Джейн Джекобс — автор бестселлера 60-х годов прошлого века «Жизнь и смерть великого американского города». Эта книга впервые позволила читателю усомниться в том, что «король одет»: что профессионалы знают о том, что нужно людям, и о том, как удовлетворить их потребности наилучшим образом.
По жанру «Закат Америки» можно определить как книгу-предостережение. Но в первую очередь она интересна простой интерпретацией незатейливых фактов. Совокупность этих фактов камня на камне не оставляет от мифов о том, что за океаном все устроено гораздо лучше, чем в родных пенатах.
В начале 70-х годов по мастерским советских институтов, имевших статус научно-проектных, ходили затёртые распечатки первой книги Джейн Джекобс. Это был так называемый перевод для служебного пользования, исполненный анонимной референткой. Перевод был ужасен, однако и из этого корявого текста можно было уловить главное: автор осмелилась обвинить весь мировой градостроительный истеблишмент в непроходимой тупости. Это щекотало нервы, считываясь в первую очередь как открытый вызов начальству вообще.
Оригинал той давней книги попал мне в руки по случаю, и сразу выяснилось: во-первых, первое издание состоялось уже в 1962 году, во-вторых, название книги перевели неверно.
Подчеркну: книга не об архитектуре, не о планировочных фантазиях урбанистов — она о социальной ткани городов, о том, как её рвёт в лохмотья ослеплённость профессионалов, категорически убеждённых в том, что они знают, что именно нужно людям. О том, что самоуверенность профессионала замечательным образом сливается с самоуверенностью чиновника, нашедшего в эксперте добровольного адвоката для собственной веры чиновника в то, что он-то знает, что нужно людям.
Встретиться с Джекобс мне не довелось: когда я оказался в Торонто в годы перестройки и встречался с тамошними профессионалами, я и не знал, что она давно оставила Нью-Йорк и перенесла свою неуёмную энергию в Канаду. Лишь в 1990-е годы я познакомился с ученицей Джекобс — нью-йоркской публицисткой Робертой Грац, которая за символический 1 доллар уступила мне копирайт, что позволило перевести и издать её книгу об активности американских неправительственных организаций по защите городских сообществ, совершенно у нас неизвестной[1].
Нью-йоркский университетский истеблишмент не допустил Джекобс к студентам. Тот факт, что её первая книга переиздавалась каждый год, а затем вышел в свет ещё ряд книг, включая «Экономику города», делал её вхождение в профессорский корпус невозможным[2]. Джекобс уехала в Канаду, где сыграла роль ключевого консультанта «мягкой» реконструкции старых районов Торонто эпохи расцвета этого великого города.
«Впереди Средневековье» — книга итоговая: Джейн Джекобс скончалась в апреле 2006 года в почтённом возрасте 92 лет. Это квинтэссенция здравого смысла, опирающегося на недурное эмпирическое знание и огромный деятельный опыт. От Джекобс не стоит ожидать долгого выяснения отношений с теоретиками времён постмодернизма: они ей просто не интересны. Она из другой эпохи, эта «гражданка старшего возраста» (как принято говорить в политкорректной Америке), в юности пережившая Великую депрессию. Ей достало отваги ставить под вопрос святая святых американской идеологии, и ею движет подлинная тревога за будущее цивилизации.
Небольшая книга Джекобс важна для нас уже потому, что камня на камне не оставляет от иллюзий о мудро и хорошо обустроенной американской жизни. В отличие от наших публицистов, которые до сих пор любят противопоставлять наши натуральные безобразия образу североамериканского рая, Джекобс знает, о чем говорит, и работает с фактами, только с фактами.
Уничтожение городских сообществ, распад этики профессиональных корпораций, тупость солидно выглядящих экспертных «машин», бурная деятельность фабрик по выдаче университетских дипломов — все это для нас не удалённая, не отчуждённая от нас реальность. Если не обратить на это внимания, это «чужое» будущее станет нашим завтра. И уже становится.
Весь пафос книги можно передать одной фразой: не дойти до того состояния, когда мы забываем даже о том, что нечто утратили. Не поддаться торжествующей амнезии!
Можно, разумеется, усомниться в оправданности надежд, которые в заключительной главке представлены автором, не желающим отречься от умеренного оптимизма. Можно, но не хочется.
И ещё — важен, представляется, стиль письма. Так уже больше не пишут. Речь не о манере, которую несложно имитировать, но об образе мышления родом из 30-х годов ушедшего века. Думается, что знакомство с этой антикварной ценностью небесполезно.
Основной текст переведён без сокращений. Единственная вольность, которую позволил себе переводчик: за счёт подробностей, интересных исключительно североамериканскому читателю, несколько ужаты развёрнутые авторские комментарии и перенесены из «хвоста» на страницы; добавлено несколько примечаний разъяснительного характера в отношении деталей, которые североамериканскому читателю кажутся самоочевидными.
Это книга мрачная. Но надежда есть.
Мрачен сам сюжет. Средневековье — это тупик культуры. В Северной Америке и в Европе, наслаждаясь множеством благ культуры, которую принято именовать западной, мы обычно думаем о Средневековье как о чем-то случившемся однажды и давно, когда рухнула Западная Римская империя. Однако в Северной Америке мы живём на кладбище утерянных культур аборигенов, со многими из которых покончили настолько тщательно, что утеряна и память о том, что было утеряно. И по всему миру Средневековье означало финал череды культур, тянувшейся из далёкого прошлого. Что случилось с культурой, носители которой создали изумительные фрески пещеры Ласко в Юго-Западной Франции семнадцать тысяч лет назад? Или с культурой, строившей впечатляющие кольца из свай и камней на западе Европы ещё до того, как туда пришли кельты с их технологией железного века и с их собственным сложным искусством?
Массовая амнезия, как она ни поразительна, далеко не самый загадочный феномен Средневековья. Нам всем понятен жёсткий принцип «используй или отбрось». Слабеющая или подавленная извне культура может длительное время соскальзывать в глубины упадка. Так это и случилось с большинством империй после относительно краткого расцвета. Но в крайних случаях ослабевшая или подавленная культура утрачивается совсем, и её следы совсем не обнаруживаются в образе жизни людей. Живя в энергичной культуре, люди, как правило, ценят её и сопротивляются любой угрозе в её адрес — так как же и почему люди могут так резко отбросить ранее жизнеспособную культуру, что от неё не остаётся и следов?
Этот вопрос имеет абсолютно практический смысл для нас, североамериканцев, а возможно, и для европейцев тоже. Средневековье многому может научить именно потому, что даёт примеры коллапса культуры, куда более живые и наглядные, чем её постепенный упадок. Задача этой книги в том, чтобы помочь предотвратить сползание нашей культуры в тупик, поняв то, как случается подобная трагедия, а следовательно, и то, как можно защититься от неё, сохранив и развив дальше живую, функционирующую культуру, ценности которой с таким трудом были завоёваны предками. Как я намереваюсь показать, такое понимание нам необходимо, так как существует немало признаков того, что мы прямиком устремились в новое Средневековье.
Кажется, что нет опасности утратить все, чего мы достигли, что делает нас жизнеспособным обществом. Разве такое может случиться с нами? У нас есть книги, великолепные сокровищницы знаний о нашей культуре; у нас есть картины, как неподвижные, так и движущиеся; и океаны информации, ежедневно переливающейся через Интернет, прессу, научные журналы, аккуратные каталоги музейных экспозиций, отчёты, составленные правительственными чиновниками по любому поводу — от судебных решений до правил строительства в сейсмоопасных зонах. У нас есть даже капсулы памяти.
Средневековье было явлением допечатной и доинтернетовской эпохи. Даже классический римский мир по сравнению с нашим временем документирован чрезвычайно скупо. Как можно утратить нашу культуру при всем её информационном богатстве? Как она может быть почти полностью забыта?
Письменность, печать и Интернет дают нам иллюзорное ощущение безопасной непрерывности культуры. Однако большая часть мириада деталей сложной, живой культуры передаётся не через письмо и не через пиктограммы. Напротив, культуры живут через устную речь и через наглядный пример. Именно поэтому наряду с поваренными книгами есть и уроки готовки, и демонстрации кухонного мастерства. Именно поэтому наряду с учебниками и задачниками сохраняется ученичество, есть стажировки, студенческие экскурсии и практика обучения в деле. В каждой культуре предпринимаются немалые усилия, чтобы обучить детей, а они, в свою очередь, могли пользоваться этим сами и без потерь передать дальше. Воспитатели и учителя, будь то родители или педагоги, пользуются книгами и видеофильмами (если они у них есть), но они ещё и говорят, а то и сами служат примером, если особенно успешны в своей роли учителей, родителей или воспитателей.
И в роли пользователей культуры, и в роли её создателей люди впитывают бесчисленные нюансы, воспринимаемые исключительно через опыт. Мужчины, женщины и дети в Голландии ведут себя иначе, чем мужчины, женщины и дети Англии, хотя и те и другие разделяют общую культуру Запада, а вместе они очень существенно отличаются от тех, кто живёт в Турции, Саудовской Аравии или в Сингапуре. Путешественники, очеркисты, художники и фотографы привлекают наше внимание к тонким различиям повседневной жизни, отражающимся в оттенках поведения, глубоко укоренённых в опыте различающихся историей культур. Но все их труды неизбежно поверхностны в сравнении с реальным опытом жизни в конкретной культуре, впитывания её через примеры и через устную речь.
Есть и другое: живая культура постоянно пребывает в состоянии изменения, не утрачивая при этом своей роли «рамки» и контекста самих перемен. Реконструкция культуры не тождественна её реставрации. В XV веке учёные и собиратели древностей взялись реконструировать утерянную классическую культуру Греции и Рима, опираясь на тексты и артефакты. Эта работа сохранила значение до наших дней, коль скоро европейцы заново узнали историю происхождения своих ветвей от общего ствола. Начиная с того же столетия европейцы погрузились в постренессансный кризис Просвещения. Новое знание столь решительно вторглось в феодальную конструкцию культуры, категорически не готовой к этому, что немало учёных были отлучены от церкви, а их открытия были отвергнуты тогдашними иерархами, которые сумели воспринять реконструированный классицизм и… использовали его, чтобы угнетать новое знание. Поразительные аргументы Коперника вынудили образованных людей осознать, что земля не является центром вселенной, на чем настаивала реконструированная классическая система знаний. И это, и другие открытия, особенно в сфере физики и химии, обратили творческое содержание культуры Просвещения против культуры Ренессанса, которая оказалась препятствием на пути развития Запада — препятствием, созданным из законсервированного знания того рода, какое мы ошибочно принимаем за надёжную защиту от будущего упадка или забвения.
Средневековье представляет собой страшное испытание, значительно более тяжкое, чем временная амнезия, которой нередко страдают люди, выжившие в землетрясениях, сражениях или при бомбардировках. Уцелевшие, пока они заняты розыском других уцелевших, борются с горем и с первичными нуждами, оставляют свои привычные занятия. Они забывают пережитый ужас или стараются забыть его. Однако потом они в основном живут так, как жили раньше, до того как их отвлекли от прежней жизни чрезвычайные обстоятельства.
Средневековье означает, что массовая амнезия выживших приобретает постоянный и фундаментальный характер. Прежний образ жизни исчезает в пропасти забытья, как если бы его вообще не было. Анри Пиренн, выдающийся бельгийский историк общества и экономики XX века, утверждал, что знаменитые Средние века, что последовали за крахом Западной Римской империи, достигли своей кульминации лишь шестью столетиями позже, около 1000 года. Вот как историки описывали положение французского крестьянства в тот год[3]:
Время от времени недостаток пищи обострялся и на год или на два воцарялся большой голод; хронисты оставили записи о нарастании ужасающих эпизодов катастрофы. Подробно, словно зачарованные, они повествовали о людях, которые ели землю и торговали человеческой кожей… Металла в употреблении почти нет, железо берегут, чтобы делать оружие.
Было забыто многое из того, что использовали римляне: навык высаживать бобовые в севообороте, чтобы восстановить плодородие почвы; приёмы добычи руды и выплавки железа, пути доставки кирок шахтёрам, а кузнецам — молотов и наковален; метод сбора мёда из пустотелых керамических блоков, использованных при постройке садовых оград. На землях, где некогда даже рабы были хорошо одеты, теперь большинство людей ходило в грязных лохмотьях. Тремя веками после падения Рима бубонная чума, ранее не известная в Европе, проникла туда из Северной Африки, где присутствовала постоянно, и обернулась взрывом первой из множества эпидемий.
К четырём всадникам Апокалипсиса: Голоду, Войне, Болезни и Смерти уже присоединился пятый — Забывчивость.
Средневековье — это не просто вычёркивание прошлого. Это не пустая страница: чтобы заполнить образовавшийся вакуум, на неё многое добавляется. Но эти добавления не имеют ничего общего с прошлым, усиливают разрыв с ним. В Европе языки, развившиеся из общепонятной латыни, разошлись в стороны, и носители одного не могли понять другой. По мере того как утрачивалось старое, новые привычки, ритуалы и украшения утрачивали сходство между собой. На передний план выдвинулось — чаще всего агрессивно — этническое самоопределение, из которого формировались зародыши будущих национальных государств.
На смену гражданам пришли крепостные; почти все древние римские города были заброшены, остатки других, заселённые горстками уцелевших жителей, погружались в нищету и ничтожество. От прежних публичных удобств, будь то бани или театры, не осталось даже воспоминаний. Бои гладиаторов, впрочем, тоже были забыты. Изменилась и еда. Хлеб уступил место похлёбке и кашам, солёная рыба и дичь почти полностью заняли место мяса одомашненного скота. Изменились правила наследования и владения собственностью. Радикально изменилась структура домашнего хозяйства: на место римской семейной фермы пришла феодальная усадьба. Когда на место государства с его законами пришли террор и поборы местных вождей, радикально изменились методы ведения войн и поводы для них.
Когда школы стали редкостью, разом исчезли писатели вместе с читателями и общей грамотностью. Сменилась религия: христианство, бывшее ранее одним из множества периферийных культов, завоевало достаточно сторонников, чтобы стать доминирующей силой и государственной религией при Константине, императоре все ещё нетронутой Восточной Римской империи, а затем — тоже в роли государственной религии — воцариться на территориальных осколках исчезнувшей Западной. Изменились представления о том, что есть добродетель, и о том, в чем состоит смысл жизни. Сама сексуальность приобрела в глазах западных христиан чрезвычайную подозрительность.
В эпоху массовой амнезии была забыта большая часть классической культуры, а уцелевшее огрубело. Но это было не все. Западная Европа прошла через радикальную, всеохватную революцию в своей записанной истории. Это была политическая, экономическая, социальная и идеологическая революция, и она прошла почти незамеченной. К концу Западной Римской империи муниципальные власти были упразднены специальным декретом, а на их место пришёл централизованный военный деспотизм.
В малоизвестных версиях Средневековья обнаруживаются сходные феномены, приводящие культуры к гибели. Соединение множества отдельных потерь стирает из памяти прежний образ жизни. Он видоизменяется по мере того, как богатое прошлое преобразуется в жалкое настоящее и непонятное будущее. По приблизительным расчётам, в ходе завоевания Северной Америки европейскими переселенцами от завезённых болезней, военных действий и насильственного переселения с земель, от которых зависели сотни локальных культур, погибло порядка двадцати миллионов аборигенов.
Ответом на первые волны вторжения были попытки приспособить привычный образ жизни к странным новым обстоятельствам. Казалось, что некоторые группы, имевшие навык межплеменной торговли, наладили эффективные торговые связи с пришельцами. Но число завоевателей со временем росло, а выжившие аборигены были загнаны в изолированные резервации. Там адаптация старых культур к новому образу жизни была невозможна, и, черта за чертой, они исчезали. Одни элементы локальных культур отбрасывались сознательно — в подражание пришельцам; другие выменяли на алкоголь, ружья или муку; но большинство попросту исчезло от неупотребления и забывчивости.
Как и в Европе после крушения Рима, для уцелевших аборигенов в период забвения изменилось все: воспитание детей, верования и ритуалы; структура домохозяйства и общежития; еда; одежда; досуг; право и общепризнанные правила землепользования; представления о справедливости, о стыде и почёте. Изменились языки, а многие и совершенно исчезли вместе с ремёслами и умениями…
К концу XX века среди уцелевших появились те, кто осознал, как много было утеряно. Они начали вести себя очень сходно с тем, как вели себя учёные пионеры итальянского Ренессанса в XV веке, которые разыскивали остатки греческой и римской культуры. Люди из племён кри и чероки, навахо и хайда принялись собирать фрагменты информации, разыскивать старые записи и артефакты, разбросанные по музеям и частным коллекциям завоевателей. Осыпаемые насмешками со стороны недоумевающих потомков белых завоевателей, они стали требовать вернуть им одежды и украшения предков, их музыкальные инструменты и маски и даже их кости — в попытке восстановить облик культур и племён до того, как этот облик преобразился под воздействием массовой амнезии и непрошеной революции.
Когда пропасть беспамятства глубоко застарела, попытки заделать её становятся тщетными. Современная история айнов, аборигенов Японии, во многом сходна с историей североамериканских индейцев. За много веков до того, как состоялось завоевание Америки, айны были вынуждены уступить свои земли предкам современных японцев. Остатки айнов были переселены в резервации, по большей части на Хоккайдо, самом северном из японских островов, где они живут по сей день. Айны остаются таинственным народом и для других, и для себя самих. Внешние признаки выдают их европейское происхождение, но можно только гадать, из каких мест Европы они родом. У них нет преданий о прежних местах обитания, о том, каким путём они достигли Японии, и о том, по какой причине они туда отправились[4].
Культуры, достигшие триумфа в неравном состязании между завоевателями и их жертвами, были подвергнуты детальному анализу в работах превосходного историка Джереда Даймонда. Свои выводы он в доходчивой форме изложил в книге «Пушки, бациллы и сталь». Даймонд пишет, что толчком к его исследованиям стал вопрос юноши в Новой Гвинее: почему европейцам и американцам удалось стать успешными и богатыми? Преимущества победителей, исследуемые Даймондом, и исторические схемы, которые он отслеживает, автоматически высвечивают и причины исчезновения культур.
Даймонд убедительно доказывает, что различия между победителями и жертвами среди культур не связаны с генетическим неравенством интеллекта или иными врожденными признаками народов, в чем упорствуют расисты. Он утверждает, что, за исключением различий в сопротивляемости некоторым болезням, судьбы культур не только не предопределены генетически, но даже и не зависят от генетического набора. Однако успешные завоеватели исторически обладали принципиальным преимуществом, которое автор именует биогеографией. Предки победителей имели преимущество на старте, были особенно продуктивными земледельцами и скотоводами, производящими разнообразную пищу в количествах, способных поддерживать многочисленное и плотное население.
Многочисленное и плотное население — иными словами, города — оказалось в состоянии содержать индивидов и институты, занятые другими видами деятельности, нежели добывание пропитания. Города смогли содержать специалистов по производству орудий и инструментов, гончарному делу, судостроению и меновой торговле. Они смогли сформировать законодательство и внедрить его в жизнь, создать жречество для отправления культа и его распространения, иметь специалистов по учёту и вооружённые отряды для защиты и нападения.
По Даймонду, исходное определение причин несходства мощности культур сводится к географическому везению. Согласно результирующему определению, основные причины — это размерность и плотность населения, которые и определяют различия в технологической и организационной специализации. Все эти факторы поддаются количественной оценке. Такого рода анализ настолько удачно объяснял результаты столкновений, бушевавших от Арктики до Океании, что Даймонд надеется на создание основы для подлинно научной истории человечества. Это должна быть серьёзная, строгая наука, опирающаяся на факты, не менее солидные и измеримые, чем те, что лежат в основании физики или химии, и столь же надёжные в прогнозировании будущих эффектов конфликтов. Ему казалось, что осталось связать лишь несколько свободных концов отдельных нитей.
Одним из разрывов нитей является вопрос, как культуры утрачивают память. Даймонду было нетрудно объяснить это следствием принципа «используй или отбрось». В качестве наглядного примера он взял тасманийцев, которые были почти полностью истреблены европейцами в XIX веке. Жители Тасмании оказались наиболее примитивным в техническом отношении народом из тех, что отмечены в современной истории. Они не умели добывать огонь, у них не было бумерангов или палок для метания копья, не было ни узкоспециализированных каменных орудий, ни каноэ, ни швейных игл, и они не умели ловить рыбу. Но ведь в их родительской культуре на австралийском материке все эти технологии были! По-видимому, у тасманийцев все это тоже было десять тысяч лет назад, когда они заселили остров, перейдя по исчезнувшему впоследствии природному мосту. Один за другим тасманийцы утрачивали элементы своей культуры, потеря которых могла бы оказаться временной, будь у них связь с материком. Но такой связи не было, и утраты оказывались тотальными.
Даймонд видел ещё один разрыв, который, по его собственному признанию, мог разорвать это теоретическое построение. Согласно его логике, Китай и Месопотамия, стартовавшие рано и длительное время имевшие преимущество перед европейскими культурами, должны были бы сохранять все своё преимущество. Этого не произошло. Ни та ни другая из этих земель не дошла до дна Средневековья, но обе соскользнули в долговременный упадок и сравнялись по уровню развития с Европой. Это, как и неотвратимый финал всех великих империй прошлого, доказывает, что самые сильные и успешные культуры могут обрушиться. Отличие этих случаев от катастроф побеждённых аборигенных культур заключается в том, что гибель или затяжное падение ранее непобедимых и энергичных культур было вызвано нажимом изнутри, а не извне. Речь идёт о внутренней порче, вызывающей фатальные ошибки выбора, которые не были опознаны в то время, когда эти ошибки совершали, или даже достаточно быстро, чтобы успеть их исправить. Из-за массовой амнезии время, в течение которого коррекция возможна, истекает быстро.
Месопотамия, так называемый плодородный полумесяц между Тигром и Евфратом, куда традиция помещала библейский Эдем, в историческое время имела центром сказочный Багдад. Почти девять тысяч лет, начиная примерно с середины IX тысячелетия до н. э., почти всякая крупная инновация, позднее воспринятая древней Европой, возникала или в самом «полумесяце», или в непосредственной от него близости: выращивание злаков; письмо; изготовление кирпича; каменная кладка и строительное искусство; колесо; ткачество; изготовление керамической посуды; ирригация. «Плодородный полумесяц» стал ядром самых ранних мировых империй: Шумера, Вавилона, Ассирии. Однако при всех, казалось бы, несокрушимых преимуществах дело в этом регионе пошло скверно. Теперь было бы абсурдом искать здесь мирового лидера производства продуктов питания. Сегодняшнее эфемерное богатство, основой которого являются лишь невозобновимые запасы нефти, едва прикрывает застарелую, фундаментальную бедность.
Как столь одарённый небесами регион мог утратить свои давние преимущества перед Европой? Около 115 года Месопотамия была завоёвана Римом и стала римской провинцией. Следующие восемнадцать веков «полумесяц» переходил от одного завоевателя к другому, пока не оказался в руках Британской империи и западных нефтяных корпораций. При этом эпоха конфликтов все ещё не окончена.
Даймонд утверждает, что преимущество Месопотамии было утрачено в силу экологического невежества. В древности значительная часть «плодородного полумесяца» и Восточного Средиземноморья была покрыта лесами. Но чтобы получить больше пахотной земли и больше строительного леса и чтобы удовлетворить постоянную нужду в дровах для производства извести, леса вырубали быстрее, чем те могли восстанавливаться[5]. Лишившись защиты леса, долины начали засаливаться, тогда как интенсивная ирригация привела к накоплению соли в верхних слоях почвы. Чрезмерный выпас коз, угнетающий новую растительность, завершил разрушения. Как утверждает Даймонд, ущерб стал необратимым где-то около 400 года до н. э. То, что избежало уничтожения в прошлом, было истреблено в недавнее время. Последние леса в нынешней Иордании были вырублены оттоманскими турками при строительстве железной дороги в преддверии Первой мировой войны. В Южном Ираке подавляющая часть великих тростниковых болот с их сложной экологической системой растений, млекопитающих, птиц, насекомых и человеческих существ («болотные арабы» населяли эти места пять тысяч лет) пала жертвой проекта осушения, предпринятого в 1990-е годы Саддамом Хусейном по политическим причинам, создав ещё одну пустыню, искрящуюся кристаллами соли[6].
Северная и Западная Европа сравнялись с Месопотамией, а затем и обогнали её не потому, что европейцы оказались мудрее. Европейцам повезло жить в более устойчивой среде с большим объёмом осадков, ускоряющим рост всего, что произрастает. И ещё потому, что они выращивали коров и овец, а не коз.
«Плодородный полумесяц» вместе с остальным Ближним Востоком восстановил своё первенство — уже не в производстве пищи, а в науках — в период триумфа исламских империй. Ислам был наиболее успешным явлением с политической, военной, религиозной и культурной точки зрения, удерживая первенство с VIII до XV века — на западе через Северную Африку и Испанию, на востоке — до Центральной Азии. Научные знания исламского мира настолько опередили тогда Европу, что большинство научных и литературных трудов классической эпохи, которые получили в руки учёные Ренессанса, были переведены на латынь с греческого и арабского языков. Это исламские учёные заново перевели их на латынь для учёных христианского мира Европы. В эту эпоху наша европейская культура получила от ислама удобные знаки, которые мы называем арабскими цифрами, без которых наши математики не могли бы достичь результатов в исчислении и доказательстве. Арабские цифры возникли в Индии и «плодородном полумесяце», и именно он был родиной самого оригинального и могучего дополнения к ним — нуля. Первое известное в Европе применение нуля встречено в испанском манускрипте, датированном 976 годом; считается, что это латинский перевод багдадского первоисточника.
Даймонд не углубился в обстоятельство повторного омертвления культуры в «плодородном полумесяце». Другой учёный — Карен Армстронг определила точку невозврата 1492 годом, когда Фердинанд и Изабелла, в своём стремлении очистить своё царство от мусульман, евреев, христианских еретиков и прочих неверных, изгнали мавров из Испании — последнего плацдарма ислама в Европе. С тех пор и до начала XIX века Месопотамия сознательно предпринимала усилия для того, чтобы отгородить себя от влияний внешнего мира.
Культурная ксенофобия часто является следствием того, что культура утратила жизненную силу. Кто-то удачно назвал добровольную самоизоляцию оборонным сознанием. Армстронг характеризует такое сознание как сдвиг от логоса, то есть разума, с его духом, обращённым в будущее, всегда жаждущим знать больше и расширить зону компетентности и контроля над средой, к мифу, означающему торжество консерватизма, обращённого в прошлое, ища в фундаментальных представлениях опору и источник мировосприятия.
Оборонное, или фундаменталистское, сознание не только отгораживается от динамики влияний, генерируемых вовне, но и — в качестве вторичного эффекта — перестаёт влиять на внешний мир. К счастью для нашей культуры, прежде чем Месопотамия окончательно закрылась, некоторые из её одарённых учёных с наиболее открытым сознанием бежали в Италию, где присоединились к Везалию и другим предвестникам Просвещения, ведущим собственные битвы с духовным и интеллектуальным фундаментализмом. Учёные — беглецы из Месопотамии содействовали превращению университета в Падуе в ведущий центр разума в то самое время, когда европейская культура нуждалась в освобождении от оглупляющего предрассудка, будто все ценные мысли уже высказаны, а новые идеи, вроде той, что земля на целые эпохи древнее, чем утверждает миф, не нужны и опасны.
Большинство из тех преимуществ, какими располагал «плодородный полумесяц», было и у Китая; к тому же там выпадало больше осадков. Средневековый Китай удерживал первенство дольше. Большое число и высокая плотность населения создали там предпосылки для технологического лидерства. Среди множества нововведений были выплавка железа, компас, порох, бумага, печать с помощью наборных литер, ветряная мельница, бумажные деньги, фарфор и несравненного качества шёлковое производство. В начале XV века Китай правил морями, посылая грузовые суда (так называемый Золотой флот) к африканскому берегу через Индийский океан задолго до того, как Колумб пересёк Атлантику. Золотой флот насчитывал сотни кораблей, каждый из которых достигал в длину ста двадцати метров. Совокупность корабельных экипажей этого флота составляла двадцать восемь тысяч моряков. За много веков до того, как Королевский флот Британии научился бороться с Цингой в долгих плаваниях с помощью лимонного сока, китайцы решили проблему, снабжая каждый корабль запасом сушёных бобов. Их проращивали по мере надобности — ростки были первоклассным источником витамина С.
Даймонд задался вопросом: почему китайские мореходы не колонизовали Европу до того, как три португальских судёнышка Васко да Гамы начали колонизацию Восточной Азии? Почему китайские моряки не колонизовали западное побережье Америки? Как получилось, что Китай уступил технологическое первенство ранее столь отстававшей от него Европе?
В сложно организованной культуре Китая потеря огромных верфей отозвалась на всем экономическом механизме, задев при этом множество областей деятельности; не меньшее влияние оказала утрата дальней экспортно-импортной торговли. Застой Китая начался в 1433 году с «бури в стакане воды». Как отмечает Даймонд, более глубокой причиной, чем придворные интриги, было то, что Китай был прочно сцеплен политически: единственное решение могло остановить движение флотилий во всей стране. Он подчёркивал контраст: после того как Колумба отверг герцог Анжуйский, затем король Португальский, затем герцог Медины-Сидона, затем граф Медиа-Чели, он, наконец, нашёл свой счастливый шанс у Изабеллы и Фердинанда Испанских. Политическая раздроблённость Европы и соответственно децентрализация принятия решений создали для Колумба и для других исследователей принципиальную возможность, которой были лишены мореходы в куда более богатом и технически лучше оснащённом Китае. Единство, как и множество других вещей, хорошо в умеренных размерах. То же можно сказать и о раздроблённости решений. В 1477 году, когда в Китае была предпринята отчаянная попытка возродить трансокеанскую торговлю, всего лишь заместитель министра обороны не только запретил это, но и повелел уничтожить все документы, относившиеся к прежним заморским экспедициям. Он назвал эти тексты фальшивыми преувеличениями по поводу вздора, которого не видели глаза и не слышали уши. Он заявил, что корабли не привозили ничего лучшего, чем бетель, стволы бамбука, виноградное вино, гранаты, яйца страусов и прочая ерунда. Утрата карт, лоций и архивных записей привела к тому, что всякий интерес Китая к внешнему миру угас, а эпоха путешествий завершилась.
Неудачный выбор Китая при всей его случайности нанёс двойной удар: технологическое отставание дополнялось оборонным сознанием. В случае Китая мифом, которому уступили логос, стало конфуцианство — интеллектуальное и социальное наследие, состоящее из давних заветов. Считалось, что оно содержит в себе все необходимые правила поведения человеческих существ между собой и с окружающей средой.
Осуществлённый Даймондом анализ, элегантный и точный, пока действующими факторами являются география и климат, растения, животные и бактерии, даже демография, немедленно утрачивает чёткость и надёжность, как только возникает вопрос о решениях, принимаемых людьми. При этом, как признает сам автор, наука истории человечества была бы полным абсурдом, если оставить в стороне поведение человека. Его теория объясняет большинство результатов столкновений между победителями и побеждёнными в культуре. Но я полагаю, что он зря ограничил силу собственных доводов тем, как поставил ключевой вопрос: каковы преимущества, позволившие победителям одержать верх над побеждёнными?
Что если вывернуть вопрос наизнанку и спросить: что приговорило побеждённых? Ответ на подобный вопрос, сформулированный в форме принципа, звучит примерно таким образом: проигравшие сталкиваются с таким надломом, с таким сломом обстоятельств, что их институты не могут адаптироваться к нему адекватным образом, теряют связь с действительностью и распадаются. Так сформулированный принцип оставляет место переменам и даже рывкам, которые порождаются изнутри культуры, наравне с теми, что привносятся извне.
Известным примером изменений, привнесённых извне, служит отъем земель у охотничьего сообщества. В результате этого захвата в культуре были утрачены как практика, так и предания об удачной охоте. В 1994 году семидесятилетний житель Форт-Юкона, старейший в преимущественно индейской группе, объяснял: «Наша молодёжь пристаёт ко мне, чтобы я рассказал о прежней жизни охотников. Они думают, что это замечательно, просто здорово вновь вести такую жизнь вместо тех скучных занятий, к которым их готовят в школе. Они не могут понять, каким тяжким и ненадёжным делом была охота. Они знают слишком мало, чтобы выжить в лесу».
Примером рывка, порождённого изнутри, служит перешедший за критическую черту отлов трески, оставивший в конце концов без работы рыбаков из городков Ньюфаундленда. Одни приспособились, занявшись добычей камбалы и крабов (столь же чрезмерной), другие ушли на фабрики (почти во всех случаях недолговечные предприятия, организованные и субсидированные провинцией). Другие, особенно из числа молодёжи, перебрались в иные канадские города. Третьи пережидают кризис, живя надеждой, что до них дойдёт богатство, порождаемое нефтедобычей на морском шельфе. Ещё не забыто, как ловить треску, но будет забыто непременно, если не восстановятся рыбные ресурсы. Но на это после десятилетнего моратория на отлов не указывает ничто.
Рывки извне и изнутри не отличаются сколько-нибудь радикально. Иные оптимистически полагают, что если дела пошли хуже, то вскоре они пойдут лучше только потому, что маятник качнётся в обратную сторону. Когда культура функционирует как целостность, маятник нередко и впрямь движется в противоположную сторону, формируя обратную связь. Корректирующая стабилизация является одной из важнейших функций демократии, которая характеризуется обратной связью с правительством, присущей как протестному, так и лояльному власти электорату. Стабилизация является следствием и тех коммерческих инноваций, которые через рыночный механизм сдвигают производство и потребление в сторону от ресурсов, снижающих доходы из-за своей высокой себестоимости, к другим видам сырья или иной локализации производства.
Однако могущественные персонажи или группы, интерес которых заключается в предотвращении адаптивных корректировок, имеют в распоряжении много способов для искажения саморегулирующих стабилизаторов. К примеру, посредством целенаправленных субсидий или через удержание монополии. Или обстоятельства таковы, что распаду культуры позволяют достичь такой стадии, когда рывок, необходимый для коррекции, кажется более опасным, чем сползание вниз. Гиббонов «Упадок Римской империи» полон примерами скользящих перемен, постепенно разраставшихся до чудовищных размеров, когда ничего уже нельзя было изменить. Так, скажем, нехватка денег в римской казне, чему были свои экономические причины, не позволяла вовремя и в полном объёме выдавать жалованье легионам, и элитные гвардейские части узурпировали возможность избирать императоров в надежде на улучшение собственного положения. Это нарушило упорядоченность и преемственность управления, включая формирование бюджета легионов. С ходом времени беспорядок нарастал. За полвека с 235 по 284 год в Риме было двадцать восемь императоров, провозглашённых армией. И все, кроме одного, были убиты гвардией или заговорщиками. Римские институты, включая сенат и дипломатическое ведомство империи, оказались втянуты в этот порочный круговорот или через гибельные подвижки в своей структуре, или за счёт коррумпированности.
Человеческая сторона упадка Рима изучена в мельчайших деталях, и главное, что из этого можно заключить: все связано со всем. И не только во временной последовательности, но и причинно-следственными связями. В случае самонавязанного застоя в Китае, ставшего результатом политических дрязг, тоже следует иметь в виду осложняющее обстоятельство: все связано со всем. Следует добавить и то, что даже в грамотном, сконцентрированном вокруг архивов обществе, каким был средневековый Китай, время для корректировки культуры имеет конечную продолжительность: культура обитает по преимуществу в головах людей и в примерах действий человека, тем самым она зависит от естественной смертности. Тысячи деталей, относившихся к кораблестроению, оснастке судов, навигации, ведению торговых операций, были вложены в создание, финансирование и распоряжение Золотым флотом. Когда люди, квалифицированно руководившие этим чудом организации, вымерли, культурные компетенции неизбежно должны были последовать за ними.
Люди привыкают к потерям (к счастью, иначе жизнь была бы нестерпима) и принимают отсутствие чего-либо как факт. Наверное, так случилось и с китайскими заморскими путешествиями. В Северной Америке каких-то двадцать лет назад часто можно было слышать, как люди, запирающие двери, чтобы ненадолго уйти из дома, говорили, что никак не могут привыкнуть это делать. Теперь такое замечание услышать нелегко. Люди, которые не нуждались в том, чтобы запирать двери, почти уже вымерли. Теперь утрачивается сама память о том, что нечто было утрачено. Восстановить это чувство безопасности невозможно, учитывая, что все связано со всем: нелегальная торговля наркотиками, коррумпированность полиции, расизм, нищета, недостаточное образование, воровство и грабёж. Единственная причина моего знания о том, что безопасность при незапертых дверях реально возможна — я с изумлением обнаружила это во время поездки в Токио, Киото и Осаку в 1972 году[7].
Упадок одного из фундаментальных институтов культуры ослабляет все другие институты, усиливая правдоподобность того, что и они падут. С каждым таким обвалом дальнейший распад культуры становится все более вероятным, пока вся ослабленная конструкция не обрушится с грохотом. Благотворная коррекция не гарантирована.
Культуру невозможно спасти, если стабилизирующие силы разрушаются или не отвечают сложности задачи. Вот чего я опасаюсь применительно к нашей собственной культуре и что стало причиной для написания этой книги-предостережения в надежде на то, что время для корректирующих действий ещё есть. Каждая успешная корректировка положительно воздействует на другие действия, придавая связям внутри культуры благотворный характер.
В пяти главах я вычленяю пять опорных столпов нашей культуры, которые позволяют нам сохранять равновесие, и рассматриваю факторы, которые, как мне кажется, служат зловещими знаками их упадка. Они теряют соответствие самим себе, так что мы опасно близко подошли к утрате памяти и культурной устойчивости. Эти пять столпов культуры:
Может показаться странным, что я не выделяю столь очевидные беды общества, как расизм, варварское разрушение окружающей среды, преступность, недоверие избирателей к политикам (и соответственно низкая выборная активность), наконец, расширяющаяся пропасть между богатыми и бедными одновременно с размыванием среднего класса. Почему я решила сосредоточиться на этих бедах? Конечно же, эта пятёрка указывает на серьёзность разрывов в культуре. Возможно, я ошибаюсь, но полагаю, что вторые пять бедствий являются симптомами упадка тех пяти, что я избрала для обсуждения. Более того, немало североамериканцев уже признали эти опасные провалы и делают попытки сконцентрировать внимание на их осмысленной коррекции.
Полагаю, что слабость, которую я усматриваю в пяти столпах, распознана недостаточно. Эти опоры принципиальны для устойчивости культуры, и они предательски ветшают. Не меньше внимания могут заслуживать и иные институты, которые несомненно проявятся, если мы будем продолжать безоглядно дрейфовать, легкомысленно не обращая внимания на основу благополучия нашей культуры. Мне остаётся лишь принести извинения за то, что я не столь разносторонне эрудированна, как следовало бы тому, кто пытается взять на себя такую ответственность: придать хотя бы слабый импульс стабилизирующим коррекциям. Надеюсь, что читатели примут эту ответственность на себя. Культура представляет собой обширное и устойчивое целое, и её трудно отклонить от ошибочного пути, если она на нем утвердилась. Вслед за обсуждением упадка пяти столпов культуры я постараюсь выдвинуть практические предложения о том, как развернуть вспять некоторые из заскорузлых отклонений.
В заключительной главе я возвращаюсь к структурам Средневековья, чтобы поместить их в более широкий контекст, чем тот, что уже знаком нам. И хотя главы построены как собрание предупреждений, книгу не следует трактовать как попытку пророчествовать. Жизнь полна неожиданностей, в том числе и хороших: за ними открываются непредвиденные благотворные последствия. Пророчества нужны или тем, кто настолько не знаком с историей, чтобы осознавать сам факт своего невежества, или же шарлатанам. Люди не могут рассчитывать на чудесную помощь свыше по определению; по большей части мы устраиваем себе ложе на подстилке, которую создаёт наша же культура.
К счастью, соседние культуры могут приходить на помощь друг другу, в том числе через гостеприимство к беглецам и интерес к их образу жизни. Так случалось нередко. Я упоминала пример замечательной помощи, которую наши предки неожиданно получили от культуры месопотамского «полумесяца», когда та сама оказалась в глубоком кризисе. В следующих главах я ограничила анализ Северной Америкой только потому, что это культура, которую я знаю лучше всего. Однако её прародительницей явилась культура Западной Европы, имеющая много ветвей помимо североамериканского саженца. В числе наиболее беспокоящих меня вещей присутствует то, что беды, сходные с теми, что угнездились в США и Канаде, просматриваются и в других ветвях Запада — даже если это не столь заметно. Быть может, наибольшая польза моих предупреждений состоит в том, чтобы предостеречь общества, привыкшие усматривать в Америке образец. Им неплохо бы взять паузу, осторожно и внимательно просеивать культурный материал, чтобы отличить то, что несёт в себе конструктивное начало и жизнеспособность (или по меньшей мере безопасно), от того, что несёт в себе разрушение и омертвление.
Вы скорее всего знаете их лично. И уж точно вы видели их в тысячах рекламных объявлений: отец, мать, маленький мальчик и его старшая сестра выглядывают из нового автомобиля на фоне прелестной колоколенки милого городка. Или они с улыбками смотрят на то, как мать, с флаконом пятновыводителя в одной руке и губкой в другой, уничтожает пятна на ковровом покрытии, оставляя все за собой девственно чистым. Иногда, для большей удовлетворённости женщин-покупательниц, чудесное очищение производит отец.
Это нуклеарная семья — биологическое сообщество. С некими модификациями, вроде участия наряду с двумя основными третьего поколения или выросших детей, дядюшек и тётушек в роли вспомогательных и, скорее всего, временных членов целого, это сообщество было и остаётся краеугольным камнем культуры. Независимо от того, богата семья, как в рекламе, или бедна, как семейство крепостного.
В соответствии с ожиданиями как самих членов семьи, так и всех окружающих это сообщество должно вести общее хозяйство. Домашнее хозяйство, фундаментальный микрокосм культуры, представляет собой молекулярную единицу экономики. Она снабжает всех своих участников базисными благами бытия: пищей, одеждой, кровом и — при необходимости — средствами передвижения и стиральными порошками. Две единицы, одна биологическая, другая экономическая, как правило, взаимно накладываются, хотя не обязательно полностью.
Казалось бы, следует ожидать, что семья в состоянии приспособиться к рывкам в культуре. В конечном счёте, биология более фундаментальна, чем экономика. Однако, как правило, более способным к сопротивлению изменениям, сохранению своих базисных функций оказывается домашнее хозяйство. Привычный нам мир включает множество разных структур домохозяйства, в которые втянуты сожительницы и жены, ученики всех видов, постояльцы на пансионе и без пансиона, множество разных слуг — от гувернанток и домашних учителей до кухарок и камердинеров. В современной культуре все ещё живы домохозяйства тех типов, что широко распространились в Средние века вслед за крахом Западной Римской империи. Мужские и женские монастыри являются домохозяйствами, будучи при этом по характеру вне семейными и даже антисемейными, резко обособляя себя от биологических сообществ. В Европе до сих пор остались обширные, феодальные по типу домохозяйства, включающие и богатые, и бедные семьи. При этом они куда более эффективны по качеству экономических структур, чем собственно семья. Монастыри или религиозные общины (в меньшей степени) были и остаются весьма эффективными домохозяйствами, создавшими множество форм удовлетворения бытовых нужд. Их дочерние домохозяйства — сиротские приюты и школы-интернаты. Дочерними домохозяйствами церковных приходов стали богадельни, работные дома и первые больницы. Регулярные армии, возникнув, сразу озаботились униформой, столовыми, казармами для рядовых. В самом общем виде можно заключить, что домохозяйство с его приспособляемостью способно брать на себя функции, которые по каким-то причинам не исполняет семья.
В то время как политики, священники, мастера рекламы и прочие важные персонажи решительно твердят, что семья образует собой фундамент общества, сама нуклеарная семья как общественный институт давно уже в беде. Более половины супружеских пар, а то и значительно больше приходит к разводу. Если говорить о Канаде, то это случается в среднем через 13,7 года — недостаточно для того, чтобы поставить детей на ноги[8]. Все в большем числе случаев от брака отказываются вовсе или отодвигают его в зону среднего возраста. Как утверждают демографы, именно это стало основной причиной падения рождаемости.
Хотя высокая доля разводов характерна для всех социальных групп (наравне с наркоманией, подростковыми проблемами и рукоприкладством в семье), краткий очерк вопроса о семейных финансах проще всего приводит к пониманию разрыва между представлениями о том, на что вообще способно семейное домохозяйство, и реальными средствами удовлетворения ожиданий.
Почти четыре десятилетия, начиная с середины 1930-х годов, средний доход семьи в США или Канаде был достаточен для того, чтобы выплачивать взносы по закладной на средней стоимости дом или же вносить ежемесячную плату за съёмную квартиру средней стоимости. (Статистически «средний» означает, что примерно половина значений измеряемого множества находится ниже среднего уровня, а половина — выше.) Где-то в середине 70-х годов эти две величины — средний доход и средняя стоимость жилища — резко разошлись. Их расхождение явственно проступило при канадской переписи населения 1981 года. Примерно в то же время экономическая статистика США показала, что приобретение «среднего» дома стало возможно лишь при таком размере дохода, который показали в налоговых декларациях только десять процентов семей! Девяносто процентов уже не могли позволить себе приобрести «средний» дом. Супружеская пара по-прежнему могла родить детей. Но средняя пара уже не могла без помощи со стороны приобрести или снять для них жилище.
Этот разрыв резко ударил по квартиросъёмщикам, не купившим дом в то время, когда цены и доходы соответствовали друг другу. В последующие годы такие квартиросъёмщики затрачивали все большую долю своих доходов на съем жилья — до той критической точки, когда квартирная плата стала съедать не менее половины доходов, оставляя для всего прочего несообразно мало. Аналогичный разрыв обозначился и в Великобритании.
Бездомные, спящие на улице, устраивающие себе убежище в подворотнях, под мостами, в «палатках», собранных из картона и клеёнки, как правило, одиноки и отягощены множеством проблем со здоровьем. Они, эти бедняки и калеки, всегда первыми предупреждают о социальной катастрофе. Если их состояние ухудшается, если их число увеличивается, это означает, что благополучным обитателям культуры следует начать тревожиться. В статье, опубликованной одним канадским журналом в 1984 году, а затем и в книге я обратила внимание читателей на опасный разрыв между уровнем дохода и ценами жилищ. От экономистов пришёл только один отклик. Его автором был директор консервативной «фабрики мысли» из Ванкувера. Отталкиваясь от моего утверждения, что «условия, ранее бывшие нормой лишь в самых бедных частях США, уже стали нормой для всей страны», он написал редактору следующим образом:
Это может означать только одно: вздутое богатство тех, кто уже владеет домом, маскирует бедствия людей, вытесненных с рынка жилья высокими ценами. В некотором смысле именно это и происходит с точки зрения экономики, взятой как целое. В Торонто показатель домовладения вырос, поднявшись до рекордных 61,5 процента домов, находящихся во владении в 2002 году, с 54 процентов в 2000 году. Это произошло несмотря на то, что средняя цена дома ежегодно росла на 7 процентов. Секрет заключается в низкой инфляции (за вычетом цен на жилище), что обеспечило низкий процент выплат по закладным и невысокую стоимость банковского кредита. По мере роста стоимости отдельных домов и кондоминиумов владельцы смогли в растущем объёме брать кредит под растушую стоимость недвижимости. Как следствие, соотношение задолженности по ипотечному кредиту и дохода домохозяйств достигло в Канаде рекордно высокого уровня[9].
Чудо приращения денег на собственном доме действует ещё сильнее в США. Там проценты по ипотеке можно вычитать из суммы подоходного налога. Покупка жилья на вторичном рынке к 2002 году достигла рекордного уровня. Это произошло потому, что рекордно высокого уровня достигли цены домов, тогда как цена ипотечного кредита стала рекордно низкой. Допускаю, что экономист из консервативной «фабрики мысли» эту ситуацию предвидел и приветствовал раздувающийся пузырь. Но пузырь лопнет. Или по той причине, что рост цен на другие товары и услуги существенно увеличит уровень инфляции. Или в том случае, если замедлится, остановится или начнёт обратное движение рост цен на жильё[10]. Критик прав в том, что тогда средний доход семьи и средняя стоимость односемейного дома или кондоминиума снова сблизятся.
Все это не уменьшило затруднений квартиросъёмщиков. Начиная с 1995 года число бездомных в Торонто не сокращалось. Появилось новое поколение молодых семей без собственного жилья. В число бездомных теперь следует включить семьи, ютящиеся в мотелях, или разделённые семьи, члены которых могут претендовать на место в социальном общежитии лишь живя порознь. Хуже всего приходится семьям, существующим на социальное пособие, а также «работающим бедным», которые довольствуются доходом, часто не намного превышающим размер пособия. Деньги заканчиваются быстрее, чем приходит время следующей выплаты, и они сводят концы с концами за счёт благотворительных «продуктовых банков» и беря взаймы у родственников или друзей деньгами или продуктами. Семьи из двух супругов из числа регулярных клиентов «продуктовых банков» Торонто тратят на квартирную плату в среднем 67 процентов дохода, а семьи из четырёх членов — 70 процентов. В 2003 году это означало, что в таких семьях в среднем оставалось лишь по 3,65 канадского доллара (примерно 2,40 доллара США) на человека в день, чтобы оплачивать еду, одежду, поездки, личную гигиену и завтрак для детей школьного возраста. В семьях клиентов «продуктовых банков», имеющих одного ребёнка, в среднем 18 процентов детей и 39 процентов родителей остаются без еды хотя бы раз в неделю. В семьях из пяти человек — 45 процентов детей и 47 процентов взрослых. Приоритетную позицию в бюджете занимает своевременная плата за квартиру. Ведь иначе над семьёй нависнет угроза бездомного существования.
В Северной Америке высокая доля домовладения оказалась возможна благодаря долговременной ипотеке при сравнительно низкой процентной ставке, гарантированной федеральными правительствами США и Канады. Для тех, кто слишком беден, чтобы воспользоваться благами домовладения, оба правительства предприняли программы субсидирования строительства жилищ — в США это называется
Другой причиной относительного выравнивания ситуации на рынке жилья стал рост доходов семей по мере того, как все больше жён и матерей поступали на работу. Естественно, что первой реакцией нуклеарной семьи на увеличение разрыва между доходом и ценой жилья становится комплекс действий по сведению концов с концами.
Это означает: урезать расходы, удовлетвориться бесплатными развлечениями, подселить к себе друзей, оказавшихся в сходных обстоятельствах (рост домохозяйства), прибегать к абортам (ограничение домохозяйства), искать по магазинам секонд-хенд и спешить на тотальные распродажи, продать то, без чего можно обойтись, и заставлять власти вести охоту на беглых отцов, уклоняющихся от уплаты алиментов по исполнительным листам.
Все эти стратегии несколько помогли, но не слишком. Обязательные расходы домохозяйств продолжали расти — не только в связи с инфляцией, но и потому, что представление об обязательных расходах качественным образом видоизменилось. Наиболее серьёзным и общезначимым приростом потребности стала необходимость в автомобиле. Общественный транспорт пребывает в упадке или отсутствует вообще, в особенности в пригородах. В городах, в 50-е годы или несколько позже подвергнувшихся радикальной реконструкции, равно как и в новых пригородах, и магазины, и рабочие места были обособлены от жилья; между ними нет сколько-нибудь удобной, привлекательной пешей или велосипедной связи. К середине 60-х годов автомобиль стал необходим для того, чтобы найти или сменить работу, чтобы купить провизию, чтобы отвезти ребёнка в школу или к приятелям[12]. Семьям понадобился уход за детьми, пока родители на работе или на пути к ней и домой. Начиная с 1970 года родители стали рыскать по объявлениям в поисках тех немногочисленных субсидируемых мест для ребёнка, которые они могут себе позволить финансово и до которых могут добраться в разумное время[13]. К 2002 году канадская полиция пришла к выводу, что засыпание за рулём почти сравнялось с ездой в пьяном виде в качестве причины дорожных происшествий со смертельным исходом[14].
Даже двое родителей, не говоря уж об одном, как правило, не в состоянии удовлетворить все потребности домохозяйства. Для того чтобы воспитывать детей, сохранять здоровье и быть в согласии с собой, необходимо ещё и сообщество. Соседское сообщество представляет собой сложный организм, обладающий сложной системой ресурсов, которые нарастают естественным образом и постепенно. Его ресурсы складываются из трёх основных подсистем.
Первая группа — это ресурсы, в которых нуждаются все семьи и ни одна семья не может обеспечить себе самостоятельно. Даже домохозяйства — за исключением наиболее крупных и богатых — не могут сформировать их. Это ресурсы всеобщего доступа. Они включают доступное для всех членов сообщества жильё и транспортные коммуникации, за которыми приглядывают власти (ведь даже личным автомобилям нужны дороги, стоянки и дорожная полиция). Кроме того, это водоснабжение и канализация, пожарная охрана, санитарные инспекции и охрана здоровья населения. Наконец, это публичные библиотеки, крупные развлекательные комплексы публичного назначения[15], парки, скорая медицинская помощь и т. п.
Услуги второй группы также по преимуществу общедоступны, но сообщество предоставляет их своим членам более неформальным образом. Такие услуги производятся удобными и уютными коммерческими предприятиями. Кроме того, сюда же относятся некоммерческие (бесприбыльные) услуги, которые инициируются и поддерживаются группами добровольцев из числа жителей. Деятельность таких групп может совмещаться (или не совмещаться) с публичными услугами, в зависимости от характера правительственных программ и локальной культуры: дома престарелых и активный образ жизни для них, церкви и иные общественные центры, концерты, фестивали, спортивные состязания, классы изучения языка и профессиональные учебные центры.
Третью группу ресурсов сообщества образуют услуги сугубо неформальные, не общедоступные и особенно значимые. Соседские контакты и приятельские отношения, существующие в дополнение к дружеским[16].
Каждый нуждается в том, чтобы включиться в сеть знакомств и по практическим, и по социальным резонам. Вдумайтесь в то, что общество ожидает в нуклеарной семье всего от двух взрослых:
Знание и опыт, достаточные для того, чтобы воспользоваться домашними средствами в случае банального недуга или травмы. Ещё важнее — способность правильно и быстро решить, когда болезнь или травма слишком серьёзны и с ними нельзя без риска совладать домашними средствами. Способность помочь детям, когда они не могут справиться со школьными домашними заданиями[17]. Способность быть «футбольной мамой» и «хоккейным отцом». Искусность и такт в воспитании детей, чтобы они отвергли наркотики и опасались незнакомцев, но не перестали доверять всем людям вообще. Умение правильно делать покупки, платить по счетам, выплачивать налоги и вообще реалистически относиться к деньгам вопреки склонности к азарту или растрате сверх меры. Делать мелкий ремонт по дому, чинить небольшие неисправности домашнего оборудования и справляться с великим множеством тонкостей домоводства. Уметь грамотно себя вести с банками и с чиновниками. Поддерживать усилия сообщества по улучшению и защите социальной среды в поселении. Проявлять терпимость при контакте с людьми, чьи этнокультурные или личные качества не совпадают с теми, что приняты в нуклеарной семье, и научить космополитичности и терпимости детей. Без этого навыка нуклеарная семья может быть разорвана навсегда, когда между детьми и их сверстниками из других этнических или религиозных групп возникнут близкие отношения, или — если семья скучна и замкнута — вовсе изолирует их от других групп, отличающихся образованием или доходом.
Кто те герои, которые в состоянии совладать со всем этим без посторонней помощи, в то же время зарабатывая на достойную жизнь? Таких найдётся немного. Достижение всех названных целей делает реальным лишь членство в исправно функционирующем сообществе. Неврозы пары взрослых (а то и одного), полностью сосредоточенных на своём потомстве, могут становиться невыносимыми. То, что одновременно и просвещает, и освобождает их — множество позиций, множество точек зрения, множество сил многих взрослых. Двое взрослых, лишённых компании других взрослых, достаточно часто соскальзывают в самоизоляцию от общества, страдают от одиночества, впадают в различные фобии, упрямствуют, погружаются в депрессию вплоть до безумия. «Сериальные» семьи и реалити-шоу на ТВ могут заполнить пустые часы семейной пары. Но они не могут заменить поддержку живых друзей и практическую информацию, которую даёт разнообразие знакомств.
Через американские пригороды можно ехать часами, ни разу не увидев на улице пешехода — живое человеческое существо без автомобиля. Я поражалась этому и в пригородах Вирджинии, Калифорнии или Массачусетса, и в зоне Большого Торонто. Это очевидный признак того, что в Северной Америке не остаётся соседских сообществ. Чтобы такие сообщества могли жить, люди как минимум должны встречаться друг с другом. Встреч с коллегами по работе и даже с друзьями недостаточно. Нужны встречи с разными людьми, с которыми вы делите пространство проживания и с которыми вы готовы разделить ответственность за него.
Происходит нечто печальное. К примеру, энергичный общественно активный гражданин начинает кампанию по улучшению места обитания в обычной социальной пустыне США или Канады. Речь идёт о том, чтобы прочистить ручей или пруд, вернуть жизнь местному воскресному рынку или общественному центру. Возможно даже, что это сообщество получит какую-то премию за свои достижения. И что дальше? Чаще всего благородное усилие героя не укореняется. Когда он переезжает в другое место, слабеет с возрастом или умирает, созданное им тоже сходит на нет. Это происходит потому, что нет сообщества, которое могло бы подхватить и нести его бремя. Одной из причин силы и живучести Нью-Йорка является то, что в нем усилия соседских сообществ, как правило, обладают устойчивостью. Если такие усилия начаты всерьёз, они обычно длятся десятилетиями или даже из поколения в поколение. Эта особенность локальной культуры наиболее ярко проявляется в наиболее плотной части города — в Манхэттене.
Не телевидение и не наркомания, а автомобиль стал главным ликвидатором американских сообществ. Автострады и съезды уничтожают те самые места, которые они, как принято считать, должны обслуживать. Так, к примеру, эстакады, выводящие на мост Веррацано, стёрли с лица земли крупное когда-то сообщество Бэй-Ридж в Бруклине. Роберт Мозес, без пяти минут диктатор, поставивший с ног на голову и Нью-Йорк, и Нью-Джерси сильнее, чем кто-либо, считал себя мастером-градостроителем. Группа его поклонников, впрочем, тающая со временем, и по сей день считает его таковым. Но в действительности он был мастером истребления. Если бы он преуспел в своём азарте, чему не дало случиться сопротивление сообществ, на месте Сохо, одного из самых живых, разнообразных, экономически успешных соседств Манхэттена, была бы автомагистраль[18]. Иные силы, работая в унисон с автомобильной формой культуры, тоже оказались весьма эффективными. Это и стерильные цепочки жилых домов, задвинутых в изолированные тупички, и торговые центры, единственной связью которых с Местом стал поток денег от местных потребителей. Все это достаточно часто приводило к сносу местных памятников и самого сердца Места, словно для того, чтобы сознательно стереть обветшалые знаки памяти о том, что забыто.
Немало людей сопротивлялись происходившему с их прежними соседскими сообществами. На это сопротивление тратили силы и талант тысячи людей. Те, кому посчастливилось жить в уцелевших сообществах, продолжают борьбу за их сохранение, но им редко удаётся одержать победу. Пока сообщество есть, люди обычно понимают, что не могут себе позволить его потерять; но когда оно утрачено, то с ходом времени утрачивается и память об этой утрате. Это болезнь Средних веков в миниатюре.
Экономист из консервативной «фабрики мысли» может отрицать значение истребления сообществ. Он укажет на то, что американцы, создав свободный рынок, провозгласили первичность автомобиля и его социальной роли, что и вызвало упадок общественного транспорта. Поверить такому утверждению можно, только забыв о том, как корпорации ради увеличения продаж бензина, покрышек и машин с двигателем внутреннего сгорания вели настойчивую атаку на общественный транспорт. Эта стратегия была впервые опробована автобусным подразделением «Дженерал моторс» в 1920-е годы в двух малых городах Мичигана и в одном городе штата Огайо. Консорциум выкупил городские трамвайные линии, снёс их и учредил на их месте автобусные маршруты. Затем он продал и эти маршруты, связав продажи с заключением контрактов на будущие поставки автобусов, бензина и шин. В 1930-е годы эта тактика была ещё более усовершенствована. Десятки транзитных линий были приобретены дочерним предприятием «Дженерал моторс» под названием «Национальные городские маршруты». Города, по которым нанесла тяжёлый удар депрессия, не сумели отказаться от живых денег. Трамвай был гораздо дешевле в обслуживании, чем автобус, и его можно было эксплуатировать в три раза дольше, так что реконструкция транспорта была в конечном счёте чистым убытком. Там, где находились люди, способные внятно объяснить горожанам издержки реконструкции, в дело шли дополнительные аргументы и даже прессинг. Через некоторое время после того, как Роберт Мозес убедил Фьорелло Ла Гвардиа, простоватого мэра Нью-Йорка, в том, что трамваи непристойно устарели, «Дженерал моторе» присудила Мозесу премию в 25 000 долларов (примерно 165 000 в современном эквиваленте) за статью о планировании и финансировании автомагистралей. Кроме того, компания вложила значительные средства в организацию Всемирной выставки 1939 года в Нью-Йорке (проект Мозеса).
Вскоре после того, как Антимонопольное управление федерального министерства юстиции наконец-то поручило отставному судье из Миннесоты расследовать, что происходило с волной распродаж транзитных линий коммуникации, случилась бомбардировка в Перл-Харборе, и правительство утратило интерес к подобным вопросам. И во время войны, и после неё распродажа трамвайных линий продолжалась и набирала темп. «Национальные городские маршруты» в паре с ещё двумя «дочками» «Дженерал моторс» к 1950 году контролировали городской транспорт в 83 городах, включая Лос-Анджелес — сеть его трамвайных линий, пользовавшихся огромной популярностью, можно видеть в старых голливудских комедиях. В список вошли Филадельфия, Балтимор, Сан-Франциско, Портленд, Чикаго, Сент-Луис, Солт-Лейк-Сити, Тулса и ещё множество меньших по размеру городов вплоть до Монтгомери в штате Алабама.
Решение Нью-Йорка сменить троллейбусы на автобусы «Дженерал моторс» оказало огромное, возможно, решающее влияние на будущее американских соседских сообществ. Однако при ретроспективной оценке пальму первенства следует уступить пригородам Нью-Йорка и Филадельфии, раскинувшимся на территории штата Нью-Джерси. Там крупнейшая в тогдашнем мире сеть трамвайных маршрутов исправно служила пассажирам, связывая ткань пригородов и соединяя их в единое целое. В 1946 году, когда эта мощная сеть, от которой теперь не осталось следа, сдалась на милость образа будущего «made in GM», её бывший сотрудник писал из Флориды, где он служил офицером на флоте, стараясь привлечь внимание мэров, городских управляющих и конгрессменов. Он писал о том, что их обманывают в ходе тщательно продуманной кампании, нацеленной на то, чтобы уничтожить наиболее ценное, наиважнейшее публичное достояние. В своей статье он задал вопрос, не утерявший значения и сегодня: «Кто воссоздаст для вас это достояние?»
И вновь с большим опозданием конгресс и министерство юстиции обратили свои взоры на эту проблему. Девять корпораций и семь их исполнительных директоров были привлечены к суду за незаконные действия по ограничению свободы торговли. Их судили и признали виновными. Исполнительные директора были приговорены каждый к штрафу в 1 доллар (да-да, один доллар!), а корпорации был оштрафованы на пять тысяч каждая.
«Дженерал моторс» продолжает свои атаки на общественный транспорт по сей день, переключив своё внимание уже на троллейбусные линии. В марте 2003 года дилеры корпорации в Британской Колумбии оплатили объявление на целую полосу в ведущем еженедельнике Ванкувера. На картинке троллейбус, наезжающий прямо на зрителя, был совмещён с подобием дорожного указателя с надписью «Мокрые собаки воняют», хотя в троллейбусе Ванкувера собаку можно встретить в качестве поводыря при слепом пассажире. В следующем номере газеты на «лбу» троллейбуса появилась надпись «Ползучие психи». Оба объявления содержали настойчивые призывы к читателям выбрать альтернативу: автомашину от «ДжиЭм». На «Дженерал моторс» посыпался такой град возмущённых звонков и писем, что эта лобовая атака была приостановлена. По крайней мере на время. По крайней мере в Ванкувере.
Апологеты «Дженерал моторс», покрышек от «Файрстоун», «Стандард ойл» из Калифорнии и нынешние наследники дела Мозеса и Ла Гвардии утверждают, что в любом случае электрифицированные формы транспорта пали бы жертвой в конкуренции с микроавтобусами[19].
Искусственно вызванный крах общественного транспорта на электрической тяге поставил налогоплательщиков перед необходимостью оплачивать бесконечные субсидии для обеспечения функционирования автотранспорта. Добавим к этому расходы людей, которые теперь не могут обойтись без автомобиля. Среди прочих побочных эффектов был отказ от усовершенствованного трамвая, разработанного и опробованного в период Великой депрессии. Его не пустили на рынок, хотя он был тише, комфортабельнее, экономичнее и быстрее прежних моделей. Иные из этих трамваев американского производства, разработанных совместными усилиями комитета президентов нескольких компаний, продолжали служить в Европе и полвека спустя. Когда недавно Портленд (штат Орегон) приобрёл несколько трамваев этого типа, их пришлось заказывать заводу в Чехии, так как производства трамваев в США, бывшего в своё время крупнейшим и наиболее развитым в мире, более не существует. Невольно вспоминается то, как Китай некогда отказался от кораблестроения.
Разумеется, при всей страсти, с которой «Дженерал моторс» стремилась и стремится запустить на американский простор несчётное множество экипажей с двигателем внутреннего сгорания, корпорация не столь могущественна, чтобы в одиночестве нести ответственность за автострады, которые уничтожили сообщества, обеспечив неограниченное расползание пригородов. Стоит затронуть и другие силы, глубоко вросшие в ткань американской культуры и вызвавшие тотальную зависимость от личного автомобиля в ущерб жизни соседских сообществ и жизни семьи.
Период после Второй мировой войны вплоть до начала третьего тысячелетия стал особенно неблагоприятным временем для разрушения сообществ во имя роста продаж корпораций. Снос старых сообществ и невозможность сложения новых совпали по времени с великим переселением людей внутри национальных границ и за их пределы, с массовым уходом семей «с земли» и от её плодов в города и пригороды, от производства вещей к производству, основанному на информации. Никогда ранее не было такой острой нужды в сообществах, в их способности ассимилировать и смягчить множество новых обстоятельств, помочь семьям адаптироваться и перестроиться.
Упадок Рима и начало Средних веков тоже совпали с великой миграцией. Причины переселения отличались от нынешних, но римлянам точно так же были необходимы крепкие сообщества, чтобы ассимилировать множество людей, оказавшихся в непривычных обстоятельствах, смягчить их тяготы, помочь отдельным людям и целым семьям приспособиться к цивилизации. Ослабевшие и распадавшиеся римские сообщества не могли справиться с такой задачей и использовать её решение для собственного возрождения, хотя опять-таки по другим, чем у нас, причинам.
Большая часть моих наблюдений над процессом исчезновения североамериканских сообществ не будет чем-то новым для тех, кто интересуется суетой нашего времени и обладает знаниями об истории. Как я уже подчёркивала, если культура испытывает резкий толчок, он отзывается в каждой её клеточке, и я вновь и вновь буду возвращаться к причинам и следствиям утраты сообществ.
Если трудности, переживаемые семьёй в Северной Америке, будут продолжать громоздиться одна на другую, постепенно охватывая семьи со все более высоким доходом, мне трудно себе представить, каким должно стать домохозяйство, чтобы выдержать груз обязанностей, ложащийся на семью. Во всяком случае, моя интуиция подсказывает, что изменения окажутся вынужденными. Это справедливо по крайней мере для одной формы американского домохозяйства, быстрее всего разрастающейся в период смены тысячелетий, — тюрьмы.
В дополнение к прочим важнейшим расходам часть нуклеарных семей Северной Америки несёт нагрузку оплаты четырёх лет колледжа или/и магистратуры для одного или нескольких детей. Эти траты стали теперь столь же необходимы, как покупка и содержание автомобиля, и по такой же причине: без степени бакалавра или магистра получить пристойно оплачиваемую работу трудно или даже невозможно.
Издавна считалось, что получить образование важно для самосовершенствования и хорошо для повышения жизненного уровня. Однако образование и диплом не обязательно означают одно и то же.
Не образование, а выдача дипломов превратилась в основную задачу университета в Северной Америке. Разумеется, в конечном счёте это совсем не в интересах работодателей. Тем не менее в краткосрочной перспективе это полезно для отделов по человеческим ресурсам, как теперь именуют отделы кадров. Люди, задачей которых является эффективный отбор среди претендентов на должности, хотят, чтобы те обладали желаемыми качествами — упорством, амбициозностью, способностью к сотрудничеству и конформизмом. Иными словами, им нужны командные игроки. Получение диплома об окончании университета или колледжа — совершенно безразлично, по какой специализации, — как минимум обещает наличие таких свойств. С точки зрения отдела по человеческим ресурсам государственного учреждения или корпорации, высшее учебное заведение уже выполнило трудоёмкий первичный отбор и проверку соискателей должности. Для самого соискателя все это означает, что без диплома (или нескольких дипломов), выданного солидными заведениями, его или её анкета не будет воспринята с должной мерой внимания. Ни способности, ни уровень знаний при этом не имеют значения. Диплом не служит допуском к работе, как иногда полагают наивные выпускники. Он играет более важную роль — это допуск к рассмотрению в качестве возможного работника.
Диплом может сыграть роль пропуска наверх из низшей социальной группы или страховки от соскальзывания на ступень ниже. Без диплома, как всегда предупреждают старшеклассников в Северной Америке, они обречены на то, чтобы всю жизнь «жарить котлеты в «Макдоналдсе»». Наличие диплома раскрывает веер всех мыслимых возможностей.
Таким образом, получение университетского диплома соединило в себе две вещи. То, что в более незатейливые и экономные времена давало звание звеньевого или командира отряда бойскаутов. И услугу для социальных скалолазов, которую в давно минувшие времена предоставляла геральдическая палата с её монопольным правом выдавать дворянский диплом и герб, отделявшие счастливых обладателей от простолюдинов. Дворянский герб отнюдь не гарантировал, что его обладатель может держать в руках лук или боевой топор. Но суть была не в этом.
Сами студенты отлично понимают, на что они обменивают четыре года молодости и связанные с ними затраты на учёбу и проживание. Им жизненно необходим диплом хоть по какой-нибудь специальности. По ещё лучше, если это диплом в области, которую считают многообещающей и хорошо оплачиваемой на рынке. Статистика записи на те или иные факультеты или курсы стала чем-то вроде неофициального приложения к биржевому курсу акций. Летом 2002 года, когда акции компаний, связанных с Интернетом и высокими технологиями, остановились в росте, «Вашингтон пост» опубликовала данные о записи на бакалавриат компьютерных факультетов в районе Вашингтона:
Студенты, комментарий которых включила газетная статья (по-видимому, представлявшие типичный образ мышления), привели иные причины отказа от прежних намерений. Один, собиравшийся переключиться на некую инженерную специализацию, заявил, что хотел бы заняться чем-то «более социально осмысленным и более интересным, чем работа на компьютере… к тому же с этим делом к девушкам теперь не сунешься». Другой, записавшийся на бизнес-маркетинг, заметил: «Техника для людей моего поколения дело привычное. Оно не цепляет». В это же самое время, как кисло заметила газета, министерство труда прогнозировало: «Компьютерное программирование будет наиболее растущей областью занятости с 2000 по 2020 год, тогда как иные сферы производства, связанные с компьютером, будут наступать ему на пятки».
Во всех университетах цветёт собственная субкультура. Это же можно сказать и об отдельных факультетах. Несходство между ними нередко принимает форму явного антагонизма, поэтому никакое обобщение не может быть совершенно справедливым. Однако не будет ошибкой сказать, что выдача дипломов стала главной задачей высших учебных заведений ещё в 1960-е годы. Студенты первыми заметили перемены. Одна из линий протеста формулировалась студентами, заявлявшими, что им недодают образования. Они ожидали существенно большего персонального контакта с преподавателями, которые превратились в отдалённые фигуры в больших аудиториях. Студенты протестовали против попыток впечатать в них тип культуры, в которой исчезла возможность знакомства с личным примером и шанс поговорить с мудрым человеком. Десятью годами позже студенты прекратили этот протест, по-видимому, приняв как факт, что выдача диплома есть нормальная первичная функция высшего учебного заведения и что плата за такой диплом является неизбежным вкладом в приемлемое взрослое состояние. Если студент или студентка берет кредит на обучение, то сможет выплатить его только по достижении среднего возраста. Соответственно ценность диплома должна быть гарантией под этот заём.
«Отчёт утверждает: диплом бакалавра стоит миллионы» — гласил заголовок утренней газеты в июле 2002 года. Из года в год летние номера газет поют читателям эту песню, подкрепляя мелодию статистикой — иногда правительственной, иногда от самих университетов. Упомянутый выше отчёт был подготовлен Статистическим управлением США, утверждавшим, что «человек, чьё образование ограничивается аттестатом полной школы[20] и работающий полный рабочий день, может рассчитывать на то, что между 24 и 64 годами жизни он или она заработает 1,2 миллиона долларов… Окончание колледжа и продолжение образования переводится в существенно больший заработок в течение жизни: порядка 4,4 миллиона долларов для врачей, юристов и обладателей магистерских и докторских степеней; 2,5 миллиона для бакалавров, окончивших колледж».
В этот момент в газетной статье появляется некий аналитик (по-видимому, со степенью, оправдывающей это наименование), работающий на Американский совет по образованию, который характеризуется как «группа пропагандистов высшего образования». Он вплетает в общий хор собственный мотив: «Не все студенты способны рассматривать колледж как капиталовложение, но я уверен, что их родители это делают. Задача в том, чтобы убедить старшеклассников из числа отстающих, что идти в колледж стоит усилий».
Среди прочего в отчёте было обнародовано, что мужчины с учёными степенями могут рассчитывать на то, что они заработают на два миллиона долларов больше, чем «женщины с тем же уровнем образования». Как там утверждается, это обусловлено вычетом периода вынашивания и воспитания детей.
С обычным отставанием во времени тот же тренд прослеживается и в Канаде. Когда некий обеспокоенный родитель спросил докладчика на форуме в Торонто: «Когда же это мы решили поменять наши представления о том, что такое общедоступное образование?» — тот ответил пространной статьёй, опубликованной в 2003 году: «Сегодняшним молодым людям вбили в голову, что продолжение образования после школы есть ключ к получению достойной работы… в образовании более не видят уже инвестицию общества в следующее поколение; в нем видят инвестицию, которую студенты вкладывают в самих себя». Докладчик-публицист определил 1980-е годы как начало канадской трансформации, проследив через 1990-е сокращение бюджетного финансирования университетов и колледжей. В то же время доля студентов выросла за счёт выпускников школ с 15 процентов в 1975 году до 20 процентов в 2001 году. В ближайшем будущем ожидается дальнейший рост до 25 процентов.
Увеличение числа первоклассных педагогов — тех самых преподавателей, по поводу отсутствия которых протестовали студенты 1960-х годов, — шло гораздо медленнее, чем рост количества студентов и умножение количества дисциплин. У профессуры не стало ни времени, ни энергии для персонального контакта со студентами. Пустота была заполнена «цыганами» — лекторами, которые перемещаются из одного университета в другой в надежде на постоянное место, и старшекурсниками, которым преподавание засчитывалось как практика. Грандиозное сравнительно с числом преподавателей количество тестов для оценки привело к изменению характера самих тестов. Все большая их доля может выражаться вопросами «Правильно или неправильно?» или «Какой из представленных ответов верен?». Это годится для проверки роботов, но не является средством стимулирования и поощрения критического мышления и глубокого понимания.
Университетское образование превратилось в индустрию. Администраторы и законодатели с удвоенным рвением занялись поиском способов увеличения его масштабов. Они нашли такой способ в заимствовании технологии прибыльных предприятий, использующих расширение рынка для сокращения затрат. Измерять увеличение количества выданных дипломов гораздо легче, чем число образованных выпускников. Количество торжествует над качеством.
Местные колледжи с двухлетней программой обучения прикладным искусствам или техническим умениям представляют собой некую промежуточную ступень в карьере, словно билет второго класса в европейской системе транспорта. Двухлетние колледжи поставляют экономике медицинских сестёр для больниц и клиник, чертёжников для архитектурных и конструкторских фирм, дизайнеров по костюмам, освещению и графическому оформлению телевизионных шоу, театральных пьес и выставок и ещё великое множество квалифицированных техников. Эти колледжи, как правило, сохранили крепкую связь между образованием, обучением и выдачей диплома. Однако и они, утрачивая связь с образованием, оказались на грани превращения в фабрики по выдаче дипломов. В моей родной провинции Онтарио несколько городских колледжей уже поднялись на «элитарный» уровень, получив лицензию правительства на право присуждения степени бакалавра после четырёх лет обучения. Инициаторами этого процесса стали администраторы колледжей. Хотя по этому вопросу между ними произошёл раскол: критики выражали опасения, что это «скомпрометирует набор», тогда как горячие сторонники утверждали, что их учебное заведение нуждается в такой лицензии для того, «чтобы колледж мог сохранить конкурентоспособность в усложнившейся системе экономики, когда степень бакалавра стала «национальной валютой»».
Говоря совсем грубо, проездные билеты первого, элитарного класса дороже, чем билеты второго класса. В бюллетене Статистического управления Канады за 2002 год в глаза бросался крупный заголовок: «За 11 лет плата за высшее образование выросла на 135 %». Из-за сокращения государственных дотаций поддержка университетов уменьшилась больше, чем от пятнадцатилетней ползучей инфляции. К газетной статье об увеличении платы за обучение был добавлен комментарий от Национальной федерации студентов: «Теперь отвергнуты не только беднейшие из бедных — драма ползёт вверх по ступеням социальной лестницы».
Превратившись в национальную валюту, дипломы вызвали заинтересованность фальшивомонетчиков. Неудивительно, что (как утверждают «эксперты», чьи дипломы никем не проверялись) 30 процентов претендентов на вакантные места предъявляют фальшивые резюме. Бывший мэр Сан-Франциско, когда ему сообщили, что его начальник полиции солгал о наличии университетских степеней, ограничился комментарием: «Ну, не знаю, кто не лжёт в этих резюме». Капитаны предпринимательства тоже поддаются искушению. Выяснилось, что успешный руководитель компании «Бауш и Ломб», солидного предприятия по изготовлению линз и прочей оптики, занявший это место после не слишком удачной карьеры в «Дженерал моторс», не имеет степени магистра бизнес-администрирования, указанной в его автобиографии. Однако его компетентность получила подтверждение советом директоров корпорации. Ни он, ни компания не понесли серьёзного урона, если не считать резкой, но кратковременной потери стоимости акций. Другим повезло меньше. Одного из высших начальников компании «Веритас Софтуэр» уволили за то, что он лживо указал, что имеет степень MBA Станфордского университета; другие получили публичные выговоры. После получения выговора один из этих сотрудников сказал журналистам: «Наверное, в какой-то момент я почувствовал, что моё положение не слишком надёжно, и это ощущение оставалось». Президент же «Бауш и Ломб», ничуть не утратив позы достоинства, заявил: «Я чрезвычайно смущён тем, что не вполне точная информация о моей карьере появилась в наших печатных материалах. Разумеется, мой долг заключается в том, чтобы внимательно вычитывать такие материалы, удостоверяясь в их аккуратности».
Погоня за дипломами является косвенным следствием Великой депрессии 1930-х годов. Как и многое другое в североамериканской культуре, происхождение этой гонки и её привлекательность трудно понять, не возвращаясь взором в годы депрессии. Конечно же, физические и финансовые затруднения американцев в период с 1930 по 1939 год незначительны в сравнении с бедствиями, которые в прошлом веке пережили общества, испытавшие голод, геноцид и этнические чистки, бомбёжки или горечь военного поражения, или угнетение. Однако депрессия наложила на американцев глубокий отпечаток, по силе воздействия не сопоставимый с её кратковременностью и относительной мягкостью. Когда работа и сбережения исчезли и в США или Канаде воцарилась стагнация, никто не понимал, что происходит. Даже теперь, спустя семь десятилетий, экономисты продолжают спорить о причинах депрессии. Массовая безработица стала огромным несчастьем. На своём пике она оставила без работы четверть трудящихся в США и Канаде. В особо неблагополучных местах было гораздо хуже. Если принять во внимание всех тех, кто прямо или косвенно зависел от людей, оставшихся без работы, понятно, что безработица и её эффекты затронули почти каждого, кроме самых богатых и защищённых. Правительственные программы создания рабочих мест и социальной поддержки неимущих (иные из них были и остроумны, и конструктивны) помогали, но не могли устранить бедствие. К тому же эти программы были сопряжены с рисками и унижением достоинства людей.
Одни провели годы депрессии, стоя в очередях: за шансом получить временную работу, за невыплаченным заработком у касс обанкротившихся компаний, за сбережениями, пропавшими в банках, за миской супа или вчерашним хлебом. На фотографиях той эпохи ряд за рядом мелькают озабоченные и скорбные лица. На других фотографиях можно видеть митинги протестующих и их лозунги — на фоне конной полиции и поднятых дубинок пеших полисменов. Нередко с поразительной отвагой протестующие посвящали себя политической активности, в благотворность которой они искренне верили, теряя массу времени, последние сбережения и надежду. Многие надеялись на более спокойные средства борьбы, основанные на интеллектуальных проектах, будь то схемы социального кредитования или безуспешная борьба Эптона Синклера[21] за должность губернатора на выборах в Калифорнии под лозунгом ЭПИК (покончим с нищетой в Калифорнии). Третьи страстно погрузились в борьбу с марксизмом, троцкизмом и иными радикальными политическими течениями. Этих борцов и иногда их оппонентов можно разглядеть на старых фотографиях сессий палаты представителей или Комитета по антиамериканской деятельности.
И все же подавленность, как непременная часть попыток выжить в годы депрессии, никак не отражена на фотографиях. Она лишь слегка заметна в кино и столь же слегка — в музыке. Люди, не привычные к безделью и своей невостребованности, как-то пытались себя занять. Однако было трудно получить даже неоплачиваемую работу, обещавшую новое знание и опыт. Архитекторы делали головоломки или чертили жутковатые, бесчеловечные утопические города будущего, продавая их, когда находился покупатель. Я сама целый год работала без оплаты в утренней газете города Скрэнтон в Пенсильвании. Редактору нужен был репортёр, но платить ему было нечем. Я отрабатывала обучение журналистике, подготавливая очерки и новостные материалы. Хотя газета входила в профсоюз, никто тогда не возражал против такого бартерного соглашения.
Для человеческой личности самой тяжёлой стороной безработицы было то, что человека раз за разом отвергали, вызывая у него состояние стыда и отчаяния. Многие тихо погружались в горечь осознания того, что они не нужны миру. Бессилие, казалось, не имело ни конца, ни края: неужели жизнь всегда будет такой? Прежние планы, прежние надежды без всякой внятной причины тонули в бездне.
Для того, кто, как я, был ещё очень молод, десятилетие депрессии не было такой уж тяжкой вещью. Мы с друзьями были в состоянии увлечённо рассказывать о том, как нас отвергли тут или там, о странных людях, которых мы встречали в ходе своих пустых поисков, и могли хохотать до упаду по всякому поводу. Для тридцатилетних все было куда тяжелее — они только что начали делать карьеру (так им, во всяком случае, казалось), и вдруг она обернулась ничем. Для сорока- или пятидесятилетних людей увольнение и вынужденный досуг имели разрушительные последствия. Родители иных из моих друзей после этой деморализующей паузы так и не смогли вернуться к миру с самими собой, восстановить свои семьи и круг общения. Мужчинам, которые добывали для семей хлеб насущный, было тяжелее, чем женщинам, большинство из которых после свадьбы целиком посвящали себя домоводству и детям.
Мой отец, врач, работал допоздна все дни недели. Несмотря на усталость, он сохранял жизнерадостность, потому что чувствовал себя востребованным и потому что работа была ему интересна. Но и ему, как и всякому другому, приходилось тревожиться о том, как свести концы с концами. На нашем городке, где главным делом была добыча дорогого высококачественного антрацита, Великая депрессия сказалась особенно тяжело. Фактически она началась здесь четырьмя годами раньше, после затяжной забастовки шахтёров, следствием которой была потеря ниши на рынке угля.
Чем шире расползалась безработица, тем меньшее число пациентов моего отца было в состоянии ему заплатить. Как-то летним вечером 1936 года он объяснил мне, что ему необходимо зарабатывать 48 долларов в день только для того, чтобы выплачивать за аренду кабинета и его оснащение, за подписку на необходимые медицинские журналы, за работу медсестре. Мне это показалось тогда немыслимо грандиозной суммой — я получала 12 долларов в неделю, работая стенографисткой в офисе кондитерской фабрики, которая вскоре обанкротилась. Отец сказал как о счастье, что ему удаётся сбалансировать расход с доходом за счёт того, что, работая по двенадцать часов ежедневно у себя, он ещё подрабатывал как хирург и терапевт в больницах. Мой отец не был исключением. Великое множество американцев, считавших себя солью земли, продолжали трудиться, несмотря на обстоятельства, и помогли удержать страну от распада.
Перемена, наступившая, когда стагнация начала испаряться, стала чудом. В 1938–1939 годах, по мере того как раскручивалась военная промышленность, это происходило неспешно. С 1942 года, когда Америка втянулась в войну, процесс пошёл в полную силу… Отец, умерший в 1937 году, этого не дождался. Каждый отдавал себе отчёт в том, что наслаждаться работой и процветанием ценой войны мерзко. И все же все мои знакомые были благодарны за то, что хорошая работа и выросшие зарплаты полились на них, как ливень после засухи. Теперь показалось, что мир наконец нуждается в нас, в нем Для нас есть место.
Когда война окончилась эйфорией победы и за ней последовал меньший по масштабу бум годов плана Маршалла и корейской войны, в Северной Америке сформировался и окреп невысказанный консенсус. Если придать ему словесную форму, то она, наверное, будет такой: «Мы в состоянии выдержать осмысленные тяготы и преодолеть их. Но никогда — никогда, никогда — мы не позволим обрушить на нас бессмысленную катастрофу массовой безработицы».
Культуры сами выбирают цели, держатся их и преобразуют в цели и ценности самой жизни. Так, в Древнем Риме ведущим смыслом, высшей ценностью культуры было служение государству. Когда империя сменила республику, Вергилий добавил существенный новый акцент в отрывок из «Энеиды», который любил цитировать император Август: «В том, римлянин, призвание твоё, чтобы народами править. В том гений особенный твой — ширить обычаи мира, подчинённых щадить, подавляя гордыню всех прочих».
В средневековой Западной Европе и в ранних пуританских колониях Америки смысл жизни тотально переоформился. Им стало спасение души, и своей, и других, чтобы они могли войти в Царствие Небесное.
В эпоху создания Соединённых Штатов, когда Просвещение, оформленное Коперником, Ньютоном и Декартом, одержало победу и над Средневековьем, и над Ренессансом, ведущей целью-ценностью стала независимость. Не напрасно документ, обосновавший цели войны за отделение от Великобритании, был назван Декларацией независимости, а день 4 июля — Днём независимости. Вокруг понятия свободы сформировался целый культ, символом которого в равной мере стали Колокол Свободы и лозунги французской революции. Со временем лозунги независимости и свободы сменились двумя взаимно конфликтующими версиями: политической свободой в установлении прав штатов (боковая ветвь древа независимости) и ликвидацией рабства (боковая ветвь древа свободы).
В течение десятилетий после кровопролитной Гражданской войны, казалось бы, разрешившей конфликт между двумя концепциями свободы, в американской культуре не было консенсуса по вопросу о смысле жизни. Хотя заместившая его частная идея проявилась достаточно сильно. Это был Путь на Запад — нажим, достигший своего пика в 1840-е годы; с мексиканской войной, аннексией Техаса, покупкой Калифорнии и Нью-Мексико. Это выражение американской Судьбы к концу столетия было расширено президентом Теодором Рузвельтом на Карибский бассейн и Тихий океан — во время Испано-американской войны, которую американцы предприняли, чтобы утвердить господство США в Западном полушарии.
Начало XX века, включая и предшествовавшее ему десятилетие, стало временем брожения. Американцы принялись совершенствовать общество, ликвидировав детский труд, распространив избирательное право на женщин, борясь с коррупцией и взяточничеством, развернув усилия на улучшение публичного здоровья, запретив продажу алкоголя. Они приняли антимонопольное законодательство во имя обеспечения свободы торговли, учредили национальные парки ради сохранения природной среды (любимое дитя Теодора Рузвельта), улучшили условия труда и защитили права трудящихся. Они предприняли множество практических действий, сторонники которых вкладывали себя самих с такой энергией, как если бы все эти действия составляли сокровенный смысл жизни.
Дух реформирования был жив и в годы депрессии. Президент Франклин Рузвельт провозгласил четыре свободы, соединив экономические задачи (свобода от бедности) и права человека (свобода от страха) с практическими мерами по обеспечению доступности этих связей. Среди этих мер: успешное продвижение техники трехсторонних переговоров (предложения Роберта Вагнера, ставшие Национальным актом о трудовых отношениях) и учреждение постоянной Комиссии по страхованию, установившей правила прозрачности деятельности корпораций и правила защиты от спекуляций акциями. Элеонора Рузвельт, супруга президента, в течение своей жизни перешла от увлечённости малыми реформами к пропаганде идеи ООН. Главный памятник её трудам — Всеобщая декларация прав человека, в работе над формулированием и принятием которой она участвовала. За этими попытками определить американскую версию смысла жизни тихо, без лишнего шума, путём простого принятия всеми утвердилась Американская мечта — идеал, согласно которому каждое поколение белых в Америке, будь то рождённые здесь или иммигранты, должно жить успешнее и богаче, чем предыдущее.
С 1950-х годов дополнительный блеск этому пониманию смысла жизни придало убеждение в гарантированности полной занятости, в гарантированности работы. Есть основания утверждать, что такая интерпретация смысла жизни остаётся в США без изменений — несмотря на «конкуренцию» со стороны холодной войны с Советским Союзом, а может быть, и со стороны войны с терроризмом. В обоих случаях послевоенной реконструкции сопутствовали контракты для американских компаний и соответственно рабочие места для американцев.
Как именно концепция смысла жизни реализуется в культуре? Наличие такой концепции даёт возможность её реализаторам и свидетелям трактовать даже ужасные деяния как совершенно оправданные. Разрушение Карфагена республиканским Римом — в полном соответствии с песней Вергилия — было самой омерзительной в истории сценой убийства невинных и беззащитных людей. Римляне прославляли это деяние, видя в нем оправданный акт упреждающей защиты государства. Грабежи и убийства, совершённые испанскими конкистадорами в Южной и Центральной Америке, оправдывались тем же стремлением к спасению душ, которое оправдывало труды, жертвы и риски испанских миссионеров. Агрессия крестоносцев против мусульманских «неверных» на Ближнем Востоке и против христиан-еретиков во Франции; пытки и казни в Европе, осуществлявшиеся католической инквизицией и протестантскими охотниками на ведьм, преследование и насильственное обращение евреев в христианство; гонения на пуритан в Британии и Новой Англии — все эти и подобные им дела, творившие ад на земле, полностью оправдывались тем, что это была борьба с дьяволом и спасение душ.
В 1956 году конгресс принял закон о финансировании системы федеральных автострад (эта правительственная программа не имела в США прецедента по масштабу и стоимости). Официальным обоснованием программы было обеспечение быстрой и эффективной эвакуации городов в случае необходимости — типично римское определение смысла. Однако память о Великой депрессии была ещё свежа, и все немедленно распознали подлинную, серьёзную причину: полная занятость, гарантия рабочих мест — при строительстве дорог, при проектировании, производстве, обслуживании и ремонте автомобилей, при переработке и перевозке топлива. Когда программа раскрутилась как следует, президент Дуайт Эйзенхауэр, выступая во время празднества открытия моста Джорджа Вашингтона в Нью-Йорке, признавал наличие такой причины в своих ремарках об автомобиле как стержне экономики и занятости.
Утвердить автомобильную индустрию в качестве средства создания рабочих мест казалось естественным для смысла жизни. Неизбежно это произошло. Автомобиль — для тех, кто мог себе его позволить, — получил в нагрузку ценностные значения, унаследованные от давнего американского понимания смысла жизни: независимость, свобода. Успешность — в пересаживании в автомашину, которая лучше, чем была у родителей, из «Понтиака» в «Бьюик». Никто с большим восторгом не признал и не одобрял создание рабочих мест как основную причину создания системы автострад, чем мэры и прочие выборные чиновники. Близорукое разрушение сообществ в Америке восторженно оправдывалось справедливостью полной занятости.
Конфликт между строительством автострад и ценностями сообществ (равно как и всеми другими ценностями) привёл к установлению правил, сохранившихся и тогда, когда память о Великой депрессии уже развеялась. Иностранцам кажется странной непоследовательностью, что Америка провозглашает свободу торговли и в то же время субсидирует американское сельское хозяйство, что тяжело ударяет по экономике бедных африканских стран. Или вводит особые пошлины на канадский пилёный лес и бразильскую сталь, или устанавливает квоты на импорт текстиля из Китая. Однако для американских переговорщиков и лоббистов нет непоследовательности в противоречивой политике, если каждая из её линий нацелена на то, чтобы сохранять рабочие места для американцев. Что же в этом непоследовательного?
Любые учреждения, включая государственные агентства, когда на них давят по поводу разрушения природной среды или рукотворной среды, доказывают свою правоту и атакуют оппонентов, называя количество рабочих мест, которые будут созданы. Ещё эффективнее, когда они перечисляют рабочие места, которые могут быть утрачены, если их чёрное дело не будет сделано. По сей день никакая катастрофа, будь это даже вероятное глобальное потепление, не воспринимается как более серьёзное бедствие, чем утрата рабочих мест. Когда в 2002 году в канадской Арктике наблюдалось активное и неожиданно быстрое таяние льдов, премьер-министра провинции Онтарио спросили, поддержит ли он премьер-министра Канады в его стремлении подписать Киотский протокол о сокращении тепловых выбросов или предпочтёт следовать за президентом США Джорджем Бушем, отозвавшим подпись Америки. Вот его ответ: «Мы не собираемся терять преимущества и сотни тысяч рабочих мест в Онтарио… пока наши южные соседи — благослови их Бог — не сделают что-либо для сокращения своих выбросов в атмосферу».
Сама Великая депрессия говорит по обе стороны границы! В качестве предельного выражения смысла жизни лозунг «работа для всех» звучит, разумеется, менее свирепо и менее лживо, чем большинство культурных идеалов. Однако, как любил говорить мой отец, «закопать в землю можно все что угодно».
Все ещё неясно, может ли война с терроризмом занять место «работы для всех» в качестве стержня американского образа жизни. То, как легко были отброшены право на скорое рассмотрение обвинения в суде, гарантия от задержания без судебного постановления, защита от вторжения в личную жизнь, а в случае пленения боевиков Женевская конвенция обращения с военнопленными — все это указывает на то, что чрезвычайность мер против предполагаемых террористов уже перевесила все прочие ценности, не исключая экономической целесообразности. Как указывает Маргарет Атвуд[22], уступка гражданских прав «содержит в себе готовый рецепт хищений и обмана в бизнесе». Пожалуй, следует дождаться того, как отстроятся схемы контроля над ближневосточной нефтью, переустроятся Афганистан и Ирак, чтобы удостовериться, действительно ли смысл американской жизни переключился с обеспечения рабочих мест и получения прибыли на нечто иное.
Справедливо утверждается, что прошлое продолжает жить в настоящем. Это верно и для происхождения гонки за дипломами. Отчасти её породило чувство униженности и тревоги, когда Советский Союз и его спутник обошли Америку в космосе, отчасти — все ещё памятный ужас депрессии. Гонка за дипломами родилась в конце 1950-х, поначалу в Калифорнии. Тогда администрации университетов догадались, что на современной стадии экономического развития в завоевании космоса или в других сферах все зависит от фонда знаний населения — от ресурса, который потом стали называть человеческим капиталом. Из этого следовало, что и самый ценный продукт развития — новые рабочие места — также зависит от знаний. Администраторы отнюдь не ошибались и были вполне последовательны, когда пришли к заключению, что чем больше их учреждения смогут выработать этого ценного ресурса, удостоверив его наличие, тем лучше для всех.
Поначалу между этой целью и качеством образования, которое, как ожидали администраторы, могут предоставить их учреждения, не было противоречия. Конфликт обозначился в 1960-е годы. Отчасти это произошло вследствие стремления университетов решить все задачи одновременно. Тогда они взаимодействовали с сообществами, которые их поддерживали. Под симпатичным лозунгом многообразия форм деятельности университеты старались ухватиться за любую хорошую штуку, которая оказывалась в поле их изобильного интеллекта. Не ставя выдачу диплома выше образования, они стремительно расширяли концепцию образования, включая в неё всякое умение, казавшееся важным, — от математического анализа издержек и выгод до маркетинга. Администраторы не представляли себе, до какой степени разросшиеся амбиции вместе с обещанием обогатить общество множеством дипломированных специалистов изменят сами университеты[23].
Как всегда в культуре, все, что случается, связывается с множеством вещей. В данном случае расширение образовательного спектра оказалось связано с вполне конструктивной правительственной программой обустройства ветеранов войны.
После Второй мировой войны, а затем после корейской войны правительство обеспечило и всячески поддерживало стремление ветеранов, которые были склонны к этому и имели необходимую подготовку, поступить в колледж или университет. Десятки тысяч бывших рядовых, многие из которых вышли из семей, в которых никто и никогда не имел возможности получить высшее образование, воспользовались этим шансом. В целом было отмечено, что эти ветераны более серьёзно занимались учёбой, чем вчерашние выпускники школы. За их счёт приём в вузы значительно вырос. Когда поток демобилизованных рядовых высох, университетскому сообществу стало не хватать жажды знаний, характерной для них. Ему не хватало и правительственных кредитов на обучение ветеранов. Гонка за дипломами проявилась как растущий вид производства в 1960-е годы.
Как раз тогда, когда сами университеты столкнулись с серьёзными проблемами.
Чем больше гонка за дипломами проявляла себя как растущее производство, тем более она довлела над обучением как с точки зрения преподавателей, так и с точки зрения студентов. Преподаватели начали приходить в отчаяние из-за студенческих групп, в которых желание учиться проявлялось меньше, чем стремление выполнить необходимый минимум работы, чтобы окончить учёбу. Всерьёз заинтересованные учёбой студенты не могли не испытывать отчаяния от того, что в учебном заведении на них стали смотреть как на сырой материал производства, не видя в них человеческие существа с мучающими их вопросами, недоумениями и, наконец, сомнениями по поводу того, зачем они вкладывают время и деньги в эту прелюдию к трудовой жизни.
Студенты, жаждущие знаний или хотя бы способные их жаждать, существуют. Преподаватели, которые страстно любят свой предмет и готовы с охотой передавать свои знания, углубляя их при этом, тоже существуют. Однако под давлением множества нужд число учебных заведений, культивирующих почтение к этим потребностям и желающих удовлетворить в первую очередь их, последовательно сокращается. По крайней мере часть британских преподавателей выражает беспокойство по поводу того же тренда. Но в целом у меня есть ощущение, что родители или деды и бабушки нынешних студентов в большинстве не осознают, насколько все изменилось с их студенческих лет. Не осознают этого и студенты, поскольку они не сталкивались с чем-то иным. Только те педагоги, кто испытал горечь потери, осознают, что было утрачено[24].
Культура, способная на корректирующие и стабилизирующие изменения, прежде всего зависит от образованных людей. В особенности — от глубины их понимания и способности к критическому суждению. Большая часть Северной Америки уже существенно отстаёт в производстве и распределении обновляемых видов энергии. А в каком застое пребывают производство автомобилей и строительство дорог, столь лелеемые в этой культуре! Из десятилетия в десятилетие совершенствование продукции и дизайна автомобиля приходит извне — из Японии или Германии. Нет изменений в поиске средств борьбы с издержками расползания пригородов и с распадом соседских сообществ. Несмотря на множество речей и печатных текстов, не видно новых решений для проблемы транспорта в городах, о чем следующая глава. Эти проблемы также связаны с гонкой за дипломами за счёт образования.
В Северной Америке наукой восхищаются до поклонения. Это и понятно. Наука и её порождение — техника продлили и облегчили жизнь человека. Наука обогатила наше представление о собственной планете, выявив её геологическую историю и описав формы жизни на ней. Она предупредила об уязвимости жизни и указала, каким образом можно её защитить, прояснив взаимозависимость всех её элементов.
Впрочем, все те, кому по религиозным, этническим, политическим и даже эстетическим соображениям не нравятся открытия науки, ей не доверяют. Иные вполне разумные люди жалуются на то, что наука вытравила из окружающего мира все очарование. И отчасти они правы. Чудеса, магия и прочие восхитительные невероятности встречаются теперь разве что в кино. Но в ярком свете, излучаемом высокой наукой и лучшими учёными, восхитительным становится все. И чем больше становится известно о реальном мире — тем в большей степени. Для науки и капля воды из пруда, и кусок древесной коры полны интереса, лишены банальности. Все вызывает восхищение и восторг.
Наука не приносит с собой счастье, но и не отрицает его. То же можно сказать о социальных утопиях: наука их не создаёт, но и отсутствие научных знаний породить их не может. Наука произвела на свет опасное и жестокое знание, которым пользуются войны и диктатуры. Но сравнимых результатов достигают и общества, в которых столь мало учёных, что они или обходятся импортным оружием, или удовлетворяются топорами, дубинами и кинжалами. Научное знание о наших ошибках — скажем, о том, что истребление лесов вызывает оползни и опустынивание, или о том, что чрезмерный лов рыбы сокращает ресурсы, — совсем не гарантирует, что мы в состоянии избежать таких ошибок или исправить их. Проблемы возникают из-за нашей неспособности использовать научные открытия.
Несмотря на все недостатки науки, если видеть в ней источник совершенствования, она сохраняет свойства творящей силы в нашей культуре. Она способствует богатству и благосостоянию людей. И ареал её включает теперь наряду с Севером Южную и Восточную Азию.
В чем тут ценность? Не в вещах, а в состоянии умов: наука ставит своей целью выяснение истинной природы действительного. Однако сама по себе эта цель ещё не отделяет науку от шпионажа, гадания, мышления по аналогии, которые тоже стремятся к истине, хотя и менее успешным образом. Научный поиск истины вооружён бесчисленным множеством инструментов, от сверхчувствительных весов до астрономических обсерваторий.
От других форм мышления науку отличает владение точными, очерченными средствами интеллекта, а также последовательность, с которой эти средства используются. Стандартное описание научного подхода к миру включает четыре ступени или стадии, первой из которых служит продуктивная постановка вопроса.
Наука строит себя на фундаменте накопленных ею самой знаний. Каждое следующее открытие начинается с того, что продуктивный вопрос ставится заново. «Продуктивный» означает, что постановка вопроса должна включить, насколько это возможно, все, что уже известно об объекте, событии или процессе. Все это знание необходимо подвергнуть анализу и из всего богатства информации вычленить нечто неясное или вызывающее сомнение. Это труднее, чем принято думать, поскольку неясность легко не заметить или счесть само собой разумеющейся истиной. Примеры из давнего прошлого: «Каким образом вода попадает в облака?» и «Каким образом кровь поднимается от ступней ног к сердцу?» И тот и другой вопрос был продуктивным в своём контексте. Я сознательно соединила их вместе, чтобы обратить внимание на то, насколько обманчивыми могут быть аналогии.
После того как найден ответ на продуктивный вопрос, он позволяет отбросить фальшивые аналогии, в данном примере — ту, что испарение есть такой же процесс, что и работа венозных клапанов. Однако, как мы убедимся, буквальное использование аналогий стало одним из основных недостатков американской науки.
Оснастив себя продуктивным вопросом, учёный формулирует гипотетический ответ. Он делает это как можно изящнее и экономнее («скупо» стало любимым словом), исходя из своего понимания того, что укрыто в вопросе. Постановка вопроса и создание гипотетического ответа — две начальные, тесно связанные между собой стадии научного подхода. Установление связи между ними требует воображения, проникновения в суть и отваги. Такими качествами обладают все творчески настроенные учёные, научные гении — в наибольшей мере.
На третьей стадии гипотеза проверяется как самими её создателями, так и другими учёными. Как правило, достаточно быстро проверяет гипотезы реальный мир. Если ответы от него запаздывают, это не всегда означает недостаточность свидетельств. Чаще такое запаздывание указывает на то, что наблюдатели не в состоянии разглядеть свидетельства или не в состоянии в них поверить по причинам эмоционального характера. Поэтому понадобилось, чтобы пала Берлинская стена — несмотря на то что марксизм оказался несостоятельным в роли экономической теории многими годами раньше. Пример из области медицины: открытие врачом из Австралии того факта, что причиной гастрических язв является бактериальное заражение, игнорировалось всеми специалистами в течение десятилетий.
В лабораторных условиях можно проверять гипотезы экспериментально. Такого рода испытания имеют смысл только в том случае, если существует наблюдатель, способный обратить внимание на новое свидетельство. Они утрачивают смысл, если наблюдатели небрежны по отношению к свидетельствам. Наивное доверие здесь не срабатывает. Только когда гипотеза выдерживает испытание проверками, она принимается в качестве теории или даже закона, подобно законам тяготения или перспективы.
На четвёртой, финальной стадии успешная гипотеза открывает для нас вопросы, о самом существовании которых ранее никто не подозревал. Так, теория, согласно которой источником эпидемии холеры была пресная вода (замечательное открытие лондонского врача Джона Сноу, в XIX веке заметившего соответствие карты обнаруженных случаев заражения с городским районом, питавшимся водой от определённого колодца), повлекла за собой постановку следующего вопроса: каким образом питьевая вода оказывается заражена холерой? Ответ — через сточные воды — породил следующую цепочку вопросов. В своё время поразительная теория Коперника относительно вращения Земли вокруг Солнца привела к постановке новой группы вопросов, главным из которых был: что удерживает Землю на орбите?
Эта четвёртая стадия, цепь новых вопросов, определяет существование науки как поступательный процесс, формирующий целостные системы знаний. Таким образом, сама наука в большей степени, чем воля учёных или суждения заказчиков и грантодателей, организует себя, обеспечивая постоянный и автоматический самоконтроль. Новые вопросы в цепи, особенно если они неожиданны, вынуждают вернуть весь процесс к исходной стадии, указывая на то, что настало время для очередного продуктивного вопроса.
Разумеется, я представила идеальную картину. В ней весь процесс выглядит гораздо упорядоченнее, чем на самом деле. Выше я говорила о технике, основанной на науке, как о её побочной ветви. Но не менее справедливо говорить о науке, основанной на технике, в роли побочной ветви последней.
Когда источником процесса является техника, обнаружение истины чаще всего начинается с постановки вопроса «как?», а не «почему?» или «что?» Главный вопрос Луи Пастера — как уберечь вино от порчи в процессе ферментации — и все следующие за ним легли в основу бактериологии. Как заставить воду двигать суда? Как сделать так, чтобы пар приводил в движение машины? Как в клетке создаётся наследственность растения? Как именно культуры, терпящие поражение, его претерпевают?
Подобные вопросы приводят к задействованию такого же типа мышления, что и идеализованная цепь стадий, описанная выше. Различие заключается в последовательности этапов. В случае вопросов «как?», которые по преимуществу и продвигают технику вперёд, гипотезы обычно появляются после того, как набраны экспериментальные свидетельства. Их формируют не только исходные вопросы, но и результаты экспериментов, рождающиеся в длинных цепях подвопросов и коррекций. На этом пути наряду с главным прорывом случается множество мелких, частных прорывов. Гипотеза, которая формулируется в финальной стадии проекта, может быть не менее существенной, чем та, с которой начинается процесс. Она может содержать в себе даже неожиданный, ранее не предполагавшийся ответ.
Гипотезы последнего времени, как правило, опираются на обратную связь — информационный процесс, разработанный кибернетиками в середине прошлого столетия. Сейчас обратная связь трактуется как принципиально важный элемент для любых динамических систем (к примеру, связь экологических и биохимических систем с невралгическим развитием в раннем детстве). Обратная связь столь принципиальна для таких систем, что если она разрывается или даёт сбой, система ослабевает или умирает. В науке обратная связь достигается через свидетельство.
В целом научный тип мышления развивается по двум несколько различающимся линиям. Одна абстрактна, другая достигает своих целей в более конкретном, прагматическом слое задач. При обоих подходах нужна целостность, готовность увидеть свидетельство и уважать его. Нужно внимательное отношение к новым вопросам, которые возникают все время, то — как практические проблемы, требующие немедленного решения, то — как вопросы более общие, которые могут быть временно отложены. Обе линии весомы, обе эффективны. Они взаимодействуют столь естественно, что часто уступают одна другой место в ходе исследования или перекрещиваются.
Если некий корпус изысканий обособляется от научного типа мышления, то соответствующий ему блок знания утрачивает научный характер и погружается в застой. В интеллектуальном производстве такой застой отравляет или деформирует почти все, чего касается. Нацистские идеологии расового превосходства, марксистские идеологии экономики и социальные утопии, свойственное капитализму смешение коммерческой конкуренции с дарвинизмом и выбрасыванием кооперации и сотрудничества из картины эволюции — все это примеры картин мира, претендующих на научную ценность, но отторгающих себя от научного типа мышления и впадающих в догматизм.
Томас Кун, историк науки прошлого века, показал, как утвердившиеся научные истины способны тормозить прогресс науки. Он назвал такие истины парадигмами и указал на то, что они формируют картину мира людей. Большинство людей не хотят видеть, как их картине мира отказывают в доверии, а они сами лишаются точки опоры. Учёные не исключение. Парадигму окружает почтение: когда появляется новое знание или новые свидетельства, противоречащие парадигме или ставящие её под вопрос, её начинают обвешивать всевозможными исключениями и свойствами, опутывать псевдонаучными интерпретациями, чем угодно — все ради того, чтобы не допустить её потери. Если парадигма устарела полностью, она в конечном счёте уступает место иной, не выдержав испытания реальностью мира. Но, как правило, обветшавшие парадигмы держатся до тех пор, пока кто-то изнутри не сделает рывок, достаточный для того, чтобы воображением и отвагой сместить прежнюю парадигму и выдвинуть на её место новую.
Научный образ мысли являет собой своего рода чудо. Иногда и он может совершить промах. Ради того, чтобы сохранить неадекватную парадигму, или потому, что впал в дрёму. Эти промахи не столь злокозненны, как предательство науки, вызванное жадностью или жаждой власти. Однако они опасны именно потому, что не показывают признаков нечестности и аморальности. Даже самые благородные «научные» неправды всегда влекут за собой тяжёлые потери. И очень часто такие потери оказываются значительно выше, чем можно было предполагать.
Теперь я хочу предъявить несколько примеров того, как был предан научный способ мышления, как была отброшена наука. При этом те, кто свершил столь гадкое дело, прикидываются, будто ничего подобного не случилось. А может быть, они действительно не понимают, что совершили — коль скоро они утратили память о том образе мысли, который они утратили?
Мой первый пример — это провал во второстепенной области инженерии, известной как транспортная инженерия или управление транспортными коммуникациями. Это провал принципиального значения, поскольку из-за него множество водителей тратит пропасть времени, возрастает загрязнение среды, растрачиваются земли и энергия. Именно он стал главной причиной разрушения соседских сообществ, о котором мы говорили во второй главе.
Инженерия имеет старую и почтённую репутацию умения, основанного на науке. Начиная с древнейших времён абсолютное большинство примеров работы научного типа мышления сохранилось в достижениях инженеров. Прежде всего это произошло благодаря солидности и устойчивости ко времени таких построек, как пирамиды Египта и Латинской Америки, римские акведуки, защитные дамбы, арки и купола классической эпохи. Безопасность всей нашей сегодняшней жизни находится в руках инженеров-конструкторов, авиаинженеров, электроинженеров, гидравликов и атомных инженеров. Мы доверяем научной компетентности этих людей и сошли бы с ума при утере такого доверия. Многие ветви гражданской инженерии выросли из инженерии военной, служившей осаде и обороне. Этот унаследованный военный дух сыграл свою роль в формировании оттенка твёрдости, ответственности и героизма служения.
Учитывая этот психологический фон и принимая во внимание особую склонность жителей Северной Америки восторгаться научными достижениями без малейших сомнений, не приходится удивляться тому, что транспортным инженерам доверяли делать все, что они хотели. А министерство общественных работ с благодарностью принимало рекомендации и следовало им при прокладке улиц и дорог.
Что бы ни решали делать и что бы ни рекомендовали транспортные инженеры, они предали науку и бросили её. Слово «конструирование» кроме основного имеет ещё одно значение — любая манипуляция безотносительно к истине. Именно это имеется в виду, когда говорят «достичь консенсуса» или «выглядит естественно, хотя на самом деле грамотно подстроено». Предполагается, что когда университеты дают степень транспортного инженера, они признают у выпускников наличие экспертного знания за пределами учебной аудитории. Но это не так. Когда они выдают диплом о предполагаемом наличии экспертного знания, то совершают подделку за счёт студентов и за счёт населения.
В середине 1950-х годов я была в числе тех тысяч жителей Нью-Йорка, кто пытался спасти Вашингтон-сквер, главный публичный парк Гринвич-Виллидж. Через него пытались провести автотрассу, а затем — превратить в круговую транспортную развязку. После того как обе эти угрозы были предотвращены, наше общественное движение перешло от оборонительной тактики к наступлению. Мы твёрдо отстаивали наш проект, согласно которому дорога с двусторонним движением, которая пересекает парк, должна быть закрыта для любого транспорта, кроме скорой помощи и пожарных машин. Мы осознавали, что этот пережиток эпохи карет и колясок может сыграть роль троянского коня, с помощью которого удастся уничтожить и парк, и сообщество путём расширения или иной реконструкции.
Когда пробное закрытие дороги стало неизбежностью, член транспортной комиссии заверил нас, что автомобильное движение подобно потоку воды: если его перекрыть или отвести в сторону, оно найдёт себе каналы там, где сопротивление будет наименьшим. Он предсказывал, что когда дорога исчезнет, а новой поблизости не проведут, все узкие улицы в окрестностях парка будут забиты машинами. А их выхлопы представят собой такую угрозу для здоровья детей, что их нельзя будет даже подпустить к парку. Он утверждал, что мы приползём к нему на коленях, умоляя провести дорогу. Все его предсказания оказались лживыми. Поблизости трафик не вырос нигде. Напротив, замеры показали, что в окрестностях парка движение сократилось. Пробное закрытие дороги было настолько удачным, что ему тихо придали постоянный характер.
Куда делся исчезнувший трафик? Этот новый вопрос возник спонтанно, но никто не попытался ответить на него. Его просто проигнорировали, высказав несколько неопределённых суждений: наверное, часть водителей предпочли менее утомительные пути, или пересели на общественный транспорт, или стали ходить пешком.
Тридцать лет спустя моё соседское сообщество в Торонто спорило по поводу водителей. Пытаясь избежать светофоров на главной улице, те превратили тихую параллельную улицу в скоростную трассу, проскакивая на повышенной скорости перекрёстки, на которых не было светофоров. Одни предлагали отбить натиск путём перевёртывания одностороннего движения примерно посредине улицы с северного направления на южное. Другие, и их было большинство, опасались того, что прижатый поток движения затопит соседние улицы. Третьи ничего не хотели менять, исходя из предположения, что любое лекарство окажется в конечном счёте хуже болезни. Четвёртые настаивали на необходимости сложных и дорогостоящих исследований всего лабиринта движения на территории соседства. Им возражали пятые, указывая на печальный опыт соседнего сообщества, для которого сделали сложный экспертный анализ, который никого не удовлетворил. Люди все агрессивнее нападали друг на друга, мелькали взаимные письменные обвинения, под которыми собирались подписи. Чиновники из городского отдела транспорта и общественных работ пришли на собрание, чтобы предложить свои советы. Присутствовал и член городского совета от нашего округа, желавший понять, что тут происходит.
К моему вящему изумлению, я услышала от чиновников ту же самую лекцию, почти слово в слово, что слышала в Нью-Йорке тридцатью годами раньше: уличное движение подобно воде и найдёт путь там, где сопротивление меньше; если его перекрыть или отвести, то оно затопит соседние улицы.
Взяв слово, я грустно сказала: «Вот оно, ещё одно поколение симпатичных, неправильно обученных молодых людей, готовых потратить свои карьеры на фальшивое знание. Оно не желает признавать свидетельства, не начинает с того, чтобы задаться продуктивным вопросом. Когда появляется неожиданный факт, оно не собирается его исследовать. Это жрецы лженауки, которая так и не построила целостную структуру знания за счёт последовательного решения вопросов, которые перед ней ставит жизнь». К счастью, люди на собрании были готовы к тому, чтобы прислушаться к свидетелю. Я описала все, что произошло на Вашингтон-сквер, и сообщество решило провести опыт по изменению направления движения по улице. Официальные лица дали ясно понять, что такое решение им не нравится, но наш член городского совета подхватил идею испытания и открыто выступил против дипломированных специалистов.
Произошло почти то же, что и в Нью-Йорке. Не знаю, было ли общее снижение движения — замеров или не сделали, или их результаты не опубликовали. Но ни одна из соседних улиц не была забита транспортом, тогда как объём скоростного транзита на нашей спасённой улице заметно сократился. Похоже, что он сократился по всему соседству. Чёртов трафик отнюдь не перелился по каналам уменьшенного сопротивления, послушно вписавшись в назначенный ему канал. «Водная» гипотеза объяснения того, как ведёт себя транспортный поток, была снова опрокинута реальностью мира. Причины, по которым это произошло, снова не были исследованы[25].
Наконец наступил момент, когда и другие люди в других местах заметили появление неожиданных фактов. Мой брат, химик-технолог в отставке, прислал мне вырезку из журнала «Новости химии и инженерии» от 16 февраля 1998 года, в свою очередь почерпнувшего информацию в журнале The New Scientist. Исследовательская группа из лондонского Университетского колледжа по заказу британского министерства среды, транспорта и регионального развития осуществила обследование шестидесяти случаев по всему миру, когда улицы были закрыты для движения или когда оно было существенно ограничено:
В заметке сообщали также (указав на отсутствие дальнейших исследований или зарегистрированных фактов), что трафик исчезает, потому что способы перемещения весьма переменчивы. Люди благодаря своей гибкости как-то справляются с тем, что дорогу перекрыли, и эксперты предполагают, что городские власти могут перестать волноваться по поводу того, что создание пешеходных улиц вызовет дополнительные уличные пробки… Откуда транспортные инженеры знают это? На основании чего они считают, что знают? Это племя, лишённое любознательности, извлекает из воздуха свои выводы о фактах. Они занимаются гаданием даже в тех случаях, когда утверждают, что обращают внимание на факты. К тому моменту, когда я прочла эту вырезку из журнала, я стала задумываться: а может, исчезновение части трафика — автомобилей и тех, кто в них ездит, — это всего лишь исчезновение части времени, проводимого на дороге? Повторяющийся феномен исчезновения трафика заставляет предположить, что нечто существенное кроется не столько в поведении водителей на дороге, сколько в самом закрытии улиц для движения. Это ещё не ответ на загадку, но, возможно, стоит это исследовать.
Я не в состоянии вести исследования трафика. Я не вожу машину, и машины у меня нет. В моем распоряжении нет системы контрольных кабелей, с помощью которых можно зарегистрировать каждый автомобиль, проезжающий по отрезку улицы. В последние годы я испытываю физические неудобства, не позволяющие мне много ходить. Соответственно, когда мне нужно добраться до центра Торонто, я вызываю такси. Вышло так, что такси превратилось в замечательный инструмент для удовлетворения моего любопытства.
Когда я еду от аэропорта в городской центр, часть пути можно проделать по автомагистрали, поднятой на эстакаду, идущую вдоль южной границы центра, между городом и озером Онтарио. Автомагистраль связана с уличной сетью города несколькими съездами.
По пути я смотрю на счётчик. Отрезок пути по автомагистрали выглядит достаточно экономно — за свои деньги я проезжаю достаточное расстояние. Затем я утыкаюсь в узкую горловину при съезде в город, после чего все преображается. Остаток моего пути обходится очень дорого. Учитывая его цену, можно сказать, что за свои деньги я преодолеваю совсем недостаточную дистанцию. Я вовсе не жалуюсь. Тем более что если представить это как исследование, то его цена очень невелика. Меня беспокоит дорогостоящая нагрузка на город и на планету, объём дополнительных выбросов в атмосферу и стеснённость уличного движения, которые регистрируются дорогостоящей частью моей поездки.
Для того чтобы высадить меня на конкретной улице конкретной стороны конкретного квартала, водителю такси приходится кружить вокруг множества кварталов. С момента, когда мы съезжаем в уличную сеть, нас со всех сторон теснят грузовые машины развозчиков, другие такси и личные автомобили. И все их водители делают бесконечные петли, стремясь достичь конкретных мест назначения. Те, кому нужно поставить машины, чтобы отправиться на встречу, наскоро перекусить, заехать к клиенту и тому подобное, вынуждены совершить ещё один круг по городу для того, чтобы поставить машину в гараж или на стоянку. Тем хуже для них. Круги и петли тормозят движение всех, кто пытается использовать для перемещения те же улицы: автобусов, пешеходов, курьеров на велосипедах.
Мне хотелось бы выйти из такси и прямо пройти к месту назначения, однако такси не может двигаться прямо. Слабым утешением является то, что точно в такой ситуации оказываются все курьеры с посылками, почтовые фургоны, перевозчики грузов. Каждый пассажир и водитель оказался пленником как самой уличной сети, так и весьма запутанной системы въезда в неё. Насколько все это отличается от максимально удобной уличной сети, которой я пользовалась, пока могла ходить. Я имела свободный доступ к любой точке, не будучи привязана к тому или иному узкому месту.
В конечном счёте я не могла не прийти к выводу, что вся эта путаница обязана своим происхождением двум обособленным стратегическим ошибкам.
Ошибка номер один заключается в автомагистралях с усложнённым доступом к ним и их съездными рампами. Проектировщикам следовало бы спросить себя: «Как мы можем облегчить огромному числу пользователей возможность достичь целей простейшим способом при всем разнообразии этих целей?» По-видимому, они задали себе совсем другой вопрос: «Как людям с наибольшей скоростью достичь мест своего назначения в городском центре?»
Когда моё такси въезжает в пределы уличной сети с севера или с запада, где нет обособленных хайвеев, поездка по городу оказывается существенно дешевле, чем когда я въезжаю туда с юга. Даже при том условии, что в маршрут не входит «экономная» часть движения по автомагистрали. Есть некая ирония в том, что поднятый на опоры гигантский корпус автомагистрали со съездами, занявшими огромные участки земли, настолько неэффективен для водителей, которым нужен городской центр. Было бы истинным чудом, если бы закрытие дороги, спроектированной как воплощение ошибки номер один, не привело к снижению трафика по крайней мере на 20 процентов. И это без исчезновения хотя бы одного автомобиля.
Ошибка номер два нашла выражение в знаках «нет поворота налево», «остановка запрещена» (в наиболее деловые часы) и «одностороннее движение… одностороннее движение… одностороннее движение», вынуждающих моего водителя ездить кругами, чтобы добраться до нужного места. Эти осложнения были придуманы для того, чтобы убрать с пути машины, реализуя идею скоростного движения. Страна чудес! Было бы удивительно, если при снятии этих затруднений плотность трафика не сократилась бы ещё больше, чем после устранения первой ошибки. Джон Норквист, мэр американского города Милуоки, уже решился на эксперимент, отказавшись от одностороннего движения под лозунгом программы дружественного отношения к водителям.
Главным препятствием для распутывания клубка проблем, порождённых этими двумя ошибками, является застарелая парадигма. Планировщики дорог и инженеры-транспортники откуда-то взяли, что движение значит больше, чем его цель — неуместная аналогия с философской доктриной бытия, — и уверили себя в этом. В основании этой парадигмы так и видишь мальчиков, толкающих игрушечные машины, восторженно приговаривая при этом: «З-з-з» и «Р-р-р».
Студенты, изучающие транспорт как «предмет», не знакомы с давно доступной информацией. Это значит, что их преподаватели считают её несущественной, не относящейся к делу. Почтённая, несмотря на её сомнительность, парадигма подобна яду. Пропитывая все вокруг, она разрушает жизнь сообществ, растрачивает время, энергию и территорию, загрязняет атмосферу и угрожает независимости стран с большими залежами нефти. Это яркий пример того, как лженаука надевает маску науки, которую она предала. Сначала в опоре на неверное определение цели был поставлен непродуктивный вопрос. За этим последовала ошибочная формулировка гипотезы. За этим игнорировались факты. Когда накопившиеся факты уже невозможно стало игнорировать, в этом не увидели шанс постановки продуктивных вопросов. Знание о транспортных коммуникациях утратило возможность превратиться во внутренне непротиворечивую, развивающуюся систему.
Тем временем каждый год из стен университетов выходит очередная когорта выпускников. Это ещё одно доказательство того, что образование полностью сдалось на милость гонки за дипломами. Остаётся поражаться студентам. По-видимому, они достаточно удовлетворены получением диплома, чтобы не беспокоиться об отсутствии образования. Диплом и впрямь может быть для них недурной инвестицией, но это скверное капиталовложение для общества.
Следующий пример демонстрирует, как единственная ошибка в самореализации научного образа мышления может стать изменой науке. На этот раз это ошибка в выборе исследовательской стратегии.
В XIX веке три замечательных учёных заложили основы всей современной системы здравоохранения. Я уже называла двух из них: Луи Пастера, парижского химика и бактериолога, и Джона Сноу, лондонского врача и патолога, обнаружившего, что холера распространяется через заражённую питьевую воду. Сноу обнаружил, что ареал максимального количества заболеваний в центре Лондона обозначился вокруг вполне определённого источника — водоразборной колонки на Брод-стрит.
Чтобы убедиться в достоверности своей гипотезы, Сноу проследил каждую аномалию (случаи заболевания в других местах, спады смертности и тому подобное) и представил факты связи каждого отдельного случая с колонкой на Брод-стрит, тщательно выстроив из хаоса упорядоченность. Его работа имеет ценность классического произведения не только по результатам, но и по чрезвычайной тщательности обработки свидетельств. Когда Сноу представил свои доказательства правительственным чиновникам в Лондоне, те незамедлительно распорядились снять рычаг насоса колонки, и эпидемия прекратилась. Гипотеза Сноу была проверена реальностью мира и оценена по достоинству.
Третьим в замечательной троице стал доктор Эдуард Дженнер. Он заметил, что английские молочницы, заразившиеся коровьей оспой, не заражались истинной оспой. Он высказал гипотезу, что мягкая форма болезни служит защитой от её опасной формы. Дженнер выдвинул концепцию предохраняющей вакцинации, вследствие чего не только сама оспа перестала быть постоянной угрозой, но и был сформирован фундамент для создания всех видов защитных вакцин. В конечном счёте — фундамент для познания иммунной системы человека. Дженнер соотнёс индивидов, переболевших коровьей оспой, с теми, кто ею не переболел. Все современные статистические методики, соотносящие индивидов с индивидами (например, когда одним дают лекарство, а другим плацебо), выросли из великолепного анализа Дженнера, опиравшегося на детективное расследование различий между индивидами. Именно таким образом были выявлены болезни, источником которых является авитаминоз. Таким же образом испытывают на людях новые лекарства, предварительно испытав их на животных. Точно так же получаются оценки различных тестов для обнаружения рака на ранних стадиях и тому подобное.
Обе эти методики — сопоставление условий места по доктору Сноу и сопоставление индивидов по доктору Дженнеру — ценные исследовательские инструменты, если их применяют правильным образом. Любая из них теряет смысл, если её применение не отвечает норме. Именно в этом суть другого примера опасного отхода от научного способа организации мысли.
Летом 1995 года на Чикаго обрушилась нестерпимая жара, усугублённая высокой влажностью и значительной концентрацией озона в атмосфере. Между 14 и 20 июля число пациентов в приёмных покоях больниц выросло на тысячу с лишним: инфаркты, обезвоживание организма, тепловые удары, почечные кризы. Многие жертвы инфаркта не перенесли его. Большинство прочих вылечили после пребывания в палатах экстренной терапии, но сотни умерли раньше, чем их довезли до больниц.
Смертность в Чикаго за эту неделю превысила средний для жаркой недели уровень на 739 случаев. С этим не могли справиться морги, так что местная фирма предоставила городу в распоряжение свои рефрижераторы на колёсах, чтобы патологоанатомы могли выполнить свою работу. Но даже с этой помощью не удавалось полностью справиться с множеством трупов, в большинстве своём — бедных стариков.
Перегруженные электротрансформаторы выходили из строя. Из-за этого в ряде районов перестали функционировать лифты, кондиционеры и телевизоры[26]. Стариков, обитающих в высотных домах, включая дорогие доходные дома, приходилось выносить на руках из перегретых квартир. Ошалевшие от жары подростки открывали уличные гидранты, из-за чего расход воды удвоился, в сетях упало давление, и во многих домах воды не было несколько дней.
Накануне тепловой волны метеорологи предупреждали жителей о необходимости включить кондиционеры, в изобилии пить воду и укрываться в прохладных местах. Наиболее драматическим обстоятельством стало то, что множество умерших стариков были обнаружены в перегретых квартирах с закрытыми окнами и запертыми дверями. Бывало, что эти несчастные отказывались от помощи обеспокоенных соседей и не могли найти облегчение в кондиционированных магазинах по соседству.
Когда жара спала, большая группа исследователей из CDC (Американского центра контроля и предупреждения заболеваний) прибыла в город, чтобы выяснить, каким образом можно избежать повторения сходных несчастий в будущем. Исследователи тщательно сопоставляли каждый смертельный случай с условиями, которые, по их предположению, позволили сходным индивидам благополучно пережить катастрофу. Выживших отбирали случайным образом из разных частей города. Весь этот ускоренный подвиг Геракла, в который оказались вовлечены восемьдесят полевых исследователей, их руководители и высокопоставленные организаторы, не стоил и ломаного гроша. В результате всех этих трудов выяснилось лишь то, что и так было известно. У тех, кто скончался, не было воды, не было кондиционера, они не покидали домов, чтобы найти облегчение в прохладном месте. Наконец, их вовремя не обнаружили. На самом деле такое исследование было более чем бесполезным. Выжившие различались тем, как именно им удалось найти средства облегчения. Результаты исследований уводили в сторону, поскольку позволили винить самих несчастных. В конце концов, это они плохо за собой смотрели. Солидный медицинский журнал Новой Англии придал добавочную респектабельность этим изысканиям, опубликовав их без критических комментариев по поводу принятой методологии.
Совершенно иначе поступил молодой социолог из Нью-Джерси Эрик Кляйненберг. Будучи родом из Чикаго, он обратил внимание на то, что некоторые районы города дали существенное превышение количества смертей по сравнению с другими. Его способ мышления напрямую происходит от того типа детективной работы, который в своё время использовал доктор Сноу. Он тоже провёл сопоставление, но соотносил не индивидов, а соседские сообщества. Он выбрал для сравнения два района с почти идентичными условиями микроклимата и со сходной пропорцией стариков. Между двумя районами — Северным и Южным Лондейлом — было огромное различие: в первом было зарегистрировано 40 смертельных случаев на 100 000 человек, тогда как во втором — только 4, в десять раз меньше. Кляйненберг решил, что в природе такого перепада стоит разобраться.
Его наблюдения, демографическая и историческая часть изысканий, содержание бесед с пережившими беду и их соседями в обоих районах опубликованы в книге «Тепловая волна», снабжённой подзаголовком «Социальный анализ чикагского бедствия». В отличие от штудий CDC, эта книга содержит множество такого, что не было известно никому: о контрасте поведенческих рисунков пожилых людей в двух городских зонах и об элементарных причинах, обусловивших то или иное поведение во время кризиса.
В Северном Лондейле, где смертность была особенно высока, старики отучились передвигаться по своему району. Собственно говоря, у них не было для этого причин. Это своего рода пустыня в коммерческом и социальном смыслах — почти лишённая магазинов и других общественных мест. Старики фактически не знали владельцев магазинов, которые могли бы приютить их в прохладном помещении. К тому же они боялись выходить из дома, опасаясь, что квартиры ограбят в их отсутствие. По той же причине они боялись незнакомцев, звонивших в дверь, чтобы удостовериться в том, нужна ли им помощь. В период кризиса они вели себя так, как привыкли себя вести в месте, где нет и следа хорошо функционирующего сообщества. Это, пожалуй, было наиболее жуткое в исследовании Кляйненберга.
В Южном Лондейле, где уцелело несопоставимо больше потенциальных жертв, все диаметрально противоположно. Пожилые люди часто выбираются наружу. На живых, полных людей улицах для них достаточно привлекательных мест. Они знают магазины и их продавцов, так что не испытывали смущения, прося зайти внутрь поостыть и попить воды. Они не опасались оставлять квартиры и не боялись тех, кто заглядывал их проведать, тем более что многих волонтёров они уже знали в лицо или были с ними лично знакомы. Они в условиях кризиса тоже вели себя так же, как обычно, но только в условиях живого, полноценно функционирующего сообщества.
Кляйненберг углубился в исследование истории возникновения столь острого контраста. Все указывает на то, что в основе лежит качественное различие плотности населения в этих двух районах. Большинство прежних обитателей Северного Лондейла выехало в пригороды, и на их месте не появились новые жители. При столь разреженной населённости торговле было невыгодно держать там магазины. Южный Лондейл сохранил достаточно жителей, чтобы торговля ощущала себя там комфортно. Более того, он привлёк новосёлов, и в таком множестве, что жилья для желающих не хватило. Но это был минимальный недостаток в сравнении с пустынностью Северного Лондейла.
Кляйненберг предъявил немало любопытных деталей идиотизма при общем планировании развития города. Так, в целях экономии была резко сокращена численность социальных работников — исходя из идеи, что в случае необходимости полицейские и пожарные в состоянии выполнить такие функции. Городские власти полагали, что и полицейских, и пожарных обучили этому, коль скоро такое обучение было предписано руководителями городского планирования. Это можно назвать упражнением на тотальную реконструкцию управления, которому предписывается функционировать так же, как функционирует бизнес, ориентированный на прибыль. Кляйненберг выявил: обучение полицейских и пожарных функциям социальных работников не прижилось уже потому, что социальная работа слишком остро противоречила повышенному упору на образ мужественности, которым эти службы пропитаны сверху донизу, от начальников и инспекторов до последнего новобранца.
Федеральное агентство, в руки которого был передан столь важный вопрос, как контроль над заболеваниями, оказалось нечувствительным к природе проблемы и выбрало неподходящую стратегию для исследования. Этот факт вдохновляет мало. Но я не для того изложила эту историю, чтобы отстегать CDC за глупость в данном конкретном случае. И не для того, чтобы показать, насколько один исследователь может быть эффективнее восьмидесяти, когда этот один заранее не решал, что он должен получить в результате изысканий, а восемьдесят, со всеми своими анкетами, явно решили заранее. Мне интересен ход мысли этих восьмидесяти человек. Полагаю, что важно понять их. Они напомнили мне членов совета директоров компании «Энрон», обесчещенной компании по продаже электроэнергии, которая рухнула под грузом раскрытого жульничества. Этих директоров опрашивали в конгрессе по поводу заговора молчания вокруг произошедшего безобразия. Некоторые признались, что их терзали сомнения, но они подавляли угрызения совести, чтобы не войти в конфликт с коллегами.
Среди любых восьмидесяти образованных американцев по крайней мере несколько будут достаточно умны, чтобы сохранять способность критического суждения. Обычно доля даже больше — таков мой обширный опыт общения с американцами. Полагаю, что продуктивным будет вопрос: почему же все восемьдесят вели себя так, как если бы над ними тяготела срочная необходимость объяснить самим себе, что кондиционер и питьё воды помогают бороться с жарой? Неужели они настолько близко приняли ту ветвь статистической работы доктора Дженнера с оспой, что даже не знают историю работы доктора Сноу над исследованием угроз здоровью, которые сопряжены с окружающей средой? Был ли среди них хотя бы один потенциальный Кляйненберг? Если да, то почему он не возражал против явно неадекватной стратегии исследования? Что бы произошло, если бы такое возражение было высказано? Было бы такое высказывание трактовано как полезный вклад или на вопрошающих смотрели бы как на парий, нарушающих порядок? Были ли руководители исследования выбраны по впечатляющим анкетным данным или из-за их знаний, мудрости и отваги?
Все эти вопросы — первопричина того, что отброшена и сама наука, и научный образ мышления. Такое стало бы катастрофой, которой мы не должны дать случиться — если только её ещё можно притормозить и повернуть порядок вещей в обратную сторону.
Эти люди могли вызвать к себе почтение уже тем, что их привлекли к работе в солидном CDC? Или они взялись за работу с полнейшим цинизмом? Нужно разобраться, что за этим стоит. Наши жизни могут оказаться в зависимости от ума и отваги этих людей или им подобных. Ещё важнее то, что сама способность нашей культуры к выживанию зависит от таких людей.
Неужели вклад Дженнера или Сноу и других героев науки в нашу культуру может быть легко уничтожен? В культуре есть люди, подобные Кляйненбергу. И он (я очень надеюсь) не одинок. Из его открытия могут не сделать никаких выводов. И, вполне вероятно, их не сделали. Он сам признает, что эффективные перемены потребовали бы и времени, и денег, а эффектных результатов скорее всего нельзя получить до следующих выборов. Во всяком случае, он выступил с новыми фактами о действительности, а это уже начало. Но если и это будет потеряно, то потеряно будет все!
Мой третий, заключительный пример измены научному образу мысли касается чудесного возникновения рабочих мест. В этом прочитывается эстетическое достоинство: симметрия относительно мистического сокращения автомобильного движения. Между этими тайнами нет почти ничего общего, за исключением одного — в обоих случаях последовал категорический отказ от анализа свидетельств. В последнем примере это был отказ со стороны лишённых любознательности экономистов.
В 2002 году экономическое сообщество, именуемое GTA — территория Большого Торонто и известное как Золотая Подкова, пережило бум. Экономисты сначала сказали, что этого не может быть. Затем — что этого не должно было быть. Но это случилось. Основанием для того, что этого «не должно было бы быть», служило следующее: считается, будто стержнем экономического роста в Канаде является экспорт. Поскольку 85 процентов экспорта Канады приходится на США, а Соединённые Штаты переживают спад, экспорт из Канады сократился. Экономика Канады и впрямь находится в огромной зависимости от уровня экспорта в США. Но это не составляет полной картины экономической жизни.
Первое официальное признание аномалии появилось в апреле. Статистика выявила, что в первом квартале в Канаде прибавилось 200 000 рабочих мест, в то время как в США их не прибавилось вовсе. К июню финансовые газеты дерзнули писать о рывке в экономике, «существенно превышающем результаты нашего ведущего торгового партнёра». В июле было заявлено, что «Канада» прибавила за июнь ещё 66 400 рабочих мест, в то время как США за то же время потеряли 150 000 в неаграрном секторе. Именитые экономисты, к которым обратилась пресса, не смогли представить какое-либо объяснение феномена. По крайней мере, они наконец признали, что это происходит на самом деле. Автор финансовых колонок Toronto Star сообщал: «Полгода назад, когда официальная статистика представила годовой отчёт, сообщество экспертов выражало сомнения по поводу точности цифр. Но теперь, шесть месяцев спустя, экономисты больше не сомневаются… Это факт».
Причина, по которой я поставила слово «Канада» в кавычки, заключается в том, что значительная часть страны стагнирует, или переживает экономический спад. За строками национальной статистики занятости рабочие места не только прирастают; есть места, где они убывают. Ничто не происходит в стране «вообще», и все, что происходит в мире, случается в каком-то месте.
Я полагаю, что рабочие места добавлялись в первую очередь в GTA. И причина их появления в том, что эта зона переживала начальный этап принципиального импортозамещения — процесса, при котором компании начинают производить товары и услуги, ранее целиком импортировавшиеся. Этот процесс начинается не с экспортных продаж и даже не с массового потребительского спроса. Его движущей силой становится обнаруженная возможность. Рабочие места, созданные этой возможностью, не вписываются в представления экономистов о том, как ведёт себя экономика. Они не могут увидеть это солидное свидетельство экономического роста и соответственно не в состоянии распознать сам процесс[27].
Ряд признаков свидетельствовал о развёртывании импортозамещающего производства. Сначала появились отдельные свидетельства предпринимателей зоны Торонто, что они покупают теперь продукцию местного изготовления, которую раньше им приходилось импортировать. Затем произошёл незначительный подъем ценности канадского доллара, что всегда случается при сколько-нибудь существенном замещении импорта. Затем, согласно канадской статистике, наиболее быстро растущим «городом» в стране стал Воган. К тому же я лично знаю главу машиностроительной компании в другом городке, входящем в GTA, фирму которого приобрела большая компания из Миссиссауги (тоже на территории GTA) — специально чтобы этот её филиал производил то, что ранее фирма импортировала.
Вудбридж — пригород, примыкающий к северной границе города Торонто. Это элемент более крупного пригорода, именуемого Воган. Последний, в свою очередь, в административном смысле является подразделением обширной урбанизированной территории, именуемой Йорк. Наряду с обычным набором пригородных торговых центров в Вогане множество дорогих и укромных жилых улочек. Кроме небольшого пятачка магазинов у центральной площади Вудбриджа, на которую обращён единственный многоквартирный дом и где даже можно увидеть пешехода, там нет ничего, что бы походило на город в обычном смысле слова. Однако это «сердце» городка, включая и многоквартирный дом, и россыпь старых домиков, оставшихся от того времени, когда здесь был центр графства, имеет человеческий масштаб. Симпатично и привлекательно. Одним превосходным осенним днём вместе с двумя соседями я решила поехать в Воган и посмотреть, что за перемены там происходят.
Большим изменением стали новые пригородные промышленные «парки», в каждом из которых поместилась дюжина новых, по преимуществу красивых зданий, не слишком больших для обычной фабрики. Каждое имело свою специализацию: от изготовления инструментов или механизмов до точного литья. Особенно внушительными оказались группы новых фабрик, плотно примыкающих друг к другу, где производятся строительные конструкции и детали. Одна группа была образована фабриками, производящими элементы из стекла и металла, порознь и в соединении. Другая — производителями деревянных конструкций. Ещё одна группа поменьше целиком занималась текстилем.
Ни я, ни мои спутники не обладали достаточной квалификацией, чтобы обработать экономическую информацию, которая содержится в этом групповом усилии по замещению импорта. С чего именно начался этот процесс, какова история компаний, втянутых в него? Какие предприятия оказались в нем наиболее, а какие наименее успешными? Что за преимущества у потребителей, ранее покупавших импортные изделия: более выгодная цена, экономия времени, удобство, лучшая доступность необходимых спецификаций или что-то ещё? Откуда взялся начальный капитал? Начало ли хотя бы одно из новых предприятий экспортировать продукцию или они целиком сосредоточены на поставках для предприятий GTA? Где живут те, кто заполнил здесь новые рабочие места? (Ясно, что не на существующих «закрытых» жилых аллеях.) Мы все трое работали по будним дням, и поэтому посетили Воган в воскресенье. Мы никого не встретили в промышленных «парках» и не могли ни с кем переговорить (за одним исключением, которого я коснусь позже). Это типичный автозависимый пригород, где нужно ехать на машине, чтобы купить хлеба или кетчупа. Но так или иначе, мы имели возможность увидеть то, что бросалось в глаза.
Вторым по темпам роста городом в Канаде в настоящее время является Брэмптон. Это ещё один пригород в системе Большого Торонто, старше и крупнее Вогана. Он уступил первенство только потому, что канадская статистика предпочитает давать процентный рост, а Брэмптон стартовал с куда лучшей позиции, чем Воган[28]. В абсолютном выражении рост Брэмптона гораздо внушительнее. С мая по декабрь 2002 года население Брэмптона выросло на 27 000 человек, достигнув 352 000. Количество рабочих мест в 2001 году выросло на 3500, а в 2002-м ещё на 3500, что прибавилось к 4000 мест прироста в 2000 году. В 2002 году этот пригород по совокупной стоимости, указанной в разрешениях на строительство, уступал только городу Торонто[29]. Брэмптон — это пригород, но не спальный район. В нем есть непривычно крупный и привлекательный городской каркас, где в магазинах и в сфере обслуживания (в основном созданных в самом Брэмптоне, а не сетевых и не франчайзинговых) занято свыше пяти тысяч человек.
Среди жителей много иммигрантов из Индии и бедных канадских регионов, в первую очередь из Ньюфаундленда. За ними (в порядке убывания) идут выходцы из Великобритании, Португалии, Гайаны, Италии, с Филиппин, Тринидада, из Пакистана и Польши. В целом население включает 40 процентов (почти 141 000) тех, кого канадская статистика характеризует как «очевидные меньшинства»[30], преимущественно — выходцев из Южной Азии. Брэмптон предпринимает немало усилий, чтобы удержать у себя иммигрантов, прочно привязав их к городскому сообществу. За счёт качества жизни, качества школ, возможностей приобрести профессию или ремесло, научиться предпринимательству и найти работу. Почти половина работающих жителей имеет работу в самом Брэмптоне, четверть занята в соседних пригородах, включая Воган, и ещё четверть ежедневно ездит на работу в Торонто. В Брэмптоне один из самых низких в Канаде уровень преступности. В целом он несомненно принадлежит к числу наиболее космополитических и экономически успешных сообществ страны.
Большая часть рабочих мест Брэмптона в промышленности, от пищевой или сборочной автомобильной до хай-тека: производство промышленных роботов, фармацевтика и разработка деталей автомобильных двигателей. Большинство этих рабочих мест сосредоточено на сотнях гектаров промышленных «парков», расположенных между международным аэропортом Торонто с юга и жилой частью Брэмптона с севера. В производящей экономике Брэмптона одновременно происходит так много — одни компании расширяются, другие сокращаются, кто-то переходит к экспорту, кто-то инициирует новые инвестиции, — что за деревьями легко не увидеть леса.
Когда я расспросила Дениса Кутаджара, руководителя отдела развития бизнеса в Брэмптоне, интересуясь прежде всего импортозамещением, он указал, что передний ряд фабричных зданий, выходящий к главной дороге «парка», теперь занят офисами. Раньше в этих зданиях располагалось только производство и сопутствующая инфраструктура складирования и транспортировки. Однако с 1980-х годов проявился новый тренд: управляющие стараются размещать свои конторы как можно ближе к производственным площадям. Вслед за управляющими потянулись и другие рабочие места — менеджмент, исследовательские отделы, конструкторские бюро, дизайн и маркетинг. Все это первоклассные рабочие места, предполагающие высокий уровень умений. Эти перемены в организации корпораций придали городу множество новых специализированных служб, которые раньше гнездились где-то в центре и оттуда уже ввозились в Брэмптон.
По оценке Кутаджара, до десяти тысяч новых рабочих мест в Брэмптоне — это работа в штаб-квартирах, значительное число которых разместилось в прежних промышленных зданиях. Мне стало понятно, почему в Брэмптоне, как и в Вогане, нет офисных «парков», характерных для пригорода, или группы высотных офисных башен в центре. Понятно и то, почему в недавно построенных небоскрёбах в центре Торонто так много незанятых площадей, несмотря на недавнее понижение арендной платы. И почему старые конторские здания в Торонто и в других крупнейших городах начинают преобразовывать в жилые кондоминиумы или в «комбинаты» жилья и мастерских для лиц свободных профессий. Арендаторы, которые привели к появлению эффектных ландшафтов с небоскрёбами в мировых центрах, начали искать другие ниши для заселения.
Мистер Кутаджар утверждал, что наблюдает, как этот процесс сказывается на коммерческих офисных зданиях. Скажем, управляющие банками переносят штаб-квартиры в те места, которые раньше служили дешёвыми выносными конторами для проверки чеков и тому подобных рутинных занятий. Экономия на стоимости площадей, по его мнению, стала привлекать больше, чем географическая близость между штаб-квартирами банков и их клиентами, будь то крупные юридические конторы или корпорации, с которыми они ведут бизнес. Тем более что и сами эти корпорации расползаются из даунтаунов с их башнями — бастионами старой экономики. Брэмптон оказал финансовое содействие колледжу Шеридан при Технологическом институте, чтобы отладить обучение работников производственным специальностям. Многие сотрудники новых офисов обучались компьютерной графике, технологии опытных разработок или менеджменту в том же Шеридане.
Когда рабочие места в штаб-квартирах корпораций перемещаются из центра Торонто в Брэмптон, нет речи об импортозамещении: вся территория метрополии представляет собой единое экономическое целое. Однако если они перемещаются из других городов или других стран, то это тоже становится импортозамещением.
Более дешёвые помещения не означают спартанского стиля. Офисы, созданные в прежних фабричных зданиях, бывают восхитительно решены. Я посетила офис компании Nortel, по которому меня водила приятельница из Шри-Ланки, работающая там. Nortel — созданная в Канаде международная корпорация, производящая кабель и оборудование для Интернета и других коммуникационных сетей. Архитекторы — нью-йоркская фирма, — уже преобразовавшие некоторые из заводских корпусов компании в офисы. Они использовали «фонари» кровли для того, чтобы организовать маленькие зимние сады, удачно осветить произведения искусства, придать индивидуальный характер всем помещениям: от гостиных и конференц-залов до рабочих мест и коридоров. Проходя по просторному холлу, видишь окрестный ландшафт с уровня земли и травы. В случае Nortel этот ландшафт включил фонтаны и пруд, на котором канадские гуси выводят потомство. По сравнению с тем, чего можно добиться в бывшей фабрике, офисы в небоскрёбах, хотя и более дорогие, выглядят сухо, аскетично.
Самые дорогие кресла в Nortel разработаны нью-йоркским дизайнером Германом Миллером. Но меня поразили несколько более скромные, но солидные, удобные и элегантные стулья из металла и наборного дерева в большой столовой, куда сотрудники офиса приносят еду, приготовленную дома или купленную по дороге. На обычную мебель это не было похоже. Перевернув стул, чтобы выяснить его происхождение, я обнаружила этикетку
Самой заметной постройкой во всем Брэмптоне является маленькая оркестровая «раковина» в викторианском стиле, которой уже более ста лет. Она стоит в маленьком парке Гейдж в центре городка. Когда в начале XX века парк был передан Брэмптону, условия дарения включали пункт, согласно которому, если «раковину» снесут, земля должна быть возвращена семье Гейдж. Эта очаровательная бонбоньерка в прекрасном состоянии стоит в красивом, ухоженном парке на самой дорогой земле в Брэмптоне. Она ярко, но при этом не без юмора заявляет, что Брэмптон по-своему уникален, что у него есть свой характер, своя история и что это — человечное место.
Конечно, и здесь главной проблемой стал трафик. Мэр города Сьюзан Феннел понимает, что автомобильное движение необходимо немедленно сократить. Понимает и то, что умножение дорог и объездов ответом на этот запрос не является. Она постоянно публично заявляет, что людям следует пересесть с автомобилей на общественный транспорт. Она отдаёт себе отчёт в том, что для этого сам общественный транспорт должен обеспечить большую скорость передвижения, больше часов работы, растянуть маршруты по длине при невысокой плате за проезд. Транспортная система Брэмптона старается, как может, вкладывая всю прибыль в развитие. Но прогресс, увы, невелик, что можно понять по таким объявлениям:
Наиболее поразительной для меня особенностью этой трансформации экономического развития является упорная неспособность канадских экономистов оценить то, что находится прямо у них перед носом. По мере того как один месяц 2002 года сменялся другим, газеты запестрели заголовками, говорящими о таинственном канадском «механизме создания рабочих мест» и об экономике, которая «превзошла в росте все ожидания экспертов». Экономисты, к которым обращались СМИ, выражали единое мнение: этот феномен, по-видимому, имеет основанием «потребительский драйв», сформированный расширением спроса на дома и автомобили.
Среди экспертов были главный экономист из Королевского банка Канады и его заместитель, главный экономист и ведущий специалист по стратегии рынков капитала банка «Торонтон Доминион», главный экономист J. P. Morgan Securities Canada, специалист по стратегии из Citygroup, New York, главный экономист Merryll Lynch Canada. Вне всякого сомнения, когда увеличивается количество выгодных рабочих мест, люди всегда покупают больше домов и автомобилей. Как, впрочем, больше апельсинов, сока или обуви. Это обычный «эффект мультипликации», давно известный экономистам. Но признать его наличие — совсем не значит объяснить, каким образом покупатели заработали достаточно денег, чтобы обеспечить сам эффект. Экономисты это понимают. Но когда от них потребовалось отбросить стандартную болтовню об экспортно ориентированной экономической жизни, они стали искать спасение, заговорив о ведущей роли расширенного спроса. Если бы они взглянули в лицо фактам, то сами бы признали, что такое объяснение является пустым и теоретическим. По-видимому, они не смотрели в этом направлении. Разумеется, потребители могли обогатиться, беря кредиты под вздутую инфляцией стоимость домов. Наверное, они и это делали. Но ведь домовладельцы в США могли воспользоваться этой возможностью в ещё большем масштабе, чем канадцы! Следовательно, в Канаде должен был проявиться некий добавочный стимул роста.
За первое полугодие 2002 года в Канаде появилось 460 000 новых рабочих мест, тогда как прирост в США за то же время составил только 5000 — и это при экономике, масштаб которой превышает канадский десятикратно. Когда в ноябре были опубликованы данные за август, экономисты вздохнули с облегчением. Хотя это был одиннадцатый месяц неуклонного роста, количество рабочих мест по сравнению с июлем выросло незначительно. К тому же многие из них предоставляли работу на неполную ставку. Надёжные данные показывали, что добыча полезных ископаемых, лесная промышленность и сельское хозяйство, играющие существенную роль в экспортных операциях, переживают спад. Так что эксперты предсказывали окончание неправдоподобного поведения экономики. К их огорчению, когда в декабре были опубликованы данные за ноябрь, они показали появление ещё 55 300 рабочих мест нетто. «Экономисты сочли вчерашний отчёт шокирующим, — писал по этому поводу бизнес-обозреватель, — поскольку канадский рынок труда в сентябре и октябре демонстрировал замедление прироста рабочих мест и то, что полная занятость начала уступать место частичной, а в ноябре тренд сменил знак на противоположный… более чем компенсировав спад двух предыдущих месяцев…»
«Казалось, рынок труда несколько остыл, но он вновь проснулся в ноябре», — заявил главный экономист Royal Bank of Canada. «Данные по Канаде особенно невероятны при сопоставлении с США, где вчера объявили о потере в ноябре ещё 40 000 мест», — добавил он… «Ну что я могу сказать? — заявил главный экономист инвестиционной компании ВМО Несбит Бёрнс. — Это просто поразительно».
Вполне возможно, что об этом забудут, что этот случай исчезнет из памяти как эпизод взрывного импортозамещения, случившийся в Ванкувере в начале 1990-х годов, когда в остальной Канаде, включая Торонто, бушевал спад. Феномен Ванкувера не был ни замечен, ни изучен. Что же касается публики в целом, она получает от учёных-экономистов не более просвещения, чем от транспортной инженерии.
Беда, если эпизод с Большим Торонто тоже сотрётся из памяти. Он даёт замечательную возможность для преподавателей экономики и их студентов исследовать масштабный, полный жизни феномен в период его развёртывания и затем — вполне вероятно — затухания. Возможно, тогда мы поняли бы, почему такого рода феномены случаются в столь малом числе канадских городов.
Одним из наиболее раздражающих грехов американцев является то, что они, кажется, вообще не считают, что на свете есть что-то по-настоящему реальное за пределами США. Соответственно и Канада для них почти не существует. Но, казалось бы, американские экономисты должны были заинтересоваться канадским эпизодом импортозамещения. Ведь это могло бы помочь объяснить потерю части рабочих мест в США. Более того, они могли бы понять, почему подобные эпизоды в городах США сейчас стали редкостью, тогда как раньше их бывало много. У меня есть соображения по этому поводу. Но нестрогие догадки не могут считаться эффективным замещением строгих, подлинно научных исследований[31].
Соединение внешнего почтения к строгости науки с фактическим отказом от строго научного поведения несёт в себе яд. Воздействие этого яда распространяется на куда более широкий спектр деятельности североамериканцев, чем я здесь указала. Он пропитывает программы зарубежной помощи, педагогику и политику борьбы с торговлей наркотиками. Он впитан в сомнительные и прямо вредоносные моды в лечении болезней, в пропаганду стиля жизни и в сельскохозяйственные рекомендации.
Не приходится удивляться тому, что сама наука не слишком преуспела в работе с целостными системами. В особенности это заметно в биологии и медицине: она явно застряла на стадии вычленения отдельных фрагментов без серьёзного понимания того, как они взаимосвязаны с другими фрагментами целостных систем. Весьма частичное понимание, соединяясь с характерной для учёных самоуверенностью, подталкивает нас к тому, чтобы делать ошибки, которых в других обстоятельствах мы бы не совершили.
Наша культура сумела пережить множество вариаций лженауки. К примеру, френологию с её утверждениями о том, что мужчины с тёмным цветом кожи и женщины с любым её оттенком не обладают интеллектуальными способностями белых мужчин. Так, собственно, почему нам не продолжить сосуществование с лженаукой? Людям, которые не удаляются от дома более чем на десяток миль, совершенно безразлично, имеет ли Земля форму шара или она плоская. Раньше плохое ведение сельского хозяйства вызывало уменьшение урожаев и истощение почвы. Но сегодня химические удобрения, опрыскивание ядами, дозы гормонов и антибиотиков, скармливаемые скоту, угрожают уже не только почве, но и здоровью фермеров, сельскохозяйственных рабочих, потребителей и окружающей среде в целом. Современная жизнь подняла планку знания в любой области: от науки до участия в демократическом процессе. Ошибки и провалы всегда были небезопасны, но теперь они становятся разрушительными.
Если лженаука продолжит распространяться, как гниль, если с ней будут мириться и поощрять её с помощью грантов от властей и корпораций, расцвет научных и технических достижений в Северной Америке неизбежно затухнет. Попытайтесь вообразить, насколько деморализующим станет такой спад в культуре, которая преклоняется перед идеей научного и технологического превосходства. Каким образом такая культура и её носители переживут утрату компетентности и воцарение отсталости в сфере науки и техники, основанной на науке?
Анри Пиренн сообщает нам, что самое «дно» Средневековья, сменившего Западную Римскую империю, пришлось на 1000 год. После этого наша культура, вместо того чтобы погружаться дальше в нищету и сумрак, начала медленно выправляться. Пиренн анализировал, как и почему траектория культуры сменила направление. Бедные и отсталые города Европы (большая часть которых были не более чем зародышами городов) во главе с Венецией начали торговать друг с другом и — не прямо, а через Венецию — с Ближним Востоком и Азией. Города развивались, импортируя, создавая и экспортируя инновации. За счёт торговли и восприятия инноваций они неспешно обошли наиболее развитые города Азии[32], а затем превзошли их социальными возможностями и богатством.
При всех своих пороках ранние средневековые города имели два огромных преимущества: субсидиарность и финансовую прозрачность.
Суть субсидиарности заключается в том, что власть работает лучше всего, наиболее ответственно и гибко, когда она максимально приближена к людям, которым она служит, приближена к их нуждам, удовлетворить которые она стремится. Финансовая прозрачность есть принцип, согласно которому учреждения, собирающие и перераспределяющие налоги, работают наиболее ответственно, когда они подотчётны тем, кто эти налоги выплачивает.
Города Римской империи утратили эти преимущества в те отчаянные десятилетия, предшествовавшие краху, когда имперская казна вытягивала из них все, что могла, тратя средства на собственные нужды и проекты, в соответствии с собственными, нередко совершенно безумными приоритетами. Поначалу средневековые города восстанавливали эти принципы постепенно и по-разному. Одни, подобно Лондону, получали королевские хартии, дававшие им право культивировать (собирать) собственные налоги. Другие, как Гамбург или города в Нидерландах и Северной Франции, добивались субсидиарности и финансовой прозрачности через упорные усилия торговцев и горожан, объединившихся сперва вокруг общих интересов, а затем все в большей степени — в опоре на традицию. Многие, как Венеция, Флоренция, Болонья или Генуя, установили те же принципы за счёт своего суверенитета в роли городов-государств.
Оба принципа важны. По причинам, которых я коснусь позже, значение субсидиарности важно особенно. Тем не менее и субсидиарность, и финансовая прозрачность почти полностью исчезли из современного мира. Мы будто бы по кругу времён возвращаемся в Римскую империю, отбросив принципы, обновившие влившиеся в западную культуру через много веков после падения Рима. Теперь почти во всем мире основные налоги, включая наиболее существенные и информативные в экономическом отношении (как подоходный налог) или те, что прямо отражают экономическое развитие (как налог с продаж или налог на добавленную стоимость), взимаются или суверенными правительствами, или их суррогатом в лице региональных правительств. Это верно и для федеративных, как США, Канада, Мексика или Германия, и для централизованных государств вроде Англии, Франции, Швеции или Израиля. Единственным исключением среди ряда типичных примеров являются несколько городов-государств вроде Гонконга и Сингапура и «почти государства» вроде города-государства Праги в Чешской Республике, Братиславы в Словакии или Тайпея на Тайване[33]. Как правило, городам оставлены только самые незначительные налоги — такие как налог на недвижимость, — не отражающие ни платёжеспособности индивида, ни экономического развития[34].
Городских источников дохода, как правило, недостаточно для того, чтобы удовлетворить нужды городов. И так называемые вышестоящие власти время от времени приходят им на помощь, предоставляя финансовые субсидии вместе с программами их использования. Эти средства распределяются между получателями, ситуации которых существенно различаются. У них несходные возможности и неодинаковые нужды. Правительства не в состоянии входить в мельчайшие детали такого рода различий. Будь у них даже беспредельная добрая воля, агент, распределяющий средства, вынужден вести себя так, как если бы для всех существовал общий знаменатель. А если такой знаменатель не найден, то учитывать разный уровень чувствительности к новым запросам этот агент все равно не будет. Так что возможности непременно теряются. Примером может послужить так и не сработавший налог на гостиницы в Торонто. С конца 1990-х годов число туристов, приезжающих в город, стало сокращаться. У городских властей не было денег на то, чтобы вести эффективный маркетинг, рекламируя различные события как приманку для приезжих. Тогда владельцы отелей обратились к городскому совету с предложением ввести умеренный налог на гостиничные места, чтобы собрать необходимые средства. Когда городской совет отважно утвердил этот налог, правительство провинции его аннулировало: только провинция имеет полномочия ввести такой налог, и только в том случае, если это будет единая политика во всей провинции. Отели в других местах, и прежде всего в Виндзоре (фактически он является пригородом американского Детройта, лежащего по другую сторону реки), яростно протестовали против введения налога. В случае Виндзора — на том вполне резонном основании, что это не будет содействовать его экономическому положению.
Социальные и экономические нужды в крупных городах разнообразнее и сложнее, чем у обитателей более простых по структуре поселений. Для их удовлетворения нужны куда более полное знание и восприимчивость к нуждам, чем это доступно для функционеров из далёких учреждений. Последние стремятся преодолеть это препятствие, составляя программы, которые игнорируют частности. Они исходят из того, что всех можно мерить одной меркой, что попросту неправда. Даже когда федеральные или региональные правительства предоставляют тому или иному поселению специальные гранты, те почти всегда отражают скорее приоритетные цели учреждений-доноров, чем интересы поселений-получателей.
Этот утвердившийся порядок функционирует так скверно, что ассоциации мэров городов Северной Америки и ассоциации самих городов начали выражать свои разочарование и неудовлетворённость. Они делают это все громче, иногда срываясь на вопль отчаяния. OECD — Организация экономического сотрудничества и развития, в которую в настоящее время входят тридцать наиболее богатых стран, — в 2002 году опубликовала доклад «Город для горожан: совершенствование управления городами». Ключевое послание этого доклада заключается в том, что с удовлетворением потребностей городов что-то неладно.
Разрыв между национальным бюджетом и местными нуждами формируется не в кармане налогоплательщика и не на банковских счетах. Те же самые налогоплательщики предоставляют средства всем уровням власти, так что разрыв имеет административный, сугубо управленческий характер. Это политический артефакт, приобретший мощь бюрократической традиции. Если это так, то, казалось бы, хромающие эффекты несложно выправить. Однако, если опыт Канады показателен, это сделать невозможно. Если бы старая иллюзия, будто изобретательность порождается необходимостью, была верной, то управленческое изобретение уже было бы сделано. Но так как предтечей изобретений всегда бывает возможность, материализация необходимости не состоялась. Ближе всего к подобной самореализации в наше время оказывается мирное отделение Сингапура от Малайзии или столь же мирное разделение Чехословакии на два суверенных государства. Однако в большинстве стран такого типа отделение несло бы с собой терроризм и войну, как в Шри-Ланке, на Кипре или в Чечне, так что угрозы слишком велики, чтобы их даже перечислять. Кроме того, ничто не вечно. Даже вполне мирные процессы разделения, когда введение принципов субсидиарности и финансовой прозрачности облегчено малыми размерами государства, не дают возможности понять, что произойдёт, если эти малые суверенные целостности утратят контакт с растущими поселениями и их нуждами. Особенно в случае появления большого числа иммигрантов.
Непоследовательная манера использования налогов наряду со столь же непоследовательным применением силы, обеспеченной налогами, привносит распад. Как только процесс распада запущен, с поразительной быстротой происходит деградация. Не так давно Торонто приятно изумлял приезжих и писателей-очеркистов превосходным благоустройством и вежливостью на улицах в сочетании с космополитическим разнообразием. Это место было не только приятно посещать — здесь было приятно жить. Питер Устинов с обычным для себя остроумием назвал как-то Торонто Нью-Йорком, которым управляют швейцарцы.
К сожалению, такое определение уже разошлось с действительностью. От прежней чистоты и аккуратности Торонто не осталось и следа. Бывая в Ричмонде (штат Вирджиния) или в Сан-Франциско, я с завистью отмечаю, насколько эти города чище, чем Торонто. Из-за нехватки денег исчезли дворники, которые убирали мелкий мусор, остающийся после того, как проедут фургоны мусорщиков, и выметали аллеи парков после выходных дней. Бездомные нищие в лохмотьях выглядывают из своих картонных убежищ нагло или униженно. Иные спят на уличных вентиляционных решётках метрополитена и под скамьями в парке. Они толпами собираются в подвалах церквей и других убежищах, и там, согласно отчётам санитарных врачей, ширится новая форма туберкулёза, устойчивая к антибиотикам[35]. Приезжая домой после отпусков или длительных деловых поездок, жители Торонто говорят о культурном шоке возвращения, сразу же называя бездомных и мусор. Они свежим взглядом отмечают и малоприятные признаки нетерпимости, невежливости, а то и открытого гнева. Это лишь внешние, наименее грозные признаки того, что Торонто стал кризисным городом. Вернее, городом сразу нескольких кризисов.
Система общественного транспорта утратила превосходное состояние и испытывает острейший недостаток оборотных средств. Все гранты, которые она получала от федеральной власти, адресным образом направлялись на капитальные вложения в развитие нескольких новых маршрутов, что лишь увеличило эксплуатационные расходы. К тому же эти маршруты определялись столь неграмотно, что повысили общие убытки системы. Общественный транспорт испытывает хронический недостаток средств на то, чтобы содержать и ремонтировать оборудование и гибко реагировать на увеличение городского населения и его занятости. Чтобы свести концы с концами, система общественного транспорта сокращает объём услуг и поднимает тарифы на проезд. Метро, трамвай и автобусы чудовищно переполнены в часы пик. Первый раз в своей истории транспорт города теряет количество дневных поездок в тот самый период, когда растёт занятость, то есть потребность в коммуникациях. Общественный транспорт попал в порочный круг. Вернее, в порочную спираль ухудшения обслуживания, спада качества управления при одновременном росте стоимости проезда.
По мере ухудшения ситуации с общественным транспортом растут выбросы в атмосферу от личных автомобилей. Летом 2002 года было отмечено рекордное число дней (18) с сильнейшим смогом. Санитарные службы выступали с предупреждением для наиболее чувствительных людей — закрыть окна и не выходить из дома. Больницы были переполнены детьми с астматическими заболеваниями. Астма стала наиболее частым диагнозом, с которым детей отправляют в стационар. Неудивительно, что самый тяжёлый уровень смога отмечен в Ошаве, восточном пригороде Торонто, ставшем городом компании «Дженерал моторс» на территории Канады.
С 1996 по 2002 год Торонто потерял в доходных домах 15 515 квартир. В основном за счёт того, что их выкупили девелоперы, получившие возможность увеличить прибыль, строя или перестраивая кондоминиумы. Только наиболее благополучные семьи могут позволить себе более просторные квартиры, особенно в тех доходных домах, которые были построены до Второй мировой войны. Теоретически такие квартиры могли бы постепенно переходить к более бедным квартиросъёмщикам. Но после капитального ремонта эти дома становятся привлекательными для наиболее зажиточных, тем более что они расположены в приятных и оживлённых районах города. При столь массовых потерях за десять лет к жилому фонду города были добавлены 74 (семьдесят четыре!) субсидируемые квартиры, доступные для семей с невысоким заработком, семей с единственным кормильцем, инвалидов и других получателей социальной помощи. Строительство такой малости потребовало девятилетних мучительных усилий со стороны группы волонтёров. Среди прочих препятствий им пришлось одолеть ещё и барьер в виде строительного налога в 1200 долларов за каждую квартиру, взимаемого для компенсации расходов на дополнительные места в школах для детей квартиросъёмщиков.
Во второй главе я упоминала, что политика субсидируемого строительства, сами постройки и способы их содержания утратили популярность у квартиросъёмщиков и тем более у налогоплательщиков. Как и в США, в Канаде почти перестали возводить многоквартирные социальные дома. Однако в 1971 году Торонто добился независимости от провинции в вопросе проектирования и строительства социального жилья. Этому способствовали умный, отважный и популярный мэр Дэвид Кромби, член городского совета Майкл Денис, ответственный за строительство и блистательно умевший рвать «красную черту»[36], а также ряд творческих архитекторов при поддержке большинства горожан. Удалось избавиться и от федеральных схем работы с «красной чертой».
Город получил возможность строить на небольших участках, разбросанных по его территории. Дома различаются в архитектурном отношении в зависимости от окружающей застройки. Так, на улицах, вдоль которых выстроились величественные дома в викторианском стиле, «вставки» из субсидированных домов оснастили угловыми башенками и большими эркерами. Таким образом отвратительные малые пустыри были заново включены в городскую ткань. Эта новая политика была вполне экономна, поскольку небольшие участки не представляли интереса для девелоперов с карманами, полными денег. При этом застройка малых участков продвигалась вперёд быстро. Застройщиками выступили кооперативы, общественные организации и другие бесприбыльные структуры. Субсидируемые жилища теперь не обособляли от обычной городской застройки, над их обитателями больше не тяготело клеймо «жителей микрорайонов». Если им удавалось повысить доход, новосёлы в основном стали оставаться в этих домах добровольно. Это позволило повысить квартирную плату в соответствии с ростом дохода и тем самым аккумулировать средства на возведение новых «вставок»[37].
Торонто строил субсидируемое жильё по этой модели в течение двадцати лет, добавив к сказанному множество любопытных инноваций[38]. Программа нравилась и квартиросъёмщикам, и налогоплательщикам, но её закрыли объединёнными усилиями бюрократий, изначально настроенных на единство стандарта для всех и вся. Когда и федеральное, и провинциальное правительство приостановили выдачу грантов на субсидируемое жилищное строительство, средства Торонто на эти цели были также урезаны. Вместо того чтобы оценить инновации и постараться их внедрить как можно шире, власти более высокого уровня их прикончили. Смерть инноваций означает конец социального и экономического развития.
Как-то я вышла на торговую улицу своего соседского сообщества. Плохо одетый немолодой мужчина с хорошо поставленной речью попросил меня написать о том, что ему и другим в его положении нужны многоквартирные дома, где можно было бы снимать комнату, но таких домов больше нет. «Пожалуйста, напишите об этом, привлеките к этому внимание», — говорил он. Я обещала, что сделаю это, и он меня благодарил. У меня не хватило сил сказать ему, что привлечение внимания не работает.
Теперь о финансовой прозрачности. По специальному соглашению федеральное правительство и провинции должны выделять равные средства на систему здравоохранения. Тут происходят странные вещи. Когда федеральные власти выделяют средства, наша провинция, как и некоторые другие, выделяет такую же сумму из собственного бюджета. Однако ни федеральное правительство, ни граждане не могут понять, что провинциальные расхитители делают с этим денежным потоком. Такая же ловкость рук обнаруживается, когда выделяются федеральные гранты на профессиональный дневной присмотр за детьми-дошкольниками. Провинция предпочла истратить деньги не для оплаты воспитательниц, а для выделения дотаций семьям с неработающими матерями. Стоящие у власти неоконсерваторы по идейным соображениям выступают против того, чтобы женщины с детьми продолжали работать. (Во время предвыборной кампании они обещали помощь в оплате дневного пребывания детей наравне с федеральным правительством.) Отсутствие финансовой прозрачности делает бессильными как города, которым нужен дневной присмотр за детьми, так и федеральные власти, вкладывающие средства в достижение этой цели.
Наряду с наступлением на систему здравоохранения, наибольший массовый протест (прежде всего со стороны взволнованных родителей) вызвала эпидемия экономии на некогда превосходной школьной системе Торонто. В городе и его окрестностях, куда вливается половина потока иммигрантов Канады, говорящих на восьми десятках наречий, почти исчезли учителя английского как второго языка. Из школьных библиотек были уволены библиотекари. Музыкальные и художественные программы были вычеркнуты из статей расходов как ненужная роскошь; в траур погрузились художники, театральные и балетные труппы, для которых небольшие дотации из городского бюджета были единственным способом удерживаться на грани исчезновения[39].
Судя по накалу протестов, наибольшим стрессом для родителей и школьников стало закрытие школ. Закрыты были десятки, и ещё над многими нависла угроза. Многие из закрытых школ были настоящими районными школами: дети могли идти туда пешком или ехать на велосипеде. Они были доступны и для детей-инвалидов, для которых специальные программы и учителя (тоже вычеркнутые!) создавали возможность нормальной учёбы. Когда-то школы воспринимались как естественные общественные центры. Теперь молодёжные группы и волонтёрские группы жителей района должны выкладывать большие деньги за пользование классами, залом собраний, гимнастическим залом или кафетерием. В результате бойскауты или девушки-лидеры уже не могут позволить себе ими пользоваться. Между 2000 и 2002 годами пользование школьными зданиями как общественными центрами упало на 43 процента. В 2003 году 350 вечерних курсов — от уроков фортепьяно или живописи до компьютерного дизайна — были ликвидированы: больше нет «обучения в течение всей жизни» для пенсионеров, иммигрантов и всех прочих[40]. Была введена плата за пользование баскетбольными площадками и бейсбольными полями при школах. Школы, строившиеся в ту пору, когда родители и налогоплательщики могли ими гордиться, теперь приговаривались к гибели. Их широкие коридоры и красивые холлы не вписываются в подлые формулы расчёта количества квадратных метров на одного школьника. Посредством мер такого рода социальный капитал культуры систематически истребляется.
Все это отчаянное крохоборство вызвано совсем не жёсткой экономической необходимостью. Как говорилось в предыдущей главе, оно совпало по времени с необычным экономическим ростом на территории метрополиса в 2002 году. По данным Торговой палаты, объединяющей бизнес Торонто, в 2001 году федеральное правительство собрало здесь 20 миллиардов долларов в виде подоходного налога, налога с продаж и акцизов. Из этих средств не вполне определённый, но явно меньший объём был возвращён региону в форме правительственных расходов на товары и услуги, оплату консультантов и контрагентов по поставке товаров и услуг федеральному правительству, на оплату процентов Пенсионному фонду и другим держателям правительственных обязательств, на перечисление средств индивидам, подпадающим под действие национальных программ, и специальные ассигнования. Цифры федерального бюджета так сложно встроены в систему расходов по всей стране, что практически невозможно понять, сколько идёт, куда и на какие цели[41]. Председатель региональной парламентской группы в федеральном парламенте заявил, что он так и не сумел проследить судьбу миллиардов долларов, которые, как утверждается, ежегодно вкладываются в территорию Большого Торонто. Даже член специальной парламентской группы (при поддержке премьер-министра ей было поручено изучить муниципальные проблемы и подготовить доклад) признался, что группа так и не справилась с этой загадкой. «Как можно измерить эффективность действующих программ или предлагать новые, когда невозможно получить информацию такого рода?» — вопрошал он[42].
По расчётам Глена Мюррея, мэра Виннипега — беднейшего из полудюжины крупных городов Канады, — жители и предприятия города ежегодно перечисляют около 7 миллиардов долларов в виде федеральных, провинциальных и муниципальных налогов. Но только 6 процентов от общей суммы оказывается в городской казне. По его же расчётам, вклад Торонто в эти же три бюджета составил в 2001 году 21 миллиард. При этом доля, попадающая в городскую казну, колеблется между 4,5 и 6 процентами — из-за того, что город оказался в чрезмерной зависимости от величины налога на недвижимость.
Канадские налогоплательщики признают и принимают необходимость федеральных налогов, которые должны покрывать стандартные расходы национального правительства. Они признают и то, что немалая доля налоговых поступлений из Торонто должна быть предназначена для поддержки бедных регионов, которых в Канаде немало и которые не в состоянии достичь самообеспечения. Это все понимают как необходимую плату за равенство и братство, за национальное единство и внутренний мир. Как частичное восстановление справедливости: ведь крупные корпорации, штаб-квартиры которых расположены в Торонто и рядом с ним, с выгодой для себя используют ресурсы по всей стране. Все это, однако, не изменяет того факта, что для реинвестиции в муниципалитеты возвращается совершенно недостаточно средств. Мюррей указывал, что Виннипег не в состоянии наскрести даже небольшие деньги на весенний ремонт тротуаров. Недостаток средств на социальные инвестиции бьёт и по молодёжи. Теперь ей необходимо обучение, которое не требовалось ранее для молодых людей, готовившихся к работе на ферме, в шахтах, в рыболовстве, на лесных разработках или прислугой.
Нынешняя бедность публичного пространства Торонто создана искусственно. Она осознанно навязана городу политикой, которую в Канаде называют неоконсерватизмом. В США её именуют реконструированным управлением или вашингтонским консенсусом. В Великобритании она именуется тэтчеризмом. В широком международном контексте примерно тот же пакет верований и политических формул известен как «экономические реформы, проводимые по рекомендациям Международного валютного фонда».
Этот интеллектуальный феномен, в настоящее время определяющий значительную часть западной культуры (но не всю её), основан на сугубо моралистской убеждённости в том, что всякое публичное благо или публичная услуга должны напрямую зарабатывать достаточно для оплаты своих расходов. Так, предполагается, что всякая школа должна зарабатывать достаточно, чтобы себя окупать — за счёт платы за обучение, иных платных услуг или за счёт того, что она уступает корпорации исключительное право продажи безалкогольных напитков или завтраков. Такие схемы именуют РРР или Р3 — публично-приватные партнёрства. Их всемерно поддерживают неоконсерваторы и большинство торгово-промышленных палат. Предполагается, что любой художник должен зарабатывать достаточно, чтобы доказать право искусства на существование. Если больницы, оркестры или линии общественного транспорта не могут достичь прямой окупаемости (а лучше, если они дают налогооблагаемую прибыль), то в них с презрением видят настырных попрошаек. Алчность трактуют как компетентность, а фальшивые или химерические идеи — как свидетельство ума.
Нет сомнения в том, что неоконсервативные идеологи весьма избирательны, отдавая свои симпатии тому, что должно сохраняться и процветать. Они щедро субсидируют стадионы для профессионального спорта, автосборочные производства, строительство дорог и все прочее, с их точки зрения, достойное налоговых льгот и иных преференций.
Неоконсервативные правительства Канады демонстрируют как свой успех налоговые льготы или налоговые вычеты, которые дают преимущества крупным налогоплательщикам. Они исходят из того (или оправдываются тем), что те вложат средства в создание новых рабочих мест. Покупка симпатий избирателей — вот то, что делают с помощью налоговых льгот. В 2000 году, накануне выборов, правительство нашей провинции послало большинству налогоплательщиков уведомление о возможности вычесть по 200 долларов из облагаемой базы. Я тоже получила такое. Вот почему нет денег на оплату библиотекарей и учителей английского как второго языка. Вот почему нет недорогих квартир и комнат для пожилых людей. Большинство семей, получивших чек на 200 долларов, платят гораздо больше — через повышение квартирной платы, рост цены проезда на транспорте, добавочные расходы на отдых или обучение. Насколько я понимаю, главным эффектом от налоговых вычетов является моральное удовлетворение идеологов[43].
Идеологи любого окраса — люди неуверенные и пугливые. Поэтому они склонны создавать схемы, обещающие готовые ответы для любых ситуаций. Люди такого рода есть в любом обществе, но они обретают серьёзную силу только тогда, когда держат в руках ключ от общественной казны, имея возможность не учитывать принципы субсидиарности и финансовой прозрачности. В случае Канады этот дефект фактически вписан прямо в конституцию страны. Но — в разных формах и в разной степени — подобное происходит повсюду.
Конституция Канады в форме Акта о Британской Северной Америке была принята британским парламентом в 1867 году. В то время подавляющая часть немногочисленного населения жила в сельских хуторах. Его поддерживали добыча пушнины, рыбная ловля, лес, скудное полеводство и скотоводство. Кроме Монреаля и Квебек-Сити, попавших в руки англичан в результате войны, и маленького Торонто, городов не было. Сколько-нибудь существенные поселения в то время — или пушные фактории, или военные форты, или торговые городки, прямо привязанные к сельской экономике. Конституция не видела в этих экономически слабых поселениях институты управления. Она определила их, вместе с гостиницами и тавернами, как подчинённые «районы», которым было доверено собирать только один налог: с недвижимости. Наверное, это было вполне разумно в то время, когда такие поселения были способны содержать незамощенные улицы, бороться с пожарами (обычно силами волонтёрских команд), как-то обустраивать колодцы и сточные канавы, наконец, содержать тюрьмы для местных пьяниц и бузотёров.
Теперь половина населения Канады живёт в пяти крупнейших городах; ещё 30 процентов — в поселениях свыше десяти тысяч жителей, в основном расположенных в пригородах крупнейших городов. Внегородская часть экономики Канады, включая лесоразработки, добычу полезных ископаемых и рыболовство, создаёт порядка 3 процентов ВВП. Вся остальная экономика зависит от туризма, шоу-бизнеса, искусства, технических разработок и исследований, издательского дела, промышленности, оптовой и розничной торговли, здравоохранения, образования и других услуг, поддерживаемых из бюджета. Канадские муниципалитеты — это уже не жалкие деревни. Их опыт и творческие возможности несопоставимо выше, чем у федеральных и провинциальных агентств или законодательных собраний. Горожане обладают всеми необходимыми способностями, чтобы выявлять, диагностировать и решать местные проблемы. Даже небольшие муниципалитеты достаточно компетентны, чтобы понимать, где можно получить необходимую квалифицированную помощь. Тем не менее абсолютный анахронизм отношений провинций с «районами» никуда не исчез. Когда в 1982 году Конституцию «национализировали», объявив канадским, а не британским документом, в неё были добавлены основные права человека. Но ничего не было сделано, чтобы изменить отношения между муниципалитетами и провинциями.
Муниципалитеты не стоят на месте. В каждый момент времени у каждого из них обостряются свои проблемы. И у каждого могут быть свои возможности для их творческого решения. Эти возможности представляют несомненную ценность, но централизованное планирование, осуществляемое что левыми, что консерваторами, очень мало опирается на знание и творчество городов. Оно душит инновации и лишено эффективности уже потому, что замыкается само на себя. Оно обходится без обратной связи, несущей в себе тонкое, многообразное знание.
С середины 1950-х до начала 1990-х годов Торонто в целом недурно справлялся со своими делами, увеличивая налогооблагаемую базу, наращивая многообразие продукции и услуг за счёт нескольких волн импортозамещающей активности. Однако под оболочкой процветания и уверенности многое шло скверно. Адаптация города к новым все более серьёзным нуждам легла на доходы от налога на недвижимость тяжким бременем, объём которого в 1867 году никто не мог предвидеть. Сюда следует отнести, к примеру, затраты на инспектирование ресторанных кухонь, консервных фабрик и прочей пищевой индустрии; врачебные инспекции в домах престарелых; расходы на социальную помощь; на пляжных спасателей и инструкторов для школьных плавательных бассейнов; архивистов; затраты на программы в парках; на жалованье садовников, предотвращающих болезни деревьев в парках и на улицах, зоологов, которые следят за тем, чтобы предотвратить эпизоотии в природном комплексе; на эксперименты с переработкой отходов; на борьбу с ненавистью и отсутствием толерантности на этнической почве… — все элементы сложной ткани современного города.
Часть стоимости городской жизни и городской инфраструктуры достаточно разумно распределена между жителями — они несут разную нагрузку в соответствии со своей платёжеспособностью. Другая часть находится в разумной зависимости от развития экономики. Эта вторая часть строится из налогов, право взимать которые сосредоточили в своих руках так называемые высшие власти. Из-за этого муниципалитеты оказались вынуждены десятилетие за десятилетием все более увеличивать налог на недвижимость. Можно сравнить это с историей верблюда, поклажу которого наращивают по соломинке, пока последняя не переломит ему хребет. Наступил момент, когда налог на недвижимость в сфере малого бизнеса — прачечных, ресторанов, малых магазинов — стал такой нагрузкой на себестоимость, что многие предприятия оказались на грани банкротства и закрытия дела, что ударило бы и по работникам, и по поставщикам. Предложение разделить финансовую нагрузку на домовладения и на бизнес на первый взгляд казалось разумным выходом из тупика. Но не стало им. Обособление[44] было и обманчивым, и неравноправным, передав в руки провинции ещё большие возможности манипулирования городом с теми разрушительными последствиями, которых я уже касалась.
Провинция выстроила дополнительный уровень управления, именуемый «Метро». Оно должно было координировать управление между городом и его собственными районами-пригородами. Метро сконструировали таким образом, чтобы иметь гарантию: когда субкультура пригородов, зависимых от автомобиля и лишённых соседских сообществ, сталкивается с субкультурой города, жители центральной части всегда оказываются в меньшинстве. Управление Метро превратилось в арену бесконечных сражений. Плохо разграниченные части города-монстра боролись за свою долю средств от налога на недвижимость. Они начали подрывать основы системы общественного транспорта, настаивая на том, чтобы на неё легли расходы по содержанию пригородных маршрутов. «Решением» стало то, что городской транспорт, вполне успешно справлявшийся со своими расходами, должен был теперь субсидировать неэффективные маршруты, пока не был совершенно обескровлен.
В 1998 году конфликт между финансовыми и социальными элементами в структуре Метро приобрёл характер катастрофы. Проблема предельно обострилась, когда плохо функционирующие части были объединены в одно правительство города Торонто. Это было сделано вопреки результатам местного референдума, не признанного властями провинции. Провинция обещала, что слияние приведёт к экономии средств. Этого не случилось, дороговизна сохранилась. Причины, отчасти неотвратимые, отчасти связанные с безответственностью, отчасти — с явной коррупцией, все были разрушительными. Именно с этого момента упадок Торонто стал очевиден и нарастал с пугающей скоростью.
Иные обеспокоенные и разгневанные канадцы настаивают на том, что большие города вместе с пригородами должны выйти из существующих провинций и образовать свои провинции, подчинённые федеральному правительству[45]. Это могло бы засыпать пропасть, которая отсекла общественные ресурсы от субсидиарности и финансовой прозрачности. Возможно, они правы. Но это похоже на то, как если бы мы пытались забить канцелярскую кнопку с помощью кувалды. Более мягким средством была бы законодательно оформленная передача муниципалитетам фиксированной доли подоходного налога, который уходит сейчас федеральному правительству, или доли федерального налога с продаж, являющегося лишь иной формой НДС. В этом случае муниципалитеты могли бы участвовать в инвестициях, возможных при развитии экономики. Наверное, наилучшим вариантом было бы соединение обоих этих действий. Поскольку поступления средств идут по несвязанным каналам, в объёме, зафиксированном законом, так называемые высшие власти утратили бы способность манипулировать городским управлением и стандартизировать политику городов. Ведь стандартизация порождает застой.
Когда мне выдалась возможность обсуждать вопрос раздела налогов с Полом Мартином, тогда федеральным министром финансов, а теперь премьер-министром Канады, он поначалу сразу отверг моё предложение, сославшись на его неконституционность. Я обратила его внимание на то, что ничто в Конституции не препятствует разделению тех видов налогов, о которых не слыхивали ещё несколько поколений после принятия Акта о Британской Северной Америке, и на то, что федеральное правительство уже присуждает долю подоходного налога («пункты», как их называют) провинциям. Увидев тень сомнения на выразительном и внимательном лице министра, я предположила, что он размышляет о возможном увеличении налогового бремени. Тогда я заметила, что выделение доли подоходного налога муниципалитетам не вызовет общего увеличения налогов: будет справедливо вычесть соответствующие «пункты» из ассигнований, предназначенных провинциям для поддержки их прежних клиентов. Полагаю, это было ошибкой с моей стороны, хотя он умный человек и все равно вскоре посмотрел бы на проблему с этой стороны. «Невозможно! Все хотят денег!» — немедленно отреагировал он, тем самым завершая нашу дискуссию о налогах. Наши взгляды слишком различались. Для меня реформа означала устранение серьёзного социально-экономического разрыва, который подрывает сложную современную систему сетей и связей страны. Для него, как можно было увидеть по его окаменевшему лицу, она означала тяжёлую борьбу с премьерами десяти провинций, которые проявили бы всю свою решимость для сохранения власти, отнюдь не собираясь делить её с их собственными умничающими анахроничными «районами»[46].
Может быть, чтобы подбодрить или утешить меня, министр сказал, что он твёрдо намерен начать программу федеральных субсидий для муниципалитетов на строительство лёгкого метрополитена. Настала моя очередь возмутиться. Я сказала, что неудачные опыты уже показали: фиксированные капитальные маршруты оказываются дорогостоящим провалом, если они не обоснованы замеренным доказательством спроса, существующего в достаточном объёме. Недогружённые маршруты не только оттягивают ресурсы из транспортной системы, но и оказываются очень скверным ответом на потребности и ожидания потенциальных пользователей. В прошлом проектировщики транспортных систем обычно протягивали рельсовые пути, опираясь на результаты анализа наполняемости автобусных маршрутов. Этот чисто практический метод вполне оправдывал себя и в Торонто, и в других местах. К 1960-м годам память об этом была утеряна, и инженеры Торонто, равно как Атланты, Детройта, Буффало и Чикаго, стали прокладывать рельсовые пути, руководствуясь какими-то иными соображениями. Вследствие чего маршруты провалились — отчасти фигурально, отчасти физически: на них не было достаточного числа пассажиров.
Я стала настаивать на том, что субсидии для общественного транспорта должны быть достаточно гибкими, чтобы дать место экспериментированию с вариантами маршрутов, выбором технических решений и, возможно, предваряющей проверке на автобусах. Почему бы не выделить гранты на общественный транспорт, спросила я. Почему нужно все определять выбором «сверху»?
Мне хватило такта не упомянуть об опасности отрыва власти от реальных нужд людей и не высказать вслух подозрение, что программа субсидирования лёгкого метро нравилась ему потому, что таким образом «Бомбардиру», международной корпорации по производству трамваев с штаб-квартирой в Монреале, достался бы очень хороший подарок. Я не упомянула и о том, что такой шаг очень понравился бы избирателям в Квебеке[47], всегда представляющим собой головную боль для федерального правительства. Но все эти мысли пронеслись в моем сознании.
Заметив, что теперь уже моя физиономия окаменела, он сказал, что мэры всех крупных городов просили гранты на лёгкое метро. В свою очередь я сказала ему, что была на совещаниях, где они пришли к такому единству мнений. Источником единодушия стала их убеждённость в том, что это политически реалистичнее, чем запрашивать гранты на другие виды общественного транспорта или на его обобщённую поддержку в виде дотаций на покрытие эксплуатационных издержек.
Но это именно то, в чем муниципалитеты нуждаются прежде всего.
Мистер Мартин с дежурной интонацией заметил, что вопрос гибкости заслуживает рассмотрения. И опять было видно, насколько расходятся наши точки отсчёта. То, что он видел с точки зрения выгоды для скандалящих городов и, быть может, корпораций по производству рельсов и вагонов, я воспринимала как возможность очередного фиаско.
Вновь наступил мой черёд попытаться восстановить гармонию. Я заметила, что нас несомненно объединяет забота о публичном благе. Он мог бы возразить, что все без исключения заявляют о своём стремлении исключительно к общественному благу, но был слишком вежлив, чтобы это сделать. Общественное благо есть абстракция, исполнение или крах которой проявляется лишь через множество конкретных решений и действий.
Снижение числа избирателей, приходящих к урнам для голосования, растущая неприязнь людей к политикам и их обещаниям, проступающая в каждом опросе общественного мнения, — это свидетельства того, что в западных странах все больше людей считают, что участие в выборах есть пустая трата сил. Все больше людей поступают так в наиболее продвинутых демократических странах, где чувство гражданской ответственности должно быть наиболее выраженным. Это указывает на растущую оторванность человека от власти, понимаемой в духе давней формулы Линкольна: «власть народа, осуществляемая народом и в интересах народа». Умаление этого идеала как чего-то неосуществимого и неадекватного означает его утрату. Именно таким образом ослабление сетей в культуре ведёт к её дальнейшему ослаблению[48].
Хотя недостатки канадской Конституции имеют уникальный характер, беды весьма сходного типа терзают и американские муниципалитеты. Весной 2003 года, пока я пишу эти строки, мэр Нью-Йорка Майкл Блумберг парализован бюджетной войной с губернатором штата Нью-Йорк Джорджем Патаки. Мэр утверждает, что для преодоления угрозы дефицита бюджета в 4 миллиарда долларов ему необходимо ввести налог на доходы жителей пригородов, заработанные в городе. Губернатор заявляет, что этого не допустит. Мэр говорит, что единственной альтернативой может быть сокращение приёма в полицию, увольнения в санитарной службе, отмена оплаты сверхурочных для пожарных, закрытие публичных плавательных бассейнов, сокращение персонала детских садов, ночлежных домов, внеурочных форм обучения, сокращение или даже отказ от выдачи бесплатных обедов на дом беднейшим старикам. Разумеется, он перечислил здесь лишь те статьи бюджета, сокращение которых, по его мнению, в наибольшей степени снизит его популярность. В ответ на это губернатор указывает на расчётный дефицит в бюджете штата в размере 10 миллиардов долларов. Но, как и президент США, в первую очередь он относится к урезателям бюджета по сугубо идеологическим причинам — безотносительно к дефициту бюджета, экономии и утере социальных услуг. Все это для ушей канадца звучит очень знакомо.
Колониальные владения европейских и азиатских империй, как правило, в наибольшей степени были далеки от субсидиарности и фискальной прозрачности. После Второй мировой войны беднейшие страны, зависящие от иностранной помощи, находятся именно в этой незавидной ситуации. Нерационально направляемые ресурсы «пролетают через стратосферу» — от правительств богатых стран, или от Всемирного банка, или от Международного валютного фонда, которые не многим уступают богатым странам, — и попадают в руки правительств независимых беднейших стран для дальнейшего распределения. Печальным рефреном звучит уже полвека стон (а за ним — миллиарды долларов, обречённых на разбазаривание, несущие разочарование и часто прямой вред): «Помощь не доходит до тех, кому она была предназначена». Непреднамеренных последствий великое множество. Нищают крестьяне, выселенные из родных мест ради строительства плотин, сопровождаемого обещаниями благоденствия за счёт изобилия электроэнергии и привлечения иностранных корпораций, которые должны создать новые рабочие места. Когда процветание не материализуется, неоплатные национальные долги прощают — при условии проведения реформ. Реформы, в свою очередь, приносят рост нищеты и беспорядки. Целую книгу можно написать об этой нерациональной, искажённо-умозрительной, разрушительной для функционирования иностранной помощи. Добрых намерений предостаточно, но субсидиарности и фискальной прозрачности не обнаруживается.
Провал программ помощи укрепляет нестабильность и терроризм. Многие ужасные сцены, к которым мы уже привыкли — будь то толпы яростно орущих молодых людей на улицах городов, дети, швыряющие камни в солдат и полицейских, дети с оружием в руках, которых превратили в грабителей и убийц, гибель невинных людей от ярости и мести террористов-самоубийц, — все это последствия множества провалов, за которыми укрыто множество причин. Среди этих причин фундаментальная неспособность нашей культуры практически освоить принципы субсидиарности и фискальной прозрачности. Швырять деньги на программы, не следующие этим принципам, — это не решение. Законная власть, игнорирующая эти принципы, — это тоже не решение. Перекладывать вину на жертв не слишком мудро. В конце концов, даже в самых процветающих и осчастливленных судьбой странах никто не знает, чем восполнить утрату субсидиарности и фискальной прозрачности. И если мы в Северной Америке не умеем сделать это для себя, то, разумеется, мы не можем сделать это для других.
Профессионалов принято трактовать. Да и они сами привыкли рассматривать себя как персонажей, способных разумно регулировать и даже контролировать свою деятельность — посредством надзора со стороны коллегий адвокатов, ассоциаций юристов и нотариусов, медицинских обществ, союзов архитекторов и инженерных обществ, ассоциаций бухгалтеров и тому подобных организаций. Профессионалы не только пользуются статусом квалифицированных экспертов. В них видят солидные общественные фигуры, прямо заинтересованные в поддержании стабильности, упорядоченности и честности ради общего блага. Им доверяется защита общества от жуликов, психопатов и нахалов, которые иначе могли бы затесаться в корпус людей высокого профессионализма, и разоблачение любых исключительных случаев, когда они все же в него проникли.
Исторически претензия профессиональных сообществ на саморегулирование восходит к древнему жречеству, образовавшему первое учёное объединение.
Традиция жречества дожила до нашего времени. Правительства и корпорации жрецов нередко входили в острый конфликт по поводу автономии церкви от гражданского права. Особенно в тех случаях, когда церковь начинала претендовать на право предписывать или даже диктовать всем остальным, что им надлежит делать. Этот тип конфликта лежал в основе отделения англиканской церкви от римско-католической при Генрихе VIII. По сей день он создаёт напряжённость в Израиле и в ряде исламских государств.
Саморегулирование и самоконтроль — это разные вещи. Но они взаимоналагаются друг на друга, граница между ними довольно размыта. Саморегулирование в основном имеет отношение к внутренней жизни профессиональных групп. Так, обычно союзы архитекторов устанавливают размер гонорара, который должны выплачивать клиенты, согласно традиции, определяя его через отношение к общим затратам на строительство объекта, по скользящей шкале. В целом это реалистический подход к делу: чем крупнее объект, тем, как правило, большего объёма работы он требует, начиная от первичной программы и эскизного проекта, затем — при рабочем проектировании и, наконец, вплоть до авторского надзора на строительной площадке. Тем не менее архитекторы с высокой мерой оригинальности, а также известности и самоуважения стремятся оценить работу над небольшим объектом существенно выше, чем это следовало бы из принятой доли в общей смете строительства. Как всегда, один лишь размер не решает дела.
В большинстве иных форм коммерческой деятельности договорённость о ставке между профессионалами, конкурирующими на рынке, рассматривалась бы как неправовое препятствие свободе торговли. Однако архитекторы приводят свои доводы: выравнивание ставки гонорара позволяет сосредоточить внимание на компетентности, мастерстве и художественных достоинствах в качестве основных факторов конкуренции внутри цеха. В такой области, как архитектура, являющейся отчасти искусством, а отчасти общественной службой и делом общественной безопасности, принятие качества за фактор конкурентной борьбы и впрямь следует счесть хорошим подходом.
Иной формой саморегулирования в архитектуре выступает неписаный запрет на критику работы коллег. Особенно если эту критику могут услышать или прочесть люди со стороны. По этой причине так трудно найти критический анализ новых построек, написанный архитектором, в отличие от высказываний писателей о книгах или пьесах или музыкантов — о произведениях композиторов или об исполнителях. Архитекторы стремятся расширить запрет на критику, выведя его, когда удаётся, за рамки профессионального круга. Как-то я устроилась на работу в архитектурный журнал на роль редактора и автора. Главный редактор сразу же дал мне понять, что следует избегать негативных комментариев. В противном случае — пояснил он — наш журнал не только вызовет на себя ненужные нападки, но и все архитекторы, включая авторов самых интересных работ, будут отказывать нам в информации и не дадут разрешения на публикацию их проектов. А это было бы для журнала смертным приговором.
Конечно же, мы делали некий отбор по качеству. Если в постройке, лишённой изящества или просто скверной, можно было отыскать интересный замысел или извлечь из неё некий урок, мы обращали внимание на плюсы и игнорировали все прочее. По это случалось редко. Почти всегда мы публиковали только те проекты или постройки, которыми могли искренне восхищаться сами или которыми искренне восхищался главный редактор. Прочее оставалось за гранью нашего интереса. Таким образом, для архитектора публикация в журнале, где его работу могут увидеть потенциальные клиенты, становится своего рода премией. Мы работали в полном соответствии с иерархией репутаций внутри профессии и послушно следовали моде (это слово, разумеется, не употреблялось никогда, поскольку в архитектуре есть стили, а моды как бы нет), как это делали сами архитекторы. Листая архитектурные журналы полвека спустя, я вижу, что они руководствуются знакомыми мне правилами и сейчас.
Только когда архитектор умирал (а его бюро распускалось) или когда со времени постройки здания проходило так много лет, что объективность становилась возможной, из нашего и других архитектурных журналов, которые вели себя точно так же, можно было извлечь некие критические уроки. Как и сами архитекторы, мы не могли заняться подлинным просвещением публики, клиентов, студентов и других архитекторов.
Тем не менее это упущение компенсируется просветительской работой, которой заняты многие местные отделения союзов архитекторов. Они обсуждают общие для своих членов проблемы, организуют дискуссии, слушают приглашённых лекторов (часть из которых привносит в аудиторию критическое начало), организуют комиссии, занятые детальным обсуждением разных типов конструкций и зданий: школ, больниц, прочих гражданских зданий, городского дизайна. Такая деятельность вряд ли была бы возможна, если бы участники относились друг к другу насторожённо.
Профессиональное саморегулирование охватывает значительно больше сюжетов, варьируя от профессии к профессии. Все вариации имеют в основе интересы членов сообщества при искреннем, как правило, стремлении к продвижению профессии. Часто устав определяет, имеют ли члены сообщества право рекламировать себя, а если имеют, то согласно каким правилам. Чтобы быть принятым в сообщество, обычно нужно пройти те или иные испытания, характер которых определён уставом. Как правило, такие испытания содержательнее и труднее, чем экзамены, которые кандидаты выдержали, завершая учёбу в университете. Мне ни разу не доводилось слышать, чтобы можно было усомниться в оценке, подозревая коррупцию. Такие испытания являются своего рода противоядием против нынешнего обесценивания университетских дипломов уже потому, что были учреждены в XIX или в самом начале XX века. В то время молодой человек мог получить, скажем, юридическое образование, читая книги под персональным кураторством опытного судьи, архитектурное образование через ученичество в солидной мастерской и даже медицинское образование (честно говоря, обычно совершенно неадекватное) — наблюдая за работой терапевта или хирурга и помогая ему. Дополнительным эффектом профессиональных испытаний является то, что благодаря им регулируется число кандидатов, принимаемых в профессиональное сообщество. Если их слишком много относительно имеющегося объёма работ, то это угрожало бы положению всех. Если же их слишком мало, то это сократило бы приток низкооплачиваемых младших сотрудников, принимаемых на определённое время в качестве учеников.
В целом в западноевропейской и американской культуре к профессиональному саморегулированию сохраняется позитивное отношение. В частности потому, что оно относится к внутренним, профессиональным делам, в чем никто не видит угрозы. Тем более что публика обычно мало о них знает. Более того, трудно представить себе, какой иной социальный институт мог бы выступить в роли регулятора внутрипрофессиональных дел. Возможной альтернативой была бы скорее всего тяжеловесная и неэффективная бюрократия или вообще отсутствие регулирования с вполне вероятной в этом случае деморализацией профессионалов — не слишком хорошая штука, чтобы идти на риск.
Самоконтроль тоньше и двусмысленнее, чем саморегулирование. Его функцией является борьба с обманом и другими формами преступности, равно как с поведением, нарушающим профессиональную этику или балансирующим на грани преступления. Самоконтроль очевидным образом совмещается с саморегулированием, когда недостойное поведение коллеги покрывают в интересах профессиональной солидарности или репутации профессии. Нет для профессии более скорого пути к утрате общественного уважения к себе, чем ради чести мундира скрывать явное зло, совершённое профессионалом. Этот урок вновь и вновь разучивают церкви. И это означает, что правила саморегулирования Римско-католической церкви нуждаются в пересмотре. К примеру, в том, что касается обета безбрачия и пола священства.
Укрывание прегрешения имеет более тонкий характер, когда профессиональные сообщества заметно оттягивают решение. Или же если они медлят с тем, чтобы прибегнуть к самоконтролю с его обязанностями, хотя при этом решительно настаивают на его автономии. Это не столь грубая вещь, как прямое укрывательство, однако само лишь торможение дела вызывает порицание и беспокойство публики. Скандальную известность приобрела непримиримость протестантских миссионеров или католических сестёр по отношению к детям и сиротам аборигенов. Но не менее страшны случаи неправильных действий в медицине. Очевидно, что их виновников невозможно защищать. Однако ассоциации медиков без конца, иногда годами, тянут с вердиктом, несмотря на мотивированные жалобы и печальные доказательства[49]. В подобных случаях защита членов ассоциаций от преследований или ложных обвинений и защита жертв от наносимого им вреда настолько неравноправны, что профессии было бы лучше отказаться от самоконтроля, передав преступление и наказание полиции и судам, а не епископам и профессиональным дисциплинарным комиссиям.
Наиболее частые случаи укрывательства или недопустимого затягивания отмечены по трём типам преступлений. Во-первых, это прямое преступление: финансовое жульничество, должностное преступление, насилие над детьми, взяточничество. Во-вторых, ситуации, когда лица, обладающие силой или влиянием, не были персонально замешаны в преступлении, но их чувство лояльности к цеху оказалось сильнее, чем пристрастие к честности и открытости. Возможно, именно развитая лояльность стала тем самым качеством, которое обеспечило им самим и силу, и влияние в их учреждениях. И поэтому нелегко представить себе, как противодействовать лояльности как слабости, завязанной на силу «Я». В-третьих, сходное преступление — вводить полицию в заблуждение фальшивыми заверениями, что все в порядке.
Ах, эта полиция! Полицейские тоже составляют организацию, склонную к самозащите сильнее, чем какая-либо другая. Даже когда полицейские не связаны через ассоциации содействия, они твёрды во взаимной поддержке. Редко когда можно положиться на способность полиции к осуществлению самоконтроля. Наиболее для неё характерные преступления — это взятки, жестокость и лжесвидетельство. В тех случаях, когда преступления полицейских удаётся раскрыть, это означает, что расследование вели журналисты, которым иногда помогают отважные информаторы «изнутри» и — все в большей степени — учёные-эксперты, вроде судебных биологов или демографов. Обычные попытки реформирования означают ещё одну надстройку: гражданские палаты, которые должны принимать и рассматривать публичные обвинения в адрес полиции. У публики короткая память: всякий скандал — это новость на девять дней. К тому же сочувственное отношение публики к опасностям, которые достаются на долю полицейских, не позволяет гражданским палатам стать лекарством длительного действия.
Большинство государств имеет в резерве чрезвычайные процедуры высшего уровня и соответствующие институты. Будь то, к примеру, расследования конгресса в США или коронные расследования в Канаде и других монархиях Запада. Однако эти формы надзора практически не затрагивают большинство форм преступности и в особенности коммерческие преступления. Хорошо известно, что коммерческие предприятия — промышленников, домостроителей, малого бизнеса, выращивания табака и тому подобные — образуют ассоциации, чтобы лоббировать свои интересы во власти и предъявлять обществу симпатичное выражение лица. Тому же служат торговые палаты, коммерческие советы, районы поощрения бизнеса и прочее и прочее. Тем не менее все такие структуры отличаются от саморегулируемых профессиональных организаций — возможно потому, что не могут возвести своё происхождение к жречеству. Во всяком случае, в них не просматривается тех традиций самоуважения, которые лелеют общества профессионалов, да и публика не готова относиться к бизнес-ассоциациям с такой мерой доверия, как к традиционным профессиональным «цехам». Самоконтроль и саморегулирование никогда не входили в базовое представление об ответственности в бизнесе.
Высокоразвитые культуры обычно достаточно изощрены либо в силу утраченной изощрённости помнят, что лисам не стоит доверять охрану курятника. Гражданское право и суды берут на себя ответственность за то, чтобы контролировать формы коммерческой активности — контракты, авторские права, принципы управления в обществах с ограниченной ответственностью и в первую очередь разрешение на организацию корпораций. Насилие или жульничество коммерческих предприятий без всяких исключений признаются преступлениями. Такого рода предохранительные устройства защищают любое взаимодействие от вырождения в налёты, изъятия и отъёмы собственности.
Есть формы коммерческих преступлений, которые относительно просто контролировать. Старый как мир пример, восходящий к незапамятным временам: эффективная борьба с облегчённой монетой, или с подделкой денег. Новые формы жульничества рождаются постоянно, за этим следуют и новые способы их обнаружения. Исчерпавшее срок хранения масло может быть без труда проверено инспекцией; подпорченное мясо или опасные игрушки могут быть конфискованы; машины с неисправными тормозами могут быть отозваны фирмой-изготовителем. Но самые грандиозные из коммерческих преступлений не выявит никакой инспектор[50].
Столбцы подделанных чисел, доказывающие цветущее состояние компании, стоящей на пороге банкротства, создаются при помощи фальсификации расходов или преувеличения доходов. Чтобы предупредить фальсификацию финансовых отчётов, правительства давно уже требуют от корпораций, партнёрств и других предприятий (включая те, что объявляют себя бесприбыльными или благотворительными) обращаться к независимым аудиторам, которые должны проверить их финансовые счета, подтвердить их аккуратность и правдивость.
Общество привыкло доверять членам солидного профессионального цеха лицензированных аудиторов (в Канаде их называют присяжными аудиторами) в том, что они правильно надзирают за бизнесом и гарантируют правдивость финансовой отчётности бизнеса. Именно поэтому бизнес вызывает доверие. В этом и заключается функция аудита в цивилизованном обществе. Сам бизнес тоже выигрывает от честной отчётности, которая предотвращает жульничество и указывает на ошибки, недостаточную эффективность, выявляя сильные и слабые стороны конкурентоспособности предприятия. Финансовый скандал 2001 года в «Энроне», огромной и сложно организованной компании по продаже электроэнергии со штаб-квартирой в техасском Хьюстоне, нанёс жестокий удар по экономике США. За счёт фальшивой отчётности иллюзорные прибыли «Энрона» раздувались, а вполне реальные убытки скрывались. Как подробно сообщала пресса, это предопределяло неоправданно высокую стоимость акций «Энрона» достаточно долго, что позволило высшему руководству корпорации заработать миллионы долларов на продаже пакетов акций, которые они получили в качестве щедрой платы за труды. Когда корпорация вскоре обанкротилась, стоимость её акций упала почти до нуля.
Множество рядовых служащих «Энрона», которых водили за нос так же, как и всех прочих, потеряли все свои пенсионные сбережения. То же произошло с теми, кто хранил деньги или инвестировал в страховые фонды, владевшие акциями «Энрона». Финансовый отдел корпорации пытался уничтожить свидетельства подделки отчётности, стирая файлы с документацией, которая могла их выдать. Высшее руководство, хорошо заработавшее на поведении корпорации, решительно отрицало, что знало состояние её финансов, отводя от себя ответственность. За этим в начале 2002 года последовала длинная череда банкротств крупных корпораций. В ряде случаев фальсификация отчётности осуществлялась не столько внутренним аудитом, сколько консультантами, которых снабжали информацией финансовые отделы. При этом использовались настолько сложные и запутанные схемы, что разобраться в них чрезвычайно сложно. Безумие обычно определяют как утрату связи с реальностью. Согласно этому определению, аудит сошёл с ума. А в давние времена сказали бы, что члены профессионального сообщества, преступившие закон, продали душу дьяволу.
Как бы ни случилась порча, это не произошло вдруг. Порча началась не позднее середины 1980-х годов. Она была следствием лихорадки слияний и поглощений, в ходе которых складывались беспрецедентно крупные и практически неуправляемые бизнес-объединения. Немало неустойчивых корпораций, отягощённых долгами, подлежащими срочному взысканию, остро нуждались в средствах. Они начали платить аудиторам за предоставление им «отпускных грамот», ложно свидетельствовавших о том, что корпорация является надёжным заёмщиком. Информация о таких грамотах и их полумиллионной стоимости дошла до общественного сознания в 1987 году, когда в суде рассматривалось дело о банкротстве компании, использовавшей такого рода документ. В анонимной беседе аудиторы объясняли «Уолл-стрит джорнел», что количество корпоративных клиентов значительно сократилось и им пришлось изыскивать новые источники дохода, в том числе и изготовление «отпускных грамот». К тому же, объясняли они, корпоративные клиенты грозили отказаться от услуг аудиторских фирм, если те не предоставят необходимые бумаги.
Сами аудиторы тоже поддались лихорадке слияний и объединений. Возможно, была всего лишь защита перед лицом увеличения размеров и напора клиентов. В результате возникли пять международных аудиторских фирм, в каждой из которых трудились десятки тысяч лицензированных аудиторов и сопряжённых с ними консультантов. Одно из этих аудиторских чудовищ — «Артур Андерсен» — сыграло роль бесчестного аудитора для «Энрона». Поскольку репутация фирмы разлетелась вдребезги, «Артур Андерсен» распалась и исчезла с рынка. Но её осколки сохраняются и… нашли себе работу в европейских странах и в Северной Америке. Все пять гигантов упоминаются в прессе как подозреваемые в сговоре с компаниями, отчётность которых не может сама поддерживать их карточные домики[51].
Тем временем в культуре была выработана новая тактика обмана — правдоподобно звучащее отрицание. Подчинённые, осуществляя подделку или обман, следят за тем, чтобы начальство «не знало» об этом. Они не передают никакую информацию на бумаге и остерегаются свидетелей или утечек информации, чтобы укрыться от отчётности[52]. Похоже, что эта тактика была выработана в ЦРУ или в службе внешней разведки.
Первый раз она вышла на поверхность — весьма эффектным образом — в Северной Америке. Тогда её взяли на вооружение два президента: Ричард Никсон, неудачно пытавшийся все правдоподобно отрицать для защиты от собственной вины в скандале «Уотергейт», и Рональд Рейган, вполне успешно воспользовавшийся той же тактикой в самозащите по поводу скандала «Иран-контрас». Нынешний президент Джордж Буш воспользовался тем же, чтобы защититься от обвинений в незадекларированной продаже акций. Признавая сам факт, но оправдываясь тем, что не знал о соответствующем законе, незадолго до того как стать президентом, он заработал на этой сделке 16 миллионов долларов. Говоря о правдоподобном отрицании, бывший председатель Комиссии по биржевым и страховым делам назвал его «игрой в кивки и ухмылки».
Школы бизнеса далеки от безукоризненности. Этим учреждениям доверено обучать лицензированных аудиторов, а также бизнесменов, которые будут нанимать этих аудиторов. Летом 2002 года три наиболее престижных американских университета провели совместный трехдневный семинар в Университете Чикаго для восьмидесяти управляющих крупнейших международных корпораций страны. Целью семинара было предложить правила поведения в ситуациях, связанных с пороками аудита. Можно предположить, что вывод должен был бы звучать примерно так: «Не делайте этого сами и не позволяйте делать другим».
Ничего подобного. Журналист из «Нью-Йорк таймс», бывший на семинаре, сообщил, что все было не так. Напротив, университетские менторы отговаривали своих зрелых слушателей от искренности: «Им внушали, что если от них будут требовать заявлений по результатам скандала, их дело — не выдавать добровольно какую бы то ни было информацию». Не спрашивай и не рассказывай!
За успешностью правдоподобной лжи стоит уже давно закрепившийся в Северной Америке отрыв от реальности, замена сущности имиджем. Если имидж достаточно привлекателен, существо дела не имеет значения. Что блестит, то и золото. Наверное, все это началось в конце XIX века с раздувания шума вокруг литературных и светских знаменитостей; хотя тенденция эта в Америке проявлялась и раньше. Изготовление фальшивого имиджа превратилось в выгодный бизнес в Северной Америке и стало стержнем формирования и функционирования правительства США. Легионы наёмных лгунов не покладая рук трудятся над тем, чтобы отделить реальность от имиджей всех видов: имиджа личности, имиджа правосудия, корпораций, городов и мест, видов деятельности. Мастера перчатки и шпаги, виртуозы создания обманчивого имиджа и контроля над масштабом потерь превратились в авторитетных ораторов в ходе избирательных кампаний, в экспертов, обслуживающих корпорации, оказавшиеся в трудном положении. Они в состоянии не только отделить реальность от имиджа, но и конструировать новую реальность. Термин «реализация реальности» звучит несколько запутанно, но тем лучше: в этом и состоит деятельность манипуляторов.
Бесчестность и алчность, о которых я говорила выше, несложно осуждать. Сами аудиторы отлично знают, что это скверный способ вести дела и осуществлять управление. Но в современной отчётности есть и более сложные вопросы, вызывающие у всех растущее недоумение. Сталкиваясь с ними, аудиторы не могут понять, хорошо это или плохо — быть в них вовлечёнными. Более того, этого не понимает никто.
Существует достаточно юридических казусов, которые требуют чрезвычайного внимания. Но иначе есть риск попасться на крючок хитроумного бухгалтера. Так, различие между оборотными средствами и капитальными вложениями. Оно относится к элементарным основаниям всякой отчётности. Капитальные вложения имеют банковскую ценность: можно занять деньги для того, чтобы нечто приобрести или создать, и если должник не может выплатить занятые средства или проценты по займу, заимодавец вправе наложить на его векселя арест и перепродать их. Это выросло из традиционного представления о капитале, основанном на таких предметах, как земля, здания или корабли с их грузом. С началом промышленной революции к ним присоединилось производственное оборудование. Но теперь знание или информация тоже могут быть капиталом, и даже столь неуловимая вещь, как идея, может выступать как интеллектуальный капитал.
Привычное представление о капитале рухнуло, когда диплом об образовании стал трактоваться как приращение капитала — такое же, как ферма, урожай с неё или машины, приобретённые в кредит под такой урожай. Однако в случае банкротства диплом не подлежит отчуждению и перепродаже подобно ферме, урожаю или машине.
Предположим, что город планирует принять новую программу переработки отходов, нацеленную на наращивание городского богатства и снижение расходов на вывоз и хранение отходов. Процесс реализации предполагает среди прочего просвещение тех, кто производит отходы, а также предоставление им недорогих средств компостирования и специальных контейнеров. Можно ли зачесть эти расходы как капитальные вложения, под которые город может занимать деньги? Или это текущие расходы, которые не могут быть зачтены, пока нет соответствующих им капитальных вложений? Это отнюдь не условный сюжет из учебника по ведению отчётности. Такой вопрос возник при обсуждении бюджета Торонто в 2003 году. Он расколол сообщество городских финансистов.
Легко произносимые выражения «человеческий капитал», «социальный капитал», «культурный капитал» достаточно зыбки. Они выражают современные представления о реальных достаточно мощных формах собственности, более необходимых при создании богатства, чем традиционный капитал. Но работать с ним в традиционных терминах отчётности очень трудно или даже невозможно. Термин «затраты на развитие» не схватывает сути дела. Ведь предлагаемые траты в ходе развития и использования его эффектов могут создавать новые богатства. Они состоят из знания, умения, социальных и правовых приобретений, принадлежащих населению при наличии трансляции через культуру.
Как оценить собственность предприятия, которое по контракту сохраняет владение частью проданных им продуктов длительного пользования (вроде фотоаппарата, коврового покрытия на полу или оборудования кухни)? Такой продавец имеет право вернуть себе, переработать и перепродать часть продукта, сохранившую ценность после того, как невосстановимая часть выработает свой век. Это тоже не академический вопрос. Подобная практика уже возникла, и если такая тактика производства-и-переработки окажется финансово успешной (что отчасти зависит от качества контроля и отчётности), она может широко распространиться.
Старые формы отчётности вряд ли помогут при реализации финансовых концепций, не имеющих прецедента. А потребность в инновациях в мире бухгалтерии служит свидетельством возможностей дальнейшего экономического развития. Однако пока ещё не появилось свидетельств тому, что бухгалтерия в состоянии и справиться с задачами бурно развивающейся экономики, и сохранить честность.
Понятно, что необходимые перемены либо будут происходить шаг за шагом по мере необходимости, либо не произойдут вообще. Профессиональный мир расколот на тех, кто доказывает необходимость принятия новаторских правил делопроизводства, и тех, кто категорически выступает против.
Это не вопрос о том, кто из них плох, а кто хорош — для продвижения новых решений насущных проблем необходимы достоинства обеих школ. Но и пороки у обеих школ застарелые и тяжкие: фальсификация, отстройка имиджа, заговор молчания, манипулирование.
Плотный клубок проблем, самопроизвольно тянущих друг друга вниз, обрастающий по пути все новыми проблемами, пугает. Но ничего сверхъестественного в этом нет. Эти проблемы представляют собой понятные последствия понятных же ошибок и бедствий. Бездомность и дороговизна жилья, равно как и все, что с этим сопряжено, имеют понятные, отслеживаемые источники в Великой депрессии 1930-х годов и в послевоенных годах. В 1930-е годы у людей не было средств на строительство, тогда как во время войны и квалифицированная рабочая сила, и строительные материалы были втянуты в решение срочных военных задач, а мирные потребности должны были подождать.
Другой заметной чертой этого пятнадцатилетия, которую помнят хуже, стало обветшание домов. Разумеется, и раньше было предостаточно ветхих хижин, некрашеных подгнивающих стен или текущих кровель, которые не чинили. Целых пятнадцать лет люди, которые в обычных условиях делали бы капитальный или хотя бы текущий ремонт, позволяли домам разрушаться.
У них не было иной возможности, так что островки разрухи быстро разрастались.
Основным способом преодоления разрухи для домохозяйств, по которым ударила депрессия, стал сознательный рост тесноты. Дешёвое жильё под наём было в изобилии. На Манхэттене, где я тогда жила, не было ничего сложного в том, чтобы снять квартиру любой площади почти в любом районе. Так что стенографистка, зарабатывавшая двенадцать долларов в неделю, вместе с ещё парой девушек столь же скромного достатка могла выбирать из множества доступных по цене квартир с одной или двумя спальнями, ванной комнатой, кухней и гостиной. Выбор совершался раньше, чем исчерпывался список предложений. В 1941 году ситуация на Манхэттене изменилась. В этот раз агент по недвижимости смог предложить уже только три хороших варианта, а не двадцать или тридцать. Я была счастлива, когда перешла работать секретарём в компанию, торговавшую сталью, и стала получать пятнадцать долларов в неделю. Сокращения предложения не было, повсюду в Америке была другая беда. Так, в Скрэнтоне с первыми признаками процветания опустело ещё больше домов (включая весьма привлекательные), чем даже в годы депрессии. В городе не было новых рабочих мест. Чтобы получить работу, тысячи скрэнтонцев отправились, как я, в Нью-Йорк. Ещё больше уезжало в Бриджпорт в штате Коннектикут, или в район Балтимора, где они шли работать на медные, сталепрокатные и другие заводы. Первые переселенцы охотно подселяли к себе знакомых из Скрэнтона, так что работодатели поспешили освободить целые ряды обветшалых домов, чтобы предоставить их работникам военных заводов.
Несмотря на затяжную экономическую стагнацию, в Скрэнтоне и подобных местах количество жилья под наём сокращалось, а цена его росла. На Манхэттене нам с мужем пришлось сдать по комнате двум приятельницам, что позволяло выдержать рост квартирной платы. Одна из них, жена офицера флота, вскоре отправившегося на Тихий океан, отложила в сторону работу над диссертацией об истории инструментальной индустрии в Коннектикуте и начала обучать тонкостям коллективных договоров с работодателями фабричных работниц, приехавших с сельского юга. Другая, учительница из Новой Шотландии, работала в сверхсекретной конторе канадской и британской разведок, которая закупала все необходимое для разведчиков и служила американской базой для европейских взломщиков кодов и прочих гениев. Впрочем, она столь тщательно скрывала, где работает, что мы узнали кое-что об этом только лет через десять после войны, когда она заехала в гости. Тогда же мы не знали ни того, что она работала в небоскрёбе Рокфеллер-центра, ни её рабочего телефона.
К концу войны нехватка доступного по цене жилья в Нью-Йорке и в других местах стала столь острой, а выселений стало так много, что это явно переросло в кризис. Общепринятых путей борьбы с ним было выработано три. Первый — установление потолка квартирной платы через постановления суда. Второй — расчистка трущоб и субсидирование жилищного строительства для ветеранов и других категорий людей, чьи доходы давали основания рассчитывать на включение в очередь. Третий — долговременная ипотека под низкие проценты, гарантированные правительством, чтобы расширить объём строительства односемейных домов для будущих владельцев. Второй и третий подходы были опробованы в экспериментальном порядке в годы депрессии, почти остановлены в годы войны, а сразу после неё получили мощный импульс к расширению.
Установление потолка квартирной платы ограничило алчность домовладельцев, и выселения за неуплату вовремя почти прекратились. Однако в целом такое ограничение оказалось контрпродуктивным, поскольку никак не затрагивало стержня проблемы: нехватки пристойно содержащегося доступного жилья — дефицита, который накапливался в течение пятнадцати лет депрессии и войны. Немало домовладельцев начали утверждать (когда обоснованно, когда нет), что суммы, собираемые с квартиросъёмщиков, недостаточны для того, чтобы оплатить эксплуатационные расходы и выплачивать налог на недвижимость. Они стали забрасывать свою собственность, оставляя её разрушаться. Эти дома разграблялись и все чаще заселялись продавцами наркотиков, что стало бурно развивающимся городским феноменом.
Заброшенные здания в Нью-Йорке исчислялись тысячами. Они были расположены на участках, столь сильно пострадавших за годы депрессии и войны, что их владельцы сочли (ошибочно), что им никогда не восстановить их ценность в будущем. Одни прекратили их ремонтировать, восстанавливать нарушенные конструкции и недействующие системы пожаротушения. Другие домовладельцы отыскивали лазейки в законе, разделяя, к примеру, большие квартиры на несколько маленьких, прозванных «квартирами ограничения рождаемости». Результаты недурно смотрелись в статистике жилья, а суды признавали обоснованным повышение квартирной платы, что в целом повышало сборы с застройки. Однако это означало беду и утрату сообщества для выселяемых семей, дополнительно увеличивая необеспеченный спрос. Укрытая, но очень существенная добавочная цена ограничения квартирной платы формировалась за счёт судебных издержек домовладельцев на борьбу с жильцами и их адвокатами (в ней домовладельцы выигрывали не всегда) и сбережений жильцов, затраченных на эту борьбу (они тоже выигрывали далеко не всегда). Такова была социальная цена превращения ранее мирных территорий в зону войны хищников с их жертвами.
Расчистка трущоб оказалась ещё менее продуктивной. Первоначально этот подход казался совершенно оправданным: пятнадцать лет недостаточного ухода за жильём жестоко сказались на его состоянии, и эффекты были в полном смысле слова очевидными. Как обычно, политики и планировщики утверждали, что кварталы, предназначенные к сносу, будут застроены «здоровыми, безопасными и пристойно выглядящими» многоквартирными домами. Ориентация на расчистку получила мощную поддержку от банков, начавших обводить такие районы на плане города «красной чертой». Это означало отказ кредитования под залог недвижимости — не по причине некредитоспособности заявителей и даже не из-за состояния самих зданий, а только потому, что постройки оказались на территории, предназначенной к сносу. К жилищному голоду добавился кредитный голод. «Красная черта» внесла свой вклад в расширение зоны домов, заброшенных их хозяевами.
Теоретически люди, выселенные из домов в связи со сносом трущобных кварталов, должны были быть переселены в новые, субсидируемые жилые дома. Если только (и до тех пор пока) их доходы отвечали установленному стандарту. Действительность обычно оказывалась иной. Планировочные шаблоны и архитектурная мода того времени настаивали на желательности свободных, открытых пространств между домами. Поэтому в новых постройках было меньше квартир, чем в уничтоженных домах. Между отселением из прежних домов и завершением строительства новых могло пройти несколько лет. В тот период, когда жилой фонд сокращался в объёме, а не возрастал, для отселения нередко использовали районы, очерченные «красной чертой», а то и просто заброшенные строения. Отселённых помещали туда как временное население второго сорта, что вело к ускоренному разрушению и построек, и сообществ — физическому и социальному.
Когда новые, замещающие дома наконец были построены, они не оправдали надежд ни в материальном, ни в социальном отношении. Эти жилые комплексы были так плохо размещены в пространстве, так плохо спроектированы, так самовластно управлялись и настолько не годились для того, чтобы там могло сформироваться здоровое соседское сообщество, что люди, получавшие такой шанс, старались выехать из них как можно быстрее. Снос взрывом огромного печально знаменитого комплекса Прют-Айгоу по распоряжению властей Сент-Луиса стал эффектным символом провала программы расчистки трущоб[53]. К середине 1990-х годов в США ежегодно сносили порядка одиннадцати тысяч квартир субсидированного жилья для бедных — при том что строили лишь около четырёх тысяч новых квартир в год. Попытки реконструкции вместо сноса иногда предпринимались, но редко имели успех.
После 1949 года атаки властей на идею доступного многоквартирного жилья усилились, воплотившись в форму массового сноса недорогих домов. Задачей программ сноса было расчистить место под многоэтажную застройку, рассчитанную на категории жильцов со средними и высокими доходами. После 1956 года к целям прибавилось сооружение хайвеев, субсидируемых из бюджета. И тот и другой вариант в первую очередь нацеливали на снос трущоб. Подчас они представляли собой настолько привлекательное место с такой интенсивной жизнью сообществ, что облагораживание удавалось осуществить за счёт собственных сбережений и программ деятельного участия жителей в ремонте и реконструкции. Однако сама возможность такого развития событий упорно не признавалась финансистами — авторами «красной черты» и городской бюрократией. Очень часто жителям приходилось вступать в затяжную борьбу против объединённого фронта девелоперов, филантропов, архитекторов, бюрократов всех уровней и выборных чиновников. Жители обычно терпели поражение в этой битве.
В 1960-е и в начале 1970-х годов на рынок жилья вышли многочисленные молодые семьи. Но инфляция, наступившая с концом вьетнамской войны, вновь подняла цены на дома и процентную ставку по кредиту за грань доступности для бедных.
Третий из названных подходов — поддержка строительства односемейных домов через низкопроцентные схемы ипотеки — оказался единственным вариантом публичной политики, в результате которого жилой фонд существенно вырос. Однако и здесь увеличение жилого фонда не означало доступности для работающих бедных, инвалидов и получателей социальной помощи. Стандарты и правила, непременно связанные с получением льготного ипотечного кредита, подтолкнули разрастание пригородов. Дополнительно этому способствовали местные правила зонирования[54]. Такое разрастание и его последствия обходятся очень дорого. Не приходится удивляться тому, что масштаб бездомности в Северной Америке существенно вырос. Выросло и число семей, которым не хватает денег на еду и одежду после того, как они выплатили половину или больше совокупного дохода ради сохранения крова над головой. Последствия полувековой разрушительной жилищной политики очевидны.
Заслуживает внимания ещё один кусочек головоломки. Возможно, именно в нем содержится ключ к поиску лекарства. Почти без исключения в США и Канаде земля, поглощаемая разрастанием пригородов, являлась собственностью традиционных семейных фермерских хозяйств[55]. Многие фермерские семьи были не в состоянии обеспечить себе достойную жизнь работой на земле. Особенно если зачесть в её себестоимость свой собственный бесконечный и тяжёлый труд. Капитальные затраты на приобретение техники и прочие операционные затраты всегда держали их в долгу или под угрозой неуплаты процентов вовремя. Цены на зерно в урожайные годы оказывались столь низкими, что едва покрывали производственные затраты: ведь преображение сельского хозяйства привело к росту капитальных вложений и снижению продажной цены продукции. Когда фермер становился слишком стар, чтобы продолжать работать, ни среди детей, ни среди других наследников все чаще не находилось тех, кто хотел бы взвалить на себя тяготы фермерского хозяйства. Они уже были знакомы с иным образом жизни, менее рискованным и не столь тягостным.
Продажа фермы становилась разумным выходом, гораздо лучшим, чем её продажа за долги. Продажа давала возможность не только расплатиться по долгам, но и обустроить гнёздышко на старость лет: часть денег можно было потратить на приобретение домашней техники, сберегающей силы женщин, на то, чтобы позволить женщинам не работать, вести домашнее хозяйство, или на открытие собственного бизнеса. Более того, продажа земли могла обеспечить средства на обучение детей и внуков специальностям, дающим приличный доход. Таким образом два, а то и три поколения фермерской семьи со своей землёй вступали в постаграрную фазу экономики.
Если ферма находилась вдалеке от города, развивавшего свою пригородную зону, в роли покупателя, как правило, выступало крупное предприятие, владельцы и менеджеры которого, очень далёкие от сельскохозяйственных работ (разве только как хобби), стремились расширить распашку земли. Если же ферма оказывалась на границе крупного города, лучшее предложение следовало от девелоперов пригородного развития. Расползание пригорода по определению не относится к интенсивным формам землепользования. Но уж точно такое использование земли более интенсивно, чем сельское хозяйство. Уже только поэтому цены за акр были достаточно высоки, чтобы семейные фермы охотно или даже с энтузиазмом продавали свою землю девелоперам, которые намеревались вывести её из сельскохозяйственного оборота. В данном случае и фермеры, и девелоперы решали свои проблемы по схеме обоюдного выигрыша. Под этим давлением зеленые пояса, которые, как некогда планировалось, должны были окружать город, сдерживая его рост в пространстве, а также земля, по прежним схемам отведённая под сельскохозяйственные нужды, ускоренно таяли. Только в случае прямой продажи фермерской земли общественным организациям или дарения организациям природоохранным были сохранены фрагменты прежнего сельскохозяйственного ландшафта вблизи крупных городов. Беспрецедентная роскошь для общества — вывести такие площади из агрооборота. Однако перемены в технологии дали возможность трём или четырём процентам населения производить достаточно продукции для остальных девяноста шести процентов, и это экономически вполне оправдывало перепрофилирование земель семейных ферм. Теоретически неэкономное использование земли стало резонным, поскольку она теперь использовалась хотя и иначе, но более интенсивным образом.
Расползание пригорода может стать менее затратным только в том случае, если интенсивность землепользования будет повышена. Если это случится, то нынешнее распространение города в пространстве окажется переходной стадией: между аграрной фазой использования земли и фазой настолько высокой плотности её использования, что это позволит содержать общественный транспорт, формировать жизнеспособные соседские сообщества, снизить зависимость от автомобиля и преодолеть нехватку доступного жилья[56]. Однако что за нажим может сделать интенсификацию разрастания пригородов не только возможной, но и необходимой? Такую силу не надо создавать искусственно. Она бы скорее всего оказалась ничуть не лучше, чем политика сдерживания квартирной платы, «красной черты» и сноса трущоб — то есть типичным социальным конструированием, результатом которого непременно становились рост бездомности и гибель сообществ.
К 2011 году людям первого поколения послевоенного беби-бума исполнится шестьдесят пять лет. Многие из тех, кого до тех пор не выбросит на обочину сокращение или банкротство корпораций или страсть реформированного управления к экономии любой ценой, предпочтут выйти на пенсию. В 2015 году родившиеся в 1950-м, который был пиком беби-бума, составят своего рода «цунами» кандидатов на пенсионный статус. За этим последуют ещё шесть лет «потопа». Многие, если не большинство, рассчитывают на превращение своей основной собственности — своих домов и участков — в комфортные семейные гнёзда или на обращение их в фонд образования (вернее, приобретения дипломов) для своих внуков[57].
Вполне возможно, что стоимость домов будет расти беспредельно. Это требует специального планирования. В марте 2003 года «Нью-Йорк таймс» цитировала Лайла Грэмли, в прошлом управляющего Федеральным резервным фондом. Он утверждал, что Алан Гринспен, председатель фонда, обладает возможностью снизить ставку по ипотеке на тридцать лет до 2,5 процента годовых и удерживать её на этом уровне. Журналист осторожно подчеркнул, что если такая политика будет длиться долго, она вызовет «волну приобретения и банковской перезакладки домов, которая толкнёт владельцев к тому, чтобы обращать свои дома в наличные деньги… Но такие лёгкие деньги не сделают ничего для оживления бизнеса». Другими словами, пузырь цен на жильё может надуваться ещё долгое время. Но даже если, как утверждает Грэмли, стоимость пустующих квартир в кондоминиумах растёт и в США, и в Канаде, а в Лондоне отмечено падение квартирной платы, всего этого не достаточно для того, чтобы сократить нехватку жилья для бедных. Скорее мы видим сигналы того, что спрос и предложение начинают сближаться. В любом случае, раньше или позже, этот пузырь лопнет, что неотвратимо случается со всеми пузырями спекулятивного характера, где давление не обеспечено соизмеримым ростом экономики в целом. Жилищный пузырь лопнет, будь то до или во время нарастания волны выходов на пенсию. И в целом ряде мест сила, движущая интенсификацию землепользования в пригородах, станет неодолимой. Когда владельцы пригородных домов и земли обнаружат, что их собственность более не в состоянии пассивным образом увеличивать их состояние и что её можно заставить активно работать, они несомненно отвергнут правила зонирования и прочие нынешние ограничения.
Большинство владельцев пригородных участков, ощутив это давление, конечно же, продадут и дома и землю девелоперам, которые захотят использовать их более интенсивно путём строительства многоквартирных домов, недорогих кондоминиумов и построек малого бизнеса — того, что будет обещать наибольшую отдачу на рынке. Иные из более предприимчивых владельцев сами перестроят свои дома в недорогие квартиры под наём. Третьи обнаружат, что их участок позволяет построить ещё два-три небольших дома позади старого, в один из которых они предпочтут перебраться сами, заодно сократив объём работ по уборке и поддержанию хозяйства. Это высвободит их прежний дом и его гараж для сдачи внаём другой семье, для обустройства маленького пансиона, парикмахерской, конторы общественной организации или офиса юриста, поскольку потребуется оформлять множество новых договоров. Здесь усматривается великое множество функций: художественные студии, маленькие детские сады… Когда менее предприимчивые соседи обнаружат, что такого рода эксперименты дают доход, они скорее всего будут подражать пионерам. С точки зрения интересов общества было бы предпочтительно, чтобы владельцы домов сами осуществили интенсификацию использования своих участков. Их изобретательность позволит в большинстве случаев обойтись без сноса вполне пригодных к использованию построек, к чему так тяготеют девелоперы. Это повысит разнообразие новых услуг и позволит добиться гораздо большего очарования застройки в целом[58].
Даже дороги могут вписаться в схемы интенсификации. Не все дороги являются истребителями сложившихся сообществ, как это произошло в Северной Америке и в странах, подпавших под влияние американских схем планирования автострад. Некоторые дороги-улицы знамениты тем, как они обогащают жизнь сообществ, обеспечивая частый, необязательный и скорее приятный контакт людей лицом к лицу. И в Северной Америке мейн-стрит, главная улица, исполняла эти функции. Однако оказалось, что её легко превратить в унылый, монотонный инструмент истребления сообщества.
Другой тип дороги — бульвар — способен обеспечить весь спектр потребностей квартала в перемещении: тротуары, параллельные им дорожки для велосипедистов и роллеров, полосы для общественного транспорта и отдельные полосы для автомобильного транзита и местного движения. Многофункциональные бульвары в Северной Америке почти не известны. А те, что есть, как правило, являют собой не более чем тени того, чем они могли бы быть. Однако в других странах, особенно средиземноморской культуры, бульвары остаются местами, куда с удовольствием устремляются люди после окончания рабочего дня: повидать соседей, переговорить со знакомыми, узнать новости, посидеть, беседуя, за кофе или пивом, поглядывая на эту переменчивую сцену, включая детей, играющих на тротуаре. Жители городов и городских кварталов в большей части мира осознают, что бульвар представляет собой стержень бытия их сообществ. Хороший бульвар всегда обсажен деревьями по краям и по оси, поскольку главной заботой хорошего ландшафтного архитектора было и остаётся создание привлекательного окружения для пешехода.
Транспортные инженеры Северной Америки наложили запрет на деревья по кромке бульвара и на боковые полосы для местного движения. Жертвы уличного движения и впрямь столь многочисленны, что разумно отдавать приоритет безопасности. Но, собственно, откуда эксперты, преподаватели и учебники знают, что деревья и прочее оснащение бульваров опасны? Они и не знают — утверждают авторы «Книги бульваров», обширного исследования, проведённого в США, Франции, Испании, Португалии, Италии, Индии, Вьетнаме, Австралии и Латинской Америке. Авторы исследования изучали дорожные происшествия и их причины, выявляя ошибки пространственных решений. Они обнаружили, что по всему миру у бульваров очень достойная хроника по всем видам перемещения. Читатель предыдущих глав уже не должен удивляться тому, что, рыща повсюду, авторы исследования не обнаружили свидетельств, которые говорили бы в пользу рекомендаций против создания бульваров, данных американскими дорожными инженерами и входящих в качестве основы в упражнения для студенческих учебников. Этот запрет опирается исключительно на застарелую ничем не подтверждённую догму.
Представляя проектные схемы чиновникам от транспортных систем, мы часто слышали от них, что тот или иной вариант небезопасен. Когда мы их спрашивали, откуда им это известно, они не могли назвать источник своей уверенности. Когда мы начинали собственные изыскания, нам нередко говорили, что относительно тех или иных улиц есть исчерпывающая информация о дорожных происшествиях. Но, к сожалению, информацию относительно безопасности обычно найти не удавалось… Что лежит в основе убеждённости в том, что бульвары более опасны, чем другие улицы? Нам ещё предстоит найти удовлетворительный ответ на этот вопрос.
Авторы пришли к заключению, что тонкой субстанцией, из которой происходит безапелляционная убеждённость в «еретичности» бульваров в связи со сложностью и многоканальностью движения по ним, является лишь одна догматическая вера. Бульвар без заполняющих его людей стал бы, конечно, очередной формой растраты средств и разочарованием для ожиданий. Однако вполне возможно, что ранее разреженный пригород обретёт достаточную плотность, чтобы наполнить бульвары прохожими — по делу и без дела и пассажирами общественного транспорта. Нужно лишь проявить достаточно человеческой энергии, чтобы пролоббировать создание бульвара вместо очередного отрезка отчуждённого и куда более опасного для людей хайвея.
Тем, кому нравятся пригороды такими, какие они есть сейчас, кто хочет передать их потомкам в нетронутом виде, не понравится увеличение плотности и расширение функций, как бы эти люди ни приветствовали «сложное развитие» в теории. Вновь резонно вернуться к фермерам, продававшим свою землю — нередко они делали это с горьким чувством, потому что любили свои поля, рощи, ручьи и лес. Они сдались, когда эти любимые владения больше не могли ни обеспечить им достойную жизнь, ни оправдать труд, в них вложенный. Стареющие жители пригородов, обладающие достаточными средствами, чтобы удержать во владении их любимые дома, гаражи, подъездные дорожки и лужайки, будут с болью воспринимать перемены, которые принесёт с собой уплотнение среды. Особенно в том случае, если среди новых жителей, новых предпринимателей, учителей и учеников будут иммигранты из Азии, с Ближнего Востока, из Африки, Латинской Америки и родных городов, что более чем вероятно. Рождаемость в пригородах, как правило, недостаточна, чтобы обеспечить необходимое уплотнение застройки. В некоторых пригородах большинство домовладельцев будет во что бы то ни стало поддерживать статус-кво. Такие «крепости» застынут во времени, и в будущем их будут осматривать как своеобразные музейные экспозиции XXI века. Такие же, как замершие в истории викторианские городки XIX века, которые нам так нравятся. Когда викторианская архитектура вышла из моды, её было принято объявлять уродливой. Почти сто лет затем к ней относились в лучшем случае с безразличием, а в худшем — грубо. Только потом её шарм был открыт заново. Вполне можно ожидать, что такая же судьба ожидает «замороженные» пригороды.
Рассказы о провалах обычно утомляют. Но видимые с расстояния — исторического, географического или эмоционального, — они превращаются в занимательные истории. При взгляде в упор в них проступает слишком много деталей, каждая из которых не имеет качеств цельности. Такие кусочки обретают значение, только если их увидеть разом. Если уплотнение действительно сможет повысить качество пригородов как мест, где хорошо жить, работать, развлекаться, учиться и воспитывать детей, то успех будет зависеть не от абстракций вроде «уплотнения» или «умного роста», а от множества утомительных частностей. Неверные мелочи с большой лёгкостью оборачиваются огромной безобразной путаницей, которую трудно вынести. Обитателей пригородов, считающих, что перемены сомнительны, нельзя легко списать со счётов как эгоистических сторонников принципа NIMBY («только не у меня во дворе»). К их возражениям нужно прислушиваться, потому что ситуация может обернуться к худшему, а не улучшиться. Такое бывало слишком часто под флагом лучших намерений. «Бог в деталях» — как удачно сказал Мис ван дер Роэ[59].
Для того чтобы корректно преодолеть расползание пригородов, понадобятся новые правила. Но не такие правила, которые его породили. Здесь нам придётся войти в столкновение с ещё одним комплексом застарелых, хотя и плохо изученных инструментов и предположений. Только в 1916 году зонирование закрепилось в культуре Северной Америки. Оно сформировалось в опоре на три базисные идеи:
Все три принципа несли в себе отрицание города и городского образа жизни. Его авторами были утописты и реформаторы, пытавшиеся посредством таких абстрактных решений справиться с проблемами здравоохранения и «неупорядоченности». Все три по сей день остаются главными инструментами в руках планировщиков и специалистов по зонированию. Даже те, кто не отвергает город с его ценностями (или полагает, что не отвергает), продолжают пользоваться этими инструментами в качестве рамочных принципов формирования рукотворного окружения. Эти инструменты пригодны исключительно для создания расползающихся пригородов. При этом они нередко плохо согласуются между собой и их применение вызывает судебные тяжбы.
Правила зонирования представляют собой нормы и инструменты, полностью игнорирующие формы деятельности, которые вызывают у людей гнев. Совершенно необходимо нормирование, при котором разрушительные виды деятельности попали бы под запрет. Присутствие на слушаниях по конфликтам вокруг вопросов зонирования и планирования учит тому, что перемены, вызывающие наибольшие опасения, связаны не столько с землепользованием и плотностью. В основном опасения сконцентрированы вокруг вторичных последствий перемен. Страхи группируются по следующим категориям:
Всякий обязательный кодекс опирается на фиксированные стандарты. Кодекс реализации проектов тоже должен опереться на стандарт. Допустимый уровень шума от машин и механизмов может быть исчислен в децибелах на фиксированном расстоянии от жилого дома или его участка, и для кодекса не имеет значения, каким именно способом предприятие справится с тем, чтобы не допустить нарушения такого уровня. Запахи — особая проблема для кодификации, поскольку обоняние так плохо исследовано, что нет объективных способов измерения интенсивности и качества запахов. Однако почти все мы без труда соглашаемся по поводу того, что пахнет дурно. Запахи от сточных канав, гниющей пищи, стад животных, боен или химических предприятий вызывают яростные протесты. Напротив, ароматы от булочных, кондитерских или барбекю во дворе считают приятными, если только еда не подгорела. Наверное, лучше всего, если кодекс действий воспримет субъективные, но массовые представления о раздражителях обоняния. Давно существуют нормативы загрязнения воды и почвы, включая повышенную температуру сточных вод промышленных предприятий и ядовитые примеси, поступающие в грунтовые воды от засыпанных землёй старых свалок. Главным преимуществом кодекса строительной деятельности (особенно если он будет пересматриваться в свете появления новых технологий) станет импульс к решению практических проблем, которые традиционное зонирование пытается «решать» за счёт ссылки всех, кто разрушает среду, в бедные и политически ущемлённые части городов. Или с недавних пор — в беднейшие и политически слабые страны мира.
Насколько мне известно, те, кто протестует против слепящего света, совсем не выступают сторонниками маленьких и тусклых знаков или тусклого света (некоторые архитекторы делают и так). Соседства опасаются того, что гигантские сверкающие рекламные знаки начнут состязаться между собой. Максимальные габариты рекламных щитов и максимальная яркость уличного освещения могут быть указаны точно. Можно нормировать высоту зданий и — что ещё важнее — предельную длину одномерного фасада домов, варьируя стандарты для улиц в соответствии с существующей высотой и протяжённостью фасадов. Высота застройки определяет доступ солнца, неба и видов на улицы. Большие здания отбрасывают большие тени. К тому же при их возведении, как правило, приходится сносить исторические и просто любимые здания. Установление предельной длины фасада здания, предназначенного для производства, может означать, что на улице будет место для мебельной или обувной мастерской, но не будет места для большой мебельной фабрики с неминуемым шумом от тяжёлых грузовиков.
Нам никуда не деться от деструктивного поведения индивидов, от которого ищут защиты жители и домовладельцы. Это поведение тоже относится к сфере деятельности, но лучше всего с ним справляются полиция и владельцы баров. Попытки преодолеть недостойное поведение или побороть преступность правилами землепользования не срабатывают[60]. К тому же они вводят запрет на многие из сугубо конструктивных вещей. В конечном счёте, даже музыкальные и театральные учреждения в городе можно обвинить в том, что они способствуют дурным манерам, коль скоро из их дверей одновременно вываливаются целые толпы, охотящиеся на такси или жаждущие пропустить стаканчик.
Соглашение о соблюдении принятого кодекса поведения должно стать условием аренды, покупки и строительства на территории уплотняющегося пригорода. Соблюдение кодекса должно подкрепляться прямыми решениями гражданских судов. Наградой за соблюдение кодекса становится жизнь в защищённом от неприятных воздействий районе, а также возможность лёгкой трансформации недвижимости от одного функционального использования к другому, что при традиционных правилах зонирования требует долгих лет и значительных затрат на услуги юристов.
Целью кодекса деятельности является соединение максимальной гибкости с максимальной защитой прав и интересов жителей. Ни подготовка и дипломы специалистов по зонированию и планированию, ни опыт не могут стать помощью для такого рода работы. Есть надежда, что эту целину можно начать поднимать во взаимодействии с молодыми, открытыми к новациям юристами. Разработка кодексов деятельности нуждается в эксперименте, в творческом и внимательном отношении к надеждам публики и её опасениям. Чем меньше потеряно времени при старте, тем лучше.
Это оптимистический взгляд на вещи. Будь мы немного пессимистичнее, мы бы помнили, что корни порочной спирали, сплетённой из нехватки доступного жилья, распада соседских сообществ и полной зависимости от автомобиля, уходят далеко в эпоху Великой депрессии и войны. Распрямление этой спирали нуждается в мире и процветании: у людей должны быть средства, чтобы позволить себе уплотнение и реконструкцию пригородов. Ещё одно возвращение депрессии и войны, ещё одна «стагфляция», сочетающая застой, инфляцию и урезание публичных расходов, — и на шансах граждан Северной Америки распутать порочную спираль можно будет поставить крест.
Меры «капитального ремонта» пригородов имеют одно преимущество: расползание очевидным образом неэффективно, а американцы ценят эффективность превыше всего. Национальные герои эффективности, такие как Генри Форд, и легион экспертов по эффективности давно уже убедили американцев в том, что именно экономия ответственна за создание высокого стандарта жизни. В этом есть немалая доля правды. Когда продукты абсолютно идентичны, как колготки или автомобили, дизайн которых уже создан, экономия на массовости производства достигается легко. Чем точнее сходство продуктов, тем меньше в каждом доля накладных расходов. Однако эффективность не может быть инструментом для распрямления порочной спирали гонки за дипломами, атрофии научного образа мышления и провала в профессиональном самоконтроле.
Студенты 1960-х годов жаловались на то, что их лишили полноценного университетского образования, считая сырьём для производственного конвейера. Они дали ключ к пониманию цепи ошибок в обучении и в образовании. Когда речь идёт о воспитании человеческого существа, не работают категории эффективности и экономии за счёт стандартизации массового производства. Для того чтобы помочь индивиду стать состоявшимся членом культуры, требуется щедрое индивидуальное внимание к каждому. Многие автобиографии и мемуары полны свидетельств признательности именно за такое отношение. В какой-то момент воспитание аудиторов, священников и иных дипломированных профессионалов, сделавших хорошую карьеру, оказалось не в состоянии поддерживать профессиональную и этическую ответственность. Им не сумели привить навык удержания цивилизационных стандартов, на которые ориентирована культура. Профессионалов, оказывается, нужно учить тому, что хорошо, а что плохо, и объяснять, почему это так.
Затем началась гонка дипломов. Перегруженные профессора обнаружили, что выпускников средней школы очень много, но обучили их очень скверно, и что необходимо заново учить студентов счёту, пониманию прочитанного и грамотному письму, прежде чем их можно будет снабдить эффективными университетскими дипломами. Воспитание и обучение человеческих существ в сложно устроенной культуре нуждается в множестве как учителей, так и живых образцов. Изобилие такого рода дорого, но заместить его нечем. Это лишний раз указывает на то, что жизнь есть дорогая штука. Просто для того чтобы продолжаться, жизнь требует энергии, поставляемой как изнутри, так и извне живого организма. В сравнении с нетребовательностью смерти и распада она чрезвычайно прожорлива. Культура жадно требует энергии множества людей, способных поставлять воспитание, только для того, чтобы продолжать себя.
Когда наше общество было значительно беднее, чем сейчас, оно все равно справлялось с расходами и трудностями, сопряжёнными с воспроизводством культуры. Как оно это делало? Каким образом продлевают себя сегодняшние бедные, но жизнеспособные культуры? Ответ в том, что все культуры в огромной степени зависят (или зависели в прошлом) от естественного многообразия, заключённого в их сообществах. Это многообразие индивидов, у которых были различные средства включения и вкладывания в культуру. Даже бедная культура в состоянии иметь в изобилии учителей и образцы для подражания, поскольку эти функции исполняются членами сообщества между прочим, в то время когда они развлекаются или зарабатывают на пропитание другими занятиями. Они — мастера ремёсел, торговцы или рассказчики, музыканты и наблюдатели за птицами, волонтёры и активисты, шахматисты и игроки в домино, моралисты и философы (природные или книжные). Все они заметны в сообществе. Но не заметны для молодых, если сообщество прекращает существовать.
В культурах, разрушенных до такой степени, что воспитание и образование оказываются в дефиците, подавляющее число интеллектуальных преимуществ доступно только для элит. Такое случилось в феодальной Европе в эпоху Средних веков, наступившую вслед за упадком Рима. Изобилие знания дозировалось, считалось излишеством. Но его и было так мало, что лишь немногие счастливцы имели контакт с учителями и воспитателями. Остальные обходились без этого. Впрочем, эти редкие счастливцы — во всяком случае немало из них — оказывались в роли круглых «пробок», которые пытались вбить в отверстия квадратного «сечения». Пожалуй, наибольшая ошибка, которую может совершить культура, это её попытка продлить своё существование за счёт использования принципа эффективности. Если культура достаточно богата и достаточно внутренне сложна, чтобы позволить себе избыточное число воспитателей, но отказывается от них (считая ненужной роскошью или теряя их вклад от невнимательности к тому, что утрачивает), следствием становится её самоубийство. В таком случае порочная спираль заворачивается вновь.
С тех пор как гомо сапиенс распространился по земле от места возникновения нашего вида где-то в Африке, сотни, а может, тысячи неравных столкновений, описанных Даймондом (см. первую главу), стали началом множества «тёмных веков» — для проигравших. Десять или двенадцать тысяч лет назад человек начал осваивать принципиально новую экономику земледелия и скотоводства. Древние культуры охотников и собирателей, частично включённые в обмен раковинами и рогами, обсидианом и красной охрой, золотом, оловом и медью, укрылись в нишах безопасности и оказались в оборонительной позиции по отношению к более мощным аграрным культурам. Собиратели, в особенности те, кто укрылся в горах и густых лесах, сопротивлялись, как могли. Иногда они оказывались вовлечены в жизнь аграрных культур, поставляя им рабов или воинов. Они не могли устоять против доминирующих культур и их экономики.
С возникновением сельского хозяйства мир уже не мог вернуться к своему прежнему состоянию. Почти повсеместно первичные формы экономики и их культуры были обречены на поражение и забвение. Десять-двенадцать тысяч лет в мире господствовал аграрный тип культуры. Он предопределял задачи государств и империй, формировал их политику, военные амбиции, учреждения, организационные возможности, страхи и верования. Общества, более успешные в том, чтобы кормить своих людей с пахотной земли, пастбищ, садов и огородов, становились победителями в состязании и создавали империи.
Все это давно уже не соответствует действительности. Наступили радикальные перемены, не менее фундаментальные, чем освоение сельского хозяйства. Теперь для аграрного типа общества настало время быть побеждённым. Хотя не все накормлены в достаточной степени, нужда в пище более не требует, чтобы большинство (а на Западе хотя бы существенная часть) населения жило на земле или было непосредственно вовлечено в производство сельскохозяйственной продукции. Этот сдвиг готовился долго и начинался неспешно. По теперь он доминирует, определяя собой качественные перемены всех сторон жизни. В теперешнем мире ранее непредставимое множество оставленных без употребления житниц. К примеру, север штата Нью-Йорк, некогда кормивший северо-восток побережья США, уступил эту роль полям на месте северо-западных и западных прерий. То же случилось с долиной Оттавы и приморскими провинциями, ранее бывшими житницей востока Канады. Аргентина, Уругвай, Украина, Сицилия, в своё время кормившие полмира, стали скорее проблемой экономики, чем её решением. То же случилось с прериями Канады и частью срединных прерий США.
Несостоявшиеся создатели империй позже всех осознали это великое изменение и все его значение. Немцы, начинавшие мировые войны XX века, обосновывали необходимость войны нуждой в жизненном пространстве. Можно представить, что десять тысяч лет назад вожди и старейшины охотничьих обществ с таким же трудом признавались себе в том, что есть иные источники богатства, кроме территории собирательства и охоты, а также в том, что эта новая практика будет господствовать над миром, который они так хорошо знали. Разделы или утрата территории могут быть обоюдно выгодными решениями, а не причиной войн или предвестником нищеты и краха.
Разочарования по поводу сложностей современного мира могут лишь отчасти оправдать нашу уверенность в том, что кризис, в котором мир оказался, беспрецедентен. Изобретательность, этот новый вид богатства, решительно доминирующий в современном мире, породила промышленную революцию, научный образ мышления и его плоды, новые знания и умения, и возможность эффективно их применять — то есть современное, постаграрное общество. Эти же достижения дали достаточную стабильность и позволили (до сих пор, по крайней мере) вносить в постаграрную жизнь коррективы, дающие ей устойчивость.
Конечно же, человеческий капитал как таковой не нов. Он старше аграрной фазы культуры. Его следы мы обнаруживаем в живописи пещер кроманьонцев, в украшениях, найденных в древних захоронениях, в доисторических музыкальных инструментах, ударных и духовых. Творчество и способность накапливать знания и умения можно считать врождёнными свойствами современного человека. Такими же, как способность к освоению языков.
Постаграрные страны увеличивают своё богатство совсем не за счёт увеличения территории или захвата земель и естественных ресурсов. Германия и Япония поняли это в результате Второй мировой войны и научились наращивать процветание за счёт других средств. Ключ к постаграрному процветанию лежит в решении сложной задачи по развитию разнообразия экономики, созданию возможностей и поддержанию мира без обращения к насилию. Аграрные культуры, не способные адаптироваться к производству богатства через знание, ждёт своё Средневековье и спираль упадка.
Карен Армстронг в своей истории ислама объединяет преобразующие силы постаграрной культуры с социальной неустойчивостью, которую она порождает. По поводу образования она пишет следующее:
Замечания Армстронг фокусируются на Ближнем Востоке и исламской схеме фундаменталистского обучения. Но ей есть что сказать о драмах, которые переживают постаграрные культуры вообще. Начиная с XVI века:
Однако кое-что осталось без изменений. В постаграрной культуре, точно так же как и в аграрной, все оказывается связано со всем. Во всяком случае, если какой-то элемент системы усиливается, усиливается и вся сеть. А если какой-то элемент ослабевает, ослабевают и другие. Сложная новая культура не оказалась так просто экспортируемой и контролируемой, как того ожидали европейские империалисты. Как пишет Армстронг:
Даже на Западе люди нашли переход от культуры аграрной к постаграрной весьма тяжким испытанием, а многие испытывают болезненное чувство по сей день. Но так или иначе западный человек модернизировался в собственном темпе и в соответствии с собственной программой. Это роскошь, которой были лишены европейские колонии за исключением — частичным — Гонконга. В Европе и в Америке модернизация сопровождалась расширением автономии личности и инновациями. В колониях ей сопутствовали утрата автономии и навязанная имитация западного поведения, обустройства и жизненных целей.
Рывки, привнесённые в неподготовленные аграрные общества западными империями и позднее их объединёнными учреждениями вроде Всемирного банка, ВТО и Международного валютного фонда, уже породили новое Средневековье. В особенности это проявилось в африканских странах, таких как Руанда, Либерия, Конго (Заир), Сьерра-Леоне и Зимбабве, а также в Камбодже (Кампучии) и Бирме (Мьянме). Две последние были вполне стабильны и относительно процветали в своём статусе аграрных культур. Даже казалось, что они довольно гладко адаптировались к французскому и британскому господству соответственно. Затем обе погрузились в постколониальный ужас.
Современный мир представляет собой поразительную мозаику, составленную из культур-победителей; групп, погруженных в старое или новое Средневековье; групп, пытающихся выбраться из порочной спирали, тянущей их вниз; остатков доаграрных культур; обломков рухнувших империй. Даже внутри одной страны существует такая мозаика из культур современных, архаичных и средневековых.
Группы людей, к которым относятся снисходительно, над бессилием и глупостью которых принято потешаться, нередко (возможно, что всегда) представляют собой средневековые популяции. Они «заторможены» тем, что их идентичность и их культура приписаны к своего рода чистилищу. Я знавала такой островок в 1930-е годы — в богом забытом месте Аппалачских гор, в Северной Каролине. Жители этих мест утратили родовую память. Возможно, что это произошло из-за медленного накопления неадекватности к окружению. Перебравшись в горы, где они обрекли себя на изоляцию, эти люди утратили многие из умений, которые их предки привезли из Европы и с восточного побережья США. Они не были ни глупы, ни беспомощны. Да и их архаичность была не вполне последовательной: они изготовляли на продажу соломенные шляпы, метлы, английские булавки и вязали так называемые сьюксы (по имени индейского племени). Получив помощь извне, они восстановили утерянные умения. А с возвращением ранее переехавших в другие места (и их сбережений) часть этих людей обрела новый интерес к будущему и его возможностям.
Северный Лондейл, о котором мы говорили раньше, представляет собой фрагмент городской мозаики, где жители глубоко погрузились в новое Средневековье. Они оказались не в состоянии сохранить хотя бы примитивные элементы социальной жизни. Северный Лондейл и вся чикагская мозаика отнюдь не исключение в западных городах. Наш вид весьма вынослив, но индивиды и целые группы, впавшие в большое или малое средневековье, нуждаются в помощи и времени, чтобы восстановиться.
Жертвы Средневековья, особенно когда они изолированы в пространстве или в социальной среде, нередко не в силах выбраться из своего состояния, даже если их число не так уж мало. Между нами и нашими пращурами пролегли пропасти утраты памяти. До сих пор не утихают споры вокруг того, были ли эти пращуры робкими подбирателями крошек, остававшихся им от гиен, или сами они были отважными хищниками — память об этом исчезла. Не утихли споры и вокруг того, всегда ли женщины трактовались мужчинами как существа второго разряда — и об этом не сохранилась память. Даже обладавшие письменностью культуры вроде минойской и сменившей её микенской остаются таинственными. Это достойно сожаления, так как минойское искусство донесло до нас чувство радости, следование моде, игры с быком, женщин, которые выглядят достаточно независимо. Но все это ушло, оставив после себя все ещё не расшифрованные надписи, несколько дюжин печатей для букв или целых слов и следы жизнерадостности в произведениях искусства. Мы даже не знаем точно, было ли письмо тех, кто их завоевал и кто тоже канул в Лету Средневековья, прямым предком греческого алфавита — достижения, косвенным образом связанного и с нашим письмом.
Древние греки, как и древние иудеи и другие группы людей с их историями о происхождении от божественных предков, сохранили мифы, в которых видны сожаления по поводу исчезнувшего золотого века. Немало исчезло веков, которые можно было счесть золотыми сравнительно с тем, что наступало вслед за ними.
В каждый момент времени трудно определить, какие силы находятся на восходящей линии: силы жизни или силы смерти. Можно ли счесть расползание пригородов с пустой растратой земель и уничтожением соседских сообществ знаком упадка? И можно ли счесть сигналом жизнеспособности и приспособляемости североамериканской культуры подъем интереса к средствам преодоления такого расползания? Пока что правдой может оказаться как первое, так и второе.
Предположим, что когда по тактическим соображениям уничтожали леса и будущее «плодородного полумесяца» две с половиной тысячи лет назад, некто, одарённый даром предвидения, мог дать совет. Что стало бы разумным предупреждением? Думаю, слова звучали бы так: «Пусть все растёт. Не дайте козам съесть молодую землю прежде, чем вырастут новые деревья».
Предположим, что из далёкого будущего люди, которые смогут заглянуть в наше время — и, наверное, будут трактовать его как переходную, кризисную стадию между началом агрокультуры и их собственным временем, — зададутся вопросом: что могло бы остановить распад замечательной культуры Северной Америки? Полагаю, что ответ был бы тем же: пусть все растёт! Не дайте пока ещё сильному правительству или корпорациям задушить в зародыше ростки нового или заглотать их, как только проявятся признаки их экономической успешности. Перестаньте укладывать слишком много яиц в слишком малое количество корзин, отдавая надзор немногочисленным суперменам, которые существуют на самом деле лишь в нашей мифологии.
Если людям будущего будет интересно и у них будет достаточно документации, они смогут отметить, что американский президент Теодор Рузвельт, портрет которого навечно врезан в гору Маунт-Рашмор, остановил каннибализм корпораций на очень важные полвека. К сожалению, его вновь выпустили на свободу в 1960-е годы и дали разрастись двадцатью годами спустя.
Выбираться из спирали упадка или из пропасти массового беспамятства очень трудно. Это требует героических усилий и жертв. Гораздо лучше постараться не свалиться в пропасть. Культура, выбиравшаяся из Средневековья, совсем не была похожа на то, что она признала бы своим, повтори она судьбу культуры, рухнувшей под напором победителя или по внутренней слабости. Само Средневековье оказывало на неё огромное форматирующее влияние — физическое, социальное, психологическое. Средние века, последовавшие за упадком Рима, оформили в Европе феодальное общество с его культурой. Но многие тёмные века, привнесённые в историческое время завоеванием, сформировали немало деморализованных аборигенных культур. Средние века в роли преобразователя жизни людей в лучшем случае мрачны и малопредсказуемы: они не поддаются желаниям, воле, планам. С ними приходит многообразие опасностей, от которых непросто находятся средства.
Как может культура избежать провала в Средневековье или близкую к нему ситуацию, когда все указывает на то, что это — её судьба?
Япония сумела избегать колониального средневековья после того, как командор Мэтью Пери в 1853 году привёл военные корабли к Токио и потребовал, чтобы страна открыла двери для торговли с Западом. Веками до того Япония культивировала оборонное сознание, закрывшись от контактов с опасным внешним миром и его культурой. Она продолжала защищать себя и тогда, когда стала догонять Запад, преобразуясь из аграрного общества в постаграрное, основанное на инновациях. Однако в ходе этой трансформации общество предприняло колоссальные усилия, направленные на то, чтобы удерживать и питать привычные черты культуры. Оно восстановило символическую фигуру императора, продолжало воспевать идеалы самураев, сберегло все святыни. И прежде всего японское общество культивирует своё искусство и эстетические ценности, воплощённые в нем. В целом Япония скорее вплела Запад в собственную культуру, чем позволила ей оказаться ненужной при подражании Западу.
Япония системно продолжает эту политику. Так, она любовно сохраняет свою программу поддержки живого национального достояния — людей, сберегающих великое мастерство. Это каллиграфы и гончары, барабанщики и садовники, резчики и кукольники, актёры традиционного театра и так далее и тому подобное. В обмен на эту поддержку живые национальные достояния продолжают совершенствоваться в своём мастерстве и передают его ученикам, так что ни умения, ни ценности, ни культурная идентичность, которую они воплощают, не утрачиваются. Ассимиляция западных инноваций и их развитие проходили в Японии необычно гладко, несмотря на войны, которые она вела с Европой: сначала против России в 1904–1905 годах, затем против союзников во Второй мировой войне. Несмотря на то что страна чудовищно пострадала от голода, ковровой бомбардировки, атомной бомбардировки, вслед за чем последовали годы оккупации, она взяла из зарубежных контактов — хороших и плохих — лишь то, что хотела адаптировать, не утрачивая ни памяти культуры, ни идентичности, ни компетентности. Теперь Япония сравнялась с Западом в области высоких технологий или даже обошла его, обычным для себя образом не акцентируя свои достижения, что позволяет ей избежать зависти[61].
Почти чудо, что Ирландия так и не была поглощена Средневековьем. Англичане во время своих вторжений, убийств и угнетения при Елизавете I и при Кромвеле относились к католикам-ирландцам как к аборигенам, подлежащим истреблению с лица земли ради выгоды завоевателей. Голод, чума, военные действия опустошали Ирландию целые столетия. К середине XIX века её население сократилось с девяти миллионов человек до двух — отчасти вследствие голода, но также и вследствие захвата англичанами земель: это вызвало вынужденную эмиграцию. Но при всех этих тяготах к четырём всадникам Апокалипсиса не присоединился пятый — забвение. Ирландцы упорно не желали забывать, кто они, что они ценят, и категорически отказались забыть свою культуру. Это чудо произошло прежде всего благодаря столь хрупкому средству, как песни. Баллады и песни не дали ни им, ни их потомкам забыть, что они потеряли. «Всякая ирландская песня — это песня протеста», — сказал мне ирландский юрист, когда я спросила его о смысле жалобного и подавленно-гневного соло, которое он выводил во время праздника. Ирландцы перенесли гражданскую войну и давление со стороны англичан, которые пользовались всем, чтобы убедить их в собственной второсортности. Они испытали террор конца XX века — в значительной степени ими же и порождённый. Но никогда они не предавали ни себя, ни свою культуру.
Песня — очень эффективное средство передачи культуры из поколения в поколение. Песни и стихи, заученные в детстве, сохраняются в памяти до глубокой старости. Эмоциональная мощь искусства — подлинного искусства, а не официальной пропаганды — очевидным образом играет в каждой культуре стержневую роль. Англия имеет сейчас самую низкую производительность в Европейском сообществе. Республика Ирландия обошла её — это звучит как насмешка над долгой убеждённостью англичан в том, что ирландцы — люди второго сорта.
Искусство Рима существенно уступало другим элементам культуры. Сами римляне осознавали, что в этом они не были самостоятельными творцами и жили на заимствования у греков. Вергилий именовал этот недостаток силой римлян. Но возможно, что именно сдерживание эмоций, выражаемых через искусство, стало существенным препятствием для выживания римской версии классической культуры. Этот недостаток облегчил забвение римской культуры в эпоху Средних веков, когда потерпели крушение имперские институты управления, торговли и военного дела.
Историки и публицисты часто сопоставляют США и Рим, пытаясь найти уроки на будущее в изучении ошибок Рима. К счастью, эти культуры различаются фундаментально. Культура Америки пронизана сердечностью и эмоциональна, она наслаждается богатством своей собственной формы искусства. В одной только области пения Америка имеет: церковные хоралы и блюз; песни профсоюзов, песни ковбоев и песни уличных банд; хиты из мюзиклов и фильмов; джаз и баллады кантри; рок-н-ролл и рэп; песни патриотические, военные, антивоенные; песенки в рекламе и колыбельные; школьные, ностальгические и любовные; гимны и беспардонные пародии на все перечисленные жанры.
Если опасность кроется в гнильце внутри доминантной культуры или в её неспособности к адаптации, важнее всего, чтобы общество достаточно осознавало себя, понимая опасность накопления слабостей в культуре и стараясь их выправить, стабилизируя сеть культуры во всей её сложности. У порочной спирали есть противоположность — спираль совершенствования. Каждое улучшение и каждое усиление ведёт за собой следующие улучшения, которые в свою очередь усиливают исходное улучшение. Спираль совершенствования, действуя через благодетельную обратную связь, означает, что нельзя сразу получить все необходимое, но каждое отдельное улучшение положительно воздействует на целое.
По иронии судьбы общества (включая наше), бывшие в прошлом великими победителями, сталкиваются с особой опасностью — утратить способность успешного приспособления к новой реальности. Ранее жизнеспособные культуры обычно падают жертвой самоуверенного самообмана. Поскольку культура представляет собой единое целое, терпимость к коммерческому обману ради получения прибыли имеет точный эквивалент. Это раздувание потерь противника и убеждение окружающих в том, что он деморализован. Фиаско в заливе Свиней на Кубе и фальсификация размера потерь во время вьетнамской войны продемонстрировали склонность Америки обманывать себя таким образом.
История не единожды показала, что империи редко сохраняли достаточную степень самопознания, чтобы удержаться от чрезмерного расширения и чрезмерного захвата. Они не сумели признать, что подлинная мощь успешной культуры кроется в способности служить примером, образцом. Конечно, такое отношение требует огромного терпения. И, чтобы успешно его развивать, общество должно осознавать себя. Любая культура, которая отторгает ценности, давшие ей силу, способность меняться и идентичность, слабеет и опустошается изнутри. Культура может избежать этой опасности лишь в том случае, если она лелеет те базисные ценности, что образуют её природу и обеспечили ей успех. Все изменения должны встраиваться в такого рода рамочную структуру. Применительно к американской культуре и культурам, на которые оказали огромное воздействие США, не знаю лучшего выражения корневых ценностей, чем слова, произнесённые Линкольном: «…чтобы управление народом, осуществляемое народом и для народа, не исчезло с лица земли»[62]
У нас редко осознают, насколько нетерпимым к самостоятельной мысли может быть университетское сообщество США. Так, блистательному педагогу-урбанисту Денизе Скотт-Браун ни разу не продлили контракт ни в одном из ключевых университетов США, хотя в склочности характера её никто не обвинял.
Жорж Дюби и Робер Мандру в книге «История французской цивилизации», впервые изданной в Париже в 1958 году.
В развёрнутой сноске, ссылаясь на работу Стива Олсона «Картография истории человечества: открытие прошлого через наши гены», Джейн Джекобс внесла поправку: согласно современным представлениям, айны являются реликтом того состояния человечества, когда оно ещё не разделилось на расы. Общими для айнов и японцев предками считают теперь «джомонов», перебравшихся на Восток из Южной Африки. В крови японцев эти общие предки слились с «яой», переселившимися на острова из Китая или Кореи.
Здесь, как и во всей главе, немало ошибок: производство извести не требует дров, да и суждение о множестве лесов в зоне Двуречья (в отличие от Восточного Средиземноморья) не имеет серьёзных оснований. Засоление почвы стало результатом не столько ирригации, сколько разрушения её системы вследствие войн, в римскую эпоху провинция процветала, необратимость ущерба наступила не ранее VII века н. э. и т. д. Однако мы отказались от соблазна отвергнуть или резко сократить вводную главу, поскольку она задаёт важный эмоциональный фон, на котором Джейн Джекобс развёртывает свой критический анализ современности.
«Таймс» сообщала, что в 1992 году знаменитые тростниковые заросли были выжжены, лагуны отравлены, а бежавшие люди расстреливались на месте. Это последовало за восстанием шиитов против Хусейна в конце первой войны в заливе.
В 1991 году мой молодой гид в тех же городах несколько раз повторил, что раньше двери можно было не запирать. Впрочем, следует иметь в виду, что, скажем, в сицилийском Палермо не запирают даже ювелирные лавки, поскольку те находятся под надёжным присмотром мафии, и нельзя исключить, что в Японии аналогичную охранительную функцию в собственных интересах осуществляли якудза.
Обычное убожество статистики. Обыденное знание подсказывает, что эта средняя величина есть результат усреднения множества очень коротких браков (от двух до пяти лет) и существенно меньшего количества долговременных — свыше четверти века.
В 1993 году правительство Канады прекратило субсидировать муниципалитеты для строительства субсидируемых и дотированных жилищ. В 1998 году правительство провинции Онтарио сняло ограничения на рост квартирной платы в периоды, когда квартира остаётся незанятой. В результате число выселений по суду возросло. В 1998 году 16 процентов семей, являющихся клиентами «продовольственных банков», были выселены или стояли перед угрозой выселения. В 2001 году таких семей было уже 22 процента.
До настоящего времени пузырь продолжает надуваться, хотя и в замедленном темпе. Такой же пузырь, надувавшийся в сфере строительства новых офисов в США, лопался уже дважды — в 1997 и 2003 годах.
Речь о частично субсидируемых (в том, что касается технического обслуживания) кондоминиумах, не рассчитанных на получение прибыли.
Ассоциация автомобилистов Канады сообщила в январе 2003 года, что средняя стоимость годового содержания автомобиля выросла с 2001 года на тысячу долларов, достигнув 9525 долларов.
На восточном побережье США время, затрачиваемое на поездки работающими женщинами, занимало в 2004 г. до шести часов в оба конца, что привело к возникновению термина
Проблема приобрела такой вес, что различные компании разработали более сотни электронных устройств, которые не давали бы заснуть за рулём. Ни одно из них не показало стопроцентной эффективности — так, например, приборы, улавливающие момент, когда водитель склоняет голову, вскоре перестают срабатывать, так как люди непроизвольно обучаются дремать, не опуская при этом головы.
Снисходительное отношение правительств к азарту в силу того, что они привыкают к отчислениям от казино, игровых автоматов и видеолотерей, даёт результаты. Канадская статистика сообщает, что средняя сумма, потраченная на игру, выросла со 130 долларов в 1992 году до 424 в 2000 году. Средняя для Онтарио составила 348 долларов: одинокие мужчины потратили 1120 долларов, а одинокие женщины — 450.
Здесь необходимо уточнение: под дружескими отношениями имеются в виду те, что мы называем приятельскими — приютить соседского ребёнка на несколько часов, одолжить газонокосилку и тому подобное; под приятельскими — одолжить пару плоскогубцев, купить коробку конфет или пачку памперсов заодно с покупками для себя; под соседскими — участие в совместных «пати», проводимых поочерёдно, по очереди ездить в город в одном автомобиле, чтобы получить право проезда по полосе движения, зарезервированной для автомобилей с числом пассажиров более двух, и прочее. Дружеские отношения в российско-советской традиции в культуре Северной Америки исключены: вместо того, чтобы плакать в жилетку друга, принято посещать психоаналитика.
Речь не об уроках, которые на дом задают редко, а о всевозможных самостоятельных работах, начиная со сбора гербария или изготовления модели и заканчивая сочинением на свободную тему.
Роберт Мозес не был мэром Нью-Йорка, но благодаря мощи своей личности, при довольно скромной должностной позиции с невнятными функциями, он сумел на два десятилетия обрести исключительные полномочия в деле сноса и перестройки города и обустройства Лонг-Айленда. Попросту занизив высоту мостовых переходов над шоссе так, что по нему могли проехать только легковые машины, он уничтожил возможность доступа туда для автобусов с людьми победнее. Джейн Джекобс сыграла одну из ключевых ролей в спасении Сохо и Гринвич-Виллидж.
Микроавтобусы, именуемые «джитни» (от сленгового обозначения пятицентовой монеты), забрали часть пассажиров часа пик с трамвайных и троллейбусных линий, но в основном они заполнили собой пустовавшую нишу коммуникаций. В Канаде и США эта ниша не заполнена до сих пор, хотя, скажем, в Нидерландах или на Карибских островах они справляются со своей задачей успешно. Первые «джитни» появились в Лос-Анджелесе в 1914 году. За один год, пока их не запретили почти повсеместно от океана до океана, их число достигло 62 000. Микроавтобусы систематически вытеснялись с улиц городскими властями при поддержке владельцев трамвайных и троллейбусных линий, стремившихся сохранить монополию.
Имеется в виду выпускник т. н. high-school, в 9–11-й классы которой поступают после успешного прохождения тестов, чем завершается primary school.
Эптон Синклер (1878–1968) — американский писатель социалистической ориентации, начиная с романа «Джунгли» (1906) посвятивший свою литературную деятельность критике капитализма и пропаганде идей сотрудничества между социальными группами и кооперации. Чрезвычайно широко, хотя и весьма избирательно, печатался в СССР.
В статье «Письмо Америке», опубликованной в газете
В 1950-е годы доктор Кларк Керр, президент Калифорнийского университета в Беркли, активно популяризировал идею расширения спектра деятельности. Но к 1964 году он начал выражать беспокойство по этому поводу. Он жаловался на то, что профессора отодвигают интересы университета на второй план, будучи погружены в излишне большое количество работ, финансируемых из других источников. Люди, совершающие серьёзные перемены, должны быть готовы к сильной обратной реакции. В данном случае студентам стали оказывать недостаточно внимания, поскольку это внимание поглощалось другими задачами, решение которых брал на себя университет. Доктор Керр обвинял профессуру и коммерческих заказчиков, снимая с себя ответственность за перемены в высших учебных заведениях, которые он так красноречиво пропагандировал, пока они не вошли в конфликт с его интересами как ректора.
Президент Университета Карлтон в Оттаве указывал в интервью, опубликованном в Toronto Star 23 января 2003 года, что «родителям не следует думать, будто их дети получат образование того же качества, как получили они или их старшие дети. С начала 1990-х годов число студентов, которое приходится на одного преподавателя, выросло с 16 до 22. Если вы спросите студентов, что им важнее всего, они ответят: контакт с преподавателем. Нетрудно заявить, что у нас есть места для всех студентов, но мы не в состоянии утверждать, что опыт образования, который выпал на их долю, таков же, каким он был». Были культуры, в прошлом павшие жертвой разрыва между образованием и гонкой за дипломами. Американские и европейские учёные, наблюдавшие такой разрыв в Китае XIX века, дали ему название «мандаринизм» и определили как беспредельно оглупляющий.
Переводы переводов «водной» гипотезы являются общим местом во всем мире, включая, естественно, российские вузы и практику планирования, осуществляемую их выпускниками.
Издержки из-за холодного климата России, на который часто ссылаются эксперты в обоснование более высокой себестоимости производства в стране, по другую сторону Атлантики или южнее Средиземного моря уравновешиваются ценой борьбы с избыточной жарой. Эта простая констатация отлично работает на тезис Джейн Джекобс о разрушительной силе самообмана, порождаемого застарелой парадигмой. Когда мне пришлось работать в Вашингтоне в самые жаркие месяцы, постоянно включив кондиционеры в квартире на максимум, это обходилось в дополнительную сотню долларов в месяц.
Российскому читателю отлично известно, насколько обманчивой может быть статистика (увы, куда менее полная и своевременная, чем в Канаде): оценки происходящего в экономике страны сомнительны уже только но той причине, что предприятия, в которых занято менее 20 человек (почти весь малый бизнес), нашей статистикой не учитываются вообще.
Пристрастие к процентам роста плохо исполняет обязанности полезной информации. Хутор, который вырос с шести человек до двенадцати и добавил одно рабочее место к одному имевшемуся, окажется на первом месте, если только другой хутор не превзойдёт такой стопроцентный прирост. А если к тому же к одному дому на этом хуторе пристроят веранду, это можно зарегистрировать как существенный прирост числа выданных разрешений на строительство.
По американскому образцу разрешение на строительство включает ориентировочную стоимость жилого дома в лимитах, предписанных местными правилами зонирования территории.
В Канаде проводится тонкая политика ассимиляции иммигрантов, при которой формирование и поддержание культурной автономии поощряется всеми способами. Выражение visible minorities не несёт в себе оттенка уничижительности.
Суть моей догадки в следующем: а) продукция по всей Америке столь стандартизована, что производственный процесс утратил всякую привлекательность; б) Америка попросту мало производит, что ещё более существенно, чем стандартизация производства. Недостаточный объём производства скрыт от глаз импортом зарубежного капитала. Торговый дефицит США сделал страну крупнейшим должником мира. Оба симптома — крайняя стандартизация и спад производства (возможно, сопряжённые один с другим) приводят на память аналогичную слабость экономики, очевидную в Риме перед его падением. Михаил Ростовцев в своей «Истории античного мира» указывает, что на протяжении «жуткого кризиса» второй половины II века, когда богатство империи казалось безграничным, «люди постепенно утрачивали способность к труду и изобретательность… во всей сфере творчества усиливалась рутина… ничто, кроме предметов роскоши, доступных немногим, более не находит внешних рынков». По мере того как сокращалось производство и воцарялось ничегонеделание, недостатки маскировались данью, которую имперская власть собирала с владений и зависимых территорий… Многогранность римских бедствий столь богато документирована и так животрепещуща, что со времён Гиббона всякий почти упивается этим бессилием. Эффектная история. В ос особенности когда на неё смотришь с большой дистанции.
Всем известны богатства Дамаска, Каира или Дели, но необходимо иметь в виду, что даже в XV веке африканский Тимбукту все ещё превосходил размерами и богатством и Париж, и Лондон
Здесь у Джекобс явная неточность — и Прага, и Братислава являются городами-регионами — такими же, как Москва или С. — Петербург.
С российской точки зрения т. н. школьный налог, фактически оплачивающий все расходы на поддержание инфраструктуры и взимаемый в США графством или сообществом, является местным налогом. Этот налог вполне точно отражает платёжеспособность и потому столь разительно отличается в пригородах разного качества (в наиболее солидных из них примерно в десять раз превышая размер налога с недвижимости), однако и в самых богатых поселениях этот налог не покрывает расходов, необходимых для развития.
Рик Уоллес, один из авторов отчёта о ночлежках для Комитета помощи жертвам катастрофы в Торонто, говорит: «В иных случаях условия в ночлежках Торонто хуже, чем в лагерях беженцев в Руанде, если принять во внимание площадь, санитарные условия и профилактическую работу». Инспекции комитета выявили, что в одном из ночлежных домов расстояние между соседними матрасами на полу было не более полуметра, то есть меньше, чем по нормам в лагерях беженцев в Чечне или в Косово. В другом они обнаружили два работающих водопроводных крана на сотню обитателей. Адреса наихудших убежищ не назывались, так как авторы отчёта пришли к выводу, что переутомлённый персонал не в состоянии улучшить условия.
«Красная черта» — контур на плане города, очерчивающий зону, однозначно не рекомендуемую для инвестирования. «Красная черта» стала основным инструментом разрушения в американских городах, так как её проведение означало приговор для целых районов, даже если их реконструкция была возможна и целесообразна для города. Смысл «красной черты» — добиться полной деградации района, чтобы, выкупив его задёшево, снести целиком и застроить заново.
Российскому читателю нелегко осознать, что на Западе жить в микрорайоне означает находиться на нижней ступени социальной лестницы. Кварталы дорогих кондоминиумов в центральной части городов не воспринимаются как «микрорайоны».
Одной из наиболее интересных находок стала схема «собственной двери», когда в четырехэтажных домах все (четырехэтажные) квартиры имеют отдельный вход с улицы, что исключило общие подъезды и сопряжённые с ними многочисленные опасности.
Гражданский совет Торонто по искусству, советником которого я являюсь, увеличил свои усилия по сбору средств и свой бюджет, чтобы отчасти компенсировать потерю городских грантов художникам и труппам.
Вечерние курсы все же удалось восстановить после яростной кампании, организованной пожилыми людьми. Но если раньше часовой урок стоил 1 доллар 75 центов, то с 2001 года — 3.5 доллара (пенсионеры оплачивали половину), а к 2003 году — уже 6 долларов 40 центов (для пенсионеров — 3,20 или 3,75 доллара). Посещаемость таких курсов упала за то же время с 300 000 до 48 000 в год, а количество школ, участвующих в программе, сократилось с нескольких сотен до сорока. К тому же из соображений экономии регистрационный офис был сокращён до такой степени, что в 2003 году всего две операционистки должны были принять за две недели 30 000 анкет. Это тоже оттолкнуло немало желающих.
В мае 2001 года тогдашний мэр Калгари Эл Дюэр, выступая на конференции мэров крупнейших городов Канады, говорил: «Сейчас мы — город в провинции (Альберта), пребывающей в состоянии редкостного процветания. Мы ожидаем добавочных 8 или 10 миллиардов долларов отчислений от нефти в бюджет провинции… Мне бы следовало стоять перед вами и говорить, что мы ухватили судьбу за хвост, но это не так. Калгари бьётся с проблемами. Четыре года назад у нас почти не было бездомных. Этой осенью мы открываем два приюта на 700 человек. У нас огромная проблема с недорогим жильём. У нас проблема с общественным транспортом. Даже процветающие на вид жители Калгари начинают спрашивать, в чем выражается их процветание… Калгари получает лишь 8 % налогов, которые выплачивают его жители…» Кто-то может подумать, что Оттава как национальная столица получает большую долю от федерального парламента, чем другие города. Но это не так. Клайв Дусет, член городского совета Оттавы: «Меня считают успешным членом совета, потому что в моем округе закрыли только одну школу и не закрыли ни одного общественного центра. Я трачу время, бегая с митинга «Спасите нашу школу!» на митинг «Спасите наш общественный центр!», но я ещё не видел пока митинга «Спасите нашу улицу!» Что же делать — собирать фонд для ремонта приходящей в упадок улицы, как мы делали для центров?.. В Оттаве больше бездомных, чем в Ванкувере… потому что мы за десятилетия не положили и пару кирпичей в увеличение фонда доступного жилья».
В федеральном бюджете 2000 года 1,5 миллиарда долларов было предназначено для замены устаревшего медицинского оборудования, что позволило бы сократить время на диагностику. Провинции получили деньги и истратили их на приобретение машин для приготовления льда, машин для мытья полов, газонокосилок и швейных машин. По-видимому, они делали это для того, чтобы сократить расходы на наём уборщиков. Ведущий специалист Канадской радиологической ассоциации обнаружил, куда ушли деньги, копаясь в отчётах и чеках больниц. В некоторых случаях провинции докладывали, что покупали диагностическое оборудование, но это не соответствовало истине. В Онтарио миллионы долларов ушли частным компаниям, которые вскоре закрыли свои клиники.
Джо Берридж, планировщик в Торонто, провёл компьютерный контент-анализ тем, обсуждавшихся федеральным парламентом Канады в 2001 и в первой половине 2002 года. Вирусное заболевание скота упоминалось 172 раза (при том что в стране не было ни единого случая заболевания); бездомность была упомянута 19 раз. Субсидии для сельского хозяйства упоминались 162 раза, а продуктовые банки для неимущих — раз. Сюжеты, относящиеся к внегородским видам деятельности, составили 85 % ключевых слов всего массива. Перевозка зёрна упоминалась в два раза чаще, чем автомобиль, наука, техника, хай-тёк и биотехнологии вместе взятые.
В целом соответствует перекрёстному субсидированию в российских условиях.
Ричард Гилберт, бывший директор Канадского института урбанистики и в прошлом член городского совета Торонто, а теперь президент Канадской федерации муниципалитетов, утверждает, что Канаде необходимы местное, региональное и федеральное правительство, но нет нужды в провинциальном. Он выступает в защиту признания «естественных» регионов, которые в отдельных случаях могут совпасть по границам с нынешними провинциями, а в других не совпасть с ними. Он приводит убедительные доводы в пользу того, что статус и полномочия провинций должны быть переданы Монреалю и Торонто, приводя плюсы и минусы реализации этой идеи. Он считает, что главным преимуществом для страны как целого стало бы присутствие голоса городов на федеральных-провинциальных конференциях, на которых фактически определяется и принимается направление национальной политики.
Необходимо освежить данные. В октябре 2003 года злосчастное правительство провинции Онтарио было решительно отвергнуто избирателями. На этот раз ему не удалось подкупить электорат, хотя оно и пыталось. Победители не обещали сокращения налогов, они обещали улучшение качества услуг. Месяц спустя правящая партия избрала мистера Мартина своим новым лидером, что сделало его премьер-министром. В ходе своей кампании он часто и энергично говорил о необходимости новой политики в отношении городов. Он не уточнял деталей, но пригласил высоких городских чиновников от служб здравоохранения крупнейших городов на федерально-провинциальную конференцию по проблемам здоровья и больниц — первый раз в истории Канады.
Имеется в виду постоянная угроза очередного референдума о независимости франкоязычной провинции Квебек.
Ещё одно обновление: в ноябре 2003 года Дэвид Миллер добился решительной победы на выборах и стал мэром Торонто. Он был умным и отважным членом городского совета, что позволяет надеяться на то, что останется таким и на посту мэра. Ему досталось чудовищное наследство, но его энергично поддерживает большинство горожан (я тоже персонально заинтересована: временный экспертный совет мистера Миллера имеет двух сопредседателей, из которых одним являюсь я, другим — давний мэр Торонто Дэвид Кромби, упоминавшийся выше).
В 1991 году некий доктор Рональд Уилсон и его ассистент втыкали грязные иглы в голову пациентов в кабинете энцефалографии одной из клиник Торонто. Коллегия врачей и хирургов дождалась 1996 года, чтобы наконец начать расследование. К этому времени 14 000 пациентов рисковали заболеть гепатитом В и почти 1000 из них заболели. Уилсон продолжал работать в клинике, и пациенты продолжали подвергаться риску заболеть потенциально смертельной болезнью печени до 12 ноября 2002 года, когда его наконец признали виновным в нарушении правил профессии и некомпетентным. В ходе слушаний работник этой клиники показал, что он обращался в министерство здравоохранения провинции, чтобы сообщить об опасной ситуации, но там объяснили, что ему следует обратиться в Коллегию врачей и хирургов, поскольку именно она рассматривает дела, касающиеся врачей. В коллегии ему сказали, чтобы он обращался в министерство здравоохранения.
Так много людей, в особенности тех, кто занимал видные позиции в штаб-квартирах корпораций, оказалось к 2002 году замешано в незаконных операциях, что Комиссия по биржевым и страховым делам не могла успеть за разрастанием объёма дел по предполагаемому обману, использованию инсайдерской информации и другим правонарушениям. Конгресс США оказался замешан по определению: хотя он и принял законы, требующие надзора над практикой аудита, но так и не сумел выделить достаточные средства, чтобы профинансировать увеличение штата для осуществления такой работы. «Нью-Йорк таймс» от 1 декабря 2002 года сообщала, что многие из такого рода просчётов «вырастают из мощных корпоративных интересов как Уолл-стрит, так и аудиторских сообществ — прямо и через солидных союзников в конгрессе способных оказать существенное влияние на законодательный процесс». Указывая на слабость воли как Белого дома, так и Комиссии по биржевым и страховым делам, газета напоминала читателям о подобных кризисах в прошлом, включая Великую депрессию. То, что резко и тревожно отличает нынешнюю ситуацию от прошлых, это вовлечённость аудиторских кругов в укрывание нечестности бизнеса. Это шокирует не меньше, чем когда церковь покрывает преступления священников по отношению к малым сим.
Мисс Тофлер, написавшая книгу «Окончательный расчёт: амбиции, жадность и падение «Артур Андерсен»», стала специалистом по этике поведения в компании после карьеры преподавателя корпоративной этики в Гарварде и многолетней работы в качестве эксперта. Она описывает, как организация вводила её в соблазн шаг за шагом. Отчасти это была оплата, но в не меньшей степени — конформизм. «Все следовали правилам и начальнику. Пока и правила и начальство утверждали принципы пристойности и порядка, внутренняя культура служила ключом к компетентности и респектабельности. Но когда и правила, и начальство поменяли знак, конформизм как норма культуры стал вести к катастрофе». Мисс Тофлер сохранила достаточно чувства опасности, чтобы через четыре года расстаться с обречённой компанией. К её чести, она больше внимания уделяет тому, как её втягивали в игру, чем тому, как она из неё вышла: «Уж если я запуталась в сети внутренних норм компании, то что можно ожидать от молодых людей, вступающих в организацию, не умея различить, что в происходящем нормально, а что нет?». Теперь мисс Тофлер — адъюнкт-профессор менеджмента в бизнес-школе Колумбийского университета.
Серьёзным препятствием для самоконтроля стала распространённость убеждённости злоумышленников в том, что «все это делают». К счастью, в действительности отнюдь не все, в противном случае вся наша цивилизация уже обрушилась бы. Демократический идеал управления через согласие управляемых более фундаментально, чем даже право голосовать и обязательство признавать результат выборов. В основании лежит соглашение между управляемыми вести себя по правилам — не столько из уважения к социальному контракту с властью или с абстрактным обществом, сколько из почтения к социальному контракту людей между собой: вести себя честно и достойно.
Печальным парадоксом можно считать тот факт, что созданный мастерской Минору Ямасаки, одного из лидеров послевоенного модернизма, проект этого гигантского жилого комплекса двадцатиэтажных домов (построен в 1952 году, взорван в 1972 году, когда в эту сверхтрущобу перестали выезжать скорая помощь и полиция) в 1951 году был удостоен премии как образец прогрессивного решения.
Правила зонирования обычно включают установление минимальной площади участка, ограничение плотности его застройки, максимальную высоту зданий и запрет на возведение торговых, офисных и тем более производственных зданий в жилой зоне, вследствие чего плотность застройки очень мала. В ряде случаев устанавливается и размер минимальной стоимости возводимого жилого дома, что автоматически приводит к имущественной сегрегации обширных территорий. (Прим. пер.)
В провинции Онтарио общее количество ферм между 1996 и 2002 годами сократилось на 11,5 %, тогда как по Канаде в целом — на 10,7 %. В графстве Пил, где расположен Брэмптон, сокращение достигло 24 %, а в Йорке, где расположен Воган, — 16 %. Общая площадь сельскохозяйственных угодий за это же время сократилась в Канаде на 0,8 %, в Онтарио — на 2,7 %, в Йорке — на 9 %, а в Пиле — на 13 %.
Небезынтересно, что в этом случае Джекобс фактически заново формирует аргументацию, которой широко пользовались советские «дезурбанисты» конца 20-х годов, концепция которых была в начале 30-х годов признана вредительской. Впрочем, в ту романтическую эпоху массовая автомобилизация трактовалась ими как один из атрибутов светлого будущего.
Следует отметить, что такая практика уже широко распространена в верхнем слое среднего класса. Продавая прежние дома, вышедшие на пенсию семейные пары переезжают в зоны наибольшей экологической привлекательности либо начинают своеобразную кочевую жизнь в комфортабельных мобильных домах. Однако необходимо подчеркнуть, что строительные фирмы с 1970-х годов стремятся возводить односемейные дома таким образом, чтобы срок их жизни не превышал 25–30 лет.
Майкл Мортенсен показал, насколько устарели основы зонирования, ориентированные на односемейные дома. Так, между 1941 и 1991 годами в Канаде доля семей с единственным родителем поднялась с 6,75 до 13 %, а доля семей из одного человека — с 7,1 % до 23 %. Соответственно доля семей с обоими родителями сократилась с 70 % до 30,2 %. В 1960-е годы средний пригородный дом по стоимости был равен 2,6 среднегодового дохода семьи с одним работающим супругом. В 1990-е годы средний дом стоил уже шесть годовых доходов семьи с обоими работающими родителями.
Одна из ведущих фигур в архитектуре модернизма XX века, Людвиг Мис, предпочитавший, чтобы его называли по фамилии жены. Прославился проектами стеклянных небоскрёбов, созданными в Германии после Первой мировой войны. Несколько лет возглавлял знаменитую дизайнерскую школу Баухауз в Дессау. С приходом нацистов к власти эмигрировал в США, где построил группы небоскрёбов в Нью-Йорке и Чикаго, кампус Массачусетского технологического института. Автор концепции «кристаллической» архитектуры.
Это не вполне точно. Закрытые для посторонних аллеи, ведущие к удалённым виллам, разумеется, предохраняют их жителей если не от серьёзной преступности, то от хулиганства и шума. Но, разумеется, такую роскошь могут себе позволить совсем не те категории жителей, о которых думает и пишет Джейн Джекобс.
Факты точны, но Джейн Джекобс — по соображениям усиления полемики — явно преуменьшает комплекс социальных и культурных трудностей, которые переживает Япония, столкнувшись с драмой раскола между поколениями и неэффективностью архаических финансовых институтов.
Бюллетень Гильдии писателей в своей колонке «Следим да цензурой» сообщал весной 2002 года: «Что вы читаете? Часть первая. Обследование 100 библиотек США, проведённое в феврале 2002 года, выявило, что в 85 из них появлялись агенты ФБР или полиции, запрашивая информацию о читателях. Поскольку конгресс в октябре 2001 года принял «Американский патриотический акт», департамент юстиции имеет право секретным образом получать информацию о том, какие книги вы читаете или покупаете в книжном магазине, ограничившись простым заявлением, что такая информация важна для антитеррористического расследования. Библиотекарям и продавцам книг запрещено информировать своих клиентов о таком действии, что делает юридическую защиту неосуществимой. В ответ на это магазин «Бар Понд Букс» в Вермонте стёр все записи о покупках, сделанных членами клуба читателей».
«Что вы читаете? Часть вторая. Последней предложенной стратегией борьбы с терроризмом стала программа TIA (тотальной информационной готовности), автор — адмирал Джон Пондекстер. Программа предполагает «раскопки данных», способные помочь правительству собирать и анализировать персональную информацию о каждом лице на территории США. Система должна синтезировать информацию правительственных учреждений и бизнес-структур и затем подвергать её анализу в министерстве обороны на предмет присутствия признаков активности террористов.
Каждая покупка, которую вы совершаете с помощью кредитной карты, каждая подписка на журнал и каждая медицинская форма, которую вы заполнили, каждый сайт, который вы посетили в Интернете, электронная почта, которую вы получили или отправили, каждый ваш вклад в банке и заказанный билет — все это будет включено в то, что министерство обороны описывает как виртуальную централизованную базу данных… мечта суперищейки».
Американский Союз гражданских свобод предпринял широкую кампанию против этой программы.