Рассказывает ветеринарный врач Анастасий Буков

Целый час под горячим душем привел меня в состояние близкое к эйфории. Я похлопывал себя по бокам и весело посвистывал. Я радовался всему — зеркалу, блестящим никелированным кранам, стеклянной полочке, на которой лежала мыльница. Так может радоваться только тот, кто прожил больше года среди дремучих лесов, где-то в тридесятом царстве. Правда, и у нас можно найти местечко для купания. Как правило, я выбираю места поглубже в ручьях возле села, встаю на колени и плещусь, сколько душе угодно. Это тоже довольно приятно, хотя порой и загребаешь вместе со водой песок и водоросли. Здесь же под краном с горячей и холодной водой не нужно было становиться на колени. Да и вода почище — прозрачная, как слеза.

Выйдя из отеля, я взял такси.

— Улица Латина, — сказал шоферу, и из чувства симпатии к этому человеку решил подробно объяснить, где находится эта улица и как туда проехать, но тот, видимо, был не в духе и лишь досадливо отмахнулся.

«Ну что ж, — подумал я, — плутай себе на здоровье, а вот когда потеряешь всякую надежду найти эту улицу и извинишься, тогда я напомню, что за все блуждания платить придется мне. И за твое настроение тоже».

Но, в общем все это пустяки — я чувствовал себя отлично. У меня были деньги, куча свободного времени, а все хлопоты и заботы остались далеко позади.

— Притормозите. Тут продают как раз те сигареты, которые я люблю.

В действительности же я лишь изредка выкуривал одну-две сигареты. Но было приятно зайти в роскошный фирменный магазин, поглазеть на витрины. В газетном киоске у подъезда отеля купил «Юманите». По правде сказать, у меня всегда были нелады с французским. Но со стороны это выглядело здорово. Небрежным тоном я сказал продавщице: «Дайте, пожалуйста», и она мгновенно поняла, что мне нужно. Да еще и улыбнулась так, что у меня екнуло под сердцем.

Шофер же все время, пока я отсутствовал, видимо, усиленно размышлял над тем, как отыскать улицу Латина, и поэтому без труда нашел квартал, где она находится. Мы обогнули телевизионную вышку и минуты через две остановились перед домом Аввакума.

Часовая стрелка приближалась к девяти. Когда я расплачивался с шофером, почувствовал, что кто-то наблюдает за мной. И этот взгляд ощущался каждой клеточкой тела. Но я крепко стиснул зубы и не поднял головы. Штучки Аввакума были мне знакомы.

Машина отъехала, а я толкнул калитку и вошел во двор. От дома меня отделяло шагов десять по узкой дорожке, вымощенной каменными плитами. Но не успел я ступить и шагу, как с веранды меня окликнул знакомый голос:

— А чемодан кому оставляешь?

Я чуть не споткнулся, но решил держать марку до конца.

— Боялся, что не застану тебя дома, поэтому и оставил вещи у калитки. — Школа Аввакума не прошла для меня бесследно.

— Вот как? Если не был уверен, что я дома, зачем машину отпустил?

Крыть было нечем, и я молча утонул в его железных объятиях.

Вскоре я уже сидел в огромном кожаном кресле у камина, а он примостился на низенькой табуретке. Для начала перекинулись банальными фразами о моей работе, о наших близких знакомых, о погоде в Триградском крае. На это ушло не больше пяти минут. Клянусь, но за это время он взглянул на меня всего лишь раз — когда я доставал сигареты. Все его внимание было поглощено трубкой. Это-то и дало мне возможность присмотреться к Аввакуму, не опасаясь встречи с его ужасным взглядом. Я говорю «ужасным» не ради эффекта и не потому, что он действительно ужасен. Нет, у Аввакума огромные серо-голубые глаза — красивые, спокойные, вдумчивые. Но честолюбивым людям, а я именно такой, вынести их взгляд нелегко. Стоит ему глянуть на вас, и вы начинаете чувствовать себя, как первокурсник перед профессором. Эти глаза пронзают, проникают глубоко в мозг, высвечивают самые потаенные мысли. Поэтому, они и кажутся мне ужасными.

Его лицо могло принадлежать художнику, пережившему свою славу, артисту, давно покинувшему сцену, стареющему холостяку с множеством романтических историй в прошлом. Морщины, бороздящие лоб и щеки, стали еще глубже и длиннее, подбородок заострился, скулы выпирали сильнее. На висках прибавилось седины, а кадык сделался заметнее, Эта худоба придавала его лицу подчеркнуто городской, я бы даже сказал, утонченный вид. Глядя на него, можно было подумать, что ни в его жилах, ни в жилах его дедов и прадедов нет ни капли крестьянской крови. Но вот руки. С сильно развитыми кистями, длинными пальцами и грубо очерченными сухожилиями, они были наделены первобытной силой и врожденной ловкостью: его предки были строителями — каменотесами из тревненских или копривштицких краев.

Когда словесная разминка закончилась, Аввакум неожиданно спросил меня, почему я остановился в гостинице, а не приехал прямо к нему — ведь мне известно, что у него удобная квартира, в которой я всегда чувствовал бы себя, как дома.

— А, может, я и приехал с вокзала прямо к тебе! — возразил я, кивнув на чемодан.

Он улыбнулся. В глазах заискрились знакомые огоньки — охотник почуял дичь. Игра в разгадывание была его капризом, чем-то вроде «учебных этюдов» и доставляла ему удовольствие, потому что каждая наша встреча начиналась с нее.

— Может быть, я и приехал прямо к тебе, — повторил я, делая первый ход.

Огоньки неожиданно потухли, и Аввакум зевнул:

— На сей раз задача слишком проста, но уж если ты так упорствуешь, то я не поленюсь решить ее. Ты остановился, дорогой мой Анастасий, в отеле «Болгария». А вот в этом чемодане лежит прекрасный родопский коврик, который ты привез мне в подарок. Я тронут до глубины души…

Набив трубку, Аввакум закурил и выпустил несколько голубоватых колечек дыма. Игра продолжалась. Я не удивился, что он пронюхал насчет отеля, но что касается ковра — то это действительно странно. Чемодан плотно закрыт…

Аввакум выпустил еще несколько колечек дыма.

— Это настолько просто, что мне стыдно объяснять тебе. Тем более, что в данном случае и отгадывать нечего… Итак, на вокзале ты садишься в такси и говоришь шоферу: «Болгария». Но почему именно туда? Да потому, что ты всегда останавливаешься именно там. Такова уж привычка всех путешественников на свете: останавливаться в одних и тех же отелях. Но можно стремиться в один отель, а попасть совсем в другой. Тебе, во всяком случае, повезло. Ты спросишь, откуда мне это известно? Во-первых, из левого кармана твоего пиджака выглядывает сложенный номер «Юманите». Чудесно. Читать «Юманите» и вообще иностранную прессу похвально. Но подобная пресса продается в Софии лишь в нескольких киосках, и единственный из них, находящийся вблизи какой-нибудь гостиницы, это именно тот, что при отеле «Болгария». Во-вторых, ты достал пачку сигарет. Это высшего сорта сигареты, которые, к сожалению, продают лишь в одном магазине — в фирменном магазине «Болгарский табак». А где он находится? В нескольких шагах от отеля «Болгария»… В-третьих, ты приехал сюда на потрепанной «Волге» СФ 58–74. Я знаю и эту машину, и ее водителя — он не раз возил меня. «Волга» эта прикреплена к стоянке такси на Славянской улице — ближайшей к отелю «Болгария»…. Газета, сигареты, такси, — продолжал Аввакум, — и то, что у тебя было время принять душ, побриться, сменить костюм и надеть свежую рубашку — все эти факты, дорогой Анастасий, слишком недвусмысленно подсказывают мне, что ты устроился именно в «Болгарии». — Он помолчал. — Что же касается коврика… Помнишь, я взял твой чемодан и отнес его в комнату, в то время как ты снимал пальто в прихожей? Он показался мне подозрительно легким. Когда человек приезжает из Триграда в столицу, чтобы провести в ней свой отпуск, он не везет пустые чемоданы… Значит, решил я, он оставил где-то большую часть своего багажа… мы уже выяснили с тобой, где именно… Но что же находится внутри? Это что-то объемистое, но легкое. Если бы не следы, я бы, конечно, сумел определить лишь категорию этого «нечто»: шерсть. Но на счастье «оно» назвало свое полное имя. Посмотри пожалуйста, сюда. Что ты видишь? Несколько белых волокон, грубых, жестких, длиной сантиметров в четыре. Это волокно козьей шерсти. Пока коврик новый, некоторые волокна выпадают. Сегодня утром, когда ты распаковывал свой багаж и перекладывал коврик в этот чемодан, он оставил на рукаве автограф.

Аввакум сыграл свою коронную роль и снова надел маску скучающего человека.

Мне не оставалось ничего другого, как капитулировать. Я вытащил из чемодана ковер и молча бросил его к ногам Аввакума.

Пока в соседней комнате он одевался и варил кофе, я с любопытством осмотрелся. Кроме киноаппарата не было ни одной новой вещи. Множество книг на полках, старый диван с потертой плюшевой обивкой, высокая настольная лампа, просиженное кожаное кресло у камина — все мне было знакомо, все стояло на тех же, раз и навсегда установленных местах. И я подумал, что каждый предмет, как и хозяин, навсегда распростился с надеждой, что когда-нибудь будет обновлен или передвинут хотя бы на один сантиметр. И лишь киноаппарат выглядел оптимистом и вызывающе поблескивал своими линзами на письменный стол Аввакума — единственное место в комнате, где обычный строгий порядок утратил свою власть. Раскрытые книги, вперемешку с журналами, вырезками с подчеркнутыми заглавиями и отмеченными абзацами — весь этот хаос свидетельствовал о том, что хозяин не засиживается подолгу за своим столом, что интересы его сосредоточены на чем-то другом, вне пределов этой комнаты. Было, правда, и другое объяснение — он проводит большую часть времени в своем любимом кожаном кресле. Вытянув к камину ноги и закрыв глаза, он словно прислушивается к каким-то далеким, едва уловимым и одному ему слышным звукам. Таким я видел Аввакума в самые тяжкие для него дни — после окончания «ящурного дела» и самоубийства Ирины. Эта мрачная картина навсегда врезалась в мою память.

Но оказалось, что я ошибся и на этот раз.

— Изучаешь фототеку? — спросил Аввакум, входя в комнату с подносом. На нем был элегантный темно-коричневый костюм.

— Какую фототеку? — удивился я.

Аввакум улыбнулся и, обняв меня, подвел к книжным полкам. Там был пристроен узкий шкафчик с застекленными ящиками. Он достигал уровня самой верхней из полок и поэтому казался их продолжением.

Как-никак я все же трясся в поезде целую ночь, и поэтому некоторые мелочи, естественно, ускользали от меня.

Аввакум принялся выдвигать ящики. Одни из них были набиты карточками, бланками, другие — пленками, и на всем этом стояли сигнатурные буквы и цифры и еще какие-то знаки, напоминавшие буквы греческого алфавита.

Аввакум предложил назвать ему первую попавшуюся букву. Вероятно, в уме промелькнуло слово «фантазия», и поэтому я произнес букву «ф».

«Отлично», — кивнул Аввакум. По всему было видно, что он очень доволен моим случайным выбором.

«На какие только фантазии не тратят время исключительные личности», — подумал я, умиляясь своему характеру. Правда, дома у меня был сачок для ловли бабочек. Но ведь одно дело — ловить крылатые цветы, а совсем другое — заниматься фотофокусами.

— Здесь хранятся снимки лиц, чьи имена начинаются с буквы «ф». Разумеется, у меня к ним «служебный интерес». А вот снимок бесшумного пистолета ГР-59… И черепа, пробитого пулей из него… А эта пленка особенная. Она приносит подлинное наслаждение. Минутку!

И он начал вставлять пленку в киноаппарат. Я крепко стиснул зубы, приготовившись увидеть чью-нибудь пробитую бедренную кость или изрешеченный желудок. Аввакум достал из шкафа магнитофон.

Сначала полились звуки, рождавшиеся в недрах какого-то сказочного лесного царства. На стене, служившей экраном, возникли скалы, деревья-уроды — изогнутые, с растопыренными сучьями, таинственные черные дебри… У тут же появились танцующие черти и ведьмы, а среди них — Ариэль и Оберон, Пук и Очаровательная Фея…

Началась Вальпургиева ночь.

Мне кажется, я мог бы смотреть и слушать целую вечность. Так звучала моя беззаботная юность, когда у ног лежал мир, который я собирался исколесить вдоль и поперек. Первые белокурые локоны, первая улыбка, первая счастливая бессонная ночь.

И — все исчезло.

— Буква «Ф». Фауст. Балетное интермеццо, — раздался холодный голос Аввакума.

Он раздвинул шторы, и по комнате снова разлился тусклый свет дождливого дня.

— Сейчас я покажу тебе «Очаровательную Фаю», — он протянул мне продолговатую карточку. — Из буквы «М», Марианна Максимова. Известно тебе это имя?

Не все знаменитости известны в Триградском крае. Чтобы не распространяться об этом, я воскликнул:

— Ну и красавица!

— Ее юные глаза смотрят и таят в себе опытность зрелой женщины, — авторитетно добавил я.

— Нравится? — снисходительно усмехнулся Аввакум.

Не я уже подавил в себе первоначальный восторг, засунул руки в карманы и, пожав плечами, небрежно ответил:

— Интересное лицо…

Аввакум повел меня в музей, где продолжал работать внештатным реставратором. Никогда раньше не видел я здесь столько обломков — разбитых амфор, ваз и античных гидрий, статуэток, раздробленных на куски, мраморных плит со стершимися надписями.

— У тебя так много работы?

Аввакум улыбнулся. Он показал мне безрукую и безголовую статуэтку женщины из белого мрамора, сантиметров тридцать высотой и произнес: «Артемида!»

Я кивнул, хотя мог бы возразить. Ведь можно было считать, что это Афродита, или Афина, или какая-нибудь стройная древнегреческая гетера. У нее не было ни головы, ни рук, а в остальном женщины похожи.

— Это видно по тунике и позе, — объяснил Аввакум. — Вот в этом месте, на левом бедре, на тунике нет складок и мрамор шероховатый. Очевидно, здесь был колчан со стрелами. Туника короткая, выше колен, а правое плечо и правая нога слегка выставлены вперед, как у человека, который бежит или преследует кого-то. Правая рука, несомненно, держала копье, а левая была согнута в локте… «Законсервированный» как работник Госбезопасности, Аввакум временно оторвался от «живой» жизни и поэтому сейчас парил на крыльях старой профессии, строя догадки и восстанавливая останки мертвого мира.

Когда я уходил, Аввакум сказал мне:

— Вечером, дорогой Анастасий, мы пойдем в гости к милым, симпатичным людям. Там ты увидишь и Фею. Она очаровательна, и ты непременно влюбишься в нее. Но не очень-то безумствуй, ибо она помолвлена, и жених ее — человек весьма ревнивый.

Так сказал мне Аввакум, и я поспешил купить новый галстук: старый был слишком светлым для моего черного костюма.

Вот как я попал в дом профессора Найдена Найденова, доктора физико-математических наук.

Если бы я знал, что судьба готовит мне роль безмолвного свидетеля ужасной драмы, если бы обладал даром предвидения, то, конечно, остался бы в Триграде и ходил бы охотиться на волков — это спорт мужественных людей и требует сообразительности.

…Итак, доктор математических наук был бездетным вдовцом лет шестидесяти и уже пенсионером. Из-за частичного паралича ног он почти не покидал своего дома и жил отшельником.

Его особняк выходил фасадом на улицу, по другую сторону которой тянулся лес. На первом этаже находились кухня, столовая и большой холл, откуда лестница вела наверх, в кабинет профессора — обширную комнату с застекленным фонарем, и на мансарду из двух каморок, глядевших в лес через круглые, окованные жестью слуховые окна.

В кухне жил дальний родственник доктора — бывший кок пассажирского парохода, курсировавшего по Дунаю, когда-то балагур и гуляка, а сейчас старый холостяк с лысой головой и мешочками под глазами. Он был чем-то вроде сиделки и повара при докторе, а кроме того получал кое-что с жильцов унаследованного им в провинции дома. Этот краснощекий толстяк и сейчас жил беззаботно, дни напролет мурлыкая романсы и шлягеры тридцатых годов.

Племянник профессора — Харалампи Найденов или просто Гарри — закончил декоративно-прикладной факультет Академии художеств и славился как оформитель витрин и выставочных стендов. Высокого роста, подвижный и гибкий, он кипел энергией. Всегда что-то делал, даже когда это выглядело смешным и неуместным: то стул передвинет, то скатерть на столе поправит или начнет приводить в порядок книги. И никогда не сидит впустую. Рисует в блокноте или выкладывает у себя на колене всевозможные фигурки из золотой цепочки. В ресторане официанты дивились на петушков и человечков из хлебного мякиша, машинально вылепленных его пальцами.

Зарабатывал он хорошо, но карты были его злым роком. Не потому, что азартно играл, а потому, что мошенничал. Когда эти махинации обнаруживались, игра заканчивалась скандалом.

Впрочем, навязчивые странности водились и за его дядей, почтенным доктором наук. В свободное от статей или учебников время он разгадывал математические ребусы. Даже из-за границы ему присылали специальные журналы, и он переписывался с их редакциями. Иногда профессор сам составлял ребусы с интегральными и линейными уравнениями, которые и Аввакуму не всегда удавалось разгадать.

Словом, семейство с причудами. Покойный отец Герри — ихтиолог — считался серьезным ученым, ной он во время отпуска или в праздники надевал ранец, однако отправлялся не к берегу моря, а бродил по монастырям и заброшенным часовням, выискивая бронзовые подсвечники, ржавые замки и полусгнившие фрагменты иконостасов. Во время таких скитаний по горам Странджи его смертельно укусила гадюка. Допускаю, что участковый ветеринарный врач ловит разноцветных бабочек, но ихтиолог, собирающий старые замки…

Такое мое мнение. А сейчас несколько слов о Фее. Я не романтик, но позволю поэтическое сравнение. Это был чудесный цветок из рая правоверных, созданный богатой фантазией восточных поэтов.

Но жизнь ей доставила немало горестей.

Первое несчастье случилось, когда ей было всего восемнадцать лет. Стажерку Театра оперетты помощник дирижера пригласил в поездку на машине до Золотых Мостов. Он считался неплохим шофером, но на беду отвлекся: они с Феей попали в дорожную катастрофу. В двадцать лет она вышла замуж за известного инженера, директора крупного предприятия, который был лет на тридцать старше ее. Но вскоре после свадьбы муж внезапно скончался.

Жизненный путь Марианны отнюдь не был усыпан розами. Однако она держалась стойко. Ни разу не видел я эту женщину в скорби или унынии. И одевалась Фея красочно, требуя от Гарри такого же великолепия.

Вот в какой особый мир ввел меня Аввакум. Среди этих странноватых людей я казался очень прозаическим. Так оно и было на самом деле — ведь сумасброды не преуспевают на ветеринарном поприще.

Тот осенний вечер, когда Аввакум привел меня в гости к доктору, пролетел, как сон в летнюю ночь. Бывший кок приготовил чудесные шницели, а Гарри извлек из глубоких карманов демисезонного пальто две бутылки выдержанного красного вина. Потом они с Аввакумом снесли почтенного доктора на руках вниз. Это было совсем нетрудно, так как старик весил не больше пятидесяти килограммов. Очаровательная Фея поцеловала его в щеку, ухаживала за ним как родная дочь. А профессор оказался веселым и приятным человеком, рассказал несколько старых анекдотов и подарил своей будущей невестке изящный золотой перстень с крохотным изумрудом.

Мы поднялись на верхний этаж по витой лестнице. Очаровательная Фея приготовила кофе. Аввакум с профессором склонились над каким-то алгебраическим ребусом, а Гарри, засучив рукава, мастерил для дяди специальное чудо-кресло на колесиках: и место для отдыха, и письменный стол, и кровать по желанию.

Гарри предложил поиграть в жмурки. Я вытаращил глаза от удивления, рассмешив компанию. Но Фея топнула ножкой, и насмешники вмиг утихомирились. Она же мило взглянула на меня и чуть улыбнулась. Я почувствовал начало небольшого романа. Температура в комнате внезапно поднялась этак градусов на двадцать. Впрочем, я выпил перед этим полную рюмку ликера.

Профессор, погрузившись в свои интегральные ребусы, не обращал на нас ни малейшего внимания. Мы оставили его. Потом Гарри потушил свет, и началась простая, но очень увлекательная игра. Лучше всех прятался бывший кок. Несмотря на свои девяносто килограмм, бесшумно и ловко взбирался по лестницам и затаивался в углах, словно рысь.

С самого начала игры у меня было такое чувство, что Аввакум всегда прекрасно знает, кто где спрятался, и только притворяется беспомощным и невидящим. Но, забравшись в чуланчик за кухней, я вдруг услышал чьи-то легкие торопливые шаги. На меня пахнуло пьянящими духами Очаровательной Феи. Она прикрыла дверцу, ощупью добралась до меня и, присев рядом, обвила мою шею руками. Ее волосы коснулись моей щеки, горячая грудь прильнула к моему плечу, а лицо опалило ее жаркое дыхание. Разве можно предугадать капризы любви?

Пока я лихорадочно подыскивал, что бы сказать ей, какими изысканными словами выразить свое счастье, она шептала мне что-то на ухо. Фея называла меня Аввакумом…

И внезапно мне все стало беспощадно ясно.

Желая избавить ее от разочарования, я молча вылетел пулей из чулана. И тут же наскочил на бывшего кока. То ли в восторге, что нашел меня, то ли в испуге, он взревел, словно раненый бык.

И я услышал голос Аввакума: «Замолчи, дурень, а не то я заткну тебе глотку веником!»

Вот как закончилось это приключение.

Двадцать седьмого ноября, как раз в тот вечер, когда мы играли в жмурки, в одном из секторов на южной границе объявили тревогу.

Сектор А образует дугу, выгнутую к юго-востоку, а третий пограничный район занимает самую выпуклую часть. На обоих флангах находятся 178-я и 179-я заставы, а посредине хорды — оборонительное сооружение «Момчил-2».

Местность пограничного района лесистая, изрезанная глубокими оврагами, два из них на территории 178-й заставы пересекают пограничную полосу и ведут к юго-восточным низменностям.

В шесть часов вечера именно здесь пограничники уловили на дне оврага подозрительный шум. Несколько раз хрустнули сломанные сучья, скрипнули ветки оголенного орешника. Медведи в эту пору уже не бродят по лесу, а для волков было еще слишком рано. Серны инстинктивно избегают оврагов и закрытых мест. А когда тихо и все придавлено густым туманом, ветви не шумят.

Было совершенно ясно, что в овраг с юга, с той стороны, пробираются люди. Причем люди эти казались совсем неопытными: ломали ногами хворост и раскачивали плечами ветви. А опытные нарушители передвигались бы ползком.

Два пограничника 178-й заставы залегли в нескольких шагах от полосы. На секретный пост выслали связного. Тот телефонировал дежурному. Вместе с постовым он вернулся в засаду. Четверо пограничников образовали западню для незванных гостей.

Темное небо сыпало на землю холодную мокрую пыль. Пограничники ориентировались по памяти. Они знали эти места и научились понимать и слушать землю.

Начальник 178-й заставы немедленно поднял на ноги всех бойцов, затем связался по телефону с начальником соседней заставы и, коротко изложив обстановку, договорился о прикрытии своего фланга с юго-запада. Только он бросил трубку, позвонили ему: в другом овраге неизвестные лица также пытались перейти границу. Начальник приказал занять позицию в самой узкой части оврага и не открывать огонь до тех пор, пока противник не выйдет в теснину.

Потом он разделил своих бойцов на три группы. Первой и второй велел занять высоты, а третью, имевшую два ручных пулемета, повел к устьям оврагов. Таким образом, незванные гости были охвачены о трех сторон, словно подковой.

Начальник сектора А, уведомленный о нападении комендантом третьего пограничного района, привел свои части в полную боевую готовность, а в наиболее уязвимые места направил усиленную огневую защиту. Когда же минут через двадцать ему сообщили, что противник обстреливает наши части из автоматов и пулеметов, он приказал объявить боевую тревогу в пограничном резерве и установить радиосвязь с центральным пунктом пограничной охраны.

После того, как в устьях оврагов началась стрельба, над районом оборонительного сооружения «Момчил-2» пролетел самолет. Он сбросил две осветительные ракеты, сделал крутой поворот, и шум его затих за пограничной полосой. Комендант оборонительного сооружения приказал охране приготовиться к защите «Момчил-2».

Вся эта суматоха с треском пулеметных и автоматных очередей продолжалась минут двадцать пять. И затем прекратилась так же внезапно, как и началась. Над оврагами воцарилась прежняя глухая тишина. Туман еще некоторое время кисло и терпко пах порохом.

Обнаружили одного убитого. Он лежал на нашей территории в нескольких шагах от пограничной полосы. Начальник 178-й заставы, осветив его окровавленное лицо фонариком, узнал в убитом Хасана Рафиева, два года тому назад перебежавшего границу, племянника известного диверсанта Шукри Илязова.

На рассвете комендант третьего пограничного района имел непродолжительный разговор с иностранным офицером с той стороны. Разговаривали на середине распаханной полосы.

— Это, — говорил по-французски иностранный офицер, зябко поводя плечами и улыбаясь так, будто речь шла о любовной интрижке, которую он завел с местной девушкой, — дело рук ваших беглецов, политических эмигрантов. Я искренне сожалею…

— Да, конечно, — кивнул комендант третьего пограничного района. — Чтобы умыть руки, вы подкинули нам труп, не так ли?

— Это ваш трофей, мосье. Человека этого убили вы. Вернее, его убил один из ваших стрелков.

— Мои пограничники не стреляют в затылок, почти в упор.

— Что поделаешь? — Офицер вздохнул. (Как будто бы та девушка прошла мимо, не поздоровавшись с ним). — Имеет ли для мертвеца значение, как он убит? Не хотите ли закурить, мосье?

Комендант третьего пограничного района в ответ предложил ему свои сигареты. Дождь не прекращался. Они откозыряли согласно правилам, и встреча закончилась.

Уже в полдень, неподалеку от оборонительного сооружения «Момчил-2» офицер контрразведки Н-ский обнаружил какой-то предмет, похожий на кассету от киносъемочного аппарата. Коробочка валялась под телегой, на которой привозили продукты со склада, находившегося в самой северной части плаца — неподалеку от дороги, что вела в Момчилово через село Тешел.

Майор Н-ский надел перчатки и поднял находку. Лицевая и внутренняя стороны были абсолютно сухими, а это значило, что возможные отпечатки пальцев сохранились. Н-ский упаковал её и, приказав своим помощникам выяснить, имеется ли у кого-нибудь из личного состава кино- или фотоаппарат, принялся тщательно осматривать местность.

Искать следы на земле было глупо: на раскисшей земле, на больших и маленьких лужах под ударами дождевых капель вскакивали пузыри. Майор обследовал два ряда проволочных заграждений, разделенных рвом. За складом проволока была перерезана.

Некто из Момчилова или Тешела, или тот, кто прошел через одно из этих сел, проскользнул мимо дозора, пробрался в расположение охраняемой зоны. Он мог проделать это, когда пограничники ожидали противника с юга. А не он ли потерял кассету?

Через час майор Н-ский мчался на виллисе к ближайшему военному аэродрому. А после обеда он уже докладывал начальнику отдела госбезопасности полковнику Манову о своих наблюдениях в районе «Момчил-2».

Итак, наши дороги с Аввакумом опять скрестились. Иногда я думаю: случайно ли это происходит? Ненароком я выхожу на этот высокий берег, под которым плещется полноводная река Аввакумовой жизни? Или же я подстраиваю все, чтобы хоть в свете чужой славы выглядеть немножко интереснее?

Что же, припомним некоторые вещи, ибо сейчас, когда я смотрю на события со стороны, мне есть что добавить. Хотя бы о тех моментах в жизни Аввакума, которые предшествовали 27 ноября.

Аввакум, если помните, жил в доме подполковника запаса доктора Свинтиллы Савова на улице Латина. В квартире, на втором этаже, с верандой и старинным камином, он отдавался тихой и спокойной творческой работе. Он вынужден был на какое-то время уйти в тень. Руководство госбезопасности имело основания для подобной консервации и выжидания: Аввакум быстро раскрыл и ликвидировал двух талантливых разведчиков Объединенного центра западной разведки. Можно было предполагать, что противник ищет виновника провала агентов. Захова берегли, но он страдал от подобной заботы. Его острая неутомимая мысль разведчика-профессионала замерла, как стрела на древней терракотовой вазе. Рассматривая этот символ вечного стремления к истине, Аввакум вознамерился завершить свой давнишний научный труд о древних архитектурных памятниках и античной мозаике.

Аввакум принялся за работу, но легче ему не стало. Как только он отрывался от рукописи и книг, холод у него в душе становился еще более пронизывающим, а скука и пустота ощущались даже острее.

Его настроения соответствовали характерам всех обитателей дома на улице Латина. Доктор Свинтилла Савов почти не покидал кабинета, он спешил закончить мемуары, в которых все еще описывал канун первой мировой войны. Лицо его все более серело, а когда он изредка выходил подышать свежим воздухом или погреться в скупых лучах осеннего солнца, то было больно смотреть, как тяжелы для него мягкие войлочные туфли.

Второй тенью была домработница Йордана. Старая дева целыми днями сновала по хозяйству: может боялась, что если присядет, подняться уже не захочется. Не от бессилия, а от сознания, что она уже давно перешагнула тот порог, ради которого живешь.

Третьим несчастным был Аввакум. Рано утром он выскальзывал из комнаты и бесшумно спускался вниз. Высокий, в широкополой черной шляпе и свободном черном пальто, худой и мрачный, он был похож на таинственного незнакомца, который однажды заказал Моцарту реквием… для себя. От природы человек общительный, он жил очень уединенно, и это казалось странным парадоксом. У него было много знакомых — особенно среди художников и музейных работников — и все они единодушно признавали его высокую культуру, его качества ученого и то, что он занимательный собеседник. Он был желанным гостем, с ним искали встреч, радовались, когда видели его среди сидящих за столом, так как знали: где Аввакум — там и остроумный разговор, там с ним можно просидеть до полуночи, не замечая, как бежит время. Он проделывал интересные фокусы с картами, спичками, мелкими монетами, знал множество увлекательных историй, с одинаковой живостью мог говорить и об импрессионистах (он обожал их), и о роли гравитационных полей в теории относительности.

И, несмотря на все это, он не имел друзей. У него было много знакомых, но он жил одиноко. Причины этого странного явления складывались в один трудно объяснимый комплекс, но кое-что можно сказать.

Аввакум был любезным и внимательным собеседником, но он никогда не позволял «прижать себя к стенке». Имел большие познания и гибкий ум, и немудрено, что он из всех споров выходил победителем. Разумеется, он не бравировал своими познаниями, ибо чуждался тщеславия. Но всегда почти фанатично отстаивал истину. Известно, однако, что люди трудно выносят чье-то персональное превосходство над собой. Они могут уважать, слушать, рукоплескать, но никогда не любят прямых и знающих. У каждого смертного есть маленькие и большие тайны, которые он не желает делать достоянием других. И если он почувствует, как чужая рука приподнимает завесу с сокровенного, то не без основания начнет бояться.

Глаза Аввакума — словно особые «окна», в которые можно смотреть лишь изнутри: взгляда извне они не пропускают, И мало того — они еще и сами постоянно изучают, стараются добраться, хотя бы в шутку, до самых скрытых вещей.

Так или иначе, но Аввакум был одиноким человеком. И он страдал. В мрачные часы бессмысленного скитания по лесу мозг его непрерывно искал ответа на вопрос: чем обмануть себя и как выбраться из трясины вынужденного бездействия? В том же, что речь идет лишь о самообмане, а не о настоящей деятельности, — в этом он не сомневался. Но ему было известно, что и самообман порой играет роль спасательного круга.

За две вещи он не мог приняться: за свой реставраторский труд в музее и за рукопись об античной мозаике. Сделав такую попытку, он вовремя остановился: такими вещами не спасаются от вынужденной хандры. Нельзя опошлять эту работу и совершать преступление против самого себя. И вдруг он вспомнил про киносъемочный аппарат — это было чудесно и как раз вовремя. Затем он вытащил сборник задач по высшей математике — старое и испытанное средство в его борьбе с одиночеством и бездействием; вслед за ним появились альбомы с набросками, — он уже давно не рисовал по памяти. А затем ему пришло в голову узнать что-нибудь о людях, живущих с ним на одной улице, — но не следя, не прибегая к помощи уже готовых досье и даже не посещая квартальных собраний, — ибо и это ему было запрещено. Вот, оказывается, сколько вещей могло послужить ему для самообмана. А ведь он уже опасался, что зашел слишком далеко в это болото, что увяз в тине по самые плечи…

Теперь дела быстро пошли на поправку. Правда, вначале все это напоминало какое-то болезненное состояние, когда температура еще высока. Возбужденный человек делает что-то, но действия его кажутся похожими на сон. Такими были его первые шаги в мире самообмана.

Затем самообман начал постепенно превращаться в действительность. Проявление пленок, прокручивание их, образы на стене, которая служила экраном — это была действительность. Это удовлетворяло его до известной степени. А когда мысль начала вмешиваться в беспорядок, устранять случайное, отыскивать связь между отдельными заснятыми моментами, тогда иллюзия перестала быть отражением — она превратилась в самостоятельную жизнь. По крайней мере, ему так хотелось.

Как-то Аввакум решал линейное уравнение — искал выражение векторного пространства, — а ответ не получался. Пространство превращалось в джунгли абстракций, для которых численное выражение не значило ничего. Тогда каким-то неведомым ассоциативным путем в этих джунглях возник более реальный образ небольшого белого особняка, крытого красной черепицей. На его верхнем этаже вместо окна выступал застекленный фонарь, и в нем всегда виднелась голова пожилого мужчины, похожая на голову воскового манекена. Манекен этот, одетый в коричневый халат, сидел облокотившись на стол, и на плечи его была всегда накинута желтоватая шаль.

На входной двери этого дома висела латунная дощечка, но выгравированные буквы так потемнели, что прочитать надпись можно было лишь пристально глядевшись:

Вот как попал Аввакум в дом доктора математических наук Найдена Найденова. Наверное, случайно. Если имелась какая-то причина, то она была слишком незначительна, — в жизни такие причины стоят лишь на одну ступеньку выше случайности. Но шаг в сторону сделан. Тропинка совершила поворот. Какие приключения ожидают нас?

Однажды — это произошло незадолго до первой встречи с профессором, — когда Аввакум возвращался домой из леса, ему показалось, что из особняка в конце улицы Латина вышел человек. Он не мог разглядеть его лицо, тем более, что тот был в низко надвинутой на лоб шляпе. Человек быстрым шагом дошел до первого перекрестка, где его ждала машина с потушенными фарами. Дверцу ему предупредительно открыли, и машина быстро тронулась.

О том, что это была «татра», говорили очертания корпуса и характерный шум мотора. Номер рассмотреть Аввакум не смог. Запомнились фигура, манера носить шляпу, походка — и все показалось очень знакомым.

Человек, размышлял Аввакум, не имел ничего общего с парализованным отставным профессором, Казалось нелепицей даже предполагать нечто подобное. Да и «татра» здесь вроде была не к месту. Трудно было связать с ней предполагаемую личность.

И Аввакум перестал думать о случившемся. Как-никак, он отстранен от оперативной работы, и ему не следовало даже по-любительски заниматься запрещенным делом. Он уважал дисциплину, хотя в глубине души и относился со скептической иронией к некоторым ее формальным сторонам.

Как бы там ни было, Аввакум стал частым гостем в особняке с застекленным фонарем.

Очаровательная Фея словно предчувствовала встречу с необыкновенным человеком. Она надела небесно-голубое платье из шелковой тафты, так как оно лучше всего гармонировало с цветом ее волос — золотисто-желтых, словно нагретая солнцем сосновая смола. Приколола к груди крохотную белую розу, надушилась тонкими, едва уловимыми духами и чуть подкрасила губы: они и так алели словно гвоздики. Она чувствовала свою обаятельность и, как любая женщина, испытывала потребность показать себя.

Аввакум, еще до того, как услышал ее имя из уст профессора, уже знал, кто она. И не притворялся, когда она появилась в дверях.

— О-о! — воскликнул он, поднимаясь ей навстречу. — Возлюбленная Деревянного принца! Какой сюрприз! — и фамильярно протянул ей руку. Она принадлежала к тому типу женщин, которые не вызывают у мужчин желания держаться с ними сдержанно и официально.

Аввакум видел ее в роли Принцессы из балета Бартока «Деревянный принц». Тщеславная и легкомысленная красавица предпочитала иметь своим возлюбленным пусть даже деревянного, но зато человека с короной на голове и с княжеской мантией на плечах. Простой смертный Принцессе безразличен.

— Именно, — сказала она, — возлюбленная Деревянного принца. Я эта дурочка. — И, протянув ему свою маленькую изящную руку, не спешила ее отнять. Словно рука его была ей хорошо знакома.

Профессор кашлянул:

— А это мой племянник Гарри, — сказал он кивая в сторону молодого человека, стоявшего поодаль от Очаровательной Феи, напряженно вглядываясь а окно, словно ожидая, что за стеклом может появиться что-то очень интересное и важное. Но там было темно. — Гарри, — повторил профессор, — Харалампи Найденов, художник.

— График, — добавил племянник, не отводя глаз от окна.

— Все равно. Он мой племянник. А эта красавица — его невеста. Познакомьтесь!

Они пожали друг другу руки. Пальцы Гарри были влажными и мягкими.

— Я слышал о вас, — сказал Аввакум.

Гарри слегка наклонил голову. Это, видимо, не особенно интересовало его.

— А наш новый знакомый — археолог, — сказал профессор. — Археолог и математик-любитель.

— О-о! — воскликнула в свою очередь Очаровательная Фея. — Вот уж не завидую вашей профессии. Вечно копаться в старье, иметь дело с разными скелетами. Неужели вам это не противно?

— Вы путаете археологию с антропологией, — ответил Аввакум. Разными скелетами занимается антропология.

— Ну, ошиблась! — весело засмеялась Очаровательная Фея. Она смутилась из-за промаха. — Прошу прощения! Действительно, скелетами занимается антропология. Но что поделаешь! В балетной школе нам не говорили о таких вещах. Ни о каких скелетах вообще.

— И слава богу! — кивнул ободряюше Аввакум. Она была прелестна, хоть и смешивала археологию с антропологией. Ее глаза, не знавшие, что такое смущение, смотрели на него открыто и прямо, как глаза дикарки, которая не сознает своего бесстыдства, показываясь обнаженной перед мужчинами.

— Но зато вы не знаете, что такое, например, «па-де-труа» и «па-де-де»! — продолжала щебетать Очаровательная Фея. — Откуда вам это знать! — умные, строгие и словно всевидящие глаза Аввакума возбуждали в ней какую-то странную веселость. — А знаете ли вы, что такое «пируэт»?

— Впервые слышу это слово! — засмеялся Аввакум.

— Боже, какое невежество! — ахнула она. — А еще смеете насмехаться надо мной из-за чепуховой антропологии. Вот, смотрите, я вам сейчас покажу, что такое пируэт! Смотрите и учитесь!

Она выбежала на середину комнаты, приподняла кончиками пальцем юбку над коленями и в тот же миг поднялась на носки и закружилась. Это было так красиво, что Аввакум даже забыл подсчитать, сколько она сделала полных круговых поворотов. Ее ноги в телесного цвета чулках были похожи на блестящие натянутые струны. А голубое платье над ними только усиливало этот блеск.

— Чудесно! — сказал профессор. — Чудесно, моя девочка! — повторил он. — Я бы мог объяснить математически, как это делается.

— О, дядюшка, пожалуйста, не надо! — прижала Очаровательная Фея руки к груди. — Не утруждай себя. — И, подойдя к нему, нежно поцеловала.

— И я бы мог объяснить с точки зрения математики, как это делается, — шутливо сказал Аввакум.

Взгляды их встретились. Ее глаза смотрели на него не сердито, а лишь укоряли. Все же в присутствии ее жениха подобный намек на поцелуй был по меньшей мере нетактичен.

«Да она, кажется, принимает шутку всерьез!», — подумал Аввакум, но ему стало неприятно от того, что вышло недоразумение. Он взглянул на жениха. Гарри преспокойно сидел и выкладывал на колене какие-то фигурки из своей цепочки. Он был так поглощен этим занятием, что, возможно, не заметил «пируэта» невесты; его бледное, чуть подпухшее лицо не выражало ничего — ни ревности, ни восторга.

«Видно, не высыпается», — подумал Аввакум.

— А сейчас мой жених покажет вам, что он умеет, — воскликнула Очаровательная Фея. Она была неутомима в этот вечер. — И вы увидите, какой он маг и чародей. Правда, Гарри? — обняв его за шею, она слегка прижалась грудью к его плечу и при этом мельком взглянула на Аввакума. — Правда, Гарри? — повторила она. — Ты ведь покажешь нам, что умеешь?

Она словно уговаривала капризного ребенка.

— Ну хорошо, хорошо, — сказал Гарри, устало вздохнув, и, освобождаясь от ее рук, посмотрел на Аввакума так, словно хотел сказать ему: «Не очень-то придирайся к ней, не стоит». Потом повернулся к невесте:

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Человечков!

Он пожал плечами.

А она подбежала к столу профессора и нажала кнопку звонка.

— Сегодня вечером мы вас покормим! — сказала она, глядя на Аввакума. В глазах ее искрились задорные огоньки. — Вы себе представить не можете, что увидите! Ничего-то вы не знаете!

— Учиться никогда не поздно, — смиренно сказал Аввакум.

В дверях снова появился бывший кок. Он был без фартука и важно выпячивал грудь в своем ветхом мундире времен Франца-Иосифа — без эполет, с оборванными галунами, но блестящими пуговицами, как бидно начищенными поваренной солью. Он стоял, вытянувшись по-военному, и не отрывал глаз от лица девушки.

— Боцман! — крикнула она ему и подбоченилась. — Ты еще не засвидетельствовал мне почтения!

— Приказывайте, ваше благородие! — рявкнул тот. Его мясистое лицо приняло внезапно суровое и даже свирепое выражение.

— Боцман, — сказала Очаровательная Фея и указала кивком на Аввакума. — Если я велю тебе привязать этого человека к главной мачте корабля, ты это сделаешь?

— Сделаю, ваше благородие! — твердо ответил «боцман». У него был вид человека, который привык держать свое слово и который знает, что говорит. Но, покосившись на Аввакума, он добавил потише: — Только не давайте мне такого приказа, ваше благородие, потому что их милость вышвырнет нас всех за борт, даю вам честное матросское слово.

— Вот как? — притворно удивилась повелительница, но в голосе ее звучало удовлетворение. — Так пи страшен этот человек?

— Морской волк! — сказал убежденно «боцман». — У меня, ваше благородие, глаз наметанный — с какими только типами не имел я дело.

— Ладно! — махнула рукой Очаровательная Фея. — Не будем привязывать его к мачте. Откровенно говоря, мне вовсе не хочется быть выброшенной за борт. — Она улыбнулась и некоторое время молчала. — Но ты, боцман, все еще не сказал, чем выразишь мне свое уважение?

— Отличным шницелем, ваше благородие! Золотистым, нежным, с гарнирчиком из картошки, поджаренной на чистом сливочном маслице!

— Одобряю! — важно кивнула Фея. — Принимаю твой дар, боцман, с огромным аппетитом. Сегодня вечером я особенно голодна. А сейчас спустись вниз и вернись к нам с куском густого теста.

Когда поручение было выполнено, Гарри принялся демонстрировать свое мастерство. Из теста и спичек он меньше чем за пять минут смастерил две фигурки. Балерину, довольно смело поднявшую юбочку в «пируэте». Хотя и сделанная как гротеск, она до известной степени напоминала Очаровательную Фею. Другая фигурка, которую Гарри окрасил в черный цвет, наскоблив карандашного графита, изображала мужчину в широкой шляпе и в просторном, падающем складками пальто. Он был чуть сутуловат в плечах, но держал голову прямо и угрюмо смотрел перед собой. Это вообще была мрачноватая фигура, и она никому не предвещала добра.

— Балерина — это, разумеется, я! — сказала Фея. Она держала фигурку на ладони и радовалась. Было очевидно, что слишком смело поднятая юбочка не смущала ее. — Страшно похожа на меня! — смеялась она, вертя миниатюрную танцовщицу в руках. — Как все подметил! Прелесть! — Потом она перевела взгляд на мрачного человечка и помолчала.

— Этот субъект не кажется особенно счастливым, — отметил профессор.

— Счастливым? — всплеснула руками Очаровательная Фея. Она явно хотела сказать что-то очень серьезное и поэтому стала похожа на ученицу, собирающуюся поразить учителя неожиданно умным ответом. Но ничего так и не пришло в голову, и она беспомощно опустила руки. — Не знаю. Если бы у этого человека была на плечах черная мантия вместо пальто и на голове какой-нибудь шлем или просто черный шарф, я бы сказала, что это Вестник смерти из какого-нибудь балета. Вам не кажется?

В этот момент Аввакум расхохотался. Смех его был искренне весел, но как-то неуместен и быстро оборвался.

Фея удивленно посмотрела на него: может ей следовало обидеться, ибо прерывать принцессу не полагается, даже если это Принцесса из царства Деревянного принца. В общем, с какой стороны ни смотри, такой поступок неприличен. Но Фея вдруг изменила свое решение, и лицо ее, обращенное к Аввакуму, прояснилось. Как будто бы в эти минуты умный ответ пришел ей в голову.

— Да ведь это же вы! — вдруг ахнула она. Радость открытия была так велика, что она захлопала в ладоши, глядя по очереди то на профессора, то на жениха. — Он и никто другой.

Подбежав к Аввакуму, положила ему на плечи руки и попросила:

— Ну-ка встаньте, пожалуйста, встаньте, прошу вас!

Аввакум поднялся. Вся она благоухала. Ее нежная шея была такой же ослепительно белой, как сиявшая на груди роза.

— Верно, что это он, — сказал профессор. — Гарри хорошо подметил самое главное. Сходство есть. Но почему ты вырядил его в этот плащ и эту шляпу?

— Почему? — сказал Аввакум, снова садясь на свое место. При этом он нечаянно коснулся руки Очаровательной Феи чуть выше локтя, она не заметила этого и не отстранилась. — Почему? Да очень просто. Потому что эти вещи висят внизу на вешалке.

— Правильно, — кивнул Гарри. — Именно там я их увидел. — И, шумно зевнув, спросил: — А не пора ли нам ужинать?

Но никто ему не ответил.

— Почему ты назвала его Вестником смерти? — спросил профессор девушку. — В нем действительно ость что-то мрачное, и эту мрачность, по всей вероятности, придают морщины возле рта и на лбу, седые виски. Но тем не менее я не вижу в нем ничего такого, что отвечало бы моим представлениям о посланце загробного мира. Напротив, наш археолог кажется мне жизнерадостным и полным энергии человеком.

— Да, это так, — произнесла задумчиво Очаровательная Фея. — И все же… — Ей опять, наверное, хотелось сказать что-то серьезное и очень умное, но на этот раз она, даже не пытаясь подумать, только махнула рукой.

Нужно ли говорить, что эти люди внесли оживление и праздничное разнообразие в его серую повседневность? Едва ли стоит напоминать: всюду, где бы ни появлялась Очаровательная Фея, она всегда приносила с собой радость. Радость юную, пьянящую и возбуждающую, первобытную и легкомысленную, бесхитростную радость, порождаемую ощущением жизни.

Она, разумеется, не принадлежала к тому типу женщин, в которых Аввакум мог бы влюбиться. Но зачем непременно вмешивать сюда любовь? Ему просто нравится ее игра на сцене. Он смотрел все спектакли с участием Феи, посещал генеральные, а порой даже «черновые» репетиции без декораций и костюмов. Показывал какое-нибудь удостоверение журналиста, и его впускали, а потом, устроившись в зале, он включал кинокамеру. Очаровательная Фея мило улыбалась ему со сцены. Так он увидел ее в самых различных партиях: и легкомысленной принцессы из «Деревянного принца», и Авроры из «Спящей красавицы», пробужденной поцелуем пламенного Дезире, и сладострастной Очаровательной Феи из «Вальпургиевой ночи». В балете «Жизель» она ему не понравилась — сентиментальная и романтичная героиня противоречила характеру исполнительницы.

«Бывший разведчик» — чем я лучше бывшего кока? — размышлял Аввакум. Он ходил на спектакли, снимал, проявлял пленки, разрезал и склеивал их, чтобы получился «художественный фильм». Да, он превратился в оператора и режиссера. Почему бы нет?

А иногда вечером они встречались в доме профессора. Девушка делала все, чтобы он смотрел только на нее. Она не играла невинность. Отнюдь! На какие только хитрости пускалась, чтобы побыть с ним наедине во время игр. И… сводила все к шаловливому поцелую, ловко превращая пикантную ситуацию в забаву.

Гарри ничего не замечал. Он был равнодушен к выходкам невесты или же не принимал Аввакума за нечто, стоящее внимания. Он считался известным художником, был завален заказами, много зарабатывал. Что по сравнению с его доходами и популярностью какой-то археолог!

Такому зазнайке не грех наставить рога. В другом случае Аввакум никогда бы и не взглянул на чужую невесту. Пусть бы тот выказал хоть какую-нибудь тревогу.

Гарри вел себя хорошо. Он разговаривал мало, все время мастерил что-нибудь из спичек или теста. А то, сидя по-турецки на ковре, складывал из цветных бусинок причудливые арабески и мозаики. Кроткий, занятой, усталый человек. Но предложи участие в какой-нибудь шумной игре — не откажется. Только по губам скользнет ироническая улыбка. Но и она исчезала, словно тень пролетающей птицы. Нельзя было понять, о чем грустит этот человек и что может его рассмешить.

Лишь игре в карты он отдавался всей душой. Стоило ему взять в руки колоду, ощутить ее запах — и он преображался. С лица слетала усталость, зеленоватые глаза поблескивали, как морская вода, в которой отражается лунный свет. Расплывшиеся черты обострялись, и тогда можно было заметить, какой у него волевой подбородок. Он становился красив, как хищник в прыжке.

Чаще он играл с бывшим коком. Аввакум избегал партнерства, заметив у Гарри наклонность к мошенничеству. Аввакум не терпел шулерства, а разоблачать Гарри перед Феей и тем более — невестой… уж лучше объявить себя плохим игроком и не садиться за карты. «Боцман», не замечая ничего, яростно бросался на противника, а когда попадался в ловко расставленные сети — вопил, как потерпевший кораблекрушение, скрежетал зубами и ругался на жаргонах всех стран.

Так что и Гарри был занятным типом. Допускаю, что я как ветеринарный врач слишком объективен в своих оценках. Нужно быть снисходительнее к обитателям особняка. «Боцман», или бывший кок (впрочем, это одно и то же, по моему мнению), иногда пел свирепые пиратские песни, рассказывал про ужасные приключения. В этих приключениях были сражения с акулами и кораблекрушения на рифах, схватки с людоедами и странствования по Великому океану на жалком плоту. Были, разумеется, и романтические приключения со смуглолицыми жительницами Гавайских островов. Удивительной была и его биография. Она началась в Аргентине, куда эмигрировала семья из Македонии после Илинденского восстания. Затем десятилетиями он кочевал по всяческим пароходствам. На закате бурной жизни служил в австрийской Дунайской пароходной компании. Необузданный выдумщик, он был чрезмерно скромен и лаконичен, когда касалось его карьеры «морского волка». Она началась для юнги с метлы и закончилась ножом возле корзины картофеля на камбузе. Но несмотря на службу в дунайском пароходстве, можно было лишь догадываться о его большом житейском опыте. Однажды зашла речь о египетском фунте (профессор решал какой-то ребус из области валютных операций). Бывший кок немедленно определил его курс в швейцарских франках, в фунтах стерлингов, в долларах и шведских кронах с такой поразительной легкостью, словно не подсчитывал в уме, а доставал эти цифры из кастрюли. В другой раз, когда он заговорил с Аввакумом о Вене (Аввакум жил там больше года), оказалось, что «боцман» знает торговую Рингштрассе как свои пять пальцев. Во всяком случае гораздо лучше чем Нахмаркт, где находятся склады, снабжающие пароходы мясными консервами и цветной капустой.

Сейчас бывший кок служил у профессора камердинером, экономкой и сиделкой. Говорили о каком-то родстве по линии какой-то дальней тетки. Привычный к дисциплине, он и здесь стоял перед «главным», вытянув руки по швам, но, выполняя поручения, сообразовывался прежде всего с собственным вкусом. Такая бесцеремонность иногда раздражала профессора, но в то же время умиляла его. Так, например, он требовал от «боцмана», чтобы тот каждый день подавал после обеда стаканчик его любимого муската. Он пил его медленно, маленькими глотками и вспоминал при этом о чем-то хорошем, случившемся в молодости. Но бывший кок частенько наполнял его стакан дешевой красной «гымзой». «Зачем ты заставляешь меня пить это вульгарное вино? — негодовал профессор. — Сколько раз я тебе говорил, что терпеть его не могу!»

«Так точно, ваше благородие, — отвечал «боцман», который питал непреодолимую слабость к вышедшим из обихода обращениям, — вы заказывали мне мускат, и провалиться мне на этом месте, если я вас не понял. Но мускат вызывает изжогу, а красное вино содержит танин, который очень полезен. Поэтому я, ради вашего здоровья, покупаю красное, хотя — вот вам крест! — и мне мускат куда больше по вкусу!» Он лгал, потому что определенно предпочитал красное вино белому. К тому же оно было дешевле муската, его можно было купить больше на деньги, выданные профессором. Хозяин откажется — опять себе лишний стаканчик.

Но профессор в одиночестве любил рассуждать о жизни и о людях: «Вот — грубая моряцкая душа, а способна на глубокие и возвышенные чувства! Моя супруга — мир ее праху! — не желала отказаться ради меня ни от одной своей прихоти, а этот человек, бывший бродяга и авантюрист, ежедневно идет ради меня на жертвы!»

Растроганный и умиленный своим открытием — ему казалось, что он решил очень сложный ребус, — профессор позвал нотариуса и в присутствии «боцмана» и двух других свидетелей продиктовал свое завещание. Первый этаж дома он завещал Гарри, кабинет — какому-то математическому обществу, а мансарду — бывшему коку.

«Боцман» вообще повеселел не в меру. Он все чаще «услаждал» профессора своей медноголосой окариной, пел со свирепым выражением и с радостью принимал участие в играх, которые устраивала Очаровательная Фея.

Все предсказывало весну. Перевалив через острые гребни Витоши, черные тучи застилали небо, и на город обрушивался проливной дождь. Опять-таки с юга, со стороны Фракийской равнины, налетал теплый ветер и, подобно необъезженному жеребцу с развевающейся гривой, мчался за синюю гряду Стара-Планины. На окраинах города пахло влажной, только что пробившейся зеленью.

Теперь Аввакум реже бродил по лесу. Утром он работал над рукописями, оставленными еще недавно, проявлял пленки. Потом уходил в мастерскую, и, насвистывая мелодии старинных вальсов, возился с разбитыми амфорами и гидриями. Работа спорилась. Ом не замечал, как текли часы среди этих осколков и вырытых из земли глиняных черепков. Просто — еще: частица вечности принадлежала ему.

С утра в музей пришла группа учеников старших классов какой-то общеобразовательной школы. Их никто не сопровождал, а узнать хотели о многом. Аввакум с удовольствием взял на себя роль экскурсовода. Когда они подошли к последнему экспонату, было уже далеко за полдень.

Одна из школьниц вздохнула. У нее, как видно, была склонность к особенному восприятию времени, потому что она сказала:

— А вам не кажется, ребята, что мы промчались, как на космическом корабле? Так быстро, словно мы двигались по залам со скоростью фотонной ракеты.

— Да-а-а! — глубокомысленно протянул самый рослый из мальчиков. — День прошел, мы и не заметили! Представляете, если бы все это время у нас была алгебра или тригонометрия! Да нам бы эти часы веком показались…

Аввакум засмеялся. И вдруг, несмотря на хорошее настроение, почувствовал, что его охватывает безотчетный страх. Так с ним случалось иногда. Стоило появиться в жизни чему-то хорошему, и оно тут же исчезало, словно золотой след метеора. Радости были мимолетными, всему хорошему, казалось, суждено умереть еще в зачатке.

А в жизни, кипевшей вокруг него, происходило как раз обратное. Хорошее приходило стремительно и ощутимо, пускало прочные корни в землю, и никакая сила уже не могла их вырвать. В городе вырастали новые бульвары, жилые дома и заводы, новые театры… Все это возникало с головокружительной быстротой. Люди ездили в современных автобусах, покупали легковые машины, ходили в театр на «Деревянного принца» и рукоплескали легкомысленной принцессе. У каждого были свои легкомысленные принцессы, свои новые квартиры, автобусы и поездки в ресторан «Копыто». Все это было постоянным и не напоминало золотой след от метеора.

Причины изменчивого настроения были в нем самом, в его характере. Но в известной степени это зависело и от тех сил, которые не оказывали непосредственного влияния на других людей. То была для Аввакума весна тревожных предчувствий. Они оправдались только в ноябре.

Дальше события развернулись так.

К трем часам дня в Управление прибыл с границы майор Н-ский. Пока он докладывал полковнику Манову о событиях минувшей ночи и о своей находке, в физико-химической лаборатории Госбезопасности специалисты изучали привезенный им предмет. Через полчаса перед Мановым лежали увеличенные фотографии предмета, снятого со всех сторон. Около верхнего правого угла на одной из плоскостей виднелся отчетливый отпечаток большого пальца. Если судить по его широким расплывчатым линиям, то палец был крупным.

Полковник быстро просмотрел снимки и спросил лаборанта:

— Установлено происхождение и назначение этого предмета?

Лаборант, седой человек с мрачным выражением лица, ответил:

— Происхождение предмета мы, к сожалению, установить не смогли. Что же касается его назначения, то туг все ясно — это кассета фотоаппарата, приспособленного для съемки ночью или при плохой видимости в инфракрасных лучах. Кассета содержит специальную фотопленку длиною шесть метров. Она абсолютно чиста, целиком накручена на барабан и подготовлена к работе, но не включалась в механизм камеры ни разу. Это видно по тому, что в устье канала пыль лежит нетронутой. По всей вероятности, эта кассета была резервной и выпала на землю или из сумки, или из кармана.

Лаборант высказал все это медленно, ровным и бесстрастным голосом, словно читал скучный абзац газетной статьи.

Когда он вышел, майор Н-ский неспокойно заерзал на своем месте и попросил разрешения закурить.

— Вы волнуетесь? — спросил полковник. — Не стоит, случаются и такие вещи. Кто-то пробирается незамеченным, щелкает аппаратом и фотографирует засекреченные объекты.

— Но, товарищ полковник, — выпрямился Н-ский. — В данном случае речь идет не просто о каком-то «засекреченном объекте», а о сооружении огромной важности для обороны страны. Если это сооружение сфотографировано…

— А вы в этом сомневаетесь? — прервал полковник. Голос его был спокоен, но можно было уловить нотки иронического удивления.

Н-ский покачал головой.

— Тогда почему же вы говорите «если»? Уверены вы, что сооружение сфотографировано, или нет?

— Уверен.

— А что вам дает основание думать, что оно непременно сфотографировано?

— Два факта, — ответил Н-ский — Два факта дают мне основание думать так. Нападение в районе сектора А и туман. Нападение вынудило коменданта сооружения «Момчил-2» усилить охрану с южной стороны, а эта мера повлекла за собой ослабление охраны с севера. Неизвестное лицо воспользовалось этим обстоятельством, чтобы перерезать два ряда проволочных заграждений и пробраться незамеченным на территорию плаца. Да еще туман…

— Товарищ майор, — сказал он, — вы сделали несколько очень ценных открытий, и я выделяю их, чтобы облегчить вам, да и себе тоже, дальнейшую работу. Во-первых, неизвестный воспользовался ослаблением охраны с северной стороны оборонительного сооружения. Прекрасно. Но когда человек может воспользоваться благоприятной обстановкой? Когда он находится в непосредственной близости к тому, что его интересует. Из этого следует, что неизвестное лицо либо живет поблизости от сооружения «Момчил-2», либо часто кружит возле него — то ли по службе, то ли по какому-то другому поводу. И в одном, и в другом случае кому-то он бы запомнился.

Во-вторых, вы говорите, что туман ухудшал видимость. Чтобы человек мог ориентироваться в таком киселе и не спутать дорогу, он должен знать местность с закрытыми глазами. Из этого следует, что неизвестное лицо знает каждый клочок и каждый уголок возле «Момчил-2». Вы должны искать эго лицо где-то поблизости от сооружения — среди людей, которые часто его посещают, и даже среди тех, которые живут и работают на территории. Это надежные координаты, товарищ майор. Если с их помощью правильно организовать поиски, то вы добьетесь успеха.

Они обсудили кое-какие технические детали и Н-ский ушел.

Во время разговора с майором полковник Манов, как и всякий хороший мастер, испытывал удовольствие от своего опыта. Но самоуспокоенности не было. Обобщая факты и формулируя соображения, он не забывал о «Гермесе». Нет, его появление сразу после инцидента в секторе А не случайно. «Заказ» мог в том и заключаться, чтобы сфотографировать «Момчил-2». «Гермес» в любую минуту может распорядиться, кому передать снимки и каким образом. Радоваться тут, разумеется, нечему.

Не было еще такого случая в практике, чтобы иностранный агент заснял нечто или же раздобыл засекреченную минералогическую пробу и в то же время не знал, кому и каким образом передать свои трофеи. Полковник не мог вспомнить такого прецедента.

Опыт научил его искать уже испытанные способы действия. В самых сложных делах, даже и в тех, которые Аввакум в свое время раскрыл до конца, — главные действующие лица имели свои явки, связных и помощников. Так что теоретически возможная связь между фотографированием «Момчил-2» и вчерашним разговором с «Гермесом» казалась на практике довольно сомнительной или, самое меньшее, наивной.

Вот почему в своем разговоре с майором Н-ским полковник Манов преграждал путь мыслям о «Гермесе» и, как настоящий исследователь, умеющий прятать свои сомнения, казался оживленным и возбужденным.

Но эти сомнения были с ним. Хоть и решил временно не думать ни о «Гермесе», ни о кассете. Они дадут о себе знать.

Ночью похолодало, и когда утром Аввакум раздвинул шторы на балкон, верхушки старых сосен в парке поседели от снега. Зарождался хмурый день, небо висело низко над крышами домов, в сумрачном воздухе кружили одинокие снежинки. Первые посланцы наступающей зимы проходили прежде всего через этот окраинный юго-восточный район города.

На спиртовке варился кофе. Аввакум брился и напевал «ча-ча», пританцовывая. Вот, наконец, пришло и для него время постукивать ритмично каблуками по паркету и двигать согнутыми локтями. Он учился боксу, фехтованию, даже вольной борьбе, умел кататься на коньках, лыжах, взбираться на крутые скалы, но танцы презирал всегда. Старое танго отталкивало его сентиментально-слащавой эротикой, а ультрамодных танцев он не выносил за их примитивизм.

Аввакум чуждался слащавой сентиментальности и фальши. Однако сейчас он приподнимал то левую, то правую ногу и напевал. Ему было весело. Позапрошлым вечером они втроем сходили в бар — Очаровательная Фея, Гарри и он. Щеки девушки пылали, глаза блестели — такой она становилась всегда, когда ее вызывали на «бис» или когда она выпивала больше рюмки крепкого вина. Когда оркестр заиграл калипсо, она глазами предложила Аввакуму: «Пошли?». Он притворился, что не понимает. Она произнесла это вслух и даже привстала со стула. «А ну-ка, Гарри!»— повернулся тогда Аввакум к художнику и ободряюще кивнул ему головой. Это было в порядке вещей, чтобы жених первым танцевал с невестой. Но Гарри молча покачал головой. Он работал над проектами болгарских павильонов для предстоящей международной ярмарки, и мысли об этой спешной и сложной работе не покидали его весь день. Он имел полное право казаться утомленным и дремать, когда оркестр играл калипсо. Аввакум же не мог похвалиться ничем таким, что хоть отдаленно напоминало бы страшную занятость Гарри. В этот день он не ходил в мастерскую, рукопись целый день пролежала нетронутой на столе, а их общая работа с профессором над одним ребусом отнюдь не утомляла. Поэтому он лишь улыбнулся, отвел взгляд от зовущих глаз Феи и сказал: «Может, мы отложим это на следующий раз? Право же, у меня сейчас нет ни малейшего желания танцевать!» Он ожидал, что в глазах ее вспыхнут огоньки обиды. Но девушка сказала ему: «Очень жаль» — и снова села, как примерная ученица. Было видно, что она действительно жалеет, что не придется потанцевать, и в то же время не собирается поднимать шум из-за этой истории. И мужчины имеют право на капризы и плохое настроение.

— Закажи мне тогда для искупления своей вины миндальное пирожное, — сказала она. — А если ты мне откажешь и в следующий раз, то мы с Гарри заставим тебя выпить в наказание две рюмки джина.

Аввакум не выносил этого напитка, обжигающего горло. Вот почему он предпочел научиться танцевать — это оказалось нетрудным делом. В конце концов, умение танцевать тоже чего-то стоит.

Итак, скоро зима. Буду курить трубку, сидя в кресле, слушать, как в камине потрескивают дрова, размышляя о следующей главе «Памятники и мозаики» — что может быть приятнее? Еще один очерк о вновь открытой римской мозаике — и вторая часть рукописи завершена.

Аввакум снял со спиртовки кофейник. Эта мозаика из Санданского была так свежа и чиста, словно еще вчера возле нее шелестели туники матрон и скучающих гетер. А губы их шептали печальную поэму о дерзком, но легкомысленном Фаэтоне.

Покончив с бритьем, Аввакум разделся, вошел в ванную и под ледяными струями затанцевал поистине дикие калипсо и твист.

В комнату Аввакум вернулся взбодренный. За окном все оживилось. Это в воздухе закружились мириады снежинок: уже не видно ни старых сосен, ни ограды, ни тротуара.

Это так красиво. Аввакум представил, как сейчас танцует весь мир и звенит жизнерадостный и чарующий вальс. Завтра премьера: Театр оперы и балета возобновляет постановку «Спящей красавицы». Его Фея превратится в принцессу. Раз-два-три, раз-два-три… Завтра он на премьере. Весь мир очарован. Все кружится среди белых гирлянд. И каждый цветок в этих гирляндах — это маленькая Очаровательная Фея. Кто сказал, что мир не прекрасен!

Так началось для Аввакума утро двадцать девятого ноября.

Он закрыл дверь, когда из-за снежного занавеса вынырнул Гарри, словно выбравшийся из мельницы.

— Пойдем со мной к дяде, — предложил он, моргая мокрыми ресницами. Ему, похоже, долгое время пришлось пробыть на улице. — Что ты будешь в такую погоду делать в городе? — продолжал Гарри, хотя Аввакум не отказывался. — Кстати, я заказал боцману приготовить что-нибудь особое на обед.

Аввакум пожал плечами. Особые блюда не могли его соблазнить. Однако настораживала настойчивость Гарри — подобное за ним не водилось.

— Что случилось? — спросил Аввакум, пытаясь заглянуть в глаза собеседника.

— Да ничего особенного. Но мне кажется, что дядя сегодня чем-то возбужден. Знай кричит: «Тише, не шумите!» Ты ведь знаешь, что есть у него привычка повторять это, когда работает. Но сегодня старик явно перебарщивает и просто нервничает. Да и боцман тоже — туча тучей, ворчит и хмурится. Оба с левой ноги встали. А я пригласил на обед Марианну, понимаешь?

— Понимаю, — улыбнулся Аввакум.

— Если мы придем втроем, будет веселее, — сказал Гарри.

Тихо падал снег, и вальс все еще звучал над миром.

— Ну что ж, пойдем, — сказал Аввакум. — Ты иди, а я поднимусь наверх — возьму кинокамеру.

На этот раз профессор даже не подал руку Аввакуму. Съежившийся, он сидел неподвижно в своем чудо-кресле, уставившись в пространство невидящими глазами. Перед ним в беспорядке лежали энциклопедии, толковые словари, математические справочники и стопки исписанных листов бумаги.

— Могу ли я быть чем-нибудь полезен? — спросил Аввакум. В этот миг он по-настоящему ему завидовал.

— Тише, не шумите! — ответил тот, даже не пошевельнувшись и не взглянув на него.

Аввакум тихонько прикрыл дверь.

Часов в одиннадцать явилась Фея. Со снежинками на кудрях, порозовевшая, она принесла далекое и живительное дыхание снежных гор. Пока Гарри помогал ей снять пальто, она постукивала каблучками, звонко смеялась и казалась еще прелестней.

Аввакум стоял в углу и с улыбкой запечатлевал обоих.

Потом она кивнула жениху вместо «спасибо», быстро поцеловала его в губы и, протянув руки, устремилась навстречу Аввакуму:

— А ну-ка, возвращай долг за тот вечер. Помнишь?

— Помню, — ответил Аввакум и впервые в жизни ощутил, что у него слабеют колени.

— Боцман!

В рамке двери, ведущей на кухню, заблестела вспотевшая физиономия повара. Увидев в вестибюле Марианну, вытянулся в струнку.

— Что прикажете?

— Бери аккордеон и марш на палубу! — распорядилась Очаровательная Фея.

Когда он появился с аккордеоном, Гарри сидел на единственном стуле и спокойно курил сигарету.

— «Дунайские волны», — объявила девушка и положила руку на плечо Аввакума. — Он умеет играть только вальсы, — шепнула ему на ухо. И быстро спросила: — Ты танцуешь вальс?

— Сейчас буду танцевать впервые, — сказал Аввакум. Он уже твердо стоял на ногах.

Бывший кок растянул аккордеон, и пальцы его забегали по старым пожелтевшим клавишам.

«Молодец, повар!» — подумал Аввакум.

Вешние воды разбили ледяную преграду, и звонкие ручьи зажурчали среди зеленеющих лугов. Низко над ними сияло солнце, а по изумрудному небосводу плыли легкие облака. Радуга обнимала этот сказочный мир. И Аввакум прикасался к частичке радуги.

— Не так бойко, а то мы вылетим из вестибюля наружу! — смеялась чужая невеста.

Он подвел свою Фею к Гарри.

— Вот, возвращаю твою невесту. Танцуйте, а я сниму вас на память. Когда будете праздновать свою серебряную свадьбу, посмотрим фильм и вспомним этот день.

— Боцман! Давай что-нибудь из «Веселой вдовы»! — кричит девушка.

Бывший кок наяривает словно целый оркестр. Он как будто собирается удержать кого-то своими огромными лапищами. Аввакум приготовился: Гарри и Фея в объективе.

Но тут с верхнего этажа раздался голос профессора:

— Тише, не шумите!

Это утихомирило весельчаков.

— Пойдемте гулять в лес, — предлагает Марианна. — Хотите? Сразу после обеда.

Обед прошел весело. Веселым был даже профессор. Прежде чем выпить кофе, он сказал, пристально глядя на племянника и Марианну:

— Решаю, дети мои, самый трудный кроссворд из всех, какие мне только попадались. Ужасный ребус! Но должен сказать, что я его уже наполовину решил. — Он смотрел на них пристально, не мигая. — И к вечеру я его одолею окончательно!

— Ну, конечно же, дядя, — прощебетала девушка, — мы в этом абсолютно уверены. Правда, Гарри?

— И сомнений быть не может, — ответил тот, увлеченный поделками из хлебного мякиша.

Потом бывший кок помог профессору подняться в кабинет.

Теперь пошел дождь. Капли застучали по стеклам зло и упорно. С затянутого дымкой неба уже спускались ранние сумерки.

Бывший кок спел вполголоса несколько испанских песен, едва касаясь пальцами струн знавшей лучшие времена гитары. И внезапно умолк, опустив руки.

Молчали и все остальные. Слышно было, как дождь стучится в окна. И казалось, что это не капли, а чьи-то костлявые пальцы.

— Профессору плохо, — сказал вдруг «боцман».

— А что с ним? — спросил равнодушно Гарри.

— Плохо ему, — покачал головой верный Санчо Панса. Он посидел так с минуту, безмолвно повесил через плечо гитару и бесшумными шагами, сгорбившись, медленно ушел к себе на кухню.

— Здесь, по-моему, прохладно, — сказала Очаровательная Фея. — Вы не находите? — она взглянула на Аввакума, но тот смотрел в окно. По стеклам стекали струйки воды.

— Похолодало, — кивнул Гарри.

— Слушайте, — сказала Марианна. — Вам не кажется, что нам пора убираться?

— Это идея, — улыбнулся Гарри. — Мы могли бы сходить в кино… Тут идет какая-то веселая комедия.

— Все равно куда, лишь бы уйти отсюда, — сказала девушка.

Пока Гарри поднимался наверх, чтобы сказать дяде, что они уходят, Аввакум от нечего делать снимал Фею, надевающую пальто. Не хотелось говорить, и он старался чем-то заполнить время. Когда на винтовой лестнице показался Гарри, он перевел объектив на него.

— Тебе не надоело? — рассердился художник.

— Нам надоело тебя ждать! — топнула ножкой невеста.

— Тише, не шумите! — послышался глухой голос профессора.

«Профессору плохо», — вспомнил Аввакум слова «боцмана» и почувствовал, как по спине у него пробежала дрожь. Все же профессор очень старый и слабый человек.

Когда они вышли за калитку, на них налетел яростный порыв ветра, заставивший всех повернуться спиной, чтобы спрятать лица от холодных капель дождя. И тогда все трое почему-то взглянули наверх. Из-под огромного абажура настольной лампы струился мягкий зеленоватый свет. Профессор сидел в своем кресле, слегка наклонившись вперед и сердито смотрел на них.

— Б-р-р! Холодно! — вздрогнула Фея и, круто повернувшись, побежала навстречу дождю.

«И сегодня утром смотрел перед собой вот так же», — подумал Аввакум.

Некоторое время они с Гарри шли молча.

— Вы идете, как за гробом, — крикнула им, останавливаясь, Марианна. — Нельзя ли побыстрее?

И в этот момент они услышали крики боцмана. Он бежал, размахивая руками. Приблизившись, он вдруг пошатнулся и чуть не упал. Лицо его, мокрое от дождя, было испуганным:

— Вернитесь, — прошептал он с трудом. — Ради бога… вернитесь! С ним что-то случилось…

— Что? — быстро спросил Аввакум. Он схватил повара за лямки его белого фартука и сильно встряхнул. — Что случилось?

— Помогите! — всхлипнул бывший кок. — Помогите! Профессор убит!

Кто убийца? Одинокий профессор был хорошим человеком и еще более хорошим гражданином, и я уверен, что ни одна добрая душа, которой случалось общаться с ним даже немного, не успокоится до тех пор, пока не узнает, кто же, черт возьми, его убийца. Но я, восстанавливающий эту историю по рассказам Аввакума и со слов других людей, а также пользуясь собственными наблюдениями, не думаю, что вопрос об убийстве самый интересный в данном случае или, как говорится, узловой момент.

В тот день я спустился в Момчилово, чтобы навестить корову Рашку — эту сиятельную королеву надоев в нашем скотоводческом районе. Собираясь в дорогу, сунул себе в карман несколько кусков сахара, повязал голову шерстяным шарфом — мороз был изрядный, да к тому же мело. На момчиловскую молочную ферму я отправился кратчайшим путем.

В ложбине за Даудовой овчарней я заметил волчьи следы. Волков в том году было много. Они рыскали стаями. Но больше всего было разговоров о волке-одиночке, блуждавшем между Момчиловым и Триградом. Чабаны говорили, что это крупный зверь юга: хвостом он заметает следы, не хуже снегоуборочной машины.

Пугали его страшными клыками и свирепыми глазами, но я как ветеринарный врач не обращал на это внимания. Сущая правда, что перед Николиным днем он ухитрился пробраться в овчарню села Кестен и унести породистого барана.

Увидев следы я тут же вспомнил о проклятом волке-одиночке. Была минута, когда хотелось повернуть обратно — ведь я же не обещал корове Рашке навестить ее именно в этот день. В такую погоду хорошо сидеть дома, у очага и печь в золе картошку.

Я мчался на ферму во весь дух, а за мной гнались противные следы серого. Добрался все-таки благополучно и чуть было не чмокнул красавицу Рашку в лоб — так я радовался, что вижу ее цветущей.

На ферме я случайно застал среди доярок и мою старую знакомую Балабаницу. Ах, как она была хороша в своей лисьей безрукавке! Нет, что хотите, а лучше этой бездетной вдовушки нет никого на свете! Я знал, что она неравнодушна ко мне, хоть и держится притворно холодно. Поэтому я поздоровался с «ей особенно любезно и даже кивнул ей многозначительно.

— Как дела, Балабаница? Идут?

Это был довольно сложный вопрос — и, видно, она немного смутилась, потому что ничего не ответила, а лишь пожала плечами.

Тогда я принялся осматривать Рашку, а Балабаница сказала:

— Как вы не боитесь, доктор, тащиться из эдакой дали да еще в ненастье? А если пурга вас где-нибудь заметет? Или этот волк повстречается? Что тогда?

— Плохо придется волку, — ответил я. — Уж вы мне поверьте! — и я свирепо потряс кулаками. А сердце так и пело, так и пело. Ведь она неравнодушна ко мне!

Балабаница постояла молча, потом подхватила одну из доярок под руку и потащила во двор. Я услышал, как они расхохотались за дубовой дверью, и мысленно представил себе, как та чудесная безрукавка колышется сейчас у нее на груди.

Я вернулся обратно той же дорогой.

Какой-нибудь строгий литератор, вероятно, спросит меня: «Но к чему вы рассказываете нам эту историйку, как говорится, ни к селу, ни к городу? Что общего между этим волком или Балабаницей и убийством несчастного профессора? И зачем вы отвлекаете наше внимание от главного вопроса — об убийце?»

Но, если вы помните, я сказал, что вопрос об убийстве не самый важный. Мне пришел в голову этот эпизод, потому что в нем главная тема — тема волка. Ужасного убийцы-одиночки, который унес из кооперативной овчарни крупного барана. Иначе быть не может, ведь проклятому волку уделено все внимание. Даже Балабаница, если вы заметили, даже она вспоминает о нем… И, вероятно, не без основания. Справедливо сделает замечание и литератор-профессионал. Я ~ ветеринарный врач, и с литературными правилами не совсем знаком. Но я думаю так: какие бы доводы ни выдвигались, в той истории даже волк не самое главное. Пусть он идет по моим следам, пусть щелкает зубами, пусть все говорят о нем, и его зловещая тень лежит на трех четвертях печатного текста, но все равно зло не может быть главной темой рассказа.

Спросите, а что же тогда главное?

Судите сами. В конце концов, это может быть и корова Рашка. А почему бы и нет? Ведь я отправился в ужасную стужу, на зло вьюге и всем волкам в мире, чтобы только ее увидеть. Но вернемся от сумбурных воспоминаний. Кто убийца?

Они вбежали в дом почти одновременно. Марианна, правда, поколебалась секунду и отступила назад. По правилам первым следовало войти Гарри, но он так тяжело дышал, прижимал руку к сердцу и вообще имел вид человека, который едва держится на ногах. Сидячий образ жизни и систематическое недосыпание заметно подорвали его силы. Бывший кок выглядел, пожалуй, лучше всех, хотя был значительно старше остальных и дважды пробежал то же расстояние, что и другие. Но в глазах его был такой ужас, что Аввакум счел благоразумным отстранить его и первым поднялся по лестнице.

Дверь кабинета оказалась открытой. От большого абажура на порог падало эллиптическое светлое пятно.

Профессор сидел в кресле так, как всегда: маленький, съежившийся, ужасно худой и трагически смирившийся. По-детски тонкая шея профессора казалась почти сломленной. Широко раскрытые глаза смотрели удивленно и сердито.

Девушка, увидев профессора через плечо Аввакума и Гарри, вскрикнула, попятилась и пошатнулась. Тогда Аввакум приказал «боцману» отвести ее на кухню и дать воды. Аввакум взял опущенную руку — пульс не прощупывался.

Пока он держал безжизненную кисть, послышались голоса и торопливые шаги. Аввакум обернулся и второй раз за этот день поразился — глаза его встретились с такими знакомыми глазами лейтенанта Петрова.

Однако лейтенант почему-то не удивился.

— Мертв? — спросил он тихо.

Аввакум кивнул.

— Никого не выпускать из дома! — крикнул лейтенант в открытую дверь.

— Есть! — отозвались снизу.

Лейтенант подошел к трупу. На левой стороне домашнего сюртука профессора темнело влажное пятно.

— Пуля пробила предсердие, — сказал тихо Аввакум.

Лейтенант поднял голову.

— Это видно по цвету и интенсивности кровоизлияния, — добавил Аввакум.

Лейтенант вздохнул, достал сигареты и предложил их своему бывшему шефу. Потом поднял телефонную трубку и быстро набрал номер полковника Манова, причем с таким видом, словно это он сам прострелил грудную клетку Найденова и сейчас ожидал возмездия.

Лицо лейтенанта мертвело от каждого услышанного после рапорта слова. Воспользовавшись паузой, он выпалил, что вот, мол, и Аввакум Захов был пять минут назад здесь, в доме профессора, и, к счастью, снова тут. Лейтенант облизнул пересохшие губы и протянул трубку Аввакуму.

— Какой случай послал тебя так вовремя? — начал полковник. Голос его был притворно спокоен.

— Напротив, — сказал ему Аввакум. — Я опоздал на целых пять роковых минут.

— Теперь бери реванш, — предложил полковник. — Непременно! В конце концов это вопрос чести! Не позволяй разыгрывать себя!

— А может быть, я уже отвык? — нерешительно проговорил Аввакум, но сердце его учащенно забилось.

Полковник откашлялся, помолчал немного.

— Слушайте, товарищ Захов, — сказал он сухо. — Насколько мне известно, вы еще в наших служебных списках.

— Слушаю вас, — чуть склонил голову Аввакум. Он ожидал этих слов, как подарка. Но почему-то сейчас, когда слова уже прозвучали, он не испытывал торжественных чувств, которые предвкушал.

— Немедленно приступайте к следствию! — Манов не понимал, что ему не идет напыщенный тон. Есть люди, которые кажутся просто смешными в накрахмаленных воротничках. — Я приказываю. Заеду, чтобы объяснить вам кое-что.

Аввакум положил трубку и задумался. Ему казалось, что профессор, сидящий в кресле, похож на утопленника, опутанного отвратительными водорослями.

— Лейтенант Петров, — сказал Аввакум, — вы пришли сюда примерно через минуту-полторы после нас. Я не думаю, что вы и ваши люди находились на этой улице случайно. Следовательно, вы находились все это время где-то поблизости.

К тому же вы ворвались сюда без всякого зова. Из этого можно сделать вывод, что вы вели за этим домом наблюдение и что, может быть, на вас возложили задачу охранять дом и, в частности, профессора. Я хочу знать две вещи. Во-первых, с каких пор ведется наблюдение?

— Со вчерашнего дня, товарищ майор, — вытянулся лейтенант. Голос его приободрился. Раз уж сам Аввакум Захов брался за это дело, значит, можно рассчитывать на успех. И скоро причины трагической гибели профессора, которого он не сумел уберечь, станут известны.

— Во-вторых, знает ли что-нибудь о вас повар? Известно ли ему о предохранительных мерах? И вообще — существовала ли между вами и этим человеком какая-то связь?

— Никакой, товарищ майор. Я не разговаривал с ним, таких указаний не было.

Затем Аввакум потребовал к себе сержанта, наблюдавшего за входной дверью. Сержант сказал, что после того, как Аввакум вышел из дома с девушкой и племянником профессора, никто другой не касался входных дверей. Он стоял за той сосной напротив, так что дверь была у него в поле зрения.

— А не проходил ли кто-нибудь в это время поблизости? — спросил Аввакум.

Сержант отрицательно покачал головой. С обеда, с тех пор, как он принял дежурство, ни один человек не появлялся около дома. Он весь вымок, промерз и часто зевал от усталости.

Аввакум послал его в кухню.

— Скажите повару, чтобы он дал вам коньяка, — сказал он.

— А когда выпьете, наденьте на него наручники и сообщите, что он арестован по приказу лейтенанта. Затем вызовите племянника профессора, и в его присутствии сделайте обыск в кухне и столовой. Если обнаружите нечто огнестрельное, будьте добры, сообщите мне.

Когда сержант вышел, Аввакум подошел к лейтенанту.

— Прикажите обыскать дом от чердака до подвала. Лично вы потрудитесь снять отпечатки пальцев на дверной ручке и тщательно исследуйте пол и ковер в комнате. Зажгите люстру.

— Слушаюсь, — сказал лейтенант.

Аввакум нахмурился и махнул рукой. Он был придирчив к своим подчиненным, требовал от них максимального, на что они были способны, но его всегда раздражали внешние признаки чинопочитания. Все эти «слушаюсь», «есть» и щелканье каблуками были не в его вкусе. Они напоминали ему службу, а он смотрел на свою работу так же, как, например, живописец смотрит на создаваемую картину: думает о красках, ищет гармонию между холодными и теплыми тонами в колорите. Что общего имело это со служебным «слушаюсь» и искусным прищелкиваньем?

Он подошел к книжному шкафу, сел на табурет и повернулся спиной к покойнику…

Несколько минут он не будет думать ни о чем. Несколько минут в его сознании будет белое поле, а это равнозначно одному часу бодрящего сна. Но на сей раз белое поле не появлялось — он чувствовал присутствие мертвеца за своей спиной, слышал шаги лейтенанта по комнате и тихое постукивание дождя по стеклам.

Так текли минуты.

Он рассуждал.

Вчера Госбезопасность начала наблюдение за этим домом с целью охраны профессора.

В таком случае надо полагать, что профессор особо ценная личность.

Но ведь имеется и немало других людей, в такой же степени ценных для общества, как профессор, но Госбезопасность их не охраняет. Значит, раз она все-таки поставила охрану, надо думать:

а) что в данном случае внезапно возникла непосредственная опасность;

б) что эта опасность, раз она возникла внезапно, тесно связана с деятельностью профессора.

Следовательно, неизвестных в этом логическом уравнении два:

1) характер деятельности профессора;

2) момент возникновения опасности.

Вокруг обоих неизвестных уже нагромоздилось достаточно данных, чтобы определить их конкретную значимость:

а) недавно профессор попросил Аввакума достать ему из книжного шкафа латинский словарь и латинскую грамматику. Аввакум нашел обе книги. Они были почти новые, поэтому исписанный карандашом помятый листок, высовывавшийся из словаря, не мог не привлечь внимания. Аввакум вынул его. На странице 154-й жирной красной чертой был подчеркнут глагол. А на листочке, на самом верху, стояли, тоже написанные красным карандашом, четыре существительных. Под ними находились графы типичной шифровой заместительной таблицы со словесным «ключом» над самой верхней горизонтальной чертой. Даже неопытный глаз любителя сразу же догадался бы, что на листке написана расшифрованная радиограмма, составленная по методу замещения. Латинские слова означали: «профессор», «работа», «заканчивает» и «Витоша». Очевидно, для составления этой шифрограммы был применен предварительно установленный символический код.

Когда Аввакум пробежал глазами этот листок, в ушах у него зазвонили колокола. Кровь зашумела в висках. Если бы он не видел однажды, как из дома профессора выходил полковник Манов, то, наверное, подумал бы в тот миг, что доктор математических наук составлял, а не расшифровывал донесения. Но было бы глупо предполагать, что полковник Манов наносит визиты человеку, который составляет шифрограммы для вражеских радиопередач, и совсем разумно — что полковник пришел к человеку, который расшифровывает.

Итак, Аввакум установил, что доктор математических наук и страстный любитель ребусов был секретным сотрудником шифровального отдела Госбезопасности, так же, как он, археолог — секретным сотрудником контрразведки. С той лишь разницей, что парализованный профессор все-таки что-то делал, а он, здоровый, прозябал в законсервированном виде. Аввакум спрятал это открытие в памяти и сделал все, чтобы не думать о нем;

б) профессор сам раскрыл свои карты этим утром. Точнее за обедом. Он сказал (Аввакум хорошо помнил каждое его слово): «Решаю, дети мои, труднейший ребус, какой мне только приходилось решать в жизни». Ребус! Аввакум теперь понял, о чем говорил профессор. Потом старик похвастался: «Должен сказать вам, что я его уже до половины решил». И поклялся, что до вечера непременно его одолеет и даже уверял, что они могут быть в этом уверены.

Второе неизвестное уравнение — момент возникновения опасности — определилось само собой. Это была аксиома. Раз Госбезопасность начала внезапно охранять шифровальщика, надо полагать, что на него возложена какая-то спешная задача, связанная с опасностью, грозящей непосредственно государству.

Открытие неизвестных в уравнении приводило, разумеется, к абсолютно ясному и определенному выводу.

Итак, вывод. Иностранная разведка пристально следила за жизнью и работой профессора. Бывший кок изображал из себя придурковатого авантюриста: играл вальсы, пел идиотские песни. А на деле был глазом и ухом иностранной разведки. Но вот они узнали, вероятно, вчера, что Госбезопасность возложила на профессора срочную расшифровку перехваченной радиограммы, содержащей чрезвычайно важные указания агентам. Напуганная опасностью провала, иностранная разведка решила прибегнуть в данном случае к опасной, но эффективной и радикальной мере — убийству. Мертвый профессор, выполненная задача, застрахованная от неприятных разоблачений агентура внутри страны — вот три цели, достигнутые одним точным выстрелом в сердце. Мера хитро обдуманная и разумная.

Я именно так понимаю задумчивость Аввакума, моего друга.

— Товарищ майор, — тихо окликнул Аввакума лейтенант. В его сдержанном голосе наряду с боязливой почтительностью слышались веселые нотки.

Аввакум открыл глаза.

Лейтенант стоял, протягивая к нему руку. На ладони блестела небольшая коричневая пуговица.

— В чем дело? — спросил Аввакум. Голос его был спокоен и сух.

— Таких пуговиц со звездочками у нас не делают, — сказал лейтенант. Видя, что Аввакум отнюдь не удивлен его находкой, он пожалел о своей веселости.

— Верно, не делают, — согласился с ним Аввакум и попросил: — Положите пуговицу на стол, потом будьте любезны спуститься вниз, на кухню, и пригласить сюда Гарри.

Когда Гарри вошел, Аввакум указал ему на пуговицу и спросил:

— Если мне не изменяет память, это твоя пуговица, Гарри, не так ли?

Гарри обошел мертвеца, взглянул на пуговицу и пожал плечами:

— Моя, — сказал он. — Где вы ее нашли?

Аввакум взглянул на лейтенанта.

— Под столом, — ответил тот. — Вот на этой половице, на которой стоят ноги профессора.

— Возможно, — пожал плечами Гарри. — Возможно, что она была там. Вчера я вкручивал новую лампочку и, когда спускался с лестницы, пуговица оборвалась.

— Бывает, — улыбнулся Аввакум.

— Я даже начал ее искать, но он меня выгнал. Ты же знаешь, какой он вспыльчивый.

— Он был нервным человеком, — подтвердил Аввакум.

— Был, — грустно усмехнулся Гарри и некоторое время молчал. Потом повернулся к лейтенанту. — Можно мне ее взять? Я купил эти пуговицы в Чехии, на ярмарке.

Лейтенант не ответил.

— Иначе придется сменить все остальные пуговицы на пиджаке, — продолжал Гарри. — А я скорее куплю себе новый костюм, чем буду терять время на портных.

Лейтенант слушал его и, казалось, не верил своим ушам. Столько забот из-за какой-то пуговицы?

Аввакум улыбнулся, ко тут же взглянул на мертвеца и нахмурился. Гарри был мелочным человеком. Он вел строгий счет каждой истраченной стотинке и мошенничал, играя в карты.

— Гарри, — сказал Аввакум, с трудом сдерживая негодование, — ты становишься владельцем этого чудесного дома, как же ты можешь сожалеть о какой-то пуговице. — И подумал про себя: «Сейчас Очаровательная Фея, наверное, поспешит выйти за него замуж, потому что дом действительно хорош».

— Ха! — пожал плечами Гарри и сжал презрительно губы. — Какой я владелец? Мансарда завещана этому толстому дураку — повару. Это, — он постучал ботинком об пол, — какому-то математическому клубу. Вместе с обстановкой и ковром. — Он взглянул на мертвеца и нахмурился. — Старик был непрактичным человеком, хотя и умел управляться с интегралами. Как я его уговаривал оставить хотя бы ковер… Так что же достанется мне?

— А весь первый этаж? — ответил Аввакум и улыбнулся: «Нет, этот человек определенно заслуживает, чтобы ему наставляли рога».

— Первый этаж! — Гарри вздохнул. — А ты знаешь, какой налог приходится платить за наследство?

— Гарри, — сказал Аввакум, — завтра вечером премьера «Спящей красавицы». Твоя невеста танцует главную партию. Тебе не кажется, что ее нужно как можно скорее увести отсюда?

— Я займусь пуговицей, — сказал лейтенант. — Составим протокол, исследуем. И завтра вы получите ее.

— Вуду очень признателен, — поклонился Гарри.

Потом они поговорили о похоронных формальностях и решили, что все следует закончить к четырем часам следующего дня.

Когда Гарри вышел, Аввакум с видимым облегчением вздохнул, потом закурил сигарету и устало опустился в широкое кресло напротив убитого.

Он сознавал, что лейтенант ждет от него распоряжений, а в голове зияла пустота.

— Ну что же, — начал он и тут же умолк, словно дойдя до какого-то тупика. — Ну что ж, — повторил он. — Поступайте согласно святым правилам следствия: заверните эту ерунду в бумагу и отправьте в научно-исследовательскую лабораторию Управления. Каждый предмет, который не принадлежал убитому и не связан с обстановкой, окружавшей его обычно при жизни, каждый такой предмет, независимо от того, пуговица это или стул, следует отправить на лабораторное исследование в Управление. Это — правило, и я, если не ошибаюсь, учил вас ему.

— Снимите также отпечатки пальцев. И все это немедленно отошлите в лабораторию. — Он улыбнулся чуть злой и ехидной улыбкой. — Ваш новый приятель получит свою пуговицу обратно лишь после того, как подаст заявление начальнику отдела и потратит четыре стотинки на трамвай. А для него четыре стотинки — тоже деньги. Хотя вообще-то получит он свою пуговицу или нет будет зависеть от дальнейшего хода следствия. Лично я думаю, по крайней мере сейчас, что он ее получит.

У Аввакума не было никаких улик против Гарри. Больше того, ему и в голову не приходило подозревать его. Проявляя формализм в отношении этой пуговицы, он делал это как бы против своей воли, а почему — и сам не знал.

Когда лейтенант вышел из комнаты, он подумал: «Быть может, я поступаю так из-за Марианны? Из ревности!» И почувствовал, что его бросило в жар, словно он стоял перед открытой топкой гигантской пылающей печи. Ревность? Но человек обычно ревнует, когда любит. А разве он любит? Нет, эта игра была в такой же степени любовью, как вальс, например, симфонической музыкой.

Но дальше, дальше… Уравнение уже решено, и вывод сделан. Что же следует теперь? Кто убийца?

Аввакум закрыл глаза. Вид покойника действовал на нервы. Казалось, он мучился в своем кожаном бандаже — силился сползти на пол. Руки его вымученно свисали вниз, трудно было представить себе, что это они доставали иногда тот флакончик с духами, лежащий в ящике стола, и осторожно открывали пробку, чтобы вдохнуть воображаемый аромат.

Итак, кто убийца?

Аввакум вздохнул и закурил.

В комнату, постучавшись, вошел сержант. Он выглядел сейчас гораздо бодрее и уже не зевал. «Коньяк», — подумал Аввакум и кивнул ему головой:

— Докладывай!

Сержант сказал, что они перерыли весь дом от подвала до чердака, включая и кухню, но посторонних лиц или предметов, стоящих внимания, не нашли.

— Есть вот это, — сказал он и протянул руку Аввакуму.

«Это» представляло собой потрепанную сберегательную книжку, от которой шел запах лаврового листа и душистого перца.

Аввакум раскрыл ее. И хотя умел прекрасно владеть собой, на этот раз не удержался и присвистнул от удивления.

— Пять штук, — сказал ему сержант. Он стоял, горделиво выпрямившись, и лицо его сияло. — Пять штучек.

Среди исписанных цифрами страниц лежало несколько банкнот достоинством в два доллара каждая. Аввакум пересчитал бумажки, пощупал их, посмотрел на свет. Доллары были настоящие.

— А посмотрите, какой у него, бедняжки, вклад! — с возмущением сказал сержант. В голосе его не было даже и следа зависти.

Аввакум взглянул на последнюю цифру в сберкнижке. Действительно, на такие деньги бывший кок преспокойно мог купить себе «Волгу», и еще бы осталось.

— Составили протокол? — помолчав, спросил Аввакум.

— Так точно, — вытянулся сержант.

— А как ведет себя повар?

— Воет, — сержант пожал плечами. — Воет, как солк, товарищ майор.

Аввакум сделал несколько шагов по комнате:

— Отправьте его немедленно в арестантскую Управления, — сказал он. — И не снимайте с него наручники.

Итак, кто убийца?

Труп и взаправду казался утопленником, запутавшимся в каких-то отвратительных водорослях. Аввакум отвернулся и опять закрыл глаза.

Убийца… Найти его не так уж трудно. Есть следы. Другое было сейчас куда важнее, и об этом следовало сейчас думать, — шифрограмма. Шифрограмма давала инструкции кому-то: замыкался круг, выполнялось задание, грозящее опасностью государству.

Но где и когда?

Может быть, это должно произойти в ближайшие часы.

Сейчас некто сидит где-нибудь в темноте, слушает, как барабанит по стеклам дождь, и самодовольно улыбается своей ловкости. Подобно хорошему шахматисту. Он объявил противнику мат и теперь имеет полное право спокойно выкурить свою трубку.

Интересно, вернулась ли уже Очаровательная Фея домой? Завтра вечером она будет танцевать в «Спящей красавице» и этой ночью должна хорошенько выспаться. А проклятый дождь пусть идет — его шум убаюкивает.

Но зачем он старается заговорить себя? Ведь от профессорского стола его отделяют лишь каких-то два шага. Он должен сделать их, в конце концов, и убедиться собственными глазами, что там ничего не осталось. Если это так, то субъект, который сидит сейчас в тепле, может спокойно курить свою трубку. Время работает в его пользу.

Аввакум выпрямился, обошел кресло и остановился с левой стороны. Сейчас весь стол был у него на виду.

Телефон, арифмометр и пепельница были не в счет, так же как логарифмическая линейка и стакан с цветными карандашами.

Но зато все остальные предметы следовало тщательно проверить. Их было не так уж много. Томик Ларусса, первый том Большой энциклопедии, теория вероятностей и уже знакомые латинский словарь и грамматика.

От этих двух книг на него словно повеяло смертельным холодом — шифрограмма, очевидно, была составлена из условных слов по-латыни. Сложнее этого невозможно придумать.

Кроме книг, на столе в беспорядке лежали десятки черновиков, исписанных бесконечными колонками цифр.

Ведь, чтобы расшифровать, например, три колонки пятизначных цифр, возведенных в десятую степень, требовалось множество вычислений, — ими можно было исписать страницы самой толстой тетради. И сейчас перед ним как раз лежали кипы листов с вычислениями, но в своем хаотическом беспорядке они не говорили абсолютно ничего. Все же он начал собирать разбросанные черновики и даже попытался придерживаться какой-то системы, которая на самом деле существовала лишь в его воображении.

И в тот миг, когда он уже сознавал всю бесполезность занятия, в тот миг он заметил раскрытую тетрадь, лежавшую возле арифмометра под стопкой чистой бумаги.

Аввакум схватил тетрадь с такой прытью, словно там отчетливыми буквами была изложена тайна жизни. Листы скрепляла спираль из тонкой проволоки. Но от первого листа сохранились лишь мелкие остатки между витками.

Все остальные листы сохраняли белизну.

Мог быть исписан лишь один лист, а его оторвали.

Разделавшись с профессором, убийца поспешил уничтожить именно его.

Но что хранил вырванный лист? Разгадку тайны? В корзине, стоящей на полу, чернели остатки сожженной бумаги. Лейтенант, взволнованный находкой пуговицы, не заметил их.

Ну хорошо, Аввакум их заметил, а что дальше?

Аввакум как раз прикуривал, когда внезапная мысль заставила его вздрогнуть: профессор с трудом двигал левой рукой — она всегда неподвижно лежала на столе. Он был вынужден все делать правой рукой — и писать, и придерживать бумагу, чтобы она не ерзала, причем ему приходилось нажимать на нее сильнее, чем человеку, который владеет обеими руками. А когда кто-нибудь сильно нажимает кистью на бумагу, то и пальцы крепче сжимают карандаш, а он просто впивается в бумагу, оставляя следы и на нижнем листе.

Аввакум вырвал из тетради первый лист и стал рассматривать его на свет. То здесь, то там виднелись едва заметные линии и углубления. И все-таки это были какие-то следы.

Теперь у того, кто сидел в тепле и радовался своей ловкости, уже не было основания спокойно курить трубку!

— Товарищ лейтенант! — позвал Аввакум.

Когда тот появился в дверях, он сказал ему:

— Этот лист из тетради — настоящая драгоценность. Отнесите его лично в фото-химический отдел лаборатории и велите немедленно сделать фотокопию. Надеюсь, что за час все будет готово и что самое большее через час десять минут я снова буду иметь удовольствие видеть вас.

— Так точно! — улыбнулся лейтенант и щелкнул каблуками, хотя и был в штатском. Он считал большим счастьем работать под началом Аввакума, что равносильно занятиям в высшей школе детективного искусства. Да и для послужного списке имело значение с кем ты работал.

Аввакум опустился в кресло и приготовился ждать. Но сон взял свое.

Аввакум открыл глаза и виновато улыбнулся. Перед ним стоял полковник Манов. Захову показалось, что прошло не более пяти минут.

— Я думаю, что он уже схватил убийцу за шиворот, а он спит! — грустно сказал полковник.

— А вы давно здесь стоите? — спросил Аввакум. Он выпрямился и размял плечи.

Полковник не ответил. Он стоял перед трупом профессора со шляпой в руке и молчал. Хороший верный друг ушел в небытие. Это был страшно одинокий человек. Теперь он уже не жалуется на свою покойную жену, о которой тосковал. Некоторые мужья при жизни часто жалуются на собственных жен. Вчера и Манов вышел из себя из-за этих билетов. Она так обиделась, что даже отказалась ужинать вместе с ним.

— Я должен немедленно ввести тебя в курс дела, — сказал полковник Манов Аввакуму. — История очень серьезная. — Он чувствовал себя до известной степени виновным в смерти профессора и в том, что чуть не погиб старший шифровальщик. Сгорбившись в своем тяжелом зимнем пальто, полковник испытывал сейчас непреодолимую потребность сесть.

В эту минуту прибыл врач из следственного отдела.

Когда покойника наконец-то вынесли из комнаты и отправили на вскрытие, в доме вдруг воцарилась какая-то мертвая гнетущая тишина. Дежурный офицер молча читал газету в кухне. Молчал и милиционер, стоявший у дверей дома. Шофер полковника сидел за рулем машины и время от времени дышал на замерзшие пальцы.

Шел дождь вперемежку с мокрым крупным снегом.

Полковник «вводил» Аввакума в суть дела — подробно, не экономя слов, даже когда приходилось описывать погоду, рассказывал ему о последних событиях. Он хорошо знал, что порой одна незначительная деталь может сыграть более важную роль чем то, что казалось на первый взгляд самым существенным. Но вообще-то, хотя он и не признавался себе в этом, Манову захотелось блеснуть перед своим прославленным учеником тонкой наблюдательностью, умением отличать главное от второстепенного. И потом, сидеть в кожаном кресле было очень удобно. А дома у него еще не отшумела вчерашняя история с билетами.

Но Аввакум прервал его как раз в том месте рассказа, где он описывал место расположения оборонительного сооружения «Момчил-2».

— Будьте добры, — попросил он, — перечислите в хронологическом порядке события, которые предшествовали перехвату шифрограммы нашими пеленгаторами, и события — опять же в хронологическом порядке, — которые последовали до момента вручения шифровки профессору.

Полковник помолчал, потом развел руками:

— Да вам, как я вижу, все известно! — воскликнул он. — Словно у вас имеется своя разведывательная служба.

Ему стало даже обидно. Может быть, ученику следовало проявить больше такта? В конце концов, это он учил его искусству разведчика.

— Очень прошу вас не терять времени, — сказал Аввакум. И только сейчас заметил, как полковник постарел за последние месяцы. — Можно предложить вам сигарету? — Если бы хоть одна-единственная тропка вела к тому незнакомцу, который все еще наслаждается своей ловкостью, то он бы согласился слушать полковника всю ночь и даже весь следующий день. — Итак? — спросил Аввакум.

— Двадцать седьмого ноября часов в шесть вечера — нападение с концентрацией огня в двух пунктах третьего района пограничного сектора А. Продолжительность перестрелки — около получаса. Результат — подброшенный на нашу территорию труп известного диверсанта. В это же время чужой самолет пролетает над оборонительным сооружением «Момчил-2» и сбрасывает две осветительные ракеты. Часом позже — подвижная ультракоротковолновая радиостанция «Искыр», действующая в районе Смоляна, вызывает «Гермеса» и сообщает, что какой-то заказ выполнен, и спрашивает, кому и когда его передать. «Гермес», как вам известно, имеет привычку иногда передавать кодированные инструкции — символы. «Гермес» сообщает «Искыру», что на следующий день, то есть вчера, сообщит ему, кому и когда передать выполненный «Искыром» заказ, и напоминает о необходимости принятия каких-то «предварительных мер». И двадцать восьмого же ноября утром офицер контрразведки Н-ский находит на территории «Момчил-2» кассету от аппарата, приспособленного для съемок в темноте с помощью инфракрасных лучей. Пленка в кассете чистая. Вчера, около шести часов вечера «Гермес» посылает радиограмму-символ, которую нашим пеленгаторам удалось засечь. А перед этим, в четвертом часу дня какая-то легковая машина травмировала нашего старшего шифровальщика — он неправильно переходил дорогу на перекрестке улиц Ивана Вазова и Шестого сентября. Шофер винит пешехода и туман. Чтобы не терять времени понапрасну, я решил поручить расшифровку радиограммы профессору Найдену Найденову. И так как у меня имелись сведения, что за ним следят, я приказал охранять его дом с улицы. Мы знали, что ты регулярно посещаешь профессора и дружен с племянником и его невестой, и поэтому были уверены, что в стенах дома никто не причинит Найденову никакого вреда… Таков хронологический порядок событий. Вопросы у тебя есть?

Аввакум по привычке принялся расхаживать взад и вперед по комнате.

— Как себя чувствует старший шифровальщик? — спросил он. Аввакум не раз пользовался его помощью. Да и вообще к таким приятным и веселым людям, как старший шифровальщик, он всегда относился с искренней симпатией.

— Изрядно помят, — неохотно ответил полковник.

— Товарищ полковник, — сказал Аввакум. — Существует ли, no-вашему, какая-нибудь связь между всеми этими событиями? Простите, но мне это необходимо знать.

— Да, в какой-то мере такая связь существует, — ответил полковник. Вообще-то, по правилам, этот вопрос должен был он задать Аввакуму, а не наоборот. Но Аввакум — его Аввакум — был выше всяких чинов и стоил тысячи начальников. — Такая связь есть! — повторил он. — Например, между найденной кассетой и вчерашней шифрограммой «Гермеса». Мне думается, что между этими двумя фактами имеется какой-то мост.

— Вы так думаете? — Аввакум не спросил больше ничего, но по всему было видно, что в душе он смеется.

— Мне бы хотелось услышать и твое мнение, — холодно произнес полковник.

— История совершенно прозаическая, — сказал Аввакум. — В сущности, я только дополню вашу мысль. В основе всего, разумеется, лежит оборонительное сооружение «Момчил-2». Оно серьезно тревожит «противника». И поэтому он решает создать на границе такое напряжение, которое бы в высшей степени благоприятствовало проникновению шпиона на территорию «Момчил-2». Он инсценирует нападение на третий район сектора А, устраивает пальбу, симулирует серьезную схватку, отвлекая на себя внимание пограничников. Больше того, он посылает самолет в воздушное пространство над «Момчил-2», что в условиях уже начавшегося инцидента на границе заставляет охрану и персонал объекта следить прежде всего за тем, что делается впереди, а не за спиной.

Используя обстановку, шпион проник на территорию «Момчил-2» с северной, спокойной стороны, заснял объект и в спешке обронил запасную кассету. По всей вероятности, поблизости его ждала машина с установленной рацией. Он связался с «Гермесом» где-то неподалеку от Смоляна, чтобы укрыться в городе, прежде чем начнется розыск. Остался ли он в Смоляне или в ту же ночь добрался до Софии — это вопрос, который нам еще предстоит решить. Я лично считаю, что он был здесь еще до рассвета. Вчерашний день примечателен двумя событиями. Во-первых, выведен из строя старший шифровальщик, то есть выполнена одна из «предварительных мер». И, во-вторых, вечером перехвачена радиограмма «Гермеса» с указанием, когда и кому передать снимки сооружения «Момчил-2». Узнав, что шифровка передана профессору, иностранная разведка решила убрать его раз и навсегда со своей дороги. Она разработала план убийства и осуществила его, как вам уже известно, сегодня после полудня.

— Дай закурить, — попросил он, видно, уже совершенно забыв про всякие «вы», и, глубоко затянувшись, задумчиво сказал: — Все это действительно выглядит взаимоувязанным.

— Вы допустили серьезную ошибку, не установив слежку за шофером, — сказал Аввакум.

— За шофером? — полковник потер лоб. — Да… Впрочем, вчера был очень густой туман…

— И этот густой туман, — Аввакум почувствовал, что начинает злиться, — помог шоферу следить за своей жертвой, если желаете, целый день и совершить наезд в самый благоприятный момент.

— Ты уверен? — спросил полковник. Он улыбнулся. — Буду рад, если это произошло именно так.

Аввакум пожал плечами. Не было ничего такого, чему стоило бы радоваться.

— Сию минуту прикажу дежурному офицеру, — полковник встал и направился к двери, — сию минуту прикажу ему начать поиски этого типа. Установим наблюдение й не снимем до тех пор, пока не выясним, что это за птица. — Он повеселел, но ушел ссутулившись, по-стариковски.

Последовавшее за беседой новое открытие только прибавило загадок.

Пока полковник разговаривал с дежурным офицером, Аввакум курил и рассеянно наблюдал за голубоватыми колечками дыма. Они поднимались кверху, сливаясь, образуя какую-то спиральную галактику, и исчезали за его спиной. Сначала он наблюдал за ними рассеянно, затем начал следить с интересом. И, наконец, встал. Не было никакого сомнения в том, что за его спиной существует какая-то тяга. Потому что весь дым, хоть и медленно, но неизменно уплывал в одном и том же направлении — к огромному окну.

Закрытое окно не может притягивать к себе дым. Значит, или рамы были неплотными, или имелось отверстие.

Аввакум подошел к окну. Справа в стекле, на высоте его груди, зияло идеально круглое отверстие, диаметром около пяти миллиметров. Хотя оно было крохотное, но из-за разницы между внешней температурой и температурой комнаты возникала сильная тяга. Аввакум потрогал его мизинцем. Края отверстия были гладкими, словно их отполировали изящной пилочкой для маникюра. Не приходилось сомневаться, что отверстие образовалось от пули, выпущенной с очень небольшого расстояния, или пули с заостренной головкой.

В это время Аввакум почувствовал у себя за спиной тяжелое дыхание полковника.

— Полюбуйтесь, — усмехнулся он и отступил в сторону.

Полковник считался большим специалистом в области огнестрельного оружия. Он исследовал отверстие, посопел и сказал:

— Это сделала пуля, выпущенная из бесшумного двенадцатикалиберного пистолета. Я знаком с этой системой. Головка у пули заострена, словно шило.

Аввакум знал, что такая пуля стирает пробитое стекло в микроскопическую пыльцу, которую рассеивает веретенообразным движением так, что невозможно обнаружить ее даже с помощью лупы.

Сняв телефонную трубку, Аввакум набрал номер служебного морга и спросил у доктора о форме пули.

— С заостренной головкой, — ответил тот. Он только что извлек ее из области левой лопатки.

— Есть там следы царапин? — спросил Аввакум.

— Да, — ответил доктор, — на конусе.

— Я пришлю за ней нарочного, — сказал ему Аввакум и положил трубку.

— Итак, дело обстоит следующим образом, — начал полковник, и лицо его приняло вдохновенное выражение. Он указал рукой на спинку стула. — Эта точка соответствует месту, против которого находилось сердце профессора. Если мы проведем воображаемую прямую через отверстие в стекле, где она закончится? Линия закончится по ту сторону дороги, за канавкой. Точно вон у той толстой старой сосны. Я уверен, что убийца стрелял именно оттуда.

— Едва ли, — сказал Аввакум. — За этой сосной стоял ваш сержант.

Выражение вдохновения мигом слетело с лица полковника. Теперь он походил на человека, который разглядывает узор на ковре, словно там изображено что-то очень печальное. — Что же тогда? — спросил полковник. — Я ничего не понимаю.

— Я тоже, — тихо сказал Аввакум.

Лейтенант щелкнул каблуками и попросил у полковника разрешения войти. Передав Аввакуму пакет, запечатанный красным сургучом, и сообщив ему, что фотокопия отпечатков пальцев будет готова завтра утром, ушел.

Когда за ним захлопнулась дверь, Аввакум вскрыл пакет и вынул фотокопию листка, вырванного из тетради, и коротенькую записку начальника лаборатории. Записка была адресована полковнику Манову, но тот велел Аввакуму прочитать вслух: «Посылаю Вам фотокопию приложенного здесь листка из тетради. При химической обработке лицевой стороны некоторые буквы остались непроявленными из-за слабого следа на ткани бумаги. Приложение: обработанный лист и фотокопия. С уважением…»

На фотокопии был виден крупный и неровный почерк профессора: «Flo es Vi chae A rorae».

Полковник, прочитавший текст через плечо Аввакума, с досадой всплеснул руками.

— Попробуй-ка разгадай! Да тут и сам Навуходоносор, если воскреснет, ничего не поймет!

— Это текст шифрограммы, — сказал Аввакум. — Что же касается Навуходоносора, то вавилонский царь жил в конце пятого века до нашей эры.

— Утешай себя этими знаниями, — сказал полковник. И почему это ему пришел в голову какой-то Навуходоносор? Он откинулся на спинку кресла и подпер голову рукой. Ему даже курить не хотелось.

Аввакум походил по комнате, потом взял один из цветных карандашей из серебряного стакана и написал что-то на фотокопии.

— Прочтите, — протянул он его Манову.

Сейчас фраза профессора имела следующий вид: «Flores Vitochae Aurorae».

Он восстановил в тексте пропущенные буквы.

— Ну хорошо, — сказал полковник. — А что означают эти слова?

Он спросил это, лишь бы что-то сказать. И с этими буквами, и без них смысл шифрограммы был одинаково неясен. Слова могли означать одно, а их символический смысл мог быть совсем другим. У него запершило в горле. И, кто знает почему, он вдруг вспомнил о жене. Все равно она не оставит его в покое, так как та история с билетами еще не отмщена.

— Что означают эти слова? — повторил он свой вопрос равнодушным голосом.

— Они могут означать, — Аввакум старался казаться бодрым и уверенным, — они могут означать, во-первых: «Цветы Авроре для Витоши» и, во-вторых: «Цветы Авроре от Витоши».

Полковник не сказал ничего.

— Аврора означает рассвет, — продолжал Аввакум. — Заря.

Внезапно Манов хлопнул себя по лбу. Он сделал это очень шумно, словно хотел раздавить ползавшую букашку.

— Эврика! — воскликнул он, и его усталое лицо снова прояснилось. — Ты знаешь, я начинаю догадываться кой о чем?

— Нет, не знаю, — сказал Аввакум.

— А я знаю! — полковник выпрямился, пригладил костяным гребешком седеющие волосы, словно желая этим жестом усмирить восторг. — И вот что я знаю, — продолжал он. — Играют ли здесь какую-нибудь роль разные падежи? На мой взгляд, они не играют никакой роли. Важно другое, существенное. А оно вот в чем: заря, цветы, Витоша. Человек, который должен получить снимки оборонительного сооружения «Момчил-2», будет стоять где-то на подступах к Витоше и держать в руках цветы. Когда? На рассвете. То есть между семью и восемью часами. Что это за подступы? Очень просто — Драгалевцы, Бояна, Княжево! Завтра я пошлю туда людей, и знай: невозможно, чтобы они вернулись оттуда с пустыми руками!

— Хорошо бы! — сказал Аввакум и вздохнул.

Полковник почти бегом спустился по лестнице.

Дремота уже начала одолевать Аввакума, он чувствовал, что погружается в холодные зеленоватые Шубины, как вдруг все это внезапно исчезло, вытесненное ужасным вихрем каких-то невыносимых звуков — словно на голову ему посыпался ледяной град.

Это звонил телефон. Никогда еще он не звонил так громко и так настойчиво.

Аввакум встал с кресла, зажег люстру и снял трубку.

И в тот же миг что-то, пробив стекло балконной двери, просвистело мимо уха, и со стены посыпалась штукатурка.

Аввакум инстинктивно присел, подполз на корточках к окну и задернул его тяжелыми плюшевыми шторами.

Потом выпрямился. Стрелок за окном мог выстрелить снова, но вероятность попадания в цель была теперь ничтожной. Он взял нож с длинным лезвием и выковырял пулю. Головка ее была заострена, как шило.

Аввакум усмехнулся — этот кусочек мог продырявить его. Завтра вечером Очаровательная Фея раскланивалась бы со сцены, а у него не было бы возможности рукоплескать ей.

Человек, который улыбался своей ловкости, больше не сидел спокойно. И не курил свою трубку. Он бродил возле дома, заставлял кого-то звонить по телефону и целился ему в голову из бесшумного пистолета.

Аввакум взглянул на часы — близилась полночь.

В камине еще был жар, и он подбросил туда дров. Потом придвинул к огню кресло, набил трубку и закурил.

Почему же все-таки в него стреляли? Ему ведь было известно по этому делу не больше, чем другим. То, что он знал — не вело никуда. Все это знали и полковник, и лейтенант, и даже продрогший сержант (хорошо, что он заставил его выпить рюмку коньяку). Но едва ли кто-нибудь стрелял в них. Если бы такое случилось, ему бы сообщили. Очевидно, в них никто не стрелял. А раз стреляли только в него — значит, предполагают, что он знает что-то очень важное, чего другие не знают.

Пламя в камине заиграло. Он протянул ноги к огню. Даже только ради одного этого удовольствия — слушать, как потрескивают дрова в камине — даже ради этого стоило жить.

Так он просидел около получаса.

И вдруг его охватила какая-то бешеная жажда деятельности. Он вынул пленку из киноаппарата и бросился с нею в чулан, где устроил небольшую лабораторию. А уже минут через двадцать, вставив пленку в проекционный аппарат, нажал кнопки. На стене над камином засияло улыбающееся лицо Очаровательной Феи.

Он прокрутил эту пленку несколько раз, временами замедляя или даже останавливая аппарат. Аввакума почти лихорадило.

Немного погодя он оделся, взял электрический фонарик, вооружился легким ледорубом и вышел из дому.

Дождь шел опять вперемешку со снегом.

Пригнувшись и зорко вглядываясь в темноту, Аввакум отправился к последнему дому на улице Латина.

Раздвинув на следующее утро оконные шторы, он увидел, что идет пушистый настоящий зимний снег.

Лейтенант Петров прибыл точно в восемь. Аввакум налил ему чашечку горячего кофе, а сам подошел к балконной двери, к свету, чтобы изучить сведения, которые прислал ему начальник лаборатории.

Итак, бывший кок прикасался последним к бронзовой ручке двери. Гарри касался последним спинки чудо-кресла, а на пуговице со звездочкой остался след большого пальца профессора.

— Товарищ лейтенант, — сказал Аввакум, — вы, как мне помнится, обещали вернуть найденную пуговицу ее хозяину, не так ли? Я думаю, что такой человек, как вы, должен держать свое слово, даже, если обещано такому мелочному и жадному субъекту. Возьмите эту знаменитую пуговицу и лично отнесите Гарри. Извинитесь перед ним за вчерашнюю неприятность и сообщите ему, что похороны дяди состоятся завтра, в десять часов утра. А это письмо, — он взял со стола запечатанный конверт, — будьте добры передать лично в руки полковнику Манову. — Он помолчал. — До семнадцати ноль-ноль вы свободны и даже можете потанцевать где-нибудь, как и положено молодому человеку. А точно в семнадцать десять мы с вами встретимся у входа в Зоосад. Запомнили?

Лейтенант вышел.

Аввакум постоял у окна, созерцая падающие снежинки. Потом подбросил в огонь дров и принялся за свою рукопись.

В полдень он вышел из дому и отправился обедать в Русский клуб. Потом заглянул в Академию и просидел часа два в библиотеке. Точно в семнадцать десять он встретился у входа в Зоосад с лейтенантом Петровым.

Они поздоровались за руку и некоторое время шли вместе. На город продолжал сыпаться густой, пушистый снег.

— Возьмите пять машин с радиопередатчиками, — тихо проговорил Аввакум, — и поставьте их у входа в Театр оперы и балета через десять минут после начала представления. А сейчас отправляйтесь к кассирше театра и попросите ее дать вам два билета, которые заказаны секретарем Академии. Один билет оставьте себе, а второй дадите мне у входа в театр за две минуты до начала представления. Запомнили?

Лейтенант кивнул головой.

— И третье, — продолжал Аввакум. — Выберите пять человек сотрудников, которые будут сопровождать машины с радиопередатчиками. Снабдите их фотоаппаратами и журналистскими удостоверениями и велите им войти в зал после второго антракта. Это все…

Он махнул ему рукой и медленно пошел к парку.

Мне нужны были некоторые подробности для этого рассказа, и я спросил Аввакума:

— Как ты узнал, что убийца — Гарри? И как ты разгадал настоящий смысл шифрограммы? Какую роль играла в этой истории Очаровательная Фея?

— Думая той ночью, когда в меня стреляли, о чем же это мне известно больше, чем полковнику и лейтенанту, я пришел к выводу, что это «большее» есть ничто иное как сведения о Гарри и его невесте. Тогда я вспомнил про пуговицу, которую Гарри потерял в комнате профессора. Он сказал, что потерял ее «вчера», и я задал себе вопрос: почему он упомянул это слово «вчера»? Пленка была у меня в аппарате, и я мог немедленно проверить, действительно ли дело обстоит так, как он говорит. Я просмотрел фильм. На кадрах, снятых утром в день убийства, на пиджаке Гарри были все пуговицы. Только позже одной из них уже не было. Я взял ледоруб и отправился на то место, откуда была «послана» пуля; к сосне, растущей напротив дома профессора. Раскопал землю и нашел в ней приблизительно на глубине десяти сантиметров блестящую пулю с заостренной головкой. Затем я вошел в дом профессора и осмотрел стены около кабинета. Напротив двери и рядом с западным окном коридора я заметил штепсельную розетку. Около нее стояли шезлонг и маленький столик. Это был уголок, где профессор любил отдыхать летом. Но шезлонг стоял как-то не на месте между столиком и дверью комнаты. Очевидно, его переставили, чтобы взять «что-то». Вероятно, ты догадываешься, о чем идет речь. Гарри входит в комнату, стреляет дяде в грудь, потом поворачивается и стреляет в окно, целясь приблизительно в сосну на другой стороне улицы. Затем вырывает лист из тетради с уже расшифрованной радиограммой, но в этот момент агонизирующий профессор хватается за него. Гарри в ужасе отшатывается, но пуговица, зацепившись за ручку арифмометра, отрывается и падает на пол. Может быть, Гарри не заметил этого в тот момент или, если и заметил, то был слишком взволнован, чтобы думать о какой-то пуговице и искать ее у ног своей жертвы. Все же он не закоренелый убийца.

Итак, пуговица падает под стул, но уже с отпечатком пальца профессора. Гарри подбегает к шезлонгу, где он заранее спрятал маленький карманный магнитофон, на ленте которого, также заранее, записал типичную для профессора реплику. Включив магнитофон, он сбегает вниз по лестнице, а когда мы втроем возвращаемся обратно, остановленные бывшим коком, Гарри, выбрав удобный момент, убирает аппарат… Но хватит о Гарри. Он был завербован иностранной разведкой в Вене, куда его посылали однажды в связи с какой-то выставкой. Там он проиграл в карты огромную сумму. «Доброжелатели» предложили ему деньги за «мелкие» услуги, и он согласился. Но раз попав в капкан, он был вынужден плясать под их дудку до конца. Его шпионская деятельность отнюдь не вызвана какими-то идейными побуждениями. Так ом стал агентом «Гермеса». Летом Гарри получил приказание от «Гермеса» ликвидировать профессора, но все медлил — то ли из-за мягкотелости, то ли не представлялось удобного случая.

Тебя интересует повар? Он не имеет ничего общего с этой историей. Но зато торговал валютой, используя свои старые связи.

Шофер — это главный корреспондент «Гермеса». В сущности, он вовсе не шофер, а дорожный инспектор в Смолянском районе. Хорошо замаскировавшийся давнишний политический враг нашей власти. Это он в туманную ночь 27 ноября делал снимки «Момчил-2».

Ты думаешь, наверное, что Марианна — звено, связующее Гаррис шофером? Что и она агент «Гермеса»? Ничего подобного. Девушка сама того не подозревая, играла просто-напросто роль «почтового ящика». Гарри и «шофер» не знакомы друг с другом, но зато каждый из них знает Очаровательную Фею: Гарри — как свою невесту, а шофер — как балерину Театра оперы и балета. «Гермес» приказывает «шоферу» подносить балерине букеты цветов после спектаклей, маскируя в них тайные пленки и микрофильмы. Одновременно «Гермес» приказывает Гарри тут же отбирать у Феи подаренные букеты якобы для своих «натюрмортов».

И наконец — радиограмма. После того, как я установил, что Гарри — убийца профессора, мне было совсем нетрудно вспомнить, что он живет на улице Витоша. Аврора — это имя Спящей красавицы, которую танцует Марианна. Своей радиограммой «Гермес» приказывает «шоферу» передать снимки «Момчил-2» Авроре, то есть Очаровательной Фее, в букете гвоздик.

Но когда? Ясно, что на премьере «Спящей красавицы», после получения радиограммы «Гермеса». Что же здесь трудного?

И я тоже думаю, что ничего трудного здесь нет.

Куда труднее, например, отгадывать чувства Балабаницы или поставить мат такому нахалу, как тот зубодер, о котором я упоминал в начале этого рассказа.

Ну ничего, я еще ему как-нибудь покажу мои ветеринарные клещи!

И непременно пойду охотиться на волков. А когда принесу голубоглазой учительнице десяток волчьих шкур, она, разумеется, и думать забудет о своем трусливом и жалком зубном враче.

Не так ли?

Павел Вежинов

ОГОВОР

ББК 84.4 Бл. я43

Б 79

Павел Вежинов

ОГОВОР

•

Богомир Райнов

ИНСПЕКТОР И НОЧЬ

•

Андрей Гуляшки

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

•

Петр Бобев

ОПАЛЫ ДЛЯ НЕФЕРТИТИ

ИБ 103