Остросюжетный актуальный политический детектив. На фоне майданных беспорядков и государственного переворота 2013–2014 гг. на Украине рассказывается подлинная история украинского государства, разоблачаются националистические и пропагандистские мифы. Автор убедительно доказывает, что нация «украинцев» придумана австрийцами всего сто лет назад. «Изнутри» раскрываются технологии создания «оранжевой революции», описываются портреты действующих украинских политиков. На ярких примерах показано, КАК должна действовать Россия, если она хочет быть эффективной.
V 1.0 by prussol
«Авторов надо судить за разжигание межнационального единства».
«Если бы каждый украинец прочел эту книгу, то никаких украинцев больше не было бы».
Легендарная книга «Американское сало» вышла в 2009 году. В первый же месяц она стала лидером продаж и приобрела скандальную известность — ее запретили на Украине. В то время книга вышла под псевдонимом О. Воля (авторы Олег Матвейчев и Андрей Лебедев в тот момент не могли открыть свои реальные имена).
«Яволь, пан Обама, или Американское сало» — реальный экскурс в прошлое Украины, а также разоблачение мифов и фальсификаций истории, которыми наводнено информационное пространство последние 20 лет.
О чем договаривались Мазепа с Петром Первым? Кто и когда придумал «украинцев» и «украинский язык»? Был ли «голодомор»? Как сбить с толку население 40-миллионной страны? Откуда взялись Янукович и Тимошенко? Почему с ними имели дело, хотя уже тогда было понятно, что это за люди?
В книге показаны реальная история, реальная современность, реальная подноготная политики. А также раскрыты технологии подготовки «оранжевой революции» на Украине в 2004 году, ее последствия, роль американского посольства и подотчетных Штатам различных фондов и некоммерческих организаций.
Книга оказалась пророческой. Описанные в ней тенденции только усугубились: исторические мифы расплодились, методы заокеанских кукловодов стали еще наглее, а бездействие России все эти годы обернулось очередной революцией у наших границ. Уже и в Киеве, и в Восточной Украине, а не только в Западной, кричат: «Москалей — на ножи!»
Как сделать, чтобы этот лозунг не стал реальностью и вообще исчез, а Львов вернул себе звание «центра русского патриотизма», каким он был всего лишь сто лет назад, по выражению князя Бобринского? Гуманитарная катастрофа на Украине станет нашей головной и душевной болью, если мы не начнем решать эту проблему сейчас.
Американцы потратили пять миллиардов долларов, чтобы превратить украинцев в ненавистников русских. Мы можем обойтись в три раза меньшей суммой, чтобы напрочь уничтожить тлетворное влияние американской политики двойных стандартов на наш братский народ, на наших мирных соседей.
Подходил к концу пятый час полета. К ровному гулу турбин добавлялся свистящий шумок кондиционера, нагоняя сон. Обо всем уже было говорено-переговорено, и потому в пилотской кабине «Ана» царило недолговечное молчание. Гена Головко, второй пилот, или «правач», как его называли в военно-транспортной авиации, сидел в своем кресле, бесстрастно взирая на большое кучевое облако.
Машина шла на автопилоте, и «левый», он же первый, пилот и командир экипажа переводить на ручное пока не спешил. Гена скучал. Ему хотелось поболтать, но на тему, что волновала его, заговорить не решался.
«Что мы везем? Какой еще «груз-200»? И почему с грузом в десантном отсеке сидят два особиста? Даже многое повидавший на своем веку командир экипажа полковник Осадчий и тот присмирел».
Гена поморщился, вспомнив, как в начале полета заговорил о тех особистах и о гробах, что заняли все шестьдесят штатных койко-мест десантного отсека, а командир его резко оборвал и, покрутив пальцем у виска, постучал по гарнитуре, давая понять: мол, «не болтай понапрасну, все разговоры фиксируются».
«А что такого? Подумаешь, всего-то спросил: откуда гробы? И почему гробы из Афгана да в Украину? Разве в Афгане воюют украинцы? В Ираке — да, украинцы помогают американцам, а вот в Афгане… Проявил здоровое любопытство, а Осадчий сразу пальцем у виска крутить… Обидно!»
— Алупка, я Полста шестой, Алупка, ответь Полста шестому, — нарушил тягостное эфирное молчание командир.
Гена машинально вздохнул. «Алупка» — позывной Жулян, значит, полет подходит к концу.
Все устали. Хотелось в душ, горилки с яичницей, к женам или к подружкам — кто как по жизни устроился. Конечно, они заработали свой отдых, ведь до этого двое суток сидели в Кандагаре, ожидали странный «груз-200». Не очень-то веселое занятие, да и с бытом на старой, еще советской, авиабазе просто труба. Ни душа, ни жратвы нормальной. А из развлечений только телевизор, а в нем две программы на языке пушту и фарси да засаленная колода карт с туром в бесконечного «козла».
«А что может быть в гробах под видом «груза-200»? — продолжал размышлять Гена. — Почему такая секретность? Бумагу заставили подписать о неразглашении… Что за гробы такие секретные? Не слыхал, чтобы в Афган перевозили украинский контингент. Иначе слушок по полку давно бы пошел, ведь кроме нас, транспортников, возить войска некому. А почему некому? — вздрогнул Гена. — А разве американцы не могли сами тайно перебросить туда пару батальонов? В прошлом году четыре громадных «Си-130» стояли в Коломые… Что они там делали? Кого грузили?»
— Подходим к точке, — очнувшись от общей спячки, напомнил командиру штурман Вася Бойченко.
— Полтава, я Полста шесть, как слышишь меня?
— Полста шестой, я Полтава сорок семь, слышу вас хорошо, — ответил КДП.
Белое кучевое облако поглотило их самолет, и яркая, наполненная солнцем синева неба сменилась за стеклом кабины белесой влажной пеленой. Самолет пошел на посадку.
Автопилот уже был выключен, и чуткие Генины ладони сжимали теперь штурвал, чувствуя все движения и посылы, что сообщал послушному самолету сидящий слева от Гены командир.
«Наше дело правое — не мешать левому», — ухмылялся про себя Гена.
— Полста шестой, я Полтава сорок семь, Полста шестой, я Полтава сорок семь. На полосе ветер встречный, пятнадцать, на полосе ветер встречный, пятнадцать, — послышалось в наушниках.
Вот и край посадочной полосы с белыми продольными полосками, указывающими критические пределы бетонки…
Самолет тряхнуло. И сразу перегрузка бросила членов экипажа вперед, они почти повисли на пристяжных ремнях. Это командир включил все тормоза, и самолет, пуская по полосе черные от горелой резины шасси следы, замедлил бег.
До вышки не доехали метров триста. Там их уже поджидали шесть крытых брезентом «Уралов» и десятка два военных в камуфляже.
Гулко громыхали подковки десантных ботинок.
— Швыдче, швыдче, хлопцы, — нервно покрикивал майор.
Особисты, дав майору инструкции, молча курили возле «Урала».
— Швыдче, швыдче, Петренко, твою мать, ты шо!
Но ребята и без того бегали очень быстро. Уже четвертый «Урал» загрузили, двадцать гробов осталось.
— Е… твою!
Порядок муравьино-солдатской цепочки, когда груженые муравьи бегут одним ручейком, а негруженые — рядом, расстроился и рассыпался вдруг. Кто-то споткнулся, чья-то нога зацепилась за какую-то хреновину. Солдат упал, на него другой, на них третий, четвертый… Солдаты покатились по рампе, а вместе с ними два обшитых голубой тканью гроба. Ткань лопнула, гроб с грохотом развалился на две части.
— Петренко! Твою, зараза, мать! — заорал майор.
Выбираясь из кучи-малы, неуклюжий и нелюбимый начальниками Петренко еще раз споткнулся и грохнулся прямо на вывалившиеся из гроба мешки.
— Робя, дывыся, да тут мешки какие-то да ошметки, мля! — услышал он чей-то голос.
Но то, что Петренко увидел прямо перед носом… Он лежал лицом к лицу с чьей-то окровавленной головой, его нос угодил прямо в беззубый рот трупа.
— ААААААААА! — Петренко вскочил, отряхиваясь и матерясь.
— А ну все от груза прочь! — раздался крик особиста. — Я сказал, всем кругом марш и от рампы! — Он достал пистолет из подплечной кобуры.
— Майор, подойди сюда, — приказал второй особист. — Солдат своих построй спиной к самолету, пока мы сами тут порядок не наведем, понял?
«Чего уж не понять», — мысленно вздохнул майор и тут же криком и пинками принялся подгонять своих грузчиков.
— Там голова, голова оторванная, там много голов в гробах! — шептал провинившийся Петренко.
— Разговорчики в строю! — рявкнул майор.
Шесть «Уралов» выехали с аэродрома на шоссе и мрачной колонной направились в сторону Киева. Шесть «Уралов» по десять гробов в каждом.
— Ты видал, в одном гробу нога какая-то в ботинке да еще ошметки, — вытаскивая из пачки сигарету, прошептал сержант своему корешу Вовке Дубенко. — А в другом пакеты полиэтиленовые.
— Кончай трепаться, — делая затяжку, ответил сержанту Вовка.
— По телевизору говорили, в Кабуле смертники на машине с тротилом в американскую казарму въехали и взорвали.
— Слыш, а ваще на фига мы американские гробы куда-то везем? — спросил сержант. — А вдруг это наши пацаны?
— А нах… наши пацаны там? — пожал плечами Вовка Дубенко. — Наши ведь там уже были.
— Не наши, а москали, — прервал разговор сидящий возле самой кабины прапорщик. — А москаль, вин рази людина?
— Ну, а мы нах… теперь полезли в Афган? — продолжал недоумевать сержант.
— Не трепался бы ты, — прикрикнул прапорщик. — Говорил тебе майор, неприятности могут быть.
— А ну стой! Эти откуда пронюхали? — Майор резко хватанул за плечо водителя.
Выезд с аэродрома перегородили две «Нивы» и микроавтобус с надписью «Телепобачиння».
Майор резко открыл дверцу и вышел, ослепленный вспышками камер.
— Пан майор, покажите нам гробы!
— Шановний пан майор, скажите, а правда, что вы везете сто гробов?
— Товарищ майор, дайте интервью телеканалу «Интерс»…
— Шановны пану майор, а правда, что вы тоже служили в Афганистане при Советах?
— Товарищ майор, среди убитых были ваши подчиненные?
— А правда, там, среди убитых, есть тело сына депутата Верховной рады?
Сердитый майор ступил на асфальт. Он вообще-то, как человек до мозга костей военный, привык, что, когда нога ступает на асфальт плаца, батальон замирает, а дежурный офицер, глотая от волнения слова, орет, выпучив глаза: «Смирно!» А затем, пропечатав несколько шагов строевым, докладывает, что за время отсутствия майора в батальоне происшествий не случилось.
Майор привык к порядку. И потому ненавидел расхристанных волосатиков с пирсингом в ушах, губах и ноздрях, этих ВИЧ-носителей, этих проституток, которые только и делают, что сосут друг у дружки и пишут потом всякие гадости про то, как полковники и генералы воруют да дачи под Киевом строят…
— А ну, все прочь отсюда! — гаркнул майор. — Прапорщик, очистить дорогу!
— Белых, Павленко, Башков, Яшкевич, Осыченко, с оружием к машине!
Несколько солдат спрыгнули с заднего борта «Урала» и, увлекаемые прапорщиком, начали теснить журналистов к телевизионному автобусу.
— Это незаконно!
— Прекратите пихаться, здесь женщины!
— Вы ответите за это в Страсбурге, майор!
Послышался характерный звук разбиваемой об асфальт дорогой фотокамеры.
Кто-то пискнул.
— Поехали отсюда, и так тошно, а теперь еще и в газеты попадем, — сплюнул на асфальт майор и полез в свой «Урал».
— Е…аный Кушма, е…аный козел Кузюк…
Президент Данила Леонидович Кушма сидел в своем кабинете на втором этаже резиденции, на улице Банковской, 10, в доме Городецкого, который бойкие экскурсоводы называют «домом с химерами». Перед ним на столе стояла наполовину пустая бутылка виски и бокал, который президент только что опустошил.
Вопреки распространенному мнению, что жизнь президента — сплошной праздник, Данила Леонидович чувствовал себя несчастным. Оглядываясь назад, не мог вспомнить дня, когда бы ему было радостно, легко и беззаботно. Пожалуй, только в далекой уже молодости…
Детство его пришлось на самые голодные послевоенные годы, и на всю жизнь в памяти засел страх остаться голодным. Смекалистый деревенский паренек вгрызся в учебу, вступил в комсомол и, пока его сверстники пили пиво и гуляли с девушками, сумел стать неплохим инженером. Его заметили компетентные органы, и вскоре молодой специалист уже работал над созданием ядерных ракет, руководил запусками спутников на Байконуре, получил Государственную премию. И это в тридцать лет…
Пока его бывшие одноклассники многие годы стояли в очереди на квартиру, он уже имел шикарную жилплощадь, дачу в престижном районе. А спецпайки с икрой, паштетами, «Советским шампанским» и прочим союзным гламуром доставляли ему на машине. Жизнь удалась! Тут-то и сыграл с ним злую шутку детский комплекс голодного мальчика. Внешнее благополучие стало самоценным. Наука, техника, работа перестали интересовать. Вместо них привычной стала охота на кабана с партийными товарищами.
А когда Даниле Леонидовичу предложили стать зам-министра в Москве, он скромно отказался, предпочел непыльную должность директора Днепропетровского машиностроительного завода. Производство отлажено, напрягаться не надо, директор сам себе хозяин. Прежний авторитет давал возможность не прогибаться перед партийным начальством и жить в свое удовольствие.
И вдруг в эту спокойную, налаженную жизнь ворвались вихри перестройки. Данила Леонидович всем своим нутром почуял ужас и близость голодной необеспеченной жизни. Призраки детства не давали спать. Он активно занялся политикой, пошел в депутаты с убеждением, что старую хозяйственную систему разрушать не надо. Прежний президент Кривчук начал опасаться, что ему, демократу, на смену придет «красный реваншист Кушма», и сделал тонкий ход — приблизил к себе Кушму и дал ему место Председателя правительства. Это стало роковой ошибкой Кривчука. На новом месте Кушма обзавелся еще большим количеством связей, получил возможность пиариться на всю страну, а набрав популярность, стал говорить с Кривчуком в ультимативном тоне, чтобы спровоцировать свою отставку. Теперь Кушма стал не просто мудрым хозяйственником, человеком, с которым простой народ связывал надежды на возвращение советских социальных гарантий, но и «обиженным» ненавистной властью. Поэтому Кушма легко выиграл президентские выборы и теперь уже окончательно вздохнул свободно.
Призраки голодных лет не посмели являться в президентские апартаменты.
В достаточно зрелом возрасте Кушма понял: то, что он считал шикарной обеспеченной жизнью, будучи обычным «красным» директором, это детский сад по сравнению с шикарной жизнью настоящих богачей. Когда первый раз его привезли на отдых в эксклюзивный отель для миллиардеров в Сардинии, он стеснялся своих провинциальных привычек и стремился подражать завсегдатаям. Советчики быстро объяснили, что рубашку нужно носить с бриллиантовыми запонками, а пить надо не водку, а односолодовый виски.
Взрослая уже дочка, светская львица, взяла на себя обязанности папиного имиджмейкера. Покупала ему немыслимо дорогие костюмы фантастических фасонов и цветов. Будучи технарем от природы, Кушма не воспринимал всерьез культуру, образование… Экономика — вот базис общества. Это было его личным убеждением, жизненной позицией и, как он считал, объективной истиной. Данила Леонидович очень бы удивился, если бы кто-то ему сказал, что лозунг «Экономика — базис общества» и есть главный тезис советской коммунистической идеологии.
Кушма был до мозга костей советским человеком, хотя и не подозревал об этом. Это-то его и подвело. Отработав первый президентский срок, он с удивлением обнаружил, что образование, идеология, культура и прочие никчемные сферы бытия, отданные им на откуп прежним политическим противникам, принесли им благодатные плоды. Украинские националисты, которых Кушма, как человек серьезный, крепкий хозяйственник, почитал за клоунов, внезапно расплодились и составили внушительную часть электората.
Пока еще прежний советский избиратель был в большинстве, Кушма, используя привычную риторику и обещая сделать русский язык государственным, выиграл выборы. Но потом жизнь превратилась в кошмар. Он не понимал, как идеология может быть сильнее очевидных материальных потребностей. Как огромное количество молодых людей вопреки прагматическим интересам и здравому смыслу нарочно переставали учить русский язык, отказывались от поступления в российские вузы и переходили на украинскую мову.
«Если не можешь остановить, надо возглавить», — по-комсомольски решил Кушма. И даже поручил кое-кому написать книгу «Почему Украина не Россия» и издал ее под собственным именем. Идея была простой — стать главным националистом на Украине. Советская, близкая ему по духу Восточная Украина и так будет всегда за него, а на Западной он таким образом приобретет популярность.
Все обернулось с точностью до наоборот. На Западе уже были свои националистические лидеры, а вот Восток не простил Кушме невыполнения обещания о государственном статусе русского языка. Рейтинг Кушмы стал стремительно падать. Это заметили все конкуренты. Они развернули открытую травлю президента. Иной раз, прочитав статейку какого-нибудь борзописца, Кушма физически ощущал, что, если так пойдет дальше, озверевшая толпа может просто его повесить.
В порыве ярости он даже приказал разобраться с одним строптивым писакой Гагаладзе, а через некоторое время, когда журналист действительно пропал, пленки с записями приказаний Кушмы появились в Верховной раде. Началась грандиозная всенародная акция «Украина без Кушмы!». Именно в эту минуту перед ним забрезжил спасительный свет в лице нового посла США Джона Хербста.
Посол сразу произвел на Кушму впечатление своей деловитостью. Он мало говорил на публике, зато в приватной беседе умел в трех предложениях изложить главное.
— Мистер Кушма, — сказал ему Хербст, — вы вряд ли станете президентом третий раз. Когда вожак стаи становится слаб, его убивают его же сородичи. В этом мире есть сила, которая может гарантировать вам жизнь, достаток, спокойную старость — Соединенные Штаты Америки. Мне не нужна от вас присяга на верность, просто слушайтесь моих советов.
Кушма согласился. Хербст был, пожалуй, единственным человеком, которому он верил. Всех бывших соратников он стал подозревать в предательстве, тайном сговоре с оппозицией. И ему неприятна была сама мысль, что все эти люди, с которыми он работает, читают отвратительные газетенки, в которых полоскается его имя.
Каждые три месяца Кушма менял министров, руководителей администрации, партийных лидеров. Но все новые были хуже предыдущих. У него началась бессонница. Чтобы справиться с ней, он стал пить больше обычного. Но это только усугубило и без того тяжелое положение. Кушма стал не способен принять решение, сосредоточиться на проблеме, спокойно поразмыслить.
Жизнь превратилась в ад. Он предал все, чему когда-то служил, во что верил. Мальчишкой, насмотревшись ужасов войны, слыша рассказы стариков, он ненавидел фашизм. А сейчас под давлением националистов и по совету Хербста вынужден был жать руки бандеровцам и бывшим эсэсовским офицерам. Молодой инженер-романтик под конец жизни превратился в беспринципного вора и любителя красивой жизни. Строитель стратегических ракет, от одного упоминания о которых трепетали сотни миллионов американцев, сегодня безропотно выполнял команды американского посла. Дерзкий мечтатель и покоритель космоса променял просторы вселенной на фольклорную деревенскую Украину с вышиванками и варениками.
Кушма смотрел пустым взглядом на пустой бокал из-под виски, когда секретарь сообщил об очередном звонке американского посла.
— Соединяй! — кивнул президент.
Но секретарь остался неподвижен.
— Ну! Оглох?! — раздраженно прикрикнул Кушма.
Секретарь с говорящей фамилией Дубина уже давно раздражал президента. Кушма терпел его только потому, что тот владел многими его секретами.
— Так ведь, Данила Леонидович, он просит к нему приехать… Срочно.
— Ну так и шо? — перешел на суржик Кушма.
— А то, что по протоколу вам не положено ездить к послу. Потому как посол…
— Он посол, а ты — осел! Давай, подавай машину к заднему крыльцу. Только без спецсопровождения. Понял?
«Ого, — подумал Дубина, торопясь отдать распоряжения, — что-то новенькое. Случилось что?»
Секретарь Василий Александрович Дубина по образованию был историком, в прошлом профессором Киевского университета. Он, как и Кушма, был «родом из детства» и имел свой комплекс неполноценности — Васильку не давала покоя фамилия. Чтобы доказать всем, что он никакой не «дубина», Василий решил стать знаменитым ученым. А чтобы иметь возможность наказать обидчиков детства, решил быть поближе к власти. Поэтому и получилось, что до горбачевской перестройки Дубина заведовал кафедрой истории Коммунистической партии, а заодно числился членом бюро Киевского рескома. Василь Александрович отвечал за идеологию, а точнее, за обоснование практических народно-хозяйственных решений всевозможными цитатами из Ленина, Маркса, Суслова и Брежнева.
Дубина защитил кандидатскую и докторскую диссертации, где доказывалось «неизбежное наступление коммунизма в самом начале XXI века», и уже готов был наслаждаться лаврами профессора, как к власти в Москве пришел Горбачев и испортил всю малину. Некоторое время Дубина даже числился в реакционерах, потому как не очень поддерживал взятый курс на «построение социализма с человеческим лицом».
Когда СССР развалился и к власти пришел Ельцин, Дубина по инерции оказался в Коммунистической партии Украины и даже пописывал статьи о «вреде разрушения Союза». Еще через несколько лет, когда ему окончательно стало ясно, что в лагере коммунистов становится все голоднее и некомфортнее, Дубина решил тряхнуть стариной и воспользоваться своим искусством доказывать все что угодно. В «Вестнике украинской культуры» он опубликовал статью «Кто же все-таки открыл Америку?». В начале статьи похвалил националистических историков за то, что они доказали в своих работах высокую роль украинцев в становлении европейских стран.
«Шоры прошлого еще висят на наших глазах и не дают развернуться в полную меру, — писал он. — Давно пора выявить роль украинцев в становлении других континентов, в частности Америки».
Как известно, первую европейскую экспедицию в Америку возглавлял Колумб. В этом имени чуткое имя Дубины расслышало корень «колом», который есть в названии города Коломыя Ивано-Франковской области. Следовательно, тот, кого испанцы называли Колумбом, — всего лишь «наш украинский казак, по прозвищу Коломыец». Может, это доказательство не слишком убедительно, но… Шкипером на корабле у Колумба был некий Хуан де ла Коса, а всем известно, что слово «казак» происходит от слова «коса». И, наконец, очень добавляет убедительности тот факт, что у колонизатора Франциска Писсаро тоже была кличка, подозрительно напоминающая казацкую — «писарь». Статья заканчивалась требованием к мировой общественности поделиться частью награбленного в обеих Америках с молодым украинским государством, а также в ознаменование исторической справедливости и торжества здравого смысла переименовать государство Колумбию в Коломыю. То же самое надлежало сделать с федеральным американским округом Колумбией.
Самому Дубине статья показалась скорее стебом над историками-националистами, но как же он удивился, когда враз стал общепризнанным светилом новой украинской исторической науки. Его стали включать во все научные сборники, приглашать на конгрессы, но, главное, удача улыбнулась ему, когда в один прекрасный день позвонили из администрации президента Кушмы и попросили приехать для важного разговора. Оказалось, президенту нужно срочно привлечь к себе симпатии националистического электората. Для этого он задумал написать книгу «Почему Украина не Россия». Написать ее, естественно, должен хороший национальный историк. И в качестве такового Кушме предложили Василя Дубину. Написание книги потребовало частых встреч с президентом. За это время «соавторы» привыкли друг к другу, и Василий Александрович остался у Данилы Леонидовича в качестве секретаря.
Они вместе вошли в кабинет Хербста и расположились в кожаных креслах напротив стола. Хербст был с переводчиком, хотя переводчик не требовался — посол прекрасно говорил по-русски.
— Меры безопасности, которые предпринимались или вообще не предпринимались вашими спецслужбами, обеспечивающими секретность миссии, оказались не на высоте, мистер президент, — начал Хербст. — Ваши службы безопасности настолько же малоэффективны, насколько и жадны до денег. Нам известно, сколько министр обороны Кузюк заработал на перепродаже автоматов Калашникова болгарского производства грузинским военным, используя военную инфраструктуру Украины и отдельные суда украинского Черноморского флота. Мы готовы закрыть на это глаза, тем более что одинаково хорошо относимся к болгарскому и грузинскому руководствам. Но Кузюк не обеспечил главного — скрытности операции «афганские казаки». О ваших военных специалистах, работавших по нашей просьбе секретно в Афганистане и, к сожалению, погибших, узнали ваши журналисты. Теперь вас разорвут на части, господин президент!
— Что я должен делать?
— Вы можете делать все что угодно. Если бы дело касалось только вас, США обеспечили бы любые гарантии, но в данной ситуации нельзя допустить, чтобы международная общественность узнала, что в афганском конфликте используются военнослужащие третьих стран — не членов НАТО, да к тому же еще и гибнут. Это хуже, чем скандал с тюрьмами для террористов, созданными ЦРУ на территориях других стран. Если сегодня станет известно, что Америка секретно принудила украинцев воевать за свои интересы в Афганистане, то завтра Польша, Болгария и даже Германия зададут вопрос: а не гибнут ли и наши парни где-нибудь в секретных частях? А они тоже гибнут, могу вас успокоить. Не только украинцы пострадали. Но народы этих стран пока не готовы сознательно помогать Штатам. Все привыкли пользоваться нашими гарантиями безопасности, но никто палец о палец не ударит, когда помощь требуется нам. Одним словом, мистер Кушма, вы можете предпринять любые действия, чтобы истинные причины гибели военных остались тайной для журналистов. И еще… У нас есть данные, что министр Кузюк делится с мистером президентом своими прибылями от нелегальной торговли оружием. Обнародование этой информации сделает невозможной надежду для господина президента на гарантии безопасности со стороны России в старости. Только США могут вам помочь после того, как вы отойдете от дел. Всегда помните об этом!
Хербст и его бесполезный переводчик поднялись с мест, давая понять, что аудиенция окончена. Через двадцать пять минут Кушма сидел дома у стола, на котором стояла недопитая бутылка виски.
— Исть будьмо, чи шо? — спросил он секретаря.
— Боржч… вот…
— Може буде и боржч. Тильки ни з капустою. З капустою нэхай москали з маланцами едять. А мне звары со шкварками та з фасолью.
Кортеж двигался затейливо и замысловато. Вместо того чтобы сразу свернуть за Театром юного зрителя и выехать на Грушевского, ведущая машина повернула с Крещатика на Первую Институтскую, потом рванула направо по Садовой и уже оттуда, подключив к мигалкам еще и противное покрякивание с сиреной, крутым виражом развернулась ко второму подъезду «Будинка Уряду Украини».
— Чего так хитро ехали? — машинально застегивая нижнюю пуговицу на пиджаке, спросил премьер-министр Янушевич стоящего за его спиной шефа своей охраны Николая Козака.
— По Грушевского трубу прорвало, мы в объезд, — нервно покашлял в кулак Козак.
Дом Правительства очень нравился Виктору Федоровичу Янушевичу, и, думая наперед о борьбе за президентское кресло, ему было даже жаль в перспективе переехать из этого очень красивого нарядно-белого о двух колонных фасадах внушительного десятиэтажного здания на Грушевского, 12, в скромный, по его мнению, «дом с химерами» на Банковской, 10.
В лифте, стоя между двумя охранниками, Виктор Федорович расчихался.
— Скажи своим уродам, чтобы не душились так одеколонами, на хрен, а то у меня глаза на лоб едва не повыскакивали, — сказал Янушевич Коле Козаку, кивком приглашая его проследовать в кабинет.
— Простите, Виктор Федорович, больше не повторится, — сухо ответил Козак, затворяя за собой двери.
Советник премьера Николай Козак родом был из Запорожья. В советское время, когда страной правил «наш дорогой Леонид Ильич» и все однокурсники и сослуживцы Николая тщательно штудировали книгу «Возрождение», Коля Козак даже немного жалел, что сам не из Днепропетровска, что родился и вырос в не совсем «правильной стороне». Но вот Украина стала самостоятельным государством, и повсюду пошла откровенная мода на чупрыны и оселедцы. Подполковник безопасности Козак приободрился и повсюду к слову стал приговаривать, что он из самых настоящих запорожских казаков. И фамилия у него подходящая, и имя: Мыкола Козак. Для молодого офицера лучше и не придумаешь.
А если серьезно, то биография у Коли Козака была для работы в аппарате премьера самая что ни на есть подходящая. Родился и окончил школу в Запорожье. Там же, в Хортицком районе города, и по сей день проживали его мать с отцом — ветераном «Запорожстали». Там же, в Запорожье, в отдельной от стариков квартире проживала и родная сестра Николая — Марина с мужем Иваном, инженером «Запорожстали», и с двумя хлопчиками, племянниками Николая.
После школы Коля Козак собирался стать инженером — работать начальником смены, как отец, варить металл, прищурившись, смотреть через закопченное стеклышко, как рабочие длинной кочергой пробивают летку и как бело-оранжевая сталь стремительно течет в ковш и, падая, струя жидкого металла отбрасывает тысячи огненных брызг. Красиво, как на вечернем Днепре в праздники, когда салют. Но вместо института Николай пошел в армию — психанул из-за упрямого своего характера, повздорил с деканом… и вылетел с дневного. Но что ни делается — все к лучшему! Этот девиз, почерпнутый читающей публикой самой читающей страны из самого популярного в мире романа — «Трех мушкетеров» Дюма, полностью сработал и в жизни молодого Николая Козака. Из первокурсников политеха Коля попал служить на границу, а пограничники, как известно, сфера Комитета госбезопасности. И неудивительно, что смышленого (даже умного) паренька заметили сперва в учебном отряде, а потом и на заставе, где Коля за два года дорос до звания старшего сержанта и последние дембельские полгода служил в должности начальника караула.
Его заметили и отметили кадровики из органов, и, когда настало время увольняться в запас, Колю вызвали в штаб округа, где с ним и с еще тремя ребятами с соседних застав побеседовал «человек в штатском». После этой беседы, заехав домой в Запорожье на недельку повидать маму с папой да сестренку, Николай снова собрал чемодан и отправился сперва в Омск — в Высшее командное, а оттуда под город Таллин — столицу тогда еще советской Эстонии. Там провел полтора года «крытки», то есть полного казарменного положения, когда к нему даже мать и сестру не пускали. Те только через военкомат знали, что их сын и брат находится в отдаленной точке в Заполярье, выполняя задание командования.
После окончания этих заведений Николай стал офицером КГБ. Все в жизни и в службе Николая Козака было хорошо, но были в его данных три закавыки, что мешали ему сделать блестящую карьеру… Первое: по фигуре, или, как принято говорить в актерской среде, по фактуре, он был слишком заметным. Ему бы с его статью и волевым подбородком героев-любовников в кино играть! Но разведка и контрразведка имеют потребность не в артистах типа Василия Ланового, а в офицерах среднего росточка, неприметных, с серенькой внешностью. Да и с языками у Николая не все было гладко. Особенно с произношением английских дифтонгов и с французским грассированием.
Третья закавыка в биографии Николая заключалась в том, что он был «разведенцем». Когда Колю послали в Омск и он стал курсантом первого курса, замполит училища полковник Острецов сразу объяснил, что будущему гэбисту, разведчику и контрразведчику надо обязательно быть женатым. Так, мол, и начальству спокойнее, да и с моральным обликом все более-менее сразу ясно и понятно — нормальный, без отклонений.
В общем, погорячился в тот год Николай, да и женился по молодости и по глупости по простой схеме: мол, медсестричка да с большой грудью — то, что офицеру в самый раз! Жить у родителей Николая в Запорожье молодая жена отказалась. А тут еще «крытка» на полтора года в Таллинской школе — хорошая проверочка на семейную прочность. Как только Коля погоны старлея получил, сразу и развелся. Правда, времена уже были иные, и на такие факты биографии, как развод, в «конторе» стали более терпимы, чем при Андропове, но тем не менее вместо теплого местечка в резидентуре типа Венгрии или Болгарии Колю направили в Киев. И не в контрразведку, а в первое управление. В наружку. С таким, мол, экстерьером только в парадном строю!
Случалось Николаю проверить свой характер и под пулями. Памятуя его пограничное прошлое, после вывода контингента из Афганистана «контора» послала Николая в годичную командировку «на укрепление таджикско-афганской границы», чтобы перекрыть наркотрафик. Там пришлось несколько раз ходить в сопредельные горы, настоящих «языков» брать, в рукопашной поучаствовать.
А потом, когда в бандитские времена развала Союза пошла у руководителей мода держать за спиной широкоплечих парней, Николай без работы не остался. Майора получал при Кривчуке, подполковника при Кушме, когда тот был еще премьером, а полковника — уже при Янушевиче. И это в тридцать пять лет! Неплохо?
— Так что за шум вчера был в Жулянах? — спросил Янушевич, устраиваясь в кресле за своим рабочим столом.
— Вчера бортом из Кандагара в аэропорт Жуляны прибыл «груз-200», и при выезде из аэропорта колонна была остановлена журналистами.
— А какой дурак распорядился сажать самолет в Жулянах? — исподлобья зыркнул на Козака Янушевич. — Вы бы еще в Борисполь этот транспорт посадили да стали бы разгружать в международном терминале, где туристы и прочая сволочь.
— Меры приняты, следующий борт направляем на военный аэродром «Коломыя» под Ивано-Франковском, — бесстрастно ответил Козак.
— Почему все такие идиоты? — изобразил беспомощность и разочарование Янушевич. — Почему нельзя сразу было посадить борт в Луцке? Ну да, конечно, — досадливо махнул рукой Янушевич. — Давай, запорожец, не облажайся и не обосрись в следующий раз, когда трупы из Афгана принимать будешь…
— А может, наоборот? — заговорщицки качнул головой Козак.
— Что наоборот?
— Может, как раз наоборот, следовало бы дать утечку информации?
Янушевич задумался, глядя на стол, а Козак стоял в позе покорного ожидания и повиновения, как римский солдат из тринадцатого легиона при входе в шатер консула Красса.
— А зачем нам утечка? — нарушил молчание Янушевич.
— Скомпрометируем кое-кого, Виктор Федорович, переведем стрелки. А вы, как всегда, во всем белом среди этого дерьма, — усмехнулся Козак.
— Не пойдет, — буркнул Янушевич.
Козаку очень хотелось спросить «почему?», но он сдержался и только кивнул.
— Ты меня понял? — твердо и холодно произнес Янушевич.
— Отлично вас понял, Виктор Федорович, — уверенно ответил Козак. — Никаких проколов и никакой утечки.
— Ну, иди тогда, — вздохнул Янушевич.
— Есть еще один вопрос, — вскинув подбородок, пробасил Козак. — Там одна очень авторитетная московская журналистка просит у вас интервью.
— А почему не через моего пресс-секретаря, а через тебя? — склонив голову набок, спросил Янушевич. — У тебя что, червонный интерес? Или ты комиссионные с журналисток берешь?
Козак виновато улыбнулся.
— Она на меня напрямую, минуя наших пиарщиков, вышла. Но я проверял: хорошая, правильная журналистка, дряни не напишет.
— Наша и правильная, говоришь, — усмехнулся Янушевич. — Ну, давай тогда, если так, в пятницу, посмотри там в распорядок, может, после ужина, ты погляди.
— Хорошо, Виктор Федорович, — кивнул довольный Козак.
С Аллой Лисовской Николай познакомился в Отделе связей с общественностью Дома Правительства Украины. Через Николая, как главного советника по безопасности, все аккредитации проходили. Принесли ему на визирование новую пачку журналистских резюме с фотографиями, его внимание привлекло фото Аллы — улыбчивая, задорная дивчина… Дрогнуло сердце запорожца, лично решил с девушкой побеседовать. В резюме и телефончик имелся. Позвонил… пользуясь служебным положением.
«Мне же, как советнику президента, треба усе выяснить — кто, с кем, где, когда…» — оправдывал он себя.
— Это Алла? Это Николай… Я договорился, будет интервью.
— Правда?! — обрадовалась Алла.
— Правда, — улыбнулся Николай. — Когда увидимся?
— Можно завтра, в том же кафе на Крещатике, где первый раз, ладно?
Алла добилась в жизни всего сама. Поступила на журфак МГУ без протекции, денег и репетиторов. Да еще наперекор родителям, мечтающим, что их Аллочка станет дантистом, как папа и дядя Сева. Аллочку поэтому на все детские карнавалы наряжали «доктором Айболитом» и заставляли с табуретки читать нравственные стишки про гигиену полости рта и пользу ежедневного ухода за зубками. Аллочка действительно до десятого класса готовилась во второй «мед» на стоматологию, напирая на химию и биологию как на профилирующие предметы для этого вуза, но в одиннадцатом классе познакомилась с молодым человеком, который однажды привел ее в редакцию крупной новостной радиостанции, показал студию прямого вещания и даже договорился со звукорежиссерами, чтобы Аллочкиным голосом был бы сделан рекламный ролик…
И тут у Аллочки прорезался характер. Влюбившись в молодого, талантливого репортера, она не только ушла из дома, но и, разделяя жизнь и увлеченность предмета своей страсти, решила тоже стать журналистом. Несмотря на частые прогулы, вызванные встрясками в личной жизни, Аллочка окончила школу блестяще, без блата поступила на дневное отделение журфака МГУ, а уже со второго курса начала работать в штате радиостанции «Маяк».
С репортером она все-таки рассталась. Глубоко переживала это, даже едва в больницу не загремела. Бросила работу на радио, перевелась на заочное отделение университета и с головой ушла в газетную журналистику. Нет худа без добра. Уже через год ее заметили и пригласили в очень крупное и уважаемое издание. А еще через год Алла вошла в «кремлевский пул» журналистов и отныне могла себе позволить многое. Темы для заметок выбирала сама, без санкций шефа встречалась с министрами и олигархами, в командировки летала, только куда сама хотела, а не куда пошлют.
Но в этот раз шеф-редактор настойчиво попросил заняться украинской политикой, которой Алла никогда не интересовалась.
— Понимаешь, Аллочка, осенью на Украине выборы. У нас затишье, а там все новости. Кто еще напишет как следует, если не ты? Там сейчас такое начнется… Янушевич и «донецкая группировка» купили Верховную раду, и та проголосовала за Янушевича как за премьера. Он, видимо, и пойдет в президенты от власти. А ведь недавно выборы в Верховную раду выиграл Ищенко — тоже бывший премьер, но уволенный Кушмой. На Ищенко ставят американцы. Еще там есть бойкая дивчина — Юля Тимоченко, тоже пойдет в президенты, может быть.
— Что я, репортер «горячих точек», что ли? — устало отбивалась Алла. — Я привыкла масштабные темы брать, проблемные…
— А ты и возьми… Например, украинский «голодомор» — чем не тема? Много спорят: был он или нет. Разберись. Может, книгу напишешь.
— Да какая книга! И кому она сейчас нужна, — махнула рукой Алла. — А вот Киев, говорят, красивый город, а я ни разу не была.
— Очень красивый, езжай посмотри, не пожалеешь! На вот телефон Глеба Повлонского, он будет работать от России по Украине. Встреться с ним, он тебя введет в политическую ситуацию…
Глеб Повлонский, известный российский политолог, заложив руки за спину, мерил шагами свой просторный директорский кабинет в «Фонде политической эффективности». Лекция об истории Украины, единственным слушателем которой была Алла Лисовская, началась с неожиданного заявления.
— Начать нужно с государства «Украина» и нации «украинец». Пожалуй, это самый масштабный искусственный проект в истории по расколу одного народа и формирования с чистого листа целой новой «нации». Это технология «nation-building» — нацистроительство. Современные «украинские историки» возводят украинский род к праотцам. На полном серьезе докторами исторических наук пишутся статьи о том, что украинцы основали Иерусалим, доказывают, что «Илиада» Гомера написана на древнеукраинском.
Алла едва подавила усмешку.
— Основоположником тотального фальсификаторства истории, — продолжал Глеб, — был Грушевский. Именно он проделал нехитрый фокус: слово «русский» во всех исторических документах переправил на «украинский». Таким образом, история Украины сразу началась со времен истории Руси.
— То есть он вместо «русский князь Владимир», например, писал: «Украинский князь Владимир»? — уточнила Алла.
— Совершенно верно. Современные ученики Грушевского пошли еще дальше: теперь в «украинцы» записывают вообще любые народы, начиная с возникновения первого человека. Помнится, в СССР официальные документы съездов КПСС провозглашали, что в СССР возникла новая общность — советский народ. Но никто не додумался исправить все энциклопедии, словари, учебники, документы. А что? Писали бы, например, не «русская церковь двенадцатого века», а «советская церковь двенадцатого века», не «развалины армянской крепости шестого века», а «развалины советской крепости шестого века», не «стоянка древнего человека третьего тысячелетия до н. э.», а «стоянка советского человека третьего тысячелетия до н. э.»… Советские историки не додумались, а украинские для себя сделали…
— Разве можно сравнивать? — перебила Повлонского Алла. — Ведь существуют украинцы со своим языком, государством, менталитетом, давно причем…
— Главный вопрос: насколько давно? — парировал Повлонский. — Украинские «историки» перерыли все, что можно, в поисках доказательств, что в тринадцатом веке в таком-то документе употреблялось слово «Украина» или что существуют карты пятнадцатого века, на которых написано слово «Украина», а значит, Украина, пусть не как государство, а как страна существовала уже не одно столетие! Позвольте, но из всех найденных документов ясно только одно: слово «Украина» использовалось в прямом смысле как «окраина», «граница», причем «украинами» часто назывались самые разные границы и окраины — разные местности в Чехии, Польше. Когда данное слово с польской легкой руки закрепилось преимущественно за территорией теперешней Украины, то есть в шестнадцатом веке, то означало оно название местности и территории, а никак не название государства и народа… — Повлонский достал с полки толстую книгу и довольно быстро открыл нужную страницу. — Вот, Стефан Баторий пишет: «Старостам, подстаростам, державцам, князьям, панам и рыцарству, на украине русской, киевской, волынской, подольской, брацлавской, живущим», то есть живущим на всех окраинах Польши.
— То есть были территории, называемые Урал, Сибирь, — быстро сообразила Алла. — И люди звались там сибиряками и уральцами. Но они не считали себя «уральцами» и «сибиряками» по национальности, они были русскими! На территории нынешней Украины государства тогда не было, были владения Речи Посполитой, а население считало и называло себя русским.
— Правильно, — кивнул Повлонский. — Да оно и было русским населением, каким же еще! В отличие от Польши, в России эти территории назывались не «окраиной», а Малой Русью, позже — Малороссией, что имело смысл не «маленькая Русь», а «исконная Русь», так же как Малый Кремль (детинец) есть первоначальная крепость, после которой уже строился Большой Кремль. — Повлонский опять открыл книгу с дипломатической перепиской князей. — Малороссами называли себя сами князья еще с четырнадцатого века. Галицко-Волынский князь Юрий II пишет магистру немецкого ордена Дитриху: «Божьей милостию прирожденный правитель всей Малой России». Богдан Хмельницкий в письмах Русскому Царю говорит о Большой и Малой Руси, а себя называет не украинским гетманом, а гетманом запорожским.
— Может быть, он так хотел польстить русскому царю, отказываясь от «украинства»? — спросила Алла.
— Хорошо, допустим. Но через несколько лет гетман Выговский возвращается в подданство Польши и подписывает «Гадячский мир». Он обращается к полякам: «Вот блудный сын возвращается к своему отцу… Примите эту землю, этот плодоносный Египет… эту отчизну воинственного и древлеславного на море и на суше народа русского!» А еще позже гетман Дорошенко, который «присоединил» Малую Русь теперь уже к Турции, на исходе своих лет, боясь гнева поляков и прося убежища у русского царя, пишет: «Да будет вам известно, православный милостивый царь, что сей российский народ, над которым я старшинствую, не хочет носить ига, которое возлагает на него Речь Посполитая…» Итак, опять «российский народ» и никаких украинцев. Кстати, современные украинские историки и Хмельницкого, и Выговского, и Дорошенко числят украинскими националистами.
Алла изумленно уставилась на Повлонского. А тот продолжал сыпать доказательствами.
— Когда в восемнадцатом веке польский анонимный писака, решивший отомстить Российской империи за раздел Польши, впервые стал доказывать, что на территории Малой Руси и Большой России живут разные народы, он не придумал ничего лучше, как назвать настоящими «русскими» именно малороссов! Книга называлась «История руссов». Если бы в ходу было название «украинец», разве бы не воспользовался этим анонимный ненавистник России? Нет, он, наоборот, доказывает, что малороссы и есть «природные руссы», и поет славу Мазепе как настоящему русскому патриоту.
— Обалдеть! — пробормотала Алла.
Повлонскому понравилось восхищать эрудицией красивую девушку, и он еще больше вдохновился.
— А вот факты из истории Украины Западной, которая практически со времен Монгольского нашествия была в составе других государств, а не России. Но даже там, далеко-далеко, люди вплоть до девятнадцатого века считали себя русскими, называли себя русскими и боролись за то, чтобы оставаться русскими. Так называемые «украинцы» появились там лишь в последней четверти девятнадцатого века, чуть более ста лет назад.
— Ста лет назад? — присвистнула Алла.
— Закарпатская Русь еще в тринадцатом веке была окончательно захвачена Венгрией, Галиция после войн четырнадцатого века отошла к Польше, а Буковина после упадка Киевской Руси была то под властью Венгрии и Польши, то под властью Турции, точнее, вассальной ей Молдавии, пока не была аннексирована Австрией в восемнадцатом веке.
— То есть к России западноукраинские земли уже не относятся восемьсот лет, а люди там считали себя русскими? — уточнила Алла.
— Да, и более того, они не просто считали себя русскими, а активно сопротивлялись превращению в нерусских! В шестнадцатом веке во Львове в знак сопротивления ополячиванию возникли православные братства, и Львов стал центром русского сопротивления.
— Львов? Центр русского сопротивления? Там же одни бандеровцы сейчас! — воскликнула Алла.
— Это сейчас. А тогда, когда Галиция перешла к Австрии, австрийцы поначалу даже поддерживали антипольские настроения русских. Была создана «Русская коллегия» во Львове. Заметим, почему-то именно русская, а не украинская. Во время антинаполеоновских походов, встречаясь с русскими солдатами и отлично понимая друг друга, присутствуя на богослужениях, совершаемых полковыми русскими священниками в их церквах, галичане убеждались, что Русь едина, и в них усилилось тяготение к России. И в настроениях Галицкой Руси, только что пробудившейся национально, появился новый мотив — русофильство и надежда на воссоединение с Россией в будущем. Во времена польского восстания русская Галиция заняла враждебную позицию по отношению к полякам — своим бывшим угнетателям.
— С ума сойти! — вырвалось у Аллы.
— В тысяча восемьсот тридцать седьмом году, — продолжал Повлонский, — вышел сборник «Русалка Днестровская», где издатель Шашкевич написал: «Вырвешь мне сердце и очи мне вырвешь, но не возьмешь моей любви и веры; ибо русское мое сердце и вера — русская». В тысяча восемьсот сорок восьмом была создана во Львове «Главная Руськая Рада».
— Почему не «украинская»?
— Потому что люди во Львове считали себя русскими! Эта политическая организация выступала с требованиями к властям. И какое главное требование, по-вашему?
— Не знаю, — честно призналась Алла.
— Введение преподавания на «руськом» языке как в народных школах, так и в гимназиях, а также открытие соответствующих кафедр при Львовском университете и свобода печати на родном языке.
— Почему не на «украинском»?
— Да я же вам объясняю: не знали еще люди, что есть, оказывается, такой язык. Тут украинские «историки» заявляют, что имелся в виду, конечно, язык украинский, который по ошибке называли «русским». Но это неправда. В этом нетрудно убедиться, ознакомившись с печатными изданиями, вышедшими в Галиции в конце сороковых и в начале пятидесятых годов прошлого столетия. Например, орган «Главной Руськой Рады» — «Заря Галицкая» без словарей и переводчиков понятен каждому, знающему русский язык, хотя и имеет незначительное количество диалектных слов.
— Может, какая-то кучка интеллигентов и выступала от имени русских, но основной народ не считал себя русским? — Алла все еще была настроена скептически.
— Вот факты: кроме «Главной Руськой Рады», было образовано сорок пять ей подчиненных «Руських Рад» в разных городах и местечках. Состояли они из тридцати членов, как и Главная Рада, и занимались всеми вопросами жизни и быта населения: народное просвещение, финансы, социальные вопросы, улучшение сельского хозяйства. Периодически собирались многочисленные собрания в несколько сотен человек. Под петицией австрийскому императору было собрано двести тысяч подписей. Поляк граф Голуховский, наместник Галиции, приказал ввести вместо кириллицы латинский алфавит. Это распоряжение вызвало такой единодушный отпор, что не было внедрено в жизнь и только усилило прорусские настроения.
— Ничего себе! Столько подписей и сейчас-то собрать не просто, — оценила факт Алла.
— В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году ведущая газета Галичины «Слово» открыто выступила с формулировкой политических настроений Галицкой Руси. Она писала, что Галицкие «русины» и великороссы — один народ, а язык «русинов» — незначительное отклонение от русского языка и отличается только выговором; от Карпат и до Камчатки существует только один русский народ и русский литературный язык. В отчетах Галицкого сейма и Венского Парламента группа депутатов-галичан всегда называемая «русскими» или «русинами», но никогда «украинцами».
— Я правильно поняла, — переспросила Алла, — что до середины девятнадцатого века Западная Украина — это центр русского патриотизма?
— Да, — кивнул Повлонский. — Все это беспокоило австрийское правительство, и оно стало методично создавать теорию, согласно которой существуют отдельные от России «украинцы» как особый народ. Появились политики, которые высказывали это мнение, а потом и литераторы, и историки.
Павлонский очень быстро листал страницы книг, которые доставал с полки, цитировал и небрежно бросал на стол. Скоро у него скопилась гора пожелтевших от времени томов.
— Вот так называемый день рождения «украинства». 25 ноября 1890 года в Галицком сейме представитель «Русского клуба» Юлиан Романчук, учитель «русской» гимназии во Львове, с другим депутатом Вахняниным, тоже учителем «русской» гимназии, выступили с заявлением, что народ Галицкой Руси не имеет ничего общего с остальной Русью и великороссами. Они были куплены австрийцами.
— Где доказательства, что они куплены? Может, это их искреннее мнение?
— Вот доказательства: Анатолий Вахнянин в свое время написал и переложил на музыку патриотическую песнь пробужденной Галицкой Руси, которая начиналась словами: «Ура, на бой, орлы! За нашу Русь святую, ура!», а теперь вдруг стал «украинцем».
— Да, действительно кажется как-то «вдруг».
— Я выступал на конференции в Киеве и спросил по поводу этого факта: «Господа украинские «историки»! Если от веку там жили украинцы, если в каких-то летописях четырнадцатого века употребляется слово «Украина», а на картах шестнадцатого эта самая «Украина» изображена, то с чего вдруг всего лишь более ста лет назад политики совершают такие демарши? За что они борются, если кругом одна Украина и сплошь украинцы? Кому они что-то доказывают?»
— И что вам ответили?
— Ничего! Сказали, что я русский империалист, националист, мерзавец.
— А как отреагировали на заявления Вахнянина простые люди в то время? Поддержали?
— Ха! Во Львове собрался грандиозный митинг, на котором шесть тысяч представителей сел и городов Галицкой Руси единогласно осудили выступление Романчука и Вахнянина.
— Эта цифра и по нынешним меркам не слабая, — согласилась Алла. — А тогда, в условиях гонений со стороны власти и при меньшем населении, совершенно очевидно, это был vox populi.
— В результате второй подписант Романчук рвет с правительством, переходит в оппозицию и ищет сотрудничества с москвофилами.
— А что делала Австрия, когда ее идея не удалась?
— Выделяла деньги! — Повлонский похлопал себя по внутреннему карману, где, видимо, лежал кошелек. — Австрия создает организации «Сечь», «Сокол» и «Пласт» и раскалывает русское движение по политическому принципу. Среди русских появляются не только религиозные консерваторы, но и социалисты, и демократы, которые противостоят друг другу. В 1907 году были проведены прямые и тайные выборы в рейхстаг. При сопротивлении правительства русские избрали тридцать два депутата и организовали в парламенте Австрии «Русский парламентский клуб». Даже те, что называли уже себя украинцами, входят в этот клуб. Слово «украинец» еще не прижилось!
— И это в 1907 году! Фантастика!
— И это при том, что сторонников Австрии и антироссийски настроенных русских было в клубе большинство. На выборах 1908 года позиции москвофилов даже усилились. Это привело к тому, что финансирование «украинских» организаций возросло.
— Но, может быть, русофильство насаждали из России? — робко спросила Алла. — Может, мы тоже своих подкармливали финансово?
— Нет. Только в тысяча девятьсот одиннадцатом году прозвучал с трибуны Государственной думы голос, обращающий внимание на происходящее в Галиции. Депутат Бобринский, возвращаясь со Славянского съезда в Праге, на котором были и делегаты от Галиции, задержался там и был свидетелем ожесточенной предвыборной борьбы в Галиции и стойкости, с какой «москвофилы» боролись за идею единства Руси.
Повлонский опять взял какую-то книгу: «Я не знал, что за границей существует настоящая Русь, живущая в неописуемом угнетении, тут же под боком своей сестры — Великой России. Как любить Русь и бороться за нее, надо всем нам поучиться у галичан», — сказал в Думе Бобринский.
— Ну и что, наши помогли?
— Нет. Все его попытки организовать широкую помощь угнетенной Руси не дали больших результатов. Зато австрийцы исправно платили всем, кто отказывался называться «русским» и переименовывался «украинцем». А когда началась Первая мировая, в дело пошли не только деньги, но и штыки с виселицами. Руки у австрийцев и их пособников были развязаны. Пропагандистская обработка и украинизация населения дошла до крайности: всякий, кто называл себя русским, должен был умереть или стать «украинцем». Русских вешали, расстреливали, отвозили в концлагеря. Это был первый в новейшей истории геноцид. Солдаты-австрийцы и румыны носили в ранцах петли, чтобы скорее вершить свое дело. Каждому, кто донес на москвофила, выплачивали премию в несколько сотен крон. В концлагерях Терезин и Телергоф десятками тысяч умирали русские. Поначалу там даже не было бараков, люди умирали на земле от холода, заражались тифом.
— Почему об этом никто не знает? — удивленно вскинула брови Алла. — Есть вообще какие-то факты, доказательства?
Повлонский достал еще одну брошюру.
— Автор — Ваврик, сам узник лагеря, написал в 1928 году страшный мортиролог: «В деревне Волощине мадьяры привязали веревкою к пушке крестьянина Ивана Терлецкого и поволокли его по дороге с собою. Они захлебывались от хохота и радости, как тело русского поселянина билось об острые камни и твердую землю и кровавилось густою кровью. В деревне Буковине того же уезда мадьярские гусары расстреляли без суда и допроса пятидесятилетнего крестьянина Михаила Кота, отца шестерых детей. А какая нечеловеческая и немилосердная месть творилась в селе Цуневе Городоского уезда! Там арестовали австрийские вояки шестьдесят крестьян и восемьдесят женщин с детьми, мужчин отделили от жен и поставили их у деревьев. Солдат-румын забрасывал им петлю на шеи и вешал одного за другим. После нескольких минут прочие солдаты снимали тела и еще некоторых живых докалывали штыками. Матери, жены и дети были свидетелями этой дикой расправы. Можно ли передать словами их отчаяние? Нет, на это нет слов и силы!» Таких перечислений десятки страниц. Вот так из русских делали «украинцев».
— А что говорят украинские «историки»? — поинтересовалась потрясенная Алла
— Они цинично пытаются представить происходящее как борьбу австрийцев против украинцев. Дескать, в Телергофе убивали не русских, а украинцев…
— Ну это же безбожно! — воскликнула Алла.
— Послушали бы лучше эти историки собственный пропагандистский фольклор:
Павлонский захлопнул книгу и пристально посмотрел на потрясенную Аллу.
— Оценки историков разнятся. Самые скромные подсчеты говорят о том, что в результате террора погибли восемьдесят тысяч. Еще не менее ста тысяч стали беженцами. Другие данные говорят даже о двухстах тысячах убитых, повешенных, умерших от болезней в лагерях. При этом украинские «историки», утверждающие, что это был «геноцид украинцев со стороны австрийцев», почему-то склонны цифры занижать. Хотя, казалось бы, это же повод прокричать на весь мир про очередной «голодомор» и геноцид и потребовать с австрийцев компенсацию! Нет, боятся ворошить тему, боятся обнародовать факты, что главными вешателями русских и доносчиками были именно новые, свежеиспеченные австрийцами, «украинцы». Немудрено, что украинские историки так скупы на претензии к австрийцам.
— Подонки…
— Сам основоположник «украинской истории» Грушевский целиком и полностью находился у австрийцев на содержании и выполнял их заказ. В начале тысяча восемьсот девяносто первого года профессор Антонович вернулся из подвластной австрийцам Галиции и привез сенсационную новость — во Львове австрийцы планируют открыть императорскую королевскую кафедру истории Украины. Отправляться туда лично старый хитрец не захотел. Менять Киев на Львов и сейчас найдется немного охотников. А тогда на переезд из стремительно развивающейся «матери городов русских» в маленькое провинциальное местечко мог отважиться только такой никчемный ученый, как Грушевский.
— Это его портрет сейчас печатают на украинских деньгах? — уточнила Алла.
— Да. Но этот главный «украинец всех времен и народов», по его же собственному признанию, не владел даже «украинским языком». Над его попытками писать на мове смеются сами украинцы. Но вскоре из Львова одно за другим посыпались научные «открытия». Российский подданный Грушевский неожиданно открыл «украинские племена» и «украинских князей». Причем открыл в те времена, когда ни украинцев, ни русских, ни даже австрийцев еще и на свете не существовало. Через несколько лет Грушевский, кроме недописанной «Истории Украины — Руси», обладал на территории Австро-Венгрии усадьбой в закарпатской Криворовне, виллой во Львове на Понинского, 6, а также — огромным доходным домом в Киеве на углу улиц Паньковской и Никольско-Ботанической. Во дворе этой шестиэтажной громадины находился еще и двухэтажный «флигелек» размером с приличный особняк. Он тоже принадлежал оборотистому «историку». Никакого профессорского жалованья не хватило бы на строительство всех этих архитектурных объектов. Тем более киевскую «штаб-квартиру» проектировал Кричевский — один из самых дорогих архитекторов начала двадцатого века. Возвели ее рекордными темпами — всего за два года, почти перед самой войной, в разгар киевского строительного бума.
— То есть Грушевский просто предатель России, коррумпированная сволочь…
— Он был профессиональным предателем. Потому что потом предавал и «украинцев». После войны Грушевский в результате цепи непредсказуемых приключений оказался сначала в «ссылке», в Москве, потом в кресле председателя Центральной рады в Киеве и, наконец, снова в Австрии — в Вене, откуда неожиданно запросился домой, в советскую Украину, хотя там шла гражданская война. Причем просился в таких выражениях, которые для бывшего «батька нації» иначе как позором не назовешь. Летом тысяча девятьсот двадцатого года он направляет в ЦК КП(б)У письмо, в котором признает заслуги большевиков в борьбе с капитализмом и уверяет, что осознал, как и другие украинские эсеры, ошибочность стремлений изолировать Украину. Он даже подчеркивает, что отказался от поддержки националистов и принял принципы III Интернационала!
— Главный националист Украины отказался от национализма и принял принципы Интернационала?
— Да! А чего не сделаешь, чтобы оказаться у власти и на плаву?
— Почему большевики ставили на таких, как Грушевский? — воскликнула Алла.
— Это очевидно. Все, кто даже под страхом репрессий не отказывался от русского имени и не хотел называть себя «украинцами», были поборниками царской России, с которой большевики и боролись. Естественно, «украинцы» оказались союзниками большевиков. Сделка проста: большевики помогают украинизации, а «украинцы» в благодарность насаждают большевизм.
— Да, действительно, все просто… — пробормотала Алла. — А что было дальше?
Повлонский рассказал, что послевоенная судьба Западной и Восточной Украины различна политически, но благоприятна для украинизации и в том и в другом случае. На Западной Украине, которая отошла Польше, тотальную украинизацию и полонизацию в 1930-е годы продолжали поляки. В Галичине, отданной Польше, по переписи 1936 года в рубрике о национальности 1 196 885 человек назвали себя «русскими». «Украинцами» назвали себя 1 675 870 человек. Таков был результат после многолетней деятельности власти, направленной на поддержку «украинства».
— В условиях польской «демократии» требовалось, наверное, немало гражданского мужества назвать себя «русским»? — покачала головой Алла.
— Да, это правда. И все равно половина населения назвала себя «русскими». И вот еще факт: в Карпатской Руси в тридцать седьмом году была проведена анкета-плебисцит о том, какой язык преподавания должен быть в школах: русский или украинский. Несмотря на стремление правительства Чехословакии вынести решение в пользу украинского языка, восемьдесят шесть процентов населения высказалось за русский.
— Фантастика! Половина жителей Западной Украины в условиях ненависти власти к СССР, в условиях насаждения украинства все же называют себя русскими, и подавляющее большинство высказывается за русский язык! — Алла подскочила со стула и заходила по кабинету, как Повлонский.
— А сегодня, — продолжал Повлонский, — украинские политики заявляют, что всего лишь четверть, а некоторые говорят и о пятнадцати процентах, населения всей Украины составляют русские.
— Что за фокус? Куда делись десятки миллионов русских меньше чем за сто лет и откуда вдруг на той же самой территории появилось чуть ли не тридцать миллионов «украинцев»? — спросила Алла и сама же уже догадалась, каков правильный ответ.
— Ответ очевиден: это одни и те же люди и потомки этих людей, в чьи паспорта было внесено соответствующее изменение. Был «русский» — записали «украинец».
— А что было на Востоке?
— На Восточной Украине украинизация шла с не меньшим остервенением, чем на Западной, под пятой Польши. — Повлонский опять полез в какой-то справочник, нашел нужную страницу и торжествующе посмотрел на Аллу. — По национальному признаку тогда комплектовались партийные органы.
Алла подошла к нему и сама прочла в книге: «Если в 1925 году соотношение украинцев и русских в КП(б)У составляло 36,9 процента на 43,4 процента, в 1930 году — 52,9 процента на 29,3 процента, то уже в 1933 году — 60 процентов украинцев на 23 процента русских».
— Ничего себе темпы!
— Кроме того, насаждался украинский язык. Если в тридцатом году почти семьдесят процентов газет на Украине выпускались советскими органами на украинском языке, то в тридцать втором их было уже восемьдесят семь процентов. В русскоязычном Донбассе к тридцать четвертому году на русском языке из тридцати шести местных газет выходило уже только две! В двадцать пятый — двадцать шестой годы из всех книг, изданных на Украине, сорок шесть примерно процентов вышло на украинском, а уже в тридцать втором эта цифра составила почти семьдесят семь процентов.
— Может, народу были понятнее книги на своем диалекте?
— Никаким «требованием рынка» объяснить это невозможно: книгоиздание было в то время сугубо партийной, политической сферой. С особой настойчивостью решался вопрос украинизации образовательных учреждений. В том же Донбассе до революции было семь украинских школ. В двадцать третьем году Наркомпрос Украины приказал в течение трех лет украинизировать шестьсот восемьдесят школ региона. К тридцать третьему году закрылись последние русскоязычные педагогические техникумы. В этом же учебном году в русскоязычной Макеевке не осталось ни одного, слышите, Алла, ни одного русскоязычного класса в начальной школе!
— Я еду на Украину с заданием от редактора заняться темой голодомора, который был как раз в это время. Сегодня украинское правительство много говорит о «голодоморе» как геноциде украинского народа. Дескать, Москва душила именно украинцев. Теперь, после ваших слов, у меня остается одно недоумение: что за странная была Москва? Одной рукой перековывала русских в украинцев, а другой рукой украинцев морила голодом?
— Если и был геноцид на Украине в тридцатые годы, то геноцид по отношению к русским! Украинизация продолжалась весь советский период.
— Получается, мы сами, Москва и советская власть, создали себе же на голову украинцев из части единого своего же народа? — грустно подытожила Алла.
— Поляки, австрийцы и большевики и есть подлинные создатели украинской нации не на ровном месте, а путем превращения большой части русских в «украинцев». Дело австрийцев, поляков и большевиков продолжили Кушма и Ищенко, но теперь уже на деньги американцев. Миллионам жителей государства «Украина» объясняют, что они неполноценные, что они, оказывается, «забыли родной язык и свои корни»! Но кто и когда прослеживал эти корни? Известен такой факт: после завоевания Новороссии Екатериной Второй эта территория была заселена огромным количеством выходцев из Центральной и Северной России: Архангельской, Орловской, Смоленской областей. Почему? Да потому что на месте Новороссии было так называемое дикое поле. Пятьсот лет татары опустошали эту землю, угоняли в полон женщин и детей, убивали мужчин. Никто не хотел селиться в этих землях. И вот теперь потомкам русских, которых пригнали из России в Николаев, Одессу, Херсон, нынешний Донбасс, говорят, что они «украинцы, забывшие свои корни», «несвидомые», их заставляют чувствовать свою ущербность. А на самом деле их украинцами-то записали максимум одно-два поколения назад. Какую «ридну мову» они якобы забыли? Разве что русскую, которую из них выколачивали в насаждаемых украинских школах…
Из кабинета Повлонского Алла вышла потрясенная. В голове не укладывалось: «Как это, сто лет назад не было никаких украинцев, а сейчас многомиллионная нация…»
Но в первый же день пребывания в Киеве от тяжелых исторических мыслей не осталось и следа. Красивый офицер из службы безопасности премьера так посмотрел на нее во время собеседования, что этот взгляд стал единственным, что занимало ее мысли и чувства.
Враги и завистники называли Джона Хербста везунчиком. Надо же! В расцвете лет рухнул СССР, и в Госдепартаменте США прибавилось пятнадцать новых дипмиссий с полным штатом. Да и вообще работы у янки в мире прибавилось. Сорокалетний Хербст получил почетный ранг министра-консула и вошел в элиту Госдепа США, на что дипломаты в прежние времена могли рассчитывать годам к пятидесяти. Крупнейший специалист по советскому пространству и арабскому миру, отец пятерых детей, молод, здоров, богат и облечен властью, Хербст и впрямь казался баловнем судьбы. И только сам Джон знал, что удачная карьера — это четкий стратегический расчет, жизненный план, созревший в детстве у его отца и реализованный Хербстом с ювелирной точностью.
Отец Джона — Эдвард Хербст, человек консервативного протестантского воспитания, принадлежал к той же методистской церкви, что и бывший президент США Джордж Буш-младший. Когда Джон окончил школу, выбор профессии сделал за сына жесткий отец. Он решил, что для сына выгодна стезя дипломата.
— Я определил для тебя судьбу, — сказал Хербст-старший, — которая позволит тебе играть на дудке, под которую пляшут остальные. Дипломаты правят миром, сынок. Они знают все тайны, неподвластные миллиардерам и журналистам. Ты будешь учиться в Джорджтауне. Это мне по средствам, и там можно стать бакалавром по дипломатии. Никогда не складывай яйца в одну корзину, Джон. Займись самыми перспективными направлениями в дипломатии: русским и арабским. И русские, и арабы контролируют мировую нефть, мировую энергию. Ты видишь, у нашей страны с ними жесткое противостояние. Оно будет только нарастать. Стране потребуется много умных парней вроде тебя. Ты будешь учить и русский, и арабский. Если все сделаешь правильно и я смогу гордиться тобой, я оплачу тебе магистратуру в университете получше.
Все вышло так, как решил отец, с небольшим, но счастливым сбоем. Арабский язык преподавали в университете, а вот по русскому пришлось нанимать репетитора. Им оказалась красивая русская Наталия — внучка купца, уехавшего в Америку после революции. Сначала Джон стал встречаться с ней, чтобы совместить приятное с полезным. Русская в постели была во всех отношениях лучше американок, да и плату за уроки любовнице можно было не платить — существенная экономия. Однако позже Джон прикинул, что домашняя Наташа, желающая детей, не озабоченная карьерой и политикой, как его соотечественницы, будет идеальной женой. Отец согласился с его доводами, тем более что Наталья не имела религиозного воспитания и готова была венчаться по протестантскому обряду…
Магистратуру отец оплатил, как и обещал, во Флетчеровской школе и университете Джона Хопкинса. Именно там Хербст получил настоящую подготовку по новой методике работы, которая еще только появилась в американской дипломатии. Первая же лекция, ее читал моложавый забияка из Госдепартамента, поразила. Оказывается, основная работа дипломата в современном мире — разведка. Так сказал лектор.
— Мы получаем все секретные денные от наших людей по всему миру, — утверждал лектор, — и мы влияем на решения, принимаемые в других странах, с помощью купленных нами людей.
Лектор дальше заявил, что лучшая разведка в мире у русских. Русские выиграли войну, потому что Сталин с помощью «кембриджской пятерки» знал все, что знала разведка США и Англии вместе взятые, у него сидели люди в вермахте на лучших постах. Русские проникли в Манхэттенский проект, украли секрет атомной бомбы и стали второй сверхдержавой на планете… В интересах русских работают сотни людей в развивающихся странах на самых высоких постах. Прежний мир трещит по швам, везде кипят антиамериканские движения. Кто в мире лучший в области контрразведки? Опять же русские! Если ты лучше всех умеешь вербовать шпионов, то и лучше всех знаешь, как этому противостоять.
Лектор посетовал, что США не могут внедрить к русским людей в достаточном количестве, чтобы влиять на их политику, не получается подсадить их на крючок и манипулировать ими. Все проамериканские режимы в развивающихся странах держатся на диктатуре и на военных возможностях Штатов.
— Мы отстали от русских в этой области навсегда, — признался лектор. — Поэтому не будем пытаться догонять тех, кто уже далеко впереди, не станем ломиться в закрытую дверь. Мы будем действовать иначе. Нам не нужны единичные сторонники в органах государственной власти, в силовых структурах и прочее. Нам нужны множественные «агенты влияния» среди обычных людей, лучше среди интеллигенции. Вы спросите: зачем они нужны, они не знают никаких секретов, ни на что не влияют? А я отвечу: если их много, они меняют общество, а государственная власть не может быть оторванной от общества. Все, чему вас учили раньше, забудьте! Вся эта работа с индивидуальными агентами, все эти тайные встречи, пароли, конспирация — старье, которое скоро нужно будет выбросить на помойку. Пусть этим занимаются русские. Пока они здесь у нас вербуют отдельных генералов, мы у них там завербуем миллионы рядовых! Не завербуем, а обработаем так, что они и сами знать об этом не будут.
Тогда впервые Хербст узнал об «агентах влияния» и том, что именно на них делает ставку США. «Агент влияния» не знает, что он агент, он думает, что действует свободно, тогда как именно его исподволь подталкивают к нужному американцам выбору. Делается это за счет контроля информации в его сознании.
— Итак, — подытожил лектор, — вы должны учиться новым компетенциям, учиться организовывать новые информационные потоки для больших масс народа, чтобы власти страны не могли их перекрыть, вы должны уметь создавать диссидентские движения, пропаганду, которая ненавязчива и не выглядит как пропаганда. Только так мы победим!
Лекция была прочитана Джорджем Шульцем, который в 1982 году при Рейгане занял пост госсекретаря, и вместе они за несколько лет прикончили СССР. А тогда, в конце семидесятых, когда Америка пребывала в жесточайшем энергетическом кризисе, когда отец рыл под домом «бомбоубежище от русских атомных ракет», когда русские запускали спутники и орбитальные станции в пять раз чаще, чем американцы, все это казалось фантастикой.
Главную ошибку русские сделали в Афганистане: вместо работы мягкими методами устроили вторжение. Это дало возможность повернуть арабский мир лицом к США и даже убедить шейхов резко снизить цены на нефть. Такой демпинг в середине восьмидесятых опустошил казну Советов, страна столкнулась с дефицитом, и тут уж сдетонировали заранее заложенные бомбы: польская «Солидарность», диссидентские движения. Во всем этом Хербст принимал участие в качестве менеджера среднего звена. Например, в Эр-Рияде он готовил секретные протоколы между США и Саудитами о нефтяном демпинге, который положил на лопатки Советы.
Три года из Иерусалима, будучи генеральным консулом, он координировал работу по тотальному выезду русских евреев в Израиль. Были созданы специальные социальные сети, распространение слухов, методическая и юридическая помощь… Назначение послом на Украину не было для Хербста неожиданностью: когда затевалось большое дело, он знал — без него не обойдутся.
— Джон, — напутствовала его госсекретарь США Лиза Райс. — Я тебе не завидую, ты едешь в страну, которая больше похожа на кисель, чем на государство. Там нет общего языка, общих религии, истории, культуры, менталитета. Это искусственное государство. Я запросила справки и с удивлением обнаружила, что еще сто двадцать лет назад «украинцами» даже на Западной Украине называли себя несколько десятков человек, остальные считали себя русскими. Сейчас «украинцами» считают себя около тридцати миллионов. Это все бывшие русские, которые не хотят называть себя русскими и предпочитают называться «украинцами». Проект по расколу русской нации на русских и «украинцев» профинансировала сначала Австро-Венгерская империя. Сейчас начатое дело продолжает действующая власть в лице президента Кушмы. Этого человека тебе придется взять под контроль. У него советское прошлое, и он заигрывает с русскими.
— Что я могу ему обещать за сотрудничество?
— Обещай неприкосновенность на всю жизнь, дай американские гарантии и дай понять, что мы знаем его грехи и легко можем объявить вне закона. Он будет наш. Основная твоя задача — продолжать начатый проект. Не секрет, что нефть на Ближнем Востоке скоро закончится. Она закончится во всем мире лет через двадцать пять. Если за топливо можно быть спокойным, ученые предлагают много наработок, то углеводороды используются еще и в производстве полимеров и пластмасс. Их заменить нечем. Поэтому мир ждет столетняя «газовая пауза», в течение ста лет мы будем использовать газ как источник углеводородов. Половиной мирового газа владеет Россия. Нельзя допустить восстановления Русской империи, которая захочет воспользоваться этим счастливым для нее моментом. Столкновения с Россией неизбежны. Теперь вопрос, Хербст: кто будет с ней воевать?
— Только не мы.
— Верно. И дело не только в атомной бомбе русских. Просто каждый американский гроб — это удар по рейтингу американской власти и вообще по нашей государственности. Наша кровь дорого стоит. Пусть русские воюют сами с собой. Русские, которые стали за сто лет «украинцами», пусть воюют с русскими, которые еще остались русскими. Наше дело натравливать их друг на друга, сеять вражду.
— В истории Османской империи известны войска янычар. Их набирали из славянских мальчиков-сирот, родителей которых убили турки. Этих мальчиков-славян воспитывали как цепных псов, и они были самыми жестокими солдатами, убивали своих же бывших сородичей.
— Вот это я называю эрудицией, Хербст! Именно! Ты должен сделать из украинцев янычар, которые пойдут умирать за наши интересы в борьбе с русскими. Они должны трястись и скрежетать зубами при звуке русского имени. Через год в этой Украине выборы, тебе надо сделать все как в Грузии: организовать революцию, привести к власти бультерьера, который будет терзать и кусать Россию, выведет ее из себя, заставит реагировать и навсегда испортит отношения между русскими и украинцами. Между ними должна возникнуть не просто отчужденность, а ненависть. Эта ненависть будет нам нужна, когда мы примем Украину в НАТО и пошлем полки украинцев резать глотки русским и умирать от русских пуль. Нам нужно сделать из украинцев пушечное мясо…
— Сало, мэм.
— Какое сало? «Пушечное мясо» — это выражение, которое означает…
— Я знаю, что оно означает, но в данном случае лучше говорить о сале. Я прочитал, что сало — главный национальный украинский продукт.
— Хорошо, пусть будет «пушечное сало». И нашу операцию назовем «Пушечное сало»… Отправляйся на Украину, когда разберешься с обстановкой, мы вызовем тебя в Вашингтон: надо, чтобы грузинские коллеги передали тебе свой опыт.
Козак во всем по жизни был аналитик и стратег. Даже в том, как покорять женские сердца. Чтобы действовать наверняка и сразу произвести неизгладимое впечатление, Николай решил устроить Алле Лисовской обзорную экскурсию по родному Киеву не на машине и даже не на открытой палубе второго этажа английского дабблдеккера, а на вертолете. Пусть увидит дивную красоту с высоты птичьего полета. Для этого слегка злоупотребил служебным положением, позвонил ребятам из президентского авиаотряда, они все равно летают над Днепром каждый день, возят то экологов, то киношников, так пусть покатают и его с девушкой!
В большом салоне «Ми-8» были только Алла и Николай. Командир, второй пилот и бортинженер понимающе прикрыли дверь в кабину, чтобы не мешать господину Козаку ухаживать за дамой.
— Николай, вы волшебник, — счастливо засмеялась Алла. — Прямо как в песенке в детской: прилетит к нам волшебник в голубом вертолете… это точно про вас. Ой, а там что?
— Это метромост, а там острова, любимая зона отдыха киевлян.
— А там?
— Киево-Печерская лавра.
— Откуда христианство по Руси пошло?
— Типа того. Я в религии не очень разбираюсь.
— А высокая дама со щитом и мечом, это Родина-мать?
— Ну да. Поставили еще при Брежневе к тридцатилетию Победы, когда Украина входила в СССР.
— Понятно. А теперь сносить не собираетесь? Как болгары солдата Алешу или как эстонцы памятник на Тынисмяги?
— Нет, не собираемся, мы же вместе ту победу одержали.
— А это что?
— Где?
— Ну это, красно-коричневое!
— А! Так это университет киевский, где, кстати, Булгаков учился, тот, что «Мастера и Маргариту» написал.
— А почему такого цвета?
— Кто?
— Университет.
— Потому что так покрасили.
Алла звонко рассмеялась. Она и пленила Козака своим смехом. И ему хотелось, чтобы девушка смеялась еще и еще.
— Вот ты про университет говоришь… — Он автоматически перешел на «ты». — Удивляешься, что так чудно университет покрасили. Когда я учился в военном училище, ходил такой анекдот, тогда вообще была мода на абстрактные анекдоты…
— А в каком военном училище ты учился?
— Это сейчас не важно.
— Не хочешь говорить?
— Скажу, ты слушай пока анекдот.
— Нет, ты сперва скажи, какое училище оканчивал? Это что? Тайна?
— Омское высшее училище КГБ СССР, устраивает?
— Вполне.
— Теперь можно анекдот?
— Давай.
— В общем, курсанта спрашивают, что такое: зеленое, соленое, висит на стенке и пищит.
— Ну?
— Ответ — селедка!
— А почему зеленое?
— Потому что покрасили.
— А, поняла! — снова расхохоталась Алла. — Вот уж и правда кстати анекдот!
— Ты не дослушала, почему висит на стенке и пищит.
— Ну, почему?
— Потому что прибили гвоздиками к стенке.
— А почему пищит?
— А потому что ее крепко обнимают. — Козак крепко обнял Аллу.
Когда вертолет садился на площадке в Борисполе, Николай и Алла уже целовались, словно студенты, что по весне слиняли с занятий.
— Хочу с тобой видеться, — не отпуская ее руку, попросил Николай.
— Звони, — кивнула Алла.
— Ваш паспорт, пожалуйста.
— Вот, Дружинин Евгений Васильевич.
— С какой целью следуете в Украину?
— Бизнес.
— Счастливого пути.
Дружинин прошагал в накопитель и уже хотел присесть и полистать свежий номер «Коммерсанта», как увидел до боли знакомую спину. Эту спину ни с какой другой спиной Евгений спутать не мог. Два года в строю за нею вышагивал.
— Павло!
Да, это действительно оказался Павло Ксендзюк. Они обнялись.
— Ты хде? — с мягким хохляцким «г» поинтересовался Ксендзюк и, не дожидаясь ответа, стал излагать свою биографию. — А я теперь в Торонто, у Канаде, маю хату, три кары, пять чылдренят.
— Давно не видались, — слегка отстраняясь, улыбнулся Дружинин.
— Ага, с самого Душанбе, как нас расформировали после вывода, — почти перешел на русский Павло.
Павло. Его командир взвода прапорщик Ксендзюк. Афганский хохол, как все звали его тогда в Баграме и в Кандагаре.
— Я ж при Горбаче запаковался — упаковался весь, — блеснул дентальной жемчужностью американской стоматологии Павло. — Кому война, а кому мать родна! Ты ж понимаешь.
— Понимаю, — улыбнулся в ответ Дружинин. — А что теперь там?
— Там? — Ксендзюк вздохнул. — А там бизнес у меня, жрачка, сальце-шмальце, ты ж понимаешь, хохол без склада, где тушенка, — не хохол!
Добродушно посмеявшись, прошли в буфет.
— Виски, водку? — поинтересовался Дружинин.
— Не, я у Канаде на бурбон перешел, — покачал головой Ксендзюк. — Та же наша украиньска горилка, только з кукурузы!
— Два «Джим Бима», — сказал бармену Евгений.
— Ага, — кивнул Ксендзюк.
Он буркнул что-то насчет нигде не принимаемых канадских долларов и золотой «визы» Чейз-Манхэттен банка, которую тоже не везде принимают «тут в Крыму», предложил пить «на счет старого афганского дружбана Дружинина».
— Я года три назад кого-то из наших встречал, мне сказали, у тебя сын есть, Василек, как он? — после второго «Джим Бима» поинтересовался Ксендзюк.
— Да вырос уже, — вздохнул Дружинин. — Тоже бизнесом занимается.
— Каким бизнесом? — почти с профессиональным американским интересом спросил Ксендзюк.
— Рок— и поп-группы украинские в Москву возит, вроде пиар-менеджера у них там, — невесело ответил Дружинин.
— Что? Дела не очень чтобы очень? — хмыкнул Ксендзюк.
— Да чем бы дитятко ни маялось, лишь бы не плакало. — Евгений запросил у бармена по третьему «Джим Биму» и предложил выпить за Афган и за пацанов, что прилетели оттуда в Союз «черными тюльпанами».
Выпили не чокаясь.
— Слышь, братан, — обратился вдруг к бармену Ксендзюк, — сделай-ка телевизор погромче, что-то там интересное и кстати кажут.
По телевизору действительно, как по заказу, шел безмолвный репортаж. Показывали транспортные самолеты, какие-то гробы, потом военных, которые отталкивали гражданских с фото— и телекамерами.
Бармен прибавил звук.
— Вчора в аеропорту Жулянi не військова далечінь журналістам українського телебачення зняти репортаж про прибуття «вантажу-200». За нашими неперевіреними даними в аеропорту вивантажували труни з тілами десантників, загиблих на маневрах поблизу Полтави, коли два бронетранспортери з солдатами підірвалися на учбових мінах…[8]
— Что за фигня? — возмутился Ксендзюк. — Ты послушай, чего брешут! Как могут два бронетранспортера с солдатами подорваться на учебных минах? Что за лажа?
— Ясное дило, з Афгану десантников привезли, — встрял бармен, продолжая методично протирать и без того идеально чистые стаканы. — Об этом все гутарят, потому и журналиста Гагаладзе вбыли, что много знал.
— Мля, друг ты мой, Жека, — не удержал пьяных слез Ксендзюк. — Мы вот з Афгану живыми приихалы, а братанов мертвяками выгружают…
Бармен, повинуясь жесту Ксендзюка, налил снова. Выпили, а потом соткнулись лбами и затянули любимую.
В самолет они грузились уже здорово датые. Недаром нос у Дружинина с утра чесался. Недаром!
— А знаешь, давай мы с тобой бизнес замутим, — уже подлетая к Симферополю и вполне протрезвев, предложил Ксендзюк. — Мы с тобой, братан, здорово можем приподняться.
— Что за бизнес? — вскинул брови Дружинин.
— Який еще бизнес може быть у бывшего советского прапорщика, и тем более у «куска»?[9] — ухмыльнулся Ксендзюк. — Тушенка, разумеется, что же еще?
— А поконкретнее? — проявил интерес Дружинин.
Он еще по Афгану помнил, что Павло мог из топора кашу в пустыне сварить. Где такой прошел, в народе говорят, там уже еврею делать нечего.
— У меня в Канаде консервированного сала по десять центов за банку сколько хошь, можно всю западеньску Украину три года кормить, а здесь, если поможешь с реализацией, сало это по доллару за банку запросто пойдет. Местная-то тушенка в полтора-два раза дороже стоит! Транспорт, карго-расходы мои, твоя таможня и реализация, лады?
Дружинин колебался недолго. Деньги были очень нужны. А тут дело светилось верное. С Ксендзюком не пропадешь.
Встречи со старыми друзьями волей-неволей наводят на воспоминания и философские размышления. Вот прошла часть жизни, кто чего добился? Кто кем стал? И почему так вышло?
Женя Дружинин родился в поселке Селятино Наро-Фоминского района Московской области. В те времена «Большая Москва» еще не приблизилась вплотную к Апрелевке, а родное Селятино еще было девственно-деревенским, без многоэтажек, по которым Селятино и Апрелевку теперь не отличить от Бутова или Ясенева. В те годы, когда Женя подрастал и ходил в Селятинскую среднюю школу, их поселок считался «близкой к столице областью». Но все же областью, а не городом и не столицей, со всеми вытекающими отсюда комплексами. Поэтому и ходили селятинские в дачные поселки москвичей — бить дачников. Ходили и порою садились на скамью подсудимых. Так было и с Толяном, с которым Женя до восьмого класса сидел за одной партой, и с Колькой Степановым, с которым Женя часто глушил на реке Пахре рыбу самодельными бомбами из негашеной извести. Толяна посадили в колонию для малолеток за драку на танцах в дачном поселке Кузнецово, когда Толян двинул одного очень «выепистого» и шибко модного москвича бутылкой, чтоб не модничал своими джинсами. А у того папа важным чиновником оказался. Толяна и загребли по полной. На всю катушку — два года в малолетке, а потом еще четыре года во взрослой досиживал.
— Тебя туда же дорожка приведет, — приговаривала мама, когда Женька приходил домой с побитыми в драке и распухшими губами. — Попадешь в тюрьму, туда тебе и дорога, если с дружками водиться не прекратишь.
А с кем ему было еще водиться? Не с девчонками же! Дачные москвичи из поселков Кузнецово и Рассудово держались обособленно, да и бывали в их краях только летом. А что делать осенью и зимой? Разве что качаться и боксом заниматься. Вот когда мода на качков пошла, когда люберецкие и долгопрудненские себя на Москве показали, Женя тоже пошел качаться. Кидал железо вверх-вниз в самопальном спортзале, что пацаны организовали в подвале дома быта напротив универмага. Хотел после десятого класса, тогда одиннадцатого еще не было, поступать в Московский строительный, да где там! Их сельской школьной подготовки по математике едва хватило на две тройки по письменной и по устной. А там ведь абитура вся шла натасканная репетиторами, а Женьке мать репетитора нанять не смогла — денег не было.
До армии полгода работал в автомастерских — мать только богу молилась, скорее бы забрали в армию, а не то посадят парня. Каждый вечер пьяный, каждый вечер с ободранной рожей или кулаками домой приходил. В основном дрался из-за девчонки своей, Катьки-красавицы. В нее влюблен был с первого класса и сейчас ко всем ревновал. И хотя они уже с Катькой «встречались», как это теперь говорят, Женька не рассчитывал, что поженятся. За себя-то он был уверен, а вот что она его два года будет ждать… нет.
Наро-фоминский военкомат не оплошал. Женю по весне пригребли в армию. И по состоянию отличного крепкого здоровья — в десантные войска. А на дворе был одна тысяча девятьсот восемьдесят третий. С самой Москвы в Афган правительство предпочитало не брать — зачем волновать столицу похоронками? А вот с области брали. Взяли и Женьку. Попал он сперва в Душанбе — в учебку. Там получил сержантские нашивки на погон и бортом «Ан-12» вместе с полсотней товарищей в декабре прибыл на авиабазу Баграм.
Тогда, в конце восемьдесят пятого, сильные бои под Кандагаром шли. Женька и попал в самое молотилово. Многих парней они в Союз «черными тюльпанами» отправили. Особенно жалко было их ротного, старшего лейтенанта Матюшкина. Он почти полным земляком Евгению приходился, потому как до Афгана служил в Таманской дивизии, а она рядом с Селятино базируется. Ротный не раз говаривал, мол, настоящий десантник, настоящий пацан, он и на гражданке должен характер показать и ни в коем случае не спиться и не пропасть, не сесть в тюрягу, как некоторые, не опуститься на дно. «Десантник, он всегда по жизни победитель», — назидал ротный. Жалко, убили его под Кандагаром — снайпер духов прямо в шею над бронежилетом угодил.
Вернулся Женька из армии, а тут сюрприз: девчонка его прежняя, Катюшка, которой он из принципа не писал, чтобы не узнать ужасные новости, что она его не ждет или замуж выходит, ждала его все время! Да не одна ждала, а с его же сыном, которого, пока он в армии был, родила. И ведь молчала, дуреха! Родителям даже не говорила, от кого!
Женька такому повороту обрадовался. На Катьке женился, как с первого класса мечтал, и решил за ум взяться. Поступил-таки в Московский строительный. Родина хоть и не особо была ласкова к ветеранам, но внеконкурсное поступление в вузы все же обеспечивала. Женька поступил на дневное, но через два года, когда с деньгами стало совсем туго, перевелся на вечернее, а сам пошел на стройку, где ему сразу, с уважением отметив и его орден Красной Звезды, и медаль «За отвагу», предложили стать бригадиром. Женька не отказался. Что труднее? Отделением разведчиков командовать или двумя десятками не прописанных в Москве строителей?
А там перестройка подоспела, кооперативы, дележка стройтрестов между своими и несвоими. Пришлось даже пострелять пару раз на стрелках с бандитами, когда руководство их стройтреста отбивалось от долгопрудненских, что рвались их крышевать. Зато в результате эпопеи с приватизациями, закончив вечернее по специальности «экономика строительства», Женя Дружинин уже был не простым бригадиром-строителем, а пайщиком и акционером одного из бывших СМУ их стройтреста, где занимал новую тогда для подобного рода подразделений должность — финансового директора.
С первых «больших распилов» купил матери дом. Хотел квартиру в Апрелевке, но мать по-старому пожелала, чтобы непременно с огородом и с курами на дворе. Купил… Себя и семью тоже не обижал — огромный загородный дом поставил. Все было потом как у счастливых богатых людей из сериала про Санта-Барбару. Своя строительная компания, большие заказы, большие деньги, учеба в Америке, диплом топ-менеджера, звание «бизнесмен года», большие знакомства с большими людьми, большой «Хаммер» и мечта детства — полугоночный «Родстар-кабриолет».
Из-за него-то Катюша и погибла. Вернее, из-за борсеточников, что к ней в машину полезли, а она, неугомонная, нет бы промолчать да сделать вид, что не заметила, как у нее с сиденья сумочку увели… А она полезла разбираться… Ну и полоснули ей ножом по шее. Прямо по сонной артерии.
С уходом Катюши ушла и мечта о счастье. И если бы не памятные слова ротного, что «десантник никогда не позволит себе опуститься», да не подраставший Васька-Василек, неизвестно, как бы перенес однолюб Евгений такую потерю. Перенес. Только с головой в дело ушел. И не ездил теперь каждые три месяца на модные курорты, как бывало при жизни Катюши. Потому что смысла в этих поездках не видел.
— Владимир Семенович, можно? — Николай чуть приоткрыл дверь приемной генерала СБУ[11].
— Входи, Мыкола, сядай.
Генерал что-то перебирал на полках книжного шкафа.
Николай Козак прошел к длинному столу, за которым проходили обычно совещания, отодвинул кожаное кресло и сел.
Владимир Семенович Колея, «крестный отец» Николая, когда-то взявший его после армии в органы, отмазавший от пары-тройки косяков, относился к Николаю как к сыну. А Николай к нему как к отцу. Об их человеческих отношениях, которые давно вышли за рамки служебных, знали немногие. А кто знал — помалкивал. Слишком уж силен авторитет и аппаратный вес Владимира Семеновича в органах безпеки.
Профессионал, отдавший службе больше сорока лет, славился не только спланированными и проведенными спецоперациями, которые вошли в учебники и о которых рассказывали легенды новичкам, но и редкой по нынешним временам порядочностью. Многие украинские олигархи пытались склонить его на свою сторону, обещая золотые горы, но все неизменно получали отказ. А получив отказ, даже не пытались обиженно мстить, потому что знали: нет в стране мало-мальски заметного человека, на которого у Владимира Семеновича не припасена «папочка». А на особо отличившихся — и целый чемоданчик.
Владимира Семеновича уважали или боялись, а Николай его просто любил. Любил как первого учителя, как ангела-хранителя, лучшего друга, если, конечно, можно назвать дружбой взаимные симпатии людей разных поколений.
— Ну что, Коля, пришел — на Виктора Федоровича жаловаться? Гоняет он тебя? Поручениями мучает? — усмехнулся генерал.
— Все нормально. Виктор Федорович — наш мужик. Простой, без барства. Не то что президент. Данила Леонидович тоже вроде из народа вышел, но быстро научился нос кверху задирать. Ездили вчера президент с премьером в детский дом, детишки там концерт устраивали, так Виктор Федорович не смог сидеть. Как почувствовал, что заплачет, тихонечко вышел. А Кушма ничего, сидит. Хоть бы что. Сердце у него каменное. Разве что когда выпьет своего вискаря любимого, что-то человеческое в нем появляется. А воспитательница на Виктора Федоровича обиделись, что ушел. Мол, Янушевич деловой, не смог даже до конца досидеть… И не скажешь им, что этот донецкий мужик не хотел слезы на публику выставлять. Вот этот будет настоящий президент! Вот этот действительно будет…
— Не будет, — тихо, но твердо произнес генерал.
— Как не будет? Вроде с Данилой Леонидычем все решено, я сам видел. И слышал тоже. Объявят это дело в марте. Договорились твердо. И Пенчук с Ахматовым тоже там были. И Медвешук тоже. А кто такую силищу переможет? Ищенко? Смешно.
— Смеяться через год будешь. А Данила Леонидович Кушма — это тебе не горилку кушать. Власть он отдавать не хочет. И не отдаст, — генерал тихонько хлопнул по столу ладошкой.
— Как не отдаст? Уже почти отдал… Что он может? Все правительство, вся власть у Виктора Федоровича. Верховная рада куплена донецкими на корню. Выборы осенью будут железно. А как их выиграть — детали.
Генерал откинулся в кресле.
— А представь себе, Коля, такую ситуацию: выборы будут не осенью, а через пару-тройку месяцев. Завтра президент тяжело заболеет и не сможет исполнять обязанности. Вот-вот помрет. У кого преимущество? У твоего Янушевича с рейтингом пять процентов или у Ищенко, у которого — двадцать пять? Янушевичу двадцать пять еще набрать нужно. А времени мало.
— Ну, так вся власть тем больше будет тогда у Виктора Федоровича, раз президент в больнице. Включат все каналы, бросят любые деньги, и за три месяца можно выборы выиграть. Любыми путями.
— А ты учел, что половина администрации президентской у Медвешука за Янушевича никак не болеют? Журналисты на телеканалах куплены Ищенко или получают американские и европейские гранты. Не так-то просто… Да и выборов никаких не будет.
— Как не будет? Если президент не в состоянии, по закону…
— А для чего спектакль с болезнью нужен? Если устраивать выборы, чтобы на них Янушевич или Ищенко победил? Я ж тебе сказал — президент хочет остаться у власти. Соображай, Коля. Столкнутся Янушевич и Ищенко, пойдет страна вразнос. И тут Данила Леонидович внезапно выздоравливает, выезжает на белом коне и заявляет: «Ну, как вам Украина без Кушмы?» И тут же снижает цены, разнимает дерущихся, восстанавливает власть. И получает доверие населения, с которым можно и самому на выборы пойти, и конституционную реформу провести. Классическая схема: сам кризис создал, сам его разрешил.
— Вы предполагаете или точно знаете, Владимир Семенович?
Хотя в кабинете генерала СБУ говорить можно было свободно, не опасаясь, хозяин кабинета, больше повинуясь старой привычке, чем опасению, ответил уклончиво:
— Какая разница. Так будет или по-другому, произойдет это сейчас или в течение полугода. Может, президенту и болеть незачем. Столкнутся Янушевич с Ищенко в любом случае, а он будет помогать попеременно то одному, то другому, то явно, то тайно. Дойдет до открытых столкновений, потому что никто результаты выборов не признает, кто бы ни проиграл, кто бы ни выиграл. Страна будет залита кровью. А кто может возвыситься над дерущимися сторонами? Только пока еще действующий президент. А быть над всеми — это и есть власть. Так что придут к нему как к третейскому судье и Ищенко, и Янушевич твой, и русские, и поляки, и американцы, и европейцы. Поклонятся и скажут — разведи всех по сторонам, будь гарантом, поставь всех так, как ты хочешь, а мы признаем. И сделает он так, как ему надо. Вот тебе наша история на ближайший год.
Николай потрясенно молчал. Все было так очевидно и в то же время нереально. Просто не хотелось в это верить — столкновения, кровь, конец планам сделать карьеру при новом президенте Янушевиче.
— Ладно, Коля, не бери в голову. Чему быть, того не миновать. Давай кофейку попьем. — Генерал наклонился над селектором, нажал кнопку. — Оксана, две кавы, будь ласка.
Николай откинулся в кресле, размышляя. Генерал подошел к шкафу, стал перебирать бумаги. Николай несколько минут наблюдал за ним, пока взгляд его не остановился на странном портрете в рамке. Красивый кудрявый царский офицер гордо смотрел на Николая горящими глазами. Множество орденов, эполеты.
— Надо знать свою историю, — словно прочитал его мысли генерал.
Николай не заметил, как начальник повернулся и наблюдал за ним.
— Это Иван Федорович Паскевич, — произнес генерал Колея. — Фельдмаршал. Один из самых великих украинцев в истории. О нем не пишут в учебниках, и мало кто знает, что он, как Суворов, не проиграл ни одной битвы. Он, брат мой, уже по-молодости совершил несколько подвигов. Бежал из турецкого плена, пришел прямо в Ставку Паши и брехал, что война уже кончилась, пока его турки не отпустили. Шальной был. Потом в Болгарии воевал, Варну штурмом взял. В Отечественной войне отличился под Смоленском, а потом в Бородинском сражении — защищал батарею Раевского. Бил Наполеона под Лейпцигом, входил в Париж! Царь Николай Первый доверил ему свою гвардию. А потом в Персидской войне Паскевич семью тысячами разбил тридцать пять тысяч персов, потеряв сорок шесть человек убитыми! Взял Ереван с потерями пятьдесят два человека. Взял неприступную турецкую крепость — Карс… Да… И Варшаву взял, когда подавлял восстание… А ведь даже Богдан Хмельницкий ее не смог взять, а Паскевич взял. Потому и не могут ему простить…
— Ну, вы же знаете установки. Это человек уже другой, российской истории, не нашей… — начал было Николай.
— Одна у нас история! — рубанул рукой генерал. Его суровое лицо на миг стало даже жестоким.
— Да я…
— Ты еще молодой, ничего не видел, кроме учений да бандитских стрелок. А вот послушай, как на настоящей войне бывает. В Афгане был у нас в спецгруппе бугай такой, Миша Немцов. Кирпичи и бутылки башкой ломал, на турнике семьдесят пять раз подтягивался. А вот в деле… Возвращались мы с задания тропкой горной, а его отправили сторожить, коридорчик один закрыть. Там его духи и приняли. Два варианта у него было. Начать стрелять, как только их увидел, и, конечно, погибнуть, но нас теми выстрелами предупредить. Или же бросить автомат и сдаться. Он второе выбрал. И духи по коридорчику прошли в горах нам в тыл. Пятерых положили, гады, пока мы успели упасть и начать отбиваться. Пять гробов домой пришло домой вместо него одного. Потом, говорят, его били, он в плену ислам принял. И повели его куда-то в горы, далеко. А поначалу били, да так сильно, что ногу сломали, и идти он в горах не мог. А когда совсем обессилел, взяли духи и пристрелили как собаку своего нового единоверца. И правильно, собаке — собачья смерть. Это спустя месяц нам один пленный дух рассказал. Вот так.
— Ну, это понятно, в экстремальной ситуации всегда решается, кто ты на самом деле. Только при чем здесь Паскевич? — недоуменно покосился на генерала Николай.
— А ты смекай. Насчет экстремальной ситуации — правильное направление взял. Вот, посмотри, самый большой патриот Франции и человек, при котором она достигла самого большого могущества в истории, кто?
— Наполеон, что ли? — Николай почувствовал себя неуютно: давно отсдавал экзамены.
— Наполеон, да! Но кто он? Корсиканец, провинциал. А кем был Сталин, при котором Россия за всю свою историю получила самое большое могущество, с бомбой атомной стала вровень с США — ведущей державой мира? Сталин был грузин, осетин даже. Но самый большой патриот империи. И сейчас Жириновский, парень, который провел детство в Средней Азии, самый большой русский патриот. Почему? Потому что каждый день, каждый час, каждую секунду он, живущий в непосредственном столкновении с узкоглазыми, знал, что они — это они, а он — русский. И то, что он русский, не может забыть, это ему во сне снится. — Генерал не на шутку разошелся. — Самые большие патриоты империи выходят из тех, кто живет на границах империи, потому что они чувствуют присутствие чужого и на фоне чужого больше берегут свое. Понял? Не понял, я бачу. Граница — это та же экстремальная ситуация, в которой у тебя два варианта: или стать святее папы римского, или свалиться в предательство. А что такое «украинец»? Это тот, кто живет у края, у границы. Мы всю историю были в экстремальной ситуации. И вариантов у нас два всегда было: либо быть самыми русскими из всех русских, русее всех русских, или свалиться в предательство. Мы, украинцы, сделали всю российскую историю и российскую империю! Тут тебе и Поддубный, и Кожедуб, и Королев, и Сикорский, и Репин, и Пирогов, и Макаренко, и Вернадский, и Даль, и Гоголь, и Булгаков, и Хрущев. Да дело не в знаменитостях. Вся армия Российской империи держалась на простых хохлах и вся православная церковь! Наши там были прапорщики да попы. А что может быть для государства главнее армии и церкви? Россия без украинцев — не империя. Это не я сказал. Это Бжезинский! А этот лях знает толк в истории. Зато все вместе, да еще и с Белоруссией, нет силы сильнее нас в мире. Можем мы временно проиграть, но обязательно поднимемся. У всех остальных кишка тонка. Америке как государству всего двести лет. Корней крепких нет, подует буря, и все там свалится… Видал я американских вояк… перхоть… Всем миром мы можем вместе править. А по отдельности — нет. Не будет России — и нам конец. Можно, конечно, впасть в предательство, как Мазепа и Бандера. То есть выбрать не Россию, с которой мы и кровью, и историей, и верой связаны, а Запад… Только будешь ты всегда на Западе человеком третьего сорта, разменной монетой, тем, кого первым в топку кинут или пристрелят, чтоб не мешал, как того Мишку Немцова духи пристрелили, хоть он ислам принял…
— Президент вас не слышит, — хмыкнул Николай.
— Президент у нас «другой украинец», из бандер и мазеп, а не из Паскевичей, Гоголей, Поддубных. И не будет ему никогда мировой чести и славы, коя возможна, только если эта слава в России добывается как мировом государстве, а будет ему временная слава здесь, в маленькой никому не ясной стране, и вечный позор на Небесах как предателю. Мелкий гнилой человечишка во всем мелок и гнил. Уж я-то знаю все дела Данилы Леонидыча нашего дорогого. Вор наш президент, мелкий, бессовестный и подлый. Ладно, не волнуйся, это я только тебе говорю. Чтоб знал, ежели что: в составе России украинец может и в Париж победителем входить, и ракеты в космос пускать, и американцам башмаком грозить, а в составе Украины мы лишь фольклорную ценность представляем, чем Кушма и упивается. Мировое господство променял на вышиванки и вареники, падла. А вчера в Крыму… слышь… был в Массандровских подвалах «с рабочим визитом», так незаметно бутылку вина стопятидесятилетней давности в карман куртки сховал. Мне доложили. Ладно, Коля, беги к себе, мне тут еще пару дел перетрясти надо. Виктору Федоровичу поклон от меня.
Николай спустился в лифте, прошел коридором, привычно показал удостоверение на выходе охраннику и, только чуть не оказавшись под машиной, понял, что все эти пятнадцать минут своей жизни пребывал словно в другом измерении, в исторических дебрях, откуда не хотелось возвращаться на землю.
Звонил Володя Сипитый, зам Дружинина по строительству. Или, как он сам в шутку себя называл, Бахчисарайский наместник.
Евгений Васильевич Дружинин уже два года строил в Крыму санаторный комплекс и по самое «не могу» увяз в строительстве, вбухав туда не только все свои свободные деньги, но и кредиты, взятые в НРБ-банке под залог московских активов.
— Женя, приезжай срочно, тут полный погром, — орал в трубку Сипитый. — Нас пускают в разор, тут такое! Женя, ты не понимаешь всей катастрофы! Нас разоряют, мы по миру пойдем!
— Вова, а никак нельзя на неделю отложить? — с последней жалкой надеждой на сохранение отпуска спросил Дружинин.
— Если хочешь остаться полным банкротом, — буркнул в трубку Сипитый, — оно, конечно, потерпит.
— Что там у тебя?
— У нас полностью разграбили склад цемента, — выдерживая ровный тон, отозвался Сипитый. — Весь запас силикатного и красного кирпича уперли, весь брус, на пять лимонов гривен однозначно. — Сипитый откашлялся мимо микрофона трубки. — И это еще не все. Угнали автокран, растащили оборудование растворного узла, ну, бетономешалки и там уже по мелочи… Про инструмент да про всякие там пакетники, электропускатели и пятьсот метров кабеля я уже молчу. Приедешь, не узнаешь, все подчистую пограбили. Они землю нашу столбят и хибары на ней свои из нашего же стройматериала строят! Приезжай, надо что-то делать.
Перво-наперво из Симферополя Дружинин на такси махнул прямо в Бахчисарай на стройку. Мама родная! Лучше бы не ездил.
Однако, прежде чем ехать в Симферополь и в Киев искать у местных защиты своего бизнеса, требовалось узнать всю правду-матку, какой бы тяжелой и трудной она ни была.
Голова Сипитого была повязана бинтом, сквозь который в области виска явственно проступала кровь.
— Ты как легендарный командир Щорс, — пошутил Дружинин, обнимая своего старшего прораба, — голова повязана, кровь на рукаве, след кровавый стелется по сырой траве, — по детской пионерской памяти процитировал он, похлопывая Сипитого по спине.
— Это они мне камнем засветили, — пояснил Сипитый, — для пущей важности политического момента, так сказать.
— А чего ты меня в аэропорту не встретил? — спросил Дружинин.
— Так они нам не только пилораму с бетонным узлом пожгли, они и машину мне покорежили-побили, теперь на такси или пешком, — пожаловался Сипитый.
— Что делать будем? — еще не до конца оценив глубину и тяжесть катастрофы, спросил Дружинин.
— В Киев тебе ехать надо, — вздохнул Сипитый. — В Киеве что-то еще, может, и можно сделать, а местные мне даже милицию не прислали, сказали, сам разбирайся, кто прав, кто виноват, мол, стройка не местная, хозяин московский, поэтому не фиг местную милицию на это мутить.
— Суки! — выдохнул Дружинин.
— И те и другие, — согласился Сипитый.
— Ну а как тут вообще обстановочка? — поинтересовался Дружинин, стряхивая с брюк люто въевшуюся в сукно цементную пыль.
— Хуже, чем в там, в горах, — мотнул головой в сторону воображаемого Афгана Сипитый. — Без автомата и в одиночку лучше не ходить.
— Ну, нас двое, да и вон, швабру вместо автомата возьмем, — хмыкнул Дружинин. — Может, покажешь мне этих татар, не страшнее же они, чем духи? Помнишь, как мы с тобой под Кандагаром в деревню к пуштунам за солью ходили? И ничего.
— Молодые были — дураки, вот и ходили, — буркнул Сипитый. — Но коли тебе интересно, давай, садись в машину, прокачу тебя по «Нахаловке». Только, чур, если нам стекла в «Ниве» камнями побьют, ремонт за твой счет!
— Годится, — весело ответил Дружинин…
Садясь в Володькину «Ниву», он все же пожалел, что это не «бээмпэшка» и что на крыше у нее нет крупнокалиберного дэшэка.
Они ехали по узеньким улочкам поселка «Самострой», и Вова Сипитый давал свои невеселые комментарии.
— Гляди, Женька, ведь это все из нашего с тобой стройматериала построено. Вон, видишь сарай двухэтажный? — не выпуская руля, Сипитый мотнул головой в сторону причудливо-безобразного сооружения. — Узнаешь наш с тобой брус, что с Одесской пилорамы прошлый год получали? Это он, наш с тобой брус. Если что случится, — Володя прибавил газ, — к ментам не обратишься, они сюда соваться побаиваются.
— А что так?
— А то, что круговая порука не хуже, чем в Сицилии. Да и живут тут все незарегистрированные, половина без паспортов. По своим законам живут, местной власти не признают.
— Вот и ищи у местной власти защиты после этого, — тяжело вздохнул Евгений Васильевич.
— Это точно, — согласился Сипитый. — Закон — тайга, медведь — хозяин.
Прежде чем ехать в Киев, Дружинин сделал звонок политтехнологу Марату Гельбаху, с ним Дружинина еще школьная дружба связывала.
Маратик дал верный совет: во-первых, зафиксировать весь причиненный стройке ущерб не только милицейскими протоколами, потому как без них никакое, ни Симферопольское, ни Киевское управление МВД или прокуратура браться за дело не станут, но также заснять беспорядки и результаты погрома на видео. Причем с датой и временем съемки. А во-вторых, дал телефон депутата Верховной рады. Сказал, что мужик стоящий, бывший эмвэдэшник из днепропетровских, свой в доску хохол!
Съемки ущерба повлекли за собой еще больший ущерб. От первого камня, просвистевшего над головой, Дружинин увернулся, второй камень пролетел выше, но с характерным жестяным стуком ударил по капоту «Нивы», на которой Дружинин добрался до стройки, а третий камень больно ударил в плечо. Дружинин выронил камеру, машинально прикрывая руками лицо.
В Киеве Дружинин позвонил депутату Степану Сидоренко. Засели в ресторане «Кращі Часи», что на бульваре Лепсе.
— Здесь готовят дюже смачно, — по-хозяйски садясь в кресло возле окна, сообщил Степан. — Я здесь люблю обедать.
Это было похоже на правду: обслуга ресторана на полусогнутых бегала и суетилась перед депутатом.
— Ты пойми, — в запале говорил Дружинин, — я же не коттедж себе строю и даже не винокуренный заводик. Я санаторий для ваших же чернобыльцев строю. Я, может, первый в Бахчисарае по-настоящему четырехзвездный отель строю, чтобы вам же не стыдно было перед иностранными туристами, а то ведь ваши четыре звезды и на три египетские или турецкие не тянут.
— Ты не кипятись, — успокаивал его депутат Сидоренко. — Выпей лучше нашей очищенной, да на березовых бруньках!
Выпили. Потом еще выпили. Потом им принесли борщ для депутата и сборную московскую солянку для Дружинина.
— Я ведь не сколько для себя строю, сколько для Украины, — снова начал возмущаться Евгений. — А украинские власти ничего не могут и не хотят сделать для защиты моего… нашего взаимовыгодного бизнеса. Это как понимать? Собака ест собаку? Змея сама себя жалит в хвост? Назло москалям порушу весь наш бизнес в Крыму?
— Знаешь, друган, — депутат хитро прищурился. — Если власть плоха, надо создать ту власть, которая для тебя хороша.
— То есть ты мне предлагаешь сделать какие-то ставки в ваших политических играх? — отозвался Евгений.
— Правильно мыслишь, — ковыряя зубочисткой в ровном ряду дорогой металлокерамики, кивнул Сидоренко. — Вложись в нашу новую власть, и она потом тебя поддержит.
— А много надо денег? — простодушно спросил Дружинин.
— Мы берем с бизнесменов десять процентов от их стоимости, — с хохляцкой прямотой ответил Сидоренко.
— То есть?
— Если твоя гостиница со здравницей стоят двадцать лимонов зелени, ты откатываешь нам два на наше партийное строительство, лады?
Дружинин понял, что выхода нет.
— Я согласен, но деньги не сразу, — сказал он, когда принесший десерт официант налил им ликеру и с поклоном тихо удалился.
— Вот и ладушки, — довольно улыбнулся Сидоренко. — А уж за нами не пропадет. За Витей Янушевичем вся Восточная Украина. Мы тебе и с гостиницами, и с пансионатом пособим.
Через полчаса, уже сидя в гостинице, Дружинин набирал канадский номер.
— Мне деньги нужны, — сказал он в трубку.
— Сколько? — спросил Ксендзюк.
— Два миллиона.
— Я тушенки двину тебе, что как раз по вашим ценам, чистой прибыли будет на пять лимонов, ты уж там сам разрули, и половина твоя, — сказал Ксендзюк.
— Лады, — ответил Дружинин. — Давай, шли почтой договора. Киев, гостиница «Плаза», улица Константиновская, 7А, на мое имя.
Еще бы дней десять назад кто-то сказал бы Алле, высокомерной столичной тусовщице, что она будет играть в догонялки на набережной с советником премьера и при этом смеяться самым глупым образом, она бы фыркнула, презрительно поджав губу, и сказала бы, что такого не будет никогда. Но такое случилось.
Воскресная программа была очень насыщенной. На этот раз Николай вертолет брать не стал, но попросил у водной милиции катер на подводных крыльях — покататься по Днепру. В жаркий день сложно придумать что-либо более интересное.
Козак попросил сержанта, что рулил катером, высадить их за мостом. Первым спрыгнул на берег. Подал Алле руку, и она, легкая, как сказочная невеста, прыгнула без всякого страха.
— Ох, — запыхавшись от долгого подъема на высокий берег и оглядываясь на широченный разлив Днепра, выдохнула Алла, — красиво-то как! Прям рай какой-то!
— И разве можно сравнить Днепр с вашей Москвой-рекой? — с дурашливой укоризной произнес Николай.
Он приобнял Аллу и стал показывать, где, по мнению историков, на каком плесе мог утонуть знаменитый Андреевский крест, на котором, по преданию, распяли святого апостола Андрея.
— Наше московское мороженое все равно лучшее в мире, — сказала Алла.
— Не буду спорить, — кивнул Козак. — Но нам, мне кажется, давно пора перестать доказывать друг дружке, что мы прекрасно можем друг без друга обойтись. Сколько об этом ни говори, на деле все наоборот получается.
— Беріть газету оранжевої коаліції, — кричали две студентки в ярких жилетах, что поверх робы надевают обычно рабочие на железнодорожных путях, — остання стаття кандидата в президенти Юрія Іщенка!
— Купуйте книгу історика Виктора Чорваненкi «Чому Україна краще, чим Росія», — вторили студенткам два парня в немецких альпийских кепи.
— Давай, я куплю, — Алла придвинулась к книжному лоточку.
— Да зачем тебе? Я этой ерунды тебе бесплатно сколько хошь принесу, — оттащил Аллу от лотка Николай.
— Це не вірунда, бач, що сказав, москаль проклятий, — возмутилась бабенка, что стояла подле парней в кепках. — Це правдива книга нашого кращого історика, там все правда від початку і до кінця.
— Заспокойтеся, бабуся, я теж люблю історію і правду теж люблю, — миролюбиво улыбаясь, ответил Николай и стал уводить Аллу от греха подальше.
— Такий красивий хлопець, а діву узяв російську московську, дурень, — продолжала ворчать бабуся.
— Да ну их! — засмеялась Алла.
— А поедем ко мне! — предложил вдруг Николай.
— К тебе? — вздрогнула Алла. — А не слишком ли быстро в галоп переходите, товарищ командир?
— Ты неправильно поняла, — стушевался Козак. — Я тебя хочу пригласить к нам в Запорожье, там родина моя.
— А-а-а… — не то успокоенно, не то разочарованно протянула Алла. — Теперь понятно. Поедем. Как-нибудь.
— Представляешь, это уже как система. Эти демократы выставляют кандидатами цветных, или если выставляют белого, то вице-президентом у него обязательно цветной или цветная, — жуя резинку, тараторил Джим Кэмпбелл, советник Госдепартамента, отвечающий за Украину, но сидя в Вашингтоне. — Но ведь и нашим, в штабе республиканцев, теперь тоже понравилась эта мода. Мало того, что в Госдепе нынче черным-черно, как в Гарлеме или в блюзовом клубе где-нибудь в Теннеси, так эта Лиза Райс взяла себе в помощницы представь кого?
— Кого? — машинально переспросил Хербст, хотя его это не интересовало.
— Индианку она себе взяла, вот кого! — воскликнул Джим Кэмбелл, ожидая от собеседника если уж не взрыва возмущения, то хотя бы изумленного восклицания.
Джон Хербст не хотел ни возмущаться, ни изумляться. Он дьявольски устал и всю дорогу на перекладных из Киева до авиабазы Эндрюс проклинал судьбу, что забросила его в такую свинячью и варварскую дыру, как эта Украина. Вот из нормальных стран, таких как Франция или даже воевавшие со Штатами Германия или Япония, самолеты летят в Вашингтон ежедневно по десять рейсов на дню, с интервалом в час или в два. А из этого fuckin’ Kyiv черта с два улетишь когда надо!
И когда Джим Кэмпбелл встретил насмерть уставшего, всю ночь не спавшего Джона Хербста, тот не был способен ни удивляться, ни возмущаться политическим модам и хэбитам предвыборных штабов своих счастливых соотечественников, которым не надо было таскаться на работу в эту забытую богом страну Украину. Джим подал машину прямо к рампе «Геркулеса» и потом не преминул проехать по широкой рулежке мимо двух самолетов президента: «Боингов»-747, «Айрфорс» номер один и номер два, что стояли тут до поры.
— Ну так и что индианка? — зевая во весь рот, переспросил Хербст.
— А то, что я тебе хохму сейчас расскажу.
«Ладно, — подумал Хербст, — до Вашингтона полчаса по фривею, можно и сальный анекдотец от Джима Кэмпбелла послушать».
— Так вот, поспорили Маккейн с Бушем, кто круче: парни из Аризоны или из Техаса, — начал Джим, подхохатывая и подхихикивая. — В общем, надо было первым испытанием выпить пинту бурбона, потом переспать с индианкой, а в качестве третьего испытания войти в клетку к медведю гризли и пожать ему лапу, как если бы медведь гризли избиратель от штата Колорадо.
— Ну, — из вежливости, засыпая, пробормотал Хербст.
— Вот я и говорю. Буш первым выпил пинту бурбона и, когда лег с индианкой в постель, заснул и обблевался.
— Не смешно, — буркнул Хербст.
— А вот Маккейн выпил пинту бурбона и спьяну полез в клетку с гризли. А потом вылезает из нее через час и спрашивает: «Покажите мне ту индианку, которой я должен пожать лапу».
Джим Кэмпбелл заржал и, оглянувшись из-за руля на заднее сиденье, разочарованно увидел, что его друг Джон Хербст похрапывает и посапывает во сне.
— Так ты и не слушал, мерзавец, а я перед тобой тут, как клоун в шоу Эдди Сэливана. Вот и встречай в аэропорту старых друзей, — разочарованно пробурчал Джим Кэмпбелл.
— Я все слышал, старина. Эти анекдоты придумывают люди Маккейна, чтобы показать, какой он крутой. Впрочем, насколько я его знаю, он действительно способен трахнуть гризли. Но сегодня мы с ним познакомимся получше. Когда мы должны быть в его офисе?
Их машина встала в длинной пробке. Они въезжали в Вашингтон.
— Так вы та самая индианка, которой я должен пожать лапу? — улыбаясь, Хербст радушно протянул руку строго насупленной молодой женщине. — Рад познакомиться с помощницей госпожи Лизы Райс.
Аланта Тахой передернула плечиками, но руку, вернее три вытянутых пальчика, Хербсту протянула.
— Вот ваша agenda, — на французский манер делая ударение на последней гласной и протягивая Хербсту отпечатанную на мелованной бумаге программу совещания, сказала помощница Лизы Райс. — Сперва я представлю вас сенатору Маккейну, он познакомит вас с остальными, а госпожа госсекретарь прибудет несколько позднее, у нее совещание в Белом доме.
Знал бы Хербст, что встреча с Райс стоит не первой позицией в его «goals for today»[15], не стал бы так торопиться, а вылетел бы из Киева нормальным рейсом «Бритиш Эйр» до Лондона и выспался бы нормально.
Но помощница снова прервала бесплодные мечты Хербста о сладком сне.
— По просьбе госпожи госсекретаря сенатор Маккейн организовал мероприятия в один день и таким образом, чтобы вы с госпожой госсекретарем имели возможность познакомиться с участниками семинара руководителей наших общественных демократических фондов, а потом пообщались между собой в тесном кругу.
Встреча проходила в офисе «Института развивающихся демократий», которым руководил знаменитый сенатор от Аризоны, известный всему миру еще тем, что, сидя во вьетнамском плену, вырастил громадный зуб на все коммунистические и посткоммунистические государства.
Маккейн встретил их в холле сам. Выглядел он подтянутым и загорелым. Хербсту Маккейн показался излишне резким, как генерал морской пехоты где-нибудь в жарком Ираке в момент высадки там боевых сил. Основные силы Маккейна находились неподалеку. Позади сенатора стояли пятеро мужчин, и двоих или троих из них Хербст точно видел прежде по телевизору.
— Рад приветствовать вас, посол, — двумя руками пожимая ладонь Хербста и глядя ему прямо в глаза, сказал Маккейн, блеснув безукоризненной улыбкой, какой позавидовала бы любая звезда Голливуда. — Прежде чем показать мой штаб экспорта демократий, хочу познакомить вас с отличными парнями. — Маккейн сделал пол-оборота. — Это Джордж Соснос, финансовый гений Америки, спонсор наших основных проектов.
— Я предпочел бы называться инвестором, — улыбнулся миллиардер.
— Старый проказник, — погрозил пальцем Маккейн. — Только он знает, как потом втройне получить с тех аборигенов в развивающихся странах, в которых он вложил деньги. Ха, так… Это Майк Боун, он идеолог проекта, это Брюс Джэйсон, он руководит проектом в Грузии, это Боб Хэлвисон, он недавно с блеском завершил дела в Сербии и, наконец, Найджел Шорт, автор знаменитой книги «Диктатура и демократия». Господина Ищенко вам представлять не надо, вы познакомились с ним в Киеве. Он будущий президент Украины, но, чтобы им стать, должен немного послушать моих парней, для чего мы его сюда и пригласили. А эта красавица — будущая первая леди Украины, Екатерина Чумиченко, жена господина Ищенко.
— Екатерина — американская гражданка, — шепнул на ухо Хербсту Кембелл. — Она работала в Госдепартаменте. Абсолютно доверенный человек. Правда, работала по другой линии и не совсем привыкла заниматься организацией государственных переворотов. Но мы сегодня ее научим.
Обменявшись рукопожатиями и улыбками, увлекаемые хозяином саммита, все прошли в соседнее помещение, где им предложили сэндвичи и напитки.
— Можно слегка размяться гамбургерами и кофе, леди и джентльмены, — дружелюбно оповестил Маккейн. — А то сейчас набегут голодные революционеры, ученики нашего Майка Боуна, и в один миг от сэндвичей ничего не останется. — Маккейн захохотал, показывая пример, взял из коробки печенюшку. — Особенно этот твой вечно голодный Гига Бикерия, — подмигнул Брюсу Джэйсону сенатор, — он всегда голоден и зол.
— Голоден до денег, — усмехнулся Брюс.
Прошло еще несколько минут в оживленной беседе и шутках по поводу волонтеров свободы.
— О’кей, все это хорошо, леди и джентльмены, — Маккейн хлопнул себя по ляжкам, как бы подводя черту шуткам. — Но мы собрались наметить и обсудить наши ближайшие планы и заодно выслушать, что скажет госпожа Райс. А теперь, прежде чем пойдем знакомиться с нашей бандой исполнителей, я бы хотел, чтобы Майк Боун вкратце обрисовал господину Ищенко самые принципиальные моменты, которых надо придерживаться в ходе будущей кампании. Как у нас вообще организованы дела? Давай, Майки, расскажи.
Бородатый, похожий на университетского профессора, одетый с допустимой для преподавателя вуза и недопустимой для дипломата небрежностью, пятидесятилетний мужчина сделал приветственный знак рукой и, не поднимаясь с кресла, принялся говорить хорошо заученный и тысячу раз произнесенный текст.
— Наш позитивный опыт установления демократий в странах с диктаторскими режимами в Сербии и затем в Грузии позволил нам с уверенностью говорить, что мы можем повторить успех и в Украине.
При слове «Украина» Хербст вздрогнул и дважды кивнул, показывая всем и прежде всего сенатору, что не спит и что ему очень интересно.
— Безусловно, мы не забываем, — продолжал Боун, — что наша главная цель не Белоруссия и не Украина, а установление демократии в России.
— В нынешней диктаторской России, — перебил Боуна сенатор. — Мы считаем недопустимыми реваншистские амбиции нового российского руководства. Поэтому цель деятельности моего института, а также организации «Фридом Хаус», представители которой тоже здесь есть, сделать необратимыми процессы разделения стран бывшего СССР, потому как без Украины Россия качественно не представляет из себя мировой державы, и мы, теперь вместе с вами, посол, должны подготовить ряд мероприятий, обеспечивающих установление в Украине истинной демократии. Нами успешно разработана технология смены неугодных режимов путем массовой подготовки агентов влияния через наши некоммерческие и неправительственные организации.
— А, знаю, — ревниво доказывая, что он все же не спит, вскинулся Хербст. — Агенты влияния — это не напрямую купленные шпионы, а люди, чье мировоззрение сформировано по нашему заказу. Они своей деятельностью способны формировать общественное мнение в своей стране… Я слышал об этом, еще студентом.
— Совершенно верно, уважаемый коллега, — кивнул Майк Боун. — Именно так мы провели смену диктаторских режимов в Сербии и Грузии, — он кивнул на сидящих рядом Джейсона и Хэлвисона. — Потому что проведенные нашим институтом семинары стоят втрое дешевле и вдесятеро эффективнее тех старых методов, когда мы втупую подкупали депутатов или кандидатов, которые потом либо проваливались на выборах, либо оказывались недееспособными. Мы должны прекратить делать ставку на вербовку и покупку отдельных людей, как делали ЦРУ в пятидесятые и шестидесятые годы. Теперь активная компонента по подрывной деятельности переходит от ЦРУ к Госдепу. Мы не будем тратить деньги на покупку предателей, настала пора практически легальной подрывной деятельности по свержению неугодных нам режимов. Сейчас фонды финансируют вбрасывание в интересующие нас страны достаточного количества агентов влияния, некой критической массы агитаторов, которые формируют настроения, что при правильном управлении процессами создает эффект, сходный с эффектом заводки микрофона.
Слушатели изобразили непонимание.
— Позвольте объясню, господа. Когда микрофон подносят близко к динамику, раздается свист. Это происходит потому, что звук из динамика попадает в микрофон, усиливается, выходит из динамика, опять идет в микрофон, опять усиливается и так далее. Так до ультразвука. В обществе происходит то же самое. Мы вбрасываем идеи, социологи фиксируют смену настроения, политики узнают от социологов об этой смене и, стремясь заработать очки, начинают пропаганду идей. Таким образом они заражают еще большее количество людей. Это опять фиксируется социологами, их, в свою очередь, опять читают политики, и пошло-поехало. Простой пример: за последние пять лет мы вложили в пропаганду украинского языка около двадцати пяти миллионов долларов. За это время число людей, желающих говорить по-украински, возросло с тридцати до пятидесяти пяти процентов. Социологи фиксируют этот рост, и даже самые промосковские политики, опасаясь идти против ветра, переходят на украинский язык. Такой политик, купленный Кремлем, приезжает в Москву и говорит: «Я вынужден говорить по-украински, иначе потеряю избирателя». Вопрос: зачем Москва его купила? Он бесполезен для них. Зато мы своей методикой даже своего врага превращаем в своего агитатора. Наши методы дешевы и эффективны.
— Можете сказать в конкретных цифрах? — поинтересовался Ищенко.
— Запросто, — кивнул Майк. — Например, семинары по организации мониторинга выборов и информации населения, проведенные нами за два месяца до выборов в Грузии, стоили нам всего сто пятьдесят тысяч долларов. На подготовку молодежного движения «Хмара» мы потратили всего пять миллионов долларов. И семинары, и молодые волки позволили нам провести бархатную революцию роз по отстранению диктатуры Шеварднадзе. Для сравнения: на подкуп кандидатов в грузинский парламент, которые еще неизвестно, прошли бы или нет, мы потратили втрое больше, причем затраты эти стали невозвратными. А вкладываясь в подготовку агентов влияния среди молодежи, готовя наших агитаторов, мы даже в случае неудачи имеем потом сохраняемый задел влияния. Вот вы, господин Ищенко, потратили пятьдесят тысяч долларов на подкуп главы законодательной палаты в Полтаве, чтобы провести там местный закон о поддержке украинского языка, а купленный вами человек проводку этого закона провалил, его заблокировали депутаты от «Партии регионов». И деньги, потраченные на бесполезного депутата, уже не вернуть. А вот господин Джейсон за те же пятьдесят тысяч долларов провел семинар по организации мониторинга выборов, и этого вкупе с другими мероприятиями в Сербии оказалось достаточно, чтобы свалить диктатуру Милошевича. Так что, господин Ищенко, вам надо менять методику работы. Хватит закулисных переговоров и взяток! Истинная демократия проявляется в методике борьбы. Мы перестаем действовать тайно, не делаем ставку на подкуп неверных людей из элиты, с чем успешно боролась российская контрразведка. Теперь мы легализуем методы подрывной деятельности, нынче функции свержения диктатур переходят от ЦРУ, от секретных служб к легальным, к прозрачным фондам. Сегодня мы перестаем делать ставку на элиты, сегодня мы делаем ставку на народы.
— Это очень хорошо, — кивнула Екатерина Чумиченко, — очень. На покупку украинских элит не хватит никаких денег. Пусть эти деньги тратят русские. Мы купим народ, и гораздо дешевле. При этом народ даже ничего не заподозрит.
У Хербста процесс торможения в головном мозге, как и положено, сменился на процесс возбуждения. Он уже больше не хотел спать. Наоборот, все больше закипал, глядя на самоуверенных юнцов, очаровывающих гарную украинскую дивчину. Самодовольство этих петухов, которые повторяли бабенке прописные истины, было беспредельным.
«Подумаешь, сделали революцию в Сербии и Грузии, — размышлял Хербст. — Я пусть офицером, но участвовал в развале целого СССР. Знали бы они, сколько операций я именно по этой методике уже провел в восьмидесятые и девяностые годы!»
— Мы будем тесно сотрудничать, госпожа Чумиченко, — поспешил уверить Майк Боун. — Отныне Украина — наша первостепенная задача, и мы перемещаем все наши главные силы из Грузии и Сербии к вам в Киев.
— А я, в свою очередь, буду рад помочь и оказать помощь вашим фондам, — вставил Хербст.
Тем временем к сенатору тихо приблизился один из помощников и, нагнувшись, что-то прошептал ему на ухо.
— Господа, — подняв руку, сказал Маккейн. — Госсекретарь Лиза Райс уже приехала, только что звонила ее помощница. Госсекретарь Райс желает сперва познакомиться с руководителями фондов, потом она выступит перед ними с коротким спичем, ну а затем мадам Райс хотела бы побеседовать с сенатором, послом и господином Ищенко в уже узком кругу.
Все оживленно поднялись из кресел и, следуя приглашающим жестам сенатора, направились к дверям.
Войдя в соседний холл, Хербст увидел два или три десятка молодых людей. Они стояли кучками, группками и оживленно беседовали. Здесь звучали русская, грузинская и даже знакомая уху Хербста украинская речь.
Хербсту часто доводилось видеть счастливо-возбужденные лица молодых рекрутов идеологической войны, ожидающих от своей активности больших и, главное, скорых дивидендов. Это были лица молодых мужчин и женщин, сделавших свой выбор в пользу американской демократии. Многие из них там, у себя, рисковали свободой.
Умом Хербст был готов ценить это, но природная брезгливость мешала ему. Он никогда не доверял коллаборационистам. Хербст был уверен, что большинством из этих революционеров и революционерок движет не любовь к демократии, а элементарная неудовлетворенная амбициозность, помноженная на алчное желание приобщиться к некой политической ренте. Они, по убеждению Хербста, просто рассчитывали, что Америка поможет им устроить их личную жизнь. Особенно девицы. Уж эти-то были готовы пуститься во все тяжкие, только бы выпрыгнуть на иной уровень материального потребления!
— После победы в Сербии и Грузии мы теперь поедем на Кубу свергать Кастро, — по-английски и явно рассчитывая на то, что ее услышат Майк Боун с сенатором, крикнула девушка в футболке с надписью «Пора». — Мы пошлем на Кубу пятьсот тысяч наших добровольцев из «Фридом Хауса», и все будут в желтых футболках с надписью «От диктатуры — к демократии»!
— Познакомьтесь, посол, это Слободан Ивонарич из нашего сербского отделения «Фридом Хауса», — представлял Боун молодых людей. — Слободан много сделал для организации семинаров по мониторингу выборов. А это Гиви Бикерия, он сделал то же самое, что Слободан, но в Грузии…
— Да, посол, я хотел вас поздравить, — панибратски заговорил Гига Бикерия. — Отличную операцию вы провели с Тузлой! Мне сказали, десяти тысяч долларов хватило для начальника какого-то строительно-монтажного управления в Краснодарском крае, чтобы он дал команду своим экскаваторщикам засыпать пролив между российским берегом и островом Тузлой. Вы сделали на этом огромный скандал и укрепили антироссийские настроения в Украине. Миллионы статей по всему миру, тысячи новостных сюжетов и радиопередач. Если бы за все это платить как за заказуху, не хватило бы бюджета Украины! При этом все знали бы, что за данную новость заплачено. А тут — настоящий международный скандал: Россия хочет отнять у нас Тузлу! И все-все написали бесплатно. Отличная работа, посол. Но скажите, правда ли это стоило десять тысяч, или дороже, а, старина?
— Я не уполномочен обсуждать с вами этот вопрос, — осадил амикошонствующего южанина Хербст. — Такие операции, как Тузла, не могут строиться на одном начальнике строительного треста. Все гораздо сложнее, чем вам кажется.
Хербст знал, что его люди потратили на провокацию с Тузлой более полумиллиона долларов.
— Леди и джентльмены, друзья, государственный секретарь США госпожа Лиза Райс, — громко, по-командирски провозгласил сенатор.
Все мгновенно повернулись в сторону раскрывшейся двустворчатой двери. Смех и разговоры почти сразу стихли.
— Добрый день, господа, рада приветствовать вас, — с еле заметной улыбкой произнесла темнокожая дама. Она была одета в темно-фиолетовый деловой костюм с довольно-таки короткой юбкой, открывающей ее стройные ноги.
Сопровождаемая Маккейном и Майком Боуном, госсекретарь по периметру обошла весь зал, лично поприветствовала каждого молодого представителя, каждому пожала руку и с каждым перекинулась парой-тройкой слов.
— Это обязательно запомнится, — шепнул Хербсту на ухо кто-то из советников Маккейна. — Госпожа госсекретарь правильно делает, что лично беседует с каждым из молодых представителей. Они запомнят этот счастливый момент на всю жизнь и потом будут верно служить делу нашей демократии.
«Руку не будут месяц мыть», — про себя хмыкнул Хербст.
На обход зала у Райс ушло с четверть часа. Потом она встала на небольшом возвышении с микрофоном и, приняв из рук помощницы текст, принялась читать.
Общие слова о решимости молодых людей делать демократию убаюкивали и без того сонного Хербста. На пятнадцатом слове «демократия» он едва не всхрапнул, но, вздрогнув и испугавшись конфуза, встрепенулся, как делают собаки, выйдя из водоема, и, тараща слипающиеся глаза, принялся добросовестно изображать внимательного слушателя.
Но потом стало интереснее. Когда за госсекретарем и за пятью приглашенными Маккейном самыми доверенными лицами, среди которых, разумеется, оказался и Хербст, плотно затворились двери, от общей ничего не значащей риторики госпожи Райс не осталось и следа.
— Мы будем называть вещи своими именами, как принято у разведчиков и врачей, — заявила Лиза, обращаясь к послу. — Трюки с фигурами речи оставим журналистам и пиарщикам из Белого дома. А мы, господа, сейчас простыми словами обозначим наши задачи, нет возражений?
Лиза поверх очков оглядела присутствующих. Убедившись, что возражающих нет, она стала излагать позицию Белого дома. Эта позиция заключалась в том, что стратегическая цель внешней политики США не Украина или Грузия, а Россия. Надо лишить эту страну иллюзий, что она снова может играть какую-то роль на мировой политической арене и быть противовесом и оппонентом США. По данным Министерства юстиции Украины, на 1 января 2004 года в стране зарегистрировано 399 международных организаций, 421 благотворительная организация с международным статусом, 179 структурных ячеек неправительственных общественных организаций зарубежных государств.
Сеть негосударственных организаций на Украине развивается в первую очередь благодаря иностранной денежной помощи. За годы независимости Украины сложился активно действующий институт зарубежных доноров НГО. Бюджеты 90 процентов НГО составляют от 50 до 300 тысяч долларов, тем не менее каждый десятый имеет 500 тысяч долларов и больше. Самые крупные получатели — Международный фонд «Возрождение» и Институт «Открытое общество», подчиненные Джорджу Сосносу.
Таким образом, США уже 15 лет вкладывают более 50 миллионов долларов в год в эту страну. Это хорошие инвестиции. На эти деньги открываются курсы украинского языка, издаются книги по украинский истории в нужном Америке ключе, издаются газеты, листовки, проводятся митинги, семинары, круглые столы, конференции. Сотни украинских политиков съездили на учебу на Запад. США обучает журналистов, ученых, юристов.
— Очень много посеяно в этой стране, — завершила речь Лиза. — Пора пожинать урожай. На выборах президента должен пройти наш кандидат. Раньше считалось, что побеждает на выборах тот, кто лучше проведет выборную кампанию. Некоторые особо умные знают: важно не как проголосовали, а как посчитали. Мы же придумали нечто большее: нам не важно, как проголосовали, как посчитали, главное, воспользоваться выборами как поводом заявить о нарушениях, вывести на улицы людей и взять власть. Это общая схема. Детали вы обсудите без меня. А сейчас сенатор Маккейн скажет вам нечто очень важное.
— Господа, — начал Маккейн взволнованно, — я хочу проинформировать вас, что имел разговор с президентом Бушем. Мы достигли с ним взаимопонимания по вопросу о том, что через четыре года, в две тысячи восьмом году, на выборах президента США я стану единственным кандидатом от Республиканской партии.
— Поздравляем вас, сенатор, — подал голос Хербст.
Среди присутствующих возникло заметное шевеление.
— Мы пока не знаем, кто будет нашими соперниками от демократов, но понимаем, что основным нашим козырем будет внешняя политика. Чем более кризисной ситуация станет в мире, тем легче нам будет сказать американскому народу: не надо менять коней на переправе. Не надо менять республиканцев. Чтобы кризисная ситуация в мире возникла именно в период выборов, мы должны ее обострить. Конечно, не мы сами, а наши союзники. Мы думаем, если бы пара-тройка лидеров постсоветских республик совершили бы в отношении России ряд провокаций, а Россия в ответ напала бы на них, это был бы прекрасный повод закричать на весь мир об имперской России. А сенатор Маккейн явно бы набрал очки в выборной гонке. Для этого нам нужны послушные ребята в этих странах типа Саакашвили. Украина также очень важна. Мы видим, что до выборов еще четыре года, но готовимся к ним сейчас. Президент Украины Кушма не способен совершить провокацию. Поэтому мы принимаем решение о его замене. Пусть так называемый народ его свергнет. Мы же гарантируем ему безопасность. Таким образом, посол, от вашей работы в Украине зависит и судьба Республиканской партии, и судьба преемственности власти в Америке.
— Я осознал все в полной мере. Долгосрочные планы — по мне, — Хербст не без удовольствия вспомнил, что его жизнь распланирована даже не на четыре, а на сорок лет вперед.
— Вам и нам предстоит большая работа, — улыбнулся Маккейн.
— Совместная работа, — подтвердила Райс.
— Майк Боун поедет в Киев вместе с вами, посол, — сообщил Маккейн. — Ваша задача теперь — всемерно оказывать поддержку работе его «Фридом Хауса».
— О’кей, — кивнул Хербст.
Ему сильно захотелось есть, и очень кстати, что им снова предложили переместиться в холл, где тусовались амбициозные революционеры, возглавляемые будущим президентом Украины и его супругой.
Они сидели в уютном ресторанчике на Андреевском спуске.
— Слушай, Коля, — начала Алла разговор, который давно откладывала. — Я вообще-то тут по работе, если ты не забыл. Мне шеф поручил исследовать проблему голодомора тридцатых годов.
— Исследуй, раз поручили. Я-то тут при чем?
— А при том, что ты со своими связями можешь мне помочь найти архивы, документы, познакомить со знающими людьми, экспертами…
— Да чего там знать-то? Большевики насильно забрали хлеб у крестьян, и начался голод. Умерли то ли пять, то ли десять миллионов человек.
— Какой ты скорый… Пять или десять?
— Какая разница? Людей ограбили! Короче, каждый пятый украинец тогда умер с голоду на Восточной Украине.
— А на Западной?
— А Западная тогда в Польше была, там голодомора не было.
— Почему же тогда семьдесят процентов жителей Западной Украины говорят, что голодомор был, а в Восточной Украине так считают только десять процентов жителей? Ведь, по идее, все должно быть наоборот: Восточная Украина должна про голодомор помнить, а Западная про него слышать краем уха. Это ваши же социологи пишут.
— Ну… Хочешь сказать, голодомора не было? Ерунда какая-то. Всем известно, что он был!
— Не так все просто, Коля. Вот какие неувязочки я откопала. Немецкая пропаганда практически не апеллировала к, казалось бы, беспроигрышной теме голодомора. А Геббельс был не дурак! Если бы в голодоморе тридцать третьего года на Украине была вина большевиков, то есть если бы большевики действительно забрали хлеб и этим уморили каждого пятого украинца или хотя бы каждого десятого, то для немцев голодомор был бы божьим даром. Тогда пропагандистской идеей немцев была бы идея освобождения Украины от тех, кто искусственным голодом убил каждого пятого, с призывом к остальным четырем отомстить! И немцам надо было бы просто вспоминать и вспоминать о «голодоморе», тем более что от сорок первого до тридцать третьего всего семь лет прошло. А ведь для психологического воздействия на население использовалось все, что хотя бы теоретически могло найти какой-нибудь отклик среди «замученных большевистским режимом» советских граждан, вызвать ненависть к Советам и недоверие к командованию. Использовался антисемитизм. Здесь же на Андреевском спуске продаются немецкие листовки: «Бей жида-политрука, морда просит кирпича!», «Бери хворостину, гони жида в Палестину». Только в сорок первом году немецкая авиация сбросила на территорию Украины сотни миллионов листовок ста пятидесяти двух разновидностей. И лишь в нескольких проскальзывает тема голодомора — да и то как факт мало кому известный и якобы сознательно замалчивающийся большевиками. Удивительное дело: по заявлению Кушмы, от голода в тридцать второй — тридцать третий годы погибли минимум двадцать процентов населения Украины, а сами украинцы узнали об этом только из геббельсовской пропаганды! После пары-тройки неудачных попыток раздраконить население Украины напоминанием о голоде нацисты поняли: вариант этот проигрышный, и вернулись к более эффективным юдофобским воззваниям. Оставив тему голодомора в наследство Кушме и Ищенко.
— Ну, я за геббельсовскую пропаганду не ответчик, не знаю, почему они об этом не писали.
— А вот еще факт, — нажимала Алла. — Во время войны немцам так и не удалось сформировать ни одной восточноукраинской дивизии. Хотя служили у них разные — и крымские татары, и чеченцы, и западные украинцы, не испытавшие на себе ужасов голодомора, и даже русские-власовцы. А вот «украинцев», прошедших через голод тридцать второго — тридцать третьего годов и, по логике Кушмы, люто ненавидящих коммунистический режим, среди предателей оказалось на удивление мало. Почему? Те, кто пострадал на Украине во время голода, потерял своих близких, почему-то пачками в полицаи не записывались. И вместе с «ненавистными комиссарами, большевиками, командирами, евреями», а также москалями, казахами, узбеками и белорусами шли в бой «за Родину, за Сталина!». Почему?
— Что ты меня допрашиваешь? Не знаю я!
— Вот я и говорю, загадка! Познакомь меня с кем-нибудь, кто эту тему досконально знает, а? Не с пропагандистом кушмовским, который врет про десять миллионов умерших с голоду, а настоящим историком.
— Используешь мое служебное положение, — усмехнулся Николай и крепко обнял девушку.
Принадлежащий Дружинину киевский офис «Крымспецстроя» представлял собой три комнатки в недорогом бизнес-центре на Дегтяревской, в доме, построенном в стиле советского конструктивизма тридцатых годов. В доме этом, специально задуманном как госучреждение, были громадные, хоть в футбол играй, вестибюли, коридоры и широченные лестницы, зато комнатушки маленькие. В одной из этих по сто гривен за квадратный метр арендованных Евгением комнатушек сидела недоучившаяся филолог-переводчица Галочка. Она была и секретаршей, и заместителем Дружинина по общим вопросам одновременно. В другой комнатке, где стоял сейф, был кабинет Евгения Васильевича, а в третьей — так называемой «совещательной», где до поры складывали всякое барахло, старые мониторы, кафельную плитку в пачках по сто штук, сантехнику неизвестно кому и для кого, — среди всего этого хлама иногда сидел приходящий через день сисадмин Коля Королько — лохматый паренек с мутным взглядом невыспавшегося человека.
Дружинин прощал Галочке весь этот беспорядок, может, потому, что она напоминала ему Катеньку…
Катя все время ругала Дружинина, а она любила называть мужа по фамилии, за беспорядок. Но Евгению Васильевичу неожиданно понравилось такое перераспределение ролей. И если в армии, в горах Афгана, он был несгибаемым командиром отделения первого взвода разведроты — сержант, орденоносец, кавалер ордена Красной Звезды, да еще и с медалью «За отвагу», а у себя в стройтресте — был суровым и даже мрачным топ-менеджером, которого одинаково боялись и нерадивые матерщинники-прорабы, и крючкотворы главные бухгалтеры, то дома на Вернадского Дружинин менялся, становясь мягким и послушным исполнителем воли своей нежной Катеньки.
Ах, как они любили, как они обожали Василька! Бывало, Евгений поднимал сына на своей сильной руке под самую люстру в гостиной, и Васечка как бы летал, смешно махая ручонками. А счастливый отец приговаривал: «Герой Советского Союза летчик-космонавт Васечка Дружинин вознесся к звездам и совершил мягкую посадку». Катюша с нескрываемым испугом наблюдала за полетами сына и ворчала на мужа: «Только не урони, только не урони!»
Но Евгений Васильевич не уронил ни разу. Когда улыбчивый малыш Васечка завершал третий или четвертый облет люстры, Дружинин мягко опускал руку, и Вася благополучно «приземлялся» на расстеленное на диване теплое махровое полотенце.
Они часто гуляли вместе. Дружинин специально купил большой «Форд Универсал», чтобы туда помещалась коляска, и они ездили в Битцу. Дружинин счастливо улыбался, когда видел, как у Васечки в глазах отражается голубое весеннее небо. И Катя гордилась, что такого красивого мальчика родила.
— От моих генов, — пытался вставить Евгений.
— Вот и нет, — фыркала Катюша. — Слава богу, Васечка похож на меня и на моего папу в молодости.
Евгений Васильевич не обижался. Он слишком любил Катю. Свою Катю.
Вот и на Галку он никогда не сердился…
— Опять твой Коля всю «совещательную» захламил. Не войти, не сесть, не людей принять, — с порога начал ворчать Дружинин.
— Вы сами не разрешаете старую оргтехнику выбрасывать, — парировала Галина. — Снимите еще одно помещение под склад, тогда и ругайте на здоровье.
Настроение у Дружинина с утра было дерганое. С одной стороны, предстояла не такая уж частая в последнее время и потому радостная встреча с сыном Васильком, но радость эта омрачалась тем обстоятельством, что Евгений Васильевич точно и наверняка знал, зачем приедет сын. Не столько с отцом повидаться, сколько денег просить. И будь обстоятельства иными, Дружинин с радостью бы дал сыну эти деньги, как раньше, сколько бы тот ни попросил. А то он раньше ему не давал? Но теперь, когда произошла катастрофа на крымских стройплощадках, свободных денег у Дружинина не было.
Оттого и нервы шалили. Оттого и на бедную Галочку ни с того ни с сего наехал с утра.
— У тебя хоть кофе и сахар имеются? — примирительно спросил секретаршу Дружинин. — Вася с девушкой своей заехать обещал, угостить сможем?
— Обижаете, Евгений Васильевич, — уже совсем не дуясь на шефа, ответила Галочка. — У нас и покрепче, чем кофе, найдется, после вас с Маратом еще осталось.
Вася приехал почти без опоздания. Это означало, что деньги ему нужны очень-очень. Степень пунктуальности явки на свиданку к родителю определялась у Василия величиною его долгов. Добрые люди говорили Дружинину, что новая Васина любовь требует расходов. Перед ней, Анжелой, он понтуется, готов хоть луну с неба… купить. Простую девчонку удивить можно и походом в ресторан, но Анжела — девушка непростая, из богатой семьи, как ему доложили.
— Не по Сеньке шапку он себе взял, — предупреждали добрые люди.
Вася вошел, окрыленный, в отцовский офис и представил Евгению Васильевичу своего Ангела.
— Анжела… Анжела Тимоченко, — поджав губки, произнесло длинноногое и волоокое семнадцатилетнее дитятко, церемонно протягивая Дружинину руку.
— Ваша мама… — вежливо начал Дружинин.
Однако Вася поспешил перебить отца, восторженно заглядывая в глаза красавице, выпрашивая в ее взоре ответное чувство
— Да, Анжелкина мама — та самая Тимоченко, представляешь, папа!
Галя внесла в кабинет поднос с кофе.
— Папа, почему ты не распорядишься, чтобы Гале поставили «koffe-machine»? — предъявил сын.
— Мы еще с тобой не заработали, сынок, — сдержанно ответил Евгений Васильевич. — А если без шуток и серьезно, сынок, у нас на стройке в Крыму возникли проблемы, и свободных денег сейчас просто нет.
Евгений Васильевич намеренно завел разговор на эту тему. Таким образом он подводил базу под отказ на очевидную просьбу, с которой приехал сын.
— А как у тебя, Васенька, дела? — перевел разговор Дружинин. — Как твои продюсерские прожекты?
— Я, папа, сейчас работаю со звездами первой величины, не с какими-то там «Машками из ресторана», а с настоящими!
«Машками из ресторана» Евгений Васильевич презрительно называл всех современных безголосых певичек, и Вася на слова отца реагировал болезненно. Переживал, что отец с иронией и недоверием относится ко всем начинаниям сына в сфере бизнеса.
— Займись, Васенька, настоящим делом, «Машки из ресторана» — не бизнес. Окончи строительный институт, экономический факультет, цэ дило, а твои концертные туры да съемки клипов, да вечная беготня с рекламой, да с раскруткой на радио и телевидении, где только кокаин да венерические болезни, где одни только наркоманы, это не бизнес, это дерьмо!
Васю ранило такое отношение отца к его занятию, и он очень хотел деньгами и успехом доказать любимому папе, что тот не прав, что в шоу-бизнесе можно заработать такие деньги, что стройбизнес будет отдыхать. Васе даже мечталось, что вот раскрутит он какую-нибудь украинскую звездочку, вроде Брумгильды, выведет ее на уровень Москвы или даже Евровидения, проедет с нею туром по всему миру, заработает кучу денег, да и купит отцу банк… Или половину строительных трестов всей Украины…
Но пока не получалось. Наоборот, на раскрутку каждой новой восходящей потенциальной «Брумгильды» приходилось брать денег у Дружинина-старшего. Вроде как пока в долг. В долг без отдачи.
— Пап, я хотел вообще-то предложить тебе вложиться в наш с Анжелой новый проект, — нервно покашлял в кулачок Вася. — Ты бы дал мне денег немного, деньги, чесслово, стопуд отобьются, я осенью с процентами верну.
Евгению Васильевичу меньше всего хотелось продолжать тему. Отказывать всегда неприятно, особенно сыну. А тут драматизм ситуации усугублялся присутствием его девушки, из-за которой Вася так расфуфырился, так распальцевался.
— А я решил заняться политикой, — неожиданно подмигнув Анжеле, сменил тему Евгений Васильевич. — Вот приму украинское гражданство, да и подамся в стан вашей мамы. Продам свой бизнес в Крыму да и снесу денег в вашу… как ее вашу партию там?
— Блок Тимоченко, — подсказал Вася.
— Во-во, в этот самый блок, — снова хитро подмигнул Анжеле Евгений Васильевич. — Жалко, за мою стройку в Бахчисарае теперь много не дадут, если разве только по шее могут надавать.
— Что? Совсем плохи дела там? — с показным сочувствием спросил Вася.
— Плохи, сын, совсем плохи, — вздохнул Евгений Васильевич. — Слыхал, наверное, про самозахват земель. Так вот мы с нашим строительством в самом эпицентре этих событий оказались, в самой гуще. Того и гляди, нас совсем разорят. Не знаю, кому жаловаться.
— А что дядя Марат тебе советует? — уже по инерции, без интереса поинтересовался Вася.
Он понял, что отец денег сегодня не даст, и потому настроился откланяться.
— Как раз собираюсь к дяде Марату по этому вопросу, — снова вздохнул Евгений Васильевич. — Поеду, что он мне там насоветует.
Повисла неловкая пауза.
— Да, пап, мы, пожалуй, двинем, — поднялся с кресла Вася. — Жаль, конечно, что ты не можешь нам помочь, но мы не пропадем, правда ведь, Анжелка? — нарочито бодро произнес Вася и, приобняв подругу, повлек ее к выходу.
— Звони, сын! — крикнул вдогонку Евгений Васильевич.
У Марата Гельбаха сидел Повлонский.
— Как хорошо, что я вас обоих застал, — воскликнул Евгений Васильевич. — А то совсем приуныл.
— Уныние есть очень тяжкий грех, — с тонкой ироничной улыбкой, глядя поверх очков, сказал Повлонский и протянул руку Евгению Васильевичу.
— А я вот и приехал посоветоваться к друзьям да исповедаться, чтобы не помереть во грехе, — шутливо улыбаясь, пожал протянутую Повлонским руку Дружинин.
— Пить будешь?
На модном столике со стеклянной столешницей стояла распечатанная бутылка любимого Дружининым коньяка «Суворов», рядом лежала деревянная коробка доминиканских сигар.
— Буду, — кивнул Дружинин. — За тем и приехал.
Марат вызвал секретаршу, и та принесла еще один большой шарообразный бокал.
Выпили. Марат чуть пригубил, Повлонский глотнул и, тут же, попыхивая, принялся раскуривать сигару. А Дружинину вдруг захотелось слегка отпустить напряженно-сдавленные нервами тормоза, и он залпом опрокинул в себя весь drink без остатка.
— Ты его как водку пьешь, — заметил Марат. — А ведь «Суворов», даром что приднестровский коньяк, а шестьсот баксов стоит. Сорокалетний…
— Хочу нервы снять, — потряс головой Дружинин. — Тяжело жить стало, ребята.
— Что такое, Женя? Что случилось, родной? — Гельбах взял с блюдечка ломтик лимона и отправил его в рот. — Расскажи, и на душе легче станет, а то, может, и мы с Глебом чем поможем.
— В общем, затеял я в свое время строительство в Крыму, — как заученный урок, с выражением начал Евгений. — После смерти жены… Вы же знаете, что Катя моя трагически погибла… Так вот, после ее смерти решил я, что надо после себя оставить что-то на земле, такое, чтоб на сто лет. Решил построить в Бахчисарае санаторно-оздоровительный комплекс, да еще и с четырехзвездочной гостиницей для коммерческого туризма.
— Прямо так, с бухты-барахты решил? На ровном месте? — недоверчиво поинтересовался Повлонский.
— Конечно, не на ровном месте, — развел руками Дружинин. — Кто ж на такие авантюры с бухты-барахты решается. У меня в Крыму друг есть, мы в армии с ним служили. Он строитель профессиональный, у него строительное управление на тот момент под началом было. Небольшое, но как база для раскрутки годилось. В общем, мы с другом на паях и организовали наш с ним «Крымспецстрой». Он вложился базой. Свой бетонный заводик, пилорамы, автопарк с техникой, прорабы, рабочие, специалисты… А я вложился деньгами, кредитами, ну и влиянием, естественно.
— А как добились разрешения? — спросил Марат.
— А легко, — хмыкнул Дружинин. — Это в первую очередь не коммерческая тургостиница с бассейнами, пляжами да дискотеками, а санаторий для чернобыльцев, понимаете? Такая формулировка сразу понравилась Хоронько и Козленко, они даже Кушме о нашем строительстве как о личных своих достижениях докладывали. И Кушма, между прочим, одобрил.
— Козленко, это который в Симферополе? — уточнил Гельбах.
— Точно, — кивнул Дружинин. — А Хоронько — зам-министра строительства.
— Ну и дальше? — нетерпеливо спросил Повлонский.
— А дальше развернулись мы на полную ширь, сделали все работы нулевого цикла, решили вопросы врезок и коммуникаций, начали уже коробки возводить, и тут…
— Что? — уставился на него Гельбах.
— И тут начались беспорядки, — всплеснул руками Дружинин.
— Видали мы по телевизору, — сочувственно вздохнул Повловский. — Попал ты, брат.
— Ну, банк меня пока за кредиты не душит, — кивнул Евгений Васильевич. — Но ведь стройка стоит, и неизвестно, продолжится ли вообще. Ведь там, где должна была быть гостиница, теперь сарайчики рейдеров. Они из моего же материала построили, они ведь теперь там живут!
— И что собираешься делать? — спросил Марат.
— Собираюсь вложиться в будущую власть, чтобы с приходом новой администрации не только вернуть отобранное, но и завершить начатое дело, — твердо заявил Евгений Васильевич.
— И на кого собираешься поставить? — налил еще по одной Марат.
— Думал, вы мне подскажете, — дипломатично ответил Дружинин.
— Мы подскажем, — не сговариваясь, в голос отозвались Повлонский с Гельбахом и рассмеялись, переглянувшись.
— Тут вот какое дело, — начал Повлонский. — Ты не знаешь, наверное, но нас с Маратом откомандировали из Кремля помогать премьер-министру Янушевичу на выборах. Он и победит. Мы тебя к нему заведем. Но охотников денег дать много, а вот дельный совет иной раз больше стоит.
— Да я в этом не разбираюсь, какие советы дать могу?
— А мы с Маратом на что? Мы тебе скажем, какой ему совет посоветовать.
— А почему сами ему этот совет не посоветуете?
— Не все он готов услышать от нас, и не все можем сказать ему мы. Мы с Маратом понимаем, что Янушевич легко может проиграть. А чтобы он выиграл, ему надо сделать радикальные шаги. Но если мы посоветуем ему эти шаги, он нас выгонит, вот и все. Более того, как бы от нас ты тоже зайти не можешь, иначе он поймет, что мы тебя подучили. Мы тебя через депутата Сидоренко выведем на шефа его охраны — Николая Козака. Попросишь его о встрече с Янушевичем. А дальше расскажешь ему вот что…
— Давай, вылетай в Киев, — почти крикнул Дружинин в трубку, хотя связь с Торонто работала отлично и не было необходимости кричать или вообще повышать голос. Ксендзюк на том конце эфира в своей далекой Канаде все распрекрасно слышал.
— Что? Есть зацепка по нашим делам? — поинтересовался Павло.
— Ты что там, жрешь, что ли? — снова недовольно заорал Дружинин. — Чего там? Жуешь?
— Сало с борщом жру, — засмеялся Ксендзюк. — Я зараз, тильки борщ з салом доїм і відразу негайно поїду в аеропорт летіти до Київа, а как дожру, так до аеропорту пиду и вилечу.
— Хватит глумиться, — уже спокойнее произнес Дружинин. — Я согласен на все твои авантюры с этими консервами, мне деньги нужны.
— Усим гроши трэба, — хмыкнул Павло Ксендзюк.
— Ну так прилетишь? — спросил Дружинин.
— Прилечу, жди, — ответил друг.
На пороге редакции Алла столкнулась с Леной Асланян.
— Ой, Алка! Ты будто с Мальдивских островов приехала, а не из командировки, ей-богу! — всплеснула руками Лена. — Наверное, хорошего любовника завела? Две недели в Киеве достаточный срок!
— Потом все расскажу, — отмахнулась Алла. — Мне главный на одиннадцать аудиенцию назначил, а сейчас уже четверть двенадцатого. Я в пробках застряла, опаздываю, так что потом поболтаем.
Но главный и сам на сорок минут опоздал, звонил секретарю из машины по мобильному, сказал, что плотно стоит в пробке на Профсоюзной, так что Алла Лисовская могла не беспокоиться и даже позлорадствовать.
— А я в Киеве совсем бросила курить, — призналась Алла Ленке Асланян, когда они вышли на заднюю лестницу, куда по редакционному распорядку, словно индейцев в резервацию, выдавили курильщиц.
— Ладно брехать-то, — перебила Ленка. — Расскажи лучше про мужичков. Как там, роман у тебя был?
— Не знаю, — пожала плечами Алла.
— Что значит «не знаю»? Не помнишь, спала с мужиком или нет? Пьяная, что ли, была?
— Влюбилась я, Ленка, вот что, — вздохнула Алла.
— Ой, — всплеснула руками Лена Асланян. — Расскажи, подруга!
— Сегодня вечером не могу, — Алла загасила о бортик металлической урны сигарету. — Сегодня надо лечь пораньше, чтоб выспаться, а завтра давай сходим в «Галерею», там расскажу подробно.
— Лучше в «Эль-Гаучо», — возразила Ленка. — Там так стильно! Я в прошлый раз за соседним столиком с Борисом Моисеевым сидела, представляешь!
Главный встретил радушно.
— Твои материалы мы девять раз на полосы ставили, читала?
— По Интернету видела, — кивнула Алла. — В Киеве нашей газеты не достать, если только в посольстве.
— Я как раз про твою киевскую командировку хотел с тобой поговорить, — главный выдвинул средний ящик старомодного письменного стола и таинственно заглянул в его недра, словно у него там были сокровища. — Я вчера был на встрече с журналистами в Администрации президента, и мне удалось там узнать кое-что интересное.
— Я вся внимание, — отчего-то по-школьному, озорно захлопав ресничками, отозвалась Алла.
— Ты там что, в Киеве, влюбилась? — С тихим изумлением главный поглядел на свою лучшую корреспондентку. — Странная какая-то вернулась.
— А я думала, незаметно, — Алла кокетливо поправила прическу и выпрямила спину.
— Ладно, короче. Разговаривал я с одним из наших главных идеологов в Администрации. В общем, хорошо бы послать тебя в Киев еще на месяцок, туда теперь Повлонского с Гельбахом отправили. Там интересная предвыборная тусня начинается, ты, наверное, в курсе.
— Слыхала кой-чего, — кивнула Алла. — Вся Украина, затаив дыхание, ждет, на кого в Москве ставки сделают, чтобы, как в хорошем тотализаторе, сразу поставить на другого.
— Наш на Янушевича упор делает, потому Повлонского с Гельбахом послали, — главный опять заглянул в ящик стола.
— Слушай, что у тебя там? Наркотики или книги из библиотеки Ивана Грозного? — поинтересовалась Алла. — На что ты там смотришь?
— Да сигары там у меня, на день рождения мне Гусин из «МК» подарил. Теперь не знаю, курить или не курить? Все, пошутили, и хватит! — Главный сделал серьезное лицо. — Итак, я хочу, чтобы ты еще минимум на месяц поехала в Киев, командировку сегодня же выпишу и скажу Вере Георгиевне, чтобы тебе дали аванс тысячи четыре евро. Надеюсь, хватит? Киев ведь не такой дорогой, как Париж, да и за такую красивую корреспондентку там, наверное, везде кавалеры в очередь стоят счета ей оплатить?
— Ладно, поеду, согласна, — вздохнула Алла. — Хотела сама о командировке тебя просить, да ты меня упредил.
— Связь по мэйлу, как обычно, — вытащил наконец сигару главный. — Задание буду корректировать после каждого твоего материала, поняла?
— Поняла, — кивнула Алла.
На террасе самой дорогой гостиницы Ялты «Ореанда» было необычайно пусто. Но тот, кто бы подумал, что все дело в февральском межсезонье, серьезно ошибся бы. После выхода на экраны СССР фильма «Асса», действие которого происходит именно в прекрасной зимней Ялте, у советской элиты ненадолго вошло в привычку приезжать на берег Черного моря зимой. СССР давно уже нет, «новые русские» научились проводить зимние выходные в Куршевелях и Давосах, а «новые украинцы» по советской привычке на пару-тройку дней подтянулись в Ялту. Гостей и в городе, и в самой гостинице «Ореанда» было достаточно, но служба безпеки премьер-министра постаралась сделать так, чтобы Виктора Федоровича Янушевича не изволили беспокоить.
Виктор Федорович сидел в большом кресле и дивился на шикарный интерьер ресторана. Ему это было чуждо и противно. До сих пор он не мог привыкнуть к роскоши. Вся его жизнь прошла среди окурков, битых бутылок, машинного масла, запаха бензина, пота и мочи, бетона, среди красных пьяных рож и огромных кулачищ, а тут… «салфет вашей милости», «аллюры, велюры и тужуры»… А он родился в месте, которое зовут Раздоловка, самое помойное место в поселке Енакиево, самом грязном месте индустриального Донбасса. Мать померла, когда ему было два года, отец отдал Витьку бабушке, а сам в этом же доме зажил с другой тетей.
Каждый день после работы металлург Янушевич-старший покупал свои «законные поллитра беленькой» и устраивался с дружками на лавочке. Витя рано повзрослел. Уже лет в шесть он знал, откуда берутся дети, и даже пару раз видел, как их делают дядя и тети, гуляющие по кустам после кино в клубе.
Бабушка за ним не следила, и он рос дворовой шпаной, которая жила по своим законам. Много в Раздоловке проживало бывших уголовников, которые любили рассказывать ребятам о «понятиях», по которым живет зона. А пацанва слушала авторитетов, развесив уши. Лет с десяти Витек ходил со всеми драться район на район, школа на школу, а потом и просто бить заезжих «мальчиков со скрипочками».
После школы Витек пошел в шахтерский техникум, как все ребята, и наверное, стал бы обычным шахтером, как все, и спился бы в сорок лет, если бы не неприятный случай. Однажды вечером гуляли с другом в поисках девчонок, а нарвались на пьяного штриха, который сам же их обматерил за то, что его толкнули плечом, назвал обидным словом «козлы», а за это по понятиям надо отвечать… Дали ему пару раз по печени, сняли часы и сказали: «Слышь, дядя, завтра придешь сюда за часами и извинишься, когда трезвый будешь, подумаем, чем за базар ответишь». А на следующий день штрих привел ментов… Понятия есть понятия. Дружок был старше Витьки, если он — главный, ему за грабеж трубить лет пять-семь. А Витек — малолеток, дадут года два, не больше, и то потом скостят.
Короче, по-пацански поступил Витек — все на себя взял. За что и в зоне была ему уважуха. Но больше он туда возвращаться не желал — хватило. По-молодости кажется — ерунда, отсидел, и все. А вышел — на работу не устроиться, все вокруг косо смотрят. Сколько раз проклинал себя Виктор, уже когда начал делать карьеру, за эту бурную шальную молодость. И вот сейчас пишут ищенковские газеты, разносят бабушки слухи, что сидел, мол, Янушевич, за изнасилование. Какое там! Ему в Енакиево любая баба просто так давала уже в восемнадцать лет! По дурости он сидел, а не по изнасилованию.
Особенно раздражало, что всякая шваль ему стала судимостью этой в морду тыкать. Завелся как-то у его Зинки новый хахаль. Витек, понятное дело, подошел и сказал:
— Увижу — морду набью.
А тот ему в ответ:
— А я сейчас пойду к участковому и скажу, что ты меня ударил. Кому поверят: мне или тебе — уголовнику? Еще раз сядешь.
И пришлось ведь отступиться от Зинки… На зону точно не хотелось, ведь за рецидив больше дают. Но как увидел хахаля еще раз с Зинкой, да ухмылочку его поганенькую, да рубашечку его беленькую, не удержался и вмазал. Если все равно нажалуется участковому, то пусть уж за дело… Сколько морд набил в жизни Витек, сколько ребер переломал… Если за все сидеть — жизни не хватит. Но тут другой случай: тут знал, гнида потерпевший, место его уязвимое, наличную судимость… И сел Витек второй раз. Правда, опять быстро выпустили по амнистии. Но третий раз точно нельзя — тут уж никакой амнистии не будет, упекут за что угодно на десять лет, и прощай, жизнь.
Устроился Витька на завод сварщиком, потом на автобазу электриком. Однажды произошел смешной случай. В КПСС стали звать рабочих. Там ведь квоты: на каждого принятого в партию инженера должно приходиться по трое работяг. Инженеры-то не могут вступить, по квоте мест нет, а рабочих зазывают. Позвали и Виктора. А он — судимый я, мол…
Тут завгар и говорит:
— Дело поправимо. Судимости твои снимем, я летчик, служил в одном полку с Героем Советского Союза космонавтом Береговым, депутатом Верховного Совета СССР. Письмо ему напишешь, а я с ним договорюсь…
Не подвел завгар: через месяца три пришло от Берегового в местный суд разгромное письмо. Дескать, что за ерунда, парень рос без родителей, оступился, но нашел силы исправиться, стремится в партию, а его не пускают. Найдите возможность снять судимости! Быстро пересмотрели дела. А чего там пересматривать? Ведь и в первом, и во втором случае все держалось на показаниях свидетелей и потерпевших — ясно дело, мальца оговорили. Поэтому за отсутствием состава преступления судимости погасили. Какой тяжкий груз свалился с души у Виктора Федоровича!
С тех пор карьера его пошла как по маслу. Каждые несколько лет — новая должность. Стал директором автобазы, затем директором ремонтного предприятия, депутатом местного совета, к моменту развала Союза всем транспортом в Донбассе он уже командовал, медали имел как отличник отрасли. И с прежними директорами, и с новыми владельцами предприятий, и с партэлитой, и со «спортсменами» у Виктора Федоровича были прекрасные отношения. Донецких называют бандитами, но это от незнания дела. Бандиты разные бывают. Есть «синие» — уголовники из матерой среды, воры в законе, «положенцы» и «смотрящие». Есть «афганцы». А есть «спортсмены».
Спортивная жизнь боксера или борца на ринге заканчивается в тридцать лет, а дальше не идти же баранку крутить. Надо в бизнес двигать, а бизнес хотят крышевать «синие» или «афганцы». А «спортсмены» тоже не лыком шиты — в обиду себя не давали. Не только защищались, но и сами активно предлагали «крышу» другим бизнесменам. Потом установили связи с такими же околоспортивными группировками из России, чтоб легче было вместе противостоять «синим» ворам и «афганцам».
В Донецке был футбольный клуб «Шахтер», вокруг него группировались «спортсмены». Они взяли под контроль весь Донбасс, вели между собой разборки и перестрелки, в которые сам Виктор Федорович не очень вникал. А вот когда его друг, депутат облсовета Колесник познакомил с Ринатом Ахматовым, тоже своим другом детства, и представил Рината как владельца всего в Донбассе, Виктор Федорович от дружбы не отказался, более того, стал политическим лицом «донецких». Сначала стал вице-губернатором, потом губернатором, а потом донецкие купили ему должность премьер-министра. Не было никого на всей Украине богаче и влиятельнее их.
«Ореанда» принадлежала русским, так называемой «московской лужниковской группировке», тоже из бывших спортсменов, начинавших движение от московского стадиона «Лужники». Представители группы сидели в Госдуме России, рулили московскими банками, торговыми центрами и футбольными командами. Все счета братвы находились в прибалтийских банках, а дальше концы терялись в офшорах. Группировка пустила корни и на Украине: пара рынков в Харькове, пяток гостиниц в Киеве, десяток энергических компаний… А Ялта принадлежала им почти целиком.
Они избрали своего мэра, приватизировали земли и гостиницы, начали вкладывать деньги в восстановление курорта. Известная блатная поговорка «куплю «Волгу», пошью костюм с отливом и — в Ялту!» вызывала у лужниковцев смутную уверенность, что народ, ошалевший от свободы и съездивший в Турцию в четырнадцатый раз, в конце концов вернется в родные пенаты. Крым вообще и Ялта в частности возродятся. Потому и вваливали лужниковские в Ялту денег больше, чем весь украинский государственный бюджет.
Смотрящим от лужниковских на Украине был Макс Курицын, в блатном мире больше известный под кличками Макс Харьковский или Макс Бесноватый. В начале девяностых он являл собой классического героя анекдотов про «новых русских»: малиновый пиджак, болты на пальцах, пудовая золотая цепь на шее. «Сначала бьет, потом разговаривает», — говорили про Макса среди братвы.
Удивительно, как ему удалось выжить в девяностые с его характером. Бывало, в хорошем настроении сидя в ресторане, он швырял в зал пачки долларов, тысяч по десять. Мог выбросить за вечер миллион и потешался, глядя, как посетители ползают под столами и рвут друг у друга из рук зеленые бумажки. В плохом настроении, например, проигравшись в казино, Макс мог выгнать из зала всех посетителей и до смерти избить препятствующего ему охранника. Но сегодня Максим Курицын считался респектабельным бизнесменом, радушным хозяином, принимающим высокопоставленных гостей. Вышколенные строгим Курицыным официантки рядами стояли в ресторане «Ореанда», правда, на достаточно большом расстоянии, чтобы не мешать разговору, и готовы были лететь навстречу каждому взгляду гостей.
Виктор Федорович прибыл на отдых с самыми преданными людьми — Владимиром Клюквиным, хозяином завода в Донбассе, производящего двадцать процентов мировых подшипников, и Эдуардом Прудником, бывшим спортсменом, а сегодня владельцем телеканалов — помощником Янушевича по политическим вопросам. Премьер-министр восседал в большом кресле и недовольно ковырял вилкой в зубах, разглядывая шикарный интерьер гостиницы.
— Да… Мы добываем сталь, производим уголь, а потом из этого делают всякое говно, — с философским видом произнес он.
— Виктор Федорович, хозяин обидится, — кивнул в сторону подходящего к столу Курицына Прудник.
— Ну… — Янушевич поднял вверх стопку водки, — за хозяина этого дома! За тебя, Максим Николаевич!
— Спасибо, Виктор Федорович, — мощным басом гоготнул Курицын, садясь в кресло. — Очень приятны нам ваши слова! Разрешите алаверды: за будущего президента Украины! За вас, Виктор Федорович!
Прудник и Клюквин энергично закивали и чокнулись.
— До этого еще дожить надо, — довольно улыбнулся Янушевич, цепляя с тарелки блин с черной икрой.
— Да какие могут быть вопросы! Все уже решено! Мне вчера звонил Медвешук, сказал, что Кушма поручил ему заниматься вашей кампанией.
— Этот интриган нам придумает кампанию, — вскинулся Прудник. — С тех пор как он возглавил Администрацию нашего президента, его лисья хитрость не знает удержу. Без него обойдемся!
— Упаси нас бог от таких помощничков, — подтвердил Янушевич.
— Нам главное, чтоб никто не мешал, — подал голос Клюквин. — Ни от кого помощи не надо. Все, что нужно, у нас есть — деньги, люди, СМИ, власть. А чего нет, то докупим.
— Что же, и от меня помощь не примете? — лукаво поинтересовался Курицын.
— Ты деньги-то побереги. В Ялту вкладывай. Пусть народ видит, что жизнь налаживается. Вот твоя лучшая помощь! — ответил Янушевич.
— Да я не насчет денег, есть другая задумка. Приезжали вчера ко мне из Москвы пиарщики кремлевские Повлонский и Гельбах. Говорят, давай, Макс, открывай в Киеве «Русский дом», большое представительство всех русских компаний, с рестораном, клубными картами. А мы, говорит, к тебе на открытие президента России привезем. А он заодно и Янушевича поддержит. Но не в прямую, а просто они вместе ленточки будут резать. Вот я и интересуюсь: вкладывать мне бабки в «Русский дом» или фиг с ним?
— Ну, если такое дело, тогда надо. Давай вкладывай, символизируй, так сказать, русско-украинскую дружбу… — отрезал Янушевич. — Мне-то по фигу, президент российский и так в мою поддержку приедет, уже договорено, а вот ты лишний раз с ним рядом потрешься, тебе польза будет. Так что это не мне от тебя помощь, а тебе от меня…
Курицын слегка оскалился, но затем быстро придумал, как выкрутиться.
— Насчет помощи, я же не про то. Мы же в «Русском доме» весь русский бизнес соберем, что на Украине работает. Все платить будут за вашу кампанию.
— Мы за себя сами заплатить можем, — возразил Клюквин. — Главное, не мешали бы нам.
— Мое дело — предложить, — насупился Курицын. — Чем завтра думаете заняться?
— В Массандру съездим, в подвалы. Данила Леонидович хвастал, что там вино пил стопятидесятилетнее. Надо попробовать. Чем мы хуже? — отозвался Янушевич.
В рядах официантов произошло шевеление, вызванное тем, что шеф охраны Янушевича Николай Козак направился к столу высокопоставленных гостей.
— Виктор Федорович, помните, я вам говорил про Дружинина? Он сейчас в Крыму, в Ялте. Может, пригласите его к столу? Я позвоню, и он здесь через двадцать минут будет.
— А он знает, что я уже здесь?
— Знает, ему кто-то доложил уже. Вот он и позвонил мне.
— А, черт, отдохнуть спокойно не дадут. Но отказывать неудобно. Звони, пусть едет. — Янушевич посмотрел на гостей. — Щас еще один приедет помощь предлагать.
— Все хотят поставить на фаворита, это понятно, — развел руками Прудник. — Беспроигрышная ставка.
Официанты принесли суп, солидные мужчины чокнулись с тостом «За нас и за Донбасс!» и принялись за уху из свежей черноморской рыбы.
Дружинин появился быстрее, чем ожидалось. Он вошел в сопровождении Козака и вежливо поздоровался, подойдя к столу.
— Евгений Васильевич Дружинин, — представил гостя Козак.
— Ну, он, как и мы, в представлении не нуждается. Газеты читаем, телевизор смотрим. Правда, лично еще не приходилось встречаться. Рад знакомству, — протянул ему руку Курицын, будто Дружинин приехал к нему.
На самом деле встречаться и общаться с Максом Бесноватым, которого Дружинин считал тупым бандюганом, не добитым в девяностые, не входило в его планы. Он, не глядя на Курицына, пожал протянутую руку и сел напротив Янушевича.
— Виктор Федорович, не буду занимать ваше время, я по поводу вашей выборной кампании…
Дружинин хотел произвести на Янушевича впечатление человека делового и конкретного, не болтающего лишнего, поэтому оглянулся, как бы спрашивая, всем ли здесь можно доверять.
— Все уже знают, что вы будете выдвигаться в президенты и что единственный ваш конкурент — это выигравший выборы в Верховную раду Ищенко. На чем он набирает очки? На том, что критикует власть. Таким образом, у людей в головах складывается повестка дня, альтернатива, простой выбор: быть «за власть» или «против власти»? Давайте будем честными: в этой стране, где президент имеет рейтинг пять процентов, где половина девушек работает проститутками в Москве, а половина мужиков строит дачи «новым русским» в Подмосковье, быть на стороне власти — значит верно проиграть! А быть против такой власти — выиграть. И Ищенко выиграет выборы, если будет сохранена повестка дня: «власть или оппозиция».
Присутствующие вели себя по-разному. Козак ловил каждое слово и кивал. Янушевич по-бычьи нагнул голову и сморщил лоб. Курицын таращил глаза, а Прудник ухмылялся во всю рожу. Определить, какое впечатление производит его речь, Дружинин затруднялся и поэтому решил выкладывать все до конца.
— Виктор Федорович, если альтернатива «власть или оппозиция» останется, то, чтобы выиграть, надо быть на стороне оппозиции. Если процесс не остановить, его надо возглавить. Я думаю, лучшим ходом, лучшим началом вашей избирательной кампании будет ваша отставка с поста премьер-министра. Судите сами: вы тут же становитесь главным оппозиционером, про Ищенко все забывают! Кушма срочно ищет другого кандидата, выставляет какого-нибудь картонного клоуна, который при поддержке Кушмы наберет пятнадцать процентов, не более. Вы наберете сорок процентов за счет Восточной Украины, Ищенко — тридцать процентов за счет Западной, еще десять процентов возьмет коммунист. Во втором туре кушмовский кандидат и коммунист поддерживают вас, и вы спокойно выигрываете у Ищенко. Все как по нотам! Главное, поймите: поддержка Кушмы вам сейчас ничего не дает. Она в минус только идет. Нахождение во власти ваше тоже идет в минус — ответственность за все. А как главный оппозиционер вы набираете вес — Ищенко будет неинтересен, все будут ставить на вас. — Дружинин замолчал.
Гости смотрели на Янушевича, пытаясь понять, как оценить сказанное.
— Спасибо… э… — наконец произнес Янушевич.
— Евгений Васильевич, — подсказал Козак.
— Да, Евгений Васильевич, — Янушевич взглянул на помощников. — Что думаете?
— Я думаю, — начал Клюквин, — что Евгений Васильевич преувеличивает опасность Ищенко. Трюк, который он предлагает, выглядит интересно, но, я думаю, мы в силах победить в первом туре и без этих фокусов.
Дружинин был готов к такому возражению.
— Без фокусов ни у кого никогда не получалось. Украина — это окраина России, сюда все доходит медленно, будем честными. Здесь до сих пор еще СССР сохранился. Поэтому надо пользоваться нашим опытом. Когда в девяносто пятом у Ельцина был рейтинг восемь процентов, как у вашего Кушмы, разве он пошел один на один против Зюганова? Специально был придуман Лебедь, который потом, во втором туре, слил Ельцину голоса. Это же элементарно!
— Вы, конечно, извините, — вмешался Прудник, — но сколько времени вы работаете в Украине?
— Какое это имеет значение? — разозлился Дружинин. — Можно подумать, какой-нибудь дед Опанас, который живет тут всю жизнь, придумает вам лучшую стратегию выборной кампании?!
— И все же надо знать местную специфику, — повысил голос Прудник.
— Я подумаю над вашим предложением, — неожиданно произнес Янушевич. — Это все, Евгений Васильевич, что вы хотели сказать?
— В общем, да…
— Ну, я посоветуюсь тут.
Дружинин понял, что аудиенция окончена, и отодвинул стул.
— Спасибо, что выслушали. Надеюсь, окажусь полезен. У меня еще есть идеи… Хорошо, не буду вам мешать. — Он махнул рукой и двинулся к выходу.
Козак догнал его, шепнул:
— Подожди, узнаю реакцию, будь неподалеку.
— Во, мля, — первым молчание нарушил Курицын. — А вы говорите, деньги предлагать придет. Афганец хренов.
— Этот еще хуже! Советы дает, денег даже жалеет, — возмутился Прудник. — Ты видал, че он говорит, что проигрыш неизбежен.
— Да, неизбежен, если всякий москаль со своими советами будет лезть. У нас одна проблема в кампании — помощники добровольные! — продолжил мысль Клюквин.
— А что он про Украину сказал? Нет, вы слышали?!
Козак понял: если Янушевич будет молчать, а этих ребят не остановить, то через пять минут Дружинина объявят самым главным врагом рода человеческого. Он решил прервать начинающееся групповое изнасилование в отсутствие жертвы.
— Нехорошо получилось, Виктор Федорович. Мы едим, а его даже за стол не посадили. А ведь человек-то уважаемый, только в Крым двадцать миллионов долларов инвестирует. Для чернобыльцев пансионат с новейшим оборудованием строит… Да и в России у него связи в президентском окружении…
— У Виктора Федоровича тоже связи в президентском окружении, — хохотнул Курицын. — Обидели самого Женю Дружинина! Надо же. А че, он в натуре х… ботает? Он Виктора Федоровича своим предложением не обидел, что ли?
— Я в политике не разбираюсь, но с людьми надо по-человечески, — буркнул Козак.
— А не разбираешься, так и молчи! — вдруг гаркнул Янушевич.
— Я, Виктор Федорович, пойду займусь своими прямыми обязанностями, — быстро среагировал Козак.
Николай вышел на улицу и пошел к набережной. Там возле большой пальмы его ждал Дружинин.
— Ну что? Плохо? Вижу, что плохо…
— Не готовы они воспринять все, но… Жизнь научит. И еще в следующий раз давай я тебе дам пару советов перед разговором. Не надо, например, на Украину наезжать такими словами про то, что все дивчины проститутками в Москве работают, и еще…
— А что, будет следующий раз?
— Будет, я обещаю!
— Господин Хербст? Это Ищенко. Да-да, Ищенко. Я бы хотел, чтобы вы доложили о моем звонке госпоже Райс. Да, срочно, именно срочно. Когда мы встречались с ней последний раз, она сказала, что важнейшие шаги я должен согласовывать с ней. Сейчас именно такая ситуация.
Американский посол на другом конце трубки пришел в замешательство. Даже он не мог соединиться с Лизой Райс, когда ему захочется, тем более какой-то абориген, кандидат в президенты, а не президент заштатной страны.
— Пан Ищенко, я тоже получил от госпожи Райс инструкции помогать вам советом в рамках моей компетенции. Если вы расскажете мне в чем дело, я постараюсь быть вам полезен прямо сейчас. Райт нау.
— Мне кажется, этот вопрос, господин Хербст, мне надо решать с ней. Впрочем, она все равно вас спросит. У меня сейчас переговоры с крымскими татарами. Они обещают поддержку в обмен на независимость Крыма. Вы понимаете, я не могу им такое обещать. Поэтому…
— Почему вы не можете это обещать, я не понимаю?
— Вы имеете в виду, господин Хербст, что пообещать можно все, а выполнять необязательно… Но дело в том, что, по моим данным, крымские татары имеют отряды боевиков-террористов, которые в случае невыполнения моего обещания найдут способы заставить их выполнять. Они принудят не только меня, но и украинский народ. Так же, как это делают чеченцы в России. Поэтому…
— Пан Ищенко, этот вопрос в моей компетенции, и не нужно тревожить мелочами госпожу госсекретаря. Позиция моего государства состоит в том, что Крым не должен принадлежать России. А принадлежит ли он крымским татарам, Турции, Украине… нам все равно. Это честный ответ.
— Да, но мне не все равно! И украинскому народу не все равно, кому принадлежит Крым!
— Скажите, пан Ищенко, вы хорошо помните план вашей предвыборной кампании, который мы согласовывали в Вашингтоне? Чтобы мы могли обвинить Янушевича в масштабных фальсификациях, вывести людей на площади и захватить власть, разрыв между вами и Янушевичем должен быть минимальным, три-пять процентов. Значит, вам нужен каждый процент, каждый голос. Следовательно, чтобы получить власть над всей Украиной, вы должны пожертвовать ее частью, причем худшей частью, которая и так вам не принадлежит, которая всегда будет вам мешать. Вы никогда не справитесь с русскими в Крыму. Отдайте их татарам, они сделают все лучше вас. Вы играете в шахматы, господин Ищенко? Часто нужно отдать пешку, чтобы получить ферзя. Крым — это пешка. Отдадите его — получите все.
— Но как же целостность государства??? Я не могу…
— Еще минута, пан Ищенко, и я начну думать, что мы поставили не на того. Вы слишком долго думаете, впрочем, как и все в этой стране.
Ищенко прошиб холодный пот. Он хотел что-то сказать, но язык не слушался, а мысли путались. В конце концов на автомате он выкрикнул: «Есть!» — и выключил секретную мобилку. Пока Ищенко шел к кабинету, он десять раз проклял себя за то, что вел себя как дурак и нес чушь. Пока собирался с мыслями перед дверью, услышал, что гости оживленно беседуют и даже хохочут.
— Я вижу, вы тут уже нашли общий язык, — сказал он, улыбаясь, и сел на свое место во главе стола. — Я подумал и принял решение. Я готов обещать вам независимость.
Паращенко и Тимоченко одновременно звякнули чайными ложками и уставились на Ищенко. Мустафа Шамилев оставался единственным человеком в кабинете, на кого сказанное не произвело впечатления.
— Пан Ищенко, если вы решили, что ми идиот и нас можно надут, это не тот случай.
— Какие гарантии вам нужны? Вот пан Паращенко, пани Тимоченко, ваши люди, которые здесь присутствуют, все слышат мои слова… и…
— Этих людей мало, пан Ищенко. Надо, чтобы эти слова услышал мой народ. Мы хатим, чтобы вы абратились с аткрытым письмом к крымско-татарскому народу. Прямо сейчас, до выборов.
— Что это дает вам? — воскликнул Ищенко.
— Это оттолкнет крымских русских, — добавила Тимоченко.
— Русских вам и так не взять, мы это обсуждали, — парировал Шамилев. — А что касается официального письма, это всем моим современникам и потомкам гарантия и наказ сделат так, чтобы вы свое обещание выполнили. Вам придется эта сделат после публичного абращения, потому что невыполнение будет таким плевком в душа маего народа, который он не выдержит. Об нас и так часто вытирали ноги. Панимаете, наше чувство национального дастоинства сильно обострено… Вы панимаете, о чем я говорю?
— Да, я, кажется, понимаю, — мрачно произнес Ищенко. — Вы получите требуемую бумагу.
Контрагенты поднялись из-за стола почти одновременно и скрепили договор рукопожатием.
Гости вышли на улицу и погрузились в большой джип. Шамилев достал телефон.
— Переговоры прашли успешно… Да, он все пообещал. Откуда вы уже знаете? А… Так это он вам звонил во время переговоров! Спасиба, что дали ему ценный савет.
Алла тоже, как какая-нибудь провинциальная студентка, полагала, что директор Института проблем современной политологии Марат Гельбах должен сидеть в солидном здании вроде высотки МИДа или монструозной «сталинки» Госплана и Госснаба в Охотном Ряду. Но оказалось, что пресловутый Институт проблем современной политологии помещался в небольшом офисе на улице Малая Полянка и представлял собой совсем не то, что в обыденном сознании связывается со словом «институт», когда сразу воображаешь себе этажи, лестницы и коридоры, заполненные снующими сотрудниками. Зато, вроде как в компенсацию за испытанное разочарование, хозяин — директор института, Марат Гельбах, напоил Аллу Лисовскую превосходным кофе.
Как только необходимые политесы были соблюдены и все дежурные бла-бла-бла про природу и погоду были сказаны, Алла пошла в атаку.
— Про вас и Глеба Повлонского пишут, что вы посланы в Киев некими проводниками воли Кремля на будущих президентских выборах в Украине и являетесь кем-то вроде теневых послов, причем более полномочных и более доверенных Кремлю, нежели господин Черноморов. Это правда?
— Не для протокола. Нас с Повлонским в Украине никто не слушает. Попробовали мы Янушевичу дельную идею закинуть через одного бизнесмена — Дружинина, хотели посмотреть реакцию. Ничего не вышло. Янушевич не понимает, что идет к проигрышу. И самое обидное, потом нас с Повлонским в этом проигрыше и обвинят! А ведь нас Янушевич даже на заседания штаба не приглашал ни разу! Ладно… Сейчас мы подготовили ему еще одну стратегию, может, опять постараемся подкинуть. Если и это отвергнет, его ничто не спасет.
— Марат, раз уж у нас пошел откровенный разговор… Помогите мне разобраться с темой голодомора, посоветуйте какого-нибудь эксперта.
— Точных цифр, сколько людей пострадало от голода, вам никто не скажет, хотя, если покопаться в архивах, найти можно многое.
— Меня мучает одна загадка: как получилось, что после страшного голодомора, который якобы был на Восточной Украине, вся Восточная Украина воевала потом за советскую власть? Было много Героев Советского Союза. А немцам не удалось сформировать ни одной дивизии из восточных украинцев, да и в своей пропаганде они про голодомор не упомянули почему-то…
— Если вам интересно мое мнение, нужно взять широкий исторический контекст. Зачем большевики отнимали хлеб у крестьян? Чтобы кормить рабочих в городе! В стране шла индустриализация. Еще в тысяча девятьсот двадцать девятом году Сталин сказал: «У нас есть десять лет, чтобы догнать развитые страны, иначе нас сомнут». Вот мы усиленно и догоняли, делали все, чтобы выиграть войну. А теперь представьте: в тридцать третьем году к крестьянину приходит комиссар и начинает ему рассказывать, что, «понимаешь ли, браток, тебе в деревне прокормиться можно, по амбарам пометешь, по сусекам поскребешь, кору с деревьев поглодаешь, мерзлую картошку в поле поковыряешь, а в городе, где кругом бетон да железо, прокормиться будет невозможно!!! А Магнитке и Кузнецкстрою нужен хлеб, чтобы плавить сталь и делать танки, потому что через восемь лет будет страшная война с немцами, которые собрались семьдесят процентов украинцев расстрелять, а оставшихся сделать рабами». Что на это скажет украинский крестьянин?
— Если в тридцать третьем году, то есть за восемь лет до войны, то скажет: «Да пошел ты на х… товарищ комиссар, с непонятными Кузнецкстроем и Магниткой вместе. А все разговоры про войну через восемь лет, про «газовые камеры» и «рабство в Германии» — про то тильки бис знае та ваша советска пропаханда…»
— Вот именно! А вот когда настал сорок первый год, когда к этому крестьянину во двор пришли немцы и стали требовать не только пшеницу, но и «млеко и яйки», стали кохать Оксан та Галь, стали гнать эшелонами в рабство Степанов та Опанасов да стрелять из пулемета Богданов та Мыкол, вот тогда хитрый украинский крестьянин вспомнил, что говорил ему комиссар в тридцать третьем. Вспомнил и устыдился того, как колол быков да не сеял хлеб, «только чтобы Советам меньше досталось», вспомнил, как прятал пару мешков пшеницы, думая, что разговоры про немецкий плен и голодающих рабочих Магнитки — сказки и пропаганда. И тогда вставали украинцы и шли бить немецкую нечисть, чтобы собственной кровью искупить тот позор, который они совершили, когда прятали пшеничку от советской власти. И поэтому каждое воспоминание о пресловутом «голодоморе» вызывало в украинцах только более сильное желание покаяния за свое «несознательное», как тогда говорили, поведение. А когда в сорок четвертом на Украину пришли советские танки и гнали фрицев со всей дури, то чувствовал украинский крестьянин, что в броне этих танков есть и капля его пота и его труда, и капля крови умерших от голода родичей по его вине в тридцать третьем году. И все это знало поколение, жившее тогда, и в войну, и после войны. И только когда умерло поколение, знавшее правду, стало возможно сочинять для нового поколения и западенцев-бандеровцев новую историю.
— Вот почему и Геббельс не хотел украинцам напоминать про голодомор…
— Именно поэтому. Прежнее поколение украинцев хотело забыть голодомор как свой позор, как свое несознательное поведение. Ведь сами же сократили посевы, чтобы меньше досталось большевикам.
— А на сколько сократили эти посевы? И сколько все-таки погибло от голода?
— Я политтехнолог, а не экономист. Но одного специалиста порекомендовать могу. Вот его координаты, скажете, что от меня.
После смерти жены Евгений Васильевич решил завести в их осиротевшей и уменьшившейся семье такое правило: они с Васей будут делиться всеми печалями и радостями. Не будут иметь тайн друг от друга, что касается и личной жизни, и бизнеса. Дружинин, когда хоронили Катю, был настолько убит горем, что найти утешение мыслил только в тесном сближении с сыном. Дружинин потому потом, после смерти жены Кати, и в своей личной жизни объявил мораторий на встречу с иными женщинами, чтобы Вася не обижался и не ревновал. Именно тогда Евгений Васильевич установил в их с сыном отношениях такое правило: он рассказывает сыну обо всех своих делах. И делясь с Васей всем-всем-всем, Дружинин стремился не только открыться сыну, но таким образом вызвать Васю на взаимную открытость, что до конца сблизило бы их.
Вот и после поездки в Ялту Евгений Васильевич все в подробностях Васе рассказал. И про то, как помощники Янушевича измывались и смеялись над ним, и про то, как Козак подал надежду, что не все потеряно. В общем, про все в деталях сыну рассказал.
— Папа, извини, но ты мазохист и идиот, если через Козака снова поползешь унижаться перед этими гадами, донецкими бандитами, — зло выговорил отцу Василий. — Это двойное унижение — снова идти туда, где тебя умыли.
— Не смей так говорить, Василий, — не скрывая досады, ответил Дружинин. — В политике нет унижения, в политике есть только цели и выгода.
— С каких это пор, папа, ты превратился в политика? — вскинулся Василий. — А если говоришь про выгоду, я тебе предлагал: вложи свои средства в маму Анжелки, и деньги через год отобьются в моем бизнесе, да и в твоем. Не будь лохом, пап.
— Я лох? — задохнулся Дружинин. — Что ты сказал?
— То, что слышал, — огрызнулся Василий. — Я к тебе как к человеку тогда приехал, дай, папа, денег на раскрутку Брумгильды, надо клипы, студию, промоушен оплатить, а ты мне про какие-то сраные проблемы басни принялся рассказывать, да еще и при Анжелке меня полным кретином выставил. Пойми, мама Анжелины могла бы сама в президенты пойти, но из-за того, что ты денег не дал и еще такие же, как ты, не дали, она вынуждена поддерживать этого размазню Ищенко. А ведь сама могла бы победить! И тогда бы всех нас обогатила. Да и мы с Анжелкой счастливы были бы!
— Вася, ты потом пожалеешь… — горестно вздохнул Дружинин.
— Я уже пожалел, что у меня папаша такой урод! — крикнул Вася, схватил со стола свою спортивную сумку и выскочил в дверь.
Павло Ксендзюка Евгений встречал в аэропорту «Борисполь», а оттуда повез к себе в офис.
— Слушай, у меня есть тема интересная, ты умрешь, — интригующе подмигивая, Ксендзюк уже прямо в машине бросился компостировать Дружинину мозги. — Я кроме нашего консервированного сала еще пару тем придумал.
— Ну, — Евгений Васильевич чисто из вежливости выразил готовность выслушать друга.
— Че «ну»? Тема классная, на миллион быстрой прибыли, я все уже продумал.
Ксендзюк принялся втолковывать ночь не спавшему Дружинину, как они могли бы очень быстро приподняться, если наладили бы разлив святой воды из Киево-Печерской лавры.
— Я гарантирую, наши в Канаде эту воду за милую душу с руками отрывать будут, ты только им ее привези! — сверкая глазами, тараторил Павло. — Я, между прочим, для наших эмигрантов уже сделал пробный привоз тридцать третьего портвейна и «трех семерок». Знаешь, без всякой рекламы у меня десять тысяч бутылок за две недели разошлись! Они же там все тупые, браток! Они же все идиоты там! Мы им втюхаем липовый фуфел, а сами приподнимемся. Как тебе?
В офисе на Дегтяревской их ждала Галочка.
— С вас премия за работу в выходной, Евгений Васильевич, — с наигранной обидой за то, что вместо пляжа на берегу Днепра она в воскресенье должна встречать шефа в офисе, надула губки Галочка. — И еще от Сипитого факс пришел. Вот, почитайте.
— Володька Сипитый, — услыхал знакомую фамилию Ксендзюк. — Я его с Душанбе, как нас из-под Кандагара вывезли, не видел. Как он тут у тебя?
— Работает у меня старшим прорабом, — вздохнул Дружинин. — Сейчас вот с местными там воюет.
Евгений Васильевич пробежался взглядом по пришедшим по факсу бумагам и снова вздохнул.
— Слушай, — обратился он к Галочке, — придется тебе в Крым в командировку съездить. Заодно у Сипитого в Бахчисарае отдохнешь денек за счет фирмы, в компенсацию, так сказать, за работу в сегодняшний выходной.
— Скажете тоже, — ответила Галочк. — Дорога туда-обратно — больше умаешься.
— Галя, надо пакет Сипитому отвезти очень важный, — Дружинин открыл сейф.
— А что, почтой нельзя? — поинтересовалась Галя.
— Если бы можно было, я бы тебя не посылал, — уже строго ответил Дружинин.
— Ну, если надо, я уже звоню, заказываю билеты на завтра, — покорно согласилась Галочка.
— Слушай, а ты с ней спишь? — хмыкнул Павло, когда, подав шефу и его гостю кофе, цокая по паркету каблучками, Галочка удалилась из кабинета.
— Ты что, ошалел? — возмутился Дружинин. — Совсем в своей Канаде сексуальным маньяком стал.
— А что такого? — пожал плечами Ксендзюк. — Все начальники со своими секретаршами спят. Во всем мире.
— Может, во всем мире оно и так, — сердито пробурчал Дружинин. — Но я на работе шашни не завожу.
— Дело хозяйское, — развел руками Павло. — Ладно, братка, скажи лучше, как наши дела с тушенкой замутил? И вообще, как обстановка политическая? Чем дышите?
— Да вот летал я тут в Ялту на встречу с Янушевичем, — начал Дружинин.
— Это который у Кушмы премьер-министр? — перебил Ксендзюк.
— Он теперь уже один из главных кандидатов на президентский пост, — сделал значительное лицо Дружинин. — Я на него огромные надежды возлагаю.
— С нашим салом? — поинтересовался Павло.
— Да что ты с салом пристал? — отмахнулся Дружинин. — Если я буду принят в качестве спонсора этого проекта, такие перспективы откроются, наше сало песчинкой в океане покажется. А мне еще надо крымскую стройку спасать!
— Это я понимаю, — согласился Ксендзюк. — Кабы я заручился дружбой с премьером Канады или с президентом Бушем, я бы с тобой тут не сидел.
— Это точно, — кивнул Дружинин. — Ты бы мне тогда и руки не подал.
— Ну так и что в Ялте? — спросил Павло.
— А то, что меня аккуратно послали на три буквы, — с горечью ответил Дружинин.
— Отсос-петрович… — хмыкнул Павло. — И что теперь?
— Я сперва даже отчаялся, думал уж, как Вася советовал, на Юлю Тимоченко поставить, но ребята наши, с кем я по политике советуюсь, сказали, что не все потеряно, и съездил я не зря, — оживился Евгений Васильевич. — Познакомился я за неделю перед тем с помощником Янушевича, неким Козаком.
— Ну?
— А то, что с Козаком мы друг друга поняли, и он мне помощь обещал. Так что у нас с ребятами, с Маратом, тема одна возникла.
— Что за тема? — с явным интересом спросил Ксендзюк.
— Референдум надо параллельный запустить, и Козак мне поможет Янушевича убедить.
— Ну, я в вашей политике, если честно, не очень, — покачал головой Павло Ксендзюк. — Ты же помнишь, я в Афгане на политзанятиях всегда ухо давил.
— Да, ты здоров был поспать, кусок ты, прапорщик, старшина ротный, сундучина! — хохотнул Евгений Васильевич. — Рожу в Афгане наел, едва в рампу самолета пролезал!
— А теперь давай за кредиты под наш с тобой сало-проджект побалакаем, — хлопнул себя по ляжке Ксендзюк. — Я тут придумал схему, как на тебя кредит открыть…
Сипитый не встретил Галочку на автостанции. Да и по мобильному не отвечал. Пришлось добираться самостоятельно. Адрес стройки Галочка знала. Да и расстояния в Бахчисарае не такие большие, как в Киеве.
— Это шефу в дополнительные два дня к отпуску отольется, — сердито хмыкнула Галочка, направляясь к скучающим неподалеку шоферам, что лениво сидели или лежали в своих стареньких с открытыми для прохлады дверцами «Жигулях».
— До стройки в «Бережках» довезете? — спросила Галочка.
— До «Нахаловки»? — переспросил шофер. — Сто гривен будет.
— А почему до «Нахаловки»? — поинтересовалась Галочка, садясь. — Они же раньше «Бережками» назывались.
— Это при Советах там детский пионерлагерь «Бережки» был, — отозвался водитель. — А теперь, после того как там москвичи стройку нового санатория начали, татары землю по нахалке захватили да свой поселок построили, все его «Нахаловкой» теперь и называют.
Шофер оказался русским, из бывших военных моряков-черноморцев.
— Я ведь до пенсии мичманом в Севастополе служил. А как на пенсию вышел, да как эта катавасия с отделением да самостийностью началась, думал, не выживем с Маришкой да детьми. Извозом вот занялся, работы-то нет, — простодушно откровенничал шофер. — Да тут москвичи стройку затеяли. Я было пошел к ним наниматься, взяли меня завскладом на цементный узел, деньги появились, зажили вроде, но тут татары появились, стройка встала, вот я опять там, откуда начал.
За разговором быстро доехали.
— Вот она, стройка «Бережки», — сообщил шофер, забирая стогривенную бумажку. — А тебе, девушка, там кого?
Сипитого в прорабской не оказалось. И самой прорабской на месте уже не было. Один только вагончик пустой, да и тот без окон, без дверей, да пара раскуроченных контейнеров рядом с вагончиком.
Галочка опять набрала номер Сипитого. На этот раз он отозвался:
— Галочка? Приехала? Извини, что не встретил, я потом объясню. Ты пакет от Жени привезла? Вот хорошо! Ты меня там подожди, я через час подъеду. Ты извини, мне очень надо было отлучиться.
Галочка размышляла, как провести час ожидания. Может, погулять, местные достопримечательности посмотреть, воздухом свежим подышать? Она увидела карьер недалеко и решила искупаться.
К карьеру вниз вела крутая тропа. Такая крутая, что на каблуках спускаться было опасно, и Галочка, сняв туфли, пошла босиком. Камни с непривычки больно кололи ступни.
Оглядевшись на всякий случай вокруг, Галочка разделась. На сумку, где лежал пакет, бережно положила снятые и аккуратно сложенные топик и джинсы. Потрогала воду ногой… Ай! Парное молоко! Какое счастье! Это в тысячу раз лучше, чем на днепровском пляже в Киеве, так что даже спасибо Евгению Васильевичу за эту командировку.
Осторожно, чтобы не пораниться, вылезая из воды, оперлась коленкой на гладкое углубление в скале и вздрогнула… Какая-то тень застила солнце. Она поглядела вверх и увидела троих незнакомцев в спортивных костюмах.
— Ну что, курортница-туристочка? За приключениями приехала? — спросил тот, что повыше и потолще.
— Я на стройку к прорабу документы привезла, — прикрывая грудь руками, испуганно ответила Галочка.
— Какая тут стройка? Какой прораб-мараб? — рассмеялись незнакомцы. — Тут теперь поселок.
— Пустите меня, — испуганно озираясь, запричитала Галочка, — сейчас за мной прораб Володя Сипитый приедет.
— Никто за тобой не приедет, — толстый схватил Галочку за руку и повалил на землю.
Остальные, довольно рогоча, бросились ему помогать.
Насиловали Галочку долго. Когда растерзанная, оборванная, вся в синяках и кровоточа, она выползла к бывшей прорабской, там ее полуживую увидел Володя Сипитый. Галочка упала к нему на руки и потеряла сознание.
Юрия Андреевича Ищенко никогда никто в жизни не считал лидером. В Сумской области украинский язык, который преподавал в школе его отец, никому не был нужен. Старые селяне если и говорили, то на суржике, а молодежь предпочитала русский. Никто не понимал, зачем учить фактически иностранный галицийско-польский украинский, на котором в этих местах никто не говорил, да и говорить не собирался. Ребята получали по этому предмету тройки и двойки, откровенно издевались над учителем, плохо вели себя на его уроках, прогуливали, хамили. Юрику было жалко отца. И потому он был единственным в школе, кто учил украинский. Отец отвечал ему взаимностью и откровенностью.
Еще в детстве Юрия поражало, что отец никогда не ходит на День Победы, не проклинает немцев, как должен был бы делать человек, который провел у немцев несколько лет в плену, да еще не где-нибудь, а в Освенциме. А однажды, когда сын неуклюже поздравил отца с праздником, тот взял его за локоток, увел во двор на лавочку и доверил тайну.
— Нынешняя коммунистическая власть — неправильная, — сказал отец. — Посмотри, каких людей она выталкивает наверх. Каждый вихрастый сынок конюха — теперь барин, а мы, интеллигентные люди, никому не нужны. Все это быдло, все эти рабочие и крестьяне. Куда они приведут страну, что построят? Это тупик. В цивилизованном мире всем правит элита, самые богатые и образованные люди. Ты, сынок, элита, а не быдло, помни всегда об этом.
С тех пор сынок иначе стал смотреть на школьных друзей. На всех этих детей доярок, хлеборобов и механизаторов. На то, как они курили уже в десять лет, как ржали на уроках, как тискались на сеновалах, будучи подростками. Между ними и Юрой встала огромная стена отчуждения.
Сейчас, спустя много лет, Ищенко видел в Янушевиче не просто своего политического противника, он узнавал в нем то, что ненавидел с детства. Все эти «янушевичи», это дворовая шпана в широких драповых штанах, в кепках на затылке и цыгаркой в зубах, вся эта шваль, которая хихикала на уроках отца и подкладывала ему кнопки на стул, вся эта тупорылая, помешанная на танцах, девках и вине гопота…
Они не били его, нет. Боялись, что учительский сынок нажалуется отцу, директору школы и придет участковый… Они просто пакостили ему: харкали в тетради, бросали комья соли в суп в школьной столовой, прятали шапку и портфель, периодически объявляли бойкоты…
«Советская власть» для него постепенно стала синонимом «власти быдла», что с самого начала и пытался объяснить отец. А когда угрюмый Юра стал постарше и отец понял, что парень не проболтается, сыну была доверена главная тайна. Папа, оказывается, не просто был военнопленным, а служил в лагерной администрации. Имел возможность пить каждый день кофе и близко общаться с немецким начальством, людьми очень образованными и культурными.
«Немцы, — объяснял отец, — хотели принести на территорию России цивилизацию, освободить народ от власти тирана — Сталина, которого поддерживало быдло. А все разговоры по телевизору про фашистские убийства, лагеря… Конечно, Гитлер вынужден был уничтожать жидов и коммунистов, иначе нельзя. Жаль, победили Советы, а не Гитлер и Бандера…»
Но юность не хочет быть на стороне проигравших неудачников, все время перебирающих свое прошлое, мечтающих о внезапном крушении империи, запускающей первого человека в космос, осваивающей просторы Сибири, делающей революции в Африке и Латинской Америке…
«Главное, быть элитой внутри, — решил Ищенко. — Главное, самому не превратиться в быдло, не быть как они».
Он покупал дорогую одежду, даже если приходилось отказывать себе в еде, душился французскими одеколонами и даже слушал классическую музыку… И в СССР есть своя элита, надо пробиваться наверх и управлять стадом рабочих и крестьян. Поэтому молодой Ищенко вступил в партию (чем сильно обидел отца) и начал усиленно учиться в институте на экономиста.
Дорогие привычки дорого стоят. Но когда работаешь бухгалтером и экономистом, все равно что-то к рукам прилипает. Уже в тридцать лет Ищенко имел и квартиру, и машину. Советская власть ему даже начала нравиться. Но тут неожиданно с самого верха из Москвы послышались такие речи, которые он последний раз слышал от отца в далеком детстве и по страшному секрету. Центральные советские журналы писали гадости о Сталине (вспомнили же через столько лет!), хвалили царскую Россию, а еще больше — Запад и «цивилизацию».
Душой Ищенко поддерживал эти начинания, но с места заштатного экономиста не дергался. А вот женился удачно. Светлана Колесникова, тоже экономист, оказалась крестницей банковского бонзы Вадима Гетмана, экономиста-реформатора, друга московского Гайдара и питерского Чубайса.
Ищенко получил престижную должность в Киеве, у него родился сын, которого назвали в честь отца — Андреем, а Гетман двинул своего кума дальше. Команда Гетмана создала банк «Украина» на основе «Сельхозбанка». В содружестве с Центробанком новый банк успешно пылесосил и вклады населения, и государственные деньги, и западные кредиты. Но бывает так: украдешь миллион у миллионера, так он и не заметит, а украдешь мятую трешку у бомжа, он тебя прирежет. Так получилось и с Гетманом: врагов больших он не имел, так как всех покупал, а видимо, кинул кого-то, кого даже и не заметил, и тот за паршивую десятку его заказал.
Благодетеля Ищенко убили прямо в подъезде. Но перспективный экономист Ищенко уже был выведен на орбиту. Команда Гетмана поддержала Ищенко при назначении на пост в Центробанк. Нельзя было банк «Украина» оставлять без связей в Центробанке. Так и работали на пару, пока Кушма эту лавочку не прикрыл. А его, Ищенко, чья подпись красовалась на всех украинских банкнотах, заметили. Заметили не кто-нибудь, а американцы… Впрочем, он сам сделал все для этого.
После развала СССР надо было создавать валюту — гривну, и не просто создавать, но и поддерживать ее курс. А как его поддерживать в полумертвой экономике? Только одним способом — продать золотовалютный резерв. А когда он кончится — взять кредиты. Так «мудро» Ищенко и делал. А когда кредитов стало много, пришли люди из ЦРУ и сказали: «Мы не требуем наши деньги назад, мы хотим сотрудничать».
А потом появилась Катя Чумиченко, бывшая сотрудница Госдепартамента США, чьи родители эмигрировали в США сразу после войны. Ищенко был не дурак. Он прекрасно понимал, что Катя, руководительница какого-то мелкого якобы благотворительного фонда, никак не могла появиться в самолете с делегацией банкиров, летящих в США за кредитами. И уж тем более к нему, женатому человеку, не должна была так агрессивно приставать. Ищенко понял, что ее ему подкладывают… Но у него в жизни был удачный опыт общения с женщиной, выведшей его на высоких покровителей. Жена Светлана связала его с Гетманом, чье фото до сих пор стоит на рабочем столе. Но Гетмана уже нет, а вот новый высочайший покровитель понадобится.
Ищенко пошел на контакт, развелся, детей забрал себе и женился вновь. А через некоторое время ему велели подготовиться к важному событию. Как рассказал ему позже Хербст, прежний посол просто вызвал Кушму и потребовал, чтобы Ищенко назначили премьер-министром. Это было в девяносто девятом году.
Может, и дальше бы все было нормально, если бы не бывшие друзья из команды Гетмана, которые обанкротили банк «Украина», кинув миллионы простых граждан, да Юлька Тимоченко, ставшая его заместителем и разворовавшая весь энергетический комплекс. Оппозиция стала требовать от Кушмы их отставки. Но американский посол, к которому в панике прибежал Ищенко, все ему объяснил.
— Конечно, — сказал посол, — вас отправят в отставку. И это хорошо. Вы станете главным оппозиционером, объявите, что не захотели работать с «преступной властью», а потом победите на президентских выборах. Мы вам поможем. Ничего не бойтесь, слушайте, что мы говорим.
С тех пор Ищенко перестал что-то планировать. Наверху все знают, у них есть план.
Юрий Ищенко сидел и смотрел телевизор, ожидая начала заседания своего президентского штаба. Шел сюжет о том, как Кушма отчитывает Янушевича за то, что тот уже несколько месяцев не предпринимает меры по устранению последствий взрывов на военных складах в Запорожье.
И если в доме Марины и Ивана, родных Николая Козака, которые тоже смотрели этот сюжет в Запорожье, поведение Кушмы, который, казалось бы, сам двигал вперед Янушевича, а теперь его же топил перед избирателями, вызвали удивление, то в сдвоенном «люксе» отеля «Премьер», где расположился штаб Юрия Андреевича, сюжет, посвященный этому событию, равно как и последующие сообщения корреспондентов, вызывали только взрывы смеха.
И правда, разве можно было сдержать искреннее восхищение по поводу абсолютной тупости и интеллектуальной импотенции конкурентов?! Что ни сюжет в программе новостей, то обязательно очередное свидетельство несостоятельности всех этих… Кушмы и Янушевича… Ну как над ними не поржать, как не поизмываться?!
Впрочем, и компания хорошая в отеле «Премьер» собралась. Помимо Юрия Андреевича и его красавицы-жены Катерины Чумиченко, находились тут сын Ищенко от первого брака Андрей, помощник Майка Боуна Слободан Ивонарич, дорогой грузинский гость Гига Бикерия, а также друзья Андрея — адвокат Леня Рибко и профессиональный боксер Дима Кибкало.
Гига с чисто грузинской широтой души привез хорошего вина, настоящее «Мукузани» и «Цинандали». Вино было в больших десятилитровых бутылях, по-деревенски обвитых вязаной сеткой из белой соломы, чтобы не разбились. В больших, тоже деревенских, корзинах прибыло и грузинское угощение — фрукты и пшеничные лепешки.
— С этим вином успех нашей бархатной революции роз нежно перетечет в сердца наших украинских братьев, — приложив руку к груди и артистически кланяясь, сказал Гига и выпил бокал красного вина.
— С такими конкурентами, — кивнула на телеэкран Катерина Чумиченко, — как этот косноязычный Янушевич, и с такими друзьями как Гига и Слободан, мы выиграем все сражения.
— Поглядите на этого уголовника, — со смехом указывала на экран Катерина. — Он в красноречии может и с русским послом, с этим Чорноморовым, посоревноваться — двух слов связать не может!
— А вы читали его автобиографию? — радостно встрял в беседу адвокат Леня Рибко. — Он в слове «профессор» три ошибки сделал.
— А судимость свою как раскрутил! Это ж надо было додуматься начать избирательную кампанию с того, что целый месяц рассказывать, что на самом деле он никого не насиловал, а всего лишь снял часы по малолетке, и то, дескать, не он, а подставили его… Пока мы о своих предвыборных программах рассказываем, он целый месяц сам про свою судимость вещает! — хохотал Андрей Ищенко.
— В любой игре есть две стороны. Мало, чтобы на одной стороне был дурак, как Янушевич, важно, чтобы мы умели эту дурость использовать. На самом деле мы больше полугода пытались спровоцировать его на то, чтобы он вместо своей программы стал говорить о своей судимости. Полгода потратили, чтобы в «повестку дня» встал вопрос: судим он был или нет, и если судим, за что именно. А ведь еще два месяца назад все обсуждали, поднимет Янушевич пенсии или нет. Он ведь их поднимает с первого сентября! Но никто об этом не вспоминает, все говорят про судимость! Вот это и есть наши эффективные политические технологии! — сказал Слободан с гордостью.
— Янушевич добился от России дисконта по долгам за газ. Триста миллионов долларов сохранил для бюджета Украины. Если бы мы такого добились, мы бы три месяца народу об этом рассказывали. А янушевичевские журналисты об этом сказали один раз по ТВ, зато про судимость сами трындят уже месяц. Каких-то бухариков из Донецка показывают, очевидцев того, как Янушевич хулиганил, — поясняла для Гиги ситуацию Чумиченко.
Ей нравился красивый молодой грузин, который тоже иногда бросал на нее многозначительные взгляды.
— Полный непрофессионализм, — кивнул Юрий Андреевич. — Такое впечатление, что мы победим без особых усилий.
— А вон, смотри-смотри, тебя показывают, — подтолкнула мужа Катерина. — И в том малиново-белом галстуке, что я тебе из Нью-Йорка привезла, очень красиво!
— Ха! Смотрите-ка, и показывают-то по каналу, что всегда считался проянушевичевским! — отметил адвокат Леня. — Они полные идиоты! Платят деньги телевизионщикам, чтобы те рекламировали нашего кандидата. Называют тебя «лидером оппозиции» и «популистом». Критикуют они тебя! Но слово «популист» все равно народ не поймет, а то, что ты лидер оппозиции, это они хорошо народу напомнили! Какие же идиоты в штабе Янушевича! Ведь это очевидно: никогда не показывай конкурента, даже с плохой стороны! Не провоцируй коммуникацию вокруг него. А они показывают Ищенко больше, чем самого Янушевича, и еще и радуются, что вот, мол, как мы его мочим… Дураки! Каждый критический сюжет от власти работает на оппозицию! На нас!
— За их деньги нам рекламу делают, — самодовольно улыбнулся Юрий Андреевич и, нагнувшись к жене, поцеловал ее в шею за ухом. — Это тебе за галстук.
— Так я недаром на счастье его выбирала, — торжествующе оглядела присутствующих Катерина Чумиченко. — В бутике «Fabulous» на Твенти-секонд-стрит покупала.
— Тихо, Березуцкий из Лондона звонит, — воскликнул Ищенко.
— Максим Еленский, — улыбаясь, поправил Юрия Владимировича Бикерия. — К нам в Грузию он как Максим Еленский приезжает.
— Да, Борис, хорошо, Борис, отлично, Борис, — коротко отвечал Ищенко на неслышимые остальной публике и, судя по паузам между ответами, пространные речи лондонского миллионера. — Я учту, Борис, спасибо, Борис.
— Что он сказал? — поинтересовалась Катерина, когда Ищенко дал отбой.
— Дельную вещь посоветовал, — задумчиво почесал за ухом Юрий Владимирович. — Борис напомнил, что грех не воспользоваться шумихой, связанной с арестом Павло Лазаренко.
— Гениальная голова у Березуцкого, — прицокивая языком, заметил Бикерия. — Наш Еленский из любого события выгоду извлекает.
— Верно, надо перевести стрелки на Янушевича, — подхватил адвокат Леня Рибко. — Дадим журналистам материалов, что Лазаренко в тех аферах, что ему инкриминируют американцы, был связан с Янушевичем.
— Это несильно сработает, — возразил Бикерия. — Янушевич открестится, скажет, что с Лазаренко всегда враждовал. Надо по-другому, надо пустить информацию, будто Лазаренко оттуда, из тюрьмы, из США, призвал проголосовать за Янушевича, тогда такая поддержечка обернется хуже иной подножки…
— Голова! — одобрительно воскликнул Андрей Ищенко. — Ну просто грузинская мудрая головушка!
— Давай, Ленечка, займись-ка этим, — Катерина Чумиченко обернулась к адвокату Рибко. — Займись журналистами, пусть завтра же напишут, что Лазаренко агитирует голосовать за Янушевича.
— Ха-ха! Уголовник Лазаренко голосует за уголовника Янушевича, — рассмеялся Юрий Владимирович. — Господа избиратели, голосуя по совету Лазаренко, вы делаете правильный уголовный выбор!
— Слушай сюда, Ленечка, — Катерина Чумиченко снова повернулась к адвокату. — Я еще хотела тебе сказать, займись-ка срочненько оформлением авторских прав на всю брендовую символику нашей кампании.
— А на кого авторские права оформлять? — поинтересовался Леня. — На кого персонально?
— На Андрюшу, — не раздумывая, ответила Катерина Чумиченко. — На Андрея Юрьевича Ищенко все права оформляй.
— Глядите-ка, весь телеэфир сегодня за нас! — удивленно заметил Ищенко, следя за очередной новостью. — При этом считается, что все контролирует Янушевич! Правда, если быть честными, на грантах Сосноса сидит десять процентов журналистов всех этих телеканалов, а кто платит, тот и заказывает музыку.
На столе снова мелодично затенькал телефон.
— Опять «Береза» звонит? — угадала Катерина Чумиченко.
— Он, — тихонько кивнул жене Ищенко.
— А вам, между прочим, известно, что авторство дизайна государственной символики Третьего рейха принадлежало самому Адольфу Алоизовичу? — делая какие-то пометки в своем органайзере, опять подал голос адвокат Ленечка Рибко.
— Так он сам художником был, — сказал Бикерия.
— Кончайте болтать, — прервал их Ищенко и положил телефон на стол. — Наш лондонский мудрец еще одну идею подкинул.
— Говори, — велела Катерина Чумиченко, — не тяни кота за хвост.
Ищенко оглядел собравшихся и решил, что людей, хоть и доверенных, чересчур много.
— Вы не обижайтесь, хлопцы, но мне надо посоветоваться с женой.
Ищенко и Катерина вышли на балкон. Еще через пять минут туда зашел Валентин Чирвоненко, доверенный человек, отвечающий у Ищенко за разные спецоперации. Ищенко начал короткое совещание.
— Березуцкий предлагает подбросить в предвыборную прессу слухи о покушении на меня неких спецслужб.
— Кремля! — выпалила Катерина.
— Ну, не Алматы же! — с упреком заметил муж.
— А что, неплохая тема, — задумчиво почесал затылок Чирвоненко.
— Диоксин, — загадочно произнес Ищенко.
— Что? — в голос переспросили Чумиченко и Чирвоненко.
— Как будто меня отравили диоксином. Дескать, всему миру известно коварство советского и русского КГБ, они запросто могут и диоксином, и чем-нибудь радиоактивным. Березуцкий говорит, вреда здоровью не будет, а видимость очень серьезная, все избиратели станут за меня переживать… Вот, он мне продиктовал адрес какой-то швейцарской клиники, где все сделают как надо, а потом сами же и напишут, что нашли во мне русский яд. Все экспертизы фальсифицируют, никто не докопается.
— Я готов лететь в Швейцарию… — сразу сориентировался Чирвоненко.
— Не знаю… — с сомнением произнес Юрий Андреевич.
— Надо, Юра, — назидательно сказала Катерина Чумиченко. — Надо, дорогой.
Чирвоненко сочувственно поглядел на кандидата.
В эту пятницу чаю на веранде не было. Генерал Колея хворал. Но болезнь — не причина, чтобы отменять значимые встречи, а контакты со своим крестником Владимир Семенович почитал за очень и очень важные.
— Что, Владимир Семенович, остеохондроз? — участливо поинтересовался Николай, увидев учителя лежащим под пледом на кожаном диване.
— Ты доживи до моих лет, тогда мы поглядим на тебя, — кряхтя и охая, генерал попытался подняться на диване, чтобы пожать Козаку руку.
— Лежите, лежите, Владимир Семенович, не вставайте.
Николай знал, что в Афгане генерал падал в сбитом душманами вертолете. В отчетах это называлось «вертолет совершил жесткую посадку на авторотации винта». На самом деле это было падение вертолета «Ми-8» с высоты почти двухсот метров, когда духи из замаскированного в ущелье ДШК, полоснув короткой очередью, попали сразу в обе турбины вертушки-«пчелки», и та чудом и виртуозным фартом бывалого майора-пилота не закувыркалась, упав на косогор, но грохнулась на все четыре шасси прямо на дно ущелья. Тогда-то Владимир Семенович и получил трещину в позвонке да межпозвоночную грыжу. Два месяца в Душанбе, а потом уже в московском госпитале лежал. Оперировался. Думал, спишут в запас, но понадобился. Не списали. Как раз после госпиталя звание генерал-майора вместе со звездочкой Героя получил.
— Скажи мне, что ты в Запорожье делал? — строго и с хитрецой спросил генерал, когда Николай уселся на предложенном ему стуле.
— Как что? — удивился Николай. — У меня там родители. Мать, отец. И потом, я на разбор инцидента со взрывом боеприпасов на полигоне ездил.
— Ладно, расслабься, Коля. Это я к тому, чтоб ты меньше с дивчинами гулял, а больше думал, размышлял, почему Янушевич проигрывает, причем не шибко-то умным противникам, — вздохнул Владимир Семенович.
— Проигрывает? — удивился Николай.
— Бездарно, по всем пунктам проигрывает. И скоро у нас будет американский президент, можем друг дружку с этим поздравить.
— Это Ищенко, что ли, американский президент? — усмехнулся Николай.
— А что же он, монгольский, что ли? — ехидно переспросил генерал и ойкнул от боли. — Чай, не в монгольское посольство по шесть раз на дню звонит, а в американское.
— Ну, хорошо, — нервно кашлянул Николай. — А мне-то что вы посоветуете делать, если Янушевич пролетит, как фанера над Берлином?
— Над Парижем, — поправил генерал.
— Да, над Парижем, — согласился Николай. — Так мне-то куда прикажете потом подаваться? Не к американскому же, как вы говорите, президенту?
— Нет, не к американскому, — кивнул с дивана генерал Колея. — Но место работы, видимо, придется сменить.
— А вы… — сглотнул комок в горле Николай. — Вы сами на кого ставите?
— Я? — генерал улыбнулся. — Меня никто не тронет и не уволит. У меня ведь на каждого такие материалы лежат реальные… Сотой доли достаточно, чтобы поднять международный скандал и судить всех, как Павло Лазаренко. И они все это знают. И знают, что материалы надежно спрятаны А что случись со мной — найдутся люди, которые их куда надо доставят. За меня не беспокойся.
— Я хотел попросить… Девушка эта, журналистка, все голодомором интересуется. Может, поможете ей допуск в архивы получить?
— А в наших архивах ничего про это нет. Кушма дал указание все документы уничтожить.
— Зачем?
— Как зачем? Чтоб врать было сподручнее!
— Так что ж, не было голодомора?
— Все зависит от масштабов и точки зрения. Но все равно веди свою кралю, познакомлюсь.
Суровый шахтерский нрав Клюквина иногда прорывался наружу даже сквозь его с деньгами и положением приобретенные лоск и надменность богатого человека, носящего пиджаки от «Труссарди» и ездящего на «Майбахе». Вот и теперь, не дожидаясь, покуда какая-нибудь из не слишком расторопных секретарш вернется из курилки, куда вместе с водителями Левинца и Янушевича они удалились еще минут десять тому, сам полез в хозяйство Оксанки и Олеси и там, гремя баночками и скляночками, чертыхаясь, нашел пакет, из которого, предварительно понюхав, сыпанул прямо в чашки — себе и Левинцу, политтехнологу Янушевича.
— Ну, Дима, ты шахтерские свои ухваты-то попридержи. Отвыкай, здесь не в забое, чтобы в алюминиевой кружке чай заваривать, — забрюзжал Левинец.
— Тоже мне, интеллигент нашелся, — хмыкнул Клюквин, наливая себе кипятку прямо в насыпанный им в кружку чай. — Купил докторскую диссертацию и сразу в дворяне себя записал? А я вот не скрываю, что я парень шахтерский…
— Правильно, имидж хороший, — поддержал его Янушевич. — Наши ребята в трудовом Донецке и в рабочем Запорожье именно за таких голосовать станут, а не за умненьких мозгляков, что чай из пакетиков да с китайскими церемониями пьют.
— Через рощи шумные и поля зеленые вышел в степь донецкую парень молодой, — с показной бравадой, помешивая ложечкой свежезаваренный чаек, затянул Клюквин. — Мы ребята с шахты, мы ребята надежные!
— Во-во, это как раз то, что надо в имидже моей команды, — похвалил Янушевич.
— Кстати, Витя, ты видал новые имиджевые плакаты? — спросил Клюквин.
— На которых «Янушевич — надежен»? Видал, — кивнул Янушевич. — Мне понравилось. Ты придумал, Левинец?
Наконец, накурившись, вернулись Олеся с Оксанкой.
— Виктор Федорович, к вам опять в приемной ходоки сидят, — сообщила Олеся.
— Ну, наши-то ходоки полезные, они с деньгами к нам пришли, — смеясь, возразил Янушевич. — Кто там сидит?
— Малышев с Донбасса, — начала перечислять секретарша, — Дружинин с Крыма, Бойченко с Киева, все на сегодня не записаны.
— Бойченко помню, это полезный шкет, у него бабла навалом, как у Билла Гейтса, а вот Дружинина что-то не припомню.
— Ну, тот, помнишь, у меня в Ялте… Его еще Козак с собой притащил. Москаль этот, что в Крыму туризм строит, — подсказал Клюквин.
— А-а… — хлопнул себя по лбу Янушевич. — Забавный шкет. Еще мне советовал, как избирательную кампанию вести. Пусти его, Олеська, но не сразу. Нехай посидит в приемной минуток сорок, а потом запускай. Но сперва Бойченко с Малышевым, этим я знаю, чего надо, с ними просто, как на рынке: я им пару метров на границе в аренду — они мне денег сто мешков.
Левинец с Клюквиным заржали.
Евгений Васильевич Дружинин покорно сидел в приемной и листал глянцевые журналы. Томная, исполненная высокомерия Оксана гордо поглядывала из-за секретарской стойки на разношерстно-разномастную тусовку ходоков.
— Долго у Виктора Федоровича совещание еще идти будет? — превозмогая неприязнь к этой девчонке, спросил Дружинин.
— У Виктора Федоровича совещание с имиджмейкерами, — слегка запинаясь на трудно выговариваемом слове, ответила Олеся.
За сорок минут сидения в низком кожаном кресле в большой приемной Янушевича Дружинин перечитал все журналы, преимущественно глянцевые, с рекламой красивых автомобилей, дорогих часов, дорогой парфюмерии и столь же дорогого туризма в жаркие страны.
Несколько раз двери в кабинет Янушевича приотворялись, и оттуда слышался громкий смех. Дружинин с на-деждой вскидывал голову, но это были ложные открывания дверей — Олеся или Оксана вносили туда чай или кофе и выносили пепельницы с окурками.
На сороковой минуте ожидания мимо охранника и мимо стойки секретарш, даже не поглядев в сторону измученного ожиданием Дружинина, прямо в кабинет проследовала пара. Мужчина и женщина. Судя по тому, как свойски они кивнули обеим секретаршам, и по тому, как секретарши даже не потрудились предупредить Янушевича о гостях, эти двое были здесь своими.
— Скажите, а эти господа надолго? — не выдержал Евгений Васильевич.
— Это как раз имиджмейкеры приехали, — закатила глаза Олеся.
— А до этого с кем Виктор Федорович совещался? — не сумел скрыть изумления Дружинин.
— А до этого Клюквиным и с Левинцом, — ответила Олеся. — Вас позовут, не переживайте. Я про вас доложила.
Захлебываясь восторгами от собственной значимости, имиджмейкеры докладывали:
— Растяжки со слоганом «Янушевич надежен!» будут висеть по самым важным магистралям уже завтра, — сообщила Анна Герман.
— Наружка у нас вообще хорошо схвачена, — добавил ее помощник. — Портреты со слоганом на брандмауэрах и на тумбах по городу, в метро на лайт-боксах, стикеры в метро и в вагонах пригородных электричек.
— Добре, — довольно кивал Янушевич, — хорошая работа.
— Тебе бы, Витя, полностью перейти на украинский, — посоветовал Левинец. — А то эти Ищенко у западенских за то и славятся.
— Перейду, дай срок, — кивнул Виктор Федорович. — Не так прытко, а то подозрительно выйдет: вчера по-русски шпарил, а теперь…
— Нет, ты не понял, — встрял Клюквин. — Ты и в Донбассе теперь выступать будешь на мове.
— Ладно, — отмахнулся Янушевич. — Вам виднее.
— И еще, — сказала пресс-секретарь, — Ринат Ахматов звонил, сказал, что с деньгами все нормально.
— Хорошо. А ролики для теле-еле как? — спросил Янушевич.
— Ролики завтра-послезавтра пришлют, ротацию по каналам ТВ мы уже оплатили.
— Виктор Федорович, — заглянула в кабинет волоокая Олеся. — Что Дружинину из Москвы сказать? Он уже второй час сидит.
— А? Ну, зови, — кивнул Янушевич. — Посмеемся…
Дружинин вошел, поздоровался. Янушевич, который забыл фамилию Дружинина, но помнил разговор в Крыму, даже испытал чувство вины за тот случай, когда не пригласил гостя к столу, поэтому сейчас был склонен компенсировать обиду. У него было хорошее настроение, времени впереди весь вечер. Можно о пустяках потрепаться, всяких клоунов москальских послушать, ведь у них что не идея, то смех.
— Садитесь, садитесь, сейчас Олеся вам чаю принесет. Времени много, тем более вы давно ждали. Мы все вас с удовольствием послушаем. Так, ребята?
Ребята радостно закивали.
Дружинин начал медленно, с чувством, с толком, с расстановкой рассказывать то, что ему битых два дня втолковывали и объясняли Гельбах и Повлонский.
— Кто победит на выборах, определяется тем, какой вопрос в день выборов стоит на повестке дня. То есть на какой вопрос люди отвечают, голосуя. Когда в девяносто пятом в России выбирали между Ельциным и Зюгановым, на повестку дня усилиями СМИ был поставлен вопрос: «Вы за прошлое или за будущее?» А если бы стоял вопрос: «Вы за войну в Чечне или против?», то на выборах победил бы Зюганов. Просто в последний месяц перед выборами тема Чечни была «забыта», а тема возможного советского «дефицита колбасы» была подогрета. Во время выборов Путина, в двухтысячном году, наоборот, тема Чечни была разогрета благодаря взрывам в Москве.
— Короче, Склифосовский, — грубо прервал Дружинина Левинец. — К чему клонишь?
— На октябрьских президентских выборах в Украине нужно сделать нечто подобное. Надо сделать так, чтобы у людей было два бюллетеня. Один как бы задает повестку дня, невыгодную для Ищенко и выгодную для Янушевича. А второй бюллетень собственно президентских выборов.
— Как это два бюллетеня? Что такое ты предлагаешь? — удивился Клюквин.
— Что я предлагаю? Инициативная группа депутатов Верховной рады требует «референдума о государственном языке». Из социологии нам известно, что даже в западных территориях двадцать пять процентов населения хочет иметь русский в качестве второго государственного языка. На востоке это семьдесят пять — восемьдесят пять процентов. Когда в октябре человек придет на избирательный участок, он прежде всего возьмет бюллетень, где будет сказано про язык, потому что это вопрос, касающийся лично его, и это более простой вопрос, чем выбор между кандидатами. «Референдум по языку» задает матрицу голосования. Он как бы форматирует мозг, жестко делит все возможные политические альтернативы. Следовательно, все кандидаты будут распределяться по этой матрице. Основных кандидатов два — Янушевич и Ищенко. Янушевич автоматически окрасится в цвета умеренного или пророссийского политика, так как он за русский язык, а Ищенко — в цвета западенского и националистского политика. Соответственно и голосование по этим двум кандидатам будет приближено к результатам референдума по языку. Янушевич будет повышен, а Ищенко — занижен. Одним словом, параллельный референдум поможет нам сформулировать выгодную для нас повестку дня выборов.
— А юридический аспект? — перебил его Клюквин. — Как успеть сейчас назначить референдум вместе с выборами?
— Не может быть, чтобы здесь не было юридической лазейки, — парировал Дружинин. — Наверняка она есть. Если не через Верховную раду, то через другие структуры, которые имеют право назначать референдум. Например, президент. Кроме того, есть возможность назначения местных локальных референдумов в крупных городах, районах, регионах. Локальные референдумы могут назначаться местными представителями государственной власти, губернаторами, мэрами, они могут запустить волну, эпидемию назначения таких референдумов, параллельно с датой президентского голосования.
— Что-то я не врубаюсь, — почесал за ухом Янушевич.
— Разъясняю еще раз, — терпеливо продолжил Дружинин. — Выборы для обычного человека превращаются в путаницу и кашу всевозможных фактов и аргументов. Под конец президентских выборов у каждого избирателя будет просто раскалываться голова от обилия противоречивой информации. Единственным желанием большинства избирателей будет получить «палочку-выручалочку», то есть механизм упрощения выбора. Таким механизмом является второй бюллетень. В нем четко определена альтернатива: ты за русский язык или против? Остальное — от лукавого. По этому образцу и будут выбирать кандидата. На самом деле с помощью параллельного референдума мы плавно осуществляем подмену одних выборов — выборов между личностями, выборов между кандидатами и их программами, другими выборами с выгодной нам темой и выгодным нам исходом. Я уверен: если бы удалось осуществить параллельный референдум, Виктор Федорович мог бы победить уже в первом туре.
— Я и так в первом туре, — хохотнул Янушевич, — сделаю всех. А вы сомневаетесь?
Дружинин пожал плечами.
— Ну, снова поехала Москва учить, как запрягать! — шлепнул себя по колену Левинец. — Тоже мне, Глеб Повлонский нашелся. У нас своих Погребинских на это хватает. Вашего Гельбаха только что выгнали мы из нашего штаба, теперь вот разве тебя еще обратно в Москву выслать!
— Вы же проиграете, — тихо произнес Дружинин. — Вы неадекватны, вы не понимаете?
— Чего мы такого здесь, у себя дома, не понимаем, что ты из Москвы там себе понимаешь? — вскричал Клюквин.
— То, что вы вторично реагируете на движения ваших политических соперников, а инициатива полностью у них. Поэтому вы проиграете, — сказал Дружинин. — Зачем вы заставили Виктора Федоровича перейти на украиньску мову, которой он не владеет? Естественно, это ничего, кроме смеха, особенно на западенщине, не вызывает. Конечно, даже лев, будучи брошен в воду, проиграет акуле. А вот что он с ней сделает на суше — другой вопрос! Но льва предпочитали держать в воде и заставляли бороться с акулами на их территории!
— Какие львы, какие акулы? Я чего-то вообще перестал понимать, — Янушевич демонстративно потер виски.
— Ты прямо скажи: зачем нам в нашей стране ваш русский язык? — взбеленился Левинец.
— Как это «ваш»? — воскликнул Дружинин. — Это же и ваш родной язык, на котором больше половины людей в стране говорит и думает. А так называемый украинский язык — выдумка столетней давности.
— Что? — Левинец подскочил с места.
— Вы успокойтесь, — усмехнулся Дружинин. — Если интересно послушать, я расскажу.
Поскольку никто не успел возразить, Дружинин начал по памяти воспроизводить то, что ему сказали Повлонский с Гельбахом.
— Начнем с того, что в науке критерии того, является ли некий язык именно отдельным языком или же, например, диалектом, весьма расплывчаты. Например, китайский язык. Так называемый пекинский диалект — мандарин, отличается от шанхайского диалекта больше, чем русский от украинского. И ничего, один китайский язык. Более того, кантонский диалект, на котором говорят в Гонконге, отличается от мандарина больше, чем немецкий язык от английского. И ничего, считается, что это один китайский язык. В едином и неделимом немецком языке различия между баварским и хох-дойчем ничуть не меньше, чем различия между русским и украинским, то же самое можно сказать о швабском диалекте, о фризском… Во Франции сильно различаются центральный французский и бретонский диалекты, есть свой диалект у французов-швейцарцев и французов-канадцев. Различен испанский у испанцев внутри Испании, а уже тем более у тех, кто живет в Латинской Америке. Различен язык англичан внутри Англии, американцев, австралийцев. Во всяком случае, эти различия больше, чем различия между русским и суржиком. Но, собственно, на суржике и разговаривает подавляющее большинство украинцев, даже тех, кто считает себя украинцами. Так называемый настоящий украинский язык является языком искусственным и почти не употребляемым…
— Это мы и без тебя знаем, — сделал серьезный вид Клюквин. — Но ты сказал, что только сто лет назад язык появился.
Дружинин прокашлялся и продолжил:
— Никакого украинского отдельного языка до конца девятнадцатого века не было. Все жители даже в Галиции считали, что говорят на русском. И правильно считали. Потому что отдельный украинский язык стал придумываться вместе с якобы отдельной нацией, вместе с отдельной украинской историей. Именно на русском языке писались первые великие творения древнерусской литературы «Слово о законе и благодати» Илариона, «Повесть временных лет» Нестора, «Слово о полку Игореве», «Русская правда» и прочие. Этот древнерусский язык, по единодушному признанию ученых, имеет абсолютное сходство и родство с современным русским языком, в этих памятниках литературы отсутствуют именно характерные для «украинского языка» особенности.
— Это ничего не доказывает. Я читал, что наши ученые доказали, будто в Древней Руси существовало два несхожих между собой языка — «мертвый» официальный и «живой» народный, он же украинский, изначально дискриминировавшийся писарями, летописцами, «стеснявшимися» писать на родном языке, — не унимался Левинец.
— Ваши ученые насочиняют что угодно! Но эта теория не вызывает у ученых ничего, кроме смеха. Создатели «русской письменности» Кирилл и Мефодий руководствовались миссионерскими целями и, естественно, их переводы Евангелия на славянский язык, который сейчас называется церковнославянским, делали только ради одного — этот язык должен был быть понятен тем, кому эти переводы и предназначались, то есть простому народу. Писать на «официальном и мертвом языке» было бы бессмысленно! Надо же додуматься: «Слово о полку Игореве» написано официальным, ненародным языком! Особенно, наверное, официален там плач Ярославны…
Левинец замолчал, но, вопреки ожиданиям Дружинина, никто не посмеялся над тем, как он посадил в лужу политолога. Настроение людей в комнате поменялось. Если в начале разговора Дружинин был серьезен, а донецкие хихикали, то сейчас веселился Дружинин, а донецкие нахмурились.
— Когда Западная Украина отошла Польше, — продолжал Дружинин, — началась полонизация русского языка. Паны говорили по-польски и, естественно, не хотели опускаться до народного холопьего наречия. Пришлось холопам учить польский. Отсюда народный русский язык нахватал несметное множество полонизмов. Все эти рада, фарби, дах, куля, випадок, чекати, неділя, посада, парасолька, кава, цукерка, папір — польские слова.
— Он еще будет нас языку учить… — еле слышно прошипел Левинец.
— Если уж украинцы так борются за свой народный язык, — словно не заметив шипения Левинца, продолжил Дружинин, — то почему они не борются за язык древний, который еще не был подвержен польскому влиянию? Почему так отстаивают язык польских панов и эксплуататоров? Если уж кто забыл настоящую ридну мову, так именно западенцы. Многие ученые утверждают, что «Слово о полку Игореве» было написано галичанином. Так и возвращайтесь к языку «Слова…», преподавайте его в школах! Нет, упрямо ведь насыщают свой язык польскими словечками, лишь бы не русскими!
Донецкие напряженно молчали. Дружинин вытащил из черной папки несколько листов с заголовком «Проект «Параллельный референдум». Эти листы ему вручили Повлонский и Гельбах.
— Я, пожалуй, пойду, — сказал Дружинин. — Вот вам концепция, решайте сами.
Клюквин взял листы, протянутые Дружининым, пошуршал и начал читать вслух:
— Так-с… «Обоснование искусственности украинского языка»… — невнятно бубунил Клюквин скороговоркой. — Еще профессор Тимошенко, в тысяча девятьсот восемнадцатом году участвовавший в создании в Киеве Украинской академии наук, писал, что по Статуту Академии научные труды должны были печататься на украинском языке. Но на этом языке не существует ни науки, ни научной терминологии. Чтобы помочь делу, при академии была образована терминологическая комиссия и были выписаны из Галиции «специалисты украинского языка», которые и занялись изготовлением научной терминологии. Брались термины из любого языка, кроме родственного русского, имевшего значительную научную литературу. Таким образом, «украинский язык» был изначально искусственным типа эсперанто, а не «забытым древним». Именно этому искусственному языку весь двадцатый век обучали несчастных «украинцев», начиная с первого класса, во всех школах. Впрочем, и это обучение мало что дало. Если сегодня выйти на Майдан Незалежности, в украинскую деревню даже на западенщине, и спросить «украинцев», что на их родном языке означают те или иные обычные слова из «украинского словаря», они не ответят. Такие эксперименты неоднократно проводились, есть документальные фильмы. Не знают настоящие украинцы языка, который им навязывают в качестве украинского. Он и есть язык польских оккупантов! Но для западенцев главное — чтобы не по-русски!
— И куда это все предлагается засунуть? В листовки? — спросил Левинец?
— Обожди, тут дальше еще интереснее, — перебил его Клюквин. — В статье украинского филолога Панфилова «Украинская терминология должна иметь собственное лицо» выражается негодование по поводу того, что многие украинские электротехнические термины совпадают с русскими: виток, гайка, генератор, катушка, коммутатор, реостат, статор, штепсель… Вместо «москальских» терминов он требует принять такие истинно украинские: звій, мутра, витворець, цівка, перелучнык, опірниця, стояк, притичка… Что это за слова, откуда они взялись? Все очень просто: открываем польский словарь и читаем: zwoj, mutra, wytwornica, cewka, przelacznik, opornik, stojan, wtyczka. Вот вам и «совершенствование технической терминологии»: ее «собственное лицо» имеет давно знакомые польские черты! Опять выступают за язык польских оккупантов! — Клюквин отложил листы и задумался. — Что-то в этом есть…
— Да мне всегда эта западенская мура не нравилась… — поддержал друга Янушевич.
Левинец понял, что может случиться непоправимое: Дружинина могут начать слушать всерьез.
— А чем русское влияние на язык лучше польского? Вы тоже искажали наш народный язык своим влиянием! — воскликнул он.
— Неправда, — парировал Дружинин. — Российская правящая элита относилась к малороссийскому языку и произведениям на этом языке с благожелательностью, как к интересному культурному явлению. В начале девятнадцатого века уже выходили сборники старинных малороссийских песен, учебники, первая «Грамматика малороссийского наречия». Поэт Кулиш выступил с идеей публикации официальных документов на малороссийском языке. Он получил разрешение на перевод Манифеста об освобождении крестьян, однако текст оказался настолько убог и непонятен даже для малороссов из-за отсутствия в деревенском наречии политической терминологии. Кулишу пришлось брать ее из польского, а народ ее не понял. С шестидесятых годов был практически решенным вопрос о введении в народных школах Малороссии преподавания на местном наречии.
— Да не бреши ты! Известны царские указы о запрете малоросского наречия! — не унимался Левинец.
— Тут другое дело, давайте разбираться, — спокойно и с достоинством возразил Дружинин. — Во время польского восстания повстанцы делали ставку на малороссийский сепаратизм и распространяли подрывные брошюры и прокламации на простонародном наречии. По инициативе министра внутренних дел Валуева была временно ограничена печать на малороссийском языке книг духовного содержания и школьных учебников. Валуев ссылался на неприятие подобной литературы большинством малороссиян, которые «весьма основательно доказывают, что никакого особенного малороссийского языка не было, нет и быть не может и что наречие их, употребляемое простонародьем, есть тот же русский язык, только испорченный влиянием на него Польши; что общерусский язык так же понятен для малороссов, как и для великороссиян, и даже гораздо понятнее, чем теперь сочиняемый для них некоторыми малороссиянами, и в особенности поляками, так называемый украинский язык. Кто хочет доказать обратное, того большинство самих малороссов упрекает в сепаратистских замыслах, враждебных России и гибельных для Малой России. Это ограничение свободы печати на украинском языке отпало уже на следующий год! Однако до сих пор Валуев считается у украинских националистов «душителем свобод» и «попирателем украинского языка и культуры».
Левинец больше не возражал, он побагровел и набычился. Но Дружинин понял, что обращаться надо только к Янушевичу. Кажется, того немного проняло.
— Виктор Федорович, что же делается? Остановите это! Сейчас происходит полный беспредел. Если в девяностом году перед крушением Союза в Киеве больше половины школ вели обучение на русском языке, то уже в девяносто седьмом русскими были только пять процентов школ. Детских садов для русскоязычных детей не осталось ни одного! И это в Киеве, на улицах которого не услышишь украинской речи! То есть «требованиями народа» объяснить закрытие школ невозможно!
— Люди забыли родной язык, поэтому сейчас правительство делает все, чтобы наверстать упущенное, отсюда и перегибы, — Левинец решил не сдаваться.
— Это нелепица! — резко оборвал его Дружинин. — Родной язык забыть нельзя. Если язык не употребляется, то он не родной, а чужой, искусственно созданный и искусственно навязываемый. А главное, зачем его навязывать? Существует несколько языков в мире, на которых наличествует вся мировая научная и художественная литература. Зная английский, немецкий, французский, испанский, русский человек приобщается ко всей мировой культуре. Язык — это пропуск. Украинский язык оказывается не пропуском, а замком, который закрывает нынешнее поколение детей в украинском гетто, маргинализирует украинцев. Перевести всю мировую культуру на украинский невозможно, не хватит сил и переводчиков. Государство с небольшим населением не может себе это позволить, тем более государство бедное.
— Зато наши дети учат английский! — гордо заявил Левинец.
— Да, но они никогда не выучат его так, как близкий русский. Они, даже уехав в Англию и Америку, все равно останутся там людьми третьего сорта. Вы любитель Европы и европейских прав и свобод? Так учитесь у них! В ряде западных стран вторым государственным языком становится не только язык, на котором говорит большинство граждан страны, а на Украине большинство говорят на русском, но даже языки национальных меньшинств. В Финляндии государственными являются финский и шведский, в Канаде — английский и французский, в Швейцарии — немецкий, французский, итальянский и ретророманский!
Левинец молчал, Янушевич задумчиво глядел перед собой.
— Виктор Федорович, родной! Чего вы боитесь? Весь народ хочет русский язык! С просьбами придать русскому языку статус государственного не раз обращались к руководству Украины депутаты местных советов и Верховной рады Крыма, обращая внимание, что население Украины испытывает затруднения при использовании украинского языка в судопроизводстве, в сфере рекламы, а также в общественной жизни, например, при чтении рецептов, которые в обязательном порядке печатаются на украинском языке. Все опросы общественного мнения подтверждают: большинство «украинцев» говорят на русском и хотят говорить на нем. Это неудивительно, поскольку «украинцы» — это и есть русские, и родной язык для них русский. Виктор Федорович, положите этому конец. Одним махом проведите и референдум и станьте президентом!
— Я подумаю, — тихо произнес Янушевич.
Дружинин попрощался и вышел. На улице шел дождь. Ливень. Сильный-пресильный ливень. В кармане задергался мобильный телефон.
— Ну, все! Перечисляй бабло, тушонка в Ванкувере уже в порту на пирсе в контейнерах. Ждет погрузки. Переводи бабло срочно, понял?
Это звонил Павло Ксендзюк. Надо было действовать.
Комфортабельный туристический катер нес Аллу и Николая по Москве-реке. Они сидели на палубе, которая одновременно служила рестораном, и любовались видами преобразившегося за последние несколько лет города. Николаю удалось вырваться в Москву на три дня, и он был счастлив увидеться с Аллой.
— Ничего не успеваю, — пожаловалась Алла. — Некогда даже к маме заехать, гостинцев киевских отвезти. Коля, ты не обижаешься, что я совмещаю приятное, то есть тебя, с полезным, то есть с общением с Маратом Гельбахом? Ты, короче, не против, что я его пригласила? Мне шеф-редактор строго приказал у него интервью взять и узнать, за что его выгнали из штаба Янушевича.
— Да ладно, работа есть работа. У тебя своя, у меня своя. Он вроде парень неплохой.
Подошел Марат и поставил на стол три больших высоких бокала с джин-тоником.
— Вот, в жару в самый раз. О чем ты, Алла, хотела меня спросить? А… да… за что меня из штаба выгнали. Да я, собственно, в штабе и не был, Николай подтвердит.
Козак кивнул.
— Меня вообще нанял Медвешук, глава администрации президента Кушмы. А донецкие ему не верят. Поэтому и мне не верили. Формальным же предлогом для моего изгнания стало мое утверждение, будто не было никакой тысячелетней украинской государственности. Это взбесило Левинца, Анну Герман и Прудника, приближенных Янушевича.
— А в чем суть спора? — поинтересовалась Алла.
— Никаких собственно «украинских» государств быть до двадцатого века не могло по причине нераспространенности самого слова «Украина». И даже если слово употреблялось как название местности, в смысле «окраины», то речь шла о Речи Посполитой. До этого была Киевская Русь, вся князья назывались русскими, договоры с византийцами заключались от имени «рода русского». Ни летописи, ни другие документы никаких украинских князей не знают.
— Да, мне Повлонский рассказывал, — кивнула Алла.
— Но это еще что, — оживился Гельбах. — С большим сомнением можно назвать и Киевскую Русь государством, расположенным именно на территории нынешней Украины. Все самые последние серьезные научные исследования на основе недавно открытых арабских и скандинавских источников, неизвестных еще пятьдесят лет назад, говорят о правоте «норманнской теории». Государственность на славянские земли пришла с Севера. Первоначальной норманнской столицей была Ладога, а Киев был столицей транзитной. Святослав вообще хотел перенести столицу на Дунай, ближе к границам, где он вел военные действия. Для Средневековья столицей было место, где находился князь, а не наоборот. Не место красило человека, а человек место. Русь как государство с самого начала включала в себя все северные земли и расширялась на юг.
— А чем это доказывается и что это за источники? — вмешался в разговор Козак.
— Все русские князья имели обширные родственные связи со скандинавскими королевскими домами. Например, Ярослав Мудрый, которого как «главного украинца» сегодня печатают на украинских деньгах, не только большую часть жизни жил в Северной Руси, где основал, кстати, Ярославль, но и поддерживал родственные связи со скандинавами. Сведения древнескандинавских источников говорят о десятках династических браков со скандинавскими королевскими домами. Эти данные есть в целом ряде исландских королевских саг, а также в «Деяниях архиепископов гамбургской церкви» Адама Бременского и в нескольких средневековых датских источниках, например, в «Деяниях датчан» Саксона Грамматика, Датских Бартолианских анналах.
— Господи, Марат, как ты все это запоминаешь? — восхитилась Алла.
— Если чем-то занимаешься, это дается без труда. Я, например, никогда не запомнил бы столько военных терминов, сколько твой Николай знает…
«Молодец, Марат, — подумала Алла, — правильно Кольке польстил, а то он еще закомплексует».
— Продолжу. Все, что я перечислил, это двенадцатый век! Что уж говорить про связи в более ранние века! На этом фоне теряются все мелкие браки с византийскими, французскими, венгерскими и польскими дворами. Важно еще вот что: всегда на Киевский престол восходил не старший сын князя, а тот, кто предварительно княжил в Северной Руси — Владимир Святой или тот же Ярослав Мудрый. Потому что именно там концентрировались основные силы, богатство, власть. Потом центр закономерно перемещается на северо-восток.
— Подожди, а как же Галицко-Волынское княжество? Разве оно не исток Украины? — возразил Николай.
— После Батыева нашествия Русь распадается, и вот тут-то украинские историки вычислили Галицко-Волынское княжество, как великое и могучее и самое что ни на есть исконно «украинское». Во Львове стоит памятник «королю Даниле» — Даниилу Галицкому, как самому самостийному и прозападному первому монарху украинской государственности. Есть, правда, проблема: Даниил тоже считал себя русским и про «украинцев» не слыхивал. Но это ничего, главное, что он был западником. Создателем великого Галицко-Волынского княжества считается отец Даниила Галицкого — Роман. Однако никогда такого титула он не носил! Да и страна «Галицко-Волыния» существует только в лживых учебниках. Роман не был даже князем Волынским! Княжества с таким названием не существовало с тех пор, как еще в конце десятого века Владимир Святой, придя из Киева, захватил землю племени волынян и разрушил их столицу Велинь. Как всякий деспот на захваченных землях, он построил новый «областной центр». Естественно, имени себя — Владимир. Именно владимирским князем и значился далекий потомок крестителя Руси — князь Роман. Кроме него, на территории древней Волыни существовали и другие княжества: Луцкое, Пересопницкое, Щумское, Берестейское, Белзкое. В каждом сидел свой князек.
— Как же он поднялся? — спросила Алла.
— Быть бы Роману мелким князем, — ответил Марат, — но двоюродным братом его был сын польского короля Лешко Белый. Именно его упросил Роман помочь захватить галицкий престол, когда в тысяча сто девяносто девятом году там умер сын Ярослава Осмомысла — Владимир. Не окажись польской помощи, не сидеть бы Роману в Галиче никогда. Роман говорил, что согласен быть в Галиче даже не князем, а всего лишь польским прокуратором. Захватив Галич, Роман зверски расправился с местной знатью. Подмяв под себя богатейший после Киева город, вчерашний неудачник тут же почувствовал себя первым парнем на Руси. Своего тестя киевского князя Рюрика он заточил в монастырь, с дочерью его Предславой развелся, в Киеве посадил своего ставленника.
— Вот видишь, значит, все-таки появилось Галицко-Волынское княжество, — поторопился подытожить Николай.
— Не торопись, Коля, — назидательно произнес Марат. — Это не понравилось Всеволоду Большое Гнездо, который был действительно могущественным государем Руси, и он, выкинув из Киева романовского ставленника Ингваря, посадил на престол своего и польского родственника. Это заставило Романа идти войной против своей недавней благодетельницы — Польши. В этом походе Роман погиб. Галицким князем он пробыл всего шесть лет. Никакой великой державы и «первого украинского государства»!
— Да, а у нас в учебниках такое брешут, — подивился Николай. — Кому же верить?
— Можно бесконечно опровергать и другие бредни «украинских историков» о разных украинских протогосударствах. Каждый раз оказывается, что все это, как и в истории с Романом, высосано из пальца. Правда же в том, что Даниил Галицкий, польстившись короной из рук папы римского и обещанием помощи против татар, потерял все. Западная Украина попала под Литву, а затем, после унии с Польшей, под власть Речи Посполитой. Там установилось настоящее польское иго. Степень эксплуатации крестьян была больше, чем знала вся европейская история: пятидневная барщина, оброки, бесправие.
— Почему так жестко? — спросила Алла. — Все должно иметь объяснения.
— А я и объясню, — мирно продолжил Гельбах. — В польской шляхте состояло до пятнадцати процентов населения. Для сравнения: в России дворянство составляло около двух процентов. Даже на Кавказе, где, как известно, все — князья, дворянство было пять-десять процентов. Надо же было всех шляхтичей кормить, а ведь они хотели еще и блистать при дворе!
— То есть не Россия была под монгольским игом, а скорее, Украина под польским?
— Да. В сравнении с польским, монгольское иго вообще игом-то нельзя назвать. Сравните сами: в Восточной Руси сохранялось православие, душа народа, монголы его не трогали, Александр Невский даже сам их чуть не окрестил. Монастыри не облагались налогами и разрастались. На Малой Руси, наоборот, свирепствовали католики, верхушка была католической или униатской, православие осталось только у народных масс. На Руси сохранилась автономия власти, князья были русские, и власть передавалась по наследству. Орда лишь подтверждала права своим ярлыком. На Малой Руси никаких национальных князей не сохранилось: сначала были литовские князья, потом польские паны. Дань в русских землях была в пересчете на нынешние деньги два доллара в год с души, а на Малой Руси — тотальная эксплуатация. Монголы участвовали живой силой в боевых действиях на русской стороне, многие мурзы служили русским князьям, от них пошли некоторые знаменитые русские роды, например, Карамзины, Годуновы… Польша, наоборот, использовала украинцев как «пушечное мясо» в своих целях. Поэтому Россия потом и отказалась от вассальной зависимости и стала крупнейшим государством Европы, а Малая Русь так и осталась с искалеченной душой.
— Хорошо, но потом-то мы от Польши освободились? — начал нервничать Николай. — Этого ведь нельзя отрицать?!
— Да, но государства-то не создали!
— А казачья держава? А Запорожская Сечь?
— В период так называемых «освободительных войн» не было никакой мифической «казачьей державы», о которой говорят «украинские историки». Все гетманы носили титул коронных гетманов, то есть признавали зависимость от Польши. Богдан Хмельницкий вообще был мелким сотником и ни о каких войнах с поляками не помышлял. Однажды польский хлыщ воспользовался тем, что хутор Хмельницкого был оформлен на того не по всем правилам, и оттяпал его, а заодно увел и любовницу Богдана, настоящая жена которого была еще жива. Богдан долго искал правды в Варшаве, но над ним посмеялись. Тогда он приехал в Запорожскую Сечь и наврал всем, что «жену увели», «сына убили», а «хутор отняли». На самом деле жена была не женой, а любовницей, сына вообще никто не убивал, а за хутор была заплачена компенсация. Но народ этого не знал, верил Богдану и возмутился. Позвали на помощь вечных врагов-союзников, таких же разбойников — татар и… начался поход за восстановление справедливости, потому как с каждым ведь могут так поступить. До самого принятия подданства от русского царя Богдан признавал себя вассалом польского короля. Затем уже стал признавать себя вассалом царя московского. Никто и никогда из гетманов не объявлял ни о какой независимости и суверенитете Малой Руси, а тем более «Украины». При поддержке крымского хана Исляма III Гирея войску Хмельницкого удалось одержать ряд побед, в итоге установить контроль над значительной частью Малой Руси. Однако эти земли не имели ни собственной промышленности, ни строгой государственной организации, и ее поражение от Польши, одного из сильнейших на ту пору государств Европы, было лишь вопросом времени. Хмельницкий начал переговоры с Московским царством о принятии русского подданства. Это отвечало в большей степени стремлениям народа, который называл себя «русским» и «православным» и был измучен польским гнетом и казацкой анархией.
— А Москва-то и обрадовалсь, что ей такой жирный кусок преподнесли на блюдечке с голубой каемочкой! — пробормотал Николай.
— Неправда, — спокойно ответил Гельбах. — Москва долгое время не хотела принимать в свой состав малороссийские земли. В этом было отказано, например, Киевскому митрополиту Иову Борецкому, не с первого раза получил согласие и Хмельницкий. Тем самым и без того ослабленная Смутой и внутренними проблемами страна обрекала себя на новую войну с Польшей. Но в тысяча шестьсот пятьдесят четвертом году была созвана Переяславская рада, просившая о принятии Войска Запорожского под протекторат России. Малороссийский народ и казачество присягнули своему новому суверену — царю московскому.
— И это привело к войне с Польшей?
— Да, тысячи русских людей погибли только за то, чтобы спасти малороссов от окончательной ассимиляции и исчезновения с исторической арены.
— Ну и что, отблагодарили малороссы русских? — спросила Алла.
— Нет. Сразу после смерти Хмельницкого гетман Выговский заключил Гадяцкий договор с Речью Посполитой о возвращении в ее подданство. Часть казаков, однако, остались верны Москве и, выбрав себе нового гетмана Беспалого, начали войну с Выговским. Для войны с Россией Выговский и его преемники активно использовали силу крымских татар, которые составляли даже основную часть войска. Например, в битве под Конотопом, которая сегодня во всех украинских учебниках прославляется как великая победа «украинцев» над русскими, участвовали сорок тысяч конных татар и только двадцать тысяч поляков и казаков. Расплачивались же с татарами ясырем, то есть рабами, простыми «украинскими» крестьянами. Бывали годы, когда татары уводили в плен до двухсот тысяч человек. Примечательно, что, когда Выговский потерял популярность среди казаков, поляки его же обвинили в измене и расстреляли. Сын Хмельницкого — Юрий многократно переприсягал и русскому, и польскому государю. Гетман Дорошенко, для борьбы с гетманом Брюховецким активно привлекавший татар, в тысяча шестьсот шестьдесят девятом году вообще от имени всех казаков присягнул турецкому султану, который объявил всю Малую Россию своею. Таким образом, «украинские» вожди продали свою страну трижды: России, Польше и Турции. Впав в немилость к султану из-за постоянных сношений с поляками и боясь казни, Дорошенко получил в конце концов политическое убежище в России. Турецкая претензия на украинские земли заставила Польшу искать мира с Россией. По Вечному миру тысяча шестьсот восемьдесят шестого года территория Малой России была разделена между Московским царством и Речью Посполитой.
— А я видела в украинском учебнике истории картину «Москали хватали все без разбора». Там нарисован русский, который грабит украинца после присоединения к России.
— И опять неправда. Московское правительство шло на уступки гетманам и казачьей аристократии. Оно фактически устранилось от управления этими землями, разрешило оставлять в гетманской казне все доходы с городов и сел Малороссии, за счет чего новоявленные украинские помещики стремительно богатели. Многие российские государственные деятели высказывались за лишение Украины русского подданства, что не находило поддержки у глубоко религиозного царя Алексея Михайловича, не желавшего отдавать православный народ под власть католиков или мусульман. А потом в ходе Северной войны гетман Иван Мазепа в лучших предательских традициях прежних гетманов встал на сторону ее врага — Швеции, однако вместе со шведами потерпел поражение в Полтавской битве. Флаг Швеции стал сегодня флагом Украины, а неудачнику и предателю Мазепе новые власти возводят памятники. Гетманство было упразднено Екатериной Второй.
— Ты мне вот что скажи, историк, — Николай заметно разозлился. — Зачем ваша Катька Запорожскую Сечь уничтожила? Чем она ей мешала?
— В глазах «украинизаторов» это страшное преступление, однако они забывают, что в течение почти пятисот лет крымское ханство угоняло в полон жителей Поднепровья. Работорговля была единственным источником существования этого ханства. Благодаря Екатерине и крови десятков тысяч русских солдат, а не Сечи, эта опасность исчезла. Екатерину вам надо благодарить за исчезновение вечного татарского гнета. За основание Одессы, завоевание Крыма, основание Севастополя, заселение Новороссии, да и много за что.
— Я бы ее отблагодарил, — прорычал Козак.
— Мальчики, не ссорьтесь! — взмолилась Алла. — Марат, а дальше что было?
— В составе Российской империи Малороссия процветала, и так до Февральской революции. Потом начался бардак. Утрата Временным правительством контроля над территорией страны привела к тому, что Центральная рада из националистической организации превратилась в орган государственной власти на территории малороссийских губерний бывшей империи. Уже после Октябрьской революции Центральная рада провозгласила Украинскую Народную Республику в составе России, а в тысяча девятьсот восемнадцатом году — независимость УНР.
— А что народ? Согласен был с этим? — спросила Алла.
— Позиция Рады разделялась меньшинством. В Харькове собрался Первый Всеукраинский съезд Советов, он провозгласил советскую власть на Украине и объявил ее республикой Советов рабочих, солдатских и селянских депутатов. К февралю восемнадцатого года были провозглашены также советские республики в Донецко-Криворожье, Одессе, Крыму. Потом все они объединились в Украинскую Советскую Республику в составе РСФСР со столицей в Харькове и революционным правительством, не признающим Центральную раду. В ответ в восемнадцатом году правительство УНР подписало военную конвенцию с Германией и Австро-Венгрией, предусматривающую оккупацию Украины австро-германскими войсками.
— То есть действовали по принципу «назло маме отморожу уши». Лишь бы не входить в Россию, согласились на оккупацию Германией? — пошутила Алла.
— Тут и большевики были не лучше. Ситуацию усугубил Брестский мир, результатом которого стало отторжение от исторической России ряда ее территорий, включая Малороссию. К апрелю восемнадцатого года УСР перестала существовать. В этом же году при поддержке оккупационных властей в Киеве была свергнута Центральная рада, к власти пришел генерал Скоропадский, он провозгласил себя «гетманом Украинской державы». После поражения Германии в Первой мировой войне его режим был свергнут в результате восстания, которое возглавил Симон Петлюра. Потом УНР была восстановлена, главой Директории УНР стал Винниченко. В девятнадцатом году созданная на территории Галиции в результате распада Австро-Венгрии Западно-Украинская Народная Республика провозгласила Акт объединения с УНР. Этот день теперь отмечается как День соборности Украины. Армия Директории боролась в восемнадцатом-двадцатом годах с белыми, красными и махновцами, осуществляла многочисленные еврейские погромы. В связи с наступлением Красной армии правительство УНР обратилось за помощью к Польше, пообещав отдать ей за это Западную Украину. В результате советско-польской войны польские войска были вытеснены с большей части территории Украины. В девятнадцатом году была провозглашена Украинская Советская Социалистическая Республика со столицей в Харькове. Запад остался под Польшей.
— И так до конца Великой Отечественной?
— Да. После Второй мировой войны Западная Украина вошла в СССР, а отдельное украинское государство появилось с распадом СССР, в тысяча девятьсот девяносто первом году. Таким образом, государственность и независимость Украины идет не со времен потопа, как пишут украинские историки, а с двадцатого века, с девяносто первого года, и создавалась она вместе с самоназванием «украинец» и «украинским языком». То есть явление это такое же молодое и искусственное.
— Да, естественно, этого тебе украинцы простить не могли, — улыбнулась Алла.
— Да, если это признать, то Янушевич как премьер тут же должен дать команду выкинуть все учебники истории на помойку и учить детей по настоящей истории. А он к этому не склонен. Его вообще история не интересует. Только уголь, сталь и деньги. Он не понимает, что базисом общества является не экономика, а идеология. Поэтому он проиграет.
— Не проиграет, — уперся Николай.
— Мальчики, не ссорьтесь, — опять встревожилась Алла. — Осталось немного, поглядим.
В больнице Дружинин переговорил с главврачом и с заведующей отделением, где уже месяц лежала Галочка.
— Дела не очень хорошие, — сказала завотделением.
— Я готов помочь больнице деньгами, — предложил Дружинин. — Вы только сделайте все, что требуется.
— Мы и так делаем все, что требуется, — успокоил главврач. — Но от материальной помощи не отказываемся.
— Дайте мне банковские реквизиты больницы, — попросил Евгений Васильевич, — я завтра же сделаю перевод на сто тысяч гривен.
— Она вам кто? — поинтересовалась завотделением.
— Секретарша.
— А-а-а, тогда понятно, — завотделением и главврач многозначительно переглянулись.
— Вы чего? — Дружинина передернуло.
— Совсем не то, о чем вы подумали, — примирительно забормотала завотделением. — Родственники обычно кровь сдают.
— Так и я могу сдать, — обиженно выпятил губу Дружинин.
— Крови много может потребоваться, — вздохнул главврач.
— Так я десантников приведу, — пожал плечами Дружинин.
Дружинин ужасно расстроился, когда его резко завернули из отделения переливания крови. Тучная врачиха категорически заявила, что с гепатитом, даже давно перенесенным, кровь не только для прямого переливания они не берут, но и никто не принимает, даже для плазмы.
Гепатит А Дружинин подхватил в Кандагаре, когда их роту бросили наперехват разведывательному каравану Максуд-паши. В горах, без воды, многие из их десантной роты желтуху подхватили, и по возвращении на базу в Хост Женька Дружинин был уже весь цвета спелого подсолнуха.
— Ты, братан, как китаец, — смеялся Вовка Сипитый, когда Женьку и еще пятерых парней грузили в санитарный вертолет, чтобы отправить в кабульский госпиталь.
«Да, Вовка смеялся, а теперь он может Галочке кровь сдать, а я — нет, — переживал Дружинин. — И где справедливость?»
Евгений Васильевич поспорил, поворчал для приличия, но повиновался и понуро побрел в холл, чтобы посидеть там возле регистратуры, покуда идет операция да покуда его друг Вовка Сипитый отдаст свою кровь горемыке-секретарше.
Дружинин присел на казенный дерматин дивана, устало откинул голову, прикрыл глаза и вспомнил, как вот так же сидел в больнице Наро-Фоминска, когда оперировали Катюшу.
— Господи, почему все время достается моим девчонкам? — чуть слышно пробормотал он. — Господи, почему все время твои молнии попадают в моих женщин? Лучше бы в меня лишний раз, но только не в Ваську!
Вспомнив Василька, Дружинин испуганно вздрогнул и открыл глаза.
— Нет, если с Васькой что случится, я не переживу, — вслух произнес он.
— Что? Это вы мне? — встрепенулась дремавшая по соседству старушка. — Это вы мне, молодой человек?
— Нет, не вам, — ответил Дружинин. — Извините, это я во сне.
Изматывающей нервы тягучей пыткой тянулось время. Дружинин не спал, когда увидал медленно спускающегося по лестнице Вовку Сипитого. Правая и левая руки его были перебинтованы под локтевыми суставами.
— Что? С обеих рук качали? — спросил Дружинин.
— Ай, ну их, — поморщился Сипитый и устало плюхнулся на диван.
Дремлющая старушка вздрогнула, проснулась и укоризненно глянула на него.
— Рассказывай, не томи, — ткнул Сипитого в бок Дружинин.
— Чего рассказывать? — хмыкнул Сипитый. — С одной руки триста граммов отсосали, потом еще двести с другой, вот и вся процедура.
— А Галка?
— А Галку я не видал. Мне сказали, чтоб я пообедал и красного вина обязательно выпил для восстановления кровяных телец.
— Будет тебе вино, — угрюмо хмыкнул Дружинин. — Лишь бы Галочка жива осталась.
Завотделением выгнала их из больницы.
— Операция прошла, пострадавшая потеряла много крови, — сообщила она.
— А сколько ждать? — нетерпеливо прикрикнул на нее Дружинин. — Она уже почти месяц у вас лежит, и никто ничего толком сказать не может!
— Не кричите, не то я милицию позову, — пригрозила врачиха.
В общем, отправились с Сипитым пить красное вино. А что еще оставалось делать?
— Васенька, любимый, вставай, — нежно ворковала Анжелка, поглаживая своей узенькой ладошкой грудь милого дружка. — Вставай, нас ждут великие дела.
— Ты меня, как Сен-Симона слуга поднимал, такими же словами будишь, — не размыкая век, улыбнулся Василий.
— С той разницей, милый, что Сен-Симон заставил своего лакея говорить ему по утрам установку на подвиги, а я сама верю, что у нас с тобой все-все будет хорошо, — Анжелка нежно поцеловала Василия.
Ветерок из незакрытой со вчерашнего вечера балконной двери тихо колыхал легкие белые занавески. От близкой воды Днепра веяло свежестью и ожиданием счастья, какое бывает только в молодости.
— Который час? — приподнялся на локте Василий.
— Уже десять, — ответила Анжелка. — Мать звонила. Сейчас заехать хочет. Так что придется тебе уйти.
У Васи Дружинина имелась съемная квартира в Соломенском районе Киева, но Анжелка никогда и ни за что не желала там оставаться на ночь.
— Мама не хочет и не разрешает, чтобы я ночевала не дома, — объясняла она. — Ты же ее знаешь, она сто раз за вечер позвонит, проконтролирует.
У самой Анжелки была превосходная — сто метров квадратных — квартирка-студия в пентхаусе на Крещатике, которую мать подарила ей на восемнадцатилетие, а заодно и по случаю поступления Анжелки в Киевский университет.
— Васенька, Васюта, — умоляюще проканючила Анжелка, — мама через час заявится, так что собирайся, милый…
Вася знал, что мать Анжелки — знаменитая политическая тигрица и бизнесвумен Юлия Тимоченко, мягко говоря, не одобряла сердечного выбора дочери. Уязвленный Василий отвечал своей условной теще холодным, сдержанным, английским презрением.
— Но кофе-то мы успеем попить? — привлекая к себе Анжелку, поинтересовался Василий. — Нам еще с тобой, не забудь, на съемки клипа «Моря Эльзы» в студию к четырем.
— А что я надену? — лукавым чертенком завертелась по комнате Анжела. — Дубовицкий обещал меня на подтанцовке в клипе снять, я пачки и туфли балетные возьму? — Анжела сделала плие, встала в пятую позицию и, ручками сделав порт-де-бра, ласковым влюбленным взором взглянула на любимого.
— Анжелка, никаких флиртов с Дубовицким, я ревную. — Вася изобразил шутливый приступ ревности. — Убью обоих, а потом сам руки на себя наложу.
— Дурашка, — надулась Анжелка. — Я тебя ни на кого не променяю. Васютка, Васенька, мать рассердится. Ты меня подставляешь. Давай, давай, милый, дуй в ванную, а я кофе сварю.
В больших зеркалах Анжелкиной ванной Вася долго изучал свое лицо — небритость под латинского мачо и позавчерашний засохший уже струп от прыщика на крыле греческого носа.
— А ты и правда меня бы убил, если бы увидел с кем-нибудь? — Анжелка тихо подкралась сзади и нежно обняла милого своими тонкими, по-балетному гибкими руками. — Правда убил бы, а?
— Я тебя люблю, Анжелка, больше всего на свете люблю, — тихо и очень серьезно произнес Василий. — Я тебя люблю, Анжелка моя, а у нас, у Дружининых, это фамильное. Отец вон, кроме мамы моей, никого не любил и уже не полюбит.
— И я тебя люблю, — тихо отозвалась Анжелка, встала на цыпочки и поцеловала Васю.
С грозной мамой Юлией Вася столкнулся внизу в вестибюле, когда выходил из лифта. Машинально сказал ей «здрасьте» и поспешил прошмыгнуть мимо двух рослых — ну, прям-таки из фильма «Люди в черном» — охранников мадам Тимоченко.
— Ты все с этим москаленком таскаешься? — с порога начала прессовать маман.
— А что? — изобразила невинное недоумение Анжела.
— Я твоего кота Ваську возле лифта внизу повстречала, — строго зыркнула на дочь Тимоченко. — Он от тебя как какой-нибудь поручик Ржевский из борделя утром с похмелья выкатывается. Перегаром обдал, мне дурно стало.
— Мама, он не пил, — Анжелка принялась за экзерсисы: все эти плие, батманы, порт-де-бра и фуэтэ.
— Ты мне еще поогрызайся! — повысила голос мать.
— Ну чем я тебе не угодила? — спросила дочь, продолжая занятия у станка.
— Я тебе повторяю, — с усталой настойчивостью методичного молота повторила Юлия Тимоченко. — Брось этого своего Ваську.
— Ваську?
— Я тебе сейчас реально по морде надаю, ты меня выведешь! — не на шутку разозлилась мать. — Я тебе всю твою рожу изобью и в деревню Хуторочки к бабке Прасковье на лето отправлю. Увидишь у меня Лазурный Берег и Кот-д-Азюр с Монако и Малибу!
Анжела вжала голову в плечи.
— Я не шучу, я тебе на полном серьезе заявляю, — громко произнесла мать, — оставь Ваську Дружинина, меня он по-ли-ти-чес-ки не устраивает, понятно?
— Что значит по-ли-ти-чес-ки? — пожала плечами Анжела. — Я не понимаю, мама!
— Что тут непонятного! — всплеснула руками Юлия Тимоченко. — Мне не нужен зять москаль, мне с Россией никаких родственных связей не надо. Меня там, кроме уголовного суда, ничего хорошего не ждет. Ты что? Хочешь, чтобы нас с тобой потом разлучили? Ты этого хочешь? — В глазах мадам Юлии появились неожиданные слезы.
— Мама, я не хочу, — бросилась матери на шею Анжела. — Я не хочу, чтобы разлучали.
— Вот, — уже открыто всхлипнула Тимоченко. — Если бы ты вышла замуж за американца да сразу бы там родила, у меня появилась бы лишняя юридическая спасительная зацепочка. У меня ведь здесь… Ты даже не знаешь, сколько у меня здесь врагов. Каждый так и норовит засадить меня в тюрьму.
— А разве есть за что? — испуганно спросила Анжела.
— Ты еще глупенькая. У меня миллион врагов здесь, а в Москве и в России три миллиона врагов. Так зачем ты меня подставляешь, донечка?
— Я тебя подставляю? — изумилась Анжела.
— Подставляешь. И лишаешь меня резервного «шелтер».
— Чего?
— Глупая ты, — не удержалась Юлия. — Если я здесь не усижу, если провалюсь с выборами, если иммунитета не будет, меня засадят. В тюрьму засадят, понимаешь?
Анжела недоуменно хлопала длинными ресницами.
— У Ищенко жена американка, Саакашвили сам наполовину американец, за ними, случись что, морпехи США на вертолетах прилетят, а я… — глаза матери снова наполнились слезами. — А я и ты в таком случае что? На растерзание толпе?
— Мама! Неужели все так плохо? — Анжела тоже заплакала.
— Пока не так плохо, — уже спокойнее сказала Юлия. — Но может статься, будет плохо. И чтобы такого не случилось, ты должна немедленно дать отставку своему Василию и…
— И что еще? — всхлипнула Анжела.
— И выйти замуж за нормального парня. За американца.
Мамаша села в кресло и закрыла глаза. Двадцать минут, как Штирлиц, она будет спать. Этого достаточно, чтобы сбросить усталость дня и снова идти в бой.
Бой продолжался у Юлии Тимоченко всю жизнь. Бой за выживание, за место под солнцем. И чем больше проблем она успевала решить и чем больше врагов побеждала, тем больше новых проблем и новых врагов имела. В «главной украинской националистке» не было ни капли украинской крови. Мать — русская, отец полуармянин-полуеврей, оставил ей в наследство армянскую фамилию Агригян, с которой ей пришлось прожить жестокое детство.
Юля отца не помнила. Он бросил их, когда ей было два года. Мать бесконечно работала и была помешана на экономии, деньгах, бережливости. «У нас нет денег» — самая частая фраза, которую она слышала в детстве. Все разговоры матери сводились к тому, сколько что стоит и сколько еще нужно отдать долгов со скудной зарплаты.
Именно поэтому деньги стали главной ценностью жизни и для дочери. А еще она ненавидела мужиков. Это тоже на всю жизнь: обида на отца за мать и за себя. Юльке приходилось выкручиваться, стараться хорошо учиться, самой поступать в вуз, на экономиста, поближе к деньгам.
Она планировала быть отличницей, распределиться на какой-нибудь завод и стать его директором через много лет, как героиня фильма «Москва слезам не верит». Но планы изменились, когда случайно засветил другой вариант. Какой-то юноша ошибся номером телефона… Стали болтать, встретились, и он… У него была такая машина, такие вещи, такие деньги… каких Юля сроду не видела. И еще папа был секретарем Днепропетровского райкома — большая шишка!
В советские времена девочки не очень позволяли себе секс до свадьбы. Юноши из богатых семей не могли себе позволить и проституток: узнают в КГБ — выгонят отца с работы, и прощай, красивая жизнь. Поэтому, когда Юля резко пошла на интим, Саша Тимоченко очень удивился. Его радость, однако, была недолгой. Через месячишко Юля объявила, что беременна и в любом случае намерена рожать.
«Бросит, — думала она, — рожу и выживу, как выжила моя мать-одиночка. А если не бросит, значит, вытянула счастливый билет».
«Риск — благородное дело», «цель оправдывает средства», «все мужики — подонки, которыми надо пользоваться, пока они тобой не воспользовались» — вот три принципа, которыми она стала руководствоваться. Саша Тимоченко не бросил ее и даже, как честный человек, женился. Юля распрощалась с ненавистной фамилией Агригян и стала простой Тимоченко.
Как все, родившиеся в богатых семьях, Саша привык ко всему готовому, за что Юля его презирала. Как можно уважать человека, которого сама же и обвела вокруг пальца? Зато папа нового мужа вызывал настоящее восхищение: человек большой, со связями, авторитетный, настоящий мужик, не то что Сашка-размазня, мальчик-мажор. Бойкая сноха, этакий мальчишка в юбке, тоже понравилась свекру, который тяжело вздыхал, глядя на неумеху — сына-наследника. По сути Юля заменила ему сына, стала оправдывать его надежды, на ходу рвать подметки.
Как только Горбачев объявил перестройку, придумала Юля открыть видеосалон и зарабатывать на показе порнушки и боевиков. Свекор дал денег, и вскоре весь Днепропетровск покрылся видеосалонами. Естественно, пришлось делиться с бандитами, но эти связи тоже пригодились.
Когда свекор понял, что девчонка — молодец, он предложил ей настоящее дело: «Корпорацию Украинский бензин» (КУБ). Бизнес простой: он, папа, договаривается, чтобы предприятия области покупали бензин только у него, а она, дочка, организует сам бизнес: поставки, дистрибуцию, а главное, финансовые схемы. Через год все сельхозпредприятия покупали только бензин КУБа. Как это удалось? Главное, иметь связи и уметь предложить откат директору совхоза за то, что он покупает бензин только у этой фирмы. А связей у свекра было в избытке.
Молодую бизнес-леди заметили серьезные фигуры из днепропетровского клана: металлург Пенчук и губернатор Днепропетровщины Павло Лазаренко. Пенчук позже станет зятем президента Кушмы, а Лазаренко еще до Кушмы успеет побывать премьером Украины. А в то время все было еще не так масштабно.
Юля создает фирму «Единые Энергосистемы Украины» (ЕЭСУ) и теперь уже монопольно продает бензин всей области. Барыши делит с Павло. И тут Лазеренко становится премьером: Кушма помог днепропетровскому дружку. Все то же самое повторяется в масштабах страны. Юля — монополист по продаже бензина в ряде областей, в семи областях она контролирует газоснабжение. Занимается покупкой дешевого газа у «Газпрома» и продажей его по дорогим ценам — за границу. При этом гарантом выступает правительство Украины. И когда Юля забывает расплачиваться с «Газпромом», деньги платит за нее украинский бюджет.
А еще придумали расплачиваться с русскими продукцией украинских предприятий. Купили в Москве соответствующего чиновника, и пошла работа! Юля стала миллиардером… Казалось бы, радуйся, но… Если раньше ей помогал тесть ради сына, и минус ситуации был в том, что приходилось терпеть нелюбимого мужа, то теперь, хоть с мужем она и рассталась, на ее женские плечи свалился другой мужик — сам Павло. Неужели не мог найти себе в партнеры авторитетный человек других авторитетных мужиков? Нет, Павло был старым, жирным, развратным, похотливым мерзавцем.
Все льготы и привилегии Юлиной фирме давались именно за красивые глаза, а также за ноги и все остальное. Юля утешала себя тем, что «цель оправдывает средства», и то, что она продала себя за миллиард, это мечта чуть ли не каждой женщины на планете. Банки, авиакомпании… Ее богатство растет, и вот у нее уже два миллиарда. Но… Кушма под давлением оппозиции снимает проворовавшегося Павло, и им обоим грозит тюрьма.
Политика и депутатская неприкосновенность — лучшая защита от тюрьмы. Они избираются в Верховную раду по спискам тут же на коленке сделанного «избирательного блока» «Громада». Но Лазаренко это не помогает, его воровство носит международный масштаб, против него имеют зуб и на Западе. У себя дома воруй сколько хочешь, но нельзя воровать у Запада. Эту истину Павло не понял и погорел. Его арестовали в Швейцарии, он вышел под залог и бежал в свободную Америку. Но и там его посадили.
Юля потеряла весь бизнес. Пошла к Кушме, поплакалась, предала Лазаренко, обещала быть послушной и даже создала новую пропрезидентскую партию «Батьковщина». За это Кушма назначил ее вице-премьером к своему новому премьер-министру Ищенко. Она отвечала за весь топливно-энергетический комплекс.
Может, и хотела бы она не воровать, но долги, которые висели на ней после падения Павло, были очень велики. Пришлось вспомнить старое… Как же пригодился ей опыт и уроки Павла Лазаренко… Долги своей фирмы она тут же покрыла из казны, стала заниматься контрабандой газа в Великобританию и на Ближний Восток. Ну и… Чуть больше года прошло, а прокуратура завела аж два уголовных дела и объявила, что ей грозит десять лет тюрьмы! Да еще и русские посадили своего чиновника, через которого делались зачеты с украинскими предприятиями.
Ее вызывают на допрос в Москву, объявляют в розыск в Интерпол! И где искать спасения? Только в политике! Благо Кушма, погрязший в отставках и скандалах, в очередной раз погорел на деле об исчезновении журналиста Гоголадзе. Юля, которую отправили в отставку, объявляет Кушме войну, заплетает косу и идет на митинги и баррикады. Но ее все равно арестовывают.
В тюрьме бывшая миллиардерша и газовая принцесса провела страшных сорок два дня, которые никогда в жизни не сможет забыть. Огромные взятки помогли выйти на свободу. Оставшиеся деньги приходилось бросать на новые выборы — вперед, за вожделенной депутатской неприкосновенностью! И она ее получила, день и ночь выступая на митингах, крича о том, какой страшный коррумпированный режим у Кушмы, как надо идти к «цивилизованной Украине!» Блок Юлии Тимоченко прошел в парламент, а сама она тут же затеяла новую акцию «Восстань, Украина!» и готова была прекратить ее только в обмен на прекращение всех уголовных дел.
Но Кушма не сдавался, по телевидению показали, как ее засняла скрытая камера в момент разговора о передаче взятки Генпрокуратуре. Кушма попросил Россию активизировать уголовное дело потив Юли, и ее опять вызвали на допрос в Москву. Теперь вопрос стоял так: или она вместе с Ищенко сместит Кушму, или Кушма посадит ее.
Юля не могла проиграть, ставка значила больше, чем жизнь. И поэтому баррикады, митинги, переговоры с утра до ночи. И поэтому так бесит инфантильная дочка, которая, видите ли, влюбилась! Почему-то мама не позволяла себе влюбляться, всегда использовала ненавистных мужиков, даже когда спала с ними. Мать все время думала о дочке, о ее будущем, а она, дуреха, увлеклась москаленком…
Алла на этот раз не полетела, а поехала поездом с Киевского вокзала.
— Что-то леталка отказывать стала, — пожаловалась она главному. — Бояться я что-то стала.
— Это потому что влюбилась, — встряла Ленка Асланян.
«Может, Ленка и права», — размышляла Алла, когда поезд лихо на скорости проехал Наро-Фоминск.
В купе на левой нижней полке лежал открытый ноутбук. Но что-то не работалось. И когда поезд со свистом пролетел Малоярославец, Алла взяла мобильный телефон — решила позвонить Николаю.
— Встретишь? — спросила она.
— Встречу, — ответил Николай.
Николай встретил с розами. Красивой Алле часто дарили цветы, но ей никогда не было так приятно получать их, как теперь.
— Спасибо, милый, это мои любимые, — Алла поцеловала Николая в щеку. — А почему небрит?
— Извини, дорогая, столько работы… Сегодня еще не ложились, ночь на ногах, — виновато отозвался Козак.
— Тебе надо серьезно поговорить с Янушевичем, — укорила Алла. — Иначе я рискую уже через полгода иметь в твоем лице не высокопоставленного любовника, а простого безработного. А мне не нужен любовник без положения, я девушка рациональная и прагматичная.
— Хорошо, — улыбнулся Николай. — Я и сам, если честно, созрел для серьезного разговора с шефом.
— Вот и хорошо, — кивнула Алла.
Позвонил Сипитый, сказал, что местная прокуратура в возбуждении дела об изнасиловании Галочки Маховецкой отказала.
— Наши местные менты с врачами «Скорой помощи» написали, что у нее патологический постменструальный синдром, поэтому и кровотечение, — сообщил Сипитый.
— Чего-чего? Какой синдром? — перебил его Дружинин.
— Месячные у нее, мол, с патологией, с отклонениями, потому и постоянное кровотечение, — тоже в раздражении заорал в трубку Сипитый. — А синяки и ссадины у нее потому, мол, что купаться полезла в неположенном месте и со скалы в воду упала, о камни покорябалась.
— Ага, а они к ней в больницу ходили? Ее расспрашивали? — в возмущении кричал Евгений Васильевич. — Они видали, какая она лежит?
— Слушай, не дави на меня, — сбавил тон Сипитый. — Тут менты все на стороне местных.
— Плохо… — упавшим голосом сказал Дружинин. — Если Галка инвалидкой останется, я себе этого не прощу. Это ж я ее в командировку послал.
— Ты еще погоди, — не без злорадства заметил Сипитый. — Если бы делу дали ход, как мне участковый сказал, меня бы как первого подозреваемого в СИЗО определили, а с тебя тоже подписку взяли бы о невыезде, будь спок, так что это еще, может, и к лучшему.
«Надо молитву за здоровье Галкино заказать», — решил Дружинин и двинулся прямиком к Владимирскому собору.
Раз сто Дружинин бывал в Киеве, а в знаменитый собор, расписанный Васнецовым, так и не зашел. Все думал — успею еще. А тут нужда и заставила. Перекрестившись у входа, Дружинин хотел уже войти в храм, как почувствовал, что его кто-то держит за рукав. На нем повис маленький дед с красивой седой бородой.
— Вы, молодой человек, какой веры?
— Как это? Православный. Крещеный я.
— Вы русский? Из Москвы?
— Да!
— Не ходите в этот собор, он временно испоганен раскольниками!
— Как это испоганен?
— Нельзя в нем пока молиться. Храм захватила раскольничья секта Филарета, который Денисенко.
— Я в этом не разбираюсь… А где тогда молиться?
— В Киево-Печерской лавре, например, она еще не захвачена раскольниками.
— А что, будет захвачена?
— Да вы с Луны свалились? Не знаете, что творится?
Дружинин подошел к машине.
— Вы в Лавру? — не отставал дедок.
— Да, сами же посоветовали.
— Захватите меня с собой, а я вам все расскажу!
Дедок оказался бывшим профессором философии, изгнанным из Киевского университета за то, что прелюдно насмехался над «великим украинским философом Сковородой». Сегодня пенсионер занимался миссионерством, разъяснял приезжим туристам и паломникам, что творится с церковью в Украине. Начал дедок издалека.
— После Батыева нашествия, со времени вхождения Малой Руси в Великое княжество Литовское, официальным языком которого был русский, религией — православие, никаких притеснений православию не было. Поворот литовской верхушки в католичество привел к насаждению католицизма. Тем из русских, кто становился католиком, давали всевозможные привилегии, дворянству жаловали усадьбы и прочее. Но процесс шел медленно, основная масса простого народа католичество не принимала. Сейчас католических храмов даже в Западной Украине мало. Более того, православные объединялись в братства, стремились всеми силами защитить правильную веру. Можно почитать историков, есть много скандальных и трагических моментов, связанных с попытками расколоть православных и насадить католичество. Дело чуть сдвинулось с мертвой точки после Флорентийской унии тысяча четыреста тридцать восьмого года, когда митрополит Киевский Исидор ушел под папу.
— Что за уния такая? — заинтересовался Дружинин.
— Ее придумал папа. Он пытался спекулировать на тяжелом положении Константинопольского патриарха. Как всегда, ему обещалась помощь в борьбе с неверными, с турками, в случае, если он уйдет под Рим. Естественно, никакой помощи не было. Константинополь был турками взят, а итальянцы-генуэзцы даже оказывали туркам помощь. Уния не была признана большинством православных епископов, но в числе предателей оказался митрополит Киевский — Исидор. В Москве новоявленного кардинала арестовали, но он бежал из-под стражи и кончил свою жизнь где-то за границей. Тем не менее униатство начало насаждаться литовской, а затем и польской верхушкой среди православных. Это было легче, чем насаждать католичество. Потому что униатство предполагало сохранение обрядовой стороны, единственное условие — подчинение папе римскому. Форпостом сопротивления насаждению униатства стала знаменитая Свято-Успенская Почаевская лавра. Сопротивление успешно продолжалось до двадцатого века. Австро-венгры, придумавшие «Украину», насаждали и униатство, погромы в первую очередь касались православных храмов, духовенства. Не большевики первыми стали громить храмы и убивать священников в двадцатом веке, это делали в Первую мировую войну просвещенные европейцы и их натасканные псы — новоиспеченные «украинцы».
Дедок закатил глаза, поднял палец вверх и вдохновенно продолжил:
— Святой Лаврентий Черниговский завещал: «Помните наши родные слова — Русь и Русский. И обязательно нужно знать, помнить и не забывать, что было крещение Руси, а не крещение Украины. Киев без Великой России и в отдельности от России немыслим ни в каком случае. Поляков понуждали завоевывать Русь. Православных притесняли со всех сторон. Очень не нравились слова: Русь и Русский, поэтому назвали сначала завоеванные поляками русские земли Малороссией. Потом опомнились, что здесь есть слово «рос», и перезвали «окраиной». Слово «окраина» — позорное и унизительное! Какая «окраина»? Чего и почему окраина, когда за этой окраиной находятся другие страны и государства? И позже узаконили слово «Украина» и «украинцы», чтобы охотно забыли свое название «русский» и навсегда отреклись от святой и православной Руси.
— Это вы, батя, не ко мне. Я и так русский, зачем меня агитировать? — прервал его Дружинин.
— Русским себя называете, а что творится тут, не знаете! После девяносто первого года агрессия со стороны униатов приняла чудовищный масштаб. На Западной Украине с молчаливого согласия властей избивали священников, оскверняли храмы, большая часть храмов была захвачена и переделана в униатские. И это не в Средневековье, не сто лет назад, а буквально сейчас. Захваты храмов продолжаются. Но даже теперь число униатских и католических приходов в пять раз меньше, чем приходов православных.
— Да вы мне про этого… Филарета хотели рассказать… — опять прервал Дружинин словоохотливого проповедника. — Этот-то откуда взялся?
— Филарет был митрополитом Киевским и принадлежал к Русской Православной Церкви Московского Патриархата. Когда умер прежний Патриарх всея Руси — Пимен, Филарет целил на его место, но выбрали Алексия Второго. И вот Филарет объявил самостоятельную Украинскую Церковь и ушел в раскол. Думал, вся Украина за ним пойдет. Но за ним не перешел ни один монах! Абсолютное большинство епископов и священников за ним не пошли! Его приходы в большинстве фиктивны, реально этих новых киевских православных менее одного процента, зато им регулярно передаются храмы, причем самые лучшие. Например, Владимирский собор, куда я вас сегодня не пустил.
— На каком основании им передают храмы-то? — спросил Дружинин.
— Это явно не «требование народа», который остается православным и лояльным Московской патриархии, это насаждение альтернативной конфессии. При этом властям не важно, что насаждать, лишь бы не «московское православие». Опасен даже не Филарет. Украина стала страной, в которой, как нигде в мире, господствуют всевозможные секты, в том числе тоталитарные. Им дали волю, чтобы они отбивали паству у православной церкви. Но даже при этом подавляющее большинство верующих молится в канонических православных храмах, почитает истинные святыни Киево-Печерской лавры, а не новых «украиноязычных» раскольников.
— Приехали, — объявил Дружинин, засовывая в карман куртки дедка стодолларовую бумажку. — Спасибо за интересный рассказ, дальше я сам.
К генералу Колее Алла пришла с Николаем. Сколько ни уговаривал он ее просто позвонить, сославшись на него, девчонка робела. А генерал оказался не страшный, угостил хорошим кофе и даже достал Алле материалы по голодомору. Из них она узнала точные цифры погибших от голода в 1932–1933 годах. Путем подсчета. В 1932 году родилось 782 тысячи человек, а умерло 668 тысяч, в 1933 году соответственно 359 тысяч и 1 миллион 309 тысяч.
Данные неполные, так как плохая работа ЗАГСов в тот период — известный факт. Несомненно, в сводках украинского УНХУ был недоучет. Возможно, весьма значительный, но, конечно, речь идет о процентах, а не порядках. Цифры говорят о многом. Для Украины 1920—1930-х годов в благоприятных условиях, без войны, голода, эпидемий, было характерно примерно двукратное превышение рождаемости над смертностью. В 1932 году еще сохранялось положительное сальдо между рождаемостью и смертностью, но уже последствия голода давали о себе знать, а в 1933 году смертность была выше рождаемости почти в четыре раза. Это говорит о том, что в 1933 году на Украину обрушилась какая-то катастрофа.
Даже по неполным данным, умерли лишних 1 миллион 200 тысяч человек, чем в нормальные годы. Уточненные данные, даже если очень стараться, не превысят двух миллионов человек по Украине. Все разговоры о пяти-десяти и пятнадцати миллионах погибших — чистой воды вымысел.
— А не могли в этих справках специально не показывать масштабы бедствия? — спросил Николай.
— Исключено, — покачал головой генерал. — Дело в том, что большевики не считали свои деяния преступлением, они считали, что от голода погибли просто несознательные граждане, сами не сеявшие хлеб. К тому же Госплан строгая организация, ему на основе цифр этих надо было всю экономику планировать, за приписки или, наоборот, сокрытие цифр Сталин людей сразу в Сибирь ссылал. Нет, никто ничего не пытался фальсифицировать, это я вам как спецслужбист заявляю, у меня данные всегда точные.
— То ведь голод был, и масштабный, — задумчиво произнесла Алла.
— Да, но не только в Украине, — отозвался генерал Колея.
Он рассказал, постоянно сверяясь с документами, что в СССР умерли от голода и его последствий не меньше 2 миллионов 800 тысяч человек. Неучтенная смертность в 1933 году оценивалась величиной около миллиона человек. Сколько не было учтено смертей в 1932 году, неизвестно, но значительно меньше, чем в 1933 году. По мнению генерала, смертность от голода в 1932–1933 годах в целом в СССР составила 4 миллиона человек.
— Так что разговор, что это был геноцид именно украинского народа — брехня! — воскликнул генерал. — Украинцы голодали, а все остальные от пуза, что ли, жрали? И давайте сравним. Когда Украина вышла из СССР, в стране жило сто пятьдесят два миллиона. А сейчас сто сорок шесть миллионов. Куда делись шесть миллионов? Каждый год, последние восемнадцать лет, нас становится на триста тысяч меньше в среднем. Идет вымирание нации. Настоящий геноцид. Умерло в три раза больше, чем во время голодомора, только незаметно. От нищеты, от плохой медицинской помощи. А при Сталине население росло каждый год, украинцев больше становилось, а не меньше… Так кто геноцид-то осуществляет? Новые власти или Сталин?
— Спасибо… вы мне очень помогли. Осталось понять механизм возникновения голода, почему люди перестали сеять? Неужели из жадности, чтобы большевикам меньше досталось?
— Я не экономист, поговорите с кем-нибудь другим, может, они объяснят, — подвел итог генерал Колея. — Но это все прошлое, меня же будущее волнует, что делать-то собираетесь?
— В смысле? — не понял Николай.
— А вот что я тебе скажу, Коля, я ведь высоко сижу и далеко гляжу. Ты думаешь, голосование пройдет, может быть, Янушевич победит… так?
— Так.
— А по моим разведданным, все билеты на поезда в Киев на день голосования из всех западных регионов уже месяц как скуплены! А еще заказаны сотни автобусов во всех автопарках западенщины! Прикинь, сколько стоит это все!
— А зачем? Я что-то не понимаю, — встрепенулась Алла.
— Хэ! А если я вам скажу, что, по моим разведданным, в штабе «оранжевых» заготовлено около полумиллиона оранжевых плащей и накидок и еще одна тысяча оранжевых палаток… Консервы, тушенка, сгущенка, флаги, дудки… Есть и оружие, между прочим…
— К празднику, что ли, готовятся? — не догонял Николай.
— Ага, будет вам праздник! Да неужели не понятно, дурьи ваши головы: не важно, как пройдет голосование, кто победит и кто проиграет. Выборы — это повод обвинить власть в фальсификациях и устроить переворот! Все уже заготовлено!
— Так Ищенко не меньше нашего фальсицирует! На Западе все избирательные комиссии и вся власть под ним!
— Разница в том, что Ищенко о ваших фальсификациях заявит и полмиллиона человек на площади выведет, а вы ничего не заявите, и людей, плащей, флагов, палаток, дудок у вас нет!
— Но есть власть, в конце концов, милиция, — слабо возразила Алла.
— Никто не будет стрелять, все перебегут на сторону Ищенко, все всех предадут. Янушевич обречен. Как я и говорил, сразу повысятся акции Кушмы, и он заставит подписать соглашения и принять законы, согласно которым у него будут гарантии безопасности, а президент будет лишен части полномочий в пользу премьера.
— А ведь в Раде большинство у Янушевича.
— Сейчас — да, и то весьма приблизительное, а через месяц все от него разбегутся…
На душе у Казака было мутно. Мутно и противно, как бывает, когда тебе поручают важное дело и тебе при этом от работы не увильнуть, но ты не веришь, что работа будет сделана. Это как если не наделенное умом, знаниями и информацией начальство посылает тебя добыть нечто, не существующее в природе, или решить непосильную современной науке задачу. От упрямого нежелания начальства видеть очевидную для Николая безысходность положения, да и от общей, царящей в штабе эйфории, порожденной, как теперь казалось Козаку, упрямой слепотой шефа, поощряемой и лелеемой его нечистоплотным окружением, от этой упрямой слепоты Янушевича, с какой тот весело несся к очевидному для Николая поражению, в душе поселилась тоска.
— Николай, не лезь не в свое дело, — морщась, словно от боли в животе, отрезал Янушевич, когда Козак попытался завести разговор на тему перспектив скорых выборов. — Твое дело — обеспечивать безопасность, вот и занимайся этим. А насчет политики… на меня такие умы работают! Так что не лезь, куда не надо. Я выиграю, сто процентов. Вон, на давешных теледебатах Ищенку на обе лопатки положил. Каждый должен своим делом заниматься, — назидательно поучал Янушевич. — Ринат денег дает, Анна пиаром руководит, Левинец с Клюквиным и Прудником координируют, а ты за безопасность отвечаешь, понял? Что скажешь, если Ринат Ахматов или Анна Герман полезут в твои дела? — Янушевич с хитрецой поглядел на Николая. — Так чего же ты, Мыкола, лезешь в политику? Твое дело — топтунами из наружки руководить да прослушку глушить, чтобы я и мои люди спокойно работали, понял?
Янушевич с назидательным видом покрутил пуговицу на пиджаке Николая. И этот жест вместе с обидным ударением на букве «я» в слове «понял» больно резанули по самолюбию Козака.
— Понял, ваше превосходительство, — с вызовом ответил Козак и, отходя от шефа, мысленно послал его ко всем чертям.
— Че Коля Козак такой расстроенный? — участливо поинтересовался Клюквин. — Я с ним в приемной столкнулся, он со мной даже не поздоровкался.
— Лезет не в свои дела, — отмахнулся Янушевич. — После выборов я его поменяю.
— Ну, когда ты президентом станешь, — картинно развел руками Клюквин, — тебе иного масштаба особисты потребуются, мы тебе таких привлечем…
— Не хочу сглазить, — сплюнув через плечо, ответил Янушевич, — но после вчерашних теледебатов у меня сомнений почти нет.
— Я смотрел, Витя, — улыбнулся Клюквин. — А сегодня все газеты пишут, что ты оппонента переиграл, особенно по экономике.
— Да я и не сомневаюсь, — кивнул Янушевич. — Надо обсудить, как будем работать первую президентскую стодневку.
— Да, Витя, я затем до тебя и приехал. Надо несколько кадровых вопросов решить, у меня есть хорошие людишки на примете.
— Давай, — Янушевич устроился в кресле и выразил готовность слушать. — Нам теперь много работы предстоит, не меньше, чем до выборов.
Как только Евгений Васильевич вернулся в Киев из Симферополя, где в реанимации, все еще не приходя в сознание, лежала Галка Маховецкая, к нему в офис примчался сын Вася.
— Это все ты во всем виноват, ты! — кричал Вася. Плакал и кричал. Кричал и плакал.
Евгений Васильевич раньше не видел сына таким. Даже когда Катя, жена Евгения Васильевича и мать Васечки, погибла, Вася так не убивался.
«Вот ведь беда, — думал Дружинин-старший, — надо же, как Ваську любовь скрутила!»
— Это ты виноват, что Анжелка от меня ушла, — сквозь всхлипы кричал Вася. — Мать ее настроила так из-за тебя, потому что ты за Янушевича, а мать ее в большой политике, она не может, чтобы дочка оказалась в стане врага. Ты во всем виноват!
Евгений Васильевич слушал молча обвинения сына и воздерживался обнять плачущего Васю, опасаясь, что только усилит его истерику.
— Ты в тот раз даже денег мне не дал на рекламу моего нового проекта, когда мы с Анжелкой к тебе приезжали, — зло выпалил Василий. — Если бы не пожадничал, мы бы с ней сейчас в Москве рекламу Брумгильды снимали и мать Анжелку не подговорила, может, тогда.
— Слушай, Вася, — нарушил молчание Евгений Васильевич, — а что, если я тебе сейчас денег найду? Сколько на эту Брумгильду надо?
Василий сразу взвился, аж подпрыгнул в кресле.
— Ага! Жаба тебя тогда задушила полмиллиона гривен дать? А теперь цена вопроса в пять раз больше, потому как Брумгильда уже во все хит-парады прошла и теперь ей не такие промоутеры и не с такими деньгами нужны! Раньше надо было тумкать, а теперь ни Брумгильды, ни Анжелки…
Когда Вася уехал, Евгений Васильевич напился.
В опустевшем без Галочки офисе Дружинин теперь сам хозяйничал, и в заветном шкафчике, где верная секретарша хранила чай, кофе и сахар, Евгений Васильевич обнаружил почти полную бутылку виски «Джонни Уокер», бутылку джина «Биф Итер» и сильно початую бутыль недорогого «Хеннесси». Начал с «Хеннесси». Быстро расправился с коньяком, перешел на виски. А уж вслед за «Джонни Уокером» и английский «Биф Итер» отлично пошел.
Ночь Евгений Васильевич провел в офисе. А утром, небритый, в несвежей рубашке, без галстука, пошкандыбал в пивную похмеляться. Алкаши обрадовались, что ангел послал им глупого москаля при деньгах, на счет которого можно было надраться дармовым пивом с водкой.
Следующую ночь Евгений Васильевич уже совсем не помнил себя. Был какой-то вагон на станции «Киев-Сортировочный», какие-то проводницы, кавказцы с черными недобрыми глазами. И нескончаемая череда бутылок. Портвейн, пиво, водка… водка, пиво, портвейн. Пришел в себя на вторые сутки, когда деньги кончились. Без пиджака, в чужой рубашке, в железнодорожном кителе с молоточками на петлицах… Ужас! Хорошо еще, не в обезьяннике с уголовниками очнулся — бог миловал!
Чудом отвязался от прилипшей к нему вокзальной девки-синявки, отдал ей последнюю мелочь из кармана. На метро денег не было… как, впрочем, и мобильного телефона, и бумажника с кредитками. Потерял или пропил… До офиса добирался на троллейбусе «зайцем».
В офисный центр его охранник сперва пускать не хотел — не признал. Хорошо, его напарник помнил Дружинина в лицо и, признав в небритом алкоголике директора из пятьсот первого офиса с пятого этажа, пустил-таки Евгения Васильевича без ключей и документов, даже выдал ему дубликаты из сейфа.
— Что, загуляли, Евгений Васильевич? — с чисто мужской солидарностью в улыбчивом взгляде спросил старший охранник.
— Было дело, — не стал отрицать Дружинин и, покачиваясь, направился к лифту.
Очутившись в приемной, Евгений Васильевич запер за собой дверь на ключ, залпом выпил графин теплой, несвежей воды, а потом завалился с ногами на кожаный диван. Про этот диван среди сотрудников фирмы ходили нелепые слухи, что Дружинин с секретаршей… «Идиоты! Какие все идиоты», — подумал Евгений Васильевич, включая лентяйкой висящий под потолком телевизор.
Показывали новости. Ищенко показывали… У него ужасные гнилостные наросты на лице… Кошмар!
И тут Евгений Васильевич отчетливо вспомнил, как вчера в вагоне в отстойнике Киев-Сортировочного узла, когда пил с кавказцами и проводницами, кто-то из алкашей тоже сказал, что у Ищенко на роже — бобон… Точно! Говорили про это вчера, когда пили портвейн с пивом. И еще хохлушки проводницы начали Ищенку жалеть, вот, мол, бедненький, надо бы за него теперь голосовать…
«Все! Просплюсь-высплюсь, — уже отключаясь, подумал Дружинин, — а завтра с утра начинаю новую жизнь».
Но тут позвонил Сипитый.
— Тут такое творится, братка… Мне лучше делать отсюда ноги, здесь опасно оставаться. Нашей стройки фактически нет, все, что можно, украдено и разгромлено.
Дружинин и сам понимал, что хана. Денег не было. Бизнес окончательно рухнул. Но жизнь устроена так, что, даже падая на дно самого глубокого колодца, мы не подозреваем о том, что дно может быть так глубоко. И упав очень и очень низко, не можем представить, что это еще не самый нижний этаж.
Самая страшная новость пришла из Одесского порта. Туда пришли контейнеры с салом из Канады от Ксендзюка, и во время растаможки у санитарных инспекторов возникли, мягко говоря, вопросы.
— Как это просроченное сало? — кричал Дружинин в трубку. — Как это сорок четвертого года продукт? Этого не может быть!
Позвонил Ксендзюку в Канаду. Но ни в офисе, ни на мобильном ответа не было. Ксендзюк пропал. И вдруг, одним разом, под диафрагмой, или «под ложечкой», как говорили в детстве, у Дружинина ощутимо возникла страшная, пугающая пустота.
— Он что, — вслух спросил себя Дружинин, — кинул меня на деньги?
Нужно было ехать в Одессу и что-то решать с консервами. Потому что каждый час аренды складских помещений грозил новыми геометрически растущими убытками. Да какими там уже убытками! Дружинин был весь в минусе… Даже если продать свои еще не до конца пропитые печень с почками на пересадку органов, ему уже никогда не рассчитаться с кредиторами.
Стало страшно. Чтобы как-то унять этот страх, Дружинин все же нашел в себе остаток сил поехать в Одессу. Потому как если что-то делаешь, то уже меньше боишься.
В Одессу Дружинин взял с собой и Сипитого. Все равно в Крыму в Бахчисарае после всех погромов Володьке делать нечего — разве только самому себе на задницу приключений искать.
Прибыв в Одессу, сразу выехали в порт.
— Пропустить ваши просроченные консервы мы не можем, — сказал главный санитарный врач, похожий на артиста Моргунова в роли Бывалого. — Существуют санитарные нормы на сроки годности продуктов питания, а здесь… Уму непостижимо, откуда они только взялись, эти консервы «Lyard»? Это же поставки ленд-лиза? Вы почем их в Канаде брали?
— По цене новых брали, вот платежки и счет-фактура, — ответил Дружинин.
— Ну, все равно… Вы получатель груза, вы несете ответственность, — сказал Бывалый-Моргунов. — Отправляйте груз назад, мы не можем держать на пирсе ваши контейнеры.
— Забирайте ваши контейнеры к чертовой матери, каждый лишний час простоя сто баксов за один контейнер, понятно? — вмешался в разговор коммерческий директор порта, напоминающий артиста Пуговкина в роли Яшки-артиллериста из «Свадьбы в Малиновке».
Дружинин пришел в отчаяние, но хладнокровие друга спасло ситуацию.
— Пойдем-ка, выйдем-ка, поговорим-посоветуемся, — сказал Сипитый. — Мы с приятелем сейчас тайм-аут возьмем, — обратился Сипитый Моргунову с Пуговкиным и вывел друга на улицу.
— Стой тут и никуда не уходи, — велел Сипитый. — Я сейчас все в пять минут без тебя решу.
И решил.
— Какова была цена вопроса? — спросил Дружинин, когда наутро они с Сипитым, закончив погрузку контейнеров, провожали груз из порта.
— Это уже мое дело, друг, — хлопнул Дружинина по плечу Сипитый. — Будешь мне немного должен. Когда это американское сало втюхаешь кому-нибудь там…
Всю дорогу в купе поезда «Одесса — Киев» они пили «Мировскую» на бруньках, закусывали консервированным салом «Lyard» 1944 года, взятым с собой в качестве «товарного образца», и пели старые афганские песни…
В последний день предвыборной кампании, во время голосования во втором туре, Дружинин, снова пьяный в стельку, ехал в метро домой, на свою съемную квартиру на Крещатике. Возле метро нетрезвые студенты впарили ему оранжевую агитку. На студентах поверх джинсовых курточек были надеты идиотские оранжевые жилеты, в каких ходят рабочие на железнодорожных путях. В метро Дружинин тупо принялся читать агитку. В ней рассказывалось о том, как люди будут ждать результатов голосования. Заранее предполагалось, что выборы пройдут нечестно, причем только со стороны одного из кандидатов, а значит, народу надо выходить и брать власть в свои руки.
«Ну и хрен с ними со всеми, — скомкал агитку Дружинин. — Сейчас по дороге куплю еще пива…»
И вдруг он поймал себя на мысли, что глупо хихикает над пришедшим на память анекдотом про москалей и хохлов, где хохлы собираются бить москалям морды за то, что те ихнее украинское пыво по-москальски пивом называют.
Придя домой за полночь, он выпил и включил телевизор. По телику все время поступали сообщения. «Синий» кандидат, то бишь Янушевич, вырывался вперед. Сколько грязи было вылито до этого! То уголовник, то хочет русский сделать вторым государственным языком, то чуть ли не фашист.
Дружинин посмотрел на себя в зеркало:
— Какой я дурак! Ходил к этому Янушевичу, а он вот взял и выиграл, без моих гребаных советов. Сейчас на коне, а я в полной, просто полной жопе… И я ему советы хотел давать! Или это меня Маратка с Повлонским подставили? Эх! Кто только меня не подставил… — Дружинин свалился на кровать и уткнулся лицом в подушку.
Утром, страдая от головной похмельной боли, он, пялясь в не выключенный с вечера телевизор, начал обалдевать.
«Оранжевые» каналы были забиты оранжевым цветом. Все время пускались ролики с песнями, в которых упоминался оранжевый цвет: «оранжевое небо», «оранжевое настроение», «рыжий-рыжий»…
За окном бибикали авто: «Тра-та-та! Тра-та-та!» На каждом дереве висели оранжевые ленточки. Все стало оранжевым.
«Фальсификация! Фальсификация! Нас обманули!»
Эфир взорвался!
Дружинин переключил на «синий» канал. Лица у ведущих были растерянными. Они твердили каждые пять минут, что их кандидат победил, но твердой уверенности в голосах не было.
Переключил на «оранжевый». Студенты такого-то университета бросили занятия и пошли на Майдан Незалежности. Кто-то заявил, что студентов, которые находятся на майдане, преследовать не будут. Журналисты призвали не поддаваться на провокации.
«Все на майдан! Отстоим демократию!»
Повинуясь пьяному порыву, Дружинин полез в шкаф искать чего-либо оранжевое из одежды. Не найдя ничего подходящего, плюнул и нацепил голубую, нестиранную рубаху.
Снова стал глядеть в телик. Журналистка в кадре, позади флаги, лозунги, лицо взволнованное. Ведущий спрашивает:
— Тамара, расскажите, что происходит?
— Тут собрались десятки тысяч наших сограждан, постоянно прибывают люди из других регионов. Избиратели требуют справедливости, настроение приподнятое. Появился спонтанный палаточный городок. Люди сами разбивают палатки! Людей очень много. Просьба к киевлянам помочь иногородним кто чем может. Необходимы медикаменты, теплая одежда, вода, еда. Не дадим задушить демократию! Павел?
— Спасибо, Тамара. В левом нижнем углу вы видите телефоны, по которым можно узнать адреса районных штабов, куда вы можете отнести перечисленные предметы помощи.
— Павел! Только что поступило сообщение: из Центризбиркома собиралась выехать грузовая машина, но ее не выпустили. В ней лежат бумаги, похожие на бюллетени! Павел!
— Тамара! Могли бы вы поподробнее рассказать?
— Машина хотела выехать, но ее не пустили. Павел!
Запустили видеоряд. Музыка трогательная, драматически-пафосная. Улыбающиеся лица, огромные оранжевые флаги, флажки. Все в замедленном ритме. На плечах у отца сидит малыш с флажком. Много молодежи. Много уставших, небритых, видно, ехавших издалека.
На другом канале показывали, как девчонки-студентки дарят милиционерам, стоящим в оцеплении, цветы. А какой-то человек с перекошенным ртом орал: «Милиция — с нами! Милиция — с народом!»
«Кажется, где-то я это уже видел, кажется, в Грузии… Или в Сербии», — подумал Дружинин.
Переключил канал. «Синие» так и не пришли в себя.
— Это переворот! — говорил какой-то депутат с Восточной Украины.
Ответили своей страшилкой телевизионщики. Хроника. Идет фюрер вдоль шеренги мальчишек, нежно похлопывает одного по щеке. «Диктаторы всегда в своих целях использовали детей». Показывается папаша в толпе на майдане, у него на плечах мальчик с оранжевым флажком. Этот журналистский шедевр показали раза три. Умора!
Но папаша Дружинина и правда раздражал: какого черта туда потащил хлопца? Мало ли?
Дальше шли кадры, снятые скрытой камерой: штаб Революции на Европейской площади, оранжевый отсчитывает пятидесятигривенные купюры, изможденное лицо молоденькой девушки… И сразу же фюрер, дети…
Революция революцией, но и дела забрасывать не надо. Надо двигать за пывом. Надо вообще «на вулицю» выйти подышать. Только не учел Дружинин одного момента: рубашка-то у него синего цвета, а брюки и ботинки черного. И еще он взял кулек, чтобы на обратном пути пыва купить, а он тоже синий!
Хорошую пивную Дружинин помнил — была на Крещатике. Вышел… Ба! А вокруг все оранжевое.
И сразу подбежала к Дружинину молоденькая девушка с оранжевыми шариками и закричала:
— Фальсификации нет! Они тебя обманывают! Мы не быдло, мы не козлы! — она протянула Евгению Васильевичу шарик. — Будь с народом! Будь с нами!
У Дружинина с похмелья руки-то трясутся, сигарета дымится, и шарик, когда он его брал, на нее напоролся и взорвался. Посторонние наблюдатели его сразу окружили, а один из них серьезно сказал:
— Не поддавайтесь на провокации.
Дружинин так растерялся, что ничего не ответил. А народ разошелся.
Пришел Евгений Васильевич к пивбару, а там тоже все одним цветом. Зашел Дружинин в заведение, а на шее у каждой официантки оранжевая ленточка. И у бармена, и даже у вышибалы на дверях. Заказал себе пива… Официантка два бокала принесла. А на шее у нее оранжевый платок.
Выпил Дружинин пивка. Голову вроде отпустило. Прошелся по Крещатику до Майдана. Там поедали шоколадного кандидата от «синих». Возле входа в палаточный городок перед Дружининым три хлопца загородили проход.
Хот-доги продаются, магазины открыты. Шум невыносимый!
На трибуну вытащили безумную бабку, и она орала в микрофон народную правду.
«Ну и чего? — подумал Дружинин. — Пойти, что ли, до хаты?»
Дома достал из кулька пыво, водку… Включил телик. Экран сообщал очередные новости. В Киев приехала команда поддержки «синих», «оранжевые» встретили их с цветами.
Лига чемпионов. «Шахтер» играл не в оранжево-черной, а в белой форме. «Динамо» играло оранжевым мячом. Правда, из-за снегопада. Пьянея, Дружинин начал уставать.
«Ну… А ну их всех!»
Отключаясь, снова забыл выключить телевизор. Так и уснул… Прямо на полу.
Утром позвонил Сипитый:
— Я в Киеве. Пойдем, погуляем, посмотрим на шоу.
На улице Дружинин обалдел. Такой всенародной эйфории он не ожидал увидеть.
— Разом нас богато! Нас — не подолаты![34] — скандировала толпа.
Везде стояли динамики, колонки, палатки. Кто все это успел привезти и развернуть?
Встретились в центре. Снова выпили водки. Им обоим кто-то тут же на шапки ленточки нацепил. Пошли на Крещатик, там суета, активисты мечутся, люди братаются. Водка ли навеяла или озарение пришло, только Дружинин вдруг понял, что всех этих людей имеют как «синие», так и «оранжевые», а у народа лоб трещит.
По телевизору-то сообщали, что все происходит культурно, прилично, а если и заметят кого пьяного, то это от «синих». Но повсюду лежали пустые водочные бутылки, а в кафе, куда зашли Дружинин с Сипитым, спокойненько себе побухивали «оранжевые».
Дружинин с Сипитым устроились за столиком, к ним тут же подсел штрих.
— Мы всю эту шваль, — заявил штрих, — сотрем с лица земли. Будут говорить на мове, куда денутся.
— Это и есть ваше мнение? — поинтересовался Дружинин.
Лучше бы молчал. А потом разошелся и сказал, что, мол, разводят их тут всех, смеются над ними. Вокруг одно сплошное спланированное шоу: и рок-концерт возле Могилянки, и мирная демонстрация с походом на Майдан. А это ожидание подсчета голосов на Майдане не что иное, как захват центра города!
— Что? В день голосования нельзя вести агитацию? А почему все вдруг стало одного цвета? А почему мне в метро вручили листовочку? Блокировали Раду? Психоз на телевидении? Это не миф о «синей» агрессии? Вам же лозунг нужен, просто красивая идея, например, демократия. А еще большая тусовка. Ходить и скандировать. Тра-ля-ля! Тра-ля-ля! — Евгений Васильевич встал и прокричал: — Фальсификации!
А ему в ответ прокричали с соседнего столика:
— Ни!
А он им:
— Ни — брехни![35]
— Ни — брехни! Мы не быдло! Мы не быдло! Мы не козлы! Мы не козлы!
— Вы не козлы, вы мудаки и мудозвоны, — крикнул Дружинин.
Кончилось потасовкой. Четыре мордоворота-охранника, тоже все в оранжевом, сорвали с них ленточки и выгнали из кафе.
— Что? Взяли? Четыре бугая на двоих? Разом нас богато? Нас не подолати? — орал Дружинин.
В другом кафе в зале под потолком висел огромный плазменный экран. Там транслировали события прямо с Майдана.
— Мы не быдло, мы не козлы! Мы не быдло, мы не козлы! — неслось из всех динамиков.
— Украина наконец-то впервые за всю историю повела себя как настоящая европейская цивилизовання страна! Мы показали, что мы — граждане!
— Мы не быдло, мы не козлы! Мы не быдло, мы не козлы! — орала толпа.
— Путь в Европу открыт. Конечно, нам еще далеко до европейских стандартов, но первый шаг сделан! — вещал усатый чернобровый горлопан.
Потом выступала Тимоченко, с огромной косой, уложенной вокруг головы:
— Сегодня здесь, на Майдане, родилась украинская нация!
Толпа заревела, как раненый лев.
— А Галка-то умерла, — сообщил Сипитый, когда в туалете оба друга замывали разбитые в драке носы и подтеки на губах.
— Что?! — воскликнул Дружинин.
— Может, ее специально врачи залечили, чтоб она потом не могла насильников опознать… И стройку нашу окончательно пожгли, ничего не осталось, — добавил Сипитый. — Такие вот дела.
Позвонил Гельбах:
— Мы с Повлонским здесь, в Киеве, но нам выходить нельзя, нас все по телевизору запомнили, давай увидимся?
— Не… мы гуляем.
— Давайте я с вами, — предложил Гельбах. — А Глеб не пойдет, его точно узнают и морду набьют. Идите к Андреевскому спуску, там поменьше народу.
Они шли к Андреевскому спуску, где и правда толпа была пореже. Увидев памятник Свириду Галахвастому, которого прекрасно сыграл Олег Борисов в фильме «За двумя зайцами», подошедший Марат заметил:
— Вот! — показал он на памятник. — Вот сущность украинца! Вот его главный герой, вот кого на деньгах надо печатать!
Главный высказал крамольную и обидную мысль: мол, для нашего читателя теперь, после поражения в Украине пророссийской линии, вина косвенно ложится и на журналистку, что освещала предвыборную кампанию, и на газету, что дезинформировала читателя.
— Это психологически верная и предсказуемая реакция, — развел руками главный. — Читатели хотят найти виноватого за ту обиду, которую им пришлось вынести, ведь поражение Янушевича, которого все мы считали нашим, это хуже и обиднее, чем поражение любимой футбольной команды, потому что команда хоть через неделю, но отыграется в следующем туре, а Янушевичу теперь четыре года до новых выборов ждать.
— Я не дезинформировала, — сердито сверкнула глазами Алла. — Это ты набезобразничал: и меня подставил, и публику в искус ввел.
— Ты подбирай выраженьица! — повысил голос главный. — Возомнила себя звездой?
— Ничего не возомнила. Ты намеренно мой материал, мое интервью с Маратом Гельбахом сократил в самых интересных местах. И потом, зачем поставил этот идиотизм, эту статью Филькенштауэра? Он же идиот, это он написал аллилуйю украинским политтехнологам Янушевича и практически гарантировал, что Янушевич победит.
— Моя позиция, как издателя, Аллочка, — подчеркнуто вежливо произнес главный, — предоставлять читателю всю гамму взглядов, пусть даже взаимоисключающих. В этом как раз проявляется роль прессы в демократическом обществе.
— Ты идиот, — отозвалась Алла. — Какая демократия? А где позиция газеты? Российской газеты, между прочим! Ну, фиг с тобой, поставил ты рядом с моим интервью эту идиотскую писанину графомана Филькенштауэра, но зачем мой материал в самых критических, в самых интересных местах сокращать? А зачем Повлонский по телевизору липовые рейтинги озвучивал, что Янушевич побеждает с трехкратным отрывом? Теперь все думают, будто Повлонский там всей Украиной рулил и что Москва проиграла.
— Ты, Алла, меня на фук не бери, я тебе не хохол какой-нибудь, — не на шутку рассердился главный. — Думаешь, одна тут такая, кто про Украину писать может?
— Ты мне что, угрожаешь увольнением? — вспылила Алла. — Так я и сама уйду, ишь, напугал! В Киев уеду и буду оттуда как независимая корреспондентка материалы для Ю-Пи-Ай перегонять. Они мне уже на хвост садились, я согнала. А теперь подумаю. С моими связями в Киеве да с моей вхожестью там в любые тусовки я до следующей революции без работы не останусь.
— Теперь ты мне угрожаешь, — со вздохом констатировал главный. — Давай сбавим тон, пока друг другу необратимых гадостей не наговорили.
— Давай, — согласилась Алла. — Только ты первый начал.
— Ладно тебе, — примирительно произнес главный. — Все вы, бабы, обязательно хотите стрелку на мужика перевести. — Главный снова вздохнул, всем своим видом показывая, что больше не сердится. — Хрен с ними со всеми и с самолюбием, пусть я буду виноват. Но ты мне расскажи, какой все же ужас оранжевый!
Алла обрадовалась, что главный оказался умнее и отходчивее ее. И она с готовностью подхватила тему, будто и не было между ними только что ссоры с взаимными угрозами и оскорблениями.
— Ты только подумай, какой энтузиазм у масс! Они будто марихуаны обкурились, — усмехнулась Алла.
— Да мы просто тоже немного позабыли, какой у нас у самих был энтузиазм, когда Елкин-палкин с танка упражнялся в своем косноязычии, понимаш! — хмыкнул главный. — Только мы-то уже эту детскую болезнь преодолели и с высоты своего возраста, да с иммунитетом к кретинизму смотрим на них, как на маленьких и неразумных.
— Ты прав, наверное, — кивнула Алла. — Но только этим парубкам из Украины такие твои речи показались бы обидными, не находишь?
— Ну, типа, да! Но мы же пишем для своих.
— Тогда, надеюсь, ты не станешь возражать, если я еще на месяц в Киев поеду? — хитро прищурилась Алла. — Надо теперь нашему читателю правду про оранжевый ужас донести.
— Ты что? — ухмыльнулся главный. — Вопросы личной жизни за счет редакции решаешь? К своему амбалу, как в командировку?
— Он не амбал! То есть амбал, конечно, но не в этом смысле… Я журналист, — твердо и без иронии произнесла Алла. — А у журналистов, ты знаешь, личная жизнь зачастую совпадает с профессиональной. Так что это моя работа!
— Ну, поезжай, — вздохнул главный и, покопавшись на захламленном столе, протянул Алле пачку писем. — На вот, будешь в поезде ехать, почитай, что читатели тебе пишут.
Читая потом письма, Алла фыркала, как фыркает кошка, когда ей подсовывают что-нибудь неприятное и противное. Будучи опытной журналисткой, Алла знала, что в газеты пишут в основном выжившие из ума пенсионеры. Но, тем не менее, порой в письмах, помимо детско-наивных мыслишек, встречались и заслуживающие внимания.
— Москва проиграла, — вслух процитировала Алла слова из очередного послания. — А ни хрена Москва и не играла. Если бы Москва по-настоящему играла, совсем бы все по-иному сложилось…
— Коля, ты меня слышишь? — счастливо улыбаясь, шептала Алла в дорогую смартфоновскую трубку.
— Слышу, Аллочка, — отвечал с того края света Николай.
— Я завтра приеду. Еще на месяц командировку продлила.
— Жду, приезжай.
Мартин Водичка, старший менеджер отдела по обслуживанию VIP-персон, превосходно говорил по-английски.
— Наш отель «Мариотт» был открыт в тысяча девятьсот девяносто девятом году прямо в историческом центре города Братислава — столице независимой демократической Словацкой Республики, — Мартин шпарил без передышки, заученно, но с выражением, чтобы слушателю было интересно. — Наш отель «Мариотт» — это двести девяносто три со вкусом обставленных номера, включая люксы и президентские апартаменты. В распоряжении гостей индивидуальное кондиционирование номеров, комплектно оборудованные ванные комнаты, спутниковое телевидение, сейф, мини-бар, прямой телефон. Брассерия «Пеликан» сервирует завтраки для гостей, здесь же можно заказать блюда французской, американской и чешской кухни à la carte. В отеле есть отвечающий мировым стандартам фитнес-центр с бассейном. Рядом находится отличное казино и лучший в городе боулинг-центр.
— А по-русски вы еще не разучились говорить? — с тонкой ироничной улыбкой поинтересовался у Водички мистер Еленский. — Или русский уже не в моде?
— Если надо, будем говорить и по-русски, — профессионально пропустил издевку мимо ушей Водичка. — Сейчас в Братиславу едет много состоятельных людей из Москвы. Словакия всегда была привлекательной для русских, поэтому мы привлекаем в сервис людей со знанием и вашего языка.
— Тогда почему вы говорите со мной по-английски? — хмыкнул Еленский.
— Но ведь вы гражданин Великобритании, — дипломатично ответил Водичка. — Я лишь соблюдаю протокол.
— А, и вы здесь, мистер Еленский, — Джордж Соснос с подчеркнутым радушием поднялся навстречу Березуцкому. — Не усидели в своей лондонской крепости? Какая смелость! Я восхищен.
— Я же не могу остаться в стороне, когда пахнет хорошими политическими дивидендами и вульгарными деньгами, вы же тоже, старый ястреб, не просто так сюда приехали водухом дышать, — улыбнулся Березуцкий, двумя руками пожимая протянутую ему пятнистую от старческой пигментации ладонь. — И потом, какая уж тут смелость, милый Джордж. Здесь я под защитой американской морской пехоты, я личный гость президента Соединенных Штатов. Вот у моего учителя Владимира Ленина смелость была настоящая!
— Мой хороший друг Арманд Хампер, тот с Лениным встречался, за то ему Брежнев и благоволил, — улыбнулся Соснос.
— У вас потрясающие связи, — польстил Березуцкий. — А Гавел будет? Я хотел перекинуться с ним парой слов.
— Президент приглашал Гавела, но тот сильно болен, — с сожалением в голосе отозвался Соснос.
— Все мы, увы, смертны, — дежурно согласился Березуцкий. — А вы знакомы с Бадри Патаркацейшвили? Мой прекрасный грузинский друг, между прочим.
Визит Буша в Словакию завершался большим приемом для представителей демократических сил Восточной Европы, который администрация устраивала в отеле «Мариотт». Березуцкий был одним из почти двух сотен в списке официально приглашенных лиц.
— Рад тебя видеть, Майк, — радостно, насколько можно было вообще изобразить радость на библейском лице, приветствовал Боуна Березуцкий. — Я вижу, тут собралось интересное общество.
— Да, Борис, — улыбкой ответил на приветствие Майк. — Ты знаком с сенатором Маккейном? Я вас познакомлю. Это очень перспективный человек, скажу я тебе. Очень! Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Мы знакомы со стариной Маккейном, и у нас даже запланирован отдельный разговор на вечер, — ответил Березуцкий. — Но я буду рад, если ты представишь меня своим молодым украинским и грузинским коллегам.
— Да, разумеется, — кивнул Майк. — Вон там, рядом с Бобом Хэлви, ты его, конечно, знаешь, стоят Гига Бикерия, Слободан Ивонарович и новые украинские герои Лученко, Зиншенко — весь цвет молодых демократий.
— Давай не будем, Майк, — добродушно обнял Боуна за талию Березуцкий. — Мы с тобой понимаем, что слова про демократию — это бла-бла-бла. Я деловой человек, меня интересуют только преференции, которые я получу за поддержку твоих так называемых молодых демократов.
— Ну, ты циник, — хмыкнул Боун. — Даже у нас в Белом доме при всем нашем прагматическом цинизме принято соблюдать словесный камуфляж.
— Среди своих это необязательно, — отмахнулся Березуцкий. — Все стервятники сюда слетелись. Сперва самые сильные первого мяса склюют, потом и тем, что послабее, политической тухлятинки достанется. Ты же все понимаешь, Майки! И ты своих денег на этой поддержке демократий отпилишь. И уж кто-кто, а Джорджи Соснос без своего кусища в клюве отсюда не улетит.
— Ну и ты тоже, — дружески похлопал Березуцкого по спине Майк Боун. — Ты ведь известный игрок в этом казино! Ни одной крупной ставки не пропустишь.
— Наша оранжевая революция полностью победила в Киеве, как и ваша бархатная революция роз, — сказал Лученко, чокаясь с Бикерией. — Теперь мы можем заняться экспортом наших революций, ну, скажем, для начала в Минск, потом в Астану, а потом и в Москву!
— Да, главные богатства там, — согласился Бикерия. — Наши шефы, я имею в виду сенатора Маккейна, Джорджа Сосноса и Майка Боуна, говорят, что главная цель — установление демократии в России.
— Эх, немного недожали в девяностом году, — посетовал Лученко. — Можно было ввести в Россию морпехов и голубые каски ООН для охраны ядерных объектов, безопасность которых слабое правительство Ельцина не могло обеспечить, тогда все было бы иначе.
— Ничего, мы еще свое возьмем, — Бикерия взял с подноса у услужливого официанта в белом фраке новый бокал шампанского. — Выпьем за Америку, господа!
В зал, где сидели лидеры молодых демократий, вошли, переговариваясь, Буш и Маккейн.
— Преференции и еще раз преференции, — тихо нашептывал Буш Маккейну. — Наша задача — извлечь из ситуации как можно больше политической и экономической прибыли. Наши инвесторы вкладываются в демократии Восточной Европы, чтобы получать реальные экономические выгоды. Рынки этих стран должны быть полностью отданы нам, нашим производителям. Никаких пошлин и никакого протекционизма и защиты местных товаропроизводителей я не потерплю. Мы не для того тратили миллионы, чтобы потом нам закрывали рынки. Имей это в виду, когда будешь ставить задачи новому руководству этих стран.
— Это понятно, господин президент, — кивнул сенатор. — Но есть определенный лаг времени, экономический профит более инерционен, нежели смены политических климатов, и инвесторы должны набраться терпения. Кстати, есть проблема. Есть этот русский диссидент Березуцкий. Он дал Ищенко около пятидесяти миллионов долларов и уже требует себе серьезных преференций.
— Пошлите его ко всем чертям. Все преференции должны быть нашими. Мы занимаемся спекуляциями, а он инвестициями. А что такое инвестиция? Это просто неудачная спекуляция! Он проинвестировал в демократию Украины. Спасибо ему. И все на этом. Еще не хватало делиться прибылями с бывшими русскими!
— Он много знает. Если его кинуть, расскажет всем, сколько денег давал на оранжевую революцию.
— Кто поверит старому плуту? И кто покажет это на весь мир? Никто… Пусть полгода его продинамят, а потом кинут. Пусть жалуется хоть в ООН!
— Вы правы, господин президент. Но всех кидать нельзя. Молодежь надо поощрить, иначе нам не будут верить.
— Поэтому я сейчас здесь, в Братиславе, а не в Каире или в Омане, мистер Маккейн, — хохотнул Буш. — Мы выжмем из Восточной Европы все соки. Большая война еще не выиграна, впереди Москва с ее Сибирью, нефтью, бензином и всем, что необходимо нашим корпорациям.
— Нашим избирателям, — пошутил Маккейн.
— Иди к черту, — смеясь, отмахнулся Буш и, сопровождаемый пресс-секретарем, направился к очередной группе демократов.
— Дамы и господа! Президент Соединенных Штатов Америки — Джордж Буш!!!!!!!!!!!!
Аплодировали долго, минут пять, как какому-нибудь оперному певцу.
— Свобода зажигает огонь в наших сердцах, в сердцах миллионов мужчин и женщин во всем мире! — начал Буш. — Поэтому я хотел бы поднять этот первый бокал за свободу! За тех солдат свободы, которые здесь присутствуют! Многие там, у себя на родине, рисковали жизнью, чтобы сломить тоталитарные режимы!
Двести человек дружно звякнули бокалами с шампанским.
— Как самочувствие, Владимир Семенович? — участливо поинтересовался Николай.
— Ничего, Коля, уже получше, — ответил генерал Колея. — Пройдем-ка мы с тобой на верхнюю веранду, там Надя уборку сделала и кой-какую перестановку, так что можно оттуда видом на сад насладиться и чаю попить.
Дом Колеи вызывал у Николая восхищение и честную белую зависть. Нынешний размах, с каким обустраивались его коллеги, не укладывался в голове. Имея доступ к оперативной информации, Николай отлично знал, сколько убийств на бытовой почве случалось в навороченных коттеджах «новых украинцев»! Но с жилищем Владимира Семеновича Колеи дело обстояло иначе. Здесь четко просматривались грани разумного потребления: самое необходимое, что положено по статусу, по пресловутой «ноблес оближ».
— Хорошо вы тут все устроили, — вздохнул Николай. — Уютно, мне нравится.
— Присаживайся возле окна, — указал на летнее легонькое, но очень с виду удобное плетеное кресло генерал. — Отсюда сверху прекрасный вид, не правда ли?
Действительно, с верхней веранды открывался изумительной красоты вид на сад генеральской дачи.
— Чай? Кофе? — поинтересовался генерал.
— Чай, если можно.
— А что твоя москвичка предпочитает? — подмигнул генерал.
— Она любит кофе, да покрепче, — совсем на этот раз не смутившись, ответил Николай.
— Как-нибудь угощу, — улыбнулся Колея. — Не боишься, что отобью?
— Она меня любит, — покраснел Николай.
— Все это вздор. У нас, у разведчиков, эмоции на последнем месте. Главное — расчет и прогноз.
— И какой же прогноз?
— Скоро передерутся оранжевые, — вздохнул генерал. — Передерутся при дележке плодов своего Майдана.
— И что делать нам? Мне? — спросил Николай.
— Занять правильную позицию. Собрать максимум информации, оценить обстановку и попытаться извлечь максимальный положительный эффект.
— Как в боевом уставе пехоты, — хмыкнул Николай. — Определиться на местности, наметить ориентиры, уяснить задачу…
— А ты как думал! — воскликнул генерал. — Политика, она и есть война.
— Только война, как говорил Бисмарк, есть продолжение этой самой политики, — подхватил Николай. — Я понимаю.
— Ну так и собирай информацию, разведчик! Все реальные бои, все это грядущее украинское Ватерлоо впереди.
— А сейчас что? Что завтра?
— А завтра этот с бобоном на роже получит от своих вчерашних друзей по Майдану, а потом они еще и мемуары усядутся строчить, мол, преданный святой Майдан да наши идеалы оранжевой демократии, которые кто-то предал. Тьфу!
— Вы все, как цыганка в магическом кристалле, видите, — восхитился Николай.
— Ты бы еще, дурень, сказал, что я как баба Ванга, — усмехнулся Колея. — Бред это все! Никакого кликушества и никакой магии. Чистый расчет. Денег-то у революционеров на выполнение предвыборных обещаний нет. И потом, есть правило, сынок: делают революцию одни, а ее плодами пользуются другие.
— Так и что? Думаете, последует реакция? Террор?
— Нет, — поморщился генерал. — Сейчас не Франция восемнадцатого брюмера, гильотин не будет. А вот передел собственности да дележ трубопроводов Россия — Запад будет непременный, и очень скоро.
Генерал встал, подлил Николаю еще чаю и включил телевизор, где шли новости.
— Великий інтерес до виробництва української сталі проявляють зарубіжні капітали. Так індійський сталевий магнат Крішна Харя Магаріши Стрибав за інформацією українського агенства іннформациі купив п’ятдесят п’ять відсотків акцій сталевого комбінату в Кривом Рогу.
— Во! — воскликнул генерал. — Сейчас, помяни мое слово, эти из окружения этого с бобоном на роже вынудят приватизировать то, что осталось по стали. Вот и получается, что весь Майдан был только для того, чтобы Криворожский металлургический комбинат достался какому-то индусу, а не Ахматову с Пенчуком. Стоило огород городить?
— Вы все насквозь видите, на то вы и генерал, — развел руками Николай.
— Брось трепаться, — отмахнулся Колея. — О будущем я мыслю так: Ищенко на выборах в Верховную раду проиграет, а вот Янушевич действительно может выиграть. Все-таки полстраны за него проголосовало. Его акции теперь будут только расти, а Ищенко и других оранжевых — падать. Поэтому он, если не дурак, может взять пятьдесят процентов парламента! Ты от него не увольняйся. Теперь никакой компромат про судимость против Янушевича не сработает — нельзя одну и ту же историю тысячу раз рассказывать, всем надоело. Теперь Янушевич — тефлоновый, как сковородка, к нему никакая грязь не прилипнет. Поэтому у него еще все впереди, если дураком не окажется.
После очередного разговора с генералом Колеей Николай решился переговорить с шефом. Дескать, перспективы у него огромные, но главное сейчас использовать их по максимуму, готовиться к выборам в Верховную раду в следующем году и нанять хороших политтехнологов.
— Да, ты прав, Коля, — неожиданно признался Виктор Федорович. — Этот твой москаль, как его, Дружков, кажется, дело предлагал. Но боржоми поздно пить, когда печень отвалилась. Я с Ринатом, и с Клюквиным, и с Левинцом говорил, все единодушно считают, надо американцев звать, как Ищенко. Он сразу на америкосов поставил, вот и результат.
— Но почему сразу америкосов? — недоумевал Николай.
Ему Колея про американцев ничего не говорил. Наоборот, настоятельно клонил к тому, что только с русскими Украина в космос летала, когда украинцу Королеву Сталин доверил строить спутники и ракеты, а с американцами разве что будет Украина форпост-базой для литовско-польских солдат НАТО да поставлять в Германию свинину, сахар да пшеницу, как уже не раз было в истории общения с европами.
— А потому что американцы во всем лучше всех! — отрезал Янушевич. — Америка — номер один. Даже идиот Кушма, и тот раньше нас понял, что Америка везде и во всем теперь первым номером идет.
— Зачем нам эта Америка? Вы что, не видите, что они с нашей экономикой делают? Разве недостаточно нам одного американского президента? Вон — сало какое-то американское завезли, реклама на всех каналах идет! Это в Украину-то! У нас своего сала нет, что ли?
— Это, Коля, свободный рынок, тут ничего не сделаешь! Они везут, а ты не покупай, если не нравится!
— Так оно же дешевое! Если у людей денег нет, купят американское, а не наше, а наш производитель будет неконкурентоспособен.
— Мне на сельское хозяйство наплевать, оно у нас все равно неэффективное. Мы по стали, углю и трубам конкурентоспособны в мире, вот эти отрасли и будем развивать.
— Да дело-то в принципе. Абсурд какой-то. Сало, и вдруг американское. И люди будут покупать…
— Знаешь, кстати, почему сало — наш главный продукт? Потому что столетиями татары набеги на нас из Крыма делали и уводили скот, а свинину мусульмане не едят, вот и приспособились наши люди к обстановке, стали свиней разводить, их татары не трогали. Так на свинину и на сало перешли.
— Да знаю я. Тем более обидно, когда нас за аборигенов держат, впаривают неликвид какой-то. Видел я эти банки в магазине. Этикетки вроде новые, как вчера наклеены, а банка выглядит так, что аж со Второй мировой войны, ржавые какие-то… А еще сестра звонила. Она банку сала этого купила, а в ней здоровенный американский таракан.
— Тьфу ты! Кончай, Коля, брехать, запрягай-ка лучше охрану, надо мне съездить к Кушме. У него контакты с американцами хорошие. Пусть нам найдут политтехнологов — самых дорогих! Мы донецкие, мы за все заплатить можем!
«Эх, не знает Виктор Федорович, как его «донецкость» сыграла во время выборов», — подумал Козак.
Накануне Майдана все лифты и двери в Киеве были завешаны наклейками: «Не ссы в подъезде — ты же не донецкий!»
Помощник госсекретаря Аланта Тахой поднесла своей начальнице расшифровку телефонограммы. Депеша Кушмы застала Лизу Райс во время ее визита в Польшу.
— Нет такой страны, — шутливо напутствовал госсекретаря шутник президент.
Изучавшая русскую литературу темнокожая интеллектуалка тоже усмехнулась, припоминая строчки из Маяковского:
— На польский смотрят как в афишу коза, на польский выпучивают глаза…
Но телефонограмма была не из Польши.
— Это из Украины, — пояснила Аланта, протягивая шефине стандартную телетайпную бумажку с дырочками по линии отрыва.
Та, прочитав, молча вскинула на нее свои темно-коричневые глаза.
— Это от Кушмы, — еще раз пояснила Аланта. — От бывшего президента Украины.
— Я не идиотка, я поняла, — два раза моргнула Лиза Райс. — Но я не понимаю, отчего они такие идиоты.
— А что? — поинтересовалась Аланта Тахой.
— На полном серьезе просят дать Янушевичу наших политтехнологов на выборы в Верховную раду. Кушма уверяет, что с Хербстом согласовано, что Янушевич давно уже не прорусский кандидат, а вполне адекватен нашим интересам.
— У них нет своих политтехнологов? — спросила Аланта.
— У них нет мозгов, — заключила Лиза Райс, возвращая шифровку своей помощнице. — Подыщите в кадрах у Джошуа Болтена[41] пару гарвардских троечников, вроде Монафорта, с ай-кью ниже девяносто восьми, и оформите им назначение в Киев. Впрочем, в Киев им сразу ехать нельзя, пусть встретятся на нейтральной территории. Снабдите их следующими инструкциями.
Послушная помощница послушно записывала:
«1. Денег с Янушевича взять настолько много, насколько это возможно. Когда он все поймет и решит их выгнать, у него должна быть пустая казна.
2. Надо потребовать уволить большую часть прежней команды. Эти обиженные люди будут потом работать против Янушевича.
3. Надо сократить сеть агитаторов, уволить их всех — пусть тоже в отместку агитируют против. Пусть наши объяснят Янушевичу, что лучше меньше да лучше.
4. Надо, чтобы наши технологи использовали старые методы пропаганды. Не мягкий пиар, а старую шаблонную пропаганду. Выучить один-два тезиса и повторять их до одурения. Надо, чтобы реклама вызывала изжогу. Мы, слава богу, дожили уже до двадцать первого века. Современная пропаганда делает акцент не на вдалбливании в голову одного тезиса тысячи раз, а в варьировании тезисов от аудитории к аудитории и на единичных, эксклюзивных, событиях. Чем эксклюзивнее месседж, или хотя бы иллюзорно эксклюзивный, тем выше его успех у реципиента. Люди, оказывается, стали умными и не желают, чтобы ими манипулировали. Люди говорят: «Отстаньте от нас, мы сами все решим». Поэтому новые, современные методы пропаганды делают максимально ненавязчивыми. Реклама должна быть максимально замаскирована, а не открыта. Эффективность сюжета в новостях или продакт-плейсмент в популярном фильме в тысячи раз выше, чем эффективность стандартного ролика. Поэтому никакой эксклюзивности в рекламе Янушевича, только шаблон!
5. Уйти из региональных СМИ с их местной спецификой — все деньги на рекламу в общеукраинских каналах. У Янушевича партия называется «Партия регионов»? Так вот, никакой регионалистики! Никаких проблем живых людей быть не должно.
6. Ни в коем случае не придумывать Янушевичу целостную идеологию. Только краткие лозунги. Он не должен противопоставлять свой проект нашему. Пусть Янушевич не противостоит Ищенко, а отличается всего лишь умеренностью, компромиссностью. Дескать, Ищенко за НАТО, а мы за референдум по НАТО, они против русского языка, а мы за ограниченное введение, они против России, а мы за сотрудничество и так далее. Это мямление и безъяйцевость ничего, кроме презрения у избирателя, вызывать не может. Избиратель хочет первый сорт, а бело-голубые — это просто оранжевые второго сорта!
7. Никаких креативных методов и рискованных информационных бомб. Все сделать тупо через концерты, щитовую рекламу, календарики, листовки, ролики, встречи с избирателями.
8. Никаких современных сетевых методов работы, какие мы применяли для Ищенко. Только тупая административная пирамида.
9. Ни в коем случае не нападать, а защищаться. Пусть Янушевич сидит в своем Восточно-Украинском гетто и в Крыму и не смеет показывать носа на Западной Украине. Война должна вестись на его поле.
10. Пусть внушают ему мысль, что Ищенко пойдет с ним на договоренности, чтобы кинуть Тимоченко. Поэтому он не должен бороться с Ищенко и дискредитировать его. Пусть ведет скромную положительную, а не боевую кампанию. Ищенко все равно его потом кинет. Когда он проиграет, надо будет представить поражение как большую победу. Пусть формируют у него заниженные ожидания: дескать, первое место — это уже победа, не важно, с какими процентами».
— Ты все точно записала, Аланта? — Райс посмотрела на помощницу. — Эти же инструкции передай послу Хербсту, он проследит за выполнением.
— Все будет исполнено, — ответила Аланта Тахой.
Вскоре она звонила Болтену.
— Да-да, — подтвердила Аланта плохо соображавшему Болтену. — Отнесите презентационные расходы на счет помощи развивающимся демократиям.
Подобно большинству выросших при советской власти провинциалов, Козак по-жлобски гордился своими загранкомандировками. Это шло еще из его пионерского детства, когда за бугор ездили лишь немногие из небожителей. Коля завидовал тем пионерам, отцы которых, работавшие в заводоуправлении «Запорожстали», привозили из заграницы удивительные джинсы настоящего голубого индиго, и их сыновья потом щеголяли в них на школьных вечерах отдыха на зависть остальным пацанам из рабочей «железнодорожки».
Но, как и большинство провинциалов, он слегка робел от заграницы, слегка ее дичился, даже гэбэшная психологическая подготовка плохо помогала. Все же «наружка», где он начинал простым «топтуном», это не элита внешней разведки с ее языкастыми парнями, что любого филолога за пояс заткнут.
Тем не менее лететь с Янушевичем в Давос Козак счел за великое для себя блаженное благо. Робость — робостью, но хитрый хохол Колька Козак, если надо, умел показать себя и незаменимым.
— Необходимо продумать все меры безопасности по всем вариантам на все время встречи в Давосе, — сказал Николай, когда Янушевич объявил о сроках их поездки.
— Ну, это твоя работа, — развел руками Янушевич.
— Вы можете на меня положиться не только в вопросах безопасности, — Николай многозначительно поглядел на шефа.
— Вот оно как, — удивленно гмыкнул Виктор Федорович. — Что ж, я подумаю.
А в Давосе всем думать пришлось. И окажись там Василий Иванович Чапаев, перенесенный туда на какой-нибудь машине времени, то его верному Петьке, эдакой обратной реинкарнации Николая Козака, пришлось бы сызнова палить в небо из нагана, призывая всех к тишине, чтобы Чапай думу думал.
Формально Виктор Федорович Янушевич прибыл в Давос на традиционный европейский экономический форум, куда так любили наведываться либералы от новых демократий. Вот и теперь, выйдя из присосавшегося к фюзеляжу их самолета гофра, прямо в VIP-зоне Янушевич наткнулся на группу явно рисующихся завсегдатаев ежегодной тусовки — русских демократов Какамаду, Рыжова, Немцина, Гаспарова, Чубайнца, Касьяна и еще кого-то из слабопамятных им по прошлым жизням.
На приветственный жест одного из тусовщиков Виктор Федорович лишь слегка изобразил высокомерный кивок и, не желая вступать в какие-либо, даже пустячные разговоры, попросил Николая подсуетиться насчет максимального ускорения всех процедур.
— Коля, ты там подшустри, подгони побыстрее машину, нас же должны, в конце концов, встречать, ведь не конь в пальто приехал, — недовольно пробасил Янушевич.
Истинной целью приезда Янушевича в Швейцарию была его встреча с Полом Монафортом, одним из ведущих политтехнологов Америки, как ему объяснл Кушма, а вся эта экономическая тусня и тамошняя «бла-бла-бла» служили ширмой, или прикрытием, если выражаться языком спецслужб.
Афишировать контакты с американцами не входило в планы Янушевича, поэтому, оказавшись в аэропорту Давоса, приходилось играть по идиотским демонстративно демократическим правилам, навязанным организаторами, — все участники чуть ли не сами вызывают себе такси и не пользуются никакими исключительными VIP-привилегиями. Виктору Федоровичу эти европейские демократические игрушки в «безгалстучье» не шибко нравились. Он, хоть и был корнями не из графьев, не любил смешиваться с простым народом.
— Гребаный глобализм, — пробурчал Янушевич.
Для удобства контактов Монафорт со своими людьми остановился в том же самом отеле «Рив Гош», что и делегация правительства Украины. Первую встречу назначили на одиннадцать вечера. С учетом джет-лэга для склонного к послеобеденным сиестам Янушевича время это было уже трудным для соображаловки. В Киеве-то по местному уже минуло два часа ночи. Но Монафорт не особенно считался со своими партнерами и подогнал встречу под свой временной тайм-лэг.
Преследуя цели конфиденциальности и предчувствуя, что после встречи с Монафортом придется многое перекроить в своих предвыборных штабах, Янушевич сильно сократил состав делегации, и Козаку пришлось теперь выполнять непривычные функции казначея.
— Ты же сам попросился, — ухмыльнулся Янушевич, когда Козак возразил, мол, не моя это тема счета подписывать и переводить деньги со счетов компании. — Сам сказал, что тебе можно доверять больше, чем мою безопасность. Так и будь, если назвался груздем!
Оплачивая дополнительные расходы по организации встречи банковской карточкой Янушевича, а также за аренду дополнительных апартаментов в гостинице «Рив Гош», где теперь происходили переговоры с Монафортом, и особенно оплачивая счета, поступающие от американской стороны — будь то за аренду самых дорогих машин, будь то за спецобслуживание в номерах, Козак все время мысленно охал и ахал, как если бы все эти гривны, персчитанные в швейцарские франки, были его личными.
Однако истинное изумление было еще впереди. Оно постигло Николая, когда он столкнулся с запредельной наглостью их новых партнеров. Ведь Николай и взаправду сам напросился, чтобы шеф доверил ему больше, чем свою безопасность. Теперь Николай был при Янушевиче не просто начальником над «топтунами», но ближайшим дружником и заспинным советником дивана. Присматривал в сокращенном штате советников и за переводчиками, и за казначеями, и за всеми остальными, коих вместе с ним в делегации, кроме самого Янушевича, было всего двое.
И правильно сделал Виктор Федорович, что не взял никого из своих прежних советников, правильно он предчувствовал. Потому как первым требованием Монафорта было уволить всех, кто руководил предвыборной кампанией до него.
Во всей этой встрече, похожей на перевербовку, когда на оплаченной ими же явочной хазе непонятно кто кого вербовал и нанимал, Николая поразил даже не хозяйский тон американской стороны, а резкое, хамелеонское изменение, с каким его шеф, буквально лебезя перед наглым американцем, из обычного высокомерного хама советского образца преобразился вдруг в ласково-послушного мальчика типа «чего изволите» и «мы на все согласны».
А Монафорт хамел и наглел.
— Наш гонорар за кампанию будет тридцать миллионов долларов, — расхаживая по оплаченным Николаем апартаментам, вещал Монафорт. — Из них пятнадцать миллионов вы должны перевести уже завтра, еще семь миллионов через месяц, остаточные деньги за три месяца до выборов.
Монафорт ходил по ковру, попыхивая длиннющей сигарой и неаккуратно роняя с нее пепел то на полировку стола, то на цветы, то на пол.
— Вы уволите всех, кто консультировал вашу кампанию до меня, — не терпящим возражений тоном продолжал Монафорт. — Я подготовил списки по вашим персоналиям, особенно это касается отмеченных желтым и красным маркерами.
Николай из-за спины Янушевича глянул в подсунутый шефу документ и мысленно присвистнул. Практически все фамилии в списке были выделены красным маркером.
— А как же… — Янушевич не удержался и назвал пару фамилий, которые вызвали в нем некое возмущение.
— Damn, get rid of them, — сердито буркнул Монафорт.
— Увольте их, — перевел синхронник.
— Вы должны давать всю необходимую мне и моим парням информацию, — сказал Монафорт. — Вот список документов, что понадобятся уже завтра.
— Но это же документы… представляющие государственную тайну, — шепнул Николай в ухо шефу. — Полный распечатанный бюджет со статьями на оборону и госбезопасность, сводки по катастрофам и авариям… а третий и пятый пункт в списке…
— Мы предоставим вам все необходимые документы, — с елейной, не похожей на его обычную улыбку, сказал Янушевич. — Мы сделаем все, как вы скажете.
— Вот список моих людей. У них должны быть все нужные документы, охрана, две квартиры на всякий случай, спутниковые средства связи, два бэк-офиса. Люди в основном говорят по-русски, мы специально подобрали тех, кто учил русский или имеет российское происхождение. Это Филлип Гриффин, Ричард Дэйвис, Рик Ахерн, Алекс Киселев, Брайн Крисиансен, и Роберт Дол.
— А как называется ваша фирма, Пол? — встрял в разговор Николай. — И каков ваш опыт работы?
— Компания «Дэйвис-Монафорт». Что касается работы… Мы обслуживаем все выборы республиканской партии. Я, например, делал всю кампанию Боба Доула.
— Так он же проиграл президентские?! Да и Буш — республиканец, поддерживает Ищенко…
— Коля! Не позорь меня! — зыркнул Янушевич.
— Зато республиканцы всегда выигрывают!
Николай долго не мог уснуть. Хотя встреча закончилась в три часа ночи по местному времени, что составляло шесть часов утра по Киеву, он был настолько взволнован, что сон не шел.
«Боже, они нас дожимают, как какого-нибудь Кейтеля на подписании акта о капитуляции, — думал Николай, ворочаясь на гостиничной подушке. — А хорош мой Виктор Федорович, однако! Пообещал подписать в Киеве что-то вроде секретного приложения к договору. Он уже торгует преференциями за счет будущей победы наших на выборах в Верховную раду. И во сколько же это обойдется Украине? В пять миллиардов долларов, а то и больше. Недаром хитрый хохол Янушевич не взял с собой никого из старых советников. Они бы не смогли держать в себе такую информационную бомбу».
Заснул Николай только за полчаса до будильника.
Деятельность Евгения Васильевича Дружинина в последние три месяца не поддавалась точному определению. Единственное слово, которым можно было описать его действия, — «мутит»…
Дружинин что-то замутил. Дважды ездил во Львов, дважды был в Ивано-Франковске, брал какие-то кредиты под перекрестный перезаклад векселей, переводил деньги в какие-то рекламные агентства. И если бы кто-то всерьез заинтересовался его деятельностью в том реальном экономическом положении вещей, где Дружинин был четырежды банкротом, его бы надо было тут же изолировать от общества. Но просто никто не интересовался, чем занимается человек, что он такое мутит.
А зря не интересовались.
Дружинин утром слушал по «Радио Плюс», как выступали лидеры крымских татар, председатель Меджлиса Мустафа Шамилев и некий экстремист и шахид Радик Гатин. Они возмущались президентом Ищенко, мол, это он виноват в том, как ведут себя татары, мол, у них были предварительные соглашения, по которым Ищенко однозначно обещал татарскому народу автономию, а он их не выполнил, так что с татарских лидеров теперь и взятки гладки, и нечего с них требовать, чтобы они призвали своих людей к порядку, это надо президента Ищенко призвать к тому, чтобы он выполнял обещанное.
— Значит, во всем виноват Ищенко, — сам себе сказал Дружинин. — Значит, это он мне стройку разворовал и растащил.
Вместо умершей Галочки пришлось взять «оранжевую» недоучившуюся дуру по имени Марьяна с говорящей фамилией Ветровая. Она и денег много не просила, зато и по работе стремилась к полному покою, точно следуя постулату первого закона Ньютона, или «принципу ежика», который, как известно, птица гордая: не пнешь — не полетит. В применении к новой секретарше Дружинина этот принцип формулировался так: «если к оранжевой недоучившейся дуре не применять насилия или угрозы применения насилия, то она будет делать все (а вернее, не делать ничего), чтобы в офисе на пятом этаже все пришло в состояние полного хаоса».
«Я убью эту дуру», — сам себе пообещал Дружинин, когда новая секретарша в шестой или в седьмой раз как бы между прочим заявила, что в Украине сейчас центр мира. И вообще, дескать, государство русское пошло отсюда, Киев — «мать городов русских», а там, в Московии, живут не славяне, а помесь варягов, мордвы и татар. Все это она объясняла своему хахалю в оранжевой майке и с большим казацким чубом. Он спокойно сидел у них в офисе, пил кофе и ждал, когда Марьяна закончит работу. А пока она работала, то есть сидела за компьютером и лазила по всем «оранжевым» блогам и форумам, где и черпала сведения об истории Украины, хахаль терпеливо пялился на ее ноги.
— Ты похудел, — с грустью признал Евгений Васильевич, встречая Ваську.
— На себя посмотри, — огрызнулся Вася. — Все пьешь. Загнешься, как Ник Кэйдж в фильме «Покидая Лас-Вегас».
Евгений Васильевич этого фильма не смотрел, но с сыном на всякий случай согласился.
— Завтра брошу, сынок, — пообещал он.
— Меня Анжелка совсем довела, — неожиданно расплакался Василий — Не знаю, что делать. Я иногда броситься под поезд в метро хочу.
— Ну что ты, сынок, — Евгений Васильевич обнял сына за плечи. — Разве можно так?
— А тебе можно? — резко отстранился Василий. — Устроил себе полный расслабон, а от меня твердости характера ждешь? Где логика, папа?
— Ты прав, сынок, — устало кивнул Евгений Васильевич. — Я для тебя плохой пример, да и отец никудышный.
— Она замуж выходит, — вытерев слезы, пробормотал Василий. — За американца выходит! Трубку не берет, прячется. Но я-то знаю, она меня любит, просто ей мать приказала.
— Ты это… Ты, в общем, смотри не это… — путаясь и сбиваясь, начал отец. — Ты… Тоже мне Ромео и Джульетта!
— Не бойся, — перебил его Василий. — Под поезд не брошусь, это я так сказал. А ты давай, кончай бухать, не дело это.
Алла работала день и ночь на своем ноутбуке, собирала новый материал. Чем больше углублялась в тему, тем большее возмущение, разочарование и уныние охватывало ее. Иной раз казалось, что окружавшие просто надышались газа и временно сошли с ума.
Просматривая за завтраком местные газеты и журналы, Алла с чувством боязливого недоверия — не разыгрывают ли ее и здоровы ли те люди, что писали статьи, — узнала, что украинцы произошли совершенно от иных древних народов, от более европейских и более развитых умственно, нежели русские. По отношению к недоразвитым русским украинцы всегда исторически выступали в качестве неких цивилизаторов. Оказывается, это древние предки украинцев научили древних предков русичей слезть с деревьев, прикрыть наготу и не есть сырое мясо. Особенно произвела на Аллу впечатление статья некого доктора исторических наук про то, как пришедшие из Новгорода и завоевавшие Киев племянники Рюрика Аскольд и Дир на самом деле были запорожскими казаками, которых кликали Асколькой и Дирком, откуда потом и пошли фамилии Асколенко и Диренко.
— Бред какой-то! — Алла отбросила газеты.
Когда она обратилась в пиар-службу Верховной рады с заявлением о продлении аккредитации, Алле предложили переписать заявление по-украински.
— Вы же пишете бумаги на английском, когда отдаете в консульство просьбу о выдаче американской визы, — высокомерно, словно школьнице, выговорила Алле юная чиновница. — И вообще, вам, русским, следует поучиться европейскости, когда приезжаете в Европу.
Но вконец доканала Аллу вечеринка в «Хард-рок-кафе».
— Ты из Москвы? — без церемоний переходя на «ты», спросил Аллу молодой мужчина, оказавшийся рядом за стойкой бара. — Смотри и учись: мы в авангарде, мы впереди, мы — Европа.
Мужчина был не один, его полупьяная спутница развязно хохотала, особенно над шуточками, которые выводили русских тормозами и идиотами.
— Я с Винницы, — ответила девушка на вопрос Аллы. — Где учусь? В Винницком педагогическом.
— А на кого? — поинтересовалась Алла.
— Вообще поступала на русский язык и на русскую литературу, — состроила брезгливость на лице девушка. — Но теперь факультет, говорят, будут закрывать, думаю перевестись на английский.
— А почему закрывать? Что, русскую литературу в мире отменяют? — поинтересовалась Алла.
— Бред это все, — закинула в рот фисташку девушка. — Гоголь — украинец, Толстой — украинец, Достоевский — поляк, Бабель, Шевченко, Булгаков. — все с Украины. А где ваши русские-то?
— Вам еще придется потом приглашать наших менеджеров в Москву и в Питер европейским порядкам учить, — поддакнул ее парень. — Мы вступим в НАТО, мы через год-полтора войдем в шенгенскую зону, а вы будете сидеть в своей Москве, как сидели при Иване Грозном.
Винницкая девушка громко смеялась.
— Да, у вас явно наблюдается прогресс, — иронично согласилась Алла. — Еще вчера ты в Виннице подсолнечные семечки лузгала, а теперь вот до фисташек демократических доросла. — Алла бросила на стойку две пятидесятигривенных и вышла из бара.
В спину со сцены из динамиков неслись жесткие гитарные рифы и слова популярного гимна: «Мы не быдло, мы не козлы!»
Наконец позвонил Николай. Он вернулся из командировки в Харьков, куда ездил с Янушевичем.
— Ну как ты? Оклемалась? — поинтересовался он.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Алла.
— Ну, вообще. И типа здоровья, и это, как ты со своими делами в Киеве? — промямлил Николай.
— Здоровье хорошее, дела нормально, — без эмоций ответила Алла.
— Может, встретимся сегодня вечерком?
— Если ты, как и все вы тут, считаешь, что Украина должна доминировать, встречаться не будем, — отшутилась Алла.
— Нет, я готов быть снизу, — в тон ей пошутил Николай.
Ночь прошла сногсшибательно, но наутро они разругались не на шутку.
— Ты что, тоже оранжевой белены объелся? Уже неадекватен? Не видишь, что вокруг происходит? — не выдержала Алла.
Она так среагировала, когда Николай то ли в шутку, то ли всерьез сказал, что нынешняя работа окрыляет, потому как он ощущает себя причастным к строительству новой истории, где роль Киева в новом европейском доме станет куда как важнее роли Москвы.
— Мы будем для вас мостиком в свободную Европу, — заявил Николай.
— Это ты где такое слышал? — опешила Алла.
— Виктор Федорович сказал… — не без гордости ответил Николай. — Украина станет мостиком для России, которая из-за своей негибкости без нас не сможет войти в европейское содружество развитых стран.
— Это вы-то развитые, а мы недоразвитые! — взвилась Алла. — Это ты меня спасаешь и тянешь в рай, а я, дура, упираюсь?
— Это в тебе говорит твоя русская имперскость! Вы не понимаете, не можете помыслить, как это кто-то, кроме вас, может быть… Это… ваши «имперские комплексы».
— Комплексы? Имперскость? А что плохого в имперскости? Ты, мужик, стал бы гордиться, что у тебя член маленький? Нет, ты стал бы комплексовать! Вот и украинцы: когда были русскими и находились в империи, были как бы мужики с большим имперским членом, а когда из империи вышли, член себе подрезали, вот и появились комплексы. Поэтому-то вы и хотите в Европу, прислониться к чему-нибудь большому, вернуть себе отрезанное мужское достоинство. Это у вас комплексы, а нам, русским, комплексовать нечего!
— Ты женщина, ты многого не понимаешь, — с улыбкой, исполненной высокомерного достоинства, ответил Николай. — Ты даже не знаешь, с какими людьми мне доводится общаться и какую информацию я имею.
— Вот и имей свою информацию, а ко мне больше не прикасайся.
Данила Леонидович Кушма лежал на диване у себя на даче и, попивая любимый виски, смотрел телевизор. Смотрел и наслаждался. Наслаждался тупостью политиков, которые свергли его и пришли ему на смену.
— Ладно, я еще понимаю, — говорил он гостящему у него на даче зятьку Володе Пенчуку, — если бензиновый кризис, это объяснимо, своей нефти у нас нема. Но чтобы сахара в Украине не было, такого даже при батьке Махно не случалось!
— Вы, батя, дождетесь, вас еще обратно с поклоном звать будут, — налил еще по стаканчику зятек.
— Они вдоволь нажрутся своего дерьма, Вовка. А когда народ на рельсы да на трубопроводы с газом ляжет, тогда и про нас вспомнят, я отвечаю! — Данила Леонидович, не отрывая глаз от экрана, протянул руку за стаканчиком.
Телевизор вещал:
— У Донецькій області гірники шахти «Ульяновськая» продовжують голодовку і відмовляються підніматися на поверхню. Шоста доба йде голодний страйк, під час якої робочі не покидають забій. Дирекція шахти відмовляється пропускати спецназ на територію шахти і спуститися в забій, щоб насильницьки вивести що голодують на поверхню.
— Во! Что я тебе говорю! — обрадовался Кушма. — Когда вся страна застрайкует, как в Польше в восьмидесятом, позовут меня, как Ярузельского.
— Без вас они по нулям, батя, — поддакнул Пенчук. — Вы еще им покажете.
— А то! — согласился Кушма. — Еще пожалеют сто раз.
— Великі розбіжності намітилися в стані оранжевих, — продолжал информировать телевизор. — Юлія Тімоченко готова створити усередині руху власну опозицію. Вона явно претендує на більше, ніж вона отримала з приходом Юрія Іщенко. Колишні соратники більше не цілуються, їх поведінка тепер більш нагадує поведінку подружжя перед скандальним розлученням.
— Ха! Что я говорил! — обрадовался Данила Леонидович. — Я же говорил, они передерутся.
— Точно, — кивнул Пенчук. — И за что ей его целовать, с такой-то рожей!
— Насчет рожи верно заметил, молодец, — похвалил тесть. — Наливай еще.
— Давайте за триумфальное ваше возвращение, — вставил с кресла Пенчук.
— А что! — не поднимаясь с дивана, кивнул Кушма. — Скоро перевыборы в Верховную раду, а если мы на Янушевича поставим, пусть он станет премьером или спикером, поглядим тогда, кто кого. Помнишь, как Руцкой с Хазбулатовым? Чуть-чуть им оставалось Ельцина скинуть. А если мы учтем тот опыт?
— У вас точно получится, я верю, — широко улыбнулся Пенчук.
— Вот что, — приподнялся с подушек Кушма. — Подай-ка мне телефон. А позвоню-ка я другу Хербсту, посоветуюсь, как быть. Они-то, американцы, видят, что их мальчики все провалили. Должны понимать, что надо ставить на других людей.
Данила Леонидович нашел в электронной книжке номер американского посольства.
Наряженный готом американский жених больше напоминал провинциального фаната группы «Король и шут», чем лос-анджелесского рокера. Но он был рослый, крепкий и незнание украинского с успехом компенсировал обильным употреблением слова «fuck».
— Fuckin’ bride, — жуя резинку и поглядывая сверху вниз на счастливую невесту, сказал жених. — Fuckin’ mother in law, — добавил он, поглядывая на ее не менее счастливую мамашу. — Fuckin’ folks, fuckin’ Russia, — заключил он, исподлобья озирая толпу зевак.
— Это не Раша, — поправляла его счастливая невеста. — Это Юкрэйн.
— Fuckin’ Ukrane, — согласился ряженый гот, — fuckin’ wedding party, fuckin’ fuck!
— Я приглашу моего бывшего бойфренда, свит-хани? — на манер жениха жуя резинку, спросила Анжелка.
Спросила не столько из желания действительно видеть на свадьбе Васю Дружинина, сколько из желания показаться полностью либерализированной герлой, готовой ради гламурной моды, если надо, одновременно спать хоть с двумя, хоть и с тремя.
— Fuckin’ boyfriend, — буркнул готический жених.
Анжела сочла это за признак согласия.
— Васька, милый, приезжай ко мне на свадьбу, пожалуйста, — затараторила Анжела в трубку телефона. — Завтра в три дня во Дворце бракосочетания, не опаздывай. Не дуйся на меня, ты же знаешь, я только тебя всегда буду любить. Но что делать, если так получается? Мы все равно с тобой потом встречаться будем. Посмотришь на этого жениха, умора!
Первое, но не последнее унижение Вася Дружинин получил, когда ко Дворцу бракосочетания его не пропустила милиция.
— Кто старший, позовите старшего, меня приглашали, я гость, — хорохорился Василий.
Упертого украинского милиционера не так-то просто было взять на понты.
— Если вы приглашенный, покажьте пригласительный билет, — ответил милиционер.
— Главного позовите, я сейчас самой Тимоченко позвоню. Она премьер-министр, она вам всем тут надает, — нагонял волну Василий.
— Если вы приглашенный, предъявите, а если предъявлять нечего, отойдите во-о-он туда, за веревочку, — милиционер был вежливо-неумолим.
Как назло, Анжелка выключила мобильник. Вася принялся искать в списке номеров телефон ее подруги Олеси Карпусь. Нашел, но там тоже сказали, что «телефон абонента вимкнений або знаходиться по за зоною обслуговання»…
— Отойдите во-о-он туда, гражданин, — настойчиво потребовал милиционер.
— Да вызовите старшего, — упорствовал Вася. — Я же продюсер Брумгильды, моя фамилия Дружинин. Вы клип по украинскому VTV смотрели? Это я снимал, я продюсировал.
— Во-о-он туда отошел быстро, или сейчас… — милиционер достал резиновую палку и принялся довольно убедительно ею жонглировать.
В общем, на регистрацию Вася не попал. Огромный букет белых калл, что он купил возле метро на Крещатике, готовился к полету в урну.
— Эй, Дружинин? Вася? — окликнули его.
Это оказался Аслан Берцоев, Анжелкин приятель. Возле нее всегда много подозрительных типов вертелось, и Вася ревновал.
— Что, не пускают? — ухмыльнулся Аслан. — Давай со мной!
Берцоев показал милиционерам какую-то очень убедительную ксиву, и те, кивнув, сразу равнодушно отвернулись: мол, проходи, если такую бумажку имеешь.
— Поедем сразу на пристань к Речному вокзалу, там трехпалубный теплоход под свадьбу арендован, доверху икрой и виски нагружен, на неделю хватит, — осклабился Аслан. — Ничего, что невесту у тебя американец отбил? Зальем горе вином, как Омар Хайям учил!
На Аслановом «Лексусе» за пятнадцать минут доехали до Речного вокзала. На пароход по той же Аслановой ксиве их пустили без заминки.
— Где буфет? — поинтересовался Василий.
— Не торопись, они еще венчаться поедут, — сказал Аслан. — У них во Владимирском соборе венчание.
— С этим некрещеным уродом? — возмутился Василий.
— А! Это же не московского патриархата церковь, а украинская, а филаретовским попам самостийным только денег дай, они и жида с мусульманином повенчают, причем геев, — рассмеялся Аслан.
Потом писали в какой-то газете, что когда батюшка поинтересовался у рокера, «добровольно ли тот берет в жены нареченную ему Анжелу», то ответил что-то вроде «Fuckin’n yeah».
На пароходе Васю унизили еще один раз. А потом еще сразу два раза подряд. После пяти или семи текил Вася уже и не помнил, после скольких, потому как, подчиняясь некой самовключившейся у него в районе мозжечка кнопочке, отвечающей за функцию дешевой бравады, Вася на автопилоте насыпал на кисть руки щепоть соли, выпивал послушно выставляемую перед ним вышколенным барменом рюмочку и тут же закусывал долечкой лимона. Хмель в Васиной голове гулял, как Махно по Гуляй-полю.
— Откуда этот крендель взялся? — спросил Вася встреченного им на свадебном пароходе продюсера и арт-режиссера Диму Колесникова.
— Америкос-то? — Дима хмыкнул. — Ее маманя, ну, эта наша новая помесь Леси Украинки с монументом жинки-Родины, что на Днепровском косогоре, она этого америкоса нашла. Ребята говорят, своим пиарщикам задачу поставила найти среди лос-анджелесской швали не совсем вконец оббухавшегося и обнаркоманившегося имбецила из недорогих, такого, чтобы на репродукцию еще годился, и элементарно его купить.
— Как это? — уточнил пьяный Вася.
— А так. Нашли по объяве. Таких там много среди мнящих себя гениями из тех, что знают два аккорда на гитаре. Он дал объявление: «ищу компаньонов с деньгами для создания рок-группы»…
— Ну, — дернул плечом Вася и заказал бармену еще текилу.
— А че ну! — снова хмыкнул продюсер Дима. — Этому чуваку на мамки-Тимоченкины бабки оплатили студию, наняли сессионных музыкантов и диск выпустили с его лажей.
— Ну и… — выпив текилу и морщась, нетерпеливо выдавил из себя Вася.
— А то, что этому было сказано: если хочет иметь бабки на раскрутку второго и третьего своих гениальнейших дисков, должен на дочке благодетельницы своей жениться и бэби ей в первый же год заделать, чтобы непременно там его родили, чтобы бэби полноправным америкосом стал, а Анжелка с маманей, значится, тоже как бы там корни пустили.
Вася, как это часто случается с людьми творческими, с развитым воображением, представил, как американский рокер с его Анжелкой принимаются делать бэби.
— Васька, — обещала она ему, — я с ним спать не буду, а на свадьбе, если целоваться заставят, специально так напьюсь, чтобы не чувствовать ничего! Я тебя одного люблю, Васятка.
Ваське вдруг стало так бесконечно противно и тошно на душе!
— Еще текилу, родной, — кивнул Вася послушному бармену.
Это была уже, наверное, пятнадцатая или восемнадцатая текила.
Когда, пошатываясь, Вася спустился по трапу на нижнюю палубу, пароход уже давным-давно куда-то плыл. Невеста с американским женихом уже раз пятнадцать публично целовались под нескончаемое «горько-горько», а пьяные гости всевозможных сортов, делясь на быстрообразуемые парочки, расползались по пароходу и искали (и находили) места для совокуплений.
Васю стошнило, причем не дойдя до WC, именуемого на подобного рода плавающих сооружениях гальюном. Вася стошнил прямо за борт.
«Вот прыгну сейчас туда! — решил вдруг Вася. — Прыгну, и все…»
И тут же принялся воображать, как потом остановят пароход да начнут спускать на дно водолазов в поисках Васиного мертвого тела, а Анжелка станет плакать и оттолкнет своего американского рокера с криком: «Поди прочь, постылый!..»
Эта мысль так понравилась Васе, что он уже даже начал перелезать через ограждение, но тут чья-то тонкая рука в розовой до локтя перчатке остановила его.
— Слушай, а я где-то тебя видала, — сказала перчатка.
На женщине было розовое платье с плиссированным низом и тугим лифом, розовые туфельки на шпильках и розовая шляпка.
— Ты кто? — тупо спросил Вася, даже не думая, что он облеванный весь, хотя шляпке с перчатками было тоже не до того.
— Я? — переспросила шляпка. — Я подруга свидетельницы. Мы сейчас невесту воруем. Представляешь, этот американский козел, он обычаев наших не знает, и ему все просто пох… — Шляпка зашлась звонким пьяным смехом. — Ты тут покарауль у дверки, ладно? — подмигнула шляпка. — А я пойду этого американского козла искать, чтобы выкуп за невесту готовил.
Вася ничего не понял, да и в таком состоянии ему было все равно. И раз уж его попросили встать и покараулить, он встал возле дверки с надписью «Пожарный щит 29» и, прислонившись для равновесия к стенке, стал чего-то ждать.
За дверцей возились. Там явно было больше одного человека. Потом дверца открылась, оттуда высунулся длинный молодой хохол-матрос в классических тельняшке, клешах и даже в фуражечке с якорьком.
— Ей, хлопчику, нареченої не хочеш мати? Наречена така п’яна, я її раком двічі тут в комірці вже отимел, — довольный морячок, покровительственно подмигнул Васе. — Поки свідок за викупом бігає і ти наречену мати встигнеш, пацан!
Из любопытства Вася все-таки заглянул в чуланчик и увидел там загорелые женские ноги в ажурных белых чулках и загорелую, прям из соляриев, девичью попку в обрамлении задранной белой юбки…
— Это там кто? — икнул Вася.
— Це наречена, що? Не бачиш, чи що? — ответил морячок. — П’яна в жопу, ці її друзі наречену вкрали і мене караулити попросили, ну я і повартував…
Вася глупо улыбнулся, но, протянув руку, дотронулся до покрытой фатою головы.
— Анжелка, это ты?
Тут прибежали розовые перчатки с толпой левых дружбанов и американским рок-музыкантом. Васю просто оттеснили.
— Выкуп, выкуп, — кричали розовые перчатки.
— Выкуп, выкуп, — вторила толпа дружбанов.
А Вася снова полез через ограждение прыгать в черную воду.
Сложно сказать, когда поехал бы Николай в Москву при такой работе, если привязан к шефу и не имеешь свободы передвижения. Но так случилось, что правительство Украины делегировало в «Газпром» на Наметкина группу чиновников для переговоров по вопросу транзита и поставок газа, а генерал Колея сделал так, чтобы Николай попал в эту группу на место заболевшего правительственного шефа охраны. Тимоченке объяснили, что тот начальник охраны, что был при прежнем премьере Янушевиче, единственный, кто знает все вопросы и может заменить заболевшего. На самом деле генералу надо было кое-что передать через Козака своим друзьям на Лубянской площади.
Алла, если честно, не ожидала, что Николай окажется в Москве. Она вообще уже внутренне готовила себя к тому, что их любовь потребуется забыть и пережить. А тут… Коля приехал. И цветов натащил прямо в редакцию, на зависть товаркам-сослуживицам. Как тут не простить тот его киевский провал!
Слаба женская натура. Слаба женская душа. Как увидала Николая с цветами, так и затрепетала вся. И сразу все снова завертелось, как в романтическом видеоклипе Дженнифер Лопес, Мадонны или Бритни Спирс на MTV…
Очнулась от приступа слепящих чувств только утром, в простынях на своем огромном раскладном диване-сексодроме в своей девичьей, оставшейся после развода с первым мужем квартирке в ЮЗАО на Вильнюсской улице. Проснулась, а рядом похрапывает сильный мускулистый загорелый хохол. Ее хохол — Коля Козак.
— Ну что? Подкинешь по-родственному информацию? — в одной длинной футболке на голое тело, сидя на кухне и поедая яичницу, спросила Алла.
Коля тоже сидел более чем по-простому, по-домашнему, как и полагается, наверное, классическому любовнику после ночи любви — в одних трусах. Жевал подгорелую яичницу, запивая ее сладким кофе, слушал приятную Алкину болтовню.
— Так подкинешь своей любимой женщине информацию или нет? — весело сверкала глазами Алла. — Или я тебе уже не любимая женщина? Только ты же знаешь, я желтизну не пишу, меня аналитика интересует.
— Знаю, ты же умница у меня! — улыбнулся Николай. — Тем не менее все, что касается президента, для вас, журналюг, должно иметь интерес.
— Короче, Склифасовский, — улыбнулась Алла.
— Тогда напиши про ищенский бобон на роже, — допивая кофе, посоветовал Николай.
— Я читала в Интернете, — кивнула Алла. — Это просто смех, как они сами уже запутались в своей лжи с этим отравлением.
— Точно. И еще швейцарца, заведующего клиникой токсикологии в Женеве, этого Жана Сора принудили врать, — подтвердил Николай. — Хотя те же швейцарцы до этого сказали, что если бы отравители использовали именно диоксин, жертва отравления скончалась бы через три недели, еще до того, как появились изменения на коже.
— Ага, чистое вранье, — хмыкнула Алла.
— Точно. Тем более что Бродский, а это наш главный токсиколог, четко утверждает: это по меньшей мере маловероятно, потому как в случае с Ищенко выздоровление поперло слишком быстро. А если бы это был диоксин, как утверждают швейцарцы и персонально Жан Сор, он бы выводился в сто раз медленнее. — Николай подлил себе кофе. — Согласен с Бродским и Владимир Румак, наш спец по ядам, он еще во Вьетнаме работал против америкосов с их дефолиантами, когда они на нас дуст с самолетов сыпали на джунгли. Он руководил тогда Российско-вьетнамским тропическим центром и тридцать лет изучал влияние диоксинов. Он говорит, что не наблюдал случаев, чтобы вещество так быстро, как у Ищенко, выводилось из организма. Это нереально, сегодня нет специальных методик, которые бы выводили яд из организма. Тот диоксин, который скопился в жировой ткани, достать практически невозможно, а наш герой уже здоровый по политической сцене прыгает.
— А на кого они стрелку переводят? — поинтересовалась Алла.
— Якобы яд, по всей видимости, попал в организм Ищенки во время ужина с главой Службы безопасности страны Игорем Смешко на даче у его заместителя Владимира Сацюка. А их обоих теперь ищи-свищи: в Америке с поддельными паспортами на чужие имена.
— Американцы их и прикрыли, — догадалась Алла.
— Ага, — кивнул Николай. — Шито белыми нитками ЦРУ.
— Ну, я про это писать не стану, — скривилась Алла. — Не мой профиль, я аналитический журналист, а не желтый.
— А что ты сейчас пишешь, нежелтый журналист?
— Заканчиваю большую тему про голодомор. Ведь год уже, даже больше этим занимаюсь.
— А, помню.
— Мне Марат Гельбах телефон одного историка-экономиста дал. Хочешь, поедем со мной.
Историк-экономист оказался довольно молодым и интеллектуальным на вид. Он работал заместителем начальника департамента Министерства экономического развития Российской Федерации, имел кабинет на Маяковке с видом на Тверскую и явно кичился своим профессионализмом. На стене у очкарика висел диплом Гарвардской школы бизнеса, а на столе лежала куча американских экономических журналов. Алла сформулировала суть проблемы: как получилось, что крестьяне уменьшили посевы зерновых и сами потом голодали, когда у них большевики изъяли зерно?
— Вопрос, который вас интересует, мне даже скучен. Он настолько понятен, насколько, наверное, трудно объясним широкой публике.
— Давайте все-таки попробуем, — подколола очкарика Алла.
— До революции сельское хозяйство в России было малорентабельным. Себестоимость сельхозпродукции вследствие сурового, даже на Украине, климата была значительно выше, чем в Европе, а продавать ее за границу приходилось по мировым ценам.
— Это понятно, — продолжала ехидничать Алла.
— Но это и не самое сложное, — лукаво улыбнулся гарвардский выпускник. — До начала коллективизации советское правительство сохраняло на сельскохозяйственном рынке мировые цены. Крестьяне отдавали государству налог натурой, «продналог», а оставшееся частично продавали ему же по мировым ценам, называемым «государственными закупочными», частично — реализовывали на советских базарах, где цены также практически не превышали мировые в результате государственных мероприятий по регулированию рынка, в частности, переброски товарной массы в регионы, где росли цены. К концу двадцатых годов развитие индустрии потребовало роста платежеспособного спроса. Главными покупателями в стране оставались крестьяне. Чтобы реализовывать им продукцию, например, предприятий легкой промышленности, было необходимо, чтобы у крестьян имелись на это деньги. В двадцать девятом году государство идет на беспрецедентное в мировой истории реформирование народного хозяйства, ценовой и финансовой системы. Коллективизация была призвана повысить производительность сельскохозяйственного труда и высвободить часть крестьян для работы в промышленности. Государственная коммерческая торговля создавалась, чтобы обеспечить крестьян деньгами для покупки товаров. При полном обеспечении СССР продуктами в двадцать девятом году вводятся карточки, по которым минимум продовольствия продается по низким мировым ценам, чем защищается население городов. Тем временем учреждения государственной коммерческой торговли по совсем другим, очень высоким ценам скупают у крестьян продовольствие и по тем же ценам продают его в своих магазинах. Чтобы эти цены не били по карману рабочих, правительство повышает зарплату по стране в два с половиной раза. В тридцать четвертом году карточки и коммерческая торговля отменяются, но единые розничные и закупочные цены на продовольствие остаются на уровне, в десять раз превышающем мировые и царские. Такие же цены остаются на базарах. В результате в деревню, а через нее в промышленность хлынул огромный поток денег. И промышленность начала расти невиданными для мира темпами, не достигнутыми ни одной страной по сей день.
Николай уже отключился, но Алла, похоже, прекрасно понимала, о чем речь.
— Прекрасный шанс для стремительного подъема был у сельского хозяйства! Защищенный от мирового рынка и мировой конкуренции крестьянин мог продавать большую часть своей продукции по ценам, во много раз превышавшим мировые! Об этом мечтают крестьяне сейчас!
Экономист удивленно посмотрел на Аллу: она действительно ухватила сложную проблематику.
— Тогда впервые в истории страны за счет высочайших внутренних цен на продовольствие крестьянский труд стал, безусловно, доходным. Однако часть урожая крестьянин все равно был вынужден «отдать» правительству по мировым ценам. Нетрудно представить, как болела душа у представителей, как говорит Кушма, «хлебопашеской нации», когда они прикидывали, сколько дополнительных карбованцев могли бы выручить, продай они эту десятину не государству, а на базаре нэпману! И попробуй объясни, что крестьянская монополия на продовольствие может задушить город и поставить под вопрос саму возможность построения заводов, на которых для них же, крестьян, будут делаться трактора и комбайны, а также танки и самолеты, необходимые для защиты страны, что, в конце концов, налоги надо платить, а не платит их только оккупант…
— А что, и налоги не хотели платить? — удивилась Алла.
— Еще как не хотели! Именно нежелание платить государству налоги и продавать часть продукции по госценам стало причиной многочисленных крестьянских бунтов начала тридцатых годов. Перед угрозой массовой крестьянской войны даже железные сталинские власти вынуждены были отступить. Второго марта тридцатого года вышла знаменитая статья Сталина «Головокружение от успехов». Уступки Сталина крестьянам стали причиной и того, что те начали откровенно саботировать сдачу государству хлеба по низким мировым ценам. Каждый год разгоралась нешуточная битва за хлеб и мясо. Понятие «колхоз» предполагало обобществление средств производства, в том числе быков, на которых украинцы традиционно пахали землю.
— Народ у нас умный, — сообразила Алла. — Наверное, когда началась коллективизация, каждый думал: пусть дураки Ванька, Петька и Мыкола с Охримом сдают своих быков в колхоз в общее пользование, а я своих зарежу, сам мяска поем, а остальное продам, благо, цены на базаре растут. А поскольку дураков мало, то, наверное, и началось поголовное истребление быков.
— Абсолютно верно! — гарвардский отличник смотрел на Аллу с восхищением. — По сравнению с тысяча девятьсот двадцать восьмым годом поголовье крупного рогатого скота уменьшилось к тридцать второму году более чем вдвое. Причем по коровам — на двадцать семь процентов, а по быкам и телятам — на пятьдесят. Съедались в первую очередь не коровы, а именно быки, на которых пахали землю и от которых в наибольшей степени зависело, соберет ли крестьянин хлеб, будет ли голодать по осени. В результате в тридцать втором году пахать было не на чем. Засеяно было чуть больше трети всех пахотных земель Украины. В июле тридцать второго года хлебозаготовки составили всего пятьдесят пять процентов от и без того заниженного плана. Сдавать хлеб по мировым ценам отказались не только единоличники, но и колхозы, и в октябре в деревню были направлены чрезвычайные комиссии. Они-то и отбирали у крестьян хлеб, чтобы выполнить план по заготовкам. В противном случае рабочим в городах, которые строили передовую индустрию, чтобы готовиться к войне, чтобы дать крестьянам те же трактора и комбайны, нечего было бы есть.
— Вот и сложилась головоломка, — Алла удовлетворенно захлопнула блокнот.
Коля Козак сидел хмурый. Он уже успел приревновать Аллу к очкарику, но не мог показать виду. Поэтому избрал другую тактику.
— Все это сложно, и простым людям не объяснить, особенно про всякие мировые цены, деньги… — начал он.
— Давайте я попробую проще, — перебил его умник. — Мы имеем здесь классический случай так называемой «дилеммы Вебера». Был такой социолог. Это очень просто, сами увидите. Допустим идеальную ситуацию: молоко продается на рынке по десять рублей за литр. Крестьянин должен работать один день, чтобы выдавать один литр молока на рынок. Что произойдет, если по каким-то причинам цена молока вдруг подскочит до двадцати рублей за литр? Протестанты, показывает Вебер, будут продолжать работать, так как работали раньше полный рабочий день, и получать соответственно за один литр молока теперь уже двадцать рублей. Более того, некоторые из них, учуяв конъюнктуру, напрягут свои силы и будут делать в день в два раза больше, чтобы попытаться заработать сорок рублей. Католики, говорит Вебер, поступят по-другому. Они привыкли к уровню достатка десять рублей в день. При повышении цены на рынке рассудят так: «Теперь, чтобы заработать ту же сумму десять рублей, достаточно работать всего полдня. Так и будут делать. Их производительность труда понизится, несмотря на рост цен на рынке».
— Более того, — подхватила Алла, — из этого вытекает интересное следствие: в результате снижения производительности труда возникнет дефицит молока на рынке, и цена на него вырастет еще больше, что позволит католикам работать еще меньше, а зарабатывать столько же.
— Верно, — кивнул гарвардский отличник. — Таким образом, чтобы «выжать десять потов» из протестантов, нужно действовать рыночными монетаристскими способами. И наоборот: эти же способы, если их применять к католикам, вызовут обратный эффект, то есть приведут к кризису на рынке, к дефициту, падению производства, голоду. Чтобы «выжать десять потов» из католиков, необходимо простое принуждение! На католиков оказались похожи и православные крестьяне. В тридцатые годы в СССР при попытке сталинских экономистов включить рыночные механизмы регулирования экономикой рабочие, а их еще называли «сознательными», повели себя как чистые «протестанты». Они начали зарабатывать, и пошел мощный индустриальный рост и рост производительности труда в промышленном секторе. Крестьяне же, особенно в Украине, повели себя как католики, то есть сократили и посевы, и поголовье быков. Когда случился продовольственный кризис и на рынке не стало зерна, к крестьянам применили административные меры и в дальнейшем стимулировали только как «католиков», то есть «заставляли», применяя практику трудодней. А что еще прикажешь делать, если война на носу?
Козак все равно остался недоволен разговором. Сославшись на дела, он уехал в украинское посольство, а потом перезвонил Алле, что, дескать, уже надо улетать в Киев.
— Прилетай как-нибудь сама, я всегда жду.
Васька лежал в Городской клинической больнице «Скорой помощи» на Братиславской улице, дом три. Евгений Васильевич, как узнал о происшествии на свадьбе, о том, что Вася прыгнул за борт и едва не утонул, сразу бросил все и приехал в Киев. Ах, чего ему это стоило! Наложилось одно на другое. Недаром люди говорят, что беды не ходят в одиночку. Только Галку схоронил, только подсчитал с Сипитым все убытки из-за погрома на стройке, как теперь Вася попал в больницу.
Лечащий доктор долго беседовал с Дружининым. Пригласил в специально отведенную комнату для переговоров — «комнату для конфиденциальной передачи взяток врачам», как, горько усмехнувшись, отметил Дружинин.
— Понимаете, — начал врач, — с точки зрения чисто физического состояния вашего сына у нас опасений нет. Ну, выпил лишнего на свадьбе, ну, упал в воду, такое бывает… Мы его под капельницами подержали, почистили. Но дело в том, что он не наш пациент, понимаете! Он с суицидальным синдромом, его надо в специализированную психлечебницу, в стационар.
— Что вы такое говорите! — возмутился Евгений Васильевич.
— Да вы еще ничего не знаете, — закуривая, отмахнулся доктор. — Ваш сын тут задал нашим сестричкам перцу, устроил им веселенькую ночь. Его привязывать к койке пришлось. Он капельницу разбил и осколком стекла себе вену на руке разрезал, вот что!
— Какой ужас! — Евгений Васильевич машинально прикрыл рот рукой.
— Сейчас мы его прокололи немножко транквилизаторами, но это только купирует синдром суицида, только приостанавливает, так что сына вашего надо переводить в специальную клинику.
— Никуда его пока не надо переводить, — Евгений Васильевич достал из кармана конверт с наличкой, протянул врачу.
Вася лежал совсем-совсем бледный. Лицо почти сливалось с подушкой.
— Он спит, — прошептала дежурная сестричка. — Мы ему каждые три часа делаем успокоительные уколы и ставим капельницы, так что он почти все время спит.
— Ну, пусть поспит, — сказал Евгений Васильевич. — Я тут рядом посижу.
Прежде чем сестрица вышла, он положил ей в карман халата банкноту в сто долларов.
— Спасибочки, — сказала сестричка и выскользнула из палаты.
С Монафортом приехали несколько помощников и помощниц. Таких мерзких рож Николаю не доводилось видеть даже в омском вытрезвителе, где на втором курсе Высшей школы КГБ СССР приходилось дважды проходить что-то вроде практики, как тогда говорилось, «с живым материалом». И если этих страдающих от биг-маковского ожирения американских толстух переодеть в наше советское да пририсовать им по бланшу под глазом, точь-в-точь получились бы Машка да Клавка с Омского района ОНПЗ. Только этих звали Лиз-Анна Нельсон и Морин Клайв. Обе с амбициями.
— Недое… — однозначно выразился помощник Николая, начальник наружки Володя Линько. — Их там в ихней Америке никто не это самое, вот они сюда и приехали, чтобы типа из наших, как из диких аборигенов, себе любовников на халяву назначить.
Лиз-Анна или Анна-жопа-Лиз, как ее уже прозвали в штабе, с ходу в понедельник устроила «тренинг», начав с простых компьютерных тестов на выяснение ай-кью. Предложили выяснить свой ай-кью и Николаю.
— Ну его на фиг! — отмахнулся Николай.
От него отстали, но другим, чином пониже, отмахнуться не удалось.
— Вы все тупоумные идиоты, — подвела итоги тестирования тетя Анна-Лиз. — Мне придется работать с бандой паршивых украинских кретинов, но я сделаю чудо, и мы выиграем выборы.
— Почему, мисс Нельсон? — спросил Герман Величко — новый пиар-менеджер из взятых по специальному кастингу американцев.
— Потому что в стане ваших противников тоже украинские кретины с таким же низким ай-кью, — ответила Лиз-Анна. — Но вами командует наш гений мистер Монафорт, а теми — неизвестно кто.
— Тогда понятно, — покорно кивнул Величко.
— Вот вам методическое пособие, — выдала каждому по брошюре мисс Нельсон. — Там все написано, как писать, что говорить.
— Я видел, как америкосы проводили занятия с грузинским спецназом, — ткнув Казака в бок, шепнул Володя Линько. — Я как раз в Тбилиси был, когда Саакашвили договорился, чтобы американские инструкторы поставили им работу спецназа быстрого реагирования.
— Ну? — заинтересовался Николай.
— Так вот, — продолжил Володя. — Они прислали грузинам три полусписанных Ю-Эйч-один, которые еще во Вьетнаме летали.
— «Хью-уан»? — переспросил Николай.
— Точно. Которые себя еще в конце семидесятых морально изжили, — подтвердил Володя. — Наши-то советские «Ми-8» на порядок лучше, хотя бы по вместимости десанта, но грузинам же русского ничего не надо! Поэтому им и старый «ирокез» милее советской «пчелки». Но так вот… Американские инструкторы грузинских десантников неделю как идиотов гоняли, обучали грузиться в вертолет и высаживаться с него. Ладно бы с зависшего, так со стоящего, без работающей турбины. Это как в сумасшедшем доме с бассейном. Будете себя хорошо вести, так мы вам и воды нальем, а пока так поплавайте.
— Это на них похоже, — согласился Николай, с тоской глядя, как пиар-менеджерам выдают новые брошюры с американскими инструкциями.
Агитаторам советовали носить свитера и джинсы, строили в шеренги и просили выразить мимикой лица различные эмоции. Лидеров партии специально тренировали на реакцию: ставили в круг и заставляли бросать друг другу шарик с каким-нибудь словом. Контрагент должен передать шар другому уже с каким-то другим словом. Вот такие детские игры. Когда Николай Азарин прошел через эту процедуру, он выматерился. Солидный человек, бывший министр, экономический мозг правительства, а в бирюльки должен играть!
Американцы же убеждали присутствующих, что именно благодаря таким играм и одерживаются победы.
Не справившись с сомнениями, Николай позвонил Дружинину:
— Евгений Васильевич, помнишь, на президентских были у нас тут ваши политтехнологи Гельбах и Повлонский. Хочу переговорить с кем-нибудь из них. Дай телефончик.
Минут через пять перезвонил сам Гельбах. После дежурных приветствий Николай ввел политтехнолога в проблему:
— Слушай, тут одному моему другу, мелкому запорожскому депутату, прислали американских технологов. У него складывается впечатление, что американцы морочат ему голову.
— Догадываюсь я, кто твой друг, об этом друге уже пол-Украины знает и говорит. Американский политтехнолог Пол Монафорт уже перетрахал половину шлюх в Киеве и каждой рассказывает, что работает на Янушевича, так что не парься, говори как есть.
— Они все время работают над имиджем Виктора Федоровича и команды. И совершенно не работают с избирателями. Имидж — дело важное, но надо ведь что-то и людям говорить. Замучили всех дурацкими тренингами…
— Если посмотрим на национальных лидеров разных стран и эпох, вряд ли сможем вывести единый глянцевый образец, — обстоятельно начал Гельбах. — Среди харизматиков были и сухие, и кривые, и низкорослые, и косноязычные. Одевались по-разному, жесты и мимику использовали разные. Один Сталин с его ростом, акцентом и кашей во рту чего стоит! И он, кстати, сильно отличался от коллег, также индивидуальных: от инвалида Рузвельта, толстяка Черчилля, истерика Гитлера. Главное, как давно уже поняли профессионалы, — не внешний вид, а действия и слова-поступки. Зачем далеко ходить? Возьмем украинский же пример. Ищенко избрали, несмотря на покрытое коростой лицо и на то, что он сынок школьного учителя, всю жизнь затем просиживавший штаны в банках и министерских креслах. Тоже мне, лидер нации! А вот Янушевич боец, нормальный мужик, даже бывший преступник, со стажем публичного политика, был всеми квалифицирован как «толстокожий бюрократ».
— Согласен. Я тоже удивляюсь, почему так люди воспринимают…
— А все потому, что «народность» Януковича была напрочь уничтожена и зашлифована всевозможными имиджмейкерами еще до американцев, за предыдущие несколько лет. Но американцы, вместо того чтобы раскрепостить его, начали дрессировать с еще большим упорством. Стали учить его «приемам раскрепощения». Например, поднимать вверх руки ладонями наружу во время выступления, обезьянничать, делать так же, как делал Ищенко. Если человек скован, давать ему какие-то «приемы», пусть даже приемы раскрепощения, это как заливать огонь бензином! Да он только и будет думать о том, правильно или неправильно выглядит, следует или нет инструкции! Янушевича коротко подстригли, переодели и завалили тезисами выступлений.
— Вот и я про то же толкую, Марат, — беспокоился Козак.
— Вообще внимание к имиджу лидера — типичная догма пирамидального подхода к организации управления, когда все зависит именно от лидера. Сами же американцы, только продвинутые, уже давно от этого отказались и используют проектные, вирусные и сетевые методы, позволяющие всю работу делать за лидера и вместо него. Пример — их работа по размазне Ищенко, о котором слагали легенды другие люди. И как только они их слагать перестали, он просел. Методы Монафорта вызывают у профессионалов только усмешку. Действительно, когда-то в России, в начале девяностых, помешанные на всем американском политтехнологи брали их учебники и тоже учили кандидатов во время публичных выступлений поднимать руки ладонями наружу и завязывать красиво галстуки. Вся эта чушь испарилась, когда стало понятно, что можно бросить анонимную листовку о том, что в городе будет строиться ядерный могильник, а потом самому же выступить против этого строительства, и твой рейтинг взлетит до небес. Пока соперник на психотренингах бросает мячики, можно собрать экологический митинг и выиграть выборы. Одним словом, дурят вас, Коля, и подставляют!
В пятницу Николай поехал к генералу Колее на дачу. Владимир Семенович вышел встречать ученика сам. Значит, здоровье учителя улучшилось, это хорошо!
За чашкой крепкого душистого чая сперва поговорили о пустяках: о природе, о погоде. Потом перешли и к главному, из-за чего и собирались по пятницам, — к делам и политике.
— Ну-ка, Коля, дай-ка мне краткую характеристику момента, — хитро прищурился генерал.
Он всегда давал сперва высказаться своим подчиненным, выслушивал их даже самые наивные и неквалифицированные мнения и только потом переходил к своим глубоким резюме.
— Украина катится по наклонной, — крякнул в кулак Козак. — Лидеры страны слишком заняты выборами, личными делами, чем угодно, только не экономикой. Мы приближаемся к опасной черте. Я читал отчеты правительства, статистику, что готовили для Монафорта… Неутешительная картина.
— Ну, ты еще очень мягко сказал, — развел руки генерал. — Я скажу больше. — Колея отпил глоточек из чашки. — Экономические показатели сейчас в два раза хуже, чем при Кушме, в два раза! А мы и Кушму считали, мягко выражаясь, не самым гениальным экономом. Украина, как ты верно заметил, подошла к опасной черте.
— И чего вы ожидаете? — спросил Николай. — Каков ваш прогноз?
— Я тебе и в тот еще раз говорил, — генерал поставил чашку на блюдце. — Они с американской помощью доведут до кризиса, снимут пенки и постараются уйти в тень. Так всегда происходит в смутные времена. А наше с тобой время еще не настало, так что копи информацию и, главное, сам постарайся ни в чем не испачкаться, ты нам еще пригодишься чистеньким.
Николай налил себе еще чайку из самовара.
— «Оранжевые» теперь должны выполнить свои обязательства перед НАТО и перед США, — продолжал генерал. — Речь фактически идет о новом переделе мира. О разрушении баланса, который существовал со времен Потсдамской конференции. Передел мира продолжается, и вступление Украины в НАТО — шаг, который должен закрепить этот передел. Понятно, что люди настроены против. В обществе желающих вступить в НАТО, по данным разных опросов, всего лишь от пятнадцати до двадцати процентов. И потому властями тратятся огромные бюджетные деньги на то, чтобы изменить общественное мнение. Важно еще, что нынешний премьер Юлия Тимоченко настроена антироссийски. Я с ней общался десять лет назад, и уже тогда она резко критиковала Россию. Правда, она женщина довольно поверхностная, поэтому от нее можно ждать любых шагов, лишь бы удержаться на поверхности. Это для нее главное. Я думаю, она сейчас уйдет в отставку, обвинит Ищенко в предательстве «идеалов майдана» и весной выиграет выборы в Верховную раду у твоего же Янушевича. Но это одна беда…
— А другая?
— А другая серьезнее и менее заметна. Ты знаешь, что Ищенко всерьез во время президентских выборов пообещал крымским татарам независимость и полное отделение Крыма?
— Что-то слышал. Было даже какое-то официальное письмо, которое объявили фальшивкой.
— Это не фальшивка.
— Так что? Теперь все крымские татары проголосуют за Тимоченко?
— Проголосуют, но если бы только в этом беда! Ты же знаешь, где я служу, так вот, у меня есть достоверные данные, что татары хотят отомстить Ищенко за невыполнение обещаний. Получим мы, как Россия, свою Чечню! Вот какая петрушка получается!
— Да вы шо!
— Ладно, не дрейфь пока… Работаем, чтобы этого не было, ловим этих субчиков. Но в прессу не сообщаем.
Марат Гельбах и Глеб Повлонский сидели в приемной высокого чиновника Администрации Президента Российской Федерации. Ровно в назначенное время на столе у секретарши запищал телефон, и она получила команду пригласить визитеров.
— Доложите обстановку на Украине, — попросил чиновник после дежурных приветствий.
Начал Повлонский:
— Победители Майдана чуть не переругались при первичном дележе добычи — постов и «тем». Выяснилось, что пост премьера был одновременно обещан Тимоченко и Паращенко. Разрулили кое-как. Но «горячий мир» — плохой мир. Угрозы устроить масштабную «зачистку» во власти с обязательным наказанием всех коррупционеров, провести деприватизацию разворованной при Кушме госсобственности обернулись громким неприличным звуком. Да, разогнали кучминских министров и губернаторов, проредили силовиков. Но «закрыли» или выставили в розыск всего нескольких наиболее одиозных деятелей. Уголовных дел было заведено много, но сколько из них дошло до суда или имеет шанс дойти? Деприватизировали одну только «Криворожсталь», с ней иначе никак нельзя было, слишком часто это сделать обещали. Управленцами «оранжевые» оказались еще более дрянными, чем «кучмовские» и «донецкие». Можно долго перечислять их «достиги»: экономический спад, инфляцию, увеличение налогов, товарные кризисы, двойные ценники на рынках, бегство инвесторов и прочее. Но об этом и так слишком много писали и говорили. С жизненно важными для Украины отношениями с Россией тоже все ясно. Не добавляли авторитета новой власти и странные самоубийства бывших министров Кирпы и Кравченко, которые до сих пор толком не расследованы. Как и пресловутое «дело Гоголадзе», и история предвыборного отравления самого Ищенко. Что касается последних событий, о них лучше знает Марат.
Гельбах перехватил эстафету:
— В сентябре после славной истории на Никопольском заводе ферросплавов — Тимоченко помогала Коломийскому отбирать его у Пенчука — нарыв вскрылся. Несколько дней первые лица не самой последней в мире страны только и делали, что поносили друг друга, обвиняли в коррупции, некомпетентности и интриганстве. Тимоченко ушла в отставку, Паращенко тоже. Многие потеряли посты, начался очередной передел. В числе фигурантов скандала немедленно всплыл Березуцкий, оказавшийся инвестором «оранжевых». Так закончилась «революция». Точнее, закончилась она раньше. Так был убит миф о ней. Ее дети друг друга не съели, но понадкусали. Ищенко тогда пришлось распрощаться с амбициями стать «моральным лидером нации» и признать, что итог восьми месяцев его правления позорный и провальный — «лицо власти не изменилось». И это истинная правда. Получается, майданники мерзли и были готовы пойти под дубинки «Беркутов», чтобы Ищенко превратился в Кушму, Тимоченко — в Ищенко, Кушма примерил роль «мудрого старца», Ахматов и Пенчук лишились «Криворожки» и немного дольше в этом году побыли за границей, Коломийский попытался зайти на НФЗ и так далее. Если серьезно, то, похоже, единственное, что получил народ, — это повышение социальных выплат, их вроде инфляция еще не доела. А тем, кто прыгал на майдане, урок. Нечего позволять себя разводить.
— Этого и следовало ожидать, — довольно улыбнулся кремлевский чиновник. — Есть такая знаменитая китайская стратегия: «Сиди и жди, когда труп твоего врага проплывет мимо». Вот он и плывет.
— Скоро выборы в Верховную раду. Кого будем поддерживать? Янушевича?
— Он связался с американцами. Пусть теперь выплывает сам. Наше руковдство пока не видит ни одного достойного кандидата. Наша задача стратегически — не допустить Украину в НАТО. Для ее же пользы. Потому что при вступлении в НАТО, как в случае с Прибалтикой, американцы станут обещать, что не будет никаких баз на территории Украины, и она не будет посылать военных в другие страны. Реально уже те же прибалты гибнут за американские интересы по всему миру. О поляках я молчу тем более. А базы появятся сразу после вступления, через год-два. Значит, нам придется перенацеливать ракеты на Украину. На землю, где лежит половина наших святых! Специально ни у кого не шелохнется рука нажать пуск. А если авария? Если незапланированный запуск? Раз! И какой-нибудь Одессы нет на земле!
— Не надо про Одессу, это моя родина, — поежился Повлонский.
— Вот я и говорю, лучше вообще этого не допускать. Нынешняя украинская элита готова продать все. Они и базы построят, и сколько надо людей воевать в Ирак отправят. Но мы-то должны думать о наших братьях. Мы-то должны думать про украинский народ, если о нем не думают их вожди. С нас этой ответственности никто не снимал, ни бог, ни история.
— Но мы же не можем просто наблюдать! Процесс надо контролировать!
— Мы не наблюдаем. Мы реализуем один довольно долгосрочный план. Но это секретно. Есть и для вас задачка. Я потому вас и вызвал, чтобы посоветоваться по одному щекотливому вопросу… Надо вам ехать на Западную Украину и присмотреть там бойкого парня…
— Разрешите вас поздравить, мистер Янушевич, с победой вашей партии на выборах в Верховную раду, — бодрым голосом звонил Монафорт. — Как видите, наша команда не подвела, и первое место мы вам обеспечили! Думаю, скоро мне придется поздравлять вас с возвращением в кресло премьер-министра Украины!
— Спасибо, мистер Монафорт, это победа — целиком ваша заслуга. Даже не знаю, как благодарить вас.
— С тех пор как финикийские купцы придумали деньги, остальные способы благодарности серьезно девальвировались, — сострил Монафорт.
— О чем разговор! Когда это донецкие не платили? Я дам команду Клюквину, чтобы он выдал вам премию, сто процентов от суммы гонорара.
— О, это очень щедрый подарок! С вами можно иметь дело, мистер Янушевич. Именно так я и доложу госпоже Райс, когда вернусь в Вашингтон.
— Доложите и возвращайтесь к нам, мы теперь без вас и ваших технологий никуда! А ведь я поначалу сомневался в ваших возможностях. Прошу извинить, если что было не так, и прошу прощения за моих людей, если они позволяли сомнения в ваш адрес.
— Пустяки, мистер Янушевич, надеюсь, мы с вами еще поработаем.
— Обязательно, я теперь только с вами! Привет мистеру Хербсту.
— Мистер Хербст как раз передает вам новые разработки относительно вашей позиции на ближайшие полгода, следуйте его советам, не пропадете!
— Большое спасибо, это очень ценно для меня. Я сейчас как раз еду в штаб, думаю, конверт от мистера Хербста на мое имя уже доставлен.
— Желаю удачи!
Машина Янушевича подкатила к штабу, где уже вовсю отмечали победу.
— Мы получили из посольства новые директивы, которые они называют «разработками», — доложил Янушевичу Николай.
— Ты уже ознакомился?
— В общих чертах.
— А ребята? Клюквин, Ахметов, Колесник? Они смотрели?
— Я размножил и разослал, — ответил Козак. — Они еще вчера получили.
— Ну, и… — Янушевич выжидательно посмотрел на своего помощника.
— Клюквин хочет с вами поговорить, — доложил Николай.
— Он на линии? Соединяй, я хочу узнать, что он думает.
Через минуту Клюквин был на связи.
— Тут все ясно как божий день, Витя, — невесело начал Клюквин. — Надо договариваться с «оранжевыми».
— И что? — Янушевич скорчил недовольную гримасу. — Чего они нам советуют?
— Придется подписать с Ищенко что-то вроде конкордата об общей позиции, — ответил Клюквин. — «Универсал народного единства». Только тогда Ищенко согласится, чтобы ты снова стал премьером.
— Ну… — дернул плечом Янушевич. — Что за ерунда?
— Придется отказаться от некоторых программных тезисов и позиций.
— Например?
— Русский язык, ну и еще кой-чего, — ответил Клюквин.
— Что «кое-что»?
— НАТО.
— Что «НАТО»?
— Ты должен будешь подписать пункты, согласно которым не возражаешь, чтобы Украина вступала в НАТО.
— Так меня мои избиратели на штыки поднимут!
— Вот и надо решать, что главнее — премьерское кресло или избиратели.
— Чего-то вы сегодня в плохом настроении, шеф, — заметил водитель Николая Козака, когда тот вышел из штаба, где буйно отмечалась победа Янушевича. — Не рады победе?
— Да шеф на меня смотрит как на идиота. Я же ему пел, что американцы ведут нас к поражению, а тут… победа.
— Да какая победа? Даже мне понятно, что первое место — липовое, отрыв от «оранжевых» маленький! Янушевич должен был больше пятидесяти процентов взять после того, как «оранжевые» целый год друг другу на головы гадили, а он всего лишь тридцать с чем-то взял… Это в сравнении с президентским результатом на пятнадцать процентов меньше. Явное поражение!
— Виктор Федорович этого не понимает. Ему объясняли, что без административного ресурса он больше двадцати пяти процентов не возьмет. Дескать, пятьдесят процентов — это было, когда он имел ресурс премьер-министра и помощь президента Кушмы. А в оппозиции и тридцать процентов типа хорошо. Он и рад!
— А американцы все равно каааазлы!
Шофер, что возил Николая, оказывается, раньше учился в ЛГУ в Питере на матмехе и даже бывал в Америке.
— Ну, так и расскажи, что это за Америка, — попросил Козак.
— Представляете, к нам на втором курсе в общагу трех американок заселили, сказали, временно. Они вообще-то из капстран всех аспиранток и стажерок строго в «семерку» селили, спецобщагу для иностранцев, но в «семерке» какой-то смутный пожар на Новый год произошел, ну, и на время ремонта этих американочек да англичаночек всех по разным обычным общагам распихали.
Николай рассеянно слушал, машинально глядя на дорогу. Никак не мог отвыкнуть, чтобы мысленно не рулить. А это напрягало.
— В общем, трахнул я по пьяному делу эту американочку, Линда Робсон ее звали, и потом поехало — стал ее жарить-харить, покуда меня из универа не выгнали. А страшная она была — страшнее атомной войны и моей жизни на стипендию!
— А зачем трахал тогда? — поинтересовался Николай.
— А из интереса, чтоб в Америку пригласила. Америку посмотреть кому неохота!
— Ну и что? Прислала вызов-то?
— Прислала, — вздохнул водитель. — Я из последних сил денег накопил, видик с теликом продал, компьютер, еще тогда первые двести восемьдясят шестые процессоры были — тоже продал, на последнее билет до Нью-Йорка купил.
— Ну и?
— Ну и приехал… а она меня даже на порог не пустила.
— Мораль?
— Суки они все. Я ее в Питере на последние бабки по кабакам водил, потом трахал, сжав зубы и зажмурившись, чтобы на такую страхолюдину не смотреть да не сблевануть. Я из универа из-за нее вылетел, потому как на сессию не ходил, а подрабатывал в автомастерской, чтобы на кабаки деньги были, чтоб ее, суку, прилично поить. А она меня даже в дом не пустила, сказала родителям, что не знает такого. Потом с заднего крыльца в машину села и на х… А ее родичи мне сказали, мол, она вообще в Сан-Диего на месяц к друзьям умотала. Представляете, у меня десяток долларов в кармане и ни обратного билета, ничего!
— Это точно, суки они, — согласился Николай.
— Пришлось мне в Америке работать, деньги копить, чтобы уехать, я такое тебе про Америку могу рассказать.
— Валяй, пока едем.
— Прожил я там полгода. Работал и на стройке, и в редакции газеты, и в китайской прачечной, перегонял из Нью-Йорка во Флориду грузовики… Я сначала про магазины расскажу. Раньше у нас про магазины больше всего мечтали. Естественно, любой дурак думает, что в Америке товары самые лучшие. На деле все с точностью до наоборот. Невозможно найти самые элементарные вещи. А товары точно такие же, как у нас, ассортимент, качество и количество не отличаются. Некоторые говорят о ста сортах колбасы и прочей чуши. Да, заходишь, и кое-где висят пятьдесят сортов колбасы. Но это же недоступные продукты. Что они есть, что их нет… Реальной, доступной для обычного человека колбасы есть только один-два сорта. А остальные сорок восемь раз в десять дороже, их просто не купишь (или купишь маленький кусочек к празднику). Вообще вся еда там с генно-модифицированными дополнителями. Фастфуд. Нормальной пищи, как у нас, нету, огурчиков там, укропа, рыбки, картошечки. Все это называется «органическая пища», стоит очень дорого, и ее могут позволить себе только очень богатые люди. Девяносто процентов людей в Америке питаются дерьмом, которое здесь даже кошки стесняются есть.
— Ты там таксистом работал?
— Какое! На метро ездил! Метро в Америке грязное, между рельсами бегают крысы, лежит бумага, грязь, кругом лужи. Вид отвратительный, как на помойке. Метро часто идет над землей, и стальные опоры качаются на ветру. Они на самом деле непрочные. Шпалы на рельсах все разной длины, будто сделаны кое-как, наспех. Оно так и есть. Метро ходит раз в полчаса-час. Это не Москва, где через каждые одну-две минуты! Правда, метро в Нью-Йорке работает круглосуточно, но ночью ждать поезда придется час. Почему так редко ходит метро? Очень маленькая плотность населения. Все живут в одно-двухэтажных деревенских домиках, народу мало. И так вагоны полупустые. Билет на метро очень дорогой — полтора доллара. Поездка туда и обратно обходится в три доллара. Часто думаешь, ехать или нет, слишком дорого. В метро нет элементарных схем, и непонятно, куда едешь. По радио негр объявляет станции настолько невнятно, что сами американцы переспрашивают у меня и не понимают. Метро идет очень медленно. Остановок много, они расположены слишком близко. Между соседними станциями расстояние — пять минут пешком. Поэтому поездка в Манхэттен (где небоскребы) занимает полтора часа. В Киеве такое расстояние метро проходит за двадцать минут. Автобус — тоже полтора доллара. Тоже редко и медленно ходит.
Николай от души рассмеялся.
— Вы еще насчет машин послушайте. Говорят, в Америке у всех машины. Нет, их не больше, чем у нас. Почему же они врут? Потому что создают «образ» Америки для поднятия престижа. На самом деле все, что они говорят о свободе слова и прочее, обман на сто процентов. Это тоталитарное полицейское государство, где люди боятся каждого шороха. К примеру, в Америку эмигрировал сын Хрущева. А там захотел козу в хозяйстве завести. А ему не разрешили! Вы только подумайте, какой идиот у нас будет про козу спрашивать и какой идиот тому, другому идиоту, в этой козе откажет? У них так везде — или справка нужна, или полицейский стоит. Насчет автомобилей. Да, есть автомобили за триста долларов, которые выглядят лучше наших новых. Но вы не купите автомобиль за триста долларов. Потому что на такой автомобиль страховка будет стоить три тысячи долларов в год. А заработать три тысячи долларов в Америке гораздо труднее, чем у нас. А что такое у них страховка? Это просто нужно платить государству за право ездить на машине. Причем, если у тебя есть права, это целая история, как их получить; и ты купил машину, но едешь, не заплатив страховку, тебя сразу могут посадить в тюрьму на много лет. Это страшное преступление. За убийство тебя могут не посадить, если заплатишь, а за страховку посадят. Хотите на машине поехать на работу? Это невозможно. В Манхэттене, где работают многие с высшим образованием и высоким доходом, машину ставить можно только на стоянке по восемь долларов в час. Такое могут позволить себе только очень богатые. Если где-нибудь встанешь, тебя ждет буксировка на штрафную стоянку, штраф — двести долларов. Но вот вы решили поехать в другой город. Или за город. Это тоже слишком дорогое удовольствие. На каждом мосту с вас будут брать по четыре-семь долларов, через каждые сто-двести миль или на границах штатов будут брать столько же. Все дороги платные. Гостиницы по дороге стоят от пятидесяти долларов за ночь. По дороге нельзя останавливаться. Вы, скорее всего, будете ехать по скоростной магистрали. Чтобы остановиться, нужно сойти на бензоколонке или съехать в какой-либо городок. Просто встать на дороге и выйти погулять в лес нельзя — подскочит полиция и заставит уехать. Поэтому леса по обочинам практически недоступны. Это просто смешно — после нашей свободы. Чувствуешь себя ограниченным и зажатым со всех сторон.
— Получается, у нас тут свобода, гуляй — не хочу! — восхитился Козак.
— Да, — продолжал водила. — А деньги берут ни за что на каждом шагу. Там считается, что полицейские взяток не берут. Зато они могут просто так выписать штраф. Ты можешь оспорить штраф в суде и можешь даже выиграть процесс, если только сможешь нанять адвоката за пятьсот долларов в час. Но если ты не в силах нанять адвоката, плати все время неправильные штрафы. Моего знакомого оштрафовали за то, что не было номера на машине. Номер был, просто это был временный номер, и он висел, как положено, за задним стеклом. Но полицейский написал: «У данной машины с номером… (указал номер) нет номера». Представляете? Он указал в бланке штрафа номер машины, написав, что у машины нет номера. Штраф — сто пятьдесят долларов. Попробуй его оспорь — найми адвоката. Он лишился машины, страховки и получил баллы в правах, с которыми страховка еще больше увеличивается. Теперь у него проблема на всю жизнь — баллы в правах сделали его страховку такой дорогой, что невозможно купить машину.
— Неужели так всё плохо?
— Всё!!! Вы знаете, что в Америке невозможно вызвать «Скорую помощь»? Никто не вызывает, даже если очень плохо. Если совсем плохо — берут такси, едут в больницу. Прием у врача сто семьдесят долларов. Элементарный осмотр или анализы — восемьсот долларов. Операция аппендицита — четыре тысячи долларов. Если нет страховки, позволить себе это никто не может. А страховку — триста-четыреста долларов в месяц — тоже никто позволить не может. Так и живут. Пенсионерам, правда, бесплатная медицина — «медикэйд». Правда, издеваются над ними, вызывая каждый месяц для подтверждения, что не умер и что не живешь слишком хорошо. Поэтому в больницах одни пенсионеры. Так почему же нельзя вызвать хваленую «Скорую помощь» 911, о которой сняты сериалы? Однажды я увидел возле магазина такую картину: две полицейские машины с мигалками, сиренами, две пожарные машины, перегородившие весь проезд, и три «Скорые помощи». И толпа зевак. Я думал, там бандиты взяли заложников. И тоже встал в толпу. А ничего не происходит. Потом, минут через пять, выводят под руки старичка и сажают в «Скорую помощь». Увозят. Оказывается, старичку стало плохо в магазине, вызвали «Скорую». А это делается по телефону 911, как и вызов пожарной и полиции. Так приехали пожарные, полиция и «Скорая», чтобы отвезти одного старичка, и устроили шум-тарарам. Почему? Потому что потом с этого старичка возьмут деньги за вызов около двух тысяч долларов. Он, бедный, скорее всего, не имеет таких денег, и ему повесят долг, который нужно будет выплачивать по двести — двести пятьдесят долларов каждый месяц. И он попадет на всю жизнь в такие долги, что никогда не выплатит. Вот такая система здравоохранения в Америке. Hy как, возьмете туда своего ребенка? Я — нет.
— Ну а люди? Они сами какие? Я имею в виду простых людей? — спросил Николай.
— Разговаривать там можно только силой — давить на собеседника и врать. Они другого языка не понимают. Вы можете не поверить, но в Америке нормальное явление, если на работе будете заливать всем мозги, что вы, например, принц, y вас три дома, счета во всех банках, яхта и прочее. Причем видно, что человек врет, но там это в порядке вещей. В Америке очень сильная бюрократия. Мы просто дети по сравнению с Америкой. Я люблю гаишников и с улыбкой даю им взятки после того, что пережил в Нью-Йорке. Там везде требуют много справок и документов. Для этого существует куча организаций и ведомств, по которым нужно ходить. Когда приходишь туда, нужно вести себя определенным образом. Если просто приходишь и вежливо просишь справку, тебя просто пошлют подальше, скажут, что у тебя не хватает того-то и того-то. Поэтому нужно, когда приходишь, сразу начинать выступать и, как только начинают отказывать, угрожать. Угрожать надо уметь. Угрозы разные в разных случаях. Например, иногда надо сказать, что сейчас вызову менеджера и скажу, что ты не умеешь общаться с клиентом и ты меня оскорбил. Но в русских офисах это не всегда проходит. В русских нужно иногда орать и занимать чужую территорию, пока негр-охранник не вытолкал. Или просто надоедать, не уходить, требовать своего. Иначе положенной тебе по закону справки не добьешься. Вы знаете, я могу, если надо, угрожать и скандалить. Но мне не нравится так жить!
— Сам-то ты сколько там зарабатывал? — поинтересовался Козак.
— Зарплата у таких, как я, шесть-семь долларов в час. В месяц это тысяча долларов. Но это редко. В основном зарплата около восьмисот долларов. Дальше все зависит от того, где живешь. Если снимаешь комнату, это триста долларов в месяц, на телефон тратишь шестьдесят-восемьдесят долларов плюс на проезд шестьдесят три доллара (единый), плюс на питание сто долларов. Если не звонишь домой, не куришь, получается триста плюс восемьдесят плюс шестьдесят три плюс сто равняется пятьсот сорок три доллара. Вроде бы остается четыреста пятьдесят долларов от тысячи. Но на самом деле каждый месяц идут дополнительные расходы: то за получение справок и документов платишь по тридцать-сорок долларов, да еще куда-нибудь — от этих расходов не уйдешь. Реально в месяц можешь отложить двести — двести пятьдесят долларов. Если получаешь восемьсот — ничего невозможно отложить. Кроме того, на поиск работы затратил месяц — прожил шестьсот долларов, отдал за трудоустройство триста долларов — попробуй все отработай! Реально откладывается в месяц сто — двести — двести пятьдесят долларов. Что можно на них позволить? В Америке практически ничего. Медицинская страховка — триста-четыреста долларов в месяц, страховка на автомобиль — две тысячи в год, одежда — любой предмет — тридцать-сорок долларов. Что можно позволить на двести долларов? Они просто растают.
— А в кино показывают, они все там в красивых отдельных домиках живут, — присвистнул Николай.
— Ха! Квартиру снять невозможно, самая плохая стоит шестьсот пятьдесят долларов. Это «студия», то есть комната, где есть кухня, туалет и отдельный вход. А такие квартиры, как обычные двухкомнатные в «хрущевках», стоят тысяча двести — полторы тысячи долларов. Да и чтобы жить в таких квартирах, нужны хорошие документы. Такие дома, как «хрущевки», считаются в Америке роскошью, они называются «билдингами», в них живут только те, кто имеет безупречные документы и зарплату не меньше двух-трех тысяч в месяц. Большинство же живут в деревенских фанерных домиках, с тараканами, в грязи. Стенки таких домиков продавливаются пальцем, гвоздь можно рукой втолкнуть в стену, и сквозь стены идеально слышно, когда соседка приглашает на ночь бойфренда. При этом у всех соседей сыплются потолки и качаются стены, а по утрам все просят ее отодвигать кровать от стены, иначе дом не выдержит, и потише охать. В таких домах живет половина американцев. В небоскребах живет очень мало людей. Во-первых, самих небоскребов мало. Небоскребы стоят в «даунтауне» — небольшом районе в центре города, занимая только несколько улиц. А остальной город — асбестовые дома. А в небоскребах или просто в высоких домах расположены конторы. Если взять в процентном отношении, то, может быть, пять процентов площади всего города занимают высокие дома. Очень мало людей живут роскошно, как в России, в пятиэтажных или девятиэтажных домах. Есть, наверное, где-нибудь крутые районы для очень-очень богатых. Но я с такими не знаком. Чтобы позволить себе то, что может позволить себе человек у нас, получающий пятьсот долларов в месяц, в Америке нужно получать пять тысяч долларов в месяц. Так зарабатывают только инженеры или высокооплачиваемые специалисты типа программистов, врачей.
— А наших эмигрантов много?
— Есть. Многие девушки, поработав няньками, не выдерживают дурацких притязаний американских хозяек и становятся наркоманками или уезжают домой. Много американских наркоманок стоят по вечерам и предлагают себя за бесценок. Это страшные женщины. Нормальный человек обходит их метров за пятьдесят. Когда они стоят, или идут, или просто чего-то делают, их будто «ломает», они все время немного гнутся в разные стороны и движения какие-то кривые. Зубов мало. За наркотик они готовы на все — не только на секс, а могут вдруг упасть перед тобой на колени или начинают уродливо танцевать вокруг тебя, хватать за одежду, уговаривать. Это как в аду. Если пытаешься оторваться, громко орут, ругаются, кричат, что пытался на них напасть. И кстати, самая страшная русская девушка красивее самой красивой американки раз в сто, а может, в тысячу. Единственные симпатичные там — это иммигрантки, много еще симпатичных чернокожих девушек.
— Ну а развлечения какие-нибудь есть?
— Запомните: все в Америке — обман. Все, что говорят должностные лица, президент и прочие, — обман. Если говорят, что в Америке сорок телеканалов, это не просто обман, а обман в квадрате. В эфире можно поймать только три-четыре канала. Да и что это за каналы? Дрянь по сравнению с нашими. Идут какие-то разговоры, реклама. Фильмов почти нет. Новостей нет! Я мечтал посмотреть хоть какие-нибудь новости, но негде. Вернее, новости есть — в определенное время, не каждый час. Но что это за новости? В программе новостей диктор будет орать и рассказывать десять минут о том, как какой-нибудь игрок в решающем матче попал клюшкой по мячику, и вся Америка встает на уши! А потом за пять секунд скажет, что в Африке эпидемия, голод, люди на улицах мpyт и прочее, а президент встречался с кем-то… Что происходит в мире? Обо всем говорят невнятно и очень кратко, не сравнить с нашими передачами новостей. Поэтому американцы не знают, что в мире делается. Зато все следят, попал ли какой-то придурок клюшкой по мячу или все-таки не попал. А фильмы… Это просто смешно. Фильм по такому «телевидению» показывают раз в неделю. Его все ждут — как же, бесплатный фильм. Показывают в пятницу старый фильм, который в Киеве я уже смотрел лет десять назад, типа «Полицейский напрокат». Так он идет знаете сколько? Три часа! То есть фильм должен идти полтора часа, но он прерывается рекламой по десять-пятнадцать минут! Опупеешь! И вот все сидят и смотрят с девяти до двенадцати ночи бесплатный фильм! А как же сорок каналов? Да, они есть. Но платные. Примерно одна из пяти-десяти семей может купить себе один канал за сорок долларов. Ходят в гости друг к другу, чтобы посмотреть русский канал или взятый напрокат фильм. Как же, сосед взял новый фильм напрокат — событие! Пойдем посмотрим! Смех, да и только. Если бы не было грустно.
— Слушай, но если все так плохо, почему оттуда люди не возвращаются?
— Многие — так называемые «беженцы». Якобы их гнали, и они удрали. Они — бедняги. Самые несчастные люди. Продали свои квартиры и отдали русские, украинские, белорусские паспорта. Их не пустят обратно, да и ехать некуда. Деньги от проданных квартир сразу сгорают. Что им остается? Самих себя утешать. С радостью воспринимают, если что-нибудь плохое говорится про Россию, не так обидно здесь сидеть. После беженцев вторая категория — нелегалы. Это те, кто приехал в гости по фиктивным приглашениям, но остался подработать. Главная стопроцентная причина невозвращения нелегалов — невозможность заработать. Они ехали в Америку, думая заработать и вернуться домой с деньгами, чтобы купить машину или квартиру. А теперь не возвращаются, потому что стыдно смотреть в глаза соседям. Hе приезжать же из Америки нищим! Кстати, меня это тоже мучило, но я плюнул и вернулся нищим. Надеясь заработать, они остаются больше срока, указанного в визе. А это значит, обратно их не пустят. Так и живут в подвешенном состоянии: и заработать не могут, и вернуться без денег не могут.
— Они же сюда звонят, пишут, говорят, что в Америке хорошо.
— Это очень интересный момент. Тот, кто нашел хорошую работу, не говорит правду, потому что его сразу выгонят. Свободы слова там нет. У нас свободы слова бери не хочу. Тот, кто говорит в личной беседе, что в Америке хорошо, иногда думает, что это так, потому что давно не был у нас. Иногда убеждает сам себя. Но в ста процентах случаев, когда я начинал вызывать такого на спор и говорить: «Хорошо, давайте сравним, что здесь и что там…» — он через пять минут соглашался, что сидит в дерьме. И выхода нет. И что вся Америка — дерьмо и сплошной обман. Hи разу никто не смог мне доказать обратное. Многие звонят в Россию родственникам и поют, будто они в раю. Им стыдно просто признаться, что они дураки и попались на американскую удочку. А что пишут газеты о России и Украине? Что все воруют. Что голодный папа съел своих детей в Самаре. Когда я говорил, что это бред, бывшие русские отвечали: «Но вот же газета, в ней написано, значит, правда». Хотя через пять минут, забыв об этой теме, когда речь идет об их прошлой жизни, вспоминают: «Ой, y меня была такая квартира, пять комнат… А я работал главным инженером… А мы ездили отдыхать на юг все время… А y меня еще в России была иномарка, и гараж, и дача… А какие там были люди, какие подруги, какие соседи, я там себя чувствовала так здорово… А там никто не обманывал…»
— Но хоть что-то есть там хорошее?
— Я как-то зашел в гости к соседям по квартире — восемь комнат, восемь семей, одна кухня, один туалет, триста долларов в месяц. Они беженцы с Украины, старики. Можно сказать, жизнь у них кончилась. Сидят, плачут. Лампочка тусклая, двадцать пять ватт. Это даже хорошо, не видно, как тараканы ползают. Я сижу, думаю, как их утешить? Надо что-нибудь про Америку доброе сказать. Мол, не все здесь так плохо. Думал-думал и придумал. Вот, говорю, телефонная связь здесь хорошая! Она и правда очень качественная. Номер набирается за пять секунд тональным набором, связь с Интернетом хорошая. Но я похвалил своим соседям телефон и тут же вспомнил, как меня надули. Из телефонной компании прислали счет — двадцать долларов лишних, какие-то переговоры с Лос-Анджелесом. Я пошел ругаться в компанию — какой, говорю, Лос-Анджелес, блин? У меня там нет никого! Они извинились, говорят, в следующий месяц вам убытки компенсируем. А следующий месяц — бабах — на тридцать баксов надули! Мне объяснили потом, что это обычная практика. Телефонная компания — монополист, и y нее дорогие адвокаты. С ними судиться бесполезно, они что хочешь докажут.
— Как же ты оттуда сбежал?
— Чтобы уехать из Америки, мне пришлось связаться с жуликами. Мы хотели банк продинамить — взять кредит на мое имя и не отдать. Потом бы меня за это обратно в Америку не пустили. Напугали ежа голым задом! Hе больно надо. Но банк надуть не удалось, а жулики, чтоб от меня отвязаться, дали денег на обратный билет. И вот в феврале девяносто девятого я прилетел домой, в Киев. Ехал из аэропорта — кругом поля, березки, господи, так здорово! Дверь открыла сестра. Посмотрел я на нее и чуть не заплакал. «Ой, Галя, говорю, какая ты красивая! Ты, наверное, не меньше трех тысяч баксов в месяц стоишь». У американцев, понимаете ли, человек стоит ровно столько, сколько зарабатывает. Бомж, например, вообще ничего не стоит, и любой полицейский его может просто так убить. А женщина стоит столько, сколько зарабатывает мужчина, которому она принадлежит. Красивых женщин приобретают там состоятельные люди. Огляделся по сторонам — господи, какая у меня замечательная и крутая двухкомнатная квартира! Это же по-американски бешеные деньги! Поставил я на пол чемоданы, а из них как побегут тараканы! Настоящие, американские тараканы! Выбросили мы чемоданы на балкон — американский таракан, оказывается, может по нашему февральскому морозу около полуметра пробежать. Потом у него топливо кончается.
— Ну вот, приехали. Да, спасибо, повеселил ты меня, — сказал Козак, захлопывая дверь джипа.
Когда Хербст с Монафортом ехали в Белый дом, настроение у обоих было неплохое.
— Денег не дадут, но по загривку ласково пошлепают, — кряхтя, пробурчал Хербст, усаживаясь на заднее сиденье лимузина.
— Такое их ласковое пошлепывание иногда стоит дороже любых денег, — отозвался Монафорт. — Есть же чудаки, которые платят по триста тысяч за билет на ужин с президентом.
— По-моему, мы с тобой не из них, — хохотнул Хербст. — Ты ведь, старина, своего с этих простодушных украинцев не упустил?
— О, Киев, что это за город! Там — как в сказке про Золушку, ровно в полночь случается чудо. Все девушки, примерные дочери, студентки, порядочные сотрудницы офисов, молодые мамаши превращаются в проституток. Там абсолютно все мне давали. Я всех в штабе Янушевича перетрахал. Мой бог! А что они вытворяют в постели! За деньги готовы на все! В США, стране, испорченной феминизмом, девяносто девять процентов женщин даже представить себе не могут, что можно жить, как украинки, вечно зарабатывать передком… Я спал с двумя, с тремя, они ползали передо мной на коленях, показывали стриптиз, вылизывали друг дружку, причем это были не лесбиянки.
— Я не про то, я про твои заработки… — остановил Монафорта Хербст, предчувствуя интимные подробности.
— Мой клиент Янушевич не просто с радостью отдал мне деньги, но еще и готов был руки целовать, — самодовольно усмехнулся Монафорт.
Лимузин бодро ехал по Парк-драйв-авеню.
— Он правда не заметил, что его облапошили? — шлепнул себя по ляжке Хербст. — Тогда президент нас с тобой должен обязательно поощрить, как самых удачливых аферистов или юмористов.
— Приз за лучший политический блеф, — согласился Монафорт.
Возле Восточного крыльца их встречали Скотт Маклиллан и Аланта Тахой.
— Лиза тоже здесь? — поинтересовался Хербст.
— Госпожа госсекретарь ждет вас в Восточной гостиной, господа, — с сухой манерностью, присущей большинству цветных, сказала Аланта. — Госпожа госсекретарь хочет побеседовать с вами прежде, чем вас примет президент.
— Где та медведица гризли, которой я должен пожать лапу? — понизив голос, чтобы его слышал только Монафорт, прошептал Хербст.
Минуя двух морпехов в парадной форме, они вошли в здание. В Восточной гостиной их ждала Лиза Райс.
— Рада приветствовать вас, посол, и вас, господин Монафорт, — бесстрастно произнесла госсекретарь, подавая мужчинам руку. — Я хочу подвести некоторые итоги вашей плодотворной работы в Украине и сразу дать вам новые директивы.
— Это типа поглаживания по загривку? — поинтересовался Хербст.
— По загривкам будет гладить мистер президент, — парировала Лиза. — А я хочу вручить вам кое-какие инструкции, что разработали наши ребята…
— И девчата, — продолжал глумиться Хербст.
— И девчата, — без улыбки согласилась Райс. — Кстати, господин посол, вы больше не посол. Поздравляю вас с повышением за удачно проведенную операцию!
— И я поздравляю, — нашелся Монафорт.
— Место господина Хербста займет Джон Тейлор.
— Слава богу, я больше не поеду в эту страну! — выдохнул Хербст. — Но куда меня переводят?
— Об этом вам сообщит президент.
Николай прилетел с Янушевичем в Москву ранним рейсом. Слишком много надо было успеть сделать. Встречи в правительстве, в Кремле, в Газпроме. А Николаю хорошо — целый день свободный: ребят по точкам поставил и… махнул к Алле. Она была в редакции, строчила новый материал.
— Сегодня без цветов? — упрекнула с порога.
— Да, подружки скажут: все, мол, прогресс в отношениях закончился? — подколол ее Николай. — Будут тебе и цветы, и мороженое, и какава с чаем.
— Похоже, ты Папанова изображаешь! — улыбнулась Алла.
— Несколько лет тренировался, чтоб тебя развеселить! Алка! Пойдем, смотаемся куда-нибудь?! Может, к тебе?
— Ишь какой шустрый!
— Да… я такой…
— Если серьезно — нельзя. Сегодня в номер большое интервью делаю.
— А я бы тебе рассказал наши новости…
— О чем, например?
— А вот прямо в центре Киева было совершено нападение на прокурора Бориспольской межрайонной прокуратуры Киевской области Кузовкина. И в ходе следствия, Аллочка, выяснилось, что в нападении мог принимать участие сын президента Украины Юрия Владимировича Ищенко — Андрей, имя которого уже неоднократно фигурировало во всевозможных скандалах.
— Ага!
— Перепалка между прокурором и сыном президента завершилась тем, что Андрей Ищенко два раза ударил прокурора в лицо, а сопровождающий Андрея человек пальнул в прокурора из пистолета, прострелив ему бедро. После этого сын президента и его спутник сели в автомобиль и покинули место происшествия, оставив прокурора Кузовкина лежать на дороге возле автомашины.
— Ни фига себе! — присвистнула Алла. — Но я об этом писать не буду, потому что на тебя как на источник ссылаться не могу, а во-вторых, это желтизна, не мой профиль.
— Ну ты же главный писатель газеты про Украину. О чем тебе еще писать?
— Ну… О чем-нибудь историческом, интересном, или аналитика какая-нибудь. Знашь, как моя серия статей про голодомор пошла?
— Рад за тебя. А сейчас о чем пишешь?
— Про Мазепу… Актуальная тема.
— Это потому что в две тысячи девятом году трехсотлетие Полтавской битвы будет?
— Не только. Еще потому, что Янушевич твой предатель, с Ищенко подписал «Универсал национального единства», где отказался от темы русского языка и согласился на референдум по НАТО. Лишь бы премьером его Ищенко сделал! Ну вот, получил он наконец свое премьерство. Хорошо ему? Мазепа — твой Янушевич. И ты Мазепе служишь…
— Да видел я фильм про Мазепу и Петра. Нормальный Мазепа мужик был, а Петр — такой урод, что иначе с ним поступить было невозможно.
— А ты больше своих пропагандистских фильмов смотри!
— А твои фильмы не пропагандистские?
— А это легко понять. Оставь в покое все интерпретации, просто возьми факты. Кто такой Петр Первый? Человек, который победил самое могущественное государство Европы в тот момент. Под Карлом лежали Польша, Дания, часть Германии, его боялись Франция и Англия. А Петр его победил. Кроме того, Петр создал целую империю. Факт. А теперь возьми Мазепу. Конченый неудачник во всем. Всем везде проиграл, предан анафеме церковью как клятвопреступник и сдох под забором в Бендерах. Ну и на чьей ты стороне? На стороне победителя или неудачника? Если на стороне неудачника, значит, сам неудачник!
— Никогда, слышишь, никогда мне не говори таких слов! — Козак встал из-за стола.
Алла и сама поняла, что ляпнула лишнее, и бросилась к нему на грудь с ласками и утешением.
— Прости, слышишь, любимый, прости…
Минут через пять они уже мирно пили кофе, Алла припудривала раскрасневшееся лицо.
— Вообще, они сначала дружили…
— Кто? — не понял Николай.
— Мазепа с Петром.
— Ну да, я знаю.
— А вот и не знаешь! Я такие материалы раскопала… Даже письма читала, Мазепиной рукой написанные, в архивах в Петербурге.
— Ну расскажи, интересно.
— Чтобы понять душу Петра, надо учесть время, в которое он жил. В период перехода от феодализма к капитализму стали враждовать два мировоззрения. Средневековье подчинялось закону рода и происхождения. Рожденный графом или князем получал свое место в обществе благодаря наследному статусу. А человек новый, капиталистический, чтобы добиться чего-то, должен был стать селфмэйдменом, то есть сделать себя сам. Только то, что завоевано трудом, ценится высоко, только то, что взято усилием и собственной жизнью, — настоящее. Настоящая свобода не у аристократа, родившегося свободным, а у раба, который освободился. Не будем сейчас спорить, насколько это верно, важно, что Петр получил власть в борьбе с династическими группировками, а не естественным образом, и он, очевидно, был склонен придерживаться новых взглядов.
Козак кивнул. Он слушал внимательно и любовался Аллой.
— Кроме того, новое время породило логику провинциализма. Человек, родившийся в столице, в центре некой культуры, подобен старому аристократу, он естественным образом получает все готовое. Рожденный на окраине находится в эксцентричном положении. Он чувствует, что принадлежит к некой культуре, но ее центр находится где-то вовне, и ему надо до него дойти, «покорить», «завоевать столицу». Этот феномен известен не только по корсиканцу Наполеону, сейчас московская, например, элита, — не «коренные москвичи», они видят в москвичах сонных мух. Одним словом, гении рождаются в провинциях, а умирают в столицах. Важно еще и вот что: живущий в провинции постоянно сталкивается с чужим, с иной культурой, он находится в экстремальной ситуации, когда вынужден постоянно балансировать на грани своего и чужого, вынужден упорно защищать свое. Тот, кто в центре, живет под защитой окраин и с чужим не имеет дела. Более того, он даже толком не умеет отделять свое от чужого, не имеет представления о чужом, часто путает свое и чужое, и главное, часто соблазняется чужим, как чем-то далеким, интересным, экзотичным. Поэтому для провинциала «столичные фрукты» не только сонные мухи, но и предатели, которые вместо защиты своего и его развития постоянно увлекаются чужим, предают свои провинции. Все экстремисты вырастают из провинциалов…
Николай вспомнил, что все это уже слышел. Не в таких, конечно, терминах, но очень похоже. Генерал Колея объяснял, почему Жириновский — главный русский националист.
Алла между тем продолжала…
— Маргинальное происхождение обладает и еще одним преимуществом. Тот, кто находится на краю культуры или даже одной ногой стоит в одной культуре, а другой ногой в другой, имеет возможность посмотреть на свою культуру со стороны, имеет точку опоры вовне, позволяющую переворачивать свою культуру, модернизировать ее. Безусловно, не все, живущие на границе, так жестко цепляются за свое. Много тех, кто в этой экстремальной ситуации, наоборот, соскальзывает в другую сторону, присягает чужой культуре. Это бывает особенно часто, когда чуждая цивилизации демонстрирует успехи на фоне упадка своей. Пограничье часто переходит в другую цивилизацию и становится окраиной чужой культуры, хотя недавно она была окраиной родной культуры. И там тоже возникают рьяные патриоты, но уже чужой культуры, потому что факт предательства требует внутреннего самооправдания, постоянных доказательств, что тот, кого ты предал, был достоин этого, а тот, кому ты присягнул, требует действенного подтверждения предательства.
Коля опять вспомнил разговор с учителем. Ведь он говорил, что Украина — пример экстремальной ситуации, и даже случай рассказывал из афганской практики. Надо же! И Алла про то же говорит!
— Таким пограничьем в те века, да и сейчас, была Украина. Украинская проблема стояла перед Петром. Украина как государство тогда не существовала. Слово «украинец» было фактически не распространено, и даже когда употреблялось, означало не национальную принадлежность, а географическую, как, например, «поморец», «сибиряк», «уралец». Во время русско-польских войн семнадцатого века «украинская элита» умудрилась три раза продать свою страну трем соседним государствам. По Андрусевскому перемирию территория Малой Руси была разделена между Московским царством и Речью Посполитой, однако гетманские измены, нарушавшие суверенные права Москвы, переходы казаков на польскую сторону продолжались на протяжении всего семнадцатого — начала восемнадцатого века. Постоянное метание между разными государствами и цивилизациями отразилось на характере украинской элиты: постоянные раздоры, недоверие к себе и другим, предательство союзников.
— У нас поговорка есть: «Где два хохла — там три гетмана», — вставил Николай.
— Вот-вот, — подтвердила Алла. — Иван Мазепа бывал и при русском дворе, и при польском. Душой и воспитанием он был с поляками, но поляки считали его человеком второго сорта и били ему морду, Мазепа ведь был русским. Его знакомство с Петром Первым стало настоящей находкой. Он увидел в увлеченном Европой Петре своего единомышленника и с радостью присягнул ему, целовал крест. Мазепа опирался на Петра и в своей борьбе с казачьими атаманами, поклонниками старины и православия. Те по старинке «стучали» на него в Москву и обвиняли в русофобии, Петр с чистой душой сдавал их Мазепе, а тот расправлялся с противниками европеизации. Сам Петр тоже мыслил в маргинальной логике. Однако он был царь и не рассматривал Россию как иную цивилизацию в сравнении с Европой, как делал Мазепа. Для Петра Россия, а не Украина была своего рода граница Европы. Петр, как классический «провинциал», решил «покорить столицу», то есть Европу.
— То есть Мазепа и Петр подружились и видели друг в друге единомышленников на почве западничества? — переспросил Николай.
— Ну конечно! — Алла обрадовалась, что Николай следит за ее мыслью. — Но каким разным было это западничество! Мы уже почти двести лет делим нашу интеллигенцию на «западников» и «славянофилов», но не подозреваем, что есть два принципиально разных вида западников: одни одержимы комплексом неполноценности и готовы служить Западу, другие хотят рулить самим Западом как центром мира. Оттого и разная судьба постигла Петра и Мазепу. Казалось, расчет Мазепы был точен, он нашел четвертую силу вместо прежних Польши, России, Турции, а именно — Швецию. Самую могущественную страну той эпохи. Передовую в техническом, военном, научном отношении. Карл покорил половину Европы, и его армия превосходила российскую по всем параметрам, это доказало и русское поражение под Нарвой. Карл покорил Данию и Польшу, саксонский король, союзник Петра, тайно подписал с Карлом мирный договор. От того, на чью сторону встанет Мазепа, зависел дальнейший расклад сил. И Мазепа по старой гетманской привычке предал Петра, взяв «жевто-блакитный» шведский флаг. Кстати, никакой независимости для Украины он у Карла не просил за предательство, наоборот, должен был перевести страну под власть Польской короны.
Николай поморщился, но Алла уже не замечала его реакции и увлеченно рассказывала дальше.
— Это была катастрофа. Под Полтавой его могло спасти только чудо, но… Он победил. А Карл, кстати, презирал Мазепу. Когда увидел, что из десяти тысяч приведенных Мазепой казаков половина разбежалась из лагеря, Карл дал команду не пускать их в битву — не надеялся на них. Все они так и оставались в лагере до самого поражения. А потом бежали вместе с Карлом и Мазепой. А Петр проявил и личное мужество. Был в центре ожесточенного боя. На нем была прострелена шляпа, другая пуля попала в пуговицу на его седле, третья — ударила в грудь, но наткнулась на нательный крест.
— Неужто русских было в два раза больше, чем шведов? И людей, и пушек.
— Не в два раза. Русских было всего пятьдесят тысяч, шведов — сорок тысяч. В битве участовали тысяч по двадцать с каждой стороны. Скажешь, русские трупами шведов завалили? А почему шведов погибло десять тысяч, а русских — две тысячи? А почему в предшествующей битве у Лесной русских было меньше, но они победили? Почему Меншиков возле Переволочны потом несколькими тысячами взял в плен сразу шестнадцать тысяч?
— Все-все, сдаюсь, — рассмеялся Николай. — Видно, очень ты подкована в этом вопросе…
— То-то! — торжествовала Алла. — Мазепа бежал и кончил так же, как многие гетманы до него, стал символом позора и предательства. А Петр победил не кого-нибудь, а саму Европу в ее тогдашнем наивысшем проявлении, как позже мы победили высшее проявление Европы — Наполеона, высшее проявление и покорителя Европы — Гитлера. — Алла перевела дух. — Нельзя видеть в Петре жалкого подражателя и марионетку Запада, какого-нибудь Саакашвили или Ищенко тех времен. Уже то, что Петр не пошел за влиятельнейшим католичеством, а выбрал для подражания протестантские страны, говорит о многом. Если для западников счастье быть последними в Европе, то проект Петра состоял в том, чтобы стать в Европе первым. Россия должна была не просто победить Запад, а стать центром западного мира и центром Европы вообще! У Петра речь шла о том, чтобы победить Запад его же оружием: науками, духом, идеями, просвещением. Так, оказывается, наше «западничество» вытекает из нашего «славянофильства»! Именно поэтому Петр начинает перекачку мозгов, делает ставку на флот, как на основу тогдашнего могущества. Интересен и такой факт: мы употребляем слова «Европа» и «Азия», не задумываясь, откуда они взялись и на каком основании те или иные территории отнесены туда или сюда и кто это сделал. А сделал это, то есть провел границу Европы по Уралу, картограф Страленберг по подсказке «птенца гнезда Петрова» Татищева! И теперь, согласно всем картам, Санкт-Петербург оказывается как раз самым центром, столицей Европы! О духовном лидерстве в Европе, а «не токмо» о географическом, мечтает еще один «петровец» — Михайло Ломоносов. Он говорит о «собственных Платонах и быстрых разумом Невтонах», которые вот-вот появятся в России и сделают ее духовной и научной империей мира.
— Эх, интересно с тобой, но ехать надо, — вздохнул Николай. А про себя подумал: «В следующий раз все-таки с цветами надо идти. Другим бы делом занялись, чем историю повторять!»
Новый посол США в Украине Джон Тейлор был совсем не такой умный парень, как Хербст. Он не оканчивал элитных дипломатических академий, имел диплом военной академии в Вест-Пойнте. Служил в Германии и во Вьетнаме, потом болтался по разным странам в качестве «распределителя гуманитарной помощи». Предполагалось, что Хербст уже сделал главное дело, он посадил в Украине марионеточный режим. Теперь ничего выдумывать не надо, нужно просто отдавать приказы. А это бывший военный Тейлор умел. Он умел «заставить себя уважать».
В то же время Тейлору не давали покоя лавры Хербста, ушедшего на повышение «делателя президентов». Тейлору хотелось тоже самому найти кого-нибудь перспективного, раскрутить и сделать президентом. Привести его на смену Ищенко, который все больше напоминал отыгранную карту. Поэтому Ищенко он презирал с самого начала, тем более что тот позволил себе проявить неуважение.
Но сейчас происходило неладное. Он уже полчаса ждал опаздывающего на встречу президента Ищенко. Такого раньше не бывало. Или Ищенко забыл, кому он обязан приходом к власти?
Наконец секретарь доложил, что президент в приемной.
— Пусть посидит часок для воспитания, — сказал секретарю Тейлор. — Сообщите ему, что из-за его опоздания послу пришлось менять график.
Ровно через час Тейлор впустил Ищенко в кабинет.
— Я очень извиняюсь, господин посол, что так получилось, это больше не повторится. Эта Тимоченко! Она меня задержала. Дамочка ведет свою игру, вы же знаете, я убил целый день на переговоры с ней…
— Меня мало интересуют причины вашего опоздания, — строго прервал суетливого президента Тейлор. — Садитесь! — Тейлор сел в свое рабочее кожаное кресло под большим американским гербом на стене. — У меня на повестке дня два вопроса.
— Слухаю! — по привычке на украинском ответил Ищенко.
— Вы не на трибуне и не на экране, можете говорить по-русски.
— А вы украинскую мову еще не выучили?
— Что? — приподнялся Тейлор.
— Я не в том смысле, который вы подумали, господин посол, — заизвинялся Ищенко. — Я имею в виду… Может, вам показалось бы любопытным. Вы же знаете русский, заодно выучите и еще один язык.
— Русский я знаю, потому что это один из самых распространенных в мире языков. А украинский мне не нужен. Я здесь жить не собираюсь. Давайте перейдем от пустяков к делу. Наши социологи зафиксировали странное явление — рост антиамериканских настроений в вашей стране. Так, во время «оранжевой» революции больше пятидесяти процентов граждан Украины считали Америку уважаемой дружественной страной, еще двадцать процентов относились нейтрально и только десять процентов населения относились к США враждебно. Остальные затруднялись с ответом. Что мы имеем через полтора года? Только двадцать пять процентов относятся к нам позитивно, пятнадцать процентов — нейтрально, двадцать процентов — негативно, и остальные в раздумьях. Итого двухкратное падение по позитивности и двухкратный рост по негативу. Мы отдаем себе отчет, что в целом мире авторитет США снижается. Виной тому наши военные кампании в Афганистане, Ираке, влияние России, Китая, латиноамериканских левых, арабов. Но такими темпами мы не падаем ни в одной стране. И это при том, что ежегодно мы вкачиваем в пропаганду нашего образа жизни в вашей стране около ста миллионов долларов! Все эти гранты, поездки ваших депутатов, журналистов, молодых студентов недешево нам обходятся. Но каков результат? Что мне скажут в Вашингтоне?
— Я, к сожалению, не готов ответить на вопрос о причинах такого падения… э… Я не готовился… Давайте я проанализирую ситуацию с нашими и вашими социологами… Э… даже не знаю, что сказать… Может быть, сало?
— Какое сало?
— Американское. Его реклама заполонила все телеканалы, газеты, журналы, дорожные щиты.
— Ну так что?
— Понимаете, сало — национальный продукт на Украине, словосочетание «американское сало» оскорбляет украинцев.
— А вы оскорбляете мой разум, господин Ищенко, когда говорите такую чушь! — Тейлор сломал нож для разрезания бумаг, который вертел в руках во время разговора.
— Простите, я не хотел обидеть, — суетился президент. — Если американские компании продают у нас свои продукты питания, это большое счастье для Украины, мы открыли вам все рынки. Вы же знаете, как мы стремимся в ВТО. На любых условиях! Пожалуйста! Но реклама слишком назойлива.
— Хватит! Все это отговорки, чтобы ничего не делать! Господин Ищенко, — Тейлор подчеркнуто ни разу не назвал его президентом. — Мы видим, что в России с каждым годом усиливаются антиамериканские настроения. Это политика нынешних российских властей. Но их влияние идет и на территорию Украины. Свободно продаются русские газеты, журналы, книги, в кинотеатрах показывают русские фильмы. Везде русское радио, люди свободно смотрят русские телеканалы. Вот кому вы открыли все рынки!
— Но мы делаем все, что можем. Люди вообще перестанут читать, если запретить газеты и книги на русском. На украинском их почти никто не читает! К сожалению, это так. Нам надо ждать целое поколение, пока вырастут дети, которые сейчас учат в школе только украинский язык.
— Пусть лучше вообще ничего не читают и не смотрят! Давайте с вами договоримся: через месяц вы принесете мне детальный план по вашим действиям, точнее, противодействиям русскому влиянию на Украине.
— В кого же превратятся украинцы, если перестанут читать, господин посол? — Ищенко надоело унижаться. — Ваша позиция напоминает позицию гауляйтера Украины Розенберга, который отчитал своих военных за то, что они повесили на украинском языке указатели на железнодорожных путях «Обережно!». Розенберг сказал, что если какие-то украинцы погибнут под поездом, ничего страшного. Мы не можем изолировать весь народ!
— Вы ли это, господин Ищенко? Похоже, диоксин проник вам глубоко в мозг!
— Вы лучше меня знаете, никакого диоксина не было. Зато я теперь на всю жизнь остался с таким лицом.
— Вы хотели быть президентом, для этого шли на жертвы. И это еще не все жертвы. У меня есть второй вопрос, а мы и так уже потеряли много времени в пререканиях… Кто этот Степан Бордюжа, который появился на Западной Украине?
— Какой-то мелкий депутат, я не знаю. А что он?
— Очень интересный парень. Настоящий националист, в отличие от вас.
Тейлор был назначен послом впервые в жизни, он очень хотел проявить себя на новом поприще. Ему казалось, он нашел перспективного парня, чтобы улучшить результат Хербста, приведя его к власти.
— Он очень смело критикует русских, — продолжал Тейлор. — Он мне напоминает Саакашвили в его лучшие минуты, боевой парень. Возможно, его надо будет выводить на первые роли, нам нужна свежая кровь. Вы, те, кто делал «оранжевую» революцию, серьезно дискредитировали себя. Вы — отыгранная карта! Что вы заерзали? А чего вы ожидали? Вы сделаете свое дело и уедете в Америку, мы выполним свои обещания, вас там ждет огромный дом во Флориде с теплым бассейном и хороший счет в банке, вам не о чем беспокоиться, господин Ищенко. Но на ваше место должны встать другие! Поэтому готовьте замену, начинайте раскручивать этого парня, слышите? И не вздумайте обмануть меня! Не вздумайте расправиться с ним, как с конкурентом. Я лично буду следить, чтобы он появлялся на всех телеканалах. — Тейлор встал, давая понять, что аудиенция окончена.
— Я предлагаю рассмотреть возможность, — внезапно заявил Ищенко, — посылки двух батальонов украинской армии в «горячие точки», где находятся морские пехотинцы США и силы быстрого реагирования стран НАТО. Этот шаг Украины можно рассматривать как аванс за будущее членство в альянсе, а юридически оформить присутствие войск Украины в регионах, где ведут боевые действия части вооруженных сил США, как участие в рамках программы «Сотрудничество с НАТО»…
— Я доложу о вашем предложении, — строго произнес Тейлор.
Повлонский пообещал свести Дружинина кое с кем из МИДа и посольства России на Украине, но Дружинин не ожидал, что его примет сам посол Виктор Черноморов.
— Только я не уверен, что именно это тебе надо и что это тебе поможет, — предупредил Повлонский.
— Но делать-то что-то надо! — едва не в истерике забился Евгений.
— Я тебя понимаю, старичок, — по-приятельски сочувственно сказал Повлонский. — Что от меня требуется, сделаю, с людьми сведу, но за последствия не отвечаю.
Повлонский не обманул. В полдесятого Дружинин подрулил к российскому посольству и, потолкавшись в вестибюле, уже через четверть часа получил пропуск и, минуя охрану, прошел к лифтам.
Третий этаж. Тенькнул звоночек лифта. С любезной улыбкой Дружинин пропустил совершенно юную секретаршу с прозрачной папкой в руках.
«Наверное, чья-то дочка-студентка в МИД пристроена, — глядя на ножки и на пряменькую спинку девочки, подумал Дружинин. — Пристроил папа на тепленькое местечко. А я вот, наверное, плохой отец. Васька в пансионате для депрессивных, но не в Швейцарии, а в Москве, большего я себе позволить не могу…»
Так в невеселых мыслях по ковровой дорожке Дружинин доковылял до применой посла.
— Я Дружинин, от Повлонского, — представился Евгений, протягивая визитную карточку.
— Присаживайтесь, Глеб говорил, — принимая визитку, дежурно отозвался помощник посла. — Вам чай или кофе?
— Минералку, если можно.
— Сейчас к нам еще один господин подтянется, — сообщил помощник Черноморова. — Ему тоже будет интересно послушать ваш рассказ.
Дружинина если откровенно на фиг не послали, то это только благодаря принятой в МИДе практике вежливого обращения. Его сперва внимательно выслушали, особенно в тех местах, где про изнасилование секретарши Галки Махновской. Потом мягко послали.
— Почему сразу мне не позвонили? А, ну да… Дак вы в милицию — что? Нет? — сразу спросил Виктор Степанович Черноморов. Как всегда, от возмущения его мысли бежали быстрее слов. — Надо было сразу! А не заявлять потом уже, когда всё уже!
— Пытался справиться своими силами, выходил на местную власть…
— Ага! На власть выходил! — в сердцах махнул рукой Черноморов. — Вы всегда выходите, а потом зайти не знаете как!
Смысл этого упрека Дружинин понял с трудом.
— Куда теперь я вам? — продолжал возмущаться Черноморов, будто это Дружинин изнасиловал и убил свою секретаршу и сжег собственную стройку. — Вот, нашелся! Еще один!
«А кто, интересно, здесь был до меня?» — подумал Дружинин, но потом понял, что эта такая манера выражаться.
— Кому это все нужно теперь уже? — не унимался бывший российский премьер-министр, а ныне посол. — Вы потеряли время! А время ушло, значит, не придет! Уголовное дело сейчас завести! Умный какой нашелся! Это мне кому сейчас звонить? Ищенко министров меняет чаще, чем Борис Николаевич наш менял. Там уже с тех пор, как убили, уже Мамай прошел!
— Но документы-то остались, и стройка наша тоже, — робко возразил Дружинин.
— Остались! Что осталось, то не нам решать, — Черноморов строго посмотрел на Дружинина. — И не вам, между прочим! Люди разберутся, кому и сколько и зачем! Давайте свои документы, посмотрю, куда… Если еще раз, то сразу, понял? Сразу мне звонить! Чтоб последствия не наступили, а то, не дай бог, случись чего, и никого нет! Критиковать вы все мастера! А когда дело делать — днем с огнем! И номер мне в приемной оставь, чтоб был под рукой, сейчас ведь не те времена, чтоб без телефона, как раньше! Ну, давай! Всё! Разберусь, я сказал!
Когда они вышли из кабинета, помощник посла придержал Дружинина за локоток.
— Наша история современных отношений с Украиной говорит в пользу пассивного наблюдения. Путин сюда ездил, и что? Так что невмешательство — лучшая позиция. Что бы мы ни предпринимали, Евгений Васильевич, — для уверенности подглядев в визитку Дружинина, продолжал помощник посла, — хохлы назло нам, москалям, все равно наоборот сделают.
А потом Сипитный позвонил.
— Женя, пришли ответы на наши судебные запросы из Канады. Все документы по американскому салу оформлены на офшорные фирмы, а учредители этих фирм тоже офшорки-однодневки. Все теряется в тумане, даже в суд подавать не на кого. Сволочь все-таки Павло Ксендзюк. Настоящая сволочь. Братков-афганцев кинул. Доведется встретить — пристрелю собаку.
— Да, Павло Ксендзюку лучше мне больше не попадаться.
Пятница — любимый день. В пятницу можно не завтракать, потому как в гостеприимном доме генерала Колеи обязательно чаем с наивкуснейшими пирожками накормят. Поэтому по пятницам после обычной получасовой пробежки Николай ограничивал себя стаканом апельсинового сока, как его Алла научила.
— Обстановка требует нашего с тобой более тесного контакта, — пояснил генерал. — События бурно развиваются.
Николай понимал. Он хоть и из простых, но парень сообразительный, за то генерал его и держал, наверное.
— Ты, Коля, парень неглупый, должен понимать: электорат хоть и тупое стадо, но не до такой степени, — наливая боржоми в стаканы со льдом, сказал Колея. — И даже инерционное замедленное сознание масс за год не может не заметить, что твой шеф ради денег готов предать любые, даже так называемые базовые идеалы, на которых растил и лелеял свой былой рейтинг.
— Вы о статусе русского языка? — спросил Николай.
— И это тоже, — отпивая боржоми, кивнул генерал. — Беспринципность налицо, Янушевич неизбежно потеряет остатки былого рейтинга, и очень скоро.
— С кем я останусь? — улыбнулся Николай.
— Не пропадешь, — ласковым баском по-отечески приободрил генерал. — Ты всегда правильный выбор сделаешь.
— Не как Янушевич?
— Янушевич твой слишком откровенно повелся на американцев, — резко развернулся генерал. — И тем разочаровал почти всех, кто за него голосовал. Так что грядут следующие выборы, и он не пройдет.
— Думаете, будут еще выборы? — спросил Николай.
— Ищенко эту Раду распустит, как Ельцин распустил Верховный Совет с Хасбулатовым.
— Ну, мы не Россия, — возразил Николай.
— Россия — не Россия, а Ищенко ведет Украину в НАТО, а это половине страны не нравится, а значит, будет и раскол Рады.
— Понятно, — кивнул Николай.
— То-то и оно, — покачал головой генерал, — Янушевича твоего потом выкинут как отработанный масляный фильтр, как гандон использованный. Он им нужен был как видимость оппозиции, чтобы на контрасте с ним Ищенко в президенты провести.
— Мне бы хоть долю вашей способности к провидению, — искренне восхитился Николай.
— Не грусти, подполковник, будешь и ты генералом, — улыбнулся Колея и похлопал Николая по плечу. — Работай честно и начальство не предавай — вот секрет долголетия и мудрости. Подумай сам: теперь Ищенко понимает, что в случае новых выборов в Раду Янушевич не наберет даже тех процентов, что имел на прошлых выборах. А Ищенко свои на западе Украины всегда возьмет! Поэтому выборы выгодны ему, а не Янушевичу. Янушевич это понимает и будет дальше под Ищенко прогибаться, пока не растеряет остаки своего электората. А потом все равно роспуск Рады, и теперь уже премьером Янушевич не станет никогда. Надули его!
Через несколько дней, утром, когда Козак брился в ванной, через открытую дверь из гостиной прокричал ведущий по телевизору:
«Політична криза на Україні досягла піку. Президент Юрий Ищенко видав указ про розпуск Верховної ради і призначення дострокових виборів на 27 травня 2007 року. Більшість в парламенті, що підтримує уряд Віктора Янушевича, відмовилася підкорятися і у відповідь видало закони про блокування фінансування нових виборів і розформування нинішнього складу Центрвиборчкому».
— Мля, генерал просто гений и пророк, — кричал Николай, смывая с лица остатки пенки для бритья, — он все предвидел!
В офисе шефа царили кутерьма и уныние, от которых веяло безысходностью, как с картины Кукрыниксов «Последние часы в бункере».
— Шеф велел тебе связаться с Тейлором насчет того, чтобы срочно приехал Монафорт, — сказала Николаю секретарь Валентина, как только Козак прибыл на работу.
За связь с посольством отвечал Николай, потому как по оперативным правилам звонить по таким делам и таким абонентам можно было только с закрытых от прослушивания линий, а это как раз и входило в сферу работы Козака.
— Что еще он передавал? — поинтересовался Козак. — Насчет того, чтобы ему новое место работы где-нибудь дворником или экспедитором, не просил?
Валентина не ответила.
— Да, на все двести процентов напророчил генерал Колея, — хмыкнул Николай. — Теперь его выкинут, как презерватив, а что же я? Я не хочу как презерватив!
Уже через полчаса Николай был в посольстве. Решил поехать сам, отдать письмо с просьбой о Монафорте помощнику посла в собственные руки.
Секретарь Тейлора сказал, что с группой «за янушевичей» будут заниматься в голубом холле. Николай уже потом смекнул, что здесь всякой твари по паре: и ищенские, и янушевические, и даже, страшно подумать, тимачукчи. Но американцы разномастным пиарщикам смешиваться не давали, со всеми работали покуда раздельно.
Снимая в холле плащ, Николай вдруг заметил валяющийся на полу именной бейджик. Он поднял его. С бейджика на Козака глядела рыжая морда в очках, над которой латиницей было написано: Nikolaenko Y.J. (Ischenko group p.r. manager).
Сработала оперативная выучка: машинально навесил Николай себе на пиджак этот чертов бейджик и поперся вверх по лестнице.
— Ви ест мистер Ни-ко-ла-ен-коу? — мельком поглядев на бейджик, спросила очкастая сволочь, взявшаяся прям как из давешного рассказа водителя.
Николай молча кивнул.
«Сволочь» что-то чирикнула в своем списке и показала Козаку на дверь. Он вошел.
— Главное, развести этих, из группы Янушевича, — через синхронного переводчика вещал какой-то бородатый спец. — Вы уговариваете их создать блок против Тимаченко, и за те преференции, что получают, они должны будут отказаться от некоторых иллюзий.
Николай встал возле двери и огляделся. В зале было много знакомых ему лиц. Вон и Пол Монафорт сидит. Ухмыляется, хотя ему совсем не здесь надлежало быть. А за ним Анна-Лиза очками шустренько сверкает.
— Они должны отказаться от императива второго государственного языка, а это будет необратимый отказ. И после «развода» им уже не удастся вновь схватиться за популярный лозунг, — продолжал бородач. — Так что сплачивание против блока Тимоченко — это наш тактический ход, цель которого аннулирование и эвапорация политического влияния партии Янушевича…
Николай не понял слова «эвапорация», но синхронщик перевел именно так. Однако по смыслу все было ясно: Янушевича выставляли здесь лохом и козлом… В какой-то момент Николай заметил на себе удивленный взгляд Монафорта. Тот что-то спросил у своей помощницы, кивнув в сторону Козака.
— Пора аннулироваться и э-ва-по-ри-ровать, — усмехнулся Николай и, не дожидаясь, покуда его окончательно разоблачат, выскользнул за дверь и сбежал по лестнице вниз.
— Those Ukrane idiots are even worther, then any iran-iraque bustards[59], — услышал Николай из соседней кабинки, покуда писал в белоснежный посольский писсуар.
— Yeah, gready stupid idiots[60], — послышалось из другой кабинки.
Алла никогда не представляла, что окажется в этом странном месте — в подвалах Государственного архива Российской Федерации. Теоретически она могла такое предположить. И когда писала письмо начальнику архива, даже мелькнула у нее шальная мысль: «А вдруг разрешат?» Мелькнула и исчезла.
«Не пускают туда простых людей, тем более по такому спорному вопросу, как голодомор».
Алла уже приготовилась к бюрократической отписке и даже забыла о том, что писала запрос, как неожиданно (правда, через два месяца) ей пришло письмо с разрешением.
И вот она идет по серому коридору вдоль бесконечного ряда алюминиевых полок с несметным количеством папок. Ее сопровождает чудная бабушка системы «божий одуванчик» — Кира Моисеевна Ветус, бессменная уже сорок лет хранительница этой части архива.
— Все тебе покажу и расскажу, голубушка, — ворковала бабуся. — У нас тут порядок, бумажечка к бумажечке, случись чего, все найдем и расскажем, что и как было… Письмо ваше я прочитала внимательно, документы подготовила, вы уж, пожалуйста, поаккуратнее.
— Я, Кира Моисеевна, очень аккуратная, — успокаивала Алла.
— А то недавно, лет пятнадцать назад, в перестройку, был тут один, с виду интеллегентный человек, а так пальцами все захватал… Чем только мажут эти пальцы? — всплеснула руками хранительница. — У нас ведь не просто бумаги, а документы, которых касались, знаете, какие люди?
— ?
— Вот ты, голубушка, думаешь, полка, а это сам товарищ Микоян собирал разные материалы для себя, личный архив…
— Потрясающе! — подыграла Алла.
— А то! Или вот, пойдем сюда, милая. Это — дипломатическая переписка самого Молотова!
— Не может быть! — ахала Алла.
— У нас и не такое бывает, — вздернула нос кверху Кира Моисеевна. — У нас даже… а вот мы и пришли, — не закончила мысль бабушка, — вот он, ваш голодомор… Вся переписка, листок к листу. Будете брать по одной папочке. Отработали, и сразу на место. Стол справа.
Кира Моисеевна взяла крайнюю папку и понесла к столу. Алла последовала за ней. Справа к углу папки был приклеен кармашек с листочком. В этом листочке Кира Моисеевна попросила Аллу расписаться.
— А вот эти росписи, Кира Моисеевна, тех людей, что до меня эти докмументы читали?
— А как же! Все, кто читал, нам известны!
На бланке было не более двух десятков фамилий.
— А вот эти иностранные, кто они? — спросила Алла.
— А, это господин Мерль из Германии, известный специалист по этому вопросу.
— А украинские историки у вас тут бывали?
— Нет, давно никто не бывал…
— Как же они там пишут о голодоморе, если никто не изучал документы?
— А это вы, молодые, сами у них спросите, — пожала руками старушка. — Документ, он основа всего, всему начало в истории, ее альфа и омега! Думаете, когда про сталинские репрессии писали на весь мир, много ли тут людей побывало и документы смотрело? Ни один из тех писателей! А везде в журнальных статьях десять миллионов расстреляно, двадцать миллионов сидело, а потом и тридцать, и пятьдесят, кто больше! Помню, был такой автор Антонов-Осеенко, много про репрессии писал. Читаю: «после войны в сталинских лагерях сидели шестнадцать миллионов человек». Дай, думаю, посмотрю. Пошла, нашла документик. А на этом корешке подписи Антонова-Осеенко нету. То есть документ он не читал. Стала смотреть подробный отчет: сколько каких пайков заключенным полагалось. И надо же, наш Антонов-Осеенко ведь совсем чуть-чуть ошибся! Действительно, есть и цифра один, и цифра шесть, только запятая между ними!
— Неужели?
— Представь себе, голубушка!
— Неужели так мало сидело?
— Сколько сидело, все тут записаны, попробуй какой-нибудь учетчик что-то не напиши — его бы самого сразу посадили!
— Просто после войны ведь и дезертиры, и мародеры, и уголовники сидели, и всего один миллион шестьсот тысяч. Да в Америке сидит больше трех миллионов, а ведь население СССР и США сопоставимо. И почему-то никто не пишет про американский ГУЛАГ?! — вознегодовала Алла.
— А вот ты и напиши, дочка, все напиши, голубушка. А то мы скоро помрем, и никто правду не узнает, пока сам не покопается в бумагах. А молодым разве здесь интересно?
Алла провела в архиве полдня. Описать ощущение, которое возникает от прикосновения к старым пожелтевшим документам, невозможно. Особенно когда как молния тебя пронзает истина, отвергающая миф, что до этого жил в тебе.
Вот, например, письмо Сталину секретаря ЦК Компартии Украины Косиора от 26 апреля 1932 года. Всего несколько коротких строк. Косиор писал: «У нас есть отдельные случаи и даже отдельные села голодающие, однако это только результат местного головотяпства, перегибов, особенно в отношении колхозов. Всякие разговоры о «голоде» на Украине нужно категорически отбросить». Коротко и ясно. Ясно, как именно информировали «украинские товарищи» свое руководство в Москве. Поляк Косиор, ненавидящий несознательное крестьянство, привыкший рубить шашкой, расстреливать малоросское быдло, не понимающее сути «мировой революции», так же круто взялся за коллективизацию. А когда понял, что наломал дров, втирал очки до последнего. Объяснял, что имеют место «отдельные недостатки»…
Дальше шла серия документов о том, как все-таки высшее руководство узнало о творящихся безобразиях и об их объеме. А потом — обширная подборка документов о том, как приходилось доставать зерно для помощи голодающим. Если организовывать голодомор, то лучше всего не пускать эшелоны с зерном, перекрыть поток продовольствия, и дело с концом. Но тут вытаскивали зерно из-под земли и везли в Украину! В 1933 году Украина получила 501 тысячу тонн зерна в виде ссуд, что было в семь с половиной раз больше, чем в 1932 году (65 тысяч 600 тонн). Российские регионы без Казахстана соответственно получили 990 тысяч тонн, всего лишь в полтора раза больше, чем в 1932 году (650 тысяч тонн). То есть помогали прежде всего Украине! Много ли получила Украина в 1933 году продовольственных и семенных ссуд из Центра? Почти столько же, сколько в 1922 году вся Советская Россия от всех международных организаций, участвовавших в оказании помощи голодающим в России.
Почему именно в Украину в 1933 году было направлено из Центра такое огромное количество зерна? Потому что в УССР сложилась наиболее острая ситуация в зерновых районах, поставившая под угрозу срыв посевной кампании, чего сталинское руководство не могло допустить из-за особой роли республики в зерновом производстве страны.
Или вот другой документ: Сталин в 1933 году лично санкционировал направление в Украину зерна в ущерб российским регионам. 27 июня 1933 года секретарь ЦК Компартии Украины Хатаевич направил Сталину шифрограмму: «Продолжающиеся последние десять дней беспрерывные дожди сильно оттянули вызревание хлебов и уборку урожая. В колхозах ряда районов полностью съеден, доедается весь отпущенный нами хлеб, сильно обострилось продовольственное положение, что в последние дни перед уборкой особенно опасно. Очень прошу, если возможно, дать нам еще 50 тысяч пудов». На документе имеется резолюция Иосифа Сталина: «Надо дать».
Алла долго смотрела на эту резолюцию. Лично рукой Сталина: «Надо дать». Одна эта бумажка убивает всю пропаганду Ищенко. Нет никакого специального, искусственного голода, геноцида. Никто не хотел уничтожать людей… Наоборот, их спасали, и украинцев прежде всего. Резолюция «надо дать» стояла именно на украинской просьбе. Особенно это впечатляло, когда только что она видела другой документ: на просьбу начальника политотдела Новоузенской МТС Нижне-Волжского края Зеленова, поступившую в 3 июля 1933 года, о продовольственной помощи колхозам зоны МТС был дан отказ.
Или вот еще: минимум четыре региона тогдашней РСФСР — Саратовская область, Автономия немцев Поволжья, Азово-Черноморский край и Челябинская область — пострадали больше, чем Украина. А зерно все равно шло в первую очередь украинцам… И еще. Косиор, гнилая сущность которого ярко проявилась в период коллективизации, был все-таки потом распознан и расстрелян.
Какие, к чертям собачьим, голодомор и геноцид? Вот когда пришли фашисты и убивали сотнями тысяч в Бабьем Яру, а остальных везли в каменоломни в Германию, — это был геноцид. Только для Ищенко фашисты — почти родня, сослуживцы папаши…
В Москве деревья уже совсем пожелтели, а в Киеве осень будто не начиналась. А Николай, как нарочно, повел Аллу гулять в Центральный Ботанический сад. Такого буйства красок и запахов Алла раньше не видела. А какой чудесный вид открывался с самой высокой точки!
— А что это за купола, Коль?
— Выдубицкий монастырь, кажется. Мужской.
Николай наслаждался здоровым воздухом и ощущал себя добродушным великаном. Мимо прошла парочка, и Николай мысленно сравнил себя со студентом, который сопровождал довольно высокую и дородную девушку: «Со мной никому гулять не стыдно!» — пронеслось в голове. Но тут же мысль была перебита обрывком разговора. Пара, как и все в Киеве в последние года два, разговаривала о политике.
— Твой Ищенко американская подстилка! — шикнул хлопец.
«Ничего у него с ней не выйдет, — подумал Николай. — Нашел, что девушке говорить».
— Твой Янушевич тоже! — огрызнулась она.
Чем кончится этот детский спор, Николай уже не мог услышать, но обида за Янушевича, лишь на час спрятавшаяся на дно души, опять всплыла.
Николай непроизвольно сжал кулаки.
— Не волнуйся ты так каждый раз, — Алла потерлась щекой о его плечо. Он и не заметил, как она подошла. — Ну проиграете, чему быть, того не миновать.
«Нашла, чем утешить мужчину».
— Мы не проиграем, не можем проиграть. Не знаю, что говорят твои социологи москальские. Я с людьми общаюсь. Посмотри, что произошло за эти годы! Кризис за кризисом, цены растут на все буквально, а «оранжевые» только грязью друг друга поливают… Назови мне хоть одну сферу, где бы Ищенко не обос… — он остановил себя на полуслове. — Да если бы не американцы в штабе, мы бы…
Не хватало ни воздуха, ни слов. Все так. Действительно: «Твой Янушевич тоже». Тоже суетится перед американцами, тоже послушно выполняет их нелепые команды.
— Понимаешь, — Николай убеждал скорее себя, чем Аллу, — все, что происходит в штабе, — абсурд. Я же не первый год знаю Виктора Федоровича. Настоящий мужик! Как он с людьми говорит, как анекдоты рассказывает… А эти… насуют ему каких-то бумажек перед встречей, да еще приговаривают: «Постораэйтэсь нэ сбивайтца! Всэйгда помынэтеэ, что мы с вамий училый. Дэржитэ рукий вверх ладньямий!» И накачивают, гады, до самого выступления. Он выходит, как кирпич, перед народом. Зазубрит текст американский, пустую брехню, ла-ла-ла. И мычит. Я смотрю и плачу: это же другой человек! Он даже потеет весь. Старается вспомнить все, чему они его учили, как руки держать, как ноги, как лицом играть. Да какой человек этот самоконтроль выдержит? Ему расслабиться надо, а они его напрягают!
— Наверное, профессионалы, знают, что делают, — побормотала Алла.
— Да это жулики натуральные, вредители! Знаешь, что придумали? Говорят Виктору Федоровичу, давайте из США привезем двухэтажные автобусы с неграми, и они будут ездить по стране с агитацией, с громкоговорителями. И ведь Федорович чуть не согласился. Тут уж не только я, все в штабе восстали. Тупость такая. Мало того что вообще от человеческого разговора с людьми отказались, одни пустые речевки и лозунги, но еще и методы эти как для лохов. Они нас за индейцев считают!
— Американцы во всем мире одинаковые, и чем больше тупости, тем больше самомнения. Вершители судеб человечества, а сами не знают, в каком году их же Америка и возникла.
— Этого и я не знаю, — махнул рукой Николай.
— Тебе про Америку знать необязательно, тебе про Украину надо знать.
— А этого уж точно никто не знает… У нас профессора в газете пишут, что Гомер был украинцем.
Алла хохотнула.
— Да-да, и у Колумба казаки на кораблях ходили, и Америку эту самую они открыли. Научный факт. Да, лопухнулись «вученые» ваши, Ищенко их по головке не погладит! В запале написали, что украинцы Америку открыли! Получается, Украина древнее Америки! А если американцы прочитают? Все, конец Ищенке! Черноморов в таких случаях говорил: «Хотели как лучше, получилось как всегда!»
Николай улыбался, а Алла продолжала его веселить:
— Нет, все равно вашим ученым далеко до наших. У нас есть Фоменко и Носовский. Они доказывают, что Батый, Александр Невский еще кто-то — один человек. А Иисус Христос — византийский император. У нас это мракобесие уже закончилось, а ваши «вученые» еще не наигрались.
— Пока Ищенко деньги платит, будут писать и фильмы снимать. Глупо это. Закладывает бомбу под свое же здание. Честные ученые потом все равно это разоблачат. Нельзя иметь врагами честных людей, пусть даже их мало. Исторически бесперспективно.
Николай был доволен собой. Ему показалось, что Алла оценит, как умно он сейчас выразился. И ничего, что просто повторил фразу, слышанную когда-то у Владимира Семеновича, своего учителя. Эта маленькая мужская хитрость, однако, не осталась безнаказанной.
— Это кто такой серьезный? Это кто такой зануда? Скажи честно, где вычитал?
Удар ниже пояса. Николай отвернулся и замолчал. Они подошли к Выдубицкому монастырю, на башне били часы.
— Эти часы, кстати, привезены в Киев Оноре де Бальзаком, — сказала Алла, чтобы перевести разговор на другую тему.
Она и не подозревала, как горько ошиблась. У Николая все кипело внутри.
«Да мне плевать на этих Бальзаков! Я не знаю, кто такой Бальзак, не знаю о том, что он привез эти гребаные часы. Да, я такой, да, я не зубрил книжки в школе, а предпочитал на турнике висеть. Ну так иди, общайся с маменькими сынками».
Вдруг Николая пронизала мысль… Он даже остановился.
«Она знает про этот монастырь все. Знает больше меня. Зачем же спрашивала про него вначале? Проверяла? Меня проверяла? Тестировала? Эксперименты ставила, как над кроликом?»
— Я тэбэ ни крілик! — тихо и отчетливо произнес Николай. Он и не заметил, как перешел на украинский.
Алла хлопала глазами и пыталась восстановить потерянную нить разговора. Она поняла: случилось что-то ужасное. Похоже, Николай что-то напридумывал себе. Но смысл ускользал от нее. Повинуясь женскому чутью, она просто бросилась к нему на грудь.
Он стоял как столб, а она прижималась к нему и шептала:
— Ну что ты, что ты…
Алле казалось, все это похоже на фильм по мотивам чеховских рассказов.
Потом они долго целовались, смущая торопящихся на службу бабушек в платочках, затем подошли к храму и слушали дивный мужской хор. Тихонько вошли. Служил очень страстный рыжий батюшка, и его экспрессия передавалась прихожанам. Все истово крестились, кланялись и, казалось, торопили время. Николай раздобыл свечи, но ставить их не решился — вдруг не положено. Пришлось дожидаться конца. И хотя служба пролетела как одно мгновение, при выходе из храма показалось, что ссора была давным-давно, вечность назад. Чудо! Они вышли из храма будто повенчанные: ссоры, упреки, обиды остались в прошлой жизни.
— Все будет хорошо, — сказал Николай.
— Все будет хорошо, даже если будет плохо, — отозвалась Алла.
Они шли молча. Каждый по-своему понимал сказанное. Николай думал, что Алла готовит его к предстоящему поражению шефа и его партии. Она с грустью осознавала, что скоро закончится и их роман. Возможно, сейчас, пять минут назад, ими пережита его высшая точка…
— Посади меня на такси, — попросила Алла.
— Может… Ко мне…
— После такого как-то не хочется…
Николай промолчал. Аргументов не было.
— Коля, что будет дальше? — внезапно спросила она.
— Ну… Виктор Федорович…
— Я говорю про нас. Мы с тобой вместе уже давно…
У него отлегло от сердца, на этот вопрос можно и не отвечать серьезно.
— Ну, поженимся, детей заведем.
— А как мы их назовем? — она поддержала игру.
— Мальчика — Иваном, девочку — как ты захочешь.
— А где будем жить? Здесь или в Москве?
— Конечно, здесь. Я в Москву не поеду.
— А в детском саду они по-украински будут разговаривать и в школе тоже?
Николай вдруг понял, что разговор из шутейного стал серьезным, а может, был им с самого начала. Какие дети? Он не собирался всерьез обсуждать эту проблему. Он вообще об этом не думал. Какие дети в этой стране, где молодежь думает только о том, как скорее уехать куда-нибудь: в Москву, в Англию, в Чехию, в Грецию, в Канаду, Америку, Израиль. И нигде им не понадобится украинский.
Пока он размышлял, Алла с интересом косилась на него.
— Не обижайся, — прервала она молчание, — сама не знаю, что несу. Просто ты все время молчишь, а мне надо заполнять неловкие паузы.
Николай крепко обнял ее и улыбнулся.
«Поедем мы все-таки ко мне».
Ночь с 30 сентября на 1 октября Алла провела на ногах в пресс-центре Укрцентризбиркома.
— Ну что? Как тут у вас? — поинтересовался забредший сюда к четырем утра московский коллега Аллы Саша Клеймгольц из «Украинских новостей». — У вас тут что? Ни бесплатного кофе, ни бесплатных бутербродов не дают?
— А где дают? — устало поинтересовалась Алла.
Глаза ее лихорадочно блестели, азарт подсчета первых результатов охватил всех. Да и материалы она перегоняла по бесплатному Интернету каждый час, чтобы ребята в редакции могли отслеживать объективную динамику.
— А вот в «Фонде гражданских свобод» Бориса Березуцкого и кофе, и чай зеленый, и бутерброды бесплатные, — похвастался Саша. — Я как раз оттуда.
— Сытый голодного не разумеет, — буркнула Алла и снова уставилась на цветное электронное табло, где каждые четверть часа менялись цифры предварительных результатов.
— А как ты к Березуцкому попал? — спросила Алла, принимая из рук Саши Клеймгольца бутерброд с колбасой.
— А я по специальному гранту, — ответил Саша. — Фонд еще полгода назад начал давать гранты за правильное освещение хода выборов.
— И что? Много Березуцкий платит? — Алла откусила добрую половину фондовского бутера.
— Много не много, а вернусь в Москву — новую машину куплю, — хвастливо ответил Саша.
Он был заметно пьян. Видимо, там еще и наливали.
Алла доела бутерброд и двумя пальчиками принялась шпарить по клавиатуре своего ноутбука:
«Центризбирком Украины закончил предварительный подсчет протоколов на досрочных выборах в Верховную раду, состоявшихся 30 сентября. По данным ЦИК, ни одна из политических сил не может претендовать на 226 депутатских мандатов в новой Раде (всего в парламенте 450 мест). Сейчас идут активные консультации по созданию коалиции».
Зазвонил мобильный. Николай.
— Как ты там?
— А ты?
— Мой-то вроде как победил, — сообщил Николай.
— Под каким углом на это смотреть… Он набрал меньше мандатов, чем в прошлый раз. Премьером ему уже никогда не быть, а тем более президентом!
— Алка, ты пессимистка.
— Колька, а ты глупый оптимист. Янушевич твой проиграл.
В ответ — гудки. Коля бросил трубку.
— Ну и осел! — в сердцах воскликнула Алла и, устало откинувшись на спинку дивана, принялась смотреть по каналу Ар-Ти-Ви-Ай комментарий модного политтехнолога.
Вернувшись в штаб, Николай застал там Виктора Федоровича.
— Коля, надо бы тебе съездить встретиться с Николаенко, он заправляет всей идеологией у Ищенко, — с ходу, не поздоровавшись, начал шеф.
— Николаенко, который в очках? — уточнил Николай.
— А, так вы знакомы. Это хорошо. Сгоняй к нему до «будинку» да посиди с ним, помаракуй насчет нашей встречи с Ищенко. Надо сделать предварительное коммюнике.
— От второго государственного языка окончательно отказываться будете? — спросил Николай.
— Это чисто политика, — недовольно поморщился Янушевич. — Мы временно откажемся, а как заполучим премьерство, сразу вернем все утраченные позиции. Как у Ленина было: «шаг вперед, два шага назад».
— Да вы, оказывается, идиот, — неожиданно выдал Николай. — Правильно про вас в американских посольских сральниках говорят.
— Что? — задохнулся от гнева Янушевич.
— А то, что вас, что тебя, чмошник, разводят, как подвыпившую девочку на школьной вечеринке, а оттрахав, выкинут и назавтра не вспомнят.
— Ты совсем забылся? Охранник хренов! — взревел Янушевич.
— Я-то не забылся, — уже выходя, повернулся к нему Николай. — А вот вы, то есть ты, о себе возомнил, а тебя разменяют. И уже завтра тебя нет ни в каких планах — ни в американских, ни в украинских.
— Пошел вон! — крикнул Янушевич.
Уже за полночь, когда Николай Козак давным-давно напился горилки и без задних ног спал у себя на улице Червонного Казачества, Янушевич проводил последнее внятное для себя совещание.
— Неужто и правда поздно пить боржоми? — устало спросил Янушевич.
— Все, Витя. Помнишь, Ищенко обещал, что блок с нами железно создаст после выборов и поэтому мы в ходе кампании критиковать его не должны?
— Конечно, помню, это основная мысль, которую мне Монафорт впаривал!
— Так вот, Ищенко от своих слов отказался! А с таким числом кресел и при таких рамсах нам на премьерство рассчитывать не приходится, — подытожил Клюквин.
— Значит, мы в пролете?
— Значит, в пролете.
— Уроды! — в сердцах выругался Янушевич. — Развели, как девочку на гулянке.
— Ничего, Виктор Федорович. Покуда вы возглавляете самый большой политический блок, ваше от вас не уйдет, — успокоил шефа Прудник.
— Ты про что? — сердито поглядел на Прудника Янушевич.
— Нет, я ни про что такое, — прижав руку к сердцу, отрекся Прудник.
— Смотри у меня, — погрозил Янушевич. — И это, как его… Рассчитайте этих, Монафорта и компанию. Заплатите как надо, без скандала, чтоб посол американский не обиделся, но больше чтоб я их не видел!
Видные деятели «Партии регионов» тут же устремились к журналистам. Причины своей неудачи они откровенно видели в американцах.
Видный деятель «Партии регионов» Юрий Болдырев заявил:
— Главные консультанты «Партии регионов» Пол Монафорт и его компания хоть и получают деньги от партии за свою работу, но идеологически обслуживают американскую администрацию, которая, как и евроструктуры, ставит своей целью достижение «мира и дружбы» между «оранжевыми» и «сине-белыми». Деятели «Партии регионов» постоянно произносят заклинание о том, что нужно объединить страну, на протяжении вот уже трех лет. Именно под эту идеологию была подстроена кампания «Партии регионов». Многие люди, которые голосовали за «Партию регионов» в прошлый раз, теперь воспринимали подобные заклинания как предательство своих интересов. Избрали, прежде всего, неверную стратегию и во многом неверную тактику. В том, что стратегия «Партии регионов» была неверна, сегодня согласны все. Результат налицо… Вытащили из нафталина лозунг о статусе русского языка только на самом финише избирательной кампании, когда социологические прогнозы показывали, что мы проседаем, а наш рейтинг, вместо того чтобы расти, начинает уменьшаться… Весной 2007 года «Партия регионов» дважды голосовала за проведение учений НАТО, в отличие от коммунистов. Фактически пропаганда наших противников против нас сводилась к тому, что «Партия регионов» обманула чаяния народа. И эта пропаганда в значительной мере повлияла на избирателя. Наш избиратель перетек к коммунистам. Если в прошлый раз они имели двадцать один мандат, то в этот — уже двадцать семь, получив почти треть новых мест в Раде. В то же время «Партия регионов» имела сто восемьдесять шесть мандатов, а сейчас будет иметь сто семьдесят четыре, то есть потеряла двенадцать мандатов.
Болдырев пояснил, что американские технологи разделились на две команды: одна продолжала работать на «Партию регионов», другая — на «Нашу Украину». Их решение заключалось в том, чтобы не вести агрессивную кампанию по отношению друг к другу.
Политолог Максим Пагрибанский так прокомментировал результаты выборов:
— Руководители «Партии регионов» собрали в себе анекдотические черты советской областной номенклатуры. Громоздкие и басистые, они зачастую косноязычны, редко имеют собственную позицию и привыкли прятать голову в песок. Хотя политическая жизнь Украины сплошь и рядом являет примеры победы духа над кошельком, они уверены в магической силе тайных сделок с конкурентами, а потом обижаются, что эти сделки не работают. По моей информации, — заявил политолог, — как раз накануне выборов один из таких «гешефтов» лопнул: секретариат Ищенко, с которым регионалы договаривались о широкой коалиции после выборов, тянул до последнего, а затем отказался от переговоров. Мало того, из открытых источников можно узнать, что Монафорт уже двадцать пять лет связан с Республиканской партией США, которая прямо поддерживает «оранжевых». В 1996 году клиент Пола Монафорта Боб Доул потерпел поражение на президентских выборах. То есть американцы-республиканцы, поддерживая Ищенко, подсунули его конкуренту третьесортного, списанного ими самими «профессионала».
Президент Ищенко на этот раз явился к послу Тейлору за полчаса до назначенного времени. Посол с удовлетворением отметил, что воспитательная мера подействовала, поэтому заставил Ищенко ждать в приемной всего три минуты сверх назначенного.
— Приветствую вас, президент, — сегодня Тейлор был настолько ласков, что даже называл Ищенко президентом, а не, как обычно, «мистер Ищенко». — Что будете пить? Кока-колу? Воду?
Секретарь принесла бутылку экзотической кока-колы, которая, видимо, доставлялась в посольство специально из Америки.
— Господин президент, я хотел вас спросить, — перешел к делу посол. — Вы отчетливо себе представляете, чем обязаны сенатору Маккейну?
— Конечно, — с готовностью ответил Ищенко. — Сенатор лично координировал деятельность сотен некоммерческих и негосударственных организаций, которые помогли осуществить смену режима в Сербии, Грузии и Украине. Через его структуры мы получили за все эти годы более трехсот миллионов долларов. Никто больше него не дал для свободы. Разве что Джордж Соснос…
— Вы правильно понимаете ситуацию. Сегодня Джону Маккейну нужна ваша помощь, — торжественно провозгласил посол. — У вас есть счастливая возможность отблагодарить сенатора за все, что он для вас сделал.
— Я? Но что я могу? Я был бы счастлив помочь, но… — промямлил Ищенко…
— Не побоюсь громких слов, судьба сенатора Маккейна, судьба США и судьба мира сейчас находится в ваших руках! Да-да, не удивляйтесь. Госпожа Райс поручила мне деликатный разговор с вами. Вы знаете, что такое «повестка дня»?
— Ммм… кажется, это телевизионный термин, — неуверенно ответил Ищенко.
— В начале двадцатого века, — начал объяснять посол, — вместе с появлением СМИ возникли и две теории, описывающие влияние прессы на общество. Согласно первой, потребитель — это свободный человек, способный критически оценивать информацию и формировать на ее основе собственное мнение. При этом СМИ — всего лишь независимые ретрансляторы объективных фактов и различных точек зрения. Вторая теория утверждала прямо противоположное: СМИ никогда не бывают независимы, все факты они излагают тенденциозно, навязывая определенную позицию. Потребители же подобны «стаду баранов», напрочь лишены критической оценки и впитывают все, что говорят им СМИ. Обе эти теории не выдержали проверки ни логикой, ни историческим опытом. Только во второй половине XX века появилась теория, более-менее адекватно описывающая отношения между СМИ и обществом, — теория «повестки дня». В соответствии с ней из всей совокупности событий и проблем СМИ выбирают лишь некоторые — те, которые в данный момент будут рассматриваться как самые важные. Эти темы попадают в повестку дня. В свою очередь потребители, как свободные люди, самостоятельно формируют свое мнение и отношение, но именно к тем темам, фактам и событиям, которые вошли в повестку дня. Одним словом, «да» или «нет» говорит зритель, но вопрос навязывают СМИ. Постановка вопроса открывает огромный простор для манипуляций. После выборов в 1980 году были проведены масштабные исследования. И оказалось, что Рейган победил Картера, потому что люди шли на выборы и критерием оценки делали «внешнеполитическую программу». Если бы в повестке дня стояла «внутренняя политика», победил бы Картер. Но почему вдруг все американцы озаботились внешней политикой? Потому что тогда все СМИ рассказывали о кризисе с заложниками в Иране.
— Вон оно как! — удивился Ищенко.
— Да, — продолжил американский посол. — Журналисты профессиональнее, чем обыватели, подходят к оценке эффективности своей деятельности. Важны не только положительные, но и отрицательные публикации — они в одинаковой степени выталкивают тему в повестку дня. Именно от общего количества статей на данную тему зависит, удастся ли ей попасть в центр внимания. Если такое попадание состоялось, заинтересованные потребители сами вступят в полемику между собой и раскрутят тему дальше. Доходит до абсурда. В американских СМИ, например, несколько лет почти не появлялись положительные отзывы о творчестве писателя Дэна Брауна, который написал «Код да Винчи» и другие книги. Но количество негативных откликов, особенно со стороны католиков, было столь велико, что творчество Брауна попало-таки в повестку дня, и общество оказалось перед дилеммой — верить или не верить. Чтобы сформировать свое мнение, люди стали покупать его книги, и миллионные тиражи быстро разошлись. Ознакомившись с содержанием книг, публика разочаровалась, и поток негативных отзывов возрос многократно. Это вызвало еще больший общественный резонанс и опять увеличило объем продаж.
— Я понимаю.
— Сейчас мы вступаем в финальный этап выборов президента Соединенных Штатов. Сенатор Маккейн, к сожалению, отстает от Барака Обамы на десять процентов.
— Очень прискорбно!
— Мы можем изменить это.
— Как?
— Обама — популист. Он просто критикует Буша и республиканцев за экономическую политику. На его стороне негры, мексиканцы и прочая беднота. Если именно этот вопрос будет в повестке дня на выборах в ноябре, победит Обама. Наша задача отвлечь американцев от темы финансового кризиса и заставить задуматься о внешней политике…
— Так вот почему…
— Да, вы все правильно поняли. Сенатор Маккейн попросил своего друга, Михаила Саакашвили, вашего коллегу, грузинского президента, которому он помог прийти к власти, спровоцировать Россию на вторжение в Грузию. Одноврменно мы отвлекли мир и от темы Олимпиады, на которой хотел отпиариться Пекин. Убили двух зайцев. Результат не заставил себя ждать. Американцы переключили внимание с вопросов экономики на вопросы внешней политики. А здесь все козыри на руках у Маккейна. По этому критерию он, наш ястреб, бьет Обаму. Сегодня уже почти нагнал его и отстает на один процент.
— Поздравляю.
— Не торопитесь. Тема должна продержаться еще два месяца. Мы рассчитывали, что после вторжения русских завяжется настоящая война не только в Осетии, но и в Абхазии. На этом можно было бы долго играть, подкидывая дровишек в огонь конфликта. Но Саакашвили подвел нас… Его люди в панике бежали от русских, и все кончилось слишком быстро. Американская публика уже утрачивает интерес к этой истории. Если тема не продолжится, люди воспримут войну как еще один провал администрации Буша и вернутся к экономическим проблемам. А значит, победит Обама.
— Но чем я могу помочь? Мы и так поставляли в Грузию военную технику и даже командировали туда наших военных специалистов. Не можем же мы объявить войну России.
— Почему?
— Что «почему»?
— Почему не можете?
— Войну России? Вы шутите?!
— Я не шучу.
— Эээ…
— Ну не войну, а какую-нибудь маленькую заварушку. Помните, как мы устроили конфликт по Тузле? Вот что-то типа в этом роде, только со стрельбой, мобилизацией, с выводом Черноморского флота, с массовой истерикой. А мы разыграем эту карту на весь мир. Скажем, что варварская Россия, пользуясь тем, что в США выборы, решила наказать тех, кто вышел из-под ее влияния в результате революций. Сначала напала на Грузию, теперь напала на Украину.
— Ээээ…
— Чего вы боитесь? Все мировые СМИ в наших руках. Весь мир уверен, что Россия просто так взяла и напала на Грузию, мы именно так все подали. В вашем случае подадим все как надо. Никто ничего не узнает. Как вам, например, такая идея — спровоцировать российский Черноморский флот, который сейчас возвращается от берегов Грузии. Сделать несколько выстрелов, они ответят. Потопят какой-нибудь ваш корабль… А мы покажем на весь мир, что Россия просто так взяла и уничтожила украинский корабль. Затем вы объявляете мобилизацию, почти войну. НАТО вас поддерживает. Россия тоже объявляет мобилизацию, все обмениваются угрозами, Россия нацеливает ядерные ракеты, НАТО тоже. Это как «Карибский кризис» при Хрущеве и Кеннеди. Весь мир месяц будет тревожно наблюдать. Потом международные посредники типа папы римского все это разрулят. Но Маккейн станет президентом… Аналитики из Белого дома говорят, все получится на сто процентов.
— Эээ…
— Пришло время платить по счетам, господин Ищенко.
— Я не говорю «нет», просто не готов к разговору. Мне надо посмотреть, что можно сделать.
— Мы сами не были готовы, никто не ожидал, что пятнадцать тысяч грузин убегут от трех тысяч русских. Саакашвили оказался, как у вас говорят, м… и трусом. Мы его заменим со временем. Сейчас вся надежда на вас.
— Я понял. Но требую, чтобы вопрос о принятии Украины в НАТО был решен в ближайшие год-два.
— Если все будет нормально, мы форсируем этот процесс, тем более у нас будет повод — Россия ведь как бы напала на вас.
— Да.
— Мы все ждем ваших действий. Президент Буш лично просил вам передать, что рассчитывает на вас.
— Я не подведу.
Перед входом в Верховную раду разворачивалось целое военизированное шоу. Около сотни молодых коротко стриженных ребят в форме, подозрительно напоминающей фашистскую, с повязками на руках с американскими, украинскими и евросоюзовскими флагами образовали что-то вроде каре. В центре возвышалась небольшая импровизированная трибуна, где громоздились мощные звукоусилители и микрофоны. Возле трибуны стояли столы, за которыми восседали красномордые писари. Рядом со столами в больших свертках лежали комплекты такой же, как у боевиков, военной формы, каски, флаги, камуфляжные сетки и прочее военное снаряжение. Не было только оружия. Рядом с трибуной была разбита белая палатка с красным крестом, а неподалеку замерла в ожидании машина «Скорой помощи».
Под свист и ор молодчиков и хлопанье зевак на трибуну вылез здоровенный красивый парубок в камуфляжной форме и блестящих хромовых сапогах. Это был депутат Львовской областной рады Степан Бордюжа, новая звезда украинской политики, интенсивно раскручиваемый националистическими газетами и телеканалами. Ходили слухи, что его заметил сам новый американский посол и даже якобы лично приказал президенту Ищенко готовить Бордюжу в преемники. «Оранжевые» журналисты и впрямь все были тут как тут. Собралось не менее пяти телекамер и пара десятков микрофонов. Приглашением на мероприятие, говорят, занималась лично пресс-служба президента Ищенко.
— Братья! — начал Бордюжа свою речь. — Граждане великой и свободной Украины! Настал момент истины! Пробил колокол судьбы! Тоталитарная кровавая Россия показала свой звериный оскал! Чудовищная варварская агрессия против беззащитной маленькой европейской страны Грузии сорвала наконец маску с волчьей рожи москальской власти! Азиатский тоталитарный сапог топчет свободную землю независимой Грузии! Русские свиньи убивают беременных женщин, детей, стариков! Они насилуют и расстреливают! Разрушают мирные города и спящие деревни! Черные крылья их самолетов заслоняют солнце над этой маленькой плодородной, благословенной богом страной! Грузинский народ стонет под пятой агрессора и взывает о помощи! Пока мы стоим здесь, там рвутся бомбы, гибнут люди, льются слезы, льется кровь!
Степан Бордюжа перевел дух и оглядел соратников.
— Чья же кровь и чьи слезы там льются? Наших братьев — грузин! Народа, который, не побоюсь этого слова, показал нам пример того, как надо расправляться с диктаторами! Эти отважные герои первыми из республик бывшего СССР скинули с себя москальское ярмо и заявили на весь мир: «Мы хотим жить в свободной, независимой и европейской стране!» Их всенародно избранный демократический президент Михаил Саакашвили первым перестал унижаться перед кремлевскими диктаторами. Он смеялся над их угрозами, был на переднем крае в войне с кровавой тоталитарной Россией! Своим мужеством он заражал всех нас, и он рассчитывал, что мы подставим ему плечо в трудную минуту! По примеру Грузии и Украина совершила свою великую революцию и встала на светлый путь демократии и свободы, вырвавшись из тисков тоталитарной российской власти, из душных и потных москальских объятий! Когда нам было тяжело, когда мы были в отчаянии и думали, что у нас ничего не получится, грузинские герои пришли нам на помощь! Они учили нас, они делились своим опытом! Они давали нам свет надежды! И мы тоже прошли по этому пути, мы выстояли и завоевали свободу! Теперь нас стало двое! Две свободные республики-сестры! Два братских народа, связанных одной нитью судьбы!
Степан Бордюжа тряхнул козацким чубом и поправил микрофон.
— Помните: когда им было трудно, когда авторитарная кремлевская власть пыталась поставить Грузию на колени, запрещая продажу гразинских вин на территории России, Михаил Саакашвили приехал сюда и привез вино свободы, запрещенное в России. Мы открыли для них свой рынок, и Грузия выстояла! Это был великий жест солидарности грузинского и украинского народов — свободных народов свободной Европы! Саакашвили первым показал пример, как надо пинком под зад вышвыривать со своей территории русские военные базы! И мы так же поступим с их так называемым Черноморским флотом.
— Так! — заорала толпа.
— Но разве мстительные и униженные русские медведи могли это забыть? Они сидели в своей вонючей пещере вдалеке от цивилизованного мира и вынашивали планы мести. Ночью, исподтишка они напали на Грузию. Оскорбили все человечество, совершив кощунственный акт, устроили агрессию в день открытия летних Олимпийских игр в Пекине! По древней традиции, в день Олимпиады прекращались все войны на земле. Здесь же получилось наоборот! Русским зверям присущ особый цинизм! Особая жестокость!
Толпа зааплодировала и заулюлюкала.
— Геть! Ганьба! Русские свиньи, вон из Грузии!
Но Бордюжа жестом повелел остановиться.
— Я должен сделать одно страшное признание! Сегодня мне впервые за всю жизнь стыдно, что я украинец! Да! Стыдно за мой народ! Стыдно за то, что в трудную минуту, в минуту горя, с русской военной базы в Севастополе, которая находится на украинской земле, отправляются корабли, которые топят грузинские мирные суда! Мне стыдно, что подонки из «Партии регионов» в нашей Украинской Верховной раде вместо того, чтобы дать президенту Ищенко государственную награду за то, что он помогал Грузии военной техникой, устраивают ему чуть ли не импичмент! Тьфу на них!
— Геееееть! — заорала толпа.
— Чем мы можем искупить наш национальный позор? Только кровью! Мужчины! Наше народное движение «Свободная Украина» начинает запись добровольцев, которые поедут в зону военных действий! Прямо сейчас, вот у этих людей, — Степан Бордюжа показал на писарей за столами, — вы можете записаться в добровольческие отряды и получить обмундирование! Мы вместе поедем бить москальскую сволочь и очистим великую грузинскую землю от русских оккупантов! Мы победим, победа будет за нами!
— Ура! — заревела толпа.
— Но я обращаюсь и к тем, кто по уважительным причинам не может пожертвовать жизнью за свободу! Дети, женщины! Пожилые люди! Вы можете пожертвовать кровь для раненых грузинских героев! — Бордюжа указал на белую палатку с красным крестом и на машину «Скорой помощи». Я лично доставлю братскую украинскую кровь в больницы и госпитали несчастной Грузии! Есть больные люди, которые не могут сдать кровь! Но вы можете сделать материальные пожертвования!
Несколько молодчиков с ящиками вышли к толпе.
— Кто чем может, помогите страдающему свободному народу Грузии!
Несколько человек из толпы зашли в белую палатку, некоторые стали опускать мелочь в ящики, а один паренек даже подошел записаться добровольцем. Степан Бордюжа сделал знак рукой, и мгновенно из толпы выскочили еще несколько человек. Они подбежали к столам и создали впечателение очереди. Телекамеры принялись снимать «массовый энтузиазм».
— Я вижу, кто-то сомневается, — опять подошел к микрофону Бордюжа. — Вы думаете, зачем нам проливать кровь за Грузию? Я вам отвечу. Не только за Грузию мы будем проливать кровь, но в первую очередь за нашу родную Украину! Кремлевские выродки спят и видят, как наказать строптивую Украину, как Грузию. В России издаются карты, где наш Крым отмечен как их территория, детям говорят в школах, что даже вся Украина — часть России! Сегодня — Грузия, завтра — Украина! Агрессия против Грузии — это наша проверка на прочность. Проявим слабость — нас сотрут с лица земли! Поможем Грузии — спасем себя и своих детей! Грузия — передовой край борьбы. Они первыми восстали против русского ада, первыми почувствовали на себе его зловонное дыхание! Мы были вторыми. И если мы сейчас сдадим Грузию на съедение зверю, следующими он сожрет нас!
Толпа опять заорала и засвистела.
— Неужели струсим? Неужели не проявим сознательность и солидарность? Да, мы, как и Грузия, стремимся стать членами НАТО, но вопрос этот решается, к сожалению, медленно! Грузия не успела вступить в НАТО, и вот результат! У нас через год-другой пройдет референдум о НАТО, на котором мы все дружно должны проголосовать за вступление. Русские это понимают, поэтому уже сейчас готовят против нас военную агрессию! Они хотят успеть расправиться с нами раньше, чем демократический мир возьмет нас под свое крыло! Война на пороге! Русские танки в любой момент под надуманным предлогом, как это было с Грузией, могут ворваться на нашу землю и давить своими гусеницами наших детей! Вот тогда вы пойдете воевать, но будет поздно. Тогда придется пролить гораздо больше крови и слез!!!
Толпа опять заулюлюкала, а Степан Бордюжа сделал незаметный знак, и еще пара десятков человек подошли к палаткам и столам для записи добровольцами. А деньги, похоже, действительно давали добровольно.
— Мы должны протянуть руку помощи братскому народу и самим себе! — закончил речь Бордюжа.
Крики стали еще громче, часть боевиков подхватила спускающегося со сцены оратора и стала качать. Это, впрочем, продолжалось недолго, нового национального лидера обступили журналисты:
— Дмитрий Чабан, «Перый канал», Степан Иванович, скажите, как вы расцениваете действия Грузии, которая первой напала на Цхинвал, нанесла ночной удар по спящему городу и стала стрелять по российским миротворцам?
— Это обман российской пропаганды! Цхинвал разрушили российские танки и самолеты, а теперь все пытаются повесить на Грузию!
— С каких это пор сиволапые дикие русские, как вы их называете, стали столь изощренными в пропаганде? Будь они ловкими мошенниками, разве бы они не победили на выборах президента Украины? Если они такие хорошие политтехнологи и пропагандисты, разве они бы дали состояться «оранжевой» революции?
— Это провокационный вопрос. Русские лживы до мозга костей! А победить они не смогли, потому что правду победить нельзя! А правда была на стороне народа и «оранжевых» сил!
— Вы сами поедете в Грузию передавать кровь и деньги?
— Да, лично сам.
— Олена Пробейголова, радио «Экспресс». Степан, у нас есть информация, что на ваш митинг людей собирали чуть ли не по звонкам из секретариата Ищенко.
— Гнусная ложь! Зачем Ишенко мне помогать? Скорее, он видит во мне конкурента, который идет ему на смену. Я более последовательный политик, чем он.
— Степан, расскажите нашим слушателям о себе. О вас много говорят в последнее время, но о вашей личной жизни ничего не известно. Вы женаты?
— У меня нет личной жизни, вся моя жизнь отдана народу Украины. У меня нет счетов и домов за границей, у меня нет детей, которые учатся в Лондоне. У меня есть только воля и принципы!
Корреспонденты между тем заинтересовались добровольцами.
— Скажите журналу «Человек и закон»: вы сегодня записались добровольцем для поездки в Грузию. Как вас зовут, сколько вам лет, есть ли у вас семья и что вас заставило принять такое решение.
Молодой человек явно не ожидал такого внимания:
— Ну… я… в общем… Пусть вон Степан Иванович скажет!
— Ну про свою семью и про себя вы можете сказать, как вас зовут? Нация должна знать своих героев!
— Меня?
— Да, вас!
— Меня?
— Да, как вас зовут!
Юноша смотрел по сторонам и искал помощи. Внезапно подлетел Степан Бордюжа и быстро подставил под камеры совсем другого добровольца, прежнего же осторожно толкнул в сторону.
— Вот человек хочет сказать, а тот парень, видите, стесняется, скромность присуща героям.
— А этот не герой, что ли, раз хочет сказать? — пошутил кто-то из журналистов. — Нам с героем поговорить охота, который скромный…
— Ну не хочет человек! У нас свобода слова в стране все-таки. Пусть идет, а этот хочет наоборот, — суетился Бордюжа.
— Ну, давай этого.
— Меня зовут Тарас. Сегодня я впервые осознал, что русские и Россия — наш самый страшный враг…
Вечером маленький непрятный инцидент никто не показал. На всех телеканалах развевались флаги, стояли очереди добровольцев и минутами цитировались самые смачные куски из зажигательной речи красивого и страстного парня из города Львова.
Голос посла США в Украине Тейлора сегодня был особенно жесток.
— Объясните, что это было!
— События развивались по сценарию, — начал докладывать Ищенко. — При входе в Севастопольскую бухту… русского ракетного корабля «Мираж», того самого, что потопил грузинский ракетный катер, как мы и договаривались… короче, наперерез ему вышел ракетный катер «Каховка»… Но прямо посреди форватера военных кораблей у «Каховки» отказал двигатель… Мы выясняем, как это могло случиться. Но даже в этот момент не все было потеряно. Русские фактически поддались на провокацию и даже навели бортовые орудия на стоящий катер. Русские расценили это как демонстративное перекрытие входа в бухту. Они сыграли боевую тревогу. Орудия даже сделали тестовый проворот. Фактически им осталось только выстрелить, и наш с вами план… Но, к сожалению, «Каховку» стало сносить к берегу, пришлось выслать буксир «Красноперекопск», чтобы катер не разбило о пирс…
— Вы дурак, мистер Ищенко, вы такой же дурак, как Саакашвили. С кем связался сенатор Маккейн? Как вообще можно было рассчитывать в таком важном деле, как выборы в самой могущественной стране мира, на таких клинических идиотов, трусов, предателей и ни к чему не способных проходимцев, как вы и Саакашвили? Меня даже не интересует, сознательно вы решили кинуть беднягу Маккейна, предать его в трудный для него момент, или просто не способны организовать пустяковое дело, все проверить, подстраховаться. В обоих случаях вы никчемный человек. Ваше место на политической помойке, и скоро вы там окажетесь!
Безработный Николай Козак валялся на диване, пил пиво и пялился в телевизор. Новости были одна страшнее другой. Падение курсов валют, индексов мировых бирж, сокращение производства, рост безработицы. А в довершение гром среди неясного неба. Ищенко еще раз решил распустить Верховную раду. Каждый год — выборы в Раду, не многовато ли? Да еще посреди такого кризиса. Тут же выступала Тимоченко. Она — против роспуска Рады и досрочных выборов.
«Набирает очки баба, правильно делает, — думал Николай. — Поупирается, а потом пойдет на выборы и точно выиграет. И так отставала от Янушевича на пять процентов. А сейчас займет первое место… А там президентские недалеко… И будет у нас баба с «рулем» на голове президентом».
Ясность к Николаю пришла со второй бутылкой. Верно в России говорили: есть проблемы, когда без пол-литра не разберешься. Смотрел Николай новости по телевизору, и вдруг как молнией в голове шарахнуло. И почему эта мысль ему раньше на ум не приходила? Ведь все ясно как божий день!
Недаром генерал Колея говорил:
— Думай, думай больше, Николай, мыслительный процесс — не самая сильная твоя сторона.
Раньше Николай не обижался и полагал, что генерал по-отечески шуткует, а теперь и сам засомневался. В этом хаосе и бардаке только одно может быть востребовано — твердая рука! Ведь народ только об этом и говорит. Говорит, нужен порядок, хватит — наигрались. Говорит, все разворовано, никто не думает о людях, которым завтра из-за кризиса будет нечего есть!
«А ведь генерал тонко подводил меня к этой мысли, — размышлял Николай. — Уже два года подводил, а до меня только теперь дошло, что Украина — это та же Россия, только с пятнадцатилетним отставанием…»
А это значит… Это значит, наступило время появиться украинскому Путину… Силовику. А кто этот силовик? Тут у Николая сомнений не возникло. Это генерал Колея. Козак принялся набирать номер генерала.
— Чайку со мной выпьешь? — дежурно спросил генерал. — Хозяйка таких сдобных лепешек напекла, я уже третий раз к самовару сажусь.
На веранде, как всегда невыключаемый, мерцал телевизор. Генералу недавно подключили круглосуточный спутниковый канал новостей «Евроньюс» на украинском языке, вот он его теперь и глядел.
— Как тебе Ищенко с новым заявлением о будущем вступлении в НАТО?
— Ну как мне это может нравиться? — развел руками Николай. — Вы же знаете мою позицию по этому вопросу.
— Знаю, Коля, за то тебя и держу, а не иных из ищенской своры. Ищенко всеми силами будет тянуть страну в НАТО и в ВТО.
— Понятно, — кивнул Николай, — я это вижу каждый день.
— Хорошо, что видишь, — грустно сказал Колея. — Это хорошо…
— А почему бы вам теперь не выставить свою кандидатуру? — спросил вдруг Николай.
— Что? — встрепенулся Колея. — Мою кандидатуру?
— Ну да. Вы в президенты, как Путин в Москве.
Генерал поднялся с кресла, прошелся по веранде, потрогал бронзовые часы с маятником, поправил занавеску, встал возле раскрытой в сад двери, покачался на носках…
— Думаешь, надо выставить мою кандидатуру на следующих президенских выборах? — повернулся к Николаю генерал. — Думаешь, надо?
— Думаю, лучше вас никого не найдется, — тоже встал Николай. — И искать не надо, я уверен.
— Слышал?
— Про Обаму?
— Да. Теперь вашему Ищенке точно кранты.
Это звонила Алла. Они виделись все реже. Ее не пускали в Киев, а он… тоже не мог теперь ехать в Москву.
— Алка, прилетай, есть для тебя настоящая работа, — не скрывая радости, сказал Козак. — Будешь работать в предвыборном штабе моего любимого шефа?
— Это какого? — отозвалась с той стороны горизонта любимая. — Твоего Янушевича, что ли?
— Ты дурная, чи ни? — даже обиделся Николай. — Я к этому мазепе уже не вернусь.
— Никогда не говори никогда, — улыбнулась на том краю земли любимая. — Так, что ли, в романе Яна Флеминга про твоего коллегу говорили?
— Так ты приедешь? — настаивал Козак.
— А на кого работа? — поинтересовалась Алла. — Ты же не сказал.
— А так, ради нашей любви, к кому попало не пошла бы? А вслепую, только ради меня, не пошла бы в анонимный штаб?
— Кончай «ля-ля», — хихикнула Алла. — Колись давай, на кого работаешь?
— На моего нового и старого шефа Владимира Семеновича Колею, на будущего кандидата в президенты независимой Украины…
— Ой, как заманчиво! — отозвалась Алла.
— Кончай глумиться, — весело прервал ее Козак. — Прилетай, я беру тебя на работу в штаб.
— А что делать? — уже по-деловому спросила Алла.
— Координировать работу СМИ, обычный пиар, тебе работа знакомая, — ответил Николай и, выждав паузу, уже другим тоном добавил: — Приезжай, я тебя очень-очень прошу.
— Ладно, — тихо ответила Алла. — Возьму бессрочный отпуск в газете и приеду, жди. Тем более у вас там опять обострение обстановки, а про Украину только я в газете пишу.
Президентство — череда выполнения приятных и неприятных обязанностей. Это Ищенко давно усвоил. И ради приятных обязанностей, как то представительство на международных форумах, когда молодая демократия обласкана всеми руководителями Европарламентов и, главное, конгрессом США, ради моментов, когда почти на равных сидишь за круглым столом на саммите в Брюсселе или в Давосе и поучаешь Россию, как ей развивать свою демократию, ради таких приятных тешащих либидо моментов можно перетерпеть и неприятные. Например, принятие депутации татар.
Сегодня уже третий раз Ищенко принимал председателя меджлиса Мустафу Шамилева, его подручных Айдера Мустафаева и Радика Гатина. А еще часть старейшин да два десятка человек татарской молодежи стояли с плакатами перед будинком Президента.
Ищенко вышел к депутации с получасовым опозданием. Энергично поздоровался за руку с Шамилевым, пожал руку Мустафаеву, остальных приветствовал общим кивком. Первым начал Айдер Мустафаев. Он говорил достаточно резко, даже, как показалось Ищенко, недозволительно резко и эмоционально.
Во время выступления Мустафаева Ищенко старался сохранять сдержанное и даже безучастное выражение лица, однако все время порывался, по старой привычке, недипломатично скрыть неприязнь и нежелание говорить за каким-либо действием: взять, к примеру, да и начать напоказ читать книгу или газету, делать в них пометки карандашом. Но Ищенко, сдерживая себя, дослушал все упреки Мустафаева с деланым вниманием и даже кивнул пару раз.
— Нынешнее руководство Украины продолжает отход от принципов демократии, — без бумажки шпарил Айдер Мустафаев, — и этот поворот от ценностей демократии и прав человека, выражающийся в игнорировании собственных обещаний президента Украины соблюдать права крымских татар на самоопределение, чреват переходом к откровенному шовинизму.
Когда пришла пора говорить Ищенко, он не стал подниматься с кресла, но, взяв в руки чистые листки бумаги, чтобы скрыть волнение, принялся говорить ничего не значащие общие слова.
— Мы готовы продолжать наш продуктивный диалог с руководителями движения за возвращение крымских татар, и, продолжая этот диалог, мы готовы к продуктивным и позитивным акциям, направленным на положительные решения застарелых проблемных вопросов, связанных с возвращением коренных народов.
— Это пустые слова, — выкрикнул Шамилев. — Вы лицемерный человек, вы нам обещали и ничего не выполнили.
— Мы признаем наличие проблем, — бесстрастно продолжил Ищенко, — и со своей стороны готовы продолжать позитивный диалог с руководством движения за возвращение и автономию коренных народов.
— Это издевательство, — крикнул Радик Гатин, известный как лидер группы боевиков, часть из которых даже воевала в Чечне.
За ним поднялся Шемилев, потом Мустафаев и остальные представители.
— Мы этого так не оставим, — отчетливо произнес кто-то из группы удаляющихся татар.
— Такой позор только кровью можно смыть, — ответил ему другой.
«Это явная удача!» — отметил для себя Евгений Дружинин, когда по телевизору в очередном туре состязаний команд КВН одесситы и днепропетровцы, сделав свои домашние задания, основанные на пародиях теле— и радиорекламы, добрую половину выступлений цитировали аудио— и видеоролики, посвященные салу «Лярд»…
— Это уже явный успех, — довольный, приговаривал Дружинин.
А когда Евгений Васильевич проходил регистрацию на свой харьковский рейс, говорливый и гиперобщительный сосед по очереди рассказал вдруг ему анекдот.
— Представь, февраль, два часа ночи, неотапливаемый вокзал в пригороде Житомира. Двое ожидают электричку: дядько в бараньем тулупе, ушанке и валенках и американский негр в легкой ветровке — зуб на зуб не попадает. Дядько открывает чемодан, достает бутылку самогона, буханку хлеба и кусок сала. Выпивает стакан самогона и с удовольствием закусывает. Обращается к дрожащему от холода негру, не отрывающему глаз от снеди: «Ну чего, хочешь самогона?» «О-очень хочу», — отвечает негр. «А сала хочешь?» — «Хочу, хочу!» — «Та напиши своим, нехай тебе «Лярда» в консервах пришлють!»
Евгений Васильевич так смеялся, что мужик, который анекдот ему рассказал, даже испугался, не станет ли плохо прилично одетому москалю… Знал бы он, кто на Украину это сало привез!
Но Дружинин не раскололся, а уже за стойкой регистрации попросил говорливого хохла рассказать чего-нибудь еще такого и даже телефончик с диктофоном достал и включил.
Самый-самый смешной анекдот мужик рассказал напоследок.
— Слыш, эт, как тебя? Женя тебя зовут, так вот, знаешь, Жень, в Крыму у нас татары поселилися, а татарам-то сала исть Аллах не велит, так вот, для них американцы специальное сало «Лярд» придумали, и называется оно белая лярдовая баранина, или просто, белое мясо «Лярд»…
— Вот что, — Дружинин потащил ничего не понимающего мужика в дьюти-фри. — Вот тебе бутылка виски от меня, выпьешь с друзьяками за здоровье москаля Женьки, да обязательно сальцем закуси, договорились?
— Договорились, — ответил удивленный мужик.
Он запихивал в свой портфель подаренную ему литровую бутылку «Джонни Уокера» и глядел вслед странному смешливому москалю, что за анекдоты подарил ему дорогущую бутылку горилки.
— Может, тебе со сцены теперь за деньги анекдоты рассказывать? — спросили мужика друзья, когда в Харькове он показал им и бутылку из дьюти-фри и рассказал про странного москаля Женьку.
— Вот на пенсию выйду, буду рассказывать за деньги, — согласился мужик.
Западная Украина пылала. В прямом смысле слова. Львовский депутат Степан Бордюжа и его боевики уже месяц вели образцово-наказательную акцию под майдановским лозунгом «Ни — брехни!». Под брехней в данном случае понималось любое русское слово: газета, журнал или книга на русском языке. В течение недели город или поселок обклеивался листовками, извещающими об акции, шла массированная реклама по радио, а потом начиналось само действо: на центральной площади Бордюжа устраивал гигантский книжный костер. Народ тащил все, что мог найти, даже как-то прижизненное издание Толстого принесли! Ходили слухи, что за каждый килограмм «русской макулатуры» Бордюжа платит по пятьдесят гривен. Правда, подтверждения этому не нашлось. Народ, обработанный предварительной горячей пропагандой, нес книги сам. На площади красовались пожарные машины на случай непреднамеренного перекидывания огня на другие здания. И на всякий случай дежурила «Скорая помощь» — вдруг какому-нибудь патриоту от экстаза станет плохо или бабушке дым глаза заест.
Перед началом сожжения книг Бордюжа, как правило, произносил зажигательную речь на украинском. Потом шло сожжение, а затем колонна националистов следовала в другой населенный пункт. Бордюже удалось провести свои «очистительные акции» уже в десятках сел, поселков и даже нескольких городах.
«Главный украинский националист», как его теперь называли газеты, обосновывал свои действия «борьбой за культуру».
— Шановны пани та панове, сегодня мы присутствуем при великом очистительном событии! Удаляем, вырываем с корнем с поля нашего родного украинского языка все сорняки и тернии, которые загрязняют нашу великую народную речь, чтобы могла она расти, множиться, цвести и колоситься пышным цветом, а не вянуть и хиреть в тени чужеродных чертополохов. Некоторые газетчики пишут, что мы, здоровые украинские националисты, являемся фашистами, проводят параллели между мною и Гитлером. Дескать, он сжигал книги, и мы сжигаем. Не знаю, какие книги сжигал Гитлер, а мы сжигаем книги на русском языке, языке матершины, блатняка. Из русского языка, который не бережет себя и наводняется иностранными словами, и в наш язык приходят иностранные заимствования. Контрабандой, как Троянский конь, русский язык приносит в украинский язык чуждые, антинародные, антикультурные проявления. Если мы не ругаем, а, наоборот, хвалим доброго крестьянина, который пропалывает свое поле или по осени сжигает жнивье, кишащее сорняками и вредителями, то почему мы не можем делать то же самое с нашим украинским языком, с нашей украинской культурой, которую надо для их блага освобождать от сорняков и вредителей.
На сельскохозяйственной Западной Украине считалось, что Степан Бордюжа говорит доходчиво и понятно.
Изредка какие-нибудь представители коммунистической партии или случайные ревнители русской словесности пытались остановить Бордюжу, вытаскивали из огня книги или возражали, пытались перекричать Бордюжу из толпы. Но все это выглядело нелепо. Толпа, особенно ухмыляющаяся молодежь, явно не сочувствовала защитникам русского языка, а крепкие парни из окружения Бордюжи быстро оттесняли их на периферию места действия.
Бордюжа издавал свою газету, в каждом выпуске которой публиковал карту Украины и отмечал цветом, какие территории уже полностью освобождены от русского языка, а за какие еще идет борьба.
— Нас обвиняют в варварстве, — писал Бордюжа в своем манифесте, — но это сто или двести лет назад книга была синонимом культуры. Сегодня некоторые книги сами являются рассадником варварства. Прежде всего, это книги на русском языке! Разврат, попса, блатной жаргон — вот что несут они нам, поэтому наша миссия — сохранение национальной культуры и нравственности нашего народа! Мы — санитары культуры!
Газеты Бордюжи распространялись на так называемых спорных территориях в Киеве и Центральной Украине, чтобы склонить народ к акциям по сожжению русских книг и заодно прибавить популярности украинскому националисту.
Кроме того, в Центральной Украине боевики Бордюжи блокировали офисы теле— и радиоканалов, которые допускали, хотя бы даже и за плату, вещание на русском языке. В пикетах раздавались листовки прохожим: «Будь европейцем! Говори на родном языке! Забудь язык уголовников и азиатских варваров!» Попутно в газетах Бордюжи расписывалось, каким счастьем для Украины будет вступление в НАТО. Главное возражение антиатлантистов, что после вступления в НАТО украинские парни будут гибнуть где-нибудь в Ираке или Афганистане, Бордюжа не считал серьезным аргументом. Дескать, у всякой страны молодые парни где-нибудь служат и где-нибудь гибнут, так пусть они гибнут на чужих территориях, но за это НАТО будет надежно охранять границы Украины. Армии для сохранения ее боеспособности надо все время где-нибудь воевать, иначе она зарастет жиром. И войны должны быть не игрушечными, а настоящими, а в настоящих всегда есть жертвы.
— Зато, — говорил Бордюжа, — США даст нам кредиты, на них мы увеличим зарплаты и пенсии.
Активная работа приносила плоды. Степан Бордюжа набирал уже до тридцати процентов голосов на Западе и до десяти процентов в Центральной Украине. Главное, в нем все видели перспективу, не рассматривали как популиста и авантюриста. С ним начали встречаться европейские политики, американский посол откровенно приглашал его на все тусовки и приемы, давая понять, что Бордюжа чуть ли не преемник Ищенко, центральные телеканалы каждый день показывали красочные акции Бордюжи в эфире.
Имидж самого Бордюжи за несколько месяцев изменился. Когда выходил на политическую арену, косил под простоватого военизированного боевика, типа бойца УНА-УНСО, сейчас он не злоупотреблял этим имиджем. Разве что на западенщине. В эфире телеканалов Бордюжа блистал европейской улыбкой и костюмами от кутюр, сыпал политическими терминами, но при случае мог смачно, по-народному, произнести какой-нибудь лозунг.
Политологи гадали: станет ли Бордюжа лидером одной из ведущих фракций в Раде или пойдет в правительство? Еще один вопрос, который мучил политологов: кто финансирует огромное движение Бордюжи и его акции? Проверка через знакомых силовиков показала только, что запутанная цепочка теряется в офшорах. «Американцы!» — решило сообщество. Этим интерес только усиливался. Журналисты писали охотнее, тем более что всегда было о чем писать. Бордюжа не скупился на информационные поводы — каждый день выкидывал что-то оригинальное, провоцировал коммуникацию вокруг себя, пусть даже критическую.
Он вынуждал говорить о себе, определяться по отношению к себе, его нельзя было забыть или проигнорировать. Такое впечатление, что он уже жил в каждом доме. Большая часть населения не поддерживала его радикализм, но своей критикой она делала рекламу для остального населения. Известно, что по любому вопросу общество делится на две части. У Бордюжи была меньшая часть, зато более сплоченная и более яркая, которая могла, по крайней мере для Запада, выглядеть как часть, отражающая мнение всего украинского народа.
Сжигание книг рассматривали как невинную шалость, параллели с Гитлером отметали. Разве что левые интеллектуалы не любили Бордюжу, но и те говорили про него: «Да, это сукин сын, но это наш сукин сын». Он — за НАТО, он — против России, и это главное. И он более последователен, чем Ищенко, он умеет нравиться народу. Он не тянет за собой хвост экономических неудач. На него нет компромата.
Еще больше журналисты были заинтригованы, когда узнали из источников, близких Бордюже, что он планирует огромное западное турне по всем европейским столицам, которое завершится в Вашингтоне. Уже забронированы гостиницы, на фуршет приглашены журналисты, арендованы залы для пресс-конференций…
Евгений Васильевич Дружинин сидел напротив главного врача закрытого элитного пансионата для больных с суицидальным синдромом. Главврач, Александр Маркович Гальперин, классический еврей, в белом халате, в очках и с молоточком в руке, радушно улыбался посетителю.
— Прогресс налицо, Евгений Васильевич, — заверял главврач. — Уже два месяца ни одной новой попытки самоубийства. Это хорошо, голубчик мой. Правда, сохраняется огульная млявость и абыяковость до життя. Это у нас в Белоруссии так говорят, откуда я родом. Значит, общая апатия и равнодушие к жизни.
— Понятно. Может, вы его колете чем-то слишком успокаивающим?
— Мы же с вами договорились, голубчик, никаких серьезных медикаментов мы вашему Васильку не даем. И ничем не колем. Есть время, поэтому лучшее лечение для него — покой, чтение, легкий труд… Главное, чтобы не прежний образ жизни, который будет ему напоминать. Мы исключили всякую рок-музыку, видеоклипы… Он и новости не смотрит у нас, там ведь про политику… Зато каналы типа «Дискавери», «Нэшнл Джеографик», «24 техно» и даже «Спас» мы рекомендуем. Два часа в день у него телевизор. Как видите, здесь не тюрьма и никакого электрошока.
— Спортом он занимается хоть?
— Начал ходить в бассейн.
— Когда мне его все-таки можно увидеть?
— Об этом говорить пока рано, голубчик. Вы для него, извините, человек из прошлой жизни. Он считает вас отчасти виноватым в том, что случилось с его девушкой…
— Да что с ней случилось! Вон тусуется по всем глянцевым журналам со своим нариком!
— Вы знаете, голубчик, у нас, врачей, свои связи. Так я скажу: ее проблемы гораздо хуже, она ведь тоже Василия любила и знает, что с ним. Так что с нариком она не ради нарика, а ради уже наркотиков… Да. А это вылечить труднее, чем суицидальный синдром. Мама ее, Юлия Владимировна, уже не знает, что делать. Хотела стать бабушкой американца, а на самом деле… Как бы дочь спасти…
— Не знал.
— Короче, нельзя разлучать молодых, тем более серьезно влюбленных, по политическим мотивам. Вот так, голубчик мой.
— Я и не разлучал…
— Не важно. Главное, вам пока рано к нему. Он еще не переварил ситуацию.
— Когда будет можно, Александр Маркович?
— Тут все индивидуально. Когда за месяц все проходит, а когда и двух лет мало. Но мы не хотим, чтобы он долго задерживался. Уверяю вас, голубчик мой, мы не тянем из вас деньги, хоть вы и платите повременно. Выпишем сразу, как только это будет возможно. Но готовьтесь к тому, что может потребоваться еще полгода.
— Полгода?
— Полгода — максимум. Будет быстрее — будет быстрее! Мы делаем все возможное, уверяю вас, чтобы приблизить срок выздоровления. И, как я уже сказал, прогресс налицо.
— Что ж, мне остается верить вам. Это самое дорогое, что у меня есть, единственный сын. Александр Маркович, вы уж… впрочем… Спасибо. Я заеду через пару неделек.
— Всегда рады, Евгений Васильевич, всегда рады. Кстати, очередной счет можно оплатить прямо в кассе: как выйдете — по коридору направо.
Теперь уже было не до шуток. Первым о взрыве домов в Киеве и о четырехстах пострадавших мирных жителях узнал Николай. Генерал Колея, помощником которого Николай сейчас работал, прогуливался по Приморскому бульвару в Одессе с каким-то своим агентом из числа депутатов Верховной рады, а Коля сидел в машине и «сек поляну». Вдруг зазвонил секретный оперативный номер, который никогда не отключался и по которому не могли позвонить ни родственники, ни друзья-собутыльники.
— Передай Колее, в Киеве взорваны две девятиэтажки. Много пострадавших, по первым данным — более четырехсот.
Мозг мгновенно включился на какое-то резервное питание.
— Владимир Семенович, Владимир Семенович, — крикнул он шефу и замахал руками.
Колея быстро оставил собеседника и двинулся к Николаю, явно недовольный, что тот помешал разговору.
— В Киеве ЧП, террористы взорвали жилые дома.
Колея замер на месте.
— Вот и настал мой час, Коля.
— А еще в Крыму, — продолжил Николай, — обострилась обстановка, произошел захват Верховного Совета националистами, это уже по радио передают. А дома они, похоже, взорвали, чтобы вызвать замешательство в руководстве страны и заставить население пойти на уступки по вопросу Крыма… — Казак похлопал себя по карманам, ища сигареты.
«Ах, да! Я же Алле еще две недели назад пообещал бросить курить».
Подошел водитель генерала.
— У тебя сигареты есть? — спросил Николай.
Тот оказался некурящим, но сходил куда-то и принес какой-то дряни вроде кишиневского «Мальборо».
— Мы вылетаем в Киев, — распорядился генерал. — Свяжись с самыми ближними на сей момент военными, пусть немедленно пришлют сюда, в Одессу, вертолет.
— А основание? — заикнулся было Николай, но тут же сообразил, что генерал является заместителем руководителя Совета Безопасности.
Не дожидаясь упрека в несообразительности, Николай помчался звонить военным летчикам.
В Борисполе их уже ждал кортеж из черного «Гелендвагена», «уазика» и бронетранспортера «БТР-80».
— Какие последние данные? — спросил генерал, садясь в «уазик».
— Ответственность за взрывы взяла на себя радикальная группировка «Бартыз-Исламэ». Они выдвинули требования полной независимости татарского Крыма, товарищ генерал, — доложил личный адьютант.
— Дай мне связь с президентом, — распорядился Колея.
Связи долго не было.
— Где-то прячется, трус, — выругался генерал. — В песок голову засунул, к американцам в посольство уже, поди, сбежал.
Однако через четверть часа связь с президентом появилась.
— Алло, это Колея. Оперативную обстановку мне доложили, пересказывать не буду, долго. Думаю, захват Верховного Совета Крыма и взрыв домов в Киеве — скоординированные действия. Пока мы тут вздыхаем насчет домов, они полностью возьмут под контроль полуостров. Сейчас их люди уже штурмуют склады с оружием и разоружает милицию в Крыму. Двадцать тысяч боевиков — это армия, которая будет способна держать весь Крым, кроме Севастополя, под контролем, и мы даже не сможем туда войти. Перешеек между Крымом и материком в Красноперекопске очень узок. Надо срочно вводить войска в Крым. Таково мое мнение. Милиция не справится.
— Владимир Семенович, — с трудом пытаясь придать голосу признаки спокойствия, отозвался Ищенко. — Не трогай военных, не забывай, что «мне отмщение и аз воздам». И вообще, сейчас международная…
— Ты что? В попы записался? — позабыв все политесы, огрызнулся Колея. — Надо людей спасать, а не глупые советы давать!
В штабе СБ генерал мгновенно взял все на себя. Так бывает, когда в драке, на пожаре или в иной ситуации все, сперва опешив и растерявшись, вдруг начинают сплачиваться вокруг единственного, кто сохранил твердость и ясность рассудка.
— Самая ближняя к Крыму боеспособная часть — это наша бывшая сороковая бригада ВДВ, нынче, по мудрому решению президента, сокращенная до полка аэромобильных сил, — склонившись над картой, вслух рассуждал генерал.
— Семьдесят девятый Николаевский полк, товарищ генерал, — с готовностью подтвердил заместитель министра.
— Объявите им тревогу и перебросьте полк в Симферополь, — приказал Колея. — Я сам вылетаю туда через… — Колея поглядел на часы. — Через восемнадцать минут.
— Перебрасываем полк с техникой? — уточнил заместитель министра.
— Весь полк на боевых машинах десанта, — грозно повысил голос. — Вы что, собираетесь снова подставлять наших ребят безоружными, как этот осел и подлец?!
Сипитый обалдело глядел на цементную пыль, что поднималась над поселком «Нахаловка». Это первая рота первого батальона 79-го Николаевского полка на боевых машинах десанта с марша, развернувшись из колонны в боевой порядок, гусеницами и броней давила и сносила наспех сакли, хижины и хибары, построенные из цемента, арматуры, пиломатериала, что Дружинин и Сипитый с таким трудом закупали и везли сюда на строительство санаторного комплекса.
Молодые бунтари пытались организовать сопротивление. В ход шли бутылки с «коктейлем Молотова», охотничьи ружья, обрезы. Но разве можно идти на танки с бейсбольными битами и обрезками арматуры? И хотя бунтарям удалось поджечь две БМД, это лишь раззадорило десантников.
— Давай, ребята, мы с вами, — кричал Сипитый проезжающим мимо десантникам.
Он даже нашел в своих чемоданах старую афганку с орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги», и, когда очередная БМД проезжала мимо, обдавая его облачком кислого дизельного выхлопа, Сипитый восторженно кричал:
— Ребята, ребята, давай!
В Симферополе боевиков рассеяли в течение двух суток, сейчас военные продвигались к Бахчисараю, где сидели лидеры экстремистов. По пути сносили все нахаловские поселки и возвращали хозяевам «самозахваченные земли». Два других подразделения шли на Бахчисарай со стороны Фороса через Байдарские ворота и со стороны Севастополя.
Радио передавало противоречивую информацию. Было известно о гибели около трехсот мирных жителей и паре десятков десантников. Еще националисты казнили монахов Свято-Успенского монастыря, который располагается в Бахчисарае. Со стороны националистов погибли не менее ста боевиков, хотя западные телеканалы говорили о тысячах убитых и десятках тысяч беженцев.
«Главное, теперь они нашу стройку не тронут, — подумал Сипитный. — Стабильность — главная составляющая инвестиционного климата».
Пресс-конференция президента Ищенко, как всегда, началась с получасовым опозданием. Украинские журналисты привыкли к манере президента всегда опаздывать, но в данном случае всем было немножко стыдно за него, ведь в зале для пресс-конференции находилось множество представителей западных СМИ.
Ищенко выглядел растерянным и усталым. Видно было, что он больше суток не спал. Наконец, когда свита уселась за столы, Ищенко сделал краткое вступление. Он, как и всегда, демонстративно говорил на украинском языке.
— Шановни пани та панове, мы собрались по поводу трагических событий в Автономной Республике Крым. Я, как и вы, взволнован происходящим. Сегодня мною подписан указ о создании чрезвычайной комиссии по расследованию произошедшего. Я постараюсь придать работе комиссии максимальную гласность и открытость. Прошу задавать вопросы.
С места поднялся пожилой человек в очках.
— Майк Раппопорт, Си-эм-эн. Господин президент, весь мир встревожен кровавым подавлением мирной демонстрации национал-патриотов в Крыму. Скажите, пожалуйста, кто дал приказ ввести в Автономную Республику Крым войска и какую ответственность понесет человек, который отдал этот приказ?
— Спасибо, Майк, за ваш искренний вопрос, — по-американски начал Ищенко. — Я дам на него такой же искренний ответ. После проведения тщательного расследования мною установлено, что непосредственный приказ о подавлении мирной демонстрации дал генерал-полковник службы безопасности Украины, заместитель секретаря Совета Безопасности Владимир Колея. Приказ был дан самовольно, генерал превысил свои полномочия и даже не поставил в известность генеральный штаб, министра обороны и тем более президента. Сегодня я подписал указ об отстранении генерала Колеи от должности.
Несколько западных журналистов зааплодировали.
— Сара Горовец, Би-ди-си. Господин президент, скажите, есть ли разумные причины поведения генерала Колеи и как получилось, что вы и министр обороны не знали и не могли повлиять на происходящее?
— Генерал Колея связал взрывы жилых домов в Киеве и мирную демонстрацию с деятельностью национально-патриотической организации в Крыму, просто считал их звеньями одной цепи. Видимо, у генерала сдали нервы, когда он узнал о нескольких сотнях погибших киевлян. Он не смог сохранить хладнокровие и был одержим жаждой мести. Я лично считаю, что террористы не имеют национальности, и за действия отдельных экстремистов не должен отвечать целый народ. Генерал Колея еще в советские времена служил в Афганистане и, видимо, до сих пор страдает послевоенным синдромом. Людям с психическими отклонениями не место на военной службе. Что касается министра обороны и начальника генерального штаба, то в момент трагических событий они находились с визитом в Соединенных Штатах Америки, вели важные переговоры по поводу вступления Украины в НАТО. В Америке была в этот момент глубокая ночь, а когда утром они получили сообщение о произошедшем, фактически было уже поздно. Я лично пытался остановить генерала Колею, но он находился в невменяемом состоянии. К сожалению, я, как президент, не обладаю контактами и телефонами отдельных войсковых подразделений, чтобы позвонить и отменить приказы генерала Колеи. Теперь мы все понимаем, что в управлении нашими вооруженными силами существуют серьезные недостатки. Нельзя допускать, чтобы все вооруженные силы оказались в заложниках у маньяка. Никто ничего не мог сделать… Да… И спасибо за ваш вопрос.
После технической паузы, связанной с тем, что англичанке переводили ответ Ищенко с украинского на английский, раздался высокий мужский голос:
— Андрей Шарый, радио «Свобода плюс». Пан президент, не считаете ли вы, что дестабилизация в Крыму на руку определенным силам в Кремле?
— Спасибо за интересный вопрос! Да, известно, что определенные силы в Москве заинтересованы в дестабилизации ситуации в Крыму и вообще на Украине, чтобы показать якобы неспособность нынешней украинской власти контролировать ситуацию в стране. Но я далек от мысли, а точнее, питаю надежду, что в российском руководстве у власти находятся не авантюристы, а люди, обладающие здравым смыслом.
— Петр Чабан, телеканал «Интерс». Мы получили данные, что из бюджета выделены огромные деньги для помощи пострадавшим крымским татарам. В то же время до сих пор не выделено ни одной гривны пострадавшим от взрыва жилых домов в Киеве и мирным жителям, пострадавшим от столкновений с националистами в самой Республике Крым. У нас есть информация, что такая диспропорция возникла благодаря позиции американского посольства, которое…
— Это провокационный вопрос, — оборвал журналиста Ищенко. — Помощь будет выделена своевременно и русскоязычным жителям Крыма, и жителям Киева, и крымским татарам. Все они являются гражданами Украины. Я думаю, что нельзя делить людей. Я думаю, что даже министр финансов не знает, куда пошли первые деньги, куда вторые, это технический вопрос. Откуда у вас такая информация? И при чем здесь американское посольство? — Ищенко заметно занервничал.
— Сергей Киреев, «Донецкая правда». Как известно, по Уставу НАТО, в НАТО не может быть принята страна, на территории которой есть военное или чрезвычайное положение, а также есть неурегулированные территориальные вопросы с другими государствами. Инцидент в Крыму отдалил Украину от вступления в НАТО?
— Да, это неприятный факт… И это еще одна причина, почему генерал Колея понес наказание. Как военный, он должен был действовать в рамках взятого нашей страной курса на вступление в Северо-Атлантический альянс. Эта трагическая ошибка отдалила нас от цели. Кроме того, сегодня я получил известие, что моряки Черноморского флота России до сих пор контролируют учреждения власти в Севастополе, хотя угроза со стороны экстремистов давно миновала. Моряки не вернулись в места дислокации. Более того, только что мне стало известно, что городской Совет Севастополя сегодня объявил о выходе города из состава Украины и присоединении к России. Я приостановил своим Указом деятельность этого Совета. Сегодня горячие головы в России заявляют, что если Ищенко не подпишет декларацию о пожизненной аренде Севастополя Черноморским флотом России, то Россия объявит о наличии территориальных претензий к Украине и таким образом полностью заблокирует нам вступление в НАТО. Я хочу сказать, такое давление на нашу страну недопустимо. Это имперские методы и комплексы части российского руководства. Надеюсь, моряки вернутся на корабли, а власть перейдет к законным украинским властям. В противном случае я буду вынужден обратиться в Совет Безопасности ООН и другие международные организации…
— Алекс Вайц, «Дойче Веллес». Господин президент, вы не находите, что своим указом об отстранении генерала Колеи вы, по сути, создали себе могучего конкурента на президентских выборах? Не может ли Колея выиграть выборы?
— Нет, я не согласен с вами. Не думаю, что народ поддержит безответственного авантюриста. Что касается параллелей с Путиным, то здесь общая у них только фамилия. Вообще, давно пора понять всем: Украина — не Россия. И давайте последний вопрос..
— Сергей Комаров, агентство «Новый регион». Господин Ищенко, у меня не вопрос, а подарок. — Парень быстро пробирался к президенту, в руках нес что-то блестящее.
Охрана бросилась наперерез.
— Это банка американского сала, — громко, на весь зал, пояснил журналист.
Охрана сбавила темп, и парень дошел до президента.
— Вот, возьмите, народ эту фигню не покупает. Но вам наверняка понравится!
Зал захохотал, а Ищенко ничего не осталось, как подняться с места, давая понять, что мероприятие закончилось.
Кому первому пришла в голову гениальная мысль устроить кандидату в президенты Украины Владимиру Семеновичу Колее предвыборную акцию в виде повторения им пути из варяг в греки — потом несколько раз оспаривалось как Николаем, так и Аллой.
Она в запале говорила:
— У тебя, Колька, ни образования, ни ума бы не хватило такое придумать.
— Ты сама бы до такого никогда не додумалась, глупая жинка, — ревел он в ответ и покрывал ее лицо и грудь поцелуями.
Но так или иначе, а однако ж придумали. И когда Николай докладывал генералу Колее план предстоящей пиар-акции, он зачитывал Аллочкины наброски, поясняя генералу, что «путем из варяг в греки издревле назывался водный путь в Киевской Руси, связывавший Северную Русь с Южной, Прибалтику и Скандинавию с Византией. Что шел он из Варяжского Балтийского моря по реке Неве в Ладожское озеро, затем по реке Волхов в Ильменское озеро, далее по реке Ловать, откуда волоком в Днепр».
— Прекрасно, — с ходу въехал в тему генерал. — Это даст нам возможность выступить с предвыборными речами в самых ключевых точках Украины.
— Если вы присоединитесь к нашему походу в верховье Днепра, когда мы приплывем с территории России, это будет символизировать начало нового дружественного этапа российско-украинских отношений, — вставил Николай.
— Точно, — согласился генерал. — Неплохо придумано. Чья идея?
— Конечно же, моя, — выпячивая грудь как для ордена и делая обиженное лицо, что его заподозрили в том, будто он предлагает чужую идею, ответил Николай. — Тут дальше есть историческая справка, читать?
— Читай, — кивнул генерал.
— Впервые термин «из варяг в греки» встречается в «Повести временных лет». Путь возник в конце девятого — начале десятого века. Южную его часть хорошо знали византийцы. По сведениям Константина Багрянородного, кривичи и другие подвластные Киеву племена весной свозили в Смоленск, Любеч и другие большие города долбленые ладьи на тридцать и сорок человек — «однодеревки», которые затем сплавлялись по Днепру в Киев. Здесь их переоборудовали, загружали и отправляли вниз по Днепру. Пройдя семь порогов, а крупнейший Ненасытецкий обходили волоком, а также скалистое и узкое место «Крарийскую переправу», где часто устраивали засаду печенеги, купцы останавливались на острове Хортица, затем, оснастив ладьи морскими парусами в Днепровском лимане, плыли вдоль западного берега Черного моря до Царьграда-Константинополя.
— Сильно, — взмахнув рукой, будто отрубив что-то воображаемой саблей, сказал генерал. — Денег получите сколько надо, я одобряю. Для начала кампании в самый раз. А потом уже будем выступать в других, не прилегающих к Днепру территориях.
В Днепропетровске у Аллы с Николаем случился незабываемый вечер. Именно тогда у них все сладилось окончательно.
На большом трехпалубном теплоходе, зафрахтованном Николаем в Северо-Западном речном пароходстве для грандиозной пиар-акции генерала, у них с Аллой имелся двухкомнатный люкс со спальней, где расположилась королевская кровать, и комнатой, где Аллочка могла писать свои пресс-релизы.
«Сегодня в Днепропетровске был организован рок-концерт в поддержку кандидата в президенты Украины Владимира Семеновича Колеи. Гвоздем концерта было выступление долгожданной группы «ДДД» и ее бессменного лидера Юрия Шепчука. В конце концерта «на бис» к публике вместе с Юрием Шепчуком вышел и кандидат в президенты. Обращаясь к днепропетровцам, Владимир Семенович сказал: «Дорогие мои земляки, наша с вами многострадальная земля и наша страна заслужили гораздо лучшего обращения и лучшего правления, чем сейчас. Каждый президент должен знать и помнить, что народ — это как любимая жена, которую надо беречь, чтобы она отвечала лаской и любовью»… Собравшиеся встречали эти слова криками радости и восторга, не меньшего восторга, чем выражала публика, когда Юрий Шепчук в третий раз «на бис» пел свою новую песню «Я татарин на лицо, но с фамилией хохляцкой»…»
А в это время поступали веселые новости о происходящем с конкурентом. Всю страну охватила массовая эпидемия. Молодежь скупала в магазинах ранее никому не нужное американское сало, чья реклама уже засела в мозгах, и дарила банки президенту Ищенко на его встречах с избирателями. Когда охрана пробовала не пускать хулиганов, банки стали бросать, и несколько раз они больно попали по охранникам и сопровождающим лицам.
Большое количество банок также поступило в посылках, отправленных с разных концов Украины в адрес президентского штаба. Ищенковские сотрудники вытаскивали банки и складывали их под лестницей. А какой-то ушлый журналист догадался их сфотографировать на мобильный телефон. На следующий день весь Интернет был заполонен баннерами: «Ищенко хавает под лестницей американское сало».
Банки с салом вручали не только Ищенко, но и его агитаторам. Большую гору принесли студенты-коммунисты прямо к американскому посольству и вывалили перед входом. «Забирайте свое дерьмо!» — гласил плакат.
Всякий, кто говорил что-то против сала или шутил по его поводу, неизменно набирал популярность. Проклятущая оскорбительная назойливая реклама американского сала в течение двух лет достала абсолютно всех. Не осталось ни одного украинца, даже на Западе, кто бы уже тысячу раз не проклял это сало и эту рекламу, кто бы не плюнул в сердцах в ее адрес.
Алла и Николай хохотали до упаду, читая сообщения из Интернета об очередных конфузах Ищенко.
— Алка, выходи за меня замуж, — неожиданно сказал Николай. — Правда, не смогу я уже без этих твоих глаз и твоего смеха.
Алла счастливо улыбнулась и сказала «да».
Тот вечер в Днепропетровске получился. И когда после ужина они вернулись на пароход в свой двухместный люкс, Николаю удалось легко убедить Аллочку, что «статью она напишет завтра утром».
И правильно. Николай на самом деле хотел сделать предложение на своей малой родине, в Запорожье, прямо на острове Хортица, прямо на кургане Святослава. Но как в воду глядел. На следующий день было не до предложений.
— Там был целый «КамАЗ», нагруженный тротилом, почти десять тонн, представляешь, — взволнованно объяснял Николай. — В подземном переходе на Пушкинской площади, в Москве, всего три кило тротила было, а убило двенадцать человек да пятьдесят ранило, а здесь — десять тонн, десять тонн тринитротолуола, ты представляешь? Всю казарму с нашими ребятами, всю трехэтажную казарму одним разом, как корова языком! Обезображенный труп одного нашего сержанта вообще нашли потом на крыше американского солдатского клуба, а это в восьмистах метрах от эпицентра взрыва.
— Ужас, — качала головой Алла, — это просто ужас.
Интернет пестрел страшилками. Часто мелькала фотка, явно с мобильника кого-нибудь из америкосов: четыре длинных ряда тел на взлетной полосе, накрытые брезентом, да выгружаемые из самолета, привезенные на Украину гробы.
— Вот и съездили наши ребята в загранкомандировку, — угрюмо пошутил Николай.
— Что? — не поняла Алла.
Она писала очередной пресс-релиз. Их пароход «из варяг в греки» плыл вниз по течению, и следующая пристань, где должны были пройти концерт и митинг, — Запорожье.
— Это я анекдот про бабушку вспомнил, — пояснил Николай. — Бабушка на рельсах сидит, ей трамваем ноги отрезало, а она и говорит толпе, что вокруг собралась поглазеть: «Вот я и сходила в булочную».
— Плохой юмор, — сказала Алла, не отрываясь от ноутбука, — я такое не люблю.
— А меня любишь? — обнял жену Николай.
— Я думаю, неплохо бы завтра на концерте, чтобы ребята из «Любэ» или из «ДДД» спели бы что-нибудь старое афганское, еще из советского репертуара, а потом бы и наш генерал выступил… Очень бы душевно получилось, а?
Получилось душевно.
— В Афганистане, в «черном тюльпане»… — пел со сцены лысый бард, по образованию доктор, а по душе — певец, гитарист и вообще парень хоть куда!
— В Афганистане, «в черном тюльпане», — подпевала барду толпа.
— С водкой в стакане мы молча плывем над землей, — пел красивый лысый бард.
— Черная птица, через границу…
— К нашим станицам везет ребятишек домой, — подпевала толпа.
Над морем стоящих перед сценою людей светлячками загорелись зажигалки и экраны мобильных телефонов.
Даже многое повидавший на своем веку Николай не удержал скупую мужскую слезу.
А потом на сцену вышел Владимир Семенович. Речь ему писала Алла, но Колея, похоже, решил от себя, от души.
Генерал вышел в форме. В десантной форме — в зелено-песочного цвета «афганке» восьмидесятых и с орденами на груди.
— Я там был, и я имею право об этом судить, — начал генерал Колея, обращаясь к притихшему залу. — А те, кто ребят туда посылал, там никогда не были, и они не только не смеют об этом говорить, но они теперь и оправдываться не смеют перед матерьми и перед невестами тех, кого они послали туда ради того, чтобы элементарно прогнуться перед американским дядюшкой.
И еще сказал, что у него есть сведения, будто еще в 2004 году в аналогичную ситуацию попадали украинские десантники. Но тогда официально считалось, что наших сил в Афганестане нет. Поэтому убитых объявили подорвавшимися на минах.
— Когда я стану президентом, этот инцидент будет официально расследован, а павшие будут представлены к наградам, и их семьям выдадут достойную помощь.
Генерал долго говорил про то, что только услужливые «юннаты» — новые суетливые режимы молодых натовских демократий, все эти словаки, латыши, эстонцы и поляки, — горазды теперь отбывать американскую воинскую повинность в «горячих точках», услужливо поставляя мясо своих соотечественников на защиту американских нефтяных интересов. Толпа долго и зло ревела.
— Долой НАТО!
— Долой Ищенко!
— Долой гадов!!!!
Беда, как и радость, не приходит одна.
— Что произошло с противолодочным крейсером «Гетман Сагайдачный»? — спросил президента на брифинге дотошный корреспондент.
— Он утонул, — ответил президент. А потом минут пять пытался объяснить, что ему еще пока не доложили подробности.
Алла, глядя на экран телевизора, всплеснула руками. В это время подошел Николай.
— Как же оно так вышло? — выпытывала потом Алла у своего мужа. — Мне же пресс-релиз писать генералу и речь для митинга в Никополе!
— Я у моряков справлялся, — ответил Николай. — Они такую мульку гонят, мол, америкосы там что-то напортачили, когда модернизацию по натовскому стандарту стали делать, ну и программу не ту включили, а компьютер сработал так, что в пороховом погребе под главным калибром что-то громыхнуло. А когда пожар начался, компьютер снова забарахлил. В общем, вместо полной герметизации и включения пожаротушения он, наоборот, раскрылся. Вода через переборки, десять минут, крейсер на борт и через киль носом на дно бухты. Двести матросов и офицеров внутри так и остались.
— Жуть, — поежилась Алла.
— Ты уже стала привыкать, — успокоил ее Николай.
— С вами привыкнешь, — невесело отозвалась Алла, протягивая Николаю свежую распечатку новостей.
«На протичовновому крейсері «Гетман Сагайдачний» велися планові роботи по заміні всього комп’ютерного устаткування і програмного забезпечення по управлінню кораблем, щоб привести його у відповідність із стандартами НАТО. Як затверджують фахівці, саме комп’ютерний збій викликала відмова системи пожежогасінні і заблокував автоматичну систему аварійної гермітезациі, які спричинили втрату корабля і загибель екіпажа, повідомляє агентство Укрньюс».
— Вот-вот, — кивнул Николай, — и я про то же. Погубили, идиоты, и корабль, и экипаж.
В этот момент в штабную каюту вошел Колея.
— Ты только подумай, — вскричал генерал, — они сами элементарно подставляются.
Владимир Семенович находился в каком-то почти радостном волнении, хотя радостным его состояние назвать было нельзя. Какой военный станет радоваться потере двухсот человек! Однако сам факт, что события последних дней и ошибки киевского руководства способствовали явному подъему рейтинга генерала, будоражили и поднимали настроение.
— Нам практически ничего и выдумывать для нашей пиар-кампании не надо, — согласился Николай. — Они все сами за нас делают.
— Это похоже на ситуацию с Временным правительством в семнадцатом году, — вставила Алла. — Оно так себя вело, что власть большевикам сама упала в руки.
— Но-но! — прикрикнул на свою главную пиарщицу генерал. — Плохая аналогия. Я не большевик, а Ищенко не Керенский, потому как у Александра Федоровича с умом и мозгами получше обстояло.
— Это все оттого, что мы все жертвы однобокого исторического образования, — оправдалась Алла. — Нас в университете да в школе только истории революции и учили, а остальную историю и не давали толком.
— Ладно, ребята, — подытожил Колея. — Сегодня мы выступаем перед жителями славного города Никополя, надо перед концертом сказать несколько теплых слов вдовам моряков, если такие в городе имеются.
— Имеются, — встрепенулся Николай. — Я в военкомате уже справки наводил, трое матросов и один мичман на «Сагайдачном» были из Никополя.
— Вот-вот, ты мне фамилии этих ребят и имена их матерей и жен, пожалуйста, напиши. А ты, — генерал обратился к Алле, — поищи-ка в своих талмудах да в памяти какие-нибудь лирические стихи или цитату из классика к случаю.
— Ну, это не в формате имиджа, — засомневался Николай, — вам не идет.
— Мне лучше тебя знать, что личит[80], а что нет, — отрезал Колея.
Международный скандал разразился в результате большого турне главного украинского националиста Степана Бордюжи по столицам Европы. Бордюжа с самого начала выбрал очень агрессивный тон по отношению к России, но никто не ожидал, что он дойдет до экстремистских заявлений. Любимец западной публики неожиданно предстал в образе бесноватого, который он эксплуатировал только на выступлениях в провинциальной Западной Украине. В присутствии десятков международных дипломатов Бордюжа разорвал российский флаг, потом стал танцевать на нем, выкрикивая антироссийские лозунги, панибратски хлопал дипломатов по плечу и спрашивал, когда точно будет нанесен ядерный удар.
— Миллионы моих многострадальных соотечественников ждут от вас защиты! Зачем нам НАТО, если оно позволяет русским топить наши корабли? Один раз уже НАТО промолчало, когда русские отбрали у Грузии Южную Осетию и Абхазию! Теперь НАТО опять молчит! Если я стану президентом, я объявлю войну России! Западу придется определиться и воевать на нашей стороне! Пассивность ни к чему не приведет! Вы, европейцы, соблазнили нас, вы обещали нам поддержку! Где она? Отвечайте перед украинским народом! Нажмите кнопку! Россия — страна с развалившимися ядерными силами, металлолом, который они называют ракетами, не опасен. Нам нечего бояться ответных действий, их не будет. Решите раз и навсегда русскую проблему!
Европа не была готова к такому разговору. Заголовки газет пестрели сообщениями: «Украинские националисты втягивают нас в войну с Россией», «Что нам выгоднее — русский газ или русские бомбы?», «Украина утратила право называться цивилизованной страной», «Канцлер Германии твердо высказался против принятия Украины в НАТО в ближайшие несколько лет».
Американский посол был в ярости. Ему только что доложили, что его любимчик, «второй Саакашвили», «новый улучшенный Ищенко», тот, кого он нашел и вырастил, заставлял раскручивать на всех украинских телеканалах, сделал европейской звездой, — всего лишь русский провокатор, которого уже давно финансируют и снабжают инструкциями российские политтехнологи Повлонский и Гельбах.
Самое обидное, что показать и доказать это широкой публике нельзя. Степан Бордюжа записал на диктофон и видео все беседы с его же американскими агентами, все звонки на телевидение с просьбами показывать его, собрал все приглашения от американских фондов на разные конференции и конгрессы. Попытки обвинить его в том, что он русский шпион, ничего не дали бы. Бордюжа тут же выкатил бы на свет гору компромата на американское посольство, и ни у кого бы не осталось сомнений, что если он и шпион, то американский.
Посол Тейлор, мечтавший превзойти Хербста, «делателя президентов», бывший военный, первый раз назначенный послом, не просто провалил свою миссию, он по сути все время, с момента назначения, работал на русских… В России среди военных была традиция в таких случаях пускать себе пулю в лоб. Тейлор об этой традиции не знал. Поэтому он просто подал в отставку.
— Ну что? — взяв Николая за рукав, спросил Колея. — Пойдешь ко мне главным советником по вопросам безопасности? Или хочешь сразу в министры?
— Спасибо, Владимир Семенович, за доверие, — засмущался Николай, — но мне рано еще об этом думать.
— Что ты имеешь в виду? — пытливо поглядел на ученика. — Не уверен, что мы окончательно победили?
— Полно вам, Владимир Семенович, — обиделся Николай. — Уж я-то вам верен с самого начала и до конца, а насчет уверенности… Какая уверенность еще нужна? Экзит-пулы говорят, что у вас трехкратный отрыв от конкурентов. Даже если они чего-то там фальсифицируют, все равно ничего не смогут сделать. Майдан для победы нам не понадобится.
— Тогда думай и решай. Жалко, если такой хлопец, как ты, да не сделает карьеру при мне, — улыбнулся Колея. — Я второй раз предлагать не стану.
— Я отвечу, дайте срок. А кого еще в команду позовете? Если не секрет, конечно.
— Да есть везде хорошие люди. Очень толковый экономист Азеренко. Думаю, будет хорошим премьером. Янушевичу хочу предложить пост министра транспорта. Тимоченке дал бы министра социального развития, но приставлю к ней наших надежных людей из СБУ, чтоб не воровала. И железно строго-настрого скажу: до первого предупреждения. Есть толковые ребята и в коммунистическом стане. А вот ищенковским мне предложить нечего. Пусть в американском правительстве работают, для них Украина не родина, а американская подстилка.
— А какой будет ваш первый указ?
— Ну, не указ, а поправки в Конституцию будут. Украина навечно объявляет о военном нейтралитете, как Швейцария. И будет самым надежным банковским и туристическим оазисом, как она же. Мы вне войны. И второе — государственный статус русскому языку. Хватит уже ситуации, когда одна часть страны живет в ощущении, что она в оккупации. Ведь реально из-за требований по языку две ключевые сферы — СМИ и государственную службу — захватили западенцы. Идет отрицательный кадровый отбор — тащат кумовьев, родственников. Дурак дураком, а раз язык знает, вот он уже и начальник, вот он уже и телеведущий… Восточная Украина живет на положении рабов. Всех кормит, но от власти далеко. И вынуждена терпеть везде чужой язык как иностранный. Будем по европейским нормам жить — свободу всем культурам и языкам. И еще экономический момент. Ты знаешь, в России принят закон о «Карте русского». Карта выдается любому человеку на земном шаре, который считает себя русским, сдает тест на знание русского языка и соответствует еще паре-тройке несложных требований. Обладатель карты имеет массу льгот от Российского государства, почти все права российского гражданина, кроме избирательных. Очень важно, что можно на любое время въезжать в Россию без визы и оставаться на ее территории сколь угодно долго. Это поможет тем, кто ездит в Россию на заработки, а то ведь Ищенко довел дело до введения визового режима. Пока его отменят — люди страдают, а так будут пользоваться картой. Но главное, все, кто получит «Карту русского», например бывшие граждане СССР, будут получать российскую пенсию. А это у нас треть стариков. Таким образом, мы повесим всех своих пенсионеров на Российское государство. А что? Они сами этого хотят. На самом деле мы и так все русские, нацию «украинцев» изобрели поляки, австро-венгры и большевики, чтобы расколоть единый великий славный на весь мир русский народ… Теперь расколу конец. Думаю, лет через двадцать-тридцать никто и не согласится называть себя позорной польской кличкой «украинец» и комплексовать по поводу того, что в паспорте написано «украинец», а родной язык — русский.
— Победа! — вбежала радостная Алла. — Подсчитано более семидесяти процентов бюллетеней. Кандидат Колея — шестьдесят один процент. Уже никто не догонит!
Алла кинулась Николаю на шею.
— Ну, теперь можно и по рюмке, Коля, зови всех! Я-то ведь не сомневался, у меня уже и стол заготовлен, пойдемте в кабинет… — радушно улыбнулся генерал.
Постепенно штаб начал заполняться народом. Мобильные звонили не переставая. Несли подарки, букеты, все походило на предновогоднюю кутерьму. Большинство поздравляющих Алла и Николай видели первый раз в жизни. Но все они сейчас будут доказывать, что без их поддержки Колея не победил бы. Все будут прислоняться к победителю, хотя сидели по кустам. Все будут просить должностей. А вот кого надо бы отблагодарить, тот сейчас даже неизвестно где.
Николай стал искать номер Дружинина.
В администрации Владимира Семеновича Колеи Дружинина приняли как родного.
— Строите в Бахчисарае санаторий для чернобыльцев? — с улыбкой спросил чиновник. — Мы поможем с кредитами. Пишите бумагу на имя министра финансов, опишите все подробно, как в бизнес-плане для банка, и укажите требуемую сумму в гривнах.
— Уже готово, — похлопал по крышке старомодного портфеля-«дипломата» Дружинин. — жалко, такую стройку едва не загубили.
— Считайте, дело это решенное, — заверил чиновник. — Генерал сам интересовался судьбой вашего санаторного комплекса. Мы поможем, вы уж сами потом не подведите нас, а дело ваше будет под президентским контролем.
— Мой привет Николаю Козаку, — прощаясь с чиновником, сказал Дружинин. — Мы с ним еще при Янушевиче пытались что-то замутить.
— Непременно передам, — сказал чиновник и снова ласково улыбнулся.
Из Киева Дружинин сразу вылетел в Симферополь. Там уже вовсю работал Сипитный. Деньги еще до всяких кредитов пришли, откуда не ждали — выручка от продажи американского сала. С Ксендзюком, исчезнувшим неизвестно куда, делиться не надо было. А во время бума, когда народ скупал сало, чтобы закидывать им Ищенко и его агитаторов, удалось продать всю партию. Конечно, много ушло на рекламу. Но три «лимона» долларов чистой прибыли на карман перепало. После сноса Нахаловки Сипитный быстро набирал строительные обороты.
Когда рабочие полностью восстановили прорабскую и бытовой комбинат, они с Сипитым на радостях напились.
За окном прорабской ласкал слух рокот работающего в котловане экскаватора. И ритмичные «бух-бух» забивающего сваи дизель-молота синхронно совпадали с радостным биением сердец.
— Только бы уже эту стройку у нас не разграбили, — Сипитый, суеверно крестясь, наливал по полной. — Я боюсь загадывать, но ведь, считай, по новой начинаем.
— Жалко, Галочку Маховецкую схоронили мы с тобой, такая дивчина была, — пригубил виски Дружинин. — Надо будет что-то типа памятника ей поставить или один из корпусов в ее честь назвать.
— Ты добрый, — выпил и поморщился Сипитый. — Ты не настоящий капиталист, ты романтик.
— Сам ты романтик, — обиделся Дружинин. — Это ты про Галю разговор затеял.
— Слушай, а как там Васька твой? — переменил тему Сипитый. — Как он, поправляется?
— Представь, поправляется, — с хитрой улыбкой ответил Дружинин. — Приезжаю к нему в больницу, а он почти висит на какой-то весьма симпатичной медсестричке. И главное, денег у меня больше не просит и про Анжелку не вспоминает.
— Насчет медсестрички… Я госпиталь в Кабуле и в Душанбе вспоминаю, как ты там всех медсестричек перелапал, — заржал Сипитый.
— Я? — изумился Дружинин. — Я уже тогда в Катьку был влюблен. И вообще, Афган — это наша счастливая непутевая юность.
Обнявшись, друзья затянули:
— Дембель будет, друг, и у нас с тобой — домой, домой, домой, домой, понесет нас самолет…
Они пели, а за окном рабочие возводили новый этаж нового санаторного комплекса, который потом назовут Процедурный корпус «Галина».
— Васька, поедем в Москву! Дядя Лева и тетя Валя по тебе соскучились, у них на Истре на даче отдохнем! — подмигнул Дружинин сыну.
Они сидели в холле административного отделения больницы и ждали, когда лечащий врач вынесет им документы на выписку. Рядом с Васей, несмотря на узость диванчика, примостилась худенькая и очень миловидная девушка в голубом больничном халатике. Старший Дружинин уже знал, что это Галя и что она медицинская сестра из того корпуса, где лежал его сын, и что между Васей и Галей возникло что-то, явно больше обычной симпатии. Вася ни на минуту не выпускал Галиной руки из своей и поминутно заглядывал ей в лицо. А она, стесняясь старшего Дружинина, прятала глаза под длинными ресницами и заливалась краской смущения.
— Нет, мы с Галей собрались, как я выпишусь, на Полтавщину к ее родителям в гости, свататься, — ответил Вася.
Галя, скромно улыбаясь, не нашла в себе сил что-либо сказать. Ей явно хотелось убежать куда-нибудь, чтобы только не сидеть здесь напротив будущего свекра, так ей было неловко.
— Галя… — задумчиво произнес Дружинин. — Хорошее имя. У меня недавно помощница, секретарь моя была, тоже Галей звали.
— И что с ней? — преодолев смущение, поддержала разговор девушка.
— Ничего, — ответил Дружинин. — Она ушла. А ты зато пришла, и это хорошо.
Врач наконец вынес папочку с документами и, протянув ее бывшему больному, с явным неодобрением поглядел на медсестру.
— Ничего-ничего, — сказал Вася, когда врач удалился, — мы с Галей завтра уже подаем заявление, и я ее отсюда забираю.
— Ну и молодец, — обнял обоих Дружинин — Свадьбу-то в Киеве или в Полтаве делать будем?
— В Полтаве, — ответила девушка и еще больше залилась румянцем.
Вася так и не выпускал ее руку из своей.
— Ладно, собирайтесь пока, я на улице подожду.
Дружинин вышел, а ветер бросил ему под ноги обрывок старой газеты с большой рекламой на последней полосе.
«АМЕРИКАНСКОЕ САЛО «ЛЯРД» — ЛУЧШАЯ ЗАКУСКА К СВАДЕБНОМУ СТОЛУ!»
— Нет уж. У нас на свадьбе будет настоящее, украинское!
Торжественное вручение наград, как всегда, происходило в Георгиевском зале Кремля. Алла Лисовская, как журналистка «кремлевского пула», тоже была среди аккредитованных коллег. С боковых кресел, отведенных пишущей и телевещающей братии, хорошо просматривался подиум с трибуной, возле которого президент жал руки и вручал бордовые бархатные коробочки поочередно вызываемым из зала новым орденоносцам страны, а также ряды кресел, на которых чинно расселись нарядные герои и героини дня.
На груди у Аллы вместо ордена висел бейджик с ее цветной фотографией, именем и фамилией, ниже которых было написано название газеты, от которой аккредитовалась Алла, и еще ниже, что обладателю бейджика «разрешены к проносу в Кремль диктофон и ноутбук». Разрешенный к проносу ноутбук лежал теперь на Аллочкиных коленях, и она ловко щелкала пальчиками по клавиатуре.
— Вон, погляди, там слева Кобзона еще сними и Олега Табакова рядом видишь? Тоже сними, — подсказывала Алла их газетному фотографу Володе Зуеву.
Тот молча щурился, рыская по лицам приглашенных длинным широкоугольным телеобъективом.
— Президента побольше наснимай, — не отрывая глаз от клавиатуры, не унималась Аллочка.
— Не бойсь, я его много нащелкал, — все еще щурясь в видоискатель, отвечал Володя.
Камера попискивала серво-моторчиками, и Алла отчетливо слышала, как резко щелкали в ней механизмы шторочного затвора. Щелк, щелк, щелк… Это Володя делал серию выстрелов-снимков, как на спортивном репортаже, когда снимают бросок вратаря Малафеева или прыжок легкоатлетки Исимбаевой.
Награждения в Кремле проходят по заведенному порядку. Сначала награждают всех звезд экрана, театра, кино, арены, спорта и так далее. А потом идут неизвестные или малоизвестные герои.
Журналисты, особенно с телеканалов, делают свои подсъемки в течение получаса. Потом аккуратненько складывают аппаратуру и едут на телеканал монтировать сюжет, который выйдет в вечерних новостях. Награждение идет иногда полтора часа, а в сюжет уместится всего две минуты.
Звезд отнаграждали, пошли неизвестные люди. И журналисты потянулись к выходу. Алла тоже собиралась уже уходить и протолкнулась к дверям. Но тут ее слух уловил знакомую фамилию.
— Орденом за «Заслуги перед Отечеством» второй степени награждается Глеб Олегович Повлонский.
«Вот те на! — опешила Алла. — А это еще за что? В штабе Колеи я его не видела, да и вообще на Украине в последние полгода не пересекалась. Может, в России он что-то совершил?!»
Но дальше было еще удивительней.
— Орденом за «Заслуги перед Отечеством» второй степени награждается Марат Юрьевич Гельбах.
«И этот тут же! — внутренне возмущалась Алла. — Уж я их выведу на чистую воду, только попадись они мне. Как всегда, у нас во власти полный бардак: наказание невиновных и награждение непричастных! Я три месяца, не разгибая спины, сидела в штабе Колеи, и про меня, наверное, президент даже не знает, а эти орлы сумели, видимо, приподнести свою аналитику как вклад в победу. Пиарщики, жулики, проходимцы!»
Награды пиарщикам вроде кончились, начались какие-то военные. Алла решила не уходить, а то вот ушла бы и пропустила самое интересное. А вдруг еще кто-то из знакомых попадется?
— За проявленные мужество и героизм при выполнении секретного задания командования орденом за «Заслуги перед Отечеством» второй степени награждается майор спецназа ГРУ Жданов Владислав Германович.
— Интересно, где эти ребята свои подвиги совершали? — почти неслышно прошептала Аллочка.
— Эти по специальному отдельному представлению идут, там никогда деталей не объявляют, — отозвался Володя, сделав еще несколько снимков. — И иногда им вообще отдельно ордена вручают, чтобы лица не светить.
Алла смотрела, как президент с улыбкой прикалывает орден к лацкану гражданского пиджака майора и что-то приятное говорит тому. Майор улыбается тоже, что-то быстро-быстро при этом отвечает улыбчивому президенту.
— Служу России, — по уставу произнес майор, делая поворот налево кругом.
— А все же интересно, за что ему? — еще раз прошептала Аллочка и вновь затенькала пальчиками по клавиатуре.
— За проявленные мужество и находчивость при выполнении секретного задания командования орденом за «Заслуги перед Отечеством» второй степени награждается подполковник ФСБ Ксендзюк Павел Владиславович, — по трансляции объявил ведущий протокола.
Алла оторвала взгляд от экрана ноутбука и проводила глазами быстро, по-военному, идущего по проходу подтянутого сорокалетнего мужчину.
«Где-то я эту фамилию слышала…»
На банкете, слегка ошарашенный блеском столичного бомонда, блеском неподдельных бриллиантов в дамских декольте и неподдельных бриллиантов в часах у приглашенных людей большого бизнеса, Павло Ксендзюк все же предпочел кучковаться в тесном кругу своих, в группе награжденных генералов в мундирах и генералов в гражданских костюмах.
— Ну как самочувствие? — похлопал Ксендзюка по плечу генерал Гусев. — За Афган у тебя ведь Красная Звездочка была, да «За отвагу», а тут сразу «Вторая степень», это как орден Ленина раньше.
— Ну, так и операцию мы провели комар носа не подточит! — рассмеялся Ксендзюк. — Операцию не хуже, чем наши альфовцы с президентом Амином в королевском дворце.
— Как всегда, преувеличиваешь, Ксендзюк. Опять приписки у тебя, как в Афгане, когда тушенку и сгущенку налево списывал, — хохотнул генерал.
— А теперь американское сало, — зашелся смехом Ксендзюк. — А теперь мы американское сало списали. С войны ведь еще лежало в Петропавловске-Камчатском, с самого «Ленд-лиза».
— Ну, за одноименную операцию давайте теперь выпьем, — предложил генерал и взял бокал с серебряного подноса, что держал в руках вытянувшийся в струнку официант. — За операцию «Американское сало», за орден и за нашего героя Павло Ксендзюка.
Чокнулись звонкими бокалами и медленно выпили. Шампанское было отменное. Наше. Краснодарское.
И тут случилось то, чего по законам статистики не должно было случиться. В такой толпе награжденных есть с кем президенту выпить рюмку, вон сколько всяких звезд! А он решил подойти к тем, кто скромно стоял в стороне. Двум людям в погонах.
— Разрешите с вами выпить? Разрешите еще раз поздравить вас.
— Ну что вы… — немного стушевался генерал Гусев.
А Ксендзюк так просто как лом проглотил.
— За вас! — сказал президент.
И все мгновенно осушили бокалы.
— Хочу поинтересоваться, нет ли у вас каких-то нужд, проблем, просьб? С жильем все нормально?
— Никак нет. То есть так точно, — отрапортовал Ксендзюк. — Проблем нет. С жильем все нормально.
— Что ж, героям присуща скромность. Спасибо вам за все, что вы делаете, — президент со свитой повернул к другой группе гостей.
— Товарищ верховный главнокомандующий, разрешите обратиться! — вдруг выпалил ему вслед Павло Ксендзюк.
Президент развернулся.
— Разрешаю, подполковник.
— Не за себя, за друга армейского хочу попросить. Во время операции так получилось… ему об этом знать нельзя было. Он парень такой, что выкарабкался бы и нашел всегда выход из самого сложного положения. Он так и сделал. Но он понес и материальные потери… и моральные еще больше. Нельзя ли ему их как-то компенсировать?
— Хорошо, что не забываете афганских друзей. Как фамилия вашего?
— Дружинин. Евгений Дружинин.
Президент обернулся к кому-то из свиты.
— Запишите. Нам нужны кадры, которые умеют в сложных ситуациях находить выход. Доложите через две недели.
— Спасибо… — смущенно произнес Ксендзюк.
Президент с эскортом двинулся дальше, а генерал Гусев выговаривал своему подчиненному.
— Ну ты… Я тебе глаз на жопу! Если бы не награда, я б тебе, сучий потрох! Молодец! Орел!
Большой оркестр наигрывал вальс Чайковского.
Хлопнули еще по бокалу.
— Танцевать-то пойдем? — снова подмигнул генерал.
— Да я, пожалуй, дома спляшу, под гармошку с караоке, — усмехнулся Ксендзюк. — Не умею я вальсов-шмальсов, товарищ генерал-лейтенант.
— Ничего, жизнь длинная, освоишь еще и мазурку с полонезом, — заверил Ксендзюка генерал. — Следующая операция у нас, может, чилийским перцем будет или китайской свининой, как знать?
Будучи журналисткой так называемого «кремлевского пула», Алла прямо с корабля попала на бал. Только прилетела в Москву и не успела даже как следует «перышки почистить» на своей девичьей хатке в Крылатском, как главный послал ее в Тверскую область на озеро Селигер, где состоялся слет сторонников движения «Свои».
Однако не бывает худа без добра: именно на слете сторонников, проходящем в спортивном лагере молодежного отделения партии, Алле удалось повидать и Гельбаха, и Повлонского.
— Ну, как тебе в Киеве работалось? — с улыбкой человека, знающего все и вся, поинтересовался Глеб. — Я слыхал, ты там при великих делах стояла.
— Не то что вы, бездельники-аналитики. Еще и ордена получили… Не стыдно? — набросилась на них уставшая с четырехчасовой дороги Алла.
— Тише-тише, не кипятись. У тебя там своя миссия была, у нас своя. Мы на твоих конкурентов работали, — усмехнулся Повлонский.
— Помогали им проиграть, — добавил Гельбах, лукаво щурясь. — Проигрывать у нас лучше получается.
— Да ладно сочинять-то! — отмахнулась Алла. — Слушай, Глеб, я тебя давно хотела попросить: сведи меня с тем советником администрации, кто отвечает за украинско-российские отношения.
— А что тебе так приспичило? — спросил Повлонский.
— Имею кое-чего высказать, — ответила Алла и закурила.
— Ну, да вон он как раз, на ловца и зверь, — указал на бородатого мужчину Повлонский. — Сейчас я вас сведу, только ты его не убивай сразу, он еще стране нужен, ладно?
Чиновник администрации оказался бывшим университетским преподавателем, философом по образованию, написавшим аж десять книжек по теории пиара и политического консультирования.
— Извините, не читала, — сказала Алла, когда бородатый чиновник, достав из недр своего портфеля экземплярчик, подарил ей, надписав что-то вроде «на память симпатичной журналистке».
— Ну, так какая беда, — улыбнулся ученый чиновник, — теперь прочтете.
— Я что вам хотела сказать, — начала Алла. — Я ведь почти пять лет на Украине, а последние три месяца в штабе генерала Колеи пиар-менеджером работала.
— И что? — отозвался чиновник.
— А то, что никакой внешней политики от вас я там не ощущала, — подбоченилась Алла. — Зазря хлеб свой едите! Мы там генерала Колею во власть выводили, а вы тут сладко спали на Селигере да книжечки про пиар писали, вот что я сказать хотела.
— Вы не совсем справедливы, — развел руками бородатый чиновник. — Мы, кстати, как раз и занимались активным влиянием. Разве не слыхали про проект «Американское сало»?
— Американское сало? — недоуменно переспросила Алла.
— Про то самое, — кивнул чиновник.
— Хотите сказать, это вы? — изумленно переспросила Алла.
— Именно, — не без гордости ответил чиновник. — Вы там в Киеве свое дело делали, а мы здесь — свое. Каждый был на своем месте.
— Как всегда, приписываете себе чужие заслуги. Да этим салом торговал знакомый моего мужа.
— Да вот же я вам новую книжку подарил, читайте, тут уже все описано.
Алла открыла главу с аналогичным названием.
Название проекта «Американское сало». Цели и задачи проекта: показать реальность ситуации, что вызовет недовольство у населения Украины из-за проникновения дешевых некачественных американских продуктов питания, а еще шире — недовольство Америкой и всем американским. Связать американскую экспансию в традиционные для Украины отрасли с кандидатурой Ищенко. Вызвать недоверие к Ищенко, уверенность в его продажности, что соответствует действительности, но не афишируется, естественно, властями.
Дополнительный результат осуществления проекта: снижение эффективности рекламы Ищенко и провоцирование коммуникаций вокруг невыгодных Ищенко тем (американское прошлое его жены).
Краткое описание проекта
Некая фирма, желательно с Западной Украины, закупает в Америке, можно даже себе в убыток, огромную партию американской солонины. По бросовым ценам она сдается во все оптовые магазины, распространяется по торговым сетям. Одновременно с очень большой плотностью по всем центральным телеканалам, по всем газетам и журналам начинается рекламная кампания.
Ролик, например, может быть такого типа: за столом типичная украинская семья, можно, чтобы муж был чуть-чуть похож на Ищенко. Жена разбирает покупки, муж берет банку солонины и интересуется, что это такое? Жена с глупой улыбкой начинает объяснять, что это американское сало, что оно гораздо вкуснее, чем наше украинское, а главное, в четыре раза дешевле. Ребенок тут же добавляет, что американское сало очень полезно, потому что в нем пониженное содержание холестерина. Дальше идет рекламный слоган, в котором должны быть обязательно слова «американское сало».
Поскольку данное словосочетание является вирусом, оно мгновенно распространится не только по всем СМИ, но и возникнет в анекдотах, во всевозможных «народных логиках» (типа «надо же, сало американское на Украину придумали везти, скоро все будет американское, не надо нам этого»). Тему могут обыграть юмористы, эстрадные певцы, могут начать использовать украинские политики. Словосочетание станет метафорой американской экспансии (типа «американское сало попробовали — не понравилось, проамериканского президента даже пробовать не будем»).
Когда начнется предвыборная кампания Ищенко, перед каждым его телевизионным роликом или после ролика можно ставить ролик про американское сало, то же самое в газетах и журналах — модули Ищенко и модули про американское сало должны размещаться рядом. Можно самим делать провокации — разбрасывать газеты Ищенко с вложенными цветными рекламками американского сала. Можно вытащить на экраны незадачливого директора фирмы, которая продает американское сало, и он скажет, что всей своей жизнью голосует за Ищенко и что на Западной Украине американское сало неплохо покупают, а он планирует завезти американские вареники, галушки и буряки, американский борщ в банках после того, как Ищенко станет президентом.
Можно проводить промоакции нового продукта. Например, организаторы объявляют: кто придумает лучший слоган для рекламной кампании Ищенко, тому вручат ящик «американского сала». Одним словом, тема бездонная, можно придумать много акций, жалоб, исков в суды, обращений в комитеты по защите прав потребителей (в американском сале обнаружен американский таракан).
Предполагаемый эффект: словосочетание «американское сало» парадоксально и провоцирует коммуникацию. Сало во всем мире — неофициальный символ Украины, подсознательная логика, которую мы закладываем: «как невозможно «американское сало», так невозможна и «американская Украина». Если проект удастся реализовать в полном объеме в рамках общенационального масштаба, у Ищенко не останется шанса на победу.
— Тут не совсем все описано, как было, — Алла не могла скрыть изумления, но не хотела признавать, что была не права со своими наездами в начале беседы.
— Жизнь внесла коррективы… Кстати, а знаете, как назывался аналогичный американский проект, который до нас реализовывал посол Хербст на территории Украины?
— Как?
— «Пушечное сало». Это так они из украинцев делали янычар, которые готовы воевать с Россией за американские интересы…
Компания расхохоталась. Вообще, неплохо повеселились: шашлыки, которые все отчего-то называли «барбекю», неплохое местное пиво, костры и песни под гитару самых-самых интересных ребят, таких как Саша Розенбаум, Борис Мазаев, Беляков… Алла даже с кем-то на два голоса романс «Утро туманное» спела. Жаль, Коли Козака с нею не было.
Алле не терпелось позвонить в Киев и поделиться открытием.
— А ты был в курсе, что Москва проводила проект «Американское сало»? — напрямик спросила Алла, когда Николай ответил на ее настойчивые звонки.
— Ты только Владимиру Семеновичу про такую туфту ничего не говори, — ехидно отозвался Николай. — Не было никакого проекта «Американское сало». У нас все без помощи Москвы получилось, разве ты не видала?
— Я не видала? — пожала плечами Алла. — Я все видала. Вы с Колеей только и говорили, мол, «власть сама в руки идет, все играет на нас»: все случаи, что с «Сагайдачным», что со взрывами домов, что с аварией на газопроводе, все работало на дядю Володю.
— Взрывы сделали специально? У тебя там паранойя началась?
— Насчет взрывов я, может, и погорячилась, и насчет татар с «Сагайдачным» не в курсе. Но насчет «Американского сала» точно. И еще этот Степан Бордюжа, клоун националистический. Его Гельбах с Повлонским и их ребята под забором во Львове нашли и на всю Европу раскрутили, да потом сами же и посадили в лужу.
— Ты о чем, родная? — опешил Николай. — Ты всерьез о том, что какая-то внешняя сила могла втайне стоять за…
— Да ты элементарно лох! — воскликнула Алла. — Удивляюсь, что такого наивняка, как ты, могли поставить первым советником дяди Володи!
— Не называй меня так! — прикрикнул Николай. — Ты мне еще не жена…
— А как вас называть, если вы, думая, что на шармачка проехали в рай, на самом деле не разглядели главного? — хмыкнула Алла.
В этот день ссора показалась им обоим по-новому необратимой, будто большая черная кошка между ними пробежала.
Он бросил трубку. И только тогда она сообразила, что значили его слова «ты мне еще не жена».
«Дал задний ход? После сделанного предложения? Недаром и в Москву почему-то не поехал. И про свадьбу отказывался пока обсуждать, все на послевыборные хлопоты ссылался», — мысленно переживала Алла.
Вечер, который начался так весело, закончился слезами. Она проплакала всю дорогу обратно до Москвы, все четыре часа от Селигера до Крылатского.
Евгений Васильевич Дружинин сидел в кабинете первого вице-премьера России. Позвонили, пригласили. Зачем? Почему? А вице-премьер, молодой еще, между прочим, человек, похоже, решил прочитать ему лекцию о социально-экономическом положении. Так что чувствовал себя Евгений Васильевич как в Афгане на политинформации.
— Россия стоит перед несколькими вызовами: демографический, геополитический, продовольственный, жилищно-коммунальный, культурно-идеологический, — загибал пальцы чиновник.
Дружинин кивнул.
— Демографический вызов, — чиновник стал, наоборот, разгибать пальцы, — состоит в стремительной убыли и старении населения. Это означает угрозу снижения роста ВВП, большую экономическую нагрузку на работающих за счет пенсионеров, сокращение армии, угрозу отторжения Дальнего Востока. Попытка решить проблему за счет мигрантов создает дополнительные трудности, с чем уже столкнулись страны Европы и часть регионов России. Далее. Геополитический вызов связан с демографическим непосредственно. Прежде всего это угроза отторжения Дальнего Востока по причине депопуляции. Сибирские и дальневосточные земли заселяются выходцами из сопредельных государств, страдающих от перенаселения, нехватки леса, пресной воды, сельхозтерриторий и полезных ископаемых. Столкновения между диаспорами и «косовский сценарий» имеют серьезную перспективу.
И с этим трудно поспорить. Дружинин опять кивнул.
— Продовольственный вызов, — назидательно продолжал высокий чиновник, — связан с мировым продовольственным кризисом. Цена на продовольствие за последние годы выросла на шестьдесят-семьдесят процентов. Россия на пятьдесят процентов зависит от поставок извне. Продовольственная безопасность России находится под постоянной угрозой, делает Россию слабой, лишенной иммунитета по отношению к шантажу голодом. Развитие сельского хозяйства не зависит от наших больших инвестиционных возможностей, нас ограничивает отсутствие кадрового потенциала. Далее. Жилищно-коммунальный вызов связан с тотальной нехваткой жилья даже при сокращающемся населении. Темп убыли ветхого жилья практически сопоставим с темпом ввода нового жилья. Кроме того, изношены сети и коммуникации. Города не выдерживают нагрузки, постоянные аварии, пробки на дорогах, не соответствующие экологическим нормам вода и воздух.
— Я не думал, что чиновники знают про пробки, думал, они с мигалками ездят… — сострил Дружинин.
Чиновник не отреагировал на подколку.
— И наконец, культурно-идеологический вызов состоит в том, что Россия, чтобы обезопасить себя от любых поползновений и конфликтов, должна быть ценностью не только для себя, а для всего мира. Необходимо, чтобы иммигранты хотели ассимилироваться в нашу культуру, а не «покорять» ее. Наш «образ жизни» должен быть привлекательным, ценности, которые несет наша культура, должны быть конкурентоспособными. Вы согласны с таким диагнозом?
— Нельзя не согласиться, — ответил Дружинин. — В каком-то смысле это общее место. Проблемы известны. Но вот что с ними делать — вопрос более серьезный…
— Как ни странно, на все эти вызовы можно дать один ответ, — чиновник торжествующе посмотрел на ошарашенного Дружинина. — Да-да. Это то, что можно назвать «зеленой революцией». Это деурбанизация, переход в новую экологически чистую среду обитания, это гигантский национальный проект расселения городов, переселения десятков миллионов людей в малоэтажные загородные поселки с автономной инфраструктурой, это освоение новых земель, которые, как ни странно, находятся совсем рядом. Россия до сих пор самая большая страна в мире с самым большим количеством неосвоенных земель, страна, самая богатая лесом, пресной водой. Возьмите для примера Москву и Московскую область. Двадцать процентов населения страны живут здесь, задыхаясь и мешая друг другу, на клочке земли, когда на десятки тысяч километров простираются пустые земли. Речь идет о внутренней колонизации. Еще раз повторю: это ответ сразу на все вызовы, стоящие перед Россией.
— На все? — переспросил Дружинин.
— На все! — улыбнулся высокий чиновник. — Считайте сами: в самом деле, деурбанизация — это средство решения демографической проблемы. Различные исследования демографов показывают, что простое повышение уровня жизни ведет скорее к падению рождаемости, чем к росту. Культурные и национальные особенности тоже играют опосредованную роль. Например, в Восточной Японии рождаемость низка, как и в Европе.
— А от чего тогда зависит рождаемость?
— Существует прямая зависимость рождаемости от степени урбанизации: в городском образе жизни ребенок — обуза. Кроме того, переселение из экологически неблагополучных городов приведет к снижению уровня смертности. Еще один ресурс, миграция. Сотни тысяч молодых ученых, уехавших на Запад, готовы вернуться, если им будет предоставлен свой современный дом в России, о бывших соотечественниках из СНГ можно и не говорить. Зеленая революция прямо ведет к выправлению демографических показателей!
— Пожалуй.
— Деурбанизация — это и ответ на геополитический вызов, на угрозу потери Дальнего Востока. Там необходимо внедрять стратегию новой колонизации Дальнего Востока с помощью сети новых поселений. Переселение людей в эти места возможно, если в обмен на городские «блага цивилизации» людям будет предоставлено просторное жилье, экологически чистая среда обитания, собственная земля, отсутствие налогообложения. В противном случае люди не поедут, а если так, проблема Дальнего Востока будет решаться уже другими, менее привередливыми народами. Далее. Зеленая революция — это и продовольственная безопасность.
— Да, — кивнул Дружинин. — На собственной земле, по традиции, люди будут собственными силами вести подсобное хозяйство. При этом выращивать опять же экологически чистые продукты.
— Верно. Идем дальше. Новый, современный дом в деревне, малоэтажное строительство — это и решение жилищно-коммунальной проблемы. Инфраструктура городов не выдерживает нагрузки, цена на землю, коммуникации и строительство в городах превышает все разумные пределы, что делает невозможной ипотеку и доступное жилье. И наоборот, сегодня существуют новые технологии малоэтажного строительства, которые позволяют в короткий срок решать проблему жилья.
— Хорошо бы!
— И, наконец, культурно-идеологический ответ на вызов возможен только в поле роста местного самоуправления, местной инициативы, постоянных социальных инноваций, которые производят небольшие самоуправляемые сообщества. Хай-тек и хай-хьюм — это не та сфера, где могут работать госкорпорации и индустриальные монстры, хай-тек и хай-хьюм возникают в микросообществах и ими же реализуются. Кроме того, новый образ жизни, то есть свой дом, природа, свои продукты питания, баня, рыбалка и прочее, обладает высокой привлекательностью и для бедных, и для высокоразвитых стран, где возможности такого образа жизни не сохранились. Новый экологичный образ жизни можно противопоставлять «потребительскому» образу жизни, который сейчас господствует, но возможности которого для всех стран близки к исчерпанию.
— Ну… это же какая-то утопия, — пожал плечами Дружинин.
— Не торопитесь, — прервал высокий чиновник. — Различие между теми, кто воспринимает зеленую революцию как утопию, и теми, кто воспринимает ее как реальную и, пожалуй, единственно возможную перспективу, только в осведомленности о современных достижениях в строительстве, транспорте, коммуникациях. Например, мало кто знает, что в России уже построены сотни домов европейского качества, триста квадратных метров по цене не выше шестидесяти пяти тысяч долларов за дом. Но они строятся без помощи власти, наоборот, через сопротивление.
— Почему я об этом никогда не слышал?
— Небольшим извинением для тех, кто не верит в перспективу зеленой революции, может служить лишь то, что эти достижения постоянно замалчиваются и тормозятся людьми и институтами индустриальной и потребительской эпохи. Сегодня продолжают строить гигантские торговые центры, офисные небоскребы, производить продукты питания по технологиям фастфуда и восхищаться этой практикой, модной пятьдесят-сто лет назад. Мы, вместо того чтобы двигаться в постиндустриальное будущее, движемся в индустриальное прошлое. Для качественного рывка вперед необходим комплексный анализ применительно к российским реалиям. Главная задача — свести в одной точке потенциальные, но мало используемые экологические богатства России, возможности новых технологий. Механизм решения задачи диктуется российскими просторами и реалиями постиндустриального общества — необходимо перейти от концентрированной схемы распределения населения к дисперсной.
— Не понял.
— Объясню, — терпеливо кивнул высокий чиновник. — Речь должна идти не просто о банальном «возрождении села». Необходима новая форма поселений, неоагломераций, то есть поселений сельского типа со всей современной инфраструктурой, в которых появится возможность сочетать как экологический, то есть вода, воздух, пища, так и технологический, то есть бытовая техника, электричество, современный досуг, виды комфорта. Приоритетным условием для решения этой задачи является создание качественно новой, высокоскоростной транспортной сети и параллельной ей системы современных коммуникаций, начиная с бытовой канализации и кончая связью, Интернетом, спутниковой связью. Зеленая революция, являясь революцией реальной, в отличие от фальшивых «оранжевых революций», которые меняют только вывески, меняет всю совокупность общественных отношений, весь образ жизни. И распадается на ряд мини-революций.
Чиновник стал ходить по кабинету и загибать пальцы.
— Во-первых, это революция в земельных отношениях, в земельном законодательстве. Во-вторых, нужна революция в развитии трудовых отношений, когда будет считаться нормой работа на расстоянии, через компьютер, Сеть, а не в офисах. В-третьих, нужна революция в отношении к дому, земле, людям нужно учиться жить на земле заново, учиться вести хозяйство. В-четвертых, нужна революция в отношении к питанию и потребляемым продуктам. В-пятых, строительная революция. Сегодня существуют технологии малоэтажного строительства морозостойкого жилья по цене десять тысяч рублей за метр, но их не пускают на рынок индустриальные бетонные монстры. В-шестых, нужна революция в системе коммуникаций: газ, свет, канализация и прочее нового типа.
— Электрогенераторы должны быть автономные, — вставил Дружинин, чтобы показать свою компетентность в строительных вопросах, — и комплексные: ветрогенераторы, солнечные батареи. Есть технологии мини-АЭС, экологически чистых, для малых городов и поселков, есть технологии мини-гидростанций, для малых рек.
— Правильно! Но это не все. В-седьмых, революция в использовании речного транспорта. Ведь реки — это естественные дороги, по которым передвигалась в течение тысячи лет вся Россия. Сейчас сеть рек больше, чем сеть железнодорожного транспорта, но по ним перевозится два процента грузов! Берега рек и надо в первую очередь заселять мини-поселками. В-восьмых, революция в скоростном железнодорожном транспорте. Китайцы и японцы делают такие поезда, они уже реальность. В-девятых, революция в мини-авиации.
— Это я знаю, — опять не вытерпел Дружинин. — Сегодня уже есть самолеты на несколько посадочных мест, летающие без заправки на значительные расстояния, абсолютно безопасные, так как при отказе двигателя выбрасывается парашют, и при этом для взлета и посадки им необходимо всего лишь сто-двести метров поля.
— Да, — подтвердил чиновник. — Такими мини-аэродромами, а не полями для гольфа, надо покрывать всю Россию. В-десятых, революция в самоуправлении и вообще в государственном управлении. Понятно, что огромные полномочия будут на местах, где все лучше видно и все лучше знают.
У высокого чиновника кончились пальцы для загибания, и он махнул рукой.
— Короче, предсказать все аспекты революции и перечислить их по степени важности невозможно, нужно начать двигаться в этом направлении, а жизнь сама подскажет, что менять и как. Сегодня же сотни миллиардов выбрасывают на строительство какого-нибудь офисного центра небоскребов «Москва-Сити», вместо того чтобы построить тысячи новых поселков в том же Подмосковье. Важнейшим следствием зеленой революции станет качественное повышение уровня внутреннего комфорта в стране. Россияне смогут в полной мере пользоваться экологическими богатствами страны — чистыми водой и воздухом, здоровым питанием и т. п., и при этом не отказываться от технологического прогресса. Это позволит впервые в истории обеспечить в нашей стране уровень жизни, превосходящий аналогичные показатели в развитых странах Запада. Это не просто экономическое и военное превосходство, это превосходство в образе жизни.
— Некая новая идеология в противовес идеологии потребительства?
— Да. Современный западный человек имеет целью потребление тех или иных вещей, товаров. Человек, обрабатываемый рекламой, трудится на неинтересной работе в душном офисе, питается вредным фастфудом, от которого тучнеет, и все для того, чтобы купить очередную «модную» одежду из синтетики, которая завтра уже будет непрестижной… И такие «крысиные бега» длятся годами. Все это ведет к нервным расстройствам, потере здоровья, потере себя. Россия сможет выступать в роли экспортера экологических ресурсов, востребованность которых в развитых странах повышается стремительными темпами. Формы такого экспорта могут быть весьма разнообразны. Это и поставки экологически чистых, натуральных продуктов и питьевой воды, и массовое развитие экологического туризма.
— Мне приходилось бывать во многих странах, и я смело могу утверждать: на Земле нет человека, который бы не слышал о России и не хотел бы побывать в самой большой и северной стране. Примерно полтора миллиарда человек потенциально даже могут себе это позволить. Каждый турист оставляет в неделю до тысячи долларов. Перемножьте эти числа, и вы получите полтора триллиона долларов. Это потенциальный заработок России на экологическом и экстремальном туризме. Это в несколько раз больше, чем весь сегодняшний российский бюджет! Я примерно в этом направлении свой бизнес и развиваю, — вставил Дружинин.
— Когда нефть и газ закончатся, — кивнул чиновник, — наша природа и красота останутся и будут приносить нам доход. Мы должны уже сейчас инвестировать в туристическую и транспортную инфраструктуру, в коммуникации — это залог счастливого будущего наших детей! Россия может быть не только энергетической, но и туристической сверхдержавой. В результате Россия станет для всего мира образцом выстраивания такой модели социально-экономических и экологических отношений, которая способна обеспечить гармонию человека и природы, его души и внешнего окружения, гармонию духовных ценностей и наиболее благоприятных, комфортных материальных условий для устойчивого развития в будущем тысячелетии. Это гуманитарное лидерство в мире, делающее невозможным агрессивные поползновения на нас.
— Красиво, — сказал Дружинин, когда высокий чиновник остановился. — Только я здесь при чем? Я и так стараюсь примерно в этом духе действовать… Зачем вы мне это все рассказали?
— Я предлагаю вам реализовать этот проект. Сейчас создается огромная государственная корпорация «Госстрой» именно под эти задачи. Мы выделяем ей на первое время сто миллиардов долларов. И будем давать такую же сумму каждые два года. Вы — строитель, предприимчивый человек. Я предлагаю вам пост заместителя президента этой госкорпорации. Президента предложить не могу, эта должность скорее политическая.
— Но почему я? — ошеломленно уставился на собеседника Дружинин.
— Не скрою, за вас попросил один важный человек. Можно было подойти к вопросу формально: просто выделить вам сто гектаров земли в Подмосковье. Стройте свои санатории и дальше… Но мы присмотрелись к вам внимательнее. И решили, что вам по плечу более масштабные задачи.
— Но я никого не просил за меня просить! — воскликнул Дружинин.
— Это не мое дело, — отмахнулся чиновник. — Так вы согласны?
— Черт знает что… — пожал плечами Евгений Васильевич… — А подумать-то время есть?
— До завтра времени хватит?
— Если только до завтра, то это не принципиально. Пишите сразу — согласен!
А Николай все-таки приехал. Прилетел. Сам. С цветами. С кольцами.
Он нашел ее в редакции. Не надо было ни извинений, ни объяснений. Они просто обнялись и сидели молча напротив друг друга, глаза в глаза. И были счастливы. И сидели бы так целый день, если бы их не спугнула заглянувшая в кабинет сотрудница.
Тут Алла и обрела дар речи.
— Надо бежать. Я еду в издательство.
— Я с тобой, — сказал Николай.
— У меня переговоры насчет новой книги, — сообщила Алла, когда они уже спускались в лифте.
— Про что книга? — поинтересовался Николай.
Они уже выходили из вестибюля на Малую Бронную к Аллочкиной красной «Пежо».
— Про выборы в Украине, про операцию «Американское сало».
— А я тебе могу помочь написать эту книгу? — спросил Николай, садясь на место рядом с водительским.
— Можешь, — ответила Алла, заведя мотор и включая поворотник.
— Не знаю, что там в середине будет, но конец буду писать я, — предложил весело Николай.
— И чем все будет заканчиваться? — с интересом спросила Алла.
— Конечно, свадьбой! Чем же еще?
Летайте самолетами «Авиаукр». Авиакомпания «Авиаукр» — это надежность, безопасность и комфорт.
Хочешь подкрепиться — съешь «Твикс». «Твикс» — это калории на целый день.
Мировые звезды большого тенниса на соревновании на приз президента Украины в Киеве. Главный спонсор игр — горилка «Миров».
Страхование вашего жилища в агентстве «Гарант» — это гарантия вашего спокойного сна.
Стиральный порошок «Ариэль» удаляет сто процентов всех загрязнений.
Прекрасный отдых на Гавайских островах через агентство «Райские Кущи». Отдыхай красиво. Ты это заслужил!
Сигары «Пуэрто-Рико» и настоящие сигары «Гавана» в магазине «Доминикана». Будь мужчиной — закури сигару!
Вчера в аэропорту Жуляны военные не дали журналистам украинского телевидения снять репортаж о прибытии «груза-200». По нашим непроверенным данным, в аэропорту выгружали гробы с телами десантников, погибших на маневрах близ Полтавы, когда два бронетранспортера с солдатами подорвались на учебных минах…
Кусок — старшина роты (
Крем «Нiвея» — лучшее средство для вашей кожи! Крем «Нивея» сделает вас неотразимой!
Служба безопасности Украины, аналог ФСБ.
Средство «Антираптор» гарантированно выводит грызунов из вашего дома. «Антираптор» убивает их всех!
Скоро! «Человек-паук»! Смотрите в кинотеатрах!
Прокладки «Леди Ди» в ваши критеские дни — это уверенность и комфорт.
Целях на сегодняшний день
Водка «Миров» — это особенный вкус и чистое удовольствие. Никакого похмелья и утреннего недомогания.
Ты еще не пользуешься Интернетом? Бесплатное подключение, выгодный тариф!
Мобильные телефоны «Нокиа». Большой выбор, финское качество.
Аксессуары «Бюст» — лучшие подарки вашим женщинам.
Чай «Ахмат» — душистый вкус Востока!
Турфирма «Хортица» объявляет сезонные скидки на туры и перелеты в Арабские Эмираты.
Круглосуточная зубоврачебная помощь в медицинском центре «Здрав».
Любые горные велосипеды от итальянских и корейских производителей.
Греция, Испания, Италия — вы увидите все с туристической фирмой «Мир». Постоянным клиентам — скидка!
Лучшие акустические системы западных фирм. Магазин «ЗВУК».
Купи себе квартиру на Лазурном Берегу Франции. Агентство «Капитал-Макси» — это надежное размещение ваших капиталов.
Подбор персонала в агентстве «Секретарь».
Учеба ваших детей в престижных университетах и колледжах Франции и Швейцарии — это гарантия их будущего.
Конфиденциальное лечение венерических заболеваний в частной клинике «Интим».
Пластиковые окна «КВАРЦ» и финская сантехника лучших фирм в магазине строительных товаров «Минимакс».
Визы, паспорта, гражданство за три дня. Охранно-туристическое детективное агентство «Щит».
Шампунь «Эльс» — уход, защита, восстановление, гарантия еще более сияющего цвета ваших волос!
Пенка для бритья «Жиле» для делового человека — лучше нет!
«Нас здесь много — нас не победить!» — лозунг Майдана.
«Фальсификации — нет», «Нет — обману!» — лозунги Майдана.
Американское сало «Лярд» — это вкусное питательное и полезное блюдо в вашем рационе. Сало «Лярд» не вызывает целлюлит и аллергию.
Американское сало «Лярд» — лучшее сало в мире.
Вы еще не пробовали американского сала? Купите лучшую закуску к любому столу!
Сало «Лярд» в удобных и красивых расфасовках по четыреста пятьдесят граммов — это сытный и калорийный завтрак на природе. Едешь на дачу, захвати с собой пару баночек сала «Лярд»!
Хочешь сэкономить деньги и вкусно поесть? Покупай американское сало «Лярд»!
Начальник ведомства по персоналу Белого дома.
Американское сало? Почему бы и нет?
Что может быть прекрасней американского сала «Лярд»? Сало «Лярд» не содержит холестерина и не наносит ущерб здоровью!
Американское сало — сало номер один в мире.
Украинский институт питания рекомендует легкое и воздушное американское сало «Лярд» как лучший диетический продукт!
Собираетесь на пикник? Возьмите с собой американское сало «Лярд». Американское сало — незабываемое настроение!
В Американском штате Кентукки работают трудолюбивые и честные фермеры. Они дорожат своей репутацией и производят только самый лучший продукт. Американское сало «Лярд» — вековые традиции качества!
Принадлежишь ли ты к цивилизованному обществу? Ты думаешь, это зависит только от того, что ты одеваешь и что ты читаешь? Нет, важно и то, что ты ешь за завтраком. Американское сало «Лярд» — все дело в деталях!
Почему одни все упевают, выглядят здоровыми, им везет в делах и в любви? Спросите их, что они едят на завтрак. Американское сало «Лярд».
Когда настроение на нуле, кто-то закуривает сигарету, кто-то пьет кофе или есть шоколад. Но у нас есть свои традиции. Стопка горилки и кусок лучшего в мире сала «Лярд».
Внезапно в гости пришли друзья? Храните на этот случай американское сало «Лярд»!
Почему во всем мире предпочитают американское сало «Лярд»? Попробуй — и узнаешь! Миллионы людей не могут ошибаться!
Американское сало «Лярд» сделано специально для Украины.
Сало «Лярд» — кусочек Америки в твоем доме.
Американское сало «Лярд» по карману и пенсионеру, и миллионеру!
Хочешь узнать, какая она, Америка? Можешь накопить деньги и полететь! А можно поступить мудрее — купи баночку американского сала «Лярд».
Купившему одну банку американского сала «Лярд» — вторая банка за полцены!
Пришли три пустые банки от американского сала «Лярд» и прими участие в конкурсе! Выиграй поездку в Америку!
Эти украинцы — идиоты, еще хуже, чем ирано-иракские ублюдки
Ага, жадные, тупые идиоты
Американское сало «Лярд» — это вкусное, питательное и полезное блюдо в вашем рационе. Сало «Лярд» не вызывает целлюлюта и аллергии.
Внимание! Распродажа! Только до конца месяца! Американское сало «Лярд» продается со скидкой 50 процентов. Успевайте за мечтой!
Посмотрите сюда! Это — обычное сало, а это — американское сало «Лярд». Откусываем, пробуем, сравниваем! Организм не обманешь! Только «Лярд»!
Покупайте и ешьте самую вкусную и модную закуску года — американское сало «Лярд». Сало «Лярд» — это полезный продукт для лечения болезней печени и желчных путей. Сало «Лярд» — это продукт года.
Случай излечения жителя Ивано-Франковска Ивана Кондратенко от обширной язвы желудка, лечившегося употреблением американского консервированного сала «Лярд», подтвердили два доктора из международного общества «Врачи без границ».
Наивкуснейший и наиполезнейший продукт американское консервированное сало «Лярд» номинируется на звание «Лучший товар года», — об этом сообщила пресс-служба Общества защиты прав потребителей.
Сало «Лярд» в удобных и красивых расфасовках по четыреста пятьдесят граммов — это сытный и калорийный завтрак на природе. Едешь на дачу, захвати с собой пару баночек сала «Лярд»!
Покупайте американское консервированное сало «Лярд». Сало «Лярд» имеет не только ценные питательные свойства, но оно лечит от многих болезней, и, как справедливо указывают ученые, регулярное употребление сала «Лярд» в пищу содействует повышению умственной и мозговой деятельности.
Американское сало «Лярд» повышает половую активность у мужчин и спасает от устаревших болезней предстательной железы. Сало «Лярд» — продукт года.
Американское консервированное сало «Лярд» — это полностью экологический кошерный продукт, способный заменить дневной рацион белков, жиров и углеводов, рекомендованный Министерством пищевой промышленности как безопасный и полезный продукт для десантников и пожарных.
Американское консервированное сало «Лярд» является эффективным средством для страдающих сахарным диабетом и ишемической болезнью сердца. Сало «Лярд» — продукт года!
Когда-то давным-давно люди научились делать сало… С тех пор рецепт приготовления не меняется. Американское сало «Лярд» — традиции качества!
Американское сало «Лярд» — кусочек западного благополучия!
Американское сало «Лярд» — не соглашайтесь на меньшее!
Американское сало «Лярд». Пенсионерам — скидка. Захватите пенсионное удостоверение с собой в магазин!
Мужчины любят сало… и женщин, которые тоже любят сало. Американское сало «Лярд».
Американское сало. Соединение традиции и современности. Сало «Лярд».
Американское сало «Лярд». Лучший подарок для друга.
Американское сало «Лярд». И этим все сказано.
Личит — подходит (
Американское сало «Лярд». Происхождение обязывает!