
— Но как нам теперь быть с девочкой?
— Пару дней она побудет здесь. Потом придется рассказать ей все и принять меры… Бедняжка!
— А чаша?
— Оказывается, Иветта ее продала. И я как раз собираюсь разыскать этого человека.
— Кроме шуток?
— Я похож на шутника? Я отправляюсь к этому торговцу сию же минуту. До скорого, Жозеф.
Улица Муфтар шла полого под уклон. Моросил противный дождь. На мокрой брусчатке расплывались оранжевые пятна света от газовых рожков. Виктор не знал, где именно находится дом номер 127, и ему пришлось пройти всю улицу — от Пантеона до маленькой площади, окруженной домами с облупившимися стенами. Из одного из них вышла девочка и остановилась рядом с торговкой. Покосившиеся фасады, между которыми были натянуты веревки со свежевыстиранным бельем, казалось, склонялись друг к другу, перешептываясь.
Искомый дом оказался напротив церкви Сен-Медар. Там на втором этаже располагались редакция журнала «Ля Револьт» и меблированные комнаты, а на первом — питейное заведение, где за длинной стойкой, уставленной разнокалиберными бутылками, сидели студенты, рабочие, девицы и сутенеры.
В этот час зеленая фея абсента принимала своих подданных. Время от времени кто-нибудь хрипло затягивал песню.
Хозяин заведения невозмутимо протирал стаканы и каждые несколько минут добавлял костяшку домино к тем, что вытянулись в линию на стойке. Когда Виктор спросил его, где можно найти Клови Мартеля, тот лишь поднял брови, не отрываясь от игры, которую вел сам с собой.
— Меня заверили, что он живет здесь, — настаивал Виктор.
Хозяин что-то невнятно пробурчал.
— Да не ищи ты его, он давно уже свалил. Пойдем лучше ко мне. Останешься доволен! — игриво обратилась к Виктору высокая женщина в алой кофточке, едва прикрывавшей пышную грудь. Слишком яркие губы, слишком толстый слой пудры на щеках щеки — она была похожа на потрепанную куклу…
— Где он?
— Ты что, оглох? Я же сказала, он свалил. На деревянном колоколе. [78]
— Заткнись, Эйфелева Башня! — рявкнул хозяин.
— А что такого, Люлю? Если месье проведет ночку в моем гнездышке, ты тоже получишь навар. Всем известно, что Клови слинял, не заплатив тебе ни су.
— Верно говоришь, но ничего, я знаю, где его найти.
— Где? — оживился Виктор.
— А какая мне корысть вам помогать?
Виктор перегнулся через стойку.
— Отвечайте, пока прошу по-хорошему. Могу и поколотить так, что мало не покажется.
— Полегче, приятель. Клови по воскресеньям торгует на рынке Сен-Медар. Может, пропустите стаканчик? Я угощаю.
— Спасибо, не надо.
— Ну, пойдем же, я развлеку тебя по полной программе, — прошептала Эйфелева Башня.
— Не стоит мадам, — бросил Виктор, отступая к дверям.
Холод пробирал до костей. Виктор засунул руки в карманы. Краем глаза он заметил неподалеку велосипедиста, который, присев на корточки, возился с задним колесом. Виктор поспешил на улицу Монж.
«Посланник» выпрямился, проводил его взглядом и зашел в пивную.
Холмистая улица Шаронн заканчивалась темной пастью тупика, ощерившейся убогими лачугами, похожими на расшатанные зубы. За палисадниками стояли несколько фургонов; вокруг костров репетировали свои номера бродячие циркачи. В начале улицы Нис появилась девушка, толкая перед собой шарманку на колесах. Она вошла во двор неприметного двухэтажного дома, поставила шарманку под навес и украдкой заглянула в мутное окно. В комнате было тихо. Должно быть, старый боров напился и заснул.
Девушка осторожно поднялась по шатким ступеням, перешагнув через скрипучую пятую, остановилась перед дверью и прислушалась, различив голоса. Значит, старый боров все-таки не спит, болтает с кем-то. Вот и хорошо, значит, он не услышит, как она пробирается по лестнице к себе на чердак.
Анна Марчелли тихо прикрыла за собой чердачный люк и зажгла керосинку. Она целый день таскала по улицам тяжелую шарманку, спину у нее ломило, она вся продрогла. В этом городе ей всегда было холодно, даже когда светило солнце. Она мечтала вернуться в Италию, в теплый Неаполь, где изумрудные волны лижут берег и оборванные босоногие дети носятся по улицам с веселым смехом, пусть даже животы у них подводит от голода. Она и сама когда-то бегала так, пока ее отец, наслушавшись рассказов о богатой, процветающей столице Франции, не вбил себе в голову, что они найдут там счастье. Они собрали нехитрый скарб и перешли через Апеннины.
— Вот увидишь, Анна, мы обязательно разбогатеем. Париж — самый прекрасный город на свете, люди там щедрые! Моя музыка и твой голос принесут нам славу!
Славы они так и не дождались, и всё, чего добились — это темного, продуваемого ветрами чердака, который сдал им по сходной цене скряга Ахилл Менаже (впрочем, отец называл его благодетелем).
— Che freddo! [79] — прошептала Анна.
Спустя полгода после прибытия в город своей мечты ее отец умер от чахотки. Ему не было и тридцати пяти. Ахилл Менаже оплатил мессу и похороны — по самому дешевому разряду.
— Это Господь покарал его, — бормотал он, гладя Анну по голове.
Она отдала Менаже долг. Стократно. Так что даже сейчас, ловя на себе взгляды мужчин, чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
Прошло восемь лет. Все эти годы она пела романсы на улицах и получала побои от Менаже — и это вместо обещанного отцом золотого дождя.
Она тихонько запела:
Ей едва минуло девятнадцать. Вся жизнь впереди, все еще может измениться.
Анна придирчиво оглядела себя в мутном зеркале, висевшем в изголовье убогой постели: светло-карие глаза, тонкий нос; из-под чепчика выбиваются пряди густых волос. Она заметила, что синий фартук на бретелях снова пора штопать. Этот фартук вместе с белой блузкой и красной юбкой был ее рабочей одеждой. Анна повесила пальто на спинку единственного стула, достала из шкафа миску с чечевичной похлебкой и поставила ее подогреваться на керосинку. Окинула взглядом портреты Верди и Гарибальди, приклеенные к стене: она купила их у торговца эстампами на набережной Конти.
…Отставив пустую миску в сторону, девушка подошла к маленькому алтарю, сооруженному в память об отце: ракушечные бусы и три камушка, подобранные на склоне Везувия, были разложены вокруг потрепанного блокнота, в котором Луиджи Марчелли записывал партитуры своих произведений. Не считая этих сокровищ, ее имущество составляли кувшин, лохань, немного посуды и белья. А жалкое жилище принадлежало старому борову. Его надтреснутый голос доносился до нее снизу.
Анна встала на колени, словно пробку из бутылки, вытянула из половицы круглый сучок и приникла ухом к отверстию. Вот лысый череп Ахилла Менаже. Вот мятый шапокляк, прикрывающий макушку незнакомого субъекта. В руках у него какой-то металлический предмет со сверкающими камнями. Ахилл Менаже вынул из кармана две монеты. Шапокляк отрицательно качнулся из стороны в сторону. Ахилл Менаже добавил третью. На этот раз сделка состоялась. Шапокляк получил свои деньги и ушел; старый боров подошел к окну, дождался, пока тот скроется из виду, и тоже выскользнул за дверь. Анна бросилась к люку, приоткрыла его и проследила, как хозяин крадется по лестнице. Вот он присел у пятой скрипучей ступени, приподнял доску и засунул под нее что-то. Выпрямился, не спеша вернулся в дом и минут через десять вновь вышел на улицу, одетый в теплое пальто.
«Сегодня четверг, — сказала себе Анна. — По четвергам он ходит в бордель на улице Петион. Ага, значит ты угрожал сдать меня полиции за то, что у меня нет бумаг, да?»
Она выскользнула на лестницу, подняла доску, вытащила то, что было спрятано под ней, и засунула внутрь шарманки.
«Сначала я тебя обворую, а потом убью, мерзавец!».
Ненависть согрела ее, и вскоре она заснула.
Воркование голубей на крыше возвестило о наступлении утра. Анна съежилась под тонким одеялом: ее комнатушку продувало насквозь. В слуховое окно над кроватью, покрытое мелкими каплями дождя, падал тускло-серый свет.
Анна застонала. Ну почему нельзя, как по волшебству, перенестись в Неаполь, где она всегда просыпалась в благословенном тепле!
Надо вставать и идти на улицу, толкать перед собой шарманку, вертеть ручку и петь — чтобы заработать хоть несколько су. Всё: рывком откинуть одеяло, вскочить и быстро-быстро одеться.
Анна натянула блузку и юбку, вздрагивая от прикосновения холодной ткани. Накануне она засунула одежду под матрас, но это не дало результата. Девушка зажгла керосинку, поставила на нее кастрюлю с водой, отрезала ломоть черствого хлеба и стала медленно жевать его, стараясь растянуть подольше. Когда вода нагрелась, Анна умылась, тщательно расчесала волосы, заплела в косу и спрятала под чепчик. Она уже собиралась сварить кофе, сожалея о том, что у нее осталась лишь одна чайная ложечка драгоценного мокко, купленного за безумные деньги, когда внизу прозвучал громкий сухой щелчок. Анна вздрогнула. Потом присела на корточки, вытащила сучок из половицы и заглянула в дырку. Увидев на полу какую-то темную кучу тряпья, она не сразу поняла, что это ее «благодетель», Ахилл Менаже.
Он дернулся и затих. Анна заметила смутный силуэт, тут же пропавший из поля зрения. Наступила тишина. Девушка слышала только стук собственного сердца. Молясь, чтобы тот, кто напал на хозяина, не догадался, что наверху кто-то есть, она затаила дыхание. Послышался стук, скрежет, царапанье: кто-то методично обыскивал комнату. Интересно, Ахилл мертв или просто без сознания?
Бежать отсюда, бежать немедленно!
Не вставая с пола, Анна дотянулась до люка и медленно открыла его. Спустилась вниз. Несколько минут стояла, почти не дыша, прежде чем на цыпочках пробраться к лестнице. Перешагнула пятую скрипучую ступеньку, пробежала по двору и, дрожа от ужаса, понеслась прочь, остановившись только на углу улиц Нис и Шаронн.
Над палисадниками раздавались звуки гитары — яростное, надрывное фламенко.
Когда Кэндзи уставал, его и без того узкие глаза превращались в щелочки, и он становился похож на кота. Он рассеянно поглаживал рукоять трости, откинувшись на спинку сиденья, и наблюдал законными жандармами перед казармами на площади Монж.
— Не понимаю, зачем вы притащили меня сюда в такой ранний час, — пробормотал он, открывая дверцу фиакра, чтобы выпустить табачный дым.
Только Кэндзи мог опознать чашу. Виктор решился позвонить ему в десять вечера и, утаив истинную роль Иветты в истории с пропажей чаши, рассказал, что во время визита к дю Уссуа кухарка сообщила ему, что эта вещь была случайно выброшена вместе с мусором и попала к антиквару.
— И вот вчера мне удалось, наконец, выяснить, где можно найти этого человека, — закончил Виктор.
— Ваши расследования вечно приходятся на самое неудобное время суток. Если не в полночь, то на рассвете.
— Если сова хочет съесть мышь, ей не след спать. Вы сами мне это говорили.
— Не смейте цитировать мне мои же пословицы! — делано возмутился Кэндзи, довольный тем, как хорошо приемный сын усвоил его уроки. — Раз уж вы нанесли визит владельцу той карточки, могли поставить в известность меня — ведь это ко мне он приходил. Кстати, как вы раздобыли его адрес? На карточке ведь он не указан.
— Очень просто. Я говорил вам, что отправился в музей естественной историй.
— Вы разговаривали с этим господином?
— Нет, его там не было. Но я выяснил, где он живет, — ответил Виктор, решив умолчать о том, что Антуан дю Уссуа убит.
Кучер высадил их у церквушки Сен-Медар, на паперти которой, словно воробьи, теснились нищие.
Чем выше поднимались Виктор и Кэндзи по улице Муфтар к Пантеону, тем больше становилось прохожих. Из коллегии иезуитов высыпали студенты, заигрывая с молоденькими служанками, которые глазели на платья и шляпки в витринах магазинов.
Кэндзи о чем-то глубоко задумался. Виктор полагал, что это связано с чашей, но он ошибался. Вчера, вместо того, чтобы нанести визит портному, Кэндзи отправился на улицу Месье-ле-Пренс к переплетчику Пьеру Андрези.
Узкая витрина мастерской с едва приметной вывеской, втиснувшейся между мебельным складом и мрачным четырехэтажным домом, была завалена образцами кож и тканей. Но когда вы переступали порог, то с удивлением обнаруживали, что очутились в огромном помещении с громоздкими столами, печатными станками и специальными приспособлениями для изготовления корешков. От запаха клея и дубленых кож першило в горле. На полках разложены инструменты: фальцбейны, [81]ножи для резки бумаги, пунсоны [82]и многое другое, необходимое для переплетных работ.
Заправлял тут подвижный человек лет шестидесяти со снежно-белой шевелюрой и серо-зелеными глазами, настоящий мастер своего дела. Он радушно приветствовал Кэндзи, но, услышав про два тома Лафонтена, которые якобы несколько дней передал ему Виктор Легри, удивленно покачал головой: «Понятия не имею, о чем это вы». Кэндзи настаивал, переплетчик отпирался, огорчаясь, что клиент ставит под сомнение его слова. В конце концов Кэндзи принес ему извинения: должно быть, книги забыли принести.
Когда он покинул мастерскую, сомнения захлестнули его с новой силой. Он решил позвонить мадемуазель Бонтам — убедиться, что та встречалась с Айрис в среду утром. Недоумение хозяйки пансиона подтвердило его подозрения. Жозеф и Айрис солгали ему в один и тот же день и час — следовательно, они провели это время вместе.
Кэндзи не спал всю ночь в поисках доказательств своей неправоты и убедился, что их ему не найти. А тут еще эта поездка в шесть утра. Кэндзи шагал рядом с Виктором, то зевая во весь рот, то яростно сжимая челюсти — в зависимости от того, что брало в нем верх: усталость или злость.
Они миновали узкую улочку с приземистыми домами. Во дворах громоздились кучи мусора, среди которых бродили люди с огромными корзинами и крюками.
— Тряпки!
— Железо!
— Бумага!
Все, что имело хоть малейшую ценность, вываливали вдоль тротуара и продавали за несколько — максимум пятнадцать — су. Дамские шляпки соседствовали с ракушками, какие прикрепляют на головные уборы паломники; рядом с кучкой ржавых гвоздей валялся ворох старого белья, платья и рваные пальто. Неряшливо одетые женщины хватали жалкие лохмотья, вырывая их друг у друга из рук. Кэндзи невольно пришло на ум, что сам он скорее остался бы в костюме Адама, нежели ввязался в драку с этими гарпиями.
Верзила в ободранной шубе и русской шапке-ушанке из кролика схватил Кэндзи за рукав и принялся нахваливать свой товар:
— Сюда, сюда! Распрощайтесь с зубным камнем! Все стулья в вашей столовой [83]останутся при вас! А вот это снадобье прочистит вам кишки получше клизмы! А это раз и навсегда избавит от вшей! А вон то…
Кэндзи с трудом вырвался из цепких рук торговца и нагнал Виктора, который с любопытством разглядывал стопку старых книг и газет. Торговка — смуглая мартиниканка с толстыми косами, уложенными на висках наподобие бараньих рогов, низким густым голосом приговаривала:
— Выбирай, выбирай, цыпленочек! Скину четверть цены.
— А где мне найти Клови Мартеля? — осведомился Виктор.
— Иди вон туда. В такой дождливый день он из-под своего навеса и шагу не сделает.
Кэндзи и Виктор, отчаянно работая локтями, пробрались сквозь толпу и вскоре оказались в тупичке перед столиком с товаром, принадлежащим двум косоглазым сестрам-близнецам. Молоденькая покупательница с приклеенной к губе сигаретой, в красном платке на шее, провела пальцем по лезвию старого перочинного ножа.
— И они называют это «пером»! Да эта рухлядь древнее моей бабки! Рукоятка совсем сгнила. Только дотронулась — она возьми и тресни!
Зеваки, столпившиеся здесь же, загоготали.
— Ежели не получается открыть руками нож со стопором, умные люди открывают его устричным. Так что ты сама виновата. У нас первоклассный товар! — вскинулась одна из близнецов.
— Ты со своим первоклассным товаром меня надула, старая кошелка, — крикнула девчонка, — отдавай обратно мои деньги!
— Держи карман шире, — ухмыльнулась вторая сестра.
— Ну, жабы, вы у меня сейчас попляшете! Дьявольское отродье!
Виктор и Кэндзи поспешили отойти. Отыскать Клови Мартеля не составило труда: его невероятных размеров и невероятного же пурпурного цвета нос, выдающий пристрастие к алкоголю, был заметен издалека. Высокий, тощий, с костистым подбородком и пушистыми бакенбардами, Мартель грыз спичку и с интересом наблюдал за потасовкой. Кэндзи окинул взглядом сокровища, разложенные у его ног: ночная ваза, зуб нарвала, две шляпные булавки, скверная копия «Джоконды», щипцы для колки орехов…
— Когда эти милашки закончат выдирать друг у друга волосы, я наконец смогу разложить весь свой товар. Даю слово, если вы не отыщите у меня того, что вам нужно, я сверну лавочку и уеду из города!
— Как насчет чаши из обезьяньего черепа, украшенной бриллиантами и изображением кошачьей головы? — спросил Виктор.
Клови Мартель глядел на них с невинным недоумением.
— Вот так задачка! Где ж мне добыть такую штуковину? В «Кристофле», [84]не иначе.
— Вы ее уже добыли. У дочери некого Леонара Дьелетта. Но на самом деле она принадлежит вот этому месье, — и Виктор показал на Кэндзи.
— Я? Я ничего не покупал. Не знаю никакого Дьелетта. И вообще — что, свободный обмен товаром уже запрещен?
— Где чаша?! — не отступался Виктор.
— Понятия не имею, о чем вы толкуете! Где она, где она… Где-то во Франции, должно быть! И вообще, дайте мне спокойно работать, я тут не ворон считаю.
Кэндзи сделал шаг вперед и бесстрастно произнес:
— Повторяю еще раз. Чаша была украдена у меня. А продажа краденого преследуется по закону.
— Ах, вот как вы запели! Я здесь уже десять лет и никто — никто! — не обвинял меня в том, что я торгую краденым! Давайте, зовите шпиков, пусть обыщут меня и убедятся. Эй, Абель, ты слышал? — обратился он к толстобрюхому торговцу вином, — Господь свидетель, голова у меня дырявая, но все свои сделки, всю выручку и все товары я помню наизусть. Обвиняя меня, вы оскорбляете всех представителей нашей славной профессии!
Вокруг уже собиралась толпа, одобрительным гудением поддерживая Мартеля.
— Все верно, мы живем в свободной стране! — выкрикнул здоровяк-старьевщик.
Виктор шепнул Кэндзи:
— Этот тип нам зубы заговаривает.
А Клови Мартель, почувствовав себя увереннее, завопил:
— Что мне сделать, чтобы вы поверили мне? Перерезать себе глотку? Спрыгнуть с колокольни Сен-Медар?
Кэндзи посмотрел на него с презрительной усмешкой.
— А ты, китаеза, чего склабишься? Хочешь, чтобы я тебе зубы вышиб? Проваливайте оба, пока целы!
— Не связывайтесь с ним, — тихо сказала Виктору незаметно подошедшая мартиниканка, — он с утра выпил столько, что у него в брюхе впору киту плавать. Так мы ж не все такие. Не зовите шпиков, не надо. Вы чего ищете?
— Украденную вещь.
— Не надо было обвинять Клови в воровстве, вы все испортили.
— Но ведь он, скорее всего, продал эту вещь, — вздохнул Виктор. — А вы случайно не знаете, с кем он обычно имеет дело?
— Дайте подумать. Коли это что-то ценное, Клови мог сбыть товар своему дружку.
— Он здесь?
— Ну, нет, он у нас помоечный аристократ. У него дом с островерхой крышей.
— Где?
— Хотите, чтобы мамаша Дуду стала доносчицей? — проворчала маркитантка, не спуская глаз с кошелька, который Кэндзи достал из кармана.
— Постарайтесь вспомнить, мадам, прошу вас.
— Ну ладно уж, — милостиво согласилась мартиниканка, засовывая купюру в рукав, — у него тут лавка неподалеку. Его зовут, как того грека, храброго вояку, которого убили, потому что доспехи не закрывали ему пятки. Это я в книжке прочитала. Обхохочешься! Наш-то Ахилл Менаже не из смельчаков. Так вот, его лавка, она на улице Нис, рядом с улицей Шаронн… Номер дома-то я забыла, но лавка там одна.
— Ешьте рыбу. Это улучшает память, — посоветовал Кэндзи, и они с Виктором направились на поиски улицы Нис.
Ссора тем временем прекратилась: близнецы обхаживали очередного покупателя, а торговец в русской шапке-ушанке во всю силу легких рекламировал уникальный, потрясающий, волшебный эликсир молодости:
— Нанесите на седые волосы, мсье, и — оп! — вы скинули десять-двадцать лет! Пять су, мсье, он вас и от «гусиных лапок» избавит!
Кэндзи замедлил шаг. Виктор изумился.
— Неужто вы верите его россказням?
— Я верю вашим. Дьелетт… Ведь это фамилия девочки, которую вы поручили заботам Айрис? — И, усмехнувшись потрясению, отразившемуся на лице Виктора, японец продолжил: — Боюсь, вам придется повторить свой рассказ. И, прошу вас, не упускайте детали… Да что это с вами, Виктор? Советую вам мясную диету, она отлично приводит в тонус и успокаивает нервы. Давайте поужинаем сегодня в «Фуайо», но прежде предупредим Жозефа и навестим этого Ахилла Менаже.
Он потерял счет времени.
«Я провалил свою миссию. Господи, я провалил свою миссию и потерял Твое доверие!».
Он перерыл весь дом, заглянул в каждую щель, перетряхнул барахло — безрезультатно. Вот только кому, интересно, принадлежит найденная на чердаке женская одежда?
Где найти Ахилла Менаже, ему подсказал носатый старьевщик с улицы Сен-Медар. Пришлось сунуть тому деньги, да еще припугнуть. Вкупе это сработало безотказно: тот сразу же выложил все, что знал.
— Улица Нис. Вам нужен Ахилл Менаже. Этот прощелыга отслюнил мне всего ничего за ту штуковину, сказал, что бриллианты фальшивые.
Менаже отошел к праотцам. Из него теперь ничего не вытянешь. Эх, не следовало его убивать… Я идиот! Он в отчаянии смахнул с полки горшочки для горчицы.
На лестнице перед домом послышались шаги, кто-то постучал в дверь и крикнул:
— Месье Менаже, вы дома?
Затаив дыхание, он вжался в стену.
— Закрыто, — констатировал второй голос, — что ж, зайдем в другой раз.
Он осторожно отвел засаленную занавеску и увидел, как две мужские фигуры спускаются по лестнице и выходят на улицу.
Его сердце подпрыгнуло. Это ощущение дежа-вю… Нет, не ощущение! Это они! Откуда они узнали? Носатый болтун рассказал?
«Нужно было прикончить его, да только слишком людно было на улице. А эти двое, похоже, знают больше, чем я!».
Японец и его компаньон исчезли из виду.
Скорее к велосипеду! Не теряй их из виду, это твой последний шанс!
Анна Марчелли была так напугана, что выскочила из дома в чем была. Теперь она потерянно бродила по кварталу Попенкур, дрожа от холода. Булочники, молочники и зеленщики уже снимали ставни с витрин. В лавки заходили простоволосые женщины с корзинами в руках; бойкие мальчишки разливали в жестяные бидоны молоко; рабочие начинали день с чарки дешевого вина.
Анна брела куда глаза глядят. Без привычной шарманки она чувствовала себя такой уязвимой. Ей казалось, что все с неприязнью рассматривают ее, осуждая за трусость.
Пробило девять. Она вошла в церковь Сент-Маргерит, куда, бывало, они с отцом заходили помолиться. После его смерти она взяла за правило хотя бы раз в неделю появляться здесь — сама толком не зная, зачем. Строгая снаружи, внутри церковь была расписана итальянскими мастерами Сальвиати и Джордано, а за коринфскими колоннами стояло несколько статуй, одна из которых напоминала Анне отца. Девушка вставала на колени, закрывала глаза и поверяла статуе все свои надежды и разочарования. Сегодня она рассказала об ужасной сцене, разыгравшейся утром. Закончив свою торопливую исповедь, Анна открыла глаза и увидела отечески протянутые к ней руки статуи… Это помогло ей прийти в себя, и она решила вернуться на улицу Нис — забрать шарманку и кое-что из вещей, пока не обнаружили тело Ахилла Менаже. А может, он вовсе не мертв — его стукнули по голове, он потерял сознание и теперь уже пришел в себя.
На улице Бафруа она нащупала в кармане монетку и купила круассан. В сырой мгле расплывались очертания повозок, колес, забегаловок… Какой-то тип схватил ее под локоть и предложил угостить, а потом развлечься. Анна вырвалась и ускорила шаг. Вдалеке виднелась Июльская колонна, золотой Гений на ее вершине [85]тщетно старался расправить крылья и взлететь к темному небу. Срезая дорогу, девушка миновала здание Национальной компании по производству автомобилей. Под каштаном, возле жаровни, в которой полыхало оранжевое пламя, сгрудились рабочие в куртках с медными пуговицами, грея над огнем руки. Анна машинально перевела взгляд на свои пальцы, красные от холода. Она тоже с наслаждениям протянула бы их к теплу, но подойти не решилась. Вдоль узкой дороги, ведущей к заводу, росли чахлые деревья. На девушку вдруг навалилась страшная усталость. Голова закружилась, и она остановилась, стараясь восстановить силы.
На мостовую упали первые капли дождя.
Он смотрел, как ливень хлещет по окнам домов. Из своего укрытия — он спрятался под навесом магазина, где продавались старинные музыкальные инструменты, — невозможно было различить, покончили ли японец и тот, другой, с основным блюдом. Каждый раз, как открывалась дверь ресторана «Фуайо», он надеялся, что это выходят они. Но его снова и снова ждало разочарование.
Он терпеливо ждал, стараясь не обращать внимания на холод и промозглую сырость.
В животе урчало. Дождь мало-помалу стих, на улице показались редкие прохожие.
Вот наконец показались и эти двое. Пешком дошли до перекрестка.
Он следовал за ними в отдалении, делая вид, что глазеет на витрины.
— Думаете, это удачная мысль?
— Я в этом убежден — после всего, что вы мне рассказали… Предположим, мы не знаем смерти Антуана дю Уссуа… — ответил Кэндзи.
— Но о ней писали в газетах.
— Мы их не читали. Он оставил мне записку с просьбой о помощи. Естественно, меня интересует, о чем шла речь.
— А как вы узнали, где он живет?
— Проще простого, Виктор. Он сам мне это сказал. Я не собираюсь ставить вам палки в колеса и постараюсь соответствовать представлению обывателей, которые путают Японию и Китай.
— И каково же это представление?
— Я буду вкрадчив, загадочен, стану то и дело кланяться и благодарить хозяйку по-японски:
Виктор возвел очи горе.
— Невозможно понять, когда вы шутите, а когда говорите серьезно!
— Я более чем серьезен. Эта странная история разожгла во мне любопытство. Извозчик! На улицу Шарло.
— Я с вами, — сказал Виктор.
«Посланник» дал фиакру отъехать подальше и нажал на педали. Он вернется к дому на улице Нис завтра на рассвете.
Дверь открылась, и они вошли в просторную прихожую, стены которой были украшены китайскими эстампами. Горничная, украдкой разглядывая Кэндзи, забрала у них пальто. Они прошли по нескончаемым коридорам и оказались в другой прихожей. Лакей в ливрее пригласил их в гостиную.
Тут стояли два дивана абрикосового цвета. Рисунок на гардинах — сюжеты из греческой мифологии — повторялся на обивке стульев. Перед камином располагались четыре кресла, освещали помещение старомодные масляные лампы, в которых нужно было постоянно подкручивать фитиль. Пианино с неизменными фотографиями в рамках, у окна — дубовый стол.
У камина стояла стройная женщина в черном шелковом платье. Кэндзи вежливо поклонился. Она подала ему изящную руку и предложила сесть. Он снял шляпу и опустился на стул, невольно отметив фолианты в кожаных переплетах, выстроившиеся в книжном шкафу.
— Вы были знакомы с моим мужем?
— Увы, нет, мадам. Он оставил мне визитную карточку, когда я был в отъезде, — ответил Кэндзи.
Габриэль дю Уссуа пробежала глазами по нацарапанным на обороте карточки строчкам.
— Даже не представляю, что он имел в виду, — прошептала она, — муж никогда не посвящал меня в свои дела.
— Простите, мадам, но почему вы говорите в прошедшем времени. Когда месье дю Уссуа…
— Месье Мори, мой бедный супруг покинул нас. Он был убит… Пуля попала точно в сердце.
— Боже правый, какой ужас! Убийцу нашли?
— Полиция ведет расследование.
В гостиную вошли двое мужчин. Первый, лет сорока, высокий, щегольски одетый, казался чем-то разочарованным. Второй, гораздо моложе, гладко выбритый, хитровато улыбался.
— Месье Мори, месье Легри, позвольте вам представить Алексиса Уоллерса, кузена моего покойного супруга, и его секретаря Шарля Дорселя.
На лице Уоллерса появилась легкая улыбка.
— Дайте-ка догадаюсь. Мори, Мори… Вы не итальянец, это уж точно. И не китаец, их фамилии просто невозможно произнести! Японец? О, хотел бы я исследовать эту загадочную страну с ее гостеприимством и прелестными женщинами — чего еще желать европейцу…
— Боюсь, вы приукрашиваете действительность.
— Месье Легри, а с вами, если мне не изменяет память, мы встречались в музее.
— Совершенно верно.
— Чем обязаны чести видеть вас здесь?
— Господа хотели поговорить с Антуаном, у них есть какие-то общие знакомые, — ответила Габриэль дю Уссуа.
— Леди Фанни Хоуп Пеббл, — уточнил Кэндзи, — сестра моего близкого друга.
— Жаль, — произнес Алексис Уоллере, — ничем не могу вам помочь. Кузен не имел обыкновения откровенничать со мной. А с вами, Шарль?
— Нет, — коротко ответил молодой человек.
— Да что с вами, Шарль? У вас такой кислый вид, будто вы постились несколько дней.
— Я сейчас разбираю путевые заметки месье дю Уссуа. И постоянно думаю о нем… Не могу примириться с тем, что его больше нет. Мадам Габриэль, Люси вернула вам перевод статьи из «Вокруг света»?
— Милый Шарль, вы прекрасно знаете, что Люси уехала ухаживать за своей захворавшей тетушкой. Я вам об этом говорила, не притворяйтесь.
— Я подумал, что она, быть может, оставила вам статью…
— Послушайте, Шарль, сейчас не самый подходящий момент!
Алексис Уоллере сурово посмотрел на Дорселя, но тот не опустил глаз.
В гостиной повисло неловкое молчание. Виктор спросил, показывая на фотографии:
— Это вы снимали? Отличная работа.
— Нет, это фотографировал Антуан. На Яве, за несколько недель до ужасного извержения вулкана.
— Кракатау? — уточнил Кэндзи.
— Вы там тоже были, месье?
— Нет, в 1883-м я был в Европе. Но новость о катастрофе меня потрясла. Я отлично знаю Зондские острова, у меня там много друзей.
— Сама не понимаю, как мы пережили этот кошмар. Ужасные воспоминания никогда не изгладятся из моей памяти, — прошептала Габриэль дю Уссуа.
— А где были вы? — спросил Виктор.
— Мы жили недалеко от резиденции генерал-губернатора Голландской Ост-Индии, [86]в Буитензорге. Это рядом с Батавией. Антуан изучал поведение орангутангов, и мы собирались на Борнео. Все началось в одно из воскресений августа. После полудня до нас донесся слабый грохот, будто отдаленные раскаты грома. Мы решили, что надвигается гроза, да и воздух сделался горячим и влажным. Чуть погодя мы увидели вдалеке алое пламя. Взрывы становились все сильнее и к пяти часам достигли апогея. Извержение длилось всю ночь. Если бы я не видела все это своими глазами, ни за что бы не поверила, что гора, которая находится в сотне километров, может, сотрясаясь, вызвать дрожь земли так далеко от себя. В семь утра раздался грохот такой силы, что в доме попадали лампы, а окна и двери захлопали. Затем внезапно наступила оглушительная тишина, небо потемнело. Тучи пепла, исторгнутые Кракатау, окутали все непроницаемой пеленой. К девяти небо стало совсем черным, словно окно дома, в котором потушили свет. Той ночью погибли тридцать тысяч человек.
Виктор, не отрывая взгляда от губ Габриэль дю Уссуа, вспоминал фантастические истории, которые Кэндзи рассказывал ему, когда он был ребенком: «В голубых горах Явы живут летающие драконы. Когда встает жгучее солнце, они, словно огромные летучие мыши, кружат над древними крепостями, воздвигнутыми на склонах вулканов… Иногда драконы хватают человека и уносят. Так они унесли и принцессу Сурабайи…»
— Габриэль, позвольте мне удалиться? Я чувствую себя совсем разбитым, — произнес Шарль Дорсель.
Мадам дю Уссуа отпустила его.
— Простите его, месье, — обратилась она к гостям, — Шарль был крайне предан моему супругу и теперь в свободное время разбирает его бумаги.
— А мои усилия, Габриэль, для вас ничего не значат? — обиженно поинтересовался Алексис Уоллере. Он курил сигару, и голубоватый дымок окутал ореолом его голову. Кэндзи деликатно кашлянул и переменил позу.
— А что было дальше? — спросил Виктор.
— Часть острова Кракатау исчезла в глубинах океана. В результате извержения образовалась гигантская волна высотой тридцать шесть метров. Она обрушилась на восточное побережье Явы и смыла десятки деревень. Огромные волны возникли не только в Индийском океане, но и в Тихом, и в Атлантическом. Эти фотографии сделаны до катастрофы.
— Я знаю, — сказал Кэндзи, — я был там в 1860 году вместе с братом леди Пеббл. Остров тогда покрывали густые леса, такие роскошные, что мне казалось, будто я в раю. После катаклизма в разных странах по всему миру наблюдались странные явления. Помните, Виктор, в 1883-м, когда мы собирались открыть свой магазин, в Париже и других регионах Франции люди видели странное свечение. Думали, это пожары.
Кэндзи поднялся.
— Примите мои искренние соболезнования, мадам, и простите за неурочное вторжение — я всего лишь хотел познакомиться с вашим мужем и узнать, о какой услуге он просил меня.
— Быть может, ваша общая знакомая леди Пеббл подскажет вам, — заметил Алексис Уоллере. — Если что-то выясните, дайте нам знать.
— Непременно, — пообещал Кэндзи. — Спасибо, что приняли нас.
Нечасто Жозеф с такой яростью орудовал метелкой из перьев. От стопок книг поднимались сероватые облачка, щекотавшие ноздри Эфросиньи, и она раздраженно выговаривала сыну:
— Что с тобой, мальчик мой? Можно подумать, эта пыль — твой злейший враг! Мало того, у девчонки — кстати, где ее подобрали? — началась инфлюэнца… Между нами говоря, зря мадемуазель Айрис вызвала этого доктора Рейно: его хваленые лекарства — все равно что мертвому порка.
— Надо говорить: мертвому припарка, мама, — раздраженно поправил Жозеф.
— Неважно, суть-то одна. Так вот, для лечения инфлюэнцы есть только одно действенное средство.
— Сироп из улиток, что ли?
— Вовсе нет! «Куриное молоко». [87]
— Меня сейчас стошнит.
— Еще бы — размахивать метелкой с такой силой.
Жозеф сжал зубы, борясь с желанием накричать на мать. Господи, что ей здесь нужно? Сидит за прилавком уже полчаса, будто толстая курица, которая ревностно охраняет яйцо.
«И это яйцо — я», — мрачно подумал Жозеф.
Хоть бы Айрис спустилась! Но нет, она не отходит от Иветты.
«Покинут всеми, оставлен наедине с маман! В такую погоду покупателей ждать нечего, да и на скорое возвращение месье Мори и Виктора рассчитывать не приходится…».
Метелка в руках Жозефа плясала сарабанду. [88]Эфросинья снова чихнула, схватила зонтик и бросилась к двери:
— Уж лучше град, чем пыль!
Жозефу стало стыдно: он хотел было ее остановить, но тут в магазин вошли Виктор и Кэндзи, вымокшие до нитки.
— Вас хоть выжимай, — заметил Жозеф, довольный их появлением.
— Где Айрис? — сухо осведомился Кэндзи, стряхивая со шляпы капли воды.
— Наверху. Иветта кашляет, и она вызвала доктора.
— Заприте магазин на ключ и присоединяйтесь к нам. Все равно ни одно дело без вас не обходится, — бросил Кэндзи, — а я пока выпью стаканчик саке.
— Какая муха его укусила? — удивленно спросил Жозеф у Виктора.
— Ш-ш-ш! Наше расследование продвигается.
«И мы теперь ведем его втроем? — удивленно подумал Жозеф. — Неужели Виктор и Кэндзи держат меня за равного?» Впрочем, японец бросал на него не слишком приветливые взгляды…
Виктор вкратце рассказал о визите в дом дю Уссуа и добавил:
— Мне показалось, что внезапная смерть супруга не слишком опечалила прелестную мадам дю Уссуа. А кузен Алексис бросал на нее весьма нежные взгляды…
— Думаете, они любовники? — спросил Жозеф.
— Кто знает? Может, любовники. А может, сообщники… — ответил Виктор. — А еще есть секретарь…
— Серая мышь, — отрезал Кэндзи.
— Я уверен, перед нами специально разыграли спектакль. Они действуют сообща.
Кэндзи поджал губы.
— В таком случае их импровизаторские способности не знают равных, ведь им не было известно о нашем визите заранее. Я внимательно наблюдал за ними. Когда упомянул имя леди Пеббл, никто из троих и бровью не повел. Возможно, мы зря их подозреваем. Да и в чем, в похищении чаши? В убийстве леди Пеббл и Антуана дю Уссуа?
— Не забудьте про Леонара Дьелетта. Итак, по-вашему, за всем этим стоит некто, к кому ведут все нити?
— Не знаю, — покачал головой Виктор, — у нас несколько подозреваемых.
— Точнее, пять, патрон. Еще внезапно уехавшая камеристка и спятивший старикан с его собачьими чучелами и разговорами о сокровище тамплиеров. Вдруг главный — это он?
— Ясно одно: кто-то охотится за моей чашей. Осталось только понять, почему. Что в ней особенного? Нам надо хорошенько это обдумать. Кстати, в письме сестра Джона Кавендиша намекала на проклятие, связанное с чашей, — вмешался Кэндзи.
— Ява! — вскричал Жозеф. — Чашу привезли с Явы, так? Джон Кавендиш купил ее шесть лет назад. Антуан дю Уссуа, перед тем как вернуться в Париж, где его и убили, тоже путешествовал по Индонезии и бывал на Яве. Интересно, сопровождали ли его в этой поездке жена, кузен, секретарь, камеристка или этот безумный старик?
— Жозеф, вы — гений дедукции! — лицо Кэндзи просветлело.
— Что вы, патрон, не стоит преувеличивать мои способности. Я лишь припомнил присущие преступникам ходы и комбинации. Возможно, их двое, и они обеспечивают друг другу алиби. Фортунат де Виньоль и его дочь, например, или же мадам дю Уссуа и кузен Алексис, или Алексис и секретарь… Черт возьми! Конечно же, когда та женщина шлепнулась на мостовую прямо у нашего магазина, она отвлекала мое внимание от сообщницы! А та тем временем сделала отпечаток с ключей!
— Почему вы думаете, что женщин было две? — спросил Виктор.
— Одежда в русском стиле. Мадам Баллю сказала, что странная посетительница была одета нелепо и вычурно, а уж у нашей консьержки глаз наметанный. А вы, мсье Виктор, сами упоминали о двух дамочках, выряженных по русской моде, так что я сделал логичный вывод о…
— Это могли быть и двое мужчин, переодетые женщинами, — заметил Кэндзи. — Замолчите хоть на секунду, я не могу сосредоточиться.
Он вынул из портфеля письмо Джона Кавендиша, развернул его и принялся перечитывать. Виктор, откинувшись на спинку стула, произнес:
— Мы еще не обсудили способы убийства. Леди Пеббл застрелена из револьвера. Как и Антуан дю Уссуа. Оба преступления совершены одно за другим. Первое — в Шотландии, второе — здесь, в Париже. Необходимо выяснить, не пересекал ли кто-то из обитателей дома на улице Шарло в последние пару недель Ла-Манш.
— А Леонар Дьелетт, патрон? Думаете, его застрелили перед тем, как столкнуть на рельсы?
— Кэндзи, а вы что думаете?
Кэндзи, помолчав, вполголоса читал письмо Кавендиша.
— Скримшоу, — прошептал он, мысленно перебирая товар, разложенный на земле на улице Сен-Медар, и в памяти у него всплыло воспоминание о зубе нарвала.
«Клови Мартель… Ахилл Менаже…».
— Жозеф!
— К вашим услугам, патрон!
— Я хочу понять, в чем секрет моей чаши. Прошу вас, навестите завтра Ахилла Менаже. Он наверняка будет дома. Я могу рассчитывать на вас?
— Как на родного брата, месье Мори!
Кэндзи аккуратно сложил письмо.
День клонился к закату. Анна так и осмелилась вернуться на улицу Нис. Ее преследовало страшное видение: Ахилл Менаже лежит на полу в нелепой позе, как сломанная марионетка, а над ним нависла черная тень, словно огромный паук, который вот-вот вцепится в свою добычу.
Девушка припомнила, что один из приятелей ее отца, когда не мог найти другого пристанища, пользовался ночлежкой. Она была устроена лет двадцать назад и предоставляла кров всякому нуждающемуся, независимо от возраста, пола и вероисповедания. Бедняки говорили, что приходить туда нужно между семью и восемью часами вечера, тогда тебе укажут место для ночлега и выдадут одеяло. Анне стыдно было идти туда, но она так замерзла и проголодалась, что все-таки побрела к бульвару Шаронн.
По обеим сторонам дороги высились грязные здания с торчащими на крышах трубами. Дом под номером 122 относился к Двадцатому округу. Он состоял из двух низких корпусов, и в его широко раскрытую дверь тек бесконечный поток людей. Лишившись работы, а затем и жилья, они отправлялись бродяжничать. Были здесь и женщины: молодые оборванки, прижимавшие к груди младенцев, и старухи в лохмотьях.
Анна заняла очередь за стариком в черном сюртуке и цилиндре, знававших лучшие времена. Опустив голову, он перешагнул порог ночлежки, и человек лет сорока, заносивший постояльцев в список, насмешливо крикнул ему:
— Вечер добрый, господин профессор!
«Профессор» заполнил листок и направился в дальний конец коридора, где находилась отдельная комната с пятью кроватями, предназначенная для привилегированных обитателей ночлежки.
— Они никогда не меняют белье, — пробормотал мужчина, которому выделили место в общей комнате.
— И ты еще жалуешься?! Скажи лучше спасибо, что помогли тебе найти работу. Пошевеливайся, ты тут не один! — прикрикнул на него управляющий.
Мужчина удалился, ворча что-то про бездушных чинуш, а управляющий любезно обратился к Анне:
— Вы новенькая? Запишите здесь ваше имя, возраст и профессию. Поскольку сегодня суббота, вам предоставят спальное место не на четыре, а на три ночи. Дамская комната на втором этаже слева. Можете умыться, потом спускайтесь в столовую.
Анна поднялась по лестнице и отыскала помещение, где были раковины, мыло и полотенца. Когда она привела себя в порядок и спустилась в столовую, распоряжавшаяся там женщина выдала ей кусок хлеба. Несмотря на приветливость персонала ночлежки, Анне казалось, будто она угодила в тюрьму.
Она присела на краешек скамьи и принялась есть, разглядывая обитателей ночлежки.
В их распоряжении были и книги, и бумага, и чернильницы, но они предпочитали обсуждать свои беды-злосчастья. Анна с горечью подумала, что ей-то и писать некому: ни родственников, ни друзей. Только черная тень, которая поджидает ее там, на улице Нис. Кстати, как бы забрать оттуда свою шарманку?
Управляющий и смотрительница сообщили женщинам, что завтра им выдадут новую одежду, горячий суп и, если необходимо, справку, чтобы они могли устроиться на работу. Затем зачитали правила проживания и пригласили присоединиться к краткой молитве.
Когда Анна увидела тридцать кроватей, застеленных сероватыми одеялами, ей захотелось повернуться и убежать. Но куда? Она огляделась. Какая-то молодая женщина баюкала младенца, другая штопала юбку. Анна немного успокоилась и опустилась на кровать. Старуха, лежавшая справа, то и дело заходилась в приступах грудного кашля. Анна прижалась щекой к пахнущей дешевым мылом подушке и вскоре уснула.
Виктор сидел в вольтеровском кресле, в бессильной ярости сжимая кулаки. Жаль, что он не нашел времени задать несколько вопросов Морису Ломье! Время от времени он бросал гневные взгляды на стенные часы, раздражавшие его своим назойливым тиканьем. Казалось, оно становилось все громче и громче, заполняя всю комнату. Виктор отвернулся, словно надеясь, что проклятое письмо исчезнет. Но оно, разумеется, никуда не делось. Он взял его, хотя ему казалось, что бумага жжет пальцы. Развернул.
Вот видишь, я пишу тебе по-французски, потому что теперь это твой язык. Я рад, что все у тебя хорошо. Благодарю за милое письмо. Что касается денег, не беспокойся, я выпутаюсь. Приеду в Париж в среду вечером и остановлюсь в недорогой гостинице «Отель де Пекин» — мне ее посоветовали. Я сгораю от желания сжать тебя в объятиях и увидеть твои успехи в живописи. Я давно жду этой минуты, но, как ты знаешь, обстоятельства были против меня. После Берлина — такого строгого, застегнутого на все пуговицы, — я мечтаю сесть рядом с тобой за круглым маленьким столиком на веранде какого-нибудь легкомысленного кафе… О Париж! Жизнь прекрасна! Недаром у нас говорится: «Во Франции я счастлив, как бог [89]».
До скорого свидания, дорогая.
Виктор перечитывал письмо снова и снова. Странное чувство охватило его: будто тело осталось в кресле, а сам он, легкий, невесомый, парит где-то высоко. Он не мог пошевелиться.
А потом на него набросилась боль. В горле встал ком, руки дрожали. Ревность накатывала волнами, казалось, он в ней вот-вот утонет. Он знал мужчин, которые не придавали значения чувствам, и считал себя одним из них — скользил от одного романа к другому, не заботясь о том, что творится в душе подруг, следуя лишь собственным желаниям, подчиняясь привычке. Так было до встречи с Таша.
Что это за «старый безумец»? Таша как-то раз упомянула об одном из своих бывших возлюбленных — скульпторе из Берлина. Неужели Ганс? А кто же еще? Что с того, что он женат, Таша любила его.
Виктор сложил письмо и сунул в карман. Зря он его прочитал. Разочарование сменилось угрызениями совести, а потом — уверенностью, что ему не пережить утрату Таша.
Он пытался убедить себя, что она отправилась в Барбизон, и нашел этому тысячу доказательств. Какой бы придумать предлог, чтобы оправдать свой визит к Ломье и при этом не выглядеть идиотом?
Сон пошел Анне на пользу. Она отдохнула, согрелась, ее накормили сытной гороховой похлебкой, она почистила обувь и даже получила от администрации теплую накидку — пожертвование какой-то богатой дамы. Пора было возвращаться к себе. Однако стоило ей выйти на улицу, как в животе у нее словно лег холодный камень. Страх вернулся отголоском ночного кошмара, в котором Ахилл Менаже с окровавленным ртом гнался за ней, а потом превратился в ворона с острым клювом. Анна проснулась вся в поту на заре холодного серого дня. Соседку по-прежнему бил кашель.
Не зная, как поступить, Анна прислонилась к стене. Она сразу же замерзла. Руки, судорожно сжимающие края накидки, казались двумя белыми пятнами на черной ткани.
Мимо нее быстрым шагом прошел мужчина. Остановился, повернулся, окинул ее оценивающим взглядом.
— Малышка, что-то у тебя усталый вид. Ночка выдалась жаркая, а? Бьюсь об заклад, у тебя еще остались силы! Пойдешь со мной?
Анна, разом очнувшись, бросилась к булочной, гневно крикнув:
— Отвали, скотина!
Буржуа, разозлившись, обратился к прохожим:
— Вы видели, как она приставала ко мне? Бесстыжая!
И он попытался ухватить девушку за рукав. В этот миг из булочной вышел высокий молодой человек.
— Аттила! — воскликнул он с сильным акцентом уроженца юго-востока и, схватив буржуа за воротник, отшвырнул его в сторону. Тот поспешил прочь, а спаситель Анны поглядел на нее и, приподняв шляпу, произнес: — Святая Женевьева!
Анна, окончательно сбитая с толку, не решалась и рта раскрыть. Не хватало еще, чтобы и этот прицепился к ней.
— Не бойтесь, я в здравом уме. Просто вы точь-в-точь — героиня моей пьесы, именно такой я себе ее и представляю!
— Пьесы? — несмело переспросила Анна.
— Драма в пяти актах под названием «Святая из Лютеции»! Еще две сцены — и я завершу мой труд! — гордо объявил незнакомец и откинул назад длинные волосы.
— О, так вы писатель?
— Матюрен Ферран, драматург, — усмехнулся он и поклонился так низко, что Анна не удержалась от улыбки.
— Пресвятые угодники, вы улыбаетесь! Может, мне стоит сменить жанр и вместо трагедии написать комедию?
С этими словами он извлек из кармана булку, разломил пополам и протянул половину Анне.
— Так с кем я имею честь беседовать, о прелестная незнакомка?
— Меня зовут Анна Манчини.
— Ага. Вы землячка Данте и Ариосто! Могу ли я пригласить вас во французское кафе, мадам… или мадемуазель?..
— Мадемуазель.
Они сели за круглый столик в глубине полупустого зала. Хозяйка, пышная блондинка, поставила перед ними две огромные чашки горячего кофе, сливки и две тартинки на блюдце, потому что, объяснила она, ей нравится подкармливать художников и поэтов.
— Благодарю, мадам Нобла! Непременно приглашу вас на премьеру моей пьесы в «Театр Франсе»! [90] — Матюрен ущипнул ее за пухлую щеку.
Дождавшись, пока хозяйка вернется за стойку, он шепнул Анне:
— Она уверена, что как только я прославлюсь, немедленно на ней женюсь. Насчет второго она ошибается.
Он рассмеялся и отпил кофе. Анна, сама не зная почему, испытывала доверие к этому длинноволосому чудаку. Поэтому, когда он спросил, чем она занимается, без колебаний ответила:
— Музыкой. Хожу по улицам и исполняю под шарманку итальянские и французские песенки. Кое-какие из них написал мой отец. Когда я пою — пусть даже при этом стою по колено в грязи, — мне так хорошо… Хочется, чтобы все, кто слушают меня, были счастливы. Иногда они принимаются подпевать — о, это такая награда для меня!
— Как я вас понимаю! Со мной творится то же самое, когда я пишу. Я уношусь в мир фантазий. Порой скачу галопом по лесам и степям с криком «Н-н-но!» и сражаюсь с врагами. Порой я — святая Женевьева и уговариваю жителей Лютеции покаянием и молитвой отвести от города полчища варваров. Пожмем друг другу руки, ибо наша встреча неслучайна!
Анна несмело коснулась его твердой, горячей ладони.
— Да вы совсем замерзли, — покачал головой Матюрен. — Это никуда не годится. Мадам Нобла, принесите нам коньяку!
Анна запротестовала, но Матюрен настоял, чтобы она сделала хотя бы глоток. Она поморщилась и закашлялась, а он рассмеялся.
— Я и сам вчера чертовски замерз в своей конуре. Пришлось отправиться к коллеге по лицею Вольтера. Я там наставник.
— Наставник?
— Наставник, воспитатель… Увы, неделю назад меня уволили. Нечего, мол, было читать ученикам аморальный рассказ. Они называют аморальным — Мопассана! Правда, я еще продавал школярам лотерейные билеты. Тому, кто вытянет счастливый номер, должна была достаться моя шляпа… Ба! Жизнь — череда невзгод, к которым нужно относиться философски. Найду другую работу. Черт, я все болтаю, а вам, должно быть, пора возвращаться к шарманке.
Анна помрачнела.
— К сожалению, моя шарманка… осталась дома, а я боюсь туда возвращаться. Сегодня я спала в ночлежке.
— Понимаю… что ж, влюбленные ссорятся, это бывает. — Он задумчиво пощипывал бородку.
— Нет, вы не понимаете… Вчера утром я завтракала, когда…
— Ни слова больше! Это ваша тайна. Итак, как я уже сказал, угля у меня маловато, но какое-никакое жилье есть. Не «Гранд-Отель», конечно, зато с видом на площадь Сент-Андре-дез-Ар. Если пообещаете сидеть тихо, как мышка, пока я сражаюсь с александрийцами, приглашу вас разделить со мной кров. Да, у меня еще есть целый мешок картошки! Вы можете занять кровать, а с меня довольно и кресла. Ну, что скажете?
— Лучшего предложения я еще не получала.
— Тогда вперед, мадемуазель Анна!
Всю дорогу Виктора терзали невеселые мысли. Он старался не думать о цели поездки, но невольно снова и снова возвращался к ней — так пациент изнывает в ожидании диагноза. «Серьезно ли я болен? Я поправлюсь?» — спрашивает он себя.
Внутренний голос шептал Виктору, что ревность придает его отношениям с любимой остроты, она словно приправа к блюду. Таша наслаждалась его ревностью подобно тому, как он — каждым новым расследованием. Без этого жизнь казалась бы скучноватой.
На соседней церквушке перекликались колокола, бледное солнце освещало пригорок, где гуляли парочки. Они пили вино в ожидании танцев и толпились у лотков уличных торговцев, сметая колбаски и пирожки.
На улице Толозе Виктор повернул направо. Толкнув двери бистро «Бибулус», путь к которому указывала табличка с надписью «К поддатой собаке», — дорогого его сердцу заведения, в котором он часто встречался с Таша, пока она не переехала на улицу Фонтен, — Виктор почувствовал, как у него сладко кольнуло в груди. В нос ударил знакомый запах дешевого пива, а вот обстановка тут изменилась. Фирмен, трактирщик, заменил табуреты и бочонки, служившие столами, на круглые столики и плетеные стулья. На стойке красовалась кофеварка. На полках выстроились рядами пузатые и плоские бутылки, стаканы и сияющие чистотой чашки. Помещение освещали не керосиновые лампы, как раньше, а газовые рожки.
— Ave, Фирмен! Помните меня?
Толстый краснолицый мужчина поправил очки.
— Мсье Легри! Amen! Давненько вы к нам не заглядывали!
— Здесь все так изменилось…
— Я женился, мсье Легри, вот и все объяснение. Супруга моя — редкая чистюля. Мне-то по душе старые добрые времена, но нельзя же и масло купить, и деньги сохранить. [91]
— Я ищу Мориса Ломье, он тут? — небрежно спросил Виктор, косясь на узкий коридор, ведущий в мастерские художников.
— «Телемская обитель» осталась в прошлом.
Моя супруга устроила там бильярдный зал. Что ж поделаешь! Кстати, я скоро сделаюсь отцом!
— Мои поздравления, Фирмен. А вы случайно не знаете, где мне найти Ломье?
— Он обосновался в доме пятнадцать по улице Жирардон, это рядом с аллеей де Бруйяр. Его я тоже давненько не видал…
Виктор поблагодарил и вышел. Ему на ум невольно пришло услышанное когда-то от Кэндзи изречение: «Неизменны только перемены».
«Да уж, конец этого суматошного века полон перемен! — думал он. — Не проходит ни дня, чтобы не появилась какая-нибудь техническая новинка. Чувствуется, что новое столетие уже стучится в дверь… Наверное, это естественный процесс: зерно падает в землю, дает росток… Да что это со мной, неужели ностальгия?..»
Окна квартиры Мориса Ломье выходили в сад, полный розовых кустов и кошек. Виктор долго барабанил в дверь, пока тягучий голос не произнес:
— Кто там?
Виктор назвался, дверь медленно приоткрылась, потом замерла, будто не решаясь показать хозяина: растрепанного и полураздетого.
— Вы? Вот так сюрприз! Входите. Старина, вы прервали сатурналию, которая заставила бы покраснеть маковое поле!
Они прошли в комнату, где единственным предметом мебели была старая кровать. Из-под скомканного одеяла свешивались длинные черные кудри. На стенах темнели сырые пятна. Ломье натянул брюки и заляпанную краской блузу.
— Мы тут замерзнем. Давайте пройдем в мастерскую.
Он повернулся к кровати:
— Мими, набери-ка воды. А потом сбегай на улицу Норвен за двумя порциями супа. Или тремя? — обратился он к Виктору, но тот отрицательно покачал головой. — А зря. Во-первых, суп бесплатный, а во-вторых, картофель и сало придают сил дожить вечера.
Соседнюю комнатушку заполняли холсты всевозможных размеров, на большинстве из которых была изображена восхитительная обнаженная брюнетка. Стиль Ломье напоминал Гогена, отличаясь, пожалуй, большей прозрачностью.
«Похоже на передержанные, размытые фотографии», — подумал Виктор.
Ломье приоткрыл заслонку печи, чтобы усилить тягу, а через несколько секунд открыл дверцу и подбросил угля.
— Итак, что привело вас ко мне?
— Желание кое-что прояснить. Таша говорила о какой-то выставке в Барбизоне… Я бы хотел поехать туда и присоединиться к ней, но не уверен, правильно ли запомнил, где это…
— Барбизон? Вполне вероятно. Таша давно перестала со мной откровенничать. В любом случае, вы можете быть довольны: я предложил ей вместе расписывать стены у Поля Фора, а она отказалась!
— Уверяю, я здесь не при чем.
Ломье только пожал плечами.
— Да вам стоит нахмуриться и — оп! — она поступает так, как вы хотите. Я знаю, вы не питаете ко мне симпатии, Легри, но можете быть уверены, я вам не соперник. Конечно, в свое время я пробовал закинуть удочку, но… потерпел фиаско.
Виктор моментально воспрянул духом.
— А что, она вас бросила? — осведомился Ломье.
— С чего вы взяли?
— Если она сбежала от вас, может статься, ей просто не хватает воздуха, вот и все.
— Вы что-то от меня скрываете!
Ломье расхохотался.
— Да нет, дружище, я невинен, как тот ягненок из басни. А вот вы — тиран и собственник. Я всего лишь пытаюсь открыть вам на это глаза. Кстати говоря, подобное бегство для влюбленных бывает полезнее, чем самая пылкая страсть.
Он подбросил в печь угля и продолжил:
— Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я много наблюдал за людьми и делал выводы. Совместная жизнь достойна уважения, но это дело нелегкое. Таша в вас по уши влюблена и — как ни печально это признавать! — хранит вам верность. Но вы, как и многие счастливчики, вот-вот профукаете свое счастье…
— Избавьте меня от советов, прошу вас. Вы ушли от ответа.
— На какой вопрос? Ах да, Барбизон-зон-зон! Слушайте, если Таша сказала вам, что она там выставляется, значит, так оно и есть. Вместо того чтобы болтать тут со мной, прыгайте в первый же поезд и — вперед! Раз сомневаетесь, проверьте. И не забудьте фотокамеру. Если уж вам не повезет в любви, хотя бы получите фотографию адюльтера. Это сейчас модная тема. А теперь простите, мой желудок требует обеда.
Виктор распрощался и вышел. Его переполняли ликование и злорадство одновременно. Явное раздражение Ломье грело ему душу.
«Таша по уши в меня влюблена!»
Он прошелся по аллее Бруйяр, ощущая такую радость, что у него даже закружилась голова.
И зачем он пошел к этому старому развратнику? Ведь, по сути, Ломье не сказал ничего такого, чего не знал сам Виктор. Теперь можно вернуться на улицу Фонтен и ожидать возвращения Таша. А по дороге заскочить в «Пасс-парту»: глядишь, и расследование сдвинется с мертвой точки. Что же все-таки случилось с Леонаром Дьелеттом?
Он услышал мяуканье и поднял голову. На низкой стене сидел тощий черный кот и что-то говорил ему на своем кошачьем языке.
…Анна Марчелли разглядывала комнату. На полу громоздились стопки книг, рядом с колченогим столом приткнулось продавленное кресло, в углу была уродливая печь, а полосатое покрывало на кровати напоминало арестантскую робу. Глаз радовало только крошечное слуховое окошко: можно было облокотиться на подоконник и смотреть, как снуют люди по площади Сент-Андре-дез-Ар.
Анне казалось, что она в раю. Усталость и страх бесследно исчезли, растворились в ярком солнце этой апрельской субботы. Она сама удивлялась тому, как благотворно подействовала на нее атмосфера тесной комнатушки.
Матюрен, примостившись за столом, лихорадочно покрывал листы бумаги неровными строчками. Покусывая кончик пера, он замирал на секунду, потом снова принимался писать, бормоча:
— «Очей твоих темное золото…». Нет, не рифмуется. «Твоих очей жемчужное сиянье…». Да, хорошо. «Твоих очей жемчужное сиянье и бледный свет серебряной луны…».
Иногда он откладывал перо и рассказывал Анне о своей юности в Бордо, о мечте поехать в Париж, о ссоре с отцом, который настаивал, чтобы сын изучал право вместо того чтобы тратить время на всякую ерунду. Матюрен подчинился его воле и целый год жил на двести франков в месяц (пятьдесят франков — за комнату, сорок сантимов — бифштекс с бульоном). Каждое утро он шел в колледж, где зубрил законы. Но в конце концов срезался на экзаменах и бросил постылую юриспруденцию ради высокого искусства. Разгневанный отец резко сократил ему содержание, и Матюрену пришлось искать подработку: он побывал и носильщиком на рынке Лe-Аль, и истопником в префектуре, и расклейщиком афиш, и классным надзирателем…
— Быть может, мои пьесы все-таки когда-нибудь будут поставлены, кто знает… Главное — я ни о чем не жалею! Я был узником, точно джинн в бутылке — а теперь пробка вылетела! Мое богатство — свобода! — кричал он во все горло.
Анна подавила вздох. Свобода… А кто позаботится о еде, о керосине, об угле? Сырая картошка — это не еда.
— Эврика! — вдруг воскликнул Матюрен и продекламировал:
Он повернулся к Анне, ожидая одобрения.
— Очень красиво, — согласилась она. — Послушайте, я привыкла сама заботиться о себе. Я не буду мешать вашему вдохновению и вернусь домой за шарманкой. Благодаря вам ко мне вернулись силы. Я пойду петь, и, быть может, мне удастся немного заработать, чтобы купить еды нам на ужин.
— Мне бы не хотелось, чтобы о Матюрене Ферране кто-то мог сказать, будто он позволяет женщине содержать себя!
— Что вы! Я просто люблю свою работу. До вечера.
Дверь за ней закрылась.
— Увижу ли я ее снова? Я никогда не пользовался успехом у женщин. А жаль, такая прелестная крошка… «Твоих очей жемчужное сиянье… твоей груди упругое тепло…» Что у нас рифмуется со словом «тепло»?..
На первом этаже массивного дома на улице Гранж-Бательер в редакции «Пасс-парту» стояла обычная суматоха. Низенький, упитанный человечек с заложенной за ухо сигаретой спокойно втолковывал длинному субъекту в венгерке, сосавшему леденец.
— Любезный инспектор, позвольте вам заметить: читателей не интересует, что Пруссия отмечает семьдесят седьмой день рождения Бисмарка, что на двенадцать французов приходится одна собака, что рост австрийской великанши Розиты составляет двести сорок пять сантиметров… Тиражи нам это не поднимет! То ли дело симпатичное преступленьице… Вы понимаете, о чем я?
— Месье Гувье, я не дурак. Отныне, если вы заведете себе осведомителя в префектуре, его немедленно переведут в провинцию.
Исидор сладко улыбнулся инспектору Лекашеру.
— Мне на это плевать. Дворцовая площадь кишит осведомителями, выбирай любого. Наши читатели будут смаковать заметки о растяпах-полицейских, и все тут. Профессор, сотрудник музея естественной истории, убит выстрелом из револьвера, а его останками полакомились крысы! Отличная выйдет заметка, не хуже чем о взрывах, совершенных анархистами.
Инспектор Аристид Лекашер в ярости потряс коробочкой с леденцами, молча повернулся и пошел к выходу. Он был уже у дверей, когда заметил мужчину в черном пальто.
— Виктор Легри! Да что же это такое: вы ходите за мной по пятам!
— Добрый день, инспектор. Как поживаете? Вы, я вижу, держитесь стойко. Это вызывает уважение.
— Вы о чем?
— О сигаретах, — пояснил Виктор, кивая на коробочку с леденцами.
— А вы, месье Легри? Надеюсь, покончили с криминальными расследованиями? — язвительно поинтересовался инспектор.
— Я занимаюсь исключительно продажей книг.
— Не верю ни единому вашему слову, месье Легри. Вы готовы на все, лишь бы удовлетворить свое любопытство. Прощайте.
Виктор приподнял шляпу и направился в кабинет главного редактора.
Антонен Клюзель, он же Вирус, метался среди журналистов и типографов, раздавая указания.
— Месье Клюзель, куда поместить заметку о краже в музее Клюни? Ну, про охранника, который унес галльские монеты?
— Заткни ею какую-нибудь «дырку». А на первой полосе дайте заголовок крупным шрифтом:
«МЕСЬЕ БЕРТЛО [92]РАСКРЫВАЕТ СВОИ ТАЙНЫ!». Дети мои, мелинит и динамит — сосцы, питающие современность! Это интересует и сенаторов, и депутатов, и уличных торговцев! Пусть они думают об этом перед тем, как идти баиньки, пусть видят это в ночных кошмарах, пусть дрожат от страха днем! Элали, милочка, что это вы считаете ворон? Записывайте! И остальные — тоже! Мне нужно интервью Бертло. Все на штурм института, Сената, его дома! Делайте что хотите и как хотите — но вы обязаны добыть его авторитетное мнение по поводу происходящего в столице. Спросите, что он думает о завтрашнем дне, о послезавтрашнем, вообще о производстве взрывчатых веществ. И как насчет «Пособия для анархиста», которое продается повсюду, словно конфеты? Велика ли грозящая нам опасность? Что общего у наших анархистов с русскими нигилистами? Все на охоту! Вперед!
Антонен Клюзель, отдуваясь, промокнул лоб носовым платком, опрокинул рюмку коньяка и только тогда заметил Виктора:
— О, какие люди! Вы слышали? Мы не сидим без дела, а? Преступление — это именно то, что нужно читателю в мягких домашних тапочках, уютно устроившемуся в кресле. Что привело вас ко мне?
— Хотел уточнить одну деталь…
— Простите, но я ужасно спешу. Вирус должен набросать портрет Равашоля. Его вот-вот осудят, и он отправится на свидание с Шарлоттой. [93]Вжик — и голова долой! Легри, вы можете обратиться к Гувье. — И он выбежал из кабинета, хлопнув дверью.
Виктор, подойдя к Исидору Гувье, хлопнул его по плечу.
— Мсье Легри! — воскликнул тот, оборачиваясь. — Как поживает ваш детективный роман? Изнываю от желания прочитать его.
— Чем слабее огонь, тем нежнее будет мясо. Уверен, вы слышали о том типе, старьевщике из квартала Доре, которого нашли на рельсах у Орлеанского вокзала?
— Ну да. До сих пор неясно, то ли это несчастный случай, то ли самоубийство, то ли убийство. А что?
— Хочу узнать, стреляли ли в него.
— Ну-у, тело в таком состоянии, что работники морга могут до конца дней своих развлекаться, собирая его по кусочкам. Вообще, если хотите выяснить насчет огнестрельного ранения, спросите у мадам Ирмы. А кстати, а зачем вам это? Собираетесь добавить вкусную главу к своему роману?
— Спасибо за помощь, Исидор, я в долгу не останусь.
Жозеф сидел у себя в комнате и любовался вечным пером, которое Айрис привезла ему в подарок из Лондона. Конечно, он был рад, что участвует в расследовании на равных с Виктором и Кэндзи, но ему хотелось увидеться с Айрис, а это никак не получалось. Он задумчиво вертел перо в руках, мечтая о том, как напишет новый детективный роман с лихо закрученным сюжетом. А гонорар пойдет на покупку пишущей машинки — не хуже той, что у месье Мори. Только у Жозефа это будет не «Ламбер», а «Ремингтон». И юноша мысленно произнес текст рекламы, которую прочитал в газете «Иллюстрасьон»: «Невероятно простая в использовании, надежная, быстрая!».
Он решительно начертал на первой странице чистой тетради:
Вот уже пять лет Фрида фон Глокеншпиль безуспешно искала следы сокровища тамплиеров. Стояла полночь. На черном небе сверкали молнии. Внезапно ее мастиф принялся яростно рыть землю.
— Фу, Элевтерий! — прикрикнула она.
Всю дорогу до улицы Нис Жозеф придумывал, что же такое учуял пес, и в нем крепла уверенность, что это был человеческий скелет. Наконец он подошел к стоящему на краю пустыря дому. На фасаде белой краской было написано:
Чуть ниже висел листок бумаги с объявлением:
В страхе увидеть ту же картину, что и в лачуге Леонара Дьелетта, Жозеф осторожно толкнул дверь. Она оказалась незаперта.
Тут действительно царил беспорядок. А пахло, как в помещении, куда несколько дней никто не заходил.
«Видно, покупатели, если и забредут сюда, то случайно», — решил Жозеф, глядя на покрытые пылью груды хлама: тут были и деревянный манекен, и сундук моряка с откинутой крышкой, и медная плевательница, и изрядно траченная молью лошадка на колесиках, и несколько ночных ваз, и горшочки для горчицы. А еще наковальня, веер для андалузского танца и множество разнообразных тростей и тросточек: из слоновой кости, эбенового дерева, черепахового панциря и бамбука. Чаши с головами кошек тут не было.
Жозеф скрупулезно обыскал каждый угол, прежде чем признать поражение. Потом, поскольку владелец магазина и не думал появляться, вышел во двор, исследовал его и дошел до двухэтажной хибары. Бросив взгляд на навес, под которым печально стояли велосипед и шарманка, юноша поднялся по темной лестнице. Пятая ступенька громко скрипнула у него под ногами.
«Посланник» подскочил. Шаги… Кто-то идет сюда. Напасть первым? Он затаил дыхание.
Дверь была приоткрыта. Жозеф сделал шаг в комнату и застыл на пороге. Здесь все было перерыто, точно так же, как в хижине Дьелетта.
— Месье Менаже?
Юноша прошел во вторую комнату с узким окошком. Там царил полумрак. Из буфета все вывалено на пол, кровать в беспорядке.
— Месье Менаже, вы тут?
«Посланник», который стоял, вжавшись в стену, за открытой дверью, выскользнул из комнаты, поднялся по лестнице, бесшумно открыл чердачный люк. Детская забава для того, кто привык поддерживать себя в отличной физической форме.
Жозеф сделал еще пару шагов и увидел человека. Тот лежал на спине, одна рука закинута за голову. Остекленевший взгляд яснее ясного говорил, что он мертв. Жозефа прошиб холодный пот.
«О нет! — мысленно воскликнул он, — только не это, пожалуйста, нет!».
Стараясь справиться с отвращением и страхом, он осторожно протянул руку и взялся за пальто покойника. Вот оно — темное пятно крови на груди.
И тут Жозеф замер: ему послышался какой-то шум. Нет, все тихо. Он сделал шаг назад и снова услышал какие-то звуки. Юноша бросился к окну.
К лестнице шла темноволосая женщина в темной накидке.
Жозеф попятился, споткнулся, упал на пол, заполз под кровать. Голова у него кружилась, зубы стучали от страха. Мелькнула глупая мысль: «Тут, должно быть, полно клопов». Взгляд снова упал на труп Менаже.
«Успокойся, держи себя в руках», — сказал себе он.
Он услышал на лестнице легкие, явно женские шаги. Ступенька почему-то не скрипнула. «Ага, значит, эта дамочка частенько здесь бывает», — догадался Жозеф.
Вскоре он увидел маленькие ножки в ботинках. Женщина шла прямо на него. Она остановилась в нескольких сантиметрах от тела Менаже. Жозеф затаил дыхание. Ботинки развернулись и направились к двери. На этот раз ступенька протяжно застонала.
Жозеф выбрался из-под кровати и приклеился к окну: женщина уходила, толкая перед собой шарманку. Юноша бросился на улицу. Незнакомка направлялась в сторону улицы Шаронн.
«Посланник», выждав немного, спустился по лестнице, заглянул во двор, под навес: шарманка исчезла.
Скорее к велосипеду.
Так, один за другим, они достигли улицы Шаронн: женщина с шарманкой, служащий из книжной лавки и он, «Посланник».
Мадам Баллю вынесла на улицу стул и теперь, запахнув теплое пальто, грелась на солнышке, наслаждалась заслуженным отдыхом и глазела на прохожих.
Появилась Эфросинья Пиньо с корзиной, полной яблок. Отдуваясь, поставила ее не землю.
— Бедняжка, что же вы таскаете такие тяжести? — с сочувствием заметила мадам Баллю. — Это очень вредно для почек.
— А то я не знаю! — раздраженно буркнула Эфросинья. — Я бы попросила сына помочь, да только он занят: крутит шуры-муры.
— Ну, это нормально в его возрасте, не все же ему за материнскую юбку держаться!
— А я что, против? Пусть ухлестывает за кем угодно, если ему так хочется, — проворчала Эфросинья, растирая поясницу.
— Ну-ну, полноте, я же вижу, как вы за него волнуетесь. Кстати, когда выйдет его новый роман? Я уже предвкушаю увлекательное чтение.
— Мой Жожо — лентяй, каких свет не видывал! Знаете, кого он обхаживает? Дочку месье Мори!
— Не может быть! — поразилась мадам Баллю.
— Еще как может! Представляете, что будет, если эти двое натворят глупостей? Придется мне нянчить внуков — полушарантонцев-полуяпонцев! [94]
— Так вы из Шаранты? Хорошо там, поди: устриц много.
— Откуда? Там нет никакого моря. Я погляжу, вы с географией не больно-то ладите.
— Да? Ну и ладно. Отличные яблоки у вас в корзине! Почем брали? Мне вот тоже дорого обходится эта дыра у меня под носом, — и она показала на свой рот. — Сколько в нее ни клади, все мало.
— Да вы угощайтесь. Яблоки я купила у знакомого торговца в Лe-Аль. Он мне их почти даром отдал.
Мадам Баллю не заставила себя упрашивать. Она взяла сразу несколько яблок и снова уселась, а Эфросинья подхватила корзину.
— Я бы вам помогла донести, но что-то притомилась, ноги прямо гудят, — произнесла консьержка.
— Не подскажете, где тут студия фотографа? — раздался незнакомый голос.
Эфросинья и мадам Баллю одновременно повернулись к женщине в черном шерстяном пальто и покачали головами.
— Здесь нет такой.
— Но мне дали этот адрес: улица Сен-Пер, дом восемнадцать!
Кумушки переглянулись.
— Должно быть, это какая-то ошибка, — предположила мадам Баллю.
— Да нет же, у меня и письмо есть для фотографа, который живет в этом доме!
— Погодите-ка! Это, наверное, для месье Легри.
— Отлично, значит, я пришла по адресу. На каком этаже он живет?
Эфросинья сомневалась, что Виктор дома. Насколько ей было известно, он отбыл в Девятый округ к той, кого именовал своим «предметом обожания». Быть может, дама передаст послание через месье Мори, «будущего тестя моего Жожо», добавила Эфросинья про себя.
Айрис оставила Иветту, чтобы открыть дверь. Кэндзи не было дома, но она пообещала передать ему письмо, как только он вернется. Эфросинья, инстинктивно симпатизируя приветливой, миловидной гостье, предложила ей кофе. Айрис попросила ее чувствовать себя как дома, извинилась и вернулась к постели больной.
— Вы далеко живете? — спросила Эфросинья.
— Я пришла сюда пешком с улицы Шарло, там живет моя матушка — она сдает стулья напрокат в Люксембургском саду. Ее там называют мамашей Талон. Ну, я и сказала себе: «Бертиль, ты сможешь убить одним выстрелом двух зайцев: и матушку навестить, и письмо передать».
— Вас зовут Бертиль? Красивое имя. А я Эфросинья. Раньше торговала зеленью, теперь служу тут кухаркой.
— Неужели? Вот так совпадение — я тоже кухарка. В доме семьи дю Уссуа.
— И сколько у вас едоков?
Бертиль принялась загибать пальцы:
— Шесть… нет, теперь пять. Один умер. Ну, и слуги, конечно.
— С ума сойти! А я-то жалуюсь, что мне тяжело на всех готовить…
— Ничего, я справляюсь. Хотя порой, конечно, приходится повертеться. То мясо потуши, то приготовь жаркое по-бургундски, то подай особый соус… Уж вы-то знаете, приготовить соус — такая морока. Зато правду говорят: под соусом любое блюдо сойдет.
— И что, ваши господа довольны?
— А то! Едят так, что за ушами трещит. И все толстеют. Немудрено — я готовлю луковый соус с мукой.
— Мне приходится сложнее — мадемуазель, которую вы только что видели, вообще не ест мяса, представляете! Только овощи! Вот и выкручиваешься — придумываешь всякие блюда, — пожаловалась Эфросинья.
— А вы попробуйте добавить в овощи чуток отваренного мозга, и увидите: все добавку будут просить, — посоветовала Бертиль и поднялась, несмотря на уговоры Эфросиньи посидеть еще.
«Голодное брюхо глухо», — вспомнил Жозеф известную пословицу. Он уже устал слушать грустные песенки итальянки.
Прогулка получилась долгой: от пригорода Сент-Маргерит аж до Латинского квартала. Девушка завела свою шарманку на площади Бастилии, а потом шла с ней до набережной Сены, под мостами, к Нотр-Даму — откуда спешно ретировалась, завидев полицейских.
На улице Эколь-де-Медсин она наконец остановилась у дома номер один и зашла в лавку, где торговали подержанной одеждой. Там итальянка пару минут поговорила с хозяином — папашей Бланкаром, которого чаще называли папашей Монако, и он прилепил ей на шарманку листочек с названием своей лавки. Жозеф понял, что это давало девице право стоять здесь столько, сколько ей заблагорассудится.
Он провел два часа, укрывшись за тележкой торговца фиалками, страдал от голода и жажды, но переносил трудности стоически, считая своим долгом найти объяснение ужасному зрелищу, которое открылось ему в доме Ахилла Менаже. Жозеф верил в Бога, и потому не боялся покойников — когда речь шла о смерти естественной. Но убийство — совсем другое дело! К тому же его мучило чувство вины оттого, что он вот так взял и бросил тело старьевщика. Наконец он не выдержал:
«Итальянка явно не собирается уходить. Если я потороплюсь, то успею позвонить в полицию и сообщить об убийстве».
«Посланник» отпрянул в тень арки. Какого черта этот сопляк ошивается здесь? Куда он вдруг побежал? Ах, в кафе. Понятно. Видимо, в туалет.
Он тоже не отказался бы от посещения этого заведения. Какая глупость с его стороны — обыскать все комнаты в доме старьевщика и упустить из виду сарай и навес! Эта омерзительная вещь, эта скверна — она внутри шарманки.
Жозеф подошел к телефону, висевшему на стене, нажал на рычаг и замер в мучительном ожидании. Наконец раздался резкий звонок. Жозеф снял трубку, зажал нос и гнусавым голосом произнес заранее заготовленную фразу:
— Алло? Это полиция? Инспектора Перо, пожалуйста… Да, это крайне важно. Его нет? У меня срочное сообщение. В доме номер четыре по улице Нис в квартале Попенкур обнаружен труп.
Он залпом выпил стакан гренадина и бегом вернулся на улицу Эколь-де-Медсин.
«Уф, итальянка по-прежнему тут. Слава богу. Ого! Да ей накидали кучу монет! Когда же она, наконец, уйдет?».
Когда девушка смолкла и направилась со своей шарманкой вниз по улице, Жозеф поспешил следом. Через полчаса они очутились на узкой и темной улочке Сен-Северен. Из приоткрытой двери дома донесся запах съестного. Жозеф заглянул в окно и сглотнул слюну, увидев людей, толпившихся вокруг двух здоровенных котлов и что-то накладывавших себе на тарелки. Итальянка, оставив шарманку снаружи, зашла к булочнику, купила хлеба на четыре ливра, заскочила к угольщику и в винную лавку. Затем пересекла площадь Сен-Мишель, миновала кафе, полное студентов и проституток, прошла, толкая перед собой шарманку, между верениц фиакров и омнибусов, остановилась у фонтана с барельефами, на которых были изображены драконы, сунула покупки внутрь шарманки и направилась в сторону площади Сент-Андре-дез-Ар.
В начале одноименной улицы она нырнула в подъезд покосившегося домишки.
Жозеф колебался. Зайти следом? Заговорить с ней? Но под каким предлогом? Или лучше подождать ее здесь? А может, вернуться на улицу Сен-Пер? Нешуточный голод заставил его выбрать третье.
«Посланник», радуясь, что парень, наконец, убрался, проскользнул в дом. Сердце его забилось сильнее: Вот она, шарманка, стоит под лестницей. Он уже протянул к ней руки, когда услышал чьи-то шаги на лестнице, и ушел ни с чем, вне себя от ярости.
Матюрен Ферран, растроганный тем, что Анна целый день пела на улицах, чтобы заработать им на ужин, спустился вниз, открыл чулан, закатил в него шарманку, запер и снова поднялся к себе.
В котелке уже варилась картошка, наполняя комнату аппетитным ароматом.
— Нарежьте хлеб, откройте вино. Ой, керосин почти кончился. Завтра куплю.
— О, прекрасная фея домашнего очага, вы моя принцесса! Ай! — Забыв про скошенный потолок, Матюрен ударился об него макушкой.
— Садитесь и поешьте, — приказала Анна, протягивая ему тарелку.
Котелок быстро опустел. Они отставили тарелки, поглядели друг на друга и расхохотались.
— Черт побери, оказывается, я просто умирал с голоду! Вы — моя счастливая звезда! Которая вот-вот закатится, — добавил он, заметив, что Анна клюет носом. — А ну-ка марш в кровать!
Дождавшись, пока он отвернется, она стянула с себя юбку и блузку и скользнула под одеяло. И, уже засыпая, почему-то вспомнила, как отец целовал ее в лоб и задувал свечу.
— Спокойной ночи, — прошептал Матюрен, устраиваясь в кресле поудобнее.
Лунный свет падал на стоящую на столе чашу, которую Анна забрала из дома старьевщика Менаже, и ее металлическое подножие отсвечивало серебром. Анна изо всех сил зажмурилась, но оранжевое пятно — огонек свечи — по-прежнему жгло изнутри веки. Она взглянула на чашу, и ей отчего-то стало очень страшно.
— Матюрен, вы не спите?
— М-м-м…
— Не могли бы вы лечь со мной рядом? Я ужасно замерзла.
— О… вы… вы уверены?
— Да.
Матюрен осторожно улегся в кровать. Его охватило непреодолимое желание обнять Анну.
А она, не подозревая о его чувствах, сразу успокоилась и принялась рассказывать ему о своих горестях: о смерти отца, об ужасной жизни в доме Менаже, о том, как его убили у нее на глазах и она украла чашу.
— Согрей меня, — прошептала она.
Рука Матюрена, гладившая ее волосы, скользнула ниже. Она вздрогнула, ощутив его длинные пальцы на своем плече, и крепче прижалась к нему. Кровать под ними скрипнула.
— Сейчас мы оба окажемся на полу, — выдохнул он.
Анна прижала палец к его губам.
«Памятник надо поставить тому, кто придумал жареную картошку!» — подумал насытившийся Жозеф.
Он скомкал пустой бумажный кулек, выбросил в урну и зашагал вдоль длинной вереницы фиакров, выстроившихся у бульвара Шарло.
На улице Фонтен Жозеф остановился под газовым рожком, тщательно вытер жирные пальцы и, поколебавшись, развернул письмо, которое Айрис, когда он вернулся на улицу Сен-Пер, попросила срочно передать Виктору: она сказала, что послание принесла кухарка из дома на улице Шарло.
«Я имею право знать, ведь мы с месье Мори и Виктором расследуем это дело вместе».
Немедленно приходите, я должен рассказать вам нечто чрезвычайно важное. Но — услуга за услугу: я жду от вас по меньшей мере еще пять-шесть картинок из тех, что вы передавали мне.
Ваш покорный слуга,
Жозеф присвистнул.
— Вот тебе и старый маразматик! В молодости, должно быть, не пропускал ни одной юбки!
Он сложил письмо и понял, что как ни устал, должен вернуться на улице Сен-Пер и рассказать Виктору обо всем, что случилось сегодня.
Его встретила Айрис, одетая в красивое кимоно, и, после того как они обменялись целомудренным поцелуем, пообещала, что, пока отца нет дома, она напечатает на его неприкосновенной пишущей машинке фирмы «Ламбер» пролог к «Кубку Туле».
Когда Жозеф постучал, Виктор надевал голубую рубашку с накрахмаленным воротничком и манжетами, шерстяные брюки и бархатный жилет. Он крикнул юноше, чтобы тот подождал пару минут, а когда открыл дверь, тот ахнул:
— Патрон, да вы шикарно выглядите! Постойте-ка, вы и бабочку надели? Ну и дела!
— Надеюсь, вы пришли не за тем, чтобы восхищаться моим внешним видом. Вам удалось встретиться с Менаже?
— Ну… можно сказать, что я с ним встретился, да только это дохлый номер.
— Что вы хотите этим сказать?
— По квартире старьевщика словно пронесся табун лошадей. И кроме того…
— Что такое?
— Он мертв. Получил пулю в сердце. Я анонимно позвонил инспектору Перо.
— И правильно сделали, — задумчиво произнес Виктор. — Мне жаль, что так вышло, Жозеф. Хотите чего-нибудь выпить?
— Нет, патрон, спасибо. И вот еще что. Пока я был у Менаже, туда приходила девушка. Увидела тело, испугалась и убежала. Она взяла с собой шарманку и бродила с ней по городу весь божий день. Она итальянка, поет неаполитанские песенки. Я проследил за ней и выяснил, что она живет в доме номер три на улице Сент-Андре-дез-Ар. Не знаю, имеет ли она какое-то отношение к этим смертям, но…
— Браво, Жозеф! Вы настоящий Шерлок Холмс. Может быть, чаша у девушки?
— Если так, мы это выясним. Завтра чуть свет я буду у ее дома. О, чуть не забыл! — и Жозеф вытащил из кармана письмо Фортуната.
— Должен признаться, патрон, я его прочитал, — виновато произнес он.
Виктор почесал затылок.
— Что ж, у нас общее дело и одна цель. Как вы смотрите на то, чтобы заскочить к старому развратнику?
— Патрон, он меня пугает. Эти его чучела в подвале и безумные речи…
— Что ж, если вы боитесь, я сам этим займусь.
— Боюсь?! Я?! После всего, с чем я сегодня столкнулся?
— Отлично. Тогда бегите к нему, передайте от меня подарок и внимательно выслушайте его рассказ. Постарайтесь заодно выяснить, есть ли среди членов семьи меткие стрелки и не ездил ли кто-нибудь из них в недавнем прошлом в Англию. А я отправлюсь на улицу Сент-Андре-дез-Ар. Как вам такой план?
— Я восхищен вашим организаторским талантом, патрон. А теперь мне пора, не то мать раскудахчется.
Решение Виктор принял быстро, но на душе у него было неспокойно. Таша. Она скоро вернется. Хватит ли у него решимости высказать ей все, что камнем лежит у него на сердце?
«Прекрати об этом думать. Твоя беда в том, что ты все анализируешь, пытаешься объяснить каждую мелочь, учитывая при этом только собственное восприятие. Пусть Таша выскажет свое мнение. Если между нами возникли какие-то вопросы, мы решим их вместе».
Он снял нарядный жилет и расхаживал по квартире, сжимая его в руке. Ревность снова запустила в него острые когти. Наконец он вышел, пересек двор и открыл дверь мастерской, заполненной сумеречными тенями. Зажег лампу, подошел к окну. На улице носились наперегонки мальчишки столяра, играли в «Кошку на дереве», [95]их звонкий смех метался между домами. Виктору не хотелось ужинать. В девять он развязал галстук и растянулся на кровати. Взгляд упал на знакомую подушку, у него перехватило дыхание, и он сердито смахнул ее на пол. Внезапно на смену ревности пришла злость, злость и обида на Таша, которая делала его несчастным.
Что он ей скажет? Что прочитал письмо, что все знает, но «ты свободна, дорогая, и можешь уйти к своему возлюбленному»? Вздор!
Он заставил себя сосредоточиться на таинственной чаше. Что в ней такого, из-за чего можно убить?
Кэндзи Мори, в небрежной позе сидя в кресле, смотрел на него с улыбкой и, казалось, вот-вот произнесет одну из своих любимых поговорок. Виктор резко отвернулся от портрета, написанного Таша пару лет назад. Что за нелепая мысль повесить его напротив кровати! Он встал, схватил одну из блузок Таша и набросил на картину.
В половине десятого Таша открыла дверь. Лампа едва освещала комнату. Таша подошла к кровати. Виктор спал, лежа на спине и закинув руки за голову. Он даже ботинки не снял. Таша пару минут стояла неподвижно, чувствуя, как сердце заходится от нежности, потом осторожно тронула Виктора за плечо. Он открыл глаза и сел.
— Это ты… Как прошла выставка?
Ей очень хотелось рассказать ему всю правду, но она обещала молчать.
— Ни одну из моих работ не купили, — произнесла она наконец.
Он смотрел, как она раздевается, и думал, как сильно ее любит. А потом сжал в объятиях и сказал себе: «Ты мне солгала».
— Мне пора, — Эдокси поправляла перед зеркалом шляпку, украшенную крупным бантом.
— Встретимся в четверг утром?
Она старалась выглядеть равнодушной, но не удержалась и расплылась в улыбке.
— Я тебе позвоню, милый.
Ей хотелось еще раз напоследок прижаться к Кэндзи, но она сдержалась, помня, как он не любит открытого проявления эмоций, и, послав ему воздушный поцелуй, упорхнула.
Как только дверь за любовницей закрылась, Кэндзи встал с постели, накинул халат и упал в уютное мягкое кресло. Он воспитывался в христианской семье, но был далек от догм и ритуалов. Жизненный опыт привел его к собственному пониманию той стороны бытия, о которой принято говорить полунамеками. Он мог часами наблюдать за видениями, созданными собственным воображением, но никогда не позволял пустым мечтаниям отравлять его жизнь. Контролировать чувства и эмоции и в то же время не перегораживать плотиной разума их вольный поток — таким было его кредо.
Кэндзи не спеша оделся и похлопал по карману, чтобы удостовериться в том, что блокнот с пословицами и афоризмами на месте. Ему не давало покоя словечко из письма Джона Кавендиша: оно трепетало в голове, взмахивая, точно бабочка крылышками, двумя слогами: Три-нил, Три-нил… Интуиция подсказывала Кэндзи уцепиться него и позволить провести себя в потаенный уголок памяти.
Он закрыл глаза и начал вспоминать. Путешествие в крытой повозке под проливным дождем. Китайское кладбище, возле которого колымага увязла в грязи. Радушный прием со стороны жителей кампонга, которые, угостив их ампо, танцевали тандак. [96]Он вспомнил и прелестную Пати, ее нежную кожу, смуглые плечи и груди, очертания пышных бедер под саронгом, густые волосы, украшенные цветами. Во всех историях, которые она рассказывала ему полушепотом, фигурировал крис — национальный кинжал с клинком ассиметричной формы, с помощью которого вершили правосудие. Тихий голос девушки смешивался с журчанием воды.
— Река Соло, — прошептал Кэндзи.
Он перелистал записную книжку и вспомнил книгу «Таинственные истории и неведомые народы» Виктора Тиссо: [97]
«Тринил. Деревушка на севере острова Ява, у подножия вулкана Лаву-Кукусан, на берегу реки Соло. В период муссонов река выходит из берегов, и Тринил часто страдает от наводнений…».
Кэндзи вздохнул. Ему никогда не забыть прелестное лицо своей первой женщины, хотя он провел с ней всего одну ночь. Уезжая от нее на рассвете, он обещал вернуться. Кто знал, что судьба занесет его северный остров, почти всегда окутанный холодным туманом…
Он встал, подошел к телефону, запросил Лондон и снова сел, размышляя об Айрис и Жозефе. И почему интерес дочери к этому юноше так его раздражает? Потому что он опасается, что тот может разбить ей сердце?
Зазвонил телефон. Кэндзи проинформировал собеседника о предмете своих поисков и продиктовал адрес лавки «Эльзевир».
Что ж, ответ на вопрос он получит только послезавтра. Придется подождать.
Жозеф, насвистывая, пересек рынок Анфан-Руж. Мимо лотков сновали хозяйки с корзинами, явившиеся с утра пораньше закупить продукты. Мрачного вида торговец предлагал прохожим приобрести мазь от укусов клопов. Тучи на небе разошлись, и на сердце у Жозефа тоже посветлело: Айрис сказала, что любит его! Не удержавшись, он купил у толстой торговки две колбаски, а вот от абсента отказался, несмотря на настойчивые уговоры. Подкрепившись, он вытащил из кармана большой конверт, который Виктор велел передать Фортунату де Виньолю.
«Открой», — шепнул Жозефу внутренний голос. И он не стал противиться искушению. В конверте оказался набор открыток с изображениями обнаженных женщин — в анфас, со спины, в профиль, стоя и лежа.
«Да уж, за такие картинки он мне все выложит», — сказал себе Жозеф и решил, что поступит по-умному: один ответ — одна картинка. Это будет честный обмен. Он аккуратно сложил открытки обратно в конверт и отправился дальше.
— Эй вы, господин в шляпе! — Жозеф остановился и послал свою самую ослепительную улыбку злюке-консьержу, стоявшему на страже у ворот частного дома. — Меня матушка к вам отправила. Велела передать мадам Бертиль, что топинамбур принесут вечером.
Его уловка сработала, Мишель Креву пропустив его в дом.
«Черт возьми, — выругался Жозеф, оказавшись внутри, — как мне потом найти дорогу обратно? Это не коридоры, а настоящий лабиринт».
Он поднялся по лестнице, тут же заблудился, толкнул первую попавшуюся дверь и оказался в комнате, стены которой были сплошь увешаны гримасничающими масками.
Жозеф услышал голоса, доносящиеся из холла, принялся искать выход и наткнулся на дверь, скрытую гардиной. Он осторожно приоткрыл ее: посреди салона стояли двое.
— Дорогая Габи, — устало произнес высокий мужчина, — согласитесь, это просто смешно.
— Что именно? — спросила дама, усаживаясь за пианино.
— Да то, что вы изображаете перед всеми домочадцами скорбь… О нет, умоляю, только не «Похоронный марш», ненавижу Шопена!
Дама опустила крышку и повернулась к мужчине. Она улыбалась. Происходящее явно ее забавляло.
— Да что случилось с вашим чувством юмора, Алексис? Вы такой угрюмый!
— Не буду отрицать. Вы, похоже, получаете удовольствие, обрекая меня на воздержание. А я…
— Мой бедный друг, вам незнакомо чувство меры… Антуана только что похоронили, а вы думаете лишь о…
— Именно об этом, моя прелестная фарисейка! Почему бы в один прекрасный день не совершить то, в чем нас давно подозревают все и каждый?
— Я… — Женщина, не договорив, повернулась к кому-то, вошедшему в комнату, его лица Жозеф не видел — только спину. — Что вам угодно, мой милый Дорсель?
— Сегодня во второй половине дня меня не будет…
Вдруг Жозеф услышал приближающиеся шаги.
Они становились все отчетливее, а потом прошли мимо. Жозеф выглянул в коридор — пусто. Зато в отдалении слышались голоса, явно указывающие на то, что комната Фортуната де Виньоля находится где-то там:
— Месье Фортунат, ваша дочь дала мне четкие указания: вам запрещается нюхать табак, а также курить, иначе вас оштрафуют.
— Молчи, потаскуха! Я скорее сдохну от голода, чем дам ей хоть один су!
— Мне-то что, — обиженно бросила Бертиль Пио. — Но вот когда вы спалите весь дом…
Жозеф выждал пару минут, пока она уйдет, нашел нужную дверь и постучал.
— Чертово отродье! Изыди, неряха! Иди, начищай свои котелки! Назвать меня поджигателем…
— Месье де Виньоль, это я, помощник фотографа. Принес вам подарок.
— А, это вы! Очень рад. Входите же, юноша. Вижу, наша неряха-посудомойка все-таки передала ему мое послание.
— Должен сказать, мой патрон не совсем понял, что вы хотели сказать.
Жозеф протянул Фортунату первую открытку. Тот жадно впился в нее взглядом.
— Прелестное создание… Увы, годы не щадят меня, и в своей немощи я более не могу поднять копье! Не мешайте, юноша, я должен сосредоточиться, — приказал Фортунат.
Он преклонил колени перед портретом Людовика XVI, пробормотал короткую молитву и поднялся.
— Мой юный друг, на сердце у меня неспокойно. Обещайте передать вашему патрону то, что я сейчас расскажу, слово в слово.
— Клянусь честью.
— Мне отчаянно не хватает денег. Не осталось ни понюшки табаку, кормят меня прескверно, не выпускают из дома. Я взываю к вам о помощи! Но что еще хуже…
Фортунат порылся в ворохе одежды, сваленной на полу, и извлек оттуда предмет, смутно напомнивший Жозефу орудие пытки.
— Гляньте-ка сюда… Что это, по-вашему?
— Э-э-э… корсет?
— Браво. Безукоризненно сшит, не правда ли? Стягивает талию «в рюмочку». У той, которая его носила, талия была не более пятидесяти сантиметров, я мог обхватить ее руками!
— К чему вы клоните?
— Терпение, мой добрый друг, терпение! Важна каждая деталь. Благодаря этому корсету подчеркивается линия бедер. Потрогайте его. Жесткий, а? Он делает фигуру необыкновенно изящной, поддерживает грудь и… Да вы меня не слушаете!
— Что вы, я весь внимание.
— Повторяю, каждая деталь чрезвычайно важна. Взгляните на вышивку сиреневым шелком — это ее цвет. Ах, сколько раз я подсматривал, как она раздевается! Она прекрасно знала, что я шпионю за ней, чертовка, и гасила свечу, прежде чем снять нижнее белье! А потом к ней приходил мужчина, и я крепко зажимал уши, чтобы не слышать, как они задыхаются в пылу страсти. Глядите, — настаивал Фортунат, суя корсет Жозефу под нос.
— Не вижу ничего необычного.
— Да вот же. Вышитая божья коровка, у нее на спинке семь черных пятнышек. Такая же татуировка с божьей коровкой была у нее на левом плече.
— О ком вы толкуете?
— О порочной Далиле, обрезавшей волосы несчастному Самсону. Ах, мой юный друг, этот танец с покрывалами…
— Тысяча извинений, но…
— Как вы объясните тот факт, что нижняя юбка — вот она, взгляните, — а еще эти подвязку и корсет с вышитыми инициалами «Л. Р.» я нашел в пещере на улице Пуату? Я был там во время своей последней вылазки.
— Понятия не имею.
— Я тоже. А она, между прочим, уже пять дней как пропала.
— Да кто же? — Жозеф терял терпение.
— Люси Робен. Камеристка моей дочери. Весьма странно. Уж не дьявол ли сыграл со мной шутку, подкинув ее одежду как раз туда, где были найдены останки одного из магистров ордена? Что думаете, юноша?
Интересно, спятивший старик говорит правду или выдумал эту историю? Жозеф взглянул на грушевидное лицо на портрете, висящем над камином. Покойный Луи-Филипп. [98]Юноша раздумывал над тем, как бы ему направить разговор в нужное русло.
— Не могу найти всему этому разумного объяснения, — признался он. — Потерять одежду в таком месте? Эта Люси Робен, верно, рехнулась.
— Считаете, что я тоже сошел с ума? Нет, нет и нет! Я говорю истинную правду и пребываю в здравом рассудке, юноша. Никому из этой семейки нельзя доверять, я вам точно говорю. Черт подери! Вы меня оскорбили и заплатите за это. Где моя аркебуза?
«Еще немного, и мне придется спасаться бегством, — мрачно подумал Жозеф. — Нет, пока задание не выполнено, ни шагу назад!».
— Месье, почему бы нам сначала не поговорить о ставке? Защитить свою честь вы сможете и позже.
— Что ж… и какова она, ваша ставка?
— Ваши ответы на мои вопросы… в обмен вот на это, — и Жозеф показал старику вторую открытку с обнаженными нимфами.
— По рукам!
— Кто из ваших близких в недавнем прошлом бывал на Яве?
— Все, черт бы их побрал! Оставили меня на попечение бестолковой прислуги — на целых четыре месяца. И все ради того, чтобы изучать приматов. Гиббоны и орангутанги для них важнее, чем старейший член семьи!
— Мне нужны имена.
— Габриэль, моя дочь. Ее муж Антуан — тьфу на него. Кузен Максим — размазня! Секретарь Шарль — вот кто отличный малый. Ну, и вавилонская блудница.
Жозеф протянул Фортунату третью открытку.
— А кто из них ездил в Англию?
— Англия… Давайте-ка лучше выпьем, мой друг, за короля Франции! И не упоминайте при мне о проклятом Альбионе. Мой двоюродный дед погиб в Трафальгарской битве! К чертям англичан!.. Антуан наведывался туда время от времени, ездил на свои обезьяньи конференции. Ах, юноша, знали бы вы, как мне тяжело без табака! Без него в голове туман и мысли путаются. Мою дочь Габриэль околдовали… Я много рассказал вам, хоть вы и простолюдин. Знайте, я сумею себя защитить. Рапирой и пистолетом!
— Вы и стрелять умеете?
— Ха! Да в тридцатом году я обстреливал мятежников из укрытия! [99]И дочку свою, Габриэль, научил обращаться с оружием… Ну, молодой человек, вам пора. А я пойду за своей стаей: сигнал к травле дан! Ату!
— Последний вопрос. Кто еще, помимо вашей дочери, умеет стрелять?
— Все. Скажу по секрету, их любимым занятием на Яве было изрешечивать пулями насаженные на колья дыни. Да-да, даже вавилонская блудница не отставала… Дыни, черт возьми…
Жозеф удрал, не дожидаясь продолжения.
«Посланник» наконец заметил белобрысого помощника книготорговца и тут же бросился к витрине магазина, в которой все отражалось, как в зеркале. Он не сомневался, что белобрысый пришел, чтобы сменить своего патрона, сидящего в засаде и наблюдающего за домом девчонки.
Перед прилавком толпились первые покупатели, а мальчишка, подручный мясника, засучив рукава и вооружившись лопаточкой, выкладывал на поднос свиное сало, пытаясь придать ему форму поросенка.
«Посланник» наблюдал за книготорговцем и его помощником, а на прилавке тем временем появились бараньи окорока, завернутые в бумагу а-ля воротник Медичи. [100]С такого расстояния трудно было разобрать слова, но белобрысый помощник явно узнал что-то важное, потому что говорил, отчаянно размахивая руками. О чем он докладывал книготорговцу?
«Господи, сжалься надо мной и прекрати мои мучения! Сделай так, чтобы эти нечестивцы указали мне путь к амулету дьявола!».
— Ну, что с итальянкой? Вы ее видели?
— Нет, Жозеф. Я торчу здесь с шести утра. Из дома выходили женщины, но среди них не было ни одной с шарманкой. Думаю, девушка отправится на заработки после полудня. А как ваш визит к месье де Виньолю?
— Вас ждет сюрприз. Антуан дю Уссуа был рогоносцем. Я случайно стал свидетелем нежного тет-а-тет, которое не оставляет в этом никаких сомнений. Жена Антуана изменяла ему с неким Алексисом.
— Вот так новость. Что-нибудь еще?
— Нет. Старый маразматик так меня допек, что я и сам едва не рехнулся. В следующий раз, патрон, идите к нему сами. Я — пас!
И Жозеф передал Виктору сумбурные ответы старика, из которых следовало, что у каждого из обитателей дома имеется по дюжине скелетов в шкафу. Виктор задумался. Женская одежда, найденная в пещере на улице Пуату, — что все это значит?
— Она точно принадлежит горничной?
— Так утверждает старик. Ее зовут Люси Робен, он показал мне ее инициалы, вышитые на одежде. А еще божью коровку с семью пятнышками. Я вам точно говорю: он спятил, но при этом умело использует свое безумие. Он выложил мне всю эту чушь… словно бросил кость собаке, чтобы отстала. А уж в собаках он разбирается. И еще…
Виктор кивнул. Он внезапно вспомнил реплику мадам дю Уссуа насчет камеристки: «Уехала, чтобы ухаживать…». За кем?
— Так… Да, секретарь спросил, когда… Когда она уехала? — пробормотал он, щипая себя за ус.
Жозеф лишился дара речи. Месье Легри плевать хотел на все его старания. Виктор, видимо, что-то почувствовав, поднял на него взгляд и не удержался от улыбки — до того комично-негодующий вид был у его помощника.
— Итак, у нас появился новый подозреваемый — горничная может оказаться убийцей, — сказал он примирительным тоном. — Возможно, она только сделала вид, что исчезла. Ладно, я возвращаюсь на улицу Сен-Пер, вернусь сюда в шесть вечера. А вы глядите в оба, Шерлок Пиньо!
— Эй, постойте, они все ездили на… И еще я есть хочу! — возмутился Жозеф.
— Вспомните принцип месье Мори: хочешь есть — ешь, — бросил Виктор, запрыгивая на нижнюю ступеньку омнибуса.
Жозеф надулся. Он вообразил себя жертвой злобного тирана и пока наслаждался, представляя, как лежит, истекая кровью, а вокруг собирается толпа, не заметил Анну с шарманкой.
Инспектор Рауль Перо вернулся в контору. Он потянулся, снял ботинки, огорченно вздохнул, поглядев на дырявые носки, и принялся массировать себе ступни. Затем ослабил узел галстука, развязал его и бросил на стул. Он бы сейчас не отказался от глоточка чего-нибудь подкрепляющего. Вспомнилась фраза Жюля Жанена: [101]«Журналист войдет в любую дверь при условии, что потом найдет выход». Он заменил «журналист» на «полицейский» и с надеждой подумал о том, что недалек тот день, когда он покинет ряды служителей закона. Впрочем, работа в полиции приносила ему тысячу восемьсот франков в год, оставляя время для занятий сочинительством.
Когда у входа появились два стража правопорядка со зловещей ношей, инспектора разобрало нездоровое любопытство. Он приподнял простыню с лица покойника и почувствовал, что сейчас упадет в обморок. Нечасто он так близко видел смерть. Увиденное окончательно убедило его как можно скорее покончить с карьерой полицейского.
Рауль Перо снова надел ботинки и закрыл окно. Полицейский участок располагался в темном, узком помещении на нижнем этаже огромного жилого дома и состоял из караульного помещения, четверть которого занимали здоровенная печь и стол, за которым Шаваньяк и Жербекур играли в «морской бой», и из по большей части пустовавшей камеры. Чтобы добраться до удобств, нужно идти к папаше Арсену, державшему скромный ресторанчик. Там же можно было пропустить стаканчик-другой дешевого вина. Из-за ошибки одной канцелярской крысы телефон установили прямо на стене кабинета инспектора — крошечной комнатки, которую он обставил на свой вкус.
Инспектор занимал должность уже шестнадцать месяцев: он старался относиться к своим обязанностям добросовестно, хотя этот район, населенный мелкими торговцами и рабочими, был таким сонным болотом, что единственными более или менее значимыми делами стали ограбление книжного магазина на улице Сен-Пер и задержание одного бедолаги-сумасшедшего, который искал жену, бродя по улицам в одних носках. Его отправили в лечебницу.
Жизнь, похожая на один нескончаемый день, текла своим чередом, и от скуки избавляли только частые ссоры, «морской бой» и черепашьи бега.
Так что, когда утром 17 апреля в участок явилась делегация прачек и рыбаков, Рауль Перо и четверо его коллег поняли: случилось что-то из ряда вон выходящее. Выяснилось, что на рассвете папаша Фигаро, который занимался стрижкой собак, обнаружил труп — его прибило течением к опоре моста Искусств.
Рауль Перо называл такие совпадения законом парных случаев. Накануне в участке раздался телефонный звонок, и неизвестный сообщил, что в Одиннадцатом округе, в доме на улице Нис лежит труп. И действительно — прибывшие на место полицейские обнаружили тело старьевщика, убитого выстрелом в сердце.
В дверь постучали. Вошел, теребя в руках кепи, бледный Антенор Бюшроль.
— Паршивая у нас работенка, шеф… Мы осмотрели тело и отправили его в морг. Женщине лет двадцать пять — тридцать. У нее дорогое нижнее белье с инициалами «Л. Р.». На плече татуировка в виде божьей коровки. Ее убили выстрелом в сердце, а потом тело бросили в реку.
— Бедняжка, видно, она питала слабость к жучкам, — заметил Рауль Перо и тотчас сложил четверостишие:
— Верно подмечено, шеф! Там пришел какой-то господин, хочет вас видеть.
— Пусть войдет.
Рауль Перо поспешно завязал шнурки на ботинках. В дверях показался Виктор Легри.
— Месье Легри, рад вас видеть! Принесли список украденного?
— Нет, я хотел лично поблагодарить вас за то, что вы помогли освободить девочку. Это вам. — И Виктор протянул инспектору книгу.
— Жюль Лафорг! «Феерический собор»! [102]Благодарю вас, это чудесный подарок! Ах, как жаль, что мы не можем поболтать в свое удовольствие! Я должен идти: у нас убийство.
— Да что вы? Это объясняет суматоху у вас в участке и толпу зевак снаружи.
— Труп выбросили в Сену. Бедняжка… Маленький жучок, божье создание, должен был принести ей удачу, но увы… Мне надо бежать в морг. Врач, осмотревший тело, сказал, что женщину убили выстрелом из пистолета.
— Божье создание… Вы имеете в виду божью коровку? — воскликнул Виктор.
— Да, у нее такая татуировка на плече. Надеюсь, это поможет нам установить личность.
Виктор, объятый лихорадочной дрожью, наклонился к инспектору:
— Прошу вас, окажите мне милость. Я сочиняю детективный роман, и, если бы вы посвятили меня в детали расследования, это бы мне так помогло…
— Как?! Месье Легри, вы тоже пишете?! Ну и совпадение! Что ж… я подумаю, что можно для вас сделать, не разглашая тайну следствия. Можете на меня рассчитывать.
Таша удалось убедить его, что никакая опасность ему не грозит, и он согласился в полдень покинуть «Отель де Пекин».
— Кто обратит на тебя внимание? В этом городе тысячи иностранцев! Ты не такая уж важная шишка, как тебе кажется.
Стояла прохладная, но солнечная погода, и они просто прогуливались без цели — совсем как в прежние времена. Прошлись по бульвару Менильмонтан и потом шли через весь Одиннадцатый округ, болтая о том о сем. У канала Сен-Мартен об почувствовали усталость и уселись на скамейке на набережной Жемап, недалеко от госпиталя Сен-Луи.
Молча наблюдали за прачками, смотрели, как солнце поблескивает на мокрых вальках, прислушивались к их ритмичным ударам. Поблизости разгружали лодки, казавшиеся черными пятнышками на фоне синего неба с черточками заводских труб.
— Тебе не холодно? Малышка, ты ведешь разгульную жизнь.
— Ты ничего не знаешь про мою жизнь, — сердито ответила Таша.
Мимо них скользила по воде парусная шлюпка. Двое мальчишек, с трудом удерживая равновесие, бегали по ней друг за другом с кормы на нос и обратно.
— Я боюсь этого путешествия! Отчего у меня нет привычки к морю? Будь я такой, как эти сорванцы, пришел бы в восторг от предстоящей одиссеи, — сказал он и рассмеялся, но тут же помрачнел: — Да что теперь об этом говорить! Все равно я не могу уехать.
— Мне так жаль! Я сделала все, что могла, но мне не удалось собрать и четверти нужной суммы. Обещаю, ты получишь билет самое позднее в конце мая. Издатель пообещал, что заплатит, как только я представлю половину иллюстраций к книге Эдагара По, а еще я надеюсь выручить хоть что-то за картину, выставленную в галерее «Буссо и Валадон». Но если бы ты принял мое предложение — проблема была бы уже решена!
— Нет.
— Виктор — человек широких взглядов и наверняка согласится одолжить тебе денег…
— Нет.
— Эти акции… Он не сам купил их, а унаследовал от отца, и уже не раз предлагал мне обналичить.
— Ты представляешь, что будет, если ты скажешь ему, кому предназначены деньги?
— Он куда более щедр, чем ты думаешь! — воскликнула Таша.
— Ты сама наивность. Как бы там ни было, я не притронусь к его грязным деньгам. Биржа отвратительнее, чем самый мерзкий бордель.
— А ты сам бел и чист, как первый снег? Кто бросил жену и дочерей на произвол судьбы?
— Не смешивай личную жизнь и политику.
Таша вскочила, вне себя от гнева.
— Пока мужчины не начнут применять к семье те же революционные теории, которые провозглашают на улицах, ничего в этом мире не изменится!
— Ты такая хорошенькая, когда сердишься!
— Перестань обращаться со мной, как с девчонкой!
Она быстро пошла прочь, не оглядываясь. Перед ней вырастали уродливые силуэты фабрик, покачивались мачты пришвартованных к пристани лодок У Ла Виллетт в нос ударил затхлый запах тины.
Там он и догнал ее, задыхаясь.
— Ну чего ты злишься, малышка?
— Прости, но ты несправедлив к Виктору. Быть может, он буржуа в социальном значении этого слова, но у него доброе сердце. Только благодаря ему я почувствовала себя во Франции как дома.
— Любовь ослепляет тебя. Ты его идеализируешь. Твой Виктор отлично устроился: ты возишься у плиты, а он избавлен от какой-либо ответственности за тебя.
— Неправда! Он умолял выйти за него замуж. Это я отказала ему.
— Отчего же? Сделалась бы парижской матроной, супругой почтенного буржуа.
— С тобой невозможно разговаривать!
Они стояли перед бойнями Ла Виллетт. В воздухе стоял запах крови. По длинной грязной улице сновали мясники с освежеванными коровьими тушами. Таша едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Виктор увидел молодую женщину с шарманкой лишь около восьми вечера. Она пересекла площадь и вошла в дом номер три на улице Сент-Андре-дез-Ар. Виктор хотел было подойти к ней, окликнуть, но решил, что лучше подождать. Она — их единственный шанс найти чашу. Когда девушка снова вышла на улицу, на этот раз вместе с длинноволосым парнем в берете, Виктор последовал за ними.
Среди студентов, толпившихся у пивных, многие были в старомодных вычурных костюмах — широких куртках или пелеринах, перехваченных на талии поясом, узких облегающих трико и с длинными волосами. Таким образом они бунтовали против условностей, жертвуя карьерой во имя свободы, и бросали вызов благопристойным парижанам.
Спутник итальянки, видно, был из их числа: он то и дело срывал с головы берет, приветствуя единомышленников, и поглядывал на свою спутницу с немым вопросом. Но она каждый раз отрицательно качала головой.
Виктору не составило труда затеряться в толпе и проследовать за парочкой. На углу улицы дез Эколь они вошли в кафе «Ле Вашетт». Виктор медлил, размышляя, войти ли следом, и его то и дело толкали входившие и выходившие посетители. Наконец он принял решение и толкнул дверь.
Почти все столики оказались заняты, но ему удалось найти свободное местечко недалеко от итальянки и ее длинноволосого спутника: Виктор уселся за один столик с каким-то пьянчугой в старой шляпе с обвисшими полями. Несмотря на то, что сосед по столику довольно громко храпел, Виктор слышал все, о чем разговаривали девушка и парень.
К ним подсел тип с бородой до самых глаз, и парень в рембрандтовском берете представил его своей спутнице как Тримуйя, поэта. Тот поинтересовался, успешно ли продвигается работа над «Святой из Лютеции».
— Она скоро даст отпор захватчикам. А сейчас там зима 451 года, гунны встали лагерем в Мелуне. Аттила сжимает кольцо окружения, Лютеция охвачена паникой, жители хотят бежать. И вот тут вступает Женевьева:
— Господь — и Анна, моя муза, — закончил Матюрен с волнением в голосе.
Тримуйя впился взглядом в итальянку и принялся теребить бороду.
— Мадемуазель, вы просто вылитая Ника Самофракийская. Только у вас голова на месте.
— Ну а ты что сейчас пишешь? — поинтересовался Матюрен.
— Начал поэму на злободневную политическую тему. Называется «Кризис на Елисейских Полях».
Декламацию прервал официант с двумя чашечками кофе по четыре су. Тримуйя смолк и снова запустил пальцы в бороду.
— Что будешь пить? — обратился к нему Матюрен.
— Если я закажу ликер из черешни, это не сильно ударит по твоему карману?
— Ничуть. Оскар! Один черешневый ликер. Это все Анна! Она не только моя вдохновительница, благодаря ей у нас завелись деньги. Ты знаешь, у нее чудный голос, она прекрасно поет. Кроме того — опять же благодаря ей — нам досталась одна старинная штуковина, которая поможет дотянуть до конца месяца.
Виктор замер. Старинная штуковина? Чаша из обезьяньего черепа? Он даже привстал, движимый безотчетным порывом немедленно расспросить итальянку, но тут вернулся официант.
— Ваш ликер! Хороший выбор, месье, сейчас самое время начинать праздновать. Первое мая на носу.
— И что?
— А то, что анархисты попотчуют нас грандиозным фейерверком. Берегитесь петард!
Виктор допил свой кассис. Матюрен извлек из кармана сверток и развернул его, предложив Анне и Тримуйя угощаться.
— Негоже пить на пустой желудок.
— Колбаски! Да ты и впрямь напал на золотую жилу! — И Тримуйя охотно присоединился к трапезе, добавив: — Пить вообще вредно. Возьми хотя бы Верлена: он скоро доконает себя алкоголем. Вчера вечером набрался так, что еле передвигал ноги. Устроил скандал в церкви Сен-Северен, орал, что ему немедленно нужно исповедаться… Ночь провел в участке.
Виктор, горячий почитатель «Давно и недавно», [103]был готов воспользоваться моментом и присоединиться к беседе.
Неожиданно послышались громкие голоса и смех, в «Ле Вашетт» появился импозантный мужчина с моноклем, в крылатке и цилиндре, в сопровождении целой свиты горлопанов. Он потребовал домино и котлету.
— Это еще кто? — тихо спросила Анна.
— Жан Мореас. На самом деле его зовут Пападиамантопулос. [104]Поэт. Гений. Выглядит щеголем, и притом настоящий джентльмен…
— Он вчера сказал фразу, которая меня порядком развеселила: «Опирайтесь как можно крепче на свои моральные принципы, в конце концов они не выдержат и согнутся». Прошу меня простить, я хочу с ним поздороваться, — сказал Тримуйя и встал из-за стола.
— Иди и ты, — подбодрила Матюрена Анна.
— Нет, я робею перед Мореасом. К тому же с ним Гюисманс и Баррес, [105]а Баррес…
Анна смутилась. Она еще никогда не бывала в таком странном обществе: преподаватели без учеников, адвокаты без практики, врачи без пациентов сидели за столиками в кафе и беседовали о литературе. В воздухе висело плотное облако табачного дыма, и у девушки першило в горле. Она отвернулась и встретилась взглядом с симпатичным молодым человеком. Ей стало не по себе. Отчего он так пристально ее разглядывает? Зачем это он поднялся со своего места и идет к их столику?
Виктор занял место Тримуйя и сразу перешел к делу:
— Позвольте представиться: меня зовут Виктор Перо, я инспектор полиции. Мадемуазель, вы можете поведать мне один секрет.
Анна побледнела. Ее рука нащупала широкую ладонь Матюрена и сжала ее.
— Я прошу вас оставить мадемуазель в покое, — грозно произнес тот.
— Я не отниму у вас много времени. Я знаю, она ни в чем не виновата. Ей не грозит никакое обвинение… если она согласится сотрудничать.
— Почему мы должны верить, что вы на самом деле из полиции? — не сдавался Матюрен.
— Хотите пройти со мной в участок?
— Что вам от меня нужно? — прошептала Анна.
— Скажите, что вы сделали с чашей, украшенной изображением кошачьей головы?
Анна и Матюрен испуганно переглянулись.
— Эта девушка по моему совету продала ее этим утром старику, который занимается резьбой по кости.
Сердце Виктора упало.
— Сегодня утром вы выходили из дома? С шарманкой?
— Выходила, но без нее. Чтобы отнести чашу резчику.
«Идиот! — обругал себя Виктор. — Ты выслеживал женщину с шарманкой, а она была без нее; прошла у тебя перед носом, а ты ее и не заметил».
— Как зовут резчика? — спросил он.
— Настоящего имени я не знаю, но кличут его Оссо Буко. Он эмигрант-итальянец. Обычно торгует своими поделками возле всяких кафе, иногда продает картины.
— Где его найти?
— Я сама долго его искала и нашла недалеко от кафе «Прокоп», — ответила Анна.
— Он часто захаживает в «Академию бочонков» — это заведение на улице Сен-Жак, — добавил Матюрен. — но только днем. Как только солнце заходит, отправляется восвояси.
— А где он живет?
— Не знаю. Месье, мы с Анной были уверены, что эта чаша — просто дешевая безделушка. Иначе мы непременно сообщили бы…
— Кому? — не удержался Виктор.
— Нам удалось выручить за нее всего три франка и шесть су.
— У вас талант увиливать от неудобных вопросов, — горько констатировал Виктор и встал.
На самом деле всё не так уж и плохо. Теперь он знает, где искать чашу.
— Я свободна? — спросила Анна.
— Оставайтесь в доме на улице Сент-Андре-дез-Ар. Там вы будете в безопасности.
Сидевший за соседним столиком и делавший вид, будто дремлет, «посланник» вскочил и ринулся к дверям, толкнув Виктора. Отвратительный предмет у резчика по кости. Какая ирония судьбы! Быть может, если его мерзкая форма изменится, это сведет на нет злую силу, и в его уничтожении уже не будет смысла.
Через некоторое время он сидел в своей комнате, склонившись над книгой.
«…Посему ночь будет вам вместо видения и тьма — вместо предвещаний; зайдет солнце над пророками и потемнеет день над ними…» [106]
Он захлопнул книгу, погасил лампу и некоторое время сидел в темноте и тишине, предаваясь размышлениям. В древние времена, когда свершилось невыразимое, люди услышали глас Господень. Ныне он прозвучит громче, чем когда-либо.
Время пришло.
В первый понедельник после Пасхи книжная лавка «Эльзевир» была закрыта. Рано утром Виктор позвонил Кэндзи, сообщил о результатах расследования и сказал, что после полудня собирается наведаться на улицу Шарло, а потом разыскать резчика по кости. Кэндзи призвал Виктора к осторожности и попросил держать его в курсе новостей.
Он повесил трубку и глубоко задумался.
— Мсье… можно с вами поговорить? — окликнул его тихий голос. Иветта, бледная, одетая в белую ночную рубашку, слишком широкую и длинную для нее, походила на маленькое привидение.
— Вам лучше вернуться в постель, — пробормотал Кэндзи. — Где мадемуазель Айрис?
— В ванной… Ваш друг фотограф сказал, что папа в больнице — но это неправда.
— Знаю, — ответил Кэндзи, накидывая девочке на плечи свой редингот.
— Представляю, как он на меня сердится! Мне надо домой.
— Вам здесь не нравится?
— Нравится, но… папа, должно быть, повсюду меня ищет.
— Нет-нет, его… его предупредили и… — Кэндзи запнулся. Рано или поздно придется сказать Иветте о том, что она больше никогда не увидит отца.
Его спас телефонный звонок.
— Ложитесь в постель, я отвечу на звонок и потом поднимусь к вам. Ну-ка, быстро!
Иветта, помедлив, положила редингот на стул и вышла.
— Алло? Это вы! Спасибо, что позвонили. Записываю.
Прижав трубку плечом к уху, Кэндзи наспех нацарапал в книге заказов:
Дюбуа. Голландец. Зимой случилось наводнение, был вынужден остановить поиски. Теперь потихоньку возобновляет. Ставки высоки. Зимой 1891 года он…
На губах Кэндзи появилась чуть заметная улыбка.
Дул сильный свежий ветер. Пахло весной. Слева от рынка Анфан-Руж, на улице Шарло, дремал, пригревшись на солнышке, бродячий торговец. С той минуты, как Виктор занял свой пост, наблюдая за домом номер двадцать восемь, разложенные перед ним чулки, носки и перчатки привлекли внимание лишь малыша в матросском костюмчике с ладошками, липкими от лакрицы. Из дома вышла женщина с корзиной, заметила торговца и подошла ближе.
— Сколько стоят перчатки?
Торговец лениво приоткрыл глаза и пробормотал:
— Десять су.
Судя по описанию Жозефа, это была кухарка дю Уссуа.
— Мадам Бертиль Пио? — осведомился он, когда женщина с сожалением отошла от торговца.
Она обернулась и узнала в нем того, кто приходил к старику.
— Я собираюсь нанести визит месье де Виньолю и…
Виктор взял ее под локоть и потянул внутрь рынка — на противоположной стороне улицы он заметил долговязую фигуру инспектора Лекашера.
— Что вы себе позволяете! — возмутилась Бертиль Пио, выдергивая руку.
— Простите, мадам, просто вон тот малыш уже собирался схватить вас за пальто — а руки у него испачканы.
Кухарка направилась к лотку с овощами и принялась выбирать лук-порей.
— Зачем вам этот старик? Господь свидетель, я привыкла, что он несет галиматью, но сейчас он окончательно выжил из ума. Верно, это смерть месье дю Уссуа так на него подействовала…
Продавщице не понравилось, что кухарка уж слишком придирчиво выбирает товар, и Бертиль Пио отомстила тем, что купила овощи у ее конкурента — старика в темной одежде. Виктор терпеливо ждал, пока она наполнит корзину.
— Он носит траур по своей жене, — улыбнулась Виктору Бертиль Пио, — но картофель и лук у него отличные.
— Вы так и не рассказали, что же случилось с месье де Виньолем.
— A-а, ну да. На рассвете он, как обычно, спустился в подвал. Бормотал молитвы, сидя рядом со своими жуткими псами, набитыми соломой, а когда потянулся за свечой, над его головой просвистела пуля. Он бросился наверх, вереща что есть сил. Мадам Габриэль — надо сказать, она женщина суровая, — отчитала его, да и месье Уоллере рявкнул, что еще одна такая выходка, и он запрет старика в подвале. Только месье Дорсель, который всегда был добр к бедному месье де Виньолю, усадил его в кресло и принялся расспрашивать, что стряслось. Месье Фортунат пришел в себя и рассказал про выстрел. Позвали доктора, и он прописал старику двойную дозу успокоительного.
— А если он говорил правду? — предположил Виктор.
— Месье Уоллере спустился в подвал, обыскал там все, но не нашел ничего подозрительного. Заболталась я с вами, мне уж пора.
— Погодите, еще один маленький вопрос. Люси Робен ладила с хозяевами?
— Почему «ладила»?
— Она разве не уехала?
— Да, но скоро должна вернуться. Помяните мое слово: эта девица притворяется недотрогой, а на самом деле кокетка, каких поискать! Она их всех завлекала по очереди: сначала месье Антуана, потом — месье Уоллерса. И даже старика!
— А месье Дорселя?
— Не-е-ет, он вздыхает о мадам Габриэль. Но, кажется, ей больше по вкусу кузен.
— А вы, кажется, его недолюбливаете.
— Мне нравится только месье Дорсель. А месье Уоллере любит распускать руки.
И Бертиль отошла к прилавку мясника.
«Ошибаетесь, — подумал Виктор, — горничная уже никогда не вернется в дом на улице Шарло».
В наглухо застегнутом твидовом пиджаке, полосатых брюках и клетчатой шляпе Кэндзи был так похож на английского денди, что Эфросинья не сразу его узнала. Сама она вырядилась в желтое платье с пышными рукавами и широкополую шляпку с большим бантом, напоминающем пропеллер.
— Я иду на мессу в Сен-Сюльпис. Если вы ищете Жозефа, то он у себя. Марает бумагу вместо того чтобы сходить на исповедь. — И, ругая сына за атеизм, мадам Пиньо бочком протиснулась в дверь.
Кэндзи нашел Жозефа в подавленном настроении. Муза покинула его, и он глядел на перо и чернильницу с таким выражением, словно ждал от них спасения.
— Патрон! Какая неожиданность! Вы еще ни разу к нам не заглядывали. Простите, у меня тут беспорядок, сейчас я освобожу для вас место.
— Не беспокойтесь, я постою. Итак, вот каковы наши новости.
Кэндзи вкратце рассказал Жозефу все, что узнал от Виктора. Он был рад, что отложил болезненный разговор с Иветтой. Айрис отведет девочку посмотреть «Волшебный источник» — последнюю фантастическую иллюзию Жоржа Мельеса [107]в театре «Робер-Уден». Иветта развлечется, а Айрис будет лишена возможности общаться с Жозефом.
— Боже правый, опять убийство! Он что, маньяк? Хоть бы месье Легри нашел этого художника-костореза, мы бы тогда увидели бы, что к чему!
— Увидели, что к чему… — задумчиво повторил Кэндзи. — Кстати, Жозеф, вы что, считаете, я ничего не вижу?
Жозеф даже привстал от удивления.
— Но патрон… о чем вы? Я сделал что-то плохое?
— Надеюсь, что нет. Но было бы прискорбно, если бы бесстыдный флирт с моей дочерью завел вас слишком далеко!
Жозефу показалось, что у него остановилось сердце.
— Месье Мори, слово «флирт» здесь неуместно. Это Любовь!
— Это вы так утверждаете.
— Единственный наш проступок состоит в том, что мы оба ответили на зов сердца, — заявил Жозеф, который очень кстати вспомнил фразу из любовного романа, украдкой позаимствованного у матери.
Кэндзи тяжело вздохнул.
— Что ж, следите за тем, чтобы зов сердца не увел вас за рамки приличий. Не забывайте, Айрис несовершеннолетняя и к тому же на редкость ветреная и взбалмошная особа.
— У вас странное мнение о собственной дочери, патрон.
— Я знаком с ней дольше, чем вы. Ее легко воспламенить — она загорается быстро, как сухая солома, и так же быстро гаснет. Айрис завораживают ею же придуманные химеры.
— Химеры?! Так вот за кого вы меня держите? За чудовище! — с горечью возопил Жозеф.
— Не передергивайте. Я вовсе не имел в виду вашу наружность. Но вы столь же романтичны, как и Айрис, и готовы примерить роль Квазимодо, мечтающего об Эсмеральде…
— Вот!
— Что?
— Квазимодо! Благодарю вас, патрон, теперь я знаю, что вы обо мне думаете.
— Полно, Жозеф, оставьте. Вы уверены, что производите на женщин впечатление.
— Я помню, что всего лишь жалкий служащий. Но даже собака вправе смотреть на епископа.
— А я — отец Айрис, и мой долг — оберегать ее от душевных порывов, которые могут оказаться пагубными. Кроме того, я отвечаю и за вас. Вы оба слишком юны и понятия не имеете…
— Мне уже двадцать два года! Исполнилось четырнадцатого февраля. Быть молодым — это что, преступление?
— Нет. Но иногда — серьезное испытание, — заключил Кэндзи.
Он был доволен собой — кажется, роль строгого отца ему удалась. Кэндзи вспомнил о недавно появившейся седине и решил, что надо будет подкрасить волосы.
— Если вас интересует расследование, возвращайтесь в книжный магазин после полудня, — бросил он, идя к выходу, — мы, вероятно, узнаем о чаше кое-что новое.
— Мне все равно, — обиженно отозвался Жозеф. «Он презирает меня, — думал юноша, — ну ничего, поглядим, что он скажет, когда мой второй роман сделает меня героем дня!»
И он с яростью набросился на бумагу:
Элевтерий работал лапами, продолжая рыть сырую плотную землю. Чутье еще никогда не подводило его. Внезапно его когти чиркнули по человеческому черепу… Фрида фон Глокеншпиль вскрикнула от ужаса…
Небо затянуло серыми тучами. Холодный ветер, словно метлой, смел консьержей, которые переговаривались у дверей домов, а начавшийся ливень прогнал посетителей кафе с террас.
Он укрылся от непогоды под навесом бакалейной лавки, ругая себя за то, что в голову ему пришла та же идея, что и книготорговцу. Тот уже битый час торчал у «Прокопа», ожидая, когда же наконец явится Оссо Буко.
Дождь мало-помалу стих, и на улице снова появились прохожие. Вечерами у «Прокопа» было оживленно — тут собирались молодые литераторы, привлеченные именем художника и куплетиста Казальса, [108]друга Верлена. А вот днем кафе пустовало, не считая нескольких любителей пива и кюммеля. [109]
Устав топтаться на одном месте, Виктор решил расспросить официанта об итальянце. Тот лишь пожал плечами и ответил, что макаронник не приходит сюда по расписанию, он бродит повсюду, продавая свои безделушки на террасах кафе «Источник», «Вольтер», «Золотое солнце» и «Академия», что на улице Сен-Жак.
Виктор отправился к бульвару Сен-Жермен, прошел улицу Дюпюитрен, перекресток и оказался на улице Эколь-де-Медсин, по которой тек поток студентов, играя на тромбонах и офиклеидах: [110]они праздновали Пасху. Извозчики и пешеходы, встречаясь с процессией, снимали шляпы, то же сделал и Виктор. «Посланник», ехавший за ним на велосипеде, последовал его примеру.
На узкой улочке Сен-Жак, упиравшейся в фасад дома в стиле Людовика XIV, находилась крошечная лавочка продавца ликеров и настоек. Виктор огляделся, не заметил никого похожего на резчика-итальянца и окончательно пал духом. Но все же решился зайти в лавку и расспросить хозяина об Оссо Буко.
Вдоль стен громоздились уложенные друг на друга бочонки; несколько посетителей, усевшись на табуретах за деревянными столами, внимательно слушали буржуа в рединготе, который увлеченно рассказывал что-то, энергично размахивая руками. Виктор подсел за стойку, заказал стакан белого сансерского и спросил у хозяина, долговязого тощего субъекта, который раскрыв рот внимал словам оратора, не появлялся ли здесь человек по имени Оссо Буко.
— Не мешайте, видите, я слушаю. Спросите у его приятеля, вон он сидит. — И хозяин ткнул пальцем в сторону оборванца с приплюснутым носом, грустно созерцающего пустой стакан.
Виктор, прихватив свое вино, пересел за столик, пристроившись между оборванцем и лохматым черно-коричневым псом неопределенной породы, который тоже сидел на табурете.
— Простите за беспокойство, месье… — начал он.
— Никаких месье. Зови меня Ма Гёль, [111]так меня все здесь кличут. Купи мой портрет, а? Вот, на выбор: Ма Гёль перед Пантеоном, Ма Гёль рядом с Сорбонной, Ма Гёль на выходе из церкви Сен-Жермен-де-Пре после вечерней службы. — И он развернул перед носом Виктора веер безобразных карикатур.
Заплатив, Виктор выбрал ту, на которой был изображен углем человечек с огромной головой, рассматривающий в лорнет корчащуюся в конвульсиях церковь.
— Очень оригинально. Знаете, я хочу купить одну из вещиц, которыми торгует ваш друг Оссо Буко.
— Я бы для начала промочил горло.
— Вот, угощайтесь, — Виктор придвинул ему свой стакан.
Пока Ма Гёль потягивал вино, Виктор изучал ремесленников, уличных торговцев, увядших женщин и поэтов-неудачников, составлявших аудиторию оратора. Тот, наконец, закончил свою длинную речь, поклонился и сел; ему тут же налили ликеру из бутылки на полке над бочками.
— Браво, Кубель! Просто восхитительная нудятина. Как обычно, — проворчал Ма Гёль и пояснил: — Этот Кубель, он немного ученый, немного астроном, немного сомелье и даже немного повар — одним словом, занимается всем понемногу. — Ма Гёль зашелся в кашле, сделав слишком большой глоток вина.
Виктор хлопнул его по спине, и тот, отдышавшись, продолжил:
— Вам нужен Оссо Буко? Везет же этому тупице и бездари! Все ученики художников за ним бегают Чего они нашли в его роже? Чем она лучше моей? Кончится тем, что в Люксембургском музее все святые будут на одно лицо. Мало того — сейчас с Буко пишут Верцингеторикса. [112]
— Кто пишет?
— Один художник, как его… Жорж… фамилию я забыл, какая-то птичья.
— Муано? Алуэтт? Пенсон? Мезанж? [113]— предположил Виктор.
— Нет! Вертится в голове, вот… сейчас… Буврей, [114]точно!
— Ага, Жорж Тимон-Буврей, ученик Фернана Кормона. [115]А где его мастерская?
— Где-то в богатом квартале недалеко от Ла-Мюэтт.
Виктор распрощался и вышел на улицу.
«Посланник» наблюдал за ним, прижавшись к стене красивого дома в стиле Людовика XIV, и решился оседлать велосипед, только когда книготорговец сел в фиакр. Он словно нарочно издевался над «посланником», вынуждая того опять крутить педали, не жалея ног. И куда же он направился? Выяснить можно только одним способом — следовать за ним по пятам.
Виктор вышел на площади Пасси и свернул на улицу с тем же названием. Он расспрашивал прохожих о Тимон-Буврее, пока наконец ему не подсказали, что тот живет на улице Рафаэль.
Квартал и правда оказался зажиточным, с красивыми домами. Здесь было тихо и спокойно, время от времени из боковых улочек выезжали велосипедисты. Мысли Виктора вернулись к двум загадочным событиям последнего времени — украденной чаше и письму, найденному у Таша. Внезапно они странным образом соединились, и перед его внутренним взором возник жуткий образ: на металлическом основании зловещей чаши вместо обезьяньего черепа — голова Таша, на ее губах играет улыбка. Он остановился и крепко зажмурился, прогоняя чудовищное видение.
Наконец он увидел роскошный дом Жоржа Тимон-Буврея. Виктор так устал, словно прошел пешком через всю столицу, но взял себя в руки и бодрым тоном попросил мажордома сообщить хозяевам о его приходе. Тот с недоверчивым видом прочитал его визитную карточку, помедлил, но в конце концов проводил в маленький салон, посоветовав сидеть смирно и не шуметь; минут через пятнадцать у натурщиков будет перерыв, и хозяин его примет.
Комната больше напоминала склад реквизита, чем салон. Тут было оружие всех эпох, начиная с древности: напротив бомбарды [116]выстроились рогатины и дубинки; мушкеты, алебарды и арбалеты соседствовали со шпагами и другим холодным оружием. Вдоль стен были расставлены манекены, закованные в латы и шлемы. Виктор заметил, что краешек гобелена, украшающего одну из стен, чуть колышется. Он поднялся, подошел ближе — там оказалась приоткрытая дверь, и он увидел часть мастерской художника.
Взгляд приковывало огромное полотно, изображающее военный лагерь: горящий костер, греющиеся у него солдаты, одетые в наполеоновскую форму. Позади, на подмостках, стояли пятеро натурщиков. Время от времени кто-нибудь из них устало облокачивался на перила. Если усы и брака [117]еще оставляли место для сомнений относительно того, кого они изображали, то чучело петуха, которое держал на руке самый пожилой из них, подтверждало: это галлы.
— Я устал как собака, с меня хватит, — заявил старик с петухом.
— Еще пару минут. Не шевелитесь, — холодно ответил голос откуда-то справа.
Виктор осторожно приоткрыл дверь шире и увидел сухопарого человека лет сорока в офицерской форме. Он стоял на верхней ступени стремянки с палитрой в одной руке и кистью в другой, словно капитан на мостике.
— Людоед, — пробурчал натурщик, изображавший Верцингеторикса.
Мэтр спустился на пару ступеней, чтобы нанести еще несколько мазков (Виктор заметил, что на нем удобные зимние ботинки), и мрачно объявил пятнадцатиминутный перерыв.
— Костюмы не испортите! — крикнул он натурщикам, которые поспешно стягивали парики.
Виктор вернулся в салон и подкараулил их, когда они выходили во дворик. Он сразу заметил итальянца в белом, как у судьи, парике и тронул его за плечо.
— Вы — Оссо Буко?
Старик с оскорбленным видом смерил его взглядом и хрипло произнес:
— Не так дерзко! Ты обращаешься к защитнику Герговии! [118]
Остальные натурщики расхохотались и принялись зажигать трубки и сигареты.
— Жаль, что нельзя устроить сражение между галлами и римлянами, — усмехнулся один из них, — я бы поставил пару франков на Цезаря!
Оссо Буко сплюнул и отошел с Виктором в сторонку.
— Вчера вы получили от вашей соотечественницы некий предмет, который принадлежал моему другу. Я говорю о чаше, сделанной из черепа. Я готов выкупить его у вас. Назовите цену.
— Откуда у вашего друга эта дрянь и зачем она ему?
— Это семейная реликвия.
— Ничего себе! Я бы предпочел быть сиротой, чем расти в семье, у которой такие реликвии. Чаша была у меня, не стану отрицать. Я думал сделать из нее пепельницу. Но когда понял, что это такое, поспешил от нее избавиться.
Виктор удивленно наморщил лоб.
— Вы что, выбросили ее? Лучше бы вернули девушке!
— Почему выбросил? Просто не хотел хранить у себя. Не хватало еще, чтобы меня сочли людоедом! Этот Тимон-Буврей нанял меня за три франка в день — тогда как французы получают по пять! Обычно меня пишут в костюме бретонского рыбака или отшельника. А когда я не отдаю себя на растерзание мазилам, продаю мои маленькие поделки — мне хватает на пот-о-фе. [119]
— Погодите, при чем здесь людоедство?
— Я вырезаю вещицы из бедренных и теменных костей, коленных чашечек, позвонков. Делаю ложечки для горчицы, пепельницы, подушечки для полировки ногтей из костей крупного рогатого скота. Но скорее сдохну, чем осмелюсь использовать кости человека! Это не только безнравственно, но и запрещено законом!
— И все равно мне непонятно…
— Чаша вашего друга сделана из черепа ребенка. Черт, какая мерзость!
— Ребенка?! Вы с ума сошли, это обезьяний череп!
— Вчера вечером я для верности показал ее одному студенту-медику. Его вердикт однозначен: это человеческий череп. Так что я продал ее моему соседу с улицы Удон, его можно найти на мясном рынке.
— Как его зовут?
— Эспри Боррез. Думаю, он уже сбыл ее своему кузену. А этого ищите на ярмарке железного лома.
— Бульвар Ришар-Леонар?
— Точно. Около Бастоша.
И Оссо Буко опустил в карман монетку в четырнадцать су.
— Благодарю за пожертвование. Приходите на бульвар Сен-Миш, я вырежу для вас ушную лопаточку или крючок для накалывания бумаг.
Виктор покинул дом художника. Что за странное дело! Каждый раз, когда кажется, что чаша Джона Кавендиша вот-вот попадет ему в руки, она снова ускользает! Похоже, найти Грааль и то проще! Нужно рассказать все Кэндзи, и чем быстрее, тем лучше.
И он поспешил к улице Пасси, стараясь выкинуть из головы мысли о Таша. «Посланник» неотступно следовал за ним.
Они условились встретиться у железнодорожного вокзала Венсенн. Кэндзи и Жозеф приехали первыми и теперь в ожидании Виктора лакомились жареными каштанами, наблюдая за текущим мимо потоком пассажиров.
Жозеф обратил внимание на молодого человека в шляпе-канотье, с гвоздикой в петлице и букетом лилий в руках. К нему подбежала девушка в светлом платье, и Жозеф отвернулся, не в силах спокойно глядеть на счастье, которое не нужно было прятать. Доведется ли ему когда-нибудь вот так, прилюдно, демонстрировать свои чувства к Айрис? Он с укором взглянул на Кэндзи, но тот невозмутимо жевал каштаны. Вот из-за кого им приходится довольствоваться мимолетными поцелуями в комнатке позади книжной лавки! Кончится тем, что Айрис, как и Валентину, выдадут за какого-нибудь хлыща!
Неподалеку остановился фиакр, втиснувшись между группой жандармов и омнибусом, и Виктор, выйдя, поднял трость, привлекая внимание Жозефа и Кэндзи. Перекинувшись парой слов — суть дела он успел изложить по телефону, — они направились к бульвару. Солнце снова вышло из-за туч, подсушило брусчатку, и она тут же покрылась тонким слоем пыли.
Они дошли до ярмарки, откуда доносился аппетитный запах жареного мяса. Здесь были подвешены на крюках окорока, колбасы, ветчина. Жозеф застыл перед прилавком, и Виктору пришлось взять его под руку:
— Скорее, у нас мало времени!
Вокруг царила веселая ярмарочная суматоха.
— Попробуйте мой крепинетты! [120]Тают во рту!
— Это не просто заливное, это пища богов!
— Кто еще не попробовал мои колбаски?
— Хочу смородиновый сироп! — ныл мальчишка, дергая за руку отца, который склонился над прилавком с кровяной колбасой.
Торговцы и торговки в национальных костюмах своих регионов надсаживали глотки, отрезая огромными ножами ломтики ветчины и окорока и предлагая на пробу прохожим.
Виктор рассматривал таблички с именами торговцев.
— Кэндзи! — внезапно позвал он и показал на коленкоровую ленту, на которой была намалевана вереница поросят и зеленая надпись:
Жозефа угощала паштетом хорошенькая продавщица из Франш-Конте.
— Только попробуйте, мсье! Вы никогда еще не ели такой вкуснотищи!
Виктор вернулся, схватил своего помощника за рукав и увлек к прилавку, где их нетерпеливо ждал Кэндзи.
Им не пришлось долго искать месье Борреза: этого здоровенного громогласного детину с красной рожей было видно и слышно издалека.
— Подходите ближе, месье! Изволите сыру? Или предпочитаете паштет из гусятины?
— Мы хотим получить чашу, которую вам продал некий Оссо Буко. Он намекнул, что она, вероятно, находится у вашего кузена.
— Старый прохвост попал в яблочко! Я и впрямь толкнул ее Жану-Луи Дигона, как только случай представился.
— Как его найти?
— Должно быть, он тут со своим товаром. Вы его сразу узнаете: у него черная повязка на глазу, вылитый пират.
Жозеф с горечью покидал ветчинный рай во имя куда менее привлекательного царства железа.
Вдоль аллеи вытянулись серые хибары старьевщиков, порой их товар был разложен прямо на земле, и толпа текла между ними медленным тонким ручейком. Как Виктор ни старался, идти быстрее не получалось.
— Кто мне объяснит, почему всех тянет сюда, словно магнитом? Я еще понимаю — еда… Но что интересного в этом барахле? — недоумевал Жозеф.
— Абсолютно с вами согласен, — ответил Кэндзи. — Это лишь подтверждает мое мнение о том, что западному человеку присуще набивать свой дом ненужными вещами. Едва избавившись от тарелки, доставшейся от двоюродной прабабушки, он тут же покупает бюст Жан-Жака Руссо. Вещи странствуют из одного дома в другой.
— Человек по природе своей страшится пустоты, — пробормотал Виктор, борясь с искушением подойти поближе к фотографическим принадлежностям, расставленным между лоханками и флаконами на одном из лотков.
Но Кэндзи уже пожалел о своих словах, потому что теперь не мог свернуть к книгам в надежде обнаружить редкий экземпляр — его друг и коллега как-то раз нашел на ярмарке издание Мольера с иллюстрациями Буше.
Через пару минут им пришлось замедлить шаг, потому что впереди идущие останавливались, глядя на девушку в модных ботиночках, забравшуюся на кучу ящиков и звонким голосом предлагавшую купить ключи, замки, кастрюли и кочерги — вдвое дешевле, чем в любом магазине! Жозеф со смутным волнением уставился на ее щиколотки в шелковых чулках, тряхнул головой и отвел взгляд в сторону.
— Патрон! Вон наш одноглазый!
Жан-Луи Дигона продавал всё что ни попадя — от пуантов до чучела крокодила. В данный момент он раскладывал перед собой потрепанные зонтики.
— Десять франков! Пять франков, мадам, отдаю по дешевке! Спицы жесткие, как ваш корсет, малышка! Вот этот месье не даст соврать, — кивнул на Кэндзи одноглазый, обращаясь к пышнотелой матроне.
Кэндзи, наклонившись, взялся за свою чашу:
— Сколько?
— О-о-о, месье, это чрезвычайно ценный предмет домашней утвари. Редкая жемчужина в моей коллекции! Экзотический сосуд, в котором патагонский охотник смешивал яд, чтобы смочить наконечники своих стрел и отправиться выслеживать пекарей [122]в лесах Амазо…
— Сколько? — повторил Кэндзи, с деланным пренебрежением глядя на чашу.
Одноглазый, которого так бесцеремонно прервали посередине вдохновенной импровизации, замолчал и спустя пару секунд произнес:
— Десять франков.
Кэндзи протянул деньги.
— Вы… вы не торгуетесь?
— Не вижу смысла. Ведь это чаша из самой Патагонии, разве нет?
— Подождите, я вам ее заверну.
— Сойдет и так, — бросил Кэндзи и отошел от прилавка.
Жозеф готов был обнять одноглазого — так восхитило его красноречие торговца. Он еще несколько минут слушал его, разинув рот, а потом бросился догонять Виктора и Кэндзи.
— Послушайте, вы переплатили за вашу патагонскую чашу, — пропыхтел он, — это всего лишь дурацкая подделка. Считай, выброшенные деньги!
Кэндзи, не замедляя шага, ответил:
— Вы полагаете? Что же не сказали раньше, когда я ее покупал? Тем хуже для вас — вычту эту сумму из вашего жалованья.
Обида и ярость захлестнули Жозефа. Он шел молча, проговаривая про себя отповедь Кэндзи:
«Раз так, патрон, завтра утром я отдам вам деньги, а потом увезу вашу дочь!»
Он не слышал, как Виктор посоветовал ему не обращать внимания на слова патрона, сказав, что это просто шутка, и не заметил велосипедиста, который на полной скорости несся им навстречу. Когда тот промчался мимо, едва не сбив с ног Жозефа, юноша очнулся и послал ему вдогонку длинное ругательство. И тут велосипедист наехал на Кэндзи. Мелькнула рука, вырвала кубок, велосипед набрал скорость, резко затормозил перед рельсами и упал на мостовую под негодующие крики пассажиров империала. Велосипедист вскочил, прижимая к себе чашу, и, обогнув омнибус, бросился наутек. Виктор — за ним. Кэндзи, выбравшись из толпы, побежал следом. Жозеф был последним в этой процессии, он отчаянно лавировал между фиакрами и повозками, не обращая внимания на проклятия, которые неслись ему в спину. Куда бежит этот воришка?
«Боже правый! Да нет, не настолько же он идиот…».
Вор бежал прямиком к Июльской колонне. Он что, хочет взобраться наверх? Охранник, раскинув руки, перегородил вору проход. Раздался выстрел, охранник завопил, вор исчез. Виктор тоже.
Второй выстрел.
Пуля ужалила Виктора в правый бок, он крутанулся на месте. Кэндзи, не заметив, что Виктор ранен, бросился за похитителем внутрь колонны, вверх по винтовой лестнице. Виктор несколько секунд не двигался. Он понял, что произошло, только когда к нему подбежал Жозеф:
— Патрон!
Виктор с усилием приподнялся, оперся о стену, пошатываясь, встал на ноги. Он попытался расстегнуть ремень и снова упал, прижав руку к ране. Голова у него кружилась, в глазах потемнело.
— Патрон, вы ранены?!
— Ничего серьезного, царапина… Кэндзи…
— Патрон, вы истекаете кровью, вам нужен врач!
Виктор, собравшись с силами, приоткрыл глаза и увидел искаженное страхом лицо Жозефа.
— Вы… нужны Кэндзи, — выдохнул он.
— Патрон!
— Бегите же… скорее…
Голоса вокруг… Внезапно накатившая слабость, почти приятная… жутковатый шепот, похожий на шелест листвы… И — пустота.
На лестнице было просторнее и светлее, чем ожидал Жозеф. Мысли о месье Легри, который истекал кровью там, у подножия колонны, удвоили его силы, но, одолев двести сорок высоких ступеней, он начал задыхаться, и голова кружилась так, словно он выпил пойла, которым его потчевали в квартале Доре. Выбежав наружу и оказавшись на открытой площадке на вершине колонны, он в растерянности заметался, не зная, куда двигаться дальше. Кровь бешено стучала в висках, пот заливал глаза, перед ними плыли разноцветные пятна.
Он услышал приглушенный вскрик и, побежав на голос, увидел невероятную сцену: Кэндзи боролся с вором, перехватив его руку с пистолетом. Жозеф застыл на месте, не в силах шевельнуться. Вор вдруг перестал сопротивляться и обмяк, но спустя долю секунды резко дернулся назад и ударил Кэндзи коленом между ног. Тот согнулся от боли и выпустил его руку, а противник двинул его ботинком в висок. Жозеф услышал щелчок: к шее Кэндзи был приставлен револьвер, и палец уже нажимал на спусковой крючок. Жозеф одним движением он сорвал с себя куртку, бросился вперед, накинул ее на голову вору и дернул назад. Прозвучал выстрел, но пуля прошла мимо Кэндзи, а пистолет отлетел в сторону.
Вор боролся так отчаянно и с такой злобой, что очень скоро выпутался из куртки, толкнул Жозефа, сдавил ему горло и, поставив подножку, повалил на пол. Он оседлал юношу и нанес ему прямой удар. Жозеф, не чувствуя боли, вцепился противнику в волосы, оттянул его голову назад, и тот ослабил хватку, но тут же снова навалился на Жозефа, прижимая к перилам и норовя перекинуть через них. Юноша извивался, стараясь высвободиться, он чувствовал, что его голова, плечи и груди уже висят в пустоте. Внизу было пятьдесят два метра до отливающей металлическим блеском ленты канала Сен-Мартен; Жозеф видел кажущийся таким маленьким пригород Сент-Антуан и ярмарку. Он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание, отчаянно замолотил руками, последним страшным усилием восстановил равновесие, схватил противника за плечи и столкнул вниз.
Он не видел, как тот падает. Но потом еще много месяцев ночной кошмар вползал в уютное гнездо его сна, и перед глазами вставали летящий вниз человек и неподвижное тело у подножия колонны.
Кэндзи очнулся и увидел перед собой серо-голубое небо.
— Месье Мори! Месье Мори! Очнитесь! — взывал к нему Жозеф.
Голова у Кэндзи гудела. Он стряхнул оцепенение, попытался встать и тут же согнулся от резкой боли.
— Благодарю вас, Жозеф, я обязан вам жизнью, — слабым голосом произнес он, прижав руку к низу живота. — Помогите-ка встать…
— Патрон, это ужасно, я… я убил человека! Я столкнул его вниз! Это тот самый, в темных очках, кто передал для вас визитку от месье дю Уссуа… Боже правый, я убийца!
— Успокойтесь, мой мальчик, вы всего лишь защищались. Где чаша?
— Здесь ее нет. Должно быть, упала вместе с ним. — Жозеф с укоризной посмотрел на Кэндзи. Как можно думать о какой-то чаше, когда месье Легри, быть может, уже мертв!
Искалеченное тело Шарля Дорселя лежало на мостовой лицом вниз. Из кармана куртки выпала разбитая на куски чаша Джона Кавендиша. Маленькая кошачья голова откатилась к ногам маленькой девочки, которая проворно подобрала ее и сунула в карман — а ее мать истерически закричала, прижимая к себе ребенка. «Это будет мой талисман», — решила девочка.
Инспектор Лекашер вел себя так, будто пришел только для того, чтобы оценить интерьер комнаты: он ходил взад-вперед, останавливался около овального письменного стола, гладил его полированную поверхность, наклонялся к гравюрам, разложенным под стеклом, рассматривал рисунки Таша. Виктор, полулежа в постели, наблюдал за инспектором, на лице которого читался с трудом сдерживаемый гнев.
Наконец инспектор отправил в рот целую горсть леденцов и застыл, облокотившись о ночной столик. Виктор, чувствуя себя неуютно, беспокойно дернулся и не смог удержаться от стона.
— Вам больно, месье Легри? Мне вас ничуть не жаль. Посеешь ветер — пожнешь бурю.
— Избавьте меня от нравоучительных пословиц в стиле месье Мори.
— Кажется, его любимая: «Слово — серебро, а молчание — золото». Я весь вечер пытался выяснить у него, что вы трое делали на верхушке Июльской колонны. Но он словно воды в рот набрал. И между прочим, ваш помощник — тоже.
— Жозеф пережил шок.
— Еще бы! Пусть этот ваш верный Санчо Панса скажет спасибо, что его не обвинили в убийстве! И посоветуйте ему на будущее утолять жажду приключений сочинением романов! Что до вас, то я надеюсь, ранение послужит вам уроком. Чудо, что вы вообще остались живы.
— Позвольте не согласиться: пуля попала в хронометр, который отец подарил мне в детстве, чтобы приучить к пунктуальности. Я хранил его в ящике стола и уже почти забыл о нем, а недавно разбирал свои вещи и решил носить с собой.
— Вы водили за нос полицию! Во-первых, проводя свое расследование, вы самонадеянно подвергали смертельному риску нескольких людей, в том числе и себя самого, и в результате один-таки погиб! Во-вторых, хотя обещали оставить детективную деятельность, снова помешали следственным действиям. Мало того, вы издевались надо мной, месье Легри, и этого я вам не прощу!
— Я никогда бы не позволил себе…
— Хватит! Сказать вам, где я только что был? На улице Шарло, в доме двадцать восемь: Ваши визиты, как и визиты вашего помощника, стали предметом пересудов у прислуги Я имел долгую беседу с мадам дю Уссуа, но не выяснил ничего, что проливало бы свет на случившееся. Интуиция подсказывает мне что она лжет. Мадам дю Уссуа настаивает на том, что убийца был эмоционально неустойчив, поэтому, узнав, что любовница-камеристка изменила ему, застрелил ее и выбросил труп в Сену.
— Камеристка? Вы говорите о Люси Робен?
— Да! Когда труп с татуировкой в виде божьей коровки, фигурально выражаясь, упал ему прямо в руки, инспектор Перо вспомнил о вашем неожиданном визите в полицейский участок Седьмого округа. Мадам дю Уссуа, которую я пригласил на опознание после того, как Бертиль Пио рассказала мне об исчезновении Люси Робен, подтвердила, что утопленница — ее камеристка.
— Что ж, тайна раскрыта. Тривиальная любовная история, — заметил Виктор, но тут же пожалел о своих словах: инспектор вытащил из кармана хорошо знакомую ему вещь.
— А это, по-вашему, что такое? Нашли рядом с телом человека, упавшего с Июльской колонны.
Виктор, стараясь изобразить удивление, посмотрел на погнутый маленький треножник.
— Понятия не имею…
— Нет, вы когда-нибудь окончательно выведете меня из себя… Кто такой Фортунат де Виньоль, вы тоже понятия не имеете?
— Разумеется нет.
— Я показал ему этот предмет — после того как его дочь заявила, что не знает, что это такое. Так вот, он подпрыгнул на месте и сказал, что узнает сокровище тамплиеров, о существовании которого он вам говорил. По его словам, это — часть некой проклятой чаши, спрятанной в глубине старого шкафа… как вы думаете, кем?
— Сдаюсь. Говорите.
— Великим магистром ордена, самим Жаком де Моле! Когда я упомянул ваше имя, месье де Виньоль принялся что-то сконфуженно бормотать про «шикарные картинки» — я цитирую — в обмен на услуги, имеющие отношение к вышеупомянутой чаше. Кухарка Бертиль Пио подтвердила его слова и добавила, что по просьбе хозяина относила письмо фотографу с улицы Сен-Пер. И после этого вы еще продолжаете утверждать, что ничего не знаете о чаше?
Виктор надолго задумался, а потом со вздохом признался:
— Вы правы, я имею ко всему этому отношение.
— Мошенник! Жулик! Лицемер! — взорвался инспектор. — Я не поверил Фортунату де Виньолю насчет сокровища тамплиеров — он же чокнутый, это очевидно! Но вы и ваш помощник Жозеф явно искали то, что было украдено у вас из квартиры! Рауль Перо доложил мне об ограблении.
— Инспектор, Кэндзи действительно был очень расстроен пропажей «Французского кондитера» и «Правил выживания» барона Стаффа, но я клянусь, что…
— Избавьте меня от ваших клятв. Я более чем уверен, что если этот загадочный предмет возбудил ваше любопытство, значит, вы определенно с ним связаны. Но всякий раз, когда пытаюсь поговорить с вашим окружением, я наталкиваюсь на стену молчания! Все держат язык за зубами, все! Даже дочь вашего компаньона и кузен этой мадам дю Уссуа!
Инспектор Перо сунул треножник обратно в карман, делая вид, что отказывается от попыток распутать тайну, но Виктор понимал, что это лишь передышка перед новой атакой, поэтому и глазом не моргнул, когда инспектор, подойдя к нему вплотную, четко проговорил:
— Ахилл Менаже.
— Это кто-то из ваших знакомых? — с невинным видом переспросил Виктор.
— Старьевщик с улицы Нис. Девятый округ. Кто-то анонимно позвонил моему коллеге Раулю Перо и сообщил об убийстве Менаже. Пуля в сердце. Третья жертва, убитая аналогичным способом. Приехав, полицейские обнаружили, что в доме Менаже все перевернуто вверх дном и в его лавке тоже кто-то побывал. Но он торговал только грошовым барахлом. Так что же искал убийца?
— Может, вы это выясните, инспектор?
— Мы допросили юную неаполитанку, шарманщицу, которая жила в доме Менаже, а потом внезапно перебралась в Латинский квартал. Увы — добрая дюжина студентов и местных поэтов утверждают, что плясали с ней сардану [123]в день убийства.
— Сардану? Вряд ли. Скорее сальтареллу. [124]
— Не перебивайте! Когда я упомянул о вас, итальянка смутилась. Но и от нее я не добился ни слова! Она тоже что-то скрывает! Вы что, опаиваете женщин любовным зельем, чтобы сделать своими соучастницами?
— Наверное, все дело в моем природном обаянии, — скромно потупил взор Виктор.
Инспектор грозно воздел кверху указательный палец.
— Ничего, я найду горшочек с розами, [125]попомните мое слово! И тогда вам придется несладко!
Лекашер нахлобучил меховую шапку и направился к двери. У порога он обернулся:
— Ваша рана причиняет вам страдания?
— Нет. Только когда смеюсь.
— В таком случае желаю вам отлично повеселиться.
— Благодарю, инспектор. А вы все еще разыскиваете оригинальное издание «Манон Леско»?
Инспектор подобрел.
— А у вас оно есть?
— Насколько мне известно, нет. Но я постараюсь о нем разузнать.
Дверь захлопнулась. Виктор прикрыл глаза: этот визит его порядком утомил. Он обдумал услышанное от инспектора. Итак, Лекашеру неизвестно еще о двух убийствах: леди Пеббл и Леонара Дьелетта. Бертиль Пио не рассказала об интересе Жозефа к кварталу Доре. Картинка пока не складывалась, в ней не хватало отдельных фрагментов: в частности, причины такого пристального интереса убийцы к чаше. Быть может, удастся выяснить что-нибудь у Габриэль дю Уссуа… Надо нанести ей визит.
Несмотря на резкую боль, Виктор откинул одеяло и встал, но тут дверь тихо отворилась.
— Я так и знала! Как только полицейский ушел, ты решил удрать. Доктор Рейно запретил тебе подниматься! — воскликнула Таша.
Виктор с обреченным видом улегся обратно в постель.
— Я всего лишь хотел размяться, у меня все тело затекло.
Таша поправила одеяло и погладила Виктора по щеке, разрываясь между гневом и нежностью.
— Тебя могли убить. Почему ты так неосторожен? Ты меня больше не любишь? Представь, каково бы мне было, если бы с тобой что-то случилось?
Ее голос дрогнул, и Виктора это тронуло. Справившись с волнением, он произнес:
— Не надо, Таша. Ты не настолько привязана ко мне. Если бы я умер, ты бы утешилась довольно быстро. Расстроилась бы, конечно, но… Я прочитал вот это. — И он протянул ей сложенный вчетверо листок бумаги.
Она испугалась. Что он себе напридумывал?
— Виктор, ты с ума сошел!
— Нет, дорогая, я в здравом уме. Ты часто встречаешься с художниками… многих давно знаешь, они сыграли определенную роль в твоей жизни. Ничего удивительного, что ты не смогла окончательно порвать… например, с Гансом.
— Ганс?! При чем тут он?
— Я повторяю: ты свободна. И вольна распоряжаться собой. И, хотя мне трудно это принять, я сознаю, что не имею никакого права на… Что с тобой?
По мере того, как он говорил, на ее лице расплывалась улыбка. Она расхохоталась, потом расплакалась.
— Виктор, ты что, опять меня приревновал?! Я говорила себе: ревнует — значит любит. Но сейчас, после почти двух лет совместной жизни…
— Не совместной, а параллельной, — уточнил он.
— Какая разница! Ты до сих пор мне не доверяешь?! Это так больно!
— А знаешь, какую боль причинило мне это письмо?!
Таша вынула из потрепанного кожаного портмоне фотографию темноволосого мужчины лет пятидесяти в шляпе и показала ее Виктору. Потом перевернула снимок, и Виктор прочитал на обратной стороне несколько строк, нацарапанных карандашом:
Tsu dir, mayn zis-lebn, tsit dokh mayn harts. [126]
Посылаю тебе из Берлина мой портрет. Скоро напишу подробное письмо.
Твой любящий отец
Виктор сглотнул. Он узнал почерк.
— Я солгала тебе, это правда, — сказала Таша, пряча фотографию, — не было никакой выставки в Барбизоне. Просто отец просил никому не рассказывать о его приезде — даже тебе. Его ищет царская полиция, и он никому не доверяет.
— Таша, прости меня! Я идиот. Я должен был доверять тебе…
Она пожала плечами и продолжила:
— Если ты будешь постоянно бояться потерять меня, в конечном итоге потеряешь себя.
— Дорогая, торжественно клянусь, с подозрениями покончено! Отныне я…
Она приложила палец к его губам.
— Не торопись. Тебе предстоит серьезное испытание. Я уезжаю.
— Нет!
— Моя мама, Джина, сейчас в Берлине. Она больна. До сих пор о ней заботилась ее сестра Ханна, но сейчас та при смерти. Моя сестра Рахиль замужем, она живет в Кракове, отец уезжает в Америку. Кто позаботится о Джине? Мне придется поехать к ней — и, возможно, надолго. Потом я привезу ее сюда. Ты… ты мне очень нужен.
Он поймал ее за руку и горячо обнял.
— Я идиот. Как это по-русски — дурак? Я куплю тебе билет в Берлин и дам денег, чтобы устроить твою матушку в Париже и помочь твоему отцу с отъездом. Только обещай, что вернешься ко мне.
Они снова обнялись, не замечая, что дверь приоткрылась. Кто-то деликатно кашлянул.
— Прошу прощения, но мне пора возвращаться в отель, — произнес хриплый голос.
Таша отстранилась от Виктора, ее щеки вспыхнули. Мужчины обменялись изучающим взглядом. Пинхас был в точности таким, как на фотографии, только одет по-другому: в бархатные штаны, блузу и кепку.
— Итак, это вы вскружили голову моей дочери! Должен сказать, вы склонны к авантюрам и притягиваете внимание полиции, как собака — блох. А я бы предпочел держаться от нее подальше.
— Таша сказала, что вы собираетесь в Соединенные Штаты. Я бы с радостью помог вам.
Пинхас подмигнул дочери, и та снова покраснела.
— Понимаю… Хотите от меня избавиться, верно?
— Папа! — укоризненно воскликнула Таша. — Прошу тебя, перестань!
— Я ничего ни у кого не прошу, — с достоинством произнес Пинхас. — И привык справляться сам. А твой приятель просто пытается завоевать мою симпатию.
Виктор сел на кровати. Грудь снова заболела.
— Ничего подобного. Я люблю Таша, а вы — ее отец.
— Вы в точности такой, каким она вас описывала. Ладно уж, я приму вашу помощь. Несмотря на сомнительное происхождение этих денег.
— Хотите, чтобы я перед вами оправдывался? Извольте. Я действительно распоряжаюсь акциями, унаследованными от отца. Но не спекулирую на бирже. Моя профессия — книготорговец, и нет ничего предосудительного в том, как я зарабатываю на жизнь.
Таша молча улыбнулась ему. Пинхас насмешливо произнес:
— Месье Легри, я верну вам долг, как только смогу. По правде говоря, я надеялся выпутаться из этой неприятной ситуации, не прибегая к помощи дочери, ибо, как гласит еврейская пословица, «когда отец помогает сыну, оба улыбаются, а когда сын помогает отцу — оба плачут».
— Папа, не будь таким циником, прошу тебя! — воскликнула Таша.
Пинхас потрепал ее по щеке, и Виктор вдруг увидел, как они похожи, хотя у отца волосы были темно-каштановые, а у дочери — рыжие.
— Месье Легри, я уехал из России в 1882 году, после волны погромов, и долгие годы не получал от родных никаких известий. Мои политические взгляды сделали невозможными их поиски, я не имел права подвергать их опасности, потому что слишком дорожил ими: они могли погибнуть по моей вине. Какое-то время я жил в Вильно, где вступил в организацию, которая готовила забастовки рабочих-евреев.
— Подумать только, такого безбожника, как ты, почитали в Иерусалиме и Литве за пророка! — рассмеялась Таша, явно годясь отцом.
— Вы поддерживаете бомбистов? — насторожился Виктор.
— Вовсе нет, я осуждаю терроризм. И категорически против насилия. Мой идеал — справедливость… Но в царской России в отношении евреев применяют жестокие репрессии… Не щадят ни женщин, ни детей. У властей четкий план: треть иудеев обратить в православие, треть убить, остальных заставить покинуть страну. За последние десять лет Одесса, Киев и десятки других городов стали ареной кровавых расправ. Цивилизованный мир возмутился. Был создан комитет помощи иудеям, бегущим из России, его возглавил Виктор Гюго. Я, в свою очередь, организовывал сбор средств. Тайная полиция выследила меня, и мне снова пришлось бежать — на этот раз в Берлин. Там мне удалось увидеться с Джиной, моей женой. Я хотел остаться там и заботиться о ней, но она настаивает, чтобы я нашел для себя более надежное укрытие.
Он тихо вздохнул, отвернулся, взял из стоящей на столе вазы розу и вдохнул ее нежный аромат, словно надеясь рассеять печаль.
— Бывают обстоятельства, которые сильнее чувств, — прошептал он, вытащил из кармана газету и протянул ее Виктору.
— «Либр Пароль»? [127]Что это?
— Новая газета, рупор антисемитизма. Учтите, месье Легри, женившись на моей дочери, вы рискуете нажить себе серьезных врагов.
— За кого вы меня принимаете?!
— За влюбленного. Во Франции пока еще не практикуется физическая расправа над евреями и нет декретов, ограничивающих их права… но всякое может случиться. Люди с древнейших времен нуждались в козлах отпущения, чтобы изгонять собственных демонов.
— Но, папа, мы в демократической стране, Франция — республика, здесь соблюдают права человека. То, о чем ты говоришь, здесь невозможно!
— Ты в это веришь?
— Да, — бросила Таша, выходя из комнаты.
Повисло неловкое молчание.
— Вы знаете легенду о Мелюзине? — спросил Пинхас.
— О фее в обличье получеловека-полузмеи?
— Да, на ней лежало заклятье: она превращалась в змею от талии и ниже каждую субботу. Она согласилась выйти замуж за Раймондина, основателя дома Лузиньянов, при условии, что он никогда не будет входить по субботам в ее спальню. Но Раймондин был слишком любопытен и, подглядев однажды за женой, принимавшей ванну, увидел ее змеиный хвост.
— Вы прекрасно знаете французскую мифологию.
— Я художник. В юности мне нравилось иллюстрировать народные легенды и сказки. Знаете, чем закончилась история о Мелюзине?
— Она испустила душераздирающий крик и исчезла навсегда. Я понимаю, к чему вы клоните, но уверяю вас, я не Раймондин.
— Будьте бдительны, Виктор. Таша — дочь, достойная своего отца. Ей нужна независимость, не то она сбежит.
— По-моему, именно это сейчас и происходит. Мне кажется — и вы это подтверждаете, — что я ничего не могу с этим поделать.
Пинхас крепко сжал Виктору руку.
— Месье Легри… Виктор… Сделайте ей предложение. Благодаря вам она может заниматься любимым делом, и я вижу: она очень выросла как художник… Спасибо вам.
Пинхас ушел, а Виктор, потирая ладонь (рукопожатие отца Таша оказалось крепким), с удовольствием вспоминал его сказанные на прощание слова. А потом решительно поднялся с постели.
Габриэль дю Уссуа медленно положила на круглый столик школьную тетрадь.
— Я была уверена, что ваш друг или вы, месье Легри, нанесете мне визит.
Она предложила ему сесть на оттоманку, а сама устроилась в кресле напротив.
— Инспектор сказал, вы были ранены. Как себя чувствуете?
— Все в порядке. Пуля только задела меня.
Платья оттенка лаванды очень шло к матовой коже и темным волосам Габриэль.
— Бедняга инспектор, — произнес Виктор, — ему почти ничего не удалось выяснить о чаше.
— А вам, месье Легри?
— В тот день, когда едва не простился с жизнью, я видел ее собственными глазами и хотя бы знаю, как она выглядит. Суть в другом: что это такое?
— Шанс для моего мужа приобрести известность и, вероятно, славу. А прежде всего — избавиться от тоски, — ответила Габриэль дю Уссуа.
— С трудом представляю себе, чтобы эта топорно сработанная вещь из черепа…
— Выслушайте меня, и вы все поймете. Еще в самом начале нашей совместной жизни Антуан был горячо увлечен теориями трансформистов. [128]Он часто ездил в центральную и восточную Африку, изучая горилл и шимпанзе, которые, если верить Дарвину, являются далекими предками человека. Вам известна эта гипотеза?
— Весьма приблизительно.
Габриэль дю Уссуа снисходительно улыбнулась.
— Антуан специализировался на орангутангах — в переводе с малайского это слово означает «лесной человек», — и предпринимал длительные экспедиции на Яву, Борнео и Суматру. Во время одной из таких поездок, осенью 1889 года, он впервые услышал о некоем Эжене Дюбуа, некогда читавшем лекции по анатомии в университете Амстердама, а затем увлекшемся палеонтологией. В местечке Ваджак тот обнаружил череп, отличавшийся от всех, какие видел ранее. Тогда Антуану не удалось встретиться с Дюбуа лично, но, вернувшись в Париж, он с интересом прочитал записи немецкого профессора зоологии, Эрнста Хейкеля, который настаивал на существовании еще одного звена между высшими обезьянами и человеком. Хейкель назвал его «питекантропом», то есть «человеко-обезьяной». Вы следите за моей мыслью?
— Стараюсь. Но почему поиски проводились не в Африке, а в Азии?
— Эрнста Хейкеля потрясло сходство между эмбрионом человека и гиббона — а Голландская Индия — родина гиббонов. Эжен Дюбуа продолжил научные изыскания Хейкеля и подал заявку на должность военного врача в одну из колоний. Он поехал туда вместе с женой.
Габриэль встала, открыла шкаф, достала бутылку коньяку, налила в бокал и протянула Виктору. Сама она расхаживала взад-вперед по комнате.
— Антуан был очень увлеченным человеком. Я многое прощала ему за это, хотя со временем мы охладели друг к другу. Он быстро пришел к выводу, что череп, найденный Дюбуа, принадлежит питекантропу.
— Я начинаю понимать, что было дальше…
— Антуан добился, чтобы его снова отправили в экспедицию в Голландскую Индию, которая и состоялась прошлым летом. Формально тема его исследований осталась прежней: жизнь орангутангов в привычной среде обитания. Мне, моей горничной Люси Робен и Алексису Уоллерсу разрешили сопровождать Антуана. Шарля Дорселя муж нанял секретарем уже на Яве в 1888 году, и с тех пор тот жил с нами под одной крышей.
— Так главные действующие лица этой истории собрались вместе, — отметил Виктор.
— У двоих второстепенные роли, месье Легри, — поправила его Габриэль. — На сей раз Антуан был твердо намерен встретиться с Дюбуа и уговорить раскрыть цель исследования. Шарль Дорсель, который бегло говорил по-голландски, должен был облегчить эту задачу. Дюбуа перенес раскопки в окрестности деревни Тринил, богатые ископаемыми третичного периода и плейстоцена — благодаря реке Соло.
— Простите мое невежество, но что такое плейстоцен?
— Так называется начало четвертичной эры.
Габриэль снова села и наклонилась к Виктору, демонстрируя декольте.
— Вам интересно знать, что было дальше?
— Э-э… Конечно.
— В сентябре 1891 года был найден третий верхний правый коренной зуб примата. В октябре военные инженеры, которых привлекли к раскопкам, нашли еще один зуб и череп существа, которое Дюбуа назвал антропопитеком. — Она чуть улыбнулась. — Это вид, промежуточный между обезьяной и человеком.
— Палеонтология похожа на криминальное расследование: и там и там в конечном счете находят труп, — пробормотал Виктор. — Так что, Дюбуа охотно комментировал свою находку?
— Куда там! Он оказался крайне неразговорчив и обсуждал с Шарлем Дорселем только зубы орангутанга. Мужу пришлось подкупить местных жителей, которые работали на раскопках, чтобы они снабжали его информацией.
— Проверенный метод, я его тоже частенько использую.
— Мой муж мечтал опередить Дюбуа и первым найти недостающее звено — то есть, череп, слишком маленький для человека и слишком крупный для обезьян того региона.
— Понимаю. Такой трофей прославил бы его.
— Судьба, казалось, дала нам шанс: один молодой яванец рассказал Антуану, что его отец, резчик по кости, откопал в 1886 году череп, похожий на тот, что нашел Дюбуа, и установил его на маленький металлический треножник, украшенный бриллиантами и кошачьими головами. Получилась курильница.
— Чаша Джона Кавендиша…
— Простите?
— Нет, ничего. Прошу вас, продолжайте.
— Курильницу он продал китайскому торговцу из Сурабайи. Антуан немедленно поехал к нему, и тот сказал, что, в свою очередь, перепродал курильницу. Покупатель был убежден, что это старинная вещь, и заплатил за нее рубином размером с ноготь. Это был ботаник, остановившийся в отеле «Амстердам». Антуан отправился в отель и в списках постояльцев нашел его имя. — Габриэль дю Уссуа наклонилась к Виктору еще ближе и прошептала: — Джон Кавендиш.
— Ваш супруг посвящал вас в подробности своих поисков? — осведомился Виктор, не поднимая глаз со своих ботинок.
— Только мне он и мог довериться. Алексиса, который не отходил от него ни на шаг, мечтая разделить его славу, Антуан презирал. Шарль Дорсель был ему больше не нужен. Увы, у моего мужа была дурацкая привычка вести дневник. Когда в декабре мы вернулись в Париж, Антуан написал письмо Джону Кавендишу, который жил у своей сестры, леди Фанни Хоуп Пеббл. Она ответила, что ее брат скончался в Париже в 1889 году. Тогда Антуан решил воспользоваться случаем — в Лондоне должна была состояться научная конференция, — и съездить в Эдинбург, в окрестностях которого проживала эта дама.
— Но за месье дю Уссуа следили, и когда он уехал от леди Пеббл, направившей его к Кэндзи Мори, ее убили.
— Ах! Так вы об этом знаете. Тогда вам, должно быть, известно и то, что убийца леди Пеббл убил и моего мужа.
— А также Люси Робен, Леонара Дьелетта и Ахилла Менаже. Он пытался прикончить и меня, и месье Мори, в чем почти преуспел. Неужели причиной всех этих преступления Шарля Дорселя было только честолюбие?
— Нет, вовсе нет. Сначала я подозревала Алексиса. Но когда увидела труп Люси… она ведь была любовницей Шарля, мне стало страшно за себя и своих близких. И не напрасно: несмотря на глубокую привязанность, которую Шарль питал к моему отцу, он пытался убить и его.
— Значит, история с выстрелом в подвале — правда?
— Вы меня удивили, месье Легри! Я-то было поверила, что вы всеведущи. Да, Шарль стрелял в моего отца, но, к счастью, тот вовремя наклонился, и пуля просвистела мимо, угодив в глаз одного из чучел.
— Ваш секретарь убивал одного за другим, а вы хранили молчание!
— Мне искренне жаль, что вы подверглись опасности. Я собиралась вызвать полицию позавчера, но вы меня опередили.
— Расследования, подобные этому — мое хобби.
— Самое забавное, что чаша, скорее всего, оказалась бы для нас бесполезной. Алексис — я ему все рассказала — это подтвердил. Антуан полагал, что достаточно одного черепа, чтобы объявить о существовании питекантропа и сделать себе имя в научных кругах. Но оказывается, необходимо предоставить и другие кости скелета, чтобы доказать, что череп действительно принадлежит не обезьяне. Кроме того, резчик по кости наверняка удалил купол черепа, чтобы сделать курильницу, да и надбровные дуги, скорее всего, отсутствуют…
— Так и есть. Я видел чашу.
— Антуан погиб напрасно. А я после его смерти продолжала питать ложные надежды, — с горечью произнесла Габриэль.
— После гибели мужа вы боялись за свою жизнь и потому молчали, это понятно. Но неужели вы рассчитывали договориться с убийцей?
— Я умею ладить с мужчинами, месье Легри, — ответила Габриэль, поправляя платье на груди.
— Вероятно, так думала и несчастная Люси Робен.
— Я из другого теста.
— Но чем вызвана такая жестокость по отношению к тем, у кого находилась чаша? Почему Дорсель не мог просто забрать ее?
— Ответ кроется в его прошлом. Он родился в 1868 году в Нимеге, маленьком голландском городишке, и был старшим из троих детей. Его мать, бельгийка по происхождению, во всем повиновалась мужу, лютеранскому пастору самого пуританского толка. Когда мальчику было десять лет, пастора отправили миссионером в Голландскую Индию, и семья поехала вместе с ним. Через некоторое время Шарля отослали к одному пастору из Батавии, у которого он продолжил учиться теологии. 27 августа 1883 года случилось извержение вулкана Кракатау, вся семья Шарля Дорселя погибла, и это оставило в его сердце незаживающую рану.
— И все же из-за такого не становятся убийцами.
— Это зависит от того, чему учат ребенка, месье Легри. По мнению наставника, оказавшего на Шарля огромное влияние, извержение Кракатау символизировало начало Апокалипсиса. Шарль отличался ригоризмом, который оставался его истинным кредо даже тогда, когда сам смеялся над ним вместе со мной и Антуаном. Он даже писал проповеди, но, понимая, что это его не прокормит, отправился служить в армию. Как-то раз, на одном из приемов, он представился Антуану, и тот его нанял…
— Вы не догадывались о том, что его психика неустойчива?
— Шарль отличался импульсивностью. Иногда у него случались приступы гнева. Но перед ним трудно было устоять. Мы считали его чуть ли не сыном, не подозревая, что он чувствует себя призванным исполнить некое мистическое предназначение. Он мечтал встретиться с родными в раю… Принимая во внимание его образование, логично предположить, что он ненавидел трансформистов за их теории, считал богохульством и ересью теорию о том, что человек произошел от обезьяны. Антуан же был ее убежденным сторонником. И все же Шарль до поры до времени держал себя в руках. Час пробил 27 марта, когда он случайно оказался свидетелем теракта, напугавшего весь Париж.
— 27 марта… Взрыв на улице Клиши! Понимаю, это вызвало эмоциональное потрясение и разбудило мистические воспоминания.
— Именно. Шарль почувствовал себя избранным. Еще коньяку, месье Легри?
— Нет, спасибо. Продолжайте.
— Вчера я заходила в его спальню и нашла там дневник. Записи касаются не только поездки в Шотландию по следам Антуана, там есть и весьма экзальтированные строки.
Габриэль подошла к круглому столику, взяла тетрадь, вернулась в кресло и протянула ее Виктору.
— Посмотрите сами, месье Легри.
Округлые синие буквы налезали друг на друга и переплетались, словно крошечные осьминоги.
27 марта
Сегодня утром грохот оглушил меня, потряс все мое существо. Гнев Господень вновь обрушился на нас…
2 апреля
Мы прибыли в Лондон на конгресс Национального географического общества. Прочитал заметки Антуана. Какой позор! Меня мучает совесть, я не спал всю ночь.
Виктор медленно перелистал тетрадь. На одной из страниц он прочел:
7 апреля
Мы в море. Дело сделано, старая дама упокоилась в мире. Она не страдала. Раздобыл имя и адрес человека, у которого находится проклятая вещь: месье Мори, дом 18, улица Сен-Пер.
9 апреля, воскресенье
Победа! Богомерзкая вещь у меня в руках! Люси считает, что камни, которыми украшено ее основание, представляют огромную ценность. Ее глупость меня огорчила. Спрятали эту мерзость в подвале, в старом шкафу…
12 апреля, вторник
Были в морге. Габриэль в слезах, Люси держится молодцом, Алексис делает вид, что убит горем, но я знаю, в глубине души он ликует, ведь теперь путь к сердцу Габриэль свободен. Я верю, Господь не допустит их сближения…
Приходил инспектор. Сказал, что это гнусное преступление. Когда старик уронил платок, Алексис его поднял, и Люси узнала ткань, в которую была завернута богомерзкая вещь. Спустились в подвал: она пропала! Люси мне лжет? Господь велит избавиться от этой порочной женщины. Жаль, она так красива и не раз приносила мне радость…
Шарль писал мелким почерком, буквы прыгали перед глазами Виктора. Он переждал мгновение, глубоко вздохнул.
Почтенный старец признался мне, что выбросил в помойное ведро то, что считал проклятой чашей тамплиеров! Узнай тамплиеры о нашем договоре, они бы точно отомстили. Прощай, Люси.
14 апреля, четверг
Книготорговец ищет Клови Мартеля, старьевщика из Сен-Медара. Благодарю Тебя, Господи, Ты указал мне путь! Я расчистил Твои поля и избавил их от дурной травы, которой поросло царство сатаны.
Да преумножится слава Твоя! Эта отвратительная вещь не достанется никому… Господи, дай меч возмездия посланнику Твоему!
— Этот «посланник» следовал за вами повсюду, словно тень, — заметила Габриэль, заглядывая в тетрадь через плечо Виктора, — он ездил на велосипеде.
— Теперь я припоминаю… Пару раз я видел его… Но велосипедов сейчас так много, я и сам подумываю купить себе. Вы правы, я был недостаточно внимателен.
— А Шарль был умным и ловким человеком.
— Неужели вы не заметили в его поведении ничего подозрительного?
— Он, несомненно, был одержим, но умел хранить самообладание. Кроме того, отклонения в психике есть у всех без исключения. Случай с Шарлем Дорселем показал, насколько пагубным может быть влияние религиозных фанатиков. Что ж, месье Легри, теперь мы все знаем. И я хотела бы обо всем этом как можно скорее забыть. — Габриэль поправила прическу, взглянула на Виктора и мягко улыбнулась. — Поэтому, дорогой месье Легри, я думаю, инспектору незачем знать подоплеку этой истории. Пусть лучше вы, я, Алексис и ваши друзья останемся единственными хранителями тайны.
— Я тоже так считаю. Боюсь, мне немного нездоровится. Я бы вернулся домой и прилег.
— В добрый час. Вы поступаете весьма благоразумно.
Она проводила его до двери.
В вестибюле Виктора настиг Фортунат де Виньоль.
— Мошенник… я вас узнал. Это вы присылали мне изображения крутобедрых красоток. Принесли еще?
— Нет, я случайно оказался…
— Ах, у вас было свидание с коварной Габриэль. Будьте осторожны, она не перед чем не остановится! Даже перед отцеубийством!
— Ошибаетесь, ваша дочь никогда бы…
— Она считает меня безумцем, но это не так. Ее врач подсунул мне наркотик, чтобы я все забыл, но я настаиваю, это она пыталась меня убить.
— Убийцей оказался Шарль Дорсель, — спокойно произнес Виктор.
Его слова привели Фортуната в негодование.
— Шарль?! Вы обвиняете малыша Шарля? Единственного во всем этом проклятом семействе, кто всегда меня защищал? Изыди, приспешник дьявола! Ты прикинулся фотографом, чтобы втереться мне в доверие, но наступит день, когда ты за все заплатишь, мерзкий Жак де Моле! Уходи и не смей возвращаться, я дорого продам свою жизнь!
И старик, поспешно вернувшись в комнату, захлопнул за собой дверь. Виктор вздохнул. Возможно, добровольное затворничество убережет его от психиатрической клиники. Виктор решил при первой возможности прислать ему еще жизнеутверждающих и пикантных картинок.
Фортунат де Виньоль, стоя за занавеской, с горечью наблюдал, как идет к воротам его поставщик нимф и гурий. Через двор пробежал черный кот. Испуганный старик, решив, что это сам дьявол явился ему в одном из своих обличий, упал на колени перед изображением Людовика XVI и принялся бормотать заклинания.
Виктор вернулся к себе и увидев, что Таша нет дома, вздохнул с облегчением: она не узнает о его побеге. Не успел он улечься в постель, как услышал тяжелые шаги, и на пороге появилась Эфросинья с плетеной корзиной, в которой лежали метелки для пыли и прочие приспособления для уборки.
— Добрый день, месье Легри. Вы, можно сказать, стояли на пороге чистилища, а мы вынуждены прозябать…
— Откуда у вас вдруг такой оптимизм? — с иронией поинтересовался Виктор.
— А как вы думали: не щадя сил воспитываешь сына двадцать два года, а теперь его вот-вот потеряешь!
— Неужели Жожо так плохо? — испугался Виктор.
— Он в добром здравии, если вы это имеете в виду. Конечно, на него сильно подействовало то, что он болтался на вершине колонны, прямо у ног Гения свободы, да еще тот тип упал и разбился насмерть у него на глазах… Но дело не в этом: вчера вечером месье Мори согласился на брак Жозефа и вашей сестры. Еще бы, ведь он обязан моему сыну жизнью, — произнесла Эфросинья с похоронным видом.
Виктор подскочил в кровати, забыв о ране, и вскрикнул от боли.
— Жозеф и Айрис поженятся?!
— Обручатся. В следующем году, сразу после дня рождения моего сына, то есть после четырнадцатого февраля. А свадьбу сыграют еще через полгода.
— Не могу сказать, что я одобряю решение месье Мори. Но вы правы, если бы не Жозеф, Кэндзи мог погибнуть. Но я вас не понимаю: если до обручения еще пятнадцать месяцев, значит, вы не так уж скоро расстанетесь с сыном. Да и после будете видеться каждый день.
— Месье Легри, меня другое заботит! Я ведь мечтала, чтобы он женился на француженке!
— Ну и дела, — удивился Виктор, — а что, Айрис, по-вашему, не француженка?
— Я против нее ничего не имею. Она хорошенькая, с образованием и все такое. Но коли у них пойдут дети…
— Они могут получиться несколько узкоглазы. Зато акцент у них будет самый что ни на есть французский. Вы ведь сами из Шаранты, ведь так?
— Точно, месье Легри. Вся моя семья из Ангулема.
— А вы знаете, что графство Ангумуа присоединили к французской короне только во время правления Филиппа Красивого, потом оно отошло Англии, потом Франция вернула его себе, а Франциск Первый отдал в удел своей матери, Луизе Савойской. Эти земли перебрасывали, словно мяч, из рук в руки! Так что вам не стоит презирать мою сестру из-за ее происхождения.
— Я никого не презираю, что вы! Дело в другом…
И Эфросинья внезапно расплакалась.
— Ну-ну, успокойтесь, — проворчал порядком уставший Виктор.
Эфросинья вытерла слёзы и громко высморкалась.
— Понимаете, отец Жозефа… был женат, когда мы полюбили друг друга. Потом его жена заболела, и он поклялся мне, что если она умрет, женится на мне. Но сам умер прежде нее. Хвала Всевышнему, он признал Жозефа и дал ему свою фамилию. На я-то так и осталась Курлак! — пробормотала Эфросинья, складывая огромный носовой платок.
Виктор подавил смех.
— Так вот что вас мучает? Вы не говорили об этом Жозефу?
— Как я могла?! Он бы стал меня презирать.
— Вам нечего стыдиться. Жожо любит вас и примет правду. К тому же на Айрис женится он, а не вы!
— Ох, месье Легри, спасибо вам, утешили старуху. У меня прямо камень с сердца упал!
— Сходите к Таша, там есть водка. Выпейте стаканчик и полежите немного… если, конечно, патриотическое чувство позволит вам принять такое предложение от франко-англичанина, который сожительствует с молодой эмигранткой из России…
— Ох, месье Легри, мне так стыдно за свои слова!
— Ну все, идите, я устал, — буркнул Виктор и закрыл глаза.
Эфросинья на цыпочках вышла из комнаты, и он тут же уснул.
Проснувшись, он увидел Кэндзи. Тот улыбался.
— Я бы еще вчера пришел, да только Таша меня не пустила. Как ваша рана?
— Поскорей бы сняли чертовы швы.
— Терпение. «Деревья скоро садят, да не скоро с них плод едят».
— Звучит ободряюще. А как вы?
— Ерунда, несколько синяков… Правда там, где не следует.
— Мадам Пиньо рассказала мне про Жозефа и Айрис.
— Я очень благодарен Жозефу, но решил по возможности оттянуть это событие.
— Понятно. А знаете, я сегодня днем нанес визит Габриэль дю Уссуа. Разгадка тайны у меня в руках. Хотите узнать подробности?
— Разумеется. Надеюсь, в вашем рассказе промелькнет имя Эжена Дюбуа… Закройте рот, муха залетит.
— Откуда вы знаете?
— Перечитывая письмо Джона Кавендиша, я наткнулся на название местечка Тринил. В юности, во время путешествия на Яву, я останавливался там и в свободное время рассматривал фрагменты скелетов гиббонов, собранные местными жителями на берегу реки Соло. Интуиция подсказала мне позвонить другу из Национального географического общества. Он живет в Лондоне и многое знает о Юго-Восточной Азии. Он-то и рассказал мне об Эжене Дюбуа, который занимался археологическими раскопками. Я понял, что моя чаша могла заинтересовать Антуана дю Уссуа в связи с исследованиями Дюбуа.
— В детстве, увидев что-то забавное в нашем магазине или на улице, я с нетерпением ожидал вашего прихода, рассчитывая удивить вас своей историей. Но всякий раз меня постигало разочарование: не знаю, как — может, вам сам черт помогает, — вы всегда знали хотя бы ее часть!
— Вот именно, только часть. А вот развязка была мне неведома. Я и теперь узнаю ее только от вас. Мы прекрасно дополняем друг друга, как вы считаете?
Виктор кивнул.
— Неужели даже мне нельзя рассказать, что случилось?
— Даже вам, Айрис. Я поклялся в этом месье Мори, когда просил вашей руки.
Айрис скорчила недовольную гримаску, но утешила себя тем, что после обручения у Жозефа не будет от нее тайн.
— Жаль только, мне запретили использовать материалы этого расследования в романе. Что ж, придется довольствоваться версией о сокровищах тамплиеров. Все лучше, чем ничего.
— А вам сегодня удалось поработать? — Айрис подошла к прилавку, за которым сидел с угрюмым видом Жозеф. Он печально посмотрел на тетрадь в сафьяновом переплете, которую накануне подарила ему возлюбленная.
— Нет. Ни строчки. Наверное, я больше ни на что не гожусь. Айрис… вы не перестанете меня уважать?
— Уважать? Жозеф, я люблю вас!
— Да, но уважение тоже играет роль. А ведь я — убийца.
— Вовсе нет! Инспектор Лекашер вам сто раз повторил: это была самозащита! Мой милый, вы ведь спасли моего отца!
— Ваш милый? Вы это серьезно?
Их губы соединились.
— Надо задвинуть защелку, — прошептал Жозеф, и в эту минуту звякнул дверной колокольчик.
Запыхавшаяся, красная Эфросинья опустила на пол корзины и протянула сыну большой прямоугольный сверток из плотной бумаги.
— Подарок от мадемуазель Таша к вашему обручению. Она уезжает и боится, что задержится надолго.
Заинтригованный Жозеф перерезал бечевку. Приятно самому получить посылку после того, как всю неделю упаковывал их для других. Он увидел знакомое лицо, загадочный взгляд, «гусиные лапки» в уголках глаз…
— Папа! — возликовала Айрис, заглянув ему через плечо. — Портрет, который мне так нравится! Как мило!
Жозеф промолчал, не разделяя ее радость.
«Ты меня больше не любишь?» — хотелось спросить Эдокси, но она вспомнила, как Кэндзи честно признался в своей неспособности испытывать эмоциональную привязанность, и вслух произнесла:
— Ты меня больше не хочешь? Прости, ты, должно быть, устал. Отдыхай, а я пока приму ванну.
Кэндзи, запрокинув руки за голову, вытянулся на кровати.
— Это не так, дорогая. Дело в том, что… меня ударили в низ живота, так что на какое-то время нам придется воздержаться от…
— Ударили? Ты… подрался?
— Ну да, можно сказать и так.
— Ты? С трудом могу себе это представить. Тебе очень больно?
— Давайте сменим тему. Идите-ка сюда, у меня для вас есть подарок.
Кэндзи положил на прикроватный столик маленький футляр. Эдокси поспешно раскрыла его и увидела ожерелье из крошечных золотистых бусин, внутри которых, казалось, плясали блестки.
— Янтарь! Как красиво! Ты такой щедрый!
— Я подумал, что оно пойдет к вашим темным волосам. Видите ли, Эдокси, со мной произошло приключение, после которого я начал снова ценить жизнь и понял, что хочу прежде всего давать, а не получать. И… я знаю способы ублажить возлюбленную, — прошептал Кэндзи, засовывая руку под черный крепдешин платья Эдокси. — Идите ко мне, ложитесь рядом. Ванна подождет.
Граница между сном и реальностью стерлась. Виктор странствовал в мире, где становились возможными самые безумные приключения. Нежная рука приподняла одеяло, прохладное тело прижалось к его разгоряченному. Что это, ночные химеры?
— Просыпайся, любовь моя. Нет, не шевелись, а то повязка сползёт…
Он поворчал для порядка и отдался ласкам Таша, убаюканный ночным дождем, который барабанил по крышам Парижа.
Под застекленным сводом Восточного вокзала белыми лентами тянулся пар. Состав дрогнул, поезд готов был тронуться. Сквозь толпу проталкивались носильщики. Громко гомонил взвод саперов, отправлявших на учения. Послышались крики: «Да здравствует армия!». Аплодисменты перекрыл свисток локомотива.
Таша, лавируя между тележками с багажом, бежала к своему вагону. Виктор нес за ней чемодан, втайне мечтая, чтобы что-нибудь помешало ее отъезду. Еще десять минут — и поезд повезет Таша к первой важной остановке на ее пути — Страсбургу.
— Нашла! — воскликнула она и обернулась.
Виктор подошел к ней, бросил взгляд на мальчишку-газетчика.
— Тебе купить что-нибудь почитать в дорогу?
Она покачала головой.
— Нет, не надо.
Он отнес чемодан в вагон и вышел наружу. Таша медлила взойти на подножку: она только сейчас осознала, что ее ждет разлука с любимым.
Звуки бравурного военного марша смешивались с криками провожающих и шумом работающего локомотива. Эта какофония раздражала Виктора: морщинка на лбу, след бессонных ночей, стала резче. Таша с тревогой посмотрела на него и провела рукой по его лицу, словно стараясь разгладить морщинку, а потом пальцем притронулась губам.
— Маленькая моя, — прошептал он, крепко прижимая ее к себе.
Он закрыла глаза, перевела дыхание.
— Я очень волнуюсь.
— Все будет хорошо. Ты приедешь к Джине, будешь о ней заботиться, а потом привезешь ее сюда. Только постарайся вернуться поскорее.
— А ты обещай, что будешь вести себя хорошо. И никаких расследований!
— Это все, что тебя беспокоит? А женщины?
— Ограничься общением с Айрис и Эфросиньей.
Виктор шутливо нахмурился и помог Таша подняться в вагон, поддержав за локоть.
— Иди уже, я ненавижу прощаться, — проворчал он.
Но она снова спустилась на перрон. Их губы соприкоснулись, и в этот момент какое-то многочисленное семейство бросилось на штурм вагона. Виктор подтолкнул Таша к подножке.
— Я напишу! — крикнула она, и проводник захлопнул дверь.
Раздался пронзительный гудок. Вагон дернулся, поезд тронулся. Виктор шел по платформе вслед за ним, постепенно ускоряя шаг и не сводя глаз с Таша, прильнувшей к окну. Поезд набрал скорость, Виктор перешел на бег, потом остановился, вытер глаза и двинулся прочь.
Теперь, когда Таша уехала, на него навалилась усталость и охватило единственное желание — спать. Он взял фиакр, и вскоре мерное покачивание на рессорах убаюкало его. Он откинулся на спинку сиденья и задремал.
…Проснулся он внезапно. Фиакр стоял у перекрестка, на котором образовался затор. Виктор услышал, как девичий голос с итальянским акцентом протяжно выводит:
Виктор высунулся из окна и узнал Анну Марчелли. Она вертела ручку шарманки возле фонтанчика Уоллеса, [129]а рядом стоял неуклюжий верзила — как его… Матюрен Ферран. Когда девушка допела куплет, он подхватил, слегка фальшивя:
Виктор хотел было окликнуть их, но не успел — фиакр снова поехал.
Увиденная сценка успокоила Виктора. Значит, Анна и этот студент по-прежнему вместе. Зловещие события, в которые оказалась вовлечена девушка, изменили ее жизнь к лучшему. Он подумал об Иветте и ее ослике. Вчера они переехали на улицу Шарло: Габриэль дю Уссуа решила взять девочку к себе. Тоже не такой уж плохой исход, хотя, конечно, Иветта очень переживала из-за гибели отца. Что до Недотепы, то ему определенно повезло: теперь он будет бродить на свободе, подобно Модестине, ослице Стивенсона, [131]а мог бы томиться в конюшне префектуры Третьего парижского округа. Мысли Виктора перенеслись к Пинхасу: его корабль уже, должно быть, на подходе к Нью-Йорку, и вскоре он увидит в тумане над Гудзоном статую Свободы.
Всю предыдущую неделю в Париже шли дожди, на неровной брусчатке двора образовались широкие лужи. Виктор решил заглянуть в мастерскую. На веревке, протянутой между акацией и окном второго этажа, сушилось белье, ветер раздувал простыни, словно паруса трехмачтового парусника.
Виктор вошел в мастерскую, зажег лампу, вдохнул знакомый аромат росного ладана, любимых духов Таша. Снимая редингот и собирая разбросанные по полу кисти и тюбики масляной краски, он строил планы на ближайшее будущее: купить велосипед; побродить по кварталу Доре с фотоаппаратом; помочь Кэндзи с составлением каталога; разобрать фотографии Иветты. И вдруг поймал себя на том, что тихонько напевает:
В 1892 году в возрасте ста одного года скончался последний участник Трафальгарской битвы. «Старики уходят, а сменить их некому», — с горечью пишет по этому поводу журналист Орельен Шолль.
Весна выдалась поздней. После пасхальных каникул погода оставалась почти по-зимнему холодной. Хроникер «Пти журналь» вопрошал: «Неужели не будет конца взрывам на улицах и столкновениям на почве политики? Такое впечатление, что в высших эшелонах власти тоже царит анархия!».
Парижане не осмеливаются ходить в театры и отсиживаются дома. Все вспоминают о первых терактах в Лондоне, о судебных процессах в Риме, об арестах в Венгрии, не говоря уже о нигилистах царской России.
11 марта 1892 года взорван жилой дом на бульваре Сен-Жермен. Одной из жертв стал президент суда Бенуа, который в мае 1891 года возглавлял процесс над анархистами Дардаром и Декамом, которых обвиняли в сопротивлении полиции. Декам был осужден на пять лет, Дардар — на три года.
15 марта 1892 года бомбу бросили в окно казармы Лобо, а 27 марта взрывом разрушен жилой дом на улице Клиши, где жил генеральный адвокат Було, принимавший участие в том же судебном процессе.
Эти теракты подготовил человек по имени Франсуа Клавдий Кёнигштайн, более известный как Равашоль (девичья фамилия его матери). Он был франко-голландцем, в 1892 году ему исполнилось тридцать три. Полиция схватила его после доноса Жюля Леро — молодого официанта из ресторана «Вери».
25 апреля, накануне суда над Равашолем, бомба взорвалась в «Вери». Погиб его хозяин, а один из посетителей был тяжело ранен. «Берификация», — написали об этом в «Пэр пенар», одном из изданий анархистов.
Французский писатель, мыслитель-мистик Леон Блуа в своем литературном дневнике «Неблагодарный нищий» описывает этот взрыв и празднование в мае очередной годовщины открытия Америки Колумбом, а также излагает теорию о том, что микробы — выдумка, а на самом деле человеку вредят демонические силы.
Тем не менее к микробам отнеслись со всей серьезностью: 2 апреля проведена массовая вакцинация против туберкулеза, и следующей зимой в Париже заболеют инфлюэнцей всего 2 тысячи человек против 6 тысяч, переболевших ею в 1891 году. Аукционные дома и рынок Карро-дю-Тампль объявили рассадниками заразы, и полицейские продезинфецировали все эти помещения сернистой кислотой.
Альфонс Бертильон опробует свой метод, впоследствии названный бертильонажем, на анархистах — при поимке Равашоля и для доказательства его вины. В результате появляется монография сэра Фрэнсиса Гальтона [132]«Отпечатки пальцев», которая в первом десятилетии XX века произведет революцию в методах полицейского расследования.
Изобретен дизельный двигатель. Генри Форд выпускает первый автомобиль. Ипполит Маринони, известный инженер и изобретатель, усовершенствует типографские машины, увеличивая скорость печати оттисков.
Любитель свежей прессы теперь может выбирать из 250 иллюстрированных периодических изданий; еженедельно продается до 100 тысяч экземпляров журнала «Иллюстрасьон». Лоренц [133]формулирует теорию электричества, магнетизма и света. Жюль Верн в романе «Замок в Карпатах» описывает изобретение будущего — телевизор. Инженер Франсуа Хеннебик впервые использует в строительстве зданий железобетонные конструкции. В Ньюхевене проводятся испытания нового пулемета, что позволяет французской армии смело выступить против его высочества Беганзина, короля Дагомеи. [134]
26 апреля начинается суд над Равашолем. Дворец Правосудия охраняет полиция. Обвинение требует смертной казни, но защитник Равашоля мэтр Лагасс добивается смягчения наказания, и подсудимого приговаривают к каторжным работам. Однако через два месяца в Монбризоне на втором судебном заседании за убийство 93-летнего отшельника, совершенное 18 июня 1891 года в Шамбле, Равашолю выносят новый приговор: смертная казнь. Отшельник просил милостыню, но не тратил ее на себя и жил в нищете. Добычей Равашоля стали три тысячи франков.
Казнь состоялась 11 июля 1891 года в 4 часа утра.
Когда с лидером анархистов было покончено, Париж вздохнул с облегчением. В театре Шатле с успехом идут «Дети капитана Гранта»; бомонд собирается в «Гранд Опера» послушать «Вильгельма Телля» Россини и показать себя. В моде русский стиль: длинные «московские» блузы, перехваченные «византийским» ремнем, широкие, до локтя «русские» рукава, роскошные восточные ткани, которые называют «кремлевскими». На ярмарке хлебобулочных изделий даже продают пряничных «царей», а зазывалы кричат: «Попробуйте русско-французскую дружбу!».
Париж в то время считается самым зеленым городом в Европе, он может похвастаться наибольшим количеством деревьев. И нищих, которых в 1982 году в городе насчитывается 41 тысяча, причем 4 400 из них — в Одиннадцатом, самом густонаселенном и самом бедном округе Города Света. [135]
Условия труда рабочего класса постепенно улучшаются. 2 ноября 1892 года, после пятилетних дебатов между Сенатом и Палатой депутатов, принят закон, запрещающий детям в возрасте до тринадцати лет работать на предприятиях и в шахтах. Рабочий день сокращен до десяти часов для несовершеннолетних и до одиннадцати — для женщин. Обе эти категории трудящихся имеют право на еженедельный выходной. Но хотя за исполнением этого закона должна следить армия инспекторов труда, образующих целое министерство, на большинстве предприятий он исполняется плохо или не исполняется вовсе.
В департаменте Тарн четыре месяца бастуют шахтеры. В сентябре к ним присоединяются рабочие заводов по производству сахара из свеклы, возмущенные понижением зарплаты: 50 сантимов за изготовление 100 килограммов сахара вместо 60 сантимов, как было раньше.
Журналист Жюль Гюре, известный своими интервью с Эмилем Золя, Ги де Мопассаном, Анатолем Франсом и другими великими писателями, пишет в газете «Фигаро»: «Капитализм превратил рабочего в машину, а буржуа — в пассивного держателя акций. Основываются новые колонии, появляются молодые государства, но потребности людей не учитываются, и малейшая попытка сопротивления жестоко подавляется; происходит перепроизводство товаров… В результате во всем мире развиваются социалистические идеи, их исповедуют и танцовщица канкана Нини, и писатель Морис Барре, и даже папа Римский…».
И действительно, папа Лев XIII публикует энциклику о положении трудящихся, в которой возвещает о том, что «республика — столь же законная форма правления, как и прочие».
Продолжается скандал вокруг Панамского канала.
Промышленник Эмиль Делайе, инженер с опытом создания паровых двигателей, 19 ноября заявляет о намерении наладить во Франции производство легковых автомобилей.
Несколькими днями ранее при загадочных обстоятельствах умирает известный археолог Саломон Рейнах, возбуждено уголовное расследование.
Выходят в отставку министр финансов Морис Рувье и премьер-министр Эмиль Лубе, начинается противостояние «сокрушителя министерств» Жоржа Клемансо и ярого шовиниста и реакционера Поля Деруледа.
Многие устали от натурализма Пьера Лоти и проповедуют возвращение к религиозным догмам. Самого Лоти тем не менее принимают в члены Академии, и в феврале выходит в свет «Призрак Востока», о которой «Ля Ви Паризьен» едко отзывается: «Пьер Лоти, последний академик, написавший когда-то роман о своем увлечении турчанкой, решил рассказать о нем вновь».
Выходит в свет «Разгром» Эмиля Золя, в книжных магазинах появляются «Мертвый Брюгге» Жоржа Роденбаха, «Перламутровый ларец» Анатоля Франса, «Блюдолиз» Жюля Ренара, [136]«Пеллеас и Мелизанда» Метерлинка, эссе «Франция и Бельгия» Виктора Гюго, «Интимные литургии» Поля Верлена. У читателей помоложе популярны «Подводная война» — фантастический роман Жоржа ле Фора и, конечно, «Замок в Карпатах». Что до Поля Бурже и Марселя Прево, [137]то они остаются искушенными знатоками женских сердец и беспощадными критиками светскости.
В моде муслин, многочисленные нижние юбки, ленты и кружева. Корсет затягивается все туже, это орудие пытки вызывает у женщин мигрени, боли в желудке, выкидыши… Артистка оперетты Анна Жюдик пишет: «Я благодарна корсету за то, что он ежедневно дает мне радость: мучения, которые он приносит, — ничто по сравнению с наслаждением, которое испытываешь, избавляясь от него каждый вечер». Корсет становится даже объектом сатиры:
На эти сосцы можно полюбоваться на полотне «Вторжение» Вильяма-Адольфа Бугро, крупнейшего представителя салонного академизма: художник изобразил полуобнаженную женщину, окруженную голенькими пухленькими херувимами.
Любители живописи охотно посещают и выставки «Наби», или «Пророков» — группы французских художников, стремившихся отделиться от академической школы: Тулуз-Лотрек пишет «Женщину в черном боа»; Моне выставляет галерее Дюрана-Рюэля [139]«Тополя». Певицу Иветту Гильбер, актеров Бенуа Коклена и великую Сару Бернар изображают на плакатах, рекламирующих слабительное средство «Жеродель».
Утром 28 сентября 1892 года все тротуары от Больших бульваров до Площади Республики буквально завалены новым печатным изданием «Журналь» — и к десяти утрам продано 200 тысяч экземпляров. Основателем газеты был журналист из Нанта Фернан Ксо, который, разработав систему крайне выгодных договоров, собрал у себя известнейших писателей того времени: Эмиля Золя, Ги де Мопассана, Леона Доде, Эдмона Ростана, Жана Ришпена, Октава Мирбо, Жана Лоррена, Анри Бека, [140]— такого не удастся больше ни одной еженедельной газете.
8 ноября 1892 года, в самый разгар забастовки в Кармо, [141]некий молодой человек, переодетый женщиной, пронес бомбу в штаб-квартиру горнорудной компании на авеню Опера. Консьержка вовремя обнаружила бомбу, которую отвезли в полицейский участок на улице Бонзанфан, где она и взорвалась, убив секретаря и троих полицейских. Парижан снова охватывает страх перед террористами.
«Мы превращаемся в пещерных людей!» — восклицают парижане, которые, однако, выбираются время от времени поглядеть в Музее естественной истории на челюсти своих далеких предков, обнаруженные археологом Буше де Пертом. Возможно, они уже читали «Вамирэх» Жозефа Анри Рони-старшего; [142]возможно, вспоминают строки из его же романа «Ксипехузы», но теперь все знают о том, что умение пользоваться верхними конечностями развило мозг человека, который когда-то был точно таким же, как у высших млекопитающих. В конце XIX века совершаются важные археологические открытия, совершенствуется научно-исследовательский метод. Наибольший резонанс получают три работы: «Происхождение человека и половой отбор» Чарльза Дарвина, впервые опубликованная в 1871 году, «Учение о развитии организмов» Эрнста Геккеля (1872 год) и его же «Антропогения, или История развития человека» (1874 год).
Новым теориям яростно противостоят представители ортодоксальной науки и церковнослужители, которые отвергают теорию эволюции; в доказательство своей правоты они даже устанавливают даты событий, о которых говорится в Книге Бытия. Так, сотворение мира, по их мнению, относится к 4963-му, а Всемирный потоп — к 3308 году до Рождества Христова. Между официальной наукой и Церковью разгораются ожесточенные дебаты, суть которых иллюстрирует высказывание католического философа графа Жоржа-Мари де Местра: «Книги Бытия достаточно для того, чтобы узнать о начале мироздания. Принять идею о том, что человек может являться дальним потомком обезьяны, означает отрицать существование Бога, а это ведет к агностицизму — то есть ереси».
Эрнст Геккель, изучив теорию Ламарка, выдвигает предположение о существовании промежуточного звена между высшими приматами и современным человеком и называет это существо питекантропом. Однако никто понятия не имеет, где искать этого человека-обезьяну. [143]У Эрнста Геккеля, пораженного сходством между эмбрионами человека и обезьяны, появляется идея о том, что промежуточное звено между этими видами можно найти в регионах, где еще встречаются примитивные гиббонообразные.
Молодой двадцативосьмилетний голландский ученый Эжен Дюбуа, преподаватель анатомии Амстердамского университета, увлеченный работами Геккеля о предке человека, задается целью найти доказательство существования промежуточного звена между человеком и обезьяной на индонезийском архипелаге — родине гиббонов. В 1887 году он устраивается военным хирургом в госпиталь Паданга на острове Суматра и в свободное время занимается раскопками.
Осенью 1981 года на острове Ява, недалеко от деревушки Тринил, на берегу реки Соло Дюбуа находит третий верхний правый коренной зуб человека-обезьяны, а спустя несколько недель — верхнюю часть черепной коробки с выраженными надбровными дугами, слишком большой для обезьяны и слишком маленькой для человека. В следующем году Дюбуа удается отыскать бедренную кость предполагаемого питекантропа, который, по его заключению, жил около полумиллиона лет назад.
В 1984 году Эжен Дюбуа публикует работу под названием «Pithecanthropus erectus» («Питекантроп прямоходящий»), а годом позже выступает с докладом на конгрессе по зоологии в городе Лейдене, предъявляя найденные образцы светилам антропологии. Некоторые из них с энтузиазмом признают в находке ископаемого человека-обезьяну, другие считают, что это обычная обезьяна, третьи вообще сомневаются, что кости принадлежат одному и тому же существу.
Жесткая критика заставляет Дюбуа скрывать свои находки, и хотя вплоть до 1900 года некоторые из коллег, проводивших раскопки на Яве, присылают ему ящики с окаменевшими останками, он никому их не показывает (гораздо позже, в период с 1936 по 1941 год, палеонтолог Густав Генрих Ральф фон Кенигсвальд найдет еще три черепа и нижнюю челюсть питекантропа). Эжен Дюбуа закончит свою карьеру преподавателем минералогии в Амстердамском университете.
В наши дни питекантропа более не считают отсутствующим звеном эволюции, потому что доказано: его скелет — это скелет хотя и примитивного, но человека. К тому же теперь известно, что человечество зародилось гораздо раньше, чем полагали Дарвин и Геккель.
Кто повелел начать кровавую расправу?
Посвящается тем, без кого писатель Клод Изнер не появился бы на свет:
Рахили и Пинхасу, Розе и Жозефу, Этья и Морису.
Борису.
Нашим друзьям-букинистам с набережных Сены
В третьем этаже распахнулось окно, и сполохи солнечного света на стеклах привлекли внимание прохожего. Подняв голову, он увидел женщину, наклонившуюся к горшку с геранью; рядом с хозяйкой собака, просунув нос меж прутьев фигурной решетки, наблюдала свысока за положением дел на улице Ласепед. Женщина повела над геранью леечкой. Кап-кап — полилось на тротуар.
Собака гавкнула — и видение истаяло. Прохожий ускорил шаг, словно хотел ускользнуть от прошлого. Тщетно. Едва он ступил на улицу Грасьёз, у него на глазах лошадь, тащившая груженую телегу, споткнулась и рухнула на колени. Потеряв точку опоры, телега покатилась под уклон, хомут потянул кобылу вперед. Животина воспротивилась было, замолотила копытами, но, побежденная, встала и покорно поплелась дальше.
Прохожий прислонился спиной к витрине кондитерской лавки, закрыл глаза. Челюсти сжались, сдерживая рыдание. Прочь! Раз и навсегда избавиться от видений! Когда же они перестанут терзать его?! Столько лет минуло — неужто время не в силах справиться с этим ужасом?..
Вокруг злополучной упряжки уже собралась толпа любопытствующих. Владелец груза при попустительстве околоточного и зевак подбадривал лошадку добрым словом, а кучера погонял кнутом.
Прохожий снова двинулся в путь, и вскоре тишина на улочке Эстрапад принесла некоторое умиротворение в его душу. Он прошел мимо кузницы, вдыхая запах разогретого железа; миновал прачечную и красильную мастерскую. Из булочной выпросталась разносчица хлеба, навьюченная четырехфунтовыми буханками.
Бродячая торговка, впряженная в тележку со снедью, драла глотку:
— Капуста! Репа! Пуд картошки! А вот кому зелень? Нарвала при луне, продаю на солнышке! — Волосы, накрученные на папильотки, и платье из линялого ситца свидетельствовали о том, что их владелица знавала лучшие времена. Когда прохожий уступал ей дорогу, торговка подмигнула ему и выкрикнула: — А вишни каковы — алые-спелые! Первые в году, не припоздайте попробовать!
— Дороговаты будут, — бросила кумушка, которая шла навстречу.
— Дамочка, да где ж вы дешевле найдете? — обиделась торговка. — Поди редкое лакомство-то. А сережки из них — куда там рубинам!
Прохожий зашагал дальше, невольно напевая себе под нос:
Грохот фиакра на улице Сен-Жак вырвал прохожего из очередного кошмара. Женщина лопатой сгребала с мостовой лошадиный навоз, распугивая воробьев и голубей. Из кабачка в помещении обувной лавки, которую держал на улице Сен-Жак овернский предприниматель, вывалился пьянчужка, дохнул прохожему в лицо винным перегаром:
— Видал?! Чё тока не удумают деляги-безделяги, чтоб половчей обуть работяг!
Прохожему вдруг тоже захотелось выпить. Он собрался уже войти в заведение овернца, но его взгляд притянула рекламная афиша: смазливая брюнетка подкручивает фитиль лампы, красный абажур жарко полыхает на сине-зеленом фоне.
На афише, как на палимпсесте, неожиданно проступает нижний, не до конца стертый временем слой.
Прохожий понял, что сражаться с прошлым бесполезно — не утопишь его, не одолеешь. Кабак овернца остался позади.
На аллеи Люксембургского сада просеивали солнечный свет кроны каштанов, тени растекались лужицами. Малышня в матросских костюмчиках гоняла обручи под взором каменного льва, стерегущего лестницы Обсерватории. Опустившись на скамейку, прохожий вместе со львом принялся следить за прихотливыми маршрутами обручей: легкий толчок палочкой — и деревянное кольцо возобновляет бег. Двадцать лет назад здесь тоже были дети…
Подкатился обруч, наткнулся на башмак прохожего и, качнувшись, неспешно завалился плашмя.
Восемь дней. Это длилось неделю. Каждое утро благонамеренные горожане собирались у. Нового моста поглазеть на очередную казнь. На бойню. Двадцать тысяч расстрелянных в столице — таков итог работы военных трибуналов и уличных расправ.
Восемь дней — им не затеряться среди тысяч других, прожитых человеком, который сидит на скамейке в Люксембургском саду. Память об этих восьми днях будет преследовать его до последнего вздоха.
Пороховая гарь, алые брызги, ненависть, расстрельные стены. Людей убивали у любой вертикальной поверхности.
И что же, сойти с ума? Или найти стену, чтобы совершить
По глади большого пруда заскользила лодка под парусом, и в барабанные перепонки ударили раскаты музыки, перекличка веселых голосов, смех, жалобный мотивчик:
Забыть? Невозможно. Надо действовать. Нет иного способа избыть гнетущее бремя — око за око, зуб за зуб.
Поезд вытряхнул на перрон дюжину любителей гребного спорта в полосатых фуфайках и соломенных шляпах и шумно перевел дух, пустив вверх длинную струю пара. Полосатые фуфайки создали на минуту затор в вокзальных дверях, вырвались на волю и гурьбой устремились к набережной. За ними поспешили нарядные отцы семейств с нарядными женами и детьми. Последним перрон покинул низенький упитанный буржуа в клетчатой мелоне. [149]
Буржуа направил свои стопы к мосту Шату, не удостоив взглядом искрящуюся на солнце реку, которую ранняя в этом году весна и едва начавшееся, но более жаркое, чем обычно, лето уже запрудили судами и суденышками. Взревел тягач. Буржуа промокнул лоб платком, помешкал, раскуривая сигару, и вразвалочку зашагал дальше.
На открытой террасе харчевни «Фурнез», расположенной в самом центре острова, [150]сидел стройный мужчина и, потягивая пиво, не сводил глаз с приближающейся пузатой фигуры в клетчатой мелоне. Впрочем, на какое-то время его отвлекли парочки, выплясывавшие под тополями у эстрады, где трое музыкантов наяривали польку. Затем, отбивая ногой ритм, он залюбовался яликом, тонким и острым, как стрелка у изгиба Сены. Но его внимание вскоре снова сосредоточилось на толстяке, который уже вскарабкался по ступенькам на террасу.
— Секунда в секунду! — констатировал мужчина за столиком, отставив пивную кружку. — С вами не расслабишься! — И, тотчас расслабившись, непринужденно потянулся.
— Чертово солнце! Я весь взмок, — пропыхтел буржуа. — Тут найдется тихое местечко — поболтать с глазу на глаз?
— Я зарезервировал отдельный кабинет на втором этаже.
Они пересекли обеденный зал, где суетились половые, разносившие корюшку во фритюре, жареную картошку и кувшины белого вина, поднялись на один лестничный пролет, отыскали кабинет в дальнем конце коридора и, устроившись за столиком лицом к лицу, уставились друг на друга.
У владельца клетчатой мелоны была румяная физиономия с набрякшими веками и красными прожилками, кудрявые волосы и седоватые бакенбарды — он походил на раскормленного пуделя.
«Вот уж не зря пузана наградили погонялом Барбос», — хмыкнул про себя стройный, который мог похвастаться орлиным носом и светлыми усиками, воинственно подкрученными вверх. В его повадке было что-то кошачье, и он определенно обладал природным обаянием, которое наверняка обеспечивало ему успех у женщин. С лица этого человека не сходило полунасмешливое-полуснисходительное выражение, так что казалось, он если не сейчас, то в следующий миг рассмеется. Впрочем, в отличие от пухлого компаньона, у него и не было причин для уныния.
— Надо бы свистнуть официантишке — я спешу, — проворчал Барбос, раздавив каблуком окурок сигары.
— Не суетитесь, уважаемый. Я тут завсегдатай, сейчас нас обслужат по высшему разряду. А пока выкладывайте, что за дело у вас ко мне.
— Халтура — не бей лежачего. За всё про всё — две сотни.
— Что именно требуется? — подобрался блондин.
— Свинтить портсигары.
— А вы не заливаете, уважаемый? Две сотни за какие-то портсигары?
— Они из янтаря. Хочешь упустить выгоду, Даглан?
— Сколько портсигаров вам нужно?
— Штук пятьдесят. Прихватишь больше — тащи, не пропадут.
— Где взять барахлишко?
— Ювелирный магазин Бридуара на пересечении улиц Пэ и Дону. Если загребешь там еще какого фуфла — не сливай сразу, потерпи.
Дверь открылась, и вошли двое половых. У одного на подносе красовалась жареная индюшка, у второго в тесноте да не в обиде соседствовали бокалы, тарелки, бутылка мюскаде и салатница с жареной картошкой. Как только все было стремительно расставлено на столе, птица разделана, а вино разлито по бокалам, гарсоны испарились.
— Угощайтесь, уважаемый.
Барбос присвистнул:
— Однако! — Покачав головой, он вонзил вилку в индюшачью ногу и хмыкнул: — Ежели ты, шельмец, так швыряешься деньгами, неудивительно, что у тебя в карманах частенько ветер гуляет, как говорят.
— О, наконец-то я вижу улыбку! Но должен признаться, эта индюшка мне ничего не стоила. Все проделано силой мысли — тут со мной никто не сравнится!
В активе Фредерика Даглана действительно были навыки и дарования, каковых с избытком хватило бы на десяток отборных мошенников. В свое время он специализировался на подлоге изделий из серебра, затем прошел курсы повышения квалификации у собирателя пожертвований, отличался наблюдательностью, владел методой поиска сведений и был наделен затейливым воображением. Кроме того, Даглан на зубок знал уголовный кодекс и превзошел науку шифров, чем обеспечил своим посланиям полную конфиденциальность и оградил себя от любопытных читателей на случай перехвата.
— Стало быть, эта индюшка досталась тебе даром? Ну-ка, ну-ка, поделись, такие байки меня забавляют, — пробубнил Барбос, заталкивая в рот изрядный кусок поджаристой индюшачьей шкурки.
— Итак, вчера, — охотно начал рассказ Даглан, — околачиваюсь я во Дворце Правосудия — у меня была забита стрелка с корешком. Торчу, значит, там, и вдруг появляется — кто бы вы думали? Сам главный судья Ламастр, ну тот жирняга, который судейским молотком орудует что твой плотник и любого ни за грош доведет до каторги. И что же он бухтит своему собрату? «Вот незадача, часы дома забыл! А ведь это неудобственно — не знать точного времени на заседании. Присяжным только дай волю — до ночи шушукаться будут». Как говорится, имеющий уши да услышит! А я, надо сказать, с господами магистратами не один день знаком, так что и адресок любого из них раздобыть не закавыка. Короче, я сваливаю и, разжившись по дороге роскошной жирной индюшкой за пару денье, звоню в дверь обиталища дражайшего судьи Ламастра…
— Хитрая бестия! — фыркнул Барбос, опрокидывая в глотку бокал вина.
— Открывает мне его холуй, а я холую излагаю: «Господин главный судья Ламастр изволили приобрести по дороге в суд эту восхитительную индюшку и велели сюда доставить — желают завтра отведать ее с трюфелями на обед. И еще его превосходительство по забывчивости оставили дома свой хронометр, так просили им в суд принести и вознаграждение мне за это посулили». Оцените, уважаемый, тот факт, что я продемонстрировал безупречные манеры!
— Я оценил тот факт, что ты конченый прохвост.
— Короче, холуй помчался к хозяйке. Мадам Ламастр индюшку приняла, вручила мне мужнины часы без опаски и пятьдесят сантимов на чай. Вот и все вознаграждение. Ну не жмоты эти судейские, а?
— И что ты сделал с часами, негодник?
— Немедленно загнал! Выручил, правда, всего сорок франков, хотя они стоят не меньше тысячи. Но времена нынче тяжелые, уважаемый, скупщики совсем стыд потеряли, дурят нашего брата трудягу только так.
— А с индюшкой-то что?
— О! На выручку чудо-птице я сегодня спозаранку отрядил своего корешка. Она, бедняжка, к тому времени была насажена на вертел, жарилась на медленном огне и уже обретала тот волшебный золотистый оттенок, каковой столь приятен взору всякого гурмана. «Мадам! — возопил мой корешок, явившись к супруге месье Ламастра. — Его превосходительство главный судья прислал меня за индюшкой, потому как вор, укравший его часы, пойман и суду нужны улики». Довод сей показался мадам Ламастр настолько убедительным, что она тотчас сняла птичку с вертела и доверила ее заботам моего корешка. А тот без промедления слинял с добычей, ибо негоже заставлять судей ждать. Ну, так как вам моя индюшка?
— Чертовски вкусна, пройдоха ты этакий! — признал Барбос, сотрясаясь от хохота. Отсмеявшись, толстяк вытер рот салфеткой и заработал зубочисткой. — Так я могу на тебя рассчитывать? — напомнил он о деле.
— Когда вы хотите получить портсигары?
— В следующее воскресенье, здесь, в тот же час.
— Недели мало…
— Справишься. Да, вот еще что. Если вляпаешься — держи рот на замке, понял? Меня ты не видел и знать не знаешь.
— Будьте покойны, уважаемый. Когда Фредерик Даглан дает слово, сам сатана не заставит его это слово забрать, даже если будет щекотать вилами у себя в аду. А сейчас промочите-ка глотку еще разок да возвращайтесь к индюшке — не выбрасывать же жратву. И кстати, не рассчитывайте, что в следующее воскресенье я попотчую вас такой же!
Церковь Святой Марии в квартале Батиньоль треугольным фронтоном и дорическими колоннами напоминала древнегреческий храм. К ее апсиде примыкал сквер с искусственным гротом, водопадом и даже миниатюрной речушкой, впадавшей в озерцо. Из сквера открывался вид на железнодорожные пути, на озерце резвились утки, а вокруг него прогуливался Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей на ремне, перекинутом через плечо. На крышке ящика проступал полустершийся герб: золотой леопард на лазурном поле.
Даглан обмозговывал ситуацию: «Двести франков за кражу портсигаров, пусть и янтарных, — что-то слишком щедро. Похоже, у пузана тут свой интерес. Надо будет его прощупать, нельзя же оставлять тылы без пригляда…» Он остановился около смотрителя сквера. Старый инвалид в изношенном мундире поприветствовал знакомца по-военному:
— Здравия желаю, мсье Даглан!
— И вы не хворайте, капрал Клеман. Ну как оно? Урожай хороший?
— Соска, палка от обруча, швейная игла и номер «Журналь амюзан». Эх, мсье Даглан, и ведь что самое прискорбное — ни на минутку не присядешь передохнуть, иначе выставят вон, давно уж говорят, что староват я для такой работы. А я, однако, дело свое знаю! Да только когда работяге за шестьдесят перевалит, любой приказчик его обузой считает. Мне же в конце августа ровно шесть десятков и стукнет — уволят как пить дать. Жена уж совсем извелась. Сынок у нас — портняжка в ателье Гуэна, гроши домой приносит, да еще дочка подрастает… Хотя, конечно, пенсия мне военная полагается как инвалиду — крошечная, но как-нибудь протянем… Ах да, мсье Даглан, я ж не поблагодарил вас за вишню! Жена обрадовалась, вишня-то в нынешнем году совсем дорогая, так жена обещает варенья наварить, а для вас настоечку на водке сделает.
— Полно вам, Клеман, мне эта вишня ничего не стоила.
— Все одно спасибо. А сейчас куда, мсье Даглан? Тоже небось на работу?
— Ну да, у меня-то она не пыльная — сиди меню переписывай. К ужину рестораторы приспосабливают то, что осталось с обеда. Тунец под зеленым соусом у них превращается в тунца под майонезом, помидоры в масле — в помидоры фаршированные и так далее. Такие вот чудеса! — Даглан сунул в руку старику монету. — Скромное вспомоществование, папаша Клеман. И не переживайте, по миру вы не пойдете и в ломбард дорожку не протопчете — я за этим прослежу.
— О нет, мсье Даглан, я не просил милостыни!
— Милостыни, папаша Клеман? Обидеть меня хотите? Жизнь — это бег с препятствиями. В свое время мне помогали их одолевать, теперь мой черед помогать людям.
Перемазанный штукатуркой каменщик миновал конюшни предприятия братьев Дебриз, что у церкви Святого Дионисия на улице Шапель. У входа в местный кабак он вымыл руки под краном, из которого ломовые извозчики обычно наполняли ведра водой для лошадей. Пахло творогом и парным молоком. Каменщик надвинул поглубже картуз, пересек круглую площадку возле котельной и вышел на улицу Жан-Котен, застроенную разновеликими зданиями.
Местный мальчишка колотил мячом о забор. Мяч отскакивал и колотил мальчишку. Когда каменщик проходил мимо, шалопай заговорщически подмигнул ему и заголосил:
Ругнувшись сквозь зубы, каменщик свернул во двор облезлого дома. В подъезде неторопливо одолел несколько лестничных пролетов. На третьем этаже окинул взглядом дверь, достал из кармана отмычку, просунул ее в замочную скважину и, подцепив язычок, осторожно нажал. Дверь открылась.
В первой комнате небольшой квартиры его ждали внушительных размеров платяной шкаф, стол, застекленные книжные полки, четыре стула и печка. Каменщик снял башмаки и принялся за дело.
В шкафу не оказалось ничего, кроме двух сюртуков, жилета, трех пар брюк да пары простыней. Осмотр книжных полок тоже не принес искомого результата. Тщательно обшарив всю комнату, каменщик перешел в спальню. Незастеленная кровать, ворох грязного белья, мусорное ведро… Он брезгливо взялся за матрас, приподнял его — и замер. На пружинах лежал коричневый портфель.
Каменщик достал из портфеля пачку бумаг, быстро пролистал, затем внимательно изучил первую в стопке и изумленно ахнул:
— Проклятье! Вот мерзавец! — От гнева перехватило дыхание. Он попытался справиться с собой. — Так, спокойствие…
За окном не унимался шалопай:
Каменщик отодвинул занавеску, понаблюдал некоторое время за двумя кумушками, сплетничавшими во дворе, затем спрятал бумаги обратно в портфель, пристроил его на прежнее место, придирчиво удостоверился, что не оставил никаких следов своего пребывания в квартире, и, не забыв про башмаки, вышел на лестничную клетку. Защелкнув замок с помощью той же отмычки, он сбежал по ступенькам.
У основания лестницы Фредерик Даглан обулся. Когда он завязывал шнурки, его руки дрожали.
Магазины на улице Пэ опустели в мгновение ока — настал обеденный час. Служащие и работницы всех мастей ринулись в набег на дешевые закусочные Больших бульваров. Портнихи и приказчики модных заведений, шляпницы и канцелярские крысы лихо работали локтями, прокладывая себе дорогу в толпе, толкая друг дружку и клерков банка «Лионский кредит», решивших сперва выкурить сигаретку у входа в родную контору, а уж потом воздать должное тушеному мясу в каком-нибудь ресторанчике. Полицейские важно прохаживались, пялясь на девиц, которых то и дело выносило течением с тротуаров на мостовую. Означенные девицы, прислуживавшие в ателье, все в светлых блузках, черных юбках и разноцветных башмачках, были юны и явлены в изобилии. Под козырьком у входа одной из лавок пристроилась белошвейка и, не обращая внимания на зубоскальство маляра — тот совсем извертелся на своей стремянке, — неспешно заедала круассан плиткой шоколада.
Мало-помалу оживление стихло. Толпа схлынула, остались только газетчица в киоске, довольствовавшаяся коврижкой на рабочем месте, привратник, вооруженный метлой, и мальчишка в фартуке, вяло протиравший витрину ювелирной лавки под надзором стража порядка.
Аккурат напротив полицейского агента остановилась двуколка, запряженная мулом. Возница, юноша лет семнадцати-восемнадцати, сдернул картуз:
— Простите, господин полицейский, не подскажете, как найти ювелирный магазин Бридуара?
— Да вот он, — ткнул тот пальцем в сторону витрины, которую только что тер мальчишка в фартуке: нельзя сказать, чтобы она сияла как новенькая, но мальчишка, похоже, счел свою миссию выполненной и сбежал.
— Ой мамочки! Закрыто! — схватился за вихры возница. — А я им сейф должен доставить, сегодня утром крайний срок, во второй половине дня не смогу… Слушайте, а если я его вот тут, у дверей, пристрою, никто ж не уволочет, верно? При вас-то не осмелятся!
Полицейский нерешительно поскреб щеку, но в итоге согласился:
— Ладно, парень, оставляй. Продавцы с обеда придут в половине второго.
Сейф был незамедлительно выгружен из двуколки и установлен у порога лавки вплотную к дверям. Приказчик не позаботился опустить охранную решетку — то ли слишком торопился на обед, то ли рассчитывал на стража порядка.
— Тяжеленный, а? Свинцовый, что ли? — поинтересовался полицейский.
— Мраморный! Безмерно вам благодарен!
Двуколка выкатилась на улицу Гайон и, на полном ходу разминувшись с двумя фиакрами и омнибусом, свернула на улицу Шуазеля.
Полицейский агент Состен Котре к своим обязанностям относился с похвальным рвением, тем более примечательным, что оно никак не соответствовало жалованью, ибо похвала не имела материального воплощения. В качестве моральной компенсации он позволял себе помечтать, созерцая несессер с янтарным набором курильщика, выставленный в витрине лавки Бридуара между кубком из позолоченного серебра и сапфировым гарнитуром. Состен представлял, как пускает дым дорогого табака прямо в бородатое лицо комиссара Пашлена, своего начальника, и воображал, как тот лопается от зависти к нему, глядя на мадам Жюльену Котре в сапфировой диадеме, дефилирующую по полицейскому участку.
Вот и на сей раз месье Котре так замечтался, что не заметил, как через три четверти часа та же двуколка остановилась у края тротуара. Юноше из службы доставки даже пришлось похлопать его по плечу, чтобы привлечь внимание. Курьер, впрочем, тотчас извинился за дерзость и объяснил свое повторное появление:
— Такая невезуха, перепутал сейфы! Хозяин меня вздует! Но теперь уж я привез тот, что надо. Не будет ли господин полицейский любезен помочь мне заменить сейф?
Второй неподъемный куб занял место первого, а Состен Котре, отдуваясь и утирая пот, проклял судьбу, занесшую его на этот участок.
— Черт побери, ну и весит же! Опять, что ли, мраморный?
— Ну конечно! Только этот, видите, розовый, а тот черный. Страшно вам благодарен, господин полицейский!
Состен Котре, массируя поясницу, пригорюнился: он знал, что седалищный нерв не замедлит отомстить ему за услужливость.
У конторки книжной лавки «Эльзевир», что в доме 18 по улице Сен-Пер, управляющий Жозеф Пиньо, примостившись на стремянке, читал вслух всякую всячину из «Пасс-парту». Старался он ради хозяина, Виктора Легри, ибо мнил своим долгом держать его в курсе событий. Сам Виктор до подобного чтива никогда не снисходил, полагая изложенные в газетах факты досужими сплетнями.
В час тридцать служащие ювелирного магазина Бридуара обнаружили, что произошло ограбление. Как ни странно, исчезли только принадлежности для курильщиков. Остается загадкой, почему налетчики обошли вниманием бриллиантовые браслеты, жемчуг, дорогие часы и ювелирные изделия. Еще удивительнее то, каким чудом полицейский агент Состен Котре, дежуривший на пересечении улиц Дону и Пэ, ничего не заметил, хотя утверждает, что глаз не сводил с витрины. Можно лишь посоветовать владельцу лавки купить ему очки!
Второй сейф оказался заполненным песком. По предположениям комиссара Пашлена, вор сидел в первом сейфе со съемной стенкой. Он вырезал в двери ювелирного магазина круглое отверстие, достаточно широкое, чтобы пролезть через него в торговое помещение. Завладев добычей, негодяй вернулся в сейф, установил на место вырезанный круг, замазал контур мастикой и закрасил быстро сохнущей краской. После этого ему нужно было лишь дождаться своего сообщника, которому надлежало заменить сейф.
— Ловко проделано, а, патрон? Однако стоило ли так стараться ради каких-то трубок и портсигаров… — Подняв взгляд от газеты, молодой человек с неудовольствием убедился, что Виктор Легри погружен в изучение списка заказов. — Вы меня не слушаете!
— Ошибаетесь, Жозеф, я ловлю каждое ваше слово. Эта мелкая кража напомнила мне историю побега Гуго де Гроота.
— А кто он?
— Голландский юрист семнадцатого века. Его приговорили к пожизненному заключению в замке Лёвенштайн. Считалось, что сбежать оттуда невозможно, и Гуго де Гроот вроде бы смирился — испросил дозволение скрасить дни в неволе чтением и стал выписывать книги в таком количестве, что новые приносили, а прочитанные уносили в сундуке. Спустя два года, проведенных в темнице, Гуго решился бежать: он спрятался в сундуке и вскоре оказался за крепостной стеной. Видите, Жозеф, чтение — путь к свободе.
— Да уж… А при чем тут портсигары?
— Собственно, ни при чем… Постойте-ка, ведь вы должны были нынче утром доставить графине де Салиньяк «Славься, отечество» Пьера Маэля? [154]
— Я выполнил ваше поручение, хоть это и не доставило мне удовольствия! Что ж такое творится, нет больше доверия к честным труженикам? Вы превращаетесь в диктатора, патрон! — Жозеф гневно схватил ножницы и принялся вырезать статейку о краже, бормоча: — Усомнился во мне патрон, усомнился. Коли так пойдет и дальше, всё брошу — и в деревню, в глушь, в поля, туда, где трава зеленее!
— Вы там со скуки помрете, Жозеф, в полях. Поверьте, ничто не сравнится с бурлящим жизнью городом. Сожалею, если обидел вас, это не входило в мои намерения.
— Я прощаю вас, патрон, — величественно кивнул Жозеф, подувшись для порядка полминутки.
— Хотите взглянуть на подарок, который мы с мадемуазель Айрис приготовили на день рождения месье Мори? — улыбнулся в усы Виктор.
— Когда же у него день рождения?
— Двадцать второго июня.
— А сколько ему исполнится?
— Пятьдесят четыре. Вы приглашены на наше маленькое семейное торжество.
— Я не приду, и причина вам известна. Так что же вы подарите своему приемному отцу?
— Редкую книгу о Японии.
— О, вы разбередите ему душу, патрон. Сколько лет прошло с тех пор, как он покинул японское отечество? Двадцать, тридцать? Ему бы следовало свозить дочь на историческую родину — туда, где люди знают, что такое верность!
— Извольте относиться с уважением к мадемуазель Айрис, Жозеф. В конце концов, она осталась вам верна.
— Я лишь хотел сказать, что европейская половина вашей сводной сестры, патрон, несколько легкомысленна! — запальчиво воскликнул молодой человек и горько добавил: — И что я здесь делаю? Меня же ничего не держит…
— Ох, опять вы за свое! Ну откуда в вас эта злопамятность? То жалуетесь, то молча страдаете. За счастье надо сражаться, черт побери! Уверен, Айрис вас любит и раскаивается в своем поступке. По-моему, она постоянно на это намекает, и весьма прозрачно, а вы ведете себя как бестолочь! — Виктор вдруг прикусил язык и как будто смутился. — Послушайте, Жожо, я надеюсь, вы с ней… э-э… еще не… ну, знаете, там, пестики, тычинки…
— Нет, патрон, мы с ней сошлись во мнении, что изучать на практике репродуктивный процесс растений до свадьбы не следует. Хотя, если вам нужна правда, я об этом сожалею! — Жозеф с непроницаемым видом уставился на Виктора, но в следующий миг опять взорвался: — А вы, патрон, как вы вели бы себя на моем месте? Что, если бы мадемуазель Таша поступила с вами, известным ревнивцем, как Айрис со мной? Да вы, при вашей-то подозрительности, лопнули бы от злости!
— При моей подозрительности?! — Ошеломленный и шокированный Виктор воздел руку, словно призывая небо в свидетели того, что он давно изжил в себе этот недостаток, но тут зазвенел колокольчик на входной двери.
Явление постоянной клиентки Бланш де Камбрези, как всегда, произвело фурор. Кружева на ее платье из черного плиссированного гренадина зацепили стопку экземпляров нового романа Эмиля Золя «Доктор Паскаль», только что вышедшего у Шарпантье и Фаскеля, книги обрушились на пол, Виктор бросился их подбирать, а чопорная Бланш разразилась обличительной речью о тесноте в иных книжных лавках.
— Мы, между прочим, вынесли стулья и еще стол заменили геридоном, [155]а тетенька возмущаться изволит, — пробурчал Жозеф, ныряя в укрытие за полку томов ин-кварто.
— Что-что? — вскинулась Бланш де Камбрези; извечная презрительная гримаска делала ее похожей на козу.
— О, пустяки, мадам, не слушайте его — сущий вздор, — поспешно вмешался Виктор Легри. — Чем могу служить?
Жозеф, не выдержав, ретировался в подсобку, дабы вволю предаться негодованию.
— Нет, ну надо же! Может, он хочет, чтобы я к его сестрице на коленках приполз? А ведь и сам он, и месье Мори не одобряли наш союз. Но стоило Айрис сделать глупость — как я сразу стал хорош и просто позарез всем нужен, чтобы замять скандал и побыстрее устроить свадьбу! Даже родная мать переметнулась в их лагерь! Все против меня! — бормотал молодой человек себе под нос, рассеянно поглаживая переплеты. Прикосновение к тисненой коже его немного успокоило, гнев утих, и тотчас воспоминания о недавнем прошлом болезненно отозвались в сердце.
Ах, как быстро исчезла радость, переполнявшая его в феврале 1893 года, когда хозяева, недовольные официальной помолвкой своего служащего с Айрис, все же вынуждены были сделать его управляющим… Отныне ему полагалось жалованье тысяча шестьсот франков в год, что давало возможность существенной экономии. Было условлено, что после свадьбы они с Ирис поселятся в прежних апартаментах месье Легри над книжной лавкой, однако Жозеф рассчитывал на сэкономленные деньги поскорее переехать куда-нибудь из дома 18 по улице Сен-Пер, хотя и скрывал до поры свое стремление к независимости — он знал о нежной привязанности будущей супруги к месье Мори, ее отцу.
Все складывалось замечательно, пока мадемуазель Таша, которой Жозеф искренне восхищался, не взбрело в голову написать портрет Айрис. Мог ли он предположить, что этот чертов портрет станет прелюдией драмы? С чего бы? Разумеется, Жозеф и не подумал возражать против сеансов позирования в мастерской на улице Фонтен, как не препятствовал и урокам акварели, которые Айрис дважды в неделю брала у матери мадемуазель Таша, мадам Джины Херсон, русской эмигрантки, пожившей в Берлине, перебравшейся оттуда во Францию и в конце концов неплохо устроившейся стараниями месье Легри неподалеку от парка Бют-Шомон на улице Дюн.
Март был посвящен предварительным наброскам к портрету. Айрис только об этом и говорила, месье Мори даже в шутку называл ее Джокондой. И все бы ничего, да в один злополучный день эскиз портрета увидел некто Морис Ломье — художник, знакомый Таша, пустозвон и бездарь, которого Виктор Легри терпеть не мог. Ломье рассыпался в похвалах, превознося мастерство приятельницы и красоту натурщицы, принялся расспрашивать о девушке, изображенной на картине. Мадемуазель Таша ответила, что это сводная сестра Виктора. А уж дальше у Ломье были наготове испытанная стратегия обольщения и верное оружие: буря и натиск, смазливая внешность и ложное обаяние. Он выследил жертву и атаковал ее, куртуазно приподняв шляпу: «Мадемуазель, обычно я не позволяю себе заговаривать с незнакомыми барышнями на улице, однако же, увидев, как вы выходите из мастерской моей коллеги Таша Херсон, не смог противиться соблазну. Я сам художник и вскоре должен предоставить работу для Салона [156]— о, я замыслил написать для них экзотическую деву, и потому, узрев ваши сияющие очи, безупречную кожу, прелестное личико…»
Впоследствии Айрис, заливаясь слезами, поведала отцу, сводному брату и жениху обо всех этапах этой гнусной авантюры. С ее слов выходило, что неподалеку от апартаментов Таша и Виктора к ней, невинной овечке, подошел мужчина, чье имя она не раз слышала, и попросил позировать ему для картины, предназначенной к выставке. А что тут такого? Почему она должна была насторожиться при виде симпатичного художника, который всего лишь искал натурщицу восточного типа внешности?
В этом месте повествования Жозеф тогда живо представил себе всю сцену: неискушенная девица поддается чарам красавчика-мазилки. Молодой человек понимал, что у опытного ловеласа больше шансов покорить неискушенную девицу, нежели у горбуна вроде него, Жозефа, удержать ее. И хоть горб был невелик, а в остальном Жозеф на внешность не жаловался, разве мог он тягаться с Ломье? Жозеф понимал, что Айрис не устоит, возможно даже будет лгать, чтобы каждую неделю бегать в логово к этому донжуану на улицу Жирардон. Он всё понимал — в конце концов, он был писателем по призванию, — но простить не мог!
А «жалкая инженю» не замедлила «пойти на всё»: известила Джину Херсон, что вынуждена отменить уроки акварели, и упросила никому об этом не говорить. Она, дескать, готовит сюрприз жениху. Джина поверила. Да и убедить саму себя в чистоте собственных намерений Айрис ничего не стоило: конечно же она выкупит портрет, который напишет Морис Ломье, и вместе с портретом работы Таша подарит жениху в знак вечной любви!
Жозеф не желал знать, что происходило в мастерской проклятого бабника, но Айрис продолжила рассказ. Выяснилось, что на четвертом или пятом сеансе позирования ее насильно поцеловали. Что еще через две или три недели художник позволил себе вольность, за которую получил пощечину. Что, наконец, в середине мая, когда обстоятельства помешали Айрис явиться в назначенный день и она пришла к Ломье без упреждения на следующее утро, негодяй встретил ее без штанов и набросился с пылкими признаниями в любви. В этот миг дверь, отделявшая мастерскую от жилых помещений, открылась и на пороге возникла обнаженная нимфа, каковая тотчас обернулась разъяренной гарпией и начала осыпать Айрис оскорблениями. Что именно тогда услышала о себе Айрис, ей не позволяют сказать правила приличия, нет-нет, ни за что, иначе потом рот придется мыть с мылом.
Закончив исповедь, девушка принялась умолять Жозефа о прощении. Ее раскаяние было таким искренним, что даже Эфросинья Пиньо, возмущенная жестокосердием сына, встала на защиту бедняжки, категорично заявив: «Мужчины все как есть подлецы!»
Но Жозеф был неумолим. Он потребовал отложить на неопределенный срок свадьбу, назначенную на конец июля. И вот уже больше месяца Айрис не выходит из комнаты над лавкой «Эльзевир», месье Мори предельно холоден со своим управляющим, а Виктор Легри безуспешно пытается исполнять роль миротворца. Что до главного виновника драмы, то допрошенный Таша Морис Ломье ответил в свойственной ему игривой и циничной манере: «А чего ты хотела, моя ласточка? Малышка Айрис так хороша, что я охотно сошелся бы с ней поближе, да вот незадача — эта чаровница заявилась не вовремя и попала Мими под горячую руку!»
Бланш де Камбрези с козьей миной выложила Виктору деньги за роман Арсена Уссе, каковой она имела счастье откопать в книжных торосах, и удалилась. Удостоверившись, что дверь за ней захлопнулась, Жозеф покинул свое убежище в тот самый момент, когда по винтовой лестнице спустился Кэндзи Мори. Оба сделали вид, что не замечают друг друга.
— Я иду к доктору Рейно, — мрачно сообщил Кэндзи, по суеверной привычке украдкой прикоснувшись к бюстику Мольера на каминном колпаке. И ни с того ни с сего брякнул: — Виктор, только честно, вы не находите, что я стал ниже ростом?
— Ну, все мы подвержены силе земного тяготения… Вас что-то беспокоит?
— Спина.
Не обращая внимания на Жозефа, компаньоны обсудили свои проблемы со здоровьем, а затем состояние духа «бедняжки Айрис». «Только чаю с ватрушками не хватает!» — желчно прокомментировал про себя молодой человек.
— Вы на обед не останетесь? — спросил Виктор японца. — Эфросинья приготовила нам крокеты из сельдерея с репой.
— Нет уж, увольте, — отрезал Кэндзи. — До вечера, пожелайте мне удачи.
— Все беды от женщин, — проворчал Жозеф, проводив его взглядом. — Возьмите месье Мори — становится ниже ростом, сохнет и морит себя голодом оттого, что эта его танцовщица, Фифи Ба-Рен, бросила канкан и укатила в Санкт-Петербург с каким-то русским князьком.
— Ой ли, Жожо. Я подозреваю, что Кэндзи предпочел сочное жареное мясо овощной диете, навязанной всем нам моей сестрицей-вегетарианкой, и отправился в «Фуайо» полакомиться эскалопами по-милански или говяжьим филе под острым соусом. — Последние слова Виктор произнес таким скорбным тоном, что стало очевидно: он умирает от желания последовать за приемным отцом. На месте его удержал лишь страх навлечь на себя немилость мадам Пиньо.
Фредерик Даглан с ящиком для письменных принадлежностей, висевшим на ремне через плечо, засунув руки в карманы, шагал вдоль старой линии укреплений, [157]отрезавшей Париж от предместий. У подножия фортификаций, поросших чахлой травой, тянулось внешнее бульварное кольцо, облепленное крольчатниками и досчатыми бараками. Небо над предместьем Сент-Уан было замарано фабричным дымом; с черными клубами в одиночку бился ветер. Фредерик Даглан пересек городскую черту на заставе Клиньянкур — он всегда начинал обход рабочих мест с бистро Анкизе Джакометти, земляка, который протянул ему руку помощи в давние времена, когда он, Фредерик, вышел из поезда на Лионском вокзале без гроша за душой, без ремесла за плечами и без планов на будущее.
Сейчас Фредерику было сорок три года. От отца, Энрико Леопарди, гарибальдийца, убитого в 1862 году в сражении при Аспромонте, не осталось ничего, кроме теплых воспоминаний. Мать, овдовев, эмигрировала с сыном в Марсель в надежде на лучшую долю. Там она четырнадцать часов в день трудилась на мануфактуре «Каучук и гуттаперча» на авеню Прадо и отказывала себе во всем, чтобы ее Федерико мог посещать школу. Преподаватель, славный человек месье Даглан, научил мальчика читать, писать и считать. Когда мать умерла от сердечного приступа, Федерико Леопарди купил билет на поезд до Парижа и сделался Фредериком Дагланом. В ту пору ему едва исполнилось пятнадцать.
Это был индивидуалист, бунтарь, преисполненный сочувствия к простому люду, эксплуатируемым массам, ко всем униженным и оскорбленным. Занятия каллиграфией служили ему прикрытием для другой деятельности — тайной, незаконной. Он работал в одиночку, лишь изредка привлекая в напарники Тео, племянника смотрителя сквера капрала Клемана, и никогда не стремился урвать больше, чем нужно для того, чтобы поделиться с бедствующими друзьями и обеспечить себе и своим многочисленным женщинам земные удовольствия. Вся его философия укладывалась в несколько сентенций: «Большинство людей обречены на нищету. Столкнувшись с этой печальной реальностью, я сделал вывод, что при таком раскладе от богатых не убудет. Я слишком люблю свое „эго“, чтобы позволить ему страдать или довольствоваться объедками. Общество — это джунгли, в которых сильные пожирают слабых, а мораль — так, для виду, все равно конец у всех один. Мы все окажемся в одной могиле — вот где истинные свобода, равенство, братство. Я никому не чиню урона, просто изымаю скромные излишки. В любом случае, сдохнешь ты в хижине или во дворце, на тот свет с собой ничего не прихватишь, даже булавочной головки».
Но в данный момент он был жив и влип по самую макушку. Бумаги в коричневом портфеле не оставляли на этот счет никаких сомнений. Нужно было срочно залечь на дно и попытаться решить проблему.
«Пикколо», бистро Анкизе Джакометти, стояло на границе предместий. Стены, выкрашенные голубой краской, клетчатые скатерти на столиках, деревенская горка в углу — ни дать ни взять обеденный зал в сельской гостинице. Анкизе Джакометти, молчаливый патриарх с величественными усами, председательствовал за стойкой; его жена, миниатюрная калабрийка, смуглая и черноволосая, царствовала на кухне. Каждый день к полудню зал заполнялся служащими с окраин и зеленщиками.
Фредерик Даглан, поприветствовав Анкизе, уселся за столик, откинув скатерть со своего края. Хозяин заведения выложил перед ним стопку прямоугольных карточек и обеденное меню. Фредерик открыл ящик для письменных принадлежностей, расставил на столе бутылочки с чернилами, перья, подставки и взялся за работу. Карточки одна за другой заполнялись ровным почерком, пустое место между названиями блюд занимали виньетки. Десерты он вписывал легким курсивом, а какую-нибудь «говядину с капустой» выводил солидными жирными буквами. Анкизе принес ему запотевшую кружку пива и вернулся за стойку протирать бокалы.
Фредерик выпил пиво залпом.
— Анкизе, у тебя есть на примете надежная малина?
— Si. Иди к мамаше Мокрице, она обретается у Немецких ворот. [158]Скажешь, что от меня.
Леопольд Гранжан с женой и двумя сыновьями занимал три комнаты в пятом этаже дома на улице Буле неподалеку от площади Насьон. Он платил триста десять франков годовой аренды, что включало налог на двери и окна, а также траты на прочистку дымоходов. Дороговато, зато жилище было оснащено газовым освещением и водопроводом. Главным утешением Леопольду Гранжану служили книги. История, география, естественные науки, беллетристика — его увлекало всё. Жан-Жака Руссо он мог цитировать наизусть целыми страницами. Две фразы из «Общественного договора» произвели на него в свое время особое впечатление:
По воскресеньям Леопольд Гранжан с семьей отправлялся на прогулку к линии укреплений. Шагал и думал о переустройстве мира. Жизнь его была светла.
Скромное предприятие Леопольда — эмальерная мастерская — давало неплохой доход. Богатеем его, конечно, никто бы не назвал — порой бывало трудно сводить концы с концами, однако Леопольд любил свое дело, и в мастерской царил вольный богемный дух. Сам он когда-то учился на гравера, занимался росписью по фарфору, перенял повадки людей искусства и плевал на мнение соседей-обывателей. Его мануфактура находилась в конце проезда Гонне, за которым начиналась мозаика пустырей, где сопливые оборванцы вечно играли в могикан. Здание примостилось в тени огромной липы, чья крона летом служила прибежищем десяткам птиц. Это был старый каретный сарай с застекленной крышей; внутреннее помещение делилось на две половины: собственно мастерскую и торговый зал, где на полках был выставлен самый ходовой товар современного эмального промысла: бонбоньерки, пудреницы, бокалы, броши, набалдашники для тростей и рукоятки зонтов.
С наступлением весны Леопольд находил особое удовольствие в том, чтобы приступать к работе пораньше, с рассветом, пока в мастерской никого нет, — он нередко сам брался за важные заказы, требующие определенного изящества в исполнении. На сей раз ему предстояло воплотить в эмали композицию с иконописным мотивом. Задачу он перед собой поставил сложную, однако в успехе не сомневался.
Уверенной рукой мастер сделал набросок. «Отлично, — кивнул сам себе, — теперь займемся проработкой деталей», — и направился к станку, на котором была закреплена медная пластина, уже покрытая первым, бесцветным слоем эмали. Он перенес пластину на низкий столик, загроможденный емкостями с эмалевыми красками, кистями на подпорках, шпателями, стопками золотой и серебряной фольги. Леопольд ценил такие моменты творческой свободы, выдававшиеся между серийным производством и подведением баланса; это был его тайный сад, куда чужакам доступ заказан. В свои тридцать девять лет эмальер сохранил осанку молодого здорового парня. Приземистый и широкоплечий, он производил впечатление человека волевого, уверенного в себе и редко терял душевное равновесие.
В этот ранний час ничто не нарушало безмятежную тишину мастерской, даже чириканье воробьев долетало с улицы едва различимо. Леопольд Гранжан расставил краски в нужном порядке и принялся наносить пастозную массу на самые светлые участки композиции. Эта подготовительная работа не требовала сосредоточенности, и он позволил себе предаться мечтам.
Если дела и дальше будут идти в гору, надо непременно купить надел земли в Монтрёе и посадить там персиковые деревья — со временем они станут приносить отменную выгоду. Сыновья тогда возглавят эмальерную мануфактуру — всё лучше, чем трудиться на заводе, — да и супруга наконец-то сможет удовлетворить свою страсть к огородничеству…
Повозка молочника прогрохотала по спящей улице, где-то во дворе заскрежетали мусорные баки, хлопнули деревянные ставни — и словно эти звуки разбудили город, отовсюду понесся привычный утренний шум. Леопольд отложил кисточку. Еще полчаса — и мастерскую заполнят ремесленники, а пока в самый раз хватит времени на чашечку кофе. Насвистывая, он накинул пиджак, надел старую помятую шляпу, сунул в зубы сигарету и вышел из мастерской.
Кафе «У Кики» расположилось на пересечении улиц Шеврель и Фобур-Сент-Антуан в окружении бакалейных, колбасных и винных лавок. В лавках уютно горели керосинки, днем из двери в дверь сновали кумушки — все как на подбор острые на язык, готовые отбрить им любого и с любым затеять перестрелку глазами. Сейчас же в окрестностях еще было пусто, Леопольд лишь раскланялся на полпути с Жозеттой, цветочницей-мулаткой, которая катила тележку с Центрального рынка, где уже успела затовариться букетами.
Шагая к цели, эмальер зашарил по карманам в поисках спичек, но какой-то прохожий — непонятно, откуда и взялся — поднес к его сигарете огонек. Леопольд открыл рот, чтобы поблагодарить, но начавшая было расцветать на его губах улыбка исчезла, потому что прохожий вдруг подался к нему, что-то шепнул на ухо, отступил на полшага и резко выкинул руку вперед.
Падая навзничь, Леопольд Гранжан видел стайку воробьев, уносящиеся вверх фасады, небо, подернутое летними облаками…
Потом в глазах у него помутилось, в животе полыхнула боль. Последнее, что он слышал, ускользая во тьму, была знакомая мелодия:
— Тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило! Ты хочешь набить пузо котлетами или так и будешь хлебать пустой бульон?! — бушевал человек в коротких пышных панталонах, набитых паклей и подвязанных на ляжках, в чулках, колете и шляпе с белым пером.
Горничная краснела и таращила на него хорошенькие глазки, на которых уже выступили слезы. Она собралась даже бухнуться на колени, отчего на подносе в ее руках опасно закачались курица из папье-маше и восковые груши.
— Я… п-простите… не понимаю… — всхлипнула девушка, передумав падать ниц.
— Чего тут понимать, цыпа моя?! — пуще прежнего взревел вельможный господин. — Если хочешь заиметь котлеты, то бишь успех на сцене, всё, что от тебя требуется, — это прислуживать твоему королю Генриху Четвертому, то бишь мне, с огоньком! Тут покрутила задом, там сиськи выставила, а то их у тебя без керосинки не разглядишь. Потом пошла туда, к оркестровой яме, встала и спела:
Трудно, что ли? Можно вообразить, тебя камни ворочать заставляют!.. Ладно, не хнычь. Зовут-то тебя как?
— Андреа…
— Ишь ты, миленько. Вытри нос, Андреа, мы их всех порвем. Так, отдыхаем пятнадцать минут.
Эдмон Леглантье, исполнитель главной роли и постановщик «Сердца, пронзенного стрелой», исторической драмы в четырех актах, он же директор театра «Эшикье», слез с подмостков и направился к третьему ряду, где сидели актер и актриса, игравшие в этой пьесе Равальяка и Марию Медичи.
— Ну, а вы что скажете, дети мои? Порвем галерку или как?
— Клакеры будут устраивать овацию при появлении каждого персонажа, — доложил Равальяк. — Ручаюсь, даже на последних рядах никто не заснет.
— Да услышит тебя всемогущий Маниту! Но каково невезение! Кто бы догадался, что этим летом в городе пойдут еще два спектакля на ту же тему? И вот вам пожалуйста: «Шатле» проанонсировал «Цветочницу с кладбища Невинноубиенных», [159]а «Порт-Сен-Мартен» ставит «Дом банщика»! [160]Ты, между прочим, главный герой обеих пьес.
— Я?!
— Не ты, дубина, а Равальяк! Получается, мы с нашим «Сердцем» — третьи. А я-то готовил оглушительную премьеру для открытия театра «Эшикье»! — Эдмон раздосадованно окинул взглядом зал, отделанный на итальянский манер. Ремонт загнал его в долги, и эта премьера была сродни ставке ва-банк — в случае провала кредиторы его удавят… Вся надежда на одну затеянную мистификацию — если дело выгорит, банкротство ему не грозит.
Помощник режиссера свесился с балкона:
— Мсье Леглантье! Вас повсюду ищет Филибер Дюмон. Я ему сказал, что вы домой ушли.
— Какая неприятность, теперь придется ночевать в гостинице. И все же благодарю вас.
— Кто такой этот Дюмон? — полюбопытствовала Мария Медичи, повернувшись к Леглантье.
— Автор пьесы, по-простому — заноза в заднице. Ладно, пойду перекурю и начнем репетицию последнего акта. Точи свой кинжал, Равальяк!
Когда Генрих IV удалился, Андреа подсела к коллегам:
— Он что, льва на завтрак живьем проглотил? Не привыкла я к таким головомойкам…
— Привыкай, — посоветовал Равальяк. — Месье Леглантье изволят нервничать. Этот театр ему что любовница — сплошные расходы, уже кучу денег сюда вбухал.
— Откуда же у него деньги? Театр-то еще не открылся.
— Откуда-откуда… Может, дядюшка у него в Америке, а может, он финансовыми махинациями занимается — почем я знаю?
— Я знаю, — подала голос пышнотелая Мария Медичи. — Карты. Он предается игре с тем же пылом, с каким Генрих Наваррский охотился на кабанов. У нашего Эдмона всегда наготове две маски античной комедии: одна смеется, другая плачет. Если у него с лица не сходит улыбка — значит, накануне он выиграл в баккара, если кислая мина — продулся в прах. К счастью для нас, Эдмон скалится чаще, чем куксится.
— Когда же он успевает играть? — удивился Равальяк. — Ведь безвылазно в театре торчит — то костюмерами командует, то рабочих учит, как декорации собирать. Постановщиков опять же тиранит. «Гамлета», «Сида», «Андромаху» потрошит, каждое слово разжевывает фиглярам, которые ни ухом ни рылом… Это ж никакого здоровья не хватит!
— О, будь покоен — маэстро в свои пятьдесят еще ого-го! — фыркнула Мария Медичи. — Говорят, у него толпа любовниц, то и дело меняются, а есть одна постоянная зазноба — некая Аделаида Пайе, так он у нее проводит две ночи в неделю и, исполнив мужеский долг, до утра шляется по Большим бульварам — удовлетворяет картежную страсть. Играет, играет, не может остановиться, обещает себе, что при первом прибытке встанет и уйдет — и продолжает делать ставки. Хотя в последние дни ему, похоже, везло. Стало быть, и мы при удаче — у него есть чем жалованье заплатить.
— Что же, он никогда не спит? — спросила Андреа.
— Ложится с рассветом, встает в полдень.
— Надо же, а ты чертовски хорошо осведомлена, Эжени, — констатировал Равальяк. — И такое впечатление, что всё узнала из первых уст… в спальне маэстро.
— А кем, по-твоему, Мария Медичи приходилась королю Генриху, охальник? Законной половиной, разве не так?
Громоподобное «На сцену!» положило беседе конец — все трое бросились на подмостки, где Беарнец уже восседал в карете из штакетника, а машинисты натужно воздвигали задник, являвший миру фасады контор общественных писарей и бельевых лавок улицы Феронри.
— Эй, Равальяк, ты там не упарился отдыхать? Где твой парик? Ты должен быть рыжим! И на хрена ты мне сдался, шут гороховый? Уволю к чертям собачьим! Я тебя нанимал для того, чтоб ты мне кишки выпустил, а не для того, чтоб ты любезничал с этими дамочками, тьма тьмущая, чтоб тебя расплющило!
Кабинет директора театра находился во втором этаже над фойе. Как только закончилась репетиция, Эдмон Леглантье побежал переодеваться. Шустро отклеил накладную бороду, намазал лицо кольдкремом, смыл грим и напомадил седеющие усы субстанцией из баночки, которую стянул у Эжени. Застегивая рубашку, он напевал:
«Слава! Я чую приближенье славы, я еще задеру подол этой шлюхе! Успех! Признание! И тогда — роскошь, золоченые кресла, зал, освещенный электричеством — уж будьте любезны! Кто скажет, что я не везунчик? Сегодня вечером я сыграю не в баккара, я сыграю кое с кем злую шутку, и это будет мой лучший выход!» С этими мыслями Эдмон достал из ящика стопку бумаг и пробежал взглядом ту, что лежала сверху. Изящная композиция из трубки и портсигара служила заставкой к тексту, который он с выражением прочел вслух:
«Безупречно, — с улыбкой мысленно заключил актер и даже поцеловал акцию от избытка чувств. — Художник прыгнул выше головы. Вы неотразимы, мои красотулечки, вы и ваш драгоценный наряд. Судят-то по одежке! Ничто так не внушает доверия вкладчику, как умело выгравированная золотая жила, из которой сыплются готовенькие монеты прямиком в его кубышку. В нашем случае золотая жила приняла вид курительных принадлежностей, и до того убедительный вид, что ни одна иллюстрация в научном трактате не будет смотреться правдоподобнее. А мы знаем, что публика безоглядно верит любому печатному слову, каждой картинке в газете!»
Эдмон Леглантье отсчитал из пачки двадцать пять акций, остальные спрятал в несгораемый шкаф, предварительно достав оттуда двадцать пять портсигаров; сложил всё отложенное в чемоданчик и подошел к зеркалу завязать галстук. Сооружая узел, он декламировал монолог собственного сочинения, сдобренный модуляциями, достойными звучать под сводами «Комеди-Франсез»:
— Не придумано еще лучшего применения бумаге, нежели ее обращение в банковские купюры или же в обещание дивидендов, каковое воплощается в акциях многоликих мануфактур… — Он с упоением повторил, раскатывая «р»: — Мануфактур-р-р, как-то: культивация лапшичного дерева в заповедных уголках наших колоний или производство носогреек из окаменевшей смолы! Старина Леглантье, приготовиться к выходу, вот-вот воссияют огни рампы!
Широкий тротуар бульвара Бон-Нувель кишел горожанами, спешившими за покупками или выбиравшими себе террасу кафе по вкусу, чтобы предаться прекрасному farniente. [161]Эдмон Леглантье первым делом удостоверился, что люди-«сандвичи», упакованные в рекламу театра «Эшикье» и сосланные на тихую улочку, добросовестно выполняют свои обязанности. Один из них обнаружился у входа в причудливое строение, занятое рынком, второй красовался на лужайке перед театром Гимназии, ловя взгляды зевак, устроившихся вокруг на скамейках.
Удовлетворенный увиденным, Эдмон продолжил путь по бульвару Пуасоньер и лишь на бульваре Монмартр заметил, что за ним следует блондин в светлой визитке, который определенно встречался ему раньше. Актер скользнул в уличную уборную и, чтобы сосредоточиться, забормотал себе под нос:
Ум его тем временем лихорадочно работал. Точно, этот блондинистый субъект недавно попался ему на глаза дважды за день: в первый раз при выходе из театра, а затем у стойки пивнушки «Мюллер», неподалеку от столика, за которым толстячок передал ему, Эдмону, портсигары и акции. Тогда это не вызвало у него подозрений, однако сейчас… «Третье совпадение — уже не совпадение, субчик таскается за мной по пятам не случайно». Эдмон отошел от общественного писсуара и со скучающим видом остановился у витрины парикмахерской — в ней, как в зеркале, отражался участок Монмартра, но человек в светлой визитке уже затерялся среди прохожих.
Безудержная англомания в последнее время превратила квартал в филиал Лондона. Все тут было британским — от оптик до шляпных магазинов, а портные и продавцы обуви наперебой уснащали свои вывески словечками «modern» и «select». Зато уличные разносчики демонстрировали неистребимый французский дух, взывая к фланирующей публике.
— Дамочки-господа, а вот кому лакричную настойку со льдом? Освежает, мозги прочищает! — орал торговец и размахивал колокольчиком, сгибаясь под грузом жестяной емкости с напитком.
— Подарите букет даме сердца, месье! — призывала девушка, толкая тележку, заваленную цветами, в пестром ворохе которых преобладали фиалки.
Эдмон Леглантье подарил самому себе алую гвоздику и, пристраивая ее в бутоньерке, отмахнулся от затейника, норовившего всучить ему пачку скабрезных фотографий под названием «Облачение и разоблачение Полины».
От предвечерней духоты Эдмона совсем разморило, он замедлил шаг, прислушиваясь к ощущениям. Может, подождать омнибус маршрута Мадлен — Бастилия? Или выпить хинной настойки за столиком под навесом кафе?.. Но, взвесив в руке чемоданчик, он все же предпочел отправиться дальше пешком — дело не ждало и требовало ясности мыслей.
У дверей клуба его, как всегда, встретила необъятных размеров бабища, которую все звали Прекрасной Черкешенкой, невзирая на ее роморантенские корни. Бабища совмещала обязанности подпольной букмекерши, гадалки и сводницы. Следуя неписаному ритуалу, Эдмон сунул ей франк и получил взамен многозначительный взгляд вкупе с именем начинающей певички, которая еще не обзавелась меценатом.
— Ее зовут Розальба. Пышечка что надо, такая сдобненькая — пальчики оближете, — шепнула людоедка.
Эдмон Леглантье с улыбкой отверг угощение.
«Меридиан» принадлежал к категории открытых клубов — число его членов никем не ограничивалось, доступ мог получить всякий желающий. Среди завсегдатаев попадались художники, беллетристы, дамы из высшего общества, предприниматели и богатые промышленники. Сюда приходили пообедать, поужинать, написать пару писем и — главное — удовлетворить страсть к азартным играм.
В большом зале с монументальным камином, высокими золочеными столами и расписными эмалями на стенах — считалось, что это копии работ Бернара Палисси, [163]— сияли люстры о пяти рожках. У дверей меланхоличный субъект, в чьи обязанности входило продавать и обналичивать фишки, вытянулся по стойке смирно, приветствуя нового гостя. «Здорово, Макс», — рассеянно бросил в ответ Эдмон Леглантье и окинул цепким взглядом публику, рассредоточившуюся по салону. Вечер только начинался. Любители абсента готовили свое волшебное зелье, процеживая яд через кусочки сахара на ложках с дырочками — зеленые капли сыпались на дно бокалов. Разыгрывались карточные партии. Понтёры толпились вокруг банкомёта, постепенно входя во вкус. Для некоторых это было единственным способом прокормиться — они не ждали от карт ничего, кроме скромной каждодневной двадцатки на пропитание, а потому действовали благоразумно, просчитывали комбинации и на ставку отваживались, лишь когда не сомневались, что карта принесет им выигрыш. Это были «меркантилы». Большинство же игроков сдавались на милость демона по имени Азарт, способного обогатить их или пустить по миру мановением руки, при том на лицах не отражалось и следа внутренней муки или торжества — отчаянье и ликованье прорвутся наружу пот
За бессвязными диалогами о пустяках таились личные драмы. Неизвестный поэт исходил желчью:
— В наши дни романы и пьесы штампуют как на станке! Деляги от литературы из кожи вон лезут на потребу читающей публике. Все издатели достойны презрения!
— А что же вы хотите, старина? — снисходительно пожимал плечами его собеседник. — Искусство — это вам не пончики, прибыли не приносит.
— И вы знаете, чт
Появление директора театра «Эшикье», которого тут многие считали своим наставником, было замечено, и публика оживилась: два десятка завсегдатаев в черных сюртуках и моноклях тотчас окружили его. К толпе военных, буржуа и господ с дворянскими частицами в именах присоединились непризнанный поэт и хроникер. Эдмон Леглантье обладал даром разряжать атмосферу. Он всегда был в курсе свежих парижских сплетен, пользовался благосклонностью нескольких театральных примадонн, ради красного словца не щадил собратьев по цеху и оттого был желанным гостем в любом обществе. Что, впрочем, не мешало поклонникам перемывать косточки своему кумиру, стоило тому повернуться спиной.
— Дорогой друг, мы вас заждались! — вскричал отставной полковник.
— Прошу простить за опоздание, господа, но реставрация зрительного зала требует моего постоянного присутствия и поглощает мое внимание настолько, что я теряю счет времени.
— Однако, говорят, ремонтные работы остановлены из-за отсутствия финансирования…
— «Клевета, сударь, клевета, я видел достойнейших людей, павших ее жертвой», [164]дорогой полковник де Реовиль. Очень скоро госпожа Фортуна воспылает ко мне страстью, и мы наплодим с ней много маленьких фортунчиков!
— И как же вы намерены завоевать сердце капризной богини?
Эдмон Леглантье выложил на зеленое сукно двадцать пять акций:
— С помощью этого. К сожалению, я был несколько стеснен в средствах, иначе приобрел бы больше. Руку даю на отсечение — в ближайшее время котировки подскочат до потолка!
— «Амбрекс»? Никогда о таком не слышал, — сказал хроникер.
— Действительно, акции общества «Амбрекс» пока не котируются на бирже, но в будущем месяце ждите сенсации. Я убежден, что эти инвестиции поправят мое финансовое положение. Чего и вам желаю, — заключил Эдмон, помахав в воздухе стопкой ценных бумаг.
— «Амбрекс», «Амбрекс», — забормотал полковник де Реовиль, — что за слово чудное?
— Да, что такое «Амбрекс»? — поддержал его галерист с улицы Лафит. — Ну же, Леглантье, сорвите уже покров с тайны, явите ее нам в ослепительной наготе!
— Нет тут никакой тайны, господа, вот смотрите. — Эдмон выложил на стол портсигар. — По-вашему, из чего это сделано?
— Очевидно, из янтаря.
— Ошибаетесь. Речь идет о его искусственном аналоге — амбрексе. [165]Это изобретение произведет революцию в ювелирном промысле!
— Полно вам, Леглантье, всем известно, что в бижутерии широко распространены имитации янтарных изделий из стекла! — воскликнул полковник де Реовиль.
— Это не стекло.
— Стало быть, гуммилак?
— Нет, нет и нет! Клянусь вам, амбрекс — искусственно созданное вещество, неотличимое по свойствам от янтаря, и могу поручиться, я ни за что не ввязался бы в это дело, не будучи уверенным в его успехе! — Эдмон сунул портсигар в карман, сделал вид, что колеблется, и как будто решился: — Вот, господа, это подарок вам, будущим зрителям «Сердца, пронзенного стрелой», — он открыл чемоданчик, — возьмите и приходите в театр «Эшикье» с женами, дочерьми и любовницами!
Внимательно изучив портсигары, все пришли в восторг: прозрачность, цвет, крошечные пузырьки воздуха и даже насекомые, застывшие внутри, — в точности янтарь с берегов Балтики.
— Воистину, никакой разницы, — констатировал хроникер.
— Технология только что запатентована, — сообщил Эдмон.
— Вы накоротке с изобретателем?
— Мы с ним друзья детства, и он предоставил мне возможность подзаработать.
— Как ни странно, меня это заинтересовало, — объявил галерист.
— Это
— Старина Кудре, предложение ограничено, — развел руками Эдмон. — Мой друг детства предпочитает поспешать медленно — ведь цена на акции вот-вот взлетит до небес. Как сказал Расин в «Плакальщицах», акт первый, сцена первая: «Кто в путешествие отправится далёко…»
— Ясное дело, тише едешь — дальше будешь, слыхали-слыхали, — перебил Кудре. — Я в доле. Беру пятьдесят акций.
— А я — семьдесят! — крикнул кто-то в монокле.
— Мне тоже пятьдесят!
— Покупаю, покупаю! Тридцать!
— Меня не забудьте! Сорок!
Эдмон Леглантье расхохотался:
— Спокойствие, господа, спокойствие, мы же не на базаре. Постараюсь что-нибудь придумать, но пока ничего не обещаю. Знать бы, сколько там у него осталось… — Он открыл блокнот и принялся записывать заказы. — Итого, двести сорок акций. Господа, сдается мне, вам повезло — я смогу удовлетворить ваши запросы. Пока акции не прошли оценку на бирже, буду рад послужить посредником. Но надобно уладить все по-быстрому — встречаемся здесь же в девятнадцать часов… И постарайтесь обойтись без чеков — наличные, только наличные!
Засим месье Леглантье покинул благородное собрание. Его победа была столь оглушительной, что, выходя на бульвар, он даже позволил себе шлепнуть Черкешенку по обширному заду.
«Пам-пара-рам, дело в шляпе! Вот простофили! Прикинем-ка: двести сорок умножить на пятьсот — будет… сто двадцать тысяч. Из них шестьдесят — мои! А если нынче вечером удастся облапошить этого олуха герцога де Фриуля, он накупит бумажек еще на сотню тысяч — золотое дно!»
Простоволосая белошвейка, попавшаяся навстречу, подарила ему улыбку. Эдмон резво сорвал шляпу и поклонился:
— Мадемуазель, вы божественно прекрасны! — Выпрямившись, он замер. В нескольких шагах от него блондин в светлой визитке подпирал плечом фонарный столб, то и дело поглядывая на карманные часы, словно у него тут было назначено свидание. «Он что, ошивается здесь с тех пор, как я вошел в клуб? — подумал Эдмон. — Ессе homo!» [166]
Мысль заговорить с незнакомцем он сразу же отмел, еще долю секунды поборолся с желанием дать стрекача, но в конце концов взял себя в руки и поднялся на террасу ближайшего кафе. Перед мысленным взором возникло лицо человека, подрядившего его на аферу с «Амбрексом». Добродушное лицо, но Эдмон сразу почуял опасную и дьявольски умную личность: чтобы спланировать и осуществить мошенничество такого размаха, нельзя ни на миг выпускать ситуацию из-под контроля. Быть может, он и организовал слежку — дескать, не пытайся меня надуть, Эдмон Леглантье?.. Актер поежился. С подобными личностями он и сам предпочитал быть честным, как папа римский, — ради собственного же здоровья.
Шпион слонялся по тротуару под фонарем, старательно делая вид, будто его бросила возлюбленная, и он страшно расстроен.
«На сцене тебя бы обстреляли вишневыми косточками, — мысленно попенял ему Эдмон Леглантье. — Ладно, занавес!»
Так ничего и не заказав, он встал из-за столика и отправился домой, при том намеренно выбирал окольные пути, сворачивал в переулки и усилием воли запрещал себе оборачиваться, повторяя: «Помни о жене Лота!»
У своего подъезда актер все же не выдержал и внимательно оглядел окрестности — шпиона нигде не было.
Фредерик Даглан чистил картошку. Солнце припекало, зато здесь, в тени буйного садика, где калина, вьюн и бузина вели с огородными грядками битву за территорию, было прохладно, и он чувствовал себя в полной безопасности.
«Малина», которую указал ему Анкизе Джакометти, находилась у подножия крепостной стены, построенной в свое время для защиты Парижа, но так и не выполнившей задачи. [167]Когда Фредерик Даглан явился сюда две недели назад, мамаша Мокрица не задавала вопросов. Гость сослался на Анкизе — этого было достаточно, он мог остаться, спать в пристройке-кладовке и заниматься стряпней в отсутствие хозяйки.
Мамаше Мокрице было за сорок, и она прослыла ярой поборницей женской эмансипации, когда выставила вон мужа-пьяницу и изыскала способ зарабатывать себе на жизнь в любое время года. Теперь, в дождь и в зной, закинув за плечи ивовую корзину, наполненную свежей зеленью, она бродила по улицам, оглашая округу звонким криком:
— Мокрица [168]для пичу-у-ужек!
Консьержки, экономки, надомницы поджидали ее каждый день, потому что без мокрицы пернатые любимцы грустили, смолкали их трели и рулады. А птичка, весело чирикающая в клетке, подвешенной за окном, — одна из немногих радостей бедняка. Потому, даже если в доме не было ни крошки и приходилось потуже затягивать пояс, монетка на пучок мокрицы все равно находилась.
Когда сезон заканчивался, травка-мокрица становилась редкостью и увядала, мамаша Мокрица продолжала служить кормилицей для всех пичужек квартала — выращивала для них вкусный подорожник и зеленое просо.
Фредерик Даглан сгреб картофельные очистки в газету и уже собирался отнести их кроликам, но его взгляд упал на статейку в низу полосы. Лицо Фредерика окаменело. Он посмотрел на дату выпуска: 22 июня 1893 года.
Вчера около семи утра на улице Шеврель мужчина был заколот кинжалом. Личность жертвы установлена — это был художник по эмали, некий Леопольд Гранжан. У полиции есть свидетель…
— Ч-черт! — сквозь зубы выдохнул Фредерик Даглан.
Поль Тэней, владелец типографии, уже больше четверти часа топтался под навесом, прячась от дождя. Он ненавидел тратить время попусту и отличался предельной пунктуальностью. Судя по всему, этими добродетелями не мог похвастаться человек, по чьей прихоти Поль оказался здесь, да еще в непогоду.
Нынче утром, в начале рабочего дня, ему принесли телеграмму, содержание которой дошло до него не сразу. Поль стоял в застекленном бюро, внизу громыхали печатные станки, а он читал и перечитывал текст и наконец порвал голубую полоску телеграммы в клочья. Мало того, что приславшему ее хватило наглости напомнить об истории, после которой они ни разу не виделись, он еще назначил встречу в приказном тоне! Но Поль не мог отказаться. Гадать, что понадобилось от него этому типу, он тоже не стал. Не привыкший полагаться на волю случая, месье Тэней предпочитал иметь дело с фактами и, единожды приняв решение, уже не отступал. Никому, кроме месье Лёза, типографского бухгалтера, не дозволялось оспаривать его распоряжения. Поль знал, что на сей раз придется иметь дело с более сильным противником, однако не сомневался, что сумеет с ним справиться.
Из типографии в квартале Пти-Монруж он вышел ближе к вечеру. Встреча была назначена на девятнадцать часов, так что еще оставалось время заскочить к Марте — предупредить, чтобы не ждала к ужину. Никогда не изменять своим привычкам — вот залог спокойной семейной жизни. Поль Тэней прошел по Фермопильскому проезду и переступил порог галантерейной лавки. В торговом зале было пусто — Марта гремела кастрюлями на кухне.
— Это ты, Поль?
— Я на минутку! У меня встреча с заказчиком — похоже, будем печатать афиши… О-о, какой запах! Что ты там стряпаешь?
— Заячье рагу.
Поль Тэней прямо из горлышка бутылки отхлебнул сансерского, сменил пиджак и взял зонт.
— Оставь мне, лапушка, кусочек… то есть большую тарелку этой вкуснятины!
Лапушка послала ему из кухни воздушный поцелуй и подлила в соус белое вино.
Погода портилась — определенно надвигалась гроза. Взглянув на небо, Поль Тэней заскочил в омнибус, и вовремя — хлынул дождь.
К своим шестидесяти годам владелец типографии в Пти-Монруж был еще крепок — от коренастой фигуры веяло грубой силой, волосы, правда, поредели, но седина проступила только на висках, щеки же вечно покрывала черная щетина на вид суточной давности, даже если он пять минут назад чисто выбрился. На красном мясистом носу с трудом удерживали равновесие очки. Печатники и подмастерья ласково звали его за глаза Борода-в-три-ряда.
Ливень наконец утихомирился. Двор и улица перед Полем Тэнеем были пустынны. Он вдруг подумал, что автор телеграммы не уточнил, где именно будет ждать — внутри или снаружи. Возможно, при таком-то потопе, он предпочел спрятаться под крышей? Тем лучше, это упростит задачу. Поль потянул за ручку, и дверь открылась, явив взору темное помещение, загроможденное стопками картона. Грязные оконные стекла неохотно пропускали тусклый вечерний свет. Поль окинул взглядом стол, заваленный бумажным хламом, стеллажи с папками, длинный верстак у стены.
— Эй! Есть тут кто-нибудь?
Он услышал чье-то дыхание.
Со спины слева надвинулась тень.
Поль Тэней резко обернулся…
Выйдя от профессора Мортье, Жозеф от души наподдал ногой мусорному ведру у крыльца. Он был в ярости. Его отправили на другой конец столицы, велев доставить профессору словарь древнегреческого языка, — и на все про все пожаловали каких-то шестьдесят сантимов! Раньше, до предательства Айрис, ему бы разрешили нанять фиакр, но теперь месье Мори всячески намекал, что управляющий впал в немилость.
Жозеф угрюмо направился к остановке омнибусов. Кондуктор сидел на подножке желтой колымаги и докуривал сигарету, созерцая мыски собственных ботинок.
— Еще не отправляемся? Я успею купить газету? — спросил Жозеф.
Кондуктор сплюнул, не выпуская из зубов окурка.
— Отчаливаем через две минуты, парень.
Жозеф бросился к газетчику, у лотка ненароком толкнул престарелого господина, покупавшего свежий выпуск «Фигаро», услышал в свой адрес «Грубиян!», извинился и с «Пасс-парту» подмышкой запрыгнул в омнибус. Важно было как можно раньше занять уютное местечко, чтобы, отгородившись газетой от мира, совершить путешествие со всей приятностью. Маршрут он уже знал вдоль и поперек — бульвары и улицы, становящиеся все респектабельнее по мере приближения к центру города, ничего интересного.
Омнибус маршрута Плезанс — Ратуша набрал ход.
— Жарковато, — высказался пассажир по соседству.
— Гнусная погода, чего уж, — покивал Жозеф.
— В газетах пишут, опять ожидаются дожди.
— Кто ж нынче газетам верит…
На антресольном этаже Национальной библиотеки дежурили пожарные — облокотившись на перила балкона, со скучающим видом наблюдали сверху за дорожным движением. Через открытые окна в читальном зале видно было бездельничающих служащих; один, правда, был очень занят — точил карандаш. В небе толкались свинцово-серые тучи, перекрывая путь солнечному свету и оправдывая предсказания газет. На остановке ломовая лошадь с любопытством сунула морду в салон.
— Э, я имею право брать на борт только двуногую скотину, принцесса, — сообщил ей кондуктор. — Два места внизу! Номер семь, номер восемь!
Лошадь со вздохом отвернулась, а тройка в упряжке желтой колымаги заложила вираж и с оглушительным грохотом поволокла омнибус по авеню. На каждой остановке пассажиров прибывало, они делали знак кучеру и, поднимаясь в салон, покупали у кондуктора номерок. Вскоре все места были заняты. Кондуктор, заступив проход очередному желавшему прокатиться, философски заметил;
— У нас в омнибусах как в литературе — тех, кто пишет, много, а тех, кого читают, мало, — и дернул за шнурок звонка, извещая кучера о том, что салон заполнен.
Тот натянул вожжи, пропуская другой омнибус, пересекавший ему дорогу, и радостно откликнулся:
— На стаканчик уже заработали, коллега!
— Да и на закуску!
На следующей остановке вышел один пассажир.
— Лувр, Шатле, Одеон, место наверху, номер шесть! — возвестил кондуктор.
На тротуаре два десятка человек разочарованно посмотрели в грозящее дождем небо, и ни у кого не возникло желания карабкаться на империал. [169]
— Кому «Фигаро», «Энтранзижан», «Пти журналь»? — воспользовался заминкой уличный разносчик газет, шныряя в очереди и заглядывая в салон.
Жозеф тщательно расправил «Пасс-парту» — и вовремя. Номер шесть все же отыскался — вернее, отыскалась. В омнибус втиснулась толстая тетка, увешанная корзинками. Никто и не подумал уступить ей место.
— Не, мамаша, тут тебе ничего не светит, — констатировал кондуктор. — Таки полезай на империал, давай подсажу… эх-хей!
Жозеф, притиснувшись к окну, позорно укрылся за газетой и принялся просматривать заголовки, сладко замирая от уколов нечистой совести.
В заброшенных пещерах, некогда занятых зоологическими экспозициями Музея естественной истории, найдены останки Ги де Лабросса, основателя означенного музея…
— Ваш номерок, пожал-ста… А это что за дела?
Омнибус «Плезанс — Ратуша» забуксовал на бульваре Сен-Жермен, запруженном горланящей толпой. Жозеф, ничего не замечая вокруг, размышлял о том, не вернуться ли ему к своему незаконченному роману-фельетону [170]под названием «Кубок Туле». Внезапно его внимание привлекла статья на второй полосе:
Убийство Леопольда Гранжана, художника по эмали, заколотого кинжалом 21 июня на улице Шеврель, до сих пор остается загадкой. Единственный свидетель оказался не в состоянии описать убийцу, поскольку видел его только со…
Толстая тетка не вынесла путешествия на империале и слезла обратно в салон, громогласно высказываясь по поводу «нынешней молодежи». Жозеф устыдился, с сожалением поднялся и учтиво указал ей на сиденье:
— Прошу вас, мадам… — Сам он пробрался к платформе и остался там, рассеянно слушая щебетание двух горничных.
— Чего мы так плетемся? — негодовала пухленькая коротышка.
— Почем я знаю, опять небось студенты безобразят, — пожала плечами ее товарка, хорошенькая брюнетка, кокетливо поглядывая на Жозефа. — Студенты все как есть бездельники, только и знают, что глотку драть: «Долой правительство!», а мы за них отдувайся!
— А что твоя хозяйка? Все собачится с мужем?
— Да у него зазноба на стороне, деньги из него тянет, вот мадам и боится остаться на бобах.
Шум и сутолока на бульваре усилились — манифестанты совсем разбушевались.
— Становится горячо, — пробормотала пухленькая.
— Вот-вот, и у нас тоже, — подхватила брюнетка. — Месье мне то какое непотребство скажет, то за что-нибудь ущип…
Омнибус тряхнуло. Ватага студентов схватила под уздцы трех впряженных в него лошадей и потянула их в сторону улицы Эшоде, игнорируя отчаянную брань кучера. Перепуганные пассажиры салона бросились к выходу, но сверху уже спускались те, кто занимал империал, и в проеме образовалась куча мала.
— И чего им неймется, школярам-то?! — воскликнула брюнетка.
— А того, что этот зануда, сенатор Беранже, [171]добился запрета на вольности в одежде во время их Бала Четырех Муз, [172]— невозмутимо ответил ей долговязый гражданин, не отрываясь от газеты.
— Какие такие вольности? — заинтересовалась брюнетка.
— Порнографические, мадемуазель. Такие, от которых святоши в обморок падают. А молодого здорового избирателя ничто так не возмущает, как покушение на право разгуливать в чем мать родила. — Последние слова гражданин адресовал Жозефу и при этом окинул его таким сальным взглядом, что юноша покраснел и одним прыжком оказался на подножке, подальше от извращенца.
Оттуда открывался вид на опрокинутый трамвай, лежащий вдали от рельсов и вкупе с горящим киоском исполняющий роль баррикады. Бульвар превратился в поле битвы. На одной его стороне бунтари громили торговые лавки с воплями «Долой Беранже! Беранже, ты нас допёк!», на другой разворачивали строй жандармы.
При поддержке кондуктора кучер разогнал студентов кнутом, и омнибус, скрежеща и раскачиваясь, выкатился на улицу Ансьен-Комеди, но на подступах к медицинскому факультету снова попал в окружение.
— Туристы по пятнадцать франков за сотню — налетай! — заорал какой-то всклокоченный субъект.
Охваченные паникой пассажиры горохом высыпались к памятнику Брока. [173]Кучер ухитрился распрячь своих першеронов и погнал их к перекрестку Одеон, кондуктора и след простыл. Прижавшись к бортику фонтана Уоллеса, Жозеф смотрел, как желтый параллелепипед омнибуса заваливается на бок. Вот по его поверхности побежали веселые язычки пламени, еще мгновение — и вся колымага вспыхнула факелом под гром аплодисментов. Поджигателей тотчас же обратил в бегство взвод жандармов.
Жозеф сам не понял, как добрался до тротуара улицы Дюпюитрана. Ругая на чем свет стоит распроклятых студентов, стражей порядка, своих хозяев и все человечество, он добежал до улицы Месье-ле-Пренс. Здесь покуда было тихо. Жозеф прислонился к фонарному столбу, чтобы отдышаться и привести мысли в порядок.
— Это что, революция? — спросил он у ломовика, грузившего на телегу ящики с овощами.
— Похоже на то. Вчера вон одного уже ухайдакали. Жандармы из Четвертой бригады грохнули какого-то коммивояжера, который и не сделал-то ничего — тянул себе аперитивчик на террасе кабака «Аркур». То ли еще будет! — Ломовик запрыгнул на телегу. — Н-но, красавица моя, где наша не пропадала!
Жозеф направился к переплетной мастерской Пьера Андрези — месье Мори велел забрать у него персидский манускрипт. «А еще говорят, прогулки полезны для здоровья! Как же! Я с них за это премию стрясу!» — ворчал себе под нос молодой человек.
Его ожидал сюрприз: мастерская оказалась заперта, хотя в этот утренний час Пьера Андрези всегда можно было застать на рабочем месте. Жозеф постоял возле узкой витрины с образцами сафьяна, веленевой бумаги и шагрени, покосился на дверь мебельного склада по соседству и подошел к запыленному окошку мастерской. Прижав нос к стеклу, он разглядел внутри прессовальную машину, нагромождение инструментов… Пьера Андрези не было.
— Веселенькое дельце, — проворчал Жозеф, раздосадованный тем, что придется возвращаться сюда снова. — Обхохочешься.
Напасть за напастью преследовали его — казалось, он стал жертвой какого-то заговора. Предаваясь мрачным мыслям, молодой человек прошел по улице Месье-ле-Пренс, свернул на Вожирар и поплелся в Люксембургский сад.
На мирных аллеях трудно было представить, что совсем рядом бушует толпа, вспыхивают уличные схватки. Здесь неспешно прогуливались дамы, прячась от июльского зноя под шелковыми зонтиками с перламутровыми рукоятками, — маленькие круглые солнышки всех цветов радуги плыли под проясневшим голубым небом. На пути к фонтану Медичи Жозеф встретил двух девушек в фуляровых платьях. Одна из них — пригожая, тоненькая, в шляпке с алым маком — была похожа на Айрис! Жозеф обернулся и долго смотрел ей вслед. Сердце сжалось, он окончательно и бесповоротно признал свое поражение. С горькой улыбкой — именно так улыбались актеры в мелодрамах, он видел в театре — молодой человек опустился на скамейку и принялся следить за хороводами красных рыбок в резервуаре фонтана. Выбрав среди них одну, с фиолетовыми пятнышками на жабрах, он назначил ее своим молчаливым другом, с которым можно поделиться сокровенным.
— Решено, останусь холостяком, Аякс. — Для удобства Жозеф нарек друга Аяксом. — У меня будут любовницы, много любовниц, но ни одна не покорит мое сердце — пусть страдают! О, не смотри на меня с осуждением, Аякс, — ты тоже никогда не женишься, даже не думай! Что ты говоришь? Проявить великодушие и простить? Она этого так ждет? Ни за что! Ни за что не прощу, слышишь? Никогда я не присоединюсь к стаду рогоносцев! Если б ты интересовался литературой, знал бы, что «бывает женщина изменницей — безумец тот, кто ей доверится»! [174]Я из-за всей этой истории забросил свой второй роман-фельетон, оставив Фриду фон Глокеншпиль в отчаянном положении… [175]Нет, о том, чтобы покончить с писательством, не может быть и речи! Да здравствует жизнь, мы молоды и веселы, на земле нам отмерено меньше времени, чем под землей, — похоронным тоном закончил он, глядя, как друг Аякс, плеснув хвостом, уходит на глубину.
Вконец обескураженный Жозеф поднялся и за неимением слушателя возобновил разговор с самим собой в надежде заглушить отголоски амурных разочарований.
— Наврала мне та хиромантка: «На вас благословение Венеры!» Вздор! Впрочем, меня все устраивает — я слишком ценю свою независимость!
Кровь застучала в висках, на ресницах повисли слезы. Он яростно вытер глаза рукавом. Между ним и решением сохранить независимость стояла тень девушки с миндалевидными глазами, девушки, заставлявшей его трепетать от страсти.
Велосипедистка в костюме из шотландки ореховой гаммы — подвернутые почти до колен брючки обтягивали крепкие бедра, блузка подчеркивала пышную грудь — заложила крутой вираж, сворачивая с набережной Малакэ на улицу Сен-Пер, и затормозила у дома номер 18. Она уже собиралась соскочить с седла, но заметила выстроившиеся в ряд за стеклом витрины «Эльзевира» любопытные лица. Последовал момент всеобщего смущения, затем даму вместе с велосипедом быстро втащили в лавку.
— Какое неблагоразумие, фрейлейн Беккер! — воскликнул Виктор. — Разъезжать по городу в та…
— Неужто вы уподобились женоненавистникам, месье Легри? — пылко перебила его девушка. — Велосипедные прогулки открывают женщине путь к свободе, служат законным предлогом вырваться из-под опеки семьи! Разумеется, ей приходится одеваться соответствующим образом. Вот почему я в таком виде! А иные господа косо смотрят на женщин, «разъезжающих по городу», именно потому, что мы носим брюки! Отпустите мой велосипед!
— Ни в коем случае. И я вовсе не это имел в виду, фрейлейн Беккер. — Виктор твердой рукой отобрал у девушки велосипед и покатил его в подсобку.
— Месье Мори, я требую объяснений! — возмущенно обернулась Хельга Беккер к Кэндзи. Тот стоял у камина, положив ладонь на голову гипсовому Мольеру.
— Разъезжать по городу в такое время действительно неблагоразумно, мадемуазель, — пожал плечами японец. — Труп человека, убитого вчера во время уличных волнений в Латинском квартале, сегодня перевезли в морг больницы Шарите. Студенты уже сбежались туда на манифестацию.
— А я как раз была там и наткнулась на взвод муниципальных гвардейцев, они шли с улицы Иакова, — зачастила Эфросинья, — и я сказала себе: «Ой батюшки святы, уланы высаживаются, прямо как во времена прусской осады, сейчас все по новой начнется!» — Тут она наставила указующий перст на Кэндзи: — И надо же вам было именно сегодня отправить моего котеночка в город с каким-то поручением! Они мне его убьют!
— Мы не знаем наверняка, насколько серьезна сложившаяся ситуация, — пока говорят всего лишь о выступлении студентов. И не волнуйтесь, ваш Жозеф — парень не промах, выкрутится, — проворчал Кэндзи.
Эфросинью это отнюдь не успокоило:
— У вас каменное сердце, месье! — воскликнула она и повернулась к Хельге Беккер, которая сняла тирольскую шапочку и приводила в порядок свои кудряшки. — У ограды больницы толпились студенты, представляете, у каждого палка в кулаке! И тогда сержант махнул белой перчаткой — повел своих в наступление. Тут уж я зевать не стала, ноги в руки — и сюда, улепетывала так, что пятки сверкали!
— О да, воистину, мадам Пиньо, солдатня — первая угроза для женской чести. Кстати, месье Легри, вы довольны своей «бабочкой»?
— Не думаю, что сейчас подходящий момент обсуждать марки велосипе… — Виктор, не договорив, устремился к дверям встречать господина в цилиндре и, демонстрируя искреннее уважение, со всей любезностью провел его в лавку. — Прошу вас, месье Франс. Есть новости?
— Жандармерия Шестого округа согнала полторы сотни манифестантов с ограды больницы Шарите, а Четвертая бригада обратила их в бегство. Сейчас полицейские, похоже, расчищают улицы, слышите?
За витриной нарастал топот десятков пар ног.
— Я бы посоветовал запереть дверь, — добавил Анатоль Франс.
Через несколько минут волна беспорядочного бегства докатилась до дома 18. Люди жались к стенам или прорывались к набережной, за ними с саблями наголо мчались конные гвардейцы. Всадники в алых мундирах на вороных конях промяли в толпе красно-черную борозду. С неожиданной отстраненностью взирая на эту картину, Виктор пожалел, что ему еще не представился случай обзавестись хронофотографическим аппаратом, [176]с помощью которого можно было бы ее запечатлеть.
Вскоре на улице Сен-Пер восстановилась тишина. Лишь трости, шляпы, башмаки, валявшиеся на мостовой, свидетельствовали о карательном рейде муниципальной гвардии.
— Нынешнее положение дел напоминает о том, что творилось в июле тысяча семьсот восемьдесят девятого, когда парижане узнали об отставке Неккера. [177]Французская революция — превосходный сюжет для романа. Возможно, я его когда-нибудь напишу, [178]— сказал Анатоль Франс. — Мой дорогой Кэндзи, а куда же сбежали ваши стулья?
— Революция! — всполошилась Эфросинья. — Батюшки святы! А мой котеночек там совсем один! Да его же изрубят саблями! Иисус-Мария-Иосиф, верните мне сыночка живым!
Как только Жозеф вышел на улицу Вожирар, снова стал слышен гомон толпы, бушующей на бульваре Сен-Жермен. Молодой человек вздохнул, глотнув свежего воздуха, и уловил легкий запах гари. Он огляделся, прищурил глаза — ленты нехорошего дыма реяли вдали, где-то над улицей Месье-ле-Пренс, завиваясь толстыми спиралями поверх крыш. И было ясно, что пожар, видимый с такого расстояния, — дело нешуточное. Жозеф стремглав одолел несколько кварталов, и вот уже в лицо пыхнуло жаром.
Потрепанное временем четырехэтажное здание нависло над двумя лавчонками, притулившимися под ним бок о бок, как коробки из-под обуви. Обе лавчонки горели, языки пламени лизали вывески, окрашивая их в ярко-оранжевый с металлическим отливом цвет. Жозеф встал как вкопанный. Мастерская Пьера Андрези обратилась в гудящий факел, та же участь вот-вот должна была постигнуть прижатый к ней стеной мебельный склад.
Чьи-то слабые пальцы сжались на руке Жозефа, и он вздрогнул, услышав дрожащий голос:
— Дрых я там, на досках, а ребята перекусить пошли в бистро вон, поблизости. А я дрых, значится, и вдруг вижу во сне, как оно все загорелось. И оттого проснулся. Этот сон мне жизнь спас, парень, во как бывает! — Человек неверным шагом побрел к жильцам четырехэтажного дома, высыпавшим на улицу. Сбившись в кучку на тротуаре противоположной стороны, притихшие, неподвижные, они стояли под серым снегом кружившего в воздухе пепла и смотрели на бедствие.
Жозеф подошел к старику в рабочей блузе:
— Как это случилось?
— Знать не ведаю. Я со своими работягами пошел подкрепиться в лавку молочника, у него там бистро, только сели — ка-ак шарахнет, и вспыхнуло все в один миг. Повезло еще, что нас там не было, — сказал старик, глядя на пылающий мебельный склад.
— А где месье Андрези? Вы его видели?
Старик покачал головой.
Жозеф напрасно искал переплетчика среди уцелевших — его нигде не было.
— Боже, какой кошмар! А если он остался в мастерской?!
Погорелец с мебельного склада бессильно развел руками.
Привалившись к стене, Жозеф с трудом подавил приступ дурноты, вытер платком лицо, вспотевшие ладони и простонал:
— Он погиб!
— Пожарные! Наконец-то! — закричала какая-то женщина.
Сложный машинно-мускульный организм из людей и выдвижной лестницы, с жилами-тросами и веной-шлангом, приготовился к контратаке. Один пожарный взялся за металлический наконечник, насаженный на шланг, капрал махнул рукой второму, приставленному к паровой помпе. Длинный мягкий рукав скользнул змеей на мостовую, свернулся кольцами. Спазмотическими рывками пошла вода и наконец ударила длинной струей.
Понадобилось два часа, чтобы победить пламя. От того, что было переплетной мастерской и жилищем Пьера Андрези, остался почерневший остов.
Воспользовавшись суматохой, Жозеф подобрался поближе и решился переступить порог обгоревшего домика. Книги превратились в пласты остывающей магмы. Молодой человек поднял отрез шагрени — она рассыпалась в руках. Он приметил три обуглившиеся трубочки — полые цилиндрики сантиметров двенадцати в длину, — бездумно поднял их, сунул в карман и вернулся к хозяину мебельного склада:
— Вы уверены, что слышали взрыв?
— Кто ж его знает, может, и взрыв. Проклятые студенты дел натворили… Ох, беда какая! Мы же все теперь без работы, что ж дальше будет, господи!
Курносая женщина рядом предположила:
— Вероятно, газ взорвался.
— А вы не видели Пьера Андрези? — спросил ее Жозеф.
— Бедняга, он не успел выскочить из мастерской, — покачала головой женщина. — У меня колбасная лавка напротив, через окно все видно. Когда огонь вспыхнул, месье Андрези как раз склонился над прессом… Ах, это ужасно, ужасно, там же столько книг было — загорелось все в секунду…
Книжная лавка «Эльзевир» уже не походила на укрепленный лагерь. Покупатели разошлись, Кэндзи отправился провожать Анатоля Франса. А фрейлейн Беккер заявила, что, пока всех до единого мятежников не арестуют, она на велосипед не сядет — скорее уж оседлает чертово колесо, о котором пишут в газетах, [179]чем подвергнет опасности свою персону и драгоценный механизм, когда на улицах бесчинствуют шпана и силы порядка.
К великому неудовольствию Виктора, примчалась мадам Баллю, консьержка дома номер 18-бис, — ей не терпелось обменяться впечатлениями со своей товаркой Эфросиньей. В итоге все три дамы — точь-в-точь три Мойры — затрещали сороками, сбившись в стаю вокруг конторки. И все три в голос охнули при виде Жозефа в кепи набекрень, потного и раскрасневшегося. Ввалившись в лавку, молодой человек слова не успел сказать — мать кинулась к нему обниматься, благодаря всех святых за то, что вернули ей отпрыска целым и невредимым.
— Котеночек мой бедненький, ты так быстро бежал, за тобой гнались эти разбойники? Говорила я вам, месье Легри, сущие лиходеи! Да посмотрите же на него, он весь мокрый!
— Матушка!
— Не волнуйтесь, мадам Пиньо, он же не снежная баба, не растает, — улыбнулся Виктор, вызволяя своего управляющего из материнской хватки.
— Па… патрон, это… это чудовищно! Месье Андрези… переплетчик… погиб! Сгорел заживо!
— Ах, господи боже, звери! Просто звери — теперь они поджигают честных горожан! — раскудахталась мадам Баллю.
Виктор попытался увлечь Жозефа к подсобке — тщетно. Три дамы, истерично выражая свои чувства, не позволяли мужчинам и шагу ступить.
— Дайте же ему наконец сказать! — возопил Виктор.
— Одни говорят — студенты подожгли, другие кричат — анархисты, третьи считают, что это несчастный случай, пока ничего не известно, никто ничего не видел, не слышал, полная неразбериха, — прорвало Жозефа, — герметизм какой-то…
— Что такое «герметизм»? — вопросила Хельга Беккер.
— Дело темное, — буркнул Виктор.
— …а в итоге пожар, страшный пожар, и все сгорело, всё! — шепотом закончил юноша.
— Я иду туда, оставайтесь на хозяйстве, и ни слова месье Мори, — грозно приказал Виктор, накидывая сюртук и хватая шляпу с тростью.
— А если мадемуазель Айрис спросит? — поинтересовалась Эфросинья, не сводя глаз с Жозефа.
— Будьте тише лани, учуявшей охотника, — ответил Виктор, мысленно поблагодарив Альфонса де Ламартина за полезный афоризм.
Мадам Пиньо сравнение понравилось, она гордо поджала губы и не стала развивать тему. А Жозеф стоял столбом и смотрел на прекрасную евразийку в платье из муслина в белую и розовую полоску с пышным воротником, перехваченным на шейке черной лентой.
— О чем же таком я должна спросить, мадам Пиньо? — осведомилась Айрис, девушка с миндалевидными глазами, только что спустившаяся по винтовой лестнице.
Высматривая фиакр, Виктор почему-то вдруг вспомнил неземное создание, которое прошлой зимой произвело фурор на сцене «Фоли-Бержер». Танцовщица в полупрозрачных одеждах вилась блуждающим огоньком, порхала бабочкой в разноцветных лучах софитов, и эти трепетные пируэты были похожи на его, Виктора, жизнь. Плавная поступь его жизни тоже порой прерывалась змеиными извивами хореографии Лоя Фуллера. [180]Он кружился, сжимая в объятиях тайну, бесновался перед лицом опасности и падал, опустошенный, сдаваясь во власть извечно преследовавшей его скуки. Одна лишь Таша умела развеять сплин и придать смысл его существованию.
Движение было плотным, но фиакров не наблюдалось. Пришлось отправиться пешком. Прорвавшись через громокипящий бульвар Сен-Жермен, Виктор вышел к улице Месье-ле-Пренс. Табличка «УЛИЦА ПЕРЕКРЫТА» его не остановила, и вскоре он уже подходил к тому месту, где стояла мастерская переплетчика. На почерневшей от гари стене здания, к первому этажу которого примыкали мастерская и мебельный склад, черной усмешкой зияла трещина. Страницы растерзанных огнем и водой книг усеивали мостовую. На тротуаре были сложены в кучу стулья, рядом притулился сундук.
— Много жертв? — спросил Виктор у дежурившего на пепелище жандарма.
— Работники мебельного склада как раз перекусывали в бистро «У Фюльбера», когда начался пожар. Повезло им.
— А переплетчик?
— Этому не повезло. Не смог выйти из мастерской.
— Он был моим другом.
— Пожарные говорят, от бедолаги мало что осталось.
Виктор поежился. Обжечь палец спичкой — уже больно, а тут огненная баня… Можно было лишь надеяться, что Пьер Андрези задохнулся раньше, чем до него добралось пламя.
— Известно, как это произошло?
— Пожарные предполагают, что ваш приятель решил выкурить трубку или сигарету рядом с газовой лампой, чиркнул спичкой — бабах! Комиссар с судмедэкспертом повезут тело в морг, но быстро не управятся из-за всей этой катавасии в квартале.
— Будет расследование?
— Ждем инспекторов.
Во время разговора Виктор как бы между делом перешагнул через веревку, натянутую вокруг мастерской, но страж порядка не зевал — ухватил его за рукав:
— Месье, сюда нельзя, попортите нам все улики.
— Простите, я так потрясен… просто хотел удостовериться, что…
— Оставьте мне визитную карточку. Если найдутся какие-то личные вещи, вас известят.
Виктор медленно побрел прочь. Смерть Пьера Андрези поставила его лицом к лицу с самим собой, столкнула в бездну собственного «я», куда он старался не заглядывать. Половина жизни прошла — ради чего? Погоня за редкими книги, бездарно потраченные за изучением библиографических каталогов часы, дурацкие торги с клиентами в лавке — все это вдруг показалось ему таким же бессмысленным, как прежние отношения с женщинами, которых он покорял одну за другой. Каждая победа была всего лишь прелюдией к амурным утехам, поскольку ничего больше не имело значения, и не удивительно, что он пресытился… На подступах к улице Сен-Пер Виктор пришел к выводу, что любовь к Таша — единственное оправдание его присутствию в этом мире, построенном на жестокости, чувстве вины и стремлении к красоте.
«Люди уверены, что для общения с Богом им необходим институт церкви и все его религиозные ритуалы. Но быть может, Бога легче разглядеть, наблюдая за полетом птицы, за тем, как тянется к небу травинка, или любуясь звездным небом, замирая от восторга перед произведением искусства, слушая песню ветра?..»
В лавке «Эльзевир» Виктор с досадой обнаружил, что трех Мойр и один велосипед на посту сменили две матроны. Бланш де Камбрези не заметила, как он вошел, и продолжала вещать, брызжа слюной в мордочку мальтийской болонки, которая съежилась на груди Рафаэль де Гувелин. Отчаянные жесты и ожесточенные кивки последней не возымели действия — Бланш пронзительно разорялась, сотрясаясь от гнева:
— Разумеется, подобные бесчинства недопустимы, и необходимо, дабы власти со всей решительностью обуздали зарвавшихся студентов. Тут я всецело разделяю мнение моего супруга: нашей католической молодежи заморочили голову все эти оккультные секты, исподволь разрушающие наше общество. А откуда они берутся? С Востока! И поток иммигрантишек все растет, шагу некуда ступить — наткнешься на какого-нибудь азиата, и каждый подпевает социалистам! Куда катится Франция!.. Что с вами, дорогуша? Вы застудили шею?
Рафаэль де Гувелин закашлялась, моська зашлась лаем, и хозяйка поспешила поставить ее на пол рядом со своей собакой породы шипперке, которая тотчас оскалилась и зарычала.
— Полно вам, дорогая Бланш, вы наслушались болтовни всяких пустозвонов, — попробовала все исправить Рафаэль. — Христианская добродетель требует быть терпимыми, не так ли, месье Легри? Где же вы пропадали? Нехорошо с вашей стороны заставлять нас ждать!
Заметив наконец Виктора, Бланш де Камбрези торопливо сменила тему, но ушла не слишком далеко:
— Известно ли зам, что в мире неуклонно растет число разводов? В Японии, к примеру, один развод приходится на три свадьбы. Приветствую вас, месье Легри, да-да, это опять я, ваша клиентка. Мне совершенно необходим «Синий ибис» Жана Экара.
Виктор снял шляпу и приложил все усилия, чтобы в голосе не прорвалась враждебность, — воинственные интонации, как и собственно разглагольствования Бланш де Камбрези действовали ему на нервы.
— Здравствуйте, дамы. Жозеф вами займется.
— С нетерпением жду встречи с вашим управляющим, однако он был настолько нелюбезен, что удалился в хранилище. Хорошенький прием у вас тут оказывают постоянным покупателям!
Виктор с трудом подавил раздражение:
— Прошу вас подождать еще пять минут, мне нужно срочно поговорить с месье Мори. — И без дальнейших объяснений помчался наверх по винтовой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.
Бланш де Камбрези яростно поправила пенсне.
— Что за манеры! Ничего удивительного, что он живет во грехе с этой русской эмигранткой, которая повергла в ужас достойных людей в галерее Буссо и Валадона. Порядочные девушки блюдут себя до свадьбы, а затем посвящают свою жизнь хлопотам у домашнего очага и воспитанию детей!
— Ну, не все, дорогая моя, не все, — усмехнулась Рафаэль де Гувелин. — К примеру, старейшая подданная Великобритании Полли Томсон, каковая намедни отпраздновала свой сто седьмой день рождения, никогда не была замужем, ибо полагает, что мужья заставляют жен работать как проклятых. Она рассудила, что предпочтительнее будет добывать пропитание только для самой себя.
— Надеюсь, у нее еще остались зубы, чтобы сгрызть добытую корочку хлеба, орошая ее солеными слезами одиночества, — фыркнула Бланш де Камбрези.
Кэндзи Мори любовался гравюрой Утамаро Китагавы, приобретенной в Лондоне. Он только что повесил ее над ларем эпохи Людовика XIII.
— Виктор, что вы скажете о «Красавице, набелившей шею»? Не находите ли вы, что она выглядит как живая? Здесь тонко передано… Да на вас лица нет! Что-то случилось?
— Трагедия. Пьер Андрези погиб. Сгорел вместе с мастерской.
Кэндзи побледнел, попытался вдохнуть — и не смог, грудь как будто пронзили шпагой.
— Кэндзи, вам плохо? Мне нужно спуститься в лавку, там клиенты, но если…
Японец вяло отмахнулся:
— Нет-нет, идите… — И, глядя в спину убегающему Виктору, прошептал: — Смерть выше гор, но она же и тоньше волоска…
Он рассеянно опустился на краешек стола, сдвинул очки на лоб и уставился в пространство.
— Есть промысел в каждом событии. Люди умирают, промысел воплощается…
Перед мысленным взором Кэндзи предстала его возлюбленная Дафнэ. Они снова шли вдвоем по аллее ботанического сада, окружившего хоспис в Челси, он снова слышал ее дыхание. Дафнэ покоится на Хайгейтском кладбище уже пятнадцать лет. Целых пятнадцать лет! Тогда, потеряв ее, он чувствовал себя во власти враждебных сил, которые хотели его поглотить и уничтожить. А потом понял, что смерть уносит только тело, душа же любого человека вечна.
«Мертвые вспоминают о нас, когда мы вспоминаем о них».
Горло перехватило, перед глазами встало другое лицо — Джины Херсон. Эту женщину, мать Таша, наделенную неоспоримой грацией, он встречал всего-то пару раз. Губы сердечком, роскошные золотисто-каштановые волосы… Она напомнила ему Астарту Сирийскую с картины Данте Габриеля Россетти, дышащей эротизмом. Джина выглядела зрелой и уверенной в себе, и это странное сочетание женственности и какой-то почти мужской силы духа безудержно влекло, пугало, обезоруживало его. Кэндзи Мори по натуре был победителем, он всегда добивался желаемого. И одиночество нашептывало ему: «Попытай судьбу!» Но не было и малейшей надежды, что Джина Херсон когда-нибудь станет значить для него больше, чем Дафнэ.
…Таша отставила тарелку кабачков, тушенных в сметане, — есть в такую жару совсем не хотелось. Уж лучше еще немного потрудиться над полотном, оно уже закончено, но можно кое-что подправить. После возвращения из Берлина, откуда она привезла мать, Таша дважды в неделю давала уроки акварели и большую часть свободных дней тратила на иллюстрирование Гомера. Времени на живопись при этом почти не оставалось — она писала картины урывками, как сегодня, вместо обеда, но была счастлива, что помогает матери. Теперь, когда Джина была с ней, не хватало еще двух близких людей — сестры Рахили, которая поселилась в Кракове с мужем, чешским врачом Милошем Табором, и отца, Пинхаса. Отец часто писал ей из Нью-Йорка, и в этих посланиях, исполненных энтузиазма по поводу жизни в Америке, то и дело прорывалось чувство неприкаянности.
Недолгое пребывание в Берлине заставило Таша в полной мере осознать, насколько ей дорог Виктор, и хотя замужество не входило в ее ближайшие планы, девушка уступила уговорам переехать к нему. Их общее жилище состояло из спальни, кухни, туалетной комнаты и фотолаборатории. Помещение во дворе, занятое под живописную мастерскую, при необходимости превращалось в гостиную-столовую.
Узы, соединившие ее с избранником, стали еще прочнее, когда Таша решила писать картины с проявленных Виктором фотографий, — теперь у них появилось общее дело.
Расследование, касавшееся эксплуатации детского труда, привело Виктора к мысли сделать серию снимков на выступлении труппы юных акробатов. Именно тогда его увлекла тема ярмарочных праздников — он открыл для себя новую вселенную. Гуттаперчевые люди, борцы, укротители, шпагоглотатели, пожиратели огня, клоуны, жонглеры и чревовещатели олицетворяли собой некую непостижимую реальность, и Виктор с азартом естествоиспытателя исследовал ее, тем более что Таша была не меньше, чем он сам, зачарована балаганной феерией. Ее вдохновили фотографии карусели с деревянными лошадками. На первом снимке гарцевала компания из двух солдат-новобранцев и их подружек — пышные девицы хохотали, опьяненные вращением; их юбки развевались по ветру. На втором малыш обнимал своего скакуна за шею с таким гордым видом, будто собирался по меньшей мере выиграть дерби в Шантийи. Таша написала две картины, поместив их героев в странные декорации вне времени и пространства — ей захотелось применить на практике советы Одилона Редона. [181]Беспечная поза одной из «кавалеристок», откинувшейся назад, чтобы поцеловать солдатика, по мнению самой Таша, ей особенно удалась. Воздушная фактура напоминала манеру Берты Моризо, [182]зато весьма оригинальной была прорисовка контура.
Виктор относился к их общему делу со всей серьезностью и называл его «наше детище». Дети… Джина настраивала дочь на замужество, внушала, что пора создать семью, ведь ей скоро двадцать шесть. А Таша лишь улыбалась при мысли, что придется предстать на церемонии бракосочетания перед чиновниками в Ратуше и выслушать наставления о женском долге. Она не представляла себя с ребенком на руках. Может быть, через много лет, а пока ей нужна свобода для того, чтобы воплотить в жизнь все, что она задумала. Виктор, со своей стороны, вопроса о браке больше не поднимал. Хочет ли он стать отцом?.. Таша сладко потянулась. Мадам Виктор Легри! Он с ума сойдет от счастья, если она согласится взять его фамилию — это навеки свяжет ее с его фотографиями. И ведь он так старается обуздать ревность. Хотя, конечно, ему случается оступиться, как, например, в тот четверг в марте…
В тот день они были на выставке художника Антонио де ла Гандары в галерее Дюран-Рюэль. [183]Таша внимательно изучала пастели и наброски, долго стояла перед портретами графа Монтегю и князя Волконского. Картина маслом под названием «Дама в зеленом» совершенно околдовала ее мастерством исполнения и переливами цвета, она поспешила выразить свое восхищение художнику, а горячий идальго, поблагодарив ее за комплимент, не преминул окинуть фигурку поклонницы одобрительным взглядом и пригласил попозировать. Тут Виктор с наигранной веселостью сообщил, что его спутница предпочитает рисовать других, а не позировать, и минут десять притворялся, что поглощен созерцанием летучей мыши на карандашном рисунке, однако, судя по тому, как он то и дело косил глазом в сторону Гайдары, можно было не сомневаться в его эмоциональном состоянии…
— Слава богу, ты здесь! Я так беспокоился! — Виктор вбежал в комнату и обнял Таша. Она прижалась к его груди.
— Что случилось?
— Волнения в Латинском квартале и… — Он коротко рассказал о смерти переплетчика.
— Это чудовищно! — Таша похолодела, несмотря на жаркие объятия, — слишком живы были воспоминания о
— Очевидно… Пока неизвестно… — Виктору вдруг представилась картина: чья-то рука бросает подожженный лист бумаги в окошко мастерской Пьера Андрези. Усилием воли он прогнал видение.
Таша, как будто что-то почувствовав, отстранилась. Эта трагедия может побудить его к новому расследованию… Ей захотелось закричать, запретить, но она сдержалась и поцеловала Виктора в щеку.
— Я люблю тебя, — шепнула Таша. — И мне страшно, потому что я не смогу без тебя жить.
— Не волнуйся, я буду стоически терпеть твой дурной характер сколько потребуется, милая. — С этими словами он начал расстегивать ее блузку, а Таша уже тянула рубашку у него из-под пояса.
— Воистину, мсье Даглан, вы превзошли самого себя! Как выведены буквы «н» в «свиных ножках а-ля святая Менегульда»! Так бы и съела их на бумаге! А уж в вопросе орфографии я всецело полагаюсь на вас. — Тучная женщина, покачивая двойным подбородком, восхищенно разглядывала меню, переписанное набело с ее черновика. Она хотела вознаградить каллиграфа монетой, но тот с улыбкой отказался:
— Оставьте, мадам Милан, кружки пива будет достаточно. И продолжайте записывать для меня результаты ваших тайных наблюдений — очень на вас рассчитываю.
— Само собой, мсье Даглан. Чем больше смотрю на ваши гласные-согласные, на эти палочки-крючочки, тем больше убеждаюсь, что ваше место в министерстве. Сама-то я пишу как курица лапой, прям стыдобища!
— Зато, мадам, вы королева кулинаров. Каллиграфия — пустяки. Хорошая кухня — вот что нужно для счастья! — Фредерик Даглан допил пиво и собрал письменные принадлежности в ящик.
В этот утренний час обеденный зал заведения «Милан» заполняли ломовые извозчики и кучеры со станции фиакров по соседству. Но спустя некоторое время помещение в глубине, за тонкой шторкой, откуда потайная дверь выходит прямиком на двор полицейского участка Шапели, будет отдано во власть помощнику комиссара Раулю Перо, его коллегам и журналистам.
Фредерик Даглан вытер пивную пену с губ тыльной стороной ладони и попрощался с хозяйкой. Когда он ушел, толстуха с мечтательным видом облокотилась на прилавок:
— До чего ж красив! А обаятельный-то, а элегантный, эх! Кабы сбросила я двадцать лет да килограммов тридцать!..
Солнце нерешительно золотило фасады облезлых домишек, небо было заляпано накипью облаков до самой равнины Сен-Дени. «Похоже на крем для бритья», — подумал Фредерик Даглан.
Он любил раннее утро, время, предшествующее открытию мастерских и торговых лавок, принадлежащее безраздельно разносчикам и голодранцам. В этой безмятежной тишине ему казалось, что он вырвался навсегда из повседневной городской суеты, где каждый кому-то должен, из лихорадочной пляски посредственности. Сам Даглан был вольной птицей, и даже тюремные решетки никогда не вставали между ним и его свободой. Бунтарская натура, не признающая ничьей власти, спасала его от плена обыденности.
— Не родился еще тот, кто подрежет мне крылья, — пробормотал он, направляясь к чахлому скверику, кишащему малышней.
Усевшись на скамейку, Фредерик Даглан пробежал взглядом утреннюю газету. Искомое обнаружилось на второй полосе: «УБИЙСТВО ЭМАЛЬЕРА». В заметке говорилось, что расследование зашло в тупик. Нападение случилось настолько быстро, что единственный свидетель не может описать убийцу. Зато на месте преступления найдена визитная карточка без имени, на которой написана от руки какая-то белиберда — что-то про запах амбры и ладана и еще про шкуру леопарда.
Фредерику Даглану сделалось дурно.
— Негодяйское негодяйство!
К скамейке подскакал мяч. Фредерик поднялся, изо всех сил пнул его ногой и зашагал восвояси. Газета осыпалась у него за спиной холмиком опавших листьев.
На улице Шапель его взгляд рассеянно скользнул по рекламным афишам, облепившим слепые стены домов, прошелся от гигантского горшка с горчицей до великанских размеров Мефистофеля, пышущего огнем и серным гейзером из слов:
Это чудо зазывального искусства не отвлекло от мрачных мыслей. Мерзавец! Гнусный мерзавец! Как он осмелился?! Ну ничего, Фредерик Даглан с ним разберется…
Жозеф поразмыслил, прикинул так и этак, затем взял «Пышку», водрузил ее между «Жизнью» и «На воде», вышел на тротуар и придирчиво оценил результат. Да, месье Легри будет доволен: экспозиция в витрине, посвященная Ги де Мопассану, который умер на днях, и превозносящая его писательский талант, удалась.
Книжная лавка пуста, заказы доставлены, теперь с чистой совестью можно передохнуть. Любимым времяпрепровождением Жозефа на досуге было пополнение коллекции занятных статеек из разных газет. Молодой человек облокотился на конторку напротив пачки еще не изученных выпусков и погрузился в чтение, прерываясь лишь для того, чтобы откусить от яблока.
Начал он с «Пасс-парту», недочитанного в день мятежных выступлений против Беранже, и вскоре уже взялся за ножницы.
Убийство Леопольда Гранжана, художника по эмали, заколотого кинжалом 21 июня на улице Шеврель, до сих пор остается загадкой. Единственный свидетель оказался не в состоянии описать убийцу, поскольку видел его только со спины. Полиция нашла на теле жертвы визитную карточку без имени с таинственной надписью, каковую мы предоставляем на суд наших многомудрых читателей: «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?»
Наш репортер Исидор Гувье полагает, что это цитаты из нескольких произведений, возможно стихотворных. Полиция…
Шаги на лестнице… У Жозефа дрогнуло сердце. Хотя Айрис со дня их разрыва ни разу не показалась в лавке, он вдруг страстно пожелал, чтобы эти шаги стали предвестниками ее появления, и тотчас испугался встречи с ней. Но уже в следующую секунду молодой человек узнал тяжелую поступь месье Мори. Блокнот с газетными вырезками мгновенно исчез в ящике конторки.
— Мельница, лишенная зерна, напрасно подставляет крылья ветру, — высказался Кэндзи в пространство, сделав вид, будто и не заметил своего управляющего, к которому в последнее время обращался только в случае крайней необходимости. Сев за стол, японец принялся изучать какие-то записи.
— При чем тут мельница? Где я, а где мельница-то? — забормотал себе под нос Жозеф. — Это что, аллюзия на «Мельник, ты спишь»? [184]Ага! Значит, патрон изволил мне пригрозить — дескать, не спи, вкалывай давай, не то уволю… Ох уж мне эти его метафоры, да пусть он ими подави…
— Опять ворчите? — шепнул на ухо молодому человеку Виктор, появившись из хранилища.
— Вы предательски подкрались, патрон, так нечестно!
Кэндзи поднял голову. Если он что и услышал, то не подал виду.
— Виктор, идите сюда, взгляните-ка. Я восстановил описание персидского манускрипта, доверенного Пьеру Андрези, и намерен передать его полицейским, занятым расследованием пожара в мастерской. Если есть хоть один шанс, что часть книг уцелела… — И он протянул Виктору листок:
«Тути-наме, или Собрание пятидесяти двух сказок попугая, записанных Зия Эддином Нахсэхехи». In-8°, 298 листов, 229 миниатюр. Манускрипт хранился в библиотеке Мохаммеда Хассана шах Джихана, затем в библиотеке Омара Итимад-хана. Заказан переплет красного бархата с золоченым букетом цветов на верхней крышке.
— Думаю, не стоит так уж по нему убиваться, — пожал плечами Виктор, прочитав описание.
— Увы, я не могу так легко смириться с потерей, — сухо сказал Кэндзи. — Вещица редкая, к тому же я почти продал ее полковнику де Реовилю за тысячу шестьсот франков и не испытываю желания возвращать ему задаток.
Жозеф, уткнувшийся в список заказов, скорчил гримасу и снова забормотал:
— Во-во, он такой, патрон. Пока мельник дрыхнет, булочник чахнет над своими плюшками и зеленеет от злости, если кто-то норовит умыкнуть у него горстку муки.
— Жозеф, перестаньте злопыхать или запишитесь уже в партию хулителей под предводительством мадам де Камбрези, — посоветовал Виктор.
Кэндзи с невозмутимым видом перетасовывал карточки для нового каталога.
Зазвонил колокольчик на входной двери, и в лавку вошел человек в темном рединготе. Внимательно оглядев троих мужчин, он сказал:
— Книжная лавка Мори и Легри? Я инспектор Лефранк. Мне вменено в обязанность препроводить господ Мори и Легри в префектуру полиции для идентификации личных вещей, найденных при покойном, опознанном как Пьер Андрези, переплетчик.
Виктор и Кэндзи подчинились без лишних слов. Прихватив головные уборы, оба покинули лавку вслед за инспектором.
Жозеф остался один.
— То есть я тут вообще не пришей кобыле хвост? Пустое место, да? А мы с месье Андрези, между прочим, частенько болтали обо всем на свете. Хороший он был человек, без предрассудков, мы друг другу такое рассказывали, что больше никому не доверишь. И вообще он мне нравился. Но я же всего лишь мельник какой-то, мне за зерном присматривать надо, пока другие ходят гоголем! Ну, берегитесь, господа патроны! Дон Жозеф еще сразит парочку ветряных мельниц!
…Кабинет инспектора Аристида Лекашера был лишен декоративных изысков, лишь по бежевым обоям уходили в бесконечность цепочки коричневых прямоугольников, да и от них Лекашер с удовольствием избавился бы, если б то было в его власти. Единственным украшением служил портрет аббата Прево, висевший рядом со старым, покрытым пятнами зеркалом.
Виктор и Кэндзи заняли два плетеных стула перед столом инспектора. Несмотря на жару, хозяин кабинета, рослый, массивный человек, был в застегнутом на все пуговицы фланелевом жилете.
— Похоже, мне от вас не отделаться, месье Легри, — проворчал он. — Решительно, вы как та проклятая рука, которой меня стращала в детстве нянька. Не слыхали? Нянька говорила: если найдешь на дороге отрубленную руку и столкнешь ее в канаву, ночью рука непременно вылезет и оторвет тебе ноги.
— Такова уж ваша судьба, — сочувственно покивал Кэндзи.
— Общением с вами, месье Мори, я тоже сыт по горло. Ладно, к черту мои душевные терзания! Я готов испить эту чашу если не до дна, так до осадка!
— Надеюсь, эта ваша бессодержательная риторика — всего лишь преамбула?
— Я оправдаю ваши надежды, месье Легри. Приступим к процедуре. — Инспектор сердито ткнул пальцем в сторону разложенных на столе обгоревших тряпок и причудливо оплавленных предметов.
Кэндзи осмотрел их с каменным лицом, он совсем не казался взволнованным, но Виктор заметил, как подрагивало его левое веко.
Инспектор Лекашер не спускал с японца глаз.
— Ну?
— Я не могу ничего опознать, — пожал плечами Кэндзи.
— А вы, месье Легри?
— Признаться, я тоже в замешательстве. Мне случалось бывать в переплетной мастерской Андрези, но на его одежду я как-то не обращал внимания…
— Где находится тело? — спросил Кэндзи инспектора.
— В морге.
— Кто-нибудь позаботится о похоронах?
— Полагаю, родственники. Мы уже дали объявление в газетах.
— Если никто не откликнется, я сам этим займусь. Мне выдадут тело?
— После того как закончится расследование.
— Расследование? — нахмурился Виктор.
— Нам нужно выяснить причину возгорания. Думаю, дня за два-три управимся.
— В мастерской были книги. Что-нибудь уцелело? — поинтересовался японец.
— Пожарные приехали слишком поздно из-за этих чертовых студентов. — Инспектор Лекашер поморщился. — У сопляков хватило наглости штурмовать префектуру полиции!
— Ходят слухи, что у нас скоро будет новый префект, — рассеянно проговорил Виктор, вертя в пальцах оплавившиеся карманные часы, которые он взял со стола инспектора.
— Да уж! И месье Лепин [185]сумеет навести порядок! — Лекашер уже несколько минут сверлил Виктора таким нехорошим взглядом, что Кэндзи с трудом удержался от комментария: «Бойся кобры — ее взгляд пронзает насквозь…» — Чашу — до дна, — мрачно повторил инспектор. — Всякий раз, когда в Париже происходит убийство или серьезный несчастный случай, кто сует свой любопытный нос поперек меня в пекло? Вы, месье Легри. Это начинает надоедать. И вызывает подозрения. Откуда, скажите мне, в вашем близком окружении столько бедолаг, обреченных на безвременную кончину? Вы что, притягиваете несчастья? Или у вас дар предвидения?
— Возможно, мною владеют какие-то силы, природа которых мне не известна, — холодно произнес Виктор.
Инспектор Лекашер, с трудом сдерживая раздражение, подался к нему, упершись ладонями в стол:
— Очень содержательный ответ! Извольте объясниться, месье Легри! Хватит увиливать!
— Пьер Андрези был моим другом, — спокойно вмешался Кэндзи. — месье Легри поддерживал с ним сугубо деловые отношения. Пути этих людей пересеклись волей случая.
— То вы о судьбе толкуете, то о случае! И как-то так получается, что случай только и делает, что работает на месье Легри! — Лекашер выдернул из стола ящик, шумно порылся в нем и извлек сигару с коробком спичек. Закурив и жадно затянувшись, выпустил облако голубоватого дыма. — Ладно, признаю: немного погорячился, — хмуро проговорил инспектор после второй затяжки, обращаясь исключительно к японцу. — Однако и вы поймите: ежели накипело, надобно пар выпустить, не то взорвусь. Особенно когда приходится иметь дело с такими гражданами, — он мотнул головой в сторону Виктора. — Тоже мне книготорговец, даже не смог найти нумерованное издание «Манон Леско»! Ладно… Использовал ли ваш друг в своем ремесле горючие вещества?
— На моей памяти — нет, — покачал головой Кэндзи.
— В мастерской было газовое освещение или керосиновые лампы?
— По-моему, я видел у него керосинки.
Инспектор открыл папку с делом и принялся перелистывать бумаги.
— У Пьера Андрези были враги? — спросил он, не поднимая головы.
— О боги, нет конечно! Его все уважали… Неужели вы считаете, что это был поджог?
— Я ничего не считаю, я расследую, — отрезал Лекашер. — И надеюсь, что вы двое ни в коем случае не последуете моему примеру. Посвятите себя без остатка торговле книгами. Всё, можете быть свободны. Я достаточно ясно изложил свою позицию, месье Легри?
— Предельно ясно, — сухо отозвался Виктор. — Кстати, инспектор, а где же ваши леденцы? Опять променяли их на сигары?
— Узнав имена друзей покойного, я предпочел вред от табака разлитию желчи, — процедил сквозь зубы Лекашер.
Кэндзи, сгорбившись, медленно брел по Новому мосту, и Виктор, преисполненный сострадания, подстроился под его шаг:
— Вы ведь были очень дружны с Пьером Андрези?
— Да. Сколь ничтожна и возвышенна… — тихо проговорил японец, останавливаясь.
— Простите?..
— Жизнь людская ничтожна и возвышенна. Прах — вот все, что остается от человека, его стремлений и упований.
Виктору захотелось взять приемного отца за руку, но оба чурались подобных проявлений нежности, и он облокотился на парапет, провожая взглядом пароход, увозивший пассажиров по Сене из Шаратона к Пуэн-дю-Жур. Недомолвки инспектора Лекашера раздразнили его любопытство. Что, если пожар в мастерской действительно не был несчастным случаем? Затеять новое расследование? Задача не из легких… Виктор подумал о Таша. Из любви к ней он отказался от своей страсти раскрывать преступления и порой об этом жалел. Он прикурил сигарету и задумчиво повертел в пальцах зажигалку, пощелкал, открывая и закрывая крышку. Огонек выметнулся, исчез, выметнулся… Нет! Никаких расследований! Он же дал слово…
— Инспектор Лекашер спросил, не было ли у Пьера врагов. Что за нелепость! — покачал головой Кэндзи. — Это не мог быть намеренный поджог. Пьера любили и ценили…
— Издержки профессии — инспектор обязан проверить все версии. Что же касается месье Андрези, вы правы, нелепо предполагать, что кому-то понадобилось свести с ним счеты. У него остались родственники?
— Какой-то кузен в провинции, седьмая вода на киселе.
— Кэндзи, может быть, примете сердечные капли?
— Нет-нет… Виктор, меня очень беспокоит Айрис. Каждый вечер уходит, не говорит куда. Питается кое-как. Кончится тем, что она заболеет. А ведь я ее предупреждал: из такого безалаберного жениха не выйдет достойного мужа. И вот пожалуйста, свадьба отложена на неопределенный срок. Я чувствую себя ужасным отцом, но что я могу поделать? Она ничего не желает слушать. Не могли бы вы…
— Я уже говорил с Жозефом, он непреклонен. Чувствует себя оскорбленной невинностью, поэтому ни за что не сделает первый шаг к примирению. Вот если бы на это согласилась Айрис…
— Цып-цып-цып, мои хохлушечки, пора подкрепиться! Лопайте от пуза, толстейте-жирейте, тогда и у меня будет пир! — Разбросав зерно, мамаша Мокрица повысила голос, перекрывая гомон птичьего двора: — Мсье Фредерик! Я ухожу, а вас ждет горячий кофе!
Фредерик Даглан рывком сел на кровати и потер глаза, прогоняя остатки сна. На мгновение ему показалось, что он у себя дома, в Батиньоле, в доме номер 108 по улице Дам, где снимал комнату с кухней. Но светлая визитка на «плечиках», прицепленных крючком к планке на дощатой стене, напомнила ему о месте пребывания. Фредерик встал, заправил одеяло, натянул брюки, рубашку, сунул ноги в башмаки и вышел из пристройки. В беседке на грубо сколоченном столике обнаружились кофейник, чашка, масленка и краюха хлеба. Сполоснув лицо над рукомойником во дворе, он пристроился на табуретке и сделал себе бутерброд. Пожалуй, хватит отсиживаться — настала пора действовать. Сначала наведаться к Анкизе и забрать у него коммивояжерский чемоданчик с образцами спиртных напитков. А затем уже начать выслеживать того свидетеля…
«Да уж, вляпался я, как слепая курица. Ну ничего, битва проиграна, зато война еще не кончена».
По воскресеньям те, у кого была возможность покинуть шумные улицы столицы, поднимались на укрепления. С земляных валов открывался вид на луга и леса в утренней дымке. Вдали петляла лента реки, парусные шлюпки скользили по ней на север, к морю. На валах было вдоволь закусочных и кабачков, где можно отведать устриц и кислого молодого вина. Для детей старались разносчики сладостей, повсюду вертелись карусели. Весной в зеленой траве прятались маргаритки. Работницы, урвав пару часов свободного времени, забывали здесь об усталости. В городе они с утра до ночи хлопотали на кухне в чаду, на заднем дворе или в лавке, мечтая об одном: выйти замуж за помощника мясника или за приказчика из бакалеи, вырваться от ненавистных хозяев, пожить в свое удовольствие наконец.
Фредерику Даглану нравилось бродить по насыпи в праздной толпе среди представителей социальных низов — тех, кого он считал своими братьями и сестрами. Девчушка в колпаке, сооруженном из газеты, погоняла десяток коз, в сторонке на солнышке грелся горбатый ослик: на шкуре протерлись светлые дорожки от упряжи. Какой-то мужчина, посадив маленького сына на закорки, карабкался по склону, мальчуган заливисто хохотал. Внизу, во рвах, громоздились горы мусора, гнили отбросы, исторгнутые Парижем.
Припекало. Фредерик снял пиджак. Выхватывая взглядом лица и фигуры, залитые ярким утренним светом, он не мог отделаться от ощущения, что они столь же причудливы и нелепы, как образы ускользающего сна. Впрочем, когда спишь, самые бессвязные видения кажутся совершенно естественными.
Перекинув пиджак через плечо, он спустился на внешнее кольцо Бульваров. Город привычно настраивал утренний оркестр: копыта першеронов, впряженных в мусоровозки, тяжело бухали по мостовой, громыхали телеги, дребезжали тачки, перекрывая грубые голоса бродячих торговцев. Баба в отрепьях и засаленном колпаке выползла из нагромождения листов жести, видимо служивших ей жильем, и опорожнила в канаву ночной горшок. Крышка горшка звякнула, эхом раскатился хриплый крик петуха.
— Эй, добрый господин, кинь медяк, мимо не проходи. Мне б штаны купить, чтобы зад прикрыть, а то, вишь ли, средства повышли. Год работаю рук не покладая, а все одно недоедаю.
Фредерик Даглан протянул монету даровитому босяку с красным носом пропойцы, перепрыгнул пару неприятного вида луж застоявшейся черной воды и направился к заставе Клиньянкур. По грязным улочкам ветер гонял пыль. Фредерика внезапно охватила смутная тревога. Что он будет делать, когда найдет того свидетеля?..
Над стойкой красовалась надпись:
Фредерик Даглан прочитал ее с порога заведения «У Кики» на пересечении улиц Фобур-Сент-Антуан и Шеврель. Тротуар у входа заполонили столики, окруженные живой изгородью из бересклетов, внутреннее помещение включало два зала — малый отделен от большого застекленной перегородкой. В центре большого зала водружена печка, в глубине — стойка. В трудовые будни, по вечерам, «У Кики» отбоя не было от посетителей, большой зал заполоняли окрестные лавочники, занимали столики, банкетки, стулья и ревниво пасли свободные места для своих запаздывающих компаньонов. Случайным посетителям отводился малый зал. В кафе приходили выпить рюмочку полиньяка, выкурить сигару, сыграть партию в триктрак или в домино. Завсегдатаи спешили сюда день изо дня, как чиновники на службу в министерство, и жизнь в заведении шла по неписаным, но строгим правилам: левая половина большого зала принадлежит игрокам, правая — тем, кто расположен побеседовать за чашечкой кофе или почитать газету. Банкеточники никогда не занимают стулья, приверженцы стульев не претендуют на чужие банкетки. Это очень облегчало работу половым, успевшим изучить пристрастия большинства клиентов, а клиенты свои пристрастия не меняли.
Хозяйка, внушительных пропорций блондинка лет тридцати пяти в пышном шиньоне с челкой, вязала, восседая за прилавком. В этот час в кафе было пусто, только в углу за столиком примостился молодой солдатик и, высунув язык от усердия, кропал письмо.
— Вы хозяюшка будете?
Белокурая кариатида оторвалась от рукоделия, молча окинула Фредерика Даглана взглядом с головы до ног, нашла, что он хорош собой, и, улыбнувшись, тряхнула челкой:
— Она самая. Мадам Матиас. Чего изволите?
Фредерик заулыбался в ответ. Мадам Матиас показалась ему приветливой и добродушной, а это был хороший знак. По крайней мере, Фредерик представлял, как действовать дальше. Он умел менять повадку в общении с людьми — демонстрировал рафинированные манеры, если того ждал собеседник, давал этакого аристократа или держался попросту, пуская в ход свое обаяние.
— Остроумный у вас девиз, — указал он на плакат над стойкой.
— О, его еще мой дед повесил. Он воевал в Крыму и привез оттуда эту русскую поговорку.
— А в моих краях говорят: «Алкоголь медленно убивает? Вот и славно, мы ж никуда не торопимся!»
— Как-как? — засмеялась мадам Матиас. — «Мы ж никуда не торопимся?» Вот умора, никогда не слыхала! Вы, наверное, не местный?
— Да, хожу-брожу по свету, предлагаю образцы… спиртных напитков наивысшего качества по самым низким ценам!
— А у меня уже есть все что нужно.
— Жалость какая! Должно быть, я под несчастливой звездой родился. Куда ни приду — у всех всё есть, и приходится убираться восвояси несолоно хлебавши.
— Ну, может быть, вам все-таки повезет. Покажите-ка, что там у вас.
Фредерик Даглан с готовностью откинул крышку чемоданчика, на дне которого были закреплены крошечные бутылочки.
— Только самое лучшее, мадам!
— Я вам верю, — вздохнула кариатида, так что пышная грудь ее всколыхнулась, — да вот завсегдатаи мои все как один с лужеными глотками — к кислятине всякой привычны и к домашним настойкам. Боюсь, ваши коньяки с арманьяками, сударь, они не оценят. Вам бы пройтись по ресторанам на Больших бульварах.
— Что ж, спасибо за совет, непременно воспользуюсь. А чашечкой кофе угостите? Черный, пожалуйста.
— А что же, вы наугад ходите? — полюбопытствовала мадам Матиас, наливая в чашку дымящийся кофе. И стыдливо расправила на груди потревоженную недавним вздохом блузку. — Без уговору?
— Да, пытаю судьбу. Вот уже все питейные заведения в предместье Сент-Антуан обежал и повсюду получил от ворот поворот… Кстати, возможно, я ошибаюсь… странно, но название вашего кафе — «У Кики» — кажется мне знакомым…
— Ну конечно, вы наверняка читали в газетах о том деле.
— О каком деле? — вскинул бровь Фредерик.
— Об убийстве месье Гранжана, эмальера с улицы Буле. Его закололи кинжалом тут неподалеку. Такой славный был господин! Каждое утро заходил сюда. Подойдет, бывало, к стойке и давай дразнить Фернана — это наш гарсон. «Фернан, — говорит, — мне кофе с пенкой, но не вздумай туда плюнуть!»
— Боже мой, ничего не слышал об этом убийстве! А вы видели место преступления?
Мадам Матиас похрустела пальцами и решительно наполнила два бокала белым вином.
— А как же, сударь, одной из первых прибежала. Крови-то сколько было!.. Потом, конечно, тротуар отмыли. Ох, мамочки, до сих пор как вспомню, так в дрожь бросает, вот послушайте, как сердце колотится. — Она схватила Фредерика за руку и прижала его ладонь к своей груди.
— Прям выскочит сейчас, — подтвердил Фредерик. Необъятная грудь ходила под его ладонью ходуном, как море в ненастье.
Мадам Матиас повторила недавний успешный вздох, и Фредерик поспешил высвободить руку.
— Ах сударь мой, как же вы меня растревожили, — выдохнула кариатида, — такое напомнили…
— Вы несравненны, мадам, — промурлыкал Фредерик, подавшись ближе, — как рассказчица. Продолжайте же.
— Ну да. Самое ужасное — его глаза. Они были широко открыты! Я как заглянула ему в лицо — закричала громче, чем Жозетта Фату. А она-то убийство видела. Я на ее крик и выскочила, принялась успокаивать бедняжку — с ней случилась истерика, и сами понимаете, было отчего. Потом я сказала Фернану: «Беги за фликами!» Ох боже-боже, вот так и не знаешь, где тебя смерть подкараулит, стало быть, надо получать от жизни удовольствие, пока можно. Вы согласны со мной, сударь?
— Вы сказали — Жозетта Фату? Кто она?
— Цветочница-мулаточка, живет на улице Буле.
— Неужели она видела убийцу?
— Кто ж его разберет! Бедняжка божится, что нет, но она ведь напугана, и ее можно понять — только представьте, ведь убийца может вернуться, чтобы заставить ее замолчать. Не желаете еще кофе? За счет заведения.
— Благодарю, мадам, но мне пора. — Фредерик с утомленным видом закрыл чемоданчик.
— Куда же вы? Оставайтесь, позавтракайте, в этот час не бывает клиентов, я вам приготовлю омлет с картошкой — нигде такого больше не отведаете! — Заметив, что он колеблется, мадам Матиас поспешно добавила: — В этом заведении — лучшая кухня в городе, сударь, пальчики оближете! И потом, кто знает, быть может, я передумаю насчет этого. — Она кокетливо провела пальцем по чемоданчику с образцами и потупила взор. — Признаться, я вдова. Ах, это долгая и печальная история… А в моем возрасте оставаться одной так трудно…
Мишлин Баллю натянула хлопчатобумажные чулки, одернула подол платья и уселась в кресло у окна.
— Уж ливанет так ливанет, — пробормотала она себе под нос. — Мозоли у меня ноют — это верный признак, что разверзнутся хляби небесные.
За окном разгорался рассвет.
— Да уж хорошо бы ливануло — не придется тогда двор мыть. Уборка в такую жару — сущая каторга! Определенно дождь пойдет — на Четырнадцатое июля всегда льет через раз, а о прошлом годе вроде сухо было.
Сперва надо выбросить мусор, затем дождаться почтальона, а там уж она сделает себе чашечку кофе с молоком и дочитает роман-фельетон. С тех пор как ее бедный Онезим отошел в мир иной, годы помчались вскачь, ревматизм покоя не дает, и что же будет, когда ей не под силу станет выполнять обязанности по хозяйству? Домовладелец уже намекает, что оказал великую милость, доверив заботу о своем многоквартирном здании стареющей женщине. А у нее ведь никого на свете не осталось — один только кузен Альфонс, военный, всё в разъездах, гарцует по горам, по долам. Что с ней станется, когда хозяин выставит ее за порог? По счастью, есть месье Легри — вежливый такой мужчина, обходительный. Пообещал ей бесплатно предоставить в пользование комнатку для прислуги под крышей. Вот там она и поселится на склоне лет, и можно будет не покидать любимый квартал.
Мадам Баллю сунула ноги в старые башмаки со стоптанными задниками и тяжело поднялась с кресла. После смерти бедного Онезима она располнела, щеки отвисли, хорошенькое личико превратилось в бульдожью морду. Самую малость утешало лишь то, что ее приятельница Эфросинья Пиньо тоже набрала вес — это сдружило их еще больше, придав отношениям почти родственную близость. Они делились сокровенным, вздорили, мирились и жаловались друг другу на жизнь.
— Ничего не поделаешь, — вздохнула Мишлин Баллю, — жизнь — сплошное безобразие. Сама не заметишь, как превратишься в трухлявый пень, а в душе-то тебе по-прежнему останется пятнадцать…
Обиталище матери и сына Пиньо находилось на самом узком участке русла улицы Висконти, каковая брала исток в улице Сены и впадала в улицу Бонапарта. Арка вела в старинный внутренний дворик, застроенный конюшнями, со временем превращенными в каретные сараи, а потом и вовсе заброшенными. В одном из таких сарайчиков под боком дворянского особняка XVII века Жозеф и обустроил себе прибежище. Это была его башня из слоновой кости, его эрмитаж, набитый книгами, журналами, газетами и реликвиями времен Франко-прусской войны, на которой сражался его отец. Отсюда можно было попасть в собственно жилое помещение — Жозеф и его мать Эфросинья, бывшая зеленщица, а ныне домработница у хозяев сына, господ Легри и Мори, занимали две комнаты и кухню в первом этаже.
Посреди дворика возвышалась каменная уборная, лишенная слива и не подсоединенная к канализации, что, однако, не мешало ей служить гордостью Эфросиньи, которая называла это наследие века Просвещения своим Замком Естественных Нужд. Гордиться было чем — в уборной высился трон, истинное произведение столярного искусства с рельефом из листьев аканта, под ним приютилась выщербленная кювета из розового мрамора — роскошь буржуйских апартаментов. Разумеется, тут были запах и насекомые, особенно мухи — в дождливую погоду они целыми семействами искали пристанища в жилых комнатах. Эфросинья временно изничтожала эти напасти ведрами аммиака, после чего у посетителей уборной щипало в носу и першило в горле. Несмотря ни на что, Жозефа это укромное местечко, куда сами короли пешком ходят, часто выручало: здесь он мог спрятаться от бдительного ока мамаши и, забаррикадировавшись, вволю предаться размышлениям над интригой своего очередного романа-фельетона.
— Ну-ка брысь отсюда, котеночек, мне нужно привести в порядок музей твоего папочки, пока прохладно. Кто рано встает, тому Бог подает!
— Мог бы подать и тому, кто поздно ложится, — проворчал Жозеф, продирая глаза.
В следующую секунду воинственный вид Эфросиньи, вооруженной тряпкой, метлой и совком, обратил его в паническое бегство из каретного сарая, где он заснул, зачитавшись допоздна.
— Иисус-Мария-Иосиф, крестным знамением себя осеняю во славу вашу! Не дайте пропасть паршивой овце во стаде невинных агнцев. — Эфросинья отыскала взглядом распятие, стиснутое с двух сторон стопками газет, помассировала поясницу и благочестиво преклонила колени. — Господи-боженьки, пресвятая Троица и Дух Святой, милости вашей прошу, ибо согрешила. Ведаю, что раскаяние уже заслуживает снисхождения, но как же мне признаться моему котеночку, что мы с его папочкой не венчаны? Ежели он узнает, что по закону-то я все еще мадемуазель Курлак, бедняжечка умом тронется, он ведь у меня такой ранимый! — Добрая женщина кряхтя поднялась, смахнула рассеянно пыль с сундука и в отчаянии снова обратила взор к распятию: — Господи, мне много-то и не нужно, просто дай моему сыночку чуточку твоего всепрощения, чтоб он не был так суров с мадемуазель Айрис. Пусть они поженятся и народят мне внуков. Так хочется понянчить крошечек, даже если это будут узкоглазые мандаринчики! Аминь.
Воспрянув духом, Эфросинья просвистела первые такты «Кирасиров из Рейхсгофена» [186]и взялась за уборку в темпе allegro vivace. [187]
Примостившись на краешке трона, Жозеф предавался размышлениям. Превратности его собственной амурной жизни ввергли души персонажей «Кубка Туле» в чистилище, где они и застряли, похоже, навечно, ибо автор сколько ни бился, никак не мог придумать продолжение романа-фельетона.
— Так, сосредоточимся, — бормотал он. — Фрида фон Глокеншпиль в пещере. Ее мастиф Элевтерий лихорадочно роет землю и выкапывает человеческую берцовую кость. Откуда взялась эта берцовая кость в пещере?..
Его взгляд упал на листы газеты, порезанные квадратами и наколотые на гвоздь справа от трона. Жозеф задумчиво сорвал один и прочитал вполголоса:
Никто и не догадывался, что здесь, по торговым рядам улицы Риволи, в праздной толпе шагает писатель, чье имя некогда гремело на всю страну. Воистину, мимолетна слава мирская. Увы! Наши лучшие произведения писаны на опавших листьях, гонимых ветром. [188]
— Ну уж нет, со мной такого безобразия не случится. Мой «Кубок Туле» напечатают, и не на каких-то там опавших листьях! О нем еще в середине двадцатого века говорить будут!
Жозеф сдернул другой квадратик. Среди рекламных объявлений затесалось уведомление в черной рамке:
Молодой человек, разинув рот, перечитал текст. Не может быть! Мастерская сгорела в прошлую среду, 5 июля! Он поспешно осмотрел вырезку в поисках номера газеты и даты, перевернул, ничего не нашел и, сорвав с гвоздя остальные, выскочил из уборной. На бегу распихав бумажки по карманам, бросился к каретному сараю.
Эфросинья как раз закончила последний штурм, одержав неоспоримую победу над пылью. Букетики анемонов оживляли полки, на которых среди рядов книг и стопок журналов сверкали начищенные остроконечные каски и артиллерийские гильзы — хоть сейчас на парад. Свежевыстиранная кретоновая занавеска берегла помещение от набирающей силу за окном жары.
Жозеф с порога оценил ущерб: опять придется восстанавливать привычный творческий беспорядок.
— Надеюсь, ты не мои газеты на туалетную бумагу извела?! — выпалил он.
— Я?! Твои газетки, котеночек? Да провалиться мне на этом месте, коли я осмелилась твои вещи тронуть! Да и на что они мне — мадам Баллю вон поделилась старыми «Фигаро», она читает только романы-фельетоны, так-то ей всякий хлам без надобности, это ты над своими бумажками чахнешь, а у меня разве ж рука поднимется таких-то сокровищ тебя лишить, и не смотри на меня букой, на месте твоя макулатура, вон лежит, пыль собирает. Иди-ка лучше завтракать, кушать подано, сиятельный господин.
— А на этих «Фигаро» какие даты были?
— Нешто я знаю, какие даты? Мне без разницы, какими датами подтираться! Иди вон у мадам Баллю спроси.
— Ну почему я не сирота?! — не сдержавшись, воскликнул Жозеф.
Тут уж Эфросинья, и без того раскрасневшаяся, побагровела:
— А ты погоди чуток — сиротой и будешь! Я работаю как проклятая, с утра до ночи надрываюсь, из сил выбиваюсь, портки ему стираю, разносолы готовлю, вкалываю, как рабыня, и все ради чего? Чтоб остаться при черепках!
— При каких черепках? — опешил Жозеф.
— При таких! От свадьбы твоей, разбитой вдребезги! Одно утешение — помру с чистой совестью, всё я для него сделала, в лепешку расплющилась, чтоб вырастить этакого дылду, собой жертвовала, от радостей жизни отказывалась — и что получила взамен? Этот господин лишает меня удовольствия стать бабушкой! — Эфросинья Пиньо стукнула себя кулаком в обширную грудь. — Мечтала я понянчиться с карапузами, пусть и с теми, что у вас только и могут получиться — наполовину добрыми шарантонцами, наполовину япончиками, — ан нет, прахом мечты пошли! — Не переставая ворчать, толстуха побрела восвояси. — Вот она, сыновняя неблагодарность! Все для него делаешь, а он тебе прямо в душу плюет! Ох, горе мое горькое!
Жозеф с тяжелым вздохом разложил на столе квадратные кусочки газет и принялся наклеивать извещение о похоронах Пьера Андрези в свой блокнот с вырезками.
— Ох уж эти студенты, скажу я вам, мадам Примолен! Правительство всего-то и порешило закрыть Дом профсоюзов, а они какую бучу устроили! — Мадам Баллю неодобрительно поцокала языком.
— Муж у меня очень уж переживает, — сообщила ей пожилая дама, остановившаяся перевести дух перед восхождением на пятый этаж. — Думаю, придется нам уехать к родственникам в Виль-д’Аврэ.
— Вот-вот, спасайся кто может… да не так же быстро! — Мадам Баллю, отягощенная помойным ведром, едва удержалась на ногах — на нее налетел мчавшийся на всех парах Жозеф, и она вовремя успела выставить ведро перед собой. — Разуйте глаза, юноша!
— Извиняюсь. Я вас как раз искал — насчет тех «Фигаро», которые вы отдали моей матушке. Вы не помните даты выпусков?
— Так на них же написано.
— Нет, они все изрезаны, ни начала ни конца не сыскать.
— Да уж, ценят мои подарки… Было дело, отдала я Эфросинье целую стопку. Мне эти «Фигаро» приносит жилец с четвертого этажа, а я читаю там только романы с продолжением. Сейчас до того жалостливый печатают! Про старого писателя, который… А как подвигается ваше сочинение, Жожо?
— Уже заканчиваю. Так насчет дат, неужто не помните?
— Вероятно, начало месяца.
— Какого?
— Июля, какого ж еще?
Жозеф, забыв попрощаться, побежал открывать книжную лавку, а Мишлин Баллю поделилась с помойным ведром и мадам Примолен соображением о том, что вежливость как явление природы уходит в прошлое.
Добрый гений управляющих исправно хранил Жожо: месье Мори куда-то отлучился, а месье Легри как раз буксовал на велосипеде между «Эльзевиром» и лавкой фабрикантов Дебова и Гале, производивших «гигиенические товары высшего качества». Так что Жожо встретил хозяина уже за конторкой и немедленно вручил ему блокнот с вырезанным из газеты извещением о похоронах:
— Патрон, у меня для вас потрясающая загадка!
Виктор, пробежав взглядом текст в траурной рамке, пожал плечами:
— Наборщик зазевался, обычное дело… Вот это да, Жозеф, Саломея де Флавиньоль сменила гнев на милость и теперь, когда Ги де Мопассан умер, возжелала прочитать его полное собрание сочинений — глядите, Кэндзи приготовил связку книг для утренней доставки.
— «Наборщик зазевался» — это все, что вы можете сказать, патрон?! — вознегодовал Жозеф. Еще бы — Виктор Легри, прославленный сыщик, не придал никакого значения его открытию!
— Это же какая-то бессмыслица, Жозеф! — отмахнулся Виктор. — Пьер Андрези умер пятого июля, и я не думаю, что кому-то взбредет в голову законсервировать его останки, чтобы предать их земле будущей весной. И вообще, я вам уже не раз говорил: не стоит верить всему, что пишут в газетах.
Жозеф угрюмо нахлобучил кепи и подхватил связку книг.
— Раз так, прощайте, патрон. В этих стенах нечем дышать вольной птице!
Молодой человек вихрем вылетел из лавки, а Виктор облокотился на конторку, подперев подбородок кулаками. Перед ним снова, маня за собой, заплясала знакомая тень. Нет! На сей раз он не уступит демону, он обещал Таша: никаких больше расследований!
— «Оставь надежду, всяк сюда входящий», — процитировал Жожо слова Данте.
Он избавился от груза книг у мадам де Флавиньоль и поддался искушению — не пожалел денег на фиакр до ворот Шапель. После четверти часа блужданий по кварталу в поисках мистического кладбища, упомянутого «кузеном Леопардусом», ничего не оставалось, как спросить дорогу у бродяжки, жевавшего сырные обрезки на пару с собакой.
— А, знаю, перев
Продвигаясь к линии укреплений, Жозеф заблудился в лабиринте железнодорожных путей среди куч лимонита и угля, выбрался на улицу Пре-Моди, огляделся и побрел обратно. Вернувшись к начальной точке, он взял направление вдоль ветхих домишек со стенами, исписанными непристойностями, мимо подозрительных гостиниц, больше похожих на притоны, и заросших овсюгом пустырей, где тренировались в поднятии тяжестей ярмарочные силачи. За железнодорожной станцией мрачной тенью выросла потерна. [190]Внутри галереи навстречу Жозефу попадались пугающие силуэты, он различал в полумраке каких-то оборванок, бандитского вида оболтусов, бесшумно скользивших в туфлях на веревочной подошве, бродяг, сбившихся в тесные группки, и наконец вырвался на белый свет, к подножию фортификаций.
Здесь, за Великой Китайской стеной, ему открылись райские кущи. Если бы не копья фабричных дымов, терзавшие небо то тут, то там, Жозеф подумал бы, что попал в сельскую местность, — до того густо цвели здесь сады и зеленели огороды, бабочки порхали над капустным полем, даже несколько бурёнок щипали травку на лугу. Но увы, в этом промышленном предместье, как черные и белые квадраты на шахматной доске, перемежались заводы и хозяйства зеленщиков.
Кладбище в итоге нашлось — бродяжка не соврал. По аллее трясся катафалк, черная обивка посерела от пыли. Гроб сняли, семейство попрощалось с покойным, могильщики споро засыпали яму.
Вместо того чтобы разыскивать по всей территории гипотетическую могилу, Жозеф решил сразу обратиться к смотрителю. Тот сверился с реестром — Пьер Андрези среди похороненных не значился.
— Однако, версия опечатки в дате не очень-то подтвердилась, — задумчиво бормотал Жозеф, возвращаясь к линии укреплений. — Если только наборщик не зазевался настолько, что перепутал еще и кладбище. Странное это дело, очень странное. Наведаюсь-ка я в редакцию «Фигаро», да хотя бы ради того, чтоб досадить патрону!
Занятый размышлениями, он прошел мимо питьевого фонтанчика, к которому приник стройный господин, одетый слишком элегантно для здешних мест; рядом своей очереди дожидались мальчишки с кувшинами, отряженные мамками за водой.
Фредерик Даглан выпрямился, промокнул платком усы и направился к террасе бистро. Там, усевшись за столик и заказав кофе, он достал из кармана три газеты и внимательно изучил первую. А развернув вторую, чуть не опрокинул чашку: между заметками о квартирной драке и выловленном утопленнике сообщалось об исчезновении печатника по имени Поль Тэней; его бухгалтер среди деловой переписки нашел любопытное послание, в котором фигурировал леопард…
Разомлевшая от жары собака свесила башку в канаву и принялась лакать проточную воду. Как раз настал час аперитива.
Виктор запустил плоский камешек по озерной глади, и тот запрыгал, распугав уток, не преминувших гнусаво выразить свое фи. Не удостоив их внимания и даже не полюбовавшись копией храма Сивиллы в Тиволи, возведенной на вершине искусственного утеса, он направился к выходу из парка Бют-Шомон. Жозеф имел наглость заявиться в лавку лишь к концу рабочего дня, да еще с иронической усмешкой — и ни извинений, ни объяснений! Сущее наказанье, а не мальчишка. Перспектива заполучить это недоразумение в зятья приводила Виктора в ужас. Не менее пугала его мысль о том, что свадьба Айрис может и вовсе не состояться. Разрываясь между двумя желаниями — положить конец отношениям Айрис с Жозефом и увидеть сводную сестру счастливой, — он вышел на улицу Дюн.
Мастерская и жилые комнаты, которые Виктор помог снять Джине Херсон, находились во втором этаже добротного дома. Дверь открыла сама Джина — из соображений экономии она так и не наняла прислугу. Мать Таша не считала зазорным самостоятельно вести хозяйство и делать уборку, тем более что в виду тесноты двухкомнатной квартирки это не занимало много времени. Ее мастерская, в которой не было ничего, кроме стульев и мольбертов, располагалась напротив.
Виктор, ожидавший встретить у Джины только Таша, немало удивился, застав в гостиной еще и Айрис с Кэндзи — все трое сидели за столом у самовара. Джина в присборенной сзади юбке и расшитой русским орнаментом блузке выглядела не намного старше своей дочери. Японец держался, как всегда, невозмутимо, с отстраненной вежливостью, но хорошо знавший его Виктор не мог не догадаться по определенным признакам, что в присутствии хозяйки он нервничает. Джина, со своей стороны, не обращала на Кэндзи внимания. Она налила Виктору стакан чая:
— У меня только черный. — И возобновила прерванную беседу с Айрис и Таша: — Я так рада, что он опять при деле. Бедняга теряет вкус к жизни, когда чувствует себя бесполезным. — У нее был негромкий глубокий голос с едва уловимым акцентом.
— О ком вы говорите? — поинтересовался Виктор.
— О Пинхасе, — ответила Таша. — Он написал, что скоро вернет тебе долг.
— Мне совсем не к спеху…
— Для него это вопрос чести, — сказала Джина. Она взяла письмо и перевела вслух для Виктора: — «По сути жизнь в Америке ничем не отличается от того, что было в Вильно: бедняки подыхают в нищете, богатые жиреют. Но я не жалуюсь. Снимаю двухкомнатную квартирку в Нижнем Ист-Сайде. Раньше по четырнадцать часов в сутки через день строчил на машинке в Бронксе, но теперь с этим покончено, я уволился…»
— Папа вошел в долю с одним ирландцем, который держит игорный зал, представляешь?! — воскликнула Таша.
— Он что, будет принимать ставки? — осведомился Кэндзи, покосившись на Джину.
— Нет, так низко он еще не пал, — холодно отозвалась та.
— Они с ирландцем собираются заняться продажей уникального аппарата, который был представлен на Всемирной выставке в Чикаго, — пояснила Таша. — С его помощью можно передать эффект движения, проецируя на экран двадцать четыре быстро сменяющихся фотографических кадра!
Джина пробежала взглядом письмо Пинхаса и нашла нужное место:
— Вот, это называется «электрический та… хис… коп». Что такое тахископ, [191]месье Легри?
— Должно быть, усовершенствованный праксиноскоп, [192]— предположил Виктор.
Джина продолжила чтение:
— «Мы собираемся предложить публике разные модели механизмов, и все они настолько уникальны и удивительны, что я уверен — деньги потекут рекой…» Ох, надо же! Твой отец заделался торгашом! А ведь когда-то он ратовал за революцию!
— Ты несправедлива к нему, мама. Что плохого в том, что человек зарабатывает себе на хлеб? Он же не отрекся от своих идеалов — никого не эксплуатирует.
— Мне бы хотелось увидеть эти движущиеся картинки, — сказала вдруг Айрис.
Виктор, обрадовавшись тому, что сестра наконец-то выразила хоть какое-то желание, тотчас пообещал:
— Непременно свожу вас в театр «Робер-Уден». Кстати, не желаете ли вы возобновить занятия акварелью?
— Мы уже назначили день, — ответила за Айрис Джина. — Идемте, девочки, покажу вам краски, которые я заказала, — их доставили сегодня утром.
Когда дамы ушли, Кэндзи перенес свой стул поближе к Виктору.
— На прошлой неделе на торги был выставлен некий восточный манускрипт. Его приобрела Национальная библиотека — я узнал об этом от одного приятеля из Ассоциации книготорговцев. Разумеется, нет ни малейшего шанса, что речь идет о нашем…
— Кэндзи, вы подозреваете, что Пьер Андрези перед смертью продал «Тути-наме»?!
— Помилуйте! Мне и в голову такое не приходило!
— А какого числа означенный манускрипт попал на аукцион?
— Вот это я и намерен выяснить.
«Да что с ними со всеми творится? Жозеф намерен выяснить, откуда в газете взялось объявление о похоронах, теперь Кэндзи со своим „Тути-наме“… Какое-то заразное поветрие!» — хмуро подумал Виктор, но в этот момент вернулись дамы. При виде Таша он вспомнил о клятве, которую ей дал, и внезапно разозлился. Он, конечно, привык держать слово, однако сейчас почувствовал себя птицей, которую сунули в клетку и заперли дверцу. Почему Таша не понимает, что ему необходима свобода? И как об этом сказать, если сам он по отношению к ней ведет себя точно так же, с той лишь разницей, что его опасения вызваны ревностью, а Таша действительно боится за его жизнь?..
Виктор поднял голову. Нет, на сей раз он не мог ошибиться: Кэндзи совершенно околдован Джиной. «Не хватает еще, чтобы мой отчим влюбился в мать Таша — семейный портрет будет полностью укомплектован…»
Ночь пологом укрыла металлический остов, сотни зыбких огней зияли прорехами в плотной ткани мрака — в этот предрассветный час торговый павильон справа от церкви Святого Евстахия кипел жизнью: цветочная ярмарка была в разгаре. Жозетта Фату поздоровалась у входа с рябой Маринеттой — местной силачкой, достопримечательностью с фруктового рынка. Маринетта, дочь канатоходки, в свое время поколесила по стране в труппе бродячего цирка, выступала с акробатическими номерами и веселила народ в обличье бородатой женщины. Сейчас, разменяв седьмой десяток, она все еще играючи закидывала на плечи неподъемную корзину с яблоками.
— Эй, хрюшечка, пошустрей копытцами перебирай, торг уже идет полным ходом! — подмигнула Маринетта цветочнице. — А чего рыльце у тебя невеселое — беда какая?
— Нет-нет, у меня все хорошо, — выдавила Жозетта, изобразив жалкую улыбку, и заторопилась в павильон.
— Что-то не похоже, — проворчала циркачка, глядя вслед девушке, пробирающейся между охапками белых лилий и холмами фиалок.
— Солнце в букете! Лазурный берег в Париже! Дамочки, налетайте!
Цветочный рынок делился на «Ниццу» и «Париж», сюда привозили бережно упакованные плоды своего труда садоводы с юга, из Менильмонтана, Монтрёя, Вожирара, Ванва и Шаронны.
Жозетта немного расслабилась, страх отпустил — здесь-то она, по крайней мере, на знакомой территории, среди своих. До вчерашнего вечера девушка как-то держалась, но накопившаяся усталость в один миг обрушилась тяжким грузом, будто некая темная сила враз лишила ее способности сопротивляться. Однако не помирать же с голоду, надо работать. С тех пор как она стала арендовать за пять франков в неделю тележку для своего благоуханного товара и доплачивать в городскую казну четыре су за разрешение на «проезд», в кошельке почти ничего не оставалось. Каждый день Жозетта отправлялась подыскивать счастливое местечко и благоприятный час для торговли. На площади Мадлен покупатели нос воротят от простых цветов, им подавай изысканные букеты, а на площади Насьон рабочий люд, обремененный заботами о пропитании, разбегается по мастерским и потом угрюмо спешит домой — у них, у ремесленников, нет ни денег, ни времени на всякие пустяки…
Лучше всего дела шли у поставщиков «Парижа». Здесь в мгновение ока сбывали розы, камелии, гардении, белоснежные шары калины садовой. Южный говорок мешался с воровским жаргоном столичных окраин, бурная жестикуляция помогала в торгах за целые снопы мимозы и жасмина, нарциссов и гвоздик. Но Жозетта Фату этого не видела и не слышала, она покупала цветы механически, словно во сне, не думая о том, что делает. Убийство, произошедшее у нее на глазах ровно двадцать три дня назад, не желало исчезать из памяти. Перед мысленным взором цветочницы снова падал Леопольд Гранжан и маячила спина убийцы…
Пепельный рассвет уже готовился расцвести над городом всеми красками. Тощие бедняцкие жены рылись в гниющих возле рынка отбросах, надеясь найти помятые овощи, которые сгодятся на похлебку. Грузчик с красным поясом, прислонившись к фургону, хлестал вино из горлышка бутылки. В подворотне, как всегда, разбила походную кухню мамаша Бидош и уже раздавала миски рагу из говядины с фасолью собравшимся вокруг нее оборванцам:
— На вот, лопай, начини потроха горяченьким, не могу видеть, как кто-то голодает…
Жозетта вернулась к своей тележке. Переступив через носильщика, прикорнувшего на мешке у колеса, привычно разложила букеты. Рыночная суета и бодрый гул голосов в павильоне не смогли заглушить ее страх — Жозетте и сейчас казалось, что ее преследует тот самый мужчина, который вчера шел за ней по пятам. То есть вчера, заметив его на улице, она и не подумала сразу, что за ней следят, — просто утренний прохожий в надвинутой на лоб фетровой шляпе на миг привлек ее внимание, и всё.
А что, если он там, в рыночной толпе? Наблюдает за ней оттуда?..
Жозетта, поминутно оглядываясь, покатила тележку прочь от павильона. Сгорбившись, она торопливо шагала по ухабистым мостовым, напрягая руки, чтобы уберечь арендованное имущество от вмятин и царапин. Шагала, не останавливаясь передохнуть, — маленький неизвестный солдатик странствующего войска цветочников, в рядах которого были и такие, кто мог позволить себе потратить сразу франков восемьдесят, а то и сто на закупку цветов, но для большинства ежедневные траты в пять, десять, двадцать франков являли собой огромную сумму.
На площади Бастилии цветочница краем уха поймала обрывок разговора двух горемык:
— Ел нынче?
— Да уж накормили сухим горохом в приюте. Такой, знаешь ли, горох да в револьверы бы заряжать — человека убить можно.
Слова «человека убить» гулко отдались у Жозетты в голове. От ужаса перехватило дыхание. Панически заметалась мысль: «Убийца месье Гранжана! Он вернется! Он не оставит меня в живых!»
На улице Фобур-Сент-Антуан, сидя на мостовой, ревел в три ручья над разбитой бутылкой мальчишка. Жозетте невольно вспомнилось собственное детство, вернее, мать и ее бесчисленные кавалеры. Мужчины постоянно приходили в дом, и мать каждый раз выгоняла маленькую Жозетту на лестничную площадку, где та, съежившись на грязной ступеньке, вздрагивая от каждого шороха и зажмуриваясь, чтобы не видеть таящихся по углам чудовищ, сидела часами в тишине и темноте и дожидалась, пока уйдет очередной гость. Соседские мальчишки дразнили Жозетту, доводя до слез, языкастые кумушки звали Бамбулой, и девочка злилась за все эти унижения на родную мать…
Цветочница ускорила шаг, стараясь прогнать неприятные воспоминания.
Мать, больная, истощенная, всеми покинутая, перед смертью раскрыла ей тайну своего прошлого: она работала в Гваделупе на плантации сахарного тростника, хозяин каждую ночь поднимался к ней в мансарду. Вскоре негритянка забеременела, и ее отправили с глаз долой да постарались спровадить подальше: посадили на корабль, отплывавший во Францию, и на прощание кинули жалкую горсть медяков, будто кость собаке, — живи как знаешь. Здесь, во Франции, родилась Жозетта, и мечта вернуться когда-нибудь на родной солнечный остров истаяла в хмурых парижских сумерках…
Цветочница тряхнула головой — хватит! Кого она ненавидит больше? Мать, неизвестного отца, себя — мулатку, или всех до единого мужчин? Не вопрос. Мужчин. Конечно, мужчин.
Виктор и Таша прогуливались по набережной Сены. На западе небесная синева над горизонтом уже сгустилась до фиолетового оттенка, легкий ветерок немного остудил раскаленный летним солнцем город. По реке прошла баржа, и о берег заплескали потревоженные волны. Виктор вдруг хлопнул себя по лбу, старательно изобразив забывчивость:
— Ах черт! Совсем запамятовал! — И протянул Таша сверток.
Девушка разорвала оберточную бумагу — у нее в руках оказались блокнот в потертой обложке и маленькая коробочка. С подозрением взглянув на Виктора, Таша первым делом открыла коробочку — и уставилась на него уже во все глаза:
— Какая красота! Спасибо, милый! — Она залюбовалась золотым колечком с лазурным камнем.
— Это аквамарин. Тебе нравится? — Виктор смотрел на Таша с серьезным видом, заложив руки за спину. Сейчас он казался послушным мальчиком, которому очень хочется правильно вести себя на семейном обеде.
— Да, очень! А в честь чего такой подарок?
— Допустим, я решил, хоть и с некоторым опозданием, отметить годовщину нашего знакомства. Мы встретились двадцать второго июня в англо-американском баре на Эйфелевой башне четыре года назад, у тебя была прическа с шиньоном и маленькая шляпка с маргаритками, ты сидела в компании Исидора Гувье, Фифи Ба-Рен и… И я влюбился.
— Фифи Ба-Рен тогда звали Эдокси Аллар, она еще не сдалась в плен демону канкана. И кстати, ты забыл упомянуть Антонена Клюзеля.
— Я видел только тебя!
— Ты угостил меня ванильным мороженым и придумал дурацкий предлог, чтобы поехать со мной в экипаже на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт.
— А потом мы попали в затор и ты от меня сбежала.
— Но ты тайком пошел за мной.
— Ты это заметила?!
— И желала всем сердцем, чтобы ты не потерял меня в толпе.
— А я думал: она предназначена мне судьбой, она так не похожа на женщин, которых я знаю…
— И что же во мне такого особенного?
— Сложно выразить словами… Ты независимая, порой недосягаемая, будто добровольно отгораживаешься от мира, который, как мне кажется временами, отталкивает меня… — Голос Виктора стал тише, слабее. — Я ни к кому и никогда не испытывал таких чувств. В том, что ты делаешь, говоришь, в тебе самой есть что-то волшебное… и при этом ты взбалмошна, своенравна, рядом с тобой я словно иду по канату над пропастью. Но вероятно, и в этом тоже выражается моя склонность ко всему непредсказуемому и… опасному… А если я спрошу тебя, что отличает меня от других мужчин, ты сможешь ответить?
— Да, — нежно проговорила Таша, — думаю, что смогу…
Они возобновили прогулку, неспешно направились к мосту Сольферино.
— Стало быть, ты сохранил мой старый блокнот! — вспомнила Таша о втором подарке. — А я-то его повсюду искала!
— Это драгоценная реликвия, — торжественно заявил Виктор, — я возвращаю ее тебе в память о первом дне нашей совместной жизни.
Таша пролистала страницы и надолго задержала взгляд на одном эскизе: четыре года назад она набросала портрет женщины, возлежащей на кушетке.
— Эжени Патино, — прошептала девушка. — Твое первое расследование… Виктор, пообещай мне, что ты никогда бо…
— Вот, смотри! — перебил он, указав на другой эскиз. — Это доказательство того, что я тоже сразу тебе приглянулся — ты нарисовала мое лицо! Таша…
Она почувствовала, что сейчас с его губ сорвется предложение руки и сердца, и невольно отпрянула:
— Мы же и так вместе!
— Да, конечно, — смутился Виктор от того, что девушка прочитала его мысли. — Не беспокойся, я не буду задавать тебе… судьбоносных вопросов.
— Ты расстроился, Виктор?
— Нет, но мы к этому еще вернемся. Если захочешь, я в присутствии нотариуса подпишу официальную клятву никогда не препятствовать твоей карьере.
— После такого заявления, милый, ответ на вопрос, почему я выбрала тебя, очевиден. Я нашла в тебе родственную душу, которая делится со мной своим теплом, энергией, энтузиазмом. Ты всегда ждешь от жизни чего-то важного и необъятного — это придает мне сил и вдохновения.
Страстное объятие скрепило безмолвно заключенный только что договор не возвращаться больше — хотя бы в ближайшее время — ни к теме расследований, ни к теме свадьбы.
— Я приглашаю тебя в ресторан, — поклонился Виктор. — Давай поднимемся на Эйфелеву башню?
— Ну еще чего, милый, ты же терпеть ее не можешь! — засмеялась Таша.
— В таком случае, мы еще успеем на площадь Конкорд — там как раз начинается карнавал.
— По-моему, нам и здесь неплохо. Ой, смотри!
У перил моста собрались зеваки, наблюдавшие за работой собачьего парикмахера — тот вместе с помощником принимал клиентов под открытым небом на набережной Тюильри возле пришвартованной лодчонки с деревянной рубкой. Подмастерье держал на коленях черного пуделя, парикмахер ловко орудовал ножницами: выстриг «браслеты» на каждой лапке, «бретельки» на лопатках и «штанишки». Когда пациент обрел вид опереточного льва, с него сняли шнурок, заменявший намордник, и опустили страдальца на землю. Вместо того чтобы выразить благодарность, новоявленный лев тотчас разразился возмущенным лаем. Слуга, который привел хозяйского пуделя на экзекуцию, потащил его на поводке домой, зеваки, посмеиваясь, тоже начали расходиться, а парикмахер, завершив трудовой день, понес инструменты на лодку.
— Тратят, понимаешь, по десять монет на цирюльника для своих шавок, а иным некоторым мышь из буфета дулю кажет, — злобно прошамкала беззубая старуха, проковыляв по мосту мимо Виктора и Таша.
Словно в ответ на эту сентенцию, помощник парикмахера развел огонь в переносной жаровне и пристроил над ним сковородку с сосисками. Когда ветер разнес над мостом соблазнительно пахнущий дымок, Таша потянула носом.
— Как думаешь, Виктор, они согласятся продать нам парочку?
— Это ведь их ужин…
— Да там на четверых хватит! Иди же, попроси у них!
Виктор не без колебаний повиновался. Занимавшийся стряпней парень выслушал его просьбу и, взвесив все «за» и «против», заорал:
— Жан-Мари! Тут двое голодных зарятся на нашу жратву!
Из рубки показался собачий парикмахер, по-хозяйски вступил в переговоры и в итоге согласился пожертвовать две сосиски, полбагета и кувшинчик вина. В придачу Виктор получил два стакана.
Отведав угощение, Таша заявила, что этот стихийный пикник в десять раз лучше шикарного ужина за столиком на Эйфелевой башне. Они уплетали сосиски с хлебом, стоя на берегу Сены, как вдруг накатил глухой шум, и вскоре праздничная толпа затопила набережную Тюильри. Гуляки, осыпаемые отборной бранью из уст Жан-Мари, весело обстреляли лодку петардами. Виктор вздрогнул — взрывы всколыхнули в нем давние страхи перед терактами анархистов. Обернувшись к Таша, он не увидел ее — и испугался, что навсегда потерял. Заметался, встал на цыпочки, пытаясь разглядеть девушку поверх голов и, уже холодея от ужаса, почувствовал, как его тянут за рукав. Сверкали бенгальские огни. Взрывы петард гремели не переставая. Он хотел заткнуть уши, поднял руки, но в правой был стакан с красным вином, и Таша воспользовалась моментом, чтобы чокнуться с ним:
— За нас!
Волна гуляющих наконец схлынула, путь к берегу был свободен. Виктор, вернув кувшинчик и стаканы собачьему парикмахеру, нагнал Таша на опустевшей набережной. Девушка скакала на одной ноге, пиная сиротливо валявшуюся на брусчатке картонную трубочку — все, что осталось от бурной феерии бенгальских огней.
— Решила поиграть в классики? — улыбнулся Виктор.
Но Таша подобрала трубочку, развернула ее и нарисовала на картонке вот что: две брови домиком, пышные усы и вместо шляпы раскрытая книга, а рядом — кисточка в ботах и длинной юбке. Под рисунком она написала:
— То есть это я? — сделал брови домиком Виктор. — Ну и усищи ты мне придумала — такими любой галл гордился бы!
— Пришлось слегка преувеличить, чтобы ты понял, как я не одобряю этот ваш указ, предписывающий мужчинам скрывать губы.
— Цель этого несуществующего указа — подчеркнуть нашу мужественность на фоне вашей нежности и красоты.
— Ах, как оригинально! — фыркнула Таша и спрятала картонку в сумочку. — Виктор, давай вернемся?
— Ты не хочешь посмотреть фейерверк?
— Я выбираю роскошный десерт, который ты преподнесешь мне дома. Идем!
Сумерки потушили солнце, которое весь день исправно выдавало 30 °C в тени. Париж пах разгоряченной праздничным весельем толпой, к дымку жареных яств примешивался аромат леденцовой карамели. На улицах, украшенных гирляндами фонариков в цветах национального флага, отплясывали под звуки аккордеонов лавочники, приказчики, работяги; гремели духовые оркестры. В кафе «У Кики» отбоя не было от посетителей, а мадам Матиас не сводила влюбленного взгляда с нового гарсона, взятого в помощь Фернану.
Фредерик Даглан перегнулся через стойку:
— Три кружки пива, два бокала вина! — и, залихватски подмигнув хозяйке, умчался, ловко удерживая поднос снизу на кончиках пальцев одной руки. По пути он толкнул в спину какую-то девушку с кожей цвета кофе с молоком, отпрыгнул, сделал пируэт, заглянув ей в лицо, и поскакал дальше, не уронив подноса.
Жозетта Фату похолодела — это был тот самый мужчина, который преследовал ее два дня подряд. В следующий миг цветочницу бросило в жар, над верхней губой выступили капельки пота — вот оно, снова омерзительное ощущение опасности. Что нужно от нее этому человеку? Кто он такой? Раньше она никогда не видела его «У Кики». Что же делать?!..
Сдерживая дрожь, девушка на ослабевших ногах приблизилась к стойке.
— Боже мой, Жозетта, милочка, вам нездоровится? — забеспокоилась мадам Матиас.
— Нет-нет, просто так шумно, все веселятся…
— Это же замечательно! Глядите, как торговля идет — дым коромыслом! Вот, выпейте лимонаду, милочка, он вас взбодрит.
— Вы наняли нового гарсона? — спросила Жозетта и тут же испугалась — не выдала ли она своей паники, не говорила ли слишком быстро, не переиграла ли, изображая удивление?
— Представьте себе, это мой очень близкий друг, — шепотом сообщила мадам Матиас с многозначительной улыбкой. — Ох, вы совсем бледненькая, идите-ка на террасу, там еще есть свободное местечко под деревьями, в прохладе.
Улочку Висконти, и без того узкую, загромоздили ломовые дроги, просевшие под тяжестью каменных блоков, которые предназначались для реставрации фасадов. Рабочие разгружали повозку у дома номер 24, где когда-то жили Жан Расин и мадемуазель Клерон. Шум стоял невообразимый. Жозеф, протолкавшись среди стройматериалов, транспортных средств и мастеровых, в сердцах вопросил:
— И надолго этот тарарам?!
— Сам-то чего надрываешься? Они ж ни бельмеса не смыслят — им главное начать, а там как пойдет, — проворчал папаша Гюше, содержатель меблированных комнат, который наблюдал за суетой, потягивая в тенечке пенистое белое вино по десять сантимов за стакан.
Жозеф, вконец измученный, зашел на кухню за кусочком хлеба и вернулся в каретный сарай, соорудив по пути из размятого мякиша затычки для ушей. Оценив эффект шумоизоляции, он мысленно возблагодарил мать, не поленившуюся сбегать в булочную перед тем как отправиться на улицу Сен-Пер готовить обед для хозяев. Самого Жозефа сегодня в книжной лавке ждали не раньше, чем к полудню. Покусывая кончик перьевой ручки — подарка Айрис, которым он очень дорожил, — молодой человек сидел за столом, проклиная судьбу, ополчившуюся на его литературный шедевр, и пытался привести мысли в порядок.
— «Фрида фон Глокеншпиль услышала скрежет и резко обернулась, выставив перед собой кондитерскую трубочку как оружие. Со стороны башни донеслись шаги. Мастиф Элевтерий оскалился. Кто же там приближается?..» — перечитал он вслух последние строчки. — Во-во, кто же там приближается — that is the question. [194]— И обескураженно замолчал.
Отбросив тетрадку с названием «Кубок Туле» на обложке, горе-сочинитель взялся за блокнот со всякой всячиной, обычно служившей ему источником вдохновения. Уголки двух последних газетных вырезок отклеились, и он пригладил их пальцем.
— Дело об убийстве Леопольда Гранжана… заколотого кинжалом двадцать первого июня… до сих пор остается загадкой… «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?» — прочитал Жозеф вполголоса. И перевел взгляд на вторую заметку. — «Кузен Леопардус просит друзей и клиентов месье Пьера Андрези, переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс в Париже, присутствовать на похоронах… на кладбище в Шапели двадцать пятого мая. „Ибо май весь в цвету на луга нас зовет“». — И озадаченно забормотал: — Кузен Леопардус… леопард с пятнами на шкуре… Откуда этот звериный мотив в обоих текстах, которые никак не соотносятся друг с другом? А еще май два раза упоминается… Леопард в мае… Может, есть какая-то связь с зодиаком? Май — это Телец и Близнецы… Майский леопард. Мартовский заяц… Ничего не понимаю. Но непременно выясню!
…Редакция «Фигаро» находилась в районе Больших бульваров, на пересечении улиц Друо и Прованс, в здании из серого камня с табличкой «26». В нише над входом севильский цирюльник подставлял голубям бронзовые плечи и голову, и, судя по всему, окрестные птицы часто дарили его своим вниманием. Жозеф снял перед Фигаро шляпу, для храбрости представил себя сыщиком высокого класса и решительно направился в отдел приема телеграмм и объявлений, где томились от скуки секретари. Несмотря на небольшой горб, молодой человек был не лишен обаяния и, как правило, с первого взгляда внушал противоположному полу желание взять его под крыло. Понадеявшись на этот свой дар, он изобразил на лице глубокую скорбь и подошел к девушке за конторкой.
— Горе у меня, мадемуазель, такое горе, если б вы знали… На улице песни да пляски, народ веселится, а я… Дядюшка был мне как отец родной, и вот, представьте, умер. Но это, знаете ли, еще полбеды! Какой-то сумасшедший не нашел ничего остроумнее, как сообщить вам ложные сведения! — Жозеф выложил на конторку извещение о похоронах Пьера Андрези.
Девушка подняла голову, окинула посетителя взглядом, отметив белокурые волосы, в беспорядке падающие на лоб, бархатные глаза, в которых таилась мольба о помощи, и немедленно водрузила на свои буйные локоны форменную шляпку с атласными крылышками.
— Я записываю то, что мне диктуют, считаю слова и отправляю желающих разместить объявление в кассу. После того как они совершают оплату из расчета полтора франка за строку из тридцати четырех букв и приносят мне чек, я пересылаю их объявления в типографию. В мои обязанности не входит проверка сведений, милостивый государь.
— И все же, мадемуазель, обратите внимание: пренелепейший некролог. Друзей и клиентов покойного приглашают на похороны двадцать пятого мая, тогда как означенное в некрологе лицо скончалось пятого июля!
— О, люди еще и не такие нелепости печатают. Вот к примеру: «Щедрое вознаграждение тому, кто вернет мне Иерихонскую Трубу, курицу брахмапутрианской породы, намедни заблудившуюся в окрестностях горы Святой Женевьевы». По сравнению с вашим некрологом это…
— Это, однако, весьма любопытный некролог.
— Мне платят не за то, чтобы я тешила свое любопытство, гражданин. Все, что от меня требуется, — подсчитывать слова в объявлениях. А сумасшедшие у нас тут в редакции табунами ходят — не представляете, сколько я всяких чудиков перевидала!
— Сочувствую, мадемуазель, и завидую вашему терпению. Однако если бы вы согласились уточнить дату публикации этого нелепого извещения о похоронах, я был бы вам страшно благодарен.
Девушка пожала плечиками и повернулась к каталожному шкафу.
— С чего начинается текст?
— «Кузен Леопардус просит…»
— Значит, на «эл»… Так, нашла. Зарегистрировано четвертого июля. Кем оплачено, не записано. Вы удовлетворены?
— А вы совсем-совсем не помните, кто принес этот текст?
Девушка облизнула губки и принялась разглядывать собственные ногти.
— Вот так, навскидку, я вам, конечно, не отвечу. Но порой бывает достаточно сущего пустячка, какого-нибудь там стаканчика шербета или аперитива, чтобы прошлое предстало в ярком свете. Я обедаю в час дня, и если сердце вам подскажет… — Она вдруг зарделась и, не осмелившись продолжить флирт с неприступным, но очень симпатичным белокурым юношей, схватила стопку формуляров и начала ожесточенно ставить на них штемпели.
Жозеф малодушно ретировался.
«Бедняжка, похоже, в меня влюбилась. А что, она, пожалуй, хорошенькая… Но я не такой ветреник, как некоторые особы из моего окружения! Никогда я не опущусь до того, чтобы оплачивать услуги натурой… Итак, объявление опубликовано четвертого июля — накануне пожара! Разобраться бы во всем этом… Прав месье Анатоль Франс: „Нам не дает покоя то, чего мы не понимаем“. Придется все-таки обсудить задачку с месье Легри. У него в голове шестеренки раскручиваются медленно, но уж если раскрутятся — творят чудеса! Да уж, когда он в форме…»
Занятый этими размышлениями, Жозеф не заметил, как вышел на улицу Нотр-Дам-де-Лоретт. Оглядевшись, он с грустью вспомнил о прогулке в здешних краях с одной знакомой, погибшей при трагических обстоятельствах.
«Дениза Ле Луарн… [195]Валентина… Нет смысла отрицать, я нравлюсь женщинам. Сама мадемуазель Таша не устояла бы перед моими чарами, кабы не месье Легри. Кстати, она ведь живет поблизости. Час-то ранний, так что у меня есть шанс застать голубков в гнездышке!»
Но не успел молодой человек выйти на улицу Фонтен, как прямо над головой грянул раскат грома и на город обрушился ливень. Шмыгнув под навес крытого рынка, Жожо, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения, принялся ждать, когда поток хоть немного утихнет. Мимо прогрохотал фиакр, окатив его грязной водой. Прохожие спешили по улице в поисках убежища, оскальзываясь на мокрой мостовой, сталкиваясь зонтами.
Вдруг сквозь шум дождя Жозеф различил мяуканье и опустил глаза: к его штиблете жался чумазый меховой комочек.
— Эй, домик для блох, ну-ка брысь отсюда!
В ответ домик для блох — бежевая мордочка и желтые глаза-виноградины — послал ему всем своим видом такой отчаянный призыв о помощи, что молодой человек не смог на него не откликнуться. Он поднял котенка и прижал к груди, чувствуя сквозь ткань редингота, как бьется крошечное сердце. В благодарность за ласку котенок тихо замурлыкал, и шершавый язычок лизнул палец спасителя.
— Откуда ты взялся, пушистый зверь? — Жозеф посмотрел на топтавшуюся рядом под навесом девочку: — Он твой?
Девочка состроила ему гнусную рожицу и заголосила, отбивая ритм кулачком по резному косяку:
Распевая, она все заглядывала внутрь рынка, где ее мамаша-торговка за лотком у входа обслуживала покупателя.
— Где ты там шляешься, дурное семя? А ну живо иди сюда, не то промокнешь, заболеешь и умрешь! — рявкнула мамаша.
— Да, наверняка так и будет, — мрачно пообещал девочке Жозеф и уставился на котенка: — Ну что же мне с тобой делать, хитрая скотинка? Вот ведь приставучий…
Котенок свернулся клубком у него в руках и громко урчал от удовольствия. Нос и «носочки» на лапах были белые, а на самом кончике хвоста торчал реденький пучок шерстинок.
— Эта киса ко всем липнет, как банный лист, вот и ты попался, простофиля! — мерзко хихикнула девочка и поскакала к матери.
Таша только успела накинуть пеньюар из тонкого батиста — они всю ночь до утра отмечали в постели День взятия Бастилии, и Виктор лишь несколько минут назад укатил на велосипеде в лавку, — как в дверь постучали.
— Жозеф! Вы насквозь промокли!
— До костей! Месье Легри дома?
— Вы с ним разминулись… Ой, какой хорошенький!
— Я подобрал его на вашей улице. Наверное, он голодный. — Жозеф опустил добычу на пол, и котенок, выгнув хребет, шмыгнул под подол пеньюара Таша, не переставая тарахтеть, как паровая турбина.
— Вы заметили, какой у него хвост? — улыбнулся Жозеф. — Похож на половинку кисточки.
— И правда, полукисточка! Очень живописный кот. Круглая головка, тигровая шерстка, белые «перчатки»… Надо налить ему молока.
Пока Таша хозяйничала на кухне, Жозеф в сопровождении своего протеже слонялся по прихожей, загроможденной багетными рамами и книгами. На геридоне среди безделушек он краем глаза заметил картонную трубочку с опаленными краями, хотел рассмотреть ее поближе, но в этот момент появилась Таша с блюдцем молока, и «полукисточка» жадно принялся за еду.
— Он забавный. Пожалуй, я его оставлю.
— Уф, мадемуазель Таша, вы меня просто спасли! Если б я притащил его домой, матушка заставила бы меня выучить «Марсельезу» на бретонском… А месье Легри не будет возражать?
— Ну что вы, чего хочет женщина, того… — Таша усмехнулась.
Успокоенный Жозеф взял картонную трубочку с геридона и хмыкнул, увидев рисунки.
— Бенгальские огни всю ночь сверкали… — Таша подавила зевок. — При таком количестве света можно было бы целый месяц обходиться без фонарей. Ну, полукисточка, набил брюшко? Ты согласишься остаться в этом скромном жилище?
Котенок, отобедав, приводил себя в порядок, но, услышав вопрос, прервался и ответил пронзительным «мя-а-ау!».
— Жозеф, он сказал «да»! — захлопала в ладоши художница.
— Вот погодите, он еще овладеет английским, русским и японским — тогда вы точно не соскучитесь в компании этого балагура!
Таша, присев, почесала котенку пузо и наклонилась поближе, рассматривая шерсть.
— О, да он не один, тут целая толпа наездников… И кстати, он девочка.
— Как вы узнали? — брякнул Жозеф.
— Ну, по отсутствию… как это называется по-французски?
— Э-э-э…
— Мужских признаков, в общем. Полукисточка, я назову тебя Кошка!
— Что ж, мадемуазель Таша, мадемуазель Кошка, позвольте откланяться. Матушка заглянет к вам с обедом и с арсеналом щеток-метелок…
«А я, если поспешу, еще успею чуток передохнуть дома в тишине и спокойствии, перед тем как отправиться на галеры „Эльзевира“», — подумал Жозеф, выходя на улицу Фонтен.
Всю дорогу в омнибусе Жозефа не покидала мысль о том, что он упустил что-то важное. Но как болезненный зуд, который не пройдет, чешись не чешись, смутная уверенность в собственном ротозействе никак не могла переродиться в нечто конкретное. И только дома, в каретном сарае, усевшись за стол, сооруженный из ящиков, он понял, что ему напомнила та картонная трубка с двумя карикатурами на внутренней стороне. В точности такие же три обгоревших цилиндрика он подобрал в мастерской Пьера Андрези — вот они лежат, между перьевой ручкой и тетрадкой с незаконченным «Кубком Туле».
Это открытие полыхнуло в голове Жозефа электрическим разрядом.
— Бенгальские огни или «римские свечи»! В переплетной мастерской, черт побери! Ну, что ты об этом думаешь, папочка? — спросил он, глядя на фотографию, с которой улыбался букинист, прислонившийся к парапету набережной Вольтера. — Ты думаешь, что пожар случился из-за пиротехнической ошибки? Не знаешь, да?
Окружающий мир вдруг подернулся волной, Жозефу показалось, что он смотрит на события и факты сквозь толщу воды и не может различить очертаний.
— Чушь какая-то! Кому понадобилось пускать фейерверки за десять дней до Четырнадцатого июля? Разве что… Ох проклятье! У меня в руках настоящие улики! Надо срочно доложить патрону!
…Виктор, пьянея от скорости, крутил педали, и никелированный велосипед с каучуковыми шинами без фонаря и клаксона вихрем летел по бульвару Сен-Жермен. Вне себя от гордости, плавно покачиваясь на оснащенном рессорами седле, ездок лавировал между экипажами, то и дело создававшими заторы — но только не для него! Прощайте, битком набитые омнибусы и утомительные пешие прогулки!
Мостовая уносилась назад из-под колес, вот уже на углу улицы Иакова замаячила вывеска «Эльзевира» — Виктору предстояло заступить на вахту, чтобы Айрис и Кэндзи могли провести вместе вторую половину дня. Он позволил себе напоследок крутой разворот с боковым скольжением, заскочил двумя колесами на тротуар, и «бабочка» встала как вкопанная перед домом номер 18.
Разумеется, Жозеф где-то пропадал. В последнее время этот юноша демонстративно манкировал своими обязанностями и вообще вел себя вызывающе — Виктор был крайне им недоволен. «Надо будет завинтить гайки, парнишка совсем от рук отбился», — решил он и, закатив свой драгоценный велосипед в подсобку, взбежал по винтовой лестнице на кухню, где подкрепился еще теплым рататуем с белым вином. А едва услышав звон колокольчика на входной двери и знакомый голос «Эй, есть кто-нибудь?», ссыпался по ступенькам — ему не терпелось задать перцу нерадивому управляющему.
Однако Жозеф, не дав патрону и слова молвить, разразился пламенной речью, в которой фигурировали извещение о похоронах в «Фигаро», леопард, месяц май и картонные трубочки, начиненные порохом. Это словоизвержение было прервано лишь приходом клиента. Когда пижонистый молодой господин, нежно прижав к сердцу книгу «О дендизме и Джордже Браммеле», [196]расплатился и, счастливый, покинул помещение, Виктор с саркастической усмешкой повернулся к Жозефу:
— Должен сообщить, что вы опоздали на полчаса.
— Знаю, патрон, виноват! — отмахнулся управляющий. — Но вы подумайте: такое огромное количество совпадений просто не может не иметь логической связи! Дата в извещении кузена Леопардуса — это не ошибка, не результат невнимания приемщицы и не следствие зевательного недуга наборщика. Я проверил: извещение поступило в редакцию «Фигаро» четвертого июля, накануне пожара. Правда, имя автора мне, увы, узнать не удалось.
— Верно ли я понял? Вышеизложенная вами галиматья призвана свидетельствовать о том, что смерть Пьера Андрези — это убийство, замаскированное под несчастный случай? Поправьте меня, не стесняйтесь, Жозеф, если я говорю глупости.
— Помимо этой галиматьи, есть еще кое-что, патрон. Двадцать первого июня отбросил коньки некий эмальер, и это было самое настоящее, ничем не замаскированное убийство — его закололи кинжалом. Полиция нашла на трупе визитную карточку, и, бьюсь об заклад, вы нипочем не догадаетесь, что там написано!
Виктор, положив ладонь на голову гипсовому Мольеру, молил силы небесные ниспослать ему терпения. Жозеф между тем полистал свой блокнот и прочел вслух:
— «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя май дарит нам тропу уединенья. Дано ли эфиопу изменить цвет кожи, леопарду — избавиться от пятен на шкуре?» А, патрон? Я залез в «Словарь французского языка» Поля-Эмиля Литтре и что же там обнаружил? Первая часть первого предложения — строка из Бодлера, [197]вторая часть — из Андре Шенье. [198]Про эфиопа и леопарда — цитата из пророка Иеремии. А последняя фраза в извещении о похоронах Пьера Андрези — «Ибо май весь в цвету на луга нас зовет» — принадлежит Виктору Гюго! [199]
Тишина оглушила Виктора. Такое же страшное, грозящее раздавить безмолвие навалилось на него в тот день, когда он, шестилетний мальчишка, тонул в озере Серпантин в лондонском Гайд-парке. Необъятное воздушное пространство превратилось в обволакивающую, рвущуюся в легкие магму, он оглох, и эта глухота напугала его тогда больше, чем мысль о смерти.
— Патрон? Ау, патрон!
— Да, Жозеф, я вас слушаю.
— Помните начало извещения? «Кузен Леопардус…»
Виктор присел на край стола Кэндзи и принялся рассеянно выводить пальцем спирали на бюваре. А что, если в то воскресенье 1866 года он действительно утонул? Так и остался там, на дне озера Серпантин? И годы, которые он якобы прожил с тех пор, — всего лишь иллюзия? Перед глазами встало лицо Таша — нежное, одухотворенное… и он понял, что жив.
— Жозеф, может, хватит выдумывать?
— Картонные трубки я не выдумал! Я все ломал голову, что же это такое, а потом увидел такую штуку у мадемуазель Таша, с карикатурами…
— Как, черт возьми, вы узнали, что Таша упражнялась в рисовании на картонке от бенгальского огня?
— Я был сегодня утром на улице Фонтен, вас искал, но вы уже уехали. Мадемуазель Таша впустила меня, потому что я весь вымок под дождем и еще принес ей… э-э… я принес вам обоим скромный подарок. — Жозеф предпочел не уточнять, что именно, вернее, кто именно был подарком, из опасения, что патрон не очень-то обрадуется встрече с пушистым зверем.
— Так что насчет этих ваших трубок?
— Я понял, что полые цилиндры, подобранные мною в мастерской Пьера Андрези после пожара, — это шашки фейерверков, и что, возможно, именно они спровоцировали возгорание. Я уже говорил вам об этом, но вы меня не слушали!
— Давайте с начала, Жозеф. В переплетной мастерской были бенгальские огни. Допустим, они загорелись. И вы полагаете, что от этого вспыхнул керосин в лампе?
— Нет, патрон, это были не бенгальские огни, а «римские свечи» — трубки, начиненные смесью пушечного пороха, селитры, серы, каменного угля или еще какой-то горючей гадостью. Я подобрал в мастерской три — возможно, их было больше. Связка из десятка таких штуковин может наделать дел.
— Инспектор Лекашер намекал на вероятность намеренного поджога…
— Так и было, патрон! Вы же не станете отрицать, что…
— Дайте мне подумать, — перебил Виктор. Он сердито нахмурился — как всегда, если приходилось концентрироваться на решении сложной логической задачи, — и заговорил вполголоса, размышляя вслух: — В извещении о похоронах Пьера Андрези, назначенных на май, хотя он умер в июле, повторяются слова, написанные на карточке, которая найдена на месте убийства незнакомого нам эмальера, в обоих случаях цитируются стихи… Два убийства, один убийца? В этом действительно нужно разобраться… Да, но я ведь поклялся Таша… — Он замолчал.
— Начинаем расследование, патрон? — Глаза Жозефа под растрепанной челкой лихорадочно блестели, он весь дрожал от нетерпения, как собака при виде лакомства: «Дашь сахарок или не дашь? Да плевать мне на твои угрызения совести! Сахарок давай!»
— Начинаем, Жозеф, только тихо, — решился Виктор.
— Да, да, да, патрон!!! Никто ничегошеньки не услышит, особенно мадемуазель Таша!
— У нас есть два следа: Пьер Андрези и эмальер… как его звали?
Жозеф заглянул в блокнот:
— Леопольд Гранжан.
— Адрес?
— Его убили утром на улице Шеврель — наверняка он жил где-то поблизости. В любом случае, найти эмальерную мастерскую будет нетрудно.
— Завтра воскресенье, вы свободны?
Жозеф хотел сказать «да», но вспомнил, что пообещал матери сводить ее в «Фоли-Драматик» — комиссионерка с Центрального рынка раздобыла им две контрамарки на утреннее представление водевиля «Трещотка» [200]в трех актах, а перед тем они условились позавтракать там же, на Центральном рынке, у Жежены. Эфросинья так ждала этого дня, что сын чувствовал себя не вправе лишить ее удовольствия.
— К сожалению, нет, — вздохнул он.
— Ничего, займемся эмальером, когда будет время, — кивнул Виктор. Сам-то он не сомневался, что сумеет улизнуть от Таша на пару часов, чтобы осмотреть пепелище на улице Месье-ле-Пренс. — Да, Жозеф, и месье Мори совершенно незачем об этом знать. Ни слова ему!
— Можете на меня рассчитывать, — заверил молодой человек, возликовавший от того, что станет единственным помощником гениального Виктора Легри.
Внешность и повадки Адольфа Белкинша всецело соответствовали его фамилии. Выдающиеся верхние резцы, умная мордочка лесного грызуна, обрамленная рыжей шерстью бакенбардов, и остроконечные уши — он действительно напоминал гуманоидную белку, облаченную в сюртук и безнары. [201]Месье Белкинш полагал свою книжную лавку на улице Сурдьер неким преддверием Азии, и потому ничуть не удивился, завидев переступившего ее порог японца.
— Милостивый государь, я ваш коллега, — поклонился Кэндзи и вручил хозяину визитную карточку. — Мне стало известно, что Национальная библиотека имела счастье приобрести в начале этого месяца на аукционе Друо лот из нескольких восточных манускриптов, принадлежавших ранее вам. Могу ли я осведомиться об их происхождении?
Белка подергала верхней губой и развела лапки в стороны, что могло означать примерно такой уклончивый ответ: «Черт его знает, откуда они взялись!» или «Одному Господу ведомо оное происхождение!»
— Прошу простить за настойчивость, но мне совершенно необходимо удостовериться, что ни один из означенных манускриптов не имел в качестве французского заголовка следующий: «Тути-наме, или Собрание пятидесяти двух сказок попугая». Я получил от оценщика, работавшего на тех торгах, полный список, и одним из пунктов значится некий «памятник персидской письменности без титульного листа, богато украшенный миниатюрами».
Беличье серое вещество задымилось от усердия. Оно конечно, у посетителя раскосые глаза и визитная карточка провозглашает его почтенным книготорговцем, однако ничто не мешает этому господину, успевшему наведаться в контору на улице Друо, оказаться полицейским осведомителем. И Адольф Белкинш встал на защиту своих гроссбухов:
— Вероятно, коллега, вам знакомо положение дел в книжной торговле: бывает, годами копишь тонны макулатуры, не представляя ее истинной ценности, а в один прекрасный день избавляешься от нее единым махом.
— Именно потому, что мне знакомо положение дел в книжной торговле, коллега, я понимаю ваше нежелание раскрывать свои источники. Скажите мне только, действительно ли вы приобрели персидский манускрипт без титульного листа и у кого.
Адольф Белкинш быстро посоветовался с Адольфом Белкиншем и принял решение пойти на компромисс. В конце концов, этот самурай в шапокляке ведет себя вежливо и миролюбиво, он достоин некоторого вознаграждения.
— Сделка состоялась в конце июня, в кафе при Опера. И у меня есть основания считать, что продавец — человек честный.
— Как он выглядел?
— Довольно упитанный, румяный, за пятьдесят, волосы — соль с перцем.
— Что-нибудь еще?
— Когда он поднялся со стула, достал мне макушкой ровно до плеча, а у меня рост метр шестьдесят восемь. — Адольф Белкинш похмурился и поморгал — видимо, это означало, что разговор окончен.
— Благодарю вас, — приподнял цилиндр Кэндзи. Поскольку беседа оказалась не слишком плодотворной, ему ничего не оставалось, как отправиться на поиски «Тути-наме» в лабиринты Национальной библиотеки.
В лабиринты Кэндзи проник через монументальный вход на улице Ришелье напротив площади Лувуа. Вестибюль вывел его во двор, откуда, преодолев несколько ступенек крыльца, он попал в коридоры отдела восточных рукописей. Оставив в гардеробе трость и цилиндр, Кэндзи, давний обладатель читательского билета, беспрепятственно направился прямиком в рабочий зал — просторное квадратное помещение с полукруглой нишей, служившей прибежищем библиотекаря. Литые колонны в мавританском стиле поддерживали высокий свод, толстые ковры приглушали редкий шепоток исследователей, которые трепетно перелистывали страницы старинных книг, отрываясь от чтения только для того, чтобы обменяться мнением с собратьями или обмакнуть перо в чернильницу и сделать выписку. Все это создавало покойную атмосферу храма знаний, пребывание в коем всегда доставляло Кэндзи истинное наслаждение. Он перебрал карточки в нескольких каталожных ящиках, однако быстро оценив масштаб поставленной перед собой задачи, предпочел обратиться к служителю библиотеки.
— Манускрипт попал к нам недавно? — шепотом уточнил щуплый сгорбленный человечек со скошенным лбом. — В таком случае советую вам справиться о нем в отделе новых поступлений.
Кэндзи вернулся к гардеробу, забрал трость и цилиндр, снова вышел во двор. По дороге к отделу новых поступлений в другом подъезде он миновал анфиладу комнат с высокими потолками и стенами, увешанными тысячами картин. В искомом кабинете один-единственный служитель прилежно разрезал длинным ножом страницы толстенного словаря, и похоже, это монотонное занятие так его истомило, что, завидев посетителя, он страшно обрадовался.
— Могу ли я быть вам чем-нибудь полезен, почтенный читатель? — прозвучал пронзительный контратенор, и Кэндзи удивленно воззрился на странное существо, выжидательно уставившее на него пару круглых, блестящих, чернильно-черных глаз, которые казались огромными за толстыми линзами очков.
Библиотекарь пару секунд рассматривал японца агатовыми глазищами, подергивая себя за мочку левого уха. Он не собирался упустить счастливую возможность отвлечься от постылой рутины и решительно поднялся из-за стола.
— Вообразите себе, о почтенный читатель, что сейчас вы стоите на берегу необъятного океана бумаги, уровень коего день за днем прибывает, ибо воды его не испаряются, — пропищало существо, выбираясь из логова и подкрадываясь к Кэндзи.
Японец попятился:
— Э-э, да-да… Видите ли, я ищу манускрипт, в котором не хватает титульного листа…
— Две реки, не смешивая течения, неустанно пополняют своими водами сей океан. С одной стороны в него впадают потоки экземпляров из новых тиражей, с другой — издания и памятники письменности, приобретенные на аукционах. Новинки и раритеты, раритеты и новинки — всё здесь, всё учтено!
— Не сомневаюсь. Я, видите ли…
— Только представьте, сколь благородна миссия, выпавшая на нашу долю! Мы призваны собирать всю печатную и рукописную продукцию, сортировать ее, разрезать страницы, переплетать, штемпелевать, нумеровать. Задумывались ли вы об этом когда-нибудь?
— Каждый вечер на сон грядущий, — отрезал Кэндзи. — Однако я хотел бы…
— Тома, поступившие в библиотеку, распределяют по шкафам. А при нынешних масштабах выпуска печатной продукции в них уже трудненько ориентироваться, знаете ли! Но это еще полбеды, почтенный читатель, — количество книг не идет ни в какое сравнение с потоком периодики, хлынувшим в библиотеку сейчас, в конце нашего века. Три тысячи, почтенный читатель, три тысячи в год — это только журналы, и то ли еще будет! А уж про ежедневные газеты, французские и зарубежные, и говорить нечего. Не стану перечислять вам крупнотиражные, но со всеми этими «Марнскими пчелами», «Лотскими курьерами», «Шаролескими вестниками» и «Корезскими герольдами» что вы будете делать, а?
— Ничего я с ними не буду делать, — буркнул Кэндзи. — Я ухожу.
Библиотекарь, охваченный паникой, вцепился ему в рукав — шанс побездельничать до окончания рабочего дня ускользал из-под носа.
— О, не гневайтесь, почтенный читатель. Раз уж Господь наделил нас способностью усваивать знания, надобно пользоваться ею при любом случае. Так чем же я могу вам помочь?
— Вы можете дать мне справку о персидском манускрипте без титульного листа, недавно поступившем сюда, в Национальную библиотеку, — процедил сквозь зубы Кэндзи.
— В таком случае, нет никакой необходимости вести вас в хранилище драгоценных рукописей, каковых у нас насчитывается восемьдесят тысяч, и это совершенно феноменально! Однако когда вы узнаете, что общее число книг, составляющих фонды Национальной библиотеки, достигает двух миллионов…
— Да наплевать мне! — рявкнул Кэндзи.
— Вы сказали «манускрипт» и «недавно»? Отсюда следует логический вывод, что ваш текст в данный момент находится у переплетчика. На переплетные работы выделяется из бюджета тридцать тысяч франков, что вынуждает нас сокращать расходы на приобретения, ибо…
Кэндзи пошатнулся. Прервать поток красноречия этого существа, вцепившегося ему в рукав, не представлялось возможным.
Библиотекарь, видимо, воспринял движение посетителя как очередную попытку к бегству и торопливо спросил:
— Стало быть, ваш манускрипт находится у переплетчика?
— Да вы сами мне об этом только что сказали! — возопил Кэндзи.
— Конечно-конечно, но еще вы, кажется, упомянули, что манускрипт персидский? Дело в том, любезный читатель, что все сочинения на фарси, появляющиеся в нашей библиотеке, неизбежно привлекают внимание Акопа Яникяна — сей господин набрасывается на них, как медведь на мед!
Японец уж было подумал, что у существа ум за разум зашел от собственной болтовни, и оно заговаривается, но агатовые глаза заметили его недоумение.
— Акоп Яникян — мой коллега армянского происхождения, в чьи обязанности входит отбор и передача переплетчику манускриптов из новых поступлений. А когда месье Яникяну попадает в руки текст на фарси, он придерживает его тайком от начальства, чтобы дать своему кузену время переписать интересующие того пассажи.
— Позвольте, я ничего не понимаю…
— Всё чрезвычайно просто, милостивый государь. Если вы соблаговолите зайти в читальный зал отдела восточных рукописей, там, за большим столом справа от бюро библиотекаря, непременно увидите вышеозначенного кузена, коего зовут Арам Казангян. Он уже пятнадцать лет корпит над составлением словаря фарси. Можно сказать, наш постоянный клиент. Так вот, я ничуть не удивлюсь, если искомый вами манускрипт окажется перед ним на столе.
Совершенно оглоушенный Кэндзи покинул лабиринты, рассеянно поблагодарив библиотекаря, который бросил торжествующий взгляд на часы — ура, до конца рабочего дня осталось пять минут!
Жара стояла удушающая. Японец утолил жажду у фонтана, воспользовавшись алюминиевым ковшиком, цепочкой прикованным к бортику, и без сил рухнул на скамейку на площади Лувуа. Было шесть часов вечера.
— Бестолочь бездарная! Да как ты смеешь играть так дурно?! Ты должен вжиться в образ, влезть в шкуру персонажа — и ты у меня влезешь, иначе я тебя туда пинками затолкаю, ничтожество, чтоб тебя раскорячило! Если ты так будешь играть на премьере, нас забросают гнилыми помидорами, дубина! — Распекая партнера по сцене, Эдмон Леглантье яростно размахивал шляпой, и белое перо мело подмостки театра «Эшикье».
Сконфуженный Равальяк забился в кусты и снова приготовился к нападению на Беарнца.
— Господин помреж, что вы там копытами молотите?! Что вы мне лицом шевелите?!
— Мсье Леглантье, прячьтесь! Мсье Ванье идет! — донесся из-за кулисы громкий шепот помощника режиссера, и Эдмон Леглантье, услышав имя своего главного заимодавца, метнулся к суфлерской будке.
Ссыпавшись по лесенке, он в мгновение ока очутился под сценой. Топот над головой свидетельствовал о том, что его труппа тоже предприняла стремительное и беспорядочное отступление. Эдмон направился по узкому, тускло освещенному коридору, но у каморки реквизитора наткнулся на склонившуюся фигуру — кто-то, подставив ему тылы, рылся в коробе с посудой и фруктами из папье-маше.
— Темно хоть глаз коли! Кто здесь? — спросил актер, шустро определив на ощупь, что перед ним молодое пышненькое существо женского пола.
— Я, Андреа, — пискнула девушка, поворачиваясь к нему.
— Ишь ты, а у тебя аппетитные окорочка, цыпа моя! Одеть тебя в трико да выпустить к публике — в клочья порвешь галерку, в клочья, а пингвины из оркестровой ямы будут тебе бисировать, не дожидаясь сигнала клакеров! — Говоря это, Эдмон Леглантье продолжил тактильные опыты, отчего Андреа попятилась, еще попятилась и в конце концов прижалась спиной к стене. — Да ладно, не ломайся, красотуля моя, партер я обследовал, дай-ка заглянуть на балкон… Опа! Негусто, зато вроде ничего не подложено, а? Нет, все-таки недурственно, весьма недурственно… — бормотал он, лапая девицу.
Звонко прозвучала оплеуха, Андреа расплакалась, а Эдмон Леглантье потер щеку.
— Однако, потенциал есть, цыпа моя! Если перестанешь реветь по каждому поводу — точно порвешь галерку!
«Надо бы занять ее в античной комедии — в полупрозрачной накидке и пеплуме она будет хороша, — мысленно продолжил он, — только выбрать роль, где поменьше текста, — малышка у нас талантом не блещет. А вот какую-нибудь сладострастную пантомиму, да под дудку Пана, очень даже сбацает…»
— А знаешь, ты могла бы сыграть Валькирию, — добавил Эдмон вслух.
— Кто такая Валькирия? — всхлипнула Андреа.
— Этакая амазонка с голубиными крылышками на затылке. Еще она дочь бога Вотана, если тебе это о чем-то говорит.
— Путь свободен! — громогласно известил помреж.
— Подбери сопли, глупышка, я удаляюсь, но вернусь, — шепнул Эдмон Леглантье девушке.
На подмостках, перед задником, изображавшим фасад гостиницы с вывеской «Под коронованным сердцем, пронзенным стрелой», стояла открытая королевская карета, которой перекрыли путь телега с бочками и воз сена. Пока комедианты натягивали парики, Эдмон Леглантье с удовлетворением думал о том, что больше ему не придется дергать дьявола за хвост, ибо афера с акциями «Амбрекса» удалась. Он поправил свое финансовое положение, но не спешил объявлять об этом миру — иначе на него враз набросится толпа голодранцев, жадных до чужих денежек, и в первых рядах будет его любовница, эта Аделаида Пайе, которой он уже пресытился. «Заменю-ка я ее мясистенькой Андреа…»
— Выглядишь как пугало огородное, — сообщил Эдмон Леглантье актеру, представлявшему герцога д’Эпернона. — Ну-ка сделай умное лицо и прочитай мне громким голосом эту писульку от графа де Суассона.
— Вам пишет сам граф де Суассон?! — поразился тот.
— Не мне, дурень, а Генриху Четвертому! Его величество забыл дома очки, потому и просит тебя прочитать ему чертово послание, понял?
— А прочитать должен обязательно Эпернон? — с надеждой спросил Равальяк.
— Захлопни пасть, бездарь, и учи свою роль! На сей раз ты должен наброситься на меня с криком «Как в стог сена!» — не вздумай переврать слова!
Генрих IV и герцог д’Эпернон сели в карету. Равальяк, притаившись за бочкой, принялся нервно грызть ногти — он все никак не мог запомнить свою единственную реплику. Герцог д’Эпернон начал читать:
— «Ваше величество, с превеликим опозданием поспешаю ответить на высочайшую эпистолу. Разнеслись слухи, что враги королевства подстерегают вас повсеместно, и посему вы подвергаетесь престрашной опасности, появляясь среди своих подданных, ибо оные…»
Эдмон Леглантье вырвал бумажку у него из рук:
— Что за белиберда! «С опозданием поспешаю»! Одни бездари вокруг! Чертов Филибер Дюмон… — Бумажка выскользнула у него из пальцев, Эдмон наклонился за ней, и в этот миг на колесо кареты прыгнул Равальяк с воплем:
— Как в бок сена! — Он нанес два удара кинжалом, угодив в герцога д’Эпернона, а тот повалился на сиденье, вереща:
— Караул! Этот болван мне пузо продырявил! Ой, как больно-то!
Эдмон Леглантье навис над герцогом, готовый задать притворщику взбучку, но с ужасом увидел на боку комедианта расплывающееся алое пятно. И перевел недоверчивый взгляд на Равальяка:
— Ты что, спятил?
А Равальяк, отвесив челюсть, смотрел на лезвие кинжала, покрытое каплями крови. Рыжий парик сбился, явив взорам плешивый череп.
— Я не нарочно… — всхлипнул он.
— Дубина! Еще немного — и ты бы проткнул меня! — заорал Эдмон Леглантье.
— Он меня убил! — простонала жертва.
— Тут колпачок должен быть на острие, и нет его, — растерянно промямлил Равальяк, — это реквизитор виноват, это…
— Что вы языками болтаете? Бегите за доктором! — крикнула Мария Медичи.
Помреж со всех ног бросился выполнять приказание. Эдмон Леглантье между тем осторожно расстегнул пурпуэн [202]страдальца — на вид рана была не смертельная.
— Ну-ну, старина, жить будешь, поболит и пройдет, — заверил он герцога д’Эпернона, сорвал с себя колет, рубашку и, скомкав ее, приложил к царапине.
Выпрямившись, Эдмон поймал восхищенный взгляд Андреа — девушка вовсю таращилась на его обнаженный торс. Подкрутив усы, директор театра «Эшикье» расправил плечи и возопил:
— Мои аплодисменты, дамы и господа! Все сыграли превосходно, неподражаемо, божественно! Диалоги восхитительны, умны и изящны! Вы участвуете в создании шедевра! Браво! Бис! Остолопы бездарные, мало того что вы угробили мою мизансцену, так еще убить меня задумали? Ну ничего, я вам устрою! Во-первых, — он одарил плотоядной ухмылкой Равальяка, который невольно втянул голову в плечи, — немедленно уволить этого ротозея реквизитора, гоните его в шею. Во-вторых, разберитесь с врачом — Эпернон должен быть на ногах через час. Всё! Я устал, мне нужен отдых. — И Эдмон Леглантье с достоинством покинул зал, выпятив голую грудь.
— Тоже мне Мельпомена в штанах, отец трагедии, — фыркнула Мария Медичи. — Устроит он нам! Сейчас нарочно будет время тянуть — жди его тут.
— И верно, чего раскричался? — подал слабый голос герцог д’Эпернон. — Убили-то меня, а не его!
— Вчера у меня был совсем другой кинжал, покороче и потолще, славный такой кинжальчик, зачем его заменили? — пробормотал Равальяк. И не услышал ответа.
Эдмон Леглантье развалился в кресле, пытаясь дышать ровно. Труппа подобралась безобразная, к концу месяца спектакль точно не обкатать… Но постепенно он успокоился. К чему суетиться? Лучше расслабиться, подумать о прекрасном — воображение тотчас нарисовало обнаженную Андреа, покорно выполняющую все его прихоти в очаровательном домике, который он снимет для нее где-нибудь в Пасси или в Гренель… Эти грезы разлетелись вдребезги под звук оглушительных ударов в дверь.
— Открывайте, мерзавец! Слышите, вы, негодяй?! Я вызываю вас на дуэль!
В дверь ломились так яростно, что она трещала и ходуном ходила в петлях.
Первым порывом Эдмона Леглантье было схватиться за дверную ручку, которую остервенело дергали с другой стороны; заодно он мысленно поздравил себя с тем, что догадался запереть замок. Однако тут до актера дошло, что скандал на весь театр подорвет его авторитет и надо срочно это прекратить. Как был, с голым торсом, Эдмон подскочил к двери, повернул ключ и рванул на себя створку так резко, что долговязый тощий господин, лысый как коленка, ввалился внутрь и промчался аж до середины комнаты.
— Герцог де Фриуль! Ваше сиятельство! Польщен оказанной мне честью…
— Вы смеете говорить о чести?! — взревел долговязый, восстановив равновесие и развернувшись к Эдмону. — Вот моя визитка, секунданты наготове, выбор оружия за вами!
Эдмон Леглантье гулко сглотнул:
— Что с вами, дорогой друг? Мне чудится враждебность в вашем тоне. Неужто я чем-то вас обидел? Но я не понимаю…
— Ах, вы не понимаете?! Презренный шакал, обирающий достойных людей! — Потрясая пачкой акций «Амбрекса», герцог де Фриуль наступал на актера, и тот пятился до тех пор, пока не уперся в спинку кресла.
— Ваше сиятельство, прошу вас соблюдать приличия! Никакой я не презренный, вовсе я не шакал и требую…
— Вы имеете наглость что-то требовать?! Вашими стараниями я лишился целого состояния — в обмен на что? На пачку бумаги, годной лишь для отхожего места! Это не акции, это фикции! Ноль без палки, дырка от бублика, уразумели? Да я вас наизнанку выверну, но получу назад свои деньги! — прошипел герцог; его глаза от бешенства превратились в две узкие щелки.
— Что?! Фикции?! О боже, какой позор! Ах, я задыхаюсь… — И Эдмон Леглантье, сделав два неверных шага, упал в обморок в точности напротив стула. При этом он позаботился не промахнуться мимо сиденья.
Герцог в некотором замешательстве потряс его за плечи:
— Я разгадал ваш маневр — вы собираетесь меня разжалобить и будете настаивать на том, что ничего не знали, мошенник.
— О, клянусь вам, я вложил в эти бумаги все свои средства, — простонал Эдмон, открывая глаза. — У меня больше ничего, ничего нет… Мне остается лишь одно — наложить на себя руки! — с дрожью в голосе вскричал он. — Во… воды!.. Нет, не может быть, это какая-то чудовищная ошибка!
— Я был бы вне себя от счастья, кабы это оказалось ошибкой, — проворчал герцог де Фриуль, протягивая ему стакан. — Но с фактами не поспоришь.
— Стало быть, акции поддельные?
— На вид они безупречны. Загвоздка в том, что никакого вещества, призванного произвести революцию в ювелирном деле, не существует.
— Как это?..
— Вот портсигар, который вы предъявили мне в качестве образца. По-вашему, он сделан из некой искусственной субстанции, имитирующей балтийский янтарь? Ничего подобного! Он из настоящего янтаря! У меня возникли сомнения, и я попытался проткнуть портсигар раскаленной иглой. И что же? Острие иглы не проникло внутрь — оно лишь оставило ничтожную царапину на поверхности, что неопровержимо доказывает естественное происхождение вещества. Это самая натуральная застывшая древесная смола, черт побери! Вы одурачили меня и благородных людей из моего окружения и будете отвечать в суде!
— Вы забываете, что меня самого обвели вокруг пальца!
— Но это
— Я ему шею сверну!
Герцог де Фриуль расхохотался:
— Ваш изобретатель в данный момент уже раскуривает гаванскую сигару где-нибудь на Лазурном берегу и хихикает при мысли о том, как ловко он нас надул.
— А если… — робко начал Эдмон. — Если не было никакого обмана? Может быть, это вещество имеет все свойства янтаря, потому и…
— Ну как мне еще сказать, чтоб до вас наконец дошло?! — взвился герцог де Фриуль и, багровый от гнева, сопровождая каждое слово ударом по клавиатуре пишущей машинки на столе, проорал: — Нет! Никакого! Амбрекса! Есть! Янтарь! — Взяв себя в руки, он холодно добавил: — Я пытался разыскать этого нотариуса, мэтра Пиара, ходил в коллегию, мне ответили: в списках не значится. Что до печатника, суд его, вероятно, оправдает, но вас…
— О горе мне! Я разорен!
— Вздор! У вас еще есть этот театр.
— Он в закладе и ремонтируется в кредит! Я по уши в долгах! О нет, это невыносимо! — И тут Эдмон Леглантье сделал то, чего ни герцог де Фриуль, ни сам он не ожидали. Эдмон Леглантье разрыдался. Он и не думал скрывать стыд — слезы катились по щекам, актер всхлипывал, выдувал носом пузыри, подвывал и всем своим видом являл воплощенное отчаяние. Растерявшийся герцог де Фриуль неуверенно похлопал его по спине — не помогло. Причитания стали громче, лицо быстро опухло и сделалось похоже на морду земноводного.
Побежденный герцог поспешил ретироваться, отказавшись от мысли о дуэли, — он просто не мог добить раздавленного обстоятельствами бедолагу.
Когда дверь за герцогом тихо закрылась, Эдмон Леглантье выждал еще несколько минут, а затем вытер лицо фланелевым жилетом и в него же высморкался.
— Тьма тьмущая, чтоб меня расплющило! Какой спектакль я разыграл, а публики не было, один этот сиятельный олух! Вот жалость, на сцене я бы произвел фурор. Конец первого акта. Начало второго: моя двоюродная бабуля Августина только что отдала Богу душу в Конде-сюр-Нуаро, и с минуты на минуту меня известят, что я стал единственным наследником ее несметного состояния. — Эдмон подошел к зеркалу и, положив руку на сердце, продекламировал: — Сегодня — драма, завтра — комедия! Это очень по-французски, — заключил он и принялся наносить на лицо кольдкрем.
Розоватый свет заката четко обрисовывал контуры каминных труб на макушках домов. Казимир Мион, весь день проторчавший в тесном закутке консьержа, стоял на дне двора-колодца и рассматривал, запрокинув голову, прямоугольник неба, стиснутый фасадами пятиэтажек. Теперь, когда немного распогодилось, можно было выкурить трубочку на свежем воздухе и предаться метеорологическим размышлениям. «С утра ливмя поливало, только что прояснело, если не считать этих легких облачков. Стало быть, завтра будет вёдро… А облачка-то что твоя рисовая каша… или нет, тапиока». Желудок откликнулся на эту ассоциацию урчанием — пришла пора поужинать. Наполнив кувшин водой из колонки во дворе, Казимир Мион вернулся в свою каморку у служебного входа в театр «Эшикье».
Когда вода, булькая, полилась в кастрюлю, черный кот, свернувшийся клубком на подоконнике единственного окна, потянулся и мяукнул.
— Потерпи, Мока, у меня же не десять рук. Пока вода закипает, надо почистить овощи… Ладно, вот тебе закуска. — Казимир неспешно порезал кубиками на газете говяжье легкое и, пока Мока подкреплялся, уселся за стол и начал чистить картошку и морковь, которые собирался заправить свиным салом.
В коридоре, ведущем к оркестровой яме, стучали молотки — театр прихорашивался, готовясь к открытию сезона. Из закутка консьержа обитая дверь вела в холл и к кассам — Казимир Мион забаррикадировал ее креслом, чтобы оградить себя от вторжений актеров и реквизиторов. У этой публики здравого смысла ни на грош, а уж про совесть и поминать нечего — то за сигаретами им сбегай, то любовную писульку отнеси. А то, бывает, посреди ночи ломятся — впусти их, дескать, платочек на сцене обронили…
«У меня тут, конечно, не хоромы, но это таки моя территория, здесь мои пенаты, как сказали бы древние римляне, так что брысь отсюда, шантрапа», — любил говаривать консьерж.
Потому, когда в дверь заколотили из холла, он лишь испустил тяжелый вздох и возвел очи гор
— Мсье Мион! На помощь, мсье Мион! В театре пахнет газом!
Кресло незамедлительно было отодвинуто, и в каморку вбежала актриса, исполнявшая в новом спектакле роль Марии Медичи.
— Спокойствие, мамзель Эжени, где вы учуяли газ?
— На лестнице в фойе. Меня предупредил столяр, который шел от мсье Леглантье.
— Значит, мсье Леглантье в курсе?
— Не знаю, он заперся в кабинете. Должен был спуститься на примерку костюмов, мы его уже час ждем. Меня послали к нему, и по дороге я встретила столяра, который отправил меня обратно из-за того что наверху пахнет газом.
Казимир Мион подбежал к ступеням и удостоверился, что дышать действительно нечем.
— Так, главное, чтобы никто не зажег спичку, пока не проветрится. Я открою окна.
Прижав к носу платок, Казимир преодолел один лестничный пролет, на тускло освещенной площадке распахнул окно и заодно проверил состояние газовых труб — оно не вызвало никаких подозрений. У него за спиной непрерывно кашляла Мария Медичи.
— Утечка пролетом выше, у мсье Леглантье. Возможно, он вышел и забыл перекрыть кран, — предположил консьерж.
Они поднялись на этаж, и Казимир Мион растянулся под дверью гримерки Эдмона Леглантье. Из щели в нос ударила такая вонь, что он чуть не потерял сознание. Схватившись за дверную ручку, с трудом поднялся.
— Мсье Леглантье, вы здесь?!
Ответа не последовало.
— Где дежурный пожарный? — обернулся консьерж к Эжени.
— Альфред Трюшон? На своем посту в зрительном зале.
— Быстро бегите за ним, и пусть кто-нибудь протелефонирует в полицию. Скорее! С минуты на минуту все взлетит на воздух!
Путаясь в юбках, Мария Медичи кинулась на нижний этаж, а когда вернулась с пожарным, застала у гримерки целую толпу аркебузиров, дворян в коротких панталонах и придворных дам в фижмах. Все они наседали на консьержа, забрасывая его советами.
Пожарный просунул ножницы между косяком и створкой, с усилием нажал, выломав замок. Толкнул дверь, но она не открылась — что-то мешало изнутри. Когда все вместе навалились на створку и та наконец поддалась, выяснилось, что препятствием служило тело директора театра «Эшикье». Он лежал на полу, раскинув руки и ноги, будто пьяный.
Андреа икнула от ужаса. Первые ряды ряженой толпы попятились — из комнаты выплеснулась концентрированная волна газа. Преодолевая головокружение, Казимир Мион с трудом открыл оконную раму, пожарный опустился на колени рядом с Эдмоном Леглантье.
— Он не дышит… Врача! — крикнул Альфред Трюшон в любопытные лица.
Консьерж схватился за спинку стула — головокружение усилилось. В глазах на миг помутилось, а когда зрение вернулось, он увидел лист бумаги, заправленный в каретку печатной машинки. И его первейшим долгом было прочитать, что там написано.
— Он… он… умер? — промямлила Андреа, икая и цепляясь за плечо Марии Медичи, которая молча смотрела на труп.
На сей раз Генриха IV прикончил не Равальяк. Его прикончила городская система газоснабжения.
Виктор пребывал в отвратительном настроении. Он злился на Таша и Жозефа, которые вероломно подселили к нему котенка, да еще блохастого. В два часа ночи Кошка разбудила его пронзительным мяуканьем. Этого ей показалось мало, и она яростно заскреблась в дверь.
— Впусти ее, — сонно посоветовала Таша.
— А можно, я ее запру в мастерской?
— Чтобы она разодрала в клочья мои картины?
Пришлось встать и впустить.
Кошка немедленно устроилась между ними на подушках, выразив свой восторг громким тарахтением. В итоге Виктору удалось заснуть только к рассвету — до этого он ворочался с боку на бок и тщетно закрывал голову подушкой, недоумевая, как такая маленькая тварь может производить столько шума.
Теперь он, невыспавшийся, с покрасневшими глазами, гнал велосипед по улице Месье-ле-Пренс. Ни вчера, ни позавчера ничего любопытного здесь обнаружить не удалось. Но на третий раз ему повезло. Из дома с изразцами, когда он проезжал мимо, выскочила простоволосая женщина и накинулась на мальчугана, который самозабвенно копался в куче конского навоза посреди мостовой. Выслушав крики, звук подзатыльников и опять крики, Виктор получил возможность задать дежурный вопрос:
— Простите, что беспокою, вы случайно не слышали взрыва перед тем, как загорелась мастерская месье Андрези, переплетчика?
Женщина замерла, вцепившись в мальчугана, который яростно отбивался.
— Догадались, значит? Ну да, так громыхнуло, что я с перепугу кастрюлю молока из рук выпустила — хорошо хоть, оно остыть успело. Бедный мсье Андрези, такой милый, услужливый мужчина, всегда соглашался присмотреть за моим сорванцом. — Она вдруг осознала, какой опасности избежал ее отпрыск, и прижала его к себе.
— У переплетчика было много друзей?
— Что вы, он был не очень-то общительный. Но в последнее время к нему часто заглядывал такой толстенький улыбчивый господин. Они вместе обедали в кафе «У Фюльбера», там, на углу улицы.
В этот момент мальчуган извернулся, и ему удалось вырваться. Мамаша бросилась вдогонку, поймала беглеца и, забыв о своем недавнем порыве нежности, посулила ему хорошую трепку, если не прекратит безобразничать.
Перед входом в кафе «У Фюльбера» на доске, водруженной на козлы, были расставлены стаканы и кувшины с розоватой жидкостью. Грифельная табличка извещала:
Сонная девочка-подросток, присматривавшая вполглаза за хозяйством, увидев Виктора, вяло предложила:
— Это, не угодно освежиться? Колотый лед есть.
— Эй, Мари-Луиза, такой продукт надо от души втюхивать, а то все думают, ты снотворное продаешь! — раздался молодой голос из зала кафе. Другие посетители засмеялись.
Виктор подошел к стойке, у которой рядком расположились завсегдатаи.
— Твоя егоза, может, и небольшого ума деваха, зато смазливая, без мужа не останется, — подмигнул хозяину заведения парень в тужурке дорожной службы.
— Ты, это, Арсен, не зарывайся, не то мой сапог познакомится с твоим задом, — буркнул бочкообразный хозяин и поставил перед одним из посетителей кружку пива, сердито смахнув с нее пену. — А вы чего изволите? — неприветливо обратился он к Виктору.
— Вермут с ликером из черной смородины, пожалуйста, — сказал Виктор. — Я разыскиваю знакомых Пьера Андрези. Мне сказали, он иногда обедал у вас в компании с другом.
— Верно вам сказали. Каждое первое воскресенье месяца заказывали столик, вон тот, у витрины. Они были знакомы уйму времени, оба сражались на той грязной войне… [203]Да, такая трагедия…
Посетитель, читавший газету неподалеку, поднял голову, прислушиваясь к разговору.
— А имя этого друга вы не знаете? — спросил Виктор.
— Мсье Андрези называл его Гюставом. Он живет где-то в районе Шапель, на улице… э-э… Вам официанта моего спросить надо, только он в отпуске до двадцать второго, свадьба у него. В прошлом году он доставлял мсье Гюставу ящик красного вина в подарок от мсье Пьера. Отличное вино, знаете ли, прямо с виноградника, без дураков! У меня брательник — виноградарь в Жиронде, от него получаю. Да вот, попробуйте, всяко получше вашего вермута будет! — Хозяин до краев наполнил бокал рубиновой жидкостью.
Заслышав мелодичное бульканье, завсегдатаи навострили уши. Читатель даже сложил газету, чтобы понаблюдать за дегустацией — результатом невиданной щедрости месье Фюльбера.
Виктор сделал глоток и поцокал языком.
— Терпкое, с фруктовым ароматом, насыщенный букет… Мои комплименты вашему брату.
— Представьте себе, он с женой гостил в городе две недели назад, я послал к ним Мари-Луизу отнести касуле, [204]а она, раззява, упала по дороге, и горшок разбился…
— Во-во, его дочурка еще и под ноги не смотрит.
— Арсен! Последнее предупреждение: заткнись или я тебя выставлю вон! Поговорить с человеком спокойно не дадут… О чем бишь я?.. А, да. Когда люди часто сюда заходят, к ним привыкаешь, знаете ли. И если с кем случается такое вот, как с мсье Андрези, сразу понимаешь, что жизнь-то уже под уклон свернула, самому, это, недолго небо коптить.
— Ну ты философ, Фюльбер, — одобрительно покивал человек с газетой.
— Да уж, станешь тут… Они оба были холостяками. А у холостяков какие радости? Пропустить стаканчик с другом — и все дела. Да что это я о мсье Гюставе в прошедшем-то времени? Он ведь жив-живехонек.
— Вы его видели после пожара? — спросил Виктор.
— О, он был потрясен. Пришел сюда узнать подробности и с горя употребил три стопаря бормотухи, — покачал головой Фюльбер, вытирая стойку.
Виктор поблагодарил за рассказ и вышел из кафе. За ним последовал человек, читавший газету:
— Милостивый государь, вы, часом, не из клиентов месье Андрези будете?
— Да, я книготорговец, регулярно отдавал ему в переплет манускрипты.
— Я так и думал! У вас еще есть компаньон — если не ошибаюсь, китаец?
— Японец.
— Да-да, а вашего управляющего зовут Жозеф Пиньо, он печатал в «Пасс-парту» роман с продолжением. Я залпом прочитал все выпуски — очень жизненно, очень. И еще я наслышан о ваших подвигах — ну, об участии в расследовании того криминального дела. Столько шума было! Вы тогда даже чуть не погибли…
— Вы прекрасно осведомлены.
— Мы с месье Андрези внимательно следили за расследованием. Так волнительно — встретить человека, который раскрыл преступление под носом у полиции! Вообще-то я пошел за вами, потому что мне нужен совет. У месье Андрези не было семьи, и теперь я не знаю, что делать с его часами. Я часовщик — починка, продажа. Месье Андрези просил привести в порядок его карманные часы, они зимой остановились, и всё — ни туда ни сюда, а он ими чрезвычайно дорожил. Так что же мне с ними делать? Оставить у себя или отдать фликам, как думаете? — Он посмотрел на небо. — Глядите-ка, опять дождь собирается, давайте зайдем ко мне в лавку, это в двух шагах.
Плохо освещенный магазинчик на излете улицы был населен причудливыми тварями, которые, разбежавшись по стенам, стрекотали, будто глодали дерево, каждая в своем ритме. В полумраке Виктор различал бесчисленные маятники, круглые циферблаты, кукушкины домики, напольные часы — ими было занято все пространство. От сарабанды, исполняемой множеством стрелок, закружилась голова.
— Слышите, какой оркестр? — тихо сказал часовщик. — Время неустанно шепчет мне в уши, что секунды бегут, жизнь убывает. Как говаривал папаша Ламартин: «О время, не лети! Куда, куда стремится часов твоих побег?». [205]Так, куда я их задевал?.. А, вот они. На крышке есть надпись, подойдите к окну, там посветлее.
Виктор поднес луковку часов к свету и прочитал полустертую гравировку:
— «Да здравствует» — что?
— «Корпус», «казарма» — не знаю, — пожал плечами часовщик. — Так как же? Если я отнесу их в комиссариат, придется заполнить уйму бланков — подумать страшно.
— Давайте, я оставлю вам расписку и сам улажу это дело. Уверен, месье Андрези был бы доволен, узнав, что его часы попали к тому, кого он считал своим другом, — к месье Мори.
— Ах, милостивый государь, вы меня очень выручили! Я счастлив, что все будет именно так.
Прежде чем оседлать велосипед, который дожидался его, пристегнутый цепочкой к фонарному столбу, Виктор записал в блокноте: «Приятель переплетчика: имя Гюстав, живет в районе Шапель. Зайти 22-го к Фюльберу, поговорить с гарсоном — точный адрес Гюстава».
Он поехал в сторону Люксембургского сада. Припекало так, что рубашка вымокла от пота. Вдруг вспомнились оплавленные карманные часы, виденные им в кабинете инспектора Лекашера среди вещей из переплетной мастерской. На фоне стилизованной маргаритки на крышке была выгравирована дарственная надпись, не оставляющая сомнений в принадлежности тех часов:
«„П“ — несомненно первая буква имени „Пьер“. А вот „…ы“? Кажется, Пьер Андрези не был женат…»
Озадаченный Виктор свернул на улицу Медичи, идущую под уклон, и, не крутя педали, насладился скоростным спуском и бьющим в лицо ветром, который его немного освежил. За садовой оградой на скамейках спали клошары.
«Двое часов? В общем-то, ничего странного — пока часовщик чинил первые, переплетчик носил с собой вторые».
Он притормозил и вырулил на улицу Суфло. На тротуаре валялась собака, чуть живая от жары. Виктор, примерно в таком же состоянии, ухватился за вертикальный поручень на краю платформы омнибуса Курсель — Пантеон. Отсюда было видно тройку тащивших омнибус лошадей — взмыленные, в хлопьях белой пены, они тянули морды вперед, словно это могло приблизить их к концу крестного пути. Подковы скользили по мокрой, только что политой дворниками мостовой. Виктор устыдился — он ведь стал для бедных животных лишним грузом — и отпустил поручень. Обогнав першеронов, которые, выбиваясь из сил, совершали последний рывок в надежде освободиться поскорее от хомутов и получить воду и овес, он утешил себя мыслью, что им стало немного легче.
«Что такое „Сакровир“? Имя? Название?»
Виктор ударил по тормозам точно перед книжной лавкой «Эльзевир», и велосипед встал как вкопанный, чуть не опрокинув импозантную даму, вооруженную гигантским зонтом от солнца. Зонт был в цветочек, а дама нацелила на Виктора лорнет, как дуло двустволки. Она уже собиралась высказаться об адской машине и сумасшедшем ездоке, но тут из лавки выскочил Жозеф:
— Я отведу вашего мустанга в стойло, патрон! О, день добрый, госпожа графиня. Погоды нынче стоят — спасайся кто может, вы не находите? А лучше сиди дома и не высовывайся — такие вот погоды. Сейчас ливанет — мало не покажется.
Графиня де Салиньяк, поджав губы, проворно отстранила его с дороги и на всех парусах устремилась в лавку, где Кэндзи разговаривал по телефону.
— Что нового? — шепнул Жозеф Виктору.
— Идите в хранилище и найдите мне в словарях, что такое или кто такой Сакровир.
— А как же доставки книг клиентам? Месье Мори разгневаются… Сакро… что?
— Сакровир. Название или имя, вероятно латинское: «vir» означает «муж», как в слове «triumvir».
— Ага! A «os sacrum» — это по-латыни «крестец». Я понял, патрон, речь идет о мужчине, страдающем люмбаго! И зачем нам эта бледная немочь, скрюченная ревматизмом? Или нет, знаете, «сакро» — это от «сокровище»…
— К черту ваши гипотезы, Жозеф! Это не шарада. Сначала проверьте в словарях, потом будете истолковывать, — прошипел Виктор и, изобразив приветливую улыбку, направился к графине де Салиньяк, которая нервно обмахивалась веером, стоически ожидая, когда Кэндзи соизволит уделить ей время.
— Не желаете ли присесть, дорогая мадам? — любезно осведомился Виктор.
— Я пока еще способна держаться на ногах и не намерена садиться — если, разумеется, меня выслушают до наступления темноты.
— Могу я вам помочь?
— Нет. Мне необходимо побеседовать с вашим компаньоном. — Графиня отвернулась, приняв позу, каковую она считала исполненной достоинства, и опять изо всех сил замахала веером.
Виктор отступил к своему столу, но его взгляд то и дело возвращался к томику ин-кварто в лимонно-желтом сафьяне, прижатому к сердцу матроны. Эта книга была ему знакома…
Жозеф наткнулся в темноте на препятствие и с шипением потер коленку. Ругаясь сквозь зубы, он в конце концов нашарил на стене выключатель. С тех пор как месье Легри переехал на улицу Фонтен, сюда, в это темное полуподвальное помещение, служившее ему некогда для проявки фотографий, провели электричество и обустроили здесь читальный зал хранилища. На полках теснились библиографические справочники, каталоги, словари и энциклопедии, в центре стоял стол.
— Ну и кирпичи, — бормотал Жозеф, перетаскивая на него книги. — Вот сейчас надорвусь, скрючит меня, и тогда я с полным правом смогу называться Сакровиром.
Он рассеянно пролистал несколько томов. Какая жалость — его вчерашнее рандеву с хорошенькой приемщицей объявлений из «Фигаро» закончилось фиаско!
Вчера, терзаемый угрызениями совести из-за того что отверг авансы девушки в шляпке с атласными крылышками, Жозеф расторопно доставил заказы клиентам и, выиграв время, решил не возвращаться в лавку. Подкараулив приемщицу у выхода из редакции, он галантно препроводил ее в «Неаполитанское кафе» выпить стаканчик и побеседовать. Еще он втайне надеялся встретить там Жоржа Куртелина и Катулла Мендеса [206]— хоть посмотреть на них одним глазком.
Раскрасневшись от мадеры, девушка из «Фигаро» велела звать ее Франсиной, но по лицу Жозефа поняла, что он ждет от нее других откровений.
— Да, по поводу вашего извещения о похоронах… Я тут напряглась и вспомнила: его принес буржуа средних лет, такой полноватый.
— Полноватый — это как? Толстый, что ли?
— Ну, не то чтобы толстый. Я бы сказала — упитанный. И он был косой на один глаз. Нет, на оба. — С этими словами Франсина легонько наступила под столом Жозефу на ногу; лицо ее при том осталось невозмутимым. Она допила вино, облизнула губы и продолжила: — А еще у него был шрам на подбородке. И он говорил с эльзасским акцентом.
Жозеф благоразумно задвинул ноги под стул. Ворох подробностей вкупе с атакой на его штиблету возбудили подозрения: девица, похоже, плетет небылицы. Поэтому, к великому разочарованию Франсины, молодой человек внезапно вспомнил, что у него запланирован визит вежливости к дальней родственнице, которую на днях разбил паралич. Заплатив по счету неприлично большую, на его взгляд, сумму, Жозеф стремительно сбежал из кафе.
«Упитанный косоглазый эльзасец со шрамом на подбородке? Она считает меня идиотом! Решительно, все женщины подобны сфинксам: сегодня „да“, завтра „нет“, за аперитивом ногу отдавят, а на десерт вообще жди беды… Жаль, конечно, — малышка Франсина на мордочку очень даже ничего…»
В этот момент стоявшее перед его мысленным взором лицо девушки из «Фигаро» стало приобретать черты Айрис.
— Тревога! Отставить! — скомандовал сам себе Жозеф и, водя пальцем по строчкам «Галльской истории», углубился в чтение. — Черт побери! — воскликнул он через некоторое время. — Сакровир, ты попался!
Графиня де Салиньяк молча буравила Кэндзи неодобрительным взглядом. Она уже устала размахивать веером — и теперь ее щеки сделались похожи на два красных сладких перца. Не было сомнений, что терпение вельможной посетительницы вот-вот лопнет. Наконец японец повесил телефонные рожк
Кэндзи согнал с лица мечтательное выражение, придававшее ему сходство с игривым Крысодавом, [207]и куртуазно осведомился у графини, чем обязан приятностью визита.
— Приятностью? Ах, месье Мори, я пришла сюда не ради удовольствия, меня привела постыднейшая необходимость. Не соблаговолите ли вы вернуть мне деньги за эту книгу Монтеня? Ее приобрел у вас дядюшка месье де Пон-Жубера.
Пока японец с непроницаемым видом разглядывал том в сафьяновом переплете, Виктор уже без колебаний мог сказать, что речь идет об «Эссе Мишеля, сеньора де Монтеня», пятом издании, датированном 1588 годом, — этот раритет он лично отхватил на аукционе два года назад.
— Тысяча девятьсот франков, — произнес Кэндзи.
Губы графини сложились в негодующее «О», на щеках снова вспыхнули пятна.
— Как! — вскричала она. — Вы шутите? Герцог де Фриуль заплатил за книгу шесть тысяч франков! Это был подарок на свадьбу моей племяннице Валентине!
Это женское имя неприятно отрезонировало в ушах Жозефа, который как раз вскарабкался по лестнице из полуподвала.
— Ошибаетесь, дорогая мадам, герцогу де Фриулю Монтень обошелся всего в пять тысяч двести франков. И вам еще повезло — обычно мы перекупаем книги за треть цены. Я сделал исключение только ради вас.
Тут уж губы графини скривились в горькой усмешке:
— Месье Мори, но я ваша постоянная покупательница… Мне кажется, такие клиенты, как я, достойны особого отношения…
— Увы, госпожа графиня, книжный рынок столь же нестабилен, как рынок антиквариата: цены то растут, то падают. А что же, месье де Пон-Жубер пребывает в стесненных обстоятельствах?
Графиня пошмыгала носом и засунула веер в ридикюль.
— Его постигли страшные неудачи, состояние трагически уменьшилось, теперь ему даже приходится во многом себя ограничивать. И все из-за герцога де Фриуля — он совсем сбил с толку наивного Пон-Жубера. В какое ужасное время мы живем! Родственники больше не дают поводов гордиться ими!..
Притаившись за стопками книг у выхода из подсобки, Жозеф ловил каждое слово и внутренне ликовал: «Есть на свете справедливость, есть!»
— …И вот какие унижения я вынуждена терпеть ради сохранения репутации семьи, месье Мори. Этот Фриуль не только разбазаривает собственное состояние за игрой в баккара, он еще додумался накупить фальшивых акций и подбил на ту же глупость Пон-Жубера! Подумать только, и это родной дядя мужа моей племянницы Валентины! А знаете, что он имел наглость подарить близнецам на их первый день рождения? Янтарные портсигары, один Гектору, второй Ахиллу! Старый скряга! О, это был настоящий скандал!
Виктор отвернулся, давясь от смеха. На невозмутимом лице Кэндзи, напротив, не отражалось ничего, кроме внимания и участия.
«Боже, какой актер! — с завистью подумал Виктор, кусая губы. — Как ему удается сохранять серьезность?»
Графиня де Салиньяк порылась в ридикюле, извлекла оттуда скомканную бумажку и сунула ее Кэндзи под нос:
— Извольте, месье Мори, ознакомиться с доказательством!
Виктор, подавив приступ хохота, поспешил на помощь компаньону.
— Поведайте нам эту печальную историю в подробностях, — сочувственно предложил он графине, пододвигая ей стул.
Мадам обрушилась на сиденье и дрожащим голосом рассказала, как герцога де Фриуля облапошил какой-то фигляр, актеришка, именующий себя директором театра «Эшикье», некто Эдмон Леглантье.
— Герцог возжелал снять со счета часть денег по акциям, дабы обеспечить себе несколько партий в баккара, явился в «Лионский кредит», и что же ему там сказали? «Никакого общества „Амбрекс“ не существует, это фальшивки!» Естественно, он без промедления связался с полковником де Реовилем, который тоже стал жертвой означенного Леглантье. Полковник бросился в свой банк — и услышал то же самое! Боже мой, ну кто знает про этот театр «Эшикье»?! — Она, кряхтя, поднялась со стула и вручила акцию Виктору. — Вот, возьмите, повесьте у себя над конторкой! У меня такого добра хватит, чтобы оклеить будуар. Так что же будем делать с Монтенем, месье Мори?
Виктор, машинально сунув акцию в карман сюртука, предпочел удалиться, тем более Жозеф уже несколько минут делал ему отчаянные знаки из подсобки.
— Однако, патрон, наш месье Мори не слишком-то милосерден.
— Кто бы говорил, Жозеф, вы тоже всепрощением не отличаетесь. Что вам удалось выяснить?
— Откопал я вашего Сакровира, сделал выписку, сейчас вам вкратце доложу и помчусь книги доставлять. Короче, это галльский вождь. В начале первого века от Рождества Христова он завоевал Отен, [208]а затем потерпел поражение от римских легионов, пришедших из Верхней Германии, — резня была жуткая, город предан огню. Потрясающий сюжет для романа! А почему вас интересует этот Сакровир? Хотите написать трактат по галльской истории?
— Нет, это имя связано с Пьером Андрези. Могу я зайти к вам домой сегодня вечером? Введу вас в курс дела.
— О, как раз сегодня вечером матушки не будет дома — у них с мадам Баллю назначена партия в «желтого карлика». [209]До скорого, патрон!
Виктор вернулся в торговый зал в тот самый момент, когда графиня де Салиньяк его покидала. Перед тем как закрыть за собой дверь, она смерила обоих компаньонов взглядом убийцы.
Кэндзи с благоговением оглаживал переплет Монтеня.
— Сколько? — усмехнулся Виктор.
— Две с половиной тысячи франков. Битва была кровавая. Кстати, я провел расследование по поводу «Сказок попугая». Расспросил Белкинша, книготорговца, выставившего на аукционе Друо лот из нескольких восточных манускриптов, в числе которых был один без титульного листа. Белкинш описал мне того, кто этот манускрипт ему продал: низкорослый, полный, седоватый, старше пятидесяти.
— Что-нибудь еще?
— Я наведался на улицу Ришелье, но пока не смог установить, был ли наш манускрипт среди недавних поступлений в фонд Национальной библиотеки. Однако есть зацепка, и я намерен выяснить все до конца.
— Не сомневаюсь.
— Я должен вас покинуть, Виктор, и возможно, вернусь поздно. Предупредите Айрис.
Оставшись в одиночестве, Виктор задумчиво провел ладонью по лимонно-желтому сафьяну. Раз уж все его бросили в лавке, можно заняться кое-какими важными делами.
Было за полдень. Солнце поумерило пыл, ветер стих, на акварельно-голубом небе — ни облачка. В водосточных желобах, весело чирикая, плескались воробьи. Плетельщик стульев зазывал клиентов оперными руладами. На омытых дождем набережных Сены дремали рыбаки.
Чисто выбритый, благоухающий лавандой Кэндзи обогнул «Театр-Франсе». Ему нравилось срез
Японец замедлил шаг под вязами у фонтана. Листья дрейфовали на поверхности воды, их плавное движение действовало умиротворяюще, на душе стало легко. Что сказала Эдокси по телефону? «Возраст лишь добавляет вам шарма, дорогой друг, седина вам к лицу». Забавно, раньше наедине она всегда обращалась к нему на «ты», а он никак не мог на это отважиться.
Кэндзи вышел к торговым рядам и у лотка торговца гравюрами взглянул на себя в зеркало. Если Эдокси хотела его утешить, то он в этом не нуждался. Когда в смоляной шевелюре появились первые белые волоски, Кэндзи и не подумал о том, что их можно закрасить, — многие женщины считают весьма привлекательными посеребренные сединой виски. Японец улыбнулся своему отражению и поправил большой бант галстука. Целых полгода его нога не ступала на улицу Альжер!
Уже поднимаясь по лестнице, он вдруг представил себе силуэт женщины — не такая молодая и стройная, как Эдокси, иронический взгляд, недовольная морщинка… Кэндзи изгнал из мыслей образ Джины Херсон и позвонил в дверь.
Открыла Эдокси. При виде гостя ее лицо просияло, качнулись длинные ресницы. Хрупкая изящная фигурка в кружевном дезабилье телесного цвета пробудила в нем физическое желание, которое он подавлял чертову уйму времени…
— Мой дорогой микадо, это ты, — тихо проговорила девушка. — Входи же.
Он молча позволил увлечь себя в гостиную, так же, не в силах вымолвить ни слова, сел на софу — спина идеально прямая, ладони сложены на набалдашнике трости. С притворным равнодушием обвел взглядом комнату, чьи стены хранили память об их любовных утехах, и увидел на геридоне толстую книгу в переплете — русское сочинение, название написано непонятной кириллицей.
— Это подарок тебе, — сказала Эдокси, проследив его взгляд. — Я подумала, что такое роскошное издание должно тебя порадовать.
— Что это?
— «Анна Каренина».
— Толстой?! Вот это да!
— Удивлен? — улыбнулась она. — Не такая уж я невежда. Конечно, мои познания в русском довольно скудны, но я прочла этот роман во французском переводе. Очень печальная история. Во мне все протестует, когда я узнаю о том, что растоптана чья-то страсть…
— Когда вы вернулись?
— Сегодня утром. Я попросила кучера сделать круг по городу и проехать по улице Сен-Пер. Видела тебя через витрину, но не решилась потревожить — предпочла протелефонировать, раз уж ты взял на себя труд провести мне сюда линию связи.
— Вы… одна?
— Федор остался в Санкт-Петербурге. Я сказала, что заболела обычным для всех путешественников недугом — тоской по родине — и врач прописал мне курс лечения парижским воздухом. Я так по тебе скучала! Мой Федор очень славный человек — добрый, внимательный, богатый, верный, вот только в амурных делах он… как бы это сказать… не на высоте.
Кэндзи почувствовал, как знакомые дьявольские чары лишают его воли. Начинается. Вот она, сладострастная дрожь. В горле пересохло, в солнечном сплетении пустота. Рассудок кричал ему: «Очнись! Уходи! Эта женщина — всего лишь перелетная птица, бабочка-однодневка», но другой голос уговаривал: «Останься! Ты был один целую вечность!»
— Каждый раз в постели с ним, — продолжала Эдокси, — я закрывала глаза, и представляла тебя, и молилась, чтобы это и правда был ты. Но ведь нельзя жить с закрытыми глазами…
— Позволю себе усомниться в действенности молитвы, вознесенной при таких скабрезных обстоятельствах, — спокойно проговорил Кэндзи. — Вам всего лишь нужно было остаться в Париже.
— Смейся, злюка! Эта молитва рвалась из самых глубин моего существа, и я знаю, что она была услышана — ведь я здесь.
— Надолго ли?
— Это будет зависеть от некоего месье Мори, книготорговца с улицы Сен-Пер. — Говоря это, Эдокси придвигалась все ближе.
Японец поднялся, не коснувшись ее.
— Что ж, попробую замолвить за вас словечко этому месье Мори. Намерены ли вы вернуться в кордебалет?
— Федор сделал мне предложение. Я могла бы стать княгиней Максимовой — весьма соблазнительная перспектива… С другой стороны, зимы в Санкт-Петербурге лютые, а я так люблю тепло…
Кэндзи вздохнул:
— Сегодня вечером я свободен.
— Я тоже! Приходи сюда к шести часам. Ты увидишь — я буду нежна, очень нежна…
Четверть часа спустя Кэндзи Мори шагал по улице Риволи, напевая:
— «Наслажденье пройдет, но вмиг, сей же час его место займет экстаз!»
Ему хотелось прыгать от счастья и дарить воздушные поцелуи газетчицам, скучавшим на площади Лувра. Фифи Ба-Рен ждет его! Быстро забежать домой, приодеться, кое-что купить и вернуться на улицу Альжер к условленному часу… Сначала он решил, что поведет ее в ресторан «Друан», но отмел эту идею — они поужинают в квартире Эдокси, тет-а-тет. Изысканные блюда и хорошее вино. Нет, шампанское! И не забыть про цветы. Пусть почувствует разницу между этим своим неотесанным русским барином и настоящим джентльменом!
Жозеф с удовольствием перечитывал последние строки «Хроники страстей на улице Висконти» собственного сочинения, когда в дверь каретного сарая постучали. Распахнув ее, он замер, потеряв дар речи, — перед ним стоял человек, смутно похожий на месье Легри, но в его внешности отсутствовало нечто важное.
— Жозеф, вы позволите мне войти?
— Патрон, это точно вы?
— Кто же еще? Царь Эфиопии?
— Но… А где ваши усы?
— Я их сбрил. Вы меня осуждаете?
— Простите, просто… вы похожи на лакея!
— А что вы имеете против челяди, Жозеф? Таша высказалась по поводу колючей растительности у меня на лице, и я избавил ее от мучений. Я вам в таком виде не нравлюсь?
— О, ну если это было пожелание мадемуазель Таша… Да уж, бессмысленно спорить, прилично ли дамам носить брюки, раз им ничего не стоит заставить мужчину избавиться от усов! Если хотите знать мое мнение, с усами вы выглядели как-то… представительнее, что ли. А как же наши клиенты? Только подумайте, что они скажут!
— Тем хуже для них… и для вас.
Виктор увидел свое отражение в треснувшем зеркальце, прислоненном к Гражданскому кодексу. Респектабельный буржуа почил в бозе, приконченный ножницами и бритвой. Не удивительно, что мужчина, привыкший воспринимать усы как неотъемлемую часть своей личности, без них чувствует себя голым и помолодевшим. «Тебе тридцать три года, — мысленно сказал он человеку в зеркале. — Но так ты выглядишь гораздо моложе, несмотря на эти морщинки в уголках глаз».
— И не нервируйте меня, Жозеф, я и так зол как собака… когда вспоминаю о кошке, которую обрел вопреки своей воле вашими стараниями.
— Чур, я в домике, патрон! Давайте лучше поговорим о Сакровире. Как вы напали на его след?
— Я побывал на улице Месье-ле-Пренс и встретил там часовщика, который отдал мне карманные часы Пьера Андрези. — Виктор протянул «луковку» с гравировкой мгновенно помрачневшему Жозефу.
— Так-так, а вы мне между прочим обещали, что мы будем вести расследование вместе, — проворчал юноша, и не подумав, однако, упомянуть о своей встрече с Франсиной в «Неополитанском кафе».
— Именно этим мы сейчас и занимаемся, если вы не заметили. Так какой же вывод сделает Шерлок Пиньо?
— Что у месье Андрези была странная кличка и что, вероятно, он получил ее в армии, поскольку «К» — определенно первая буква слова «казарма». «Да здравствует казарма!» Или «корпус».
— Или «книга», «кабак», «капитал», «комедия». Это может быть что угодно. И принадлежать часы, соответственно, могли кому угодно — военному, книготорговцу, печатнику, предпринимателю, актеру, а от владельца они уже попали к Пьеру Андрези.
— А если это буква «К» как она есть, во всей своей красе и краткости? Вы знаете, что такое эллиптический стиль, патрон?
— Не понял, к чему это вы?
Жозеф послюнявил палец и перелистал страницы тетрадки.
— В моем фельетоне «Кубок Туле» я использовал прием месье Дюма-отца. Сейчас зачитаю вам отрывок из «Графини де Монсоро»:
— Есть у меня еще одна мысль, — сказал Сен-Люк.
— Какая же?
— Что, если…
— Что — если?
— Ничего.
— Ничего?
— Ну да. Хотя…
— Говорите же!
— Что, если это был герцог Анжуйский?
— Очень увлекательно, Жозеф, но я по-прежнему не понимаю, какое отношение это имеет к надписи на часах.
— Что, если это был романист-фельетонист? «Да здравствует К!» — и всего делов. Зачем надрываться, выдумывая длинные предложения, когда платят построчно? Вот послушайте, я тоже применил методу великого писателя на практике:
Мастиф обнюхал каменный Андреевский крест.
— Элевтерий! Фу, нечестивец!
— Гав, гав!
— Эта башня хранит сокровища тамплиеров…
Мастиф задрал лапу и оросил окрестности.
— Грр, грр, грр!
— Элевтерий, ты чуешь гнилостный запах? О боже, это же… проклятая амбра!
Мастиф повалился на бок, язык свесился из пасти, глаза закатились.
— Ах! Все кончено! — простонала Фрида фон Глокеншпиль.
Прежде чем потерять сознание, она успела написать пальцем на песке: «ВОЕВОДА».
— Жозеф, что за бред? — помотал головой Виктор. — Ваши умозаключения уводят нас в сторону. Я пришел сюда не для того, чтобы считать количество строк в ваших романах-фельетонах.
— Вам не понравился мой текст, признайтесь, — надулся молодой человек.
— В нем слишком много «гав» и «грр».
— Это создает драматическое напряжение. Вам лишь бы покритиковать! Отвечайте, понравился или нет? Я несколько месяцев над ним бился!
— Понравился, понравился, браво, вы далеко пойдете, потому что в литературе как в кулинарном искусстве — чем проще блюдо, тем быстрее усваивается… А зачем вам понадобилось это слово?
— «Воевода»? Я хотел создать готическую атмосферу.
— Нет, не «воевода», я имел в виду «амбру». Редкое слово, странно, что вы его употребили.
— Это из-за кражи в ювелирном магазине Бридуара. [211]Вы забыли, патрон? Я же читал вам статью, а вы, значит, меня не слушали. Ну конечно, чего меня слушать, я у вас в лавке всего лишь предмет мебели!
Виктор, проигнорировав ворчание управляющего, достал из кармана акцию «Амбрекса», оставленную графиней де Салиньяк, и задумчиво ее прочитал.
— А, бумажка Фриуля? — фыркнул Жозеф. — Эта лысая башка и его малахольный племянничек получили по заслугам. Сразу вспоминаются система Лоу и Ост-Индская компания. А еще в «Горбуне» [212]уродец с улицы Кенкампуа предлагал биржевым игрокам за плату погладить его горб — тогда, мол, их сделка будет удачной. Надо было герцогу де Фриулю погладить мой горб — не остался бы на бобах! — Он выхватил у Виктора акцию и внимательно ее изучил. Нечто любопытное привлекло его взгляд. — А это что? Леопольд Гранжан… Черт возьми, патрон! Глядите, вот тут, слева, подпись управляющего: Леопольд Гранжан! Патрон, у меня не было времени разыскать эмальерную мастерскую, но вы же помните… Погодите минутку… — Молодой человек в крайнем возбуждении схватил свой блокнот со всякой всячиной. — Леопольд Гранжан, эмальер, заколотый кинжалом на улице Шеврель! Улавливаете, патрон?! Этот тип был управляющим анонимного общества «Амбрекс»!
Виктор пробежал взглядом газетную вырезку, наклеенную в блокнот, и пробормотал:
— «Слияньем ладана, и амбры, и бензоя…» Амбра — «Амбрекс». Леопардус — леопард. — Он был так занят мыслями о переплетчике, что и забыл о деле эмальера. — Все это как-то связано со смертью Пьера Андрези…
— А второго управляющего зовут Фредерик Даглан, вот, справа подпись. Кто это, патрон?
— Жозеф, перестаньте тараторить хоть на минутку, дайте подумать… У кого Фриуль приобрел эти акции? Какой-то актеришка… Театр «Монпансье»?
— «Эшикье», патрон. Надо немедленно взять этого Даглана за жабры, пока его не постигла участь Леопольда Гранжана. И буду благодарен, если вы отпустите меня побродить по театру «Эшикье». Бьюсь об заклад, собака зарыта аккурат под сценой!
Виктор кивнул. Сам он собирался прочесать район Шапель на предмет знакомства с Гюставом, приятелем Пьера Андрези, пусть даже о нем пока ничего не известно, кроме имени.
Уставшая от блужданий по городу Жозетта Фату различила впереди колонны площади Насьон и перевела дух — словно два маяка воссияли для нее среди деревьев, два предвестника возвращения в тихую бухту. Опьянев от влажных испарений Венсенского леса, она свернула наконец на улицу Буле. Нужно еще закатить тележку в закуток на первом этаже дома, провонявшего супом и мочой, — и тогда уже можно будет расслабить натруженные мышцы рук, подняться в свою комнату. Хорошо хоть дождь, поливавший с утра, иссяк, вечер выдался ясный, небо не запятнали тучи. Однако Жозетта, хотя еще было довольно светло, нервничала и по дороге то и дело оглядывалась — она постоянно ощущала чье-то присутствие, ей чудилось смутное движение даже в траве на пустырях. Все мужчины вокруг казались подозрительными — как угадать того, кто ее преследует? Она дважды видела светловолосого человека, но уже не была уверена, что за ней охотится именно он. Вдруг это кто-то другой?
Злодейский голос нашептывал в уши: «Вы не узнаете меня в лицо, но я-то в курсе, кто вы такая. Я за вами слежу, от меня не ускользнуть. Всякий раз, продавая цветы незнакомцу, вы будете спрашивать себя: „Не он ли это?“ — и не сумеете ответить на вопрос. С людьми, которые оказываются не в то время не в том месте, всегда происходят ужасные вещи…»
Вдоль стены по ступенькам промчалась крыса — ее вспугнула толстопузая тетка в галошах, навьюченная корзинами. Жозетта терпеть не могла эту соседку с третьего этажа, которая с утра до ночи пилила мужа, мастера, шившего плюшевые игрушки. Но сейчас цветочница обрадовалась ей как родной и с облегчением побежала следом по лестнице, обогнала, почти весело отозвавшись на свирепое бормотание, вероятно означавшее «Добрый вечер».
На лестничных площадках сгущался мрак. Жозетта взлетела на свой четвертый этаж, ворвалась в комнатку и заперла дверь. Прислонившись спиной к стене, перевела дух и на цыпочках приблизилась к окну. Темнота неспешно заполняла улицу, по которой фланировали редкие парочки, улизнувшие из душных мансард. Скоро пройдет фонарщик, и повсюду будет свет.
Немного успокоившись, Жозетта зажгла керосинку — слабый огонек, надо экономить. Сил приготовить ужин не осталось — удовольствовалась бутербродом с салом, яблоком и стаканом воды. Снова, не выдержав, подошла к окну, за которым гасли оранжевые отсветы заката. Из-под кустов сирени выползла длинная тень — там стоял мужчина и курил сигарету. Это он, он шел за ней по пятам!
Жозетта отшатнулась от окна.
Обуздать страх, иначе страх ее задушит!
Уняв нервную дрожь, цветочница опять отодвинула занавеску. Двор был пуст.
«Померещилось. Конечно, померещилось. Я так умом тронусь».
Сейчас она спокойно разденется, умоется, накинет ночную рубашку, ляжет и сразу заснет. Да-да, непременно. Крепкий здоровый сон — именно то, что ей нужно.
В дверь постучали, когда девушка расстегивала блузку. В горле застрял крик, сердце заколотилось как бешеное.
— Мадемуазель Фату! Это ваша соседка, мадам Картье. Мой бесенок Кристоф опрокинул туесок с мукой и все рассыпал, я хотела попросить у вас горсточку… Мадемуазель Фату, вы дома?
Жозетта открыла дверь трясущейся рукой. Маленькая круглолицая женщина в безрукавке, нижней юбке и стоптанных башмаках поспешила войти:
— Простите, что побеспокоила. С мальчонкой моим никакого сладу, такой постреленок, ох уж я ему в один прекрасный день устрою! А муку я вам верну на той неделе, как только Жюстен жалованье получит. Извиняюсь, что я в таком виде, — у нас прямо-таки дышать нечем. Ох, раз уж я зашла, может, одолжите еще яйцо и немного сахара?
У Жозетты от этой болтовни голова пошла кругом, и страх отпустил. Она помогла мадам Картье отнести продукты на кухню и с сожалением покинула чужую квартиру. По дороге к себе, перегнувшись через перила, осмотрела в тусклом свете пустые лестничные пролеты. Огромный медный шар, украшавший перила внизу, у основания ступенек, вдруг превратился в страшную призрачную маску. Жозетта вздрогнула от испуга, метнулась в свою комнату, захлопнула дверь, повернула ключ на два оборота…
Он стоял у окна.
И улыбался.
Жозетте показалось, что сердце перестало биться. Мир вокруг подернулся красной пеленой. Она потеряла сознание.
На бульваре Шапель зной иссушил каштаны.
— Простите, вы не знаете человека по имени Гюстав? — спросил Виктор женщину, подметавшую тротуар.
Она окинула его насмешливым взглядом:
— Этих Гюставов тут как собак нерезаных.
Очередную неудачу Виктор потерпел, обратившись с тем же вопросом к мальчишкам, игравшим в чехарду. Один из них еще долго бежал за велосипедом, трубя в свернутую дудкой афишу.
Торговец соленой рыбой поскреб в затылке:
— Был тут один Гюстав, лимонад продавал на улице Пажоль. Но он дуба врезал на прошлой неделе.
Виктор, потеряв всякую надежду, повернул назад. Он прочесал район вдоль и поперек, от товарной станции Северной железной дороги до мрачного газгольдера на улице Эванжиль, обследовал ремонтные мастерские Восточной железной дороги и депо на улице Филиппа де Жирара, пообщался с тремя десятками Гюставов… Увы, никто не знал переплетчика из Латинского квартала, с улицы Месье-ле-Пренс. Ветхие домишки, толкающиеся боками в грязных переулках, и их умученные жизнью обитатели навевали тоску, захотелось вырваться на простор. Если ему нужен тот самый Гюстав, придется дождаться 22 июля, когда вернется на работу гарсон из кафе «У Фюльбера».
На площади Шапель Виктор сделал последнюю попытку — свернув в подворотню, объехал двор большого здания о двух крыльях и вдруг услышал свое имя:
— Месье Легри! Вот это сюрприз! Здравствуйте, неужели вы меня не узнаёте? А в вас что-то изменилось…
Виктор уставился на человека, который, улыбаясь, смотрел на него из окна первого этажа с таким низким подоконником, что его можно было перешагнуть. Конечно, он сразу узнал инспектора Перо [213]и его роскошные усищи, которым позавидовал бы сам Верцингеториг. [214]
— Месье Перо! Вы здесь живете?
— Я здесь работаю. Добро пожаловать в комиссариат Шапели!
Виктор устремился в вестибюль, оставил там свой велосипед и вскоре уже пожимал руку Раулю Перо, который пригласил его в свой кабинет. Обстановка здесь была убогая: выщербленный плиточный пол, облупившаяся коричневая краска на стенах; если бы не застекленный книжный шкаф, набитый разномастными томами, все в точности напоминало бы приемный покой больницы.
— Все еще увлекаетесь верлибрами, месье Перо?
— Я трепетно храню ваш драгоценный подарок — сборник Жюля Лафорга, и верно служу своей музе. Мне даже посчастливилось опубликовать несколько поэм в «Плюм» под псевдонимом Исида. Мы подружились с Леоном Дешаном. [215]Разумеется, это лишь скромный дебют, но я не оставляю надежды, что мои стихи примут к изданию в «Жиль Блаз». Но каким же добрым ветром вас сюда занесло, друг мой?
— Если честно, я заблудился… Искал библиотеку, где берут раритетные издания на экспертизу.
— Ах да, книги, книги!
— А как ваша служба, инспектор? Довольны?
— Не инспектор, а помощник комиссара, меня повысили! Пошел, так сказать, по стопам Оскара Метенье и Эрнеста Рейно, [216]двух одаренных литераторов, занимавших этот пост до меня. Комиссар, правда, в гневе от того, что ему в третий раз подряд подсунули в помощники заядлого крючкотвора. Счастье еще, что он не знает о моих публикациях. Если вам доведется с ним встретиться — уж не выдавайте!
— А ваша черепаха? Нанетта, кажется?
— Я так и не нашел для нее пристанища, так что пришлось удочерить. Люсьен, наш мальчишка на побегушках, души в ней не чает. Еще он вечно возится с бродячими собаками, которых подбирает комиссар — добрая все-таки душа, хоть и ненавидит людей искусства. Заходите к нам посмотреть, как Люсьен выводит своих питомцев на парад — каждый в кепи и пелеринке!
Под окном зашумели — похоже, там собралась целая толпа.
— Не полицейский участок, а проходной двор, — вздохнул Рауль Перо. — Все потому, что на воротах нет часового, и сержантов тут днем с огнем не сыщешь — только инспекторы, да и тех всего двое…
Его жалобы прервало появление забавной троицы: белобородый старик и веселый парнишка втащили в кабинет мужика, который двумя руками придерживал спадающие штаны.
— Драка на улице Департеман, — доложил старик. — Этот сводник делал отбивную из своего собрата и уже достал перышко — почикать его на порции, тут-то мы буяна и прихватили. Пришлось действовать быстро, пока их ватаги не сбежались. А поскольку наручников при мне не было, мы срезали ему пуговицы на портках, чтоб не утек.
— Спасибо, инспектор Гастон, и вам спасибо, Люсьен. Нет-нет, не уходите, месье Легри, мы с гражданином сутенером сейчас быстро разберемся. Сесть! — велел Рауль Перо арестованному. — Люсьен, будьте любезны, разгоните публику во дворе. Как зовут?
Мужик, поддернув штаны, плюхнулся на стул.
— Роже, но все кличут меня Лишаём. Я ни при чем, господин инспектор, тот урод во всем виноват.
— Какой урод? Что он тебе сделал?
— Влез на мой участок, сам-то он из Ла Виллетт. Зацените: пока я в Сантешке [217]парился, этот урод жарил мою Леони. Откинулся я, значит, глядь — а у нее пузо как два арбуза. Много она теперь наработает с пассажиром в трюме? А жрать чего? Леони мне не кто-нибудь, а законная половина, девка что надо была, нарасхват. Но теперь — всё, ни на что не годная! — Пока Лишай говорил, его глаза наливались кровью, на губах выступила пена. Он вдруг вскочил, шарахнул кулаком по стене и завопил: — Господин инспектор! Ничего не могу с собой поделать! Прям крышу сносит, когда взаперти оказываюсь! Чуть с катух в тюряге не слетел!
Штаны сползли, оголив тощие ляжки. Окно распахнулось, и в кабинет со двора всунулась взлохмаченная голова, какой-то заспанный тип оперся на подоконник:
— Заткните ему пасть, или я за себя не ручаюсь! Вот дерьмище, всю ночь вкалываешь — утром поспать не дают! Что у вас тут за гвалт?
Лишай, путаясь в штанах, рванулся к нему:
— А тебе какое дело, козел?!
— Мне? А я что, я ничего… — заробел разбуженный работяга и благоразумно убрался восвояси.
В этот момент дверь открылась, в кабинет вкатился пузатый человечек средних лет в клетчатой мелоне, одетый, как мелкий буржуа. Не удостоив и взглядом Рауля Перо, он подступил к Лишаю, который при виде его уставился в потолок.
— Слышь, ты, перед судьей разоряться будешь, а здесь хлебало подбери, тебя за километр слыхать, — прошипел в кадык Лишаю человечек в мелоне и так же стремительно, как появился, выкатился в коридор, чуть не сбив с ног вернувшегося Люсьена.
Рауль Перо наклонился к Виктору:
— Это Корколь, второй инспектор. Суровый дядька, не дипломат… Ну, Роже, надень штаны и садись на стул. Мы поняли, что у тебя была предъява к сопернику. Ты хотел его завалить?
— Это смотря что вы имеете в виду под словом «завалить», господин инспектор, — вздохнул притихший Лишай. — Я-то хотел ему по рылу съездить, чтоб неповадно было. Никакой он мне не соперник, потому что Леони и так уже все поняла — некуда ей податься с депутатом в урне. Я ж просто порядок восстановил, а так-то я смирный.
— Смирный, ага. Мухи не обидишь. Когда трезвый.
Словно в поддержку Лишаю со двора донеслось хорошо поставленное сопрано:
— Да здравствуют кабак, любовь и табак!
Виктор, сдерживая смех, покосился на Рауля Перо. Тот хмыкнул:
— Оперетта потешается над законом и порядком, месье Легри. У нас тут по соседству есть заведение, которое облюбовали для репетиций театральные труппы. С тех пор мы отправляем правосудие под музыку. Невольно вспомнишь вопрос Верлена: «Такая ли уж важная и серьезная штука жизнь?» Роже, — обратился он к Лишаю, — вести с тобой душеспасительные беседы бесполезно, я ограничусь тем, что конфискую у тебя нож и дам дружеский совет: не бузи, понял?
— А мои пуговицы? — спохватился Лишай. — Они у меня с портков все пуговицы потырили!
— Это послужит тебе уроком. Люсьен, проводите нашего санкюлота на улицу Департеман.
— Вы его не арестуете? — удивился Виктор.
— Зачем? Еще одна неделя в кутузке не превратит его в мальчика из церковного хора. А нашей энергии найдется более достойное применение, ведь жизнь коротка, надо многое успеть.
— Странный вы полицейский, — улыбнулся Виктор.
— Несомненно, сказывается влияние литературы, месье Легри. Позвольте пригласить вас отобедать. Велосипед можете оставить здесь под присмотром инспектора Гастона — он покидает эти стены только на ночь.
Они вдвоем пересекли двор и через потайную дверцу попали в заведение «Милан», где помощника комиссара как постоянного клиента всегда ждал столик за шторкой.
Зал был полон, посетители болтали и смеялись в клубах сигарного дыма. Виктор изучил написанное изящным почерком меню и заказал фрикандо. [218]
— Отличный выбор, месье Легри, — одобрил Рауль Перо. — Весьма питательное и экономичное блюдо. Мне то же самое, мадам Милан, и кувшин вина.
За спиной Виктора в одиночестве сидел за столиком инспектор Корколь и читал газету.
— Не оборачивайтесь, месье Легри, — шепнул Перо. — Там мой давешний коллега, мы с ним на ножах.
— Отчего же?
— На службе новичков не любят, особенно когда сильна старая гвардия. Он метил на мое место. Сейчас у нас вооруженное перемирие… Месье Легри, а где находится та библиотека, в которой проводят экспертизу?
— На улице… Вот незадача, запамятовал. Наверное, вино виновато.
— Я слышал про вашего друга.
— Простите?
— Про переплетчика с улицы Месье-ле-Пренс. Шаваньяк и Жербекур, мои бывшие подчиненные из Шестого округа, были на пепелище.
— Да-да, бедный Пьер Андрези, это ужасно. Вы не в курсе, чем закончилось расследование? Инспектор Лекашер дал понять, что мог иметь место намеренный поджог.
— Неужели? Об этом я не знал. А как поживает ваш управляющий?
За спиной Виктора скрипнул стул. Инспектор Корколь поднялся и направился к стойке.
— Жозеф? Прекрасно. Заканчивает очередной роман-фельетон. — Виктор поднял голову, собираясь сделать глоток вина, и перехватил взгляд Корколя. Тот попрощался с хозяйкой и, напяливая мелону, неприветливо посмотрел на собеседника Рауля Перо. Его уход был похож на бегство.
Мадам Милан ликовала. Она не упустила ни слова из разговора помощника комиссара и безусого незнакомца. «Как его там назвал месье Перо? Леблан? Нет-нет, Легри. Красивый мужчина, почти как месье Даглан. Интересно, кто он такой?.. В любом случае месье Даглан может мною гордиться — сейчас я ему запишу… как он там выразился, месье Даглан? Ах да, „результаты моих тайных наблюдений“!»
На улице Люн Жозеф вдохнул восхитительный аромат сдобных булочек и поддался гастрономическому искушению — уплел пару за милую душу. В конце концов, как говорит месье Мори, «желудку — радость, мозгам — польза».
Большие бульвары встретили его гомонящей суетливой толпой, пришлось выписывать зигзаги с тротуара на мостовую, где то сбивались в кучу, то разъезжались бесчисленные экипажи: переполненные омнибусы, наемные кареты, двуколки, кабриолеты с откинутым навощенным верхом, шустрые фиакры. Жозеф обожал неистовую, бурлящую жизнью атмосферу столицы, ее кафе, кабаре, театры. Он шел и представлял себе прекрасное будущее: однажды по его роману-фельетону напишут пьесу и поставят ее на сцене, публика вмиг расхватает билеты, а литератор Пиньо присоединится к созвездию знаменитостей.
«„Кубок Туле“ с Сарой Бернар или Режан [219]в роли Фриды фон Глокеншпиль… С кандидатом на роль мастифа Элевтерия будет потруднее, но тоже что-нибудь придумаем. В театре Гимназии — why not? [220]О спектакле раструбят на всех углах, аншлаг последует за аншлагом, счастливые абоненты телефонной сети будут слушать избранные отрывки по театрофону, [221]а клиентам дорогих отелей и особых клубов достаточно будет бросить монетку в волшебный ящик, чтобы насладиться лучшими репликами».
Жозеф вообразил себе месье Мори, ярого поборника технических новшеств конца века, с двумя телефонными рожками, прижатыми к ушам. Вот он одобрительно покачивает головой, слушая, как Элевтерий — а вдруг получится уговорить самого месье Коклена-младшего [222]загримироваться собакой? — произносит поставленным голосом «гав» и «гррр»…
Насытившись булочками и собственными мечтами, Жозеф добрался до театра «Эшикье».
«На вид как-то не очень, — решил он, окинув взглядом фасад. — Пожалуй, не отдам сюда свою пьесу, разве что посулят золотые горы…»
Он пересек холл и постучал во внушительную дверь с табличкой «КОНСЬЕРЖ».
Из-за двери прозвучал неприветливый хриплый голос:
— Что там еще?
— Я принес текст и должен передать его из рук в руки.
Раздался скрежет, как будто по полу двигали что-то тяжелое, створка приоткрылась, и в щелке показался острый нос.
— Вам назначено?
— Разумеется. Я Жозеф Пиньо, автор «Кубка Туле», сенсационного романа-фельетона, который будет напечатан в «Пасс-парту», там же, где уже опубликовано «Странное дело о водосборах», произведение, примечательное во всех отношениях.
— С кем у вас встреча?
— С директором.
— Ничего не выйдет. Месье Леглантье с понедельника мертвее мертвого.
Нос убрался, дверь захлопнулась.
Озадаченный Жозеф подытожил беседу яростным «Хам!». Однако сведения удалось получить прелюбопытные. Фигляр и актеришка, упомянутый графиней де Салиньяк, уже не ответит за аферу с акциями «Амбрекса». Но вот естественной ли смертью он умер?..
В фойе появилась прелестная девушка. Она шмыгнула под портик, Жозеф пошел за ней и оказался на пороге зрительного зала в итальянском стиле. Здесь царил полумрак, только на сцене горели масляные лампы. Там, на подмостках, сбились в кучку особы обоих полов и что-то ожесточенно обсуждали на фоне декораций в духе века плаща и шпаги. В надежде остаться незамеченным Жозеф с непринужденным видом затесался в толпу. Но фокус не удался.
— Вы не из нашей труппы, — констатировал какой-то мужчина, ткнув в него пальцем.
— Я журналист, — не растерялся Жозеф. — Меня заинтересовала смерть вашего директора.
— Бедняга Леглантье впервые вызвал интерес у кого-то, кроме своих кредиторов, — буркнул помощник режиссера.
— И все-таки он был очень славный, — заявила миловидная молодая особа, которая и привела Жозефа в зал.
— А не могли бы вы, — подскочил он к ней, вооружившись блокнотом и карандашом, — поведать об этом поподробнее, мадемуазель?
— Меня зовут Андреа. Месье Леглантье предсказал, что я стану звездой!
— Несомненно, падающей, — фыркнула пышнотелая дама, — то есть падшей.
— Он говорил мне об амазонках и голубях! — гордо парировала Андреа.
— Имея в виду, что тебе прямая дорога в цирк Фернандо!
— Эжени, это тебе туда дорога, старая кляча!
— А ты девка подзаборная!
— Дамы, соблюдайте приличия! Почтите память месье Леглантье, все ж таки самоубийство требует большого мужества, хоть и вызвано глубочайшим отчаянием.
— Да уж, Эпернон, кому, как не тебе, рассуждать о мужестве!
— Так это было самоубийство? — вмешался Жозеф.
Тут все заговорили разом, бурно жестикулируя. Воспользовавшись суматохой, Жозеф увлек герцога д’Эпернона за кулису.
— Месье Леглантье и вправду покончил с собой?
Польщенный тем, что представитель прессы выбрал его главным источником информации, д’Эпернон зашептал:
— Между нами, Эдмон был по уши в долгах, но я никогда в жизни не поверил бы, что он способен наложить на себя руки. Он отдавал себя этому театру без остатка и, скажу вам по секрету, очень рассчитывал на мой успех на сцене.
— В долгах, вы сказали?
— Говорят, деньги на ремонт «Эшикье» были взяты под залог самого театра. Возможно, поэтому предсмертная записка Эдмона начинается строчкой из Лафонтена: «Раз с Обезьяной Леопард на ярмарке деньжонки добывали». [223]
— Леопард? — сделал стойку Жозеф.
— Да-да, я тайком переписал его послание живым, там есть продолжение:
— Погодите, кто такой Ботелье?
— Равальяк. Его допрашивает полиция. Как, вы уже уходите? Эй, месье! Запишите мое имя: Жермен Миле, фамилия как у художника, только с одной «л»!
Когда Жозеф проходил мимо двери консьержа, его окликнули женским голоском:
— Господин журналист!
Андреа, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с колышащейся грудью, показалась ему чертовски привлекательной.
— Сударь, не знаю, что вам там наболтал Жермен… Он говорил про лысого дядьку, который ворвался к месье Леглантье незадолго до того, как тот умер? Я слышала, как они ссорились, так ора… кричали очень громко. Я уверена, что с этим плешивым дело нечисто. Если хотите знать мое мнение, наверняка это он виноват в смерти месье Леглантье. Равальяк, то есть Жак — безобидное создание, падает в обморок при виде паучка. Живет вдвоем с престарелой матерью. Если он не будет зарабатывать, что с ней станется? Нужно обязательно написать об этом в вашей газете!
— Вы в него влюблены?
— В кого? — растерялась Андреа.
— В Жака Ботелье.
— Вы шутите?! Просто нельзя же позволить полиции совершить беззаконие, Жак ни в чем не виноват! А я даже с директором не воспользовалась своим шансом. Нравилась ему очень-очень, но не ответила взаимностью, и месье Леглантье от этого ужасно страдал, ужасно… Эжени-то своего не упустила и рассказывала, что у него были и другие любовницы, одна постоянная — некая Аделаида Пайе, старуха лет тридцати пяти, у нее магазин модных товаров на площади Клиши.
— Спасибо, милая мадемуазель. Из вас получится прекрасная амазонка! — поклонился Жозеф, про себя добавив: «В обтягивающей тунике… Боже, какая сцена!»
— Леопард и акции «Амбрекса» — все завязано на эти два элемента, согласны, патрон?
Укрывшись в хранилище, подальше от Кэндзи, Виктор слушал отчет Жозефа о его визите в театр «Эшикье».
— Тот актер… э-э…
— Герцог д’Эпернон, патрон.
— Да-да, он сказал вам, что Леглантье не из тех, кто способен покончить с собой. Однако же господин директор до смерти надышался газом.
— Он был на мели и боялся скандала. Герцог де Фриуль, а нет никаких сомнений, что «лысый дядька» — это он, с актеришкой не церемонился. Мне так и сказали: Леглантье пригрозили арестом, судом и дуэлью… Вы думаете, это было убийство? Впрочем, почему нет? Господа из высшего света для того и носят белые перчатки, чтобы не видно было грязных рук. Убийство, замаскированное под самоубийство! И главное действующее лицо — герцог де Фриуль!
— Это преждевременный вывод.
— Но ведь все сходится, патрон! Леглантье принимает Фриуля, они ссорятся, Фриуль открывает газовый кран, печатает на машинке письмо и оставляет его в каретке, затем выходит и запирает дверь на ключ — всего делов! Леопардус — это он!
— И что же побудило его выбрать представителя семейства кошачьих в качестве творческого псевдонима?
— Наверное, кто-нибудь из его предков был фаворитом английского короля [224]— Столетняя война и все такое… А, знаю! У него поместье на юго-западе. [225]Бьюсь об заклад, на гербе Фриуля стая шествующих леопардов или леопардовых львов — я видел таких в геральдическом справочнике.
— Ваша аргументация несколько замысловата, Жозеф… Вы полагаете, что после того как Фриуль открыл кран, Леглантье преспокойно улегся ждать наступления удушья?
— Успокоить и уложить его мог хороший удар по кумполу, патрон.
— Не исключено. Ваша версия могла бы стать основой сюжета увлекательного романа-фельетона, но к сожалению, герцог де Фриуль не обладает ни интеллектом, ни смелостью, необходимыми преступнику. То есть к счастью.
— Вы недооцениваете этих аристократишек, которые кичатся частицами при фамилиях, патрон.
— Скажем откровенно, у фей, собравшихся на совет над колыбелью Фриуля, мало что осталось для него в мешке с подарками: пресловутая частица к фамилии и немного деньжат, вот, собственно, и всё. Нет, Жозеф, наш кузен Леопардус — личность выдающаяся.
— Ладно, изменим сюжет. Леглантье затеял мошенничество с фальшивыми акциями, убрал одного из сообщников — Леопольда Гранжана, эмальера, а затем покончил с собой, потому что его махинацию разоблачили.
— А как в вашу историю вписывается намеренный поджог мастерской Пьера Андрези? И кто теперь леопард? Нет, и эта версия никуда не годится.
— Перестаньте меня критиковать, патрон! — возмутился Жозеф. — А сами-то вы что-нибудь можете добавить к тому, что нам уже известно?
— Черт, опаздываю, — спохватился Виктор. — Я сегодня веду Таша на концерт. Завтра утром мы с вами вместе наведаемся к Аделаиде Пайе — надеюсь, удастся что-нибудь выведать у нее про бывшего любовника. Идите вперед, я за вами.
— Ну ясно, это ж вы капитан корабля, — проворчал Жозеф, не скрывая удовлетворения от того, что сумел уесть патрона.
«В субботу схожу на улицу Месье-ле-Пренс — гарсон Фюльбера вернется на работу и наверняка сможет назвать мне адрес, по которому он доставлял вино для Гюстава», — утешил себя Виктор.
Жозеф выбрался из подвала первым и нос к носу столкнулся с Кэндзи.
— Если ваше тайное моление в катакомбах закончено, позвольте передать вам дежурство в лавке, — сухо сказал японец. — Вы ужинаете здесь.
— Как это здесь, патрон?
— Вы что, забыли? Вам надлежит вычистить переплеты томов Бальзака и Дидро и выставить их в витрине. Об этом было условлено еще две недели назад. Ваша матушка сейчас жарит помидоры в сметане со шпинатом, она покормит вас за конторкой. Всего хорошего.
— Но я не люблю шпинат! Шпинат — гадость! — в отчаянии воскликнул Жозеф.
— Ты не прав, котеночек, — строго заявила Эфросинья с верхней ступеньки винтовой лестницы. — Шпинат улучшает пищеварение!
Кэндзи, сидя в фиакре, катившем к Национальной библиотеке, мысленно поздравил себя с тем, что обет воздержания наконец-то нарушен. Ночь, проведенная с Эдокси, восстановила правильную циркуляцию его жизненной энергии, а целое блюдо даров моря и бокал хорошего белого вина в «Прюнье» на улице Дюфо подкрепили силы. Прикрыв глаза, японец сосредоточился на ощущениях, позволив мыслям бежать своим чередом. Он выполнял это упражнение всякий раз, когда внешние обстоятельства не требовали внимания.
Фиакр остановился на улице Ришелье, и Кэндзи вернулся к действительности.
Справа от ниши библиотекаря в читальном зале отдела восточных рукописей, на том самом месте, которое описало ему визгливое существо с агатовыми глазами, обнаружился еще один примечательный персонаж. Армянин в рубахе без воротника с широкими рукавами, в турецких шароварах и зеленой скуфейке мирно спал, обложившись десятком фолиантов. При этом он нежно обнимал толстенный том, на котором покоилась его щека. И были основания полагать, что означенный том может оказаться искомым манускриптом. По счастливой случайности, соседний стул оказался свободным. Впрочем, в душном зале было мало народу — большинство парижан предпочитали спасаться от жары где-нибудь на природе. Кэндзи поспешно выдернул наугад каталожный ящик, выбрал первую попавшуюся карточку, заполнил бланк заказа, вписав название книги и номер стула, который намерен занять, вручил бланк библиотекарю и расположился рядом с Арамом Казангяном.
Армянин медленно поднял голову, обратив к Кэндзи меланхолическую физиономию с импозантными черными усами и роскошной бородой, окинул японца подозрительным взглядом и передвинул крепостной вал из книг так, чтобы невозможно было рассмотреть том, служивший ему подушкой. Заслонив рукой тетрадку, он принялся делать выписки, настороженно кося глазом в сторону соседа.
Кэндзи, зная, что за ним наблюдают, снял очки и прилежно протер стекла. Он как раз раздумывал о том, как бы завязать диалог с армянином, когда тот шепнул ему:
— Милостивый государь, вы подвергаете себя преужасной опасности.
Кэндзи с тревогой уставился на предсказателя, решив, что сейчас услышит страшную тайну, касающуюся персидского манускрипта.
— Неужели?
— Если в ближайшее время вы не откажетесь от гибельной привычки, вас одолеет смертельный недуг. Сжатие кровеносных сосудов может повлечь за собой окклюзию артерии, сердце, лишенное живительных соков, замедлит биение и вскоре остановится.
— Не понял, о какой привычке вы говорите…
— О привычке носить галстук.
Кэндзи улучил было момент, чтобы взглянуть на манускрипт, но армянин, оторвавшийся на мгновение от своего сокровища, опять сжал объятия, так что увидеть ничего не удалось.
«Еще один псих, везет же мне», — подумал японец. В этот момент библиотекарь выложил перед ним заказанную книгу ин-октаво.
— Увлекаетесь Африкой? — все так же шепотом осведомился Казангян.
— Не слишком.
— В таком случае зачем вам сочинение Стэнли [226]«Through the Dark Continent»? [227]
— Я исследую истоки Нила. А каков предмет ваших интересов?
Арам Казангян некоторое время молча взирал на него, покусывая кончик пера, и наконец зловеще произнес:
— Если кто-нибудь спросит вас о предмете моих интересов — ни в чем не признавайтесь.
Кэндзи со вздохом поднялся и направился к нише библиотекаря, сделав по пути еще одну попытку разглядеть через плечо армянина, что тот читает. Но Арам Казангян навалился на книгу всей грудью.
— Вы не могли бы сказать мне название манускрипта — а у меня есть основания полагать, что это именно манускрипт, — заказанного вон тем блаженным господином? — спросил японец у библиотекаря.
— Тише!
Несколько голов вскинулись над столом, взгляды устремились на Кэндзи — он говорил слишком громко.
— Прошу прощения, это приватная информация, — развел руками служитель. — Месье Казангян посещает наши залы уже двадцать пять лет. Для нас большая честь, что столь авторитетный филолог трудится над созданием фарси-французского словаря в этих стенах, и хранители в стремлении помочь ему полагают своим долгом по мере сил обогащать фонды арабскими и персидскими рукописями. К сожалению, пока нам еще далеко до библиотек Мекки и Константинополя!
— Но вы хотя бы позволите мне взглянуть одним глазком на этот драгоценный раритет, когда месье Казангян вернет его вам в конце дня? Я сам специалист по суфизму.
— И по Африке?
— Одно не исключает другого.
— Месье Казангян всегда покидает зал в момент закрытия библиотеки и резервирует на завтра те сочинения, с которыми работает сегодня.
— Но это же, в конце концов, не его собственность! — не сдержался Кэндзи.
— Тише, милостивый государь! Пожалуйста, постарайтесь не повышать голос.
Кэндзи временно сдался и отступил к своему месту за столом. Весь следующий час он посвятил измышлению и претворению в жизнь военных хитростей, призванных открыть ему доступ к манускрипту. Он ронял карандаш под стул армянина, просил одолжить ему ластик, садился под хитрым углом, заставляя авторитетного филолога перестраивать крепостные сооружения из фолиантов на подступах к сокровищу. Всё тщетно. Сосед мужественно и ловко держал осаду.
Окончательно капитулировав, Кэндзи изучил маршрут путешественника Стэнли, исходившего африканский континент по стопам доктора Ливингстона, [228]потом помечтал о новой встрече с прелестной Эдокси. Между тем стрелка на больших настенных часах исправно отмеряла минуты. Когда сровнялось шесть, японец вскочил с целью завладеть манускриптом или хотя бы взглянуть на него под предлогом помощи, однако Арам Казангян с ловкостью фокусника засунул предмет посягательств между томами энциклопедии и, отринув дружескую руку, отдуваясь и пошатываясь, с триумфальным видом поволок гору книг сдавать библиотекарю.
Кэндзи проводил его взглядом и, нехорошо прищурившись, мысленно послал в согбенную спину вызов. «Еще посмотрим, кто кого», — сказал он себе.
— Терпеть не могу здоровенные статуи с задранными руками, — поделился мнением Жозеф, указав на монумент, прославляющий героизм генерала Монсе. [229]
Виктор, шагая со своим управляющим по площади Клиши, рассматривал гигантскую афишу: на ней господин в костюме колониста, отвесив челюсть от восторга, пялился на восточный ковер, который демонстрировал ему араб, стоя рядом с верблюдом. Тот же дом был украшен вывеской, вдохновленной работами Шере, [230]— на ней дама в кружевах попирала ножкой могильную плиту с огненно-красной надписью:
Магазин Аделаиды Пайе, скромно именующий себя «лавочкой», мог, однако, похвастаться холлом, куда свет проникал через витражный купол, и двумя этажами. На первом, отведенном нижнему белью, тканям и товарам парижского производства, хозяйка командовала двумя продавщицами. На второй вела угловая лестница — там приветливый управляющий принимал покупательниц, желавших украсить наряды бархатными цветами, перьями и — что считалось наивысшим шиком — лисьими хвостами или пелеринами из меха куницы.
Приторная коммерческая улыбка, с которой мадам Пайе встретила двух посетителей, мгновенно сменилась ледяной миной, как только Виктор изложил цель визита:
— Мы репортеры из «Пасс-парту», нам поручено составить литературный портрет покончившего с собой директора театра «Эшикье». Он был вашим близким другом?
— Какая бестактность! — Аделаида Пайе смерила его неприязненным взглядом каре-зеленых глаз. — Похоже, уважение к чужой личной жизни окончательно вышло из моды. Имейте совесть, господа, избавьте меня от подобных разговоров в присутствии клиенток.
Клиентки, увлеченно ощупывавшие ткани и разглядывавшие фасоны, сделали вид, что ничего не слышали. Одна продавщица отмеряла отрез шелка по медной линейке, подвешенной к потолку, и была всецело поглощена этим занятием, вторая охнула:
— Месье Эдмон покончил с собой?! Мадам, но это невозможно!
— Возможно, Камилла. Более того, это установленный факт. Вчера вечером мне протелефонировал месье Мион и все рассказал.
— Ах, мадам, представляю, как вам сейчас тяжело! Мои соболезнования.
— Спасибо, Камилла. Идите же помогите бедной Лизе. Знаю я этих занудных дамочек — заставят вас отмерить двадцать метров парчи, а потом купят тридцать сантиметров люстрина.
— Вы прекрасно держитесь, мадам, — заметил Виктор, — очень достойно переносите горе…
Аделаида Пайе воззрилась на него с подозрением, но, не увидев признаков иронии, заключила, что ремарка была искренней, и, промокнув платочком глаза, скорбно поправила шиньон.
— Какой смысл биться в истерике, ведь это не вернет Эдмона. С тех пор как месье Пайе задавила грудная жаба, я присоединилась к армии вдов и вынуждена сражаться за место под солнцем. Эдмон меня морально поддерживал — увы, это всё, на что он был способен. Этот скупердяй искал моего общества только ради забавы. Знаете, что он имел наглость подарить мне два месяца назад? Контрамарку на место в десятом ряду «Фоли-Бержер»! Вообразите себе, как я там себя чувствовала среди всяких подозрительных типов, любителей полуголых танцовщиц! И подумать только — недавно он изыскал средства на реставрацию театра «Эшикье», вот-вот должен был зажить на широкую ногу. Я рассчитывала получить всё, что он задолжал мне перед нашим окончательным разрывом, но теперь можно поставить на этих деньгах крест!
— Месье Леглантье когда-нибудь упоминал при вас Леопольда Гранжана и Пьера Андрези? — спросил Виктор.
— Думаете, он со мной откровенничал? — горько усмехнулась Аделаида Пайе. — По воскресеньям Эдмон водил меня в ресторан поесть устриц, затем мы поднимались к нему в квартиру, и всё, с чем я оттуда уходила, — это ломота в костях от жесткой постели. Я к его делишкам не имею никакого отношения. И вообще мы расстались прошлым месяцем. Сегодня у нас двадцатое число? Ну вот, почти круглая дата. Да здравствует свобода! Господа, дорогу к выходу найдете сами. — С тем мадам и покинула «репортеров», устремившись к потенциальной покупательнице, которая в экстазе замерла перед композицией из нежно-голубого платья, шарфа, художественно завязанного на спинке стула, и нескольких зонтиков. — Это курортный зонтик, мадам. Только представьте себя на берегу моря с этой роскошью — вишневый атлас, по краю незабудки и бахрома, просто шик!
— Да уж, всех чаек распугать можно, — буркнул Жозеф.
— Идемте, не будем терять здесь время, — поторопил его Виктор.
На пути к выходу их толкнула женщина, тащившая за собой рыдающего ребенка, и стремительно покинула магазин. Жозеф при этом заметил торчавший у мальчика из-под курточки мех и сказал об этом продавщице Камилле. Та заполошно бросилась на улицу. Вернулась она через пару минут, раскрасневшаяся, гордо потрясая меховой муфтой:
— Ну надо же, сибирскую белку украсть хотели! Мадам, благодаря этому господину я поймала воровку, которая вынесла мех с помощью мальчишки, — пояснила она хозяйке. — Воровка с отродьем сбежала, но я спасла товар.
Клиентки и продавщицы наперебой закудахтали.
— Как не стыдно использовать ребенка в таком гнусном деле! Мамаша прячет добычу под одежду малыша, щиплет его нещадно — он в слезы, и оба наутек! — покачала головой Камилла.
— А вспомни про парочки, которые глаза отводят! — поддержала ее Лиза. — Одна требует показать ей какой-нибудь товар с самой верхней полки, и пока ты лезешь за ним на стремянку, вторая обчищает лавку!
— А фокусницы в хитрых башмаках? Роняют дорогое кружево, наступают на него и уносят на подошве! — подхватила Камилла.
— И это никогда не кончится, — вздохнула Аделаида Пайе. — Все нас обкрадывают — государство, посредники, частные лица. А вероломные конкуренты и вовсе по миру норовят пустить. Ну как, скажите на милость, нам выстоять против «Дворца труженика», [231]если там на шести тысячах квадратных метров торговой площади продается всё — модные товары, мебель в кредит, даже молоко по шестьдесят сантимов за литр! Господа, премногим вам обязана.
Она провела Виктора и Жозефа на второй этаж, где немедленно устроила разнос управляющему за нерадивость, после чего уединилась с гостями в примерочном салоне.
— В своем рассказе об Эдмоне я утаила некоторые детали. Вы оказали мне услугу — долг платежом красен. Только пообещайте, что не будете ссылаться на меня как на источник сведений, мне лишние неприятности ни к чему.
— Даю слово, — наклонил голову Виктор.
— Раз в две недели по воскресеньям я принимала Эдмона у себя. Месяц назад, восемнадцатого июня, когда он пришел, я заявила, что порву с ним, если не вернет мне десять тысяч франков. Эдмон поклялся собственной жизнью — кстати, это не принесло ему удачи, — что полностью возместит долг в четверг. Прекрасный был артист, да… Поэтому я сказала себе: «Тут дело нечисто!» — и решила за ним проследить. Далеко он не ушел — на улице Фобур-Монмартр завернул в пивную «Мюллер». Через стекло витрины я видела, как он подсел за столик к какому-то типу и тот передал ему большую коробку из-под печенья. Коробку Эдмон открывать не стал, а тип сразу же удалился. «Опять эти его махинации», — сказала я себе. Однако в четверг он мне вернул пусть и не весь долг, но половину суммы банкнотами, а вторую предложил взять акциями. Само собой, я отказалась. Вот, господа, теперь всё.
— А что это были за акции? — спросил Виктор.
— Анонимного общества «Амбрекс».
— Вы не могли бы описать человека, с которым месье Леглантье встречался в пивной «Мюллер»?
— Крайне непривлекательный мужчина лет пятидесяти с небольшим, безвкусно одетый, в какой-то ужасной клетчатой мелоне. Рост ниже среднего, брюшко. В общем, таких пошлых типов на улице пруд пруди.
— Вы очень наблюдательны, дорогая мадам.
— Это у меня профессиональное.
Когда они спустились на первый этаж, потенциальная покупательница уже мертвой хваткой вцепилась в вишневый зонтик и жадно ощупывала купальную шапочку с кисточками.
На авеню Клиши Виктор и Жозеф в задумчивости прошли мимо ресторана «Папаша Латюиль». Виктор шагал, опустив голову, глядя себе под ноги, будто хотел отыскать там ответы на вопросы. Вдруг он резко остановился — вспомнил услышанное от Кэндзи описание человека, который продал книготорговцу Белкиншу восточный манускрипт без титульного листа. Низенький, полный, старше пятидесяти… Уж не тот ли это пошлый тип из пивной «Мюллер»? Если так, вот оно, звено между Пьером Андрези и Эдмоном Леглантье!
Он поделился своим открытием с Жозефом, и тот почему-то сразу надулся:
— Странное дело, патрон. Есть подозрение, что вы мне не доверяете. Как-то все время держите меня в стороне от расследования. Не знаете, отчего мне так кажется?
— Не выдумывайте, Жозеф.
Они пошли обратно и свернули налево.
— Ага, тогда почему вы и слова мне не сказали об изысканиях месье Мори? Я тут у вас не пришей кобыле хвост, пятое колесо в телеге, жалкий управляющий, чего уж там — презренный илот! [232]А если вы не станете делиться со мной сведениями, как мы будем вести расследование, а?
— Ну забыл я вам сказать, из головы вылетело.
— С каких это пор вы страдаете провалами в памяти?
— Но сейчас-то вы в курсе всех дел, верно? Изыскания месье Мори пока ни к чему не привели. Можно только предположить, что либо наш манускрипт чудесным образом уцелел в пламени пожара, либо… кто-то устроил пожар ради того, чтобы им завладеть.
— Да этот манускрипт стоит всего-то полторы тысячи франков!
— Знание человеческой природы подсказывает нам, что преступления совершают и ради меньшего.
— Все равно не сходится… Минутку, к чему вы клоните, патрон? Пьер Андрези никогда бы… Нет, патрон, вы заблуждаетесь! — Жозеф подобрал камешек и в сердцах кинул его за металлическую ограду кладбища Монмартр. «Однако месье Легри, похоже, не так уж далек от истины, — подумал он. — Сначала Айрис упала с пьедестала, а теперь вот месье Андрези…»
— Еще рано, — сменил тему Виктор, которому тоже не нравилась мысль о том, что переплетчик мог продать доверенный ему манускрипт. — Наведаюсь-ка я в редакцию «Пасс-парту». Уверен, что при определенной настойчивости мне удастся раздобыть у них сведения об убийстве эмальера.
— Ну, они не так уж много знают.
— У них должно быть имя и описание человека, видевшего убийцу.
— А как же я? Опять меня бросаете? Полагаю, мне придется до ночи прозябать на улице Сен-Пер? — Жозеф мрачно уставился на унылые аллеи некрополя, где покоились останки его любимых писателей — Стендаля и Мюрже. «Жизнь — мышеловка, любовь — мираж, клятвы патрона — сущий обман», — сказал он себе.
— Так уж и прозябать, Жозеф? Куда подевался ваш хваленый оптимизм? И вовсе я вас не бросаю. Просто нам с моим давним приятелем Антоненом Клюзелем сподручней будет побеседовать наедине. И потом, месье Мори прогневается, если кто-нибудь из нас с вами не останется на хозяйстве.
— Стало быть, принести себя в жертву богу гнева придется мне. Так уж и быть, патрон, только не забудьте, что я стоял у истоков этого расследования!
— Вот о чем я забыл, так это прихватить велосипед, Жозеф. Какая досада… — Виктор выгреб из кармана горсть мелочи. — Давайте-ка разделим по-братски, тут нам обоим хватит на фиакр.
…На проезде Жуфруа движение то и дело стопорилось из-за сновавших с тротуара на тротуар прохожих. Когда Виктор добрался наконец до здания редакции «Пасс-парту» на улице Гранж-Бательер, он задыхался в равной степени от жары и нетерпения. В лихорадочной суете, царившей в редакции, никто не обратил на него внимания, и он беспрепятственно проследовал к кабинету директора. Даже стучать не пришлось — Виктор пристроился в след печатнику, который принес гранки на утверждение, и проник внутрь. Антонен Клюзель, сидя на краю стола, обвел карандашом несколько свежеотпечатанных строчек, что-то вычеркнул и вписал. В углу фигуристая секретарша колотила по клавиатуре пишущей машинки. Когда печатник удалился, Антонен Клюзель заметил наконец Виктора:
— Друг мой, какая удача, вы очень кстати! Если не ошибаюсь, вы заядлый велосипедист? Элали, козочка моя, оторвись уже от машинки, обернись газелью и умчись за горизонт — нам с месье Легри надо посекретничать.
Секретарша с недовольным видом вышла, хлопнув за собой дверью.
— Очаровательная крошка, — сообщил Виктору Антонен Клюзель, кивнув на дверь. — Я даже подумывал на ней жениться, но, как говаривал Альфред Капю, [233]«ничто так не разъединяет влюбленных, как брачные узы»! Впрочем, перейдем к делу. Умоляю помочь мне: я провожу опрос. Вам ведь уже известно, что двадцать восьмого апреля введен новый велосипедный налог? — Он схватил лист бумаги и прочитал вслух: — «Десять франков с велосипеда плюс пять сантимов с франка. Взнос, включающий в себя означенные пять сантимов, увеличивается на три сантима с франка». Заметьте, это касается большинства наших читателей, ежегодный валовый сбор составит один миллион девятьсот сорок пять тысяч семьсот франков со ста восьмидесяти тысяч велосипедов. Что вы, истинный спортсмен, об этом думаете?
— Что пора ввести налог на ноги. Только представьте себе, какой денежный поток затопит Министерство финансов, если взимать по одному су с каждой пятки.
Антонен Клюзель потер подбородок:
— Какая жалость, что вы не приняли мое предложение о сотрудничестве! У меня страшная недостача в остроумцах. Нанял тут двух новых репортеров — так их статьи полнейшая безвкусица, пресны и скучны. Знаете, я собираюсь переориентировать газету — поменьше полемических материалов, побольше отчетов о расследованиях и интервью. Подумываю даже возобновить доброе начинание моего предшественника, который привлекал читателей рубрикой «Неделя с…» во времена Всемирной выставки восемьдесят девятого года.
— Не могу одобрить эту идею, — поморщился Виктор. — Меня не прельщает возможность внимать наставлениям неизвестно кого неизвестно в чем. Кто только ни проповедует — министры, убийцы, комедианты, священники, военные. И что самое прискорбное — их заставляют высказываться на темы, в которых они ничего не смыслят. Священники критикуют театр, актеры разносят армию, убийцы учат милосердию, а министры рассуждают про условия труда рабочих. Разнообразие предметов немыслимое: опера, преступления, рыбалка, вакцинация, бессмертие души, война, корсеты — всё годится на то, чтобы заполнить газетные колонки!
— Какое красноречие, какая страсть! Вы заслужили стаканчик Кюрасао. А я, с вашего позволения, побалую себя еще и сигарой. — Антонен Клюзель налил ликер в две рюмки и закурил. — Вы поразительно точно подметили уловки современной прессы. Однако происходят события, складываются определенные ситуации, и общественность должна на них как-то реагировать, по крайней мере задаваться вопросами. Если же она остается пассивной, наша задача — вывести ее из летаргического сна. Потому для разжигания интереса мы выбираем людей не по степени компетентности, а по уровню их известности широкой публике. И прославленные мадам и месье Имярек уже давно не выставляют за дверь настырных журналистов, норовящих задать им заковыристые или нескромные вопросы, — наоборот, журналистов принимают как дорогих гостей и всячески поощряют их стремление описать в подробностях не только образ мыслей хозяев, но и обстановку в доме: занавески, столы, бронзовые статуи и прочие приятности декора. Как видите, друг мой, нынешние нравы благоприятствуют срыванию покровов — во всех смыслах этой фразы. Кто не мечтает увидеть свое имя на газетной полосе?
— Например, свидетель убийства Леопольда Гранжана. Я тщетно искал его имя в «Пасс-парту».
— О, кажется, кто-то затеял расследование? Берегитесь — инспектор Лекашер не замедлит выпустить когти… А что имени свидетеля не нашли — вполне объяснимо. Предать это имя гласности — значит подвергнуть смертельному риску жизнь его владельца. К тому же я лично писал репортаж о том деле, а что вездесущий Вирус, сиречь ваш покорный слуга, терпеть не может, так это нарушать слово. Столь низко он еще не пал. Впрочем, могу сообщить вам по секрету одну подробность: свидетель — женщина.
— А адрес месье Гранжана вам известен?
— Ваше любопытство не имеет границ, друг мой! В какую передрягу вы опять намерены влезть? Не должен я вам этого говорить, однако ничего не могу с собой поделать: двадцать девять бис, улица Буле.
Виктор залпом выпил Кюрасао и собирался откланяться, но вспомнил еще об одном деле:
— Есть новости по поводу самоубийства Эдмона Леглантье? Возможно, он оставил предсмертную записку с объяснением?
— Об этом не слышал. Однако, друг мой, поле ваших интересов неохватно. А упомянутое самоубийство, если хотите знать, чрезвычайно напоминает убийство. Вашего Леглантье аккуратно приложили чем-то тяжелым, перед тем как пустить газ. Полиция задержала актера из его труппы, некоего Жака Ботелье, но у него есть алиби: в момент смерти директора театра он в костюме Равальяка дожидался явления Генриха Четвертого в компании своих ряженых собратьев по цеху. Зато герцог де Фриуль — не к ночи будет помянут — влип по самое некуда. От ареста его спасло только благородное происхождение. Сам он категорически отрицает, что оглушил и запер месье Леглантье наедине с газом, и надеюсь, вас не удивит, если Вирус, ваш покорный слуга, не позволит себе усомниться в честности одного из главных акционеров газеты…
Виктор мчался на велосипеде по столице, и этим утром ничто не могло омрачить затопившей его душу головокружительной радости, даже угрызения совести от того, что пришлось солгать двум близким людям. Это был самый длинный маршрут из тех, что ему доводилось преодолевать, и он чувствовал себя непобедимым. Препятствия, встававшие на пути, огибал, облетал, обтекал в мгновение ока, как добрый крылатый дух из сказки, для которого нет преград. Впрочем, экипажей на дороге было мало, и лишь однажды ломовые дроги замедлили полет «бабочки» на подступах к улице Фобур-Сент-Антуан. Теплая ночь умерила влажность последних дождливых дней, и дышалось легко, как весной. Виктор насвистывал, стараясь не думать о том, что пришлось наплести небылицы Таша и Кэндзи. Одной он сказал, что спешит на встречу с фотографом, который интересуется ярмарочными праздниками, другому — что нужно навестить библиофила в восточном предместье.
— «Цель оправдывает средства, мы — студенты, прощай, детство!» — напевал Виктор, а по стеклам витрин ковровой и скобяной лавок скользило отражение молодого мужчины в однобортном пиджаке и брюках, подобранных прищепками на лодыжках, лихого всадника на железном, быстром как вихрь коне.
Дома извергали из темного чрева подъездов толпы работяг с торбами на плече. Хозяюшки вывешивали сушиться белье, малышня бежала в школу. На улице Буле пахло дублеными кожами. Виктор непрестанно отвлекался от дороги, глядя на номера домов, велосипед потряхивало на здоровенных, заросших мхом булыжниках мостовой, он опасно вилял и однажды чуть не потерял равновесие. Восстановив контроль над «бабочкой», Виктор улыбнулся девчушке, которая прилаживала поводок к шее щенка. В этот момент переднее колесо угодило в выбоину на ухабистом тротуаре, руль выворотило из рук, ноги оторвались от педалей, зад — от седла, и Виктор нырнул в канаву. Ударом о дно выбило воздух из легких. Впрочем, легко отделался — пара ссадин на руках и лице. Он присел на корточки рядом с велосипедом, пытаясь оценить ущерб. Цепь на месте, руль вроде бы не пострадал…
— Ну и дикий у вас зверь, — посочувствовали ему мужским голосом. — Бешеный, что ли?
— Ничего, он уже утихомирился, — отозвался Виктор. — Молодой просто, норовистый.
— У вас кровь, — сказал мужчина в серой блузе, подойдя ближе. — Надо бы лед приложить, заходите в мастерскую.
— Со мной все в порядке, — прогундосил Виктор, прижимая к носу платок.
Мужчина, покачав головой, все-таки увел его в помещение, крикнув с порога:
— Фюльжанс! Позаботься о велосипеде этого господина.
Парню, сидевшему за каким-то механизмом с зубчатыми колесами, на котором крутился рулон цветной бумаги, не понадобилось повторять дважды — его как ветром сдуло.
— Стопочка водки приведет вас в порядок, — пообещал Виктору хозяин мастерской. — Да и у меня что-то в горле пересохло.
— Прошу прощения за беспокойство.
— О, наоборот, хоть отвлекусь ненадолго, а то с утра до ночи как на каторге… Я папаша Фортен.
— Очень приятно. Я тут бывал, на вашей улице, оставлял заказы месье Гранжану, когда его еще не…
Услышав имя эмальера, папаша Фортен вытер обмоченные в водке усы и завел обстоятельный рассказ:
— С Гранжаном мы сталкивались на улице что ни день — а куда деваться, когда живешь и работаешь в одном квартале? У него мастерская на проезде Гонне, это в двух шагах от улицы Буле. А сыновья его, Полит и Констан, одному тринадцать, другому четырнадцать, — приятели моего Эвариста. Без отца вот остались, эх. Ума не приложу, кому понадобилось убивать Леопольда. Мужик был дельный, его тут все любили — видели бы вы, какая толпа на похоронах собралась… А похоронили его на Пер-Лашез, мы, соседи, скинулись на венки, негритянка-блондиночка букеты принесла… — Он наклонился поближе к Виктору и доверительно сообщил: — Это она труп нашла. И убийцу видела, да только издали, толком не разглядела. А жаль — поймать бы мерзавца да укоротить на голову. Но пока она боится, что это он ее поймает — вернется и… Бедняжка извелась уже от страха, ее-то выследить — раз плюнуть.
— Почему?
— Она цветы продает, ходит по городу, а дома отсидеться, пока все не уляжется, нет возможности — не рантье, чай, зарабатывать надо на пропитание. Хорошо хоть, газетчики по-людски себя повели: ни имени ее не напечатали, ни адреса, а она почти напротив меня живет, я в доме двенадцать, она в двадцать девять бис.
— А она правда негритянка… и блондинка?
— Нет, конечно, — усмехнулся папаша Фортен. — Это у нас в квартале ее так называют. А вообще она мулатка — ну, знаете, кофе с молоком, и волосы у нее не то чтобы светлые, но и не смоляные. Красивая девушка, только чуток диковатая — потрепала ее жизнь, чего уж там говорить.
Виктор, поблагодарив за всё, отправился дальше пешком, велосипед покатил рядом.
Дом номер 29-бис был похож на казарму. Массивная решетка отгораживала заросший сорняками двор, по которому бродили куры; мрачная стена взирала на него крошечными окнами без ставней. Навстречу Виктору из парадного вывалилась, размахивая плетеной корзинкой, толстая женщина с двойным подбородком, толкнула калитку в решетчатой ограде, полоснув его колючим взглядом. Виктор приподнял шляпу:
— Простите, мадам, здесь живет цветочница, которую все называют негритянкой-блондиночкой?
Кумушка, видимо расположенная поболтать, смягчила взгляд и поставила корзинку на землю.
— А то где же? Жозетка-то прямо над нами и живет. В последнее время нос дерет, пигалица этакая, — ей, вишь ты, свезло о покойника споткнуться и оттого на нее журналисты слетелись, как мухи на непотребство, всё языками чешут про это дело, успокоиться не могут. По правде-то им, мужикам, одно подавай — как увидят ее, так слюни и пускают. Вон мой-то Марсель, на что уж рохля, так когда на Жозетку пялится, у него зенки что твои блюдца. А она и довольна, тьфу пропасть, черномазая. — Излив ведро желчи, тетка подхватила корзинку.
— А где она продает цветы? — спросил Виктор.
— Я почем знаю? На рынках или на перекрестках, где таких, как она, встретить можно. Натуральная побродяжка!
На обратном пути пропали и легкость, и упоение скоростью. Виктор вяло крутил педали, в голове вертелись грязные слова толстухи. То ли жара подействовала, то ли алкоголь, но ему казалось, что хозяева бутиков, скучающие на порогах своих заведений, — антиквары, торгующие раритетными английскими стульями, комодами эпохи Людовика XV, сундуками и ларцами в стиле Ренессанса, — дружно провожают его неприязненными взглядами.
«Не дай бог в один отнюдь не прекрасный день какой-нибудь благонамеренный идиот вот так выскажется в лицо Кэндзи, Айрис или Таша», — грустно думал он, сворачивая на площадь Бастилии.
Пренеприятнейшее совпадение: в лавке «Эльзевир» Виктора ждала встреча с еще одной ксенофобкой. Первое, что он там увидел, была извечная козья мина Бланш де Камбрези, всегда готовой обрушиться с нападками на иноземцев. В этот раз у нее, по счастью, нашлись другие заботы — она увлеченно злословила о своей подружке Олимпии де Салиньяк, и единственным ее слушателем был Кэндзи.
— Подумайте, какое малодушие! Узнав, что дядя мужа Валентины замешан в деле об убийстве, она ретировалась на улицу Барбе-де-Жуи и не выходит из дома этой разнесчастной Адальберты де Реовиль, чье здоровье и без того оставляет желать лучшего, а тут по иронии судьбы оказалось, что ее дражайший супруг, дурак дураком, ничем не лучше герцога де Фриуля! Представьте себе, этот простофиля де Реовиль, хоть и полковник в отставке, потратил изрядные средства на акции «Амбрекса»! Адальберта рвет и мечет. Что до меня, я в жизни не стала бы вкладывать деньги в столь сомнительные предприятия. Часть моего состояния инвестирована в российские кредиты — вот это надежно, можно не сомневаться!
Виктор, воспользовавшись ситуацией, увлек Жозефа в подсобку и выложил ему все, что удалось узнать на улице Буле. Сверившись по справочнику издательства «Ашет», они быстро установили местонахождение цветочных рынков в Париже. Два работали на острове Сите и на площади Республики по средам и субботам, третий — на площади Мадлен по вторникам и пятницам.
— Отправляйтесь на площадь Мадлен, как только позавтракаете, — велел Виктор и поспешил на помощь своему компаньону.
До площади Мадлен Жозеф добрался быстро. На тротуарах вокруг церкви под брезентовыми тентами обретались цветочницы, у которых отоваривались респектабельные господа или их слуги. Чайные розы и белоснежные гардении, разновеликие гвоздики и пламенеющие гладиолусы соседствовали здесь со скромными маргаритками и душистым горошком в горшочках. Буйство красок вокруг наполняло душу блаженством, а обоняние ласкали букеты ароматов, в которых у каждого прилавка сплетались разные, но неизменно восхитительные запахи. Дочь садовника, милая девушка в длинном, обшитом сутажом платье, любезно объяснила Жозефу, как найти негритянку-блондиночку, и долго смотрела ему в след — удержать пригожего молодого человека, которого ничуть не портил небольшой горб, не удалось, даже на элегантный букетик для бутоньерки он не соблазнился.
При виде белокурого юноши, решительной походкой направляющегося к ней, Жозетта Фату вздрогнула от нехорошего предчувствия. И оно тотчас оправдалось, потому что юноша подошел и приподнял котелок:
— Мадемуазель, ваш покорный слуга Жозеф Пиньо, романист и книготорговец. Мне сказали, что вы можете помочь в составлении портрета преступника, поскольку были свидетельницей…
Договорить он не успел — цветочница завизжала, призывая на помощь прохожих. К ним тотчас подскочила дородная дама в мантилье и принялась науськивать на Жозефа моську, жавшуюся к ее ногам:
— Ату его, Султан, ату!
Султан ограничился тем, что грозно припал к тротуару, будто перед прыжком, и немилосердно обтявкал молодого человека.
— Что там с тобой случилось, Жозетта? — крикнула соседка-цветочница.
— Этот господин сделал мне неприличное предложение! — выпалила девушка.
— Вот безобразие! Стыдитесь, охальник! — пролаяла вслед за своей моськой дородная дама.
Жозеф стерпел клевету с достоинством героев Дюма: подбоченился, смирившийся, но гордый, и с видом жертвы, бросающей вызов палачу, отчеканил:
— Уймите вашего людоеда, мадам, я ухожу! — Он заметил приближающегося полицейского и рассудил, что действительно стоит временно отступить.
Оставшись одна, Жозетта справилась с внутренней дрожью, но руки продолжали трястись. В памяти отпечаталось лицо мужчины. Другого мужчины. Несколько дней назад, когда она очнулась от обморока в своей комнатушке, вместе с сознанием вернулся страх. Она лежала в кровати, на лбу — смоченное холодной водой полотенце. Привиделось ли ей в обморочном кошмаре или кто-то касался ее груди, пока она была без чувств?.. Так или иначе, верхние пуговицы блузки оказались расстегнутыми. Незнакомец извинился, сказал, что не хотел ее напугать и не должен был входить в комнату без разрешения, но все же осмелился ее побеспокоить лишь потому, что мадемуазель Жозетта — единственный человек, способный ему помочь, и он будет бесконечно благодарен, если она опишет ему убийцу, заколовшего кинжалом месье Гранжана. Жозетта, слушая, млела от ужаса, она думала, что незнакомец издевается, что, вдоволь насладившись паникой жертвы, он ударит ее, изнасилует и убьет. Но он просто сидел рядом, смотрел участливо, протянул ей второе полотенце. Тогда она прошептала, что почти ничего не разглядела и про убийцу может сказать лишь то, что у него седые волосы и он любит музыку, поскольку, стоя над телом умирающего Леопольда Гранжана, он пел… «Мадемуазель, вы сообщили мне нечто очень важное. Спасибо. До скорой встречи!»
Вдруг за спиной раздался шепот, и Жозетта, вздрогнув, обернулась.
— Мадемуазель, только, пожалуйста, не кричите, это опять я, Жозеф Пиньо. — Белокурый юноша просунул нос между досками штакетника, из которого был сколочен задник цветочного ларька. — Я не сделаю вам ничего плохого! И никакой я не романист и не книготорговец, это я вам наврал. Я начинающий журналист, мне в редакции дали такое задание, понимаете? Ну, написать про то убийство. Умоляю, не прогоняйте меня, от вас зависит мое профессиональное будущее! Все, что мне нужно, — парочка подробностей, которые вы еще не сообщили прессе.
— Какой прок от того, что я в очередной раз расскажу эту историю?
— Вы спасете меня от головомойки, которую патрон непременно устроит, если я вернусь ни с чем!
Жозетта невольно улыбнулась, глядя на смущенно мнущегося за штакетником парня в котелке набекрень.
— Ну хорошо, — вздохнула она. — Я возвращалась с Центрального рынка, было, наверное, около семи утра. По дороге встретила месье Гранжана, мы поздоровались. Он был очень милый человек, внимательно относился к супруге, часто покупал у меня для нее гвоздики…
— Вы видели того, кто на него напал?
— Только со спины. Даже не знаю, откуда он взялся. Я почему-то обернулась — месье Гранжан прикуривал от зажигалки какого-то прохожего… На прохожем была фетровая шляпа. И широкий плащ-крылатка. Думаю, он старик — я заметила седую прядь, выбившуюся из-под шляпы… Месье Гранжан схватился за живот и упал. Он так долго падал, целую вечность, как в дурном сне. На самом деле все произошло очень быстро, конечно. У меня ноги отнялись, стояла и не могла пошевелиться. Убийца наклонился и что-то вложил ему в руку. А потом запел.
— Запел? Что?
Цветочница поколебалась. Тому, другому, она сказала, но журналисту… Да не все ли равно?
— «Время вишен», любимую песню моей мамы. Это было страшно и завораживающе: человек в крылатке стоял над телом и пел, словно убаюкивал ребенка. Я забилась под портик и молилась: только бы он меня не заметил. А когда он ушел, я бросилась к месье Гранжану, который лежал, поджав колени к подбородку. На секунду мне почудилось, что он дышит — у него между пальцами подрагивал прямоугольник бумаги. А потом я увидела кровь и закричала. Сбежались люди, кого-то послали за фликами, прибыл комиссар… Вот и всё. Только, пожалуйста, не упоминайте в заметке мое имя — я боюсь, что убийца найдет меня и тоже зарежет!
— Клянусь здоровьем моей матушки, мадемуазель! Какого он был роста?
— Примерно вашего. Да, где-то метр семьдесят. А вот худой или толстый, не могу сказать — крылатка скрывала фигуру.
— Мадемуазель, вы моя спасительница! Можно, я куплю у вас гардению? Она украсит мою бутоньерку.
«Дружище, это было виртуозно, ты становишься настоящим Ромео! — поздравил себя с успехом Жозеф. — Однако, урожай неслабый: седая прядь, „Время вишен“, рост метр семьдесят! Я молодец!»
Айрис спустилась в вестибюль Школы восточных языков на пересечении улиц Лиль и Сен-Пер, хотя лекция, посвященная «Гэндзи-моногатари», [234]не закончилась. Поскольку среди слушателей, занимавших ряды амфитеатра, она оказалась одной из немногих женщин, к тому же самой молодой и очаровательной, взгляды мужской части аудитории не покидали ее ни на миг. Еще несколько месяцев назад это весьма польстило бы самолюбию Айрис, но после известных событий такой успех у мужчин ее скорее угнетал и даже вызывал протест. Пропади пропадом эта красота, которая лишила ее счастья! Будь она обычной, неприметной девушкой, пусть даже дурнушкой, не привлекла бы внимание этого болтуна Мориса Ломье и не потеряла бы того, кого любила всем сердцем. Вот и вывод: лучше было солгать или умолчать о некоторых фактах, чем правдой навлечь на себя беду! Есть от чего из наивного создания, безоружного перед ловушками судьбы, превратиться в циничную грымзу.
На лестнице зазвучали голоса — слушатели начали расходиться. Айрис забрала в гардеробе свой зонтик и вышла на пустынную улицу. За спиной послышались мужские шаги. Она пошла быстрее, но преследователь не отставал. Девушка, раздраженная такой навязчивостью, резко развернулась, собираясь обрушиться на него с гневной отповедью — и не смогла произнести ни звука. Перед ней стоял тот, кого она столь старательно избегала в последнее волосы, тот, кто при случайной встрече окатывал ее ледяным презрением. Разрумянившийся, в съехавшем набок котелке, из-под которого выбивались спутанные светлые волосы, Жозеф, чья тайная слежка была внезапно обнаружена, тоже лишился дара речи. И в этот момент какой-то добрый дух надоумил Айрис сказать то, что положило конец затянувшейся драме. Слова сами сорвались с языка:
— От любви до дружбы один шаг, но это шаг назад!
Эта фраза разнесла вдребезги и враждебность, и горькие воспоминания, стоявшие между ними. Словно разбежались круги по воде от девушки и от молодого человека, а встретившись, взбаламутили гладь единой буйной волной — Жозеф и Айрис разразились хохотом.
— Где вы эту чушь вычитали? — сквозь смех выдавил Жозеф.
— В одном журнале, — с трудом выговорила Айрис и снова прыснула.
Отсмеявшись, они долго молча смотрели друг на друга, и это молчание не было в тягость, а мир вокруг пропал — влюбленные остались вдвоем. Незримая стена рухнула, весенняя трагедия, вызвавшая столько эмоций, теперь обернулась ничтожным эпизодом. Жозеф подавил желание обнять Айрис, хотя знал, что она не отстранится наперекор всем условностям, и просто протянул ей руку.
Они пошли в «Утраченные иллюзии», кафе, куда Жозеф иногда заглядывал с Виктором Легри в процессе расследований. Сев за столик у витрины, жених и невеста некоторое время смотрели на набережную Малакэ, где букинисты в тени деревьев подстерегали истомленных жарой прохожих.
— Я мечтаю только об одном, — сказал наконец Жозеф, — сделать шаг вперед.
— Вы все еще любите меня?
— Я никогда не переставал вас боготворить!
И жизнь снова сделалась прекрасной. Страсть, которая, казалось бы, выгорела и осыпалась пеплом, полыхнула вдруг многоцветьем букетов с площади Мадлен. «Ой! Надо же рассказать патрону о том, что я разузнал у прелестной мулатки! — вспомнил Жозеф. — А потом придумать какой-нибудь предлог, чтобы не возвращаться в „Эльзевир“ и до вечера остаться с Айрис…»
— Я позвоню вашему брату, предупрежу, что мы вернемся поздно.
— А куда же мы пойдем?
— Куда пожелаете. Выберите себе напиток, я быстро!
«Разорюсь — и черт с ним!» — шалея от счастья, думал молодой человек, направляясь к телефонному аппарату за стойкой.
Сбежать вдвоем с Жозефом куда-нибудь подальше от глаз Виктора и Кэндзи — это было одновременно романтично и дьявольски прогрессивно. Айрис, лопаясь от гордости — она чувствовала себя идеальной девушкой конца века, эмансипированной донельзя, — сама заказала гарсону две порции хинной настойки и принялась обдумывать маршрут предстоящей прогулки.
Вернувшись, Жозеф плюхнулся на стул и схватился за щеку:
— По официальной версии у меня чудовищный приступ зубной боли — судя по всему, из-за жары. Мы случайно столкнулись на улице, и вы предложили проводить меня к врачу. Хозяев, конечно, на мякине не проведешь — ваш брат, выслушав меня, издал серию звуков, которые я определил бы как хихиканье, а ваш батюшка поблизости от него разворчался, что я вечно где-то пропадаю, манкируя своими обязанностями в лавке. Так что пришлось прилежно постонать в телефонный рожок некоторое время.
— Бедненький! Вы, наверное, ужасно страдаете, — поддержала игру Айрис.
— Сейчас мне гораздо лучше, но я провел кошмарные четверть часа.
Девушка помолчала немного, вдруг покраснела и тихо проговорила:
— Однажды я наблюдала за полетом стрекозы на площади перед Пантеоном. Ослепленная солнечными зайчиками на стеклах, она заметалась среди экипажей и прохожих. Казалось, ее вот-вот раздавят, но подул свежий ветерок, она очнулась от морока и взмыла выше, к небу, на простор… Простите ли вы меня когда-нибудь?
— Война окончена, с этой минуты начинается эпоха мира, — улыбнулся Жозеф и отметил про себя: «Надо будет обязательно включить эту фразу в роман-фельетон» — Так куда мы направимся? Хотите посетить какое-то особенное место? — спросил он, мечтая о том, чтобы уединиться с Айрис в первой же подворотне.
— Месье Пинхас написал Таша из Америки о праксиноскопе. Я бы с удовольствием побывала в оптическом театре Эмиля Рейно в музее Гревен, там дают сеансы до шести вечера.
— Почему бы нет? Всё лучше, чем к дантисту! — философски заметил Жозеф. Тайком от Айрис пересчитав в кармане монетки — итоговая сумма его совсем не обнадежила, — он обнаружил, что гардения куда-то пропала.
Из трех удивительных пантомим Айрис больше всего понравился «Бедный Пьеро», но и «Клоун с собачками» и «Добрая кружка пива» тоже доставили ей огромное удовольствие. Она радовалась, как девчонка, смеялась и хлопала в ладоши, что позволяло Жозефу время от времени прижимать колено к ее бедру — дескать, неприлично так громко смеяться, вы нарушаете общественное спокойствие, мадемуазель. Через сорок минут они с сожалением покинули «Фантастический кабинет». Айрис вполголоса прочитала афишу Жюля Шере с программой представления:
«Арлекин — это Ломье, Коломбина — я, а Пьеро…»
Вероятно, Жозеф подумал о том же самом, потому что вдруг заторопился увести ее из оптического театра.
— Никогда еще не видела такого волшебства, — поделилась впечатлениями Айрис.
— Волшебство тут ни при чем, мадемуазель. Или мадам? — сказал выходивший вслед за ними стройный блондин в светлой визитке.
— Мадемуазель скоро станет мадам, — холодно произнес Жозеф.
Айрис, охваченная любопытством, не обратила на его слова внимания, устремив сияющий взор на незнакомца.
— Правда? Вы знаете, как это работает? О, объясните мне, пожалуйста! — взмолилась она, к неудовольствию Жозефа.
— Месье Эмиль Рейно усовершенствовал зоотроп американца Хорнера, — улыбнулся незнакомец. — А дело вот в чем: несколько рисунков, изображающие разные фазы движения, помещаются на внутренней стороне цилиндра, в центре которого закреплена зеркальная призма. Вы заглядываете в окошко, прорезанное в кожухе, и вращаете цилиндр — создается иллюзия движения, которое длится до бесконечности.
— Детская игрушка, — фыркнул Жозеф.
— Конечно, одна и та же постоянно повторяющаяся короткая сценка, хоть и движущаяся, быстро наскучивает, — проигнорировал насмешку стройный блондин. — И месье Рейно пришла в голову гениальная идея использовать перфорированную целлулоидную пленку с целой серией рисунков. Эта пленка перематывается с катушки на катушку, зеркала улавливают отражения тщательно прорисованных и раскрашенных от руки композиций и с помощью фонаря, то есть пучка света, проецируют их на экран.
— Вы здесь работаете? — спросил Жозеф, которому неприятно было, что Айрис внимательно слушает рассказ незнакомца. «Неужели я заделаюсь таким же ревнивцем, как месье Легри?» — с ужасом подумал он.
— Вовсе нет, я журналист из «Тан».
— Ах, как чудесно! — обрадовалась Айрис. — Мой жених тоже пишет для газеты, только для «Пасс-парту». Он автор знаменитого романа-фельетона!
При этих словах Жозеф почувствовал, как у него вырастают крылья, — Айрис назвала его женихом и упомянула роман-фельетон! Тем самым она полностью загладила свою вину и даже примирила его с присутствием самоуверенного репортеришки.
— Неужели? Может быть, обсудим это в каком-нибудь ресторанчике на Бульварах? Позвольте пригласить вас отобедать за мой счет, — поклонился блондин.
Жозеф принял предложение с благодарностью — его бумажник был почти пуст.
«А голубк
— Местечко, как видите, простое, как раз по моим гонорарам, зато уютно и кухня недурна. Рекомендую окорок — он здесь отменный.
— Вы читали «Странное дело о водосборах»? — не утерпела Айрис.
— Увы, мадемуазель, я веду финансовую рубрику, цифирь застит мне достижения литературы. А что же странного в этом деле о водосборах?
Тут фельетонист разразился очень длинной и запутанной речью, нить которой Фредерик Даглан очень быстро утратил, предавшись своим мыслям. Сегодня утром на площади Мадлен, в окружении роз, нежных, хоть и с шипами, Жозетта Фату была обворожительна. Он, Фредерик, как раз собирался к ней подойти, когда откуда ни возьмись, как черт из табакерки, выскочил этот олух и скандализировал публику, а потом все-таки добился беседы с мулаткой и, судя по заговорщицким лицам обоих, выспрашивал ее об убийстве Гранжана. Потом парень сел в омнибус, и Фредерик успел запрыгнуть следом, надвинув шляпу на глаза. На набережной Малакэ он скрипя зубами слушал воркование парочки на тротуаре и в кафе, дальше они поехали в фиакре на бульвар Монмартр, и он вместе с ними томился в оптическом театре, наблюдая движущиеся картинки. И все эти страдания ради того, чтобы слушать, как сомнительный литератор несет полную чушь?!
— …И тогда доктор Рамбюто приказал сиделке выкупать несчастного Феликса Шарантона, [235]— заключил Жозеф.
— Браво! — поаплодировал Фредерик Даглан. — Блестящий сюжет, мастерски изложенный. И кто же автор этого захватывающего произведения?
— Жозеф Пиньо, ваш покорный слуга. Но вы преувеличиваете — это всего лишь проба пера…
— Не слушайте его, — вскинулась Айрис, — месье…
— Ренар, Седрик Ренар.
— Месье Ренар, Жозеф вечно скромничает. Он не только писатель, но еще и книготорговец.
— Прекрасное сочетание, месье Пиньо. И где же находит применение ваш второй талант?
— В книжной лавке «Эльзевир», дом восемнадцать по улице Сен-Пер. Возможно, вам знакомо имя одного из владельцев — Виктор Легри. Он раскрыл множество преступлений, и я его правая рука!
У Фредерика Даглана екнуло сердце. Легри… Легри… Мелькнула мысль о мадам Милан — трактирщица ему недавно зачитала свои записи о разговоре Рауля Перо с каким-то безусым субъектом… Легри? Именно так. Он обедал с помощником комиссара в заведении «Милан»… вроде бы девятнадцатого числа.
— Месье Легри чертовски умен, — разглагольствовал паренек, — но без меня он ни за что бы тогда не справился. Сейчас вот мы тоже… — Он осекся.
— Сейчас тоже? — повторил Фредерик Даглан, перемешивая пюре, и собственный голос показался ему чужим. «Давай, птенчик, хвастай, чего замолчал? Если б я мог тебе ответить начистоту, сказал бы: не думай, что вы с месье Легри такие уж ловкие сыщики, будут вам еще и плач, и скрежет зубовный».
— Прошу прощения, месье Ренар, рот на замок, ключ за спину, время пока не пришло. Но погодите — это будет бомба!
— Бомба? — перепугалась Айрис. — Жозеф, вы же не собираетесь…
Проходивший мимо официант замедлил шаг и с ужасом уставился на них.
— Месье Ренар, — шепнула Айрис, — скажите ему, что все в порядке, мой жених шутит.
Фредерик Даглан ей мило улыбнулся. Да, знакомство оказалось удачным, пока все складывается очень даже неплохо.
— Речь идет о десерте, — подмигнул он официанту, — мы обсуждаем достоинства шоколадных бомбочек. Так что же мы закажем, мадемуазель? — И погрузился в изучение меню. «Да-да, Легри, Виктор Легри, припоминаю: книготорговец, который мнит себя великим сыщиком. А ты-то, Даглан, думал, что действуешь в одиночку! Берегись — у тебя на хвосте целая свора. Что ж, удвоим бдительность». — Гарсон! Три ореховых пирожных и счет.
…В одной руке развалившегося в кресле Виктора был бисквит, от которого он с удовольствием откусывал, в другой — карманные часы Пьера Андрези, поглощавшие все его внимание, потому Таша он слушал вполуха. Художница склонилась над геридоном, расставляя баночки с гуашью и раскладывая угольные карандаши.
— Это очень красивая история о любви зрелого мужчины и девушки с душой не по годам серьезного ребенка, — рассказывала она с кисточкой в зубах. Эта привычка осталась у нее с детства — когда-то маленькая Таша вот так рассеянно покусывала кончик перьевой ручки, пока гувернантка-француженка тщилась внушить ей основы своего языка. Кисточка присоединилась к соплеменницам в стаканчике рядом с палитрой, и Таша продолжила: — Особенно мне понравился момент, когда она ему отдается: «Возьми меня, ибо это мой дар!». И дальше Золя пишет: «Это не было падение — напротив, всепобеждающая жизнь вознесла их на вершину, к сферам чистой радости». Какой щелчок по носу морали, а?.. Виктор, ты меня слушаешь?
— Конечно, дорогая, — закивал он, поспешно сжав часы в кулаке. И услышал щелчок, а ладонью почувствовал, что «луковка» открылась — вернее, что у часов отошло дно.
— О чем я говорила?
— Право слово, как на уроке литературы — ты строгий ментор, я ученик! Ты говорила о… о романе Золя. — Ему уже не терпелось разжать пальцы и осмотреть часы.
— Точно, но о каком?.. Ага, засыпался! Если бы ты проявил хоть толику интереса к тому, что я говорила, знал бы, что речь идет о «Докторе Паскале»! Вот все вы, мужчины, одинаковые — мысль о том, что женщина способна на глубокие самостоятельные суждения, подрывает основы вашего устоявшегося миропорядка! — Оскорбленная Таша не замедлила выместить гнев на кисточках — так тряхнула стакан, что они долго еще покачивались и жалобно постукивали.
— Мы с тобой выше любых обобщений о мужчинах и женщинах, дорогая. — Виктор поднялся с кресла. — Прости мое невнимание — это погода виновата. В моих глазах ты ничуть не уступаешь в способности к глубоким самостоятельным суждениям самому Эмилю Золя. Но ты лучше, потому что ты — богиня. И я приношу тебе жертвы. Вот уже усы принес, Кошку… — С этими словами он обнял девушку за талию, но Кошка, услышав свое имя, запрыгнула с сундука на плечо Таша, и та осторожно, чтобы не уронить незваную гостью, пошла к спальне.
Виктор, воспользовавшись передышкой, немедленно изучил часы. Донце действительно откинулось, на нем крошечными буквами было нацарапано: «Ул. Гизард, д. 4». Таша вернулась, избавившись от Кошки, которая теперь скакала по кровати, пытаясь поймать собственный хвост-полукисточку, и Виктор быстро сунул часы в карман пиджака, висевшего на спинке кресла.
— Должно быть, у меня острый приступ интуиции, свойственной всем женщинам, уж прости за очередное обобщение, но сдается мне, что тебя опять заворожил демон расследования — какой-то ты рассеянный и нервный…
— Меня заворожила ты, дорогая.
— Виктор, за четыре года я неплохо тебя изучила. В последнее время ты даже свой фотоаппарат забросил… И потом… — Таша поколебалась, но все же договорила: — Я встретила Антонена Клюзеля. Мы поболтали, и выяснилось, что ты расспрашивал его об одном убийстве. Значит, опять?..
— Не выдумывай, милая. Антонен так привык распространять слухи через свою газету, что уже не может остановиться. Я же тебе обещал.
— Обещания — ловушки для дураков.
— Вот оно — благотворное влияние Кэндзи! — засмеялся Виктор. — Ты тоже начала говорить афоризмами.
Но Таша даже не улыбнулась:
— Кстати, а что с тем погибшим переплетчиком? Его уже похоронили?
— Дело закрыто, Кэндзи выдали останки в полицейском морге. Он взял на себя все заботы по кремации и сохранил урну с пеплом на случай, если дальний родственник Пьера Андрези все-таки объявится.
— Это хорошо. Ведь вы с Кэндзи были его друзьями?
— Я всего лишь твой дружок, но в иерархии отношений это более почетное место, чем просто чей-то друг, правда? Дружок, который с ума сходит при мысли о том, что под этим пеньюаром ты голая…
Таша позволила себя раздеть, увлечь в спальню… К реальности ее вернул лишь собственный стон наслаждения.
— Я обессилен! — выдохнул Виктор.
— Мой бедный Самсон! Тебя лишила сил моя любовь или сила была в усах?
— Усы я возложил на алтарь твоей любви, так что без разницы… Но если все дело в усах, отпущу их до земли!
— Они будут цепляться за спицы твоего велосипеда, милый. — Таша погладила Кошку, которая во время их любовной баталии с интересом бродила вокруг.
— Ты любишь эту скотинку больше, чем меня, — недовольно поморщился Виктор.
— Конечно, она ведь такая пушистая, а у тебя даже усов нет!
— Злодейка, у меня все ж таки кое-где остались волосы, — похлопал он себя по груди.
Таша нежно обняла его и прошептала:
— «Он принял высочайший дар ее тела как бесценное сокровище, отвоеванное силой его любви».
— Опять Золя!
— Знаешь, как он называет первую ночь своих героев? Брачная, хотя у них не было свадьбы… Я тут подумала и решила, что у нас еще все впереди.
— То есть ты… согласна? — Виктор даже сел на кровати от неожиданности и с надеждой воззрился на Таша.
— Да. Осенью, при условии, что никакой публичной шумихи вокруг этого грандиозного события не будет. Тихо, скромно, два свидетеля, семейное торжество.
— Дорогая, принимаются любые условия!
— Тогда еще два: ты опять отрастишь усы, а то Жозеф и Кэндзи по ним очень убиваются и вообще требуют соблюдения приличий. И ты навсегда забудешь о Пьере Андрези.
— Да, конечно! — радостно выпалил Виктор, незаметно скрестив пальцы.
«Улица Гизард, дом четыре — это где-то рядом с площадью Сен-Сюльпис», — успел он подумать, прежде чем снова набросился на Таша.
Виктор и Жозеф вышли из желтого омнибуса на перекрестке Одеон и свернули на улицу Сен-Сюльпис, отведенную без остатка продавцам предметов религиозного культа. Делая вид, что поглощен созерцанием риз, распятий, свечей, гасильников в витринах многочисленных лавочек, Жозеф лихорадочно размышлял, как бы поэлегантнее поделиться с месье Легри новостью о примирении с Айрис.
Терпение Виктора кончилось у свечной лавки.
— Что вы там разглядываете, Жозеф? Хотите устроить в «Эльзевире» полную иллюминацию?
— Да вот думаю, понравится ли вашей сестре эта лампадка, потому что…
— Потому что ваша страсть снова вспыхнула неугасимым пламенем?
— О, патрон, как вы изящно выразились, надо будет непременно…
— Непременно использовать это в вашем романе-фельетоне, полагаю? Дарю, мне не жалко. Храните свои любовные тайны, а я приберегу свои, но что-то мне подсказывает, что в ближайшее время судьба будет благосклонна к нам обоим. Идемте же, а то мы никогда не доберемся до цели.
На тротуаре у церкви Сен-Сюльпис калека продавал благочестивые картинки с наставлениями, расхваливая товар скрежещущим голосом под вялый вальсок шарманки. Вокруг фонтана с расположенными одна над другой чашами гуляли малыши под присмотром нянек, которые краем глаза сторожко следили за маневрами экипажей и омнибусов — огромных коричневых из Ла-Виллетт и маленьких зеленых с остановки перед Пантеоном. Фиакры поджидали пассажиров возле общественного сортира за пять сантимов.
Толпа семинаристов высыпала с улицы Канет, Жозеф с Виктором оказались в этом шествии замыкающими, но вскоре свернули на улицу Гизард. Здесь они протиснулись между двумя перегородившими узкую мостовую тележками, оставленными под охраной флегматичного спаниеля. Дом номер четыре оказался приземистым жилым зданием с растрескавшимися стенами, к нему притулилась лавчонка с бочками сидра и грушовки.
— Как будем действовать, патрон? — спросил Жозеф, у которого внезапно пересохло в горле.
— Не вижу иного пути, как пройтись по квартирам и расспросить жильцов про нашего галльского вождя.
— Вот уж наслушаемся! — проворчал Жозеф. — Как бы с лестницы не спустили.
— Страх — безумная птица, каковую надлежит держать в клетке, сказал бы вам Кэндзи. Вперед, друг мой! — подбодрил Виктор.
— Хорошо хоть, здесь всего три этажа, — вздохнул молодой человек.
В каждом этаже было по две квартиры. Постные лица, с опаской выглядывавшие из-за дверей, мрачнели еще сильнее, оттого что их зря потревожили, и исчезали, двери захлопывались. Никто здесь не знал Сакровира. Остались только две квартиры на третьем этаже, когда ниже на лестнице зазвучали шаги — кто-то поднимался по ступенькам, прихрамывая. Вскоре показалась женщина лет тридцати с угловатым, но симпатичным лицом, она тащила огромный тюк, обхватив его двумя руками. Виктор поспешил на помощь.
— Уф, спасибо вам, месье, — перевела дух жиличка, освобожденная от ноши, — эта лестница меня когда-нибудь прикончит. Надо признать, не лучшая идея — забиться под самую крышу, когда у тебя одна нога короче другой.
— Ку… куда это положить? — прохрипел на третьем этаже Виктор, у которого от напряжения уже дрожали колени.
— Минутку, сейчас дверь отопру… Входите, вот сюда, на стол.
Виктор скорее выронил, чем положил неподъемный тюк, как будто набитый свинцовыми ядрами.
— А так и не скажешь, что белье, даже сухое, может столько весить, правда? — вздохнула женщина. — Но мокрое и того хуже. Когда я прачкой работала, бывало спину потом разогнуть не могла. А три года назад меня угораздило свалиться в моечную машину, охромела, потом муж мой, каменщик, с лесов упал, разбился насмерть, и я стала гладильщицей на дому. Еще шью, перешиваю. Для вас уж точно расстараюсь, никто пока на мою работу не жаловался.
Виктор и Жозеф смущенно переглянулись.
— Мадам, вообще-то мы пришли, потому что ищем одного человека…
Из спальни, зевая, выбрел полуголый мальчуган с перемазанным вареньем подбородком.
— Почему ты не умылся, грязнуля? — нахмурилась женщина. — Ты хорошо себя вел?
Малыш кивнул, засунул палец в нос и уставился на Жозефа.
— Это мой Жанно. Жанно, скажи дядям «Здравствуйте»… Ну что же ты, детка? Он у меня стеснительный. Стало быть, вы ищете…
— Сакровира, — сказал Жозеф, делая вид, что не замечает, как старательно маленький паршивец показывает ему язык.
— Сакровира? Да-да, я помню его, красивый был парень и всегда веселый. Он жил на втором этаже, приехал в Париж из Отена. Но Сакровир — это, конечно, не настоящее имя, а кличка, хотя все его только так и звали.
— А какое настоящее? — спросил Виктор.
— Сам сначала скажи, как тебя зовут, — потребовал Жанно.
— Виктор Легри, книготорговец, — церемонно поклонился он. — А это мой управляющий Жозеф Пиньо.
— Очень приятно, господа, — заулыбалась женщина, — присаживайтесь, такая жара нынче. Жанно, пойди запри дверь. А я Мариетта Тренке. Хотите воды? У меня есть остывшая в миске.
— С удовольствием, — обрадовался Жозеф.
Виктор, которому не терпелось услышать про Сакровира, сердито покосился на него, но женщина уже наполняла стаканы.
— Так вы были близко знакомы с Сакровиром? — уточнил Виктор.
— Что вы, мне тогда было всего лет одиннадцать-двенадцать, а ему уж двадцать сровнялось. Но его лицо до сих пор стоит перед глазами. Высокий, ладный, глаза с поволокой, черные кудри… По правде сказать, я была в него влюблена, по-детски, конечно. Всякий раз, как видела его, так сердечко и замирало, а он надо мной подтрунивал всегда: «Опять, Мариетка, объелась конфетками?» Какие уж там конфетки? Жили-то мы бедно, я помогала матери, она тоже была прачкой и вдовой, вот так судьба повторяется…
— А Сакровир где-нибудь работал?
— Да, в типографии. Пальцы у него вечно были в краске. В день моего первого причастия в церкви Сен-Сюльпис он подарил мне кулек драже и напугал до смерти, когда сказал, что сейчас схватит за платье и испачкает его. А потом объяснил, что это он назло Господу хотел сделать, потому что Господь допускает всяческие несправедливости. Уж я краснела, его слушая!
— Пино — это вино такое, — заявил мальчуган, не сводивший пристального взгляда с Жозефа.
— Где ты таких слов набрался?! — переполошилась мать.
— Где сидр продают, — степенно ответил мальчик.
— Моя фамилия Пиньо, а не Пино, — насупился Жозеф.
— Жанно, иди поиграй в уголке, — велела Мариетта, — ты нам мешаешь.
— А что сталось с Сакровиром? — продолжил расспросы Виктор.
— После нашего поражения [236]он вернулся с войны, а пока был там, я ходила в церковь за него молиться. Потом пруссаки осадили Париж, тяжелое настало время. Через несколько месяцев временное правительство сдало Бельфор и — я точно помню число, это было первого марта семьдесят первого года, в мой день рождения — подписало капитуляцию. И все из-за этой сволочи Тьера! [237]
— Мама, это плохое слово, тебя оштрафуют! — возликовал Жанно.
— Заткни ушки, детка. Ведь вправду же сволочь была редкостная, этот Тьер, — до того боялся собственного народа, что отказался раздать оружие и вместо того, чтобы повести нас к победе, сговорился с врагом. О том, что было дальше, и так всем известно.
— Ну, это давняя история, — покивал Виктор, которого не занимало никакое прошлое, кроме своего собственного.
— Когда вы родились, месье? — ласково спросила Мариетта.
— В тысяча восемьсот шестидесятом.
— А я в пятьдесят девятом. Один год в детстве — большой срок. Возможно, именно поэтому я помню то время лучше, чем вы. В двенадцать лет уже хорошо понимаешь тех, кто отказывается задирать лапки перед врагом. Когда части регулярной армии и Национальной гвардии восстали, Тьер позеленел от злости и бросил правительственные войска на Монмартрский холм, где у парижских гвардейцев была артиллерия. Но штурм не удался, войска отступили без боя, а двух генералов Тьера расстреляли восставшие, которые не могли смириться с тем, что Париж сдадут пруссакам. Потом была смута, правительство сбежало в Версаль, Тьер увел верные ему полки Национальной гвардии, Париж объявил себя свободной коммуной.
— Мам, что такое «кумуна»? — спросил Жанно, вертевший на полу волчок.
— Свобода продолжалась ровно семьдесят два дня, — не обратила на него внимания Мариетта. — А потом начались репрессии.
— Коммунары тоже святостью не отличались, — заметил Виктор.
Жозеф не мог не вмешаться:
— Коммунары мечтали о лучшем мире, в котором богатые будут не такими богатыми, а бедные — не такими бедными!
— Все утопические мечты приводят к тому, что богатые и бедные просто меняются местами, Жожо. Нет ничего нового под солнцем.
— Ваш друг прав, месье Легри, — покачала головой Мариетта. — Коммунары хотели справедливости. Но справедливость не получишь за одно «пожалуйста» — ее надо отвоевывать. Коммунары сражение проиграли. А победители — Тьер, Мак-Магон, Галифе — не знали пощады. Тысячи людей были расстреляны без суда и следствия, ни за что, за пустяк. К стенке — и «пли!», вот вам и весь приговор с исполнением. В конце концов даже самые остервенелые версальцы сами потребовали прекратить эту бойню — столько трупов было повсюду, ступить некуда. Трупы на мостовых, в Сене, в канавах, в фонтанах, тучи мух над ними, и вонь… Добропорядочные буржуа убоялись холеры.
— Мама, мы тоже умрем? — расхныкался Жанно.
Мариетта прижала сына к себе. Виктор напомнил о том, что его заботило:
— А что же Сакровир?
— Исчез. Я видела его весной — он был коммунаром, печатал листовки для Центрального комитета. Может, уцелел, а может, его казнили. Безумное было время. Нас тоже тогда чуть не расстреляли. Одна стерва со второго этажа, жена полицейского сержанта, приревновала своего благоверного к моей матери. Она у меня была раскрасавица, мужчины за ней всегда увивались. Так вот стерва написала донос, наврала, что мы были связаны с коммунарами. Когда пронесся слух, что к нам идут жандармы с обыском, мы спрятались в погребе дядюшки Дерава. Он держал бистро на улице Канет, смелый был человек… Отсиживались мы там почти две недели и через подвальное оконце слышали выстрелы, все время выстрелы и крики версальцев: «В очередь!»
— В очередь? — переспросил Жозеф.
— Да. Становитесь, мол, в очередь, не толкайтесь, каждый получит пулю, никто не уйдет живым. Под конец они уже расстреливали людей из митральезы.
— Патрон, вы слышите? Это чудовищно!
— Да, Жозеф, это чудовищно, — рассеянно повторил Виктор, гладя по голове Жанно, который теперь ревел в три ручья. — Вот, малыш, возьми, — шепнул он, сунув в детскую лапку монету, — купишь себе конфет.
— Патрон, неужели вас это не возмущает?! — воскликнул Жозеф.
— Возмущает, Жожо. Но я слишком рано узнал, что самые страшные хищники не сравнятся в жестокости с людьми. И меня ничто больше не удивляет.
— Вы еще скажите, что человек человеку волк, — буркнул юноша.
— Давайте оставим афористические изречения нашему другу Кэндзи и вернемся к Сакровиру. Прошу вас, мадам. У него была семья?
— Не знаю. В тот год я повзрослела. Нельзя оставаться ребенком, глядя на трупы. Вы когда-нибудь видели трупы? Раздутые тела, выпученные глаза, потому что некому было опустить веки… Я постоянно думала о Сакровире, с ума сходила при мысли о том, что его могли убить… Ох, я тебя напугала, Жанно? Вытри носик, детка, уже все хорошо… Ужаснее всего то, что большинство убийц до сих пор живут припеваючи, сохранили свои посты, и доносчики сухими из воды вышли. Среди них даже судьи есть. Надо же, они убили тысячи безвинных горожан, а сейчас представляют закон! Вот так и понимаешь, отчего люди идут в революционеры.
— А кто-нибудь, кроме вас, может нам рассказать о Сакровире?
— Попробуйте расспросить сына мясника, он работал в той же типографии. Цеховым мастером, кажется, или кем-то вроде того.
— Где его найти?
— Ох, не знаю, он давно покинул квартал.
— А как его звали?
— Забыла. Если он еще жив, ему, должно быть, под шестьдесят. Я последняя из прежних жильцов, все разъехались после войны. Та стерва со своим муженьком одна из первых сбежала — боялась мести… Ах, вспомнила, есть еще месье Фурастье, сапожник, он жил в первой квартире, а сейчас перебрался на улицу Байе, это рядом с Лувром… Спасибо вам за монетку, месье Легри… А что вам нужно от Сакровира, коли не секрет?
— Мне доверили одну вещь, принадлежавшую ему, — я хотел бы вернуть ее владельцу.
Мариетта Тренке проводила их на лестничную площадку.
— Если вам когда-нибудь доведется с ним встретиться, это будет чудо. Скажите ему… Нет, ничего ему не говорите.
…Кэндзи оделся со всем тщанием: полуоблегающий сюртук, белая сорочка, серые панталоны. Галстук он сменил на «бабочку», а тонкие замшевые перчатки были совсем новенькие. Когда он в таком виде предстал перед дочерью, Айрис решила пока не сообщать о своем примирении с Жожо, момент был неподходящий — папенька определенно собирается провести вечер с одной из своих подружек, зачем портить ему настроение. Лучше дождаться более торжественной обстановки и объявить новость в присутствии Виктора и Эфросиньи.
Фиакр остановился у церкви Святого Евстахия. Дальше, в лабиринте соседних с Центральным рынком улочек, на которых шла бойкая торговля овощами и фруктами, было такое столпотворение, что Кэндзи предпочел пройтись пешком. Он любил такие вот простонародные кварталы, где витрины лавок ломились от всякой снеди, снедь продавалась на лотках, заполонивших тротуары, и горами высилась на тележках бродящих торговцев и зеленщиков. Лимоны, сыры на любой вкус, сладости, свежие овощи расцвечивали яркими пятнами подступы к домам зажиточных горожан, а на фасадах сверкали позолотой вывески коммерсантов. Японец отскочил, пропуская двухколесную тележку с зеленью, которую лихо катил парень в полосатом свитере, и свернул на улицу Мандар, поразившую его тишиной и покоем, особенно приятными после суеты, гвалта и ругани за спиной.
Кэндзи ничуть не сожалел о том, что пришлось расстаться с синенькой купюрой, — он вручил ее Акопу Яникяну в обмен на очень важные сведения: адрес его кузена Арама Казангяна и информацию о том, что по субботам почтенный филолог сиднем сидит в своей комнате и лишь изредка дает на дому уроки арабского языка за два франка в час.
Как правило, консьержа не увидишь верхом на стуле и с воображаемой шашкой наголо ни в одном подъезде до наступления сумерек, но у дверей дома номер пятнадцать страж нес вахту, укрывшись от солнца под зонтом. Занят он был тем, что чистил топинамбуры и один за другим кидал клубни в миску. Не прервавшись ни на секунду и даже не взглянув на Кэндзи, консьерж сообщил, что месье Казангян проживает в шестом этаже, вход со двора.
Судя по спертому воздуху и вони, лестничную клетку не проветривали ни разу со времени постройки здания. Штукатурка — в тех местах, где она еще осталась, — растрескалась и отваливалась на глазах. Потолок на последнем этаже оказался таким низким, что Кэндзи вынужден был пригнуться. Ему пришлось довольно долго стучать, прежде чем дверь соизволили открыть и на пороге возник Арам Казангян все в той же рубахе без воротника. Армянин изобразил некоторый намек на поклон, поднес палец к губам, призывая незваного гостя сохранять молчание, окинул его взглядом с головы до ног и вынес вердикт:
— Мой ответ «нет», вопреки отсутствию у меня в данный момент учеников, ибо в высшей степени маловероятно, чтобы гражданин Японии, питающий живейший интерес к истокам Нила, мог испытывать малейшую потребность в изучении арабского литературного языка.
— Я внял вашему совету и отказался от галстуков. Кроме того, я не могу принять столь категоричное «нет», поскольку пока не задал вам ни одного вопроса.
Сбитый с толку армянин потеребил бороду, словно она могла подсказать ему линию поведения, затем все же сделал японцу знак войти в мансарду.
За исключением пуфа, обтянутого потрескавшейся кожей, каминной жаровни и нескольких стопок книг, вокруг не было ничего, кроме газет и журналов — они занимали все свободное пространство, кипами разной величины подпирали стены и высились прямо на полу посреди комнаты.
— Вас удивляет интерьер моего скромного жилища? Между тем он весьма практичен и удобен в уборке. Когда газеты и журналы обрастают пылью, только и нужно, что выкинуть их и обзавестись другими, а это проще простого: на улице Круасан нераспроданные вчерашние выпуски лопатой можно грести, их отдают почти даром. Газетная бумага, помимо дешевизны, обладает массой достоинств: зимой она держит тепло, летом защищает от жары, и из нее получается роскошная мягкая постель, состоящая из матраса, простыней, подушек и одеяла. Позвольте-ка, я не одет… — Арам Казангян нахлобучил на голову скуфейку, сунул ноги в туфли без задников и уселся на пуф. — Вот теперь внимательно вас слушаю.
— Я принес вам подарок.
— Располагайтесь, чувствуйте себя как дома.
Кэндзи огляделся, поколебался, но все же соорудил себе посадочное место из нескольких стопок периодики, устроился на них и протянул хозяину издание в шестнадцатую долю листа.
— «Персия» Нарцисса Перена, — прочитал тот на переплете. — Не хватает еще шести томов.
— В моем распоряжении только этот. В него входит эссе о персидской литературе, которое должно вас заинтересовать.
— Я уже читал его. Весьма поверхностное сочинение.
— Однако, переплет с кожаными вставками украсит любую библиотеку.
— У меня нет библиотеки. Оглядитесь: необходимые мне произведения занимают очень мало места. Зачем загромождать собственное жилище книгами, когда в моем распоряжении все фонды Национальной библиотеки? На бумагу изводят километры лесов, и я вовсе не желаю быть причастным к убийству деревьев. Деревья — наши друзья, наши братья. По достижении определенного возраста мы теряем волосы, как деревья теряют листья. Наша кровь подобна их сокам, в старости она замедляет бег, кожа грубеет и собирается складками, словно кора, мы обращаемся в никчемные бревна. И умираем.
Кэндзи, которого от этих слов мороз продрал — в основном в виду абсурдности ситуации, — предпринял еще одну попытку:
— Если это издание вам без надобности, можете его продать, я подарок обратно не возьму.
Армянин поддернул рубаху и поскреб бедро — видимо, это означало глубокую задумчивость.
— Я так полагаю, своим подарком вы намеревались усыпить мою бдительность. В любом случае, вам что-то нужно от меня взамен. Что?
— Название манускрипта, которое вам удавалось от меня так ловко скрывать в читальном зале.
Арам Казангян расплылся в слащавой улыбке:
— Ну, раз уж вы никак не можете обойтись без этих сведений, я могу запросить более подходящую цену, вместо того чтобы довольствоваться каким-то жалким томом из собрания сочинений Перена.
— Это было бы недостойно такого человека, как вы.
Армянин гордо вскинул голову:
— Вы задели чувствительную струну. Я честный человек и скажу то, что вам так не терпится услышать. — Он приподнялся с пуфа и, приблизив бородатое лицо к самому носу японца, прошептал название.
— Стало быть, действительно «Тути-наме», — задумчиво кивнул Кэндзи.
— …По-моему, это уже чересчур, патрон! — прокомментировал Жозеф, не уточнив, к кому из хозяев «Эльзевира» обращено его восклицание.
Лавку закрыли на обеденный перерыв, и трое мужчин только что подкрепились жареными баклажанами, приготовленными по заказу Айрис, которая уже убежала на урок рисования к Джине Херсон. Жожо и Виктор пили кофе, Кэндзи заваривал себе зеленый чай.
— Я вижу только два объяснения, — сказал Виктор. — Либо переплетчик продал манускрипт…
— Невозможно, — отрезал Кэндзи.
— …либо манускрипт украли из мастерской после пожара.
— Тоже невозможно — там все сгорело.
— Нет, возможно! — возразил Жозеф. — Тот, кто устроил поджог, мог завладеть манускриптом до того, как взорвались шашки фейерверков.
— Пьер Андрези этому воспрепятствовал бы, — покачал головой Виктор.
— Не вопрос — преступник оглушил его так же, как Эдмона Леглантье!
Тут оба замерли, внезапно заметив, что Кэндзи смотрит на них с недоумением.
— Что происходит? Почему вы так уверены, что Пьера Андрези убили? И кто такой Эдмон Леглантье?
— Патрон, настало время исповедаться, — жалобно вздохнул Жозеф, покосившись на Виктора. И они, перебивая друг друга, поделились с Кэндзи результатами расследования.
— Причины ваших многочисленных отлучек теперь предстают в новом свете, — произнес японец, выслушав рассказ. — Браво, вы снова проявили себя как усердные ищейки, умеющие хранить язык за острыми зубами. Однако, я предпочел бы узнать обо всем пораньше, поскольку Пьер Андрези был моим другом.
— Но, патрон, мы же хотели вычислить и поймать его убийцу! — попытался оправдаться Жозеф.
— В дальнейшем на мою помощь не рассчитывайте. Ваше предыдущее расследование чуть было не обошлось всем нам слишком дорого. Я в ваши игры больше не играю. — Кэндзи принялся пить чай, старательно избегая взглядов сотрапезников. Однако, вопреки высказанному решению не участвовать в деле, он, уже когда мыл чашку, проговорил: — Вы пренебрегли третьим объяснением. Манускрипт могли украсть у Пьера Андрези при жизни, он, не желая огорчать меня прискорбным известием, затеял поиски вора и в результате нашел свою смерть.
Виктор хлопнул себя по лбу:
— Верно! Как мы об этом не подумали?
Кэндзи молча вышел из кухни.
— Жозеф, я отправляюсь к Фюльберу — надо во что бы то ни стало отыскать того, кто общался с переплетчиком последним.
— Пресловутого Гюстава? А меня, значит, опять бросаете?
— Простите, Жозеф, но тут лучше действовать в одиночку, чтобы избежать ошибки. Вечером я вам обо всем подробно расскажу.
— Вот стану ему зятем, тогда пусть попробует относиться ко мне как к несмышленышу, которому сказки на ночь рассказывают, — проворчал всеми покинутый Жозеф.
Через двор тянулась веревка, на которой старуха развешивала выстиранное белье. Виктор прислонил велосипед к стене и помог старухе в ее начинании, получив в награду тысячу благодарностей и сведения о том, что месье Гюстав с работы еще не вернулся, но вот-вот появится.
Официант из кафе «У Фюльбера» записал название улицы не полностью — «Ж.», и теперь уж не помнил его, а номер дома Гюстава и вовсе не отметил, зато сказал, что первый этаж в здании напротив занимает мастерская по набивке тюфяков. Виктор заново исколесил район Шапель и вырулил наконец на улицу Жан-Котен, где ему в глаза сразу бросилась чесальная машина, грохотавшая за распахнутыми дверями; там же были сложены горы тюфяков, готовые к продаже. «Моя жизнь трещит и рвется, как волокна шерсти», — подумал Виктор, охваченный внезапным сплином. Когда Таша согласилась стать его женой, он был вне себя от радости, но теперь перспектива семейной жизни его беспокоила. А что, если Таша была права, упорно отказываясь от замужества? Что, если официальный брак разрушит их любовь?..
Где-то вдалеке пыхтели паровозы. Навстречу шагал низенький пузатый субъект в клетчатой мелоне, и Виктор тотчас насторожился. Этот человечек очень подходил под описание, услышанное им от Аделаиды Пайе — она говорила о том типе, который передал Эдмону Леглантье коробку из-под печенья в пивнушке «Мюллер». Мало того, когда человечек свернул во двор дома в точности напротив тюфячной мастерской, Виктор вспомнил, что уже видел его в кабинете Рауля Перо, а потом, мельком, в ресторанчике, где они с Раулем обедали. Кроколь?.. Нет, Корколь, инспектор.
— Милостивый государь! — воскликнул Виктор, ухватив его под локоть, и человечек в мелоне развернулся к нему с кошачьей ловкостью.
Он тоже узнал Виктора: «Тот малый из заведения мадам Милан». Но оба предпочли держать свои открытия при себе.
— Вас зовут Гюстав? Вы были другом Пьера Андрези?
— И до сих пор им остаюсь.
— Однако он погиб во время пожара.
— Да, известие об этом меня весьма опечалило.
— Я был… и тоже остаюсь одним из его близких друзей. Он упоминал ваше имя.
— Неужели? — нахмурился Корколь.
— Да-да, частенько говаривал: «Дорогой мой Гюстав, верный друг!» Но должен извиниться за невежливость, я не представился: Виктор Легри, книготорговец. Я часто отдавал месье Андрези манускрипты в переплет. О вас мне рассказал Фюльбер, и я решил посоветоваться — кое-что не дает мне покоя в обстоятельствах смерти Пьера Андрези. Вы это читали? — Виктор протянул Корколю вырезанное из газеты извещение о похоронах переплетчика.
Инспектор пробежал глазами текст в черной рамке, и на его лице не отразилось никаких эмоций.
— Припоминаю, уже читал в газете. Меня оно тоже заинтриговало, я поразмыслил и пришел к выводу, что это извещение в память о его брате, который как раз и преставился двадцать пятого мая прошлого года. Пьер так по нему убивался…
— А о каком кладбище тут идет речь? Может быть, о Сент-Уанском?
— Вероятно, так, это где-то поблизости. Ах, судьба-злодейка…
— Удивительно то, что извещение появилось накануне пожара. Как будто месье Андрези что-то предчувствовал.
— Не исключено даже, что он дал какие-то распоряжения на случай своей смерти, — уверенно покивал инспектор. — У него, видите ли, было неладно со здоровьем, сердце пошаливало. Конечно, он никогда особенно не жаловался, об этом знали только самые близкие.
Виктору Легри последние слова не понравились — Корколь как будто намекал на то, что Пьер Андрези не считал его, Виктора, достойным доверия.
— Но как он мог предвидеть пожар и свою гибель в огне?
— Когда тебе переваливает за шестьдесят, смерть уже дышит в затылок, начинаешь ее печонкой чуять, уж поверьте.
— И все-таки в извещении говорится о его собственных похоронах, а не о встрече на могиле брата. Вы давно были знакомы с Пьером Андрези?
Во двор высыпала ребятня, устроив игру в прятки среди развешанного старухой белья; прошли кумушки, болтая о ценах на овощи; протрусила собака; работяги и ремесленники, завершив трудовой день, потянулись к подъезду. Шум и разноголосье перекрыли отчаянные вопли — разъяренная мамаша поймала и отшлепала своего отпрыска.
— Почти два года. Что за бедлам, — проворчал Корколь, — давайте отойдем в сторонку.
Виктор последовал за ним в закуток двора, заваленный мусором.
— Мы захаживали в одно бистро. Там, у стойки, и познакомились. Пьер тогда часто навещал своего брата в госпитале Ларибуазьер, тот, бедолага, на больничной койке и помер — ему еще в семьдесят первом легкое прострелили, страшная была рана, но прикончила его только через двадцать лет.
— Странно, Пьер никогда не говорил мне о том, что у него есть брат, — задумчиво пробормотал Виктор.
— Бедный Пьер, он был так привязан к своему братишке, — пригорюнился Корколь. — Я поддерживал его как мог — война, знаете ли, сплачивает навеки. Я сражался под Гравелотом, он был ранен в руку прусской пулей под Рейхсгофеном.
— А как звали его брата?
Корколь моргнул.
— Вот незадача — забыл, в моем возрасте память-то совсем никудышная. Когда брат умер, мы с Пьером какое-то время не встречались, потом я как-то зашел за ним в мастерскую, а после уже часто туда наведывался — мне нравилось смотреть, как он управляется со своими прессами. Мы условились вместе обедать раз в месяц… Такая ужасная смерть — сгореть живьем… А печальнее всего, что нет возможности даже сходить к нему на могилу. В морге мне сказали, от тела почти ничего не осталось…
— У Пьера был еще и кузен? Он упоминается в извещении о похоронах.
— Если у Пьера и были другие родственники, мне о них неизвестно — он все время говорил только о своем брате. Откуда взялся этот Леопардус, ума не приложу.
— Инспектор, а слово «Сакровир» вам не доводилось слышать?
— Нет, а что это? Новое ругательство? Рад был с вами познакомиться, месье Легри. Оставьте мне вашу визитную карточку на случай, если вспомню имя брата.
Виктор успел в последний момент спасти свой велосипед от ватаги сорванцов, собиравшихся развинтить его на детали, и поехал к улице Роз. Интересно, этот Гюстав Корколь — гениальный артист или действительно говорил правду? И как он ухитрился забыть имя брата, не сходившее, судя по всему, у Пьера Андрези с языка?
К тому моменту, когда Виктор добрался до артезианского колодца на площади Эбер, он окончательно пришел к выводу, что коротышка в мелоне ему лгал.
…Гюстав Корколь жадно хватал ртом пропитанный кухонной гарью воздух — восхождение на третий этаж лишило его сил, и он остановился у окна на лестничной клетке, пытаясь отдышаться. За окном простерся индустриальный пейзаж: железнодорожные пути, депо, ремонтные мастерские; где-то недалеко натужно трубил паровоз. Корколь раздраженно отошел от окна и отпер дверь своей холостяцкой двухкомнатной квартирки, которую он запустил до невозможности. Там воняло потом и объедками, повсюду валялась грязная посуда и сомнительной свежести одежда. Не то чтобы Корколя это устраивало, но нанять уборщицу он не решался — из страха, что та будет совать нос в его делишки.
— Черт побери, все шло как по маслу, а теперь этот пижонистый книготорговец выискался! — пожаловался Корколь своему отражению в пыльном зеркале.
Что успел разнюхать любопытный Легри? Он уже в курсе, какую роль Корколь сыграл в этой истории? Маловероятно. Скорее, их встреча — результат злополучного стечения обстоятельств. Чертов Фюльбер выдал ему адрес, трепло этакое!.. Нет, тут должно быть что-то еще, иначе этот хлыщ не крутился бы вокруг Рауля Перо, чтоб ему провалиться, выскочке, нашелся тоже помощник комиссара. Дело отчетливо пахнет керосином. Нужно немедленно что-то предпринять. Немедленно!
Корколь снял пиджак, вытер платком потное лицо. Достав из ящика и выложив на стол папку, перебрал в ней газетные вырезки — в каждой заметке содержались намеки на Даглана. Загадочный кузен Леопардус — это он. Он убил эмальера Леопольда Гранжана, изготовившего эскиз и клише для акций «Амбрекса». И к лжесамоубийству этого фигляра, чертова горлопана Эдмона Леглантье, тоже он руку приложил. И исчезновение печатника Поля Тэнея — его работа. А главное, он еще и подписался под каждым своим злодейством, украсив собственной кличкой дурацкую абракадабру, — думал, это смешно. Ха-ха! Чтоб ему пусто было!..
Хотя… оно не так уж и плохо — все убийства спишут на Леопарда из Батиньоля. Все до единого. И поэтому главная задача сейчас — устранить Даглана, пока флики до него не добрались.
Трусом инспектор Корколь не был. Недавно, во время беспорядков, он ввязался в драку с бандой хулиганов у газгольдера на улице Эванжиль — знал ведь, что может погибнуть, но не колебался ни секунды (от своих обязанностей инспектор не отлынивал, хотя авторитета у начальства ему это и не прибавляло). Однако сейчас, держа в руках газетные вырезки, пестрящие словом «леопард», он холодел от страха, и страх мешал ему сосредоточиться. Он предпочел бы кровавую стычку этому тупому оцепенению, вызванному совершенно абсурдными обстоятельствами.
Корколь яростно смял вырезки и бросил их в пепельницу. Спичку удалось зажечь с десятого раза — пальцы дрожали. Наблюдая, как корчится в пламени газетная бумага, он пытался себя успокоить: «Как только Даглан сдохнет, все ниточки, ведущие ко мне, оборвутся. А я буду там, где меня никто не достанет. Даже обидно как-то — если б остался в Париже, еще бы и личную благодарность огреб от господина префекта полиции за устранение этой сволочи! Глядишь, и медаль бы выдали. Да только вот через четыре дня я буду уже далеко…»
Гюстав Корколь закрыл глаза и представил себе, как обалдеют коллеги, обнаружив его исчезновение. Ничтожества, если б они только знали!..
Никогда они не узнают. А жаль. Но не узнают вовсе не потому, что скромному Корколю не хочется утереть им нос. Его триумф останется в тайне по другой причине. А сам он получит все, чего вожделел долгое время. Осталось только руку протянуть, и женщины, которые раньше потешались над его внешностью, именитые господа, брезговавшие его обществом, заносчивые чиновники — все будут в его распоряжении. Всё можно купить за деньги — уважение, честь, комфорт, удовольствия. А деньги у него уже есть, терпеливо ждут в брюссельском банке, славная сумма, двести с лишним тысяч франков — сто одиннадцать его годовых окладов, не больше и не меньше. «Четыре дня — и ты уже будешь там!»
Корколь отставил стул и надел пиджак. Перед порогом засеменил, примериваясь, чтобы переступить его с левой ноги, и сам посмеялся своему ребячеству. В кармане лежал адрес дома на окраине Батиньоля. Леопард будет загнан, пойман и убит.
Фредерик Даглан все утро провел на блошином рынке. Бродил от прилавка к прилавку, совсем упарился, но улов был что надо: засаленная фуражка, пара стоптанных годиллотов, шерстяные панталоны и — результат самых долгих и утомительных поисков — военная шинель.
Вернувшись в обиталище мамаши Мокрицы и запершись в пристройке, он устроил генеральную примерку. Через пять минут из зеркала на него смотрел кривоногий старый хрыч с боевым прошлым. Сильно потрепанная шинель была узковата в плечах, фуражка, наоборот, велика и съезжала на глаза — ну и черт с ним, скучающий взгляд прохожего, привычный к облику смотрителя сквера, не заметит разницы. Добрые полдня капрал Клеман продрыхнет в своей будке — Тео за этим проследит, а как только операция будет закончена, его дядюшка выпорхнет на волю.
Фредерик Даглан скинул обноски и с голым торсом, в одних кальсонах, приступил к последней и самой важной подготовительной стадии плана. Зажав сигарету в углу рта, он открыл книгу на странице, отмеченной закладкой, и пронумеровал строчки… Когда все закончится, он не вернется ни на улицу Дам, ни к Немецким воротам. Он спокойно переждет опасное время в квартире своей новой подружки. И никому, ни единому человеку не придет в голову его там искать.
По своему обыкновению Жозеф отпирал и поднимал жалюзи, защищавшие в ночную пору лавку «Эльзевир», во всю глотку распевая бравурный марш. Сегодня утром это была «Песня прощания».
— «На юге, на севере трубы поют, в бой зовут!» — горланил Жозеф и вдруг чуть не поскользнулся на неизвестно откуда взявшемся под ногами конверте. Молодой человек нагнулся и поднял письмо. — Кто это тут корреспонденцией разбрасывается? Вот я бы сейчас приложился затылком…
— Утро начинается с ворчанья? И правильно, Жозеф, всё лучше ваших рифмованных воплей. Не дай бог, разбудите Кэндзи, он потом весь день будет в скверном расположении духа, — сказал Виктор, соскакивая с велосипеда.
— Ну наконец-то, патрон, явились! Я вас, между прочим, ждал еще позавчера вечером.
— Сил не было до вас добраться — я как будто бочки таскал весь день.
— Очень мило с вашей стороны сравнить мадемуазель Таша с бочкой, — фыркнул Жозеф, отпирая последний замок.
— В таком случае, господин остроумец, я не скажу вам больше ни слова.
Виктор покатил велосипед в подсобку, а обиженный Жозеф сунул подобранное письмо в карман. Вернувшись в торговый зал, Виктор рассеянно полистал роман Гюисманса, помедлил и, откашлявшись, исполнил куплет собственного сочинения:
— Меня увидав, дражайший Гюстав побледнел, покраснел и как птичка запел… — Он замолчал и насмешливо покосился на Жозефа.
— Да ладно, патрон, — буркнул тот, — вы умираете от желания выложить мне все, что узнали от этого субъекта.
— А вы подпрыгиваете от нетерпения это услышать. Так уж и быть, докладываю.
В конце рассказа Жозеф задумчиво почесал щеку кончиком перьевой ручки.
— Есть тут одна неувязочка, патрон. Пьер Андрези не мог получить ранение под Рейхсгофеном. Его вообще под Рейхсгофеном быть не могло. Он войну не одобрял — сам говорил мне об этом, как сейчас помню. Я брал у него почитать Эркмана-Шатриана — «Госпожу Терезу», «Историю новобранца 1813 года», «Ватерлоо», «Друг Фриц»… Когда возвращал книжки, попытался расспросить его про свару с пруссаками, и он мне вот что сказал: «Любая война — полнейшее свинство, и ничего больше. А я из тех, кто свинство не приемлет, все эти патриотические игры не для меня».
— Это ничего не доказывает.
— Минутку, я не закончил. Я рассказал месье Андрези про своего отца, он ведь служил в Национальной гвардии, два месяца провел на укреплениях…
— Мне вы про него тоже рассказывали, — перебил Виктор, — сейчас речь о Пьере Андрези.
— И я о нем же. Рассказав ему про отца, я спросил, участвовал ли месье Андрези в боях, и он ответил, что отказался тогда служить императору. «Даешь республику, долой Баденге!» [238]— так он сказал. Короче, в начале войны с пруссаками месье Андрези сбежал в Англию и, вероятно, тайно вернулся во Францию только во время осады Парижа.
— Стало быть, я не ошибся — Корколь наплел мне с три короба, — покачал головой Виктор. — Надо же, еще и ранение Пьеру Андрези придумал!
— Война… — пробормотал Жозеф. — Осада Парижа… Коммуна… Черт возьми, патрон! Эврика! Вот что написано на часах: «Да здравствует Коммуна!»
Виктор восхищенно присвистнул. Жозеф скромно потупился, но мысленно сплясал триумфальную джигу.
— Выходит, Сакровир — это все-таки Пьер Андрези собственной персоной, — торжественно заключил он. — Что до меня, я сразу не поверил в эту байку про его брата, умирающего в госпитале Ларибуазьер. У переплетчика не было ни жены, ни детей, ни братьев. Только дальний родственник в провинции.
— Поздравляю вас с блестящей дедукцией, — кивнул Виктор. — Единственный вопрос: если вы были в курсе семейного положения Пьера Андрези, почему не сказали об этом раньше? Я и не подозревал, что вы так много о нем знаете.
— Просто я не сразу сложил два и два. Мы с месье Андрези частенько болтали, он был со мной откровенен, но разговоры о его семье мы не заводили. Он упоминал о том о сем, если приходилось к слову, и я, можно сказать, восстановил картину по фрагментам… Кстати, нам под дверь подбросили письмо. Полагаю, ночью.
Жозеф протянул хозяину конверт, и когда Виктор его вскрывал, на верхней ступеньке винтовой лестницы показался Кэндзи Мори в шлафроке. Шлафрок был пурпурный в белый горошек.
— Это книжная лавка или консерватория? — недовольно осведомился японец. — Почему здесь все поют? Что, почту принесли?
Виктор и поверх его плеча Жозеф уже не отрываясь читали письмо.
— Вот это да, патрон! Шифрованное послание!
Кэндзи, не мало не заботясь о том, что какой-нибудь случайный посетитель может застать его в домашнем, устремился к ним по ступенькам.
— Читайте вслух, — потребовал он.
Виктор прочистил горло.
Дорогой месье Легри, не хотите ли со мной поиграть?
Он вырос в предместье Сен-Жак. Его старшего брата звали Авель, второй брат сошел с ума. Грозный год. ЧЬЯ ВИНА?
Встречаемся в сквере Батиньоля. Буду ждать Вас во вторник, 25 июля, между 14-ю и 18-ю часами.
— А дальше — столбик цифр по четыре в ряду: 5415, 0505, 0310 и так далее. Их тут полно, — закончил Виктор.
Жозеф, стремительно завладев письмом, уволок его к себе на стремянку, чтобы помедитировать над арифметическим упражнением. Пожав плечами, Кэндзи направился обратно к лестнице.
— Надеюсь, вам хватит здравого смысла проигнорировать это приглашение, которое очень смахивает на западню. Но если вам в голову взбредет откликнуться на него, знайте: я умываю руки, — заявил он, поднимаясь по ступенькам.
На втором этаже хлопнула дверь. Виктор одним скачком оказался около стремянки, завороженный письмом, как лиса сыром в известной басне.
— Ну как, Жозеф, думаете, у вас получится в этом разобраться?
— А то! Я уже решал такие задачки, когда читал шпионский роман-фельетон из времен войны Севера и Юга. В Гражданской войне американские секретные службы играли очень важную роль, патрон, и разумеется, вовсю пользовались шифрами. Страшно интересная штука и очень даже простая, если знаешь, как к ней подступиться.
— Неужели? Так просветите же меня, раз вы в этом эксперт.
— Дайте мне слезть, и я все объясню. Прежде всего оговаривается книга и страница в ней — об этом должны знать обе стороны, обменивающиеся шифрованными посланиями. Далее каждая буква сообщения кодируется четырьмя цифрами. Первые две означают порядковый номер строки, в которой находится эта буква на странице условленной книги, а две последние — порядковый номер буквы в строке. Улавливаете, патрон?
— Да, то есть нет, продолжайте.
— Если номер строки или номер буквы в строке меньше десяти, перед цифрой добавляется ноль. — Жозеф поскреб в затылке. — Короче, все дело в книге, которой пользовались при зашифровке.
— Да уж, господин эксперт, ваши глубокие познания нам очень помогли. Осталось всего ничего — найти книгу, — усмехнулся Виктор.
— На нее нам с вами намекают в письме. Кто родился в предместье Сен-Жак? Или вот: что такое «грозный год»? Ясное дело, год войны с Пруссией, семидесятый — семьдесят первый! А почему «Чья вина?» написано прописными?
— Вероятно, потому, что это название… Жозеф, дайте мне книгу «Виктор Гюго и его время» Альфреда Барбу! [239]
— По-моему, мы ее продали…
Зазвенел колокольчик на входной двери, и Жозеф, с неохотой отложив письмо, занялся профессором, пришедшим в поисках монографий по эпохе Возрождения. Виктор тем временем перерыл библиотеку вдоль и поперек. Он уже не сомневался, что стихотворение под названием «Чья вина?» должно входить в поэтический сборник Виктора Гюго «Грозный год». [240]Нашлось первое издание, но, применив метод, изложенный управляющим, Виктор получил в результате полную ахинею, да и вообще непонятно было, как нумеровать строки, поскольку страницу украшали две гравюры с подписями. Удовлетворив наконец профессора-эрудита, Жозеф поспешил на помощь хозяину.
— А если взять сборник избранных произведений? У нас есть одно популярное издание, тираж довольно большой, оно могло оказаться и у шифровальщика… Ура, вот оно! Страница тридцать семь, «Чья вина?». Патрон, записывайте на чем-нибудь.
Виктор открыл тетрадь заказов на чистом листе и вооружился пером.
— В стихотворении пятьдесят девять строчек, патрон. Первая группа цифр у нас 5415. Значит, нам нужна пятьдесят четвертая строка: «Вот что ты потерял — увы! — своею волей!». Понимаете? — Жозеф наслаждался своей властью над Виктором: еще бы, месье Легри внимает ему как примерный ученик! — Какие там у нас последние две цифры? Пятнадцать? Так… Я считаю только буквы, пропуская пробелы и знаки препинания… Извольте записать: наша первая буква — «л». Дальше?
— Дальше 0505. По-моему, мы зря время теряем.
— Терпение, патрон! Пятая строка — «Злодейство совершил ты над самим собою!», пятая буква в ней — «е».
Через полчаса оба озадаченно смотрели на сложившуюся в тетради заказов фразу:
— Автор послания не случайно выбрал это стихотворение, — медленно проговорил Виктор.
— Верно, патрон. Виктор Легри, Виктор Гюго. Месье Гюго действительно вырос в предместье Сен-Жак, и у него были два брата, Авель и Эжен, второй умер в психиатрической лечебнице.
— Нет, Жозеф, тут дело в самом стихотворении. Мы с вами читали строки в том порядке, в котором их выстроил шифровальщик, а вы послушайте от начала до конца:
1 «Ведь это ты поджег Библиотеку?» —
2 «Да.
3 Я подложил огня». —
4 «Что думал ты тогда?
5 Злодейство совершил ты над самим собою!
6 Ты в собственной душе свет затоптал ногою!
7 Свой факел собственный безумно ты задул!
<…>
52 Ведь книга — спутник твой, твой врач, твой верный страж.
53 Она разит в тебе безумства, страхи, боли.
54 Вот что ты потерял — увы! — своею волей!
55 Она — сокровище, врученное тебе,
56 Ум, право, истина, оружие в борьбе.
57 Прогресс! Она — буссоль в твоем стремленье к раю!
58 И это сжег ты сам!» —
59 «Я грамоте не знаю». [241]
— Не улавливаю, к чему вы, патрон.
— Как умер Пьер Андрези?
— Сгорел заживо…
— Чего было вдосталь в его мастерской?
— Книг… О! Выходит, автор послания подтверждает наш вывод, патрон! Это был намеренный поджог!
— Именно. При том некий «леопард», фигурирующий в газетах и, судя по всему, ответственный за несколько преступлений, пытается убедить нас, что он тут ни при чем. А также приглашает встретиться.
— При условии, что это он автор послания.
— Единственный способ выяснить наверняка, Жозеф, — пойти завтра на встречу.
— Вместе, а, патрон?
Виктор вырвал из тетради заказов лист с надписью «ЛЕОПАРД НЕ ВИНОВАТ», сложил вчетверо и сунул в карман.
— Вместе, обещаю.
— Черт возьми, патрон! — вдруг спохватился Жозеф.
— Что еще?
— Не складывается. Помните, что сказала Мариетта Тренке? В год войны с Пруссией ей было одиннадцать-двенадцать лет. А Сакровиру исполнилось двадцать.
— К чему вы клоните?
— Математика, патрон! Какой у нас нынче год?
— Вы надо мной издеваетесь? Девяносто третий… О боже! Война с Пруссией была в семидесятом — семьдесят первом, прошло двадцать два года, Сакровиру сейчас должно быть сорок два или сорок три, а Пьеру Андрези было под шестьдесят! Значит, Сакровир…
— Если это не Пьер Андрези, то кто?..
Фредерик Даглан до полуночи проторчал в пустом сарае под боком собственного дома, дожидаясь, когда наконец инспектор Корколь уберется восвояси. Мало того что ожидание — дело само по себе утомительное, страдания Фредерика усугублял тот факт, что он в целях конспирации вырядился женщиной и для пущего правдоподобия надел корсет. В этих доспехах не было возможности ни потянуться, ни вздохнуть, и Фредерик, претерпевая муку, которой ежедневно безропотно подвергают себя представительницы прекрасного пола, задавался вопросом, откуда у дамочек такая выносливость, если даже его грубая шкура не выдерживает. Впрочем, выглядел он шикарно: перед выходом сам залюбовался своим отражением в зеркале трюмо мамаши Мокрицы — оттуда на него смотрела изящная соблазнительница с пышной грудью и лицом, кокетливо полускрытым белым батистовым шарфом, под которым конечно же прятались усы. Когда Корколь ночью все-таки удалился, соблазнительный Фредерик дернул за шнурок звонка у подъезда дома номер 108 по улице Дам и с удовлетворением услышал ворчание вышедшего отпереть дверь консьержа со свечой в руке:
— К Даглану небось в такой-то час, красавица? А к кому ж еще-то, знамо дело, к этому распутнику!
Фредерик, перепрыгивая через две ступеньки, взбежал по боковой лестнице на второй этаж пристройки, ввалился в квартиру, повернул ключ в замке, торопливо содрал с себя одежду и, вдохнув наконец полной грудью, растянулся голышом на диване.
Через три часа он проснулся бодрым и отдохнувшим — давно привык спать урывками и умел быстро восстанавливать силы. Хотелось пить, но о том, чтобы глотнуть застоявшейся в кружке воды, не было и речи — он лишь сполоснул ею лицо, а потом, открыв бутылку бургундского, жадно припал к горлышку.
Комнатушка ломилась от книг, газет и журналов, почти все они были посвящены освободительным движениям. Труды Михаила Бакунина, Элизе Реклю и Жана Грава [242]занимали тут почетное место. Кроме того, гордость Фредерика Даглана составлял девяносто один выпуск газеты «Андеор», за февраль 1891-го — май 1893-го, ибо ее директор и главный редактор Зо д’Акса, [243]объявивший себя «анархистом вне анархии», вызывал у него уважение и восхищение. Внутреннее убранство жилища довершали два стула, геридон с керосиновой лампой и походная кухня.
Через полчаса согбенный годами и убеленный сединами смотритель сквера в засаленной фуражке выбрался из окна пристройки на крышу главного корпуса, прошел по ней до противоположного угла, по-кошачьи ловко спрыгнул на пустынный тротуар и неспешно зашагал прочь шаркающей стариковской походкой.
Рассвет уже выбелил фасады. Да, квартал сильно изменился. Прошли те времена, когда большинство парижских негоциантов мечтали, удалившись от дел, перебраться сюда и жить-поживать на ренту. Раньше таких бездельников здесь было вдоволь — с утра до ночи сидели в кафе, отращивая себе ряшки за чтением «Конститюсьонель» и «Патри» или партией в домино с такими же мордатыми буржуа, врагами прогресса, социализма и Виктора Гюго. Потом спекулянты, привлеченные низкой ценой на землю, скупили в квартале халупы с палисадами и мало-помалу обратили их в доходные дома. И совсем другие поселенцы нарушили привычный провинциальный ход вещей в этой тихой гавани, еще не разоренной городскими пошлинами. Париж раздуло и в эту сторону, столичные мельтешня, шум и гам затопили сонные улочки.
Фредерик Даглан бывало даже скучал по толстопузым рантье, которых прежде смешивал с грязью. Новый народец, заселивший Батиньоль, вызывал у него куда большее отвращение. Теперь, затемно собираясь в стадо, отсюда устремлялись к столице министерские служащие и прочие чиновники с распухшими от бумаг портфелями, продавщицы модных магазинов, приказчики и бухгалтеры, набиваясь по пути в булочные и молочные лавки. Фредерик Даглан, никогда не продававший собственное время никаким хозяевам, презирал этих адептов рабского труда. Но неприязнь свою, разумеется, не афишировал — старался блюсти репутацию добропорядочного гражданина.
Смотритель сквера, которым он обернулся сегодня утром, брел по тротуарам, старчески покачивая головой, приглядываясь к закипающим толпой улицам, прилагая усилия к тому, чтобы никому не помешать и никого не толкнуть. На улице Дарсе он галантно поприветствовал какую-то прачку, на бульваре помахал рукой портному, проветривавшему мастерскую. Повернувшись спиной к Монмартру и базилике, которая уже целую вечность стояла в строительных лесах, остановил омнибус и доехал по улице Батиньоль до сквера. С капралом Клеманом заранее было условлено, что тот до вечера здесь не появится, а Тео надлежало за ним приглядеть. В распоряжении Фредерика было целое утро на то, чтобы хорошенько выгулять своего персонажа, привыкнуть к шкуре смотрителя, и тогда уже можно будет встретиться с книготорговцем. В том, что Виктор Легри придет, сомнений не было. А вот поверит ли он Фредерику Даглану — уже вопрос.
— Ну до чего ж он уморительный, этот Альфонс Але! [244]Бывает, такое отмочит — живот надорвешь да горб отрастишь от хохота, не в обиду вам будет сказано, месье Пиньо. А мы с ним, между прочим, коллеги, так что мне совершенно, совершенно необходим «Зонтик для бригадира», который только что вышел у Оллендорфа.
— Мы еще не получили ни одного экземпляра, — холодно произнес Жозеф. — Зайдите на следующей неделе.
Кэндзи, покосившись на своего управляющего, терзаемого месье Шодре, аптекарем с улицы Иакова, устремился к выходу из лавки, пробормотав по пути невнятное извинение.
«Ишь как патрон-то прифрантился. Похоже, опять шашни завел», — благодушно подумал Жозеф, сам пребывавший в состоянии любовной эйфории и потому снисходительно относившийся к окружающим. Однако он не оценил последствия этого стремительного бегства Кэндзи, а последствия не заставили себя ждать. Когда аптекарь наконец удалился, к Жозефу подошел Виктор и с притворно грустной миной сообщил, что теперь они не смогут вместе поехать в Батиньоль, потому что не на кого оставить лавку.
— Можете ничего больше не говорить, и так понятно, кому придется париться в лавке! — обиженно выпалил Жозеф.
— А давайте бросим монетку, — ласково предложил Виктор. — Орел — вы остаетесь, решка — я.
«Еще и за дурака меня держит, — мрачно отметил про себя молодой человек, — знаю я эти фокусы». Но монетка уже завертелась в воздухе, а в следующую секунду Виктор победоносно сунул ему под нос ладонь:
— Орел! К сожалению, вы остаетесь на хозяйстве.
— Я так и знал! Вы сжульничали!
Виктор и не подумал оправдываться — он уже был на улице.
— Да вчера все ясно было, когда он пообещал, что возьмет меня с собой, — сердито проворчал Жозеф. — Кто ж верит гасконцу, даже если он вскормлен ростбифами и английским чаем!
Молодой человек облокотился на конторку и хмуро уставился на тетрадку с «Кубком Туле». Взяться за работу над романом-фельетоном не было сил, к тому же он завяз на подступах к финалу, потому что не мог придумать развязку. Вернее, колебался между двумя вариантами. Что же делать? Толкнуть Фриду фон Глокеншпиль в объятия жестокого, но мужественного воеводы Отто фон Мунка, после того как они вместе найдут кубок Туле? Или открыть перед ней захватывающее будущее, куда она пойдет рука об руку с капитаном корабля Уилкинсоном — милым болваном, защитником вдов и сирот? В конце концов Жозеф с тяжким вздохом плюхнул на тетрадку стопку газет, руководствуясь изречением Кэндзи: «Счастлив крот, не видящий дальше собственного носа», что он трактовал как «С глаз долой — из сердца вон».
И в этот момент вокруг него, рядом с ним, совсем близко закружился вихрь из кремового органди с кружевами.
— Как вам моя блузка в стиле императрицы Евгении? А капор, узорчатый капор? В нынешнем году это ужас как модно!
— Вы обворожительны! — восхищенно выдохнул Жозеф, которому удалось поймать Айрис и на мгновение прижать к себе.
Она вырвалась и рассмеялась:
— Стало быть, вы больше не боитесь, что нас застанут вместе?
— Напротив, я очень горжусь вами и мечтаю о том, чтобы все мне завидовали. И чтобы вами все восхищались, например тетенька, то есть мадам де Флавиньоль, которая будет здесь с минуты на минуту в компании своих подружек мадам де Гувелин и мадам де Камбрези — вот, видите, для них связки книг приготовлены. Признаться, я так боюсь этих дамочек, что предпочел бы уклониться от встречи, а вы тут посплетничайте всласть, обменяйтесь адресами модных магазинов, и все такое…
— Думаете, меня так легко провести? — прищурилась Айрис. — Говорите честно, куда вы намылились? Искать улики на улице Месье-ле-Пренс?
— Ох… Если честно, мне нужно приглядеть за вашим братцем.
— Да уж, лихая ватага — Виктор, вы и мой папенька, от которого за десять метров несет лавандой! Ах, мужчины… Ладно уж, идите скорее, раз этого требует безопасность Виктора. По счастью, сегодня я совершенно свободна и готова присмотреть за лавкой.
Эти слова еще не успели отзвучать, а Жозеф уже мчался к бульвару Сен-Жермен, высматривая на бегу омнибус маршрута Одеон — Клиши — Батиньоль.
Проходя мимо небольшого крытого рынка в Батиньоле, Виктор думал о печальной судьбе Ипполита Байяра, [245]который впервые сделал снимок этого строения более сорока лет назад. Он вспомнил автопортрет фотографа, который видел когда-то во Французском фотографическом обществе, — Ипполит Байяр запечатлел себя в образе обвисшего на стуле утопленника, а под автопортретом была такая надпись, оставленная в 1840 году:
Труп, явленный вашим взорам, когда-то был человеком и звался господином Байяром. Он изобрел ту самую методу, блестящие результаты применения каковой вы изволите наблюдать. Но правительство щедро одарило и возвеличило господина Дагера, [246]для господина Байяра же оно ничего не смогло сделать, потому несчастный утопился.
Виктор ускорил шаг. Жизнь изобилует несправедливостями. Знакомо ли сейчас кому-нибудь имя Ипполита Байяра, простого клерка из Министерства финансов, который первым получил позитивное изображение на бумаге, ведь вся слава досталась месье Дагеру?
От этих мыслей его отвлекла шумная толпа впереди. Виктор протолкался среди зевак, окруживших небольшой пятачок, на котором выступали силачи. Один из них как раз обращался к публике:
— Дамы и господа, шутки в сторону! Прямо сейчас, на этом самом месте вы увидите уникальное представление — поднятие тяжестей. Ваш покорный слуга, всемирно известный Парижский Угорь, будет жонглировать гирями, общий вес каковых составит двадцать пять килограммов!
Виктора позабавила доверчивость зрителей. У ног геркулеса были расставлены гири от трех до семи килограммов, по виду вполне одинаковые, только те, что полегче, лежали поближе к силачу, а те, что потяжелее, — поближе к публике. «Жонглер» подбросил над головой трехкилограммовую гирю, лихо отвел руку в сторону, затем поймал гирю, опустил на землю и предложил зевакам убедиться, что он не жульничает, — вот, мол, извольте сами поднять, — при этом указал на те, что потяжелее. А публика, помня про заявленные двадцать пять килограммов, об остальном позабыла, и монеты рекой хлынули на расстеленный ковер.
«Надувательство — вернейший путь к достатку и славе», — думал Виктор, шагая прочь от восхищенной толпы.
На город обрушился ливень, и он укрылся в церкви Святой Марии. Сел на скамью неподалеку от исповедальни, откуда доносилось глухое бормотание. Рядом женщина с вязанием в руках сосредоточенно считала петли, еще одна молилась. Виктор закрыл глаза и мысленно перенесся в Рим, где провел две недели летом 1887 года. Там, спасаясь от жары, он заходил во все попадавшиеся на пути церкви и долго рассматривал картины и фрески. С тех пор живопись прочно сплавилась в его сознании с летним зноем, ослепительным солнцем, торжественной атмосферой храма. В мысли незаметно проскользнула Таша, Виктор увидел ее, полуголую, перед мольбертом. Защелкали спицы, он очнулся и заторопился к выходу.
Ливень уже кончился, пахло влажной мостовой и мокрой зеленью. У входа в сквер Батиньоля тщедушный мальчишка размахивал колокольчиком и тянул на одной ноте:
— Мятные пастилки за два су! За два су!
Но матери семейств, а тем более их потомство, которому не терпелось прорваться в сквер, где можно будет всласть попрыгать через скакалку и покопаться в песочницах, не обращали на него внимания.
Виктор направился к искусственной скале, обогнул по узкой тропке водопад и вышел по засыпанной песком аллейке к крошечному озерцу. Там он огляделся. Что дальше? Леопард выпрыгнет внезапно? Или ему нужно, чтобы охотник его выследил?
Пользуясь хорошей погодой, все скамейки позанимали дамы. Бонны с пышными, украшенными лентами прическами степенно выгуливали детей, которые увлеченно играли в мяч на лужайках, катали обручи и радостно визжали. Их лепет смешивался с шепотком кумушек, делившихся свежими сплетнями о соседях по подъезду. И ни одной мужской фигуры в этом женско-детском царстве, кроме престарелого смотрителя, благодушно взирающего на свой мирок.
Виктор прогулялся вдоль озера, дав на некоторое время пищу для разговоров рядку старушек, пригревшихся на солнце. Одна из них даже нацепила очки, другая загнула уголок страницы и закрыла книжку. Флегматичный незнакомец очень оживил скучный пейзаж.
Виктор направился обратно к водопаду, остановился под деревом, прикуривая сигарету… и вздрогнул, услышав шепот:
— Не оборачивайтесь, месье Легри. Поднимитесь на пригорок за искусственной скалой, я последую за вами.
Виктор повиновался, не пытаясь увидеть человека, отдавшего эти распоряжения.
Место было выбрано удачно — от обитателей сквера пригорок скрывала искусственная скала, а впереди решетка отделяла сквер от железнодорожных путей, ведущих к вокзалу Сен-Лазар. У решетки, правда, какая-то горничная любезничала с солдатиком, приникшим к прутьям с другой стороны, но, завидев Виктора, парочка поспешила убраться восвояси. Как только случайные свидетели ушли, показался смотритель сквера, остановился перед Виктором и подкрутил седой ус.
— Вы весьма пунктуальны, благодарю вас, — сказал смотритель довольно молодым голосом.
Сбитый поначалу с толку, Виктор быстро пришел в себя:
— Я ожидал кого-нибудь в менее… броском наряде.
— А по-моему, с нарядом я угадал: никто не испугается представителя власти и не очень-то обратит на него внимание.
— Не соблаговолите ли объяснить, зачем вы написали мне столь заковыристое послание?
— Шифры — моя маленькая слабость, к тому же хотелось вас испытать. Вы разгадали комбинацию цифр?
— «Леопард не виноват». Теперь вам осталось мне это доказать.
— Браво! Вы проявили смекалку и чутье — необходимые сыщику качества. Но порой вы затеваете слишком опасные расследования, месье Легри.
— Я и сейчас в опасности?
— Ну, только не с таким защитником… который, правда, в данный момент больше интересуется водоплавающими.
Виктор проследил взгляд ряженого смотрителя сквера и с досадой увидел Жозефа — тот сосредоточенно кормил хлебными крошками уток на озерце, к удовольствию старушек, снова вышедших из блаженного оцепенения.
— Рекомендую вам подозвать его сюда, пока он там всем глаза не намозолил, — сказал смотритель.
Через несколько минут Жозеф наконец соизволил заметить, что ему издалека отчаянно машут рукой, призывая подняться на пригорок, и поспешил к хозяину, уже зная, что на теплый прием можно не рассчитывать.
— Блестящая демонстрация вашей верности долгу, — процедил сквозь зубы Виктор. — А кто остался в лавке, позвольте спросить?
— Мадемуазель Айрис, патрон, — ответил молодой человек, косясь на старичка смотрителя, озиравшего окрестности.
— Господа, мне нужна ваша помощь, — светским тоном сообщил старичок.
— О! — вырвалось у Жозефа. — Так это… вы?
— Право слово, юноша, мне ни разу еще не случалось усомниться в том, что я — это я. Если вы согласитесь мне помочь, месье Легри, я расскажу вам очень увлекательную и весьма запутанную историю. Вы ведь большой охотник до всяких головоломок, насколько мне известно из газет.
— Прежде расскажите о себе.
— История человека начинается с рождения, и запомнить свой жизненный путь досконально мало кому удается. Так что, если я тут начну лихо излагать вам свою биографию в мельчайших деталях, это будет выглядеть подозрительно. Потому ограничусь самыми важными пунктами, которые сделали меня тем, кто я есть. Я занимаюсь не вполне законными делами, поскольку это единственный способ поставить себя вне правил прогнившего общества. Весь мир — тюрьма, и пусть для кого-то она похожа на золотую клетку, все мы в любом случае сидим за решеткой. Я независимый гражданин Батиньоля, рожденный под небом Италии. Моего отца, гарибальдийца духом и телом, звали Энрико Леопарди.
— Леопарди? Как поэта? [247]
— Да вы эрудит, месье Легри! Да, Леопарди, мы однофамильцы печального Джакомо.
— Значит, леопард — это вы! — выпалил Жозеф.
— Какая безупречная дедукция! Браво, юноша! Однако во Франции, на благословенной земле свободы и прав человека, лучше не щеголять заальпийскими фамилиями. Здесь меня зовут Фредерик Даглан.
— Управляющий «Амбрекса»! Ваша подпись на акциях! — опять не сдержался Жозеф.
— И снова браво! Впрочем, для поклонника творчества Эмиля Рейно подобная наблюдательность неудивительна.
— Как… как вы догадались? — обалдел Жозеф. — Черт! Журналист! Седрик Ренар! Вот это да!
— Не всякий может похвастаться такой способностью сопоставлять факты и делать выводы, месье Пиньо, — шутливо поклонился смотритель.
— А почему вы выбрали стихотворение Виктора Гюго «Чья вина?», в котором говорится о сгоревших книгах? — спросил Жозеф.
Даглан ответил не раздумывая:
— Виктор Гюго всегда принимал сторону униженных и оскорбленных, нищих, угнетенных, бунтарей всех стран и народов. Это был человек великой души, я им восхищаюсь. «Чья вина?» — одно из моих любимых стихотворений. Как может бедняк, отвергнутый обществом, эксплуатируемый, лишенный возможности получить образование, как может он испытывать священный трепет перед книгой? Удовлетворены, месье Пиньо?
Фредерик Даглан немного рассказал о своей жизни, пожаловался, что профессия приносит ему слишком скудный заработок, который едва позволяет сводить концы с концами.
— Однако в амурных делах деньги не так уж нужны. Не знаю почему, но женщины всегда дарили меня вниманием, не требуя ничего взамен. По-моему, напрасно прекрасный пол называют продажным, — закончил он, подкрутив в очередной раз ус.
— То есть вы полагаете, что все вышеизложенное должно снять с вас подозрения? — с усмешкой поинтересовался Виктор, когда смотритель замолчал.
— Конечно нет. Я просто в общих чертах набросал вам автопортрет на фоне декораций, в которых происходит действие. Как человек, не чуждый искусству, вы должны это оценить. У вас ведь такая очаровательная подруга-художница…
— Вы следили за мной?
— Предпочитаю, знаете ли, располагать всеми данными о предмете своего интереса. Если я назову вам истинного виновника нескольких преступлений, смогу ли я в этом случае рассчитывать на вашу поддержку?
— Сначала скажите, что побудило вас ко мне обратиться.
— Я вынужден был пойти на этот риск. Организатор сложной интриги сидит слишком высоко, в одиночку мне до него не дотянуться. Но в сотрудничестве с вами я, возможно, смогу подвести его под суд. Итак, некоторое время назад со мной связался некий инспектор полиции. Мы встретились в предместье, в воскресенье, одиннадцатого июня, если быть точным. Он поручил мне украсть несколько десятков янтарных портсигаров. Мне стало любопытно, зачем ему это барахло, и я попросил своего напарника за ним проследить. Впрочем, соглашаясь обделать дельце, я всегда обеспечиваю себе надежные тылы и пути отступления.
— Как зовут этого инспектора?
— Гюстав Корколь.
— Патрон, это же тот самый тип, который… — начал было Жозеф, но Виктор призвал его к молчанию, и Даглан продолжил:
— Двенадцатого июня Корколь, как обычно, отправился на службу в полицейский участок. В обеденный перерыв сел в омнибус и доехал до улицы Буле. Мой кореш Тео видел, как он входил в эмальерную мастерскую, на вывеске значилось: «Леопольд Гранжан и сыновья». Через полчаса Корколь вышел и вернулся в участок. На следующий день Тео следовал за ним до театра на улице Эшикье. Корколь появился оттуда в компании директора, Эдмона Леглантье.
Жозефа уже распирало от желания высказаться, но, убоявшись гнева патрона, он в очередной раз сдержался.
— Они имели долгую беседу в кафе на углу, после чего разошлись в разные стороны, — говорил между тем Даглан. — Во вторник, четырнадцатого июня, Корколь еще раз наведался в мастерскую Гранжана в конце дня. Вышел он оттуда со скрученным в трубочку листом плотной бумаги для рисования и свертком, направился в квартал Пти-Монруж и там, на Фермопильском проезде, посетил типографию Поля Тэнея, каковую покинул уже с пустыми руками.
Тут у Жозефа возник вопрос, но достаточно было одного взгляда Виктора, чтобы острый приступ немоты завладел им с новой силой.
— Пятнадцатого числа Корколь весь день провел в полицейском участке, мой кореш пас его с утра до вечера. За это время я подготовил план ограбления, обзавелся двумя сейфами, двуколкой, мулом и сдал все это на хранение знакомой зеленщице. Вечером Корколь, помахивая коричневым портфелем, опять направился к владельцу типографии Тэнею. Долго он там не задержался, а затем прокатился на омнибусе до дома, причем портфель за время пребывания в типографии заметно округлился. У меня уже голова шла кругом от всех этих перемещений Корколя, и я решил прояснить расклад одним махом. Шестнадцатого числа, пока инспектор был на службе, я обшарил его берлогу. Это было проще простого: консьержа в подъезде нет, соседи нелюбопытны, а уважаемый инспектор проживает на последнем этаже. Собственно, меня интересовало содержимое коричневого портфеля, который отыскался под матрасом. Так вот, в портфеле была завернутая в рубашку толстая пачка акций. На акциях красовались тщательно прорисованные курительные принадлежности и название общества — «Амбрекс». Вот и ответ на вопрос, зачем этому негодяю понадобились янтарные портсигары. В общем-то, ничего удивительного, но вот увидев подписи управляющих на акции, я остолбенел. Одна из них была моей собственной, вторая принадлежала эмальеру Гранжану. Я все положил на место и убрался из квартиры. Что за аферу задумал Корколь, было не вполне понятно, но кое-что не вызывало сомнений: меня он подставил. В субботу, семнадцатого июня, я, как и было условлено, украл портсигары. Все прошло без сучка, без задоринки.
— Кража в ювелирном магазине Бридуара! Патрон, признайте, что я умею находить нужные факты! — не выдержал Жозеф.
— Признаю, — усмехнулся Виктор и похвалил Фредерика Даглана: — Ловко вы придумали этот трюк с сейфами.
— Азы ремесла. Восемнадцатого числа, в воскресенье, я сложил добычу в коробку из-под печенья и отправился на остров Шату. Корколь вручил мне обещанные две сотни франков, я незаметно пошел за ним и видел, как он в пивной «Мюллер» передал коробку с портсигарами директору театра «Эшикье».
Виктор и Жозеф переглянулись. Да, Аделаида Пайе не солгала.
— Я заключил, что Корколь свое дело сделал и дальше надо бы понаблюдать за Леглантье. Двадцать первого он подался в клуб на Больших бульварах. Я просочился туда за ним и имел удовольствие присутствовать на беспримерном представлении. Так ловко впаривают товар лишь профессиональные мошенники, уж я-то в этом разбираюсь! Короче, господин актер сорвал мои аплодисменты — акции разлетелись как горячие пирожки, а Леглантье за раз сколотил неплохой капиталец, который он, вероятно, чуть позже разделил с Корколем. Однако было предельно ясно, что, как только мошенничество раскроется, за задницу возьмут не их, а меня, поскольку на фальшивках стоит моя подпись. Я решил затаиться на время, залег на дно и каждый день внимательно читал газеты — никаких отголосков скандала вокруг фальшивых акций не было. Я уже вздохнул с облегчением, но спустя две недели наткнулся в каком-то старом выпуске на заметку об убийстве Леопольда Гранжана и крепко задумался. Если они убирают мнимых управляющих, значит, следующий у них на повестке — я. И что самое восхитительное, они ж еще решили на меня повесить убийство Гранжана — оставили на трупе карточку с какой-то галиматьей, в которой кроме прочего упоминался леопард с пятнами на шкуре. Гранжана зарезали неподалеку от его эмальерной мастерской накануне того дня, когда Леглантье распродал фальшивые акции. А потом исчез тот, кто эти акции напечатал, — владелец типографии Поль Тэней, причем его бухгалтер получил анонимное письмо и в нем тоже присутствовал леопард.
— Поль Тэней исчез?! — воскликнул Виктор.
— Ага, раз — и нет его, фьють, ищи-свищи.
— Как вы об этом узнали?
— Из заметки в «Пасс-парту», там же и текст письма был напечатан: «Помнишь ли, Поль? Леопард, желтый, как янтарь, сказал: „Чудесный месяц май, когда вернешься ты?“». [248]
— Стало быть, хваленый острый нюх в тот день подвел Шерлока Пиньо, — хмыкнул Виктор.
— Ну не могу же я, в конце концов, читать газеты вдоль и поперек, патрон! — попытался оправдаться Жозеф, хотя мысленно сам ругал себя на чем свет стоит за то, что пропустил эту заметку.
— Далее, — снова заговорил Фредерик Даглан, — месье Леглантье с чего-то вдруг решил поиграть с городской системой газоснабжения и заигрался до смерти. Забавно, что в его гибели заподозрили какого-то осла из благородных — дескать, упокоил беднягу и обставил все как суицид. Между делом я, кстати, разыскал свидетельницу убийства Гранжана — цветочницу, у которой, однако, не удалось узнать ничего путного, кроме того что рост преступника был примерно метр семьдесят, а из-под шляпы выбивалась седая прядь. Я, конечно, решил присматривать за девицей на случай, если убийца пожелает заставить ее замолчать навсегда. Поэтому я был на цветочном рынке, что на площади Мадлен, в день, когда там появился один не в меру любопытный белобрысый молодой человек. Я так прикинул, что он либо флик, либо сообщник Корколя. Либо волокита — ведь сначала он обольстил Жозетту Фату, а потом я видел его с прелестной юной брюнеточкой, которую он повел на сеанс в оптический театр Эмиля Рейно.
Жозеф сделался красный как рак.
— Очень интересно, — взглянув на него, заметил Виктор. — Надеюсь, Айрис понравилось представление.
— Я познакомился с этой парочкой, — усмехнулся Фредерик Даглан, — и выяснил, что имею дело с управляющим книготорговца Виктора Легри. Это имя показалось мне знакомым. Я вспомнил, что в прошлом году читал о вас в газетах — вы чуть не погибли во время расследования, а до того успели распутать немало хитрых преступлений. Вот я и подумал, что нужно обратиться со своей бедой именно к вам — уж вы-то спасете меня из этой передряги. Я вор, нет смысла отрицать. Но не убийца, черт возьми!
— Две смерти, одно исчезновение, — покачал головой Виктор. — Дело слишком серьезное. Почему вы не обратились в полицию?
— Учитывая мое прошлое, это было бы неблагоразумно: флики тут же бросили бы меня в каменный мешок, заявив, что я морочу им голову, чтобы отвести от себя подозрения, а на самом деле сам сплел всю эту паутину. Флики — они все ж таки люди, а профессия обязывает их повсюду видеть дурной умысел. Так что не со зла меня в тюрягу упекут, а потому что искренне усомнятся в моей честности. К тому же вы забываете, что Корколь — один из них. За решеткой я, конечно, буду в относительной безопасности, но предпочитаю видеть горизонт на все четыре стороны света. И вы — моя последняя надежда, месье Легри.
— Чего же вы от меня ждете?
— Что вы всем откроете очевидные факты. В самом начале были четверо. Теперь остался один Корколь.
— Вы не посчитали себя. К тому же неизвестно, что случилось с Полем Тэнеем и где он сейчас. У вас есть что еще мне сказать?
Фредерик Даглан не ответил. Он вдруг попятился, глядя куда-то вниз, на подножие пригорка. Виктор обернулся и увидел там двоих полицейских, неспешно шагавших по скверу.
— Баста, месье Легри, разговор окончен, а то что-то жареным запахло. Я предоставил вам достаточно улик, чтобы прижать злодея, только не ошибитесь с целью, — посоветовал Фредерик Даглан и направился к водопаду.
Виктор и Жозеф медленно шли по металлическому мосту над железнодорожным полотном. Слева зияли три разверстые пасти туннелей. Пронзительные свистки и облачка пара через небольшие промежутки извещали об отправлении или прибытии составов из двух десятков вагонов. Справа оседлал рельсы вокзал Батиньоль. Внушительные паровозы из Нормандии им брезговали, так что здесь останавливались только пригородные поезда. Виктор и Жозеф встали у перил, глядя на черную толпу, заполнявшую перроны и лестницу, ведущую к залу ожидания.
— Патрон, вы заметили, что Даглан даже не пикнул про пожар в мастерской месье Андрези? По-вашему, он это нарочно или правда не знает о нем?
— Трудно сказать. Странный человек этот Даглан, внушает одновременно симпатию и подозрение. Собственно, одного его маскарада достаточно, чтобы понять, что он темнит, — нам ведь так и не удалось разглядеть его лицо под слоем грима. Хотя вы с Айрис вроде бы видели его настоящий облик… Опять же голос Даглана звучал вполне искренне… Однако я доверяю ему не больше, чем Корколю.
— Значит, у нас двое подозреваемых.
— Трое, Жозеф. Поль Тэней мог исчезнуть по собственной воле, и если он отступил в тень, стало быть, это и есть режиссер мрачного фарса. Предлагаю зайти к нему в гости.
— Мы же не знаем, где он живет…
— Жозеф, по-моему, вам пора в отпуск — что-то происходит с вашим вниманием. Даглан дал нам адрес: у Поля Тэнея типография на Фермопильском проезде. Завтра я занят, пойдем туда в четверг утром.
— Ага, пойдем, если вы в очередной раз не бросите меня в лавке!
— Вы же помирились с Айрис, вот и оставите ее на хозяйстве.
— А если месье Мори меня не отпустит?
— Скажете ему, что я поручил вам срочную доставку.
В этот момент обоих накрыло облаком пара от прошедшего внизу состава. А когда оно рассеялось, Жозеф сделал шаг и вдруг замер.
— Какие же мы с вами растяпы, патрон! Не только мне нужно в отпуск. Мы забыли спросить Даглана про Сакровира!
…Непроницаемо-вежливое выражение лица Кэндзи Мори порой производило на людей убийственное впечатление. Таким выражением лица можно было стену пробить, не то что сломить волю любого человека. Вот и Адольф Белкинш в конце концов не выдержал:
— Вы что, весь день собираетесь здесь проторчать? Так и будете стоять и молча на меня таращиться? Ну что еще вам от меня надо?! Я уже и так все сказал! — возопил он, и беличья мордочка смялась сердитыми морщинками.
— Всё, да не всё. Не хватает одной существенной детали — адреса человека, который продал вам манускрипт без титульного листа.
— Он не оставил мне адреса, на каком еще языке вам это повторить?!
— На латыни, на греческом, на яванском — пожалуйста, не ограничивайте себя ни в чем, у меня уйма времени. Займитесь пока клиентами, торговля — это святое, ничто не должно нарушать ход продаж, — невозмутимо проговорил Кэндзи, разглядывая собственные ногти.
Белкинш бросил панический взгляд на двух авторитетных китаистов, дожидавшихся, когда их обслужат, и яростно выпалил:
— Его зовут Фурастье, он держит сапожную мастерскую на улице Байе рядом с Лувром. Вы добились своего — довольны? А теперь прочь отсюда!
Кэндзи неспешно достал из кармана карту Парижа, сверился с ней и, удовлетворенно пробормотав:
— Это в двух шагах, пешком дойду, — покинул книжную лавку Белкинша, напевая старинную японскую песенку, выученную в далеком детстве:
Спустя четверть часа он стоял у запертой двери сапожной мастерской. На дверной ручке висела картонка с надписью:
— Вы не знаете, скоро ли вернется месье Фурастье? — спросил Кэндзи у хорошенькой продавщицы табачного киоска.
— Это будет зависеть от того, как поведет себя его седалищный нерв, — вдумчиво ответила девушка. — Когда случаются приступы, он собирает вещички и едет к дочери. Бедняга ведь не молод, а здесь некому за ним присмотреть.
— Где живет его дочь?
— Где-то на Марне.
— На Марне красиво, — сообщил Кэндзи со вздохом, который означал, что он не прочь прогуляться по берегу реки, да и по всему департаменту в приятной компании.
— Больше ничего вам не могу сказать про старика Фурастье, он мне не муж, — кокетливо улыбнулась продавщица. — Впрочем, я вообще не замужем…
Кэндзи ответил ей улыбкой опытного соблазнителя. Девушка была немного похожа на Эдокси… И где-то она в этот час, бывшая королева канкана? Быть может, у себя, на улице Альжер? А не нагрянуть ли к ней с визитом?..
Он из благодарности купил сигару и зашагал прочь.
На втором этаже дома, над сапожной мастерской, качнулась занавеска, и два косящих глаза — один смотрел на запад, другой на восток, — сфокусировавшись, проводили долгим взглядом азиата в цилиндре и с тростью, увенчанной набалдашником в виде лошадиной головы.
…Гюстав Корколь пошарил в темноте по тумбочке в поисках спичек, нашел, и вскоре огонек свечи, вставленной в горлышко бутылки, осветил неистребимый бардак его спальни, пятна плесени на стенах. Он встал с кровати, и в стекле открытого окна мелькнуло отражение толстого голого человечка.
— Это я, — сказал он вслух.
Корколь терпеть не мог свое тело, слишком жирное при низеньком росте. Сам себе он казался омерзительно раскормленным гномом. Сейчас ему вдруг почудилось, что он выпал из реальности. Какое сегодня число? Который час? Где-то во мраке тикали ходики, ритмично отмеряя влажное течение ночи. Корколь поднес свечу к циферблату на стене — половина третьего. Карательная экспедиция на улицу Дам провалилась — Фредерик Даглан не появлялся у себя дома несколько недель, не было его и вчера. Злая насмешка судьбы — и не первая, не вторая. Гюстав Корколь никогда не получал того, к чему стремился; обиды копились, наслаивались, превращаясь в гнойники и отравляя кровь, и мало-помалу он приучился ненавидеть всех, кто его окружал. Жизнь обернулась сплошным разочарованием. Поступив на службу в полицию, Корколь рассчитывал на быстрое продвижение, он мечтал стать комиссаром, а то и возглавить Сюрте [249]— почему нет? Но прошло двадцать лет, а по вертикали он вскарабкался не высоко, почти и не сдвинулся с места, только перескакивал из одного полицейского участка в другой по прихоти вышестоящих жрецов административного спрута, простершего щупальца над судьбами всех и каждого.
Гюстав Корколь, единственный сын мелкого чиновника из Ратуши, в юности откупился от воинской повинности. Война с Пруссией, поражение, пленение Наполеона III, провозглашение Республики — все эти события оставили его равнодушным. Политикой он интересовался ровно настолько, чтобы точно знать, на чьей стороне держаться выгоднее. А держался Корколь всегда на стороне сильного — и во время Парижской коммуны не упустил свой шанс. Рвение, проявленное им при подавлении восстания, было замечено, и он тогда одолел одним махом сразу несколько ступенек карьерной лестницы. Полицейский агент в штатском с годовым жалованием тысяча двести франков стал помощником инспектора безопасности, а затем и инспектором с окладом тысяча восемьсот франков в год. Он живо научился держать нос по ветру — мгновенно вычислял слабые места вышестоящих и умел скрывать собственные недостатки от коллег и подчиненных. Но все его навыки и дарования вкупе с неуемной энергией не вознесли его до высот, о которых мечталось.
Недавнее назначение Рауля Перо, жалкого писаки, на пост помощника комиссара было для Корколя как удар под дых. Его обошел сопляк, которому и тридцати не исполнилось! Хуже того — он, Гюстав Корколь, должен теперь подчиняться этому сопляку!
Но больше всего Корколя удручал тот факт, что его не ценят по достоинству. А между тем никто среди коллег ему в подметки не годился. Он был настоящим фликом, компетентным и опытным. Стоило ему взглянуть на подозреваемого — и уже было ясно, что тот виновен, а на допросе с пристрастием вина неизменно подтверждалась. Коллеги ахали: «Как же ты догадался, Корколь? Воистину, хорошим людям всегда везет!» Идиоты! При чем тут везение? Правильный флик полагается на чутье.
Но в последнее время чутье стало ему изменять. Корколь устал, работа в полиции ему обрыдла. Большинство инспекторов вокруг только и делали, что выслуживались перед начальством, тупые бараны, повиновались любому властному жесту и взгляду в надежде на то, что таким образом удастся снискать благосклонность высших чинов. Остальные выполняли приказы только из страха. Корколь презирал и тех, и других. Особенно последних. Он уже нарушил все писаные и неписаные заповеди, и небо не рухнуло ему на голову. Чего еще бояться?
Волна негодования внезапно схлынула, оставив после себя затхлый душок пережитых за долгие годы унижений. Корколь прошелся по комнате и снова улегся в постель.
— Теперь все хорошо. Завтра я буду свободен как птица.
Месяц назад он обратился к специалисту по изготовлению фальшивых документов, естественно не назвав своего имени. И мастер постарался на совесть. Теперь этот «сезам» откроет Корколю беспрепятственный путь к Писающему Мальчику. Там, в Брюсселе, он станет почтенным господином Каппелем, выходцем из Гента, бездетным вдовцом и скромным рантье. В Брюсселе его ждет прекрасное, безоблачное будущее…
Корколь покосился на стул возле кровати — в слабом свете свечи смутно темнел повешенный на спинку элегантный костюм-тройка. «Завтра, завтра… Северный вокзал… Господин Каппель…» — вяло кружились в голове слова, пока его наконец не сморил сон.
Гюстав Корколь проснулся в холодном поту. Дремы как не бывало. Мышцы одеревенели, руки-ноги не слушались.
В комнате кто-то был.
Да нет, почудилось, почудилось — это всё оплывающая свечка, это умирающее пламя рисует страшные тени.
Бешено колотившееся сердце унялось, и Корколь почти убедил себя в том, что приступ паники — лишь следствие ночного кошмара. Почти.
Он приподнялся на локте:
— Кто здесь?
Глупость какая, откуда взялись эти детские страхи? Входная дверь заперта на два оборота, кто мог проникнуть в квартиру — призрак? Почему-то вспомнилась книга сказок, которая в детстве на несколько месяцев лишила его сна. Это был подарок дядюшки, толстый томище в красном переплете. Маленький Гюстав, млея от ужаса, каждый вечер открывал его, потому что таящийся между страницами мир, населенный чудовищами, великанами, драконами, притягивал неудержимо.
Он различил в темноте чернильно-черную на фоне ночи тень, медленно скользящую к кровати, и натянул одеяло до подбородка, словно мог от нее спрятаться.
— Кто здесь?! Ответьте мне!
И тогда тень запела:
Стон Гюстава Корколя превратился в хрип и оборвался, когда клинок вошел в его сердце.
Под каштанами сквера Монруж массовик-затейник гнал стадо осликов к Люксембургскому саду. Дальше потянулись пустынные улочки с белыми оштукатуренными фасадами; лишь крики стекольщиков и точильщиков порой побуждали кого-нибудь из жильцов высунуться из окна, а так вокруг не было ни единой живой души — всех распугала жара.
На середине Фермопильского проезда Виктор и Жозеф ступили в вестибюль здания, приютившего типографию Поля Тэнея. Из коридора в глубине выметнулся рыжий кот, за ним — подмастерье лет двенадцати.
— Чё-то вы не торопитесь! — нагло заявил пацан, заступив им дорогу. — Принесли копии?
— Месье Тэней на месте? — спросил Жозеф.
— Хозяин-то? Да свинтил опять куда-то, ищи ветра в поле! — осклабился подмастерье. — Вам-то чё?
— А ну отойди, недомерок, чего встал на пути?
Мальчишка посторонился, одарив Жозефа недобрым взглядом, и ухватил за шкирку кота.
После сонного спокойствия, царившего в квартале, шум печатных машин показался оглушительным. Виктор и Жозеф направились к типографскому работнику — тот трудился у наборной кассы, установленной на подставке. Бросая время от времени взгляд на лежащую рядом рукопись, брал литеры из ячеек и помещал их в верстатку, которую держал в левой руке.
Между тем подмастерье, только что узнавший про себя, что он «недомерок», и затаивший злобу, незаметно прокрался с котом на вытянутой руке следом за обидчиками. По плану, вовремя отпущенный кот должен был броситься им под ноги и учинить неприятности вплоть до падения, но все получилось иначе. Рыжая животинка метнулась к наборной кассе, заскочила на нее, перемешав литеры, и оттуда перемахнула прямо на стойку, где метранпаж раскладывал готовые формы. Последовал взрыв всеобщего негодования, а подмастерье кинулся наутек с воплем:
— Это не я! Не я!
— Аженор, я тебе уши откручу, негодник! Эта тварь мне все листы перепортила!
— Она мне в краску влезла!
— В мешок ее и в сортир, рыжую скотину!
— Чертов Аженор, отродье цехового мастера, думает, что ему все позволено! — поделился возмущением наборщик. Виктор сочувственно покачал головой. — Недавно тут над папашей Фламаном поиздевался, это самый старый из наших корректоров. Короче, папаша Фламан дал этому хулиганью подзатыльник, и не просто, а за дело, так Аженор в отместку приколотил его уличные башмаки к полу гвоздями, папаша Фламан сунул в них ноги, хотел сделать шаг — и разлегся, что твой турок на диване.
— Простите, а где найти месье Тэнея? — спросил Виктор.
— Нам тут всем хотелось бы это знать. Он впервые запропал так надолго, уж ждем его, ждем…
— То есть он и раньше отлучался?
Наборщик весело переглянулся с другим типографским работником.
— Скажем, его время от времени одолевал полуденный демон. Ну, бес в ребро — и поминай как звали. Все были в курсе, и его жена в первую очередь. Но через пару-тройку дней он всегда исправно возвращался и на работу, и в супружескую спальню, так что мадам Марта прощала ему эти маленькие отлучки — сокровище, а не женщина. Но в этот раз уже три недели прошло, как он снялся с якоря. И главное, никому ничего не сказал. Только письмо прислал да такую чушь написал, рядом с которой вся эта заумная тарабарщина современных романистов — сказки для девочек.
— А кто получил письмо? Жена?
— Нет, что удивительно, наш бухгалтер мсье Лёз, вон тот верзила в очках и в кепке с козырьком, видите, в дальнем углу сидит.
— Скажите, а вы в последнее время акции не печатали?
— Не наша специализация, — помотал головой наборщик. — Мы тут только художественную литературу тискаем и исторические монографии…
Месье Лёз сдвинул очки на кончик носа и хмуро уставился на посетителей поверх стекол. Когда Виктор сказал, что они журналисты, бухгалтер неприветливо заявил, что представители прессы отняли у него уже достаточно времени и добавить ему нечего.
— Мы готовим большую статью на тему загадочных исчезновений и хотели бы процитировать текст письма, которое прислал вам месье Тэней, — не отступился Жозеф.
— Письмо отпечатано на машинке и не имеет подписи, нет никаких указаний на то, что его прислал именно месье Тэней, — проворчал Лёз, но все-таки протянул ему сложенный вчетверо лист бумаги.
Жозеф развернул письмо:
Помнишь ли, Поль? Леопард, желтый, как янтарь, сказал: «Чудесный месяц май, когда вернешься ты?»
— Действительно, зачем месье Тэнею писать напоминание самому себе и отправлять его вам? Поль — это ведь не ваше имя? — задумчиво спросил Виктор.
— Нет. Я обратил на сей факт внимание Марты, то есть мадам Тэней, когда она вызвала полицию через неделю после того, как ее муж исчез. Поначалу мы думали, что это очередная любовная эскапада, но видите, как все обернулось. — Бухгалтер тщательно сложил письмо. — Если бы месье Тэней хотел нас предупредить о своем длительном отсутствии, он не стал бы напоминать самому себе о смене времен года и о каких-то леопардах — это же чушь полнейшая.
— А что сказали полицейские?
— Что это либо дурацкий розыгрыш, либо бегство, либо похищение. И что они ничего не могут сделать, надо просто ждать.
— Упоминание леопарда их не смутило?
— Не более, чем присутствие драного котяры нашего подмастерья, — буркнул месье Лёз. — Простите, господа, вынужден с вами попрощаться. Время — деньги, а нынешняя ситуация ставит нас на грань банкротства, поскольку мадам Тэней не хватает опыта, чтобы заменить мужа на посту директора типографии. Хотя она старается изо всех сил.
— Где ее можно найти?
— Застекленное бюро на втором ярусе.
Дверь бюро Виктору и Жозефу открыла женщина с заострившимися чертами лица и темными кругами под глазами, какие бывают у людей, долгое время страдающих бессонницей. Неприбранные волосы и помятое платье выдавали ее отчаяние не в меньшей степени, чем срывающийся голос и неестественно строгая манера держаться. Чтобы встретить гостей, она внутренне собралась, но надолго ее не хватило — мадам Тэней бессильно опустилась на стул и прижала на миг ладони к лицу. Тяжело вздохнув, она извинилась.
— Я так потрясена тем, что случилось… Муж у меня не святой, но я терпела его выходки. Когда у него появлялась очередная любовница, он предупреждал меня, что несколько дней не будет ночевать дома, и улаживал дела в типографии так, чтобы без него там все шло без перебоев. А теперь… В последний раз я его видела четвертого июля вечером. Приготовила его любимое заячье рагу, Поль зашел ко мне в галантерейную лавку сказать, что у него назначена встреча с заказчиком афиш, и он вернется поздно…
— Я думал, здесь печатают только книги, — заметил Виктор.
— О, Поль время от времени оказывал услуги старым приятелям.
— Он не назвал фамилию того, с кем собирался встретиться?
— Нет. Переоделся, взял зонтик и ушел. Как раз дождь полил…
— Как он был одет?
— Коричневый пиджак, простые темные брюки… Я уже говорила об этом полиции.
— Он носил очки?
— Да, с половинками стекол. Он в них только читал, но надевал всегда… Что же будет? Я так за него боюсь… — Мадам Тэней указала на стол, заваленный бумагами. — Не справлюсь я без него со всем этим… У меня ведь еще галантерейная лавка в двух шагах отсюда. Я могла бы и вовсе не работать, потому что типография приносит хороший доход, но решила на всякий случай подстраховаться, чтобы не остаться нищей, если что… Поль, как вы понимаете, не такой уж надежный муж. И все же он меня любит, я уверена… И зачем только я вам все это рассказываю? Вы ведь из комиссариата?
— Нет, мы журналисты.
— О! Но вы же не станете все это печатать…
— Нет конечно, не беспокойтесь, — поспешил заверить Жозеф. — Мы тоже хотим найти вашего мужа. А он не получал каких-нибудь угроз перед своим исчезновением?
— Не получал. Я от него ни о чем подобном не слышала, а он непременно поделился бы со мной. Мы, знаете ли, из тех супружеских пар, которые со временем начинают жить и относиться друг к другу как брат и сестра. Он всегда был со мной откровенен. С течением лет физическое притяжение между нами исчезло, осталась только нежная привязанность. Поль называет меня старой боевой подругой… Да, я для него верная подруга, вот и всё. Еще он называет меня лапушкой. Но давно уже не зовет милой… И все-таки… — Мадам Тэней грустно улыбнулась. — И все-таки мы пережили настоящую страсть, из тех, о которых думаешь, что это навсегда. Поль осыпал меня подарками, я тоже дарила ему всякие безделицы. А теперь меня одной ему мало. Возможно, потому, что с годами я подурнела…
Виктор и Жозеф всмотрелись в худое лицо, обрамленное спутанными волосами, и оба подумали, что мадам Тэней, если хорошенько выспится и приведет себя в порядок, будет выглядеть весьма и весьма соблазнительно.
— Вы очень красивая, — искренне сказал Жозеф, и мадам Тэней снова грустно улыбнулась.
Виктор не удержался от вопроса:
— Неужели вы не ревнуете мужа к другим женщинам?
Она некоторое время молчала, опустив взгляд, а потом посмотрела ему прямо в глаза:
— Зачем? Он всегда ко мне возвращается. Эта сторона жизни Поля не имеет ко мне никакого отношения. Если за время своих отлучек он становится счастливее, мне остается только порадоваться за него. Стремление обольщать женщин у мужчин в крови, и когда их лишают такой возможности, они превращаются в неврастеников или бог знает во что. Вы слишком молоды, месье, но с вами это тоже когда-нибудь случится.
— О нет, только не со мной! — воскликнул Виктор. — Это совершенно аморально!
Жозеф внезапно закашлялся и, отдышавшись, сказал:
— Месье Лёз показал нам загадочное письмо. Упомянутый там леопард вам о чем-нибудь говорит?
— Нет. Возможно, это кличка кого-то из старых приятелей Поля. Или его любовницы, но он знается в основном с неграмотными кокотками. Я просмотрела все его бумаги, всю корреспонденцию, и кроме нежных записок, которыми мы забрасывали друг друга, когда наш роман только начинался, единственная любовная переписка, заслуживающая внимания, у него была с Эрнестиной Гранжан, сестрой друга юности. Поль ухаживал за ней до того, как встретил меня.
— Гранжан? — повторил Жозеф и яростно поскреб в затылке.
— Да, Леопольд Гранжан и Поль дружили, несмотря на разницу в возрасте. Поль относился к Леопольду как к младшему брату, которого у него никогда не было. Леопольд в ту пору был совсем мальчишкой — лет семнадцати-восемнадцати, а Эрнестине уже исполнилось двадцать, и судя по письмам, Поль был очарован. Эрнестине же его влюбленность льстила, но сама она не питала к нему никаких чувств.
Виктор уже давно пытался рассмотреть перевязанную голубой лентой стопку писем, которые мадам Тэней прикрывала руками на столе, но ему это никак не удавалось. Его взору были открыты лишь в изобилии разложенные на столе схематические изображения новейших механических прессов и печатных станков, бланки заказов и несколько личных писем со стилизованным цветком вместо подписи. Мадам Тэней заметила его старания и взмахнула стопкой конвертов:
— Вот, перечитываю наши любовные письма. Это было так давно, в семьдесят третьем… Полю тогда уже сорок стукнуло, но он выглядел лет на десять моложе, а я была восемнадцатилетней провинциальной девчонкой. На меня произвели сильное впечатление столичная жизнь и этот спокойный, уверенный в себе мужчина. Нас с Полем познакомил мой отец, они служили в одном полку. Мне понадобилось несколько лет, чтобы в этом тихом омуте найти чертей. Знать, что твой муж бабник, — приятного мало. Но я не хочу его потерять! — пылко закончила она.
— Не отчаивайтесь, мы почти напали на след! — заверил Жозеф, которого одолевали мрачные мысли, взбаламученные этим рассказом об изменах. Он постарался переключиться на расследование. — А вы не могли бы дать нам адрес Эрнестины Гранжан?
— Могу назвать вам лишь тот, на который ей давным-давно писал Поль: улица Вильдо, дом пять, со стороны сада Пале-Рояль. Это ателье по пошиву военной формы. Я сильно удивлюсь, если Эрнестина все еще работает там.
— A у вас нет фотографии мужа?
— Вот, пожалуйста, он снимался в прошлом году. Такую же я отдала полиции.
— Месье Тэней высокого роста? — задал очередной вопрос молодой человек.
— Выше вас на голову.
Виктор и Жозеф, поблагодарив мадам Тэней, поспешно откланялись — оба торопились обменяться впечатлениями. Закрыв за ними дверь, Марта Тэней подошла к застекленной стене бюро, и ее силуэт зыбкой китайской тенью качнулся над громокипящим печатным цехом. Она зябко обхватила себя за плечи и вздохнула.
Джина Херсон прислушалась к затихавшим в коридоре шагам дочери. Любовь пошла Таша на пользу, наполнила ее внутренним светом, который пробивался наружу здоровым румянцем, и Джина, боясь признаться в этом самой себе, завидовала ей. Она прошлась по мастерской, где ученики забыли кто платок, кто перчатку, собрала палитры и кисти, сложила их в рукомойник и заперлась на жилой половине, откуда редко куда выходила.
Несмотря на нежную заботу и внимание со стороны старшей дочери и ее возлюбленного — или жениха? — Джина страдала от одиночества. И скучала по Рахили — с младшей дочерью они были более близки. А Пинхас… Пусть в последние годы он стал для нее всего лишь случайным попутчиком, но все же то, что муж отказался от развода и теперь, будучи в Америке, вел с ней теплую переписку, очень поддерживало Джину, упорядочивало течение дней. Эмиграция, пребывание в Германии, болезнь… Потом Таша уговорила ее перебраться в Париж. Но город, издалека казавшийся сверкающей драгоценностью, обещавший счастье и ничего кроме счастья, встретил ее унылой рутиной повседневности. Пинхас находится за тысячи километров от нее, по другую сторону океана, Рахиль затерялась где-то в центральной Европе с мужем, не знакомым Джине человеком, который с загадочным видом взирал на тещу с фотографии в деревянной рамке на каминном колпаке. Конечно, здесь у нее есть Таша и Виктор, такие милые, она им стольким обязана, но…
Джина многому научилась за годы скитаний. И главное, что она узнала, — разлука с близкими и родиной дает возможность день за днем переосмыслить свое прошлое, оценить прожитое время, каждое его мгновение, начиная с младенчества. Такое самонаблюдение неизбежно и беспощадно открывает то, что раньше воспринималось только на подсознательном уровне, дает панораму побед и поражений. И вывод неутешительный — счастливые и печальные периоды жизни, борьба, разочарования и обретения кажутся такими ничтожными, если смотреть на них оттуда, куда они тебя привели, что в пору прийти в отчаяние.
Джина приблизилась к зеркалу. Сорок семь лет, несколько серебристых нитей в по-прежнему роскошной рыжей гриве. Морщинки, слегка увядшая кожа на шее. Но фигура все так же стройна. Способна ли она еще понравиться мужчине? Джина медленно расстегнула блузку, юбку, расплела шнуровку на корсете. Одежда скользнула на пол. Собственная нагота, отраженная в зеркале, показалась ей хрупкой, словно стебелек травы, схваченный первыми заморозками. Она распустила волосы, тряхнула головой, чтобы они разметались по плечам. Так лучше. Летний свет не пробивался сквозь тяжелые занавески, и в полутемной комнате скорбный труд времени был не столь заметен — из зеркала смотрела прежняя Джина с крепкой высокой грудью и крутыми бедрами, она просыпалась внутри другой, живой Джины, стоящей напротив, наполняла ее ностальгией и любовным томлением. Женщина провела рукой по животу. Коснутся ли его снова мужские ладони? Прошепчет ли мужской голос слова любви? Пинхас был ее единственным мужчиной. Сможет ли она, осмелится ли заняться любовью с кем-то еще?
Джина не помнила, когда в ее мыслях поселился Кэндзи Мори. Возможно, когда она стала замечать, что у нее учащается сердцебиение в его присутствии. Смешно! Какой-то японец…
Она собрала одежду, отложила корсет, накинула блузку. «Слишком поздно», — сказала себе, надевая юбку. А потом подумала, что в ее возрасте и положении вполне можно позволить себе помечтать, раз больше ничего не остается.
Джина застегнула юбку и выглянула в окно. Город, обступивший парк Бют-Шомон, казался таким близким. Он словно напирал со всех сторон, в нем чудилась какая-то смутная угроза…
В витрине точно на параде выстроились алые кюлоты, небесно-голубая, отороченная каракулем венгерка с брандебурами, [250]каска с султаном и сапоги, начищенные так, что в них можно было смотреться как в зеркало.
— Вот удача, патрон, ателье по пошиву военной формы все еще работает! — констатировал Жозеф и потянул дверную ручку.
От тяжелого нафталинно-гуталинного духа перехватило горло. Они с трудом пробрались к прилавку, прокладывая путь среди мундиров, фуражек, киверов, эполет, сабельных ножен, темляков с кистями, генеральских седел малинового бархата и прочей амуниции. Женщина в белом шиньоне раскладывала на лакированной столешнице самую роскошную в мире коллекцию стремян — Виктор, по крайней мере, ничего роскошнее еще не видел. Их нежно и трепетно, как драгоценности, перебирал капитан с остроконечными усами, вполголоса делясь с продавщицей новостями об июльских повышениях и переводах по службе, и жаловался, что с присвоением ему очередного звания затягивают.
— Месье Нэрвен еще не вернулся из министерства, — шепнула ему женщина. — Если он услышит что-нибудь о назначениях, непременно даст вам телеграмму.
— Не сомневаюсь. Говорят, он разгадывает арканы табель-календаря почище любого астролога, — покивал в ответ капитан.
— Господа, могу я быть вам чем-нибудь полезен? — осведомился сутулый приказчик.
— О, у нас всего лишь пара вопросов, — отозвался Виктор, отходя от прилавка. — Здесь после войны работала некая Эрнестина Гранжан. Вы ее не помните?
— Я сам здесь служу с восемьдесят шестого, так что увы. Но думаю, мадам Руврэ сумеет вам помочь.
Капитан наконец обзавелся шпорами и покинул лавку. Женщина в белом шиньоне освободилась.
— Эрнестина Гранжан? — подняла она бровь. — Милостивый государь, она давным-давно уехала из города. Вышла замуж за клерка из нотариальной конторы, и он увез ее в Туркуэн. Эрнестина прислала нам оттуда открытку, в которой сообщила о рождении первенца, и с тех пор от нее ни слуху ни духу. Меня это немало удивило.
— Что именно? Что она перестала подавать весточки о себе?
— Нет, что вышла замуж за штатского. Попросту говоря, Эрнестина все больше за штаны с лампасами хваталась, из-за нее у нас тут целые полк
— А не припомните ли вы среди ее воздыхателей некоего Поля Тэнея?
— Ах, милостивый государь, кабы я помнила всех ее воздыхателей, впору было бы составлять справочник по мужской части населения Парижа.
— Собственно, мы ищем ее брата, Леопольда Гранжана. По семейному делу…
— Да-да, Леопольда я помню. Не знаю, что с ним сталось. А раньше он работал в типографии на улице Мазарини. Тот еще был оболтус — любовницы, долги… Уж сестра с ним горя хлебнула. Сомневаюсь, что он взялся за ум.
— Вы сказали, типография на улице Мазарини?
— Рядом с кабаком, Леопольд там каждый вечер проводил время с компанией таких же охламонов за игрой в буйот. [251]
Типография, где во времена империи Леопольд Гранжан начинал трудовую жизнь, ныне превратилась в фабрику по производству игральных карт. У входа стоял воз листов бумаги с водяными знаками из Национальной типографии, его под присмотром владельца заведения, краснолицего южанина, разгружали двое работяг. Виктор изложил цель своего визита — они с Жозефом, дескать, разыскивают наследников недавно почившей мадам Гранжан, уроженки Жуи-ан-Аргон в департаменте Мёз.
Выслушав его, фабрикант Киприан Планьоль промокнул лоб огромным клетчатым платком и сказал с певучим южным акцентом:
— Сейчас помогу этим верзилам перетащить барахло внутрь и буду к вашим услугам. Да вы заходите.
В помещении, куда вошли Виктор и Жозеф, все пространство было занято большими столами, на которых работники раскладывали плотные листы серого картона — они назывались «этресс» — и придавали им дополнительную прочность листами «таро», призванными служить «рубашками». Цилиндрические прессы намертво скрепляли два слоя, затем на другом оборудовании на лицевую поверхность наносились контуры рисунка и краски, поверх — особый лак, и тогда уже циркулярные ножи нарезали карты. Жозеф расчихался от резкого запаха химикатов и пропустил все технические подробности, которые излагал им с Виктором освободившийся Киприан Планьоль, очень гордившийся своим хозяйством.
— Дело-то вроде нехитрое, и торговля идет хорошо, да вот чиновники житья не дают, — пожаловался он под конец. — Количество листов бумаги с водяными знаками, которые нам поставляет госведомство… а печатают-то их у черта на куличках, в Тьере… Почему не в Пюи-де-Дом или в какой-нибудь Патагонии, скажите на милость?.. Так вот, количество этих листов, понимаете ли, должно в точности соответствовать количеству листов с трефовыми тузами и валетами, которые выходят из нашей типографии! — Он любовно огладил карточную колоду, уже обработанную мастером, который наносил на срез уголков позолоту. — Но когда смотришь на результат…
— Тот же метод используется при золочении обрезов книг, — заметил Виктор.
— Верно, месье Легри! Сразу видно образованного человека! А вот угадайте, что происходит с бракованными картами?
— Может, школьники на них тренируются? — предположил Виктор.
— Не угадали! Их продают на вес через налоговое ведомство изготовителям упаковки для нуги и трубок для петард! Впрочем, я совсем вас заболтал. Идемте, вам нужно побеседовать с мамочкой.
Они гуськом прошли по коридору, и Киприан Планьоль заглянул на кухню, где миниатюрная смуглянка в огромном сборчатом фартуке колдовала над клокотавшим на плите варевом, от которого исходил убийственный аромат чеснока и перца.
— Магали, где мамочка?
— В гостиной, наверно.
Жозеф, едва продышавшийся от химикатов, снова расчихался, и это помешало ему указать Виктору на тот факт, что «римские свечи», подобранные им в мастерской Пьера Андрези, по всей вероятности изготовлены из бракованных колод.
Та, кого Киприан Планьоль называл «мамочкой», оказалась его супругой — полная брюнетка в темно-синем платье восседала на диване, и фабрикант смотрел на нее влюбленным взором.
— Сладкая моя, гости интересуются одним молодым человеком, который работал в штате типографии до того, как мы ее купили.
— Ай-ай, Киприан, таки посмотри, на кого ты похож! Опять извазюкался как поросенок! Присаживайтесь, господа. — Мадам с изяществом мамонта пересела в глубокое кресло, уступив гостям диван. — Выпьете анисовки? Таки жара стоит как в Мартиге! [252]
Виктор отклонил предложение.
— А белокурый пупсик тоже откажется?
— Он с удовольствием отведает анисовки, — отозвался Жозеф, проигнорировав неодобрительный взгляд патрона.
— Душечка моя, а куда ты задевала тот старый реестр в молескиновом переплете? — спросил Киприан, перебирая бумаги на столе.
— Никуда не задевала, а очень даже аккуратно припрятала — там, в кабинете, в одном ящике с документами из нотариальной конторы. Нет, ну подумайте только, какой грязнуля! Или я ему прачка — стирать с утра до ночи? Жарко — так потей себе на здоровье, чего ж в краске да в пыли валяться, я таки вас спрашиваю? Ну, пупсик, вкусная настоечка?
Жозеф энергично закивал, потягивая анисовку маленькими глоточками. Алкоголь всегда действовал на него быстро и эффективно — мебель вокруг уже слегка плыла и начинала менять очертания. Молодой человек поспешил отставить рюмку, пока посудный шкаф не превратился в носорога.
Киприан Планьоль вернулся и вручил Виктору толстую книгу:
— Вам повезло, мы собирались ее выкинуть, оставили только потому, что там еще есть чистые страницы, можно использовать.
— Кому раньше принадлежала типография? — поинтересовался Виктор.
— Первый владелец уступил арендный договор некоему месье Мартену, с ним-то мы и заключили сделку в сентябре семьдесят первого, — ответила мадам Планьоль.
— Мартену? — разочарованно повторил Виктор.
Он открыл реестр. На первой странице красовался эпиграф:
В каждой хорошей книге есть что-то священное.
1869–1870 гг.
ШТАТНЫЕ СОТРУДНИКИ ЯНВАРЬ 1870 г.
Брюно — печатник
Клуанж — брошюровщик
Гранжан — подмастерье гравера
Греншар — наборщик
Леглантье — корректор
Мёнье — гравер
Матьё — цинкограф
Тардьё — метранпаж
Тэней — цеховой мастер
Виктор затаил дыхание — ключ к разгадке кровавого ребуса скрывался среди этих имен.
Следующие страницы были отведены перечню работ, выполненных типографией. Одни и те же фамилии значились в списке постоянных сотрудников до сентября 1870 года. В сентябре не хватало четверых: Брюно, Клуанжа, Мёнье и Тардьё — вероятно, они были призваны в армию. Типография продолжила работу с недоукомплектованным штатом. В октябре из списка исчезли Греншар и Матьё. Начиная с этого месяца в штате остались только Гранжан, Леглантье и Тэней.
— Черт возьми, патрон, вы это видите? Гранжан, Леглантье и Тэней работали в одном цехе!
Шум экипажей на улице де Бюси вывел обоих сыщиков из оцепенения, в которое их повергло неожиданное открытие. Они сами не помнили, как попрощались с четой Планьоль, вышли из типографии и свернули с улицы Мазарини.
Виктор сглотнул застрявший в горле ком.
— Патрон, мы совсем близко к разгадке! — Жозеф по привычке принялся излагать очевидные факты. — У нас, считайте, уже есть доказательства, что два убийства и одно исчезновение связаны между собой — куда там леопарду из записок! Три человека работали вместе до осады Парижа в декабре. Двое из них — Гранжан и Леглантье — мертвы, Поль Тэней куда-то испарился… Что с вами, патрон?
Виктор, отвесив челюсть, смотрел на прилавок цветочника, пестревший всеми цветами радуги на противоположном тротуаре. В его голове вдруг зазвучала знакомая песня: «Люблю тебя без памяти…», перед мысленным взором нарисовалась шляпка, которая была на Таша в день их первой встречи. Шляпка, украшенная маргаритками!
Он схватил Жозефа за локоть:
— Скорее! Нужно срочно вернуться на Фермопильский проезд!
— Зачем?
— Интуиция!
…Марта Тэней, как могла, разобралась с делами в типографии и теперь хлопотала в своей галантерейной лавке. Неожиданное вторжение Виктора и Жозефа ее не обрадовало — она уже жалела, что так разоткровенничалась с незнакомыми людьми, тем более репортерами. Виктор, взяв с места в карьер, застал ее врасплох:
— Мадам Тэней, цветок, который ваш муж рисовал в любовных письмах вместо своей подписи — это маргаритка?
— Какое право вы имеете задавать столь нескромные вопро…
— Это очень важно!
— Да. Я терпеть не могу имя Марта, которым наградили меня родители, и Поль звал меня Маргаритой…
— И вы подарили ему часы?
Мадам Тэней удивленно уставилась на Виктора:
— Откуда вы знаете? О боже! С Полем случилось несчастье?
— Пока неизвестно, мадам, — не моргнув глазом, соврал Жозеф, на самом деле понимавший не больше, чем Марта Тэней. — Напротив, есть шанс, что с ним все в порядке и мы напали на его след.
— Поль очень пунктуален, любит все делать вовремя, поэтому несколько лет назад я подарила ему карманные часы на цепочке… — тихо проговорила Марта.
— И сделали на них гравировку? — уточнил Виктор.
— Да. О, умоляю вас, скажите мне правду, я готова ее услышать. Он мертв?
— Нет, мадам. Так какую же надпись вы сделали на часах?
— «Полю от его Марты» на фоне стилизованной маргаритки.
— Благодарю вас мадам! Не переживайте, вы первая узнаете новости о месье Тэнее! — С этими словами Виктор стремительно бросился к выходу.
Когда галантерейная лавка осталась далеко позади, Жозеф сердито дернул его за рукав:
— Может, вы наконец объясните мне, патрон?
— Карманные часы, найденные в мастерской Пьера Андрези, те самые, которые нам с месье Мори показывал инспектор Лекашер, принадлежат Полю Тэнею! «П… от его …ы» — это значит «Полю от его Марты». Понимаете? Полю, а не Пьеру!
— Стало быть… — Жозеф не успел договорить. У сквера Монруж во всю глотку заорал газетчик:
— Покупайте «Пасс-парту»! Специальный выпуск! Инспектор полиции убит в собственном доме!
На первой полосе жирными прописными буквами было напечатано: ГЮСТАВ КОРКОЛЬ.
Победителем в краткой, но жестокой схватке за обладание газетой стал Виктор. Устав отбиваться от управляющего, он нетерпеливо подтолкнул юношу к скамейке и с маху уселся рядом под указующим перстом бронзовой овернской пейзанки.
— Я прочитаю вслух, Жозеф, таким образом нам удастся сохранить газету в целости, а то порвем.
И прочитал:
Труп инспектора полиции Постава Корколя обнаружен вчера вечером в его квартире на улице Жан-Котен Раулем Перо, помощником комиссара полицейского участка Шапели. Г-н Перо, обеспокоенный отсутствием на службе своего весьма исполнительного сотрудника, в конце рабочего дня отправился к нему домой. Дверь квартиры оказалась незапертой. Обнаженный инспектор Корколь лежал в своей постели, на его грудной клетке было несколько ран, нанесенных холодным оружием, а на животе выведены подсохшей к тому времени кровью такие слова: «Вспомни: май настал веселый, месяц всех услад. Господи! Святые твои сделались пищей для тигров и леопардов». [253]
— Патрон! — перебил молодой человек. — Леопард!
— Это еще не всё, Жозеф, имейте терпение.
Убийство, по заключению судмедэксперта, было совершено накануне. Соседка снизу, вдова биржевого маклера, слышала ночью подозрительный шум, но не осмелилась подняться к г-ну Корколю из страха его потревожить, ибо г-н Корколь, по ее словам, кротостью нрава не отличался. Полиция связывает это убийство с гибелью эмальера Леопольда Гранжана, 21 июня так же заколотого кинжалом, и со смертью г-на Эдмона Леглантье, погибшего от отравления газом 17 июля, поскольку на месте всех трех преступлений найдены послания, в которых фигурирует леопард. С его сиятельства герцога де Фриуля, водившего знакомство с Эдмоном Леглантье, сняты все подозрения. Что касается Жака Ботелье, исполнявшего роль Равальяка в пьесе «Сердце, пронзенное стрелой», то он остается под стражей по обвинению в нападении на своего партнера по сцене, игравшего герцога д’Эпернона, и нанесении оному ранения с целью получить его роль.
— Пожалуй, я избавлю вас от необходимости выслушивать интервью инспектора Лекашера, — закончил Виктор и сложил газету.
— Леопардус и Сакровир — один и тот же человек! — выпалил Жозеф. — Не зря вы не поверили Даглану. Это он!
Виктор достал из кармана блокнот, перелистал его, нашел то, что искал, и взглянул на своего управляющего:
— Вы сами где-то вычитали, что славный вождь галлов проявил себя в Отене, и оттуда же, как мы с вами знаем от Мариетты Тренке, в Париж приехал парень, носивший такую кличку. А Фредерик Даглан — итальянец.
— Это он нам сказал, что итальянец. Он же хитрый — притворяется жертвой, а на самом деле…
— Нет, Жозеф, не вижу логики. Если допустить, что Даглан — убийца, зачем ему было обращаться ко мне за помощью? Он не стал бы светиться лишний раз. И потом, где сейчас Поль Тэней и почему его оплавленные часы оказались в сгоревшей мастерской Пьера Андрези?
— Даглан убил Тэнея, забрал его часы, а потом обронил их в мастерской, когда устраивал поджог.
— Зачем Даглану понадобилось поджигать мастерскую Пьера Андрези?
— Чтобы украсть у него персидский манускрипт.
Виктор нахмурился, поднялся с лавки и зашагал вокруг бронзовой статуи.
— Не складывается, Жозеф. Вы забыли про акции «Амбрекса».
— Ни в коем случае! Как же, забудешь о таком… Вот как я представляю себе развитие событий, патрон. Четверо сообщников задумывают грандиозное мошенничество. У каждого в этой игре своя специализация: Гранжан рисует акцию, тщательно прорабатывая детали вроде портсигаров с трубками, чтобы привлечь чужие денежки, а затем делает и клише — он ведь был учеником гравера; Тэней печатает акции; Даглан крадет янтарные портсигары; Леглантье же со всей своей фиглярской ловкостью впаривает фальшивки честным гражданам.
— А что делает Корколь?
— Он — координатор. Четверка проведала, что он продажный флик, и заручилась его поддержкой. Это ж какой туз в рукаве — прикормленный страж порядка! Чтобы приступить к осуществлению плана, им нужен был стартовый капитал. А Корколь, как вы помните, последние два года общался с Пьером Андрези — стало быть, знал, что переплетчик приводит в порядок редкие книги, которые легко сбыть за приличные деньги какому-нибудь нечистому на руку букинисту. Раз — манускрипт украден, начальный капитал получен, два — акции и портсигары вбрасываются в игру, три — Леглантье обчищает карманы десятка олухов вроде герцога де Фриуля. Да только они недооценили Даглана, который захотел единолично завладеть всей кубышкой. Даглан убивает Тэнея, затем поджигает мастерскую Андрези и теряет там часы печатника, устраняет Гранжана, Леглантье и с помощью посланий, где упоминается леопард, выставляет себя жертвой, чтобы убедить вас в своей невиновности. Вот и всё! Ну, как вам моя история?
— Из вашей истории опять выпал Корколь.
— Даглан избавился и от него — убрал последнего свидетеля.
— Браво, Жозеф. Мои аплодисменты.
— Да чего уж там, я просто изложил гипотезу. В конце концов, жизнь — всего лишь череда нелепых случайностей. — «Ай молодца, дружище Жозеф. Отличный эпилог для „Кубка Туле“!» — не преминул мысленно отметить молодой человек. И вдруг насторожился: — А что, у вас есть возражения, патрон?
— Меня смутили ваши слова о стартовом капитале. Зачем он им нужен был? Сообщники не собирались нанимать исполнителей, которым надобно платить, поскольку, как вы блестяще подметили, у каждого в этом деле была своя специализация. И потом, с какой стати было Даглану и Гранжану подписывать акции собственными именами? Вы говорите, Даглан избавлялся от свидетелей. И при этом сам же обеспечил против себя улику на поддельных бумажках «Амбрекса»? А мастерскую переплетчика ему зачем было поджигать, если манускрипт уже украден? Опять же с чего вы взяли, что Поль Тэней мертв?
— Так ведь его часы… вы сами сказали…
— Возможно, эти часы призваны навести нас на ложный след. На нашей с вами памяти не один преступник заметал следы с помощью фальшивых улик.
— Хорошо, допустим, Поль Тэней жив и действует заодно с Дагланом…
— Давайте не будем увлекаться допущениями. Нужно держать… — Виктор уступил дорогу двум матронам со складными стульями; дамочки отошли чуть подальше и обустроились на лужайке. — Нужно держать в голове две загадки, на первый взгляд не связанные между собой. Одна касается гибели Пьера Андрези, другая — аферы с акциями «Амбрекса», к которой он, по моему убеждению, непричастен.
— Вообще-то, у этих двух загадок есть точка пересечения, патрон. Это Гюстав Корколь. — Жозеф тоже поднялся с лавки.
Матроны энергично раскидали вокруг хлебные крошки — на поляну слетелись голуби. Сыщики предпочли уступить им уютное местечко и направились в сторону мэрии.
— Предлагаю другой сюжет, — снова заговорил Жозеф. — Корколь затеял финансовую махинацию с «Амбрексом» и решил всю прибыль прибрать к рукам. Он убил выполнившего свое дело Тэнея, затем Пьера Андрези, чтобы украсть у него персидский манускрипт, и поджег мастерскую, предварительно подбросив на место преступления часы печатника с целью пустить полицию по ложному следу. Далее он избавился от Гранжана и Леглантье и все это время оставлял улики, призванные подставить Даглана, — извещение о похоронах и прочую заумь про леопарда. Под конец он собирался зарезать самого Даглана, но Даглан успел первым… Патрон, эй, патрон, вы меня слушаете?
— Э-э… да… Погодите! Та песня…
— Какая песня?
Они шли по авеню Мэн, где несколько фиакров соревновались в скорости с трамваем. Трамвай проигрывал. Внезапно Виктор схватил управляющего за локоть:
— Про май, Жозеф, про вишни! В «зауми» фигурировал не только леопард, но и месяц май. А что было в мае? Разгром Парижской коммуны! Жозетта Фату сказала вам, что убийца, стоя над телом Гранжана, пел «Время вишен» — автор слов посвятил эту песню некой Луизе с улицы Фонтен-о-Руа, в мае семьдесят первого она была санитаркой! [254]В общем, это песня Коммуны.
— И откуда вы столько всего знаете, патрон?
— Прошу вас, помолчите… Корколь наплел мне с три короба, но вдруг он соврал не во всем? Ведь я застал его врасплох, ему трудно было сочинять на ходу… Он сказал мне о покойном брате Пьера Андрези. Что, если этот брат действительно существует и жив до сих пор? Что, если он и есть Сакровир, коммунар?.. Хотя, конечно, Сакровиром может оказаться и Даглан…
— Точно, патрон! Вы-то видели этого парня в гриме, но мы с Айрис хорошо рассмотрели его лицо — ему сейчас сорок с небольшим, то есть в год Коммуны было двадцать!.. Минутку, а если Сакровир — это Поль Тэней? Его жена говорила, что он выглядел гораздо моложе своих лет. У нас же есть его фотография — можно показать ее Мариетте Тренке и…
— Жозеф, не будь вы мужчиной, я бы вас расцеловал! — перебил Виктор. — Бегите на улицу Гизард, а я возвращаюсь на улицу Фонтен — надо протелефонировать Раулю Перо.
Возвращаясь домой, Жозетта Фату поминутно оглядывалась и жалась к стенам. Она так вцепилась в мешочек яблок, купленный после того, как цветочная тележка была поставлена на ночь в подъезд, что свело пальцы. В последние дни нервное напряжение росло и крепло, раздувалось в груди воздушным шаром и душило, душило… Не в силах бороться с этим страшным внутренним давлением, цветочница покорно готовилась к худшему.
И худшее случилось.
Когда Жозетта взялась за ручку калитки в решетчатой ограде, на ее кисть легла мужская ладонь в перчатке и слегка сжала пальцы. Ухо обдало горячим дыханием:
— Соберите вещи и следуйте за мной. Живо!
Воздушный шар в грудной клетке лопнул.
К чему сопротивляться? Куда бы она ни сбежала — он ее найдет. Лучше подчиниться — и будь что будет.
— Зачем? — чуть слышно выговорила девушка.
— Затем, что это единственный выход. Я подожду здесь. Поторопитесь!
— Куда мы пойдем? — На мгновение Жозетте показалось, что эти вопросы задает кто-то другой. Она вскинула голову, глаза расширились, рот приоткрылся. Слова, сорвавшиеся с ее собственных губ, сам факт ее диалога с убийцей напугали девушку до полусмерти. Не дожидаясь ответа, она покорно пошла к двери дома. Земля качалась под ногами. Страх достиг наивысшего предела — и вдруг словно отделился от нее, теперь он казался чужим и далеким.
Поднимаясь по лестнице, Жозетта думала о том, что смерть выслеживает человека с самого рождения, приближается то неспешно, то проворно, будто предоставляет возможность свыкнуться с ней. И если простой цветочнице Жозетте Фату смерть явилась в обличье любви, на то она и смерть, чтобы менять маски. Любовь и смерть, в конце концов, нередко идут рука об руку. Девушка задавалась вопросом, почему убийца был так ласков с ней в тот вечер, в ее комнате. Почему не зарезал сразу? В полуобморочном состоянии Жозетта тогда слушала и отвечала, повинуясь не столько его приказам, сколько биению собственного сердца, трепету, охватившему тело, к чьим желаниям она никогда раньше не прислушивалась. Жозетта была твердо уверена в одном: этот мужчина — ответ на все ее вопросы. Потому будь что будет. Она сделает то, что он потребует, и пусть смерть восторжествует над любовью. Этой встречи, пробудившей ее чувства, она ждала долгие годы, проклиная грязных самцов и мечтая о нежном любовнике. Вот только немного жаль, что человек, покоривший ее сердце, станет ее убийцей.
Фредерик Даглан в крылатке и фетровой шляпе, надвинутой до самых бровей, ждал, не сводя глаз с открытой двери дома за решетчатой оградой. Заскрипел гравий — двор пересекло чудовище женского пола в огромных галошах; из-под галош прыснули в разные стороны курицы. Возле будки заскулила на цепи собака, замахала хвостом в надежде на ласку.
— Заткнись! — рявкнуло на собаку чудовище, смерив злобным взглядом заодно и незнакомца, стоявшего под фонарем у ограды, после чего исчезло в темном провале подъезда.
Внезапно Фредерик Даглан почувствовал себя идиотом — собственный хитрый план напугать цветочницу, тем самым заставив ее повиноваться, показался ему сущим ребячеством. Что, если Жозетта Фату сейчас всполошит соседей и запрется у себя в комнате? Он думал, девушка сразу начнет кричать, сопротивляться, и заранее приготовил речь — это была жемчужина дипломатического искусства, — чтобы убедить ее тихо собраться и пойти с ним. Но покорность, с которой Жозетта поплелась к подъезду, его обезоружила. Она вела себя как охваченный головокружением альпинист, которого безудержно влечет пропасть. Вдруг это было притворство? Разыграла смирение и уже сбежала черным ходом? Нет. Вот она.
Жозетта вышла из дома с ковровым саквояжем в руке. Она успела причесаться и переоделась — дешевое платьице подчеркивало хрупкую женственную фигуру. Фредерик вспомнил ее маленькую упругую грудь под своей ладонью — тогда, в комнате, цветочница упала в обморок при виде вечернего гостя, и он едва успел ее подхватить, чтобы не ушиблась… Женщины редко разжигали в нем такую страсть с первого взгляда. Жозетте Фату это удалось. И все же ее покорность была подозрительна. Надо держать ухо востро…
Ни слова не говоря, Фредерик Даглан повел цветочницу к улице Фобур-Сент-Антуан, где у края тротуара ждал фиакр. Жозетта смотрела во все глаза на небо, на согретые солнцем фасады родного квартала, будто хотела сохранить навсегда в памяти эту мирную картину. Смотрела, садясь в фиакр, смотрела до тех пор, пока перед ней не захлопнулась дверца.
…Кэндзи был занят продажей трехтомного иллюстрированного издания «Неистового Роланда», [255]но появление в лавке незнакомца не ускользнуло от его внимания. Незнакомец робко просочился в торговый зал и теперь переминался с ноги на ногу неподалеку от прилавка.
— Чем могу помочь? — осведомился Кэндзи, как только счастливый обладатель трехтомника поволок добычу к выходу.
— Вы ведь компаньон месье Легри? — зачастил робкий визитер. — Мы с ним недавно познакомились, я часовщик с улицы Месье-ле-Пренс, меня привело к вам весьма деликатное дело. Недели две назад я доверил месье Легри карманные часы, принадлежавшие месье Андрези, покойному переплетчику, а месье Легри должен был передать их вам… Но так вышло, что сегодня утром ко мне в мастерскую явился человек, назвавшийся кузеном месье Андрези, и попросил вернуть часы. Я ему, не подумав, сболтнул, что в данный момент часов у меня нет, они у месье Легри, но я их сегодня же заполучу назад, поэтому он может зайти позже. Надеюсь, я не сказал ничего такого, чего не следовало говорить?
«Ох, Виктор, ваша патологическая скрытность до добра не доведет», — подумал Кэндзи.
— Что вы, все правильно. К сожалению, часов у меня при себе нет, и сейчас я не могу за ними сходить — как видите, я один в лавке и у меня покупатели. — Японец кивнул в сторону еще одного клиента, изучавшего книги на полке. — Но в обеденный перерыв непременно их вам занесу.
— О, можно и позже, — обрадовался часовщик, — тот человек обещал зайти к концу рабочего дня.
— Знаете, а я, кажется, встречал этого кузена Пьера Андрези… Такой высокий худощавый молодой человек, бородатый и взъерошенный, я бы сказал, слегка эксцентричный?
— Трудно определить, у меня в лавке темновато, а он был в крылатке, скрывавшей фигуру, — только представьте себе, в такую жару! Шляпа надвинута до бровей, дымчатые очки, борода как у Гюго… Да, пожалуй, даже очень эксцентричный! Что ж, не буду вас больше задерживать, до встречи, прошу прощения за беспокойство.
Кэндзи проводил часовщика к двери, и они уже раскланялись, когда тот щелкнул пальцами:
— Вспомнил! Он заинтересовался разными карманными часами, долго их рассматривал, и я заметил у него на левой ладони широкий рубец. Это вам о чем-нибудь говорит?
— Нет.
Как только часовщик удалился, сильно озадаченный Кэндзи, забыв про клиента, взбежал по винтовой лестнице на второй этаж.
— Айрис, девочка, ты не занята? Мне нужно срочно отлучиться, а эти бездельники Виктор и Жозеф где-то пропадают. Не могла бы ты… э-э…
— Поиграть в продавщицу? Конечно, папочка. Право слово, я так скоро превращусь из девушки, которая не слишком-то дружна с литературой, в книжного червя!
— А по-моему, этот омнибус мне удался! Что скажешь, Кошка?
На дальнем плане картины у подъема дороги остановился желтый омнибус «Компани женераль», старик подпрягал цугом к двум гнедым першеронам третьего. На облучке кучер в каррике [256]и цилиндре из вываренной кожи с серебристой лентой наблюдал зрелище, которое вскоре должно было предстать и взорам тех, кто увидит законченное полотно. Семейство акробатов, пока лишь набросанное несколькими штрихами, готовилось к выступлению. Выстроившись в ряд и уперев кулаки в бока, мужчина, женщина и шестеро детей в трико стояли, касаясь друг друга локтями, и, казалось, ждали, когда художница вдохнет в них жизнь.
Кошка невнятно мяукнула и почесала за ухом.
— Ты права, чего-то не хватает. — Таша задумалась. — Может быть, дождя? Что, если на мою труппу прольется дождь?.. Нет, тогда все получится слишком унылым.
Насвистывая начало третьей части Севеннской симфонии Венсана д’Энди, [257]которую она слышала совсем недавно на концерте, куда ее водил Виктор, девушка принялась размышлять над цветовой гаммой. Долой черный, он сгодится только на цилиндр кучера. Как говорил Одилон Редон: «К черному цвету надлежит относиться с уважением, ибо когда его много, он легко обесценивается». Вспомнились и другие изречения, например Дега: «Свет отливает оранжевым; тень человеческой плоти красновата; в полутень добавьте зеленого и избегайте белого». Таша погрызла ноготь, не обращая внимания на Кошку, которая терлась о ее лодыжки. Нет, все-таки нужно довериться интуиции, Виктор все время твердит ей: «Будь сама себе наставницей».
Таша положила на столик палитру. Мысли перескакивали с одного на другое, никак не получалось сосредоточиться. Художница прошлась по мастерской, заткнула пробкой флакон с керосином для разбавления красок, поставила его рядом с бутылочкой сиккатива и тюбиком кадмиевой лимонно-желтой.
«Когда пишу маслом, я, как Пуссен, [258]не ведаю сомнений, но едва лишь откладываю кисть — перевоплощаюсь в котенка, который не может устоять перед игрушкой», — подумала девушка, пощекотав Кошкин нос бахромой. Бахрома была на шишечке, шишечка — на шнурке, шнурок плясал в руке Таша, и одуревшая от счастья Кошка впала в неистовство. Прыгая по мастерской, она разметала боты и штиблеты, опрокинула стопку книг на полу, вцепилась зубами в тапочек.
Таша, прихватив по дороге яблоко, подошла к столу, на котором лежала целая куча набросков к одному эпизоду из гомеровской «Одиссеи»; колдунья Цирцея на них с удовлетворением наблюдала, как Одиссеева команда мореплавателей превращается в стадо свиней. Художница давно билась над этой сложной композицией и уже чувствовала вину перед издателем — все сроки вышли, он нервничал. Повздыхав над Одиссеевыми и собственными невзгодами, она, однако, поворотилась к столу спиной, бросила яблоко на кровать и снова встала перед холстом. В голове немного прояснилось.
В этот момент Кошка громким мяуканьем изъявила желание выйти.
— Срочная необходимость? Ну пойдем, радость моя.
Они направились по двору к запертой на ключ двери квартиры. У Кошки были свои маленькие привычки — как только Таша ее впустила, зверушка бросилась в кухню к своему лотку, наполненному порванными газетами, и начала яростно в нем рыться. Таша, оставив дверь открытой, вернулась в мастерскую. Поразмыслив над картиной еще некоторое время, решительно взяла палитру и смешала кобальт с охрой, напевая тему из все той же симфонии Венсана д’Энди. А когда она собиралась добавить в краску немного осветлителя, в мастерскую влетела Кошка — хвост трубой, хребет дугой, шерсть дыбом, уши прижаты.
— Что с тобой, радость моя? Встретила во дворе чудовище? Кого же, соседского щенка или маркиза Карабаса?
Кошка, не обращая на хозяйку внимания, порскнула в угол, за нагромождение рам и картин. Заинтригованная Таша вышла во двор. Никого, только мошки вьются над водоразборной колонкой. Прищурившись от закатного солнца, девушка понаблюдала за причудливым воздушным представлением, рассеянно коснулась по дороге рукой ветки акации и вошла в квартиру. После того как у нее украли фотоаппарат, Виктор навесил на окна ставни и велел ей всегда запирать дверь, даже если идет поработать в мастерскую. Не зажигая лампы, Таша обошла комнаты, возмутилась в очередной раз поведением Эфросиньи — та во время ежедневной уборки с маниакальным упорством переставляла в спальне тумбочку ко входу в туалетную комнату.
В зеркале отразилось бледное даже в полумраке лицо — незнакомка с непокорными рыжими волосами, загадочное создание из сонма призраков, населяющих фантазии Гюстава Моро. [259]Таша вгляделась в свое отражение, послюнила палец, вернула на место выбившуюся прядку. Да что же в ней загадочного? Глупости. Она — женщина, всей душой устремленная к независимости, творчеству и любви, не сфинкс и не суккуб, которыми одержимы все художники-мужчины, будь то символисты или натуралисты.
Из туалетной комнаты послышался треск — словно рвалась ткань. Нет, это кто-то чиркнул спичкой — пляшущий огонек свечи выписывал во тьме дверного проема каббалистические знаки.
— Виктор? Ты вернулся?
Из мрака выдвинулась тень — Таша даже отшатнуться не успела. Из груди рванулся крик, в животе образовалась ледяная глыба, стала расти, достигла верхушкой сердца. На рот легла чья-то ладонь в перчатке.
— Тихо, — прорычали в ухо мужским голосом.
Незнакомец схватил ее за плечи, навалился всем телом, чтобы опрокинуть на кровать. Уже падая, Таша попыталась вывернуться, замолотила кулаками наугад — и попала, ей удалось освободиться. Она бросилась к выходу, но незнакомец ее нагнал, схватил за локти, швырнул назад, в спальню. Голова взорвалась вспышкой боли — удар в висок отправил девушку на дно обморочной пропасти.
Женский крик раздался в тот самый момент, когда Виктор входил во двор дома на улице Фонтен. Ему показалось, что крик прозвучал, тотчас оборвавшись, из их квартиры.
— Таша! Таша, ты здесь?!
Он бросился туда со всех ног — дверь была не заперта, — влетел в сумрак прихожей и дальше, в спальню.
Раздался щелчок — и резкий приказ:
— Стоять, Легри! А теперь медленно идите вперед. И держите руки так, чтобы я их видел.
Виктор сделал шаг. Кто-то из-за спины ловко поставил ему подсечку, и он упал на кровать рядом с неподвижно лежащей Таша. Заметил, падая, что ее блузка разорвана, в прорехе видна грудь… и в глазах все поплыло от ужаса и ярости, тело налилось свинцом.
— Ах ты мерзавец!..
— Спокойно, Легри. Очень медленно встаньте на ноги.
Виктор поднялся, обернулся — на него смотрело дуло револьвера. Револьвер был в руке человека, чью фигуру полностью скрывал плащ-крылатка. Цилиндр надвинут до бровей, темные очки, борода — лица не разглядеть.
— У нее всего лишь шишка на голове — сейчас очнется. Надеюсь, вы понимаете, Легри, что я пришел не для того, чтобы подраться с женщиной. Мне нужны часы. Вы знаете, какие и почему.
Виктор молча покачал головой.
— Давайте не будем терять время, Легри. Мне известно, что часы у вас.
Странно знакомая интонация, нелепый маскарад…
— Кажется, я не приглашал вас в гости, Даглан.
— Часы, живо! И без фокусов — ваша подруга у меня на мушке.
Виктор медленно пошел к шкафу.
— Я сказал, без фокусов! Левую руку за спину!
— Я не смогу одной рукой снять крышку.
— А, часы в коробке с фотографиями! Мне следовало догадаться. Повернитесь. Шаг в сторону — и я выстрелю в эту женщину.
— Положите револьвер на подушку или я выстрелю в вас! — прозвучал от двери строгий голос.
Человек в крылатке невольно шагнул к Виктору, потому что ему между лопаток уперлось дуло пистолета в руке Кэндзи Мори, и в следующую секунду резко обернулся:
— Кэндзи! Вы?!.. Что ж, дело сделано, я ухожу с миром в душе.
Дальше все происходило как во сне. Человек молниеносно приставил дуло револьвера к своей груди и нажал на спуск. Виктору, оглушенному выстрелом, показалось, что фигура в крылатке зависла в воздухе на немыслимо долгое время, оно все тянулось и тянулось. Наконец смертельно раненный самоубийца обрушился на пол.
Кэндзи выронил пистолет — его руки дрожали.
— Я не хотел, — выговорил он. — Не хотел… Виктор, займитесь Таша. — И, бросившись к окну, распахнул ставни, затем опустился на колени рядом с умирающим, осторожно снял с него цилиндр, очки, склонился к самому лицу. — Пьер… Пьер, но почему?..
Пьер Андрези слабо улыбнулся:
— Фурастье… знает… — Слова срывались с его губ тяжело, он с трудом их выталкивал. — Фурастье… с улицы Байе… Кэндзи… судьба каждого… предопределена?
— Я думаю, что каждый из нас — автор собственной судьбы, — тихо сказал японец. — Мы пишем пьесу, и представление идет до самого конца.
— «Будь философом в жизни, дружок, по пустякам не беспокойся никогда, ведь завтра опять будет все хорошо, даже если сегодня случится беда», — галопом одолевая Новый мост, бормотал Жозеф стишок, сочиненный его отцом. — Ты был прав, папочка, прав…
Разумеется, визит к Мариетте Тренке ничего не дал — она не узнала в Поле Тэнее Сакровира, и Жозеф отчаялся: расследование зашло в тупик. Но когда вечером месье Легри протелефонировал ему и поведал, какая трагедия случилась на улице Фонтен, добавив, что они с месье Мори всецело полагаются на верного управляющего, более того — только на его бесценную помощь и рассчитывают, молодой человек воспрял духом.
А ближе к полуночи месье Легри сам пришел на улицу Висконти, разбудил бедняжку Эфросинью, к ее огромному неудовольствию, и утащил Жозефа посовещаться в каретный сарай. Патрон был бледен, глаза запали, он сильно нервничал.
— Инспектор Лекашер промариновал нас с месье Мори в префектуре полиции несколько часов. Мы заявили, что ничего не знали о серии убийств, просто искали свой персидский манускрипт, вот и все. О часах и словом не обмолвились.
— И Лекашер вам поверил?
— Нет. Думаю, нам от него так просто не отделаться.
— А про Леопарда он знает?
— Про леопарда? — округлил глаза Виктор. — Про какого леопарда? С каких пор вы занялись зоологическими штудиями, Жозеф?
— Терпеть не могу семейство кошачьих, патрон, — подыграл молодой человек. — Никогда ими не интересовался. Как чувствует себя мадемуазель Таша?
— У нее нервный шок, но она справится. Думаю, дома меня ждет головомойка.
— Кого вы больше боитесь, Лекашера или мадемуазель Таша? Шучу, патрон, шучу. По телефону вы говорили, что рассчитываете на мою помощь, я правильно вас понял?
— Рассчитываю, Жозеф. Перед смертью Пьер Андрези успел сказать: «Фурастье знает. Фурастье с улицы Байе». Это сапожник, который…
— Держит обувную лавку рядом с Лувром, — подхватил Жозеф, — а раньше он жил в одном доме с Сакровиром.
— Откуда, черт возьми…
— Мариетта Тренке, гладильщица с улицы Гизард, назвала нам с вами это имя. У вас опять провалы в памяти, патрон?
— Перестаньте издеваться и слушайте меня, Жозеф. Кэндзи тоже провел свое расследование. Фурастье — тот самый человек, который продал книготорговцу Адольфу Белкиншу наш персидский манускрипт. Завтра… — Виктор посмотрел на часы. — Нет, уже сегодня откройте лавку и попросите Айрис подменить вас в торговом зале…
— Ей это не понравится, патрон.
— Она будущая жена книготорговца, пусть привыкает.
При этих словах Жозеф покраснел от удовольствия.
— Оставьте Айрис в лавке, а сами отправляйтесь на улицу Байе, — продолжал Виктор. — Полагаю, в подробных инструкциях нет необходимости?
— Да, патрон, это лишнее. Я выйду из «Эльзевира» со связкой книг, как будто спешу доставить заказ клиенту — это обманет сбиров, если Лекашер приставил к нам «хвосты», оторвусь от слежки и дуну на улицу Байе. Что дальше?
— Фурастье — тот, кто сможет поставить точку в этой истории. Вы возьмете у него интервью — тут уж с вами никто не сравнится.
— А чем займетесь вы, патрон?
— Немного посплю. Нас с месье Мори утром снова ждут в префектуре полиции.
Жозеф, мокрый как мышь, свернул с улицы Арбр-Сек на улицу Байе. Подаренная Айрис в прошлом году записная книжка в сафьяновом переплете прилипла в кармане пиджака к пропитавшейся потом ткани. Наконец он добрался до сапожной мастерской. На вывеске значилось:
На картонке, подвешенной к дверной ручке, было написано:
Жозеф постучал. Еще постучал. Не получив ответа, он отступил на тротуар, задрал голову к окнам и завопил, рискуя всполошить соседей:
— Фурастье!.. Эй, Фурастье!.. Ау!!! Спускайтесь! Это я, кузен из Отена! Фурастье, меня Пьер прислал!
Солнце жарило нещадно, Жозеф приставил ладонь козырьком ко лбу и увидел, как на втором этаже колыхнулась занавеска. Из табачного ларька на крик высунулась симпатичная брюнетка, и молодой человек одарил ее своей самой обаятельной улыбкой.
— Чего вы так надрываетесь? — притворно нахмурилась она. — Он, наверно, в Бельваль-су-Шатийон уехал, к дочери. Хотя странно это, ему ж птиц не на кого оставить…
В этот момент за стеклом в двери сапожной мастерской показалось лицо и тотчас исчезло.
Жозеф наклонился к замочной скважине:
— Месье Фурастье, меня зовут Жозеф Пиньо, я управляющий книжной лавкой месье Кэндзи Мори. Он уже приходил к вам сюда, но мастерская была закрыта. Месье Мори — друг Пьера Андрези.
— Что вам от меня нужно? — прохрипели из-за двери.
— Я должен сообщить вам, что он покончил с собой… Мне очень нужно с вами поговорить. Это важно!
— Для кого важно?
— Для меня. И для вас.
Фурастье, помедлив немного, отпер замок и приоткрыл дверь:
— Входите, быстро.
Сапожник оказался невысоким кругленьким человечком с обвислыми усами, седеющей шевелюрой и красными алкоголическими прожилками на пухлых щеках. Жозеф, посмотрев ему в лицо, поспешно отвел взгляд: толстячок страдал выраженным косоглазием. Он провел гостя в мастерскую, заваленную обувью, и дальше, за перегородку, причем, при своей полноте, двигался ловко и бесшумно.
За перегородкой Жозефу в лицо пахнуло теплом, в нос ударил запах птичьей фермы, в уши — чириканье, трели, невозможная какофония голосов. Здесь вдоль стены были устроены вольеры, разделенные на множество клеток, и в каждой порхали с жердочки на жердочку, били крыльями и заливались на все лады птицы — лимонно-желтые канарейки, африканские ткачики, колибри, попугаи, японские славки, певчие дрозды…
Фурастье указал Жозефу на табурет у стола без скатерти:
— Присаживайтесь. — И обвел рукой клетки с пернатыми: — Это моя семья. Выпьете чего-нибудь?
— Нет, благодарю.
— А я выпью. — Сапожник налил себе бокал красного вина, опустошил его залпом и пододвинул стул к столу в подтеках и пятнах жира. — Значит, месье Мори покончил с собой?
— Нет, — растерялся Жозеф, — Пьер Андрези…
Фурастье побледнел. Дрожащей рукой выдвинув ящик, достал оттуда конверт и несколько минут молча смотрел на вписанный твердым почерком адрес.
— Когда это случилось? — спросил он наконец.
— Вчера вечером.
— Бедный Пьер!
— Ваш бедный Пьер угрожал убить моего хозяина и его невесту, а перед этим прикончил четверых! — воскликнул Жозеф, охваченный странным чувством, в котором смешались гнев, скорбь и нетерпение.
— Я знаю, — опустил голову сапожник. — Это печальная история, молодой человек, очень печальная. Уж лучше не буду я вам ее рассказывать.
— Но я… Поверьте мне, месье Фурастье… — Жозеф лихорадочно подыскивал слова, призванные завоевать доверие сапожника. — Я на вашей стороне, полиция ничего не узнает о нашем разговоре! Только мне нужно записать, если вы не против, — патрон просил…
— В этом нет необходимости, — тихо произнес Фурастье и протянул ему конверт. — Письмо Пьера адресовано месье Мори, там все сказано.
— Я хотел бы услышать эту историю из ваших уст.
— Может, оставите меня в покое? Позвольте мертвым похоронить своих мертвецов.
— Послушайте, месье Фурастье, я очень любил месье Андрези, я должен узнать правду! — взмолился Жозеф.
— А вы настырный, — грустно усмехнулся сапожник. — Ну, попробуйте дом перевернуть вверх дном — может, ваша правда где под матрасом сыщется… Ладно уж, если загробная жизнь есть, думаю, Пьер не будет возражать, коли я вам расскажу, что знаю. Он ведь довел задуманное до конца.
«Да уж, похоронное бюро Пьера Андрези отработало свое и закрылось», — подумал Жозеф и уставился в пол, не выдержав грустного взгляда красного какаду, который, нацелив на него круглый глаз и покачиваясь на подвесной жердочке, тосковал по далекой родине.
Фурастье откашлялся.
— Записывайте, если хотите. Я случайно встретил Пьера Андрези два года назад, в девяносто первом, на набережной Сены. Я там рыбу удил, ловля уклеек — моя маленькая слабость, а Пьер ходил по букинистам в надежде отыскать какой-нибудь старинный диковинный переплет. Мы не виделись двадцать лет. Ну, как водится, молодость вспомнили, войну. Он тогда отказался участвовать в этом свинстве — я про свару с пруссаками — и уехал в Англию. Сам я после нашей капитуляции стал коммунаром. Двадцать пятого мая меня арестовали на улице Турнон, какой-то служака из версальцев учинил формальный допрос и, не поднимая головы от бумажек, бросил жандарму: «В очередь его». Вот так — пять минут на приговор, и расстрельный взвод к твоим услугам, когда освободится. Я оказался на тесном дворике Сената. Народу там уже было — ступить некуда. Мужчины, женщины, подростки в кольце жандармов и солдат в красных мундирах… Нет, нет, не могу… — Сапожник жадно допил оставшиеся на дне бокала капли вина, плеснул остатки из бутылки и косящим глазом посмотрел на Жозефа. Тот ждал продолжения, и на лице его было написано искреннее сочувствие.
— Полиция не узнает о вас, слово чести, месье Фурастье.
— Плевать мне на полицию, молодой человек, дело не в этом… Во дворе слышны были залпы «шаспо», я знал, что скоро умру, что никому из тех, кто меня окружает, не уцелеть. Я почти примирился со смертью, когда заметил среди надсмотрщиков одного типа в штатском с триколором на рукаве. Мы знали друг друга в лицо — жили на одной улице, он был полицейским осведомителем… — Фурастье опять замолчал и повернулся к этажерке. Там на полке рядом с морской раковиной стояла фотография молодой женщины. — Это моя дочь. Кроме нее, у меня никого на свете нет. Она теперь замужем, живет на Марне.
— Очень красивая. Пожалуйста, месье Фурастье, вернемся к Пьеру Андрези.
— Чтобы вернуться к Пьеру, я должен досказать про события в конце мая семьдесят первого, молодой человек… Тот тип с триколором тоже меня заметил и крикнул: «Эй ты, иди сюда!» Я повиновался. Пробираясь в толпе приговоренных, я узнал жену Пьера, его четырнадцатилетнего сына и младшего брата, Сакровира. И пошел дальше, потому что подумал в тот момент о своей девочке, которая осталась дома совсем одна…
— Простите, вы сказали — Сакровир?
— Это была кличка Матьё, младшего брата Пьера. Матьё состоял в подпольном кружке рабочих вроде общества карбонариев. [260]Его зазвал туда один приятель, задурил парню голову… Пьер был категорически против, твердил, что вся эта подпольная деятельность не сулит ничего, кроме неприятностей, и не только самим дуракам, которые в такие дела ввязываются, но и их родным, особенно если среди таковых есть владелец типографии. Они с братом тогда разругались вдребезги, Матьё ушел из дома, хлопнув дверью, и снял комнату на улице Гизард. Это было вскоре после объявления войны.
— Погодите! Владелец типографии? На улице Мазарини? Пьер Андрези имел в виду себя? Это он был владельцем типографии?!
— Да, и дела шли в гору. Когда он уехал в Англию, типографией взялась управлять Жанетта, его жена. — Сапожник опрокинул в себя еще полбокала.
— А того приятеля Матьё звали Фредерик Даглан?
— Не знаю. Пьер называл того приятеля бездельником и пустозвоном, говорил, что он связан с анархистами и промышляет воровством.
— Леопард! — выдохнул Жозеф. — Он!
Фурастье взглянул на него с удивлением и некоторое время сидел молча и неподвижно, прислушиваясь к ощущениям, менявшимся под воздействием алкоголя.
— Тот флик в гражданском отвел меня в сторонку, потер указательный палец о большой, будто банкноты пересчитывал, и сказал с мерзкой такой улыбочкой: «Мы вроде соседи, значит, можем договориться. Если найдешь чем заплатить, я устрою так, чтобы тебя перевели в Версаль, а там расстрел не пропишут. Уж лучше ссылка, чем пуля в лоб, согласен?»
— Как звали того флика?
— Вас не касается, это мое дело, — с неожиданной резкостью бросил сапожник и закусил губу. Подбородок у него дрожал.
— Не надо так, месье Фурастье… Пожалуйста, ответьте мне!
Хозяин мастерской не ответил — не смог, потому что сдавило горло. Он только головой мотнул.
— Его звали Гюстав Корколь? Ведь так?.. — тихо сказал Жозеф. — Месье Фурастье, он мертв. Позавчера зарезан в собственной постели.
Сапожник попытался улыбнуться, но не получилось — лицо исказила судорога.
— Да, — выговорил он с трудом, — Гюстав Корколь по прозвищу Барбос, распоследняя мразь! Ничего не могу с собой поделать, как вспомню его… Сейчас, сейчас пройдет… — Постепенно голос Фурастье обрел твердость. — Корколь в ту пору лютовал в Латинском квартале. Когда версальцы вернулись в Париж, он просто из кожи вон лез, выслуживаясь перед властями. Сопровождал офицеров, проводивших обыски. Версальцы ставили оцепление вокруг дома и обшаривали всё от подвала до чердака. Малейший намек на связь с коммунарами — и пиши пропало, выносят вещи, выводят жильцов и волокут в жандармерию. Тех, против кого не было очевидных доказательств принадлежности к Коммуне, отправляли в Версаль. Остальных запирали в подвалах Сената, а когда народу набивалось столько, что дальше уж некуда, — расчищали место.
— Расчищали место?..
— Выводили и расстреливали целыми группами в Люксембургском саду у большого пруда. Я чудом избежал этой участи — у меня нашлось чем заплатить. Выкупил свою жизнь у Корколя. Он в ту пору здорово обогатился — во время обысков получал свою долю добычи. Вы не представляете себе, сколько подметных писем ходило тогда по Парижу! В участках скапливались горы доносов, в конце концов даже военные власти взбунтовались против этой вселенской гнусности и стали выкидывать анонимки, но, конечно, не из милосердия — просто уже не справлялись… Люди доносили на соседей, хозяев заимодавцев, соперников в любовных делах… Да, юноша, слаб человек, но такого я больше никогда не видел!
— Погодите, месье Фурастье, не так быстро, — попросил Жозеф, который строчил в записной книжке, высунув от усердия язык.
— Вообразите себе, как я удивился, встретив Пьера Андрези спустя двадцать лет после того кошмара. Я-то думал, он погиб. Пьер сказал мне, что потерял всех, кого любил. Когда он вернулся из Англии, соседи поведали ему, что во время осады Парижа его семья укрывалась в доме дальнего родственника неподалеку от Сорбонны. А когда он пришел туда, на месте дома были руины. Прусская артиллерия постаралась. Вы знаете, молодой человек, что во время осады на город упало почти пятнадцать тысяч снарядов?
— Я почти не помню те времена, маленький был. Мы с матушкой жили в погребе, а папа сражался в Бузенвале… Постойте-ка, я думал, Пьер Андрези вернулся во Францию до того, как пруссаки осадили Париж…
— Нет, много позже. Его типография к тому времени уже была продана… Выпить не хотите?.. А я себе налью. — Фурастье, поднявшись из-за стола, открыл вторую бутылку, налил полный бокал и с ним в руке прошелся по мастерской. — Пьер был уверен, что его близкие погибли во время бомбардировок. Я решил, что обязан открыть ему правду. И рассказал обо всем, что видел, — о расстреле его жены, сына и брата, о других казнях, о трупах на улицах, об унижениях… Долго рассказывал. Мне казалось, что тем самым я помогаю Пьеру нести траур по его семье. А он слушал меня так, будто все эти картины живьем вставали у него перед глазами. На самом деле я должен был признаться ему в собственной трусости… Старый дурень, если б я только знал, что натворил… Я назвал имя палача его близких, Гюстава Корколя. Пьер смотрел на меня ошеломленно, потерянно. И молчал. А потом закрыл лицо руками и заплакал. Он винил себя в том, что уехал в Англию, бросив семью на погибель.
— И тогда он захотел отомстить?
Фурастье сел за стол, устало отодвинул подальше бутылку и стакан, поставил локти на край и уронил голову в ладони. Много времени прошло, пока он снова и снова мысленно проживал страшные дни репрессий и ту встречу с Пьером Андрези.
Внезапно сапожник опустил руки и обратил к Жозефу помертвевшее лицо:
— Жажда мести хуже, чем боль от ожога, ее ничем не унять. Андрези ушел от меня раздавленный горем, уже пережитым два десятка лет назад, и глаза у него были как у животного, которое ведут на бойню. Вестей о себе он не подавал до лета девяносто второго. А потом явился ко мне в мастерскую, выложил свой план и попросил убежища. Я поклялся молчать, потому что чувствовал себя в ответе за всё. — Один глаз Фурастье смотрел на бутылку, второй на вольер, оба красные, припухшие, лицо страдальчески сморщилось. — Пьер в конце концов разыскал Корколя в комиссариате Шапели. Изучил все его привычки, узнал, где живет, в каком ресторане обедает, в каких забегаловках перекусывает. Так и завел с ним «дружбу» — где-то за стойкой в кафе. Сочинил байку о брате, умирающем в госпитале Ларибуазьер от ранения легкого, которое якобы получил в мае семьдесят первого, разгоняя на баррикаде поперек улицы Рен гвардейцев, принявших сторону коммунаров. Потом показал Корколю свой шрам на левой ладони и сказал, что заработал его под Рейхсгофеном. Ха! Он порезался ножницами для картона у себя в переплетной мастерской… Конечно, Корколь не мог помнить семью Андрези, арестованную им и расстрелянную двадцать два года назад в числе многих других, поэтому Пьер смело назвал ему свою фамилию и адрес — утаил только имя брата, не желал его упоминать… Он превозносил Тьера, одобрял репрессии, ругал почем зря коммунаров, а Корколь ему поддакивал…
— Месье Андрези хотел наказать этого флика — тут я еще могу его понять. Но в чем провинились остальные? — спросил Жозеф.
— Это выяснилось в одной из бесед с Корколем за стаканчиком в кафе. Корколь признался Пьеру, что за милую душу расстрелял бы вместе с коммунарами и тех, кто на них доносил. Он с презрением рассказал о трех работниках типографии на улице Мазарини — на их совести были аресты почти трех десятков человек, в том числе семьи их хозяина. Имена этих негодяев Корколь уже позабыл, но Пьер понял, о ком идет речь.
— Гранжан, Леглантье, Тэней, Даглан! Вот сволочи! — воскликнул Жозеф.
— Даглан? — Сапожник покачал головой. — Нет, их было только трое, и я не знаю, кто такой Даглан.
— Но почему они написали донос на семью месье Андрези?
— Ради выгоды. В обмен на сведения о связи хозяйки, ее деверя и четырнадцатилетнего сына с коммунарами они добились от властей права собственности на типографию, вскоре продали ее, деньги поделили и разошлись каждый своей дорогой. — Фурастье опять уставился на бутылку, на этот раз сфокусировав на ней оба глаза, яростно махнул рукой: — А, ладно! К черту воздержание! — И залпом выпил два бокала подряд.
— Но как Пьеру Андрези удалось проникнуть незамеченным в театр «Эшикье»?
— Там шел ремонт, Пьер переоделся столяром, оглушил Леглантье, отпечатал на машинке письмо, открыл газ и поднял тревогу… Когда сюда, к моей мастерской, пришел месье Мори, Пьер испугался. Он… Ах, что же я наделал, что я наделал!.. — Фурастье сгорбился еще сильнее и продолжил почти неразборчиво: — Меня сослали в Новую Каледонию. Я провел девять лет вдали от моей девочки, на другом краю океана. Там выучился сапожному ремеслу и подружился с птицами… — С обвислых усов капало вино, взгляд блуждал по мастерской. — От прошлого не убежишь, оно всегда настигает… — Он вдруг вскочил и уставился на гостя: — Довольно, я отдал вам письмо Пьера, теперь уходите, мне нужно побыть одному!
Мучимый сотней вопросов Жозеф брел по тихим аллеям сада Тюильри. Вокруг прогуливались нарядные парочки, зеленели ухоженные лужайки, смеялись дети, катаясь на козьих упряжках. Мир и покой… Жозеф опустился на скамейку. Война, расстрелы, сломанные жизни — все это так далеко… В горле стоял ком. Молодой человек достал из кармана письмо Пьера Андрези, адресованное Кэндзи…
Сумерки уже сгустились в ночную темень вокруг каретного сарая, но Жозеф безжалостно продолжал рассказ, не обращая внимания ни на синеву под глазами Виктора, ни на беспрестанные зевки Кэндзи.
— …Доносчиков было трое: цеховой мастер Поль Тэней, ученик гравера Леопольд Гранжан и корректор Эдмон Леглантье — рифмоплет, который бахвалился, что ему рукоплескала сама императрица Евгения. Пьеру Андрези стоило немалого труда отыскать их спустя двадцать лет. А Корколю, который не раз занимал у него деньги, месье Андрези подсказал грандиозную идею — распространить акции фиктивного предприятия по производству искусственного вещества, ни в чем не уступающего янтарю. Корколь попался с потрохами — сразу согласился провернуть эту аферу. Дело было за малым: нарисовать, напечатать и продать акции. Месье Андрези дал ему адреса своих бывших работников. Эмальер, в прошлом ученик гравера, нарисовал акции, цеховой мастер, ныне владелец собственной типографии, напечатал их, актер облапошил покупателей. Разумеется, каждый получил приличное вознаграждение, месье Андрези упоминает об этом в письме. Поздравьте меня, месье Легри, — версия, которую я изложил вам вчера, почти подтвердилась! О, план Пьера Андрези был безупречен! Тэней и Гранжан знать не знали про аферу и всего лишь взяли деньги за выполненную работу. Между посвященными в финансовую махинацию Корколем и Леглантье месье Андрези разделил прибыль от продажи акций пополам, причем Леглантье был уверен, что главный в этом деле — Корколь.
Жозеф замер, простерев длань в позе персонажа античной трагедии. В его воображении снова воссияли софиты на сцене театра Гимназии и он сам подавал реплику мадемуазель Саре Бернар. Действительно, почему бы не отобрать роль у Коклена-младшего? Вот только какая роль будет достойна великого актера Жозефа Пиньо? Воеводы Отто фон Мунка или капитана корабля Уилкинсона?..
— Извольте вернуться к нам! — рявкнул Кэндзи.
— Пьер Андрези осуществил эту финансовую аферу с поистине макиавеллиевским коварством и беспримерной отвагой, — вернулся Жозеф. — Леглантье и в голову не пришло связать подпись на акции со своим старым знакомым Леопольдом Гранжаном, учеником гравера.
— Вот-вот, — кивнул Виктор. — Действительно, они ведь были знакомы. Неужели эта подпись не насторожила Леглантье?
— Надо думать, не насторожила, раз он согласился участвовать в деле и не задавал вопросов. В конце концов, ему очень нужны были деньги, его собственное имя в бумагах не фигурировало, и он надеялся выйти сухим из воды.
— А у Корколя тоже случился приступ склероза? — усмехнулся Кэндзи. — Он же сам поведал Пьеру Андрези о троице доносчиков. Как это он забыл их фамилии?
— Во-первых, прошло двадцать с лишним лет, во времена Коммуны все они были молоды. Гранжану было всего семнадцать, Тэнею — тридцать шесть или тридцать семь, Леглантье — двадцать восемь, самому Корколю — тридцать пять. Во-вторых, я уже сказал вам, что в семьдесят первом году Корколь каждый день брал в комиссариате Пятого округа длинные списки подлежащих аресту граждан, людей расстреливали десятками, обыски не прекращались, он мог вообще не обратить внимания на фамилии доносчиков.
— А откуда он знал, что все трое работали в одной типографии? — Кэндзи, сидевший, засунув руки в карманы и скептически склонив голову набок, теперь еще и прищурился с таким видом, будто говорил: «Меня не проведешь!»
Уязвленный Жозеф ответил, демонстративно обращаясь к Виктору:
— Они сообщили об этом сразу, чтобы получить от властей индульгенцию, ведь в те времена версальцы хватали на улицах всех, у кого руки и одежда были испачканы в типографской краске. А что касается Даглана, он не имел к доносу никакого отношения, — уверенно закончил молодой человек.
— Да-да, поведайте нам о Даглане, — закивал Кэндзи.
— Пьер Андрези ненавидел его больше всех — за то что он заморочил голову Матьё. Если бы не Даглан, младший брат месье Андрези никогда не стал бы Сакровиром, не примкнул к коммунарам, и вся семья не погибла бы. Я достаточно ясно изложил или нужны еще пояснения? — ядовито выпалил Жозеф ему в лицо.
— Избавьтесь от этих язвительных интонаций и продолжайте свою сагу, — невозмутимо произнес японец.
— Для осуществления финансовой аферы потребно было еще раздобыть янтарные портсигары, дабы предъявить их олухам из бомонда, каковых предстояло одурачить. Месье Андрези указал Корколю на квалифицированного вора, благородного разбойника, современного Робина Гуда, известного как Леопард из Батиньоля!
— Виктор, будьте любезны, переведите мне этот высокий штиль на нормальный язык, — буркнул Кэндзи, — у меня сейчас терпение лопнет.
— Как только акции «Амбрекса» были проданы и деньги получены, — заторопился Жозеф, — Пьер Андрези начал вершить возмездие. Он зарезал Гранжана, затем убил Поля Тэнея, переодел труп в свою одежду, посадил его за стол в переплетной мастерской и устроил там пожар. А мертвецам закон не писан — дальше месье Андрези, отныне считавшийся погибшим, мог действовать, не опасаясь, что ему помешают. Он расправился с Леглантье и Корколем…
— А какое отношение к делу имеет мой персидский манускрипт, господин Всезнайка? — перебил Кэндзи Мори.
— Официально числившемуся погибшим месье Андрези нужны были наличные. И он поручил своему другу Фурастье продать несколько библиографических редкостей, принадлежавших его клиентам.
— Ох, Пьер… — прошептал Кэндзи. — Я так его уважал…
— Он тоже вас уважал, патрон, иначе не направил бы револьвер себе в грудь — он застрелил бы вас.
— Как у Пьера Андрези оказались часы его брата? — спросил Виктор.
— Об этом тоже сказано в письме. Матьё из осторожности спрятал удостоверение коммунара и часы с надписью «Да здравствует Коммуна» в тайнике под паркетом в своей комнате на улице Гизард. Флики проводили обыски в спешке — на повестке дня у них был не один Матьё — и потому удовольствовались теми вещами, которые оказались на виду. Вернувшись во Францию в октябре семьдесят первого, месье Андрези попросил у новых жильцов разрешения осмотреть комнату. Жильцы оказались славными людьми, позволили ему забрать часы. Удостоверение коммунара он порвал и выбросил.
— А его кузен, он в деле замешан? — поинтересовался Виктор.
— Не было никакого кузена, — помотал головой Жозеф. — Кузеном представлялся сам месье Андрези, когда возникала необходимость появиться на людях.
— Всё так, — задумчиво кивнул Кэндзи. — Пьер вспомнил о том, что отдал в починку часы Матьё, и отправился к часовщику на улицу Месье-ле-Пренс под видом своего кузена — в лавке темно, да и оделся он так, что мастер не мог его узнать, еще и бороду фальшивую приклеил… Но часовщик уже отдал часы вам, Виктор, о чем и доложил «кузену», а затем пришел к нам в «Эльзевир», и я узнал от него, что у означенного «кузена» был широкий рубец на левой ладони. Лет шесть или семь назад Пьер сильно порезал левую ладонь ножницами для картона. Это не могло быть совпадением. Я схватил один из своих коллекционных пистолетов и бросился на улицу Фонтен… Но зачем Пьеру понадобилось выдумывать такой сложный, запутанный план мести? Портсигары, акции, целая финансовая афера… Он мог бы просто убить их одного за другим и исчезнуть.
— Он хотел, чтобы перед смертью они вспомнили о злодеянии, которое совершили, — сказал Жозеф. — Для того и нужно было придумать махинацию, призванную объединить всех четверых, но так, чтобы они не сразу об этом заподозрили. Пятым в списке был Даглан, и по замыслу Андрези ему предстояло помучиться дольше других. Послания с упоминанием леопарда тому доказательство. Одно было найдено в руке мертвого Гранжана, второе — извещение о похоронах переплетчика — опубликовано в газете, третье получил бухгалтер Поля Тэнея, четвертое осталось в печатной машинке Леглантье. Но Пьер Андрези совершил ошибку — не забрал часы из кармана убитого Поля Тэнея. Он конечно же не мог предусмотреть, что мы вмешаемся в его планы.
— Да, в каком-то смысле вы с Виктором лишили его апофеоза мести, — заметил Кэндзи.
— Каким образом?
— Не дали ему увидеть, как слетит голова Даглана. Ведь часы Матьё нужны были Пьеру для того, чтобы предъявить их виновнику гибели своей семьи — последнему в списке, но первому и главному в его глазах. А вовсе не для того, чтобы уничтожить улику против себя. И Пьер считал своим долгом завладеть этими часами любой ценой. Всё, Жозеф, я отказываюсь слушать вас дальше — вымотался донельзя, иду спать. Отдайте мне письмо Пьера и в будущем воздержитесь от прочтения моей корреспонденции. А от вас, Виктор, я жду часы, которые вы запамятовали мне вручить. Доброй ночи.
— Нет, вы слышали, патрон?! — вознегодовал Жозеф, когда Кэндзи покинул каретный сарай. — Он, между прочим, тоже виноват в том, что Пьеру Андрези не удалось довершить свою месть!
— Да что ж это творится? Шумят и шумят! — послышался сонный и очень недовольный голос Эфросиньи. — Мне ж вставать ни свет ни заря да за уборку браться, а тут национальные собрания устраивают почем зря! Ах боженьки-боженьки, за что ж мне такое наказание?
Жозеф на цыпочках подошел к двери, ведущей из сарая в жилые помещения, и плотно закрыл створку. Обернувшись, он приложил палец к губам:
— Тихо, патрон, а то если матушка узнает про наше расследование…
Виктор помахал свернутой в трубку газетой:
— Поздно, Жозеф, — газетчики скоро будут орать об этом во всю глотку. «Пасс-парту» уже тиснуло специальный выпуск, в котором изложены первые открытия полиции. И там фигурируют наши с месье Мори имена. На сей раз инспектор Лекашер отыгрался на нас по полной. И боюсь, «Эльзевиру» теперь обеспечена очень громкая и совершенно невыгодная реклама.
— Вот уж нет, патрон! Ожидайте в ближайшие дни толпы покупателей, а я воспользуюсь этим, чтобы выставить в витрине побольше криминальных романов, к черту принципы… Кстати, любопытно, как на все эти публикации отреагирует Даглан.
— Он прислал мне еще одно зашифрованное послание, и я нарочно позабыл похвастаться этим фактом перед Кэндзи, — улыбнулся Виктор.
— А вам удалось его расшифровать?
— Вы держите меня за идиота, Жозеф? Я поднапрягся и использовал ваш метод. Даглан на днях уезжает за границу.
— Но письмо месье Андрези послужит доказательством его невиновности во всех этих убийствах. Ему теперь нечего опасаться!
— Воровское прошлое подсказывает ему, что пора сменить обстановку. Знаете, Жозеф, этот человек мне симпатичен. Надеюсь, у него все будет в порядке.
Почему говорят, что море синее? Оно пульсировало, беспорядочно вспухая волнами, и походило на пустыри, бугрящиеся кучами шлака у столичных окраин. Лишь когда тучи расступились и выглянуло солнце, вода соизволила принять зеленоватый оттенок. Опираясь на леер на корме судна, Жозетта Фату не отводила глаз от пенного кильватерного следа, на конце которого исчезали из виду берега Франции.
— Ура, ура, ура, ура! — ликовали чайки над ее головой.
Должно быть, она лишилась рассудка, если вот так все бросила и пошла за этим мужчиной, упала в его объятия, покорилась его воле… Но пути назад уже не было. Сердце заколотилось в приступе паники, потом Жозетта увидела на палубе против солнца силуэт того, по чьей прихоти она здесь оказалась, и сожаления разлетелись солеными каплями, истаяли на свежем ветру.
— Не повезло нам с погодой, надо же ей было именно сегодня испортиться! — вздохнул Фредерик Даглан. — Впрочем, придется привыкать — это предвестье чертовой британской мороси. А ты о чем задумалась?
— О лужайках, поросших маргаритками. Нарву букетов и буду продавать их на улицах.
— Тебе никогда больше не придется работать — в моем распоряжении будут все деньги в карманах англичан. Лондон — рай для щипачей, по крайней мере у них там нет Альфонса Бертильона. [261]
— Я хочу сама зарабатывать на жизнь.
— Ты права, красавица моя! Нужна тысяча бедняков, чтобы прокормить одного богача. Жизнь волка — смерть барашка. Цветочницы Ковент-Гардена безропотно уступят тебе самое лучшее местечко!
Он привлек ее к себе. Жозетта попыталась отстраниться, но куда денешься с лодки? Фредерик ослабил объятия, поцеловал ее солеными от морских брызг губами.
— Дикарочка моя, вот такой ты мне и нравишься — растрепанной и непокорной! Твои острые коготки и свирепое рычание доказали мне, что я тебя еще не приручил.
— Но ты всегда добиваешься того, чего хочешь?
— Стараюсь, по крайней мере. И не надейся меня изменить! — Фредерик улыбнулся, словно знал, что она кокетничает, и попытался снова ее обнять, но Жозетта его оттолкнула.
— Сначала я приняла тебя за матерого преступника, а теперь знаю, что ты обычный воришка. — Девушка покраснела. «И ведь правда, — подумала она, — он никогда и никому не причинит зла. Если рядом с ним я могу быть в чем-то уверенной, так именно в этом».
— Воришка? Ну, можно сказать и так, тем более что я собираюсь украсть для тебя луну с неба! Но ты кажешься разочарованной, милая. Может, предпочитаешь, чтобы от меня пахло кровью?
Фредерик улыбнулся еще шире, и Жозетта при виде этой улыбки словно заглянула в другой мир, о котором раньше не знала, — веселый мир, легкий и беззаботный.
Она пожала плечами.
— Какое будущее нас ждет?
— Будущее — как бабочка, которая чахнет и умирает, стоит ее поймать, — подмигнул Фредерик. — Черт возьми, до чего мне наскучило парижское общество! Лавочники, которые копят монеты, не задумываясь, что это всего лишь песчинки в песочных часах их жизни, горожане, забившиеся в свои каменные мешки, словно стены избавят их от страха смерти… Забудь тревоги, красавица моя, вдохни морской воздух, почувствуй, как твои легкие наполняет беспечная радость. Обещаю — мы развлечемся на славу!
И пылкие призывы компаньона, его легкомысленный энтузиазм, такой забавный в сочетании с еще не смытым гримом, превратившим сорокалетнего мужчину в старика, почему-то развеяли опасения Жозетты. Добровольное изгнание, нужда, страх остаться рано или поздно одной, потому что этот ветреник наверняка ее бросит, — все тяжелые мысли исчезли вмиг, Жозетта засмеялась. Но внезапно снова помрачнела:
— Однажды ты окажешься в тюрьме. Что я тогда буду делать?
— Ждать меня. Или искать мне замену.
— А ты вообще знаешь, что такое любовь?
— О, любовь! Мираж, который исчезает в то самое мгновение, когда кажется, что ты можешь к нему прикоснуться. Я не рассуждаю о любви, я просто люблю, милая. Когда-то все было по-другому — я был молод и доверчив, принимал клятвы верности, в которых непременно звучало слово «навеки», и сам их искренне произносил. А что в итоге? Сердце в клочья, потому что ни у меня, ни у моих любовниц не хватало сил эти клятвы сдержать. Любовь, рыбка моя, — это чулан, куда бросают что ни попадя: любовь к Богу, любовь к отечеству, любовь к хорошей кухне, любовь к свободе! Туда же летят обещания прекрасного будущего и искоренения социальной несправедливости. Я пережил бойню семьдесят первого, я видел, как в ней погибли мои друзья — их сердца разрывались от любви, но каждый получил пулю в грудь вместо свободы. И я поклялся самому себе вот в чем: никогда не жениться и работать в одиночку на самого себя — не ради того, чтобы сделать этот мир справедливым, а потому что так легче выйти сухим из воды. Видишь, ты была права: из защитника обездоленных я сделался простым воришкой.
— Воришкой, которого ищет полиция. Воришкой, который вынужден переплыть Ла-Манш.
— Ты отлично знаешь, что я невиновен в тех убийствах и что я понятия не имею, зачем кому-то понадобилось вешать их на меня. Но я верю моему другу Легри — он докопается до истины!
— Твой Легри, между прочим, один из тех буржуа, которых ты так ненавидишь.
— Буржуа? Только с виду. Под респектабельной оболочкой Виктор Легри похож на меня гораздо больше, чем ему кажется. Да, мы ближе друг другу, чем он думает.
— Фредерик, а наша с тобой близость долго ли продлится?
— Chi lo sa? [262]— Он взял Жозетту за руку, прижал ее ладонь к своей. — Наши линии жизни сошлись на заповедном перекрестке судьбы. Пойдем в каюту… — Другую руку Фредерик Даглан опустил в карман пиджака, и его пальцы коснулись гардении, когда-то потерянной Жозефом.
Виктор поцеловал на прощание пухлую руку Эфросиньи, и домработница еще больше раздулась от гордости. Сегодня она щеголяла в фисташковом наряде из атласа с кружевами и в итальянском соломенном капоре, была резва, жеманна и страшно довольна собой.
— Неужто я наконец увижу море? Ах, просто не верится! Месье Легри, вы очень добры, не знаю, как вас благодарить за эту курортную поездку в Ульгат! [263]
— Благодарите месье Мори, мадам Пиньо, идея принадлежит ему.
Эфросинья устремилась было к Кэндзи, но ее парализовал пронзительный свисток паровоза, совершавшего подготовительные маневры, а когда добрая женщина пришла в себя, ей тотчас понадобилось в десятый раз пересчитать многочисленные кофры, саквояжи и тюки, рядами выстроенные на перроне. Эфросинья везла с собой кучу предметов первейшей необходимости: столовые приборы, бокалы, флаконы духов, мелиссовую воду от головокружения, шали, подушки, пледы, ворох одежды и прочие мелочи, не говоря уж о корзинах с провизией. Провизия! Бедняжка похолодела: украли корзину с заботливо уложенными головками сыра! «Уф! Вот она, спряталась за третьим чемоданом мадемуазель Айрис, моей будущей снохи, — мысленно возликовала Эфросинья и окинула нежным взглядом хрупкую фигурку девушки, которая уже виделась ей потяжелевшей от бремени. — И пусть меня все еще зовут мадемуазель Курлак, я стану-таки бабушкой!»
— Эти расставания на вокзалах превращаются в какую-то недобрую традицию, — проворчал Виктор.
— Я покидаю тебя всего на три недели. К тому же ты сам на этом настоял, — улыбнулась Таша.
После нервного потрясения, вызванного вторжением убийцы в дом, она немного осунулась, но уже справилась со своими страхами и почти не злилась на Виктора, чье поведение и стало причиной кошмара. Она любила этого мужчину настолько, что готова была сносить даже его хроническую ревность. Однако каков притворщик! Вопреки всем клятвам, ввязался в расследование, и если бы не Кэндзи… И все же как можно сердиться на того, кто осыпал ее подарками и ласками, чтобы вымолить прощение, на того, кто скоро станет ее мужем? Таша даже позволила уговорить себя на эту поездку. Впрочем, отдых на море даст ей возможность закончить иллюстрации к Гомеру и на некоторое время почувствовать себя свободной от опеки Виктора. Кэндзи уверял, что вилла большая и просторная, там для каждого найдется тихий уголок. «В том числе для тех, кому нужен тихий уголок на двоих в нарушение всех приличий», — добавил он, строго глядя на дочь и своего управляющего.
Айрис была восхитительна и в скромном туалете из серо-голубого крепа, который надела специально для отца. Она вся светилась в предвкушении вояжа и мысленно перебирала упакованные в чемоданы пляжные костюмы, предусмотрительно закупленные в универмаге Лувра. Среди этих костюмов был один из белоснежного пике, подчеркивающий талию и украшенный волнистыми оборками на бедрах, — он точно произведет фурор…
Не догадываясь о белоснежной оборчатой бомбе, скрытой в чемодане своей дульсинеи, Жозеф с покорным видом слушал последние наставления старшего патрона:
— …При купании пусть непременно держится за канат — извольте проследить за этим, иначе ее унесет в открытое море первой же волной, она ведь такая рассеянная, сама не заметит, как окажется вдали от берега. После приема пищи купаться запрещается, необходимо выждать хотя бы четыре часа от начала процесса пищеварения, в противном случае весьма высока вероятность обморока и…
Кэндзи прервало патетическое мяуканье, все взоры тотчас обратились на закрытую корзинку, которая совершала яростные скачк
— Бедная моя Кошка, все хорошо, через четыре часа ты уже будешь на воле…
— Обмотай корзинку веревкой, а то твоя бедная Кошка удерет, — сказал Виктор и мечтательно вздохнул.
— Да уж, лучше ее вообще не выпускать, не то все ковры загадит. Ежели скотинка в детстве была побродяжкой — пиши пропало, никакая выучка тут не поможет! — заявила Эфросинья.
— Что вы говорите? — обиделась Таша. — Кошка у нас очень чистоплотная!
Кэндзи, которого ничуть не занимали вопросы кошачьей гигиены, изготовился было продолжить перечень напутствий, но обнаружил, что Жозеф и Айрис от него улизнули — они покупали свежий выпуск «Пасс-парту» у газетчика. Виктор стоял рядом с ними и нервно курил, поглядывая на Таша; Эфросинья была занята очередной ревизией пожиток. Японец сообразил, что остался один на один с Джиной, и от неожиданности даже слегка попятился. Та с трудом сдержала улыбку: «Он меня боится…»
— Месье Мори, почему вы решили от меня избавиться? Ваше стремление отослать на курорт Айрис и Таша мне понятно — вы хотите оградить их от последствий скандальной огласки, которой предано ваше с Виктором недавнее расследование. За девушками будет присматривать Жозеф — это тоже понятно. Ваша забота о мадам Пиньо, заслужившей отдых, предельно ясна и похвальна. Но когда вы предложили, чтобы я отправилась вместе с ними, меня это удивило.
— Вы остаетесь без ученицы, а пребывание на море пойдет вам на пользу… — промямлил Кэндзи.
— Очень мило с вашей стороны побеспокоиться о моем здоровье.
— Я подумал, что вы… вы с Таша будете рады провести время вместе…
— Не сочтите меня неблагодарной, но поначалу я, не подозревая о вашем великодушии, полагала, что мое общество вам неприятно, и вы попросту желаете спровадить меня подальше.
Японец побагровел и почувствовал, что не может произнести ни слова. Джина же, обнаружив, что ей удалось привести в замешательство этого всегда невозмутимого, отлично владеющего собой человека, возликовала. Тут паровоз издал вздох, выдув облако пара, и Жозеф, деловитый, как петух в курятнике, бросился заталкивать в вагон своих подопечных, а затем с помощью Виктора и Кэндзи загрузил туда бесчисленный багаж.
— Сколько вещей, патрон! Можно подумать, мы отправляемся в Китай! — крикнул он, высунувшись из окна, и помахал кепи: — Не волнуйтесь, у меня все будет под контролем!
Кэндзи послал дочери воздушный поцелуй, а Джине — долгий тревожный взгляд. Виктор не сводил глаз с Таша, которую Эфросинья почти расплющила о вагонное стекло.
— Иисус-Мария-Иосиф, так и пышет паром, поглядите туда, так и пышет! А вдруг котел взорвется?
Проводник запер дверцу вагона на ключ, раздался оглушительный свисток, застучали колеса. Состав с лязгом двинулся к мосту Европы и вскоре исчез в жерле Батиньольского туннеля.
В душном фиакре, катившем по улице Рима, Виктор старался отделаться от навязчивых воспоминаний об Одетте де Валуа, его бывшей любовнице, которая четыре года назад тоже уехала в Ульгат.
— Какие планы на вечер? — поинтересовался Кэндзи.
— Вернусь на улицу Фонтен и завалюсь спать, если, конечно, все эти господа из прессы и полиции оставят меня ненадолго в покое. А у вас?
— Наведаюсь к вдове Поля Тэнея, отдам ей урну с прахом ее покойного мужа. А потом я намерен заскочить к себе, переодеться и немного развеяться в приятной компании.
— О, понимаю…
— Что это вы понимаете?
— Компанию вам составит одна очаровательная особа, которая от вас без ума, — усмехнулся Виктор, не осмелившись назвать имя Эдокси Аллар.
— Ошибаетесь, я проведу этот вечер с мужчиной, — невозмутимо сообщил японец.
— С мужчиной?! — вытаращил глаза Виктор.
— Не надо делать такое лицо. Мои естественные склонности не претерпели тех судьбоносных изменений, на которые вы намекаете. Речь идет о моем близком друге, почти сыне. Ему не терпится забиться в берлогу и похандрить, а я пропишу ему курс лечения от сплина.
— Вы имеете в виду…
— Я имею в виду вас, Виктор. Мы идем в «Фоли-Бержер». Красивые женщины благотворно влияют на состояние души.
— Это слова мудреца или повесы?
Кэндзи в ответ состроил привычную мину — один глаз прищурен, во втором пляшут чертики, — и как всегда, сделался похож на хитрого кота. Он притворно зевнул, вздохнул и закрыл глаза — мол, расположен подремать, невзирая на тряску. Виктор, тронутый заботой отчима, хотел было потрепать его по плечу, протянул уже руку — но передумал и, откинувшись на спинку сиденья, уставился в окно фиакра.
На площади Конкорд били фонтаны, ветер подхватывал сверкающие капли, и такими же каплями разлетелось-рассеялось недавно законченное криминальное расследование. Дело закрыто.
— Иисус-Мария-Иосиф, сколько убийств! Кровищи-то, кровищи — по макушку вымокнешь! — прокомментировала Эфросинья, складывая прочитанный выпуск «Пасс-парту».
Жозеф, упреждая шквал упреков, который вот-вот должен был на него обрушиться, поспешно выпалил:
— Есть и более опасные виды деятельности! К примеру, от рук врачей умирает куда больше народу. А спорт? В Англии на футбольных матчах погиб семьдесят один человек за полтора года!
— Не заговаривай мне зубы! — отрезала Эфросинья. — Заниматься глупостями вместе с господами Легри и Мори — куда опаснее, чем играть в какой-то там футбол. Ты подвергаешь себя ужасным опасностям, защищая всяких там невинных! Лучше уж пиши свои романы-фельетоны на радость домохозяйкам. Вы согласны со мной, мадемуазель Айрис?
— Еще как согласна, мадам Пиньо! Кстати, Жозеф вчера отнес свой «Кубок Туле» Антонену Клюзелю, и тот обещал начать печатать его уже в октябре. Он даже выдал аванс!
— Мамочки мои! Правда, котеночек? Что ж ты мне сразу не сказал?
— Мы приберегли эту новость, чтобы сказать именно сейчас, — буркнул Жозеф.
— Ах, ну до чего расчудесный год получается, — расплылась в улыбке Эфросинья, — нынешний-то, девяносто третий: свадьба месье Виктора и мадемуазель Таша, ваша свадьба, детки мои, да еще и новый роман-фельетон! За это непременно нужно выпить! Прямо голова закружилась! Ой, и тошнит меня что-то — это, наверно, от скорости.
Пока Таша и Джина поздравляли Айрис и Жозефа с грядущей свадьбой, Эфросинья извлекала на свет провиант. Купе тотчас наполнилось запахом чесночной колбасы. Забулькало красное вино, и вскоре зазвенели бокалы.
Жозеф, которого так и подмывало поделиться с дамами подробностями расследования, не попавшими в прессу, подавил это отчаянное желание, впившись зубами в толстенный бутерброд, сооруженный для него матушкой. А когда прожевал и проглотил последний кусок, в его голове уже сложился план новой книги. Она будет называться «Букет дьявола», и речь в ней пойдет о преступлениях некоего директора театра, пристрастившегося убивать молоденьких актрис с помощью отравленных цветов… Жозеф не замедлил изложить замысел дамам.
Джина не слушала. Проплывавший перед глазами пейзаж казался фантастической панорамой, написанной маслом на холсте, и реальным на этом фоне было лишь странное смятение, которое вызвал в ее душе Кэндзи Мори. Воспоминания о нем будут преследовать ее все три недели на курорте… К действительности художницу вернул только громоподобный глас Эфросиньи:
— А скажи-ка, котеночек, — с вашего позволения, милые девушки, — вот когда ты станешь зятем господам Легри и Мори, ты ведь не будешь обращаться к ним «патрон» да «патрон», надеюсь? Что до меня, одно могу сказать точно: я найму домработницу!
Лето было знойное, виноград уродился в изобилии, забастовки и волнения вспыхивали не переставая, сюрпризы весьма впечатляли. Вот и осенью подоспела новость из-за границы: «9 сентября новозеландский сенат издал указ о предоставлении женщинам избирательного права». Француженкам предстояло дожидаться того же от своих властей еще полвека.
«Год 1893-й оставил по себе не слишком приятные воспоминания», — читаем в рождественском выпуске «Монд иллюстре».
И то верно, 9 декабря 32-летний Огюст Вайян взорвал в Национальном собрании бомбу, начиненную гвоздями. Осколками был легко ранен один депутат от департамента Нор — аббат Лемир. Председатель Шарль Дюпюи, крикнувший: «Господа, заседание продолжается!» — стал героем исторического анекдота.
Огюст Вайян, подкидыш, вырос в нищете. Отправился на поиски лучшей доли в Аргентину, но там ему пришлось совсем туго, хуже чем во Франции, и он вернулся на родину. Молодому человеку ничего не оставалось, как посвятить свою жизнь идее. «Я спокойно гляжу в лицо смерти, ведь смерть — последнее прибежище для всех, кто утратил иллюзии. Прошу судьбу лишь об одном: чтобы взрыв разметал мое тело на мелкие частицы и они пролились дождем на человечество, сея повсюду вирус анархии», [264]— писал он.
Вечером после теракта известные писатели собрались на банкет, устроенный литературным журналом «Плюм». Эмиль Золя сказал: «Нечему удивляться, мы вступаем в эру величайших социальных потрясений. <…> Смутные времена дышат безумием, и слепы те, кто не прозревает значения событий, не видит, как История придает смысл всему, даже этому безумию. Бомба Равашоля [265]канула во тьму, бомба Вайяна рванула в ослепительном свете».
Много позднее выяснится, что Огюст Вайян скорее всего был марионеткой Сюрте. Андре Сальмон, автор «Черного террора», пишет, что полиция знала о намерении Вайяна заняться бомбометанием 9 декабря в Бурбонском дворце, поскольку «именно на этот день террористу был выхлопотан пропуск. <…> Довольно высокопоставленные особы выбрали его как случайного человека, простого исполнителя <…> которого легко одурачить и который не прочь оказать услугу властям».
Этот теракт позволил стремительно терявшему доверие правительству обрести поддержку большинства. Законы 1881 года о свободе прессы претерпели изменения. Начиная с 12 декабря палата депутатов голосует во все тяжкие, принимается первый закон (443 голоса за, 63 против) из тех, что левое крыло назовет «злодейскими». Отныне власти вольны закрывать журналы и газеты, осуществлять жесткую цензуру, упразднять организации и запрещать собрания.
Следствие по делу Вайяна провели на скорую руку, процесс закончился вынесением смертного приговора. На заседании суда 10 января 1894 года обвиняемый заявил: «Если бы целью моей было убийство, я начинил бы бомбу пулями, а не гвоздями. <…> Мне довольно уже того, что я ранил современное общество, проклятое общество, где люди без пользы растрачивают суммы, на какие можно прокормить тысячи семей; подлое общество, где все социальные блага находятся в распоряжении кучки богачей».
Смертный приговор Вайяну вызвал протесты немалой части общественности и прессы. Дело было беспрецедентное: на казнь осужден человек, который никого не убил и никому не нанес серьезных увечий. Но петиция в его поддержку, ходившая в палате депутатов, собрала всего пятьдесят восемь подписей. Президент Французской Республики Сади Карно безропотно принял отказ комиссии помилований.
На рассвете 5 февраля 1894 года Огюст Вайян был гильотинирован на площади Рокет.
26 июля 1893 года во Франции учреждена Колониальная медаль.
3 октября подписан мирный договор с королем Сиама, положивший конец кровавому конфликту. Отныне левый берег Меконга принадлежит Франции — завоевание Лаоса, предпринятое в 1887 году, завершено.
В черной Африке после оккупации Верхнего Сенегала и Нигера генерал Доддс одерживает победу над королем Беханзеном и занимает Дагомею. Основана новая колония: Гвинея. Контакты между колонистами и местным населением складываются по принципу отношений «работодатель — служащий». Стихийно проводится расовая сегрегация. Традиционная структура общества — деревни, племена — разрушена, и ничего не сделано для того, чтобы заменить ее приемлемым для жизни укладом.
В Индийском океане Франция аннексирует Кергеленские острова. Мало кому из французов известно, где эти острова находятся. Французы понятия не имеют, что там очень холодно и нет никого, кроме буревестников, морских слонов и пингвинов. Далеко он, архипелаг Кергелен.
Малая Азия тоже далеко. В Малой Азии назревает большая бойня. Она скоро начнется, ее планомерно готовят введением серии дискриминационных законов, это прелюдия к кровавому варварству XX века. Кто во Франции тех лет слышал об Армении? Кому было дело до горной страны между Закавказьем и Иранским плато, где жили пять-шесть миллионов человек, почти все христиане — католики и григорианцы? В 1878 году на Берлинском конгрессе Армению разделили на турецкую (Эрзерум, Трапезунд, Ван, Битлис) и российскую (Ереван, Карс). Как это бывает во всех колониях, патриоты сплотились для подготовки восстания; в той части Армении, что отошла России, началась борьба за создание самостоятельного государства. Император Александр III задушил это движение в зародыше — оппозиционеры были высланы в Сибирь, армянские церкви и школы закрыты, силой насаждалось православие.
Султан Высокой Порты идет еще дальше. С 1890 года Абдулхамид II вводит в турецкой Армении режим террора. Он преследует две цели: распространение ислама и приближение к границам России. План прост: избавиться от армянского вопроса, избавившись от армян. Султан науськивает на них соседей-курдов, заменяет христианских чиновников мусульманскими, навязывает ислам, сажает в тюрьму или отправляет в изгнание епископов и священников, дает добро на расправы, конфискации, грабежи, поджоги. За два года, в 1893-м и 1894-м, было убито более трехсот тысяч армян.
Европа заклеймила позором эти зверства — декларации и обвинительные речи не иссякали, — но была слишком разобщена и по большому счету равнодушна, чтобы эффективно действовать. Преемник Абдулхамида II, его брат Мехмет V, санкционирует пытки и массовые убийства 1910-го, 1912-го и 1915 годов. К концу 1918 года Турция решит для себя армянскую проблему окончательно: более миллиона мужчин, женщин, детей будут уничтожены, два миллиона спасутся, бежав за границу.
Избирательная кампания в начале июля ознаменовалась в Париже двумя событиями: волнениями в Латинском квартале и закрытием Дома профсоюзов. Волнения в Латинском квартале продлились четыре дня. Они были вызваны сущим пустяком: сенатор Беранже, возглавлявший лигу борьбы с распущенностью общества, подал запрос на принятие мер против очередного Бала Четырех Муз и добился своего. В знак протеста студенты Школы изящных искусств в субботу 1 июля организовали митинг на площади Сорбонны с целью осмеять и освистать Беранже. Но полиция отреагировала с неожиданной жестокостью. Митингующих разогнали бригады Центрального округа, полицейские ворвались в пивную «Аркур», избили посетителей, а одного из них, 23-летнего коммивояжера Антуана Нюже, и вовсе забили до смерти. Третьего июля социалист Мильран обратился к главе кабинета министров Шарлю Дюпюи с резким осуждением действий стражей порядка, которые «призваны служить оплотом безопасности общества, но превратились для населения в пугало, внушающее страх и отвращение». Палата депутатов приняла сторону правительства и префектуры. Уличные волнения не утихали с субботы до понедельника. Отряды полиции с саблями наголо обрушивались на любые группы людей на улицах, подразделения были поставлены в ружье, росли баррикады. Шестого июля беспорядки в Латинском квартале были подавлены. В тот же день Шарль Дюпюи дал распоряжение о закрытии Дома профсоюзов. На площади Республики по приказу префекта был открыт огонь, а затем последовали многочисленные аресты активистов профсоюзного движения.
3 сентября произошла сенсация. Социалисты, возглавляемые Жоресом и Мильраном, получили на выборах сорок одно место в палате депутатов и таким образом вернулись в политическую жизнь, из которой были вычеркнуты со времен Парижской коммуны 1871 года.
Националист Морис Баррес, автор изданного в 1888 году романа «Под взглядом варваров», затеял собственную кампанию под девизом «Долой иностранцев!». По закону от 18 августа означенные иностранцы должны были проходить процедуру регистрации в коммуне или округе, где они получили работу. Во Франции обострилась италофобия. В Эг-Морте предприятию «Южные солончаки» требовалось много рабочих рук для добычи и дробления соли. Владельцы нанимали поденщиков из Севенн и Виваре, а также «крестоносцев», [266]приезжавших со своего полуострова с женами и детьми, готовых трудиться по шестнадцать часов в день и жить в отвратительных условиях. Конкуренция между местными и приезжими была лютая, французы и итальянцы прониклись взаимной ненавистью. Шестнадцатого августа 1893 года противостояние закончилось дракой, были ранены пятеро французов. На следующее утро, 17 августа, разыгралась драма: почти шесть сотен французов, вооруженных ружьями и дубинками, напали на итальянцев; среди последних семеро были убиты, около сорока тяжело ранены. Началась охота на иноземцев. Полиция привлекла к суду тридцать восемь французов, иммигранты тем временем поспешно паковали пожитки и с семьями бежали в Марсель. Парижские журналисты, примчавшиеся на место событий, были потрясены этим массовым исходом. Чрезвычайно бурно отреагировало и итальянское правительство.
Панамский процесс, разоблачивший финансовые махинации и скомпрометировавший многих парламентариев, подавление беспорядков в Латинском квартале, закрытие Дома профсоюзов — все это стало причиной нарастания недовольства в среде электората, которое вылилось в подъем социалистических настроений. Почти пять десятков депутатов (гедисты, бланкисты, посибилисты, [267]независимые народные избранники), победившие на выборах под социалистическими лозунгами, обращались к народным массам, придавая их чаяниям конкретную политическую форму.
В сентябре начали забастовку шахтеры Нора и Па-де-Кале. Общий заработок, потерянный ими, составил пять миллионов франков; компании понесли убытки в полтора миллиона.
За семь месяцев до этого разразился Панамский скандал. Восьмого марта виновники разорения восьмидесяти семи тысяч вкладчиков предстали перед судом присяжных департамента Сена. Месье Фердинана де Лессепса и его компаньонов обвинили в подкупе депутатов и сенаторов, которые проголосовали за закон, дозволивший Всеобщей компании Панамского канала выпуск облигаций. Многие мелкие вкладчики, обанкротившиеся после приостановления работ и выплат, покончили с собой. Месье Шарль Байо, бывший министр общественного труда, единственный из обвиняемых был признан виновным в лихоимстве и приговорен к пяти годам лишения свободы за коррупцию. Замешанный в этом скандале Жорж Клемансо, «вождь, сплотивший республиканцев», ушел с политической сцены и довольствовался написанием ежедневных передовиц в «Жюстис». Что до героя Суэца, 88-летнего Фердинана де Лессепса, он схлопотал штраф в размере триста тысяч франков и те же пять лет тюрьмы, но кассационный суд отменил приговор, сославшись на право давности. Предприниматель Гюстав Эйфель также получил снисхождение. Панамский скандал таким образом не повлек за собой юридических санкций, несколько незначительных обвинений разбились о процессуальные препоны, на судебных заседаниях затравили пару козлов отпущения, тем и ограничились.
Во Франции, как известно, все заканчивается песней. В Париже был построен концертный зал для исполнителей из кафешантанов — 12 марта «Олимпия» распахнула двери перед благодарной публикой на бульваре Капуцинок.
Насладившись шлягерами, праздные дамы и господа теперь могли после концерта отужинать в двух шагах, на улице Руаяль, у «Максима» — в шикарном ресторане, открытом 7 апреля месье Корнюше. Как отметил Леон Доде в «Подлинном Париже», «великим открытием Корнюше стала эта английская „’s“ при имени, написанном на английский же манер: „Maxim’s“. Назови он свою забегаловку „Maxime“, успех был бы вдвое меньше».
В ноябре в столице вспыхнула эпидемия оспы, парижан и парижанок призвали пройти вакцинацию. Было модно превращать эту процедуру в небольшое торжество, этакий «дженнеровский [268]файф-о-клок» — друзья-приятели назначали встречу в определенный день, в определенный час, во двор городского дома приводили корову, шутники собирались вокруг нее, каждый закатывал рукав, и врач по очереди вкалывал им вакцину, как животным на ферме.
Кстати, о спектаклях. Театр «Водевиль» поставил пьесу «Мадам Сан-Жен», и критика отнеслась к спектаклю далеко не благосклонно. Было заявлено, что господа Викторьен Сарду и Эмиль Моро задались целью показать зрителям «музей моды начала века», а если они хотели создать историческую драму, то в результате получился «театр марионеток». Публика потешалась, глядя на Наполеона, которому наставляют рога, как какому-нибудь обывателю из Батиньоля. Лишь исполнительница главной роли, мадам Режан, заслуженно сорвала аплодисменты.
Биржевые операции привлекали всеобщее внимание. Французы, желавшие вложить свои скромные накопления в ценные бумаги, стабильно приносящие доход, выбирали достойные доверия предприятия. Деньги рекой лились в российские займы.
Обновление Тройственного союза, объединившего Германию, Австро-Венгрию и Италию, вынудило Александра III к сближению с Францией. В октябре в гавани Тулона встала на якорь русская эскадра из пяти военных кораблей под командованием адмирала Авелана. С таким портом приписки на Средиземном море Россия получила возможность использовать флот не только для охраны собственных границ, но и для весьма действенного участия в возможной войне с Тройственным союзом. Теперь, когда русский медведь и галльский петух объединились, Германия могла сколько угодно устраивать парады в Меце, демонстрировать военную мощь в присутствии своего императора, союзных королей и герцогов — Франция тепло приветствовала русских моряков, чье прибытие стало символом сплочения против общего врага. Тридцатого декабря российский дипломат Николай де Жиер вручил французскому послу месье Монтебелло послание, ратифицирующее договор о военной помощи между Парижем и Санкт-Петербургом. Через двадцать три года после поражения в войне Франция снова обрела веру в себя. Все взоры были устремлены на Россию и на русских моряков, которых с большой помпой принимали в Париже 17–24 октября.
А потом они ушли, прекрасные воины. Париж свернул знамена, снял гирлянды. Зато осталась мода на все русское. У бакалейщиков на прилавках появились сладости в упаковках с франко-русской символикой, модные туалеты обзавелись деталями, призванными увековечить память о наших гостях. Меха уже изготовились украсить длинные платья: выдра, куница, ягненок — всем нашлось местечко. А бравые господа все как один заделались казаками.
1893 год был чрезвычайно богат и на всякого рода изобретения, быстро распространялись технические новшества. С 1892 года между Сен-Дени и площадью Мадлен курсирует первый электрический трамвай. Двумя годами ранее в Париже установлено двадцать автоматических распределительных устройств, подающих горячую воду. Наиболее распространенная модель общественной уборной состоит из двух писсуаров, но есть и просторные заведения на пять-шесть мест. Общественные сортиры в городе теперь на каждом углу. На Больших бульварах в них по три писсуара и кладовка с чистящими средствами для служителей.
Франция вводит регистрационные знаки для автомобилей, которые пока что по пальцам можно пересчитать. Открывается первый автомобильный салон, где можно посмотреть на модель Де Диона. [269]Одиннадцатого мая любители велосипедного спорта устремляются на открытый в апреле велодром Буффало, дабы посмотреть, как Анри Дегранж побьет первый в мире рекорд — 32,325 км в час.
Расходы Франции по военному ведомству на боевую технику достигают двух с половиной миллиардов франков. На подводной лодке «Гюстав Зеде» установлен первый перископ. В августе месье Бутан проводит первую успешную подводную фотосъемку. В декабре «Индустриальное обозрение» публикует статью о методе печати фотографии на ткани. Растет число абонентов телефонной сети, и возникает фантастическая идея создания «телефота» — оригинальной системы для передачи цветного изображения на расстояние. Ведется прокладка длинного подземного туннеля, призванного соединить Со и станцию «Люксембург» — предвестие строительства метрополитена.
18 июля — день открытия канала Рубе в Туркуэне, 23 июля другой канал соединяет Нант с морем. Двадцать пятого ноября Сейшелы и остров Маврикия связал с Европой телеграф. Мир становится тесным — до всего рукой подать. Шестого августа открыт для навигации Коринфский канал. Мореходные компании в сотрудничестве с железнодорожными предлагают туристам путешествие вокруг света за шестьдесят четыре дня и просят за это три тысячи сто франков. В Соединенных Штатах на Аляске обнаружено золото, и туда устремляются тысячи охотников за удачей.
15 июля принят закон о бесплатной медицинской помощи. В том же месяце, 25-го, особым декретом введена специальность хирурга-дантиста.
Мунк пишет картину «Крик», Писсаро — «Площадь Пале-Рояль». Четвертого ноября в галерее «Дюран-Рюэль» выставлены сорок шесть полотен Гогена, но, вопреки хвалебным отзывам в прессе, лишь одиннадцать из них найдут покупателей.
Читателям предоставлен выбор произведений на все вкусы: «Город» Поля Клоделя, «Любовное стремление» Андре Жида, «Харчевня королевы Гусиные Лапки» и «Суждения господина Жерома Куаньяра» Анатоля Франса, «Трофеи» Жозе-Мариа де Эредиа (тираж первого издания этого поэтического сборника разошелся за несколько часов), «Порт-Тараскон» Альфонса Доде, «Стихи и проза» Стефана Малларме, «С потайным фонарем» и «Россказни» Жюля Ренара, «Поля в бреду» Эмиля Верхарна, «В саду инфанты» Альбера Самена, «Оды в ее честь», «Элегии» и «Мои тюрьмы» Поля Верлена, «Саломея» Оскара Уайльда, «Доктор Паскаль» Эмиля Золя, «История израильского народа» Эрнеста Ренана, «Космополис» Поля Бурже, «Господа бюрократы» и «Бубурош» Жоржа Куртелина, «Легенда о смерти в Нижней Бретани» Анатоля Лебра, «О разделении общественного труда» Дюркгейма.
Историк Эрнест Лавис удостоен членством во Французской Академии.
В июне установлены памятники Теофрасту Ренодо и Араго. [270]
26 декабря в тысячах километров от Франции, на бескрайних землях Китая, населенных миллионами людей, которых император Вильгельм II назвал «желтой угрозой», в семье зажиточного крестьянина из провинции Хунань новорожденный мальчик зашелся в первом младенческом крике. И никто не знал в ту пору, что его имя прогремит в истории грядущего века. Родился Мао Цзэ-дун, будущий «великий кормчий».
А иные покинули эту обитель слёз: Ги де Мопассан, врачи-психиатры Бланш и Шарко, композитор Петр Чайковский, сказавший: «Самый прекрасный подарок, который Вселенная сделала человеку — несчастному созданию, заблудившемуся на ее просторах, — это музыка».
Одни ли мы в этой Вселенной? Двадцатого декабря в небе Соединенных Штатов был замечен светящийся объект, двигавшийся над Северной Каролиной к Вирджинии. Минут на пятнадцать-двадцать он завис неподвижно и исчез. Загадка, достойная внимания профессора Косинуса, персонажа прославленного художника и юмориста Кристофа, автора «Семьи Фенуйар»!
Что, если на борту того светящегося объекта были пассажиры и они наблюдали за нашей маленькой голубой планеткой? Почему же тогда улетели? Быть может, они прочли, что написал о нас Виктор Гюго, и благоразумно решили держаться от людей подальше? Ибо
<…>
Год 93-й миновал. Да здравствует год 94-й!
Прошлое и будущее спят в глазу единорога.
Моей любимой мамочке
Моник, которая останется с нами навсегда
Тысяча благодарностей Жаку Ружмону за его бесценный архив
На побережье Нормандии бушевал яростный шторм. Он зародился на Британских островах, навел страху на Па-де-Кале и Котантен, а теперь бесновался в районе Ла-Аг.
Корантен Журдан лежал одетый на кровати под балдахином и слушал, как ураганный ветер сотрясает стены его жилища. В камине потрескивали дрова, полотняная простыня прикрывала его колпак, не давая дыму расползаться по комнате. Летучие искры огня танцевали вокруг медного кувшина и тяжелых ходиков. Казалась, что птицы, украшавшие оковки шкафов, вот-вот взлетят и выпорхнут в окно. Внезапно сквозь шум бури Корантен расслышал хриплое рычание и понял, что обезумевший от ужаса кот скребется снаружи в сделанную специально для него лазейку, прикрытую перевитыми соломой ветвями дрока. Корантен приподнял голову и увидел, как в лазейку пулей влетел грязный пушистый шар с розовым носом и торчащими усами, одним прыжком преодолел расстояние до кровати и забрался под одеяло.
— Разве так ведет себя кот отставного капитана, Жильятт? Ну чего ты так всполошился, разве это гроза? Пустяки, ничего особенного!
Мощный раскат грома опроверг его слова: соломенная крыша пристройки с грохотом обрушилась. Раздосадованный Корантен Журдан слушал, как дождь барабанит по поленнице дров, и мысленно подсчитывал убытки. Придется звать на помощь папашу Пиньоля, он тот еще мошенник, зато лучший кровельщик в округе. Из конюшни послышалось ржание: Флип нервничал. Только бы конь не сорвался с привязи!
Кот залез подмышку хозяину и громко мурлыкал, как будто жалуясь на непогоду. Корантен улыбнулся.
— Крепись, Жильятт! Это всего лишь ливень!
Он видал бури и пострашнее, когда ходил на «Мари-Жаннетон» вдоль англо-нормандского побережья! И когда б не тот проклятый удар о рангоут, покалечивший ему ногу, ни за что бы не бросил свое дело.
Корантен тяжело вздохнул. Его дом стоял в пятистах метрах от берега, но шум прибоя звучал в комнате, как рычание своры адских псов. Монотонный рокот волн убаюкивал.
Он проснулся с ощущением смутного страха и вспомнил, как это было ужасно — лежать прикованным к больничной койке, зависеть от доброй воли посторонних людей, знать, что никогда больше не вдохнешь йодистый соленый воздух морских просторов… Ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы справиться с вынужденным бездельем и физическими страданиями. Корантен вернулся мыслями в прошлое. Он спрашивал себя, в чем была его ошибка, которая привела к этому глупейшему несчастному случаю. Ему сорок, две трети жизни позади и будущее неопределенно. Корантен сознавал, что ни один судовладелец не доверит штурвал калеке, и тосковал по морю.
Занимался желтый болезненный рассвет. В комнате стало светло, и Корантен заметил сидящего на буфете Жильятта с предательскими крошками паштета на усах.
Корантен потянулся и вспомнил свой сон. К нему снова приходила Клелия, неуловимая, призрачная. Образ единственной женщины, которую он любил и единственной, которой не обладал, не позволял ему обрести спасительный покой. Других — кухарок, горничных, уличных девок — он забывал, едва успев утолить желание. Корантен прекрасно понимал причину такой забывчивости: только недоступная женщина способна надолго завладеть мыслями мужчины.
Он решил прогуляться. Может, кому-то из соседей требуется помощь? Корантен вовсе не жаждал общения, но старался быть вежливым и любезным, раз уж ему пришлось похоронить себя в этом Богом забытом месте.
Струи дождя хлестнули его по лицу, он поглубже натянул картуз, бросил взгляд на свинцово-серое небо и толкнул дверь конюшни. Порыв ветра растрепал гриву и хвост Флипа. Пировавшие в соломе мыши с испуганным писком разбежались в разные стороны. Корантен зажег фонарь.
— Привет, Флип! — поздоровался он.
Конь вздрогнул, услышав голос хозяина. Корантен похлопал его по крупу, протянул на ладони кусок сахара.
— Гостинец от конюха, старый брюзга. Ну же, успокойся, буря уже стихает.
Флип потерся мордой о наличник стойла и только после этого соблаговолил принять лакомство.
— Черт побери, Флип, кончай дурить! — рявкнул Корантен, открывая ларь с овсом.
Флип довольно фыркнул и ткнулся мордой в плечо хозяина.
— Жуй спокойно.
Корантен погладил коня по шее, насыпал сена в кормушку и задул фонарь.
— Будь умником и ничего тут не круши, договорились?
По холмам гулял ледяной ветер. Корантен миновал притаившуюся за бугром ферму Шолара. Стекла дрожали в оконных рамах, стены сотрясались и угрожающе скрипели. Вокруг не было ни души.
Корантен спустился по крутому склону. Именно в такую погоду он сильнее всего тосковал по своему кораблю. В море он был со стихией на равных, не то что на суше.
Серебристые блики играли на гребнях волн. Корантен перешел на другой берег реки. Юбилан превратился в бурный поток: прибрежные скалы скрывали брызги водяной пыли. Главная улица Ландемера петляла между рыбацкими хижинами и несколькими богатыми виллами, которые каждое лето превращались в семейные пансионы. Дом государственного комиссионера — он каждый день ездил в Шербур, где занимался закупками продовольствия, — утратил прежний блеск, обломки вычурного керамического декора валялись посреди двора. У трактира «Вуазен» Корантен замедлил шаг и поднял воротник бушлата. Обычно в этот час здесь шла бойкая торговля рыбой и ракушками, но сейчас опустевшая деревня выглядела пугающе ирреальной, и Корантен невольно поежился.
Крутые буруны образовали на оставшемся после отлива песке галечную запруду и нехотя откатились обратно. Зоркие глаза Корантена разглядели справа от форта какое-то белое пятно. Что это, птицы? Когда-то он с наслаждением наблюдал за буревестниками и чеканами, залетевшими с Оркад.
Корантен прошел еще метров сто вперед. Ему нравилось гулять по пустынному берегу, и он проводил здесь много времени, любуясь птицами, разглядывая коряги причудливой формы и странные камни. Он вообще мало общался с людьми, разве что с мамашей Генеке, которая приходила к нему убирать и готовить, и только в одиночестве чувствовал себя в безопасности.
Вдоль горизонта неслась вереница свинцовых туч. Порывы шквалистого ветра атаковали дюны, сдувая их верхушки. Корантен прищурился. Нет, это не птицы, тут что-то покрупнее. Должно быть, снесенная волнами к рифам шхуна напоролась днищем на острые камни и ударилась о скалы, сломав углегарь, бушприт и форштевень. Сломанная фок-мачта под углом нависала над палубой, с нее бросали лини, чтобы снять с судна экипаж. Рыбаки из Ландемера и Юрвиля помогали, чем могли, но им и самим требовалась помощь: пенистые валы уже лизали палубу.
Корантен подумал, что капитан этого суденышка слишком самоуверен, если решился выйти в море такую погоду. Впрочем, в свое время он и сам считал себя непобедимым.
У Гревиля становились на якорь баркасы. Корантен прибавил шагу и вдруг застыл на месте, вглядываясь в воду у берега. Секунд пять или десять он стоял, приложив руку к глазам, потом неожиданно все понял и бегом бросился туда. В пене прибоя, словно сирена, запутавшаяся в водорослях, лежала какая-то девочка или женщина.
Он с трудом дотащил недвижное тело до полосы гальки, заглянул в лицо сирене и вздрогнул. Клелия? Нет! У этой молодой женщины тоже были нежные, тонкие черты, но это была не Клелия. Клелия умерла двадцать лет назад. Он черенком трубки разжал незнакомке губы, сунул два пальца в горло, чтобы вычистить слизь, и приложил ухо к груди. Сердце ее едва билось. Корантен опустился на колени, схватил женщину за запястья и начал делать ей искусственное дыхание. Он действовал автоматически — как-никак, у него была двадцатипятилетняя практика.
Наконец тело женщины выгнулось в судороге, она закашлялась, сплюнула, снова упала на спину и замерла. Корантен снял куртку, закутал ею женщину и вдруг заметил у нее на запястье кожаный мешочек на шнурке.
Шатаясь под порывами ветра, он шагал по пляжу, неся на руках хрупкое тело в тяжелой, насквозь промокшей одежде. Дорога до дома оказалась долгой и трудной, в дюнах клубился густой туман. На полпути Корантену пришлось остановиться, опуститься на одно колено и перекинуть ношу через плечо. Дождь усилился, и Корантен понял, что буря вот-вот разыграется с новой силой. Во рту у него пересохло, поясницу ломило, но он наконец добрался до дома и ввалился в дверь. Женщина совсем окоченела.
Корантен со вздохом облегчения уложил ее на кровать. Теперь надо как можно скорее развести огонь! Тяжело прихрамывая, он кинулся под навес за дровами и обнаружил, что все поленья мокрые.
Он вернулся в дом и, не обращая внимания на возмущенное мяуканье голодного Жильятта, принялся рубить топориком два стула с соломенными сиденьями. Огонь быстро разгорелся, и тут Корантен вспомнил, что оставил на конюшне, в глубине стойла, две охапки хвороста. Он принес его в дом, захватив заодно и ящик из-под бутылок с сидром: теперь топлива должно хватить на час.
Женщина тихо постанывала, не открывая глаз. Левую мочку ее уха украшала серьга с синим кабошоном, [273]другой не было — наверное, унесло волной. Корантен взял незнакомку за руку — пульс по-прежнему был очень частым. На лбу у нее выступил пот. Нужно раздеть ее и крепко-накрепко растереть, чтобы разогнать кровь по жилам. Он снял с женщины свою куртку, отложил в сторону ее сумочку и замер в нерешительности, глядя на изорванное платье. Вот ведь чертова прорва пуговиц! Он оторвал одну, расстегнул другую, потом решил не церемониться и разрезал платье ножом. На пол полетели обрывки юбки, корсажа и нижних юбок. Он словно снимал слои шелухи с луковицы. Наконец лезвие наткнулось на непреодолимую преграду — жесткий, как панцирь, корсет. Корантен неумело развязал шнуровку, одним рывком раскрыл полы «кирасы», и его взгляду открылись нежные, округлые, полные груди. У Корантена задрожали руки, но он продолжил свое дело, стянув с женщины кружевные панталоны и превратившиеся в лохмотья чулки. Лодыжки у незнакомки были в царапинах и ссадинах, ребра корсета отпечатались на коже, но она все равно была красивейшей из женщин, которых ему доводилось видеть. Не сразу решившись прикоснуться к ее обнаженному телу, Корантен начал растирать ей заледеневшие ноги.
Жильятт ткнулся носом в пушистый лобок, Корантен раздраженно отпихнул его, и кот стремительно взлетел на балдахин.
Корантен откупорил бутылку крепкой сливовой водки, которую держал для особых случаев, намочил ладони и начал растирать женщине живот. Он задержался на бедрах, не решаясь двинуться выше, и Жильятт мяуканьем призвал хозяина к порядку. Корантен снова смочил ладони и удвоил усилия: он растер грудь, действуя невозмутимо и методично, так, словно нагота женщины нисколько его не волновала. Потом с усилием перевернул ее на живот и залюбовался нежным затылком, изящным изгибом спины, тонкой талией, упругими ягодицами и стройными ногами…
Бутылка опустела. Расслабленная, порозовевшая незнакомка лежала на боку, благоухая самогоном. Корантен промыл ей раны, смазал их заживляющим бальзамом с сильным запахом мяты, достал из шкафа простыню, завернул в нее пациентку, а сверху прикрыл несколькими стегаными одеялами.
Огонь в очаге догорел, и Корантен пожертвовал третьим стулом, а потом кинулся на конюшню — за остатками хвороста и двумя последними ящиками. Он сложил все в тачку и завернул под навес, чтобы взять несколько поленьев. Хворост и разломанные ящики он сложил на подставку перед очагом, а дрова прислонил к чугунной плите, чтобы подсохли.
Корантен устал, покалеченная нога разболелась, и он присел на край стола, растирая колено. Нервное напряжение отпустило. Он наконец и сам переоделся в сухое, отрезал ломоть хлеба, подбросил в очаг досок от ящика, а когда огонь разгорелся, налил себе сидра и устроился у изголовья кровати.
Женщина была молода, от силы лет двадцати пяти. Судя по загорелой коже, она много времени проводила на солнце. Интересно, глаза у нее такие же черные, как волосы? И каковы на вкус ее губы? Он едва не поддался искушению прикоснуться к ним, но устоял, позволив себе любоваться ее нежным лицом. Потом вдруг опомнился и резко вскочил, уронив табурет.
Что за безумие! Он отгородился от мира стеной безразличия, замкнулся в себе и научился обходиться без близости с женщиной. Незваная гостья нарушила его душевный покой впервые после исчезновения Клелии. Что ж, видно, усилия, затраченные в борьбе с собой, стоили ему куда дороже, чем он готов был признать.
Корантен поднялся по крутой, почти отвесной лестнице в мансарду, которую оборудовал для себя, обосновавшись на суше. Здесь вкусно пахло табаком, яблоками и чернилами. В чемоданах лежали акварели и блокноты с путевыми заметками. Два набитых соломой чучела — хохлатый баклан и красноклювая клушица — взирали стеклянными глазами на коллекцию разнородных предметов, собранных за годы странствий. На столе валялись разрозненные листы бумаги, на которых Корантен записывал воспоминания о том, как молодым матросом ходил в Северную Африку и на Ближний Восток. На маленьком бюро высилась стопка тетрадей в молескиновых обложках, рядом с керосиновой лампой лежали две камеи. Секстант и подзорная труба соседствовали с гербарием и маринованным саликорном [274]в жестяных банках. На брезентовой складной кровати валялись книги, напротив несло вахту чучело совы. На саманных стенах висели рисунки Жана-Франсуа Милле [275]— наследство дядюшки Гаспара, который купил их у художника, когда тот вернулся в Грюши, на свой родной хутор близ Ландемера. Больше всего Корантену нравилась картина с пастухом и бредущими под звездным небом овцами. Любил он и планисферу, [276]которую сам скопировал с Меркаторской проекции [277]и раскрасил. Десятки морских карт заполняли шкаф, но карта Ла-Аг ему не требовалась: подобно герою «Тружеников моря» [278]— этому роману был обязан своим именем Жильятт, — Корантен Журдан «родился с картой дна Ла-Манша в голове».
Корантен закурил трубку, и в его мысли снова без спроса явилась Клелия. Почему он не женился на своей обожаемой кузине? Ее соблазнил проезжий шербурский кукольник, она последовала за ним в Париж, там он ее бросил, у нее случился выкидыш, и она умерла от послеродовой горячки. Так, во всяком случае, было написано в официальном заключении, которое Корантен получил после длившегося целую вечность расследования. Где похоронили Клелию, он так и не узнал.
— Не все ли равно! — пробормотал он и подошел к окну.
Сильный восточный ветер гнул стволы яблонь в саду. Аспидного цвета небо сливалось на горизонте с морем.
Корантен спустился на первый этаж. Женщина металась по кровати и что-то бессвязно бормотала, видно, ее мучил жестокий кошмар. Корантен погладил ее по щеке, потрясенный силой нахлынувшего на него чувства. Неужели эта встреча предопределена судьбой? Он слишком много пережил, чтобы верить, что ходом событий управляет слепой случай. Корантен не сводил с незнакомки глаз. Он поклялся себе никогда больше не любить — уж слишком горьким был опыт. И все же… Он чувствовал, как рушатся защитные барьеры, возведенные за годы одиночества и отчаяния. Да, он правильно поступил, когда принес эту женщину в свой дом.
Веки незнакомки дрогнули.
— Вы в безопасности.
Кто это сказал? Неужели качка никогда не прекратится? Вокруг царила серая мгла, пузырящаяся пена забивала нос и рот, она задыхалась. Женщина напряглась, вслушиваясь в звук доносившегося издалека голоса, шевельнулась и застонала от боли в затекших руках. Боже, да где же она очутилась?
— Вы спасены.
Голос прозвучал, как зов в пустом доме. Нужно бороться, она должна выжить. Высокая мужская фигура, бакенбарды… Судовой врач? Ей стало жарко, накатила дурнота, скручивая пространство комнаты в спираль, где сверкали зеленым фосфоресцирующим огнем кошачьи глаза.
— Вам лучше? — спросил склонившийся над ней мужчина, и она вдруг осознала, что слышит его вполне отчетливо.
— Мы в Саутгемптоне?
— Нет, во Франции.
Женщина попыталась приподняться, но чья-то рука помешала ей. Она решила воспротивиться, но была слишком слаба и так устала…
— Отдыхайте, — приказал тот же голос.
Она притворилась, что засыпает, и бросила осторожный взгляд из-под ресниц, чтобы оглядеться. Очаг, прямоугольный стол со скамьями, на столе оловянный котелок с горячими углями, на полках расписные тарелки. Мужчина поднял масляную лампу, и она разглядела подвешенный к потолочной балке окорок. Обрешетка потолка отбрасывала узорчатые тени на желтый глинобитный пол. Толстый серый кот, уютно развалившись перед очагом, смотрел на огонь.
В ее мозгу теснились смутные обрывки воспоминаний. Благополучное путешествие из Сан-Франциско в Нью-Йорк и мирное прибытие в Южную Англию. Потом — посадка на «Игл» в порту Саутгемптона, где она встречалась с нотариусом мужа. Приземистый толстячок-капитан, все норовивший прижаться к ней. Он клялся, что никакой шторм не помешает ему довести судно до французских берегов. Страх, который она испытала, оказавшись в воде среди бушующих свирепых волн…
Корантен сидел у изголовья кровати и рассеянно чистил трубку над фаянсовой плошкой. В голове у него бродили невеселые мысли. Каждому мужчине необходимо то, что заполнит пустоту его жизни. Любовь женщины? У него эту любовь украли. Душа Корантена иссохла, он уподобился Робинзону, наевшемуся копченой селедки и страдающему от жажды при полном отсутствии пресной воды.
Он было задремал, но тут дверь распахнулась, впустив в комнату порыв ветра. На пороге стояла матушка Генеке. Эта крепкая пятидесятилетняя вдова винодела кормила свою семью, убирая дома зажиточных горожан.
— Мое почтение, капитан, простите, что опоздала — уж больно страшно было выходить в такую бурю. Сейчас вроде бы прояснилось, только надолго ли… Вот уж беда так беда! Лодок сколько перевернуло — ужас, и только. Почитай, три дня море никак не успокоится!.. Ух ты, а у вас, оказывается, гости?
— Я нашел эту женщину на рассвете, на берегу, она была без чувств. Наверное, пассажирка с разбившейся шхуны. Я пытался ее отогреть.
Матушка Генеке закрыла рот, захлопнула дверь и засеменила к кровати, чтобы рассмотреть нежданную гостью. Она заметила валявшуюся на полу разорванную в спешке одежду, и ее морщинистое лицо осветилось лукавой улыбкой.
— Решили отогреть — и ободрали как луковицу?
— Выбирать не приходилось, она могла умереть. Вот тогда я бы вволю нагляделся на ее прелести!
— Ну же, не сердитесь, я ничего такого…
— Вы спросили — я ответил, — примирительным тоном бросил Корантен. — Выпейте-ка лучше кофе.
Женщина не заставила себя уговаривать.
— Что это вы со стульями сотворили? Вот ведь страсти Господни! Дамочка что, останется здесь?
— Я ждал вас, чтобы сходить в монастырский лазарет, пусть сестры пришлют за ней кого-нибудь.
— На вашем месте я бы не торопилась. Когда мой бедный муженек нырнул головой в чан с сидром, товарищи его выловили — и ну трясти, пока не отплевался. Да только сердчишко все одно не выдержало.
— Я ухожу. Разожгите огонь. Если она проснется и захочет есть, в буфете есть яйца и свежая колбаса.
— Не тревожьтесь, с голоду она точно не помрет. Сейчас займусь супом. — И матушка Генеке закатала рукава, бурча себе под нос: — Будь мужчина хоть трижды отшельник, против естества не попрешь.
Корантен Журдан вдохнул полной грудью влажный воздух, радуясь, что вырвался из заточения. Ураганный ветер не пощадил розы и мальвы, поломал ветви деревьев. Там и сям по земле важно разгуливали вороны. Крыша пекарни протекла, в загаженном пометом дворике сердито гоготали гуси.
Корантен отвязал Флипа и надел на него упряжь. Крутолобый жеребец англо-нормандской породы радостно замотал головой. Корантен сел в седло — левую ногу он в стремя не вставлял, и Флип понес его вдоль песчаного берега, вторя веселым ржанием заунывным крикам чаек.
Они въехали в Бьяль под колокольный звон. Молчаливая толпа собиралась у паперти собора Святого Мартина. Очень скоро юрвильским могильщикам придется копать новые могилы.
Корантен постучал тяжелым кольцом в дверь, и окошко распахнулось. Он изложил молоденькой монахине суть дела, и та обещала помочь, как только представится возможность, — сейчас все койки заняты пострадавшими от шторма и бури. Корантен не отступался:
— У этой женщины сильный жар. Одному Богу известно, сколько она пробыла в воде, чудо, что вообще выжила.
Пожилая Монахиня отстранила послушницу, поправила очки и оглядела Корантена.
— Сестра Урсула сказала вам правду, капитан Журдан. У нас нет ни одной свободной койки. Но я пошлю с вами сынишку садовника Ландри, и мы устроим вашу гостью в часовне.
Он рассыпался в благодарностях. Настоятельница питала слабость к черноглазому капитану: как-то раз, зимой 1892 года, он помог отремонтировать осыпающийся фасад больнички, попросив в качестве оплаты лишь чашку кофе и два гренка.
Обещание настоятельница выполнила: пять минут спустя рыжеволосый Ландри уже направлялся на монастырской двуколке в Ландемер.
Укрывшись за конюшней, Корантен Журдан наблюдал, как паренек и матушка Генеке переносят в повозку закутанную на манер мумии незнакомку.
Как только Ландри с ценным грузом скрылся за поворотом, Корантен расседлал Флипа и отпустил его пастись.
— Вы разминулись, — доложила ему матушка Генеке, помешивая суп. Из подвешенного над огнем котелка вкусно пахло овощами и шкварками. — Бедняжка глаз не открывала и словечка не промолвила.
Матушка Генеке закончила прибираться на первом этаже и надела пелерину. Вход на чердак ей был заказан, так что удовлетворить любопытство она могла лишь в отсутствие хозяина.
— Я ухожу, мне пора к папаше Пиньолю.
— Напомните ему про крышу. Шторм вот-вот утихнет, и все же…
— Ни о чем не тревожьтесь. Увидимся в среду, капитан. И найдите лохань, нужно перестирать кучу белья. — Она кинула сердитый взгляд на развалившегося на простынях Жильятта.
Корантен Журдан тяжело вздохнул, подумав, как легко незнакомка нарушила мирное течение его жизни, и улегся рядом с котом.
В середине ночи он поднялся, чтобы помешать угли. Подбросил в огонь обломки ящика, налил себе тарелку супа и сел у очага. Жильятт пристроился у ног хозяина и с аппетитом доедал остатки хлебной похлебки. Движения острого розового языка вызвали у Корантена чувственный отклик, и он вспомнил свой сон: обнаженная русалка зовет его в свои объятия, длинные черные волосы отливают синевой.
Да что это с ним творится? Впервые за двадцать лет он утратил самообладание и ведет себя, как влюбленный юнец. Устыдившись, Корантен встал и решительным шагом направился к лестнице, но тут его внимание привлек валяющийся в углу предмет. Он наклонился и подобрал сумочку своей недавней гостьи: видно, матушка Генеке не слишком усердствовала, подметая полы.
Корантен зажег свечу и поднялся на чердак. Он долго не мог решить, что делать с находкой. Открыв сумочку, он рискует узнать больше о женщине, от которой только что избавился, и привязаться к ней. А ведь он давным-давно принял решение никогда не покидать эту деревню и свое скромное жилище: собственные скудные сбережения и дядюшкина рента обеспечивали ему независимость, почти богатство. Он наслаждался полным покоем, с окружающими он почти не общался, и заботило его лишь здоровье лошади да кота.
Интересно, есть ли у нее муж?
Не в силах бороться с искушением, Корантен открыл сумочку. Тетрадь, пухлый бумажник и связка писем, упакованные в тройной слой клеенки, не пострадали от воды. С чего начать? Корантен достал голубую, исписанную изящным почерком тетрадь, устроился на брезентовой койке и погрузился в чтение.
На рассвете он вернул тетрадь на место и подошел к окну. Тень от каминной трубы, освещенной тусклым лучом солнца, падала во двор, вдалеке виднелась зеркальная гладь моря. Корантен размышлял, зажав в зубах трубку. Очистившееся небо показалось ему добрым предзнаменованием, и он решил отправиться к монахиням и отдать им сумку.
Сестры сообщили, что, по мнению доктора, опасность миновала и жизни Софи Клерсанж ничто не угрожает. Матрос с «Игла» доставил в монастырь ее чемодан, в нем оказалось несколько красивых платьев. Бедняжка еще очень слаба, но все-таки съела несколько ложек бульона. Корантен может с ней поговорить.
Он отказался и попросил ни в коем случае не называть Софи Клерсанж его имя, если та вдруг спросит. Монахиня удивилась, но пообещала.
Корантен отправился в Юрвиль, купил свежий номер «Лантерн Маншуаз» и прочел заметку о потерпевшей кораблекрушение шхуне: к счастью, никто из пассажиров не погиб. Газета сообщала, что во время бури в Шербуре было вырвано с корнем несколько больших деревьев, и это замедлило работы по прокладке дороги.
Покончив с чтением, Корантен вернулся домой.
— Ну, и где же лохань? — ворчливо поинтересовалась матушка Генеке, заметив, что ее распоряжение не выполнено.
Корантен покорно отправился на поиски. Куда она, к черту, подевалась? Ах да, под кроватью. Он схватил наполненную стружкой коробку и поднял крышку. Четыреста двадцать франков. Этого должно хватить: билет в оба конца в третьем классе стоит меньше сорока франков. Значит, до Шербура он доберется задешево, да еще и Ландри облагодетельствует: тот с удовольствием потратит деньги в ближайшем к порту бистро. Нужно будет найти приличное жилье — хватит ли двадцати франков в месяц? — и экономить на еде. К счастью, он никогда не отличался хорошим аппетитом.
Париж! Шумный, кишащий людьми, таинственный, как океан… там так легко потеряться.
Корантен убрал деньги в карман, сунул несколько смен белья в вещевой мешок и спустился, волоча за собой лохань.
— Вот что, матушка Генеке… У меня возникло срочное дело в Париже, так что я уеду на несколько недель. Как только где-нибудь поселюсь, сообщу адрес, чтобы вы, в случае надобности, могли со мной связаться.
— Да ведь я ни писать, ни читать не умею.
— Попросите сестер, они вам помогут.
— Ну, вы меня и удивили, мсье Корантен. Сидели сиднем на своей кухне, как кролик в норе, и вдруг — нате вам! Смех, да и только!
— Полагаюсь на вас во всем, матушка Генеке, уж вы сумеете заткнуть рот шутникам. И проследите, чтобы кузнец перековал Флипу левую заднюю ногу. Но главное — прежде чем задавать ему корм, поите водой и чистите каждый день.
Женщина лукаво улыбнулась.
— Знаю, капитан, знаю. Не зря говорят: хочешь откормить скотину, приласкай ее. Париж, Париж… медом, что ли, там намазано? Вот и дамочка, что вы давеча спасли, тоже туда собирается. Доктор говорит, чтобы не торопилась, но она упряма, как ослица! Вы, часом, не вместе едете? — с подозрением в голосе поинтересовалась она.
— Что за глупости! Я ничего не знаю об этой женщине, понятия не имею, кто она и где живет… Говорю вам, у меня важное дело, это касается дядиных финансовых вложений.
— Ладно-ладно. Я позабочусь о животинке, буду приходить по утрам, но…
— Я оставлю вам сорок франков. Если не вернусь к Сретенью, сообщу, как вам быть дальше.
— Можете быть спокойны. Сорок франков мне ох как пригодятся! — воскликнула женщина и мгновенно спрятала деньги.
Корантен мимоходом погладил Жильятта, похлопал по крупу Флипа и вернулся в дом, сжимая в руке найденный под столом синий кабошон. По небу бежали черные тучи, дул сильный ветер, но буря уже ушла на юг.
Черт его дернул открыть эту проклятую тетрадь. Теперь ему известно то, чего лучше было бы не знать. Нужно все обдумать, иначе его жизнь станет невыносимой. Он не успокоится, пока не отыщет хозяйку сумочки в огромном городе, где ей грозят опасности пострашнее бури и кораблекрушения.
Было около пяти. Париж медленно тонул в сумерках. Город-спрут с большими доходными домами, ярко освещенными проспектами, подозрительными кварталами, оживленными улицами, темными улицами, пустынными улицами. Океан камня, роскоши, трущоб, подонков общества, богачей, бедняцкого люда… Корантен Журдан точно знал, как будет действовать. Женщины могут покинуть дом вместе или поодиночке. В зависимости от того, будет это брюнетка или блондинка, он поступит в соответствии с планом.
Из мансарды была хорошо видна анфилада улицы Альбуи, [279]но его интересовал только павильон на углу улицы Винегрие. Если брюнетка — Софи Клерсанж — появится, он вполне успеет дойти до конюшни. Стоянка фиакров находится на бульваре Мажента, женщина будет там через пять минут, и он ее легко догонит.
Случай, судьба и удача оказались на его стороне. Все концы сошлись, и он преуспеет. Удобнее всего добывать информацию, когда живешь уединенно и держишься скрытно.
Он понимал, что ему, возможно, придется вести слежку за фиакрами или омнибусами, а значит, понадобится транспортное средство. Нанять коляску не по карману: двадцать пять — сорок франков в день быстро опустошат его карманы. Удача снова улыбнулась ему: грузчик, живший в соседнем доме, за весьма умеренную плату сдал Корантену внаем вполне резвую кобылу и двуколку. И тем и другим тот мог распоряжаться круглосуточно.
Выйдя из поезда на вокзале Сен-Лазар, Корантен отправился по адресу, указанному в голубой тетради спасенной им молодой женщины. Маленькая, выкрашенная в кричащий синий цвет лавчонка сразу бросилась ему в глаза. Вывеска гласила:
Сердце бешено заколотилось, он скинул с плеча вещевой мешок. Теперь нужно найти гостиницу или меблированные комнаты — любое жилье по соседству с магазином — и ждать. Корантен взглянул на выстроившиеся по ранжиру на полках банки: карамельки, драже, пралине, помадка, анис, постный сахар, леденцы, драже, маршмеллоу, [280]лакрица. Разноцветье красок вызвало в памяти ароматы детства, свободы, беззаботности. Окружающая действительность расплылась, и Корантен как наяву увидел бегущую ему навстречу по пляжу грациозную девушку.
Луч заходящего солнца вернул его к реальности.
Она была там, в кондитерской, стояла у прилавка рядом с пожилой женщиной. Толкнуть дверь и войти? Нет. Он так к этому стремился, цель совсем близко, можно дотронуться до нее рукой. Терпение! Нельзя совершить ошибку, объявившись раньше времени.
Корантен сел у стойки в кафе «Якорь фортуны», примыкающем к булочной на улице Винегрие, — в этом крошечном заведении на окраине столицы он чувствовал себя как дома, в Шербуре. За стеклом витрины, в чахлом палисаднике, стоял сарайчик из просмоленных досок. В свете газового рожка к ручейку, на берегу которого резвились два веселых пса, тянулись тонкие тени. Мальчонка со взлохмаченными волосами нес в руке литровую бутыль дешевого пива. Вокруг было тихо, только пыхтели поезда на Восточном вокзале.
— Не знаете, где бы мне поселиться? — спросил Корантен у хозяина кафе.
— Надолго?
— На месяц-другой. Плачу вперед.
— Матушка! — позвал мужчина. — Тут у нас клиент.
Из кухни выглянула старушка.
— Если вы не привередливы, могу предложить мансарду. Колонка во дворе. С отоплением разберетесь.
— Согласен. Сколько?
Вечер он провел в мечтах: решив не думать о завтрашнем дне, лежал и любовался небом над высоким темным строением. Вдалеке зажигались окна, свет, отражаясь от черепичных крыш, рассыпался разноцветными бликами. Его сирена была совсем рядом: за шторами мелькали зыбкие тени.
За две следующие недели Софи Клерсанж ни разу не вышла из дома. Корантен Журдан расспросил местных торговцев и выяснил, что мужчина с саквояжем, каждое утро переступавший порог павильона, — врач: новая обитательница недомогала.
Однажды вечером он заметил Софи в окне. Она поправилась! У Корантена от сердца отлегло.
Теперь нужно быть настороже и действовать стремительно. Он не знал всей последовательности событий, и воображение дорисовывало детали. Кто та блондинка? Сиделка или подруга?
Корантен смотрел на освещенное окно на третьем этаже и думал о Софи Клерсанж, о ее молодом теле и о тайнах голубой тетради.
Пьянчужка, сидевший на скамье в кухмистерской «С утра пораньше» на Немецкой улице, [281]со всхлипом икнул и произнес в пространство:
— А ты недоливаешь!
Мартен Лорсон жевал жилистое рагу, уставясь невидящим взглядом в календарь «Самаритен» на растрескавшейся стене. Он не обращал внимания на окружающих, ему ни до кого не было дела. Сосед слева, бывший проповедник с бородой, испачканной яичным желтком, цитировал Экклезиаста: «Что было, то и будет», соседка справа, худенькая молодая мать лет шестнадцати, играла в ладушки со своим малышом: «Чьи это ручки?». Мужчина с деревяшкой вместо ноги улыбнулся младенцу беззубым ртом и воззвал к посетителям:
— Средневековье — вот это была эпоха! Щедрая, великодушная! В пятницу я грелся у печки в церкви Святого Евстафия. Появляется ризничий и начинает орать: «Что это вы здесь делаете?» — «Греюсь», — отвечаю я. — «Здесь вам не котельная, а дом нашего милосердного Господа, вы должны уйти», — говорит он.
— Средневековье? Ты бредишь! — прошамкал экс-проповедник.
— Храмы тогда давали людям убежище, господин церковник! Я человек образованный, хоть и впал в бедность!
Мартен Лорсон пришел в отчаяние и резко отвернулся к нише в мавританском стиле, где под звуки «Наслаждения любви» крутилась на одной ножке восковая египетская танцовщица. На одно короткое мгновение он сбежал от повседневности, мысленно заключил красавицу в объятия и забыл об уродстве окружающего мира.
— «Нет ничего нового под солнцем!» Я далек от того, чтобы обвинять в своих бедах общество, но это немыслимо, когда человек моего положения вынужден кривляться в Шатле! Пять переодеваний за вечер за сорок су! Экклезиаст прав: «Что пользы работающему от того, над чем он трудится?»
Хозяин заведения, желчный сухой человек в лихо заломленной кепке, косоротый, с цепким взглядом, раздраженно собрал тарелки, дал тычка Мартену Лорсону и вмешался в беседу:
— Ему вот тоже не повезло. Я прав, трудяга? Так его называли, когда он просиживал штаны в Министерстве финансов. Сами видите, до чего его это довело.
Взгляды присутствующих обратились на объект презрительной насмешки хозяина — полного лысеющего мужчину лет сорока с приплюснутым носом в обтрепанном грязном костюме.
— Знаете, что с ним случилось? — продолжил хозяин кухмистерской. — Долги! О, мсье не ленился, лет этак через восемь-десять мог бы стать начальником отделения. То-то была бы синекура: почитывай газетку да перебирай бумажки! Так бы все и случилось, кабы не жена!
Скомканная тряпка шлепнулась на стойку. Мартен Лорсон поспешно расплатился, надел потертый шапокляк и знававший лучшие времена редингот. Толстозадый, с огромным животом, он двигался медленно и неуклюже, втянув голову в плечи, как побитая собака.
— Мадам захотелось трехкомнатную квартирку в Пантене. [282]Она не могла потерять лицо перед людьми своего круга. Туфельки, платье, горничная, ложа в театре! — ядовито бросил хозяин заведения в спину Мартену. — Возьмем, к примеру, меня — я себе такой роскоши позволить не могу. Ну, ясное дело, мсье наделал долгов, кредиторы явились в министерство — раз, другой, десятый кассир выдал аванс, а на одиннадцатый… пинок под зад!
Мартен был уже у двери, когда заметил, что забыл шарф. Пришлось вернуться, несмотря на душивший его стыд. Проповедник неожиданно повеселел и проникся непривычным самоуважением. Юная мамаша укачивала малыша и думала, что уж с ним-то точно никогда такого позора не случится.
— «Суета сует, — сказал Экклезиаст, — суета сует, — все суета!» — рявкнул проповедник.
— Дайте выпить! — зарычал пьяница.
— Стоило мадам Лорсон узнать, что ее муженек попал в опалу, как она выгнала его из дома. Счастье, что у них не было детишек! — заключил хозяин кухмистерской, глядя на девушку с ребенком.
— И что теперь? — поинтересовался любитель Ветхого Завета.
— Теперь? Нищий в черном сюртуке!
— «Все — суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым».
Громкие возгласы из булочной напротив нарушили тишину ночи. Корантен Журдан привстал взглянуть, что происходит. На тротуаре лежал отсвет тускло-оранжевого света. Молодые, голые по пояс подмастерья месили тесто, напевая и пританцовывая, как дикари вокруг костра. Корантен взглянул на часы: было восемь утра. Он вернулся на свой пост у окна и продолжил чтение.
— Недурное место этот остров, — сказал он. — Недурное место для мальчишки. Ты будешь купаться, будешь лазить на деревья, ты будешь охотиться за дикими козами. И сам, словно коза, будешь скакать по горам. [283]
Корантен закрыл книгу. Он постоянно читал и перечитывал ее, и всякий раз на этом месте у него сжималось сердце. «Лазить по деревьям… скакать по горам…» Ему самому такое больше не светит. Впрочем, то, чем он занят сейчас, очень похоже на поиски сокровища по карте острова в южных морях. Он — Джим Хокинс, плывет вместе с Джоном Сильвером на яхте «Эспаньола»…
Какой-то скрип вывел его из задумчивости. Он отодвинул занавеску. Калитка павильона отворилась. Женщина в накидке с золотыми блестками и бархатной шляпке на темных, высоко взбитых волосах семенила в сторону улицы Ланкри. Корантен схватил куртку, нахлобучил кепи, не обращая внимания на резкую боль в покалеченной ноге, сбежал вниз и кинулся во двор. Лошадка тихо фыркнула в знак приветствия.
Корантен догнал женщину на бульваре Мажента: она села в фиакр и поехала в сторону набережной Вальми.
Корантен пустил лошадь рысью, стараясь соблюдать дистанцию. На берегу канала, в слабом свете сигнальных огней выделялось цилиндрическое здание, похожее на античный памятник.
Ночь темным покрывалом нависала над рынком Ла Виллетт, царством бифштексов, фрикандо, жито и потрохов. Мартен Лорсон шел мимо бойни, пытаясь успокоиться и забыть колкости хозяина кухмистерской. «Рыба гниет с головы, плюнь на всех этих слабоумных, они не стоят и одной твоей слезинки».
Мартену казалось, что он слышит жалобные стоны обезумевших животных, которых погонщики оставили у входа на главную парижскую бойню, на самом же деле это кровь стучала у него в висках. Воздух в этом жутковатом месте, где разделывали туши, чтобы жители столицы могли купить себе мясо на обед, был пропитан ужасом жертв. С тех пор, как Мартен Лорсон оказался на улице, страх не покидал его ни на минуту. В сочетании с озлобленностью и ощущением полного одиночества он был неистребим, этот страх, не имеющий ничего общего с бьющим по нервам испугом, когда рядом неожиданно с грохотом переворачивается тележка с углем или фуражом. Страх лежал у Мартена на душе тяжким грузом, и лишь иногда отступал ненадолго, чтобы тут же вернуться и нанести предательский удар из-за угла. Но Мартен был упрям и твердо верил, что в один прекрасный день избавится и от страха, и от камня на сердце.
Фонарщик зажигал фонари: приподнимал газовый вентиль, нажимал на резиновую грушу на запальной трубке, и стеклянные колпаки загорались желтым светом. Мусорщики с грохотом опустошали баки. Мартен Лорсон потуже завязал шарф: зима в этот год выдалась не слишком холодной, но сырой, и он продрог до костей.
Он перебирал в голове дела на ближайшие сутки.
«Подменить Гамаша. Выспаться. Поваляться подольше. Подскочить на фабрику музыкальных инструментов и подменить Жакмена. Перекусить в „Дешевых обедах“ на Нантской улице. Подменить Бертье, Норпуа и Коллена на бойнях. Поужинать в „Пти Жур“. Вернуться к Гамашу».
Отлаженная как по нотам работа «на подхвате» была предметом его гордости. Приятели, которых он отпускал перекусить и выпить стаканчик вина, платили ему немного, но на еду и курево хватало. Проблема с жильем разрешилась благодаря Гамашу. Ну разве не отличный выход? Беспечальная жизнь — ни тебе начальника, ни продвижения по службе, ни жены, ни дома, ни обстановки, ни собственности — кроме небольшой кучки спрятанной в хибаре одежды. Независимость, самая что ни на есть настоящая. Так не все ли равно, что там болтает хозяин кухмистерской? Теперь, вкусив прелесть такого существования, Мартен не променял бы его на все сокровища мира. Пусть бывшие коллеги по министерству каждый месяц думают, как свести концы с концами, пытаются подработать, где только удастся, и сражаются с женщинами — конкурентками на их должности.
Внезапно им овладело смутное беспокойство. Он выкурил сигарету перед зданием общественных бань, где можно было помыться за 20 сантимов, и пошел дальше.
Здание таможенного поста в центре круглой площади Ла Виллетт напоминало укрепленную гробницу с круговой галереей, сорока колоннами и аркадами. В этом мавзолее, выстроенном Клодом Николя Леду, [284]хранились взятые под залог товары. Здание давно и безнадежно обветшало и выглядело очень мрачно. На треугольном фронтоне над ржавыми решетками висела табличка с надписью «Вход воспрещен».
В свете фонаря Мартен Лорсон разглядел человека в кепи с клинковым штыком в руках, который совершал обход территории, то и дело подкручивая пышный рыжий ус. Завидев Мартена, он накинул пелерину и передал своему «сменщику» портупею и головной убор, где на темном фоне был вышит красный охотничий рожок.
— Я уже начал терять терпение, у меня времени в обрез!
— А у меня всего две ноги.
— Ладно-ладно, извини. Я могу слегка задержаться, у меня свидание с одной потаскушкой, она подвизается на вторых ролях в театре Ла Виллетт. Я пообещал ей угощение, а там, глядишь, она меня и в постель пустит. Эта Полина — просто персик! — Он смачно поцеловал сложенные пальцы, но Мартен только неодобрительно хмыкнул. Ему не было дела до сердечных тайн сторожа Альфреда Гамаша, он жаждал остаться в одиночестве и насладиться ромом, купленным в полдень.
Первым делом Мартен отставил подальше штык, утолил заветное желание и впал в состояние восхитительного блаженства.
На бульваре Ла Шапель шарманка тихо играла мелодию из «Дочери Мадам Анго». [285]Мартен Лорсон задремал, привалившись к прутьям решетки. Вокруг было пусто, лишь время от времени слышался звук шагов по тротуару. Канал спал, отдыхая от утюживших его поверхность барж, груженых материалами для портовых доков и товарами для владельцев складов.
Одурманенный ромом Мартен Лорсон не заметил, как на площадке, отделяющей ротонду от канала, остановился фиакр. Из него вышла женщина в бальном платье и нарядном плаще. Она отпустила кучера и огляделась. Лицо ее скрывала черная бархатная маска. Со стороны улицы Фландр подъехал второй фиакр, и на этот раз Мартен Лорсон проснулся, но не увидел экипаж, который остановился под газовым фонарем, вне поля его зрения. Седок, мужчина в мягкой широкополой шляпе, некоторое время курил, наблюдая за женщиной в маске, и только потом решил к ней присоединиться.
— Будет весело поглазеть на грязные игры аристократишек, — проворчал Мартен Лорсон, но почти сразу понял, что эти двое — не любовники. Иначе как объяснить их холодность — ни нежных объятий, ни поцелуев?
Мужчина и женщина разговаривали, но слов было не разобрать. Потом женщина достала из сумочки конверт, мужчина попытался выхватить его, она со смехом увернулась и побежала в сторону улицы Фландр. Дальнейшее происходило так стремительно, что Мартен Лорсон даже не успел дотянуться до штыка. Мужчина набросился на женщину, схватил за шею и сжимал до тех пор, пока она не дернулась в последней судороге и обмякла. Тогда он опустил бездыханное тело на землю, несколько мгновений смотрел на него, потом наклонился, схватил сумочку и скрылся. Вскоре затихло и цоканье копыт по мостовой.
Шарманка на бульваре Ла Шапель теперь играла «Дочь тамбурмажора». [286]Из-за ротонды снова появился мужчина.
«Я пьян, — подумал Мартен Лорсон. Сердце у него колотилось, как обезумевший от страха кролик. — У меня начались видения… Неужто мне конец?»
Но это было не видение. Убийца вернулся. Опустился над женщиной на одно колено. Снял с нее маску. Замер, вгляделся, снова надел ей маску и исчез в глубине здания.
Мартен Лорсон онемел. Он не мог ни шевельнуться, ни даже сглотнуть, уверенный, что незнакомец подкарауливает его, как кот воробья, и упивается его ужасом. С какой стороны он нападет? С той или с этой? У Мартена скрутило внутренности, он словно врос в землю. Что-то скрипнуло. Неужели сейчас?.. Эта тень — уж не занесенный ли для удара кулак?
Мартен закрыл глаза и стиснул зубы, он дышал тяжело, со всхрипами. Через пятнадцать минут — ему показалось, что миновал целый час, — он наконец убедил себя, что рядом никого нет, и, не переставая оглядываться, подкрался к женщине. Толкнул носком ботинка тело, жадно, со свистом, втянул в себя воздух. Его внимание привлек застрявший между булыжниками медальон. Мартен присел на корточки, поднял вещицу, сунул в карман, увидел брошенный убийцей окурок и, схватив его, жадно закурил. Ротонда смотрела на Мартена пустыми глазницами, словно приказывая вернуться на пост. Что ему делать — ждать, пока Гамаш вернется от своей девки? Нет, ни за что. Мартен хлебнул рома, и тут его осенило: он оставит кепи и штык на посту под перистилем, [287]хитрец Гамаш увидит покойницу, догадается, что приятель счел за лучшее смыться, вызовет полицию и, конечно же, не станет сообщать легавым о том, кто был свидетелем убийства, — ведь тогда ему придется признаться, что он отлучился со своего поста.
Пошатываясь, Мартен Лорсон добрался до набережной Луары: там стояла сколоченная из досок хибара, где хранились конфискованные за неуплату пошлины посылки. Среди нагромождения коробок и корзин лежал простой соломенный тюфяк, служивший Мартену постелью. Набитая конским волосом подушка, два стеганых одеяла, печурка, кувшин и миска составляли все его имущество. Мартен не раздеваясь рухнул на жалкое ложе, закутался в одеяло и захрапел.
Улица Винегрие тонула в вечерней темноте. Часы на фасаде кафе мелодично пробили десять раз, и хозяин зажег вторую лампу. Корантен Журдан сидел спиной к стойке — так ему был хорошо виден павильон на улице Альбуи. Ему казалось, что игроки в кости изъясняются на каком-то чужом языке. По его телу то и дело пробегала нервная дрожь, он выпил две рюмки коньяку, но так и не успокоился и решил пересесть поближе к двери.
Он чувствовал себя совершенно разбитым, но все же расседлал лошадь, обтер ее пучком соломы, задал корма и рухнул на стул в кафе в нескольких метрах от павильона с закрытыми ставнями.
Внезапно его осенило: это ошибка! Кто мог знать, что блондинка перекрасит волосы в черный цвет?
Корантен рассчитался, перешел улицу, освещенную рдеющим пламенем из отдушины булочной, поднялся на четвертый этаж и лег, но от усталости не мог заснуть. Происшествие у заставы Ла Виллетт не укладывалось в хронологию событий. Он много дней подряд следил за Софи Клерсанж. Так когда же?.. Что, у него выпадение памяти, что ли… Сначала она отправилась к церкви Сен-Филипп-дю-Руль. Остановила фиакр и оглядела фасад, не выходя из экипажа. То же повторилось у частного особняка на улице Варенн и в третий раз — на улице Мартир, рядом с доходным домом. Корантен записал все три адреса, решив, что потом установит личности хозяев и сопоставит с данными из голубой тетради.
Свисток паровоза разорвал тишину, и Корантен Журдан вдруг ощутил щемящее чувство одиночества. Он скучал по Жильятту, по Флипу, даже по матушке Генеке. В этом опасном предприятии он мог рассчитывать только на себя, но должен был любой ценой выполнить задуманное. Когда Корантен наконец заснул, ему приснилась Клелия.
На рассвете Мартена Лорсона разбудил бешеный стук в дверь. Он зевнул, с трудом поднялся — с похмелья кружилась голова — и открыл: на пороге стоял разъяренный Альфред Гамаш.
— Такова твоя благодарность? Да если бы не я, ты ночевал бы на улице! Ты меня подставил! Полицейские нашли на берегу канала труп, явились за мной — и что обнаружили? Мои кепи и оружие лежат на земле, а меня нет на посту! Хорошо еще, что я появился почти сразу и объяснил, что отошел по нужде, а символы власти оставил поддерживать порядок, так что бедняжку задушили в мое отсутствие.
— Они тебе поверили?
— Очень на это надеюсь, потому что иначе я попал в тот еще переплет! На днях меня вызовут на допрос в участок!
— Ты… ты про меня не скажешь?
Тугой комок скакнул из желудка Мартена Лорсона прямо в горло, он запинался на каждом слове, с ужасом осознав, что убийство не привиделось ему по пьянке, а произошло на самом деле.
— Не скажу, старый ты осел, но, уж конечно, не ради твоих прекрасных глаз. Если я признаюсь, что надолго оставил пост, лишусь работы. А теперь колись.
— Ты о чем?
— Не морочь мне голову, расскажи, как все произошло.
— Ну… Я задрых. Промочил глотку и отрубился. А когда проснулся, заметил какого-то типа рядом с лежащей на земле женщиной. Она не шевелилась, и я так перепугался, что…
— «Промочил глотку»… Так я в это и поверил! Да ты был мертвецки пьян!
— Да нет же, клянусь, я сделал всего несколько глотков… Обещаю, больше такое не повторится!
Гамаш пожал плечами.
— Ладно, успокойся. Один из легавых — мой бывший однополчанин. Трупы тут находят часто, так что одним больше, одним меньше… Ладно, старина, спи дальше и держи рот на замке. Это будет наш секрет, понял? Мы ведь с тобой старые друзья и не станем портить себе кровь из-за какого-то убийства на почве страсти!
Гамаш ушел, но Мартен Лорсон больше не мог сомкнуть глаз. Убийство на почве страсти? У него не шел из памяти мужчина в фетровой шляпе и бездыханное тело женщины, лежащее на земле.
Что-то тут было не так.
Мартен Лорсон пытался привести мысли в порядок. Сделать это оказалось непросто, но в конце концов пасьянс все-таки сошелся. Женщина в маске прохаживается перед зданием таможни. Невидимый фиакр останавливается за зданием. Пассажир выходит, вступает в бурный, но короткий спор с женщиной, после чего душит ее и исчезает: «Тагада-тагада-тагада» — стучат копыта по булыжнику мостовой.
«Так, в этом я уверен… Но как объяснить почти мгновенное возвращение убийцы?»
Мартен Лорсон высосал из бутыли последние капли рома, и его вдруг осенило: убийца не мог раздвоиться, значит, в засаде сидел второй разбойник. Точно! Именно он и вернулся, чтобы заглянуть в лицо убитой.
«Если только… А что, если душитель вообще не садился в тот проклятый фиакр?.. Что, если он меня видел? Если он меня видел…»
Мартен Лорсон сунул задрожавшую руку в карман, нащупал там медальон и с трудом сдержал проклятье.
Перед домом номер 18 по улице Сен-Пер стоял человек в пальто с ратиновым воротником и в черном бархатном берете а-ля Ван Дейк. Он делал вид, что разглядывает витрину книжного магазина «Эльзевир». Слева были выставлены книги, посвященные расследованию криминальных тайн, в том числе, полное собрание сочинений Эмиля Габорио. Справа — старинные иллюстрированные гравюрами тома и современные английские издания: «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, «Тэсс из рода д’Эбервиллей» Томаса Харди и «Приключения Шерлока Холмса» Артура Конан Дойла.
Утро выдалось хмурое, мелкий дождик моросил не переставая. Тротуары опустели, а вот книжную лавку оккупировали четыре светские дамы в зимних туалетах. Компанию им составлял старичок, похожий на мечтательно-грустного поэта: глубокие морщины на лбу, горькая складка у рта, щегольская бородка.
Морис Ломье прижался носом к витрине: на середине лестницы, ведущей в комнаты второго этажа, стоял Кэндзи Мори, один из владельцев магазина, а приказчик Жозеф Пиньо читал газету, прислонившись спиной к каминной полке с бюстом Мольера. Компаньона Кэндзи, Виктора Легри, нигде не было видно.
Морис Ломье перебрался под козырек подъезда соседнего дома, помедлил несколько мгновений и постучал в стекло привратницкой. «Шевелись, черт бы тебя побрал, ты не можешь просто взять и отступиться!»
Мишлин Баллю бросила чистить морковку и репу. Век подходил к концу, умножая мерзости жизни. Вокруг было полно чудаков, но Мишлин ничему не удивлялась с тех пор, как они с ныне покойным мужем Онезимом переехали в квартал литераторов и студентов. Она едва обратила внимание на хлыща, который мок под дождем. «Наверное, раздает проспекты, — подумала она. — Мог бы выбрать денек получше!»
— О, хранительница прохода, богиня вестибюля, снизойдите до меня, укажите, где живет почтенный мсье Легри.
Мишлин Баллю приготовилась дать нахалу от ворот поворот, но обращение «богиня» прозвучало нежной мелодией для слуха той, которая втайне от всех называла себя Балкис, царицей Савской. Как тут устоять? Она торопливо развязала тесемки фартука, поправила непокорную прядь и указала — пожалуй, слишком торопливо — пальцем на лестницу:
— Второй этаж, слева.
Фатоватый тип, не поблагодарив, начал взбираться по ступеням, и Мишлин рявкнула ему вслед:
— Вряд ли они вас впустят, эти глухие тетери! А ковер тут постелен не для всяких грязных псов!
Кипя от ярости, достойная дама вернулась к своим овощам.
— Старая дура, вот ты кто, Балкис Баллю, чокнутая простофиля, и все тут.
Морис Ломье нерешительно топтался у дверей квартиры. Его отношения с Легри были далеко не самыми теплыми, и Морису было нелегко заставить себя обратиться к Виктору за помощью. Он сделал глубокий вдох и позвонил.
На пороге возникла приземистая матрона с половником в руке. Собранные в пучок волосы держало устрашающее количество шпилек. Остолбеневший Ломье отпрянул назад и заголосил:
— О, незаменимая Амальтея, фея этого дворца, я жажду поговорить с мсье Легри, у меня к нему личное дело.
Эфросинья Пиньо нахмурилась и попыталась вспомнить, где и когда видела этого бесноватого.
— Живет он здесь, но в этот час всегда находится внизу, в магазине, где же еще ему быть! — гаркнула она и, не дав визитеру времени задать следующий вопрос, захлопнула дверь.
«Что это еще за тип? До чего же странные бывают люди! О-хо-хо, грехи мои тяжкие, мало мне других забот, теперь вот еще и дворецким приходится служить! Неужто мсье Мори вообразил, что я превращусь в восьмирукого идола, вроде той гадкой статуэтки, что красуется у него на столике? Я, мать его зятя! Ну уж нет, пусть даже не надеется!»
Эфросинья заперла дверь. Когда она колдовала над кастрюлями, поминая вслух этапы крестного пути Спасителя, никто, даже самые близкие, не имели права ее отвлекать. В результате теперь Кэндзи готовил себе чай в гостиной, на спиртовке. А Эфросинья, которая собиралась в скором времени стать бабушкой, надзирала за невесткой почище попечительницы беременной вдовы в эпоху Капетингов. Мысль о том, что будущий внук унаследует дурную кровь Айрис Пиньо, в девичестве Мори, приводила Эфросинью в бешенство. Каждый вечер, закрывшись в своей двухкомнатной квартирке на улице Висконти, где она теперь жила одна, Эфросинья придумывала сбалансированные меню, ловко маскируя мясо и рыбу в овощных пюре, слоеных пирожках и крокетах. Она старалась для продолжателя знаменитого шарантского рода, японские предки внука (в том, что родится мальчик, достойная матрона не сомневалась!) ее мало волновали. Времени на раздумья у Эфросиньи хватало: после женитьбы сына она больше не отвечала за порядок в квартире на улице Сен-Пер и в жилище Виктора и Таша Легри на улице Фонтен. Мсье Мори нанял для этой работы Зульму Тайру. Юное бестолковое создание отличалось ловкостью слона в посудной лавке, и хозяева давно перестали считать количество разбитых новой служанкой ваз, стаканов и тарелок. Мсье Мори горько сожалел, что сменил мадам Пиньо на неуклюжую недотепу, но молчал — ведь Эфросинья только и ждала, чтобы он вслух признал свою ошибку! Она с первого взгляда раскусила ни на что не годную девицу, но мсье Мори считал себя умнее всех и нанял Зульму, поддавшись на ее чары. Все мужчины одинаковы, думают не головой, а…
— Тем лучше! Пусть хоть все разворотит, так ему и надо! Но к малышу я ее и близко не подпущу! — ворчала Эфросинья, нарезая говяжью печенку под аккомпанемент «Отче наш» и «Богородице Дево радуйся…».
Она записывала в дневник все прегрешения и недостатки окружающих и теперь вознамерилась дополнить характеристику Зульмы Тайру, а также описать смешного надоеду в берете, которого только что выпроводила вон.
Никто не вышел на звяканье колокольчика, когда Морис Ломье переступил порог книжного магазина. Он схватил со столика, где были выложены новинки, «Сказки из хижины» Октава Мирбо и спрятался за книгой, а потому не увидел раздраженного лица Жозефа Пиньо.
— Прошу вас, мсье Пиньо, продолжайте! — воскликнула похожая на козу дама.
И Жозеф продолжил чтение вслух:
После того как следователь и руководитель экспертной лаборатории закончили осмотр места происшествия, кафе «Терминюс» снова принимает посетителей. Часть дня и весь вечер любопытные стеклись на улицу Сен-Лазар и отирались среди завсегдатаев в надежде узнать детали. Людской поток подхватил нас, внес в одну дверь и вынес из другой. Агент Пуассон пытался заступить дорогу террористу, и тот ранил его двумя выстрелами в грудь. Префект Лепин посетил мужественного агента у него дома на улице Сен-Луи-ан-л’Иль и вручил ему Орден Почетного легиона.
— Этот человек — герой, ему нужно поставить памятник! — звенящим от волнения голосом объявила дама в репсовом платье цвета баклажан с меховой муфтой в руках, из которой свисали поводки шипперке [288]и мальтийской болонки.
— Вы слышали, Рафаэль, на вокзале, где я была несколько часов назад с мадемуазель Хельгой Беккер и моей кузиной Саломэ, произошло покушение! — простонала пухленькая дама.
— Анархисты, что тут скажешь! Счастье, что взрывное устройство, скорее всего — котелок, начиненный порохом и пулями, — угодило в люстру, изменило траекторию и упало на столы, иначе было бы не двадцать раненых, а Бог знает сколько убитых! — воскликнула Бланш де Камбрези, получившая от Жозефа Пиньо прозвище Коза.
— Продолжайте, мсье Пиньо, — приказала величественная дама с мучительно перекошенной половиной лица.
Морис Ломье потерял терпение и решил привлечь внимание Жозефа, но не успел — тот откашлялся и продолжил чтение:
Также весьма похвально действовали агенты Биго и Барбесу; анархист напал на них на Римской улице, завязалась схватка, и они скрутили преступника. Помощь им оказали прохожие. Напомню, дорогой читатель, что наш горе-подрывник — явный меломан, ведь он решился действовать в тот момент, когда оркестр исполнял «Марту» Флотова. [289]Хлыщеватый молодой человек лет восемнадцати с жидкими усиками и светлой бородкой отказался сообщить свое настоящее имя. «Я — Икс из Пекина», [290]— заявил он. — Больше вам ничего знать не нужно.
— Наглец! Я бы не дожидался судебного процесса, а просто отрубил бы этому «жителю Пекина» голову! Или обвязал его динамитом и послал на передовую! Рано или поздно мы возьмем под контроль Мадагаскар! — проблеял старичок.
— Мадагаскар? — переспросила пухленькая дама. — Значит, вы разделяете убеждения полковника де Реовиля?
— Я никогда не бросаю слов на ветер, дорогая мадам де Флавиньоль. У меня есть связи в министерстве. Мадагаскар без труда офранцузится, как только мы станем там хозяевами.
— И непокорный Индокитай тоже будет нашим, если мы вырвем с корнем «желтую» культуру и заменим французским языком все аннамские диалекты. Таково мнение знаменитого исследователя Габриеля Бонвало, — важно заявила дама с перекошенным лицом.
— Весьма похвально, что вас так волнует продвижение нашей культуры по миру, дорогая мадам де Бри, — похвалил старичок.
— Конечно, заботит. Я пережила инсульт, сочеталась браком с полковником де Реовилем и теперь решила создать художественный салон в своем особняке на улице Барбе-де-Жуи. Я устраиваю ужины и принимаю членов Комитета Дюплекса, [291]а они весьма осведомлены в этом вопросе. Мой четвертый муж не устает повторять: «У Поднебесной Империи нет языка, значит, мы должны дать его этой стране!».
— Браво!
Жозеф, который был доведен до исступления болтовней «бабищ» (так он называл толпившихся вокруг него трещоток), и прекрасно видел Мориса Ломье (который год назад пытался соблазнить Айрис), решил укрыться за газетой и вдруг наткнулся взглядом на заметку внизу полосы.
«Пасс-парту», пребывающая в постоянном поиске самых захватывающих романов, счастлива сообщить, что получила эксклюзивные права на публикацию второго произведения мсье Жозефа Пиньо. Наши читатели будут иметь удовольствие прочесть первые главы уже в следующем месяце. Те из них, кто по достоинству оценил «Странное дело Анколи» (роман издан у Шарпантье и Фаскеля), смогут насладиться готическими приключениями бесстрашной Фриды фон Глокеншпиль и ее пса Элевтерия, ищущих проклятый янтарь. Повествование понравится господам, дамам и девицам с нежной душой.
У Жозефа перехватило дыхание, он сложил газету, положил ее рядом с бюстом Мольера, почесал в затылке и пробурчал себе под нос:
— Вот подлецы! А ведь я с октября жду от них ответа! Мы же даже договор не обсудили! Аванс в двести франков — пустяк! На сей раз я потребую тысячу! Клюзель упрется, это ясно. Я уступлю, соглашусь на восемьсот, иначе… — Он потер руки. — Меня ждут слава, почести и все такое прочее! Нет, ну что за негодяи! Задержали публикацию моего шедевра, чтобы потешить самолюбие этого жалкого писаки Пеллетье-Видаля! Стиль — ужасный, интрига — пошлая! Зато он обедает с Полем Бурже!
Морис Ломье направился к камину, но тут в магазин ворвалась дама в шляпе с перьями, оттолкнула его и ринулась к Жозефу.
— Олимп, какой приятный сюрприз! — прощебетали «бабищи».
— Мсье Пиньо, будьте так любезны принести мне «Несчастья Софи» графини де Сегюр, урожденной Ростопчиной, я собираюсь читать ее близнецам моей племянницы Валентины — Гектору и Ахиллу.
— Эта книга, должно быть, на складе.
— Так не медлите, молодой человек, сбегайте за ней, и поживее!
— А кто будет стеречь лавку?
— От кого, от нас? Неужели вы усомнитесь в нашей честности? — воскликнула Олимп де Салиньяк.
Рафаэль де Гувелин — дама с собачками — бросив на Жозефа заговорщический взгляд, проговорила:
— Чудесная история! Весьма поучительное чтение! Все мы плакали над главой, где Софи хочет вылечить свою куклу от ужасной мигрени, прописывает ей горячую ножную ванну, и восковая любимица остается без ножек. Так трогательно!
— Дорогая, а вы уверены, что пересказываете близко к тексту?
— Совершенно уверена, Олимп. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая то место, когда наивная Софи отрезает головы несчастным золотым рыбкам.
— Хм… Пожалуй, я лучше я куплю мальчикам оловянных солдатиков. Да, именно так, это поможет воспитать в них чувство долга и любовь к родине. Вы идете, мадам?
Зашелестели шелка, по залу пробежал сквознячок, и дамы, не попрощавшись с Жозефом, покинули магазин, прихватив с собой старичка, отиравшегося рядом с госпожой де Реовиль.
Взгляды Мориса Ломье и Жозефа схлестнулись, как у двух дуэлянтов, готовых драться насмерть, вот только поединок вышел словесный.
— Кого я вижу! Кабацкий Рубенс!
— Будь я проклят, если это не Дюма для бедных! Как поживает ваша Дульсинея?
— Не тешьте себя иллюзиями, Айрис теперь — госпожа Пиньо.
— Париж кишмя кишит одинокими музами. Передайте вашей супруге мои соболезнования.
— По какому поводу?
— Она променяла драгоценную свободу на суровые будни супружества. Сожалею, что побеспокоил вас…
— Именно что побеспокоили! Убирайтесь!
— Не раньше, чем поговорю с мсье Легри, у меня к нему важное дело.
— В таком случае, я буду избавлен от вашего присутствия: мой шурин сейчас находится на улице Фонтен.
— Неужели милейший Легри позволяет вам, своему зятю, оставаться простым приказчиком? Это же эксплуатация!
— Я запрещаю вам…
— Прощайте, о счастливейший из супругов! — пропел Морис Ломье, приподнимая берет. — И передайте вашей достойной половине, что я готов запечатлеть ее в профиль в анфас, в фате или без фаты — как она того пожелает!
Пока Жозеф поискал глазами, что бы швырнуть нахалу в голову, Ломье испарился.
Гнев Жозефа стих, но его одолели черные мысли. Да, он действительно ничтожество — и в книжном деле, и в литературе. Айрис его не любит, а младенец родится горбатым.
— Малыш, я приготовила на ужин твое любимое блюдо, тебе пора подкрепиться, — громогласно заявила, входя в лавку, его мать. — Я поставлю его в буфет, тебе останется только разогреть.
Мысль об ужине вернула Жозефу жизнелюбие.
«Блеск! Сочный ростбиф с жареной картошкой!»
Таша задумчиво покусывала ноготь большого пальца, размышляя, какую из двух картин выбрать: портрет обнаженного мужчины со спины или парижские крыши в сумерках. Ей хотелось посоветоваться с Виктором, но тот проявлял снимки, закрывшись в лаборатории, и она удержалась от искушения.
— Пусть будут крыши.
Осенью 1893 года, в присутствии ближайших родственников, они поженились в мэрии Девятого округа, после чего уговорились не мешать друг другу в работе. По утрам каждый отдавался своей страсти: он — книготорговле и фотографии, она — живописи и иллюстрированию. Если удавалось выкроить свободный часок, они вместе обедали на улице Фонтен. Хозяйством в доме ведал бывший метрдотель Андре Боньоль, избавивший супругов от услуг Эфросиньи Пиньо, которая всюду совала любопытный нос.
Если днем встретиться не получалось, супруги ужинали вдвоем, хотя Таша часто задерживалась в городе: ей приходилось встречаться с заказчиками и коллегами, а еще она давала уроки акварели в студии своей матери Джины. Она испытывала вину по отношению к Виктору, и хотя он уверял ее, что не обижается, старалась хотя бы по воскресеньям уделять мужу внимание. Они подолгу нежились в постели, гуляли по набережным Сены или отправлялись наслаждаться природой за город.
Таша очень боялась официального статуса супруги, но после замужества ее независимость ничуть не пострадала. Виктор был как никогда заботлив и внимателен, а их взаимное влечение ничуть не слабело с годами.
«Супружеская жизнь подобна процессу топки печи: если тяга слишком сильная, разгорается пожар, а если кислорода не хватает, начинается чад», — утверждал Кэндзи. Но Таша опасалась, что совместный быт может породить опасную для любви скуку.
«К черту! Ты должна доверять любимому человеку. Он, как и ты сама, ненавидит правила и плюет на условности! Carpe diem! [292]» — сказала себе она.
Владелец «Ревю бланш» Таде Натансон, [293]с которым она недавно начала сотрудничать, прислушался к совету Жана Вюйара [294]и согласился в конце месяца выставить двадцать работ Таша на улице Лаффит.
— Двадцать, вы поняли? И отберите лучшие! — сказал он ей.
Она не должна ошибиться, а значит, придется просмотреть все парижские крыши, мужскую и женскую обнаженную натуру, античные сюжеты и ярмарки.
Таша поставила рядом «Семью канатоходцев» и «Укротительницу хищников». Кажется, этот тигр похож на чучело толстого кота. Грудное мяуканье подтвердило ее сомнения. Полосатая кошка, год назад подобранная Жозефом на улице, которой хозяева не удосужились придумать кличку и так и звали Кошкой, нетерпеливо помахивала пушистым хвостом, требуя, чтобы ее выпустили погулять.
— Ты права, моя красавица, голосуем за икарийские игры. [295]
Таша приоткрыла дверь мастерской, смотрела, как кошка перебегает через двор, и задумчиво мяла в руках кружевные перчатки, борясь с искушением отправиться в фотолабораторию к Виктору.
Кошка с трудом протиснулась в свой лаз и потрусила в сторону кухни. Справив нужду, она принялась шумно скрести когтями пол, давая хозяевам знать, что все в порядке и за ней нужно убрать. Виктор промыл снимки в цинковой ванночке, повесил их сушиться, погасил керосиновую лампу с замазанным красной краской колпаком и покинул лабораторию.
Она располагалась прямо в квартире. Там еще имелись кухня, туалетная комната и просторная спальня, куда при переезде с улицы Сен-Пер Виктор ухитрился втиснуть свой письменный стол с откидной крышкой и конторку. На стенах висели акварели Констебля, два портрета Гейнсборо и наброски тушью фаланстеры Фурье. Выполненный сангиной портрет матери Виктора, Дафнэ, в овальной раме соседствовал с изображением Таша в костюме Евы и портретом Кэндзи. Виктору пришлось расстаться с массивным столом и шестью стульями, но застекленный книжный шкаф он сохранил. Открыв дверцу, он взял с полки «Галантные празднества» Верлена, улегся на кровать и стал перелистывать томик в поисках любимого стихотворения:
Чувство эротического наслаждения медленно погружало Виктора в сладостную истому, из которой его вывела Кошка: она вдруг решила, что ей совершенно необходимо размять лапки.
— Ах ты гадкое животное! — ойкнул Виктор. — Прекрати вертеться! — шепнул он и протянул руку, чтобы погладить пушистую красавицу, к которой успел привязаться.
Когда она окотится? Таша уверяет, что со дня на день. Что они будут делать с выводком котят? Неужели придется обратиться к милосердному Раулю Перо, секретарю комиссариата Ла Шапель, покровителю бездомных собак и оставшихся без хозяев черепах?
Он представил себе беременную Таша. Фигура Айрис уже заметно округлилась, что давало повод подозревать, что она и Жозеф нарушили запрет Кэндзи и познали друг друга задолго до того, как их благословил кюре прихода Сен-Жермен-де-Пре. Сам Виктор не принимал никаких мер предосторожности в интимных отношениях с женой, но Таша оставалась хрупкой и тоненькой, как девочка. Виктор был доволен — перспектива стать отцом его пока что не воодушевляла.
— Я не готов поступиться своим внутренним «я», — сказал он блаженно мурлыкавшей Кошке.
Да, ему уже тридцать четыре. С чувством собственника по отношению к Таша он кое-как справился, но что будет, если у них появится ребенок? Когда жена сказала ему о выставке, организованной «Ревю бланш», он ее поддержал, хотя это предприятие его вовсе не обрадовало — он был уверен, что все посетители-мужчины будут вертеться возле Таша, раздевая ее взглядами. Виктора не успокаивал даже тот факт, что вместе с картинами Таша будут выставлены три его фотографии.
А еще его угнетала необходимость постоянно врать Кэндзи. Он вел себя как лицеист, сочиняющий небылицы, чтобы оправдать свои прогулы.
— Давно пора признаться, что я сыт магазином по горло и хочу заниматься фотографией! — в сердцах сказал себе Виктор.
В дверь постучали — коротко, три раза. Кошка мгновенно скрылась под кроватью.
— Открыто! — крикнул Виктор.
На пороге стоял высокий бородач в бархатном берете. Виктор не удержался от язвительной реплики:
— Увы, я вас разочарую — Таша тут нет.
— Вот и хорошо, у меня к вам конфиденциальный разговор, Легри. Сожалею, что прервал вашу сиесту, но я на ногах с самого утра, так что… вы позволите?
Не дожидаясь ответа, Ломье плюхнулся на кровать рядом с Виктором. Мужчины обменялись неприязненными взглядами, Виктор сделал попытку подняться, и Морис Ломье насмешливо ухмыльнулся.
— Поторопитесь, Легри, вдруг войдет Таша? Что скажет эта невинная душа, если застанет нас в такой позиции?
До крайности раздраженный Виктор вскочил, разгладил костюм и закурил, забыв об обещании жене не дымить в комнатах.
— Успокойтесь, — бросил Ломье, кивнув на кресло.
Но Виктор садиться не пожелал, и Ломье тоже встал, уронив разложенные на столике фотографии.
— Надо же, какие сюжеты! Потрясающе! Кто бы мог подумать, что вас так заинтересует изнанка жизни нашего современного Вавилона! Я думал, вы более легкомысленны.
— А вы все так же привержены темной гамме?
— Мой бедный друг, в том, что касается живописи, вы безнадежно отстали от жизни. Знаете, что Ренуар проповедует юным умникам, которые выбрасывают в Сену тюбики с черной гуашью? «Черный — очень важный цвет. Возможно, самый важный». Ничего удивительного — с его-то фамилией… [297]
— Я с ним совершенно согласен, потому и люблю темные стороны жизни столицы.
— Ошибаетесь, вас интересует не черный, а… серый. А это всего лишь оттенок, согласны?
— Прошу вас, довольно об этом! Что вам нужно?
— Вот это рассудительность! Ну и хладнокровие! Я потрясен, я…
— Выкладывайте!
— Ой-ой-ой, как вы меня напугали! Ладно, — Ломье опустился в кресло. — Меня привело к вам деликатное дело, за которое я не очень-то хотел браться. Если бы Мирей Лестокар не заставила меня…
— Мирей Лестокар?
— Ну же, Легри, вспомните: два года назад вы любовались ею на улице Жирардон. Брюнетка с пышными формами. Мими! Моя модель, моя муза, моя цыпочка. О, женщина, счастье художника!
— И чего ждет от меня эта самая Мими?
— Света, дорогой друг. Она усердно читает отчеты о ваших расследованиях — слишком опасных, на мой вкус. Вы стали ее кумиром. К счастью, я не ревнив. Вы не нальете мне выпить?
— Могу предложить только воды из-под крана. Так вы будете говорить или нет?
Ломье поудобнее устроился в кресле.
— Буду краток. У Мими есть кузина, Луиза Фонтан, — Мими зовет ее Лулу. Три недели назад Лулу исчезла, будто испарилась — не появляется ни на работе, ни дома. И Мими каждый день терзает меня просьбами: «Пойди к мсье Легри! Уговори его взяться за это дело! Он ее найдет, я в это верю». В конце концов я сдался. Заплачу, сколько скажете — в разумных пределах… Не расстреливайте меня взглядом! В нашем материалистическом обществе у каждого есть цена. Я спрашиваю, сколько стоите вы. Я бы никогда не стал злоупотреблять вашим драгоценным временем, не предложив взамен скромного вознаграждения.
— Что вы такое говорите?
— Вы ведь частный сыщик?
В комнату вошла Таша.
— Я обещала не мешать тебе, дорогой, но мне очень…
Она замолчала на полуслове, заметив Ломье.
— Приветствую тебя, о соблазнительная сестра по цеху. Слышала, что говорят на Монмартре? Это сенсация! Будто бы великолепная и талантливая Таша Херсон ответила «да» книготорговцу, увлекающемуся раскрытием преступлений. Она спутала любовь с иллюзией безопасности и — хлоп, птичка в клетке! Я, конечно, все опровергал.
— Как ты узнал?
— «Бибулус» на улице Толозе — прибежище болтунов. Хозяин заведения Фирмен водит дружбу с заместителем мэра Девятого округа, а тот — завсегдатай биллиардного зала в «Поддатой собаке». Не переживай, моя птичка, какая разница, кто прочел объявление о бракосочетании в мэрии. Кстати, могла бы пригласить меня, я бы осыпал тебя рисом, выпили бы шампанского… — И, довольный произведенным впечатлением, Ломье принялся рассматривать свои ногти.
— Так что же ты не кричишь об этом на всех углах?
— Я? Закладывать товарищей? За кого ты меня принимаешь!
— Ты спустился с Холма, чтобы сообщить мне эту новость? Что ты тут забыл?
— Тебя, прелестное дитя.
Таша унюхала запах табака, хотя Виктор успел незаметно спрятать окурок за книгами, и окинула мужчин подозрительным взглядом. Что замышляют эти двое? Они ведь терпеть друг друга не могут!
— Дорогой, когда освободишься, удели мне немного времени, я хочу с тобой посоветоваться, — сказала она Виктору и вышла, сопровождаемая вылезшей из укрытия Кошкой.
— Вы счастливчик, Легри, у вашей маленькой женушки есть характер. Ох уж мне эти пылкие чувства! Лекарство от одиночества или гиря на ноге? Что скажете?
— Нет, нет и нет!
— Странный ответ, Легри.
— Нет — это ответ на просьбу мадемуазель Лестокар.
— Мими — и никак иначе. Она будет страшно разочарована и превратит мою жизнь в ад.
— Зачем вы с ней живете, если так плохо думаете о супружестве?
— Привычка, лекарство от одиночества и гиря на ноге — до тех пор, пока не наскучит, а тогда — adios, епе maitia, [298]уезжаю в Испанию, пришлю тебе кастаньеты. Подумайте, Легри, плачу вам двадцать франков, я продал картину.
— Дело не в деньгах, они для меня не проблема.
— Вам везет, мне они тяжело достаются. Прощайте, Легри, еще увидимся. И улыбнитесь, ведь жизнь — забавная штука! — Ломье бросил взгляд на маленький портрет Таша, который он сам написал, — задолго до того, как она вышла замуж за Виктора. — Признайте, Легри, я не самый плохой художник на свете! А уж модель до чего соблазнительная…
Оставшись наконец в одиночестве, Виктор приоткрыл окно, дрожащими пальцами достал из пачки вторую сигарету и закурил.
Морис Ломье пробежал через садик с чахлыми розами. Бродячие кошки порскнули в разные стороны, когда он вставил ключ в замок своего жилища на первом этаже. Мими куда-то исчезла, и он надеялся добавить кое-какие штрихи к портрету Жоржа Оне, который обещал закончить к концу месяца. От этого заказа зависело его финансовое благополучие.
Ломье напевал, пытаясь довести до совершенства не желавший закручиваться ус. Дрова в печи потрескивали, а значит, пышная брюнетка, изображенная на всех пятнадцати портретах, скоро появится. Так оно и случилось: Мими вернулась с горшком супа и газетой четырехдневной давности, которую стащила у торговца фруктами с улицы Норвен.
— Ты с ним поговорил? — дрожащим голосом спросила она.
Морис Ломье вытер руки о фуфайку, перелил суп в кастрюльку и поставил на огонь.
— Он отказывается.
— Даже если ему заплатят?
— Особенно если заплатят — от этого пострадает его самолюбие. Меня это вполне устраивает! Пока не получу деньги за картину, мы будем на голодном пайке.
Мими нервно рвала газету, комкала ее и кидала в огонь, а потом вдруг замерла, словно окаменела, не в силах оторвать взгляд от какой-то заметки.
— Это она, я уверена! Какой ужас!
— Что стряслось, моя курочка? — поинтересовался Ломье, разливая суп по тарелкам.
— В Ла Виллетт нашли задушенную девушку. Тело в морге. Нужно туда сходить! — воскликнула Мими, схватила любовника за плечо и тряхнула так сильно, что он чуть не подавился супом.
— В Ла Виллетт? Мими, подумай сама: в этом городе полным-полно юбок, почему ты решила, что это Лулу?
— Интуиция. И потом, она никогда не исчезала без предупреждения. С тех пор как я в Париже, мы виделись каждые две недели. Мы ведь вместе росли и были друг другу как сестры!
— «Родственные души находят друг друга, если умеют ждать»… Хорошо сказано, правда, милая? Увы, это не я — Теофиль Готье. Успокойся и пусти эту газетенку на растопку.
Мими топнула ногой, схватила кисть, ткнула ею в палитру, обвела красным статью, сложила листок вчетверо и накинула теплую шаль поверх широкой шерстяной пелерины.
— Как это на тебя похоже! — раздраженно воскликнула она. — «В этом городе полным-полно юбок!» Признайся, стоит мне отвернуться — и ты во всех подробностях изучаешь чужое белье. А девять из десяти натурщиц вообще позируют тебе без ничего!
— Полно тебе, полно! На что мы станем жить, если я не буду зарабатывать на хлеб? Хочешь вернуться на пан…
— Мне что же, упасть на колени и благодарить тебя за то, что пустил в свою постель? Да ты совсем сдурел от этой мазни! — Она махнула рукой в сторону стоявших у стены полотен.
— Ты тоже раздевалась, когда позировала мне, Мими!
— Ты меня не любишь! — со слезами в голосе крикнула она.
— Черт, а суп? Да что с ними со всеми такое? Любовь, любовь! Куда ты помчалась, идиотка?
— Сам ты кретин! В морг.
Ломье натянул на голову берет, надел пальто с ратиновым воротником и кинулся следом за Мими по улице Жирардон.
— В морг, в морг… Миленькое дельце! — бурчал он, пытаясь догнать подругу.
Погода испортилась. Ветер усилился, пошел снег, и видимость ухудшилась. Виктор задержался в книжной лавке «Эльзевир» — нужно было закончить инвентаризацию — и теперь медленно брел по улице, опустив голову и мысленно обзывая себя дураком. Надо было сочинить для Кэндзи какую-нибудь правдоподобную историю и остаться в уютной квартире! Ему все труднее выполнять обязанности компаньона, и это при том, что, к вящей радости Жозефа, он в последнее время все чаще спихивает свою работу на него.
Виктор едва не столкнулся с выходившей из ворот парой.
— Мсье Легри, умоляю, помогите! — со слезами в голосе воскликнула женщина, схватив его за рукав.
— Лулу мертва, ее убили. Мы только что из морга. Ужасное зрелище, — подхватил мужчина. — Мими в ужасном состоянии, а я… Будьте великодушны, Легри, угостите нас выпивкой, я чертовски замерз.
В желтом свете газовых фонарей лицо Мориса Ломье выглядело непривычно серьезным. Виктор встревожился и повел их в винную лавку на улице Дуэ.
Они устроились за столом у печки и заказали красного вина. Виктор быстро вспомнил спутницу Ломье, знаменитую Мими: ее пышное тело красовалось почти на всех его полотнах. Она комкала в руках мокрый от слез платок и то и дело подносила его к глазам. Кое-как справившись с рыданиями, Мими проговорила:
— У меня есть бабушкина серебряная брошка, я заложу ее и заплачу вам, сколько скажете.
— Ты ставишь мсье Легри в неловкое положение, — шепнул Ломье.
— Плевать, раз это единственный способ убедить его! Так вы согласны, мсье Легри?
Виктор молчал, разглядывая содержимое стакана.
— Нам вот что непонятно, — продолжил Ломье. — Лулу сидела без гроша, а нам сказали, что на ней было роскошное платье. А еще она почему-то покрасилась в брюнетку.
Виктор поднял голову и понял, что проиграл. Невозможно упираться, когда у женщины покраснели от слез глаза, губы распухли, а на лице полное отчаяние. Будь с ним Таша, она бы наверняка его приревновала.
— А какого цвета они были прежде? — поинтересовался он.
— Лулу была рыжевато-золотистой блондинкой, чистый Боттичелли! Рядом с телом валялась бархатная маска. В этой мизансцене есть аромат тайны, способный вас привлечь, Легри.
— Считаете меня садистом? В убийстве женщины нет ничего привлекательного, — кислым тоном произнес Виктор.
— Золотые слова, мсье Легри! — воскликнула Мими. — Произошла трагедия, а этому бесчувственному болвану, — она показала на Ломье, — хоть бы хны!
— Ты не права, козочка моя, меня чуть не стошнило.
— Но уж точно не из-за трупов, все дело в запахе фенола. А я, как увидела, что моя бедная Лулу лежит голая с лиловой шеей… Боже милосердный! — Мими спрятала залитое слезами лицо в шаль.
Виктор протянул руку, чтобы похлопать ее по плечу, она ухватилась за нее и рассыпалась в благодарностях.
— Благодарю вас, мсье, вы способны сочувствовать чужому горю!
— У меня тоже есть сердце! — проворчал Ломье и поцеловал Мими в лоб. Она прижалась к его плечу.
— Вы заявляли об исчезновении подруги в полицию? — спросил Виктор.
— Да вы с ума сошли, Легри! — воскликнул Ломье. — Мы и в морге не признались, что знаем ее. Полиция! С ними свяжешься — жди беды. Я чист перед законом, но Мими… Прежде чем мы сошлись, она торговала своими прелестями и состоит на учете в префектуре. Так да или нет?
— Да, мадемуазель, я берусь за расследование, — кивнул Виктор, высвобождая из пальцев Мими свою руку. — Мне нужен адрес вашей подруги. И адрес места, где она… работала.
Он деликатно кашлянул и полез в карман за карандашом.
— О, она была честной девушкой, работала на мануфактуре по пошиву готового платья, на улице Абукир, 68. А жила на улице Шофурнье, 8 — в двух минутах ходьбы от Компании по прокату легких экипажей, в меблированной комнате.
— Где ее нашли?
— Перед ротондой Ла Виллетт. Вот, здесь написано.
Мими протянула Виктору номер «Энтрансижан» за 10 февраля. Он пробежал обведенный красным текст.
— Я могу взять эту газету с собой?
— Да, конечно. Вы сделаете все, что нужно?
— Постараюсь.
— Во сколько это нам встанет?
— Сохраните брошь вашей бабушки, мадемуазель Мирей. Ломье мой давний приятель, мы познакомились в 1889-м, на выставке в кафе «Вольпини». Чего не сделаешь для друга, так ведь, Морис? — ответил Виктор и заплатил по счету.
— Вы настоящий джентльмен! — восхитилась Мими, сверкнув глазами.
Ломье встал и подал ей руку.
— Очень благородно с вашей стороны, Легри. Если я чем-то могу отблагодарить вас…
— Можете. Таша не должна ничего знать об этом деле, так что держите рот на замке.
— Буду нем как рыба, дорогой Виктор.
Они дошли до улицы Дуэ, где какой-то бедолага сгребал лопатой снег с тротуара.
— Буду держать вас в курсе, — пообещал Виктор и коснулся пальцами шляпы. — До свидания, мадемуазель Мирей.
Впервые в жизни Альфред Гамаш был так встревожен. Не помогала даже мысль о пышногрудой Полине, расстегивающей корсаж прямо у него перед носом. Знай он, какие неприятности повлечет за собой это свидание, легко бы без него обошелся. И все из-за Никодима, [299]не способного проявить ни малейшей инициативы!
Альфред прищурившись смотрел, как двуногие муравьи разгружают кирпичи из брюха баржи, перегородившей водоем Ла Виллетт. Его внимание привлек направлявшейся к нему мужчина: молодой, с правильными чертами лица и тонкими черными усиками, в твидовом костюме и сдвинутой на затылок мягкой шляпе.
«Новые неприятности на горизонте», — подумал он, когда незнакомец спросил:
— Скажите, вы не знаете, кто нашел задушенную женщину?
— Ну вот, сначала инспектор в опереточном доломане. Потом смуглолицый хромой. Теперь вы. Все его ищут. Жаль, что он смылся!
Виктор вздрогнул: слово «доломан» вызвало в памяти образ его вечного конкурента — инспектора Лекашера. «Значит, он уже вышел на охоту!»
— Простите, не улавливаю. Мсье Гамаш отсутствует? — спросил он человека в униформе.
— Гамаш — это я.
— Ах вот как! Значит, это вы охраняете таможню и, насколько мне известно, отлично справляетесь со своими обязанностями!
Альфред Гамаш колебался. Этот штатский держится по-свойски, но вдруг он — птица высокого полета, кто знает? Разве легко представить, как выглядят живущие на Олимпе боги! В таком случае глупо покрывать болвана Лорсона и рисковать своим местом.
— Я только констатировал смерть, а о том, другом — свидетеле преступления — никому ничего не сказал: он наивный простак, и я не хочу его подставлять. Бедняга Лорсон напуган до полусмерти.
— Лорсон?
— Мартен Лорсон. Он жил тут неподалеку, теперь ночует на бойнях. А днем шастает по городу! Думаю, он сейчас у своих дружков.
— Кто они?
— Бертье, Норпуа и Коллен. А может, добрался до Жакмена, тот работает на улице Фландр, на фабрике Эрара, где делают пианино. Эй, а зачем вы все записываете? Кто вы такой?
— Виктор Легри, к вашим услугам. Моя жена работает в газете «Пасс-парту», иллюстрирует для первой полосы политические и криминальные события. Она художница и сейчас готовится к выставке, вот и поручила мне собрать информацию.
— Так она художница! — воскликнул Альфред Гамаш: у него камень с души упал, и он даже прислонил штык к пилястру ротонды. — У меня тоже есть друг-художник. Вообще-то, на самом деле он сборщик налогов в таможне у заставы Ванв и малюет только на досуге. Я от его картинок не в восторге. У него есть «Артиллеристы», «Карманьола» и что-то там еще, но все здорово смахивает на пачкотню рекламщика, вроде этого: «Вы кашляете? — Пастилки „Жеродель“!» или «Консоме Жюлиуса Магги».
— Правда? Как интересно… — промычал Виктор, который уже выяснил все что хотел, и ему не терпелось уйти.
— Ну да. Мы с моей половиной ходим на все его выставки. В прошлом году были в Салоне независимых. Вот это был настоящий цирк! Знаете Анри Руссо? Его еще называют Таможенник Руссо? [300]С цветом и пропорциями у него явно не все в порядке!
— Моя супруга знакома с его работами. Что ж, благодарю вас за информацию, мне…
— Постойте, мсье! Прошу вас, не выдавайте журналистам Лорсона, вам ведь все равно, а он, бедняга, может совсем рехнуться от страха!
— Не бойтесь, если он расскажет мне свою историю, я подпишу ее «Аноним». А моя жена проиллюстрирует статью… импрессионистической композицией!
Альфред Гамаш вернулся на свой пост. Он был очень доволен собой: ему удалось усыпить бдительность важной шишки и поучаствовать в создании произведения искусства.
С серого неба сыпал мокрый снег, который таял, не успевая долететь до мостовой. Виктор осторожно шел по улице Фландр, боясь поскользнуться, и хвалил себя за то, что не взял велосипед. Утро было сумрачным, прохожие прятали носы в кашне и шарфы. По мокрой мостовой медленно ехали телеги с грузом, заляпанным грязью из-под колес омнибусов и фиакров, которые, впрочем, редко попадались в этом рабочем квартале. Все вокруг склоняло к меланхолии, но Виктора уже охватил знакомый азарт расследования.
На подходе к бойням, на первом этаже каждого дома, были кабачок или кафешка: «У адмирала», «У золотого тельца», «У белого барашка», «У серебряного барана». Возле карусели с уродливыми коровами и петухами из папье-маше играла шарманка, грохотали вагончики круговой железной дороги.
Виктор шел вдоль огромной площади. От столба с часами брали начало пять широких аллей. Он был в замешательстве. Что выбрать? Проспект свинарников? Северную, Центральную, Южную или Подъездную аллею? Окунуться в адское смешение криков, стонов, мычания, рева, щелкающих бичей? Какие ненасытные демоны правят этой геенной? — Люди, обычные люди, работники бойни в сабо, окровавленных фартуках, с деревянными кувалдами и тесаками.
Он миновал камеры для убоя и разделки скота: на каждой был номер, как на доме или квартире. Мясники подвешивали освежеванные туши на стальные крюки, и начинался кровавый балет, как на кухне людоеда.
Виктор опустил глаза, задержал дыхание и двинулся вперед. Его толкали, бранились ему вслед, но он шел и шел, стараясь не смотреть на горы мяса и потрохов. Он выдохнул только на пороге зала с низким потолком. То, что происходило внутри, потрясло и ужаснуло его. Пятеро крепких парней с засученными рукавами суетились вокруг длинного стола, и их руки — какой кошмар! — были по локоть в крови. Виктора затошнило, он отвернулся и тут же об этом пожалел. С деревянного подноса на него смотрели бараньи головы. Ужас в мертвых глазах теперь долго будет преследовать его по ночам. Он попятился, не в силах отвести взгляд от отрубленных голов, поскользнулся и едва не упал на землю рядом с потрошильщиками, извлекавшими из голов языки и мозги. Казалось, Виктор на машине времени переместился во времена Инквизиции, в камеру пыток, где мучили ни в чем не повинных жертв. Прошла минута, прежде чем он с грехом пополам собрался с мыслями и произнес бесцветным голосом:
— Норпуа, Коллен, Бертье?
— В требушином цехе! — гаркнул один из рабочих.
Виктор развернулся и пошел прочь. Ему хотелось как можно скорее забыть увиденное.
В первом цеху работницы сортировали рога и копыта, которые превратятся в расчески или пуговицы. Щетина из бычьих хвостов пойдет на подушки и султаны военных касок. Из ушной щетины изготовят тонкие кисточки.
Виктор вдруг подумал, что человечество строит свое благополучие, каждый день уничтожая миллионы живых существ. Ни одному историку не пришло в голову посчитать эти жертвы. Цивилизация покоится на Гималаях страдания и страха.
Он бы все отдал за то, чтобы оказаться подальше от этого места, но не сдался, не отступил.
Удача улыбнулась ему в третьем по счету цехе. Человек двадцать рабочих обрабатывали рубец — на будущие тапочки и бинты. Другие колдовали над зародышами овцы, которым суждено было стать хозяйственным мылом.
— Мсье Норпуа! Мсье Бертье! Мсье Коллен! — выкрикнул Виктор.
Один из рабочих указал ему на рыжего гиганта, полоскавшего под краном внутренности.
— Бертье вон там.
— Вы господин Бертье? Я ищу Мартена Лорсона, это очень важно.
Гигант кивнул и повел его во двор, по периметру которого стояли маленькие лачуги.
— Третья слева.
Виктор долго стучал, пока трухлявая дверь наконец не приоткрылась.
— Мсье Лорсон? Мартен Лорсон?
Человек с огромным животом и таким же толстым задом таращился на Виктора из-под линялого шапокляка.
— Я друг мсье Гамаша. Я ищу вас, чтобы вы описали мне ту ужасную сцену, свидетелем которой недавно стали… Тогда я, как детектив, смогу вас защитить.
Мартен Лорсон смотрел недоверчиво и ногой придерживал дверь.
— С чего бы мне вам верить? Покажите значок.
— Я частный сыщик, работаю по найму, мсье Лорсон, и к префектуре не приписан, но вы можете навести справки, вот моя карточка.
— Вы торгуете книгами?
— Да. Вот мой адрес, мсье Лорсон. Прощайте. — Виктор приподнял шляпу.
— Мсье, подождите! Вернитесь! — крикнул Мартен Лорсон.
В хибаре стоял полумрак и сильно воняло навозом. Виктору очень хотелось прикрыть нос платком, но он удержался.
— Гамаш и вправду за вас поручился?
— Говорю вам, он мой друг.
— Назовите его по имени.
— Альфред.
Мгновенный ответ Виктора развеял сомнения Лорсона. Он тяжело вздохнул и спросил, понизив голос:
— А вы не донесете легавым?
— Клянусь, что не донесу.
— Сигаретки не найдется?
— Конечно, найдется.
— Душу продам за несколько затяжек. — Мартен Лорсон протянул руку, но тут же спохватился. — Простите мне дурные манеры, я остался без денег, потерял работу и последние четыре дня побираюсь. Можно?
— Берите всю пачку.
— Простите за любопытство, мсье… Легри, но почему вас заботит моя безопасность?
— Вы, возможно, удивитесь, но я не только держу книжный магазин, но и пишу романы, поэтому меня интересуют преступления. Я их расследую — для себя, и платы, конечно, никогда не беру.
— Премного вам благодарен, — сказал Мартен Лорсон.
— А теперь позвольте мне задать вопрос.
— Слушаю вас.
— Что именно вы видели?
Мартен Лорсон закурил вторую сигарету.
— Я должен облегчить душу. Расскажу, как запомнил. Это не значит, что все произошло именно так — я много выпил и было темно…
Он описал женщину в маске, рассказал, как появился тип в мягкой шляпе, задушил ее, потом сбежал и почему-то вдруг вернулся. Мартен запинался, глотал половину слов, а в самом конце рассказа полез в карман мятого сюртука и достал серебряную цепочку с медальоном, на котором был покрытый эмалью стоящий на задних ногах единорог.
— Я подобрал это рядом с телом. Заберите его, он жжет мне руку. Этот талисман приносит несчастье, — шепотом сообщил он.
— Почему вы так считаете?
— С тех пор, как я его нашел, мне не везет.
Медленно, сгорая от желания стать единоличным владельцем материальной улики, Виктор сунул украшение в карман.
— Вы останетесь здесь?
— А вам что до того? — к Мартену Лорсону вернулась подозрительность.
— Вы можете мне еще понадобиться, ведь расследование только началось.
— Я сам с вами сам свяжусь.
— Я побеспокою вас только в крайнем случае, — настаивал Виктор. — Возможно, это вам пригодится… — и он протянул Мартену пять франков.
Тот поколебался мгновение, потом все-таки взял деньги, но тут же застыдился и решил вернуть монету.
— Нет-нет, оставьте себе, — сказал ему Виктор.
— Спасибо. Чертова жизнь… Знаете, мсье, я не всегда был таким…
— Догадываюсь. Прощайте.
— Совместители и бабы — вот погибель министерств! — проорал Лорсон в спину Виктору.
На выходе тот натолкнулся на толпу людей и остановился, не веря своим глазам: мужчины стояли отдельно от женщин, и все по очереди пили что-то красное и жидкое, принимая кружку из рук мясника.
Виктора прошиб холодный пот. Это было уже выше его сил.
— Встаньте в очередь! — приказал ему полицейский.
Он отрицательно покачал головой. Чувство реальности ускользало от него. Он прислонился к решетке и закрыл глаза. До него доходили слухи об этом обычае: считалось, что теплая свежая кровь исцеляет от астении и туберкулеза.
Дрожа всем телом, задыхаясь от запаха крови, он прошел через морозильный цех и оказался на берегу канала Урк. Бродячий пес равнодушно взглянул на него и вернулся к изучению помойного бака. Снег перестал.
Кэндзи ничем не выдал своего раздражения, когда его компаньон уже в который раз явился в лавку только к полудню. Он сел за стол и принялся невозмутимо редактировать весенний каталог. Но, внешне спокойный, кипел от гнева. «Никакого чувства долга! Меня воспринимают как предмет мебели! Все меня бросили!»
Айрис, его драгоценная девочка, центр его вселенной, совсем отдалилась: увлеклась Жозефом, этим самовлюбленным приказчиком, и вышла за него замуж. Тот после свадьбы стал просто невыносимо дерзок. А вскоре покой в доме будет нарушен воплями и капризами младенца. Эфросинья Пиньо — просто деспот. Виктор выполняет свои обязанности спустя рукава. Воистину, стареть — все равно что пить слишком горький чай. Или дело в том, что он слишком долго один? Кэндзи ощущал некую интеллектуальную расслабленность: груз прожитых лет гасил эмоции, но ему все еще хотелось заглянуть «за горизонт».
Внутренний голос нашептывал ему: «Живи своей жизнью! Ничто не мешает тебе снять квартиру в городе». Кэндзи разрывался между привязанностью к семье и жаждой независимости и не мог решиться покинуть дом номер 18 на улице Сен-Пер и книжный магазин «Эльзевир», которому отдал многие годы упорного труда.
Идея бегства пришла ему в голову накануне Нового года, когда он получил письмо от соблазнительной Эдокси Аллар, бывшей Фифи Ба-Рен, а ныне княгини Максимовой. Она уверяла, что не забыла о Кэндзи в ледяном Санкт-Петербурге и вскоре вернется в Париж. Впрочем, Эдокси больше не занимала мыслей Кэндзи, он мечтал о матери Таша Джине Херсон, воображая, как она переступит порог гарсоньерки, [301]которую он пока еще не решился снять.
«Но под каким предлогом заманить ее к себе? Как соблазнить умную, образованную и благочестивую женщину, уже немолодую, но выглядящую так молодо? Женщину, которая примет меня таким, каков я есть?»
Для начала он попросит ее совета насчет совершенно безобидных вещей — как отделать квартиру, какого цвета занавески выбрать. Потом откроет ей парочку секретов и заставит смеяться…
Кэндзи нравилось сочинять прелюдию к любовным отношениям, обещавшим наслаждения, сильные чувства и надежды на будущее.
Скудная дневная трапеза заставила его принять решение. Виктор остался завтракать, и раздраженная Эфросинья, которая терпеть не могла подобные сюрпризы, объявила, что урежет порции, потому что готовила на четверых, а не на пятерых. Достойная матрона подала салат из стеблей сельдерея и бобы под соусом бешамель. Овощное меню вполне подходило Айрис, но не могло утолить голод мужчин. Не желая навлечь гнев Эфросиньи, которая отказывалась присесть, пока они не опустошат тарелки, Виктор, Жозеф и Кэндзи отдали дань ее стряпне и надеялись насладиться апельсиновым бланманже, но тут Айрис перестала жевать, незаметно вытащила пальчиком изо рта какой-то кусочек и принялась его разглядывать.
— Кажется… Кажется, это сало!
Эфросинья взревела, как разъяренный бык:
— Скажите еще, что я вас травлю! О Боже, Боже, какой тяжкий крест я несу!
Айрис ждала, что Кэндзи и Жозеф ее поддержат, но они предпочли хранить нейтралитет, хотя тоже опознали среди зелени ароматные шкварки.
— И эти люди считают себя мужчинами! — возмутилась Айрис. — Ни на кого нельзя положиться!
Она вскочила из-за стола, убежала и закрылась у себя в комнате. Жозеф сказал матери:
— Зачем ты это делаешь, знаешь ведь, что Айрис не ест мяса!
— Это не мясо, а жир! А она худая, как щепка! Я должна помочь несчастному малышу!
— Если бы любители мяса хоть раз сходили на бойни, они бы навсегда избавились от пристрастия к сочным бифштексам. На их счастье, они не любопытны! — вмешался Виктор.
— Вот, значит, как? Иисус, Мария, Иосиф и святые угодники! — воскликнула Эфросинья. — Ладно, вот вам мой фартук, готовьте сами! — И вышла, хлопнув дверью.
Побелевший от гнева Кэндзи аккуратно сложил салфетку.
— Поздравляю вас, Виктор, это было очень умно, — проворчал он. — Я ухожу. Вернусь поздно.
— Я спущусь в магазин, — сообщил Виктор.
Несколько минут Жозеф вслушивался в шумные рыдания Айрис и проклятья матери, потом бесшумно приоткрыл дверцу буфета, где томились ростбиф и несколько холодных картофелин. С наслаждением жуя мясо, он обдумывал вторую главу своего романа «Букет дьявола», в которой гнусный подлец Зандини должен был убить несчастную Кармеллу. Только творчество поможет ему пережить сложные перипетии бытия.
Вторая половина дня обошлась без конфликтов. Эфросинья, как королева, чье величие оскорбили недостойные подданные, удалилась к себе на улицу Висконти. Айрис оставалась в своей комнате.
Виктор обдумывал версии убийства Луизы Фонтан, поигрывая талисманом с единорогом, когда в лавку буквально ворвался букинист с набережной Малакэ Орас Тансон, он же Здоровяк, он же Малый Формат.
— Легри, я принес вам петицию против распространения велосипедов. Это транспортное средство губит книготорговлю! У любителей езды на велосипедах просто не остается времени на то, чтобы насладиться печатным словом! Надеюсь, вы согласны и подпишете!
— Конечно, подпишу и скреплю печатью.
Удовлетворенный ответом Орас Тансон оседлал стул и принялся излагать душераздирающую историю о судьбе рукописи «Племянника Рамо», которую Жорж Монваль тремя годами раньше купил у одного из коллег. [302]Жозеф за это время дважды поговорил по телефону с графиней де Салиньяк и пообещал ей заказать книгу доктора Лесгафта, которую та собиралась подарить своей племяннице Валентине.
— Да, госпожа графиня, «О воспитании ребенка в семье и его значении», нет, я не забыл. Да, все записано. До свидания, госпожа графиня.
Он повесил трубку, пробормотав себе под нос, что «бабища», похоже, впадает в детство. Виктор в ответ лишь молча поднял бровь, не решаясь прервать излияния Ораса Тансона.
Жозеф услышал шаги над головой и решил закрыть магазин, обуреваемый страстным желанием воссоединиться с супругой. Он ставил на окно первый ставень, когда появился Кэндзи.
— Уже закрываетесь? Не рановато ли?
— Осталось всего пять минут…
— Ну что же, продолжайте. — Кэндзи кивнул и насвистывая прошел в заднее помещение.
Раздался грохот.
— Виктор, сколько раз я просил вас не оставлять велосипед в лавке!
Виктор смущенно кашлянул, Тансон на мгновение онемел, потом вскочил и смерил собеседника презрительным взглядом.
— Предатель! — гаркнул он и величественно удалился, провожаемый насмешливым взглядом Кэндзи.
— Кажется, я совершил промах, — с иронией в голосе заметил тот.
— Вы сделали это намеренно.
— Конечно, намеренно, только так можно было избавить вас от этого сутяги. Он таскается со своей петицией по всем книжным лавкам, и я уже имел честь подписать ее. Держу пари, он пересказал вам сагу о «Племяннике Рамо».
— У вас, кажется, прекрасное настроение, — сказал Виктор, глядя на седеющего приемного отца.
— Именно так. Утром я пребывал в черной меланхолии, но к вечеру моя душа как по волшебству исполнилась радости. Я и сам не понимаю причин столь внезапной перемены.
Кэндзи беззастенчиво лгал, не чувствуя при этом ни малейших угрызений совести. Он прекрасно знал причину — ее звали вдова Дюверже и она была хозяйкой трехкомнатной квартиры в доме номер 6 по улице Эшель. Он начал переговоры и рассчитывал назавтра получить согласие.
«Он стареет, — думал Виктор. — Изображает веселость, но меня ему не провести, слишком давно мы знаем друг друга… У него душа и глаза мальчишки, но за ним нужен глаз да глаз…»
Виктор откашлялся, пытаясь справиться с волнением, и впервые в жизни осмелился положить приемному отцу руку на плечо. Кэндзи вздрогнул, растроганный этим жестом, и со странным удовольствием оглядел сына покойной Дафнэ Легри, которую когда-то так сильно любил. Он ухаживал за мальчиком, когда тот болел, заразил его любовью к литературе, научил бороться со страхами и наваждениями, привил вкус ко всему таинственному…
— Скажите мне, о сосуд знаний, — легкомысленным тоном спросил Виктор и незаметно убрал руку, — какая символика связана с единорогом?
Боровшийся с последним ставнем Жозеф замер и весь обратился в слух. Кэндзи поднял голову, легкая усмешка тронула уголки его губ, и он перевел взгляд с Виктора на Жозефа и обратно.
— Вы мне льстите, — произнес он, — но кое-какие идеи у меня есть. Единорог… Единорог… Некоторые утверждают, что это всего лишь носорог или благородный нарвал. Я видел его изображение… кажется, в иллюстрированной Библии… Да, именно так! В Библии Петрюса Коместора. [303]Редкое издание, настоящая жемчужина, изданная в 1499 году.
— Ну, и?
— Коместор называет его Однорогом. Он изображен рядом с Адамом и Евой под древом познания. Есть изображения единорога и на гобеленах в музее Клюни. [304]
— И это все?
— Кажется, алхимики связывали это мифическое животное с серой и ртутью. Я удовлетворил ваше любопытство? На сем прощаюсь, спокойной ночи, я очень устал — старый приятель недавно вернулся из Японии, он демонстрировал мне новую технику боя.
— Но вы уже не в том возрасте, чтобы…
— Да вы шутите! — бросил Кэндзи, направляясь к лестнице. — Я юн — душой и телом!
Жозеф ждал ухода шурина, чтобы закрыть магазин, но когда Виктор выкатил велосипед на порог, заступил ему дорогу:
— Патр… Мсье Легри, я слышал ваш разговор. В Париже есть два места, где вы можете добыть нужные вам сведения: книжный магазин Шамюэля на улице Тревиз, он называется «Либрери дю Мервейё», и магазин «Независимое искусство» на Шоссе-д’Антенн.
— Спасибо, Жозеф, подождите минутку.
Виктор дал Жозефу подержать велосипед, опустошил содержимое карманов, нашел блокнот и записал в нем адреса.
— Но почему вас вдруг заинтересовал этот рогатый зверь? — не удержался от вопроса Жозеф.
— Так, нипочему, просто странный сон приснился… Прощайте, Жозеф, до завтра.
— Вы только посмотрите, как улепетывает! Ему сильно повезет, если он не свалится со своего драндулета и не сломает челюсть. Он что-то от меня скрывает, руку даю на отсечение, — буркнул Жозеф, подходя к прилавку.
Виктор забыл у телефона ручку и сложенный вчетверо листок. Жозеф был заинтригован: листок оказался страницей из «Энтрансижан». «Надо же, что он теперь читает! Посмотрим?» Одна из заметок в разделе «Происшествия» была отчеркнута красным.
— Черт возьми! — воскликнул Жозеф.
Сегодня утром, на рассвете, два сержанта, совершавшие обход в Ла Виллетт, обнаружили бездыханное тело элегантно одетой молодой женщины лет двадцати пяти, рядом с ней лежала черная бархатная маска. Женщина была задушена на площадке перед ротондой, недалеко от канала. Личность убитой не установлена. Во второй половине дня комиссар допросил Альфреда Гамаша, охранника таможенного склада, который заявил, что ничего не видел. Тело доставили в морг.
На полях заметки рукой Виктора были записаны имена:
Морис Ломье. Мирей Лестокар. Луиза Фонтан, ее кузина, блондинка, перекрасившаяся в брюнетку. Альфред Гамаш. Мартен Лорсон — на бойнях или на фабрике пианино Эрара.
«Готов поспорить на что угодно — этот Тартюф начал новое расследование! На сей раз мы будем сотрудничать с самого начала, я заставлю его — не мытьем, так катаньем! Больше на подножку уходящего поезда я впрыгивать не намерен!»
Жозеф взглянул на дату: суббота, 10 февраля 1894 года. След совсем свежий!
Развеселившись, он поднялся по лестнице и вошел в кухню. За столом сидели Айрис и Кэндзи и с аппетитом поглощали салат из одуванчиков. Жозеф целомудренно поцеловал жену в лоб.
— Ложись, малышка, я вымою посуду и присоединюсь к тебе.
После ухода Айрис он и Кэндзи отодвинули в сторону салат и воздали должное заливному из белого мяса.
Виктор припарковал велосипед у книжного магазина в тот самый момент, когда Жозеф отпирал дверь.
— Вижу, вы спешили как на пожар. Не стоило. Я должен тут еще подмести и вытереть пыль. Обычно этим занимается мама, но после вчерашней «сцены у фонтана» она осталась в своей квартире на Висконти. Некоторым везет — могут уединиться, когда пожелают.
— Вам тоже никто не мешает оставаться дома! — бросил Виктор. Он поставил велосипед в кладовку и теперь что-то искал на полках и столах.
— Спасибо за совет, сам бы я ни за что не догадался. Вы что-то потеряли?
— Одну бумажку. Должно быть, выронил, когда записывал адреса книжных магазинов.
— Это, случайно, не страница «Энтрансижан»? Она лежит под Четвертым томом «Истории Франции» Анкетиля. [305]
— Как, черт возьми… Это вы…
— Да. И, к вашему сведению, я ее прочел. Итак, дорогой шурин, наслаждаемся описанием гнусных преступлений? Или… — Жозеф сделал многозначительную паузу, делая вид, что сосредоточился на изучении своей метелки, — или вы уже ведете расследование, а меня решили в игру не брать?!
— Откуда такие мысли?
— Я не вчера родился! Вы записали на полях имена…
— Имена друзей, которым я собираюсь нанести визит.
— Морис Ломье — ваш друг? Да неужели? Вы мне…
Жозеф не договорил — раздался звонок телефона.
— Это меня! — крикнул со второго этажа Кэндзи.
Он прямо в халате сбежал по ступеням вниз, схватил трубку и тут же заулыбался.
— Замечательно, дорогая, до вечера, — сказал он, повесил трубку и насвистывая пошел наверх, не замечая иронических ухмылок Жозефа и Виктора. На середине лестницы он остановился и сообщил нарочито безразличным тоном:
— Я снял в городе кабинет, чтобы при необходимости иметь возможность поработать в тишине и покое. Ничего особенного, маленькая комнатушка, спартанские условия — стол, стул и койка. Само собой разумеется, когда я буду там работать, одному из вас придется заменять меня здесь. — И Кэндзи легкой походкой проплыл в туалетную комнату, пробормотав себе под нос старинную японскую пословицу: «Самый плохой чай сладок, если заварен из свежих листочков».
Жозеф и Виктор были так ошеломлены, что отреагировали не сразу, а потом Виктор расхохотался.
— Чертов Кэндзи! «Замечательно, дорогая, до вечера»! Должно быть, снова объявилась его танцовщица.
— Кабинет, как же! Не кабинет, а гарсоньерка с двухспальной кроватью и всем прочим!
— Нашему другу, Жожо, пришла в голову та же идея, что и вам, но он вас опередил.
— Не называйте его больше уменьшительной кличкой, это непочтительно, — произнес недовольный голос.
Мужчины расступились, пропуская Эфросинью. Облаченная в кроличье манто и шляпу с перьями, достойная матрона напоминала могиканина, вышедшего на тропу войны. В обеих руках у нее было по тяжелой кошелке с капустой, тыквами разной формы и топинамбуром.
— Как раз наоборот, мадам Пиньо, — не согласился Виктор, — такое обращение говорит, что ваш сын — член нашей семьи. И вы тоже, — поспешно добавил он. — Вы сегодня на редкость элегантны.
— Гм… Не пытайтесь меня умаслить. Я притащила в этот дом столько овощей, что вы можете переименовать свою книжную лавку в зеленную! Посторонитесь!
Появился одетый с иголочки, благоухающий лавандовой водой Кэндзи.
— Даже монахи нуждаются в независимости, — пробормотал он, устраиваясь за столом.
— Не всяк монах, на ком клобук, — тихо парировал Жозеф и продолжил, повысив голос: — Мсье Мори, мсье Легри хочет послать меня оценить библиотеку в Вожирар, что очень некстати — у меня много работы, а это займет три или даже четыре часа. Будьте так добры, предупредите Айрис.
Кэндзи кивнул.
— Отправляйтесь. Слава богу, клиентов сейчас немного. Но не задерживайтесь, я должен буду уйти.
Жозеф надел клетчатый пиджак и кепи.
— Идемте, Виктор, это на другом конце города!
Виктор чертыхнулся, но подчинился.
— Вы совсем обезумели! — возмущенно воскликнул он, когда они вышли на улицу.
— Вовсе нет! Вы взяли след, и я тоже хочу участвовать в охоте. Пойдем, я сегодня добрый, угощу вас чашкой кофе в «Потерянном времени», и вы введете меня в курс дела. И помните, вы — будущий дядюшка моего ребенка.
Виктор бросил на него незаметный взгляд. Жозеф взрослеет, с ним придется считаться как с равным. Он предпринял последнюю попытку:
— Айрис Пиньо вряд ли понравится…
— Как и вашей супруге Таша Легри. Но мы вовсе не обязаны ставить их в известность. Поклянемся молчать, как доблестные рыцари, чтоб мне провалиться на этом месте.
Виктор сообщил Жозефу всю имевшуюся у него информацию, и они решили отправиться на улицу Абукир — до нее с улицы Сен-Пер было ближе, чем до улицы Шофурнье.
Фиакр высадил их на площади Побед с конной статуей Людовика XIV. Многочисленные вывески с крупными золотыми буквами портили величественный вид фасадов с аркадами, увенчанными ионическими пилястрами. На углу улицы Этьен-Марсель Виктор брезгливо отвернулся от двух новых зданий, выстроенных по соседству со старинным домом. Париж XIX века незаметно проникал в историческую часть города, и можно было не сомневаться, что со временем бесценный декор, столь дорогой сердцу иллюстратора Альбера Робида, исчезнет без следа, а его место займет шумный муравейник без души и сердца.
Они свернули к улице Абукир, где соседствовали магазины, торгующие дорогими тканями, шелками, кружевом и тюлем, и скромные пошивочные ателье. Между фабрикой искусственных цветов и лавкой модистки стоял шестиэтажный дом под номером 68. Виктор и Жозеф вошли в располагавшийся на первом этаже магазин.
Освещение было тусклым, в темную глубину зала уходила вереница столов с нагроможденными на них стопками одежды, стены были обтянуты серой тканью. Комиссионеры, поглаживая рулоны ткани, вели переговоры с приказчиками.
Виктор представился хозяину, забавному толстяку с родимыми пятнами на щеках.
— Мы с моим другом пишем книгу о моде и сочли нужным поинтересоваться ценами. Нас удивило, что изделия из прочного на вид драпа стоят так дешево: брюки — два с половиной франка, костюмы — девять. Как производителям удается держать такие цены?
Польщенный хозяин пригласил гостей на экскурсию по магазину.
— Все пять этажей забиты товаром, мы уже боимся, что тюки начнут падать нам на головы. В этом главное неудобство парижских помещений. Приходится двигаться вверх, а не вширь.
Они прошли по коридорам, поднялись по лестницам, то и дело уступая дорогу приказчикам, перетаскивающим с места на место тяжелые рулоны и отрезы, и попали в мастерские. Тут обстановка напоминала улей. Одни швеи строчили, другие занимались отделкой, третьи обметывали петли, четвертые трудились исключительно над фальцовкой.
— Эти женщины заняты монотоннейшим трудом, — высказал свое мнение Виктор. — И сколько же они получают?
— Три франка в день, и это совсем неплохо по нынешним временам. Нужно просто правильно распределять бюджет.
— И экономить на еде, нарядах и развлечениях, — прошептал стоявший поодаль Жозеф.
— Сколько часов длится их рабочий день? — спросил Виктор.
— Четырнадцать. И виноваты в этом не производители и не оптовики, а клиентура больших магазинов. Мы вынуждены все время понижать цены, что сказывается на жалованье служащих. К тому же лето — мертвый сезон.
Прозвучал звонок на обеденный перерыв. Девушки разошлись кто куда. Виктор и Жозеф откланялись и проследовали за стайкой юных мастериц до дома под номером 60, где располагалась дешевая столовая, открытая прихожанками протестантской церкви. За девяносто сантимов здесь подавали мясное блюдо, овощи и десерт плюс вино, пиво или молоко. Большинство девушек — швеи, закройщицы, портнихи, брючные мастерицы и жилетницы — довольствовались супом за пятнадцать сантимов и рагу за тридцать.
Жозеф приметил банкетку, на которой сидели рыжая веснушчатая болтушка и жеманная девица, которая то и дело смотрелась в висевшее на стене зеркало И поправляла свои светлые букольки. Он увлек за собой Виктора, и они устроились на свободных стульях напротив.
— Вы позволите, мадемуазель?
Рыжая хихикнула, а блондинка воскликнула:
— До чего галантные господа!
— Мы будем рады угостить вас, если вы, конечно, не против, — вступил в разговор Виктор.
Девушки молча переглянулись.
— Что тут такого, Петронилла? — визгливым голосом произнесла рыжая.
— Петронилла… Прелестное имя!
— Я — Жозеф, а он — Виктор.
— А я — Флорина. Гарсон, четыре комплексных обеда, хлеба и вина! Что на десерт?
— Воздушные пирожные с кремом! — гаркнул пробегавший мимо официант.
— Мы выпьем кофе. Согласны, господа?
— Конечно, — кивнул Жозеф. — Мы друзья Луизы Фонтан, вы ее знаете?
— Лулу? Она три недели как уволилась. Заявила, что с рабством покончено, что она сыта по горло и больше не будет обметывать подкладку и портить себе зрение. Я бы тоже хотела так поступить.
— Наверняка заарканила какого-нибудь богатея! — безапелляционным тоном объявила Флорина и принялась за салат из помидоров с петрушкой.
— Лулу повезло больше. Ее наняла подруга детства, та приехала из Америки и дала ей непыльную работенку — за хорошие деньги. Не бог весть что, конечно, зато прощай, проклейка! Чудесный салат, обожаю помидоры!
Виктор спросил:
— А как зовут эту подругу?
— Понятия не имею. Лулу послала куда подальше Лионеля — это наш мастер, мерзкий старикашка с шаловливыми ручонками. Да уж, она не упустила счастливый случай! Вот бы мне так повезло…
— А где она живет?
— Подруга из Америки? Ты не знаешь, Флорина?
Та покачала головой.
— Она мне не сказала.
— А Лулу где живет?
Виктор хотел пнуть Жозефа ногой под столом — Ломье уже дал ему адрес девушки, но наткнулся на туфельку Флорины, и она фыркнула.
— А говорили, что ее знакомые. Вы, часом, не сутенеры? Пытаетесь нас облапошить?
В этот момент гарсон принес вареную свинину с чечевицей, и девушка смягчилась. Жозеф поспешил ее успокоить.
— Я молочный брат Лулу, мы вместе росли в Шаранте.
— А она говорила, что в детстве жила в квартале Фландр, — бросила Петронилла, с вожделением косившаяся на тарелку Виктора.
— Позже, после того как ее мать переехала в Париж, — подтвердил Жозеф.
— Невкусно, мсье Виктор?
— Просто нет аппетита. Если хотите…
Петронилла не заставила себя уговаривать. Ее аппетит говорил о полной лишений и вечно голодной жизни.
Обольстительная улыбка Жозефа и щедрость Виктора прогнали последние сомнения рыжеволосой швеи.
— Лулу живет на улице Шофурнье, 8, в меблирашках. Я была там всего раз и больше не пойду ни за какие коврижки! Видели бы вы, какая там грязь! А соседи…
Виктор понял, что вытянул из девушек все что возможно, и встал из-за стола.
— Нам пора, Жозеф.
— Как, уже? — воскликнула Флорина. — А десерт? А кофе?
— Я заплачу по счету и попрошу, чтобы вам принесли наши порции.
— Ну же, останьтесь, нам с вами весело, вы такие приличные господа! — Флорина мяла в руках салфетку, взволнованная знаком, который Виктор, как она решила, подал ей под столом.
Жозеф догнал Виктора у кассы.
— Приходите завтра! — крикнула им вслед Петронилла.
Мужчины вышли из столовой и остановились на тротуаре. Секретарши, модисточки, телефонистки возвращались на свои рабочие места. Виктор принял решение, как действовать дальше.
— Езжайте в магазин, Жозеф, а я отправлюсь к Лулу и присоединюсь к вам позже.
— А почему не наоборот?
— Таша проведет весь день в «Ревю бланш». А вас ждет Айрис, — объяснил Виктор и огляделся в поисках фиакра.
Улица Шофурнье примыкала к улице Боливар и поднималась к заросшим кустарником контрфорсам холмов Шомон, где и заканчивалась подковообразным тупиком. В сточной канаве плескалась грязная жирная вода, в воздухе стояли резкие запахи — кислые и сладковатые винные пары отравляли атмосферу. Здесь навеки поселились скорбь и отчаяние. Мальчишки залезали в поломанные коляски, разгонялись, на полном ходу неслись мимо облезлых фасадов и тормозили у кабачка мистера Смита, а потом поднимались обратно пешком, таща свой транспорт на вытянутых руках.
Появление фиакра привлекло внимание завсегдатаев бара. Любопытные потянулись к ветхому зданию, где располагалась лавка ростовщика, — местные проститутки закладывали здесь за два су всякий хлам. Булочник, прачка, торговец железным ломом, их детишки и соседи окружили Виктора.
У дома номер 8, меблированного пансиона, сулившего постояльцам все современные удобства, крепкая тетка со щетинистым подбородком сообщила Виктору нужные сведения.
— Лулу? Она внесла плату три недели назад. Эта девушка не из тех, что сбегают тайком. Я не пускаю одиноких, но о ней ничего дурного не скажу. Ей покровительствовал отец Бонифас, так что волноваться было не о чем!
— Где она теперь поселилась?
— Она не сказала, а я с расспросами не лезла.
— А отец Бонифас может знать адрес?
— Наверное, ведь он ей помогал. Раньше Лулу жила в общежитии для швей у сестер-благотворительниц, на улице Мобёж. Ей надоело спать в дортуаре, она мечтала снять дешевую комнатку, франков за десять в месяц, вот и обратилась к отцу Бонифасу. Он защищает бедняков, помогает им, чем может.
— Где мне его найти?
— Плевое дело. Пойдете по улице Аслен, [306]только поторопитесь, это опасное местечко, попадете на улицу Бюрнуф, а там идите в диспансер рядом с бульваром Ла Виллетт.
Виктор углубился в грязный, узкий, не больше метра в ширину, проход. Справа был палисадник со сгнившим заборчиком, слева — мрачные лачуги без окон и дверей с грудами мусора вокруг.
На пересечении улиц Аслен и Монжоль «Отель дю Бель Эр» предлагал комнаты любителям женской ласки, пожелавшим воспользоваться услугами местных Венер.
Над лестницей Аслен стояли два здания примерно одинакового вида — «Отель де Бухарест» и «56 ступеней», нависавших над земляной площадкой. Какой-то безумец нагромоздил тут кучу лачуг, грязных и трухлявых домов, вряд ли спасавших своих обитателей от ветров и непогоды. Тупики и немощеные улочки захлебывались в грязи и нечистотах. В этой клоаке в ужасной тесноте жили бледные дети, голодные псы, публичные девки, сутенеры, безработные, старики, старухи и клошары.
Виктор прошел мимо выводка проституток: все они — тучные, с дряблыми телами, и худые, как сама смерть, — были в пеньюарах, не скрывавших их сомнительные прелести.
— Привет, красавчик-брюнет, пойдешь со мной? Я в минуту тебя ублажу, увидишь небо в алмазах! Оставайся, за двадцать су и полштофа получишь все, что захочешь!
Виктор повернул обратно. Вслед ему раздавались сальные шуточки, но он не реагировал и уже решил было, что опасность миновала, когда дорогу ему заступил апаш в красном шейном платке и картузе.
— Мне нужен карточный партнер. Решай сам, милорд. Либо играешь со мной, либо уважишь одну из этих дам. Рекомендую выбрать Марго — ее прозвище Депозитная Касса. Хотя резвушка Жижи ничуть не хуже. Товар хорош, так что раскошеливайся!
— Вы очень любезны, но я ни в чем не нуждаюсь, — спокойно отвечал Виктор.
Негодяй замер, перенеся вес тела назад, в ладони блеснуло лезвие ножа, но тут в грудь ему уперся чей-то кулак.
— Спрячь-ка нож, Малыш Луи, и думай, что говоришь. Высланному реклама не нужна. Будь тише воды, ниже травы и пойди сосни часок! А этот нож я заберу.
Эту тираду произнес здоровяк с тонзурой и веселым загорелым лицом. Под белой, знававшей лучшие времена сутаной на нем было латаное-перелатаное пальто, оттопыривавшееся на солидном животе. Он взял Виктора за плечо и отвел в сторонку.
— Послушайтесь доброго совета, мсье, избегайте наших мест: вы слишком хорошо одеты, это вызывает зависть. Здесь живет не только шпана, но временами люди приходят в возбуждение, и тогда случаются прискорбные инциденты.
— Отец Бонифас?
— Верно, друг мой, я — отец Бонифас.
— Спасибо, что вмешались, я… А что такое «высланный»?
— Тот, кому запрещено жить в столице. Малыш Луи далеко не ангел, но сердце у него доброе. В прошлом году он спас лошадь, тонувшую в канале Сен-Мартен. Прыгнул в воду и с помощью веревки вытянул ее на берег. Но потом он пырнул ножом соперника и стал парией.
— Вы дали ему убежище?
— Так велит моя вера. Меня здесь побаиваются, потому что я умею урезонивать упрямцев.
Он показал Виктору огромные кулаки.
— Не беспокойтесь, я редко пускаю их в ход. Предпочитаю лечить себе подобных — в юности я изучал медицину. Что до морали, то ее я оставляю имущим, они любят о ней поговорить, а здесь людям не до нее — они редко когда едят досыта. Мы пришли, вот мои владения, мой диспансер.
Они вошли в чистенькую комнату с побеленными известью стенами. Своей очереди ждали три пациентки. У одной был подбит глаз, другая кормила грудью тщедушного младенца, третья, голубоглазая девочка, укачивала одноногую куклу.
Отец Бонифас вздохнул.
— Года через два этот выросший на навозной куче цветок станет одной из ста тысяч проституток, удовлетворяющих животную страсть мужчин всех сословий.
Священник сделал женщинам знак подождать и провел Виктора в тесную смотровую.
— Здесь я практикую и по мере скромных сил пытаюсь утишать несчастья и боль моих пациентов. Из лекарств у меня мало что есть.
Виктор подошел к застекленному шкафчику. Огуречник, сухая горчица, настойка йода, перекись водорода, банки, вата, бинты, борный спирт и арника составляли арсенал, с помощью которого отец Бонифас боролся с туберкулезом, недоеданием, язвой и прочими недугами бедняков.
— Ну и как прикажете лечить сифилис и принимать преждевременные роды? Я выслушиваю несчастных женщин и делаю, что могу.
— Они могли бы выбрать более почтенную профессию.
— Друг мой, с какой планеты вы свалились? Законы писаны для богачей. Гражданский кодекс запрещает девушке выходить замуж до пятнадцати лет, зато уголовный дозволяет выйти на панель в тринадцать! Женщина из народа впадает в нужду, если ее бросает муж, но развестись с ним не может. А дети — легкая добыча, любой негодяй легко подчинит их своей воле. Когда рождается первенец, муж начинает поколачивать жену, а после рождения второго ребенка уходит из семьи.
— И тогда его место занимает сутенер. Но почему женщина идет на это?
— Ей же надо на что-то жить! Вот вам пример. Одна из моих пациенток добилась предписания суда на содержание для дочери, но у той нет отца, и мать ничего не получит.
— Я не понимаю.
— Фактический отец не есть отец юридический: гражданский кодекс запрещает устанавливать отцовство.
Отец Бонифас пожал плечами, взял флакон арники и вышел в предбанник.
— Итак, Фернанда, ты снова ударилась об дверцу буфета? Хорошенький же у тебя синяк! — Он говорил мягко, его слова звучали успокаивающе.
Фернанда только моргнула в ответ.
— Держи, сестрица, будешь делать примочки три раза в день. Только помни, настойка щиплется, так что покрепче закрывай глаз. Посиди тут, я сейчас вернусь.
Он улыбнулся и едва заметно нахмурился, но, когда вернулся к столу, снова был сама невозмутимость. Виктор знал этот обычай: военный вождь никогда не показывает истинных чувств своим людям и все переживает в одиночку, укрывшись в стенах палатки.
— Вы принадлежите к миссионерскому ордену?
— Когда-то давно я жил в Африке. Работал в больнице. Теперь служу сирым и бедным, пытаюсь облегчить страдания тех, кого отвергло общество, и… Впрочем, историю своей жизни я вам пересказывать не стану! Чем могу быть полезен, мсье…
— Виктор Легри.
— Вы хотите пожертвовать денег на мою деятельность?
— Как раз собирался предложить, — откликнулся Виктор, доставая бумажник.
— Очень великодушно. Думаю, вас привел сюда не только альтруистический порыв?
— Вы правы. Мне назвали ваше имя, когда я наводил справки о кузине одной моей хорошей знакомой, Луизе Фонтан.
— Лулу? Она прелесть. Серьезная, работящая. Я забочусь о ней с тех пор, как ей стукнуло двенадцать лет.
— Три недели назад она…
Скрипнула дверь, и на пороге возникла женщина с ребенком на руках.
— Минутку, Марион.
Отец Бонифас повесил на шею стетоскоп.
— Продолжайте, мсье.
— Лулу переехала.
— Знаю, она меня предупредила. Надеюсь вскоре ее увидеть, она собирает для меня лекарственные травы.
— Больше на нее не рассчитывайте… Лулу задушили у таможни Ла Виллетт.
Несколько секунд отец Бонифас стоял, склонившись над хромированным подносом с пузырьками, а когда повернулся к Виктору, лицо у него было до крайности расстроенное.
— Вы уверены?
— Да. Ее кузина официально опознала тело в морге. Хотя Луиза Фонтан выкрасила волосы в черный цвет.
— Многие мои пациенты умирают, хотя я мог бы их спасти. Большинство из них уходят тихо, просто не хотят больше жить. Но Луиза… Лулу…
Его голос дрожал, в глазах стояли слезы. Виктор удивился такой чувствительности в жестком, больше похожем на грузчика с рынка, чем на священника, человеке.
— Да покоится она с миром, и свет Господень пребудет над ней вечно, — прошептал отец Бонифас и перекрестился. А потом пристально посмотрел на Виктора. — Мсье Легри, мне кажется, вы не были со мной полностью откровенны. Что вам от меня нужно?
— У вас есть адрес последнего места жительства Лулу? — спросил Виктор.
— Нет… Какое несчастье! Она была хорошей девочкой!
В комнате повисла гнетущая тишина. Секунд тридцать отец Бонифас стоял неподвижно и молча смотрел на Виктора.
— Нет, мсье, — твердо повторил он. — Лулу ничего не рассказала мне о своих планах, а я не расспрашивал, хотя, наверное, должен был. Она казалась очень счастливой.
— Сожалею, что принес дурную весть, — тихо произнес Виктор. — Не буду вам больше мешать.
У выхода он столкнулся с Марион. Она схватила его за руку.
— Я слышала ваш разговор. Кое-кто может быть в курсе насчет Лулу. Элиана Борель, она живет на улице Монжоль, все называют ее Моминетта. Вы найдете Элиану у кафе «Под вывеской л’Элизе», сошлетесь на меня.
Виктору очень не хотелось возвращаться на улицу Монжоль. [307]Это место напоминало ему населенные хищниками джунгли. По небу плыли разноцветные облака, за треснувшими во многих местах стеклами зажигались керосиновые лампы. В воздухе звучала мелодия:
Виктор заметил кабачок на углу и вошел. Головы посетителей повернулись к нему, и он не на шутку испугался, но все тут же вернулись к своим разговорам.
— Да пошла ты, он отказался платить за ночь!
— …Укокошила сенатора в этот самый момент… Аневризма… ее прозвали Жницей.
Здоровяк в вязаной фуфайке угощался у стойки дешевым красным вином.
— Не скажете, где живет Моминетта? — спросил у него Виктор.
Любитель пикета дважды сплюнул и ответил со смешком:
— Мсье знаток! Напротив, на шестом, справа.
Коридор дома напоминал то ли пещеру, то ли вход в подземелье. Виктору пришла в голову мысль о Дворе чудес из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго. Отхожие места были устроены прямо на лестничных клетках и издавали ужасающее зловоние. Виктор задыхался и шагал через две ступени, торопясь добраться до шестого этажа. Наверху вонь оказалась еще сильнее — тут пахло еще и из выставленных к лестнице помойных ведер. На шестом этаже Виктора едва не сбил с ног полуголый, весь покрытый татуировками верзила. Виктор постучал в дверь.
— Входите, свободно.
В первый момент ему показалось, что он ударится головой о низкий потолок. Унылый полумрак зимнего вечера просачивался через окно в грязное помещение, воздух был тяжелым, атмосфера удушающей. Виктор разглядел грубую железную кровать со сбившимся в комок тюфяком, от простыней пахло ландышем, с балок свисали какие-то тряпки, на полу стоял таз. Обнаженная женщина поливала себя из кувшина с выщербленным носиком.
— Располагайся, сейчас закончу мыться и буду вся твоя.
Виктор замер. Близость этой девушки пробуждала давно забытые юношеские эмоции, у него зачастил пульс.
— Я пришел не за пустяками, мне нужно с вами поговорить.
Она была очень молода и, пожалуй, привлекательна, хоть и сильно накрашена.
— Вы только посмотрите на него! Ты ошибся адресом, здесь не исповедальня!
— Я вам заплачу.
— Деньги вперед, — мрачно потребовала она.
Виктор положил на кровать пять франков.
— Меня прислала Марион. Знаете, где обосновалась Луиза Фонтан?
— Лулу? Она верная товарка! Когда меня вышвырнули из мастерской, дала в долг, а на такое мало кто способен. Младенец Иисус вернул ей все сторицей, она теперь живет, как буржуазна, на улице Винегрие, у мадам Герен, сама мне сказала перед тем как уйти. — Она прикусила губу. — Черт, я же обещала хранить секрет… Вы ведь не сделаете ей ничего плохого?
Девушка подошла очень близко к Виктору, он вздрогнул от неожиданности, по телу прошел спазм. Она выглядела такой беззащитной. Он вдохнул ее запах, она прижалась к нему упругой грудью, и ее нежные плечи разбудили в нем желание.
— Я друг.
Девушка вгляделась в лицо Виктора.
— Да, я тебе верю, чувствую, какой ты романтичный. Уверен, что не хочешь меня? Это бесплатно…
Она подталкивала его к кровати. Хрупкая, соблазнительная… Внутренний голос увещевал: «Неужели ты не устоишь? Разве у тебя нет иных желаний, кроме плотских?»
— Я тебе не нравлюсь? — шепнула она.
— Нравитесь. — Он сделал над собой усилие и мягко высвободился. — Но я женат и влюблен в свою жену.
— Ты странный тип, но твоей жене повезло! Ладно, исчезни.
— Тысячу раз спасибо, мадемуазель, желаю вам удачи.
Виктор вышел за дверь, услышал плеск воды и вдруг понял, что вся его одежда пропиталась ароматом ландыша.
«Придется принять ванну».
Он подумал о Таша и почувствовал стыд.
В то утро парижское небо было расцвечено оттенками грязно-белого, сизого и мышино-серого. Таша встала очень рано, чтобы отнести гладильщице сверток с бельем и бархатное розовое платье с коричневато-серой отделкой — свадебный подарок Виктора.
Она поднималась по бульвару Клиши, и ее душа полнилась радостью, словно многоцветный радужный пузырь, скрывающий в себе тайну жизни. Но не успела она выйти на улицу Фонтен, как пузырь лопнул и радость сменилась сомнениями. Таша вспомнила визит Ломье и смущенное лицо Виктора. Что они замышляют? Она вдруг представила Виктора раненым, убитым…
Войдя в дом, Таша кинулась в объятия мужа. Виктор едва успел положил бритву.
— Спасите, на меня напала амазонка! — Он вытер мыльную пену со щек мятым платком и поцеловал жену. — Что с тобой, моя красавица?
— Я соскучилась, — шепнула она, подталкивая мужа к кровати.
Ей хотелось сказать Виктору: «Подозреваю, что Морис втянул тебя в какую-то аферу. Ты не признаешься ни за что на свете, но я читаю тебя, как открытую книгу», но вместо этого она обняла мужа, скинула кофту и прижалась к нему. Он страстно поцеловал ее в губы и обхватил ладонями нежные груди. Она коротко вскрикнула и запрокинула голову. Он уложил ее на кровать и принялся раздевать.
Когда их дыхание успокоилось, они не разомкнули объятий. На кровать вспрыгнула Кошка, разлеглась на стеганом одеяле и принялась вылизывать себе живот.
— Пошла вон, наглая толстуха!
— Она проголодалась, — сказала Таша, — и я тоже. А ты?
— Я опоздаю, радость моя.
— Ты уже опоздал.
Она взъерошила ему волосы, вскочила с кровати и побежала на кухню. Дверцы буфета хлопнули, и Таша закричала на кошку:
— Ах ты воровка! Если бы кот сапожника не оставил тебя в интересном положении, ты сидела бы у меня на хлебе и воде! Виктор, она слопала сыр!
— Ничего, зато ты сохранишь осиную талию.
Виктор говорил с ней, как с ребенком, и Таша это нравилось.
Когда она вернулась с кофе и тостами, Виктор курил, сидя в подушках.
— Ты обещал больше не дымить в доме, — с укором напомнила она.
— Человек, способный пообещать, способен и забыть. Иди ко мне. Как ты собираешься провести день?
— Я обедаю с Таде Натансоном. Он милый, хотя и страшноватый — со своей черной блестящей бородой и горящими глазами. Но благодаря тебе я буду в форме, — шепнула она.
— Эгоистка! Мсье сама-знаешь-кто снова обзовет меня лодырем!
— Твой отец слишком снисходителен к тебе… Но он так красив…
Таша кивнула на портрет, написанный четыре года назад: Кэндзи сидел, удобно устроившись в кресле, и едва заметно улыбался.
— Он тебе нравится? — спросил Виктор.
Таша одарила мужа лукавым взглядом.
— Кто знает, начни он ухаживать за мной первым, я бы, возможно, не устояла. Мне очень хочется написать его обнаженным.
Виктор вдруг смутился: он боялся неосторожным словом выдать, какому искушению едва не поддался у Моминетты.
Таша решила, что он тревожится о выставке, и мягко сказала:
— Твои фотографии будут иметь успех у Натансона, дорогой.
— Что ты наденешь?
— То роскошное платье, твой подарок…
— Нужно было купить тебе рубище!
— Успокойся, Таде женат на прелестной молодой женщине, он ее просто обожает. [309]
Виктор вспомнил Моминетту и подумал, что самая пылкая страсть к супруге не помешает мужчине изменить ей.
— Ответь-ка мне, Виктор Легри, что там вы с Ломье замышляете?
— С этим щеголем? Можешь не волноваться, с ним у меня не может быть ничего общего. Вставай, долг зовет! — воскликнул он и почесал Кошке шею, чтобы закончить разговор.
Пушистая красавица сладострастно заурчала.
Айрис приоткрыла один глаз и увидела одевавшегося у окна Жозефа. Сквозь щели в закрытых ставнях в комнату проникал сероватый свет. Одно плечо у Жозефа было намного выше другого, но Айрис всегда находила это ужасно трогательным. Отец ее будущего ребенка такой хрупкий! Она чувствовала себя более зрелой и сильной, чем ее горбатенький муженек с наивными глазами. Он много читал, успел кое-что написать и мнил себя зрелым и умудренным опытом человеком, но Айрис считала разумным началом их союза себя.
Она поудобнее устроилась на постели и обняла руками животик, где обреталось существо, бывшее для них с Жозефом одновременно и мечтой и явью. Очень скоро малыш появится на свет и займет главное место в жизни окружающих его взрослых. «Мальчик это будет или девочка? Какое у него будет лицо? А характер? А недостатки?» — размышляла Айрис.
Жозеф склонился к ней с поцелуем. Его переполняли любовь, благодарность и удивление: он, конечно, обязательно станет великим писателем, но до сих пор не может поверить, что такая красавица согласилась разделить с ним, жалким горбатым приказчиком, жизнь.
Появившаяся на пороге Эфросинья прервала его размышления. Она поставила поднос с завтраком на столик.
— Я вот что тебе скажу: нам нужно хорошенько ухаживать за нашей малышкой. Иисус-Мария-Иосиф, носить ребенка — это не шутка! Помню, как была беременна тобой, мой зайчик: ты весил целую тонну! И все время капризничал. Мне частенько хотелось кровяной колбасы с картошкой среди ночи!
— Никогда не предлагай этого Айрис!
Айрис забавляли такие разговоры. Характер у Эфросиньи был невыносимый, она привыкла всеми управлять, но Айрис уважала и почитала ее. Она потеряла мать в три года и ценила заботу зрелой женщины о своем здоровье, пусть даже временами эта забота становилась чрезмерной.
Айрис дождалась ухода Жозефа и села на постели.
— Хочу перед вами извиниться, Эфросинья. Я понимаю, что вы за меня переживаете, и предлагаю компромисс. Я буду есть ветчину раз в неделю, рыбу по пятницам и время от времени белое куриное мясо, как советует доктор Рейно.
— Вот и славно! Я просто счастлива. Надеюсь, вы ничего не имеете против яиц, я сварила два всмятку. Вы наверняка проголодались, ешьте. Вот гренки, домашний сливовый конфитюр от Мишлин Баллю, круассаны, бриоши, взбитый шоколад и апельсиновый сок.
Айрис затошнило, но она позволила свекрови взбить ей подушки и поставить поднос на кровать.
— Ешьте, пока не остыло, а я открою окна — здесь нужно проветрить.
Пока Эфросинья раздергивала шторы, Айрис успела спрятать круассаны, бриошь и хлеб в пустую коробку из-под печенья, которую специально для этого держала в ночном столике.
— Хочу попросить вас, Эфросинья, никого не лишайте мяса из-за меня. Мы ведь теперь одна семья и должны есть все вместе, за одним столом.
— Славная малышка, — пробормотала Эфросинья, прослезившись. — Хочет облегчить мне мой крест. О, вы съели весь хлеб! Сейчас я принесу еще.
Войдя в кухню, она увидела спину Кэндзи, направлявшегося к себе с чайником в руке. Он был в синем с красными горохами халате.
— Какова дочь, таков и отец, — буркнула она. — Только и делает, что пьет чай!
На первом этаже Жозеф распевал национальный гимн Савойи. [310]
Сняв ставни, он прокричал припев:
Зазвонил телефон, положив конец его звонким вибрато. Графиня де Салиньяк желала знать, доставлен ли ее заказ — книга о воспитании детей, которую она хотела подарить племяннице.
— Автор — доктор Лесгафт, — отчеканила она с немецким акцентом. — Я на вас рассчитываю!
— Яволь, госпожа графиня! — рявкнул Жозеф и, повесив трубку, проворчал: — И нечего на меня лаять, будет вам ваш учебник!
Он еще раз записал заказ в книгу Кэндзи, и перед его мысленным взором предстал угловатый силуэт Бони де Пон-Жубера, супруга его первой любви — Валентины.
«Этот король хлыщей, щеголь, позер… Нет уж, своего сына я буду воспитывать без всяких английских бонн, гувернанток и прочей челяди! Впрочем, дело не в национальности — вздумай я нанять любую няньку, мама разорвет меня на части!»
В магазин вошел коротышка с помятым лицом и газетой подмышкой. Он положил ее на томе Литтре [311]и начал рыться на полках. Жозеф стянул газету.
— Вот черт! — воскликнул он, дрожащими руками вырезал одну из статей и убрал в заветный блокнот. Коротышка тем временем украдкой спрятал в карман книгу.
В магазине было полно покупателей. Это был один из тех дней — возможно, причиной тому стало неожиданно выглянувшее солнце, — когда каждый считал своим долгом пролистать или даже купить книгу.
Человечек с помятым лицом свернул газету и уже собирался шагнуть за порог, когда его остановил спешившийся с велосипеда Виктор.
— Простите, мсье, но вы случайно сунули в карман пальто книгу. Мой помощ… мой зять проводит вас к кассе, — строгим тоном произнес он, наставив указательный палец на Жозефа.
Вор послушно оплатил томик Ронсара, взял сдачу и как ни в чем не бывало покинул магазин.
— Каков наглец! — пробормотал Жозеф.
— Я видел через стекло витрины, как вы увлеченно кромсали газету, так что удивляться нечему, — съязвил Виктор.
Он раскланялся со знакомыми и вернулся к прилавку.
— Не расстраивайтесь, такое всегда случается в самый неподходящий момент, — шепнул он Жозефу и подмигнул.
— Дело того стоило, взгляните, что тут пишут, — ответил Жожо и протянул ему вырезку.
Маркиз Сатюрнен де Ла Пикадьер, как всегда, ехал в фаэтоне в клуб, когда вдруг заметил лежавшее на обочине аллеи тело. Это был барон Эдмон де Лагурне. Видимо, он упал со своей лошади вюртембергской породы по кличке Приам, которую позже нашли разгуливающей по Елисейским Полям. На затылке у барона зияла кровавая рана. Пострадавшего немедленно доставили домой. Его здоровье внушает серьезные опасения, хотя господа с медицинского факультета полагают, что опасность кровоизлияния устранена.
Напоминаем нашим верным читателям, что барон де Лагурне — друг Жана Лоррена, чью пьесу «Жантис» сегодня впервые сыграют в театре Одеон. Несколько лет назад барон основал известное всему Парижу оккультное общество «Черный единорог», которое ставит своей целью «проникнуть в царство невидимого и осветить сумрачный лабиринт, ведущий к философскому камню». Очень жаль, что оно не «отворило вежды» самому несчастному барону, и он не избежал падения с лошади…
— И что? — поинтересовался Виктор.
— Как это «что»?! Тот медальон с единорогом, что отдал вам толстяк на бойнях… Он подобрал его у трупа Лулу, ведь так? Может, она встречалась с бароном…
— Тсс! — шикнул на Жозефа Виктор, услышав на винтовой лестнице знакомые шаги Кэндзи.
— Как приятно вас видеть, мсье Мори! — трубным гласом воскликнула пышная дама в буклях. — Вы наконец получили «Песни крестьянина» Деруледа? Книга месяц как вышла, и вы обещали…
Укрывшегося за стеллажом Жозефа спасла трель телефона, заглушившая ответ Кэндзи.
— Алло, Легри? Это я…
Жозеф мгновенно узнал голос ненавистного Ломье и понял, что тот спутал его с Виктором.
— В магазине много народу, — тихо ответил он.
— Вы подумали? Я могу на вас рассчитывать? Мими меня совсем измучила…
— «Терпение и время дают больше, чем сила или страсть».
— Не тратьте попусту слов, Легри, выражайтесь яснее!
— Это из Жана де Лафонтена, куда уж яснее! — Жозеф бросил трубку на рычаг и пробормотал себе под нос: — И ради этого кретина мы из кожи вон лезем…
— Что вы записали в моей книге учета, Жозеф? Я не могу разобрать ваш почерк, — сказал Кэндзи.
— Всего лишь учебник по воспитанию для мадам де Салиньяк. Эта бабища заказала его повторно.
— Я, кажется, запретил вам употреблять по отношению к графине это слово.
Виктор поспешил вмешаться.
— Помните книжные лавки, о которых вы мне говорили? — сказал он, обняв зятя за плечи. — Нужно сходить туда и узнать насчет заказа барона де Лагурне.
— Какого заказа? — хором удивились Жозеф и Кэндзи.
— Того, что передал нам маркиз де Ла Пикадьер, — ответил Виктор, выразительно помахав перед носом у Жозефа газетной вырезкой.
— Ах да, — наконец сообразил тот, — конечно, уже бегу!
— Куда он бежит? Разве маркиз де Ла Пикадьер наш клиент? Вы постоянно о чем-то шушукаетесь, — посетовал Кэндзи. — Ну вот, он снова исчез. А как насчет вас — останетесь или снова скажете, что вам пора проявлять пленки?
Виктор огляделся. Большинство посетителей удалились, и лишь несколько библиофилов аккуратно перелистывали страницы книг.
— Вам не кажется, Кэндзи, что Жозефу не пристало быть приказчиком? В конце концов, он теперь ваш зять.
— Не напоминайте, не бередите мне душу.
— Значит, вы со мной согласны?
— Но Жозеф сам настаивает, чтобы все осталось как прежде! Я уже собирался найти ему замену, но он категорически воспротивился! При этом его мамаша возомнила себя гувернанткой!
— Я возьму на себя закупки, а он займется продажей и доставкой — в обмен на долю в прибыли.
— Если бы на яблонях росли золотые яблоки, человеческая жадность превратила бы все рощи в мертвый лес. Иными словами — деньги не растут на деревьях! — раздраженно бросил Кэндзи и отправился беседовать с клиенткой.
— Новый приказчик обошелся бы нам дороже, — заметил ему вслед Виктор, но решил на время отступиться. «Хуже глухого лишь тот, кто не желает слышать», — подумал он.
Жозеф сел в омнибус на улице Бержер и вскоре оказался на улице Тревиз. Виктору пришло в голову продолжить их расследование в «Либрери дю Мервейё». Магазин располагался в доме номер 29, его хозяин, уроженец Вандеи Люсьен Шамюэль был издателем и организовал в помещении за лавкой что-то вроде зала заседаний. За пятьдесят сантимов в день здесь можно было насладиться классиками герметизма. [312]
Величественный бородатый персонаж в нелепом, отделанном мехом одеянии, встряхивая темными волосами, декламировал текст собственного сочинения:
Жозеф едва удержался от смеха, глядя на почтительно аплодирующих слушателей.
В магазин вошел приземистый весельчак с курчавой бородой. Оратор гордо отвесил ему поклон и удалился в сопровождении свиты обожателей. Вновь пришедший хитро прищурился, постучал в дверь и, услышав приглашение войти, вошел.
Жозеф не знал, что делать, и решил попросить помощи у молодого красавца с золотистыми локонами, читавшего тонкую книжечку стихов. Он подошел и кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.
— Извините, что отрываю, но кто этот болван?
— Как, вы не узнали Сара Пеладана? [313]
— Сира?
— Да нет же, Сара, этот титул носили правители Ассирии. Он знаменитый писатель, его «Маг Меродак» меня просто потряс, а еще рекомендую прочесть «Последний порок», книга вышла десять лет назад и до сих пор актуальна.
Жозеф вспомнил, что расставлял романы этого автора по стеллажам в зале книжной лавки «Эльзевир», но сам читать их не стал, уж больно витиеватым показался ему стиль.
— А другой, тот, что прогнал… Сара?
— Доктор Анкосс, его чаще называют Папюс, [314]патроним духа из «Никтамерона» Аполлония Тианского. Они с Пеладаном враждуют со времен Войны Роз.
— Той, что была в Англии? — невинным тоном поинтересовался Жозеф, знакомый с краткой историей дома Ланкастеров.
Его собеседник поставил книгу на полку и снисходительно посмотрел на Жозефа.
— Вовсе нет. Думаю, имя Станисласа де Гуайты [315]говорит вам так же мало, как имена Пеладана и Папюса?
Жозеф уныло кивнул.
— Станислас де Гуайта, угодливый обожатель Пеладана, шесть лет назад предложил тому стать соучредителем каббалистического ордена Розы и Креста. Тот согласился, однако 14 мая 1890 года решил создать собственное братство и назвал себя «магистром и высшим иерархом третьего ордена католиков-розенкрейцеров». Папюс занял его место при Станисласе. Отсюда и вражда. В прошлом году Высший совет назвал Пеладана узурпатором, схизматиком и отступником. Это весьма досадно, потому что я считаю всех их талантливыми исследователями. Взять хотя бы детище Пеладана — салоны Розенкрейцеров. В 1892 году в галерее Дюран-Рюэля собралось более двадцати тысяч зрителей, и шестьдесят трубачей играли «Парсифаля». Да вы наверняка об этом слышали! А «Элементарный трактат оккультной науки» возводит Папюса на уровень Калиостро… Боже, если бы только исполнилось его страстное желание найти философский камень!
Жозеф сделал стойку.
— О, да этот ваш Папюс наверняка просветит меня насчет «Черного единорога»!
Модой человек оттопырил верхнюю губу и стал похож на волосатого уистити. [316]
— «Черный единорог»? Да это сборище болванов!
— Но они тоже ищут философский камень!
— И еще долго будут искать. Не хотите ли выпить со мной рюмочку абсента? Или насладиться парами эфира в моем скромном жилище? — Он приблизился к Жозефу почти вплотную. Тот перепугался и, забыв о намерении встретиться с доктором Анкоссом по прозвищу Папюс, сбежал.
Взволнованный, Жозеф миновал улицу Лафайетт, вышел на шоссе д’Антенн и увидел книжный магазин «Независимое искусство». Он вырвал из блокнота листок, нацарапал на нем «Последний порок» и предъявил в качестве пароля одному из продавцов, согбенному лысому старику с белоснежными усами и растрепанной бородой. Тот посетовал — Жозефу не повезло, он разминулся со Стефаном Малларме и Клодом Дебюсси — они друзья Сара Пеладана и страстно увлечены эзотерикой. Жозеф, уже успевший оправиться от покушения на свою мужскую честь, нисколько не расстроился и спросил о «Черном единороге». И тут вдруг неожиданно выяснилось, что старик туговат на ухо.
— Говорите громче! — крикнул он.
— Е-ди-но-рог, — произнес по слогам Жозеф.
— Ах, единорог… Чудесное животное. Три тысячи лет назад китайцы почитали единорога под именем Килин. На санскрите его называли Экасринга, на Тибете — Цо-По, во Вьетнаме — Ки-Ла, а арабы — Куркаданн. В Индии это Сарабна, что пасется на заснеженных вершинах. В Палестине он звался Реэм, у ассирийцев — Риму, — проблеял старичок.
— Я интересуюсь «Черным единорогом»! — проорал Жозеф.
— Фи! Секта шарлатанов! Возомнили себя наследниками великого дела и заявляют, что откопали на Балканах кусок рога Тюссона, или Тексона.
— Что это такое — Тюссон?
— Единорог! Они утверждают, что изготовляют из этого рога порошок, берут щепотку, смешивают с серой и ртутью и используют на церемониях для посвященных. На самом же деле просто бессовестно обирают доверчивых простаков и набивают свои карманы.
— Кто эти «они»? — рявкнул Жозеф.
— Откуда мне знать? Спросите у мсье Сати. — Старичок кивнул на стоявшего у полок посетителя. — Он регент часовни Розенкрейцеров, автор звонов и вообще осведомленный человек.
На вид Сати было лет тридцать — бесформенная шляпа, длинные светлые волосы, бородка, закрученные кверху кончики усов, улыбчивый рот и темные глаза за стеклами пенсне. Он стоял, опираясь на зонт, и внимательно рассматривал Жозефа.
— Я знакомый мсье Пеладана…
— Вам нравится моя музыка?
Жозеф смущенно теребил вырванный из блокнота листок.
— Ну, я… Да, ваши звоны!
— Мои звоны? А как же три моих прелюда из «Сына звезд» и «Готические танцы»? А «Гипнопедии» и «Гносиенны»? Не лгите, я знаю, что ни Пеладан, чьи идеи я, кстати, разделяю, ни его окружение не являются ценителями моих опусов. Моя судьба трагична. «Я так юн в этом старом мире».
— По правде говоря, мсье, я… Я пытаюсь добыть адрес одного алхимика, барона Эдмона де Лагурне, мне нужно передать ему сообщение.
— Де Лагурне, — повторил Эрик Сати, поглаживая бороду. — Он из тех, к кому более чем применима острота кого-то из великих: «Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак». Этот честолюбец мнит себя алхимиком! Шарлатанский порошок и секреты Полишинеля… Я был однажды на приеме в его доме вместе с Дебюсси и Гюисмансом… чудовищная скука! Он живет на улице Варенн, 34-бис. Особняк совсем обветшал, того и гляди обрушится. Слуг в доме почти не осталось, он им не платит, вот они и разбежались. Что до мадам де Лагурне, то она лакомится отнюдь не духовной пищей. Ничего удивительного — ее благоверный «балуется» хлоралом. Их дом весь провонял эфиром и морфином.
— Но почему? Для дезинфекции после падения с лошади?
Эрик Сати весело оскалился.
— Вы либо очень наивны, либо наделены весьма своеобразным чувством юмора. Я склоняюсь ко второму предположению. Надеюсь, что помог вам, мсье. — Сати приподнял шляпу и отошел к полкам в глубине магазина.
«Что его так рассмешило?» — недоумевал Жозеф, трясясь в фиакре на Левый берег.
Экипаж остановился, немного не доехав до места: участок деревянной мостовой был выложен охапками соломы.
— Богатеи оберегают свой покой, — хрипло пробормотал кучер.
По фасаду дома на улице Варенн змеились трещины, краска на ставнях облупилась, но в целом здание не производило впечатления древних руин.
Жозеф долго звонил в колокольчик, прежде чем на пороге возникла хрупкая изящная женщина с бледным лицом в широком бархатном манто цвета фуксии и шляпе с желтой райской птицей.
— Добрый день, мадам. Я от мсье Шамюэля, он книготорговец, барон де Лагурне заказывал ему книги.
— Мой муж? Он очень плох, — равнодушным тоном сообщила баронесса, но взяла колокольчик и нетерпеливо позвонила. На зов явилась служанка с одутловатым лицом и бородавками на подбородке.
— Проводите этого господина к моему мужу, Оливия. Я ухожу, сегодня журфикс у моей подруги Бланш, потом я отправлюсь на примерку к Дусэ.
— Мадам поедет в тильбюри?
— Нет, Приам перенервничал. Я возьму фиакр.
Она коротко попрощалась с Жозефом и удалилась, а он поднялся по ступеням к двери, провожаемый хмурым взглядом служанки в черном платье, грязном фартуке и стоптанных туфлях.
— Мадам Клотильда совсем рассудок потеряла! Думает, у мсье сегодня гости. У него уже час сидит какой-то чудак! Я бы на ее месте выгнала вон всех этих типов, что надоедают бедному мсье, в его-то нынешнем состоянии!
Служанка произнесла эту тираду «в никуда», словно Жозефа и вовсе не существовало. Продолжая сердито бормотать себе под нос, она провела его через просторный, выходящий окнами во двор холл, где стояли поросшие мхом статуи. Стены холла потрескались, мебель была старомодная. Ступени массивной мраморной лестницы нуждались в ремонте. Из дальней комнаты слышались звуки фортепьяно.
Они шли через анфиладу тесных комнат: плотный слой вековой пыли покрывал угловые камины, гипсовые бюсты, кресла, гобелены и драпировки, как будто никто никогда не наводил здесь порядка. Семейные портреты над бюро в стиле Людовика XVI сурово взирали на окружающую обстановку, мерно тикали бронзовые часы.
Доведя гостя до совершенно обветшавшей передней, Оливия наконец снизошла до разговора с ним.
— Тот чудак все еще там — сидит у изголовья хозяина. Когда он уйдет, зайдете, но не задерживайтесь, врачи запретили мсье переутомляться! — надменным тоном произнесла она и удалилась, шаркая подошвами по паркету.
Оставшись один, Жозеф испустил глубокий вздох и оглядел шаткие стулья и потертые персидские ковры. Кроме двери, через которую он сюда пришел, и другой, ведущей в покои барона, была еще одна. Именно она заинтересовала Жозефа. Он открыл ее и вышел в коридор, который вел к винтовой лестнице. Обстановка напомнила ему дом Фортуната де Виньоля. Он уже собирался обследовать коридор, но услышал чей-то голос и, вернувшись, осторожно приоткрыл дверь в покои барона.
— Мне это необходимо, чтобы облегчить боль! — умолял кто-то, срываясь на визг.
— Это безумие! Снова окунуться в кошмары, разрушить душу и внутренности… Лучше последовать совету Лоррена: сульфанол и бромид вылечат тебя, — прогудел в ответ чей-то бас.
— Глоток хлорала, умоляю, я так страдаю! — отвечал первый голос.
— Опасность… Кровь! Мои куклы, они погибли! — рокотал бас. — Необходимо проверить твою… повсюду кровь.
Жозеф приоткрыл дверь еще чуть шире и увидел человека во фраке, склонившегося над кроватью, где лежал барон. Голова несчастного была забинтована.
— Глоток, всего один… Бутылка в секретере, — умолял больной.
Человек во фраке распрямился, и Жозеф тихонько прикрыл дверь, а когда решился снова заглянуть в комнату, в ноздри ему ударил запах карболки.
— Где ты спрятал ключ с единорогом? — вопрошал гость, склонившись к лицу барона. — Ключ от твоего личного кабинета, он мне нужен. Эдмон, ключ… Будет довольно одного твоего жеста…
— Прошу тебя…
— Ответь, я должен знать, залили твою коллекцию кровью или нет! Говори, черт бы тебя…
— Вы его прикончите! — произнес за спиной Жозефа пропитой голос. Он перепугался, отскочил в коридор, обернулся и увидел сиделку: женщина была такого огромного роста, что он едва доставал ей до плеча. Жозеф поспешно отступил в тень.
— Служанка правильно сделала, что предупредила меня. Эй, вы, убирайтесь оттуда, и поживее! — рявкнула она, врываясь в покои барона. — У больного травма головы, и отдых для него — первейшее дело! Мало нам легавого, так еще этот устроил тут допрос с пристрастием безо всякого разрешения… Пшел вон!
Спрятавшись за дверью, Жозеф наблюдал, как посетитель ругается с сиделкой. У него было квадратное, гладко выбритое лицо с узкой щелью рта, в руке он сжимал замшевые перчатки. Спор закончился не в его пользу, и он вынужден был уйти. После чего сиделка извлекла Жозефа из его укрытия и вытолкала взашей.
— Уносите ноги, пока целы, — напутствовала она его.
Жозеф взглянул на ее мужеподобное лицо и молча подчинился.
У подножия лестницы, уперев руки в боки, его ждала довольная Оливия.
Убаюканный тряской дорогой — из-за гололеда он предпочел велосипеду фиакр, — Виктор боролся со сном. Поскольку Таша сказала, что будет занята весь день, он принял приглашение на семейный обед — Эфросинья пообещала приготовить картофель «дофин». Жозеф сгорал от нетерпения дать Виктору отчет о своих утренних передвижениях, но в присутствии тестя вынужден был держать рот на замке. Поговорить им так и не удалось, и после десерта Виктор удалился, вызвав живейшее неудовольствие Кэндзи.
Фиакр попал в пробку, и кучер высадил его на бульваре Мажента, в начале улицы Ланкри. Виктор прошел через набережную Вальми на улицу Винегрие и заглянул в маленькое кафе под вывеской «Якорь Фортуны». В тесном зальчике, за столом напротив старого зеркала, сидел единственный посетитель.
Виктор заказал у стойки вермут с кассисом, завязал разговор с хозяином и вскользь упомянул имя мадам Герен.
Одинокий посетитель вздрогнул и посмотрел на Виктора.
— Вдова Герен? — воскликнул кабатчик. — Как же, как же, знаю! Она всегда жила в нашем квартале. У нее кондитерская чуть выше по улице, мадам Герен назвала ее «У Синего китайца» — в память о своем отце, погибшем в Паликьяо.
— Паликаьяо? Где это? — вежливо поинтересовался Виктор, не выпуская из поля зрения входную дверь.
— В Китае. Он служил под командованием генерала Кузен-Монтобана.
Корантен Журдан чуть не подпрыгнул. Он вдруг почувствовал опасность: так заяц в чистом поле инстинктивно вострит ухо, почуяв браконьера. Любитель вермута исчез. Корантен заплатил по счету и снова занял свой наблюдательный пост под козырьком булочной.
Виктор вошел в кондитерскую «У Синего китайца». Хозяйка обслуживала какую-то женщину с маленькой девочкой — серебряным совочком насыпала сладости в пакетики.
— Это не просто крестины, у мадам Эрманс будет настоящий семейный праздник, — говорила покупательница. — Мои племянники обожают ваши мятные пастилки и постный сахар. А Бастьенна без ума от миндальных коржиков.
— Хочу помадку, мамочка, — прошепелявила девочка.
Торговка взвесила покупки. Из-под ее черного кружевного чепца выбивались волнистые пряди рыжеватых с проседью волос, обрамлявших милое, простодушное лицо. Глаза у нее были ярко-голубые, как у фарфоровой куклы, но сеточка морщин на щеках выдавала почтенный возраст.
Когда покупательница вышла, она обратилась к Виктору на удивление молодым и звонким голосом:
— А вы что желаете, мсье?
— Я пришел не за конфетами, мадам. Меня зовут Морис Ломье, и я хотел осведомиться у вас о Луизе Фонтан, она кузина моей невесты Мирей Лестокар, и та поручила мне ее разыскать. Товарки Лулу по мастерской на улице Абукир рассказали, что три недели назад она переехала к вам. Но я узнал, что произошло несчастье — девушку задушили.
Виктор давно занимался расследованием трагических смертей, повидал немало подозрительных субъектов и научился различать нюансы их поведения. Мадам Герен выслушала его тираду бесстрастно, но невольно моргнула и сжала челюсти, что было равносильно признанию. Она без сомнения знала Луизу, но заявила в ответ кислым тоном:
— Это имя мне ничего не говорит.
Виктор протянул ей вырезку из «Энтрансижан». Пока она читала обведенные красным строки, у нее дрожали руки, что подтверждало подозрения Виктора: женщина ему солгала.
— Я только что из морга и вынужден — увы! — подтвердить: убитая — действительно Луиза Фонтан.
— Повторяю, мсье, я с ней незнакома. Вас либо ввели в заблуждение, либо вы что-то не так поняли. Герен — распространенная фамилия. У меня много клиентов, они покупают сласти на праздник по поводу первого причастия, свадьбы, другие церемонии и просто чтобы полакомиться. Я продаю свой товар обеспеченным людям, на Рождество и в Новый Год торговля идет особенно хорошо. Вам нужен кто-то другой. Нет, я никогда не встречалась с этой… как вы ее назвали?
— Луиза Фонтан.
— Сожалею, мсье, ничем не могу помочь. — Возвращая ему вырезку, пожилая женщина уже полностью владела собой.
Город погружался в сумерки. Виктор курил, стоя под козырьком, и наблюдал за кондитерской.
Это привлекло внимание Корантена Журдана, и он остался у булочной, пытаясь получше разглядеть лицо незнакомца. На вид тому было лет тридцать. Корантен видел, как он вошел в кондитерскую, протянул хозяйке листок, минут через десять вышел, ничего не купив, но не ушел, а остался наблюдать за лавкой. Когда вдова Герен задвинула изнутри засов и повесила табличку «Закрыто», незнакомец прижался к перилам лестницы, чтобы его не заметили.
Хозяйка кондитерской в накинутом на плечи плаще помедлила на пороге, как любой выходящий на холод и дождь из теплого уютного помещения. Оглядев окрестности, она поспешила на угол улиц Винегрие и Альбуи, толкнула калитку обнесенного решеткой садика и вошла в узкое строение с закрытыми ставнями на окнах.
Виктор выбросил окурок, надвинул шляпу на лоб и направился туда же. Когда он проходил мимо Корантена, тот мельком увидел его лицо: правильные черты, черные усики, вид по-юношески беззаботный. «Он явно следит за старухой, — подумал Корантен. — Но зачем? Остановился под фонарем, делает вид, что читает газету. Кто он? Отвергнутый поклонник? Шпик? Сумасшедший? Этот город кишмя кишит психами!»
Корантен решил размять ноги — купил круассан и поболтал с булочницей, не спуская глаз с типа в шляпе. Тот свернул газету и посмотрел на часы.
Корантен не раздумывая кинулся к сараю и запряг лошадь в двуколку с надписью «Перевозки Ламбера». Сердце у него колотилось, неожиданно, как бешеный пес из-за угла, возник полузабытый образ Клелии. Почему каждый день несет с собой новые опасности? Корантен был обречен не бездействие, и это сводило его с ума. Он едва устоял от искушения вломиться в убежище прекрасной сирены из Ландемера. Утрата Клелии много лет причиняла ему жестокие страдания. Он постарался изгнать ее образ из памяти и убедить себя, что время все лечит. Увы, оно над ним посмеялось: боль притупилась, но не ушла, и в этом было нечто устрашающее. Корантен терял аппетит и начинал опасаться за свой рассудок. Чтобы обрести свободу, нужно покончить с этим раз и навсегда.
Виктор мысленно прикинул конфигурацию павильона, размышляя, что предпринять. Выждать? Тогда он рискует появиться на улице Сен-Пер после закрытия, что затруднит разговор с Жозефом. Тем временем пошел дождь со снегом, и он принял решение: ни к чему спорить со стихией, одному Богу известно, сколько продлится ожидание в засаде.
«Будем надеяться, что завтра погода улучшится», — постановил Виктор, вернулся на бульвар Мажента и взял фиакр.
Следом, на небольшом расстоянии, ехала двуколка «Перевозки Ламбера».
В ярко освещенном зале книжного магазина Кэндзи беседовал на философские темы с профессором Сорбонны. Виктор сделал знак Жозефу и прошел в фотолабораторию. Как только над бюстом Мольера зажглась красная лампочка, Жожо схватил стопку книг и отправился следом за шурином. Конспираторы вполголоса обменялись информацией.
— Держу пари, вы ничего не знаете о Войне Роз.
— Ошибаетесь, Жозеф, я рос в Англии. Эта война, если мне не изменяет память, началась в 1450 году. Ланкастеры — у них на гербе была красная роза, и Йорки — у тех роза была белой, боролись за корону. Победил Генрих II Тюдор — он принадлежал к роду Ланкастеров — и взял в жены Елизавету Йоркскую.
— Неувязочка, патр… Виктор! — торжествующе воскликнул Жозеф и поведал шурину о ссоре между сторонниками Станисласа де Гуайты и Сара Пеладана, а потом описал все, что увидел и услышал у барона де Лагурне.
— Он упал с лошади, но сиделка уверяет, что ему проломили башку. Там был еще один тип — странный такой, похоже, колдун. Он говорил что-то про кукол, кровь и ключ с единорогом!
Виктор с трудом сдержал раздражение. Ну что за напасть — снова оккультисты! Он уже сталкивался с одним ясновидящим, неким Нумой Виннером, [317]и до сих пор помнил переданное им сообщение от покойной матери: «Ее смерть освободила нас с тобой. Любовь. Я ее нашел. Ты поймешь. Нужно… Подчиняйся своему инстинкту. Ты возродишься, если разорвешь цепь. Гармония. Скоро… Скоро…».
— В любом случае, — продолжал Жожо, — дражайшей баронессе нет дела до несчастного супруга.
— Мы на этом не остановимся. Необходимо нанести еще один визит.
— Хорошо, это вы возьмете на себя, а я займусь служанкой и сиделкой — она настоящий унтер-офицер. А что с кондитершей?
— За ней тоже необходимо понаблюдать.
— Плохо, что завтра я занят: Айрис хочет, чтобы я присутствовал во время визита доктора Рейно.
— Ничего не поделаешь, как-нибудь сам разберусь.
— Но вы потом все мне подробно расскажете?
— Не беспокойтесь, дам полный отчет, как всегда, — рассмеялся Виктор.
«Точный, так я и поверил… Если он полагает, что я соглашусь на вторые роли, то сильно ошибается!» — подумал Жозеф.
На углу бульвара Мажента и улицы Винегрие стоял фонарь, у которого поднимали лапу все окрестные собаки. Поблизости от фонаря, в мутно-серой утренней мгле, посверкивала оранжевыми проблесками жаровня, и закутанная в шаль старуха предлагала прохожим кофе. Виктор медленно отхлебывал крепкий горячий напиток, согревая замерзшие руки о фарфоровую чашку. Подкрепившись и воспрянув духом, он дошел до «Синего китайца», дабы убедиться, что хозяйка уже там. Дама в кружевном чепце сидела у печки и вязала коричневый шарф.
Виктор немедленно отправился к павильону, куда накануне «довел» эту женщину, и позвонил. Минут через пять дверь скрипнула и приоткрылась.
На пороге стояла чумазая девочка лет тринадцати-четырнадцати. Она исподлобья разглядывала незнакомца, накручивая на палец выбившийся из-под чепца локон.
— Здравствуйте, мадемуазель, мне необходимо поговорить с дамой, которая здесь живет.
— С мадам Герен? Так она в магазине.
— Нет, не с мадам Герен, а с молодой американкой.
На детском личике служанки отразилось замешательство. Виктор снял шляпу и улыбнулся — он ни в коем случае не должен был напугать девочку.
— Вы гувернантка?
Она приосанилась, исполнившись осознанием собственной значимости.
— Навроде рабочего ослика.
— Что, простите?
— Я Алина, служанка!
— Могу я войти?
— Не можете. Мадам Герен рассказывала мне историю о козе и семерых козлятах: волк показал им обсыпанную мукой лапу, они его впустили, а он их сожрал.
— Мое имя Морис Ломье, я известный художник, — успокоил девочку Виктор, пытаясь поверх ее головы разглядеть полутемную прихожую и примыкающую к ней кухню.
— Волк из сказки тоже вывалялся в муке.
Виктор вздохнул, с трудом сдерживая желание встряхнуть девчонку за плечи. В любой момент могла появиться мадам Герен.
— Я жених американки, о которой спросил вас.
— Вы, наверно, заблудились, у нас тут никакой американки нет, только мамзель Софи, но она в отсутствии.
— А как фамилия Софи?
Девчушка сильно дернула себя за волосы и попыталась заложить непокорную прядь за ухо.
— Не знаю.
— Попытайтесь вспомнить, куда отправилась мадемуазель Софи.
— Даже если вспомню, вам не скажу.
Упрямство девчонки бесило Виктора, но он справился с собой, изобразил удивление и достал из кармана монетку.
— Я восхищен вашей исполнительностью и верностью, Алина. Позвольте вас отблагодарить.
Детское личико просияло.
— Меня?
— Вас, милая.
Девочка зажала монету в кулаке и задумчиво переступила с ноги на ногу, крутя торчавшими из-под длинной холщовой блузы юбками. В конце концов чаша весов склонилась в пользу «волка».
— Мамзель Софи болела целых две недели. Приходил доктор, ставил ей горчичники — ужас как жгло. Я за ней ухаживала.
— Вы просто молодец.
— Угу. Обычно-то я только убираюсь, глажу, хожу за покупками и готовлю. А мамзель подарила мне красивую цепочку с медальоном, — похвасталась девочка, прижав кулачок к груди. Виктором овладел охотничий азарт: он с трудом сдержался, так ему хотелось схватить ее за руку и взглянуть на медальон.
— Моя невеста очень щедрая и добрая, — заметил он, — она любит делать подарки друзьям. Покажете мне цепочку?
Девочка колебалась, не зная, как поступить. Она не сводила глаз со своих раскачивающихся юбок, и выглядела отстраненной, как готовящийся к левитации йог. Ее ужимки окончательно вывели Виктора из себя.
— Все это очень серьезно, мадемуазель. Невеста и мне подарила медальон, так что, если наши медальоны похожи, все будет ясно.
Она вытащила из-под рубахи цепочку, Виктор увидел… нет, не единорога, а всего лишь доллар, и возликовал: очень скоро он поймет, что связывает Луизу Фонтан, загадочную американку и вдову Герен.
— Где сейчас мадемуазель Софи? — спросил он дрогнувшим голосом.
— Сегодня рано утром мсье Брикар запряг свою тележку и погрузил все ее вещи, только один чемодан остался в подвале.
— И куда он их повез?
— В гостиницу у вокзала.
— У Восточного вокзала?
— Да. Я слышала название то ли города, то ли страны, когда мадам Герен говорила с мсье Сильвеном.
— С Сильвеном? Кто такой Сильвен?
— Ну как же, миллионер!
— Кто миллионер?
— Да говорю же — мсье Брикар. Я его боюсь, он все время ругается, кричит: «Пошла вон, прилипала!», а когда никто не видит, зажимает меня у туалетной и щиплется. Один раз позвал на танцы в Тиволи-Воксхол, [318]да я не пошла — там бывают плохие женщины. Больше он мне горячих булочек не приносит.
— Вы знаете, как называется гостиница?
— Одно вам скажу: как только мсье Брикар заявился, мамзель Софи прыгнула в фиакр и уехала. Мадам Герен его чмокнула, а он ее по спине похлопал и сказал, что потолстела. Потом они перетаскали чемоданы в тележку, вот тогда-то она и сказала название, да я не разобрала… Ну ладно, пойду работать, не то хозяйка задаст мне трепку!
И она скрылась за дверью.
Виктор шел по направлению к улице Ланкри и напряженно размышлял. Потом вдруг остановился у плавильни Барбедьен и, не обращая внимания на окружающих, записал в блокнот рассказ служанки.
Миновав бульвар Мажента, он свернул на бульвар Страсбур, вдоль которого стояли пестрые торговые палатки и дешевые пивнушки. Остановился напротив улицы Страсбур, [319]пропуская омнибусы, фиакры и велосипедистов. Ругань извозчиков, скрип колес, свистки и кваканье клаксонов оглушили его. Прямо перед ним, в глубине полукруглого, обнесенного решетками двора, высился треугольный фронтон Восточного вокзала. Здание напоминало одновременно тюрьму и суд. Циферблат часов с аллегорическими фигурами, символизирующими Сену и Рейн, усиливал это сходство.
Виктор с детства испытывал к вокзалам двойственное чувство: они и пугали его и манили, казались границей, отделяющей реальность от таинственного путешествия на пороге сна. Стоило войти в зал ожидания, где суетились носильщики, «бегуны», [320]отъезжающие и прибывшие пассажиры, и повседневная действительность начинала расплываться. Виктор терпеть не мог прощаний, но не раз махал платком вслед отходящему от перрона поезду. Он был очень привязан к приютившему его городу, однако часто мечтал о далеких странах. Теперь ему не было нужды ограждать себя от магии поездов. Он купил в киоске «Ревю бланш» и принялся громко жаловаться, призвав на помощь все свое актерское мастерство:
— Ну что я за дурак! Заблудился! У меня встреча с племянницей, а название гостиницы вылетело из головы. Помню только, что это город, а может, страна…
Проходящая мимо торговка провела указательным пальцем по подбородку, проверяя, не выросло ли чего лишнего, и сказала:
— Выбор тут богатый! В самом начале улицы Страсбур — «Отель де Франс и де Сюис», в двух метрах от него — «Отель де л’Ариве», чуть выше — «Отель Франсе», на улице Святого Квентина — «Отель Бельж», а на бульваре Мажента — «Отель де Бельфор».
Виктор поблагодарил и начал обходить все гостиницы подряд. Удача улыбнулась ему в «Отель де Бельфор».
Декор холла являл собой смешение старины и модерна. Над камином в средневековом стиле висело огромное полотно с изображением замка графов Бар-ле-Дюк, справа стояла уменьшенная копия патриотической скульптуры Мерсье «Вопреки всему!», слева — «Лев» Бартольди.
Виктор подошел к стойке и произнес заранее заготовленную тираду:
— Моя племянница поселилась у вас сегодня утром. Она должна была оставить записку для Мориса Ломье. Это я.
Портье, которого Виктор оторвал от пасьянса, с недовольным видом заглянул в книгу записи постояльцев.
— Ломье? Сожалею, мсье, дама с такой фамилией у нас не зарегистрирована.
— Вот как? Ну, дела! Она же сама сказала — «Отель де Бельфор», как замок! Вы уверены, что ее здесь нет?
Портье кивнул.
— Софи ужасная растяпа! Я всегда считал брата и его жену никудышными воспитателями.
— Вы назвали ее Софи? Мадемуазель Софи Клерсанж? Молодая дама предупредила, что ей должны доставить чемодан, вы не…
— Вовсе нет! Я говорю о мадам Софи Ломье! Л.О.М.Ь.Е., — возмутился Виктор. — Она замужем за старшим сержантом Ломье! Проверьте еще раз.
— Она не останавливалась в этом отеле, мсье. Среди наших постояльцев всего одна дама без спутника — мадемуазель Софи Клерсанж. В остальных номерах и апартаментах живут господа и семейные пары. Справьтесь в других местах. — «И идите к черту», — недвусмысленно говорил его взгляд.
— Спасибо за совет. Я могу отсюда позвонить?
— Телефон в том конце холла, — буркнул портье и вернулся к пасьянсу.
Корантена Журдана лихорадило и мутило. Его сердце билось как сумасшедшее. Его охватил не объяснимый страх. Что этот тип делает в гостинице? Надо успокоиться и подумать. Заметить Корантена он не мог, он вообще не подозревает о его существовании. Накануне, на Левом берегу, Корантен поостерегся покидать двуколку: хромота могла его выдать. Тот, за кем он следил, вышел из фиакра у дверей какого-то магазина и скрылся внутри. Корантен прочитал вывеску на витрине:
Корантен прождал полчаса, а потом рискнул заглянуть в лавку. Он увидел, как его потенциальный противник поговорил с кем-то в зале магазина и начал подниматься по винтовой лестнице. Видимо, он — один из хозяев «Эльзевира». Легри или Мори? Таких имен в голубой тетради не было, однако этот тип ходил по пятам за прекрасной сиреной из Ландемера. С какой целью?
Корантен устроился в кресле рядом со «Львом» Бартольди, спрятал лицо за газетой и увидел, что книготорговец спешит к телефонной будке.
Тик-ток-тик-ток-цзинь! — отбивали ритм клавиши пишущей машинки.
— Слишком быстро, я не успеваю! — пожаловалась Айрис и перестала печатать.
Расхаживавший по гостиной Жозеф остановился.
— Что-то не так, дорогая? — встревожился он.
—
— И все?
— Нет.
Жозеф стоял под портретом своей жены в полный рост, который написала Таша.
— Твоя логика как всегда безупречна.
— И еще: как в водевиль, действие которого происходит в Италии эпохи Возрождения, попало фанданго?
— Да какая разница? Мне нравится это слово, все андалузское нынче в моде, отсюда и имя моей героини.
— Пусть твоя Кармелла танцует бранль. [321]
— Согласен на бранль.
Корантен Журдан наблюдал за человеком, безуспешно сражавшимся с телефоном. С третьего раза его наконец соединили, и теперь он разговаривал, постукивая кончиками пальцев по стеклу кабины. Черт, умей Корантен читать по губам, смог бы понять, насколько опасен этот тип!
Объект слежки повесил трубку, направился к стойке и заплатил. Может, пойти за ним? Но Корантен не решился покинуть свой пост и остался сидеть в кресле.
Айрис тихонько подошла к лестнице, но не разобрала ни одного слова из телефонного разговора Жозефа. Когда он вернулся, она уже снова смирно сидела на стульчике у журнального стола перед пишущей машинкой «Ремингтон». После того как доктор Рейно осмотрел Айрис, Жозеф успокоился, но ему не хотелось оставлять ее одну.
— Виктор требует, чтобы я сейчас же отправился в Бург-ла-Рен, к коллекционеру старинных изданий Громье и Гувенена…
— Значит, тебя не будет весь день. Странно, я думала, мой брат и Таша не любят разлучаться.
— Я тоже не хочу покидать тебя, дорогая, но это особый случай: клиент просто замучил Виктора, — невинным тоном пояснил Жозеф и сам почти поверил в эту спонтанную ложь.
— Тогда поторопись.
— Ужасное невезение — у Зульмы выходной, твой отец куда-то ушел… Может, позвать мою матушку?
— Только не это! Не волнуйся. Я перечитаю начало «Букета дьявола», выпью цикория со сливками и съем кусочек орехового пирога — Эфросинья утром все приготовила, а потом прилягу отдохнуть.
— Ты права, родная, сон пойдет тебе на пользу.
Жозеф поцеловал жену чуть более долгим, чем обычно, поцелуем, и не удержался, чтобы не забраться рукой под черное шелковое кимоно.
— Ты опоздаешь, — прошептала она.
— Да, но…
Она мягко отстранила его, он послал ей воздушный поцелуй и поспешил уйти.
Наконец-то она осталась одна! Айрис встала и с удовольствием потянулась. Как хорошо хоть ненадолго почувствовать себя хозяйкой квартиры. В какую авантюру снова ввязался Виктор? Следует ли ей предупредить Таша? Не угрожает ли опасность Жозефу? А Кэндзи заделался искателем любовных приключений, в его-то возрасте! Впрочем, почему бы и нет? Любовь — сладкий дар! Как и свобода. Пусть одни ищут-рышут, а другие соблазняют. В любом случае, возможность провести день в одиночестве — подарок небес.
Айрис достала из корзинки для рукоделия дорожку, которую собиралась подарить свекрови на день рождения: Эфросинье исполнялось сорок четыре. При мысли о том, что мать Жозефа родилась в год Дракона, Айрис фыркнула: властный характер госпожи Пиньо полностью соответствовал этому знаку. Эфросинья тоже рано стала матерью — она родила Жозефа в семнадцать лет, а Айрис сейчас двадцать. Она решила вышить дракона среди вытканных на холсте хризантем. Ребенок шевельнулся, и Айрис решила ненадолго прерваться.
Она мечтательно взглянула на заправленный в машинку лист бумаги. Писательство напоминало игру: найти нужные слова, включить воображение и сплести из них пестрый ковер повествования. Айрис схватила карандаш и набросала на листке бумаги: «
Виктор проголодался и озяб. Он зашел в кухмистерскую Дюваля, подкрепился яичницей-глазуньей и жареной картошкой и теперь в ожидании Жозефа лениво наблюдал за посетителями. Мужчина апоплексической наружности с бакенбардами с вожделением взирал на рюмку московской анисовки, которую налила ему официантка в темном шерстяном платье. Наконец появился до крайности возбужденный Жозеф. Он плюхнулся в плетеное кресло и выхватил из кармана иллюстрированное приложение к «Пти журналь».
— Между Сциллой и Харибдой! — громогласно объявил он. — Вот, читайте!
Виктор нетерпеливо протянул руку за газетой.
Как только что стало известно, г-н барон де Лагурне, член клуба по улучшению лошадиной породы «Пегас», владелец нескольких чистокровок и соучредитель эзотерического общества «Черный единорог», скончался вчера вечером в результате падения с лошади. По заключению врачей, травма черепа могла быть получена в результате удара по затылку тяжелым предметом. Пока неизвестно, были ли действия преступника намеренными. Вдова барона госпожа Клотильда де Лагурне отказалась от вскрытия. Начнет ли полиция следствие по делу, которое рискует оказаться крайне непростым?..
Мужчина с пушистыми бакенбардами закурил кубинскую сигару. Ароматный дым достиг ноздрей Жозефа, и он поспешил защититься носовым платком. Виктор сложил газету.
— Что ж, если его убили, нам следует всерьез задуматься, не связана ли эта смерть с гибелью Лулу. Однако нить, связывающая обе жертвы, весьма эфемерна. Единственное, что подкрепляет наше смелое предположение, это слово «единорог».
— Меня мутит от дыма, — пробормотал Жозеф.
— Вы проголодались, вам нужно поесть.
Жозеф начал изучать меню, а Виктор достал блокнот. «Сладкое или соленое?» — думал один, пока второй обдумывал версии.
Жозеф подозвал официантку.
— Желе из айвы и чашку кофе, пожалуйста.
— Какая умеренность! Думаю, нам стоит нанести еще один визит в особняк де Лагурне, но мы отложим его на завтра, сегодня есть более срочные дела.
И Виктор описал Жозефу утренние события.
— Жившая на улице Винегрие американка маскируется под французскую гражданку Софи Клерсанж.
— Доллар на цепочке ничего не доказывает, — с полным ртом возразил Жозеф. — Держу пари, такую цацку можно достать у любого парижского антиквара-перекупщика. Если мне не изменяет память, Петронилла упомянула о приехавшей из Америки подруге, но не утверждала, что та — гражданка Соединенных Штатов.
— Петронилла?
— Ну да, одна из девиц, которых мы угостили дешевым обедом на улице Абукир!
— Ах да… Вы придираетесь к мелочам, Жозеф. Между прочим, мадам де Лагурне ведет себя подозрительно, вы не можете этого отрицать. Предлагаю следующий план: вы дежурите у «Отель де л’Ариве» и следите за каждой женщиной, которая в одиночестве покинет гостиницу. Возможно, так нам удастся вычислить Софи Клерсанж. Наблюдение, само собой, ведите скрытно.
— Мне не привыкать, патр… Виктор! Я — король сыщиков!
— И хвастунов. Я только сейчас понял, что рассказ Мартена Лорсона об убийстве Лулу дает повод к сомнениям. Он был сбит с толку тем обстоятельством, что убийца вскоре вернулся на место преступления. Но что, если мужчин было двое? Предположим, барон де Лагурне — а это вполне возможно — задушил Лулу, а его сообщник затем устранил самого барона.
— Мы блуждаем в тумане!
— Процитирую нашего дорогого Кэндзи: «Лучший способ выйти к свету — идти на ощупь сквозь мрак».
— Ну а я, как профессор Лиденброк, [322]предпочитаю вооружиться лампой Румкорфа. Чем больше улик, тем яснее я вижу. Как зовут хозяина тележки?
— Брикар, Сильвен Брикар по прозвищу Миллионер.
— Почему так?
— Не знаю. Со слов малышки-горничной я понял, что он в более чем дружеских отношениях с вдовой Герен.
— А вы знаете, где живет Лорсон?
Виктор кивнул и расплатился по счету.
— Будет лучше, если я позвоню вам сегодня вечером в магазин. Надеюсь, Айрис ничего не подозревает, она ведь совершенно не способна держать язык за зубами…
— Не беспокойтесь, она думает только о будущем ребенке, — уверенно ответил Жозеф и с наслаждением вдохнул аромат лошадиного навоза, смешанный с запахом пыли.
Джина Херсон расставляла в вазе цветы из букета, доставленного посыльным. Подбор цветов был явно неслучайным, но она не была уверена, что разгадала код. Кажется, белые розы означают «Я вас достоин» — так, во всяком случае, написано в одном английском журнале. Лист папоротника — «ослепление», красные гвоздики… — «любовь»! А вот и лилии. Придется проверить. Букет был очень красив. Джина прочла приложенную к нему карточку.
«Цветок, на божественном наречии — дочь утра, очарование весны в сердце зимы, источник жизненных соков», — писал Шатобриан. Мне никогда не сравниться талантом с поэтом, но я могу быть приятным собеседником. Не согласитесь ли выпить со мной чашечку чая у Глоппа на Енисейских Полях? Буду ждать Вас у входа.
Преданный Вам
Записка вынуждала Джину принять решение: отказываться глупо, она горько об этом пожалеет. Они с Пинхасом официально не разведены, но его отъезд в Нью-Йорк разрушил их союз. Свидание с Кэндзи Мори ни к чему не обязывает и не может считаться изменой супругу, отцу ее дочерей и сердечному другу. Они с Пинхасом редко ссорились, но их мнения по многим вопросам расходились. С годами политика развела их в разные стороны. Оба осуждали еврейские погромы и антисемитизм царского правительства, но Пинхас возводил в абсолют революционные идеи, а Джине всего лишь хотелось найти уголок, где можно жить достойно и в безопасности. Она надеялась, что ей, как и Таша, будет хорошо во Франции, и горевала, что ее младшая дочь Рахиль вышла замуж за врача по имени Милош Табор и поселилась в Кракове.
Возможно, они с Пинхасом и остались бы вместе, но Джина не могла не признать очевидного: в личном плане их супружеская жизнь обернулась катастрофой. Придя к этому выводу, она прямо сказала Пинхасу, что им надо расстаться.
Она осталась в мастерской, где вечно царил веселый беспорядок, Пинхас покинул конуру на Хестер-стрит и снял квартиру на Манхэттене. Дела у него шли настолько хорошо, что он время от времени переводил жене деньги, и она была ему за это благодарна, хотя и не понимала, как можно заработать на эксплуатации кинетоскопов. Виктор, зять Джины, недавно рассказал ей, что знаменитый Томас Эдисон изобрел машину, позволяющую показывать движущиеся картинки. Джина считала эти большие прямоугольные ящики непристойным развлечением, уместным разве что на ярмарке. На кинетоскопе была оборудована щель-приемник для денег и два отверстия с окуляром. Вращая ручку, зритель мог увидеть петушиные бои, боксирующих котов, бойцовских псов, танцы островов Самоа… Но наибольшей популярностью пользовались раздевающиеся потаскухи и подглядывающие за ними шалуны-любовники. К счастью, пленка кончалась до полного «разоблачения». Джина не понимала, как Пинхас мог увлечься подобной порнографией?
Она вернулась в комнату и спрятала в шкатулку последнее письмо с американскими штемпелями. Муж оставался за океаном, и она вольна была отправляться на свидание с мсье Мори.
«Нужно принарядиться».
Джина посмотрелась в зеркало, поправила золотисто-каштановые с проседью волосы.
«Ты похожа на старую ведьму, милая моя! Морщины, складки на шее… Воистину, кто-то опоил этого обольстительного азиата волшебным любовным напитком, как Тристана и Изольду. Ты сошла с ума! В твоем возрасте…»
Она умылась, накрасилась и надела классический туалет: платье из зеленовато-синей муаровой тафты с темно-розовой отделкой, которое вполне сочеталось с ее единственным манто. Рукава обтрепались, и их пришлось замаскировать кружевом. Глядя на тюлевую, украшенную примулами шляпу, Джина вдруг вспомнила, что символизирует лилия, — чистоту. Какая ирония! Она ведь почтенная мать семейства! Он что, смеется над ней? Она снова посмотрелась в зеркало: разоделась в пух и прах и готова бежать на свидание к мужчине, с которым обменялась несколькими ничего не значащими фразами и множеством волнующих взглядов! Джину мучил стыд, но она была не в силах справиться с возбуждением, словно юная девушка, взволнованная комплиментами первого в жизни воздыхателя. Много лет она в одиночку боролась, мечтала и душила свою мечту… Джина решительно повернулась к зеркалу спиной.
Поездка в фиакре оказалась бесконечно долгой. Судя по размеру зданий под номерами 110 и 112 по улице Фландр, поиски Мартена Лорсона будут ничуть не легче разгадки квадратуры круга. Но совесть Виктора была чиста — Таша пригласили к Натансонам, так что ему не пришлось вешать ей лапшу на уши — и теперь он мог полностью отдаться своему любимому занятию — расследованию.
Надпись на мемориальной доске гласила:
Ситуация осложнялась. Откуда начать? С мастерской, где изготавливают рояли, с механического цеха или оттуда, где собирают пианино? А может, с крытого склада?..
Виктор стоял в воротах огромного двора. Перед ним было несколько пяти- и шестиэтажных построек и сушилки с подогревом, где были сложены доски, багет, рейки и разнообразные емкости, видимо, с жидкостями для обработки дерева. Виктор остановил подростка, тащившего огромный кленовый брус.
— Не подскажете, где мне найти мсье Жакмена?
— В его штанах, где же еще! — воскликнул подмастерье и дал деру.
К Виктору подошел пожилой рабочий.
— Глуп, как пробка, да еще и дерзит, но вы на него не сердитесь, у нас здесь работает не меньше пятисот человек. Я вам помогу: Жакмен работает с роялями. Вы музыкант?
— Именно так. Ищу инструмент — с такими же резвыми клавишами, как… гоночный велосипед.
— Точное сравнение, мсье. Наши модели отличаются качеством, вы не пожалеете о потраченных деньгах.
Виктор ограничился общим осмотром фабрики. Благодарение Небу, здесь не воняло ни мертвечиной, ни сигарами. Он переходил из одного помещения в другое, пробирался мимо верстаков и ящиков, с удовольствием вдыхая запах свежей стружки. Все продолжали заниматься своим делом, никто не обращал на него внимания. Виктор миновал цеха, где делали каркасы, потом мастерскую, где склеивали отдельные части инструментов. Он всюду задавал вопрос о Жакмене, и ему советовали идти дальше. Наконец Виктор спустился на первый этаж, где плакировщики облицовывали каркасы кленом, красным деревом, туей и палисандром, но и тут не нашел Жакмена.
Вспотев и запыхавшись, Виктор шел мимо рабочих, натягивающих струны. Он и не представлял, сколько сложных операций нужно произвести для изготовления слоноподобного инструмента, из которого музыкант-виртуоз извлекает волшебные звуки. Он остановился посмотреть, как команда из семи лакировщиков наводит глянец на дюжину готовых инструментов, и залюбовался кабинетным роялем — шедевром Шарпантье и Беснара. Один из рабочих с удовольствием объяснил Виктору, что над инструментом трудились целых два года — это заказ богатого иностранца, заплатившего за работу кругленькую сумму в тридцать тысяч франков. Виктор присвистнул и сказал, что ищет своего друга Жакмена.
— Он на складе, на другом конце двора. Идите на звуки.
Виктор толкнул дверь, и на него обрушился водопад звуков. Гаммы. Он сразу вспомнил, как ребенком сидел на вертящемся табурете перед ненавистной клавиатурой, и отец, никогда не посещавший концертов, пытался вдолбить ему азы сольфеджио. Всякий раз, нажимая на клавишу, Виктор воображал, что обезглавливает невидимого врага. Он с сочувствием взглянул на девушек, которые опробовали пианино с только что натянутыми струнами. Как же мало эта какофония походила на «Арабеску» Шумана!
Высокий мужчина в халате со всклокоченными волосами и растрепанной бородкой надзирал за «пианистками».
— Господин Жакмен? — проорал Виктор.
Мужчина указал пальцем на себя, потом махнул рукой в сторону отгороженного закутка.
— Из-за этого шума я стал глухим, как тетерев. Чем могу быть полезен?
— Мне поручили встретиться с Мартеном Лорсоном.
Жакмен помрачнел.
— Вы найдете его у входа, он оборудовал себе конуру в одном из ангаров, где мы храним древесину. Смотрите, не проболтайтесь: если узнают, что я его приютил, мне попадет. Я не мог ему не помочь: как-никак, мы вместе учились в колледже. Бедняга совсем обнищал.
Пришлось начать поиски сначала. Виктор переходил из одного пакгауза в другой, пока не услышал, как кто-то фальшиво распевает пьяным голосом:
На перегородке в свете керосиновой лампы колыхалась тень: в ширину она была явно больше, чем в высоту. Виктор обогнул баррикаду из мешков и досок и наконец-то увидел Мартена Лорсона: тот поджаривал над углями сосиску, прижимая к груди литровую бутыль рома, из которой периодически отхлебывал. Сделав очередной глоток, Мартен перешел к припеву:
Появление Виктора прервало эту оду алкоголю.
— Кто здесь? Жакмен? — рявкнул Мартен Лорсон.
— Легри, книготорговец. Мы с вами разговаривали на бойнях.
— Книжник-детектив?.. Вы совсем чокнутый, раз притащились сюда средь бела дня! Когда вы наконец отвяжетесь от меня?
— Я купил вам сигарет.
Мартен Лорсон смягчился, снял с огня котелок и поставил его перед собой, прежде чем взять у Виктора пачку.
— Я не отниму у вас много времени, — сказал Виктор. — Мне не дает покоя одна деталь. Вы рассказали, что убийца сбежал и почти сразу вернулся — неизвестно зачем.
Мартен Лорсон громко икнул.
— Вы достаточно трезвы, чтобы отвечать? — уточнил Виктор.
— Будь я пьян, и двух слов не связал бы.
— Тогда скажите, но сначала подумайте: это мог быть другой человек?
Мартен Лорсон потирал ладони, держа их над жаровней.
— Странно, что вы заявились с этим вопросом именно сегодня. Я чуть не рехнулся, пока перебирал в уме подробности. И теперь уверен: молодчиков было двое!
— Спиртное не повлияло на ваше мнение?
— Нет, вовсе нет. Дело в их шляпах! Они были разные. Тот, что задушил девушку, был в фетровой шляпе, а второй — в картузе.
— Убийца мог сменить головной убор.
— Но зачем? Он не знал о моем присутствии, иначе вряд ли рискнул бы вернуться.
— В подобных обстоятельствах люди часто теряют голову.
— А вы, как я погляжу, знаток… — хмыкнул Мартен Лорсон. — Коли вы заявились в эту нору, значит, мои слова чего-то стоят, пусть я сто раз пьянчужка. Доверьтесь моему чутью. Пожмем друг другу руки и разойдемся. Я не хочу, чтобы вы навлекли на мою голову неприятности, мне их и без того хватает.
Виктор удалился, очень довольный тем, что Лорсон подтвердил его догадку.
Джина вышла из омнибуса. Кто-то толкнул ее, она извинилась. Город наступал на нее со всех сторон. По Елисейским Полям от Триумфальной арки катил океан экипажей. Шумное зрелище напоминало возвращение победителей после битвы.
У Джины закружилась голова, все поплыло перед глазами, и она прислонилась к дереву. Она не могла заставить себя влиться в толпу, лучше вернуться домой, где ей ничто не угрожает. Джина увидела свое отражение в витрине ювелирного магазина и показалась себе уродиной. По тротуару мимо нее шли элегантные, ухоженные женщины в сопровождении молодых и не очень мужчин, но все с пресыщенным выражением лиц. Ей показалось, что она читает их мысли: «Никто тебя не знает. Никто не знает, кто ты, никому не ведомы твои желания и твое одиночество. Тебе здесь нет места». Она вдруг устыдилась своего наряда и того, что дожила до зрелых лет, но так и не набралась опыта.
Кондитерская «Глопп» напоминала сказочный дворец. Джина запаниковала. Она никогда не осмелится переступить порог подобного заведения!
«Не стану бояться, — подумала она и сделала глубокий вдох. — Будь что будет».
Она стояла, пытаясь совладать с чувствами, и чувствовала себя какой-то мидинеткой. [325]И все же как хорошо, что есть такой человек, как Кэндзи Мори, и как приятно думать — пусть это всего лишь иллюзия! — что она ему нравится.
— Вы заблудились? Мне очень жаль. Здесь слишком людно — победители и проигравшие возвращаются со скачек в Лоншане. — Кэндзи стоял перед ней и улыбался — так мило, так искренне. Он ее не обманывает. От него исходит умиротворяющее благоразумие, он ничем не выдает своих чувств. — Я очень рад вас видеть, дорогая, — сказал он. — Позвольте предложить вам руку.
Жозеф мерз у входа в «Отель де Бельфор». Он прохаживался по тротуару и то и дело поглядывал на часы, изображая нетерпеливого поклонника. Надо было «заправиться» поплотнее у Дюваля, есть ему хотелось ужасно, а уж за сортир он бы сейчас душу продал. Его убьет голод или холод, но прежде он опозорится, намочив штаны. Нет, он все выдержит. Уже дважды к стойке подходил, прихрамывая, какой-то человек и о чем-то разговаривал с портье. На третий раз он написал записку кому-то из постояльцев — судя по тому, что портье позвонил и вызвал грума. Хромой торопливо покинул холл. Жозеф принялся насвистывать, делая вид, что рассматривает витрину мебельного магазина. Хромой отошел на несколько метров и притворился, что его ужасно заинтересовала витрина другого, писчебумажного магазина. На вид ему было немного за сорок. Приятное лицо, разве что чуточку жесткое, густая шевелюра, бакенбарды… «Красивый мужчина», — машинально отметил Жозеф.
Он небрежной походкой вернулся обратно и задержался у входа: посреди холла с растерянным видом стояла очаровательная смуглая брюнетка. Она развернула записку, прочла, резко вскинула голову и побледнела, словно увидев призрак.
Заинтригованный Жозеф решил продолжить слежку. Неужели это и есть Софи Клерсанж?
Софи подошла к стоявшему у лифта груму.
— Кто оставил эту записку? — спросила она.
— Один господин.
— Как он выглядел?
— Не знаю, мадам, записку вручили мсье Делору, а он уже ушел.
— Где я могу его увидеть?
— Мсье Делора? О, мадам, он живет далеко, в Аржантейе.
У Софи подкосились ноги.
«Как они меня нашли?»
Она перечитала записку:
Вы в опасности, остерегайтесь, за вами следят. На вашем месте я бы убрался подальше от этой гостиницы. Не медлите, прошу вас. И главное, прервите на некоторое время все сношения с внешним миром.
Кто может быть автором предупреждения? Эрманс? Нет, она бы подписалась… Друг… Что еще за друг? Вон тот толстяк, который пьет джин с тоником? Или худой, как скелет, хлыщ, что болтает всякий вздор хихикающей индюшке?
Софи поднялась на лифте на четвертый этаж и заперлась у себя в номере. После убийства Лулу ее жизнь превратилась в кошмар. Кто же все-таки автор записки? Софи сменила адрес, успокоилась, а теперь все началось снова.
Кто-то хотел убить ее, но ошибся в выборе жертвы. Который из троих?
Жозеф заметил, что хромой вернулся в гостиницу и теперь стоял у лифта. Дверь открылась, появилась давешняя молодая женщина в теплой накидке. Коридорный нес за ней чемоданы. Незнакомка подошла к стойке, оплатила счет. Мальчик погрузил ее вещи в подъехавший к тротуару фиакр и крикнул кучеру:
— «Отель де л’Ариве»!
Дама села в экипаж.
Хромой перегнулся через стойку и выложил перед портье несколько монет. Тот что-то сказал, хромой кивнул, огляделся и направился к вращающейся двери.
Жозеф выждал пять минут, выхватил из кармашка часы и ринулся к стойке.
— Это уже слишком! Все женщины одинаковы, все не в ладу со временем! Соблаговолите сообщить мадемуазель Клерсанж, что клерк мэтра Пиньо желает немедленно ее видеть.
— Не могу, — невозмутимо сообщил портье.
— Это почему?
— А потому, что она съехала, муж, видите ли, тоже пожелал ее видеть. Стоило брать номер на один день!
— Муж? И куда же она отправилась?
— К нашим конкурентам.
На счастье Жозефа, на улице Страсбур имелся общественный туалет. Он облегчился и вернулся на свой пост к гостинице. Присутствие в холле хромого ничуть его не удивило. Неужели это и есть супруг Софи? Нет, не может быть — с чего бы ему тогда прятаться? Кроме того, его записка вынудила Софи срочно съехать из отеля, хотя, судя по ее растерянному виду, она явно не знала того, кто ей писал. Неужели хромой предупредил ее о том, что за ней по пятам ходит молодой блондин? В таком случае, сейчас все разъяснится: Жозеф увидел, что хромой идет прямо на него, и приготовился отразить нападение, но тот, даже не взглянул на Жозефа, направился к бульвару Страсбур.
Жозеф согрелся, но голод мучил его все сильнее. Он брел за хромым мимо ярко освещенных окон ресторанов и кипел от злости. Кто этот человек? Несчастный влюбленный? Сыщик? Бандит? Убийца Лулу?
Они свернули на улицу Винегрие. На бульвар Мажента опустились сумерки. Жозеф увидел кондитерскую и с волнением прочел название:
Он замедлил шаг. Хромой вошел в обшарпанный дом напротив бистро. Слежка становилась все более утомительной, но Жозефу повезло: хромой пробыл внутри недолго, сменил редингот на коррик [326]и направился в сторону бульвара Мажента. Боже, неужто он собрался вернуться в отель? Только не это…
— Говорю же вам, хромой рванул к «Отель де л’Ариве» на такой скорости, словно от этого зависела его жизнь, подкупил портье и уселся на стул, как прилип. Готов побиться об заклад, он там и заночует! Я выдохся, у меня больше нет сил! — через некоторое время по телефону сообщил Виктору Жозеф.
— Сочувствую, но мы не должны его упустить. Завтра отправляйтесь туда как можно раньше, с Кэндзи я все улажу. Он дома?
— Еще не вернулся. А что я скажу вашей сестре?
— Что-нибудь придумайте.
— Полагаете, ее легко обмануть?
— Ну, она хотя бы делает вид, что обманывается. Так да или нет?
— Да.
Жозеф осторожно положил трубку и едва не подпрыгнул, когда у него за спиной раздался голос Айрис:
— Ну что, старинные фолианты стоили поездки в Бург-ла-Рен?
Виктор задумчиво смотрел на телефон и гладил вспрыгнувшую ему на колени Кошку. Ему не давало покоя слово «хромой». Он прогнал Кошку, и она принялась оскорбленно вылизывать пушистую грудку. Виктор достал из кармана блокнот. Ага, вот оно: Альфред Гамаш упоминал про высокого хромого мужчину мрачной наружности. Тот ли это человек, которого видел Жозеф?
— Мы у цели, — объявил он Кошке, и та, решив, что ее сейчас накормят, помчалась на кухню.
Жозеф размышлял, стараясь как можно медленнее жевать круассан. Кто придумал пословицу: «Кто спит — ест»? Он отлично выспался, а потом позавтракал вместе с Айрис, но не сказать, чтобы досыта наелся. Может, причина в холодной погоде? Хорошенькая же идея пришла в голову Виктору — послать его на улицу Страсбур топтать тротуар под пронизывающим северным ветром! Интересно, купился ли Кэндзи на историю о выставке книг по искусству в Друо? Что до Айрис, то она пожаловалась на мигрень и снова легла.
Устав наблюдать за дверями «Отель де л’Ариве», куда входили только поставщики, Жозеф перебирал в уме народные поговорки. Большинство из них казались ему идиотскими. Взять хоть эту: «Кого люблю, того и бью». Вряд ли его тесть и шурин оценили бы порку розгами — пусть даже из лучших побуждений, в воспитательных целях.
Он передернул плечами от холода, завидуя своей нежнейшей «половине», которая сейчас нежится под одеялами. Но ведь она в положении, а подобный опыт ему ни к чему. Жозеф представил себя беременным и посмеялся нелепости этого видения. Минутой позже он задумался о посетителях заведения, наслаждающихся вкуснейшей едой в жарко натопленном зале. Интересно, хромой тоже там? Накануне вечером он долго торчал в холле и, судя по всему, собирался задержаться до утра.
Пока Жозеф предавался этим размышлениям, к тротуару подкатил тележку с нарисованным на ней трехцветным флагом немолодой мужчина. Он выглядел довольно экстравагантно: помятый цилиндр, изношенный черный редингот, широкий синий пояс и красные сабо. Тяжелые веки и выдающиеся вперед челюсти делали его похожим на бульдога. Он постоял перед входом, разминая натертые лямками тележки плечи и лопатки, и вошел внутрь. Жозеф проскользнул следом и услышал раскатистый голос незнакомца:
— Тьфу, пропасть! Скажите, что пришел Брикар, Сильвен Брикар, дядюшка Брикар! Я попусту потратил время, притащил ее сундук в «Де Бельфор», а там сказали — вези в «Де л’Ариве». Ладно, так тому и быть, но теперь всё, точка, конечная остановка, слезай — приехали! Я же не чемодан Гуффе [327]притаранил, а бабьи тряпки! Разбирайтесь сами!
Он вышел на улицу и принялся снимать ремни с сундука с медными окантовками, стоявшего на тележке, на которой было написано оранжевыми буквами:
— Вам помочь? — предложил Жозеф.
— Не откажусь, — буркнул Брикар. — Хозяин этой ночлежки глуп, как пробка! Я уже голос сорвал, но никак не могу объяснить этому дураку, что Софи Клерсанж ждет меня. Он твердит, что она никого не принимает. Деревенщина неотесанная!
Под высокомерно-неодобрительным взглядом швейцара в адмиральской униформе они изловчились занести сундук внутрь и поставили перед стойкой портье.
— Вот вам вещи дамочки, делайте с ними, что хотите, а я умываю руки, — заявил Сильвен Брикар.
— Я тоже хотел встретиться с Софи Клерсанж, она заказала мне книгу… Но эта женщина неуловима, — сообщил ему Жозеф, когда они вернулись к тележке.
— Она и впрямь изменилась с тех пор, как вышла замуж за американского богатея и уехала из Калифорнии.
— Она замужем? И как же фамилия ее мужа?
— Мэт-как-то-там, слышится, не как пишется, язык сломаешь! Вообще-то, могла бы отблагодарить меня и получше.
— Вы с ней родственники?
Сильвен Брикар досадливо сплюнул.
— Родственники? Да я качал Софи на коленях, и она сосала мой палец. Я много лет заменял ей отца, родной-то папаша был в отсутствии, а я хотел угодить моей тогдашней цыпочке. Потом мы с малышкой потеряли друг друга из виду, но когда у нее случились неприятности, я тут же пришел на помощь. Извините, мне пора, надо забрать товар от церкви Святого Иоанна Крестителя. На тамошнего сторожа надежды мало, он недотепа, того и гляди, раздаст хлеб беднякам из своего прихода! Нужно успеть отвезти товар на склад на Эншевальской дороге.
— Простите мое любопытство, но как вам удается сохранять остатки хлеба свежими?
— Это только так говорится. Остатки уступают мне булочники или их подмастерья. Я получаю бриоши, хлебцы из теста на молоке с маслом, ячменные булочки, хлебцы из крупчатки, и все — твердое, как булыжник, такое не продашь, разве что в качестве оружия. Но я кое-что придумал: сажаю их в печь, потом складываю в корзины, гружу корзины в повозку и прикрываю шерстяным одеялом, чтобы не остыли, а потом продаю клиентам… как свежий хлеб! Ну, прощайте. — Он кряхтя взялся за ручки тележки.
— Еще минуту! — взмолился Жозеф. — Вы говорили о неприятностях, которые были у… Софи… да, у Софи Клерсанж. Она не поладила с полицией?
— Это давняя история, в процессе были замешаны светские дамы и не очень, и губки, и свечи, и рожь со спорыньей и все такое прочее. Всё, я снимаюсь с якоря, нужно успеть к окончанию уроков…
Уже отойдя прочь, Брикар обернулся и крикнул:
— Сегодня меня ждет лучшая выручка за всю зиму!
— Замужем! Мэт-как-то-там еще. Рожь со спорыньей, — бормотал себе под нос Жозеф, — дрожжи и пшеничная мука… Этот плут, похоже, повредил себе мозги. И это он — миллионер? Тогда я — король Пруссии!
Мелкий град барабанил по мостовой круглой площади Ла Виллетт. Альфред Гамаш пытался очистить окоченевшими пальцами теплые каштаны, купленные у араба в лавочке рядом с пожарным насосом. Рекламный проспект зазывал на новое ревю в «Фоли-Бельвилль» с забавным названием «Вот ползет фуникулер». [328]Гамаш обещал Полине, что придет поаплодировать ее выкрутасам в трико телесного цвета. Он положил в рот золотистый шарик и принялся с наслаждением жевать его, вспоминая юные годы: зимой, по воскресеньям, его мать — она была маникюршей — всегда покупала ему кулек жареных каштанов. Он пытался ее угощать, но она отказывалась, уверяя, что совершенно сыта, хотя была худа как щепка.
Рядом кто-то кашлянул, прервав его размышления.
— Добрый день, вы меня помните? Моя жена — художница, она работает для…
— «Пасс-парту», помню, как же. Я его прочитал: ничегошеньки там не написали! Сдается мне, вы все наврали, — с полным ртом процедил Гамаш.
— Ошибаетесь. Я все время думаю о том хромом, которого вы описали в нашу прошлую встречу.
— Я что-то говорил про хромого? Ну надо же… Я тут прочел в одной газетенке занятную вещь: если столбик термометра опускается ниже нуля, у людей случаются галлюцинации — в точности как в тропиках. Вы бы сходили к доктору.
Гамаш продолжил жевать каштаны, а Виктор аккуратно сложил вчетверо банкноту и сунул в щель в облупившейся стене ротонды. Альфред Гамаш и глазом не повел.
— Кто вы?
— Помощник высокого сыщика в доломане, который все время сосет леденцы.
— Легавый, черт бы вас подрал!
— Вы рассказали инспектору Лекашеру про хромого?
— Допустим, хромой и вправду существует: но мне было бы затруднительно сообщить о нем вашему шефу.
Виктор закурил и выпустил дым в лицо Гамашу.
— Почему?
— Слыхали о таком: сначала — причина, затем — следствие. Пример: предположим, вы стали жертвой призраков, притворившихся людьми. Как их опишешь, если не видел? Может, я грезил наяву, а может, и был какой-то тип, он вроде как припадал на одну ногу, — и спроси кто, не заметил ли я чего в ночь преступления, я, может, и ответил бы: «Милейший, я свечку не держал…» Так оно все и случилось после беседы с вашим инспектором.
— А как оно выглядело, это ваше наваждение?
— Брюнет с бакенбардами, без усов и без бороды.
— Одежда?
— Я смылся. Решил поостеречься. Сказал себе: «А если этот легавый или, того хуже, журналист пудрит тебе мозги?». Так что рассматривать его я не стал. Глядите-ка, что растет на стенах, — хмыкнул Гамаш и сунул в карман купюру.
— Я ничего не заметил. Вы бы поостереглись, вдруг это оптический обман…
— Это вряд ли. Хотите каштанчик?
…По залу пронесся ледяной сквозняк, Кэндзи чихнул, поймал едва не слетевшие на пол бумаги и рявкнул:
— Закройте дверь!
Хельга Беккер со своим неразлучным велосипедом столкнулась с выходившими покупательницами, и они так и стояли бы в дверях, если бы не Эфросинья. Она твердой рукой отодвинула в сторону даму в галифе с железным конем, а библиофилок вытолкала на улицу.
— Как жаль, мадам Пиньо, что в жандармы берут только мужчин, — буркнул Кэндзи, — из вас вышел бы отличный страж порядка.
— Зато повариха из меня вышла не хуже! Это к сведению тех, кто что-то имеет против мерланов с томленой в сале чечевицей!
Кэндзи снова чихнул и высморкался. Из льняного платка выпали крошки пирожного, он подцепил одну указательным пальцем и лизнул.
— Тарталетка с малиной.
Какой милый вышел вечер у «Глоппа»! Кэндзи был в восторге от Джины. Обычное чаепитие превратилось в захватывающее, просто головокружительное приключение. На нежном лице его спутницы было одновременно и смущение и влечение, которое она тщетно пыталась скрыть. Их пальцы соприкоснулись, когда он разливал чай, она покраснела и отвела взгляд. Покоренный Джиной, Кэндзи прислушался к себе. После смерти Дафнэ он всегда общался с женщинами в покровительственно-непринужденной манере, но теперь все изменилось. Он отвез Джину домой, на улицу Дюн, поцеловал ей на прощанье руку и понял, что пленен. Душа его оживала, но он надеялся скрыть свои чувства от Джины.
— Я, как Исав, охотно продала бы право первородства за тарелку чечевичной похлебки, мадам Пиньо, — хихикнула Хельга Беккер.
— Я думала, у вас нет ни братьев, ни сестер.
— Я выразилась фигурально. Сегодня утром я ощущаю такую легкость! Мой соотечественник доктор Отто Лилиенталь [329]сделал новую попытку и одержал победу! В октябре прошлого года ему удалось подняться в воздух и спуститься вдоль склона одного из холмов Риноу. Теперь он прыгнул с платформы в Штиглице — это недалеко от Берлина — и приземлился в двухстах пятидесяти метрах!
— Этот ваш Отто вообразил себя птицей?
— Именно так! Он десять лет изучал пернатых, в том числе аистов, и твердо уверен, что мы научимся летать, как они. Аисты — птицы крупные и тяжелые, но это не мешает им лететь, планируя. Все дело в том, что крылья у них вогнутые. Когда они полностью развернуты, ветер толкает их вверх, а хвост служит рулем!
Хельга Беккер раскинула руки, рискуя смахнуть на пол книги, и Эфросинья преградила ей дорогу.
— Значит, если привязать к слону двух жирных гусей и выпустить их, задав направление на юг, они перелетят через Пиренеи? Чушь собачья!
— Да как вы можете высмеивать технический прогресс!
Кэндзи не смог не вмешаться.
— Я сторонник прогресса, но согласен с госпожой Пиньо. Того, что мы уже имеем в области воздухоплавания, более чем достаточно: монгольфьеры, воздушные шары, дирижабли…
Ноздри Хельги Беккер раздулись, она встала на цыпочки и устремила гневный взгляд на верхнюю ступеньку лестницы.
— А я утверждаю: сегодня — ведущее колесо, а завтра — полет!
— Что случилось? — воскликнул Жозеф, который, разрумянившись от холода и спешки, в этот момент вошел в лавку.
— О чем вы? У нас разве что-то украли? — Кэндзи недоуменно поднял брови.
— О нет, видите ли…
Эфросинья бросилась сыну на помощь:
— Вообрази, цыпленочек, что предсказывает госпожа Беккер: нам приделают крылья и заставят махать ими до тех пор, пока мы не оторвемся от грешной земли!
— Раз так, я ухожу, — объявила Хельга Беккер и, повернувшись, столкнулась с Виктором и его велосипедом.
Удар металла о металл, натянутые улыбки, извинения и наконец — блаженное затишье.
— Тевтонка ретировалась, а меня ждет плита, — буркнула Эфросинья и скрылась на кухне.
Жозеф нашел Виктора в задней комнате, где тот полировал замшевой тряпочкой руль своего велосипеда.
— Нужно было взять фиакр, мостовая превратилась настоящий в каток. Но дело того стоило: Гамаш подтвердил, что видел хромого на месте преступления. Ну, а что у вас, почему так рано вернулись?
— Задание выполнено, шеф. А вернулся я потому, что Софи Клерсанж доставили ее вещи, следовательно, она твердо решила остаться в «Отель де л’Ариве». Насчет хромого — никаких следов. Но не беспокойтесь, у меня есть его адрес. А еще я…
— Притормозите, Жозеф! Я вами горжусь, отличная работа, вы — первоклассная ищейка.
Жозеф скромно перевел взгляд на застекленный шкаф с колчанами и духовыми ружьями, но его лицо сияло гордостью.
— Теперь нам нужно сходить на улицу Варенн и выразить соболезнования мадам де Лагурне, а еще я хочу попытаться выяснить личность мордатого, — пробормотал себе под нос Виктор.
— Не забудьте, что у этого чудака был ключ с единорогом и он хотел получить доступ к коллекции барона, чтобы проверить, не залили ли ее кровью, как его собственных кукол. Надо же — куклы, и это в его-то возрасте! Хотите, я все запишу?
— Это ни к чему, Жозеф, я все запомнил. — Виктор постучал пальцем по виску.
— Когда мы отправляемся?
— Я пообедаю с Таша — постараюсь управиться побыстрее — и побегу.
— Где встречаемся?
— Я пойду один и потом позвоню вам.
Жозеф застыл, словно не понял смысла сказанного, глаза у него округлились, дыхание перехватило от возмущения.
— Чем я провинился? — прошептал он, морща лоб.
— О, ничем, — язвительно-приторным тоном ответил Виктор. — Всего лишь оставили свой пост, хотя должны были следовать за Софи Клерсанж по пятам, и выставили меня дураком перед мсье Мори, которому я сказал, что послал вас на выставку в Друо и вы пробудете там целый день. Знаете, Жозеф, вы меня огорчаете. Засим позвольте откланяться.
Виктор толкнул дверь, ведущую в лавку, поскользнулся на паркете, с трудом удержался на ногах и вошел внутрь.
Жозеф был вне себя.
— Он вконец обнаглел! Что ж, тем хуже для него: не узнает, что наболтал мне Брикар. Ничего не узнает, ни единого словца, я все приберегу для себя! Рожь со спорыньей, губка, свеча, процесс и все-все-все! Катитесь к черту, дядюшка Легри!
— Заткнись! — взревела Эфросинья.
Виктор мял в руках шляпу, уставясь на носки своих ботинок: он был смущен ничуть не меньше, чем при встрече с Моминеттой. Служанка с усыпанным бородавками лицом провела его в гостиную, задрапированную темными, поглощающими свет гардинами. На стоящих полукругом козетках полулежали дамы, на их бледных, с темными кругами под глазами, отрешенных лицах лежала печать вселенской усталости. В трепещущем пламени свечей Виктор разглядел туалетные столики между диванами: среди флаконов с духами и пудрениц валялись золотые и серебряные шприцы в кожаных, инкрустированных драгоценными камнями чехлах.
Одна из дам протяжно вздохнула и тут же расхохоталась как безумная.
— Клотильда, к вам прекрасный незнакомец. Не знала, что вы снова интересуетесь сильным полом!
Она села, нисколько не смущаясь, задрала юбки, спустила черный чулок и сделала себе укол в бедро. Мадам де Лагурне медленно встала, поправила вдовий чепец и разгладила гренадиновое платье и мантилью. Баронесса была одного роста с Виктором. На ее бледном как мел лице выделялись глаза с расширенными зрачками, выдававшими пагубное пристрастие.
— Дорогая мадам, я глубоко опечален вашей утратой. Какая несправедливость! Прошу вас…
— Это плеоназм, мсье: смерть — всегда несправедливость, — ровным тоном ответила она, и Виктор понял, что действие морфина уже проходит. — Вы меня удивили: оказывается, у Эдмона, несмотря на все его выходки, еще оставались друзья. Вы ведь его друг, я не ошиблась?
— Конечно, мадам, я доставал для него книги по алхимии, мы познакомились…
Она подняла руку, не дав ему договорить.
— Не трудитесь, мсье, меня совершенно не интересуют дела покойного мужа. Если хотите с ним проститься, Оливия проводит вас на второй этаж.
Она позвонила в колокольчик. Шаркая стоптанными туфлями по паркету, появилась горничная. Очнувшиеся от дурмана гостьи баронессы встретили ее веселыми смешками.
Они миновали длинный коридор и оказались в знакомой Виктору по описанию Жозефа прихожей. Оливия застыла на месте и подняла взгляд на Виктора. Черная траурная лента, приколотая к воротничку, придавала ей еще более суровый, неприветливый вид.
— Мадам слишком увлекается этим снадобьем. Уверяет, что оно помогает от нервов, но если будет продолжать, скоро превратится в развалину. Она то спит часами, то бродит всю ночь по дому, ничего не ест и все забывает!
— Мне показалось, что смерть супруга ее совсем не расстроила.
— Да плевать она на него хотела. В этом доме только я одна о нем и заботилась. Но не решилась позвать священника, чтобы он соборовал барона и отпустил ему грехи. Благодарение Господу, наш добрый кюре в последний момент прислал своего кузена, и он помолился, так что хозяин, может, и попадет в рай, несмотря на все свои прегрешения. На мадам и ее болвана-сына нечего рассчитывать… Нечестивцы! Они его бросили. Заниматься музыкой в день траура! У этого юноши нет сердца.
Где-то в дальних комнатах горе-пианист терзал полонез Шопена.
— Барон оставил большое наследство?
— Сущие пустяки! Состояние растрачено, а долгов — вовек не расплатиться. Дом заложен и перезаложен. Хорошо еще, что семья хозяина — они живут в Орлеане — согласилась приютить мадам с сынком. А вот я уже в таком возрасте, что на мои рекомендации никто и не взглянет… — Служанка замолчала, не договорив, но намек был вполне прозрачен, и Виктор сказал:
— Я всего лишь скромный книготорговец, но попробую…
— О, мсье, благодарю вас, благодарю! — воскликнула Оливия и провела его в помещение, где лежал покойник.
Виктору стало не по себе: атмосфера в комнате с закрытыми ставнями была мрачная. Усопший лежал на кровати в костюме для верховой езды и казался огромным. Его руки были сложены на крупном распятии из слоновой кости. Горящие свечи отбрасывали на стены причудливые тени.
— Это правда, что ему проломили череп? — спросил Виктор у Оливии, которой явно не терпелось поскорее уйти.
— Врачи в конце концов согласились с тем, что с самого начала говорила сиделка: кто-то столкнул несчастного с Приама. Целились не в лицо, а в затылок. И ведь даже бумажник не взяли!
И Оливия удалилась, бормоча что-то о предателях и трусости.
Оставшись наедине с Эдмоном де Лагурне, Виктор зажег керосиновую лампу. Труп приобрел нормальные пропорции, а костюм стал выглядеть почти гротескно: шелковая шляпа, куртка, брюки со штрипками. Сапоги и стек лежали на коврике. Неужели и лошадь тихонько пофыркивает в коридоре?
Виктор обескуражено обвел взглядом комнату, загроможденную мебелью в стиле Людовика XVI. Где искать ключи? Он начал с секретера, из которого на пол вывалилась гора писем и счетов, потом присел на корточки перед книжным шкафом, почувствовал судорогу в правой икре и подумал: «Неужели старею?». Не без труда распрямившись, он стоял, сдвинул шляпу на затылок, и задумчиво чесал висок. Тут и за три дня не управиться.
Он попытался сосредоточиться.
«Загляни в глубины памяти», — всегда советовал Кэндзи. Ладно, заглянем. Куда его отец обычно прятал ключ от кладовой, чтобы сын не воровал сахар и яблоки? Виктор нахмурился, и перед его мысленным взором возникла большая ваза в узорах-завитушках, стоявшая на углу каминной полки в столовой. Батюшка явно недооценивал его сметливость. Виктор почти сразу вычислил тайник, но не воспользовался находкой: слишком силен был страх перед наказанием.
В комнате было три китайских вазы: ключ оказался во второй. На крученом кольце висел крошечный золоченый единорог. Виктор преисполнился почти детской радости, но тут же задался вопросом: ключ у него есть, но к какому замку он подходит?
Мебель обступала его враждебной стеной. Неужели придется-таки обшарить все углы и закоулки? Виктор уныло кружил по последнему обиталищу покойного барона. Какая бы участь ни ожидала того, кто носил в этом мире имя де Лагурне, пережитые им муки, пристрастие к эфиру, оккультизму и деньгам и даже побудительные мотивы преступления, положившего предел его дням, вместе с последним вздохом стали достоянием потустороннего мира. А что, если насмешливый призрак наблюдает сейчас за Виктором, который, как белка в колесе, мечется по комнате?
На переднем плане гобелена Жуи [331]были изображены пастушки с бледно-голубыми овечками, из уходящей к горизонту рощи выезжали на опушку влюбленные мушкетеры. У Виктора закружилась голова, и он замер. Что-то тут было не так. Он вгляделся в стену напротив окна и наконец понял, что именно привлекло его внимание: одна из овечек отражала свет. Он подошел, не сводя глаз с блестящего предмета. Замочная скважина! Он поднял лампу, кончиками пальцев обвел прямоугольник размером метр пятьдесят на семьдесят сантиметров, простучал его и понял, что с другой стороны — пустое пространство.
Виктор повернул ключ, увидел перед собой коридор, взял свечу и головой вперед шагнул в темный проход. Метра через два он наткнулся на перегородку. Огонек свечи вздрогнул и погас. Виктор решил вернуться, но понял, что попал в ловушку. Чтобы снять напряжение, он соскользнул на пол и тут же почувствовал тошноту.
Ему тогда было семь лет. Отец стоял над ним — огромный и грозный. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. За какое преступление его могли посадить в подвал? Подвал, темнота, одиночество. Он этого не вынесет, он умрет.
Виктор сидел, упираясь подбородком в колени, и судорожно шарил по карманам в поисках зажигалки. Фитиль свечи загорелся, закоптил, и пламя метнулось из стороны в сторону. Легкое дуновение воздуха коснулось лба Виктора.
— Боже, сделай так, чтобы…
Воздух проникал через щель в деревянных панелях. Виктор приложил руку к стене и услышал щелчок. Панель отъехала в сторону.
Пригнувшись, Виктор пересек тамбур и оказался в кабинете, заваленном грудой разнородных предметов. Свет проникал в это помещение через слуховое окно. Первым, что бросилось в глаза незваному гостю, были книги и бесчисленные единороги из бронзы, мрамора, аметиста, хризопраза и глины. Постепенно глаза Виктора привыкли к тусклому свету, и он заметил, что некоторые статуэтки разбиты. Его затошнило от какого-то странного запаха. Уж не попал ли он, часом, в брюхо переваривающего обед единорога? Тут он заметил коричневатые пятна: они были повсюду — как проказа, как оспины на лице. Виктор пригляделся и понял, что это запекшаяся кровь. Горло у него перехватило спазмом. Брызги были повсюду — на полу, на ковре, на стенах… Виктор посветил свечой на переплеты книг: «Основы алхимии» Бертело, трактаты Николя Фламеля, Альберт Великий, Элифас Леви, Роджер Бэкон, Бэзил Валентайн, Парацельс, Гельвеций — все в омерзительных бурых пятнах.
— Какая жалость, это оригиналы, и они погибли, — пробормотал Виктор.
Пламя свечи отразилось от поверхности овального зеркала в раме, украшенной листьями аканта, и на миг ослепило Виктора. Он моргнул и прочел написанные печатными буквами слова:
В память о брюмере и ночи мертвых
Он случайно задел столик, и единороги посыпались на пол. Виктор поймал несколько медальонов: все они были точной копией талисмана Мартена Лорсона. Зловещая тайна, которую они с Жозефом никак не могли разгадать, начинала проясняться: медальон из Ла Виллетт — явно из коллекции убитого Эдмона де Лагурне, а вот Луиза… Нет, она не могла оставить это непонятное послание. Так кто же написал слова на зеркале? Загадочная мстительница Софи Клерсанж? Эрманс Герен? Хромой? Миллионер? Человек с квадратным лицом? Виктор взглянул на ключ от кабинета, словно опасался, что и на нем окажется пятно крови, как в сказке о Синей Бороде, потом сунул его в карман и попытался открыть слуховое окошко, чтобы глотнуть свежего воздуха. Шпингалет заело, он отступил назад, наткнулся спиной на дверь, через которую вошел, и она захлопнулась, прежде чем он успел ее придержать. Виктор собрался с духом и начал методично обыскивать комнату в поисках скрытого механизма. Задев ногой кочергу, он нагнулся и увидел под одной из полок деревянные стружки. Там оказалась вторая дверь, замаскированная фальшь-переплетом. Он надавил ладонью, и она сразу поддалась.
Виктор оказался у винтовой лестницы в коридоре, провонявшем цветной капустой. При мысли о еде его снова затошнило. В полубессознательном состоянии он спустился по ступеням и вышел к кухне, где возилась служанка. Девушка схватилась за сердце.
— Как вы меня напугали…
— Предупредите вашу госпожу, что я ухожу.
Баронесса де Лагурне не захотела беседовать с гостем в присутствии подруг и увлекла его на лестничную площадку. Она припудрила лицо и выглядела почти нормально: только вялые интонации выдавали ее нездоровое пристрастие к наркотику.
— В то утро у вашего мужа было много посетителей?
— Три или четыре человека, — уклончиво ответила она.
— Я прочел в газетах, что вы отказались от вскрытия. И правильно сделали.
— Я также не желаю, чтобы полиция обыскивала дом.
— Вот это я нашел рядом с кроватью, — сказал Виктор, протягивая ей ключ. — Пожалуй, будет разумно закрыть доступ в комнату.
— Тайный кабинет… Спасибо, — прошептала она.
— Я бы хотел прийти на похороны.
— Погребение состоится завтра, в десять утра, на кладбище Монпарнас, в семейном склепе. Соберутся все верные соратники мужа, будут плакать, произносить высокопарные речи, хотя ни один не питал к нему искренне дружеских чувств. Все они безумцы, и худший из всех — Гаэтан.
— Я приду с Софи… Софи Клерсанж.
— Софи? Одна из ваших побед? Или ее сердце покорил Эдмон?
Виктору показалось, что баронесса искренне удивлена, и он откланялся, но прежде все же счел нужным уточнить:
— Это молодая дама, она интересуется «Черным единорогом».
— Буду рада снова вас увидеть, мсье. Вы не похожи на… других.
Виктор направился к стоянке фиакров. «Печально, — думал он, — что морфий оказывает на европейцев, особенно на женщин, влияние столь же пагубное, как опиум на китайцев». Неожиданно он заметил толстяка в старом коричневом костюме и потертом котелке, который неторопливо шел по тротуару, переваливаясь с ноги на ногу. Это был Исидор Гувье, флегматичный, но проницательный репортер «Пасс-парту».
— Мсье Гувье! — крикнул Виктор.
— Мсье Легри! Вот так встреча! Сколько же мы не виделись, года два? Как я рад! Что поделываете? Все сочиняете детективные истории?
— Это не я, а Жозеф Пиньо, мой приказчик.
— Он, кажется, женился, а его счастливая супруга — ваша сводная сестра.
— Как вы узнали?
— У меня есть привычка заглядывать в раздел свадебных объявлений и некрологов газеты, где я имею честь служить. А как насчет вас?
— Я вполне доволен жизнью. Выпьете со мной?
— Благодарю, но у меня свидание с дамой. Не подумайте чего такого, это задание редакции, — пояснил Гувье, кивнув на обшарпанный особняк барона де Лагурне.
Виктор принял молниеносное решение сказать полуправду.
— Какое совпадение! Я только что навестил вдову. Усопший был нашим клиентом. Кажется, он упал с лошади и ударился затылком.
— Так говорят… Хотя врачи уверены в обратном. Поговорите с ними, если не боитесь получить головную боль от их ученой тарабарщины! Я в недоумении — барон считался одним из лучших наездников… Попытайтесь что-нибудь разнюхать. Вам хорошо известен мой патрон. Когда Антонен Клюзель чует скандал, он желает получить пикантные детали. Упоминание тайного общества «Черный единорог» мгновенно повысит тираж газеты.
— Я что-то об этом слышал, но детали мне неизвестны.
— Сборище чокнутых последователей Николя Фламеля. Ищут философский камень, будь он неладен!
— Госпожа де Лагурне та еще штучка. Думаете, полиция захочет вмешаться?
— Кто знает? Судя по моим источникам, в префектуре пока не приняли никакого решения. В этом оккультном обществе состоит много влиятельных особ, так что нужно проявить деликатность. Барон был одним из трех основателей «Единорога».
— Не знал…
— Теперь делом заправляют двое, а их паства — человек двадцать крупных промышленников, мелких дворян, модных актеров, политиков, чиновников… есть даже один инвалид с Моста Искусств!
— Кто-кто?
— Академик. Вам наверняка знакомы их имена.
— А компаньоны барона вам известны?
— Председатель общества — Ришар Гаэтан.
— Кутюрье с улицы Пэ?
— Он самый. Конкурент Уорта. Оборки, воланы, перья и пайетки! Правая рука Гаэтана — звезда Зимнего цирка Франкони, [332]виртуоз прыжков и трюков, любитель экзотики. Наряжается то черкесом, то китайцем, то японцем, то марокканцем, то индусом. Его зовут Абсалон Томассен. Он исполняет фантастический номер: совершает сто оборотов, вися на проволоке.
— Великий Абсалон, — пробормотал себе под нос Виктор. — Собираетесь упомянуть в статье их имена?
— А то как же! За это мне и платят. А если на газету подадут в суд, Клюзель решит проблему.
— Очень досадно.
— Почему?
— Не самая лучшая реклама для книжной лавки «Эльзевир». Эти люди — наши постоянные клиенты.
— Ошибаетесь, Виктор, покупателей у вас станет только больше. Кстати, как продвигается ваша детективная деятельность?
— После женитьбы на Таша я остепенился.
— Браво, хороший выбор. Вы меня успокоили — я не раз опасался за вашу жизнь. Мне пора, мсье Легри. Заходите в редакцию и передайте от меня поклон жене.
Жозеф без сна лежал рядом с Айрис. Загадочные слова торговца черствым хлебом крутились в голове, как рой светлячков.
«Процесс, в котором были замешаны светские дамы, и не очень светские, и Софи Клерсанж-Мэт-как-то-там! Что за процесс? Когда он состоялся? Будь у меня дата, всего лишь дата, я бы проверил по своим записям!»
Внезапно он вспомнил, что его мать превратила сарай на улице Висконти в комнату для будущего внука, и пришел в ужас: кипы газет и журналов валялись теперь прямо на полу в подвале книжной лавки, да и на это мсье Мори не сразу согласился.
«Можно спросить у Бишонье… Нет, он будет копаться неделями… Что же делать?»
Айрис перевернулась на другой бок, стянув с Жозефа одеяло. Он встал, зажег свечу и на цыпочках отправился в кухню. Хлеб, сыр и яблоко подхлестнут его воображение.
В час ночи он вернулся под бочок к благоверной, так ничего и не решив. У него образовалась серьезная проблема: что надеть на похороны барона де Лагурне? Жозеф осторожно отвоевал у Айрис краешек одеяла и отключился. Ему снилась морская губка, представшая перед судом колосьев пшеницы и свечей в цилиндрах.
Жозеф и Виктор медленно шли по центральной аллее некрополя. Траурные сюртуки жали в пройме, а цилиндры на голове и вовсе были китайской пыткой. Лакированные ботинки хлюпали по лужам. Казалось, что сыпавший на симметричные ряды могил мелкий дождик заказан специально по случаю похорон. Жозеф выглядел довольным, но твердо решил не делиться с Виктором сведениями, почерпнутыми из разговора с Сильвеном Брикаром, пока шурин перед ним не извинится. Шесть слов неотвязно крутились у него в голове: пораженная спорыньей рожь, свечи, губки, процесс. Очередной ребус. Бред сумасшедшего или криптограмма? Он бы охотно посмотрел на склеп Ги де Мопассана, похороненного год назад на кладбище Монпарнас, но не решился предложить это Виктору. Они миновали украшенную пальмами могилу историка Анри Мартена и вышли на северную аллею, где в нескольких метрах от места упокоения издателя Пьера Ларусса собрались одетые в черное люди.
— Тот, что в центре, с выпученными глазами и перстнями на пальцах, — писатель Жан Лоррен, денег у него куры не клюют, — шепнул Виктору Жозеф. — Остальные — я почти со всеми встречался — это Папюс и Сар, чокнутый музыкант…
— А мужчина с квадратным лицом тоже здесь?
— Да, крайний справа.
Собравшиеся выстроились в колонну и медленно направились к могиле. Каждый получал от служителя красную розу из корзины, бросал ее на гроб и крестился. Потом все целовали руку вдове — она стояла в позе античной плакальщицы, скрывая безразличие под плотной вуалью, пожимали руку прыщавому молодому человеку с лицом мученика и отходили, втянув голову в плечи. Виктор обогнал одного из присутствующих и ухватил за рукав в тот самый момент, когда тот предстал перед вдовой.
— Позвольте выразить вам мои самые искренние соболезнования, мсье…
— Гаэтан, Ришар Гаэтан, — не слишком приветливо буркнул тот, нетерпеливо высвобождая руку.
— Морис Ломье. Надеюсь, еще не слишком поздно…
— Поздно? Но для чего?
— Примкнуть к «Черному единорогу» — теперь, когда его основатель умер.
Ришар Гаэтан расслабился и изобразил безгубым ртом подобие улыбки.
— За внесение в список отвечаю я. Вступительный взнос, увы, достаточно высок, но ведь и трат у нас немало: мы снимаем зал для собраний, обеспечиваем членов общества значками и инструкциями, оплачиваем обеды и ужины…
«Мошенник», — подумал Виктор и весело поинтересовался:
— И дорого приходится платить?
— Тысячу франков в год.
— Кругленькая сумма, черт побери! Впрочем, не все ли равно, на что тратить деньги… Я слышал много лестного о вашей организации.
— Вот моя карточка, мсье Ломье, поторопитесь сделать вступительный взнос, вы не единственный соискатель, а количество мест ограничено.
— Разве не в ваших интересах собрать толпу побольше? За такую цену…
— Толпу? Мы ее презираем. Наша цель — объединить элиту, занимающуюся высокоинтеллектуальной деятельностью! — широкое лицо Гаэтана презрительно сморщилось, и он отошел, не дожидаясь ответа.
— Атака удалась! — воскликнул Жозеф. — Вы получили адрес?
Виктор показал ему визитную карточку:
— Первостатейный прохвост, — прокомментировал он.
— А вон Жан Лоррен, мы с ним общались! — воскликнул Жозеф. — Я рассказал, что пишу и издаюсь, он пригласил меня к себе и обещал прочесть мой роман.
— На случай, если вы не в курсе, он предпочитает мужчин.
— Не считайте себя самым умным! Я в курсе — как и весь Париж. Но все равно это лестно: автор «Прибрежного цветка» [333]снизошел до беседы со мной!
И Жозеф принялся напевать, подражая игривой интонации Иветт Гильбер:
— Ну и дела… И это отец моего племянника!
— Не изображайте скромника, дорогой шурин. Мне отлично известно, что вы цените куриозы, [334]не забыли?
— Ну да, конечно… Но мы отвлеклись.
— Вы позвали меня на похороны, но ничего не рассказали о посещении мадам де Лагурне.
— Я ждал удобного момента. Как насчет плотного обеда? Я знаю маленький ресторанчик, где подают изумительное филе по-беарнски. Мы подведем промежуточные итоги и избежим овощного меню. Мне есть что рассказать. Плачу, конечно, я.
Благие намерения Жозефа испарились.
— Мне тоже, я много чего нарыл. Софи замужем, Сильвен Брикар рассказал, что она…
…Корантен Журдан сидел у окна и смотрел на запруженный экипажами бульвар Страсбур. Счет за номер он оплатил заранее. Одной ночи будет довольно. Он снова перечитал статью.
Сегодня утром на кладбище Монпарнас состоялись похороны барона Эдмона Ипполита де Лагурне. Присутствовали доктор Жерар Анкосс, он же Папюс, писатели г-да Гюисманс и Малларме, композиторы Клод Дебюсси и Эрик Сати, а также г-н Ришар Гаэтан, знаменитый кутюрье с улицы Пэ. Баронесса Клотильда де Лагурне отказалась сделать заявление…
«Одним меньше, — подумал он. — Осталось двое. Я не должен торопиться, нельзя допустить ошибку. Главное — защитить мою сирену. Потом…»
Он был возбужден, но не утратил способности рассуждать здраво и прекрасно понимал, что ему лучше было бы сесть в поезд и уехать домой, вместо того чтобы нестись на всех парах навстречу неизбежному провалу.
«Ну что за глупышка! Почему она не покинула этот квартал? Это облегчило бы мне задачу. Время поджимает, у меня скоро закончатся деньги… — Он взглянул на часы. — Будь что будет, рискну: теперь или никогда».
Корантен встал, разорвал свою рубаху, взлохматил волосы, накинул куртку и приоткрыл дверь: коридор был пуст. Он запер замок на два оборота и на цыпочках дошел до дверей номера 14,
Дверь открылась. На пороге стояла женщина в облегающем воздушном платье. Она на мгновение застыла в нерешительности, потом тенью проскользнула между мужчиной и канделябром. Корантен неловко распрямился, упершись головой в стену. Она здесь, наконец-то здесь, совсем близко. Стоит, слегка наклонив голову, и молчит, затаив дыхание. Он моргнул — свет резал ему глаза.
— Что вы здесь делаете? — спросила она дрожащим голосом.
— На меня кто-то напал, — хрипло произнес он. В голову пришла нелепая мысль: «Мне следовало податься в актеры!»
— Не шевелитесь, мсье, вам нужен врач.
— Нет, никаких докторов!
— Но вы ранены!
Кровь застучала в висках Корантена, он схватил женщину за руку. Она испугалась и попыталась высвободиться.
— Помогите мне встать. Ваше появление спасло меня от худшей участи, я отделался несколькими царапинами.
Он вцепился в ее локоть.
— Слушайте очень внимательно. Вы должны мне доверять. Вы в опасности: возьмите только самое необходимое и покиньте гостиницу, но не берите фиакр.
— Кто вы?
— Друг.
— Записка в «Отель де Бельфор» была от вас?
— Да. Больше я ничего сказать не могу. Возвращайтесь в павильон на улице Альбуи, там вы будете в безопасности. Запритесь, никого не впускайте, еду пусть оставляют перед дверью. Я с вами свяжусь.
— Но… Да вы сумасшедший!
— Вовсе нет. Все, что я сказал, правда! — почти выкрикнул Корантен. — Заклинаю вас, послушайтесь меня.
— Назовите мне ваше имя.
— Я тот, кто спас вас — в январе, в Ландемере. — Он отпустил ее руку. Ему вдруг стало не по себе, он ощущал неодолимую тревогу: как она поступит и как далеко способна зайти в своем безрассудстве. — Вы должны мне верить!
Он, пошатываясь, поднялся с пола и исчез, завернув за угол коридора.
Софи вернулась в номер и заперла дверь на ключ. Ей было страшно, она не знала, что делать. Кто он, этот незнакомец, так страстно моливший ее бежать? Друг? Кто на него напал? И почему? Правда ли, что он спас ее в Ландемере? А вдруг он собирался ее убить?
«Ты бредишь, если он — убийца, ты была бы уже мертва… Голубая тетрадь… Он прочел ее или нет?.. Довериться ему? Нет, это безрассудно…»
Впрочем, павильон на улице Альбуи явно безопаснее этого враждебного отеля.
День клонился к закату. Всю дорогу она почти бежала: стремглав преодолела садик, опасаясь нападения со спины, добралась до двери и повернула ключ в замке. Пять минут спустя за ставнями одного из окон второго этажа мелькнул свет.
Корантен Журдан замер у окошка булочной. Благодарение Богу, она его послушалась.
Погода улучшилась, потеплело, и на улицу Пэ высыпали клерки и продавщицы. В тот момент, когда из ворот дома номер 10 выпорхнула стайка девушек, пытавшихся успеть на омнибус, во двор незаметно проскользнула тень. Никто не обратил внимания на человека, скрывшего лицо за рулоном ткани, который кто-то оставил у двери. Тень метнулась к лестнице черного хода, укрылась в стенном шкафу среди швабр и затаилась.
Консьерж тушил в мастерских печи. По паркету простучали каблуки, зазвучали юные звонкие голоса:
— Что, папаша Мишон, кота ищете?
— Глядите в оба, папаша Мишон, обожжетесь — никто в мужья не возьмет!
Работницы дружно подсмеивались над консьержем, шустрым, то и дело распускавшим руки вдовцом. Папаша Мишон, хлебнув самогона, сдобренного перцем и луком, всегда горько жаловался, что с ним обращаются хуже, чем с подстилкой, и не только эти неотесанные соплячки, но и сам хозяин. Тридцать лет беспорочной службы — и ни тебе почета, ни уважения, одни оскорбления.
Забившаяся в узкий шкаф тень, затаив дыхание, прислушалась. Раздался резкий стук — это консьерж удалился к себе. Уборщица, что-то монотонно бормоча, подмела магазин — так происходило каждый вечер, а в швейных мастерских она наведет порядок ранним утром, перед открытием.
Дышать становилось все труднее, тело затекло, хотелось немедленно размять руки и ноги. От шкафа до лестницы на антресоли — всего несколько шагов. Оттуда можно будет наблюдать за первым этажом и последним пролетом лестницы. Начать сейчас, возможно, опасно — наблюдение, которое он вел несколько дней, позволило установить, что командующий, распустив войска, частенько задерживается, да не один, а с пленницей. Раздавшийся наверху скрип подтвердил это: кто-то спускался по ступеням, останавливался, делал следующий шаг, издавая неясные звуки — то ли смех, то ли плач.
Спрятаться — хоть сюда, за фикус в горшке.
В сером рассеянном свете возникла девушка. Она остановилась, вцепившись рукой в перила, и из ее груди вырвалось отчаянное рыдание, перешедшее в долгий стон. Свет фонаря проникал в окошко над дверью, освещая кафельный пол вестибюля, и отражался в висевшем на стене зеркале в человеческий рост. Молоденькая — на вид ей можно было дать лет пятнадцать, не больше — ученица швеи с растрепанными волосами, расцарапанными щеками, в перекрученных на лодыжках чулках подошла к зеркалу. Увиденное привело ее в отчаяние, она уронила на пол скомканную одежду, снова горько заплакала, разгладила ладонями мятую юбку, кое-как расправила изодранное в клочья белье, застегнула корсаж и накинула пелерину. Потом утерла слезы тыльной стороной ладони, нахлобучила задом наперед шляпку, всхлипнула и вышла на улицу. Консьерж не запер дверь на засов, что было на руку незваному гостю.
Тень убедилась, что кожаный мешочек и его содержимое на месте — так, на всякий случай, — и начала медленно подниматься по лестнице. Ступенька, еще одна, еще. Остановка. Отдых. Тень двигалась медленно и осторожно, пытаясь забыть про несчастную девочку.
Тень миновала первый пролет и стремительно, как проворный кот, закончила подъем: будто какая-то невидимая нить тянула этого человека вверх, помогая восхождению. Теперь нужно повернуть направо, миновать предназначенные для показа моделей салоны и туалетную комнату. Прекрасно, просто замечательно. За небольшое вознаграждение уволенная в прошлом месяце закройщица нарисовала ему подробный план помещений: анфилада комнат заканчивалась будуаром, куда главнокомандующий приглашал богатых заказчиц на рюмочку «Кюрасао». Осматривать ее нет никакой нужды: обиженная девушка во всех деталях описала, как однажды вечером ее позвали выпить ликера, как силой повалили на пестрый диван, как она отбивалась, дралась и царапалась. На консоли стоял фарфоровый кувшин для шоколада и покрытая золочеными сеточками тарелка со сластями, перед калорифером — два глубоких кресла, жардиньерка с искусственными цветами и китайская ширма. Дополняла обстановку танцовщица из терракоты на подставке, освещенная оранжевым светом лампы Рочестера. Он тоже был там — лежал на диване, как паук в центре паутины, насытившийся собственной жестокостью, и отдыхал: чтобы изнасиловать ребенка, требуется немало энергии, а подлый ловелас был уже немолод.
На сей раз он сумеет прицелиться и метнуть свое орудие. Главнокомандующий не будет страдать, он даже ничего не почувствует, а когда перейдет на ту сторону, поймет, как легок был его конец по сравнению с грузом грехов. О, как же приятно прикосновение к тяжелому шару, который вот-вот выдаст злодею билет в один конец!
Ришар Гаэтан потянулся и зевнул. Боже, как же он устал! Нет, подобные экзерсисы ему больше не по возрасту, да и сердце сдает. Черт, повсюду пятна, нужно оставить записку, чтобы чехол отнесли в прачечную еще до открытия мастерской. Плевать, два-три дня он вполне обойдется без светло-желтого бархатного покрывала, на котором одержал столько побед. Старшая мастерица Соланж состроит гримасу, но он знает, как купить ее забывчивость. Швею уволят, она получит пухлый конверт и не раскроет рта. Боже, как скучно — и все это за несколько жалких мгновений удовольствия!
Он заправил полы рубашки в брюки, застегнул ремень и причесался перед зеркалом с гипсовыми ангелочками на раме. Рука со щеткой замерла в воздухе. Ему вдруг почудилось, что из темноты выступает чье-то лицо. Ерунда, эта дуреха ни за что не посмела бы вернуться. Он взял миндальное печенье. Принять ванну, переодеться, поужинать на Бульварах и спать, спать… Он провел расческой по волосам.
Тень прицелилась. Раздался короткий свистящий звук. Ришар Гаэтан получил удар по затылку и тяжело рухнул на пол, не успев проглотить печенье.
Тень наклонилась к своей жертве: тело оставалось неподвижным. Дело сделано. Он достиг значительных успехов в обращении с оружием. Воистину: «Хочешь стать кузнецом, работай в кузнице». Куда он закатился? Вот, рядом с расческой.
Тень подняла свинцовый шар, задула фитиль. Оставалось лишь исчезнуть и сосредоточиться на следующем шаге.
Главная мастерица «Кутюрье дез Элегант» Соланж Валье могла быть довольна. Заказанный госпожой де Камбрези туалет для визитов выглядел просто отлично. Она расправила надетую на плетеный манекен черную юбку, отделанную по бокам подхватами из зеленого бархата. Присборенный у круглого воротничка корсаж с сужающимися к запястьям рукавами-буфами чудо как хорош. Оставался последний штрих — добавить пышный атласный бант жемчужного цвета, и костюм станет совершенным.
Швеи, позевывая, рассаживались на свои места. Соланж послала одну из девушек убедиться, что в будуаре царит полный порядок и патрон сможет принять там клиентку, чтобы выслушать похвалы и благодарности.
— И не забудьте про миндальное печенье и тарталетки, Маргарита, он их обожает. Коробки на жардиньерке.
Кудрявая ученица вскочила со стула, воодушевленная возможностью попасть в святилище, где перебывала вся парижская элита.
— Мне нужен фонарь, там совсем темно!
— Вечно вы копаетесь! Ну же, поторопитесь!
Маргарита переступила порог верхнего этажа дома и застыла, предвкушая волшебное приключение. Из рабы иголки она ненадолго превратилась в героиню трагедии, в тезку королевы Марго: мать читала ей иллюстрированное издание Александра Дюма, где описывались бурные любовные приключения прекрасной Маргариты. Девушка миновала склад, где бархат, шелк, блестящая тафта, индийские тюсоры и сюра [335]ожидали, когда великий мэтр превратит их в туалеты для светских приемов или торжественных обедов. Девушка спустилась по ступенькам и через скрытую в стене дверь вышла к парадной лестнице. Будуар примыкал к примерочным салонам и туалетной комнате. Девушка залюбовалась расставленными на полках сокровищами, осторожно трогая каждый понравившийся ей предмет. Ей представилась чудесная возможность — прикоснуться к вещи, владеть ею, пусть лишь мгновение, касаться пальцами поверхности жирного мыла и осторожно класть его на место. Это было волшебное ощущение: она воистину
Маргарите хотелось задержаться в туалетной, но мысль о штрафе отрезвила ее. Она толкнула дверь будуара, и — снова волшебство: повсюду были роскошные наряды, а на диване спал принц. Завороженная девушка зачем-то поклонилась терракотовой танцовщице и вдруг окаменела.
«Кто-то за мной наблюдает».
Она опустила глаза. На полу, вытянувшись на боку, лежал Ришар Гаэтан. Шея у него была как-то странно вывернута, на губах застыла коричневая жидкость. Он смотрел на Маргариту одним глазом, в котором отражался янтарный свет из окна. Девушка отпрянула. Внутренний голос истерически кричал: «Притворись, что ничего не видела!» Нервы у нее сдали, она круто повернулась, оступилась, ухватилась за терракотовую статуэтку… Та упала и разбилась вдребезги.
«Чертовы бабищи! Похоже, по ночам они превращаются в летучих мышей и висят вниз головой на водосточных трубах, а по утрам, к открытию магазина, снова принимают человеческий облик», — думал Жозеф, глядя, как Матильда де Флавиньоль и Рафаэль де Гувелин обметают промокшими плащами книжные полки. Будь благословенно Небо, наславшее на Париж непогоду: нахалки оставили дома шипперке и мальтийскую болонку!
— Да уж, хороший хозяин, как говорится… — буркнул себе под нос Жозеф.
Матильда де Флавиньоль критиковала торжества по случаю двухсотлетия со дня рождения Вольтера, Рафаэль де Гувелин расхваливала устроенную в Девятом округе благотворительную лотерею. К счастью Жозефа, раздался спасительный звонок телефона. Исидор Гувье хотел поговорить с мсье Легри.
— Он пока не пришел, — сообщил Жозеф, — но я могу его заменить. Да, я женат и скоро стану отцом… Что?.. Убит?.. Когда?.. Вот черт!.. Да, я ему передам… Вы правы, он был нашим постоянным покупателем. Спасибо, мсье Гувье, до скорого.
Не успел он положить трубку на рычаг, как «птичий двор» всполошился.
— Убийство? — прокудахтала Рафаэль де Гувелин.
— Что за постоянный покупатель? — взвизгнула Матильда де Флавиньоль.
— Успокойтесь, дамы, дело грязное, особа высокопоставленная. Преступление на почве страсти. Пресса в скором времени разъяснит, что и как. Оставляю вас за старших! — И Жозеф выбежал из зала.
Рты у женщин округлились, они дружно кивнули. Жозеф постучал в дверь Кэндзи, и тот появился на пороге в синем, в красный горох, халате.
— Меня вызывает Виктор, намечается фантастическая покупка! Не сочтите за труд, предупредите Айрис, я туда и обратно. Ба… Дамы де Гувелин и де Флавиньоль жаждут вас видеть!
Глаза Кэндзи сузились от ярости, он собрался дать зятю гневную отповедь, но Жозефа уже и след простыл. Провожаемый изумленными взглядами покупательниц, он сорвал с вешалки редингот и котелок и опрометью выскочил на улицу.
День, о котором Таша мечтала много недель, наконец наступил. Через несколько часов Таде Натансон откроет выставку в «Ревю бланш» —
Она взглянула на себя в зеркало. Как совладать с этой непокорной рыжей гривой? Гребенки то и дело выскальзывают. Она застегнула вышитый корсаж розового бархатного платья. Придется втянуть живот — Таша считала корсет орудием пытки и никогда его не носила. Она натянула кружевные перчатки, припудрила носик и надушилась капелькой росного ладана, чувствуя на себе восхищенный взгляд Андре Боньоля.
Бывший метрдотель, забавно сочетавший деловитость и чопорную степенность, наводил в мастерской порядок.
— Мы почти готовы: мы потушили рагу с душистыми травами, нам осталось только вытереть пыль.
Поначалу его манера говорить очень удивляла Таша, но со временем она привыкла.
— Андре, мы уходим: сначала к окантовщику, а потом а «Ревю бланш», я обещала появиться там до полудня.
Б
Таша погладила нежившуюся у печки Кошку. Виктор проявляет снимки, потом он отправится в магазин, а во второй половине дня они встретятся на улице Лаффит. Его прощальный поцелуй принесет ей удачу! Таша поспешила в квартиру и, к своему неудовольствию, столкнулась с Жозефом.
— А вы что тут делаете?
— Меня вызвал Виктор, нам нужно взглянуть на собрание одного коллекционера…
— Где он?
— В лаборатории.
— Я спрашивала о коллекционере, — уточнила Таша.
— Улица Курсель, 43-бис, — сообщил Жозеф и тут же пожалел о сказанном: он назвал первый пришедший на ум адрес, чего делать не следовало. — И он умильно улыбнулся, надеясь умаслить Таша.
Она колебалась, зная, что хотя Жозеф почти наверняка соврал ей, давить на него бессмысленно. У них с Виктором бывают разногласия, но когда ведут расследование, они стоят друг за друга горой. Очевидно, теперь как раз такой случай. Или нет? Таша предпочла отложить выяснение отношений на потом, тем более, что она могла ошибиться.
— До вечера, дорогой! — крикнула она Виктору.
— Удачи, любимая! — весело отозвался он.
Выходя, она бросила в сторону Жозефа грозный взгляд.
— Кажется, ваша жена о чем-то догадывается, — шепнул он Виктору, когда тот вышел из гардеробной.
— Но пока, слава Богу, молчит и не вмешивается… Повторите мне слово в слово рассказ Гувье, — велел Виктор, решая, какой надеть жилет.
Владение Ришара Гаэтана выделялось среди соседних зданий своим неоготическим стилем, стрельчатыми сводами и гаргульями. Худой, как журавль, лакей в сюртуке, полосатых брюках и белом пикейном галстуке переводил взгляд с одного незваного гостя на другого, и губы его едва заметно подрагивали. Когда Виктор сообщил ему об убийстве хозяина, старик не выказал особого волнения, но долго молчал, пытаясь справиться с тиком.
— Господа полицейские желают меня допросить?
Они не стали выводить его из заблуждения и прошли следом за ним в библиотеку. Жозеф стоял, заложив руки за спину, и рассматривал красные и зеленые переплеты с золотым обрезом. Большинство из корешков оказались «обманками». Жозеф презрительно фыркнул и отвернулся.
Лакей машинальным жестом смахнул пыль с фарфоровой вазочки.
— Хозяин часто не ночует дома, в этом нет ничего необычного, но на этот раз я почему-то беспокоился и не спал до рассвета.
— Сколько в доме слуг? — спросил Виктор.
— Домработница Сидони Мандрон, она приходит каждое утро и убирает в комнатах. Мадам Купри, кухарка, эта не бывает в жилых помещениях. Я двенадцать лет на службе у мсье, но никогда видел его в таком состоянии, как в тот день…
— Что вы имеете в виду?
— Девятого числа этого месяца, в пятницу — я помню, потому что мадам Купри женила своего сына Арно. Он мясник, а его невеста — дочь торговца рыбой, белоручка, неспособная вести дом, и я уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мадам Купри приготовила холодные закуски, и я сервировал для мсье Гаэтана карточный столик у камина. Он вернулся довольно поздно и выглядел уставшим. Я подал ужин и направился в кабинет, где мы ведем учет и бухгалтерию, и тут мсье закричал: «Дидье! Дидье! Вернитесь немедленно!» Меня зовут Дидье Годе. Я прибежал и увидел мсье, он был белее снега. Казалось, с ним вот-вот случится удар.
Лицо старика исказила судорога, но он сделал над собой усилие и преодолел волнение.
— Хозяин указал мне на приоткрытую панель между Бальзаком и Бомарше. Он спросил: «Это вы повернули механизм?» — и голос его дрожал. Я воскликнул: «О боже, нет, мсье Гаэтан, я и не знал о существовании потайного кабинета». Мы вошли. Там царил полный кавардак. По комнате будто смерч пронесся. Дюжины и дюжины кукол разного размера, одетых, как модели из модных журналов, валялись на полу — без рук, без ног, разбитые, раздавленные. Но ужасней всего была…
Он замолчал, пытаясь справиться с дурнотой.
— Прошу меня простить… Можно было подумать, что это Арно Купри вылил на кукол целое ведро!
— Крови или красной краски?
— Крови, господа, крови! Ее ни с чем не спутаешь: густая, липкая жидкость с особым, душным запахом, который я не выношу. По этой самой причине я и вспомнил про молодого Купри, парень весь пропитался ею. Когда он приносит нам мясо, я потом всегда проветриваю помещение.
Лакей вытер лицо платком и долго откашливался.
— Продолжайте, — властно потребовал Виктор.
— На одной из стен была надпись зеленым мелом. Я не успел прочесть — мсье Гаэтан стер ее так быстро, словно узрел адские врата, но одно слово я запомнил:
— Не отвлекайтесь.
— Моя должность требует преданности и умения держать язык за зубами, но теперь, когда хозяин нас покинул… Он был так талантлив! Мсье Гаэтан предложил мне сесть и выпить рюмку коньяка. Я отказался, сочтя это неуместным, но все равно выслушал его. Он рассказал, что эти куклы были для него как родные дети. Торговцы модной одеждой и кутюрье отсылают такие за границу, чтобы привлечь внимание к своим творениям. Это давняя традиция. Королева Изабелла Баварская посылала королеве Англии алебастровых кукол, одетых по французской моде. Они пользовались такой популярностью при европейских дворах, что в XVII веке воюющие стороны подписали конвенцию об их свободном обороте. Мсье Гаэтан собирал свою коллекцию годами и дорожил куклами, как бесценным сокровищем. Он говорил, а я чувствовал себя виноватым: мне следовало удвоить бдительность, ведь к мсье приходило много народу, мужчины и женщины. Они пользовались служебной лестницей, звонили — два длинных звонка и один короткий, и он сам их впускал, так что мне эти люди были незнакомы. Иногда — редко — клиенты являлись через главный вход, и это были весьма респектабельные особы, так что у меня не было причин их опасаться. Я заявил мсье, что прошу отставки, потому что считаю, что все это случилось по моему недосмотру, но он ее не принял. «У меня есть враги, Дидье, много врагов, люди не прощают успеха!» — так он сказал. Все это очень печально. Мне остается только одно — начать подыскивать новое место. Но я буду вечно сожалеть о мсье Гаэтане.
— Вы впускали кого-то в его отсутствие?
— Женщину, в тот самый день, когда случился этот ужасный погром. Было уже поздно. Она ждала в гостиной — я полагал, что хозяин вот-вот вернется: обычно он ужинал около восьми. Дама заявила, что условилась с ним о встрече, и я на четверть часа удалился на кухню, чтобы проверить, готов ли ужин. Она ушла, не предупредив.
— Как она выглядела?
— Как любая светская дама — шляпа с вуалью, дорогие украшения.
Резкий звонок прервал беседу. Виктор был настороже и подал знак Жозефу: пора было уходить. Спускаясь по лестнице, они услышали недоуменный возглас лакея:
— Полиция? Но они уже здесь!
За чем последовала хриплая тирада инспектора Лекашера про доверчивых простаков, которых ничего не стоит обмануть.
Виктор и Жозеф добрались до прачечной, где хмурая девушка разбирала грязное белье.
— Сидони Мандрон? Инспектор Лекашер. Мы проверяем выходы. Откройте это окно!
Метром ниже находился навес. Виктор перешагнул через подоконник и прыгнул, уверенный, что либо вывихнет лодыжку, либо проломит черепицу, но упал на колени и остался цел и невредим. Рядом приземлился Жозеф. Они подбежали к краю крыши, съехали по водосточной трубе и оказались на газоне. Невдалеке садовник подстригал изгородь.
— Полиция! Мы преследуем вора! — рявкнул Виктор и ринулся к калитке.
Забег закончился близ церкви Сен-Филипп-дю-Руль. На них оглядывались прохожие. Жозеф подозвал фиакр. Они сели и всю дорогу до Елисейских Полей пытались отдышаться, глядя на подпрыгивающую впереди спину кучера в накидке.
— Вы заметили, Жозеф? Я все еще в хорошей форме, — сказал Виктор, растирая уставшие ноги.
Их экипаж протиснулся между двумя омнибусами. Жозеф устало вздохнул.
— Ну, что сказать… Когда я соберусь сочинить роман о ворах и взломщиках, опишу все, что видел собственными глазами!
— Кэндзи вечно твердит мне о том же: опыт — нектар для творцов!
— Бывают дни, когда я мечтаю умереть невежей.
Они переглянулись, зашлись безумным смехом и все смеялись и смеялись, не в силах совладать с собой.
— Их уже двое! Нет, трое! — заикаясь, произнес Жозеф.
— О ком вы?
— О покойниках!
— Проявите хоть немного уважения, Жозеф, ведь они такие же люди, как мы с вами, и это жизнь, а не роман.
— Простите, патрон, уж слишком много всего случилось! Смех — это защитная реакция организма. Не считайте меня бесчувственным. На самом деле у меня есть сердце.
— Знаю, Жозеф, знаю. Хотите, чтобы мы прекратили расследование?
— Ничего подобного! Но я скоро стану отцом…
— Мы доведем это дело до конца — во всяком случае, попытаемся…
— Согласен. Итак, к чему вы пришли, патрон?
— Убийства Гаэтана и барона очень похожи. Обоим проломили череп. Похожи и мизансцены: разлитая кровь, желание разрушить все, что было дорого убитым. «Подписаны» преступления женскими именами:
— Ни черта не понимаю!.. Лакей Гаэтана не видел надписи, но, возможно, там тоже было слово
— В призраков мы не верим, так что этот след — фальшивка, он никуда не ведет: Луиза Фонтан мертва. Убийства и погромы совершил тот, кто знал, как попасть в тайные комнаты… Тот, кто был близко знаком с жертвами. Эта гипотеза возвращает нас к Софи Клерсанж.
— Не увлекайтесь, патрон, имена могли написать специально, чтобы увести следствие в сторону. Вспомните, что мне рассказал Мартен Лорсон: в вечер убийства Лулу у ротонды Ла Виллетт было два человека. Один из них хромал. Либо это и есть преступник, либо Софи Клерсанж и хромой — сообщники.
— Придется все начать сначала: допросить с пристрастием торговца черствым хлебом и вдову Герен, схватить хромого…
Фиакр остановился у дорогого каретного магазина, примыкавшего к манежу барышника. Лошадиное ржание мешало Виктору думать: сейчас ему хотелось оказаться на необитаемом острове.
— Стоило бы поставить памятник тишине, — недовольно буркнул он.
Оскорбленный в лучших чувствах Жозеф немедленно надулся.
— Итак, подведем итоги, — продолжил Виктор. — Лагурне и Гаэтан возглавляли оккультное общество. Когда кукол Гаэтана уничтожили, в полицию он заявлять не стал. Значит, подозревал кого-то конкретного. Остался третий руководитель общества, и Гувье назвал мне его имя: Абсалон Томассен, акробат, звезда цирка Франкони. Его жизнь в опасности? Или он и есть преступник?
Жозеф продолжал дуться, и Виктор примирительно похлопал его по плечу.
— Мы учиним допрос всем и каждому и раскроем тайну! — пообещал он.
— И действовать нужно быстро, пока никого больше не убили!
— Легко сказать! В сутках всего двадцать четыре часа! Таша рассчитывает на мое присутствие, Айрис — на ваше. Так что на сегодня с делами покончено. Призн
— Ну уж нет, иначе я стану дедушкой, не успев понянчиться с детьми!.. О, черт… Дама, что посетила Гаэтана… Получается, что она пришла к нему вечером 9-го числа, в день смерти Луизы Фонтан!
Софи Клерсанж все утро наводила порядок в своей комнате — нехитрая домашняя работа отвлекала ее от поселившейся в душе тревоги. Она словно вернулась в прошлое, перестав быть богатой плантаторшей, повелевающей толпой слуг в богатом калифорнийском имении, засаженном апельсиновыми рощами. Комната, оформленная в желтых тонах, выглядела довольно уныло и навевала печальные мысли. Софи не была поклонницей декора в стиле Генриха II, однако узкое пространство между кроватью, над которой висели старинные гобелены, и буфетом, «разжалованным» в комод, символизировало оазис покоя, откуда изгнано всякое зло. Что до посредственной гуаши с изображением старушки перед очагом, дующей на угасающие угли, то она навевала ощущение покоя и мысли о доме, в котором жизнь течет по раз и навсегда заведенному порядку. Где-то далеко, на заднем плане, маячил прозрачный силуэт Сэмюеля Мэтьюсона. Она никогда не испытывала любви к мужу, но этот порядочный, добрый человек обеспечил ей комфортное существование, которое теперь, после его смерти, казалось счастьем. Софи питала безграничную благодарность к ниспосланному Провидением мужу.
Она бесшумно вышла на лестничную площадку: на полу перед дверью стоял поднос с холодными закусками и свежей газетой. Внимание Софи привлек напечатанный крупными буквами заголовок:
Она прочла всю статью, от первого до последнего слова, а потом, нарушив запрет покидать комнату, сбежала по лестнице вниз.
Эрманс Герен сидела в гостиной. В комнате с витражными окнами царил полумрак. Женщина дремала в глубоком кресле с кретоновой обивкой перед пианино с мраморными часами и подсвечниками в стиле Ренессанс на крышке. Ее чепец съехал набок, вязанье соскользнуло с колен на войлочный коврик. Софи нагнулась, чтобы поднять клубок, и разбудила ее.
— Ты обещала оставаться наверху.
— Я прочла газету.
— Я тоже. Он получил по заслугам.
— Я больше не выдержу! Сколько еще мне сидеть взаперти?
— Потерпи. Дело нужно довести до конца, дорогая. Поешь, ты плохо выглядишь.
Софи сидела, уставясь в черно-белый ромбовидный узор пола. Ее мучили сомнения.
— Если кто-то рылся в моей сумке…
— Успокойся, тебе нечего бояться.
Для пущей убедительности Эрманс снова взялась за спицы.
— Во время моей болезни…
— Я присматривала за доктором, когда он приезжал с визитом.
— А Сильвен?
— Сильвена интересуют только его торговля и кокотки. А Алина — совершеннейшая дурочка, из всего алфавита она знает лишь те буквы, без которых не обойтись на рынке.
— А как быть с тем, кто якобы спас меня на пляже? Он все еще в Париже, бродит где-то рядом.
— Не терзай себя, никто тебе ничего плохого не сделает, я же с тобой, — улыбнулась Эрманс.
Клубок снова упал на пол и закатился под канапе. Софи погналась за ним, как кошка за мышонком, и улыбка Эрманс сменилась горькой гримасой, а взгляд стал жестким.
Джина отменила занятия под предлогом похода в Лувр и велела каждой ученице выбрать картину для копирования акварелью.
Сиесту она не любила, но сейчас ей вдруг захотелось немного полежать. Она бросила на ночной столик записку Кэндзи, доставленную курьером, закрыла глаза и как наяву услышала его голос:
Не будете ли Вы столь любезны сопроводить меня в магазин между двумя и четырьмя часами? Мне необходим Ваш совет по части приобретения штор. Потом мы вместе отправимся на выставку, чтобы полюбоваться картинами Вашей дочери…
Джина сама не заметила, как заснула. Она шла по лесу между деревьями в мелких соцветиях, захотела сорвать красный цветок и вдруг ощутила жар желания. За завесой листвы неясно вырисовывался силуэт, до которого ей непременно нужно было добраться, но она никак не могла этого сделать, и была одна, и чувствовала тоску и влечение, а тянуло ее к заснеженному мостику, куда она не решалась ступить, потому что была совершенно обнаженной. Потом она нырнула в потайную дверь, увидела на полу ворох вещей, поспешно оделась, но одежда мгновенно исчезла, словно растаяла в воздухе, и осталась только обтягивающая ночная кофта.
Джина очнулась и вдруг со стыдом осознала, что ее правая рука нырнула под юбки и скользит вниз по атласной коже бедер. Она справилась с желанием и взглянула на будильник: было около двух часов.
В дверь позвонили. На пороге стоял Кэндзи в темно-сером сюртуке и лиловом галстуке бантом, в руке он держал трость с нефритовым набалдашником. Джина вышла из квартиры и начала спускаться по лестнице, «не заметив» предложенной Кэндзи руки. В фиакре, который вез их на Севастопольский бульвар, они почти не разговаривали: Кэндзи пытался завязать беседу, но Джина отвечала коротко и неохотно, отодвинувшись от него на сиденье как можно дальше. Кэндзи это ничуть не обескуражило: главное, что она согласилась сопровождать его.
Выбрал ли он магазин с названием «У Пигмалиона» с намеком, желая показать, что, подобно большинству мужчин, собирается, как знаменитый создатель Галатеи, лепить Джину по своему вкусу? Нет, Кэндзи не таков: он объяснил, что этот просторный торговый двор на углу улиц Риволи, Ломбар и Сен-Дени потряс его воображение, когда они с Виктором переехали в Париж и он покупал там постельное белье для квартиры на улице Сен-Пер. Он рассказал Джине о классических концертах по пятницам в примыкающем к базару зале «Эдан-Консер», где исполнялись старинные французские песни. Там он наслаждался пением Иветт Гильбер, пока она не сменила репертуар на более «откровенный».
На фасаде, к вящей радости детворы, все еще красовался огромный рождественский Полишинель. Джина залюбовалась куклой, расслабилась и с удовольствием оперлась на руку своего спутника. Так, рука об руку, они вошли в тяжелую дверь под бронзовой люстрой.
Покупательницы под раздраженными взглядами продавщиц рассматривали лежащие на длинных прилавках рулоны тканей.
— Не станем уподобляться тем, кого бесценный Лабрюйер критиковал в одной из глав «Вольнодумцев»: «Они не уверены в выборе тканей, которые хотят купить: большая часть образцов, которые им предлагают, оставляют их равнодушными, они ни на чем не могут остановиться и уходят без покупки», — процитировал Кэндзи.
— Браво, у вас отличная память.
— Профессия обязывает, — ответил он, напустив на себя скромный вид. — Я вас обманул, идея у меня есть, посмотрим, согласитесь вы со мной или нет. Я отделаю квартиру, руководствуясь вашим вкусом. В этом пристанище я стану редактировать каталоги и — если вы окажете мне честь — принимать вас, а значит, вы на совершенно законных основаниях можете высказать свои предпочтения.
Кэндзи высказал свою просьбу так весело, что заподозрить его в хитрости было совершенно невозможно, и Джина послушно проследовала за ним в отдел дамастовых тканей. У лестницы с чугунными коваными перилами стоял приказчик с набриолиненными, расчесанными на прямой пробор волосами и внимательно наблюдал за ними сквозь полукруглые стекла очков. Кто эти двое — придирчивые зануды, клептоманы или настоящие покупатели?
— Взгляните, я колеблюсь между вот этим вышитым дамастом с цветочным узором и другим, полуматовым, цвета нильской воды, — сказал Кэндзи.
— Какого цвета обои в комнате? — спросила Джина, поглаживая ладонью рулон набивного кретона.
— Слоновая кость, — тихо произнес Кэндзи, как бы невзначай коснулся рулона, провел ладонью по ткани и осторожно накрыл пальцы Джины своими.
— В таком случае, будет правильно выбрать вот этот теплый свежий цвет, — посоветовала Джина. Сердце у нее колотилось, она не могла поверить в собственное безрассудство.
Кэндзи кивнул — со значением, словно собеседница высказала драгоценную истину, — и сделал знак приказчику.
— Мсье предполагает заказать пошив штор? Вы сняли мерки? Два окна? Я позову продавщицу.
Появилась девушка с сантиметром и ножницами, отрезала четыре куска дамаста и аккуратно их сложила.
— А что с подхватами? — спросила она.
— Та же ткань, но однотонная, кольца и штанга медные, — распорядилась Джина, не глядя на Кэндзи: уж слишком прозрачен был тайный смысл этой покупки.
Они прошли за продавщицей к кассе. Замыкал процессию приказчик, подсчитывавший в блокноте цену покупки. Кэндзи заплатил по счету, копию чека накололи на железный штырь. Приказчик упаковал дамаст, сообщил, что все будет готово через два дня, и поинтересовался, по какому адресу доставить пакет.
— Улица Эшель, 6, мсье Кэндзи Мори, второй этаж, слева, — ответил Кэндзи, бросив выразительный взгляд на Джину.
Эфросинья Пиньо и Айрис помирились и теперь проводили время в доме номер 18 по улице Сен-Пер за шитьем приданого для будущего наследника. Решено было не полагаться на предположения касательно пола ребенка и выбрать белый цвет. Эфросинья неукоснительно следовала всем правилам и предусмотрела мельчайшие детали. Крестным отцом первенца станет дед по материнской линии, крестной матерью — бабушка по отцовской. По поводу имени она пришла к компромиссному решению:
Покупателей в лавке не было, и Жозеф ничего не продал. Через час он вместе с матерью должен был идти на выставку Таша. Айрис ввиду своего положения не хотела показываться на публике.
Жозеф понуро сидел у прилавка и предавался печальным мыслям. Задачка оказалась слишком сложной. Будет лучше, если он посвятит все свое время жене и перестанет ломать голову над делом, которое, тем не менее, питает его творческое воображение. Вдруг он понял, что больше не в силах сдерживать возбуждение.
6 марта! Еще две недели ожидания! На второй странице «Пасс-парту» будет опубликован «Кубок Туле» Жозефа Пиньо! Он представлял лица домашних: Айрис возгордится, мама скупит почти весь тираж, а мадам Баллю оповестит квартал. Он точно знал, что подумают Виктор и мсье Мори: «Стиль никуда не годится, воображение бедное, автор велеречив, короче, чтение этого опуса — пустая трата времени». Они ставят его творчество ниже дамских романов. Плевать, ведь Оллендорф поставил на него.
Жозеф не рискнул потребовать большой аванс из страха получить отказ и даже согласился кое-что поправить, лишь бы потрафить вкусу Антонена Клюзеля, второго после Бога человека в газете. «Милейший Пиньо, действие вашего романа разворачивается в Трансильвании, но никто не знает, где она находится. Будьте проще, дайте читателям то, что они любят, — сентиментальность и тайны, а описания и психологию сократите».
Ничего, его время придет, и все увидят, что никакая критика не лишит настоящего художника присутствия духа.
Он перелистал блокнот.
Брикар Сильвен, торговец всегда свежим черствым хлебом. Рожь со спорыньей, свеча, процесс…
Злосчастный процесс! Ах, если бы он мог добраться до своих бесценных архивов, так некстати оказавшихся в подвале!
— Прошлое мертво, — мрачно пробормотал он, и тут же в его сознании забрезжил слабый лучик света.
«Что-то ты сегодня плохо соображаешь, старина! У тебя нет подшивок за 1891-й. Ты перестал их собирать, когда поступил на работу в магазин, то есть в 1885-м, несчастный кретин!»
Ясности прибавилось, и природный оптимизм Жозефа взял верх над самоуничижением. Для него это расследование — дело чести, и он найдет способ вытащить ответ из глубин своего мозга, даже если придется применить акушерские щипцы. Итак…
Жозеф нахмурился и склонился над своими заметками.
19 февраля. Виктор отправился без меня на улицу Варенн, и я зол на него, как черт. Он встретил Исидора Гувье, когда выходил от мадам де Лагурне. Гувье собирается писать статью о…
— Будь я неладен! — воскликнул Жозеф.
Он выскочил и кинулся к телефону.
— Алло, мадемуазель, я хочу поговорить с мсье Исидором Гувье, он репортер «Пасс-парту», улица Гранж-Башельер, 40.
После десятиминутного разговора он занялся ставнями и закрыл магазин.
Два смежных выставочных зала в «Ревю бланш» были невелики по размеру, но Таша удалось развесить картины именно так, как она хотела. В первом зале парижские крыши соседствовали с натюрмортами и мужскими ню (не было только портрета Виктора), второй был отдан современным сюжетам, написанным под влиянием Николя Пуссена, и сценам ярмарочных праздников. Рядом висели фотографии Виктора, навеявшие эти сюжеты.
Тема бродячих акробатов позволила Таша обрести яркую индивидуальность, свой неуловимый стиль, в котором смешивались мечта и реальность.
Среди посетителей выставки было много художников — никому не известных и прославленных, снисходительно-спесивых и нарочито-доброжелательных. Эдуар Вюйар и Морис Дени наперебой хвалили чувство ритма и богатый колорит композиций. Лотрек, вернувшийся накануне из Бельгии и Голландии, где они с Анкетеном воздали должное пиву и насладились походами по музеям, был более сдержан.
— Слишком слащаво, — шепнул он карикатуристу Морису Донне, но тот упрекнул его в излишней суровости.
— Ничего не поделаешь, я только что получил блестящие уроки от великих учителей — Рембрандта и Хальса, — прогнусавил Лотрек. Тем не менее, он сказал Таша несколько теплых слов, надеясь если не соблазнить ее, то хотя бы уговорить ему попозировать.
Появился Пьер Боннар и принес печальную весть: три дня назад Гюстав Кайботт простудился в собственном саду, и врачи не оставляют ему надежды на выздоровление.
— Такой сердечный, милый, самоотверженный человек… И такой молодой — ему всего сорок шесть! Воистину, судьба ополчилась на искусство. Папашу Танги мы уже потеряли, — посетовал Лотрек.
— Что будет с коллекциями, если Кайботт не поправится? — спросил из-за спины Боннара Морис Ломье.
— Собрание Танги наверняка продадут. [336]Что до Кайботта, то ходят слухи, что он назначил своим душеприказчиком Ренуара…
Таша поискала глазами Виктора: она была разочарована тем, что его снимки вызвали всего лишь вежливый интерес. Ее муж разговаривал с Жозефом, потом тот исчез в толпе, а ему на смену явились расфуфыренные, в воланах и перьях, Эфросинья Пиньо и Мишлин Баллю. Публика встретила их тихими смешками и еще больше развеселилась при виде Хельги Беккер в шевиотовом костюме, шотландской пелерине и шляпе, украшенной гроздью винограда. Элегантные Матильда де Флавиньоль и Рафаэль де Гувелин щеголяли модными юбками в серебристых пайетках. Они отошли в сторону, чтобы вволю посплетничать.
— Вы слышали, дорогая, какая ужасная история произошла с полковником де Реовилем? Вчера утром он свалился в воду в Кийбёфе, куда они с Адальбертой отправились полюбоваться волнами! — прошелестела Матильда де Флавиньоль.
— Он утонул? — поинтересовалась Рафаэль де Гувелин.
— Нет, только нахлебался воды и заработал насморк.
Взволнованная Хельга Беккер наблюдала за Лотреком.
— Я аккуратненько сняла его рекламный плакат Мулен-Руж с колонны Морриса. Как вы думаете, он согласится дать мне автограф? Я коллекционирую все его афиши, какие удается достать, у меня их уже шестьдесят, — шепотом сообщила она Матильде де Флавиньоль. Та не спускала глаз с Виктора, чья обезоруживающая улыбка пробуждала в ней странное волнение.
Виктор переходил от одной группы посетителей к другой, чтобы послушать разные мнения. Он остановился рядом с картиной, на которой были изображены женщины за столом в кабачке.
— Боже, какая вульгарность! А цвета… Чудовищно!
Виктор заметил графиню де Салиньяк с племянником, Бони де Пон-Жубером. Он предполагал, что их все в этой картине шокирует. Они не чувствовали скрытой мощи произведения и не понимали, что именно вульгарность определяет силу ее воздействия.
— О, снова этот человек. Наглец! Получить развод и красоваться на публике!
— О ком вы говорите? — шепнула Хельга Беккер.
— Об Анатоле Франсе, романисте. В прошлом году [337]он расстался с женой — она устала терпеть его связь с Леонтиной де Кайаве. Суд, естественно, принял ее сторону! Теперь романист живет на Вилле Саид, что на улице Перголезе, но бывает там только по утрам. Во второй половине дня он творит на авеню Ош, у любовницы, она устроила ему кабинет на третьем этаже своего особняка. Потом они вместе обедают.
— А что же ее муж?
— Господин Альбер Арман де Кайаве? Он делит с ними хлеб! Этот гасконец — философ, он так хорошо уживается с соперником, что ему дали прозвище «администратор французского сожительства»!
Виктора возмутил подслушанный разговор — он был почитателем автора «Харчевни королевы Педок» [338]— и счел нужным вмешаться:
— Супруги Кайаве давно подали бы на развод, если бы не боялись испортить карьеру своему сыну Гастону.
Защитив Анатоля Франса, Виктор пошел встречать Кэндзи и Джину.
— Меня не удивляет, что мсье Легри взял на себя роль адвоката дьявола, его образ жизни ни для кого не тайна! А его компаньон-японец установил у себя в квартире ванну, это возмутительно!
— Ну почему же, в ванне всего лишь моются, — не согласилась Рафаэль де Гувелин.
— О да, но при этом снимают всю одежду, — отрезала графиня.
Анатоль Франс придвинул свое ассиметричное лицо с лукавыми глазами поближе к холсту, на котором был изображен эквилибрист на проволоке над оживленной улицей, и подкрутил седой ус.
— Очень тонко подмечено, вы писали с натуры?
— Только фон. Сюжет взят вот с этой фотографии, — доверительным тоном сообщила Таша.
— Великолепно. Я покупаю обе, — объявил писатель и отправился поприветствовать Таде Натансона.
Порозовевшая от удовольствия Таша поспешила сообщить эту новость Виктору, который только что подслушал разговор, из которого узнал, что в январе Лотрек вынужден был переехать с улицы Фонтен на улицу Коленкур.
«Вот и прекрасно! Будешь реже докучать Таша», — подумал он.
— Куда подевался мой сын? — воскликнула Эфросинья.
— Отправился к клиенту. Он просил сказать, чтобы вы возвращались домой с мадам Баллю.
— Мог бы со мной попрощаться! — буркнула мать Жозефа.
Виктор вполне одобрял инициативу зятя и охотно составил бы ему компанию, но не мог оставить Таша. К нему подошел Морис Ломье.
— Блестящая идея, Легри, — повесить фотографии рядом с художественными полотнами, они демонстрируют, как художник творчески преображает реальность.
— Я счастлив помочь Таша, — сухо ответил Виктор.
— Бросьте, Легри, я ценю ваши работы, вы явно растете.
— Рад, что угодил вам.
— А ваше рассле…
К ним подошла Таша, и Ломье не договорил. Он порывисто обнял ее, заслужив в ответ ироническую улыбку.
— Прелестная коллега, я как раз объяснял твоему мужу, что Лотрек и Боннар высоко оценивают твои работы.
— Замолчи, коварный искуситель, пока я не утонула в потоке твоих комплиментов.
Стоявшая неподалеку графиня де Салиньяк чуть не задохнулась от изумления. Матильда де Флавиньоль тоже была потрясена.
— Ее муж? Ее муж? — повторяла она. — Значит, они женаты?
— В церкви эти нечестивцы точно не венчались! — прошипела графиня, нервно обмахиваясь веером.
— И все же, согласитесь, Олимп, они красивая пара.
— Если бы не моя любовь к чтению и не изысканная учтивость мсье Мори, я бы бойкотировала эту книжную лавку. Мы уходим, Бони.
Она так стремительно направилась к выходу, что едва не столкнулась с Таша и Джиной.
— Тебе действительно нравится, мама?
— Очень нравится, детка. Поразительно, как много тебе удалось сделать за эти шесть лет, какие мастерство и зрелость ты обрела…
— Нужно было затянуть стены тканью нейтрального цвета, эти ужасные лиловые драпировки убивают контрасты. И штору с цветочным узором, наверное, нужно снять?
Вопрос Таша был адресован Кэндзи, который стоял перед портретом обнаженной натуры, восхищаясь красотой сильного юного тела. Они с Джиной переглянулись, улыбнулись и едва сумели сдержать смех: объяснить Таша, что их так развеселило, было бы непросто.
«Я заразилась скоротечной
— Что тут смешного? — с недоумением спросила Таша и, не получив ответа, отошла. Недовольный женский голос у нее за спиной произнес:
— Хорошо бы твой друг Легри оказался на высоте, я на него рассчитываю, так что пусть пошевеливается, потому что Лулу уже похоронили в общей могиле — и легавым на нее плевать!
— Съешь пирожное, моя козочка, — предложил в ответ на эту тираду мужчина.
Таша обернулась и успела увидеть, как Морис Ломье с такой поспешностью сунул бисквит в рот Мими, что та едва не подавилась. Он попытался увести подругу, но она увернулась и схватила Виктора за руку.
— Когда вы раскроете тайну, мсье Легри?
— Дайте мне время, я ведь обещал, что…
Мими сильнее сжала его руку.
— Вы — лучший, я в вас верю и сделаю все, что вы захотите!
На сей раз Ломье с такой силой потянул Мими прочь, что она едва устояла на ногах.
— Ты совсем рехнулась? — рявкнул он.
— А она хороша! — с видом знатока произнес Лотрек.
— Кто такая Лулу? Что вы с Ломье замышляете? И что ты пообещал этой шлюхе? — накинулась на Виктора разъяренная Таша.
Она говорила так громко, что это привлекло внимание окружающих. Раздосадованный Виктор увлек жену к выходу.
— Ты все неправильно поняла, дорогая. Кузина этой женщины недавно умерла в больнице от туберкулеза, Ломье мой старинный знакомый, и…
— Ты, наверное, забыл, что я сама представила тебе Мориса, и ты терпеть его не можешь!
— Я переменил мнение, он не так уж и плох. Я взялся вернуть вещи бедной Лулу, их, видимо, украла санитарка или кто-то из больных.
— Думаешь, я куплюсь на твои выдумки? Вы с Жозефом наверняка снова ввязались в какое-то расследование. Куда ты его послал?
Таша разозлилась и была твердо намерена уличить мужа во лжи. Он придал лицу кроткое выражение и кивком указал ей на зал.
— Никуда. Я люблю тебя, и это главное. Сегодня твой день, я внес в это свою лепту и совершенно счастлив. Не порти момент своего торжества.
Виктор умел увиливать от прямого ответа. Таша могла бы попытаться вытащить из него признание, но решила на время забыть о Ломье и Мими. Не зря ведь говорят: «Многие знания — многие печали».
Они вернулись в зал и столкнулись с Эфросиньей Пиньо и Мишлин Баллю, которые торопились на омнибус.
Поездка вышла утомительная — они сидели на империале, [339]других свободных мест не оказалось. Ледяной ветер проникал под одежду, пощипывал щеки. Стиснутые новыми ботильонами ноги мадам Баллю молили об отдыхе. Когда омнибус подъехал к углу ее родной улицы, она испытала чувство, сравнимое разве что с восторгом умирающего в пустыне при виде оазиса. Радость ее была бы полной, если бы у тротуара напротив книжной лавки не стояла двуколка с табличкой «Перевозки Ламбера».
— Это подозрительно, — сказала она Эфросинье. — Вон та повозка приезжает сюда уже третий раз за последнюю неделю, останавливается на одном и том же месте, и возница просто сидит, натянув кепку поглубже на уши. Причем в двуколке ничего нет. А еще этот тип в кепке хромает, я заметила, когда он вышел, чтобы выкурить трубку.
Эфросинья подняла глаза к небу.
— А что, хромать — это грех? Мсье Виктор и вас заразил подозрительностью, не только моего Жозефа! Это же надо — мой сын даже не посадил нас в фиакр, забыл, что дома его ждет беременная жена, и куда-то усвистал. У него, видите ли, клиент! И это в такой-то час! Ну, просто эпидемия полицейской лихорадки…
— У меня своя голова на плечах, — проворчала оскорбленная госпожа Баллю. — Один раз этот тип даже шел за мной до самого нашего двора.
— Что-о-о?
— Да, он за мной… он…
Мишлин Баллю не договорила — уж слишком недоверчиво смотрела на нее Эфросинья Пиньо — и пожалела, что вообще коснулась этой темы.
— Что он сделал? Бедняжка Мишлин, у вас, наверно, галлюцинации или вы принимаете желаемое за действительное. Вы уже не в том возрасте! Зачем мужчине преследовать вас? Мне кажется, вы зря волнуетесь!
— Я знаю то, что знаю.
— Нет, вы только посмотрите на эту недотепу! — воскликнула Эфросинья при виде Зульмы Тайру, увидев у той в руках корзинку с осколками фарфора.
— Я не виновата, мадам! Я убиралась в комнате мсье Мори, книга свалилась на пол, я нагнулась, чтоб ее поднять, и споткнулась об ночной горшок, хорошо еще, что он был пустой…
— Да вы просто притягиваете неприятности! Учтите — у вас вычтут за разбитый фарфор из жалованья!
Зульма разрыдалась и побежала к Сене.
— Какая вы злюка! И все из-за жалкой ночной вазы, совершенно, кстати, бесполезной, поскольку ваш хозяин оборудовал личный ватер-клозет!
— Мой хозяин? Вернее будет сказать — отец моей невестки. Хочу напомнить — мы с ним теперь на равных. И, если ему угодно держать под кроватью горшок, это касается только его и уж никак не привратницы, вообразившей, что в нее влюбился незнакомый мужчина!
Мишлин Баллю показалось, что ураганный ветер повалил с пьедестала статую царицы Савской и та рухнула в грязь, разбившись вдребезги. Поверженная Балкис превратилась в обычную простолюдинку. Ее лицо исказилось от злости, и она прошипела:
— Да пошла ты к черту, старая перечница!
— На себя посмотри, мадам Мафусаил! — не растерялась Эфросинья.
Мишлин Баллю забаррикадировалась в привратницкой.
«А я-то повела себя по-христиански и проводила эту мерзавку до дома!», — думала Эфросинья по пути на улицу Висконти. Она забыла, что собиралась поговорить с Айрис про Жозефа. Перебранка с подругой выбила ее из колеи.
— Старая перечница? Да мне всего сорок два, и я отлично выгляжу для своих лет! — бормотала она, закрывая за собой входную дверь.
Шляпка и накидка полетели на кресло, Эфросинья расстегнула платье с воланами и ощупала свою грудь.
«Да, я женщина в теле, но уж никак не хуже толстомясых амазонок из музеев! Я на них нагляделась, когда мадам Таша таскала меня по Лувру. Ляжки, как бараньи окорока, упругие груди и крепкое сложение. Я из той же породы. А у Баллю один жир!»
Она вздохнула и бросила горестный взгляд на висящую над комодом фотографию Габена Пиньо: букинист с набережной Малакэ добродушно улыбался в объектив. Счастливчик, он навсегда остался тридцатилетним.
«Ну почему мужчинам вечно во всем везет? Мсье Мори, дамскому угоднику, уже за пятьдесят, а он продолжает одерживать победы. Кто это придумал, чтобы женщины с возрастом увядали, а мужчины только хорошели?»
Эфросинье не терпелось записать это в свой дневник. В рубрике «Зульма» она зафиксировала:
Зульма разбила ночной горшок и заплатит за это. Она ужасная недотепа. Баллю ее защищает, а про уборку мест общего пользования и думать забыла. Это тоже не останется безнаказанным!
Внезапно ее мысли приняли иной оборот. Куда исчез Жожо? Неужели пошел к девкам? Боже, Боже, как тяжело ей нести свой крест! Эфросинья подняла голову и повлажневшими от слез глазами взглянула на Габена Пиньо, любовь всей ее жизни, отца Жозефа, которого Господь призвал прежде, чем он успел на ней жениться.
Трамвай, следовавший по маршруту «Насьон — мэрия Монтрёя», катил по рельсам мимо заводов, строек и складов. Сонный возница подстегивал двух лошадок, которые с трудом тащили вагон с полудюжиной пассажиров. Позади осталась мануфактура «Бебе Жюмо» по производству фарфоровых кукол.
«Как сказал Гувье — спуститься по улице Дюпре, между огородами?».
Уже почти совсем стемнело. Желтые газовые фонари отбрасывали на фасады домов длинные зыбкие тени.
Жозеф сдвинул котелок на лоб, сунул кулаки в карманы и углубился в хитросплетенье улиц.
«Четвертый павильон справа. Должно быть, вот эта одноэтажная хибара».
Домик достался Исидору Гувье от родителей, мелких лавочников, которые всю жизнь копили на клочок земли. Тут он родился, рос и старел. Жозеф прошел через крошечный заросший садик со вкопанными в землю столом и скамьями. Летом здесь можно было предаваться блаженному безделью, попивая аперитив.
Гувье осторожно открыл трухлявую дверь, и Жозеф вошел. На вешалках в прихожей висел ворох одежды. Кухня была чисто прибрана. Хозяин провел Жозефа в кабинет: там на полках, на столе, под столом лежали стопки книг.
— Книжные шкафы с дверцами хороши для тех, кто ничего не читает, — заметил журналист, пожевывая сигару.
Повсюду валялись безделушки и фотографии в рамках, сотни папок с подборками документов лежали на полу. Молчащие старинные часы затыкали одно из окон.
— Они отсчитывали время для моих стариков, а теперь отдыхают, — сказал Гувье Жозефу, поймав его взгляд. — Устраивайтесь, мсье Пиньо, я готовлю рагу. Понюхайте, какой аромат.
И он отправился на кухню. Походка у него была нетвердая: в бытность агентом уголовной полиции ему во время одного из задержаний сломали голень. Жозефу невольно вспомнился хромой тип из «Отель де л’Ариве». Он огляделся. На углу буфета, среди груды принадлежавших знаменитым взломщикам фомок и отмычек, а также полицейских наручников с цепочкой и без цепочки стояла керосиновая лампа. Жозеф и мечтать не мог о том, чтобы попасть в подобное местечко: для писателя это была просто золотая жила.
Они поужинали, выпили вина, и пребывающий в радужном настроении Жозеф начал задавать вопросы.
— Вы хотите знать, что означают рожь со спорыньей, свеча, губка, процесс? Я правильно понял, мсье Пиньо? — уточнил Гувье.
— Да.
— Рожь со спорыньей… рожь со спорыньей… Ну как же! Пораженную спорыньей рожь пускают в ход, чтобы избавиться от нежеланного ребенка. Губка и свеча также могут вызвать выкидыш.
— Какой ужас! — воскликнул Жозеф.
— О да. И этот «ужас», как вы изволили выразиться, происходит каждый день. Что до процесса… Мне кажется… Минутку. — Гувье наклонился, чтобы разобрать даты на корешках папок. — Я помню, что это было недавно. Два-три года назад… Сейчас проверим. — Он извлек из стопки несколько пухлых папок. — Я храню всё. Не могу заставить себя выбросить ни одну бумажку… Вспомнил! Это было в год расстрела Фурми! Мой мозг подобен воску мсье Эдисона, запечатлевает малейшую деталь! Вот нужный нам год: 1891-й. Процесс освещал Клюзель. Все газеты об этом писали. Странно, что вы ничего не слышали. Чем вы занимались в ноябре девяносто первого?
Вопрос застал Жозефа врасплох, он попытался вспомнить, но не смог.
— Не помню… Это было давно.
— Развлекайтесь, а я иду в «Пятнадцать-двадцать». [340]
Жозеф отодвинул тарелки, смахнул крошки и водрузил папки на стол. Заметки были подобраны в хронологическом порядке. Первая вырезка была из «Ла Жюстис».
Завтра, в понедельник, суд департамента Сена под председательством мэтра Робера начнет рассматривать дело об абортах, которое может растянуться на пятнадцать заседаний. На скамью подсудимых сядут пятьдесят два человека. […] Среди женщин-подсудимых — служанки, торговки, работницы, разносчицы хлеба…
«Фигаро» от 16 ноября писала:
Они занимают три ряда, некоторым не хватило места, и их посадили в ложе прессы. Одни во всем черном, но большинство надели самые нарядные туалеты. Шляпы с перьями, лентами и цветами, вышитые черным стеклярусом, переливающимся в полумраке зала заседаний. Некоторые совсем молоды, но есть и шестидесятилетние. Жеманная блондинка, называющая себя художницей-миниатюристкой, соседствует с кухаркой, чуть дальше — слуги из хорошего дома: приличный чисто выбритый муж, тощая жена в старой каракулевой шубе с хозяйкиного плеча. Что вы хотите? Они работали у буржуа, не желавших видеть у себя никаких детей… И она отправилась к Тома…
Жозеф быстро пробежал заметку из «Тан» от 18 ноября:
В урну опустили бумажки с именами тридцати шести кандидатов, из которых были выбраны двенадцать присяжных и два запасных. Ни художник Жан Беро, ни скульптор Огюст Кэн, ни адвокат Клеман Руайе, возглавляющий комитет бонапартистов, в их число не попали…
Вырезок было много. Процесс стал лакомым куском для любителей сильных ощущений, из него получился настоящий роман с продолжением в духе Эжена Сю: мрачный и сентиментальный. Жозеф взял наугад «Газетт де Трибюно» за 16-е и 17 ноября:
Заседание началось в двенадцать тридцать. Ввели обвиняемых. […] Уродливые и заурядные, все они принадлежат к одной социальной группе: большинство служанки и мелкие работницы. Есть среди подсудимых и мужчины. Г-н председатель задает им обычный вопрос, и они поочередно называют свои имена: Тома Мари Констанс, сорок шесть лет. Флури Абеляр-Севрен, тридцать один год. Дельфина Селин, привратница, пятьдесят два года. Наис Мари, приходящая домработница, тридцать восемь лет. Дюваль Мари Онорина, прислуга, двадцать два года…
Жозеф читал полный список обвиняемых, пока не споткнулся на одной фамилии. Он чертыхнулся, подвинул поближе лампу и задумался.
— Куда я задевал мое вечное перо? Мне нужна бумага, ну же, скорее!
Он склонился над столом и начал торопливо записывать…
— Трудитесь?
Жозеф вздрогнул от неожиданности и поставил кляксу. Гувье втиснулся в старое кресло.
— У меня бессонница. Сегодня двенадцать лет с тех пор, как меня бросила жена.
— Мне очень жаль, я не знал, — пролепетал Жозеф.
— О, она ведет себя как ангел с тех пор, как вышла замуж за мясника. Ненавидела беспорядок, ей хотелось иметь чистенький, аккуратный домик. Заставляла меня ходить в тапочках и все время что-то чистила и драила. Мы только и делали, что ругались. Вот, поглядите.
Гувье достал из пиджака бумажник и протянул Жозефу плохой снимок, сделанный на ярмарочном празднике. На фоне задника с заснеженными вершинами замерли по стойке «смирно» перед объективом мужчина и женщина.
— Это вы? — изумился Жозеф, которому и в голову не приходило, что у Исидора Гувье тоже была своя любовная история.
— Да, мой мальчик. Это я, собственной персоной, только на тридцать лет моложе. Удивлены? Время никого не щадит. — И он продекламировал:
— Не знал, что вы философ, мсье Гувье.
— Это сочинил мой приятель, не я. Вы нашли, что искали?
— Еще как нашел! Не знаю теперь, что и думать.
— Не паникуйте, мсье Пиньо, оцените ситуацию спокойно. Поиск информации требует терпения. Лично я провожу в редакции немного времени. Нет ничего скучнее бесконечных летучек, которые проводит Клюзель. Атмосфера там такая же, как на корриде: никогда не знаешь, чьей смерти жаждет публика — быка или тореадора. Скажу вам честно и без малейшего стыда — я болею за победу быка. Только бессердечный человек может наслаждаться страданиями животного. Выпьете кофе?
— Не откажусь.
— Зачем вам утомлять себя переписыванием? Можете взять эту папку, потом вернете. Сейчас одиннадцать, трамваи уже не ходят, так что ложитесь на диванчик и спите. Я встану на рассвете и разбужу вас.
Но Жозеф долго не мог заснуть. Беспрестанно ворочаясь с боку на бок, он вдруг вспомнил надпись в кабинете барона де Лагурне, которую видел Виктор: «В память о брюмере и ночи мертвых»…
Он почувствовал возбуждение. Процесс состоялся в ноябре 1891 года. Лулу и какая-то Софи были на нем обвиняемыми… Как и Мирей Лестокар!
— Брюмер — это ноябрь! А ночь мертвых — День всех святых, ведь его отмечают как раз в ноябре! Да мой драгоценный шурин рот разинет от изумления!
Около полуночи Виктор и Таша съели, не разогревая, рагу, приготовленное для них Андре Боньолем. Выставка прошла более чем успешно, посетители рассыпались в комплиментах, кажется, вполне искренних. Продались три полотна, одно из которых купил Анатоль Франс. Матильда де Флавиньоль пришла в восторг от фотографии с каруселью и изъявила желание приобрести ее в самое ближайшее время.
Таша поставила тарелку мелко порубленного мяса перед Кошкой, лежащей в корзине рядом с кроватью, но та едва удостоила еду взглядом.
Виктор разделся, как всегда аккуратно сложил вещи и нырнул под одеяло во фланелевых кальсонах. Таша расплела косу, бросила одежду на пол и улеглась рядом с мужем. Их любовная игра была недолгой, оба слишком устали. Виктор нежно ласкал грудь Таша, а она прикрыв его руку своей, бессвязно лепетала:
— Три продажи, нет, пять — вместе с твоими фотографиями… только ярмарочные сцены, досадно, что…
Ее рассуждения прервал хриплый стон. Таша так резко села на кровати, что ударилась о спинку.
— Что это?
— Кошка, — буркнул Виктор.
Таша на ощупь добралась до лампы, дважды едва не упала, запутавшись в подоле ночной рубашки, нащупала коробок и поднесла спичку к фитилю.
— О Боже, нет, только не это! Я весь мокрый!
Лампа высветила растянувшуюся на ногах хозяина виновницу преступления: у Кошки отошли воды.
— Она сейчас родит! — воскликнула Таша.
Виктора едва не стошнило. Он выскочил из-под одеяла и скрылся в туалетной. Кошка жалобно мяукала, хозяйка утешала ее, ласково поглаживая.
— Я с тобой, кисонька, ну же, давай, поднатужься, скоро все закончится.
Кошка, прижав уши, прерывисто дышала, зрачки у нее были расширены, бока тяжело вздымались и опадали.
Появился Виктор и, стараясь не смотреть на кошачьи страдания, начал одеваться.
— Сколько их будет?
— Не знаю, два, а может, три…
Виктора посетило ужасное видение: Таша лежит в подушках с обнаженной грудью, а из ее чрева выходят три орущих младенца.
— Отправляйся в мастерскую, — сказала она ему, — я приду, как только все закончится.
— Это надолго?
— Откуда мне знать? Я впервые принимаю роды.
Виктор удалился, радуясь, что ему есть где укрыться. В четыре утра Кошка произвела на свет первого, черно-белого котенка.
— Я была права, ты согрешила с котом сапожника, — прошептала Таша.
Двадцать минут спустя взволнованная хозяйка увидела второй мокрый комочек, на сей раз — полосатый. Через четверть часа третий, черный как смоль детеныш оказался на кровати.
Измученная переживаниями Таша решила умыться, а когда вернулась, Кошка вылизывала котят, жадно припавших к соскам.
— Они как будто нажимают на педаль швейной машинки, того и гляди проткнут тебе брюшко.
Кошка, как будто услышав слова хозяйки, встала на дрожащие от слабости лапы, взяла зубами полосатого сына, спрыгнула на пол и замерла перед гардеробом Виктора.
— Ты уверена, что это курорт твоей мечты? Папа вряд ли одобрит такой выбор, — заметила Таша.
Кошка не двинулась с места. Оставшиеся на кровати котята отчаянно пищали.
— Ладно, выступлю на твоей стороне.
Оставив молодую мать заниматься переездом, Таша поменяла белье на постели, подобрала выпавшую из сюртука Виктора газету, оторвала от нее листок, скомкала его и вдруг остановилась. Ей бросилось в глаза слово «Убит» на сгибе, и она разгладила бумажку.
— Сорок три бис, улица Курсель, — задумчиво пробормотала Таша. — Кто-то называл при мне этот адрес. Но кто? Андре? Эфросинья? Айрис?
И тут она вспомнила: это сказал Жозеф сегодня утром. Он собирался поговорить с Виктором. Ее подозрения превратились в уверенность. Убийство. Или даже два убийства, если принять в расчет Лулу, о которой говорила Мими.
Всю дорогу от Шатле до улицы Сен-Пер невыспавшийся Жозеф вполголоса жаловался на свою тяжелую долю. На его несчастье, Эфросинья появилась там раньше и не преминула устроить ему выволочку.
— Кого мы видим! Мсье изволил вернуться домой! Ты не слишком торопился! — рявкнула она. — Веселая была ночка? Я бы на твоем месте сгорела со стыда! Каков тесть, таков и зять!
Жозеф не стал отвечать — ему нужно было попасть в магазин, прежде чем там появится Кэндзи. Он выбежал, устояв перед искушением хлопнуть дверью, чтобы не разбудить Айрис. В лавке он поспешно снял ставни, отпер дверь, «проигнорировал» метелку для пыли и ринулся в свою вотчину в подвале, где хранил личные бумаги.
Там он выложил на стол пронумерованные блокноты. Жозеф завел их в 1889-м, когда они с Виктором вели первое расследование. Ему нужны записи за 1891 год.
«Вот, нашел! Что со мной такое, как я мог забыть? В ноябре 1891-го мы с Виктором…»
Он вздрогнул, почувствовав, что за ним кто-то наблюдает, резко обернулся и стукнулся носом об стеллаж с энциклопедиями.
— Это вы, Виктор?
— Я. Что вы там задумали?
— Очень умно! Больше так не делайте! Теперь нос распухнет, и меня будут принимать за пьянчужку!
— Высморкайтесь и рассказывайте.
Жозеф покраснел.
— Я нашел разгадку: процесс состоялся в 1891-м, в год нашего расследования убийства на перекрестке Экразе. [342]
— Какой процесс?
— У вас плохо с памятью? Тот самый, о котором бормотал чокнутый, что собирает черствые булки. Процесс об абортах, он наделал много шума. Его освещала вся пресса, начиная с «Газетт де Трибюно» и заканчивая «Пер Пенар». Большинство попавших в затруднительное положение женщин были служанками, портнихами, женами ремесленников или служащих с годовым доходом в тысячу пятьсот франков. Гражданка Тома квартировала у торговки вином в Клиши, там она и открыла свой «кабинет». Ее сожитель Абеляр-Севрен Флури был моложе на пятнадцать лет. Он тоже участвовал в деле — избавлялся от плодов. Не стану пересказывать ход заседаний — они длились две недели — и перейду сразу к приговору. Тома приговорили к двенадцати годам каторжных работ. Флури получил десять лет. Остальные сорок пять обвиняемых были оправданы присяжными. Среди них я нашел имена Луизы Фонтан, Мирей Лестокар и трех Софи, работавших у одного и того же патрона: Софи Дютийёль, Софи Гийе и… Софи Клерсанж, портнихи.
— Чертова Мими мне об этом не рассказала.
— Может, барон и Гаэтан — совратители? А их убийства — месть соблазненных ими девушек?
— Думаете, один из них убил Луизу Фонтан?
— Она могла шантажировать своего обидчика.
— Два с половиной года спустя? А загадочная Софи Клерсанж… А хромой? Придется допросить с пристрастием мадемуазель Лестокар.
— А мне чем заняться?
— Сразу же после закрытия магазина отправляйтесь в «Отель де л’Ариве» и убедитесь, что Софи Клерсанж по-прежнему там.
Швейцар «Отель де л’Ариве» — широкоплечий гигант двухметрового роста — взглянул поверх головы Жозефа. Его приветствие «Добрый день, мсье» прозвучало монотонно, как голос ручного скворца, приученного повторять этот рефрен при каждом обороте вращающейся двери.
Жозеф подошел к стойке портье.
— У меня назначена встреча с мадемуазель Клерсанж.
— Ее нет, мсье. Горничная сообщила, что мадемуазель не ночевала в гостинице.
— Она выехала?
Портье одарил Жозефа снисходительной улыбкой.
— Вещи мадемуазель в номере, она оплатила проживание до конца недели.
— Значит, она вернется?
— Не знаю, мсье. Наши клиенты вольны поступать по собственному разумению. — И стоявший навытяжку портье принял расслабленную позу, показывая, что разговор окончен.
«Мне снова утерли нос!» — подумал обескураженный Жозеф.
Неожиданно ему в голову пришла идея: он попросил у портье конверт, написал на нем «Для мадам С. Клерсанж», покинул холл гостиницы, прошел по улице Страсбур, свернул на бульвар Мажента и огляделся. На скамейке сидел хлыщ лет пятнадцати с сигаретой во рту и глазел на проходивших мимо девушек. Жозеф подсел к нему и завязал разговор. Тот кивнул, взял деньги и конверт и небрежной походкой направился в сторону улицы Винегрие. Жозеф шел за ним, в нескольких шагах позади.
Госпожа Герен стояла за прилавком кондитерской. Парнишка отдал ей конверт и исчез. Она вскрыла конверт, не обнаружила внутри никакого послания, подбежала к двери и с озабоченным видом вгляделась через стекло витрины в улицу. Приняв какое-то решение, женщина выключила газ, вышла, закрыла ставни и вернулась в павильон на улице Альбуи. Через минуту горевший на втором этаже свет погас, и Жозеф заметил два женских силуэта в одном из нижних окон.
Проведя вечер в «Бибулусе», куда он приходил каждый вечер общаться с собратьями-художниками, Морис Ломье вернулся домой на улицу Жирардон. Свет на кухне не горел. Морис заглянул в спальню и в мастерскую, но никого не обнаружил: Мими куда-то ушла. Он разжег огонь и продолжил работу над портретом Жоржа Оне, который обещал закончить к началу марта.
Прошло полчаса, потом час, и Морис забеспокоился, перебирая в голове причины, по которым Мими могла задержаться, но ничего не придумал. В четверть восьмого он не выдержал и отправился на улицу Норвен к зеленщику, но тот сказал, что не видел Мими. Морис решил, что произошло несчастье, и ринулся в комиссариат, но и там ничего не узнал. Вернувшись к себе на улицу Жирардон, он почему-то проверил почтовый ящик. Там обнаружилась записка:
Прощай, я ухожу. Наслаждайся обществом любовниц и не пытайся…
Дальше Морис читать не смог. Он упал на кровать и разрыдался, уткнувшись лицом в подушку — в
В дверь постучали. Он вскочил, решив, что Мими передумала и вернулась, но на пороге стоял Виктор Легри.
— Что стряслось, Ломье?
— Мими меня бросила.
— Куда она могла отправиться?
— Уж точно не к кузине, сами знаете — Лулу погибла. Разве что к подруге, к той, что позирует Лотреку.
— Где живет эта подруга?
— Улица Сен-Венсан, 10, четвертый этаж, слева.
— Я верну вашу Мими домой. Будьте к ней повнимательней и бросьте свои донжуанские замашки.
— Мими все выдумывает. С тех пор как мы сошлись, я ни разу ей…
— А как же моя сестра Айрис?
— О, это так, легкий флирт.
Виктор шел по извилистым улочкам мимо разросшихся палисадников и почерневших от времени стен, покрытых любовными признаниями и непристойными рисунками. Над ветхими лестницами и заброшенными садиками свисало с веревок белье. Грязные тротуары были пустынны: навстречу Виктору попались лишь несколько тепло укутанных домохозяек да парочка длинноволосых художников. Тонкий слой снега покрывал крыши домов, мерцали слабым светом окна кабачков. Фонарь на доме номер 10 — это оказалась гостиница — напоминал ночник у изголовья больного. Виктор поднялся на четвертый этаж и постучал. Девушка в пеньюаре открыла дверь, и он увидел узкую клетушку, обставленную простой, грубой мебелью. Хозяйка, не обращая внимания на Виктора, вернулась к стоявшему на огне рагу.
— Мими? Найдете ее у Адели, улица де Соль, 4.
На склоне холма, нависавшего над кружевом Сакре-Кёр, находилась бывшая «Харчевня убийц», [343]сменившая «кровавое» название на вполне уютное «У моей подружки». Позади террасы, на которой росла акация, прятался двухэтажный домик с плоской черепичной крышей. Виктор взглянул на нарисованную прямо на стене вывеску: художник Андре Жило изобразил вылезающего из кастрюли кролика с бутылкой вина под мышкой. Именно этот пушистый зверек дал название кабаре — «Кролик Жиля», переделанное позже в «Ловкого кролика». Танцовщица Адель, подруга шансонье Жюля Жуи, [344]вкусно кормила посетителей и развлекала их исполнением народных французских песенок.
Виктор вошел в небольшую комнатку с баром, примыкавшую к главному залу, где стояли навощенные дубовые столы, скамьи и пустые бочки. В очаге с навесом горел жаркий огонь. Местные торговцы, нищие поэты, простоволосые девушки играли в манилью [345]и попивали грог. Атмосфера в кабачке была совершенно семейная. Виктор знал, что очень скоро сюда придет публика с бульвара Ла Шапель и с улицы Гут д’Ор, и все станут дружно подпевать куплетам Адели.
Виктор сел напротив Мими, устроившейся у самого очага.
— Мсье Легри! Как вы меня нашли?
— Ломье мне…
— Вы парламентер?
— Нет. Вы попросили меня расследовать убийство вашей кузины Луизы Фонтан, но рассказали не все. Если хотите, чтобы я добился результата, помогите мне.
— Что вы хотите знать?
— Процесс некоей Тома, 1891 год.
— Какая тут связь?
— Любое имя или какая-то деталь могут иметь решающее значение для поимки убийцы Луизы. Доверьтесь мне и не тревожьтесь, я буду нем как могила. Вы знали Ришара Гаэтана?
— Красивый мерзавец. Он насиловал своих работниц, самых молоденьких, и прогонял прочь! Я знаю, о чем говорю, потому что работала на этого человека. Одна из подруг Лулу после такого едва не погибла. Я тоже прошла через «кабинет» Тома. Теперь вы довольны? Когда одна из пациенток умерла, Тома арестовали, и она нас выдала. Я жила впроголодь, мне было не на что растить ребенка, а как относятся к несовершеннолетним матерям, вам известно не хуже моего!
— Вы работали на улице Пэ?
— Сначала мы с Лулу были на побегушках в «Ла Рив», это дом моды на улице Мадлен. Вечно были на ногах, носились из одного конца Парижа в другой. На первые заработанные деньги купили по шляпке — чистое безумие, но у нас никогда не было ни одной красивой вещи, а ведь на улице на нас оглядывались, мужчины говорили комплименты.
— И там вы…
— Уступили мужу одной клиентки, тот еще был бабник. О, не одновременно, по очереди! Его жена направила нас к Тома.
— Как звали того любвеобильного господина?
Мими залилась румянцем.
— Мне бы не хотелось называть его имя, баронесса хорошо с нами обошлась, дала рекомендации в «Кутюрье дез Элегант».
— Эту даму зовут Клотильда де Лагурне?
— Вы ясновидящий?
— Почему вы мне это сразу не рассказали?
— Да потому что тут нечем гордиться. Сколько несчастных женщин я повидала — работниц, портних, вышивальщиц, служанок. У всех была трудная жизнь, я многое могла бы вам порассказать! Были и другие, из богатых — некоторые и дня в жизни не проработали! — но их тоже было жалко. Им захотелось капельку счастья, и я никого не осуждаю. Мы вляпались в неприятности, но судить нужно было не только нас, но и наших любовников и мужей: они нас обрюхатили и сами же посоветовали
Мими вдруг осознала, что плачет, и принялась сердито утирать слезы.
Виктор попытался найти слова утешения — и не смог.
— Как долго вы оставались у Гаэтана?
— Я продержалась год, а потом нашла место в одной мастерской, делала бумажные цветы для шляп, а в бумаге содержится свинец. Работницы там надолго не задерживались — заболевали и умирали. Хозяин мог спасти много жизней, если бы позаботился об их здоровье, он не хотел терять часть прибыли. Когда я поняла, что меня ждет, ушла и стала натурщицей, зарабатывала неплохо. Потом встретила Мориса, он попросил меня ему позировать и хотя он был беден, как церковная крыса, я согласилась. Со временем мы сошлись. Жизнь у нас была нелегкая, но я не жаловалась, потому что Морис был мил со мной. Делал для меня все что мог, хоть и посматривал на сторону. Он мужчина, а вы все… Но теперь я сыта его фокусами по горло и хочу стать респектабельной дамой.
— Вы не знали молодую женщину по имени Софи?
— У Лулу была подружка, они вместе росли, кажется, ее звали Софи.
— Софи Дютийёль, Клерсанж или Гийе?
— Клерсанж, да, именно так: Софи Клерсанж, она была хорошенькая, тоже работала у Гаэтана и едва там не погибла.
— Каким образом?
— Все из-за ночной работы. Сидишь десять часов над шитьем, не имеешь ни минуты отдыха, устаешь, как собака, глаза устают от газового освещения, зимой мерзнешь, хочется свежего воздуха и свободы. Вы даже не представляете, каким потом и кровью создаются наряды для богатеев! И вот на часах семь тридцать, конец мучениям! Все надели шляпки, и тут нам объявляют: «Ночная смена». Четверть часа на легкий перекус — прямо в мастерской, на уголке стола. Мы скидываемся на хлеб и колбасу, кто-нибудь идет в лавку, едим всухомятку и вкалываем до полуночи, а то и дольше. А как потом добраться на Монмартр, в Батиньоль или Леваллуа? Омнибус уже не ходит. Фиакр не по карману. Идешь пешком по темным улицам. Как-то раз я попросила жандармов проводить меня, так они сказали, что честные девушки в такой час сидят дома, а не шляются по городу.
— Вы не утолили моего любопытства. Как случилось, что Софи Клерсанж едва не погибла?
— Говорю же, из-за ночных смен! Однажды вечером неожиданно заявилась инспекторша по труду. Софи не было восемнадцати, и ее спрятали в шкафу. Инспекторша была в дурном настроении, они со старшей мастерицей начали ругаться, и мы потихоньку смылись, а про Софи забыли. Мастерица спохватилась только рано утром, и ей пришлось врать доктору, а тот даже не был уверен, что сумеет спасти Софи. Потом патрон вызвал ее к себе и…
— Ришар Гаэтан?
— Собственной персоной. Что там с ней произошло, догадаться нетрудно.
— Не понимаю…
— Ну… Да ладно вам! Не притворяйтесь. Он откупился и… нужно продолжать?
— Вы потом ее видели?
— Софи? Да, на процессе. Не знаю, что с ней стало дальше. А нет, вспомнила! В нее влюбился какой-то старик-американец, и она уехала с ним за океан.
— А Луиза?
— Нашла работу на улице Абукир, я уже говорила. Мы с ней встречались раз в две недели, ходили вместе потанцевать. Летом ездили в Ножан, ели жареную картошку, катались на лодке по Марне.
— У Луизы была семья?
— Ее мать умерла, когда Луизе исполнилось двенадцать, но ей повезло: нашелся благодетель, устроил ее белошвейкой.
— Недавно Луизу наняла на работу некая американская подруга. Это может быть Софи Клерсанж?
— Почем мне знать. Мы с Лулу последний раз виделись за месяц до ее смерти. Так Софи Клерсанж в Париже?
— Похоже на то.
— Думаете, ее возвращение и убийство Лулу как-то связаны?
— Может, и так. Пойдемте.
— Куда это?
— Морис убит горем. У него есть недостатки, но он вас любит. Почему вы покинули улицу Жирардон?
— Мы поссорились.
— Он очень переживает.
— Правда? Бедный мой котик!
— Последний вопрос: вам что-нибудь говорит слово «Анжелика»?
— Не знаю… Так называют цукаты из листьев дягиля…
Таша сняла трубку. Звонил Жозеф.
— Это твой зять, — сообщила она Виктору. — Что ему от тебя опять нужно? Когда наговоритесь, приходи в мастерскую.
Виктор взял трубку, но прежде чем ответить Жозефу, дождался, пока Таша выйдет во двор.
Жозеф сообщил, что Софи Клерсанж спешно выехала из гостиницы, но он сумел выяснить, что она вернулась на улицу Альбуи.
— Отлично, Жозеф, вы подали мне идею. У вас есть карандаш? Записывайте.
Дорогая мадам, нам необходимо обменяться некоторыми сведениями, речь идет о вашей безопасности. Будьте в полдень в буфете Восточного вокзала. Наденьте шляпу без вуалетки и приколите к платью белую розу.
— Положите записку в конверт, напишите на нем фамилию Клерсанж и завтра, как можно раньше, передайте малышке-горничной. Всё, возвращается Таша, — шепнул Виктор и повысил голос: — Сколько раз вам повторять, Жозеф! Завтра утром я заскочу к мадам Альбуи. Если мсье Герен спросит про книгу о путешествиях «Синий китаец», скажете, что я надеюсь договориться с продавцом. Увидимся завтра, в магазине.
Настенные часы в зале Восточного вокзала отсчитывали секунды, тут стоял непрестанный ровный гул голосов. Носильщики в каскетках и халатах, подпоясанные ремнями с логотипом Восточной железной дороги, сражались с чужаками за груды багажа. По мраморной лестнице беспрерывно стекал поток пассажиров. Виктор занял наблюдательный пост на террасе буфета. Он мог назначить встречу с Софи Клерсанж в более спокойном месте, но решил, что на вокзале легче укрыться от любопытных взглядов. Позиция оказалась удобной: весь огромный зал лежал перед ним как на ладони, у хромого не было шансов остаться незамеченным.
Корантен Журдан шел быстро, насколько позволял ему костыль, стараясь не потерять в толпе объект слежки. Его сирена дважды скрывалась из виду, но он догонял ее, энергично работая локтями. Она вошла на террасу буфета и оглядела посетителей, стараясь держаться как можно незаметней. Корантен Журдан прибавил шагу. Он сильно хромал, и с трехдневной щетиной на щеках, в покрытой засохшей грязью одежде выглядел, как старый забулдыга. Миновав билетные кассы, он остановился перед газетным киоском. Какой-то мужчина подошел к сирене и начал что-то шептать ей на ухо. Это тот самый тип из книжной лавки! Неужели Софи расскажет ему о происшествии в Ландемере? Что делать? Пространства для маневра не оставалось. Разве что… Да, у Корантена есть козырь: третий соблазнитель.
Софи направилась к стоявшему в отдалении столу, поправила белую розу в бутоньерке и сняла перчатки. Виктор внимательно оглядел ее: изящная брюнетка среднего роста с вьющимися волосами и смуглым лицом. Очень соблазнительная. Колец на пальце нет — ни обручального, ни венчального. Он подвинул ей стул и сел сам.
Софи Клерсанж посмотрела ему прямо в глаза.
«Выскочка, — подумал он, — высокомерная, полная презрения к окружающим. Хочет произвести впечатление. Ладно, начнем издалека».
— Надеюсь, мы правильно поймем друг друга, мадам, — сказал он спокойным тоном и улыбнулся. — Не буду ходить вокруг да около: вам угрожает опасность, вы напуганы, и я предлагаю вам помощь.
— Да как вы смеете? Думаете, я приму помощь от совершенно незнакомого человека?
Виктор продолжил, не повышая голоса:
— Ради вашей же безопасности будет лучше, если вы воспримете мое предложение всерьез.
— Вы начитались романов, мсье не-знаю-как-вас-там.
— Вы попали в точку, мадам, я книготорговец, мое имя Виктор Легри, и я успешно расследовал немало уголовных дел. Вот мои рекомендации.
Он протянул ей стопку газетных вырезок, и она внимательно их просмотрела.
— Это не объясняет ваше поведение. Я не нуждаюсь в помощи, и мне нечего опасаться.
— Буду с вами откровенен, мадам, и жду от вас того же. Меня заинтересовала смерть одной вашей знакомой, Луизы Фонтан, она была убита — задушена.
— Знаю. Некто — возможно, это были вы — сообщил об этом госпоже Герен, не потрудившись проявить хоть капельку деликатности. Луиза была моей подругой детства, и ее гибель меня очень опечалила.
— Мадам Герен, между тем, отрицала, что знает Луизу.
— Она хотела сначала поставить в известность меня. Я не желаю быть замешанной в эту историю.
Виктор положил на столик пачку сигарет и поднял глаза на собеседницу. Она смотрела на него с насмешкой.
— Луиза жила у вас, на улице Альбуи?
— Верно.
— Почему вы скрыли этот факт от полиции?
— Я встретилась с вами из чистого любопытства, мсье, потому что была заинтригована. Да, когда-то я общалась с Луизой Фонтан, но мы не виделись три года. Она была без работы, и я оказала ей гостеприимство, что совершенно естественно, согласитесь. Можете на меня донести, полиция вряд ли найдет в моих действиях злой умысел.
«Ты лжешь, крошка, — подумал Виктор. — Работа у Луизы была, и ты уговорила ее уволиться».
— Не пытайтесь обмануть меня, мадам, — сказал он, пораженный самообладанием Софи. — Мне многое о вас известно, и, думаю, не мне одному. Так что давайте начнем с начала. Вы работали на улице Пэ, не так ли? В «Кутюрье дез Элегант».
— Зачем спрашивать, если ответ вам известен?
— Как ваша фамилия по мужу и что вы делаете в Париже?
Она покраснела от гнева, но на вопрос ответила:
— Мой муж Сэмюель Мэтьюсон умер полгода назад. Он владел апельсиновыми плантациями в Калифорнии. Я уладила там все дела и решила вернуться во Францию, потому что скучала по дому.
— Где вы были в вечер убийства Луизы?
— Дома, на улице Альбуи, и у меня есть свидетели.
Виктор закурил, не спросив у нее разрешения.
— Я не сообщил вам одну деталь. Мне известно, что в ноябре 1891 года вы были обвиняемой на процессе некоей Констанс Тома вместе с Луизой Фонтан и Мирей Лестокар.
— Мирей Лестокар? Кто это? Да, меня судили. Но оправдали, как и всех остальных.
— Кто был отцом вашего ребенка? Ришар Гаэтан или барон де Лагур…
Он не договорил, но в этом и не было нужды.
— А вы сами сколько любовниц бросили, не озаботившись их положением?
— Ришар Гаэтан и барон де Лагурне убиты.
— Вы подозреваете меня? Ошибаетесь. Все знают, что Ришар Гаэтан вел себя со всеми работницами как феодал, а барон де Лагурне вечно торчал в кулуарах домов моды, Оперы и Фоли-Бержер!
— Что вам известно о Ришаре Гаэтане?
— Только то, что написано в колонках светской хроники. Он был закройщиком в магазине готового платья, потом стал портным в доме моды «Ла Рив» на улице Мадлен.
— Полагаю, название «Черный единорог» вам знакомо?
— Все слышали об этом обществе. Его основали Ришар Гаэтан, барон Эдмон де Лагурне и Абсалон Томассен.
— Великий Абсалон из Зимнего цирка?
— Да.
— Как Гаэтан добился известности? Дом моделей на улице Пэ упал ему в руки с неба?
— В 1888 году, в «Ла Рив», он познакомился с Абсалоном Томассеном: тот вернулся из Индии, куда ездил учиться у местных акробатов. Ришар Гаэтан мечтал сместить Уорта, и сноровки ему хватало, а вот фантазии — нет. Абсалон Томассен согласился отдать ему свои эскизы экзотических костюмов, сделанные во время странствий. Ему не было равных по части акварельных набросков и выбора тканей. Ришар Гаэтан создал платье по эскизам Томассена, следуя его советам… Довольно, с меня хватит!
— Продолжайте.
— Ладно, будь по-вашему… В августе 1889-го, на приеме у персидского шаха — среди приглашенных были президент Республики, послы и сливки парижского общества — появилась госпожа Клотильда де Лагурне. Ее выход был впечатляющим — в роскошном туалете от Гаэтана из синей с золотом парчи. Это «Платье цвета времени» было навеяно сказкой Шарля Перро «Ослиная шкура» и произвело сенсацию. Имя Гаэтана передавалось из уст в уста. Баронский титул де Лагурне обеспечил дому моды «Кутюрье дез Элегант» успех. Помню, как Томассен однажды сказал: «Надеюсь, я не стану ослом, который вместо навоза производил блестящие на солнце экю». Я достаточно ясно выразилась?
— Вовсе нет.
Она покачала головой и невесело рассмеялась.
— У вас есть сборник сказок Перро, господин книготорговец? Беднягу осла принесли в жертву, его прикончили. И вы еще считаете себя опытным сыщиком! Все ваши предположения не имеют ничего общего с действительностью. Подумайте сами — их было трое, теперь остался один. Истинным создателем моделей был Абсалон, но он не получил ни гроша: Гаэтан поспешил «застолбить участок».
— Вы подозреваете Томассена?
— Швейная мастерская — то же самое, что большая семья: чтобы не потерять работу, приходится хранить секреты.
Такую гипотезу Виктор не рассматривал, поэтому следующий вопрос задал не сразу:
— Расскажите о хромом мужчине, который следует за вами из одного отеля в другой.
Взгляд Софи Клерсанж-Мэтьюсон на мгновение затуманился, но она быстро взяла себя в руки.
— Хромой? А разве это не один из ваших подручных? Откуда мне знать, тот ли вы, за кого себя выдаете?
— Вы, кажется, раздражены?
— Раздражена? Да вы наглец! Врываетесь в мою жизнь, копаетесь в моем прошлом… Вам больше нечем заняться?
Она не сводила с него глаз, довольная произведенным впечатлением.
— Прощайте, господин книготорговец, мне пора.
— Подождите, мадам… — Виктор решил выложить козырной туз. — Известно ли вам, что драгоценная коллекция единорогов барона де Лагурне была варварски уничтожена?
— Какое мне до этого дело?
— Злоумышленник оставил на зеркале надпись: «В память о брюмере и ночи мертвых».
— Напоминает реплику из мелодрамы!
— Послание на зеркале было подписано именем Луиза.
— Все это чушь, мистификация! Луиза погибла за неделю до барона.
Софи произнесла эти слова совершенно невозмутимым тоном, но лицо ее стало мертвенно-бледным.
Виктор взял ее за руку.
— Вам что-нибудь говорит имя Анжелика?
Она вырвалась и исчезла в толпе, забыв на столике перчатки.
Выйдя с вокзала, Софи Клерсанж-Мэтьюсон сделала над собой усилие и справилась с гневом. Нужно бежать, выкинуть этот разговор из головы. Ей не о чем беспокоиться, все устроится, иначе и быть не может.
На улице Фобур-Сен-Мартен было шумно, но звуки доносились до нее как будто сквозь вату. События принимали опасный оборот. Внезапно Софи всё поняла, и у нее перехватило дыхание. Она прислонилась к стене, потрясенная очевидностью происходящего. Никому нельзя доверять. На бумаге ее план выглядел безупречным, на деле все вышло совсем не так, и события начали развиваться сами собой.
Старик-инвалид на костыле обогнал Софи, свернул на улицу Реколле и пошел следом за сплавлявшейся по реке барже. Корантен Журдан смотрел на баржу и размышлял о прожитой жизни, которая была так похожа на волнующуюся воду канала Сен-Мартен. В каком незнакомом порту он бросит якорь?
Виктор толкнул дверь магазина и тут же оказался на поле боя: Кэндзи схлестнулся с багровой от гнева Эфросиньей. Отступивший — от греха подальше! — к камину Жозеф наблюдал за происходящим, кусая губы, чтобы удержаться от смеха.
— Значит, Зульма заваривает чай лучше меня? — кричала Эфросинья. — Не уточните, в чем именно она меня превосходит, мсье Мори? Может, скажете, куда должен смотреть носик вашего чайника — на север, юг, запад или восток? Или чайные листья следует собирать в полнолуние? И уж будьте так любезны, откройте мне тайну: вы предпочитаете сливки от нормандских коров или от беррийских?!
— Пусть с молоком пьют англичане, — ровным тоном ответил Кэндзи.
— Ах так? Виновата, вы пьете а-ля рюс, как княгиня Фифи Максимова! Сколько сахара? Один или два куска?
— Мне кажется, вы сегодня в дурном настроении, мадам Пиньо, — констатировал Кэндзи, устраиваясь за столом.
— Есть от чего! Эта притворщица Зульма Тайру посягнула на составление меню! Хотите, чтобы она вас отравила? Ну что же, я умываю руки!
— Не драматизируйте, мадам Пиньо, вы отсутствовали, и я всего лишь попросил ее вскипятить воду.
— Не имеет значения, это моя епархия!
— Что тут стряслось? — спросил Виктор у Жозефа.
— О, ничего серьезного! Зульма поспешила проникнуть на кухню, когда мама ушла на рынок. Вы встретились с Софи Клерсанж?
— У нас состоялся весьма содержательный разговор. Я снимаю шляпу перед этой женщиной, у нее стальные нервы: она наговорила много чего, но не ответила ни на один мой вопрос.
— Вы ее подозреваете?
— Думаю, она в любом случае замешана в этой истории. Ее мотивы очевидны.
— Она чудо так хороша!
— Жизнь часто нас удивляет, Жозеф. Внешность обманчива. Она вдова, живет под фамилией Мэтьюсон и потеряла самообладание всего один раз — когда я упомянул о надписи на зеркале в доме Лагурне.
— Ух ты… Тайна «Мэт» раскрыта! Брикар был прав: слышится не так, как пишется! Мы точно установили, что между тем процессом об абортах и убийствами существует связь. Ноябрь 1891-го… Брюмер, ночь мертвых… Хорошее название для романа… И все же проблема остается, патр… Виктор. Почему убили Лулу?.. Она слишком много знала? Была нежелательной свидетельницей? Вся эта история дурно пахнет. Может, уступим право разгадать шараду инспектору Лекашеру? Я не хочу оставить своего будущего сына сиротой.
— Неужто вы готовы полюбить мещанский уют, Жозеф?
— Не смешите, патрон, я устал быть сторонним наблюдателем в этом деле! А какова роль хромого?
— Госпожа Софи Клерсанж-Мэтьюсон уклонилась от ответа на этот вопрос.
За окном рассвело. Заспанный Корантен Журдан выбрался из постели и бросил взгляд в выщербленное зеркало. На него смотрел усталый человек с трехдневной щетиной на щеках. Он собрался с силами, налил в тазик воды из кувшина, схватил помазок, поднес его к лицу и вдруг замер.
«Я несчастный Бен Ганн. Три года я не разговаривал ни с одним человеком». [346]
Корантен сознавал, что его удел — одиночество. Он покачал головой, чтобы избавиться от наваждения, чувствуя себя одновременно актером на сцене и зрителем в зале: ни тому ни другому сюжет пьесы не нравился. «Возвращайся домой», — сказал он себе. Он мог сколько угодно уговаривать себя — но желание довести дело до конца было сильнее. Он, как герой Достоевского, попал в безвыходную ситуацию и не ждал ничего хорошего. В его одержимости было нечто загадочное: он хотел разорвать порочный круг, собрать вещи и вернуться домой, но не мог — сначала нужно было найти третьего мерзавца.
Крики бегущих вниз по лестнице ребятишек оглушили Корантена. Улица внизу под окнами оживала, начинался новый день. Торговцы открывали лавки, хозяйки отправлялись за покупками, шли на работу мужчины. Простой люд жил привычной, нормальной жизнью, в которой ему, Корантену Журдану, не было места.
Кучер не желал возвращаться на улицу Бельвиль, но щедрые чаевые убедили его, и Жозеф мысленно поблагодарил Виктора, велевшего ему нанять фиакр. Дорога была забита бродячими торговцами, Жозеф крутил головой по сторонам, разглядывая квартал. Он был разочарован: это местечко с его прачечными, травяными аптеками, галантерейными лавками, слесарными мастерскими и мелкими магазинчиками ничем не отличалось от других районов, населенных простым людом. Надежда Жозефа увидеть что-нибудь новое и необычное вроде Американского квартала [347]не оправдалась.
Пыхтя, как омнибус маршрута «Бельвиль — озеро Сен-Фарго», он вскарабкался на вершину холма, где тянулась двумя шпилями к небу церковь Святого Иоанна Крестителя.
Перед стрельчатым порталом здания, выстроенного по образцу святилища XIII века, человека в красных сабо и синем кушаке не оказалось. Жозеф справился о нем у мастера по склейке фарфора на Эншевальской аллее, и тот махнул рукой в сторону Палестинской улицы.
Жозеф обогнул школы, о которых говорил ему Сильвен Брикар, и попал на улицу Солитер, но сориентироваться не сумел и спросил дорогу у двух молоденьких прачек с корзинами белья. Они рассмеялись ему в лицо и убежали. Следуя указаниям, полученным от глуховатой старухи, которая плела сиденья для соломенных стульев, и стоявших у бистро подмастерьев, он наконец попал на улицу Ла Виллетт, где пухлощекая консьержка в фартуке в горошек и с забранными в большой пучок волосами направила его в заканчивающийся тупиком переулок. Ему показалось, что он попал в какую-то заморскую страну, но это была явно не Америка. Жозеф поднялся по лестнице в четыре ступени и увидел перед собой сколоченные из досок лачуги, разделенные ручейками грязных сточных вод. Обитатели этих, с позволения сказать, домов, были, наверное, самыми сирыми и убогими из всех парижан. Оборванные ребятишки носились между домами, петухи и куры выискивали корм, лаяли собаки, мычала корова. Воинственный петух напал на Жозефа и несколько раз пребольно клюнул его в лодыжку, так что тому пришлось искать спасения в первом же дворе. У колонки закоченевшие от холода женщина и две девочки накачивали воду в ведро, чтобы напоить корову, пегую нормандку.
— Ваша корова просто красавица, — заметил Жозеф.
— Она наша спасительница, без ее молока мы с малышками умерли бы с голоду.
— Вода хорошая?
— Уж получше, чем в сернистом источнике на улице Атлас! Ту мы берем только для полива огорода. Налить вам стаканчик?
— Спасибо, я не хочу пить. Не знаете, где живет Сильвен Брикар?
— Миллионер? В конце прохода, сразу увидите: самый большой дом, каменный, на засовах и замках — дядюшка Брикар страсть как боится воров.
Корова стояла неподвижно, шустрый петух осмелел и решился снова напасть на Жозефа, но девочки отбили атаку и загнали наглеца в курятник.
— Думаю, вы преувеличиваете его богатство, ведь он торгует черствым хлебом, — пробормотал Жозеф, посматривая на закрывавших дверцу курятника девочек.
— Да он в золоте купается, уж будьте уверены, — возразила женщина. — Вообще-то он человек неплохой. Часто выручает нас с тех пор, как моего Теодюля уволили из мастерской и он вынужден подрабатывать в порту на разгрузке и истопником на вокзалах. Вчера Сильвен принес нам целый мешок зачерствевших хлебцев. Мы размачиваем их в молоке, и выходит очень даже вкусно. Булочник и угольщик в кредит отпускать не хотят, а я заложила уже почти все, что было.
— Значит, он добрый малый, этот Брикар.
— Как посмотреть… — И женщина поведала Жозефу, что у Миллионера есть замок в Берри, куда он вскорости уедет и будет жить там в свое удовольствие.
— По трудам и честь, Брикар надрывается на работе, а лишних ртов у него нет. — Женщина взглянула на дочек.
Жозеф распрощался со словоохотливой кумушкой и пошел вниз по улице.
— А тетка была права, это не дом, а чистой воды форт, — пробурчал себе под нос Жозеф, глядя на бетонный куб с железной дверью.
Стучать пришлось долго: хозяин явно разглядывал незваного гостя в глазок.
— А, это вы, — прошамкал Сильвен Брикар. Он высунул голову за дверь, убедился, что Жозеф пришел один, и только тогда впустил его.
— Вы чего-то опасаетесь?
— Осторожность не помешает, миром движет зависть.
В доме аппетитно пахло выпечкой. Жозеф представил себе печь с марципанами и пряниками, сглотнул слюну — он был сладкоежкой — и достал из кармана завернутую в мятую бумагу книгу.
— Это заказ мадемуазель Софи Клерсанж — вернее будет называть ее Мэтьюсон. Помните, вы назвали мне первый слог ее фамилии? Так вот, я узнал остальное!
Сильвен Брикар почесал седеющую голову. Одет он был по-домашнему — в блузу, заплатанные штаны и старые сапоги — и весь выпачкался в муке.
— А мне она зачем? Отнесите ее в гостиницу!
— Мадемуазель Клерсанж выехала «по-английски», никому ничего не сказав.
— В таком случае, доставьте книгу в кондитерскую.
— В какую именно?
— «У Синего китайца», что на улице Винегрие. Хозяйка — вдова Эрманс Герен.
— Мой патрон рассердится, я обещал ему обернуться по-быстрому.
— А у меня, знаете ли, хлеб в печи, так что выметайтесь отсюда и катитесь на улицу Винегрие! По правде говоря, тамошняя хозяйка не слишком меня жалует, может и выгнать. Что вы хотите — возраст, к старости у женщин портится характер. А что за книга, роман?
— «История преступления» Виктора Гюго.
— А, Гюго! Как-то раз меня из-за него целую ночь продержали в участке. Мы студентами схлестнулись с полицией, власти ведь запретили играть пьесу «Рюи Блаз». [348]Подрались, попинали друг дружку. В пьесе и впрямь были смелые строки:
К великой досаде Жозефа, продекламировав отрывок из пьесы, Сильвен Брикар вознамерился вернуться к своей выпечке. Нужно было немедленно «взбодрить» разговор.
— Эти стихи по-прежнему актуальны. По правде говоря, шишки, которые нами правят, все так же обирают народ… Ну и память у вас, мсье, вы наверняка были очень молоды, когда заучивали эту роль!
Миллионер поддался на лесть.
— У меня врожденный актерский талант. Нужно было поступить на сцену, мог бы играть любовников и мерзавцев. Я тогда вкалывал у кондитера, зарабатывал гроши и был влюблен в продавщицу. Ей было всего восемнадцать — просто милашка и вовсе не задавака. Но она предпочла мне моего дружка. Такова жизнь, ничего не поделаешь.
— Как ее звали?
— Эрманс.
— Как хозяйку «Синего китайца»?
— Это она и есть, только потолстела, да морщин у нее теперь прибавилось.
— Она вышла замуж за вашего друга?
— Спрашиваешь! Он успел ее обрюхатить, а потом — малышке был всего месяц — его забрили. Вперед, в Седан! Война хороша в патриотических куплетах, как послушаешь, так прослезишься, а подранят на поле боя — вмиг протрезвеешь. Я-то поступил, как наши «неподкупные» министры, спрятался у матери в Бордо и затаился, пока все не улеглось.
— А ваш друг?
— Сгинул в заварухе, с концами сгинул. Хотел сравняться с Вельпо, но погиб.
— Вы женаты?
— Шутите? На свете полно женщин, если бы я на всех женился… Ладно, мой мальчик, мне пора собираться, время первого тура.
— Можно мне с вами?
— Я думал, вас ждет патрон.
— Подождет. К дьяволу всех хозяев вместе взятых!
— Вот это по-нашему! Но имейте в виду: хожу я быстро, так что ноги у вас завтра будут ныть. Посидите здесь, я переоденусь.
Через несколько минут Брикар появился в своем нелепом черно-сине-красном наряде и надвинутом на брови цилиндре. Он погрузил в тележку корзины с «освеженным», подрумяненным товаром, заботливо укутал толстым одеялом, и они отправились в путь.
Час спустя обессиленный Жозеф плелся далеко позади похожего на бульдога торговца. Тот совершил несколько выгодных сделок, хорошо заработал и распродал почти весь товар. Можно было не сомневаться, что вскорости Сильвен Брикар пристроит к своему «дворцу» еще одно крыло.
— Пойдем выпьем, мой мальчик, я угощаю! — предложил Миллионер. — Могу себе это позволить!
Они завалились в кабачок, где хозяйка подала им две кружки пива, бросая томные взгляды на торговца хлебными корками.
— Ей не я нравлюсь, а мои деньги! — фыркнул Сильвен.
— Вам в голову пришла грандиозная идея. Торговать черствым хлебом — отличное ремесло, — ответил Жозеф, отогреваясь. — Зависишь только от себя, никому не кланяешься.
— О да, я свободен, как ветер. Я завел свое дело сразу после войны, когда в семьдесят втором вернулся в Париж. Работы в кондитерской для меня не нашлось. Хозяин, Марсель Герен, тогда только-только женился на Эрманс. Она, само собой, ко мне охладела. Беззаботная молодость миновала! Потом папаша Герен дал дуба, оставив после себя только долги, и Эрманс пришлось заложить лавку. Мы с ней случайно встретились на Центральном рынке, и она принялась жаловаться мне на жизнь, ну, я и поплыл. Выкупил лавку, оплатил ее ремонт и обновление и собственноручно раскрасил новую вывеску — Эрманс непременно хотела, чтобы кондитерская называлась «У Синего китайца».
— А почему синего?
— В честь ее отца, который умер в 1860 году в Поднебесной, на берегах Янцзы, Синей реки! Денег я потратил немало, но Эрманс утешил, и мы стали жить вместе, как настоящая семья. Так что Софи мне вроде как дочь.
— Но почему она носит фамилию Клерсанж, если ее мать — мадам Герен?
— Это девичья фамилия Эрманс, Марсель Герен отказался удочерить малышку.
— Вы больше не живете вместе?
— Можно подумать, вы собрались писать мои мемуары! Мы с Эрманс прожили вместе десять лет, когда плутовка решила наставить мне рога. Тут уж я не выдержал и отчалил. Но мы остались друзьями, так тоже неплохо.
— А что это за процесс, на котором вы помогли Софи?
— Гнусное было дело! Правосудие возмутилось тем, что женщины — богатые и, главное, бедные — посмели восстать против нежеланного материнства. Я защищал Софи и горжусь этим, обо мне даже в газетах писали!
Брикар достал растрепанный блокнот с вклеенными в него вырезками. Его имя фигурировало в числе свидетелей защиты рядом с именами миссионера, покровителя сирот, и молодой швеи, утверждавшей, что видела, как изнасиловали ее подругу.
— Ну, а теперь мне предстоит второй рейс, так что я отправляюсь домой. Ваше здоровье, мой мальчик! — воскликнул Сильвен Брикар и залпом допил свой стакан.
Жозеф последовал его примеру, и у него все поплыло перед глазами. Он пожал руку Миллионеру, выбрался на улицу, шатаясь добрался до улицы Ла Виллетт, остановил фиакр и велел ехать на улицу Винегрие.
«Надо ковать железо, пока горячо. Расспрошу эту мадам Герен. Она утаила от нас, что Софи Клерсанж — ее дочь, значит, покрывает ее или даже сама в чем-то замешана».
Алкогольный дурман перенес его на поле боя, где чудовищных размеров петух по имени Вельпо гнался за гнусным Зандини, переодетым нормандской коровой.
— Кончайте вопить, приехали! — объявил кучер, дергая Жозефа за рукав.
Тот расплатился, забыв о чаевых, и кучер грубо выбранил его.
«Синий китаец» светился на унылой улице Винегрие, как фонарь в ночи. Лепнина, мрамор и зеркала создавали утонченное обрамление для выставленных на прилавках разнообразнейших лакомств. Сидевшая за кассой хозяйка в черном кружевном чепце склонилась над вязаньем. Жозеф порадовался, что в лавке нет покупателей, и толкнул дверь. Зазвенел колокольчик, Эрманс Герен подняла простосердечное, как у постаревшей куклы, лицо. Ее голубые глаза моргнули, словно она вернулась в реальный мир откуда-то издалека.
— Что желаете, мсье?
— Мне нужен подарок для жены, она ждет ребенка, и ей все время хочется сладкого. Что вы мне посоветуете?
— Я наберу для вас ассорти. Пралине, помадку и берленго. [350]Ей нравится мята?
— Кажется, да.
— Тогда положим еще мятные пастилки и маршмеллоу. И несколько фиалковых конфеток. Когда вы ждете?
— Что? — удивился Жозеф, завороженный вазой с карамелью.
— Роды.
— Не раньше июля.
— Имя уже выбрали?
Эрманс Герен задавала вопросы не из интереса, а из соображений профессиональной вежливости.
— Если будет девочка, то Эванджелина, а если мальчик — Сагамор.
— Это христианские имена? — удивилась кондитерша.
— Мои тесть и теща — американцы. Боже, какой же я болван, забыл про цукаты! У вас они есть? — спросил он.
— Цукатами торгует пирожник.
— Моя матушка собралась печь торт, и если я не добуду для нее цукаты…
— Мне очень жаль, мсье, но у меня они кончились. Больше ничего не желаете?
— Да, это все, а за драже для крестного отца я приду потом.
— Вы живете в нашем квартале? — спросила мадам Герен, отсчитывая сдачу.
— В прошлом месяце переехали на бульвар Мажента. Там немного шумно, но зато очень удобно. И передайте привет вашей дочери Софи от моей жены.
Удар был нанесен так внезапно, что Эрманс Герен на мгновение утратила невозмутимость. Она почти сразу взяла себя в руки, но, когда ответила Жозефу, голос ее звучал неуверенно:
— Вы ошибаетесь, у меня нет дочери.
— Ну как это нет? Старик Сильвен был трезв, когда дал мне ваш адрес. А моя супруга — давняя подруга вашей Софи.
— Повторяю, мсье, это ошибка.
— Понимаю, вам не хочется признаваться из-за шумихи вокруг «процесса детоубийц», но, раз уж мы заговорили о прошлом, моя сладчайшая половина тоже была в числе обвиняемых. Так что мы с вами в одной лодке.
Побледнев как полотно, Эрманс дрожащей рукой тщетно пыталась убрать под чепчик невидимую прядь.
— Кто вы? — прошептала она.
— Друг хромого.
Она покачала головой.
— Оставьте меня в покое, уходите.
— Вы приютили свою дочь Софи, мадам Герен, признайте это. Мы знаем, почему она вернулась из Америки. Передайте ей это. Спасибо за конфеты! — произнес он и помахал пакетиком, перевязанным розовой шелковой ленточкой.
«Патр… Виктор будет мной доволен, я провел допрос на высшем уровне!» — похвалил себя Жозеф, шагая к омнибусу.
Его надежды, вопреки ожиданиям, не оправдались. Виктор выслушал доклад в подвале книжной лавки и недовольно нахмурился.
— Вы разворошили муравейник, теперь все всполошатся — вдова, ее дочь, хромой и бог знает кто еще. Вы поступили крайне необдуманно!
— Так я и знал! Вскочил ни свет ни заря, помчался в Бельвиль, выудил у Миллионера первоклассные сведения, а вы…
— Признаю, вы добыли ценнейшую информацию, — с натужной улыбкой признал Виктор. — Браво, Жожо.
Жозеф счел похвалу шурина слишком скупой и решил подняться к Айрис. Он пообещал Кэндзи, что через пять минут вернется в магазин. Наверху он столкнулся с Зульмой, которая боязливо отступала к лестнице под натиском Эфросиньи. Мадам Пиньо гневалась. Держав одной руке нож, в другой морковку, она грозно рычала:
— Можете на меня жаловаться, мне все равно, здесь я командую! Если понадобится, я молотком вобью эту истину в вашу дурацкую башку!
Жозеф поцеловал мать, надеясь ее успокоить, и решил от греха подальше покинуть кухню, но на пороге обернулся и спросил:
— Тебе, случайно, ничего не говорит слово Вельпо?
Эфросинья выронила морковку.
— Ты смеешь обзывать собственную мать старой шкурой? [351]Иисус-Мария-Иосиф!
Жозеф поспешил смыться. Когда он вошел в спальню, Айрис незаметно спрятала под подушкой тетрадь, в которой записывала сказку о стрекозе и бабочке.
— Я закончила печатать третью главу «Букета дьявола», — сообщила она мужу.
Оставшийся на складе Виктор мысленно подводил итоги.
— В бессвязном рассказе Жожо было нечто принципиально важное, но что? Миллионер участвовал в процессе вместе с миссионером, покровителем сирот. Мирей Лестокар тоже говорила о человеке, который заботился о детях и пристроил Лулу на работу белошвейкой… Кто говорил тебе, что работал в африканской миссии?.. Отец Бонифас! Да, и он же защищал Луизу Фонтан. Чертов кретин, почему я раньше о нем не подумал?
— Виктор, вы не знаете, куда мы поставили «Политические портреты» Ипполита Кастийя? — крикнул сверху Кэндзи.
Виктор поднялся в зал и откопал связку томов под произведениями Мармонтеля. Кэндзи не терпелось сбыть с рук залежавшиеся книги, и он принялся соблазнять парочку рантье, которые жаждали за небольшую плату составить библиотеку — не для чтения, а для красоты и престижа. Тома в кожаных переплетах как нельзя лучше подходили для этой цели.
Когда спустился Жозеф, Виктор отвел его в сторонку и шепнул на ухо:
— Я ухожу, извинитесь за меня перед Кэндзи, придумайте что-нибудь… Мне нужно на улицу Монжоль. Ваша информация навела меня на кое-какие мысли, придется снова побеседовать с отцом Бонифасом.
— А я что буду делать? Бить баклуши?
— После обеда отправитесь на разведку в Зимний цирк и раздобудете адрес Абсалона Томассена.
— Велосипед не возьмете?
— Нет.
«Зимний цирк… Отличное место действия для моего романа, — подумал Жозеф, затосковав по своему литературному детищу. — Так что там с Вельпо? Кто он — путешественник? Ученый?»
Он уже собрался заглянуть в словарь, но его подозвал Кэндзи.
Резкие порывы ветра гнали по небу свинцовые облака, но квартал Монжоль выглядел празднично. Свет горящих за стеклами керосиновых ламп отбрасывал золотые блики на узкие улочки, провонявшие жареной селедкой, алкоголем, табаком и нечистотами. На темном, защищенном от ветра перекрестке улиц Монжоль и Аслен ватага сорванцов стреляла из рогаток по пустым бутылкам, звенело разбитое стекло, разлетались в стороны осколки. По тротуару вдоль жалких домишек и пользующихся дурной славой гостиниц в ожидании субботних клиентов из Ла Виллетт и Бельвиля прохаживались проститутки в сопровождении сутенеров. Одна из них сделала знак Виктору: это была Марион, он видел ее с ребенком на руках у отца Бонифаса.
— Вы вернулись?
Виктор не успел ответить — за его спиной раздался визгливый голос:
— А ну-ка, отвали, этот красавчик мой!
Виктор повернулся. Перед ним стояла Моминетта в обтягивающем шерстяном платье с большим вырезом. Ее глаза были жирно подведены, губы накрашены яркой помадой. Марион и не подумала уступать.
— Только тронь, я позову на помощь! — взвизгнула она.
Виктор примиряющим жестом развел девиц в стороны.
— Я здесь не для… того. Мне нужен отец Бонифас.
Женщинам стало стыдно, они переглянулись и отступили к темно-красной стене «Отель дю Бель Эр»: точь-в-точь неистовые вакханки с греческой амфоры.
— Он пошел навестить Жирафу. — Марион указала пальцем на гостиницу «56 ступеней» — чтобы добраться до нее, надо было подняться по трем лестницам улицы Аслен.
Виктор не понял, как такое огромное животное могло протиснуться на этот Двор Чудес. Моминетта догадалась, о чем он подумал, и пояснила:
— Это прозвище Жозефины Пегрэ, она длинная, как голодный день, и худая как палка!
— С тех пор, как сутенер променял ее на молоденькую гибкую Равиньольшу, она шатается без дела и ничего не ест. Если так пойдет и дальше, скоро станет совсем прозрачной, — добавила Марион.
Виктор попрощался с девицами и поспешил уйти, чтобы не привлечь внимания сутенеров. Тяжело пыхтя, он быстрым шагом прошел по улице и начал подниматься по ступеням отеля мимо сводников, фальшивых калек и нескольких безработных.
Услышав звучное «Можно!», он вошел в убогое жилище: всю обстановку составляли таз — его явно использовали для самых разнообразных нужд, и набитый морскими водорослями тюфяк на полу, на котором лежала прикрытая несвежей простыней женщина с изможденным лицом. В ноздри Виктору ударил резкий запах, и он тут же расчихался.
— Простите, мсье… забыл ваше имя, я переборщил с уксусом Бюлли, борюсь с клопами, но пока безрезультатно, они тут повсюду, — сообщил отец Бонифас, отходя от больной.
— Ничего, — успокоил его Виктор, прикрывая нос платком. — Меня зовут Виктор Легри.
— Да, конечно, теперь я вспомнил, вы сообщили мне о смерти Лулу.
— Именно по этому поводу я и решил вас снова побеспокоить. Во время расследования я выяснил, что Лулу жила у свой давней подруги на улице Альбуи, они когда-то вместе работали.
— Я этого не знал.
— Я также выяснил, что эта подруга, Софи Клерсанж, и Лулу были обвиняемыми на процессе, а вы выступали свидетелем защиты.
Отец Бонифас наклонился, чтобы вытереть женщине губы, и медленно распрямился, морщась от боли.
— Поясница ноет, сил моих нет. Да, все точно, это был процесс против мамаши Тома. Мне хотелось помочь несчастным, особенно Лулу, я потом пристроил ее работать белошвейкой.
— Странное отношение к абортам — для священника.
— Возмущение общественным лицемерием не есть оправдание греха. Меня учили состраданию. Я долгое время жил в Африке. Жизнь там сурова, здесь она гнусна.
— Лулу — это уменьшительное от Луизы?
— Я всегда знал эту девушку как Лулу. Когда я подобрал ее, свидетельства о рождении при ней не было. — Отец Бонифас открыл слуховое окно, чтобы хоть немного проветрить помещение. — Уверен, наш милосердный Господь ни за что не осудил бы девушек, ставших жертвами мужской похоти и жестокости.
— Простите мне мое любопытство, отец, но где вы учились медицине?
— Учился? — Отец Бонифас расхохотался. — По книгам и на практике, уважаемый, ни одного официального диплома у меня нет.
— Разве закон не запрещает…
— …попрошайничанье, бродяжничество, проституцию, детоубийство, аборты, самоубийство. Он много чего запрещает. Я же, по мере своих скромных сил, пытаюсь врачевать беды. Если нищета губит человека, нужно протянуть ему руку помощи, разве не так? — Отец Бонифас с насмешкой взглянул на Виктора. — Значение имеют только упорство и опыт, — бросил он. — Я хотел помогать ближнему. Мечтал стать хирургом, делать трепанации черепа… Но мои родители были бедны, мне рано пришлось начать вкалывать, потом я уехал и оказался на другом берегу Средиземного моря.
— Это случилось после войны 70-го?
— Нет, намного раньше, мне повезло — я не участвовал в той бойне.
— А вот Сильвен Брикар уверял, что знавал вас в те времена.
— Сильвен Брикар? — Отец Бонифас закрыл окно и почесал щеку. — Решительно, память стала совсем никудышная, имя Брикар ничего мне не говорит.
— Это тем более странно, что он тоже свидетельствовал на том процессе. Брикар был любовником Эрманс Герен, а она ведь, кажется, — мать Софи Клерсанж.
Отец Бонифас покачал головой.
— Сожалею, мсье Легри, но я и правда не помню этих людей. Что вовсе не означает, будто я их никогда не встречал. Стареть чертовски неприятно. Возможно, в конце концов я вспомню, так что не стесняйтесь спросить снова. А теперь я должен сделать еще одну попытку накормить Жозефину — она ничего не ела со вчерашнего дня.
Виктор понял, что дальнейшее присутствие в этой жалкой комнатушке бессмысленно, откланялся и, минуя улицу Монжоль, добрался до улицы Боливар. Он собирался зайти за Таша в «Ревю бланш» и отвести ее пообедать в ресторан, но сначала нужно было позвонить в магазин и кратко пересказать Жозефу разговор с отцом Бонифасом. Необычный человек… Чистосердечный. Всегда готовый помочь тем, кто ему доверился. Но делать хирургические операции, не имея врачебного диплома… Бред какой-то! Кому верить? Ему или Сильвену Брикару? Рядом с Виктором остановился фиакр, он сел на скамью, сделал кучеру знак трогаться и подумал: жаль, что сейчас он не может помочь Жозефу. Главное, чтобы тому удалось поговорить с Великим Абсалоном…
Забыв о желудке, бунтовавшем после приготовленной Эфросиньей дорады с турецким горохом, Жозеф любовался ротондой Зимнего цирка, украшенной двумя фризами с барельефами во славу искусства верховой езды. Гнусный Зандини тоже едва не свернул шею, разглядывая стоявшую слева от входа бронзовую амазонку. Он отвлекся всего на мгновение, но Кармелла успела раствориться в толпе прохожих на бульваре Тампль. В животе у Жозефа громко заурчало, но он презрел эти звуки и подошел к двери дирекции двух цирков, что на улице Крюссоль. Слуга с внешностью императора Августа, которому Жозеф отрекомендовался журналистом, пригласил посетителя в маленькую гостиную, попросил подождать, очень скоро вернулся и провел его в кабинет господина Франкони. Директор восседал за огромным столом, на зеленом сукне лежал ворох пожелтевших афиш. Он жестом пригласил незваного гостя сесть в кресло красного дерева, подпер подбородок руками и сделал страдальческое лицо, давая понять, что готов к самым нелепым вопросам.
— Я не отниму у вас много времени, мсье, мне всего лишь нужно встретиться с Абсалоном Томассеном, — пояснил Жозеф, чем несказанно порадовал директора.
— Он завтра возвращается с гастролей по провинции и утром будет у меня. Мы должны обговорить последние детали вечернего представления. Вам лучше всего отправиться домой к Абсалону — на улицу Мартир, 2.
Виктор Франкони явно надеялся, что обрадованный посетитель немедленно исчезнет, но Жозеф словно прирос к стулу, не обращая внимания на досаду собеседника. Не каждый день удается встретиться с директором цирка, нужно расспросить его и выведать секреты, которые могут пригодиться в писательском деле.
— Читатели «Пасс-парту» жаждут узнать подробности закулисной жизни артистического мира. Не будет ли дерзостью с моей стороны попросить вас поведать детали будущего номера великого Абсалона? Наши подписчики — и особенно подписчицы — обожают этого гениального акробата.
— Вы правы, акробат он великолепный. И все же рискую разочаровать его поклонниц: я не знаю никаких деталей, Абсалон со мной не откровенничает. Наша звезда весьма капризна — этого не пишите! Взять хотя бы его контракт: костюмы должна была заказывать дирекция. Так вот, он настоял на изменении этого пункта: ему самому нравится играть в кутюрье! Да, Абсалон талантлив, но публика начинает уставать от его опасных прыжков, она жаждет чего-нибудь новенького. Наши несчастные львы и лошади ей уже тоже наскучили. Трудно соперничать с мюзик-холлами! Вот вам «Мирлитон», взгляните сами: «Олимпия» обещает зрителям Белони, Мариетту и их попугаев-акробатов, а еще стрелка кабальеро Гарсиа с ассистентом — псом по кличке Вильгельм Телль!
— Вам нужна Анни Оукли! Но ее — увы! — уже нанял Буффало Билл. [352]Она так управляется с карабином, что сам Ситтинг Балл прозвал ее Ватанайя Чичилия — «Та, что никогда не промахивается»!
— Браво, молодой человек, вы отлично владеете языком сиу, — насмешливо заметил директор. — Но я вряд ли соберусь в ближайшем будущем на берега Миссисипи, где, по слухам, имеет огромный успех плавучий цирк.
— Жаль, — совершенно серьезно отвечал Жозеф. — Можно мне — для репортажа — одним глазком заглянуть за кулисы?
— Да хоть двумя, если пожелаете! — воскликнул Виктор Франкони, мечтавший как можно скорее закончить разговор.
Чтобы попасть к артистическому входу, требовалось пересечь двор. Директор проводил «журналиста» до дверей реквизиторского цеха и оставил одного.
Жозеф шел по узкому проходу мимо вонючих клеток, где дремали хищники, над головой у него раскачивались трапеции и кольца. Неожиданно тигр с грозным рыком бросился на прутья решетки. Жозеф ринулся в коридор, где резвились ребятишки и разминались наездницы в трико. На ковровой дорожке китайские жонглеры в кепи и куртках репетировали пантомиму. В красно-золотом стойле два английских клоуна резались в домино. На одном были пышные панталоны и камзол конюха, на другом — шелковый костюм фисташкового цвета, затянутый в талии, и маленький заостренный колпачок. Жозеф подошел к ним.
— Вы знаете Великого Абсалона?
«Пышные панталоны» пожал плечами, давая понять, что не понимает. «Колпачок» произнес на ломаном французском:
— Слыхал, он очень… very good, but we… лучше! — Он подмигнул в сторону своего партнера, без предупреждения вспрыгнул ему на плечи, оттолкнулся и перелетел через дверцы стойла на арену, где выдал каскад прыжков на зависть обезьянке. Партнер поймал его, и они сделали несколько виртуозных кувырков.
— Школа коверных… — сообщил, пытаясь отдышаться, «Колпачок». — Настоящий акробатика!
«„То, что гимнасты вытворяют с помощью своих тел, сын мой, вы должны сотворить разумом“, говорил Барбье д’Оревильи, — напомнил себе Жозеф в омнибусе. — Он был чертовски прав, однако если я буду пользоваться чернильницей так же, как эти двое скачут по манежу, получатся одни только кляксы!»
Неприветливый консьерж дома номер 2 по улице Мартир пробурчал, что мсье Томассен часто отсутствует, а возвращается, как правило, в неурочный час, что неудивительно для человека, который проводит жизнь, болтаясь на веревке. Но в данный момент мсье Томассен отсутствует.
Жозеф обещал вернуться в магазин сразу же после того, как оценит — якобы! — партию книг у букиниста. Разочарованный неудачей с Абсалоном, он побежал к омнибусу: тот остановился, пропуская повозку с надписью «Перевозки Ламбера».
Корантен Журдан считал фиакры: это помогало забыть о ледяном ветре, гуляющем в окрестностях церкви Нотр-Дам-де-Лоретт. Желтый фиакр с кучером в белом котелке и светло-бежевой куртке стал девятнадцатым, повозку молочника, мчащегося во весь опор по улице Сен-Лазар, он не засчитал. Двадцатым номером прошла фура Компании мини-экипажей с кучером в зеленой куртке и кожаном картузе. Ну когда же тот паяц вернется наконец в претенциозное здание, которое выбрал для своего проживания? Как там было сказано на афише — «Абсалон, король акробатов и акробат королей»? Жалкий шут!
При виде омнибуса, следующего по маршруту «Пигаль — Винный рынок», который с лязганьем катил по рельсам в конце улицы Мартир, сердце Корантена сжалось. Он дважды видел, как кучер впрягал пристяжную лошадь, чтобы помочь двум першеронам втащить тряский вагон на Монмартр. Корантена ужасала страшная участь парижских лошадей. Порочность людская воистину безгранична — объявляют себя защитниками животных, а сами мучают их, эксплуатируя в хвост и в гриву. Взять хотя бы этих пристяжных: почему бы не взять и не отменить движение омнибусов по крутым холмам? Пусть пассажиры карабкаются вверх на своих двоих! Корантен вспомнил своего Флипа и разозлился еще больше. И хотя судьба животных никак не сопрягалась с тем, что он задумал, гнев укрепил его решимость. Он должен во что бы то ни стало преуспеть — во имя любви к Клелии, которую погубило лицемерное общество, ради…
Из подъехавшей двухместной кареты вышел нарядный денди в визитке и клетчатых брюках, прервав размышления Корантена. Это был Абсалон Томассен, Корантен узнал его по тонким усикам и бородке. За хозяином следовал слуга с чемоданами. Они вошли в подъезд дома под номером 2.
Корантен Журдан едва сдержал порыв броситься следом за ними. Нельзя пугать этого жалкого скомороха раньше времени. Нужно дать ему время расслабиться, а потом войти через черный ход и довести задуманное до конца.
А пока он будет считать — нет, не фиакры, а, для разнообразия, ноги прохожих. Пара мышино-серых ботинок с квадратными носами. Пара лакированных, итого — четыре. Еще одна пара в засохшей грязи — шесть. Два грубых растрескавшихся башмака — восемь. Пара легких туфелек, явно не по погоде. Два ямщицких сапога…
Абсалон Томассен аккуратно поставил цилиндр на столик рядом с кроватью, после чего с наслаждением переобулся в подбитые мольтоном [353]домашние туфли. Закрыв за собой дверь квартиры, он испытал облегчение, но глухая тревога его так и не оставила. Она поселилась в душе Абсалона, как только он узнал из газет об убийстве Эдмона де Лагурне и Ришара Гаэтана. Только в своей огромной четырехкомнатной квартире он ощущал покой и чувство безопасности, которых ему так недоставало во время долгого пребывания в Шантийи: там, в старом семейном пансионе, где жили тени прошлого и горькие воспоминания, он оттачивал новый сложнейший номер.
Абсалон закрыл глаза и мысленно представил опасные трюки, которые ему удалось просчитать с точностью до секунды. На следующее утро в Зимнем цирке начнутся репетиции, он добьется успеха и станет звездой нового сезона.
Вошел слуга, разложил на кровати любимый халат своего господина и доложил, что отправляется за продуктами.
Абсалон Томассен снова погрузился в раздумья и принялся ходить по гостиной, украшенной восточными коврами и мебелью. Он рассеянно погладил ладонью декоративное наргиле. [354]В прессе упоминалось о послании, оставленном в тайном кабинете Гаэтана, где тот хранил свою коллекцию кукол. Оно было подписано именем Анжелика. Что это, месть какой-то женщины? Вполне вероятно, особенно если учесть склонности Ришара. А убийство Лагурне и вовсе могло быть делом рук какого-нибудь злокозненного шутника. Да, два убийства последовали одно за другим, но это просто совпадение, а вовсе не заговор. Значит, Абсалона сие никак не касается, он даже остался в выигрыше, став единственным председателем «Черного единорога». Нужно навестить Клотильду, лично выразить ей соболезнования и выяснить подробности обстоятельств смерти ее мужа. Ни одна газета ни словом не обмолвилась о том, что коллекции единорогов нанесен ущерб. Насколько Абсалон помнил, в тайной комнате хранились еще и очень редкие старинные манускрипты и трактаты. Бедняжке Клотильде эти ценности совершенно неинтересны, и она наверняка за гроши их ему уступит. Абсалон не сомневался, что баронесса отдаст в его полное ведение не только эзотерическое общество, но и свои прелести. Он может жениться на ней, у него достаточно средств, чтобы расплатиться с кредиторами покойного барона и даже выкупить его титул. Барон Абсалон Томассен… Звучит красиво.
Он достал из портфеля наброски, сделанные во время добровольного заточения в Шантийи. Три рисунка особенно нравились ему: костюм со стразами, который он наденет для исполнения прыжка ангела, ярко-красные с серебром костюмы в псевдокавказском стиле для наездников и платье индийской заклинательницы змей из расшитого шелка для выступающей в «Фоли-Бержер» Налы Дамаянти. Рисунки дополнят коллекцию, которую он хранит в кладовой, переделанной под кабинет.
Какой-то шум привлек его внимание.
— Это вы, Леопольд? — окликнул он.
Ответом ему был шум улицы. Абсалон забеспокоился и прошел в длинный коридор, в конце которого, рядом с комнатами слуг, находился его кабинет.
Он вошел и с трудом удержался от крика. Словно пунцовый дождь пролился на папки с рисунками, на пришпиленные к стенам эскизы, на два манекена в переливающихся туниках, на блокноты и тетради с акварельными набросками жонглеров, клоунов и храбрых наездников.
Абсалон тронул указательным пальцем корешок папки и с отвращением понюхал его. Кровь. Он прошел к окну и выглянул наружу. Какой-то человек вышел из двери черного хода и, тяжело прихрамывая, бросился наутек. Абсалон хотел было крикнуть: «Держите его!», но сдержался: слишком поздно. Он повернулся и только тут заметил на отливающем синевой каминном зеркале сделанную белым мелом надпись:
Ты позволил погубить семя.
Готовься к неприятностям!
— Какое семя? Какая Луиза? Кто такая Луиза? — пролепетал Абсалон срывающимся голосом.
У него, как и у всех, были любовницы. В памяти всплыли имена: Катрин, Джорджина, Алиетта… Шотландская укротительница… как ее звали, ах да, Хелен Мак-Грегор. Софи, Филомена, Сесиль… Но ни одной Луизы в его прошлом, насколько он помнил, не было.
…Жозеф подхватил первый ставень и попрощался с Виктором. Мадам Баллю, стоявшая на посту под козырьком подъезда, рассеянно поприветствовала его, когда он шел мимо нее вниз по улице в сторону набережной Малакэ, и снова обратила взгляд на стоявший на другой стороне фиакр.
«Сначала двуколка, теперь коляска! Что им всем от меня нужно?»
Давешнее оскорбительное замечание Эфросиньи все еще звучало у нее в ушах: «Бедняжка Мишлин, вы уже не в том возрасте! Зачем мужчине преследовать вас?»
— И почему это, скажите на милость, мужчина не может мной заинтересоваться? Неважно, сколько мне лет! Женщина способна соблазнить мужчину в любом возрасте! Эта бывшая зеленщица просто задирает нос с тех пор, как ее сын женился на дочери патрона, и корчит из себя буржуазку. Меня преследуют — и точка. И мне это нравится, — пробурчала мадам Баллю себе под нос и скрылась в привратницкой, решив, что не помешает выпить глоток хорошего портвейна, оставшегося от ее покойного супруга Онезима. Достойная женщина не видела, как фиакр медленно тронулся с места.
Погруженный в свои мысли, Виктор шел мимо кафе «Потерянное время», когда к его ногам упала белая роза. Он стремительно обернулся. У тротуара стоял фиакр. Дверца открылась, и женский голос окликнул его:
— Садитесь, мсье Легри, мне нужно с вами поговорить.
Он замер в нерешительности.
— Я одна. Не бойтесь, я вас не заколдую!
Виктор вспрыгнул на подножку.
— Добрый вечер, мадам Клерсанж… или Мэтьюсон? Это похищение? Здесь не Дикий Запад!
— Мне не до шуток, мсье. Садитесь. Не знаю, почему вы так упорно меня преследуете, но умоляю — перестаньте докучать моей матери. Сегодня после обеда ваш приспешник…
— Ответьте на один вопрос: почему вы лжете? Мне известно, что это вы убедили Лулу бросить работу на улице Абукир. С какой целью, позвольте спросить?
В Софи была очаровательная смесь невинности и дерзости. Она молчала, пустив в ход весь арсенал улыбок и взглядов из-под ресниц и не переставая играть перчатками. Даже опытному мужчине нелегко было перед ней устоять.
— О, мсье Легри, вы единственный, к кому я решилась обратиться! — воскликнула она. — Вы обещаете не вмешиваться, если узнаете мою тайну?
— Возможно. Мне не терпится услышать…
Он замолчал на полуслове, не уверенный в том, что поступает правильно. Софи прерывисто вздохнула и постучала в окошечко, давая знак кучеру.
— Закройте дверцу, мсье Легри, мы немного покатаемся, — прошептала она.
Виктор отвернулся к окошку. Он знал, что Софи все точно рассчитала и внимательно и холодно наблюдает за ним из-под ресниц.
— Бедняжка Лулу! — произнесла она. — Во всем виновата я одна. Это может показаться невероятным, но поверьте, я говорю правду. После смерти моего мужа Сэмюеля Мэтьюсона я решила отомстить двум людям, укравшим у меня молодость, и записала в дневнике свой план. Я хотела отплатить Ришару Гаэтану и Абсалону Томассену их же монетой. Первый изнасиловал меня, второй бросил и прогнал прочь, узнав что я беременна.
— А третий? Барон де Лагурне?
— Он спал с моей лучшей подругой Лулу, и она тоже забеременела. Я хотела испортить им репутацию, но не планировала убивать.
— Насколько я знаю, Абсалон Томассен еще жив!
— И надеюсь, доживет до глубокой старости.
Виктор вздрогнул. Странно было слышать эти слова от женщины, чья честь была так жестоко поругана. Софи смотрела на него с тревожным ожиданием.
— Позвольте рассказать вам мою историю без прикрас и умолчаний, — попросила она, — не хочу, чтобы вы сомневались в моей искренности. План был прост. Я предложила Лулу поселиться у меня, на улице Альбуи, все ей рассказала, и она согласилась участвовать. Я убедилась, что все три негодяя живут по прежним адресам, написала Гаэтану: «Я в Париже, если хотите избежать неприятностей, выполняйте данные в письме указания», и подписалась «Анжелика».
— Почему Анжелика? И что за указания вы ему дали?
— У него была мания — давать своим жертвам ласковые прозвища. Я была Анжеликой, других он звал Мирабелла, Шукетта, Клементина, Вишенка, Брюньон, Амандина… Настоящий безумец! Мы с Лулу были очень похожи — за исключением цвета волос. Оставалось перекрасить ее в брюнетку, и она вполне могла сойти за меня. Мы выбрали день и назначили Ришару Гаэтану встречу в безлюдном месте. Нам было необходимо выманить его из дома, чтобы я могла действовать спокойно. Лулу выступит в роли меня, и он ничего не заметит. Она встретилась с ним в ротонде Ла Виллетт, а я отправилась в его дом на улицу Курсель. Отослала под каким-то предлогом лакея, вошла в тайную комнату, где он хранил коллекцию кукол, и от души позабавилась.
— То есть все разгромили?
— Да. А потом написала предупреждение на стене — хотела, чтобы он знал, кто нанес удар. Надумай Гаэтан подать жалобу, никто бы не связал имя Анжелика со мной.
— Что именно Лулу должна была сказать Гаэтану?
— Что откроет всем, кто на самом деле создает модели для его дома мод, и весь Париж будет над ним смеяться. Это была всего лишь игра, мы не собирались никого убивать! Я вернулась на улицу Альбуи и стала ждать возвращения Лулу. На следующее утро в газетах напечатали о девушке, задушенной на пустыре в Ла Виллетт. Я все поняла и очень испугалась. Негодяй! Думаю, он запаниковал, когда Лулу назвала его обманщиком, и задушил ее, приняв за меня.
Софи промокнула слезы. Виктор слушал и взвешивал все «за» и «против». Ему хотелось поверить ей, но он сомневался, потому что не любил слишком дерзких женщин. Возможно, все дело в ее внешности чувственной брюнетки и высокомерно-снисходительной манере поведения. Куда подевалась его хваленая проницательность? Нет, в женщинах он ценит сдержанность и скромность.
— На месте преступления был второй человек, — тихо произнес он, — хромой, мне это достоверно известно.
— Клянусь, я не знаю, кто это. Я много страдала, мсье, а страдание способно толкнуть человека на опасную стезю, но вы должны мне поверить: я непричастна к убийствам: кто-то узнал о моих намерениях и привел план в исполнение, на что я сама никогда бы не осмелилась.
— Вы наверняка с кем-то поделились.
— Мой план знала только Лулу, но она погибла раньше, чем убили барона де Лагурне и Ришара Гаэтана.
— Тогда как вы объясняете эти…
— Моя голубая тетрадь, личный дневник… Кто-то мог прочесть его без моего ведома.
— Кто именно? У вас есть предположения?
— В январе шхуна, на которой я плыла во Францию, потерпела кораблекрушение. Меня спас какой-то мужчина. Я провела в его доме всего один день и почти ничего не помню. Возможно, он прочел мой дневник. Монахини в Юрвиле отказались назвать его имя. Позже я виделась с ним в «Отель де л’Ариве». Он назвался моим спасителем, и я ему поверила. Этот человек был в ужасном состоянии, на него напали у дверей моего номера. Он сказал, что хочет защитить меня, и убедил укрыться на улице Альбуи. В тот же вечер убили Ришара Гаэтана.
«Почему незнакомец, которого она встретила при столь романтических обстоятельствах, вдруг превратился в поборника справедливости? — подумал Виктор. — Кто она, эта темноволосая красотка: сообщница, преступница, лицемерка?»
— Кто еще из вашего окружения мог иметь доступ к дневнику? — спросил он.
— Вскоре после приезда в Париж я заболела воспалением легких и много дней металась в горячке. Меня навещал друг матери.
— Как его имя?
— Сильвен Брикар.
— Приходил только он?
— Нет, конечно, регулярно бывали врач и мама, но они вне подозрений.
— Мать способна на все ради своего ребенка.
— Вы с ума сошли!
— Вы правы, мы уходим в сторону. Забудем о вашем дневнике, этой таинственной голубой тетради. Вчера, в разговоре со мной, вы предположили, что Томассен был бы рад видеть своих компаньонов мертвыми.
— Совершенно верно, к тому же, он должен был знать о существовании Лулу. А ее ведь никто не опознал.
— И быть в курсе преступления Ришара Гаэтана.
— Смехотворная мысль! Гаэтан никогда бы не доверился шантажисту.
— Надо же, вы и об этом умолчали. Значит, Томассен шантажировал Гаэтана?
— Это очевидно. Как вы думаете, почему «Кутюрье дез Элегант» существует столько лет? Итак, мсье Легри, что вы решили?
— Я должен подумать. Свяжусь с вами позже. Я выйду здесь.
Фиакр остановился на углу моста Конкорд.
— Я могу вас отвезти…
— Благодарю вас, я хочу размять ноги.
Он шел по мосту на другой берег Сены, пинал носком ботинка камешки и напряженно размышлял.
— Чистой воды небылицы, — бормотал он себе под нос. — Эта женщина морочит мне голову.
Его быстрый, цепкий ум прокручивал разные варианты развития событий, он перебирал имена тех, кто мог прочесть личный дневник Софи Клерсанж, где она якобы изложила свой оригинальный план, говорил сам с собой, умолкал, рассуждал снова и снова.
— Мать, мадам Герен — возможно, Сильвен Брикар, что тоже вполне вероятно. Хромой: какой у него мотив? И почему две разных подписи: Анжелика и Луиза? Не понимаю. Жозеф прав: предоставим это дело Лекашеру… Нет, слишком рано, остается еще Томассен. Он замешан в убийстве? Или сам потенциальная жертва? Нужно встретиться с ним как можно скорее.
На улице Риволи Виктор свистом подозвал свободный фиакр.
Как высвободиться из объятий Таша, не разбудив ее? Виктор осторожно пошевелился и тут же замер: дыхание жены участилось, она что-то тихо пробормотала во сне. Шелковистые простыни обвивали их тела. Он спустил ноги на ледяной пол и оглянулся: Таша спала и видела сон, содержание которого он никогда не узнает. Ее тело вздрагивало, влажные губы шевелились, словно она вела с кем-то диалог.
Виктор торопливо оделся и написал ей покаянную записку: он вынужден уйти из дома, у него деловая встреча, о которой он забыл ей сказать, но обещает вернуться еще до полудня. Если задержится, придется придумать какую-нибудь отговорку.
Он прихватил с собой горбушку хлеба и яблоко. Угнездившаяся в глубине
Улица Фонтен медленно стряхивала с себя ночное оцепенение. Редкие прохожие брели по тротуару, сгибаясь под порывами ветра. «Сегодня воскресенье, и ты мчишься в цирк, совсем как в детстве, — сказал себе Виктор. — Но ты всегда ненавидел клоунские эскапады, над которыми хохотали другие мальчишки, они казались тебе вульгарными и даже опасными…»
Абсалон Томассен заперся в гримерке, надел сценический костюм, нанес на лицо крем и загримировался. На репетиции долгожданного номера должны были присутствовать директор Зимнего цирка, несколько машинистов, любопытствующие собратья по цеху и молодой акробат Василий, ученик Томассена.
В ротонде пахло опилками, навозом и пылью. Привычный запах помог Абсалону расслабиться, противный комок под ложечкой сразу же исчез. Но когда он снова поднял глаза к зеркалу и вгляделся в свое отражение, то почувствовал, как возвращается терзавший его всю ночь страх. Ужасное воспоминание об залитых кровью рисунках и надписи на трюмо удавкой стискивало горло, мешая дышать. Он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул через рот и почувствовал нестерпимую жажду. Но ни дыхательные упражнения, ни глоток свежей воды не помогли ему успокоиться.
В дверь постучал Василий: директор Франкони начал проявлять нетерпение. Абсалон сделал последнюю попытку прогнать из головы все мысли, как это делают пловцы перед прыжком в воду, но не сумел избавиться от ощущения, что с ним вот-вот случится удар.
Виктор без труда проник в цирк, прокрался к лестнице, которая вела к скамьям под конным фризом, и выбрал место у самой арены, чтобы оказаться как можно ближе к Абсалону Томассеном, когда тот закончит номер.
Свет свисающих из-под свода люстр освещал только нижнюю часть зала и арену, над которой реквизиторы натягивали страховочную сетку. Колосники оставались в тени, из которой выступали лишь кресла первых рядов с белыми деревянными спинками и красными бархатными сиденьями.
Человек во фраке и котелке уселся в одно из них. Виктор предположил, что он и есть директор, о котором говорил Жозеф. Потом его внимание переключилось на арену, над которой крутился на тросе артист, больше напоминавший марионетку, чем человека. «Странно, что не звучат фанфары», — подумал Виктор. Акробат с набеленным лицом зажимал зубами прицепленную к тросу пробку и крутился все быстрее и быстрее, его украшенное стразами трико сверкало разноцветными отблесками, превращаясь в огненную черту. Постепенно вращение замедлилось, акробат замер и перехватил трос мускулистой рукой, отведя его в сторону. В тот же момент молодой ассистент с силой толкнул к центру две трапеции, и они начали раскачиваться. Великий Абсалон находился метров на двенадцать выше. Когда первая из трапеций оказалась перпендикулярно полу, акробат нырнул в пустоту, ухватился за нее и снова полетел, потом мгновенно перехватил руки, сделал полуоборот и оказался лицом ко второй скользившей к нему трапеции. Он раскачался, выбросил тело вперед и на мгновение замер. В воздухе что-то мелькнуло, черный шар врезался ему в затылок, и Абсалон Томассен рухнул в страховочную сетку. Зал замер в изумлении, кто-то закричал, началась паника. Виктор вскочил, обшаривая взглядом трибуны, увидел метнувшийся к выходу силуэт и кинулся в погоню, расталкивая артистов и машинистов сцены. Он выбежал на бульвар Фий-дю-Кальвер, где оставил велосипед у будки контролера фиакров, и успел заметить хромого: тот вскарабкался на сиденье двуколки с надписью «Перевозки Ламбера» и послал лошадь в галоп.
«Хромой! Значит, это он», — подумал Виктор, подпрыгивая на сиденье велосипеда по булыжнику мостовой.
Погода, на его счастье, стояла сухая, экипажей было немного, и он не терял повозку из виду. Она свернула налево в первую же улицу и покатила в сторону бульвара Ришар-Ленуар.
Знает ли хромой, что за ним следят? Похоже, нет. Убийца пытается скрыться с места преступления, что вполне закономерно. Шлюзы моста Жеммап мелькали мимо один за другим, но натренированный глаз фотографа машинально отмечал детали, достойные быть запечатленными на пленке: хлопающее на ветру белье на веревке, шарманщик, ругающий пса, задравшего ногу на его инструмент, военный в красных брюках, обнимающий полногрудую дамочку.
Двуколка свернула на улицу Эклюз-Сен-Мартен. Виктор, стараясь держать дистанцию, обогнул тележку угольщика и съехал в водосточный желоб. Метров через двадцать у велосипеда лопнула задняя шина. Виктор чуть не задохнулся от злости, решил искать помощи на почте и тут заметил паренька лет двенадцати — тот стоял, сложив на груди руки и привалясь спиной к стене, и с любопытством наблюдал за происходящим.
— Эй, парень, хочешь заработать пять франков?
— Надо подумать.
— Половина сейчас, остальное — когда вернешься.
— Откуда?
— Видишь двуколку «Перевозки Ламбера», что застряла на перекрестке? Беги за ней следом, а если остановится, запомнишь название улицы, вернешься к почте и скажешь мне. Поторопись!
Мальчуган зажал в кулаке монетки и стартовал со скоростью, удивительной для столь юного создания. Виктор подумал, что вряд ли снова его увидит: даже если предположить, что мальчишка захочет получить остаток денег, преследование хромого может увести его аж до самого Пантена, если не дальше. Еще пять франков — так недолго и разориться — помогли ему уговорить торговку скобяным товаром присмотреть за его велосипедом.
«Нужно немедленно вызвать Жозефа, пусть даже ситуация выглядит безнадежной».
Кэндзи в крайнем раздражении повесил трубку. Когда же графиня де Салиньяк запомнит, что по воскресеньям книжный магазин закрыт? Дама, которую он втайне от Жозефа тоже называл «бабищей», жаждала сию же минуту получить книгу о воспитании, которую не единожды заказывала. «Она так настойчива, потому что сама не получила никакого воспитания», — подумал Кэндзи, поднимаясь к себе. Его дочь и зять еще спали, а может, просто нежились в постели. Эфросинья — благодарение Небу! — отправилась со своей товаркой по Центральному рынку в театр Шатле на представление «Сокровища раджей», избавив Кэндзи от своего присутствия.
Он лег в горячую ванну, расслабился телом и душой и попытался представить, как Джина раздевается в его холостяцкой квартирке на улице Эшель, для которой идеально подошли подобранные ими шторы. Вот сейчас упадет последнее препятствие из тончайшего батиста, и он увидит корсет на китовом усе, облегающий бедра и приподнимающий грудь (он уже успел украдкой полюбоваться глубокой ложбинкой в магазине на Бульварах!). В дверь постучали. Он решил не отвечать. Стук повторился. Кэндзи кинул на пол махровое полотенце, надел халат и открыл дверь.
— Сегодня воскресенье, — рявкнул он в лицо Жозефу. Тот был полностью одет и почему-то выглядел озабоченным. — Что-то случилось? Айрис?
— Я промучился всю ночь. Как одержимый. Вы, случайно, не знаете, кто такой Вельпо?
— Вы что, издеваетесь?
— Да нет, что вы, клянусь, у меня и в мыслях ничего такого не было. Я просто не решился идти среди ночи на склад, а вы ведь ходячая энциклопедия, вот я и подумал…
Польщенный Кэндзи сдержал раздражение.
— Он был знаменитым хирургом, специалистом по трепанации черепа. Почему, черт побери, вы им интересуетесь?
— Это для моего романа. Премного вам благодарен.
— Тогда ответьте на звонок, — буркнул Кэндзи и закрылся в ванной, совершенно уверенный, что снова звонит графиня де Салиньяк.
Жозеф медленно спускался по винтовой лестнице. Его мысли были заняты не имеющим решения математическим уравнением. Звонила Таша, она была недовольна и исполнена подозрений. Неужели обязанности книготорговца действительно обязывают Виктора отлучаться из дома в воскресное утро? В полумраке торгового зала перед мысленным взором Жозефа возник Зимний цирк. Он кашлянул и прикинулся несведущим, а потом крикнул — так, чтобы было слышно на другом конце провода:
— Да, дорогая, уже иду! Извините, мадам Таша, меня зовет Айрис.
Не успел он положить трубку, как раздался новый звонок. Это был взволнованный до крайности Виктор.
— Я уже час не могу дозвониться, у вас все время занято! Вы меня слушаете? На Абсалона Томассена покушались во время репетиции, он ранен, возможно, даже умер. Я проследил за нападавшим, это хромой. Мне пришлось выйти из игры — я проколол шину и… Подождите.
Жозеф услышал, как его шурин что-то с кем-то обсуждает. Голос у его собеседника был высокий и визгливый.
— Мальчишка довел его до улицы Бюрнуф, — возбужденно сообщил Виктор, — это рядом с улицей Монжоль! Бегу туда, присоединяйтесь.
— Улица Монжоль? Не там ли живет… — Туман рассеялся, и уравнение явилось Жозефу во всей своей красе. — Виктор! Думаю, я нашел…
Но тот уже повесил трубку.
— Черт возьми! — воскликнул Жозеф. — Никогда меня не дослушает! Если я не вмешаюсь с револьвером, этот шут попадет в переделку… Куда он его подевал?
Жозеф помнил, что после батиньольского расследования [355]застукал Кэндзи, когда тот прятал оружие в один из ящиков бюро. Он начал обыскивать ящики один за другим, с трудом сдерживая желание вывалить их содержимое на пол. В конце концов пистолет обнаружился под книгой счетов за 1890 год. Жозеф схватил его, волнуясь, как новичок во время первой в жизни перестрелки. Одно плохо — он не умеет обращаться с этой игрушкой. Ну почему нельзя на время превратиться в гнусного Зандини, который так ловко владеет оружием!
— Будет драчка, — прошептал он, словно эти простые слова могли наделить его храбростью и меткостью.
Жозеф отодвинул засов, надеясь, что ни один вор не воспользуется моментом, чтобы стянуть несколько книг, пригнулся и выскользнул на улицу, не потревожив колокольчика.
Айрис переживала кошмар наяву. Она стояла на верхней ступеньке лестницы и слышала часть разговора, а потом, не в силах двинуться с места, наблюдала за поисками Жозефа и его поспешным бегством. Она уже некоторое время догадывалась, что ее муж и Виктор ведут расследование, но не хотела вмешиваться. Как же теперь исправить ошибку? Она босиком, прямо в ночной кофте и юбке, подбежала к телефону и назвала телефонистке номер. Таша ответила почти сразу, и, выслушав Айрис, страшно разозлилась:
— Так я и знала! В день моей выставки любовница Ломье произнесла в разговоре с Виктором загадочные слова. А Жозеф выдал себя, назвав мне адрес убитого кутюрье. Они на улице Монжоль? Где это?
— Таша, Жозеф взял папин пистолет…
— Кто это тут покушается на мое оружие? — поинтересовался Кэндзи, незаметно подойдя к Айрис со спины.
Она вздрогнула и выронила трубку.
— Жозеф. Боже мой! А что, если их обоих ранят?
— С кем ты говоришь?
— С Таша.
Кэндзи отобрал у дочери трубку.
— Таша, это Кэндзи. Я предупрежу полицию. До свиданья. — Он посмотрел на дочь. — Улица Монжоль, ты уверена?
Айрис кивнула. Кэндзи набрал четырехзначный номер.
— Мадемуазель, соедините меня с кабинетом инспектора Лекашера, бульвар Пале, семь, это вопрос жизни и смерти. — Кэндзи ждал, нервно постукивая кончиками пальцев по краю бюро. — А ты, детка, возвращайся в постель и думай о ребенке, — велел он Айрис. — Алло, инспектор Лекашер? Кэндзи Мори у аппарата.
Виктор добрался до улицы Монжоль быстро. Он надеялся, что ноги его больше не будет в этом сомнительном квартале, и вот теперь снова бежал по грязным тротуарам в сторону улицы Бюрнуф. На глаза ему попались два сорванца: они пытались попасть из рогаток в голубя. Виктор пришел в негодование.
— Как вам не стыдно!
— А что такого, мсье, мы тренируемся. Отец Бонифас рассказывал нам о Давиде и Голиафе! Это из Библии!
Виктор побежал дальше, пока не заметил двуколку с надписью «Перевозки Ламбера»: он был на месте. Постучал в дверь, но ему не ответили. Он повернул ручку и вошел. В приемной не было никого, кроме прелестной голубоглазой девчушки с одноногой куклой, с которой они познакомились, когда Виктор впервые посетил это сомнительное местечко.
— Ты видела отца Бонифаса?
— Ну да, он ужас как спешил, снял сутану и закрылся вон там — в комнате, где нас лечит, а другой как ударит, и вломился, но отец Бонифас выпрыгнул в окно, а тот тоже прыгнул и едва челюсть не своротил, нога-то у него хромая.
— Куда они побежали?
Девчушка пожала плечами.
— Они мне не сказали.
Обескураженный Виктор полез в карман.
— Вот, держи, купишь себе конфет, — сказал он и протянул девочке последнюю монетку.
— Ой, спасибо, мсье. На вашем месте я бы сходила в грот.
— В какой грот?
— На холмах Шомон. Когда легавые устраивают облаву, отец Бонифас велит нам прятаться в гроте, — пояснила она, перебирая грязными пальчиками волосы куклы. — Это хорошее укрытие, с водопадом. Летом там здорово купаться. А зимой никто туда не ходит, только бандиты разбираются друг с другом, потому что легавые…
Она подняла глаза и увидела, что ее собеседник исчез.
Корантен Журдан был близок к цели: не зря он уже много недель рыскал по залитому дождем, грязному городу. Нога смертельно болела, но он не останавливался ни на секунду. Тот, за кем он гнался, был немолод и грузен, но передвигался на редкость шустро. Этот человек стремительно преодолел лестницу на улице Аслен и помчался по улице Боливар. Ногу свело судорогой, и это заставило Корантена остановиться. Он перевел дыхание и ринулся влево.
Незнакомец намного опередил его и продолжал бежать, ни разу не обернувшись. Корантен ускорил шаг и увидел, как тот перепрыгнул через решетку на пустырь. Тяжело дыша, прижав локти к телу, Корантен устремился следом. Пока он путался в высокой траве и спотыкался на камнях, здоровяк исчез из виду. Корантен выругался, поскользнулся и полетел вперед, едва успев выставить руки, чтобы смягчить падение. Потом с трудом поднялся на ноги, взобрался на горку и увидел озерцо, окруженное валунами, на вершине которых был сооружен маленький храм в греческом стиле. Чуть ниже начинался металлический мостик. Корантен словно оказался далеко от Парижа. Незнакомец испарился. Где его теперь искать? Он мог как спрятаться где-то поблизости, так и уйти дальше.
«Ты где-то там, — думал Корантен, — ты измотан не меньше меня. И не рассчитывай, я не отступлюсь».
Он опустился на скамейку, чтобы дать себе передышку, и стиснул зубы, пытаясь отвлечься от ноющей боли в ноге. Отступиться, почти добравшись до цели, означало бы нарушить данное себе слово, а он поклялся довести дело до конца, чего бы это ему ни стоило. Значит, нужно наплевать на боль и обследовать весь парк с упорством, которое когда-то помогало ему справляться с волнами.
Тяжело хромая, он обошел вокруг озеро с утками, потом взобрался на поросший кедрами холм. Заросшая мхом тропинка привела его к пустующему ресторанчику. Расставленные среди деревьев бронзовые скульптуры словно следили за его передвижениями. Внезапно в воздухе разлетелся сноп искр: из туннеля выкатился локомотив, волоча несколько вагонов. Ну вот: беглец наверняка воспользовался кольцевой железной дорогой.
Оказавшись на верху каменной арки, Корантен вдруг увидел вход в искусственный грот: в заросший папоротниками овраг низвергался водопад, тут стоял влажный полумрак, с потолка свисали гроздья сталактитов, создавая впечатление сказочной пещеры. Лиловый верхний свет отбрасывал светлые блики на стены колодца, где с выступов свисали лианы и торчали корни. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Справа раздался какой-то скребущий звук, рядом как из воздуха материализовалась темная фигура, и Корантен инстинктивно, не глядя, парировал удар. Цепкие руки обхватили его за пояс и оттолкнули. Корантен бешеным усилием вырвался, повернулся лицом к противнику, но удар кулаком тут же отбросил его к шероховатой стене. Он упал. Враг сдавил сильными руками его шею, но он выгнул спину и высвободился, не собираясь сдаваться.
Вокруг гостиницы «Бухарест» прохаживались жрицы любви и сутенеры с бандитскими рожами. Гнусный Зандини обменялся с ними парочкой сомнительных шуток, достал нож и принялся небрежно ковырять в зубах. Жозеф молился только об одном: как можно скорее разыскать Виктора и сообщить, о чем он догадался. Он ощупал лежавшее в кармане оружие и, поклявшись дорого отдать свою жизнь, наконец собрался с духом и спросил у наименее отвратительной из девиц:
— Я ищу улицу Бюрнуф…
— На что она тебе сдалась, малыш? Тут вовсе не хуже! Ну разве он не милашка, девочки?
Она погладила его по щеке. Жозеф отшатнулся и покраснел как рак. Девицы окружили его, подмигивая и пытаясь украдкой прикоснуться к спине.
— Всегда мечтала приласкать горбуна! Может, наконец повезет! — выкрикнула одна и вцепилась Жозефу в плечо.
— Не раскатывай губы, Чарлина, «буфера» у тебя такие, что красавчик в койке не уместится! — взвизгнула другая.
— Не слушай их, — посоветовала третья, — надушились, разрядились, рожи размалевали, а приглядеться — отрава отравой!
— Заткнись, Ринсетта! Сама-то ты не сильно корячишься, все больше дрыхнешь!
Беседа принимала опасный оборот, дамы распалились, каждая тянула несчастного Жозефа к себе, и он боялся, что его разорвут на части. Толстяк с красным шарфом на шее решил вмешаться.
— Довольно, девочки, этот господин тут не ради ваших прекрасных глаз, оставьте его в покое!
Жозеф удивился, когда девицы, пусть и нехотя, но подчинились, и испугался, что попал из огня да в полымя.
— Вот что, паренек. Мы с тобой раздавим бутылочку — ты платишь! — а потом сыграем в бонто. [356]Но чтобы без фокусов — сдается мне, что ты нечист на руку. Я — Огюст Баландар, старьевщик, пират и печник. А ты кто будешь?
— Жо… Жозеф Пиньо, книготорговец.
— Привет, Жожо, ты мне нравишься, готовь деньги, заплатишь за красненькое.
Жозеф покорно полез в карман за монеткой — он был слишком хорошо воспитан, чтобы отказать, но тут раздалась трель свистка, и все вокруг пришло в волнение.
— Легавые! — крикнул кто-то, и тротуар мгновенно опустел. Девки, сутенеры, прочая шантрапа и даже случайные прохожие — все предпочли смыться, лишь бы не иметь дела с представителями власти.
Жозеф не сильно расстроился, когда его несостоявшийся собутыльник сиганул через ограду палисадника, скрываясь от облавы. Обрадовавшись, что его не облапошат в бонто, он выхватил пистолет и начал размахивать им, как если бы в одиночку отбил пиратскую атаку.
Чей-то голос с иронией произнес у него за спиной:
— Будьте осторожны, мсье Пиньо, с этим пугачом нужно обращаться аккуратно. Если он заряжен… — Инспектор Лекашер с задумчивым видом поглаживал обшитые шнуром петлицы своего доломана.
Его подчиненные тем временем пытались изловить сутенеров. Звенело разбитое стекло, в воздухе летали табуретки и стулья. Полицейские оскальзывались на объедках, злобно рычала собака, беззубая седая старуха вопила, потрясая над головой суковатой палкой. И только Лекашер сохранял полную невозмутимость.
— Итак, мсье Пиньо, не желаете ли объясниться? Думаю, должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы мсье Мори попросил меня немедленно вмешаться. Он заявил, что вы и мсье Легри якобы находитесь в смертельной опасности. Где, кстати, ваш товарищ?
Жозеф спрятал, оружие и, проигнорировав вопрос инспектора, Принялся приглаживать растрепанные белокурые волосы.
— Вы, часом, не онемели, мсье Пиньо?
Голубоглазая девочка протиснулась между дерущимися, подошла к Лекашеру и сообщила, раскачивая за волосы одноногую куклу:
— А я знаю, куда они пошли.
…Виктору казалось, что сердце у него вот-вот выскочит из груди, и он горько сожалел о своем велосипеде. Интересно, если его хватит удар, устроят ему пышные похороны? Кто придет поплакать над гробом? Таша, конечно, Кэндзи, Жозеф, Айрис… Кто еще?..
Вопреки опасениям, до грота он добрался живым, только ноги дрожали от напряжения. Виктор прищурился и различил вдалеке две расплывчатые фигуры: один человек лежал на земле, другой не давал тому подняться, поставив ему ногу на грудь. Виктор собрал последние силы, ринулся в драку, замахнулся для удара, не попал, ему двинули в челюсть, он вцепился обидчику в волосы и дернул что было сил. Противник пошатнулся, но успел еще раз ударить, после чего тяжело шлепнулся на землю и уже не встал. Губы у него распухли, глаз заплыл, рубашка была разодрана в клочья.
— Я вас узнал! — крикнул Виктор.
Отец Бонифас распрямился, его лицо побагровело от ярости, но, к своему удивлению, Виктор разглядел на нем иронию.
— Кто бы мог подумать, мсье Легри! О, да у вас кровь идет из носа, я, кажется, перестарался. — Он кивнул на лежащего без чувств человека. — Не беспокойтесь, он скоро очухается, я его только оглушил. Нечего было путаться у меня под ногами! Самое забавное, что я даже не знаю его имени.
— Возможно, Ламбер, так написано на его тележке. Итак, пастух своих овец, будущий царь Давид — это вы?
— Я вас не понимаю…
— «И опустил Давид руку свою в сумку, и взял оттуда камень, и бросил из пращи, и поразил филистимлянина в лоб», [357]— процитировал Виктор.
— Браво, мсье Легри, вы отлично знаете Ветхий Завет.
— Мой батюшка был весьма строг в вопросах религиозного воспитания.
— Как давно вы меня подозреваете?
— С недавних пор. Я встретил ватагу мальчишек, сражающихся с голубями. Вы прирожденный учитель фехтования.
— Тут нет моей заслуги, я вырос в деревне. — Без сутаны отец Бонифас выглядел моложе. — Я очень любил Лулу, она была моей протеже. Я знал, что она и Софи играют с огнем, но и вообразить не мог… — Его голос звучал спокойно, даже обыденно.
— В вас есть что-то, чего я не могу разгадать, — сказал Виктор.
— Я должен был предвидеть, что мне не победить хорошего шахматиста в этой партии. Вы, без сомнения, лучше меня разбираетесь в природе человека, мсье Легри. Наверное, жаждете узнать мои мотивы? — Отец Бонифас широко улыбнулся, но Виктор понял: у лжемиссионера есть какой-то план. — Эрманс Герен попросила у меня совета. Во время болезни Софи Клерсанж она поддалась искушению — прочла ее дневник — и встревожилась. Я счел, что речь идет о шутке, о желании взять реванш. К тому же не мог поговорить с Софи, не нарушив тайну исповеди доверившейся мне женщины. Кто знал, какой ужасный оборот примут дальнейшие события.
— Так вы знаете мадам Герен! А ведь утверждали обратное!
— Мне требовалось время, чтобы помочь Томассену исполнить последний трюк! Эрманс Герен мой друг, мы сблизились во время процесса 1891 года. Она позвала меня, когда Софи заболела, все-таки я врач, хоть и без диплома, да ведь ставить горчичники — невелика наука. Во всем виноваты вы, мсье Легри, ничего бы не случилось, не расскажи вы мне об убийстве Лулу. Именно вы разворошили муравейник. Я не знал, кто из троих негодяев совершил то гнусное злодеяние, и убрал их всех, чтобы уберечь Софи. С Лагурне я оплошал, видно, утратил навык, но в конце концов все вышло так, как я задумал.
— Но вы — слуга Господа… Как вы могли дойти до такой крайности?!
— Все мы Божьи твари, мсье Легри. Вот вы — умный человек, а тоже судите по внешности. Чтобы усыпить бдительность простых смертных, достаточно надеть сутану!
— Так вы не священник!
У вас есть дети, мсье Легри?
— Нет… То есть, пока нет.
— Наступит день, когда вы поймете, что отеческая любовь способна толкнуть человека на преступление. Я не увлекаюсь цитированием, но питаю слабость к Лактанцию, [358]этому «христианскому Цицерону». Знаете, что он написал более полутора тысяч лет назад? «Некоторые люди, весьма немногочисленные, начали прибирать к своим рукам все, что было жизненно необходимо человечеству… они возвысились над всеми остальными и стали отличаться от них одеянием и оружием».
Отец Бонифас смотрел победителем.
— Мне надо было выжить. Война разлучила меня с женой и дочерью, и между нами выросла темная, глухая стена. Все годы изгнания я мечтал только об одном — увидеть их снова. Пусть морализаторствуют те, кто творит неправедное правосудие, надев маску законника.
Пока они вели тихую беседу у входа в грот, Корантен Журдан очнулся и встал на четвереньки. Опустив голову, постоял так несколько секунд, потом медленно распрямился и отступил в темноту.
— Но почему вы подписали послание в комнате барона именем Луиза? — спросил Виктор.
— До чего же вы педантичны, мсье Легри! Таков был план Софи, и я в точности ему следовал. Я знал, что она хочет уничтожить сокровища этих милых господ под псевдонимом «Анжелика», но не мог угадать, с кого девочка решит начать, вот и прикрылся именем «Луиза», чтобы замести следы.
— А как вам удалось проникнуть на улицу Варенн?
— Это было просто. Я отрекомендовался кузеном приходского кюре и сказал, что пришел соборовать барона. Он указал мне, где находится ключ от тайного кабинета.
— Полагаю, в доме Ришара Гаэтана вы действовали так же?
— Нет, мне помешала полиция.
— А у Томассена?
— Это было рискованно и заняло много времени. Я открыл дверь черного хода цирка отмычкой. В тот момент, когда я уносил оттуда ноги, появился этот… Куда он подевался?
Они обернулись: грот был пуст.
— Он не мог далеко уйти, — пробормотал отец Бонифас.
— Не думаю, что стоит тратить время на его поиски! — раздалось совсем рядом. На них холодно взирал окруженный свитой полицейских инспектор Лекашер, а из-за его широкой спины торжествующе улыбался Жозеф.
— Я все понял, когда вы позвонили, пат… Виктор! Студент-медик плюс Вельпо плюс трепанация равно отец Бонифас! Изящная формула, правда? Священник — родной отец Со…
Виктор грозно взглянул на Жозефа, и тот замолчал.
— С вами мы побеседуем в префектуре, господа, — объявил инспектор Лекашер, кинув в рот горсть карамелек. — Вперед!
На отца Бонифаса надели наручники и усадили в тюремную карету.
Голубоглазая девчурка замерла перед входом в грот, укачивая на руках одноногую куклу.
— Их было трое…
— Я бы сейчас охотно выпил коньяку, — объявил Виктор.
— А я ограничусь вашим любимым коктейлем. Вермут с кассисом, пожалуйста, побольше кассиса и поменьше вермута, — попросил Жозеф, обращаясь к хозяйке «Потерянного времени».
Виктор попросил его как можно подробнее рассказать, какие показания он дал в полиции.
— Говорю же вам, я целиком и полностью подтвердил ваши слова! Не беспокойтесь, я быстро выучил урок!
— Вы упоминали про Лулу?
— Да, и сказал, что ничего на нее не нарыл. Остается надеяться, что ни Мирей Лестокар, ни этот, как его… Ганаш не опровергнут мои показания.
— Гамаш. Его фамилии Гамаш. Им нет никакого резона это делать. Мими боится полиции, Альфред Гамаш рискует потерять работу, а Мартен Лорсон и вовсе будет вести себя тише воды, ниже травы. Итак, вы все взяли на себя?
Жозеф с притворно сокрушенным видом поднял стакан.
— Я пожертвовал собой. Заявил Лекашеру, что прочел в газете, в разделе криминальной хроники, сообщение об убийстве молодой женщины у заставы Ла Виллетт. Детали этого дела были необходимы мне для нового романа, и я против вашей воли вовлек вас в расследование. Но вам ничего не удалось разнюхать, и тогда я переключился на несчастный случай с бароном де Лагурне в Булонском лесу… Словом, всему виной моя дурацкая привычка делать вырезки из газет!
— Значит, вы по собственной инициативе вели расследование в эзотерических кружках, связанных с «Черным единорогом», — заключил Виктор, потягивая коньяк.
— Угу. Слушайте дальше. Мы пошли на похороны барона, но ничего полезного я там не выведал, и интерес к убийствам заставил меня обратить внимание на историю с кутюрье Ришаром Гаэтаном. Приятели-журналисты держат меня в курсе событий, и я раньше, чем полиция, узнал, что этот тип отправился в мир иной не без посторонней помощи.
— Полагаю, вы решительно отрицали, что посетили дом номер 43-бис по улице Курсель?
— О да! Зато я поведал Лекашеру, как обнаружил, что этот самый Гаэтан был напрочь лишен творческого таланта, а модели на самом деле создавал его друг Великий Абсалон, и предложил вам отправиться в Зимний цирк и побеседовать со знаменитым акробатом. Так вы и оказались там в тот самый злополучный для Томассена день.
— И погнался за человеком, который тюкнул его по затылку, то есть за отцом Бонифасом, а тот привел меня в квартал Монжоль, куда я вызвал на помощь вас.
— Лекашер устроил мне такой разнос!..
— Мне тоже досталось, хотя только благодаря нам ему удалось схватить преступника. Из нас вышла славная парочка лжецов, Жозеф.
— Что да, то да, только ведь правда может завести далеко — даже в тюрьму. Но что будет с нами, если Сильвен Брикар или Эрманс все-таки расколются?
— Брикар — тертый калач, он никогда не скомпрометирует себя, чтобы не лишиться кругленькой суммы пенсионных выплат. Вдова будет защищать свою дочь Софи, а та, я уверен, предпочтет остаться в стороне.
— А хромой?
— Скорее всего, он любовник Софи, по части тайн эта дамочка даст нам сто очков вперед.
— Вы забыли о баронессе Клотильде!
— Вовсе нет, — возразил Виктор. — Она не дала согласия ни на вскрытие мужа, ни на обыск в особняке. Видимо, ее не волнует, как умер барон, и она хочет мирно доживать свой век в обществе сына и заветного шприца в кругу семьи невестки, которая готова оплачивать ее долги.
— Значит, дело закрыто! Да уж, повезло с нами отцу Бонифасу! Мы умеем запудрить людям мозги!
— Надо отдать ему должное — он ни словом не обмолвился о нашей роли в этом деле.
— Но ведь мы скрыли подробности убийства Лагурне!
— Незачем добивать отца Бонифаса. Я понимаю его мотивы.
— Вечно у вас убийцы оказываются правы! Вы и впрямь странный человек: сначала загоняете их в угол, а потом только что не оправдываете! Этот старик прикончил троих!
— Он защищал дочь, которую любит, хотя не растил и не воспитывал, и хочет, чтобы она была счастлива. Я нанял для него одного из лучших адвокатов. Тот сумеет растрогать публику, заявив, что, узнав о смерти Лулу…
— Эта версия не пройдет, — перебил его Жозеф, — ведь никто не востребовал тело девушки с крашеными волосами!
— …Узнав об убийстве Лулу, — невозмутимо продолжил Виктор, — за которой скрытно наблюдал, наняв для этой цели типа из квартала Монжоль, отец Бонифас решил применить ветхозаветный закон: око за око, зуб за зуб.
— А вы умеете подать факты! Что-то мне расхотелось пить. — Жозеф отставил стакан — у него и от нескольких глотков закружилась голова. — Уф, хорошо… Можно наконец вернуться домой, к тихой и спокойной семейной жизни.
— Воля ваша, а мне нужно нанести последний визит.
— Кому?
— Мадам Герен. Я, конечно, записной лжец, но при этом редкий педант. Некоторые детали этой истории остались невыясненными, и кондитерша может меня просветить.
Жозеф колебался не больше пяти секунд: он догнал Виктора на набережной Малакэ.
— Шикарный горошек по пять су за ливр!
— Куча салата за восемь су! На выбор!
— Э-ге-гей! Вы только взгляните, какая картошечка! Купите пять кило — получите котелок масла!
Прилавки тянулись вдоль улицы Ланкри по обе стороны мостовой. Жозеф с вожделением вдыхал запахи жареных каштанов и ванили. Из шарманки лились звуки мелодии из оперетты «Дочь тамбурмажора», [359]какой-то старик, держа подмышкой два альбома с золотым обрезом, яростно бранился со старьевщиком:
— Десять су за Поля Феваля?! [360]Да это чистое безумие!
— Побереги красноречие! Сам знаешь, больше откладывает вовсе не тот, кто больше зарабатывает!
«Нужно запомнить это выражение, пригодится для следующего романа, — подумал Жозеф. — Нет ничего лучше таких вот подслушанных диалогов!»
— Прибавьте-ка шагу, — поторопил его Виктор. — Мы должны застать птичек в гнездышке.
Но когда они добрались до улицы Винегрие, их ждало разочарование.
— Закрыто. Никого… — констатировал Жозеф, кивнув в сторону «Синего китайца».
— Что ж, тогда отправимся на улицу Альбуи.
Они долго звонили в дверь, прежде чем створка окна на первом этаже приоткрылась. Вид у Эрманс Герен был враждебный.
— Чего вам надо? Мало того, что уже натворили? — буркнула она.
Виктор снял шляпу и незаметно ткнул локтем Жозефа, чтобы тот последовал его примеру.
— Мадам Герен, — начал он, — мы здесь, чтобы принести вам свои извинения. Произошло досадное недоразумение. Мы бы очень хотели побеседовать с вашей дочерью Софи.
— Ее здесь нет. Уходите!
— Я настаиваю, мадам. Я нанял знаменитого парижского адвоката мэтра Массона защищать отца Бонифаса. Все расходы, разумеется, беру на себя.
Эрманс Герен только еще больше нахмурилась.
— Мадам Герен, нас направил к вам отец Бонифас. Он рассказал нам про дневник. Прошу вас, впустите нас, это очень важно. Клянусь: ни вы, ни ваша дочь не будете втянуты в судебное разбирательство.
— Почему я должна доверять вам? — бросила она.
— Вот письмо от мэтра Массона, и другое, от отца Бонифаса, его почерк вам знаком… У полиции нет против него ни одной реальной улики, одни лишь подозрения. Он совершил ошибку, признав, что убил Ришара Гаэтана и Абсалона Томассена.
— Что ему грозит?
— Учитывая обстоятельства, присяжные наверняка будут к нему снисходительны. Ни вас, ни вашу дочь свидетельствовать не заставят, ваши имена не будут звучать на процессе. Мы — лишь посредники. Но ваши анонимные показания помогут отцу Бонифасу.
Эрманс Герен несколько секунд смотрела на листки в руках Виктора, потом закрыла окно и распахнула дверь.
Они вошли в тесную гостиную, где мирно тикали мраморные часы. Хозяйка жестом пригласила их устроиться на козетке, а сама присела на краешек глубокого кресла.
— Все же странно, знаете ли, — произнесла она, постукивая пальцем по конвертам, — когда больной сам просится в больницу. Это дурной признак.
— Не будьте пессимисткой, мадам. Расскажите нам все.
— Вас и вправду интересует история моей жизни?
На нее неожиданно нахлынули воспоминания: вот ей семнадцать, она наивная, восторженная девушка… Эрманс машинальным движением схватила вязанье, спицы замелькали в ее руках.
— Я почти не знала своего отца, он умер, когда мне было восемь лет. У матери на руках осталось пятеро детей. Друг отца Марсель Герен, кондитер из Латинского квартала, дал мне работу продавщицы — у него была еще одна лавочка на улице Винегрие. В молодости не боишься никакой работы, но и развлекаться умеешь. Мы с компанией друзей встречались по вечерам и веселились от души. Я встретила Жюльена Колле, красивого двадцатилетнего парня. Его лучшим другом был Сильвен Брикар, служащий с улицы Винегрие. Он тоже за мной ухаживал, но я выбрала Жюльена. Он хотел стать врачом, но был беден и ночами учился сам, по книгам, а днем работал у стеклодува. В конце 1869 года мы стали жить вместе. Я забеременела. Софи родилась через несколько дней после начала войны с Пруссией. Жюльен завербовался…
Вязанье напоминало лохмотья с обтрепанными рукавами.
— Я получила от него всего одно письмо, перед капитуляцией императора. А потом ждала, тоскуя, — год, другой… Он исчез. Так что, когда Марсель Герен сделал мне предложение, я согласилась. Он позволил Софи жить с нами, но удочерить ее не захотел — надеялся, что я рожу ему наследников. В марте 1873-го с Марселем случился апоплексический удар, и я осталась вдовой с кучей долгов. Пришлось продать квартиру, лавку в Латинском квартале и заложить магазин на улице Винегрие. Выручил меня Сильвен Брикар. Он нашел нам скромное жилье в проезде Дюбай. Я его не любила, но нуждалась в защите и заботе. По Жюльену я траура не носила, потому что продолжала надеяться. Всегда продолжаешь надеяться, если нет никаких доказательств смерти.
Вязанье ожило и зашевелилось, словно потягивающийся после сна кот. Спицы в руках Эрманс так и мелькали.
— Софи исполнилось двенадцать лет, пора было подумать о ее образовании, и я отправила дочку в монастырь в Эперноне. Там жил один из моих братьев. Мне тяжело было расставаться с Софи, но что уж тут поделаешь… Жила я экономно и со временем сумела скопить на садовый домик на улице Альбуи. Как-то раз, утром, мне принесли письмо. Речь в нем шла о Жюльене, меня приглашали на свидание. Я было решила, что это чья-то злая шутка, но все-таки пошла. Я не сразу узнала ожидавшего меня мужчину, так он изменился. Располневший, в белой миссионерской сутане. Но это был он, мой Жюльен. Он сказал, что долго колебался, прежде чем связаться со мной, — не хотел нарушать мирное течение нашей с Софи жизни. Прошло тринадцать лет, и вот он стоял передо мной, мой Жюльен! Все вмиг вернулось — близость и страсть… Оказалось, что он дезертировал, отправился на юг, в Марсель, нанялся коком на рыболовное судно и добрался до Алжира. Там он прожил целый год, работал, где придется, и мечтал вернуться в Париж, чтобы разыскать меня. Но из-за Коммуны и того, что случилось потом, возвращаться во Францию было опасно. Жюльен решил затаиться где-нибудь в захолустье. Часть пути он проделал вместе с одним миссионером, который направлялся в пустыню. Однажды того священника — его звали Анри Бонифас — укусила змея. Жюльен пытался его спасти, но не преуспел — отец Бонифас умер. И тогда мой Жюльен решил: он наденет сутану и станет другим человеком. Никто его за это не упрекнет, ведь отец Бонифас был одинок как перст.
Эрманс Герен подняла вязанье, встряхнула, как тряпичную куклу, положила на колени и разгладила ладонями.
— Жюльен добрался до миссии и не нашел там никого, кроме чернокожих рабов. Он остался с ними, построил больничку, жил там и работал. Прошло много времени. Однажды появились французские солдаты, и Жюльен узнал от них об амнистии. Он решил поехать во Францию и взглянуть на дочь, не объявляя ей, кто он. Жюльен поселился в квартале Монжоль, там живут люди нелюбопытные. Он посвятил себя беднякам и детям. Мы встречались у него. Брикар меня бросил — не знаю, из ревности или ему просто надоела такая жизнь.
Вязанье соскользнуло на пол, но Эрманс не стала его поднимать.
— Когда в 1891-м судили Софи и ее подружку Лулу, Жюльен, ну, то есть отец Бонифас, давал свидетельские показания. Сильвен ни о чем не догадался, а Софи так и не узнала, что этот священник — ее отец. Он же лечил ее, когда она заболела после приезда из Америки. Приходил в гражданском платье и осматривал ее. Потом я прочла дневник моей девочки и ужасно испугалась. Я рассказала все Жюльену, он тоже его прочел и сказал, что все это чепуха, но он проследит, чтобы наша дочь не натворила глупостей. Вот только Софи и Лулу его опередили и…
— Дневник у вас?
— Да. Но я вам его не отдам.
Виктор напустил на себя безразличный вид, а Жозеф опустил глаза, словно его внезапно заинтересовали узоры на ковре.
— Вокруг Софи и вас, мадам Герен, все время ошивается какой-то человек, он хромой, — тихо произнес Виктор. — Какова его роль в этой истории? Он тоже читал дневник?
Кукольно-голубые глаза Эрманс блеснули.
— Очень может быть, — ответила она. — Иначе зачем бы ему следить за Софи? Похоже, это он спас ей жизнь.
— А можно хотя бы взглянуть на дневник? Ведь именно с него все и началось.
— Нет, это личное.
— Мадам, я чувствую свою ответственность, больше того, отчасти даже вину в том, что произошло. Разумеется, вы не обязаны показывать дневник, можете сжечь его прямо сейчас, но мне очень важно узнать правду, ведь именно я заварил всю эту кашу, пусть и ненамеренно.
Эрманс Герен бросила на него насмешливый взгляд, подхватила юбки, на удивление резво взобралась на стул, пошарила на буфете и спрыгнула на пол с голубой тетрадью в руке.
— Возьмите, господа, но, когда будете читать, помните: у каждого есть тайны, а жизнь похожа на пряжу — одна петля лицевая, другая изнаночная.
Она протянула Виктору потрепанную школьную тетрадку: некоторые странички были скреплены заколками для волос. Виктор пристально взглянул на мадам Герен и кивнул. Она успокоилась и добавила:
— Это я уговорила Софи завести дневник, сказала — так будет легче разобраться в своих чувствах. Моя дочь похожа на отца, такая же импульсивная, и я надеялась уберечь ее от беды… На тех страницах, что скреплены, — ее размышления о себе, они не имеют отношения к интересующему вас делу. Можете читать вслух, мсье, чтобы он тоже слышал. — Эрманс кивнула на Жозефа.
Виктор так и поступил. Первые страницы тетради были вклеены совсем недавно.
1893.
Я начинаю с конца.
Облака напоминают большие белые волны. У подножия горы растут апельсиновые рощи, в воздухе стоит цветочный аромат. Такой покой… Эта тишина утоляет мою печаль. Я потеряла друга. Где ты, Сэм? Плывешь в вечерней синеве между двумя мирами?
Наконец-то все закончилось. Я выслушала приличествующие случаю соболезнования, похороны были пышными и торжественными, как того хотел Артур Мэтьюсон. Я мужественно перенесла встречу с родственниками Сэма, нацепившими маски вселенской скорби (вообще-то, они всегда так выглядят!). Дорогой Сэм, если бы ты нас видел, этот маскарад тебя бы очень повеселил.
Я больше не могу оставаться одна в этом огромном доме, пусть Мэтьюсоны распорядятся им как хотят. Я не возьму отсюда ничего — все самое важное останется у меня в сердце. Касательно квартиры на Риджент-стрит и денег, что хранятся в Лондоне, нужно телеграфировать мистеру Осборну и условиться встретиться с ним в Саутгемптоне.
Первая заколка скрепляла тонкую стопку листочков с описанием событий, датированных летом 1889 года. Почерк Софи слегка изменился.
Маме удалось купить маленький домик на улице Альбуи. Торговля у нее идет ни шатко, ни валко, и я решила пойти работать, чтобы не сидеть у нее на шее. Мама предлагала, чтобы я помогала ей в магазине, но мне хотелось независимости, и она сдалась. Меня взяли подручной мастерицы к «Кутюрье дез Элегант», что на улице Пэ. Я очень старалась, ведь сестра Жанна всегда говорила: «Добиться успеха гораздо труднее, чем попасть на Небо». На небо мне плевать! Я хочу жить, хочу влюбиться — и не так, как принцесса Клевская или госпожа Бовари.
Сегодня во второй половине дня, выходя со склада, я столкнулась с мсье Томассеном, он компаньон мсье Гаэтана. Он мне улыбнулся и приподнял шляпу, словно я клиентка, а не мастерица. Я покраснела и убежала. Он такой красивый, такой элегантный!
В пять часов я подстроила так, чтобы старшая мастерица мадемуазель Валье послала меня на склад. Я надеялась увидеть мсье Томассена. У меня все получилось, но я так растерялась, что даже не сумела улыбнуться в ответ. Я дрожала, сердце у меня колотилось, как сумасшедшее. Он догнал меня на верхней ступеньке лестницы, где я намеренно уронила рулон ткани, и сказал, что будет ждать меня вечером в фиакре у выхода из мастерской. Он отвез меня на улицу Альбуи и попросил позволения увидеть снова. Я не спала всю ночь.
Мсье Томассен попросил меня называть его Абсалон. Я на такое никогда не осмелюсь. Мама ни о чем не догадывается, мы с ним встречаемся в фиакрах.
Я сказала маме, что у нас будет ночная смена и я останусь в мастерской, а сама поехала к Абсалону на улицу Мартир.
Дальше снова шли скрепленные страницы, за ними следовала запись:
Мне грустно. Абсалон уезжает на несколько недель. Вчера вечером Лулу ночевала у нас, на улице Альбуи. Я все ей рассказала. Она умоляла меня быть осторожной и рассказала, что на самом деле модели создает не Ришар Гаэтан, а Абсалон, только это секрет.
Я в отчаянии. Позавчера у нас снова была ночная смена. Неожиданно заявилась инспекторша по охране труда, и меня спрятали в шкафу. На следующий день меня вызвал мсье Гаэтан. Я вошла в его красивый будуар. Села. Он угостил меня сластями и сказал, что я аппетитнее миндальной тарталетки с цукатами. Потом налил в два стаканчика зеленого ликера и захотел со мной чокнуться. Ликер был крепкий и терпкий. Мсье Гаэтан положил мне на колени конверт. Сказал: «Купишь себе каких-нибудь милых пустячков». У меня кружилась голова. Он становился все настойчивее, шептал, что, если я буду с ним мила, меня не уволят. Я слышала, как девушки собираются и выходят из мастерской, а папаша Мишон проверяет, погас ли огонь в печах. Я встала. Мсье Гаэтан как-то странно посмотрел на меня, подошел и повалил на диван. Я начала кричать, но он зажал мне рот ладонью и взял силой. С тех пор я все время плачу.
Что будет, если я откроюсь Абсалону?
У меня задержка на три недели.
Мсье Гаэтан угрожал мне, что если я не приду к нему на улицу Курсель, меня уволят. Пришлось пойти — мне нужна работа. Он показывал мне свою коллекцию кукол. Этот человек — одержимый, он мне отвратителен.
Все еще ничего. Уже почти шесть недель. Нужно решиться и сказать Абсалону.
Абсалон больше не хочет меня видеть. Никогда. Он наговорил мне ужасных вещей, сказал, что я наивная дура, что таких, как я, полным-полно на улицах — выбирай любую. Я была просто уничтожена. Плакала, умоляла его простить меня. Он запретил мне приходить к нему на улицу Мартир и сказал, что уезжает — далеко, очень далеко, на другой конец света.
Я не ем и не сплю. Я даже не знаю, кто отец. Я пошла к Лулу на улицу Абукир, и она сразу заметила, какой у меня похоронный вид. Я рассказала ей все. Она меня утешила: «Восемь недель — это еще не катастрофа. Только поклянись, что будешь молчать, это очень серьезно, понимаешь? У меня могут быть неприятности с полицией. — Лулу помолчала и добавила: — Когда женщины по разным причинам не хотят или не могут позволить себе иметь ребенка, они делают аборт. Я и сама делала, в прошлом году. Хочешь, помогу?» Я согласилась. Мне было очень страшно, но я не колебалась. Когда мы пришли к Констанс Тома, я целый час не могла заставить себя лечь на кровать. Мадам Тома велела мне зажать зубами платок, чтобы соседи не услышали криков. Лулу держала меня за руку. Было очень больно.
Виктор пропустил скрепленные листки и перешел к чтению следующего отрывка.
Какой ужасный процесс! Газеты только об этом и пишут. Крестный Лулу, он бывший миссионер, сказал все что думает, не стесняясь, и его речь произвела на всех очень сильное впечатление.
Один американский господин прислал мне цветы прямо перед тем, как должны были объявить приговор. Его зовут Сэмюель Мэтьюсон, он владелец апельсиновых плантаций, очень предупредительный, но пожилой и мог бы быть моим отцом, которого я, кстати, никогда не видела.
Нас оправдали. Но моя репутация запятнана навсегда, и теперь у меня случаются такие сильные мигрени, что я готова биться головой об стену, только бы стало легче.
Снова «запретные» страницы, и дальше:
Сэмюель хочет на мне жениться и увезти далеко-далеко, в Калифорнию.
Еще несколько пропусков — и наконец исписанная фиолетовыми чернилами страница.
Завтра я сяду в поезд и отправлюсь в долгое путешествие по Соединенным Штатам. Я снова чувствую себя живой. Говорят, деньги дают все. Это правда, и я сведу счеты с тремя негодяями. Я хочу испортить им жизнь. Они пройдут через это, один за другим: Абсалон Томассен и Ришар Гаэтан заплатят за то, что сделали со мной, барон Эдмон де Лагурне — за то, как поступил с Лулу. Я готова действовать, план продуман до мелочей, Лулу согласна. Мы уничтожим то, чем они больше всего дорожат. Хотела бы я посмотреть на их лица, когда они увидят учиненный нами разгром! На время «боевых действий» Лулу переселится на улицу Альбуи. Вот как мы поступим…
Последние страницы, к великому разочарованию Виктора, были вырваны. Ни слова о хромом. Он протянул тетрадь Эрманс Герен и сказал, кивнув на печку:
— Сожгите ее!
Жозеф прижался к Айрис. Она спала, свернувшись калачиком. Накануне они проговорили до поздней ночи. Объяснения, извинения, обещания никогда больше не подвергать себя опасности, прощение, утешения, ласки…
— Разумно ли это… — прошептал он, когда она укрылась в его объятиях и начала покусывать ему мочку уха.
— Доктор Рейно говорит, что никакого риска нет, — конечно, если мы будем осторожны.
Жозеф хотел было сказать, что тогда не стоит с ним заигрывать, но решил промолчать, чтобы не обидеть Айрис.
Ему так хотелось поваляться в постели подольше! Но увы, он торжественно пообещал Кэндзи доставить срочные заказы и был намерен сдержать слово. Тесть ясно дал понять, что теперь Жозефу придется изменить свое поведение.
— Летом вы станете отцом. Неужели вы хотите, чтобы ребенок осиротел, не научившись произносить слово «папа»? А моя дочь, о ней вы подумали? Мое терпение на исходе. Во время последнего расследования вы с Виктором вели себя как последние безумцы: гонялись за прохвостом, переодетым в священника, и угодили в лапы полиции, причем где вас взяли — в бандитском притоне! Отличная реклама для книжной лавки, одним из совладельцев которой вы вот-вот станете!
— Все это чудовищное недоразумение, я всего лишь собирался обследовать живописный квартал Монжоль, а… Что вы сказали?
— Мы станем компаньонами — вы, я и Виктор. Он на этом настаивает. Я долго колебался, но теперь мне совершенно ясно, что вразумить его не удастся. Остается надеяться на ваш здравый смысл. Следующей осенью мы наймем нового приказчика, и плевать, во сколько это нам обойдется.
— Клянусь, вы не пожалеете о таком решении! — вскричал Жозеф, задыхаясь от восторга.
Вечером он поцеловал жену в лоб и поведал ей:
— Я начну с дамочек: Салиньячка прочтет-таки наконец свою книгу о воспитании. А потом, дорогая, ты только представь, я заберу у издателя Фаскеля сборник статей о Риме и доставлю его Эмилю Золя лично в руки!
Когда имя знаменитого писателя слетело с его уст, Жозеф нахмурился. Как совместить литературное творчество с управлением книжным магазином? Айрис, конечно, поможет ему, но большую часть времени ей придется посвящать их наследнику.
— Тот, кто хочет, сможет, — пробурчал Жозеф себе под нос и направился в туалетную комнату.
Айрис что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок.
Час спустя она проснулась, подняла руки над головой, ухватилась за прутья спинки кровати и сладко потянулась. Ребенок слабо шевельнулся, подавая знак, что тоже пробудился. Она проголодалась сильнее обычного. Дверь распахнулась, и на пороге появилась хмурая Эфросинья с тяжелым подносом в руках.
— Будете завтракать в постели? Тогда я подоткну вам подушки.
— Спасибо, не надо, я уже встаю. Вы чем-то расстроены?
— Разве может быть иначе, когда мой мальчик заставляет меня так волноваться?! В его возрасте и положении драться с бандитами в квартале, где живут одни только бродяжки, а потом — вот ведь ужас! — угодить в полицию. Его фотография наверняка появится во всех газетах!
— Зато скоро выйдет его новый роман «Кубок Туле». Вы можете гордиться своим сыном!
— Гордиться! Ну да, конечно, его романы издают, и многие именно поэтому покупают «Пасс-парту». Но что подумают читатели, если узнают, что автор побывал под арестом и у него был при себе пистолет?
— Я уверена, всем понравится его храбрость, и его сочинения будут пользоваться еще большим успехом.
— Какая же вы легкомысленная! А ведь могли стать вдовой! Я уже не говорю, что было бы со мной, потеряй я сына! — Щеки Эфросиньи раскраснелись, в глазах блестели слезы, она ломала руки, совсем как героиня «Сокровища раджей» в сцене, где ту связывают и ведут на костер.
— Но ведь Жозеф с нами, он жив и здоров. Он обещал мне угомониться и впредь заниматься только писательством.
— Его романы… Вздор! Пусть лучше займется вами и малышом!
— Или малышкой. Мне кажется, это будет девочка. И я уверена — Жозеф успокоится, как только она родится.
— Вы оптимистка. А я думаю, они с мсье Виктором неисправимы. Иисус-Мария-Иосиф, ох, как же тяжел мой крест! Хотите еще тостов?
Айрис покачала головой.
— Тогда я побегу, мне нужно успеть сходить за покупками, пока Зульма убирает у мсье Мори. Вернусь и проверю, как справилась эта недотепа!
— Ты выглядишь франтом! У тебя свидание? — спросила Айрис у завтракавшего на кухне Кэндзи. Он облачился в белую шелковую рубашку, шерстяные брюки, двубортный жилет и серый галстук. Кожаные ботинки были начищены до блеска, он надушился лавандовой водой.
Кэндзи поставил чайник и пиалу на соломенную подставку, торопливо надел замшевые перчатки и взял свою любимую нефритовую трость.
— Я назначил кое-какие встречи в кабинете на Правом берегу. А ты прелестно выглядишь.
На Айрис было просторное платье фиалкового цвета с ярко-лиловой отделкой.
— Меня беспокоит, что ты слишком много работаешь, — заметила она.
— В этом доме хватает других причин для беспокойства!
Кэндзи перекинул через руку черный редингот и попытался проскользнуть мимо Айрис, но она ему не позволила:
— Папочка, тебе не стоит переутомляться. И, кстати говоря, не я одна беспокоюсь. Таша тоже переживает за свою мать.
— А я нахожу, что эта дама чудесно выглядит. Ей не дашь ее лет, она похожа на старшую сестру своей дочери! — пылко воскликнул Кэндзи.
— Вот как! Значит, вы недавно виделись?
— Да, на вернисаже на улице Лаффит.
Айрис была потрясена. Она уже некоторое время догадывалась, что между ее отцом и Джиной возникла симпатия, но считала, что в возрасте старше тридцати пяти лет любовь невозможна, тем более плотская. Разве мужчина с седеющими висками и лицом, на котором уже появились первые морщинки, способен внушить желание почтенной матери семейства? Неужели и он испытывает к Джине глубокое чувство? Айрис хотелось признаться отцу, что она в курсе их связи и не одобряет ее, но она сдержалась и только произнесла со значением:
— Не могу представить, что мне когда-нибудь тоже исполнится пятьдесят.
— Если это выпад в адрес мадам Херсон, то ей всего сорок восемь.
— Это начало старости.
— Спасибо, дорогая, ты, наверное, забыла, что мне вот-вот исполнится пятьдесят пять!
— Ты мой отец — это совсем другое дело.
— Открою тебе один секрет: твой отец — такой же человек, как и все остальные. И если внешне я изменился, то душой по-прежнему молод.
Айрис вдруг испугалась и прижалась к нему.
— Жизнь мчится во весь опор… Я не хочу стареть…
— Оставь свои страхи в гардеробной, — улыбнулся Кэндзи. — Когда Земля совершит сотню оборотов вокруг Солнца, ты, я и все, кто нам дорог, станут призраками в замке иллюзий, избавленными от забот и танцующими под музыку, недоступную слуху живущих. Вот почему бессмысленно думать о будущем. Я предпочитаю наслаждаться прекрасными мгновениями настоящего и никому не причинять боли. Тебя что-то смущает?
Кэндзи мягко отстранил дочь. На его лице читалась добрая насмешка, и он выглядел таким счастливым, что Айрис не решилась ответить.
— Спустись вниз, твой брат на посту до полудня, а потом отправится к жене, на улицу Фонтен. Надеюсь, к тому времени вернется Жозеф.
Кэндзи решил выйти через заднюю дверь, чтобы не встречаться с Виктором, чье поведение сурово осуждал. Однако ему не удалось избежать косого взгляда мадам Баллю, натиравшей ступени лестницы. После ссоры с Эфросиньей она ополчилась на всех родственников бывшей подруги. Кэндзи так торопился, что поскользнулся — к великой радости консьержки: она свято верила, что способна сглазить человека.
Джина спешила подняться по лестнице, пока ее не заметил кто-нибудь из жильцов. В тесной квартирке еще пахло свежей краской, поэтому, невзирая на холод, она распахнула окна. Прикосновение к шторам вызвало в ней чувственный отклик. Она повернулась и застыла, глядя на девственно-белую постель.
Наверное, она сошла с ума…
«Имей ты хоть каплю здравого смысла, унесла бы отсюда ноги, пока не поздно! Не снимай шляпку! Беги!»
Но Джина не стала слушать внутренний голос. Она бросила подаренную ей Таша шляпку с вишенками на тулье на столик и пригладила волосы. Интересно, что ею движет — любопытство или желание сблизиться наконец с внимательным и предупредительным мужчиной, пусть даже он может уделять ей всего один день в неделю? «Не выдумывай. Именно ты поставила условием вашей связи такое расписание свиданий. Правда, возражал он недолго и не слишком энергично…»
Джина вспомнила ключевой момент из своего прошлого, пережитый в Одессе. Она выходила из книжной лавки на Ришельевской, прижимая к груди папку с репродукциями Рембрандта. В дверях она столкнулась с Пинхасом и выронила папку. Он поднял папку, одобрил ее вкус и уговорил отправиться с ним в парк — выпить минеральной воды. Вечером они слушали концерт на открытом воздухе, а потом он взял экипаж и отвез Джину на Молдаванку, в дом тети Клары. Неделю спустя Пинхас сделал ей предложение. Она любила в нем художника, но характер у него был тяжелый — резкий и непредсказуемый.
Теперь все было иначе. Не стоит терзаться сомнениями: Кэндзи очень приятный человек, а решение на сей раз будет принимать она.
Джина сняла атласное покрывало цвета слоновой кости и поправила завернувшийся уголок простыни, на которой они с Кэндзи будут обнимать друг друга. Она попыталась представить себе эту сцену, и перед ее мысленным взглядом тут же возникли насмешливые глаза Кэндзи.
— Мой микадо! Как удачно, что мы встретились, я как раз собиралась тебя навестить.
— Рад вас видеть, дорогая! Вы в Париже проездом?
Хотя Кэндзи был серьезно увлечен Джиной, он все равно испытал приятное волнение при виде Эдокси Аллар, в прошлом Фифи Ба-Рен, а теперь княгини Максимовой. Они столкнулись на улице Риволи, под аркадами, когда Эдокси выходила из магазина с красивыми коробками в обеих руках.
— Пока не знаю, — ответила она. — Россия мне наскучила. Это не страна, а настоящий ледник. Как же там тоскливо! Я захандрила, и доктор прописал мне путешествие за границу. Сам видишь, как я ужасно выгляжу!
Цвет лица у княгини был изумительный, и бежевая шубка с воротником-пелериной ей очень шла. Кэндзи сказал, что тоска ее только красит.
— Ты все такой же льстец, негодник! Проводишь меня?
— Увы, меня ждут…
— Держу пари, у тебя свидание! Что ж, я никогда не была собственницей. На случай, если тебе интересно, я остановилась в гостинице «Континенталь», на улице Пастильоне, три. Мои апартаменты выходят окнами на сад Тюильри, тебе там понравится, мой микадо.
Он поцеловал ей руку и направился в сторону Пале-Рояль: ему не хотелось, чтобы Эдокси видела, куда он пойдет.
Она отдала покупки лакею, села в фиакр и, когда экипаж тронулся, почему-то пожалела, что не проследила за Кэндзи.
— Ничего, рано или поздно я все выясню, — пробормотала она себе под нос, зевнула и подумала, что отлично проведет время с франтом, которого подцепила накануне в Мулен-Руж. Как бишь его зовут? Амори де Шамплийё-Марей. Имя дурацкое, зато бумажник пухлый, глупо было бы не воспользоваться.
Она вышла на улице Лепик, где молодой хлыщ на родительские деньги снял уютную квартирку.
Морис Ломье торопливо карабкался вверх, мысленно проклиная крутой склон. Ему не терпелось сообщить Мими радостную новость: Жорж Оне не только щедро заплатил за картину, но и представил ему своих друзей — супружескую пару, которая недавно переехала в особняк в долине Монсо и пожелала заказать свои портреты «в рост» — чтобы производить впечатление на гостей. Глупцы, что тут скажешь, зато с деньгами. Впрочем, женушка очень даже недурна. Грудь небогатая, зато «круп» хорош. Судя по игривому взгляду, которым она одарила Ломье, на сеансах им скучать не придется.
И он замурлыкал куплет собственного сочинения:
Он ворвался в мастерскую с возгласом:
— Мими! Мы в порядке! — и тут же заметил записку, придавленную стаканом:
Котик!
Я у твоего друга Легри, хочу его поблагодарить. Целую миллион раз!
Ломье, не снимая ботинок, повалился на кровать и закурил. Дым от сигареты рисовал под потолком эротические извивы, достойные кисти Рафаэля.
— Надеюсь, я вас не разбудила?
— Не беспокойтесь, это моя рабочая одежда.
Таша приняла разряженную Мими в старой блузе и с распущенными волосами.
— Могу я повидаться с вашим мужем?
— Его нет дома, — сухо отрезала Таша.
— А когда он вернется?
— Виктора сейчас допрашивает полиция, мадемуазель, причем по вашей вине. Возможно, его даже арестуют.
— Черт возьми! Это уж слишком!
— Согласна.
Мими нервно теребила ленточку на пакете, не зная, на что решиться. Потом протянула подарок Таша.
— Это для него… в благодарность за Лулу. Вы тоже попробуйте, шоколад хороший — швейцарский, не какая-нибудь дешевка! Ладно, прощайте. Передайте мсье Виктору, что Мирей Лестокар очень ему благодарна. И еще — если его засадят, я принесу ему апельсинов.
Устыдившись своей вспышки, Таша спряталась в алькове. Она заметила немой укор на лице Андре Боньоля. Бывший метрдотель умел выражать свои чувства, не разжимая губ. Высокий рост, внушительная лысина, закрученные кверху усы и раздвоенная борода делали его похожим на министра, но за этой величественной внешностью скрывался человек, которому женщины внушали страх. Зато он обожал готовить и заниматься домом.
Таша бросила критический взгляд на предназначенные для Айрис иллюстрации акварелью. Удалось ли ей угадать настроение прелестной сказки «Стрекоза и бабочка», которую молодая женщина написала для своего будущего ребенка? Как жаль, что Айрис не дала прочесть рукопись ни мужу, ни брату! Увы, она, как и большинство женщин, считает, что не способна писать так же хорошо, как мужчины… «Я уговорю ее продолжать и добиться, чтобы сказку издали. Да, пожалуй, у меня получилось. Надеюсь, Айрис останется довольна».
Таша завернула рисунки в бумагу и подошла к Андре Боньолю.
— Хочу попросить вас об услуге. Нужно доставить этот пакет моей золовке, только ни в коем случае не входите через книжный магазин, позвоните прямо в квартиру. И возьмите фиакр…
— Мы исполним ваше поручение, мадам, как только заправим этот салат, — величественно кивнул Андре Боньоль.
Он ожидал увидеть лично мадам Пиньо, но его встретила веснушчатая девушка с огромными светло-карими глазами.
— Вы… вы кто? — запинаясь, спросила она.
— Ну что за дурочка! Подите прочь, Зульма! Чем могу служить, мсье? — жеманно поинтересовалась Эфросинья, приветливо улыбаясь.
— Мадам Легри поручила нам передать это ее золовке лично в руки.
— Нам? — завертела головой Зульма. — Кому это — нам? Здесь есть кто-то еще?
— Это такая манера выражаться, дурында. Доверьтесь мне, мсье, я все передам мадам Айрис, я ее свекровь.
Андре Боньоль лишь молча поджал губы.
— Ну что же вы, давайте пакет!
— Мадам Легри дала нам задание, и мы будем вам признательны, если вы поможете нам его исполнить, — с непреклонным видом изрек он.
— Ах, значит, вы нам не доверяете! Беги, зови мадам, растяпа, а я возвращаюсь к плите! — сдалась Эфросинья.
Зульма, не сводя с посетителя завороженного взгляда, сделала глубокий реверанс и на цыпочках удалилась. Вскоре к Боньолю вышла Айрис.
— Зульма сказала, что у вас для меня посылка от Таша?
Он с почтительным поклоном передал ей сверток, и Айрис, с трудом сдержав смех, ушла к себе.
Так и не вышедшая из благоговейного транса Зульма обмахивала метелкой стулья в гостиной и повторяла про себя: «Вот она, значит, какая, любовь с первого взгляда!». А Эфросинья на кухне пыхтела от злости:
— Вернусь домой и первым делом опишу в дневнике этого надутого холуя!
Айрис с восхищением рассматривала акварели Таша, в которых преобладали зеленый и голубой цвет. Ее книга получится такой же прекрасной, как те, что создавали мастера Средневековья, и она будет каждый вечер читать ее своей малышке. Услышав шаги Жозефа, Айрис поспешно спрятала иллюстрации под матрас, туда, где лежала тетрадь.
— Дорогая, он говорил со мной, как с равным, сказал, что я должен продолжать, и даже согласился, чтобы я подарил ему экземпляр романа с посвящением!
— Кто «он», любимый?
— Господин Золя! Когда я уходил, меня осенило: «Букет дьявола» закончится так: подлеца Зандини сошлют на каторгу в Тулон, а красавица Кармелла переоденется стражником и освободит его. Зандини влюбится в Кармеллу, откажется от намерения убить ее, и они вместе уплывут в Аргентину.
— Чудесно! Это достойно «Рокамболя»! [361]
Супруги занялись каждый своими делами. Айрис решила написать вторую сказку — про ослика, который мечтал участвовать в дерби, а Жозеф думал о том, что зря не сделал свою героиню Кармеллу рыжеволосой красавицей наподобие Таша. Он почему-то вдруг вспомнил свою первую любовь — Валентину де Пон-Жубер, но тут же спохватился и решил написать Эмилю Золя. Увлекшись сочинением вступления, он не замечал, как чернила с ручки капают на бумагу, оставляя кляксы.
Мишлин Баллю метала громы и молнии. Этот тип с жандармской рожей затоптал грязными ботинками только что вымытую лестницу! Она постучалась в дверь к Пиньо и, когда на пороге появилась Эфросинья, начала горько сетовать на наплевательское отношение к ее труду и больной спине.
— Этот мерзкий бородач поднялся к вам!
— Лакей? Редкий болван! Они с нашей недотепой Зульмой — та еще парочка!
Повосклицав «вы сами это сказали» и «навязались же на мою бедную голову эти глупцы», достойные дамы помирились. А получив приглашение вместе читать по вечерам новую главу из романа Жозефа, мадам Баллю только что в объятия Эфросинью не заключила.
К моменту, когда Виктор вошел в квартиру, Таша уже успела переодеться и накрыть на стол. Она наградила мужа долгим поцелуем, а потом призналась, что отвратительно повела себя с Мими.
— Бедняжка разорилась на шоколад. Ты совсем вскружил ей голову.
— Да ты ревнуешь! Как мило, что на сей раз не я, а ты поддалась этому недостойному чувству.
— Твои прегрешения все равно куда хуже. Ты когда-нибудь прекратишь заговаривать мне зубы и вешать лапшу на уши? Лгун, обманщик!
— Мы не так долго женаты, чтобы ты устраивала мне сцены, дорогая.
Таша переключила внимание на Кошку, перетаскивавшую свое потомство из гардероба Виктора в туалетную комнату:
— Давай, давай, прячься, ты всегда так делаешь. Тебе повезло — ты не живешь со спесивым самцом, который относится к тебе, как к мебели! — воскликнула она.
Виктор обнял жену и прошептал ей на ухо:
— Кого мы облагодетельствуем нашими пушистиками?
— Инспектор Лекашер вполне достоин получить одного в подарок…
— Не уверен.
— А Рауль Перо?
— Рауля мы, пожалуй, сумеем уговорить, черепаха у него уже есть… Кто еще приходит тебе на ум?
— Кандидатов хоть отбавляй: Андре Боньоль, Мирей Лестокар — она нам обязана, мадам Баллю, Эфросинья, хозяйка «Потерянного времени»…
— Неужто на свете так много кошатников? Невероятно! В любом случае, надеюсь, это больше не повторится.
— О чем ты?
— О массовом нашествии хищников на наш дом.
— Придется что-нибудь придумать, — ответила Таша, покусывая ноготь большого пальца. — Бедная Кошка, будем запирать ее в «горячие» денечки.
— А как мы узнаем об их наступлении?
— Когда придет время, попробую тебе объяснить, — хихикнула Таша.
Жильятт пулей вылетел из дверки кошачьего лаза во двор и долго принюхивался к сухому воздуху. Короткие ливни задержали приход весны, но она уже вовсю готовилась вступить в свои права. У подножия стены расцвел одуванчик. Жужжал какой-то жук. Бархатистый мох зазеленел на соломенной крыше, где кот проложил себе тропу на конек. В окруженном изгородью саду, на низкорослых кривых яблонях, набухли почки. А главное — вернувшийся домой хозяин трудился без устали, как пчела.
Да, работы Корантену Журдану хватало! Нужно было подрезать виноград и плющ на фасаде дома, убрать навоз, в котором с упоением копошились куры, вычистить конюшню и побелить в доме стены: сквозь растрескавшуюся штукатурку уже проглядывала обрешетка и желтая глина. Все эти хлопоты на время спасали его от мыслей о пережитом в Париже, однако воспоминания все равно возвращались, терзая душу.
Очнувшись после схватки в гроте, он укрылся за валуном и снова лишился чувств. Из забытья его вывели взволнованные голоса. Он открыл глаза, увидел перепуганную кормилицу с двумя малышами и с трудом поднялся на ноги. Отряхнул пыль с картуза, поднес ладонь к лицу и по ужасу в глазах женщины и детишек понял, что ссадины кровоточат.
— Ничего страшного, все пройдет, — пробормотал он, вернулся к пустому гроту и намочил платок в ручье, чтобы обтереть лоб и щеки.
Нужно, не заходя за вещами, бежать на вокзал и садиться в первый же поезд на Шербур, ведь полиция может обвинить его во всех убийствах, которые он не сумел предотвратить. Увидеть на прощанье свою сирену? Показаться ей избитым, в синяках, в грязной изодранной одежде, и прочесть на ее лице безразличие, насмешку, даже подозрения? Нет, это было выше его сил. Он вырвет ее образ из сердца, как поступил с Клелией, и не станет думать о ней при свете дня, а ночью… что же, пусть теперь в сновидениях ему являются обе.
Когда он приехал, матушка Генеке встретила его встревоженным кудахтаньем. В хорошеньком же виде он возвращается из столицы! Она настояла на том, чтобы смазать кровоподтеки маслом, и выместила гнев на мисках и котелках. Корантен едва дождался, пока она уйдет, чтобы принять ванну.
Утром он очистил от плесени гранитный желоб у колодца. Потом пообедал вареным мясом с хлебом, запил еду сидром, засучил рукава, поплевал на ладони и уже собирался продолжить свои занятия, как вдруг услышал стук колес. Он узнал серую кобылу папаши Пиньоля. Неужели старик собрался наконец починить кровлю? Двуколка остановилась возле калитки, из нее вышла женщина, кровельщик подал ей большой баул из жаккардовой ткани и махнул кнутом на прощание.
Корантен приставил ладонь козырьком ко лбу. Она шла к нему, закутанная в широкий плащ из темного бархата, с накинутым на голову капюшоном. Остановилась в двух шагах, опустила баул на землю и замерла.
Он не мог сдвинуться с места: на мгновение ему показалось, что воображение сыграло с ним злую шутку. Но это действительно была она — живая и возмутительно прекрасная.
— Мы так и будем тут стоять? Я продрогла до костей. И проголодалась.
Он поспешно подхватил ее баул.
Они вошли в дом, где в очаге догорал огонь. Софи Клерсанж обвела взглядом комнату.
— Значит, вот где вы обитаете? Настоящая берлога! Ну что же вы, подбросьте дров, согрейте гостью!
Не говоря ни слова, Корантен подложил в очаг поленья и через трубочку из бузины начал раздувать огонь. Когда пламя разгорелось, он подошел к двери, задвинул засов, приткнул к кошачьему лазу перевитые соломой ветви дрока и повернулся к Софи. Она стояла у огня, даже не сняв плаща, только откинула на плечи капюшон.
— Чего вы хотите? — тихо спросил он.
— Забрать синий камешек — если он у вас.
Корантен подошел к посудному шкафу, где среди трубок и кисетов стояла потускневшая серебряная коробочка для пилюль, и достал оттуда кабошон.
— Так я и знала, — прошептала она. — Но зачем?..
— Зачем я его сохранил?
— Зачем вы последовали за мной в Париж? Почему пытались предотвратить преступления?
— Я прочел голубую тетрадь. То, что вам пришлось вынести, задело меня за живое, потому что когда-то давно одна дорогая моему сердцу женщина погибла в результате аборта.
Он запустил пальцы в волосы, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Гостья внимательно слушала. Он уставился невидящим взглядом на медный чайник и глухим голосом продолжил свой рассказ:
— Я поселился рядом с домом, где вы нашли убежище. Я знал, что вы задумали, опасался за вас и оказался прав. К несчастью, я опоздал: женщину, которая надела ваше платье и выкрасилась в брюнетку, задушили. Я видел, как она упала, как убежал убийца — но был не в силах пошевелиться. Я был уверен, что это вас задушили практически у меня на глазах. Какая-то неведомая темная сила высосала из меня всю энергию, и я отчетливо сознавал: вы погибли, все кончено.
Он поднял на нее глаза и вздохнул:
— Но я отказывался в это поверить. В убийстве, которому я не успел помешать, было столько странного и непонятного, что я растерялся. Признаюсь, увидев лицо задушенной женщины, я к своему стыду, испытал невероятное облегчение. Вы придумали нелепый, ребяческий план и не могли управлять событиями. Я попытался переиграть убийцу, но не сумел: он все время на шаг опережал меня.
— Неужто вы и впрямь считаете, что потерпели поражение? Эти трое заслужили такую участь. Я жива и здорова. Но вы не ответили на мой вопрос.
Он удивился и шагнул к ней.
— Я только что рассказал вам…
— Вы рассказали, что сделали, но не объяснили, почему. Странно так стараться ради незнакомой женщины.
— Я… В вашей судьбе много общего с участью Клелии…
— Когда я пришла в себя в Юрвиле, монахини рассказали, что меня нашел на пляже какой-то мужчина, отнес к себе и вернул к жизни…
Она погладила кровать под балдахином, покрытую стеганым одеялом, похлопала ладонью по пухлым подушкам в белоснежных наволочках.
— От меня пахло алкоголем…
Он слегка отстранился.
— Вы были такой беспомощной, такой нежной…
— Я была совершенно голой.
— Я должен был действовать без промедления, вы могли умереть от переохлаждения и были совершенно истощены.
— Почему вы не выразились яснее, когда в гостинице уговаривали меня немедленно съехать?
Она стояла так близко, что он мог бы до нее дотронуться.
— Не осмелился. Вы… Я боялся отказа.
Он подумал о Клелии. И эта мысль напомнила ему, какую горечь он испытал в тот день, когда понял, что она его не любит.
Софи Клерсанж смотрела на него с напряженным вниманием, словно пыталась ответить себе на какой-то очень важный вопрос.
— Вы были неправы, — прошептала она наконец.
— Неправ?
— Именно так, капитан. Думаете, я потеряла голову? Ошибаетесь.
— Не могу в это поверить, — отвечал он, — вы такая красивая, очень красивая, а…
Он замолчал.
— Очень мило с вашей стороны, капитан, — мягко произнесла она. — Мы с вами потерпели кораблекрушение, плывем на плоту и молимся, чтобы нас вынесло на сушу… Я пыталась забыть вас, но не сумела.
Он взял ее ладони в свои, но она вытянула руки, удерживая его на расстоянии.
— На этот раз мы поменяемся ролями, капитан. Мы наконец-то достигли неизвестной земли. Вас вынесло на берег. Вы без сознания, и я буду вас спасать. Но сначала воспользуюсь тем, что вы беспомощны, — так же, как вы поступили со мной.
Он не стал противиться, когда она расстегнула ему жилет, сняла и бросила на пол. Потом настал черед холщовой рубашки. Сабо он скинул сам. Она расстегнула ему брючный ремень из дешевой шерстянки. Он стоял с обнаженным торсом и не шевелился. Она улыбнулась — едва заметно, с оттенком торжества. Он наклонился и порывисто обнял ее. Они не могли насытиться друг другом, их губы снова и снова сливались в поцелуе. Они упали на кровать, он начал раздевать ее, а она дрожащими от нетерпения пальцами пыталась справиться с завязками его кальсон…
Жильятт пребывал в недоумении: его лаз снова был закрыт. Он мяукнул и поскребся в дверь. К нему подошла матушка Генеке с двумя корзинами в руках.
— Ну что, кот, домой не пускают? Небось, наказали за обжорство?
Она заглянула в замочную скважину.
— Надо же, у него гости. О! — Ее бросило в жар. Она распрямилась, потирая поясницу, снова посмотрела, проверяя, не ошиблась ли, и со смехом бросила коту: — Они там играют в зверя о двух спинах! Можешь злиться, сколько хочешь, но закончат эти двое не скоро! Пойду-ка я, отнесу припасы на конюшню.
Жильятт уселся и принялся вылизывать шкурку. Матушка Генеке бросила на него взгляд через плечо и проворчала:
— Лапа торчит выше уха! Не пройдет и трех дней, как снова зарядит дождь…
В начале 1894 года Земля находится на самом отдаленном расстоянии от Солнца, то есть на расстоянии 150 997 километров вместо обычных 146 900 километров — сантиметрами астрономы пренебрегли. Изменила ли разница в 4 миллиона километров лицо мира? Никак, ибо год 1894-й будет таким же бурным, как предыдущий. Доказательство тому: в Париже женщины одерживают новую победу. Сенат во втором чтении голосует за их право участвовать в суде присяжных, а парижская мэрия предоставляет некоему концессионеру монополию на установление в общественных местах будок-уборных, доступа к которым до того слабый пол не имел. Мужчины же больше не смогут облегчаться бесплатно.
Положение женщины, тем не менее, не меняется. В замужестве она настолько бесправна, что даже не может свободно распоряжаться своим заработком. За ней признают право на труд, но не на вознаграждение за этот труд! Муж на совершенно законных основаниях может прийти к окошечку кассы и положить себе в кошелек зарплату своей благоверной.
Однако все это мелочи по сравнению с драматическими событиями грядущих двенадцати месяцев.
10 января в Африке, в Судане, город Тимбукту занят полковником Жоффром. Взятие этого таинственного города, где в 1828 году побывал Рене Кайе, а в 1853-м — немец Барт, вызвало небывалый энтузиазм: «Мы должны увековечить память об одном из величайших политических событий века», — писал «Магазен Питтореск». Ему вторит «Иллюстрасьон»: «Взятие Тимбукту обеспечит будущее Черного континента. Группа французских храбрецов, чьи имена останутся неизвестны большинству их соотечественников, совершила высочайший воинский подвиг, который дает нашей стране гораздо больше, нежели дискуссии политиков».
20 марта управление всеми французскими колониями, за исключением Алжира, переходит от Министерства военно-морского флота новому государственному органу — Министерству колоний.
В первую половину 1894 года во французском обществе сеют ужас покушения анархистов. Они исповедуют идеологию, близкую взглядам Прудона и Бакунина, которые ратовали за равенство и свободу путем ликвидации частной собственности и правительства, считая то и другое орудиями подавления. После разрыва с социалистами в 1879 году у этих идеалистов начинает преобладать доктрина «пропаганды действием», являющаяся, по сути своей, не подлинным анархизмом, но, тем не менее, насильственным методом борьбы. Горстка людей совершает покушения и теракты, некоторые интеллектуалы и представители художественной богемы одобряют такую форму протеста.
5 февраля на гильотине казнен Огюст Вайян, взорвавший 9 декабря 1893 года в Бурбонском дворце бомбу, начиненную гвоздями.
12 февраля взрыв в кафе «Терминюс» уносит жизни семнадцати человек. Террориста зовут Эмиль Анри. Он блестяще учился, получил степень бакалавра и был принят в Высшую Политехническую школу. Эмиль Анри заявляет, что он совершеннолетний и готов нести ответственность за свои действия. На суде он сказал следующее: «Мне говорили, что социальные институты основаны на справедливости и равенстве, а я видел вокруг одну только ложь и надувательство. […]Буржуазия должна понять, что те, кто страдал, наконец устали от своих страданий. […] Разве дети предместий, медленно умирающие от анемии из-за того, что им не хватает даже хлеба, не невинные жертвы? А женщины, работающие из последних сил в ваших мастерских за сорок су в день и благодарные Богу уже за то, что нищета не вынуждает их выйти на панель? А старики, которые трудились на вас всю жизнь, а когда обессилили, очутились на свалке или в больнице для бедных?»
19 февраля в комиссариат приходит письмо, где некий Роберти сообщает о намерении покончить с собой. Полицейские приезжают в меблированные комнаты на улице Сен-Жак, 69, взламывают дверь, и происходит взрыв. Итог: один убитый, один раненый.
20 февраля похожий теракт происходит в доме номер 47 в предместье Сен-Мартен. Специалисты обезвреживают бомбу на месте.
15 марта бельгийский анархист Пауэле, которому приписывают два вышеупомянутых теракта, погибает при взрыве бомбы, подложенной им в церковь Мадлен.
4 апреля взрывом в ресторане «Фуайо» тяжело ранены два посетителя, один из них, поэт Лоран Тайяд, теряет глаз. Когда Огюст Вайян бросил бомбу, Тайяд воскликнул: «Что значит гибель нескольких поколений рода человеческого, если благодаря ей утверждается индивидуум? Разве это важно, если последствия благотворны?»
27 апреля в Парижском Дворце правосудия начинается процесс над Эмилем Анри, «человеком, у которого руки по локоть в крови», пишет о нем в газете «Матен» Гастон Леру. Эмиля Анри приговаривают к смерти и казнят 21 мая. На следующий день «Жюстис» публикует статью Жоржа Клемансо «Гильотина»: «Мы идем по ночному Парижу, где гуляют девицы, чьи лица бледны от газового света, и припозднившиеся бездельники в поисках приключений. Мне не по себе в этом странном мире. Небо аспидного цвета с волнистыми облачками, тусклое, мертвенно-бледное. Дует ледяной ветер, сухой и резкий. И вот мы уже на улице Шато д’О, перед огромной статуей Республики во фригийском колпаке. Она держит в руке оливковую ветвь, якобы несущую людям мир. А как же нож гильотины? Почему она не держит в другой руке его? Я мысленно кричу ей: „Лгунья!“. А перед мэрией Фобур Ледрю-Ролен театральным жестом протягивает нам урну для всеобщего голосования: „В этом наше спасение“. — Конечно, друг мой, только вот наша жизнь слишком коротка, чтобы ждать так долго. Тебе и самому знакомо двадцатилетнее ожидание».
24 июня президент Сади Карно приезжает в Лион на открытие Всемирной выставки и празднование годовщины битвы при Сольферино. Город украшен флагами. Президент отправляется в Гран-театр на гала-концерт. Его коляска медленно едет мимо выстроившихся рядами людей. К коляске приближается человек и, выкрикнув: «Да здравствует революция!», тут же исчезает в толпе. Девять сорок вечера. На черном сюртуке президента расплывается большое пятно. Сидящий рядом генерал Вуазен осознает, что произошло. Кучер подхлестывает лошадей, чтобы как можно быстрее попасть к префектуре. Удар кинжала попал в печень и перерезал полую вену, врачи бессильны. Доктор Понсе делает операцию. Тщетно. Вскоре после полуночи Сади Карно умирает. Арестованный при попытке к бегству убийца восклицает: «Пусть теперь мне отрубят голову, это ничего не изменит!» Толпа готова линчевать преступника. Его зовут Санто Джеронимо Казерио, он уроженец Ломбардии, ему двадцать один год. Эмигрант, работал булочником. «Я стал анархистом в 1891 году, в Риме, после суда, где обвиняемые сидели в клетке, как дикие звери. Тогда я поклялся совершать покушения на важных шишек. Я хотел убить президента Карно за то, что он отказал в помиловании Вайяну».
На следующий день после смерти Сади Карно толпа громит и грабит магазины итальянцев. Начинаются демонстрации, люди кричат: «Долой Италию! Объявим ей войну!»
Большинство обеих Палат в качестве преемника Сади Карно видит Жана Казимир-Перье. 27 июня 457-ю голосами из 851-и его выбирают президентом Республики. Социалисты и радикалы находятся в оппозиции. Они заявляют, что новый президент, главный акционер шахт Анзена, является ставленником капитализма и реакции. Парламентская фракция социалистов выступает с обращением: «Парламент, состоящий из сторонников буржуазного центра и сенаторов-ретроградов, только что избрал президентом Республики Казимир-Перье, человека, связанного с реакционерами-орлеанистами… Мы от вашего имени реагируем на это скандальное голосование так: „Долой реакцию!“».
28 июля правительство, пользуясь негодованием граждан, спровоцированным убийством Карно, добивается от парламента принятия новых законов, «направленных на подавление анархистских выходок». В действительности же эти законы ужесточают введенные год назад ограничения свободы прессы, позволяют приговаривать к тюремным срокам за подстрекательство к краже и убийству и передают дела о нарушении закона о печати из суда присяжных в исправительный суд. Он имеет право приговаривать к пожизненной ссылке без лишения прав (уголовные суды такой приговор не выносят) и налагать запрет на публикацию судебных отчетов в газетах. Судьи могут не делать разницы между анархистами и социалистами, которые из опасения, что «предательские» законы будут использоваться для обуздания оппозиционной прессы, начинают бурную кампанию протеста. Жорес восклицает: «Вы хотите проявить суровость при подавлении бунтовщиков, так будьте же суровы и в отношении коррупционеров и взяткодателей! […]. Вы должны ясно показать стране — и сделать это в письменном виде! — что коррумпированного политика и бунтовщика-анархиста судят одинаково строго и по одним и тем же законам. Только в тот день, когда продажный политик и совершивший убийство анархист отплывут на каторгу на одном корабле, можно будет говорить о двух взаимодополняющих аспектах одного социального порядка».
Казерио судили в Париже, 2 августа, его интересы представлял старшина коллегии Дюбрей: ни один адвокат не согласился защищать этого человека. Казнили осужденного 16 августа в тюрьме Сен-Поль.
Несколькими днями раньше, 6 августа, в суде Сены состоялся «процесс тридцати». Правительство решило нанести решительный удар, объединив в одну «преступную» группу всех, кто — в большей или меньшей степени, тем или иным образом — мог быть связан с пропагандистами: «Одни подстрекают к преступлению словом или пером, другие его исполняют». Перед присяжными предстали: редактор и член правления «Ла Револьт» Жан Грав, лектор-анархист Себастьян Фор, редактор «Ревю анархист» Шарль Шатель, управляющий «Л’Ан-деор» Луи Мата, служащий Военного министерства, художественный критик и сотрудник «Ревю бланш» Феликс Фенеон, а также арестованные за грабеж Ортиз и Черикотти и другие.
Обвинение развалилось, 12 августа жюри присяжных оправдало всех подсудимых, за исключением Ортиза и Черикотти, которые получили пятнадцать и восемь лет каторжных работ.
В августе 1894 года покушения и террористические акты прекращаются. Руководители анархистских газет — а их насчитывается около шестидесяти — никогда не одобрявшие «пропаганды действием», призывали анархистов вступать в профсоюзы и бороться за новый социальный порядок легальными методами. 23 сентября, на Шестом профсоюзном конгрессе в Нанте, по предложению Аристида Бриана принято положение о всеобщей забастовке.
23 августа, ровно через год после выхода в свет романа «Малыш», не имевшего успеха у читателей, Жюль Верн публикует «Удивительные приключения дядюшки Антифера» форматом в одну двенадцатую листа. Второй том появится в продаже 19 ноября. В начале месяца в издательстве Шарпантье и Фаскеля выходит новый роман Эмиля Золя «Лурд», первый из трилогии «Три города». За ним последуют «Рим» и «Париж».
В октябре 1894 года население Парижа составляет 2 миллиона 424 тысяч 705 человек, живущих в 82 тысячах домов, то есть по 31 тысяче 89 человек на один квадратный километр. Плотность населения во французской столице больше, чем в любой из европейских. В Париже зарегистрировано 200 тысяч безработных (официальная цифра на январь 1894 года). Они соглашаются на любую работу, отчаянно пытаясь заработать хотя бы четыре су. Очередь в дворники нескончаема, ждать «метлу своей мечты» приходится невыносимо долго. Не менее востребованы профессии фонарщиков и расклейщиков афиш. Любая работа хороша, когда пояс затянут туже некуда и нужно кормить семью, но на беду, претендентов так много, что трудоустроить всех физически не возможно. Мужчины разгружают корабли в доках, перетаскивают багаж на вокзалах, идут в чернорабочие. Летом ночи коротки, и, если удается в четыре утра получить работу на Центральном рынке, это большая удача. Зимой — другое дело: безработные раздают на улицах проспекты, грамотные нанимаются в рекламные агентства надписывать адреса на конвертах. Манной небесной становятся снежные заносы: на расчистку улиц нанимают работников обоего пола. Самое страшное, когда нет вообще никакой работы: долг булочнику, долг угольщику, сегодня не обедаем, да и завтра, наверное, тоже… Последний отчаянный шаг — закладная, а потом наступает день, когда человек не может заплатить за жилье, и его семья оказывается на улице. «Хотя в большинстве бедных кварталов дома по-прежнему непригодны для нормальной жизни, их владельцы не постыдились поднять квартирную плату, как это сделали в богатых районах. […] Жажда наживы столь велика, что не стесняется рядиться в одежды филантропии. В Париже появляется так называемая „программа дешевого жилья“, которая призвана оказать помощь беднякам, предоставляя им чистые, оборудованные всем необходимым для жизни дома». [362]Один из павильонов Всемирной выставки 1889 года был посвящен жилью для рабочих. Однако по мнению Жюля Симона [363]программа дешевого жилья никогда не будет осуществлена. «Истина, — писал он в газете „Фигаро“ 16 марта 1894 года, — заключается в том, что в дешевых домах есть только самое необходимое, а плату за них взимают весьма высокую, что повышает их доходность на 3,5–4 %». О домовладельцах Жюль Симон выразился так: «Они становятся благодетелями лишь потому, что им это выгодно». 30 ноября 1894 года законодательство облегчает финансирование дешевого жилья. Инвесторы получают налоговые льготы, благотворительные общества могут принимать участие в финансировании.
В первые две недели сентября разворачивается шпионский скандал, который надолго разделит Францию на два враждующих лагеря. Уроженец Эльзаса Альфред Дрейфус, штабной офицер, еврей по национальности, арестован за передачу Германии секретных документов, касающихся безопасности страны. Обвинение основано на некоей записке, именуемой «бордеро» и адресованной полковнику фон Шварцкоппену: тот порвал ее и выбросил в корзину вместе с другими ненужными бумагами, откуда записку выудила завербованная французской контрразведкой горничная. Вот содержание бордеро: «Мсье, я не имею от вас известий, мне не назначена встреча, но я счел нужным сообщить вам несколько интересных сведений: 1. Описание гидравлической тормозной системы двигателя объемом 120 л/мин и хода его испытаний. 2. Заметки о войсках прикрытия (новым планом будут внесены некоторые изменения). 3. Сведения о новом порядке формирования артиллерийских частей. 4. О Мадагаскаре. 5. Проект Устава полевой артиллерии (14 марта 1894 г.). Последний документ крайне трудно достать, я смогу держать его у себя всего несколько дней. Министерство разослало по подразделениям строго ограниченное количество экземпляров, обязав каждого офицера вернуть их после учений. Итак, если вы хотите изучить интересующие вас моменты, а потом вернуть документ мне, я сделаю выписки, но могу скопировать его полностью и отослать копию вам. Вскоре я отбуду на маневры». Виновного ищут в штабе: нет сомнений, что записка написана офицером. Полковник Фабр узнает почерк капитана Дрейфуса. Он сообщает об этом вышестоящему начальнику генералу Гонза, тот докладывает генералу де Буадеффру, который, в свою очередь, информирует военного министра генерала Мерсье. Министр консультируется с майором Дюпати де Кламом: тот якобы обладает знаниями в области графологии. Но де Клам страдает болезненной шпиономанией и антисемитизмом: он заявляет, что Альфред Дрейфус виновен. Для пущей уверенности министерство привлекает к расследованию эксперта-графолога Банка Франции Гобера. 13 октября тот представляет заключение, в котором говорится о явных расхождениях между почерком, которым написано бордеро, и рукой капитана Дрейфуса. В тот же день повторная экспертиза поручается Альфонсу Бертильону, который возглавляет службу криминалистического учета в префектуре полиции и не имеет навыков подобного исследования. Бертильон изучает почерки, пользуясь изобретенной им самим системой. Вечером 13 октября он подает рапорт, в котором утверждает, что «почерки полностью идентичны».
Морис Палеолог [364]в «Хронике дела Дрейфуса» описывает свою встречу с президентом Республики Казимир-Перье. Тот поинтересовался его мнением: «Что вы думаете о Бертильоне?» — «Его очень уважают в префектуре полиции. Говорят, он изобретателен, проницателен, но немного чудаковат». — «Он не просто чудаковат, а совершенно безумен! Я до сих пор нахожусь под впечатлением от общения с ним. Он битых три часа доказывал, что Дрейфус сам подделал свой почерк, когда писал бордеро. Казалось, передо мной сбежавший из Сальпетриер или Вильжюиф пациент…»
Тем не менее, генерал Мерсье отдал приказ арестовать капитана Дрейфуса, что и было сделано 15 октября. Подозреваемого препроводили в тюрьму Шерш-Миди. Расследование поручили майору Дюпати де Кламу, заведомо убежденному в виновности Дрейфуса. Он приказал обыскать дом задержанного и угрожал его супруге, заявив несчастной женщине, что ее муж арестован за худшее из преступлений и что вина его доказана. Никаких улик при обыске не нашли. Обвинение основывалось исключительно на бордеро. Назначили трех новых экспертов. Ни один не согласился с мнением других. «Подобное расхождение в результатах экспертиз никак не подкрепляет обвинение, создается впечатление, что делу вот-вот будет дан задний ход [365]».
Утечки, между тем, продолжаются, пресса неистовствует. 29 октября газета Эдуара Дрюмона «Ла Либр Пароль» («Свободное слово») дает броский заголовок на первой полосе: «ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА. АРЕСТ ОФИЦЕРА-ЕВРЕЯ АЛЬФРЕДА ДРЕЙФУСА».
Все, что относится к армии, свято. В воздухе витает мечта о реванше. Поражение 1870–1871 гг. и потеря Эльзаса и Лотарингии в сознании граждан могли быть только результатом предательства. Теория заговора будоражит общественное мнение. К гипертрофированному патриотизму добавляется менее благородное чувство — антисемитизм. Его используют в политических целях все чаще, он отравляет все классы общества и подогревается прессой. Каждой день продается от миллиона до полутора миллионов газет.
Эдуар Дрюмон сделал антисемитизм своим коньком. Его газета «Ла Либр Пароль» (основана в 1892 г.) придерживается ультранационалистических взглядов и опирается на ненависть к евреям. Газета «Ла Круа», имеющая католическую направленность (основана в 1883 г. ассомпционистами [366]), не стесняется называть себя «самой антиеврейской газетой Франции».
Напомним, что в те годы евреев во Франции не больше 80 тысяч, то есть 0,02 % населения, и больше половины живут в Париже. Во всем офицерском корпусе, насчитывающем 40 тысяч человек, 1 % евреев, то есть не более 300 человек.
Травлю инициирует генерал Мерсье. 17 ноября он дает интервью «Матен», 27-го — «Фигаро», и в обоих случаях заявляет, что виновность офицера Дрейфуса не вызывает сомнений.
Таким образом, общественное мнение сформировано еще до начала процесса. Начинается разнузданная антисемитская кампания. В стороне от всеобщей истерии остаются немногие. К их числу принадлежит Сен-Жене (Эмманюель Бюшерон), военный хроникер «Фигаро». 19 декабря он пишет: «Во Франции сорок тысяч офицеров: этот капитан просто один из них. […] Будь он католиком или вольнодумцем, в его поступке усмотрели бы один из тех отдельных чудовищных случаев, какие происходят во все времена, и назавтра заговорили бы о чем-нибудь другом. […] А сейчас в стране только и разговоров, что об одном человеке и его предательстве, и все потому, что он — еврей».
В тот же день, 19 февраля, капитан Дрейфус предстал перед закрытым заседанием военного суда, где ему зачитали обвинение: «Господин капитан Дрейфус обвиняется в том, что в 1894 году по преступному умыслу вступил в сношения с одним или несколькими агентами иностранных держав и с целью предоставить им средства для совершения вооруженного нападения либо начала войны против Франции передавал им секретные документы. Обвинение, выдвинутое против капитана Дрейфуса, основано на деловом письме, написанном на бумаге „плюр“, не подписанном и не датированном, удостоверяющем, что конфиденциальные военные документы были переданы агенту иностранной державы. […] Доскональное изучение почерков всех работающих в Генеральном штабе господ офицеров позволило установить, что почерк капитана Дрейфуса весьма схож с почерком, каким написано вышеупомянутое деловое письмо».
Александр Зеваэс в «Истории Третьей Республики. 1870–1926» пишет: «Оправдательный приговор был более чем вероятен, и военный суд склонился бы именно к такому решению, если бы в совещательной комнате во время обсуждения не появился порученец Военного министра с папкой, которая хранилась в Генеральном штабе и не была предъявлена ни обвиняемому, ни его адвокату. В папке находился документ, где имелась следующая фраза: „Я виделся с этим негодяем Д.: он передал мне для вас двенадцать крупномасштабных карт“. Документ решил дело: еврей был осужден, публично разжалован из офицеров и отправлен на Чертов остров. Конец первого акта трагедии».
Во время суда над Дрейфусом правительство страны готовится послать войска на Мадагаскар. В 1868 году Франция признает главу Хова (класса внутри туземного общества) королевой Мадагаскара. В 1883–1884 гг. правительство Жюля Ферри, руководствуясь экономическими интересами и под влиянием католических священников, «конкурировавших» с английскими миссионерами-протестантами, направило к берегам острова экспедицию, что позволило занять порт Таматава, Маджунгуз и Диего-Суарес. В тот момент в Тонкине шла война, и начать еще одну операцию было затруднительно. В 1885 году было подписано соглашение, устанавливавшее власть королевы Ранавалуны III. Стороны по-разному интерпретировали статьи договора, что вызвало череду конфликтов. Правительство Хова создало собственную армию и заняло откровенно антифранцузскую позицию. В 1891 году французский резидент Шарль ле Мир де Вилье потребовал прекращения приготовлений к войне. 27 октября Хова объявили Франции священную войну. 23 ноября министр иностранных дел Габриель Аното ставит на голосование вопрос о выделении кредита в 65 миллионов франков и решает послать на остров экспедиционный корпус под командованием генерала Дюшена.
Незадолго до Рождества, в воскресенье 9 декабря, иллюстрированное приложение к «Пти журналь» (№ 212) пишет: «В скором времени начнется военная кампания против Мадагаскара, и весь мир признает, что мы не агрессоры и не руководствовались ни завоевательским духом, ни жаждой наживы, однако чувство собственного достоинства не позволяет нам терпеть нападки заморских дикарей. Что подумал бы мир, не прояви Франция твердость и не отомсти она за оскорбление? Мадагаскарцы грубо нарушили взятые на себя обязательства, затем дерзко отвергли предложения о примирении, а теперь, если верить сообщениям, шумно протестуют против присутствия на острове наших соотечественников. Они имеют наглость заявлять, что наши солдаты едят сердца Хова — тот еще деликатес! Раздаются призывы к священной войне. Об этом кричат на всех углах, пророча победу над „испорченной“, по их словам, расой. Наши солдатики очень скоро сумеют доказать, какое это жестокое заблуждение».
Несколько дней спустя «Журналь де Фам» — его главным редактором была Мария Мартен — опубликовал в № 36 письмо одной из своих читательниц: «Будь я депутатом, не стала бы голосовать ни за гибель четырех-пяти тысяч французов, ни за уничтожение пяти-шести тысяч мадагаскарцев. Нет, не проголосовала бы — ни за гибель десяти тысяч человек, ни за пустую трату шестидесяти пяти миллионов франков. Если бы мадагаскарцы не захотели меня больше видеть, я поставила бы свой шатер в другом месте и оставила в покое честь французского флага».
1894-й — особый год. Современники не подозревают, что присутствуют при поворотном моменте Истории. По их ощущению, все происходит, как и в предшествующие годы с их радостями, несчастьями, смертями, открытиями и рождениями.
В тот год русский царь Александр III умирает в собственной постели, передав трон сыну Николаю II. Уходят из жизни глава Парнасской школы Леконт де Лилль, композитор Эмманюель Шабрие, писатель Роберт Льюис Стивенсон и художник Гюстав Кайбот. Последний завещает свою коллекцию полотен импрессионистов государству, что вызывает в обществе ожесточенные споры. Они продлятся до 1896 года, когда Консультативный комитет национальных музеев получит право сделать выбор, кому передать коллекцию.
По инициативе барона де Кубертена собравшиеся в Сорбонне представители двенадцати стран принимают решение возродить Олимпийские игры.
В армии окончательно принимают на вооружение пушку калибром 75 мм.
Японцы воюют с китайцами, сюзеренами Кореи. В самой Корее находят золото, медь и уголь.
В Париже повсеместно внедряется канализация, начинается строительство моста Мирабо.
Ученик Пастера доктор Пьер-Эмиль Ру завершает создание вакцины от крупа — тяжелой формы дифтерии, поражающей маленьких детей. Удается снизить смертность с 63 % до 24 % и исключить проведение трахеотомии. «Острый скальпель больше не вонзится в горло обожаемого существа: один подкожный укол в бедро, даже не слишком болезненный, и через несколько мгновений мерзкие пленки рвутся, исчезают, воздух начинает проходить в горло, ребенок делает вдох, он спасен». [367]
В киоски поступает первый номер «Автомобильного движения». Первый этап гонки «Париж — Руан» со скоростью 21 км/час выигрывает паровой автомобиль фирмы «Де Дион Бутон», «Пежо» занимает второе и третье места на машине с бензиновым двигателем. Паровой трамвай начинает регулярно курсировать по маршруту «Париж — Арпажон». В январе, на Велосипедном салоне в зале Ваграм, публика восхищается новейшим велосипедом «Валер», в котором «для движения используются одновременно руки и ноги». С весны до осени хорошо раскупаются велосипедные костюмы. Девушка из богатой семьи катается в корсаже, панталонах до щиколотки из крепированного синего шелка, каскетке из того же материала, гетрах, белых перчатках и кожаных сапогах. Мещаночка надевает шевиотовую юбку оранжевого цвета, черные чулки, белые перчатки и канотье, украшенное голубиными крылышками. Дама зрелого возраста предпочитает серо-бежевый пиджак, широкие темно-синие шевиотовые панталоны, черные шелковые чулки, английские лакированные туфли и белую тирольскую шляпу. Аристократка наряжается в корсаж, повязывает шейный платок в стиле Марии-Антуанетты, натягивает белые замшевые перчатки, пышные брюки, открывающие ноги в лиловых шелковых чулках и ботинках из русской кожи на шнуровке. Распутница не стесняется демонстрировать свои формы, ее не смущают нескромные взгляды: обтягивающее трико, болеро серо-стального цвета, пышные рукава, очень короткие черные сатиновые бриджи, жемчужно-серые чулки и лакированные лодочки.
Главный инженер Адмиралтейства сэр Эдвард Рид хочет проложить туннель под Ла-Маншем с помощью двух стальных труб и электрических локомотивов.
Клод Дебюсси заканчивает прелюдию «Послеполуденный отдых фавна». Дворжак пишет симфонию «Из Нового света», Габриель Форе — Первый ноктюрн, Густав Малер — Вторую симфонию. Меломаны присутствуют на представлениях «Фальстафа» и «Отелло» Верди и «Тайс» Жюля Массне. Антуан ставит в Свободном театре «Кукольный дом» Генрика Ибсена. Верлен избран «принцем поэтов».
Любители литературных новинок выбирают между «Мортиколь» Леона Доде, «Последними опытами критики истории» Тэна, «Красной лилией» Анатоля Франса, «Рыжиком» Жюля Ренара, «Песнями Билитис» Пьера Луиса, «Пять су Лавареда» Поля д’Ивуа и «Концом света» Камиля Фламмариона. Владеющие английским упиваются «Книгой джунглей» Редьярда Киплинга. Выходит последний — посмертный — том «Капитала».
Моне пишет «Руанский собор», «Таможенник» Руссо — «Войну», Тулуз-Лотрек создает «Альбом Иветт Жильбер» с шестнадцатью литографиями; Вюйар — декорации для Натансона, а Мюша — афишу для пьесы Викторьена Сарду «Жисмонда», в которой блистает Сара Бернар. Роден лепит «Граждан Кале», органист, дирижер, педагог, музыкальный критик и публицист Венсан д’Энди основывает «Схола канторум». [368]
Пока разворачиваются эти события, на свет появляются будущие писатели, кинематографисты, фотографы, правители, актеры и ученые. Их зовут Джозеф фон Штернберг, Жан Ренуар, Луи-Фердинанд Селин, Дэшил Хэммет, Жак-Анри Лартиг, Эдуард VIII Английский, Мари Марке, Жан Ростан.
Процесс об абортах, описанный в этом романе, проходил в ноябре 1891 года. Дело слушалось в суде присяжных округа Сены. Пресса широко освещала ход заседаний. В газетах развернулась полемика: демографическое положение страны ухудшается, ежегодная рождаемость во Франции в два раза ниже, чем в Германии. Главными причинами такого положения дел называют проституцию — за честную работу женщинам слишком мало платят, что приводит у многочисленным случаям детоубийства и абортам. Аборты — это «проказа, разъедающая наше современное общество и ведущая к падению рождаемости», пишет на своих страницах «Ла Патри». В Париже аборты делают ежедневно, в провинции дело обстоит не лучше. Аборт — обычная практика не только в гражданском, но и в законном браке, и поражает все классы, но более всего — пролетариат. «Закон? Когда он обрушивается на тех, кто производит аборты, или на их сообщников, они чаще всего отделываются несколькими месяцами тюремного заключения. Вот вам и закон! Он неэффективен, а значит, необходимо действовать более жестко и сурово применять наказание».
Но «Ла Патри» в своей обличительной статье не упоминает о том, что женщинам, особенно представителям низших классов, закрыт доступ к образованию. Не пишет она ни о высокой смертности детей до пятимесячного возраста, ни о нищете, ни о низких зарплатах. И лишь журналистка Северин выступает от имени лишних людей: «Общеизвестно, что священный во время родов плод тут же становится ничтожной частичкой мыслящего, трудящегося, сознательного человечества! Досадно, когда девушка гибнет в нищете, старик умирает от голода, а юноша в расцвете лет лишается ног под колесами поезда или получает в живот осколок снаряда, но это присуще любой развитой цивилизации, подобные смерти неизбежны. Пагубно и достойно осуждения приближать час освященной смерти, укорачивать отмеренный свыше срок, убивать в материнской утробе девочку, покуда она сама не стала матерью, старика — до тех пор, пока он еще способен трудиться, юношу, который еще даже не начал работать! Поступать так — значит покушаться на кладовую войны, расхищать запас нищеты, обеспечивающий равновесие общественного процветания. Приходится признать, что сирые и убогие тоже имеют право на неповиновение, на отступничество, что они могут предпочесть страданию небытие…».
По-французски Анфан-Руж
Откровение Иоанна Богослова, глава 6, строка 12.
См. роман «Роковой перекресток».
Находится по адресу бульвар Мажента, 22.
Песня «Жалоба Равашоля», написанная Жюлем Жуа (Жу).
Печатался в газетах с 20 февраля по 21 июля 1892 года.
Высказывание принадлежит
Вид соревнований, когда нужно доехать до финиша или догнать соперника по бумажным «следам», которые он нарочно оставляет.
Согласно легенде, на Святую неделю церковные колокола улетают в Рим, а, возвращаясь, оставляют в садах сласти для детей.
Стиль оформления переплетов растительным узором в сочетании с узорами в виде спиралей, овалов и квадратов, изобретенный в XVI веке Николя Эвом, придворным переплетчиком при Генрихе III и Генрихе IV.
Крепкий алкогольный напиток, в который добавляют острые пряности.
Жан Расин. «Гофолия».
27 марта 1892 года Равашоль совершил второй теракт, взорвав дом под номером 39 на улице Клиши. Погиб адвокат Бюло, семнадцать человек получили ранения.
Шарль Бодлер, «Красота»
См. роман «Убийство на Эйфелевой башне».
Скримшоу (англ.
Книги, не имеющие ценности (они хранятся на самых высоких полках, как соловьи, живущие на верхушке деревьев).
В 1891 году букинистам было разрешено постоянно держать ящики на парапетах. До этого они каждый вечер увозили их в специальных повозках.
В русском переводе пьесы Мольера (настоящее имя — Жан-Батист Поклен) закрепилось название «Смешные жеманницы».
Речь идет о французском написании фамилии Декарта
Виви — уменьшительное от имен Иветта и Виктор.
Король Филипп Красивый (1268–1314), желая сравняться богатством с тамплиерами и покончить с их могуществом, приказал их арестовать. Глава ордена, Жак де Моле, был приговорен к сожжению после несправедливого процесса и умер, проклиная короля и его потомков.
Из эпиграммы французского писателя и филолога-полиглота Анри Этьена (1531–1598).
Пьеса Альфреда де Виньи, представленная 12 февраля 1835 года.
Песня французского поэта Жана-Пьера Беранже (1780–1857).
Le Héron
Латинское выражение
Кличка собаке дана в честь Ангеррана де Мариньи, советника короля Франции Филиппа Красивого. Де Мариньи знаменит своим участием в уничтожении ордена тамплиеров.
Игра слов: по-французски «неряха» —
Ныне вокзал Аустерлиц.
Жерар де Нерваль, «Король Туле».
Популярный роман Рене Марикура.
Выражение
Как холодно!
Песня Мориса Марка.
Зубы во рту (арго).
Знаменитый магазин золотых и серебряных изделий.
Коктейль из яиц, молока, сахара и рома. В России распространен близкий по составу гоголь-моголь.
Старинный темпераментный испанский танец.
Немецкая пословица.
«Театр Франсе» — Французский национальный театр, один из старейших в Париже, единственный репертуарный театр во Франции.
Французская пословица.
Гильотина (арго).
Имеется в виду Июльская революция — восстание против действующей монархии во Франции.
Стоячий на каркасе веерообразный кружевной воротник.
Стихотворный цикл Поля Верлена.
Книга Пророка Аввакума, глава 3, стих 6.
Глотка
Воробей, жаворонок, зяблик, синица
Снегирь
Брака — штаны у древних галлов.
Французский мясной суп с овощами.
Французское выражение
«К тебе, моя милая, стремится мое сердце»
Песня Мориса Марка.
Намек на книгу Р. Л. Стивенсона «Путешествие с ослом в Севенны».
Так называли Париж из-за большого количества фонарей.
Забастовка шахтеров в Кармо в 1892 году была вызвана увольнением шахтера Кальвиньяка в связи с избранием его мэром города. Против 2800 безоружных шахтеров было брошено 1500 жандармов и солдат. В результате 80-дневной забастовки Кальвиньяк был восстановлен на работе. Это была первая политическая забастовка рабочих во Франции.
Герберт Вендт, «В поисках Адама» (Париж, 1954).
Строки из «Времени вишен», слова Жан-Батиста Клемана, музыка Антуана Ренара. Песня написана в 1866–1868 гг., опубликована в Париже издательским домом Эгро. —
Между 1885-м и 1901 гг. на этом месте возведено новое здание Сорбонны. —
Жан-Батист Клеман. «Капитан-к-стенке», 1872 г. —
Забывашки — сорт вафельных трубочек. В 1783 г. Ретиф де ла Бретон писал, что торговцы забывашками в Париже уступили место уличным сводникам, которые расхваливали свой «товар» на каждом углу; встретить их можно было повсюду до 1914 года. —
Имеется в виду остров Шату на Сене в окрестностях Парижа. —
Песенка, пользовавшаяся успехом в войсках времен Первой империи. —
Жан-Батист Клеман. «Ватага Рикики», 1885 г. —
Парижский салон — регулярная экспозиция Академии изящных искусств, проводится с XVII века. Самая престижная художественная выставка Франции. —
Линия укреплений, включающая крепостную стену с фортами, была возведена вокруг Парижа между 1841-м и 1845 гг. по плану Адольфа Тьера. —
Ныне ворота Пантен. —
Драма Анисэ Буржуа и Фердинана Дюге. —
Драма Огюста Макэ. —
Безделье, ничегонеделанье (ит.). —
Строфа из стихотворения Теофиля Готье (1811–1872) «Первая улыбка весны».
Реплика из «Севильского цирюльника» Бомарше. —
Янтарь по-французски — ambre, отсюда и название «амбрекс». —
«Се человек» (лат.), слова Понтия Пилата об Иисусе Христе. —
В 1870 году французские пушки били от силы на 1600 м, тогда как дальнобойность прусской артиллерии составляла 7 км. —
Слова Франциска I. —
См. роман «Тайна квартала Анфан-Руж». —
Изобретение Этьена-Жюля Марея (1830–1904). Патент получен 28 июня 1893 г. —
Роман выйдет в свет в 1912 г. под названием «Боги жаждут». —
Чертово колесо, или Ferris’ Tension Wheel, — один из аттракционов, представленных на Всемирной выставке в Чикаго, проводившейся с 1 мая по 30 октября 1893 г. —
Французская народная детская песенка. —
Г-н Лепин сменил г-на Лозе на посту префекта 11 июля 1893 г. —
Слова Анри Назэ и Гастона Вильмера, музыка Франсиска Шасэня, 1871 г. —
Музыкальный темп «значительно быстро» (ит.). —
Из сочинения г-на дю Камфрана «Старый литератор». —
Впервые подобная фраза появилась во французской прессе 30 сентября 1836 г. За сто с лишним лет до этого London Post начала публиковать первый в мире роман-фельетон — в выпусках с 7 октября 1719 г. по 17 октября 1721 г. был напечатан «Робинзон Крузо» Даниеля Дефо. —
Производство электрических тахископов осуществлялось немецкой фирмой Siemens. —
Изобретен в 1876 г. французом Эмилем Рейно (1844–1918). Этот оптический прибор создавал иллюзию плавного движения при быстром вращении цилиндра с восемью или двенадцатью рисунками. Патент получен 14 января 1889 г. —
Французский национальный праздник. День взятия Бастилии. —
Вот в чем вопрос (англ.). —
См. роман «Происшествие на кладбище Пер-Лашез». —
Сочинение Жюля Барбе д’Оревильи (1808–1889). —
«Слиянье ладана, и амбры, и бензоя: // В нем бесконечное доступно вдруг для нас…» Из стихотворения «Соответствия» в переводе Эллиса. —
Из стихотворения «К Авелю». —
Первая строка стихотворения без названия из сборника «Песни сумерек». —
Драматургия Вильяма Бюнаша, музыка Луи Варнея. —
Панталоны с широкими, расклешенными штанинами, вошедшие в моду к 1880 г. Названы по фамилии портного с улицы Тампль. —
Имеется в виду Франко-прусская война 1870–1871 гг. —
Из сборника «Поэтические раздумья» (1820 г.), стихотворение «Озеро».
Кот из басни Лафонтена «Кот, Ласочка и Кролик». —
Во времена галла Сакровира на месте французского города Отена был галльский оппидум Бибракта. —
Герой романа Оноре де Бальзака «Утраченные иллюзии». —
По-французски слова «янтарь» и «амбра» звучат одинаково — ambre. —
Роман Поля Феваля (1817–1887). —
См. роман «Тайна квартала Анфан-Руж». —
Верцингеториг (ок. 80 г. до н. э. — 46 г. до н. э.) — вождь арвернов, возглавивший в 52 г. до н. э. восстание галльских племен против Цезаря. —
Главный редактор журнала «Плюм». —
Известные в то время писатели. Сборник рассказов Рейно «Рог фавна» высоко оценил Верлен. —
Тюрьма Санте в Париже. —
Почему бы нет? (англ.) —
Театрофон, разработанный Мариновичем и Шварвади, призван был соединить микрофоны, установленные в крупных парижских театрах, с центральным телефонным бюро на улице Людовика Великого. —
Из басни Жана де Лафонтена «Обезьяна и Леопард» в переводе П. Порфирова. —
Исторический герб Англии — три льва на красном поле. Различия между львами и леопардами в геральдике обусловлены только позой, поворотом головы, а не физическими признаками или цветом шкуры, то есть выглядят они одинаково. —
В Средние века земли на юго-западе Франции входили в состав герцогства Аквитания, герб которого — леопард с синими когтями на красном поле. —
«По Черному континенту» (англ.), первое издание вышло в 1878 г. —
Защитник Парижа в 1814 г. Памятник работы Гийома установлен в 1863 г. —
Впоследствии магазин Дюфайеля. —
Илоты — в древней Спарте земледельцы на промежуточном положении между крепостными и рабами. —
См. роман «Роковой перекресток». —
В начале сентября 1870 г. у города Седан сдались французские войска генерала Мак-Магона, вместе с ними в плен попал Наполеон III, 27 октября капитулировал Мец, 4 декабря — Орлеан, что довершило поражение Франции во Франко-прусской войне. —
Национальное собрание 1 марта 1871 г. одобрило мирный договор с объединенной Германией, по которому Франция теряла Эльзас и Лотарингию и обязана была выплатить 5 млрд франков контрибуции. Это событие вызвало бурные протесты французской общественности, в том числе Виктора Гюго, и привело к восстанию Парижской коммуны. Адольф Тьер (1797–1877) тогда был главой кабинета министров Французской Республики. —
Впервые опубликован в 1872 г. —
Цитируется в переводе Г. Шенгели. —
Настоящее имя
«Чудесный месяц май, когда вернешься ты?» — из французской песни XV века. —
Карточная игра. —
«Май настал веселый, месяц всех услад» — из стихотворения Теодора де Банвиля «Первое солнце». «Господи! Святые твои сделались пищей для тигров и леопардов» — из трагедии Жана Расина «Эсфирь». —
Это посвящение предшествует тексту «Времени вишен» в сборнике «Chansons», напечатанном в 1885 г. типографией «Робер и Кº» в Париже. —
Произведение Лудовико Ариосто (1474–1533). —
Кто знает? (ит.) —
Огюст Вайян, «Дневник моего взрыва». —
Так называли итальянцев, чья религиозность казалась французам фанатичной и странной. —
Умеренные социалисты, политическая партия, созданная Полем Бруссом. —
Из сборника Виктора Гюго «Песни улиц и лесов» (1865 г.).
Равноугольная цилиндрическая проекция Меркатора — одна из основных картографических проекций. Разработана Герардом Меркатором для применения в его «Атласе».
Роман Виктора Гюго.
Ныне улица Люсьен-Санпе в Десятом округе Парижа.
Ныне улица Жана Жореса в Девятнадцатом округе.
Район Парижа.
P. Л. Стивенсон. «Остров сокровищ».
Комическая опера в трех актах, либретто Луи Клервиля, Поля Сиродена и Виктора Конинга, музыка Шарля Лекока (1872).
Комическая опера в трех актах, либретто Анри Шиво и Альфреда Дюрю, музыка Жака Оффенбаха (1879).
Его звали Эмиль Анри. Покушение состоялось в понедельник, 12 февраля 1894 года, в 20 часов 52 минуты, неделю спустя после казни анархиста Вайяна.
Организация, основанная в 1894 году следователем Туркестана и Тибета Габриелем Бонвало (1853–1933) с целью пропаганды иммиграции в колонии.
Стихотворение «Простодушные».
Игра слов: второй слог фамилии «Ренуар»,
«Прощай, любимая»
Имя фарисея, задававшего наивные вопросы Христу. Синоним слова «дурачок».
Полный текст «Племянника Рамо» увидел свет в 1892 году стараниями архивиста Комеди Франсез Жоржа Монваля, откопавшего у букинистов сборник рукописей, где среди прочих находился и подлинник произведения Дидро.
Шесть гобеленов, составляющих «Даму с горностаем», в 1835 г. обнаружила в замке де Буссак Жорж Санд. С 1883 г. они хранятся в музее Клюни.
Ныне улица Анри-Тюро.
Этот квартал был снесен в 1927–1928 гг.
Песня Фредерика Бера (1801–1855) «Моя Нормандия» имела огромный успех в эпоху Июльской монархии, за год было продано сорок тысяч экземпляров нот.
Музыка Констерно, слова Жозефа Дессекса, впервые был исполнен в 1856 году в Шамбери.
Словарь французского языка, названный по имени составителя — Эмиля Литтре (1801–1881).
Учение алхимиков.
Вид обезьян.
См. роман «Происшествие на кладбище Пер-Лашез».
Танцевальный зал на улице Дуан, 16. Днем там иногда проходили политические собрания.
Ныне — улица 8 мая 1945 года.
Так называли тех, кто бежал за фиакром, чтобы потом перенести багаж путешественников к дверям дома.
Герой романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли».
В 1768 г. Себастьян Эрар, сын скромного страсбургского краснодеревщика, приехал в Париж, где сделал свое первое пианино.
В августе 1889 года, близ Лиона, был найден расчлененный труп судебного исполнителя по фамилии Гуффе. Полиция выяснила, что труп был отправлен из Парижа в Лион в чемодане.
Автор — М. Мейроне.
Немецкий инженер
Абсурд
Название набивной ткани, производившейся на мануфактуре под Парижем, в местечке Жуи-ан-Жоза.
Построенный в 1852 г. архитектором Хитторфом Зимний цирк вмещал до 5000 зрителей и был последним из столичных цирков, имевших постоянное здание.
Песня, с огромным успехом исполнявшаяся в 1893 году Иветт Гильбер.
Библиофилический термин, обозначающий литературу эротического содержания или книги «второго ряда».
Так и случится в июне 1894 г.
2 августа 1893 г.
Роман вышел в 1893 г.
Второй этаж омнибуса.
На жаргоне — «пойти спать».
Отрывок из стихотворения Шарля Фремина «Сорокалетие» из сборника «Песни лета», вышедшего в 1900 г.
См. роман «Роковой перекресток».
Цыган по фамилии Зальц расписал когда-то стены харчевни сценами с изображением преступлений Ласнера и Тропмана.
Карточная игра.
Р. Л. Стивенсон. «Остров сокровищ».
Этот квартал, расположенный между улицами Бельвю и Манен, был обязан своим названием старинным гипсовым карьерам. Камень, который там добывали, отправляли в Америку, в Нью-Йорке из него строили дома.
Эти события произошли 18 февраля 1868 года в театре «Одеон».
Мятные леденцы на основе сиропа из цукатов в виде маленьких, покрытых белыми бороздками разноцветных пирамидок.
Игра слов: по-французски слова
Толстая шерстяная материя вроде фланели.
Курительный прибор у восточных народов, сходный с кальяном, но имеющий, в отличие от него, длинный рукав вместо трубки.
См. роман «Леопард из Батиньоля».
Карточная игра, в которой нужно угадывать одну из трех перевернутых карт.
1-я Книга Царств, 17: 49.
Оперетта
Популярный французский писатель Понсон дю Террайль (1829–1871), один из создателей жанра романа-фельетона (иначе — романа в выпусках, романа с продолжением), пытаясь превзойти успех Эжена Сю и в подражание ему написал приключенческий роман о разбойнике Рокамболе, давший начало саге «Похождения Рокамболя, или Драмы Парижа».
Орден, основанный в 1845 г.
«Пти журналь», 24 сентября 1894 года.
Школа канторов.