Джонни Кенгуру, безвозвратно утративший свое полное имя Джованни Гатто по причине несоразмерно длинных ног и маленькой головы, уже предвкушал конец изнурительного пути. Дело сделано как надо, и свои монеты он получит. Но разве ради этих крох он отказался от родного Неаполя и очутился здесь, в самом пекле самой пустынной пустыни мира — в «мертвом сердце» Австралии?

Судьба сыграла с ним злую шутку. И Джонни возненавидел эту страну, где и сегодня все верят в сокровища — золото, алмазы, уран. Да мало ли что еще. Купил один голову овцы, а зубы у нее золотом облеплены. Человек, конечно, узнал, откуда овцы, поехал на пастбище. И что же видит? Трава растет прямо на золотоносном песке! За один день стал миллионером! А другой заметил, что сын его играет стекляшками. Глядит — алмазы! Третий… Джонни сплюнул — все это сказки для дураков.

За невеселыми мыслями время летело незаметно, и он вдруг обнаружил, что каменистая пустыня сменилась серой, сожженной солнцем степью с островками красно-ржавой земли и одинокими пока эвкалиптами. Кроны их, взметнувшиеся высоко-высоко, давали, к сожалению, не тень, а едкий запах — национальный, как считали, запах Австралии. Джонни почувствовал его, едва сойдя с самолета в Дарвине. Но вот до сих пор не может к нему привыкнуть. То ли дело ароматы Неаполя — запах моря, водорослей и апельсиновых деревьев в цвету…

А вот еще одна местная достопримечательность. Стадо кенгуру сорвалось с места и огромными скачками понеслось по степи; животные напоминали ему гигантских блох, а вот страусы ему вообще никого не напоминали. Ему была противна эта увядающая саванна. Но стоп! Почему она стала абсолютно белой, словно ее полили известью?

Джонни ведь и раньше бывал здесь, но такой белизны никогда не видел. Однако, ну ее к черту! В этой проклятой стране если начнешь всему удивляться, ни на что другое времени не останется…

Чтобы сократить путь миль на семь-восемь, нужно было пройти по пологому склону горы, одиноко возвышающейся посреди равнины. Издали каменная громада казалась огромной крепостью. Через овраги и лощины, прикинув на глазок направление, Джонни начал подниматься в гору. Выше лес становился все гуще. Кое-где среди эвкалиптов уже встречались акации, магнолии, бутылковидные деревья. Да и трава здесь посвежее. Но особенно обрадовал его ручей, сбегающий по крутому склону горы в никуда. Сделав несколько поворотов по степи, он бесследно исчезал, таял в красных песках на востоке.

Путник припал к воде. Пил долго и жадно, а затем откинулся в тень ближайшей акации и расслабился. Эту забытую богом страну забыл и дьявол. Хищников нет. Одни только дикие собаки динго. Но они не трогают человека. Да еще змеи. Но и они не нападают без повода.

Часа через три он проснулся. Солнце клонилось к западу, к красным зубцам горы, отчего они казались таинственней, а гора напоминала величественный замок из какой-то давно забытой сказки. Невольно припомнились все ужасы, которые рассказывают аборигены об этой горе — владении Радужной Змеи. Фантазия у дикарей буйная — здесь и гигантские кенгуру, и зайцы размерами со слонов, и люди со звериными мордами, и птицы с человеческими головами. Но главное, кто туда пойдет, назад не возвращается. Исчезает навсегда и ни слуху о нем, ни духу…

Но что за чертовщина — перед ним лежала поляна. Казалось, что только что выпал снег. Кусты, правда, не совсем белые, а грязно-белесые, с листьями нормальной формы, но будто искусственными, вылепленными мастерской рукой из стеарина. Только старые ветви и стволы деревьев сохранили темный цвет. Своей естественностью они подчеркивали мертвую белизну. Словно белая пена прибоя, она заливала живую пока зелень. Идиотская страна — подвел невеселый итог Джонни.

Наполняя флягу водой, он заметил свадебный домик шалашника. Эти птицы так искусно строят свои гнезда из веток, листьев и пестрых перышек, что первые поселенцы считали их делом рук туземцев. Перед домиком расположена «танцплощадка». Здесь самец исполняет свои обольстительные танцы. В ритуал входит и демонстрация перед избранницей собранных им блестящих безделушек, свидетельствующих о его любви и богатстве.

Джонни рассеянно разглядывал птичьи сокровища: скорлупки жучков, змеиную кожу, стеклянный шарик. А это что? Он поднял с земли небольшой камешек. Лизнул его языком. Посмотрел и глазам не поверил. Неужели черный опал?! Самый редкий и дорогой камень в мире!

Сквозь грязь проглядывала блестящая поверхность. Она искрилась и блики рождались, казалось, в бездонной глубине. У Джонни перехватило дух — он держал в руках сказочное богатство. Блики камня сливались в золотой водопад. Это было его золото!

Сам того не замечая, Джонни подпрыгивал, вертелся в каком-то диком танце и действительно напоминал скачущего кенгуру, только бесхвостого, да еще одетого в кожаные штаны и цветастую рубаху, с широкополой ковбойской шляпой на голове. В этот момент он уже верил во все — и в овечью голову, и в ребенка, играющего алмазами! И ему повезло, как в сказке. Это главное! Он уже видел свою виллу в Сорренто, чековую книжку миланского банка. Счастливчик рухнул на землю. Но через мгновение снова был на ногах. Как он не подумал сразу: ведь если есть один камень, должны быть и другие, — опалы встречаются только россыпями. Где же жила? Может, тут, под ногами? С этой минуты Джонни уже напоминал борзую, ищущую след. Он рыскал из стороны в сторону, возвращался назад, становился на колени и рыл землю ножом. Но все напрасно! Ничего! И тут он вспомнил, что опалы не родятся в твердых скалах. Их добывают из земли. Где же здесь поблизости есть желтая почва? Может, в овраге?

Дно глубокого оврага, рассекавшего красный глинистый пласт, было покрыто вековыми наносами песка и гравия. Джонни кубарем скатился вниз. Дрожащими руками стал разгребать спекшуюся землю. Точно такая же почва была и в Лайтинг-Ридж, что в тридцати милях от Алис-Спрингс, где добываются самые дорогие в мире черные опалы. Только там к жиле шли долгие месяцы. А здесь?..

Выковыривая ножом каждый подозрительный камешек, он облизывал его языком, и в конце концов у него во рту набралось больше грязи, чем на ботинках. Но что такое грязь по сравнению с удачей, предвкушение которой он ощущал каждой клеточкой измученного тела?

Когда наконец он нашел опал, солнце уже скрылось за грозно почерневшим силуэтом горы. Это уже была удача!

В ее честь Джонни исполнил сумасшедший танец, подвывая от радости.

Быстро темнело, а он долбил и долбил землю, облизывая каждый камешек. Наконец, поняв бессмысленность поисков в темноте, он выбрался на поляну. Зачем спешить? Завтра он перероет весь овраг и наберет столько опалов, сколько сможет унести.

Найдя на ощупь несколько сухих веток, Джонни развел костер. Днем жара здесь доходит до сорока пяти градусов, а ночью — вода замерзает. Огонь был как нельзя более кстати вспотевшему Джонни, который уже начал коченеть. Отогревшись, он вспомнил, что у него нет еды. Не велика беда — ляжет спать голодным. Это будет последний голодный вечер в его жизни.

Сквозь дрему Джонни услышал слабый шум камней, сорвавшихся с далекого обрыва, и сон как рукой сняло — вспомнил, где находится, вспомнил легенды о людях с головами зверей, о том, что еще никто не возвратился живым из этих мест.

Уложив в ряд несколько круглых камней, он накрыл их одеялом и примостил шляпу на том месте, где должна была быть голова, а сам отполз подальше от костра и притаился.

Холод сразу же напомнил о себе, а у костра — никого. Полный покой. Может, страхи напрасны и нечего мучить себя? Багровый отблеск тлеющих углей магнитом тянул его к костру, к живительному теплу. И он уже был готов вернуться назад, когда из темноты вылетели несколько копий и вонзились в его одеяло. С полдюжины аборигенов набросились сверху, а когда разгадали обман, дико взревели.

Забыв, что у него в руках ружье, Джонни бросился в темноту. И только на рассвете, когда заря разогнала черные призраки страха, остановился перевести дух. Никто его не преследовал. Правда, там остались одеяло, фляга с водой, шляпа. Хорошо еще, что ружье было с ним. И опалы. Хотя нет. В кармане рубахи остался только один. Тот, второй, найденный в овраге. Идиот! Лишиться такого богатства! Лучше уж жизни лишиться! А, собственно, почему? Джонни усмехнулся. Потеря-то поправима. Он один знает это место. И никто, кроме него. Он вернется туда снова и теперь его уже не испугает шайка голых дикарей. Странно другое. Многие годы никто не слышал, чтобы они нападали на белого человека. Что это на них нашло?

Два дня тащился по саванне Джонни Кенгуру. Ему удалось подстрелить одичавшую козу и подкрепиться. Одолевала жажда. Санта Мария милостива, он набрел на яму, заполненную стоячей водой. Зажав нос, он напился, наполнил зловонной влагой шкуру козы про запас.

Не только маленькая голова, но и выносливость, похоже, достались ему от кенгуру. Нищий, он все-таки видел себя миллионером. Джонни тащился, и призраки будущих месторождений, предприятий «ДЖОВАННИ ГАТТО», небоскреба из алюминия и стекла сопровождали его, придавая сил.

Вдалеке заблестела черная лента асфальта. Джонни Кенгуру уселся на обочине и терпеливо ждал. Быстрее в город, чтобы застолбить участок. И помалкивать, пока дело не будет сделано. Если кто пронюхает, считай — все пропало. В Алис-Спрингс за каждой пивной стойкой — неудачник-золотоискатель. Поэтому не стоит делиться со всяким сбродом. Опалы — его!

Неподалеку появился кенгуренок. Пока Джонни соображал, что ему делать, на малыша упал орел, впился когтями в спину, но тут подскочила кенгуру-мать. Передней, потом задней ногой она ударила хищника. Тот выпустил жертву, попытался взлететь, но не смог и поволок раненое крыло по земле.

Джонни нуждался в провианте. Он собрался напасть на обессилевающего орла, но на шоссе показался грузовик. Шофер остановил машину и молча кивнул Джонни. «Неплохой обычай — держать язык за зубами», — подумал будущий миллионер. В Австралии любопытство — самый тяжкий порок.

После безмолвной бешеной гонки они въехали в город.

— Алиса! — покуривая, с улыбкой сказал шофер.

Джонни знал, что австралийцы влюблены в городок. Они никогда не говорят Алис-Спрингс. Так его называют только иностранцы и обозначают на официальных картах. Алиса действительно очаровательна. Приютившаяся на берегу одноименного ручья, протекающего между двух горных цепей, она казалась сказочной. Джованни чувствовал себя в городе первопроходцем Северной Территории — этой австралийской колонии.

Под эвкалиптами и пальмами слонялись бородатые мужчины в сапогах, узких брюках, пестрых рубахах и ковбойских шляпах, вернувшиеся из пустыни. По улицам проносились вооруженные всадники. В толпе то здесь, то там виднелись священники в черных рясах и полицейские верхом на верблюдах. В Австралии только эти люди носят форму, поэтому их легко отличать.

Джонни попытался незамеченным пробраться к городскому управлению. Ему это не удалось. Первым его заметил Билл Скиталец и двинулся навстречу.

— Эй, Кенгуру, откуда прискакал?

Джонни стиснул зубы. Ну и как сейчас быть? Сегодня — пятница. Управление еще будет работать всего один час. Если он не успеет — жди до понедельника. Чиновники тоже хотят в выходной поковыряться в золотоносных ямах.

— У меня есть дело! — оборвал он приятеля. — Вернусь через полчаса.

— Да пропустим по одной, и тогда иди, куда хочешь!

Подошли Боб Виски, Плешивый Гарри и Скорпиончик, получивший прозвище за маленький рост и въедливый нрав. Джонни понял, как много у него друзей. Нельзя же им отказать. Они вошли в бар.

«Ну держись! — подумал он. — Молчок или вся пойдет к чертям!»

После первой захотелось еще. Он пил свою кружку и твердил про себя: «Омерта. Молчание!»

И все забыл. Он никого и ничего не боялся. Приятели уже не казались ему голодранцами, готовыми обобрать его. Он любит их всех.

— Эй, дружище! — крикнул Джонни. — Дай-ка всем по кружке!

Посетители удивленно уставились на него.

— Это что еще, Кенгуру? Уж не нашел ли ты самородок?

— Не спрашивайте, пейте! Джованни Гатто платит! Джованни, а не Джонни Кенгуру. Впрочем, можете называть меня и мистером Гатто…

Вокруг него собралась толпа озадаченных золотоискателей. Лишь бармен не спешил.

— Деньги вперед! — просипел он.

— Как! — возмутился новоиспеченный Джованни. — Ты, значит, мне не веришь?!

— Видели мы таких оборванцев, что только и норовят надуть!

Эта обида переполнила чашу. Джонни вытащил из кармана опал и покрутил перед глазами бармена.

— А это что, болван?

Вот так Джонни Кенгуру не только не застолбил участок, но и разболтал все. Он собирался даже указать на карте месторождение, но очнулся. Он закрыл рот и поплелся к выходу. Но никто не собирался отпускать его. Крепкие руки подхватили его и потащили назад. Старые охотники за счастьем умеют пощипать золотую птичку.

Двери пивной распахнулись, и вошел полицейский инспектор Том Риджер. В его крепкой фигуре, в стальном взгляде было что-то властное. Все обитатели городка боялись его.

— Восемнадцать часов! — произнес он тихо. — Почему не закрываете?

Хозяин бара посмотрел на часы. В суматохе он забыл выпроводить посетителей, нарушив закон. После указанного времени только горькие пьяницы продолжали пить, но уже в более дорогих заведениях, и напитки покрепче.

Том Риджер вперил взгляд в Джонни. Изучив его, он рявкнул, как бичом хлестнул:

— А ты, пьяница, пойдешь со мной! Протрезвишься в участке!

Толпа зашумела.

— Да ведь он… — подал голос Билл Скиталец. — Он нашел опалы.

— Пьяные бредни! — отрезал инспектор. И крепко схватил Джонни за руку.

— А ну, пошли со мной!

Он отвел его в участок, почти рядом с баром, втащил в кабинет и закрыл дверь.

— Болван! — набросился он на Джонни. — Вместо головы — сумка кенгуру! Не мог попридержать язык? Сейчас уже вся Алиса знает. Теперь шагу не ступишь, чтобы за нами не следили.

Пьяный Джонни пробормотал:

— Почему это за нами? Опалы — мои!

— Были бы твоими, если бы не болтал лишнего. А сейчас они — наши. Вдвоем надо подумать, как бы не упустить их из рук. Кто знает, что случится до понедельника. Поэтому нам позарез нужно быть там первыми.

— Не пойдет! — взъерепенился Джонни. — Не примазывайся!

Том Риджер ухмыльнулся.

— Выбирай! Что лучше — делить на всех или на двоих? Впрочем, я и без тебя обойдусь…

Джонни вмиг протрезвел. Он весь в руках инспектора. Отныне они сообщники.

Готовясь в ночную дорогу, Том отослал своему помощнику, отдыхающему в Дарвине, телеграмму, которая прерывала отпуск и приказывала вернуться на службу.

Джонни Кенгуру затаился в кузове арестантской машины. Том Риджер — за рулем. Город спал.

За город их проводили только скелет лошади за рулем и скелет коровы на заднем сиденье. Так предупреждали неопытных путешественников, чтобы запаслись в дорогу бензином и водой.

Здесь Джонни перебрался в кабину. Эх, упустил удачу! Как бы там ни было, «ДЖОВАННИ ГАТТО и ТОМ РИДЖЕР» тоже неплохо.

Еще затемно они добрались до того места, где Джонни сел в попутный грузовик. Здесь полицейский фургончик и свернул с шоссе и запылил по пустыне.

У Тома был маленький, но горластый транзистор, помещающийся в кармане рубашки. И Том включил радио. Раздался оглушительный смех кукабурры — зимородка-хохотуна, служивший позывными австралийского вещания.

К обеду они добрались к подножию гор, дальше двинулись пешком. Лишь через несколько часов остановились на краю заветного оврага.

Джонни Кенгуру с опаской посмотрел на крутой склон горы.

— А что, если они вернутся?

— Пусть попробуют! Голые дикари против ружей и патронов. Ха-ха!

Все же они выбрали холм, чтобы отступить а случае нападения. Сложили там фляги с водой, продукты и спальные принадлежности. Взяли только по одной лопате и оружие. И принялись за работу.

Внезапно Джонни выронил лопату и дрожащей рукой указал вперед. Том взглянул туда и вытаращил глаза. Метрах в шестистах посреди болота вышагивал страус эму, настоящее страшилище, метров десять ростом. Это страусиха вела выводок огромных полосатых птенцов. Пятиметровыми шагами семейство исчезло в мареве пустыни.

Облизав пересохшие губы, Том взялся за лопату. А перепуганный Джонни поведал небылицу о десятиметровой ящерице, гревшейся на рельсах, из-за чего пришлось останавливать поезд. Том придвинул ружье поближе.

Через пятнадцать минут Джонни нашел опал. Не прошло и получаса, как раздался радостный возглас Тома. Искатели прыгали и обнимались. Джонни Кенгуру действительно не промах.

Тут и появились приятели из Алис-Спрингс. Билл Скиталец разразился злорадным смехом.

— Следующий раз я ставлю выпивку! Перехитрили мы вас!

Том Риджер едва сдержал гнев, собираясь перестрелять всех. Однако не стал этого делать. Двое против тридцати сорвиголов — маловато.

А Билл Скиталец веселился:

— Как это вы не догадались, что мы расспросим водителя грузовика?.. А я, например, могу раньше добраться до нужного места на мотоцикле и дождаться вас, спрятавшись в кустарнике, проследить и по следам от колес привести остальных… Только полицейскому такое не придет в голову.

Он положил руку на плечо Джонни.

— Не хмурься, дружище! Всем хватит. По-братски мы влачили нищенскую долю, почему бы не разделить счастье?

Том играл желваками. Джонни погасил в своем воображении неоновую надпись «ДЖОВАННИ ГАТТО» над небоскребом.

Крум Димов огорчился. Нет! Он был взбешен. Ни с того ни с сего прервать его отпуск. Ладно, он — помощник инспектора полицейского участка Тома Риджера. Да, Крум попал по несчастливому стечению обстоятельств в не совсем служебную зависимость к своему начальнику. Проклятый тотализатор, на котором свихнулась вся Австралия, и трижды проклятые векселя Димова, не обеспеченные оплатой. Они почему-то оказались у Риджера. С тех пор и началось. Если в следствии, которое вел инспектор, его помощник усматривал нарушение закона, Том говорил: «Крум, закрой на это глаза», — и дружески похлопывал по плечу.

До каких пор! Изо дня в день жить вслепую? Теперь — отпуск… Нельзя же на такой должности, как у Тома Риджера, быть настолько мелким шантажистом.

Его отец, Стефан Димов, покинул Болгарию тридцать лет назад, скитался по свету и осел садовником в этой стране в городе Вирджиния, прозванном столицей болгар в Австралии. В Вирджинии есть даже улица София. Вдали от родины иммигранты помнили ее. И Стефан Димов перед смертью наказывал сыну: «Поезжай в Болгарию! И за меня положишь цветы на могилы бабушки и деда!»

Тогда Крум пообещал выполнить завет отца, не особенно задумываясь. Но прошло три года, а у него — ни времени, ни денег.

Стефан Димов был человеком необразованным и постарался во чтобы то ни стало выучить детей. Сын и дочь закончили университет: Крум стал психологом, его сестра — агрономом. Надо бы наоборот, но… Особенными были дети Стефана Димова: сын — спокойный, тихий, а дочка — сорванец сорванцом. Получив диплом, Крум поступил психологом в солидную фирму. Но в первые же дни повздорил с шефом. Крум полагал, что реклама — это информация, а не ложь. Обманывать он не умел, поэтому пришлось уйти.

Психологи требовались и в полиции. Он стал полицейским, чтобы бороться с обманом и преступлениями. Но и здесь все оказалось не так, как он себе представлял. Только отсюда легко не уйдешь. Шеф, Том Риджер, крепко держал его в руках. Крум и пикнуть не мог. Так запутался, что не знал, как выбраться.

Рассерженный Крум и недоумевающая Мария быстро собрали вещи. Уже через пятнадцать минут резвый «Холден» мчался по направлению к Алисе. Промелькнули одноэтажные домики туристического приюта, Дарвин остался позади. За городом сестра наконец поинтересовалась:

— Зачем это ты понадобился Эму?

Крум давно знал, что сестра не терпит самонадеянного Тома Риджера, заигрывавшего с ней. Мария прозвала его Эму, потому что, говорила она, инспектор напоминает эту надутую птицу.

Крум неуверенно ответил:

— Наша работа полна неожиданностей. Преступники не сообщают о своих планах.

— Уж не египетские ли находки? — с издевкой сказала Мария.

Крум с досадой пожал плечами. Эти находки отравляли ему жизнь. То в Сиднее, то в Мельбурне возникали вдруг то египетская монета, то статуэтка или скарабей, якобы найденные на австралийской земле. Многое оказывалось фальшивкой. Ценности привозили из Египта, закапывали в Австралии, потом — «находили». И это было не просто сенсацией. Миллионеры-снобы готовы платить за такие вещи бешеные деньги. Но хуже всего то, что следы мошенничества вели в Алису. Начальство требовало от Тома Риджера и Крума Димова обнаружить центр. Легко сказать…

— И все-таки, некоторые из них настоящие, — сказала девушка.

В том-то и дело. Если бы все сводилось к мелкому мошенничеству. А тут — экспертизы, консультации, археологи из Европы, из Америки. Подивишься их заключениям: «Есть основания предполагать…», «Если принять во внимание, что…». Попробуй в таком тумане отдать кого-нибудь под суд и не потерять при этом работу. Но большинство находок — подделки. Из-за наживы, ради славы…

Мария дернула плечом.

— По крайней мере, подлинность некоторых вещей бесспорна. Я видела их своими глазами. На реке Гленелг, в двух днях езды от Перта. Там в пещерах высечены человеческие фигуры с орлиными носами и в одежде. Аборигены же — голые, и носы у них приплюснутые. А наскальные изображения нильского лотоса возле Кернса?

— Лотос и сегодня кое-где встречается в Австралии.

— Да, но мы знаем, что это не эндемическое, не местное растение.

— Какая-нибудь птица перенесла его семя, — возразил Крум, выказывая скептицизм полицейского.

— Ну, а барельеф носорога в пустыне? А загадочные колодцы в скалах возле озера Маккай?

Наконец она произнесла то, что давно таила в севе:

— Почему-то мне кажется, что Эму замешан в этой афере… Какое-то предчувствие…

Крум вздрогнул, но ничего не ответил. Только крепче сжал руль.

После долгого молчания Мария добавила:

— Есть в этом что-то еще не раскрытое. Как мог невдалеке от Дарвина оказаться каменный скарабей или же птоломеевская монета с рогатым Зевсом Амонским? Да и не только это — откуда в древности знали, что к югу от Африки находится Неизвестная южная земля, Терра аустралия инкогнита?

— Знали! — оборвал ее Крум. — Знали и обычай туземцев островов Торресова пролива делать мумии. Знали, что на Малайском архипелаге встречаются египетские имена, что в долине реки Иордан в Палестине найдена мумия, бальзамированная эвкалиптовым маслом. А эвкалипт — чисто австралийское растение. Знали и то, что в египетских храмах есть рисунки подданных фараона неизвестной расы. Но тебе известно и кое-что другое. Египтяне были плохими мореплавателями. Как же они могли добраться до Австралии? Европейцы смогли это сделать лишь в XVII веке, когда научились управлять парусами.

— И раньше здесь бывали европейцы. На карте Ротса в шестнадцатом веке нанесена часть континента южнее Явы. А не так давно водолазы обнаружили возле побережья острова Габо испанский кувшин четырнадцатого века для вина. Хейердал переплыл океан на папирусной лодке…

Специальностью Марии была фитопатология, болезни растений. Но если внимательно всматриваешься в окружающий мир, приходится отвечать на многие совсем неожиданные вопросы.

Стадо эму попыталось пересечь шоссе. Испугавшись грохота мчащейся машины, странные птицы помчались через поле. Один эму налетел на ограду, запутался и разорвал проволоку. Остальные попытались перескочить преграду и довершили разорение. Такими набегами эму вызывают ненависть фермеров.

«Холден» объехал грузовик с прицепами. Несколько цветнокожих ковбоев гнали предназначенных на убой коров. У выхода из загона стояли двое работников с электрическими батареями в руках. Если животное упрямилось, они прикасались к нему электродами, и оно покорно трусило к прицепу.

Примерно через полчаса пути заглох мотор. Крум взглянул на шкалу бензобака. Горючего достаточно, в чем же дело? С трудом Крум обнаружил, что сгорел конденсатор.

По австралийскому обычаю первый встречный водитель обязан поделиться своими запчастями. Шло время, но ни у кого из проезжающих конденсатора не было. Обещали передать их просьбу в ближайшую автомастерскую.

Метрах в пятистах виднелся одинокий дом. Они постучали в дверь. Не получив ответа, нажали на ручку. Не заперто. В Австралии часто встречаются такие дома, брошенные владельцами. Брат и сестра вошли и стали готовиться ко сну. Им и в голову не пришло поохотиться на кенгуру. Мария прекрасно стреляла, а Крум был чемпионом-стендовиком. Однако по живым существам оба никогда не произвели ни одного выстрела.

Люди понемногу отвыкают от высокомерия, начинают признавать некоторые умственные способности у собаки, у дельфина. Однако кенгуру считают животным диким и глупым. А в сущности кенгуру очень понятливы и спокойны, и зачастую понимают людей больше, чем сами люди друг друга.

В доме стало прохладно. Они разожгли камин, поужинали и легли спать.

Утром Крум, нарубив две охапки дров в придорожном кустарнике, положил их вместо сожженных прошлой ночью, чтобы ими могли воспользоваться другие, потерпевшие аварию на дороге. А в буфете оставил несколько банок консервов.

Снаружи раздался грохот, и Крум выбежал из дома. Прибыл грузовик, водитель которого передал конденсатор. Крум расплатился с шофером, и они сердечно распрощались.

Брат и сестра снова тронулись в путь.

…В Алис-Спрингс они влетели на рассвете и остановили «холден» возле полицейского участка. Дежурный сержант играл в карты со следопытом Бурамарой. Аборигенам не разрешалось ночевать в городе. Но Бурамара был метисом — от белой матери и чернокожего отца. В Северной Территории метисы имеют гражданские права, но в другом штате они их теряют.

Полицейский доложил:

— Инспектор в отпуске. Оставил вас заместителем.

— Эго понятно! — махнул рукой Крум. — Но почему надо было давать телеграмму, торопить, как на пожар? Я уж подумал, что мафия перенесла свою штаб-квартиру в Алису.

— Он отправился за черными опалами, — ответил сержант.

— Что вы сказали?

— Джонни Кенгуру нашел неслыханное месторождение черных опалов. И все посходили с ума.

— А вы?

Полицейский устало улыбнулся.

— Я всю жизнь потратил, гоняясь за бриллиантами, опалами, золотом. Теперь угомонился: ты копаешь — другой богатеет.

Рассерженный Крум повернулся к сестре:

— Так вот, оказывается, в чем дело! Он будет опалы добывать, а я должен хватать по вечерам пьяниц и карманников. Но Том Риджер жестоко ошибается. Я отправлюсь за ним.

Заметив жадный блеск в глазах брата, Мария схватила его за руку.

— Брось ты эти опалы! Занимайся своей работой! Раз все туда ринулись — значит, все участки уже захвачены.

— И я себе отхвачу долю! — вырвался он. — Не удерживай меня!

Тут в их разговор вмешался следопыт Бурамара.

— Инспектор, не езди туда! Дурное это место, проклятое. Беда будет.

— Какая беда, Бурамара?

— Там горы Радужной Змеи, огромной, способной проглотить десяток кенгуру. И светящейся, как радуга. Кто ее увидит, умирает. К ее обиталищу белый человек не может приблизиться, не зная заклинаний. Черные люди ходят к ее логову с песнями, гремя магическими трещотками.

— Сзм-то ты ее видел? — спросил развеселившийся Крум. — Уж очень красиво описываешь!

— Кто ее увидит, не сможет ничего сказать! — обиделся следопыт.

— Уж не бабур ли это, гигантская змея? — вмешалась в разговор Мария.

— Нет. Бабур — это змея, похожая на тайпана. Только больше и ядовитее. Если она укусит хотя бы тень человека, тот умирает.

— Тогда, может быть, бунип? — спросила Мария. Как всем натуралистам, ей хотелось узнать побольше о таинственном чудовище из легенд аборигенов.

Бурамара покачал головой.

— И не бунип. Бунип не змея, хотя сила у него такая же, как у Радужной Змеи. Когда чернокожие заметят его в воде, они падают ниц, чтобы не видеть глаз бунипа.

— А что может сделать мне Радужная Змея?

— Проглотить, лишить разума. Сделать посмешищем в глазах людей. Радужную Змею охраняют ирмунен — собаки с женскими ногами и билау — люди с ястребиными лапами. Караулят ее ощипанные страусы эму. А вокруг бродят зайцы величиной со слонов, кенгуру величиной с церковь и огромные крокодилы.

— Настоящий зоопарк, — засмеялся Крум.

Но Мария была серьезной.

— Здесь нет ничего смешного! Когда-то, в меловой период, эта земля была дном моря. И сейчас уровень воды в озере Эйр на двадцать метров ниже уровня моря. По берегам бродили динозавры-яйцееды, действительно похожие на ощипанных страусов. Впоследствии их место заняли напоминающие зайцев дипродонты, величиной с носорогов, а некоторые из них дожили до исторического времени и вошли в мифы аборигенов.

Крум перебил ее:

— Ну да, это как раз в твоем вкусе. Можешь сходить с ума в поисках того, чего нет. А я предпочитаю реальные опалы.

Мария ничего не ответила.

Вдруг полицейский вспомнил:

— Джонни Кенгуру рассказывал, будто трава и деревья там белеют и погибают. Под ними остается только голая земля и скалы.

А Бурамара добавил:

— Это Радужная Змея предупреждает: «Белокожие! — говорит она. — Уходите! Не то погибнете, как белые травы». Знаете сказку об искателях опалов? Два брата нашли жилу. Три месяца они копали, погибая от голода и жажды. Наконец добрались до опалов. И один брат убил другого. Опалы сводят белых с ума.

Мария прервала его, заинтересовавшись услышанным как ученый-фитопатолог.

— Бурамара, а как выглядят белые растения? Сморщиваются, гниют, становятся ломкими?

— Джонни рассказывает, что они желтеют, становятся все светлее и светлее, никнут к земле. Белизна ползет с гор и заливает здоровые растения.

Она задумалась, забыв обо всем: об опалах, гигантских кенгуру и зайцах. И стала рассуждать вслух.

— Зеленым цветом растения обязаны хлорофиллу. Если листья обесцвечиваются, значит, он исчезает. В полной темноте хлорофилл не образуется. Но солнечного света здесь хватает. Если бы недоставало магния или других микроэлементов, поражения не были бы такими молниеносными. «Белизна ползет»… Что же это может быть? Жуки, черви? И это происходит в моем районе…

Крум оборвал ее размышления:

— Пошли! Потом будешь думать о своих растениях!

Она схватила его за руку.

— Я еду с тобой! Я должна понять, в чем там дело!

— Нет! — возразил Крум. — Ты не знаешь, что представляют собой мужчины, охваченные жаждой наживы. Ты и не догадываешься, что это за сборище.

Похоже, он все-таки не знал своей сестры как следует. Вскочив, девушка двинулась ему навстречу — маленькая, хрупкая, но решительная.

— На этот раз я собираюсь заняться кое-чем всерьез!

Гурмалулу должен умереть. Его осудил по древнему закону племени мудрый Джубунджава, хранящий обычаи предков, знающий все предания, повадки духов и значения чурингов. Джубунджава умел колдовать и обезвреживать злые чары.

А Гурмалулу совершил грех и сознавал свою вину. Покорно лежал он лицом вверх на подстилке из травы и ждал смерти. Раньше Гурмалулу, как и все черные люди его племени, спал лицом вниз. Если спишь на спине, душа может выскочить из открытого рта и не вернуться. Сейчас душа должна была его покинуть.

Джубунджава вчера направил на него заостренный магический жезл, сделанный из человеческой берцовой кости, и произнес зловещее заклинание:

— Когда захохочет бессмертный мальчик Табала, Гурмалулу умрет!

Душа Табалы жила в кукабурре. Скрывшись в кроне дерева, она сжимала в когтях пойманную змею. Эта птица предвещает беду. Даже змеи боятся ее. И вот сейчас от кукабурры зависело, когда умрет Гурмалулу. А она не спешила.

Гурмалулу не знал о существовании естественной смерти. Человек умирает или от раны, или от колдовства. Стоит только направить на врага магический жезл или подбросить его в хижину, и человек умрет. Но тогда близкие покойного должны отомстить. Когда душа улетает через рот, она переселяется в какой-нибудь камень, дерево или пещеру. И живет там долго, пока мимо не пройдет женщина, ожидающая ребенка. Тогда душа вселяется в ребенка. Гурмалулу окинул взглядом поле и заметил камень, похожий на человеческую голову. Хорошо, если его душа поселится в этом камне. А потом? В какого ребенка он перейдет? Эх, если бы посчастливилось родиться длинноносым белым человеком, чтобы не смотреть все время в землю, а задрать свой длинный нос вверх и ходить, хвастаясь им!

Осужденный видел в двадцати шагах от себя все селение, состоящее из навесов, которых было столько же, сколько пальцев у него на руках. Жилища были сплетены из веток и покрыты листьями. Мужчины сидели возле них, скрестив ноги, и готовили копья, приделывая новые наконечники из камня, из разбитой бутылки или из фаянсовых изоляторов с телеграфных столбов. Острия обгрызали зубами. Такие наконечники ломаются после первого же броска. И каждый раз надо делать новые. Другие шлифовали каменные топоры, третьи обстругивали лангуро — одновременно и щит, и нож, и приспособление для метания копий. Четвертые скоблили каменными ножами свои бумеранги.

Гурмалулу предался воспоминаниям. Когда-то он, как все молодые, жил в хижине юношей. Его поселили там, сказав, что уже стыдно все время вертеться возле матери. А раньше он делал все, что заблагорассудится. Черные родители все позволяют своим детям. Они учат их, что и как надо делать, но не наказывают и не бьют. Вот и сейчас Нгалбара показывал сыну, как читать следы животных, поясняя речь рисунками на песке. Хорошо было тогда Гурмалулу! Все братья его отца были и ему отцами и все сестры его матери — его матерями. У Гурмалулу был один отец и две матери младше его. Но они умерли рано от какой-то болезни, как и многие дети племени. Но он выжил. Еще малышом ему сделали отверстие в перемычке носа. Джубунджава перед этим положил кусок льда и долго держал, потом проткнул хрящ костяным шилом. Сделал большую дырку, потому что отец хотел, чтобы его сын был красивым. В дырку продели толстую палочку, чтобы заткнуть ноздри. Считается очень красивым, когда мужчина дышит через рот, а не через нос, как женщины.

Однажды, когда племя встретило группу белых людей, чихающих и вытирающих свои длинные носы белыми тряпочками, Гурмалулу заболел. Демон поселился в груди и душил. Его бросало то в огонь, словно во время лесного пожара, то он замерзал, как у подножия горы Радужной Змеи.

Тогда Джубунджава сказал:

— Белые демоны несут с собой смерть. Лицо смерти — это лицо белых.

И, глядя на Гурмалулу долгим взглядом, добавил:

— Он не умрет. Вши еще ползают по нему. Если они покинут его, значит, он обречен.

И Гурмалулу не умер.

Там, в лагере юношей, он научился всему, что должен знать и уметь настоящий мужчина: метать копье и бумеранг, делать наконечники, читать следы. После обряда посвящения в мужчины на его груди остались рубцы. Гурмалулу выдержал все испытания: голод, жажду и раны от каменного ножа, нанесенные Джубунджавой.

Все напрасно! Потому что сейчас он должен умереть!

Возле его навеса сидела Руби. Она уже выглядела вдовой, посыпала голову пеплом, к телу прикрепила зеленые веточки. Руби подбрасывала в костер смолистые ветки эвкалипта и окуривала себя дымом. Она в кровь изодрала лицо и все тело. Для нее, как и для всего племени, он уже мертв. А Руби была хорошей женой. Она приносила ему много пищи. Гурмалулу взял ее, как полагалось по старому обычаю. Молодой воин, красивый и сильный, с нависающими над глазами черными бровями и приплюснутым носом, с большим ртом и толстыми губами, с волосами, собранными на затылке, заплетенными палочками и травами и посыпанными красной пылью, с телом, разрисованным черной и белой глиной, — Гурмалулу стоял тогда в одном ряду с шестью другими юношами племени. Они ждали перед хижинами соседнего селения. Навстречу вышли девушки, предназначавшиеся им в жены, и теперь каждая стояла перед своим избранником, наряженная и желанная. Напротив него остановилась Руби, то улыбаясь, то бледнея. Брачный обряд весьма суров. Не каждая невеста выживает после него. По знаку старейшины каждый молодожен обрушивает на голову своей избранницы древко копья и относит ее, потерявшую сознание, в свадебную хижину. И Гурмалулу ударил Руби, но до сих пор не пожалел об этом.

А сейчас он должен умереть! Точнее, он уже мертв, и его Руби — вдова. Теперь уже другие будут рисовать на песке следы зверей, обучая его сыновей, испуганно выглядывающих из-за хижины, не смея приблизиться. Потому что Джубунджава, торжественно восседавший перед хижиной, с длинной белой бородой, грубой как корневище спинифекса, следил за тем, чтобы никто не преступал закона.

— Белые несут зло! — так говорил Джубунджава. — Поэтому черные должны избегать белых. Им нельзя селиться в резервациях, им нужно вернуться в пустыню, подальше от белых!

А Гурмалулу продал свою душу белым. И сейчас должен умереть.

Всегда чего-то не хватало Гурмалулу. Вечный скиталец, как все черные люди, он решил посмотреть, как живут белые. Пришел к белому колдуну, у которого было сто женщин. Звали его Мис-Си-Онер. Он купил у племени сто девушек, но не жил с ними и не требовал, чтобы они носили ему пищу, а сам их кормил и только учил писать какие-то знаки на бумаге и петь. Пришел к нему Гурмалулу, а тот показал крест, который всегда носил на шее, и сказал: «Это Иисус-тотем. Самый сильный тотем!». Затем он заставил Гурмалулу одеться и креститься. За это и давал Гурмалулу пищу и не требовал ничего другого. Но Гурмалулу недолго прожил у миссионера. Он ушел и стал пастухом на ферме, потом нанялся рубить тростник, снова вернулся к колдуну с сотней жен.

Тот не рассердился и разрешил делать бумеранги и деревянных кенгуру, которых продавал иностранцам, а на эти деньги покупал еду для всех.

Однажды приехал к ним человек, рисующий не священные чуринги на дереве, а картинки на бумаге. Он изображал не духов, не демонов и тотемы, а поля и деревья, горы и пустыни. Гурмалулу тоже попробовал рисовать. Художник дал ему лист бумаги и краски. Получилось не сразу.

И вот (лучше бы никогда не настал этот день!) в миссию пришел мистер Том. Постояв за спиной, посмотрел на его мазню и спросил:

— Есть у тебя другие рисунки?

— Нет! — ответил Гурмалулу. — Я их рву.

Тогда мистер Том сказал:

— Больше не делай этого! Будешь отдавать их мне. Уедешь из миссии. Станешь великим, как Наматжира.

Гурмалулу слышал кое-что о всемирно известном черном живописце, ставшем академиком. Он был единственным туземцем, которому власти разрешили жить в Алис-Спрингсе. Но Наматжира не согласился, требуя, чтобы в город пустили все племя. Ему отказали, и художник купил легковую машину, грузовик с прицепом, чтобы возить соплеменников, превратив их в моторизованных кочевников. Гурмалулу слышал также, что Наматжира давал всем своим близким спиртное, хотя белые этого не разрешают. Не знал Гурмалулу только, что значит «великий».

— У тебя будет много денег, — пояснил мистер Том.

— А зачем они мне? Мис-Си-Онер хорошо меня кормит.

Однако мистер Том не сдавался. Он отвел Гурмалулу в свою машину и угостил виски. Никогда раньше Гурмалулу не пробовал такого питья. Голова затуманилась, и все вокруг стало красивее. Даже белый мистер Том уже не казался таким противным со своим длинным носом и ртом-щелью. Он уже не ощущал дурного запаха, исходящего от всех белых людей. И Гурмалулу ушел из миссии. Вернулся в свое племя. Начал рисовать. Мистер Том приезжал каждую неделю, приносил бумагу и краски, уносил то, что приготовил для него Гурмалулу. За каждый рисунок он оставлял по бутылке виски. Гурмалулу пил и угощал всех мужчин, женщин и детей. Они пили и веселились. Только Джубунджава недовольно ворчал:

— Вот что приносят белые! Смерть и виски! И охотники уже не могут держать копье, не способны метать бумеранг.

Но спирт был сильнее гнева старейшины. Поэтому никто его не слушал.

Однажды в селение пришел Джонни Кенгуру, прозванный так белыми, хотя он и не был из тотемной группы Гурмалулу. Он пришел с пустыми руками.

— Мистер Том не хочет больше твоих рисунков. Их не покупают.

— Почему ты не принес виски?

— Нет рисунков — нет виски!

А что будет делать Гурмалулу без выпивки?

Джонни Кенгуру наклонился и прошептал на ухо:

— Знаешь, что хочет мистер Том, — чтобы ты рисовал ему чуринги!

— Нет! — прохрипел Гурмалулу, задрожав от ужаса.

— Тогда не будет и виски!

Джонни Кенгуру ушел, не оставив ни одной бутылки.

Гурмалулу терпел два дня. Он уже никого не хотел ни слышать, ни видеть. Раньше он никогда не поднимал руку на Руби и детей, а сейчас бил их, если те попадались на глаза. И не выдержал. Нашел мистера Тома и сказал ему:

— Дай виски! Буду рисовать тебе все, что захочешь. Буду делать все, что скажешь. И чуринги. Только не знаю, как они рисуются.

Мистер Том разозлился.

— Пойдешь туда, где вы их прячете, возьмешь две-три штуки. Будешь на них смотреть и сделаешь такие же.

— Закон не разрешает ходить в Священное хранилище. Закон не разрешает брать чуринги. Племя наказывает за это.

— Некому будет тебя наказывать. Потому что ты поселишься тут, в хижине, уставленной бутылками виски. Делать будешь то, что я прикажу.

Гурмалулу протянул дрожащую руку.

— Дай выпить! Не могу больше!

— Нет! — отвел руку с бутылкой мистер Том. — Сначала обещай!

— Согласен! Дай! — прохрипел Гурмалулу, задыхаясь от невыносимой жажды.

Теперь Гурмалулу должен умереть! Потому что послушался белого человека, потому что не убил его, а продался ради виски.

И он пошел к Священному хранилищу, куда никто не осмеливался подступаться один. Лишь когда собираются все мужчины, чтобы заклинать духов о ниспослании богатой добычи и плодовитости женщинам, они складывают перед хранилищем магические знаки из священных палочек нуртунджи и распевают тайные сказания племени, которые не должны слышать ни женщины, ни дети.

Гурмалулу пролез сквозь узкий проход между каменными плитами, ожидая, что земля вот-вот обрушится и похоронит его. Ничего не произошло. Он взял три-четыре дощечки, испещренные магическими рисунками. Черточки изображали руки фигурок, кружки — их головы. Здесь нарисовано было все то, что видно, и то, что не видно: и проглоченный питоном кенгуру, и спрятавшийся за деревом охотник, и червь в земле, и рыбы в воде.

Неожиданно Гурмалулу заметил, как из-за скалы высунулась чья-то голова и скрылась. А он надеялся, что никто не заметит кражи… Сейчас надежда рухнула. Человек за скалой расскажет все Джубунджаве. Не раздумывая, Гурмалулу метнул бумеранг. Он е жужжанием устремился вперед, потом взвился вверх, свернул влево, нырнул вниз и скрылся за скалистой громадой. Это охотничье оружие поражает закрытые цели.

Гурмалулу бросился к скале. Нгалбара лежал лицом вверх, пораженный в затылок. Обезумев от страха, убийца замел следы метелкой из травы и бросился бежать подальше от племени, прижимая к груди драгоценные чуринги. Добравшись до пустыни, он поджег степь, чтобы огонь стер следы преступления, и уснул.

Гурмалулу проснулся в окружении соплеменников. Бывший следопыт не удивился, что его нашли. В руках Джубунджава держал магическую кость.

Несчастный знал, что можно спастись от ножа, от копья и от пули, даже от укуса бабура — но только не от магической кости. Когда видишь, что она направлена на тебя или на твою подстилку — ложись! Не надейся ни на что!

И сейчас он должен умереть! Потому что послушался белого человека, вместо того, чтобы убить его.

А бессмертный мальчик Табала все не подавал голоса, оттягивая кончину…

Рано утром сгорела хижина Билла Скитальца, а под дымящимся пепелищем нашли хозяина с ножом в спине. За день до этого Билл нашел огромный опал. Плотник Фред шлифовал его два часа. И когда закончил работу, все подходили посмотреть и цыкали языками. Казалось, это был не опал — особый вид кварца — а само солнце, маленькое черное солнце, засиявшее бесчисленными радугами сквозь мглу смоляного водопада. Билл Скиталец зарекся, что не будет больше работать ни одного дня, смотается отсюда. А впереди — только роскошь и легкая жизнь.

Вечером, когда он снова достал опал из коробочки, все опять заахали, восхищенные чудесным камнем и в темноте светившимся черными искрами.

— Ночной опал! — тоном знатока заявил Фред. — Если положить его перед фотопленкой, на ней останется след. Самые дорогие опалы в мире! Считай, что у тебя «Роллс-Ройс».

Билл Скиталец мог навсегда покончить с бродяжничеством. Одни откровенно завидовали, другие просто считали счастливчиком. А когда Билл отправился спать, все бросились в свои шахты и копались там до зари, одолеваемые жадностью.

Том Риджер протолкался через толпу и прутиком стал разгребать тлеющие угли. Нашлись и помощники, но, кроме испекшейся змеи, ничего не нашли. Драгоценный камень исчез, словно сгорел в огне. Ясно, что его прибрал к рукам убийца.

И тут произошло нечто удивительное. Недавние товарищи, соратники в общем деле, теперь оказались врагами, разделенными невидимой стеной подозрительности и страха. Убийца был среди них. Он здесь и выжидает, когда и тебе посчастливится, или не посчастливится, как Биллу, найти камешек стоимостью в человеческую жизнь. Тогда и тебя обнаружат с ножом в спине под сгоревшей хижиной.

Том Риджер все еще представлял здесь власть, хотя инспекторского значка дня этого маловато. Сила и авторитет необходимы, чтобы держать в руках искателей опалов, которым сам черт не брат. Джонни Кенгуру, как первооткрывателя, все-таки считали кем-то вроде собственника залежей. Вот они-то — Фред, Том и Джонни — считались как бы внутренней милицией. Эти здоровяки организовали ночную охрану поселения, первыми обследовали глухие места, прежде чем туда отправлялись искатели. Естественно, что как помощник инспектора, в этой группе оказался Крум Димов.

Он не стал брать отпуск, а телеграфировал об отставке и, не дожидаясь ответа, приехал сюда вместе с Марией. Не зря говорят, что птичка счастья два раза на одно плечо не садится. Либо он разом поправит все дела, либо пропадет. А Мария увлеклась существованием бесхлорофилловых растений. Вместе с ними приехал и следопыт Бурамара, не пожелавший расставаться со своим недавним шефом. Молчаливая, скрытая привязанность возникла за последний год между добродушным полицейским и мрачным, замкнутым метисом. Никто не знал, откуда он. Ему разрешали жить в городе, потому что не было сомнений в том, что он метис. И никто, кстати, не слышал ничего дурного об этом сорокалетием молчуне, двадцать лет назад предложившем полиции свои услуги следопыта. Тогда вся Австралия была потрясена страшным убийством дочери одного фермера. Полицейским собакам не удалось напасть на след преступника. Бурамара пришел сам и сказал инспектору: «Я найду убийцу!» И через две недели привел его в наручниках.

Время от времени черная кровь прадедов пробуждалась. Он исчезал на месяц-два и снова возвращался, чтобы с еще большей страстью взяться за работу.

Сейчас Бурамара и Мария бродили в окрестностях, собирая растения, пораженные странной болезнью. Лишь они не интересовались опалами, в то время как Крум Димов просто обезумел. Он рылся в земле с утра до позднего вечера. Возвращался, валясь с ног от усталости, наскоро ужинал и засыпал, когда Мария еще рассказывала ему о своих находках. Но все впустую: ни одного опала — только глина и гравий. И Крум тоже еще вчера завидовал Биллу Скитальцу. Один такой камешек мог бы решить дело с тем проклятым чеком.

Том Риджер спросил:

— Ну, что вы думаете?

— Ничего не думаем, — огрызнулся Скорпиончик. — Ты начальник, ты и думай!

— Сейчас я вас послушаю. А потом решу.

— Нечего решать! Раз ты полиция, будешь нас охранять, а не справишься, выберем другого.

— Споры здесь не помогут! — вмешался Крум. — Говорите, кто что видел, что слышал?

Присутствующие переглянулись, пожали плечами. Тут выступил вперед сморщенный старичок. Все звали его Пастором, так как он утверждал, что когда-то изучал богословие.

— Опалы меняют свой цвет, — почти прошептал он. — Здоров их владелец — один цвет. Болен — другой.

— Что в этом общего с убийством? — отмахнулся от него Том.

— Как что? — оскорбился Пастор. — Вчера вечером, когда я посмотрел на опал, говорю покойному, да простит его бог: «Билл, вроде в камне кpacнеет что-то. На кровь похоже». И вот…

— Глупости! — грубо оборвал его Том.

Но тут несколько человек шумно запротестовали:

— Никакие не глупости!

— Всем известно, что драгоценные камни могут предсказывать будущее.

— И лечат! Аметист предохраняет от пьянства, бирюза приносит счастье в любви.

— А агат предохраняет от сплетен и землетрясений…

— Это что, одно и то же — сплетни и землетрясения?

— Рубин вызывает страсть, топаз — ревность, аквамарин — нежность.

— Драгоценные камни получаются из радуги.

— Нефрит защищает от удара молнии…

Том едва остановил бессмысленный поток высказываний.

— А какой камень предохраняет от ножа?

Люди вдруг умолкли, вспомнили, зачем они собрались. Джонни Кенгуру сказал:

— На этом месте аборигены продырявили мое одеяло копьями.

— Они не убивают ножами, — подтвердил Крум.

— Каждый убивает тем, что под руку подвернется.

— Не всегда. Иcследованиями установлено, что англичане и бельгийцы предпочитают яд. Индусы и те, кто жили в Индии, — удушение, американцы и белые австралийцы — пистолет, американские негры и итальянцы — нож…

Невольно он перехватил злобный взгляд Джонни Кенгуру. Внезапное подозрение мелькнуло у Крума: ведь Джонни — итальянец. Но прежде, чем он успел обдумать свое предположение, издалека послышался сигнал, который высвистывала Мария, да так пронзительно, как ни один из ковбоев. Пять первых нот песни «Милая родина» давно уже стали «позывными» для болгарской молодежи, проживавшей в Аделаиде и Вирджинии. Сейчас в этом свисте чувствовалась явная тревога.

Крум поспешил навстречу.

Задыхаясь от волнения и усталости, Мария рассказала:

— Мозаика, как на фруктовых деревьях! Ее вирус поражает хлоропласты — носители хлорофилла, — и распространяется на весь лист.

— Ты видела еще где-нибудь такую? — спросил Крум.

— Нет.

— Почему ты тогда уверена?

— Я убеждена, что это вирус. Неизвестная, зловещая болезнь, распространяющаяся с невероятной быстротой. Большинство вирусных болезней поражают определенные растения. Эта же — пожирает все подряд: с акации переходит на сорго, с сорго — на кенгуровую траву, на эвкалипты и спинифекс. Вчера еще зеленая поляна сегодня выглядит так, словно покрыта инеем.

Мужчины, собравшиеся вокруг, молчали с недовольным видом. Их это нисколько не волновало. Только брат проговорил:

— Из-за этого вся паника?

— Не из-за этого! — заговорил Бурамара. — А из-за нападения.

— Что?

Мария объяснила вместо него:

— На нас скатился огромный камень. Хорошо, что бурамара был рядом. Он толкнул меня в какую-то щель, и обломок пронесся мимо.

По-видимому, этот случай оставил ее равнодушной, и она продолжила:

— Представляете, что произойдет, если болезнь распространится на всю страну?

— Что в этом страшного?

Она перевела дыхание и почти выкрикнула:

— Гибель!

Крум похлопал ее по плечу.

— Увлекаешься, сестричка!

— Нет и нет! Без хлорофилла нет растений, нет жизни!

Бурамару также не волновала судьба флоры. Его встревожило нападение.

— Камень нарочно столкнули люди.

При этом известии Крум всполошился.

— Какие люди?

Бурамара опустил голову.

— Чернокожие!

— Ты видел их?

— Только издалека. Мне не знакомы их следы. Когда чернокожие смотрят на следы, это все равно, что белые смотрят на лица.

Мария уточнила, что после того, как мимо пронеслась каменная громада, они увидели бегущих, словно серны, нескольких голых аборигенов. Бурамара оставил ее в расщелине, а сам вскарабкался на скалу. Там, откуда была сброшена глыба, лежали два деревянных шеста, виднелись следы шести человек. Бурамара не стал преследовать убегавших, потому что боялся Радужной Змеи.

Том Риджер задумчиво покачал головой.

— Значит, снова дикари! Это из секты «Курунгура». Они хотят всех аборигенов собрать в пустыне, чтобы в последний раз помериться силами с белыми. Похоже, их пророки, «джинигарбы», решили, что пришло время схватки. Ничего, мы дадим хороший урок!

Толпа зашумела, послышались ругань, угрозы, крики: «Скорее! В погоню!»

Том Риджер попытался успокоить обозленную толпу:

— Спокойно, друзья! Мы должны хорошенько подготовиться, чтобы очистить от них землю, как от кроликов!

Никто больше не упоминал о смерти Билла Скитальца, решив, что и убийство — дело рук аборигенов. Люди разошлись в шахты, чтобы наверстать упущенное. Каждый сначала забегал в хижину и появлялся c револьвером на боку или с карабином в руке. Том усилил посты. Но тень подозрения омрачила лица искателей опалов.

Каждый огородил свой участок веревкой. Посредине был вырыт колодец, над которым стояли грубые деревянные козлы с лебедкой для ведра, поднимавшего руду. Возле каждой дыры возвышался холм вырытой земли, в зависимости от трудолюбия и силы копальщика.

Вдруг Гарри Плешивый завопил дурным голосом. Ругаясь, он лихорадочно закапывал, словно потеряв рассудок, свою шахту, отнявшую столько сил. Все бросились к нему. Из ямы послышался жалобный стон:

— Помогите! Он меня закопает!

Старатели оттаскивали Гарри, а он все выкрикивал проклятия и угрозы:

— Крыса этакая! В чужую яму полез опалы красть! Пустите меня, я ему покажу!

Наконец вытащили Скорпиончика, перепачканного грязью, покрытого синяками, дрожащего от страха.

— Что мне, слабому, делать? — сквозь слезы лепетал он. — Никто не хочет быть моим напарником. А опалы в глубине! У Гарри яма глубокая, он уже нашел несколько опалов. Вот я и…

Никто ему не ответил. Лишь Том Риджер пригрозил:

— Сейчас мы тебя спасли. В следующий раз этого не будет, запомни!

Все знали неписаный закон искателей. Тот, кто поймает в своей шахте «крысу», зарывает ее живьем, По всему миру гниют в земле такие «крысиные» кости.

Скорпиончик шаткой походкой направился к своей хижине, ввалился внутрь и бросился лицом вниз на подстилку из травы, служившую постелью.

Крум, Мария и Бурамара двинулись к селению, названному в шутку «Сити». Несколько десятков хижин, слепленных из тряпок и травы, более жалких, чем первобытные жилища аборигенов, служили жильем будущим богачам. Мария заметила сгоревшую хижину.

— А это что?

Скрывать не имело смысла: сестра «работала» лучше самого дотошного следователя.

— Убили Билла Скитальца!

— Кто?

— Может быть, те же чернокожие, напавшие на вас.

— Как же им удалось пробраться в самый центр «Сити», мимо часовых, мимо верблюдов?

— Они ползают, как ящерицы.

Бурамара обошел остывшее пепелище, осматривая все вокруг, присел на корточки, потрогал землю ладонью, поднял и переместил какие-то камешки. Потом вернулся к ним.

— Следов много, — сказал он. — Не могу определить, какие принадлежат убийце. Одно знаю — ни один «дикарь» не входил в «Сити».

Облачко боли омрачило на миг его лицо, когда он подчеркнуто произнес слово «дикарь», сказанное раньше Томом Риджером.

Вывод подтверждал и предположения Крума! аборигены не крадут опалов, не пользуются ножами для убийства.

Непроизвольно Крум взглянул на кинжал Бурамары, висевший на поясе. Правда, туземцы не пользуются ножами, но лишь до тех пор, пока не войдут в контакт с «цивилизацией». Никто не умеет так ловко метать нож, как Бурамара. Может быть, ни свет ни заря он отправился с Марией ради алиби…

Мария дернула Крума за рукав и потащила к палатке.

— Уедем отсюда! Я взяла пробы, узнала все, что мне надо.

Крум отказался.

— Ты сделала свое дело, а я нет.

— Тут запахло кровью! Прошу тебя, уедем!

Брат упрямо покачал головой.

— Мария, я не такой, как ты, сорвиголова! Я не гоняю попусту на автомобиле, не ношусь с акулами наперегонки ради спортивного интереса, не рискую жизнью из-за каких-то белых растений. И когда я что-нибудь решаю, значит, в этом есть смысл.

— Смысл! Ну и что ты до сих пор нашел?

— А Билл Скиталец?

— И ты хочешь кончить, как он? Крум, умоляю тебя…

Он пошел с ней рядом.

— Нет! Я останусь, пока не разбогатею. Куплю тебе прекрасную лабораторию…

— Да это же чистый тотализатор — один выигрывает, сто проигрывают.

— Выходит, как раз по моему вкусу! — усмехнулся Крум.

Внезапно он посерьезнел.

— Мария, это вовсе не азарт. Под нашими ногами целая сокровищница. Черный благородный опал! Король драгоценных камней, как его назвал Шекспир. Кто устоит перед соблазном?

— А кто убережет твою спину от удара ножом?

— Со мной Бурамара. Меня не застать врасплох.

Мария заупрямилась:

— Ну, а я уезжаю! Необходимо бить тревогу. Никто кроме нас не знает, какая беда зарождается в Мертвом сердце Австралии.

— Ты, случайно, сестричка, не начиталась научно-фантастических романов, что тебе всюду мерещатся космические катастрофы?

Она невесело улыбнулась.

— Не космическая, а земная! Я не разбираюсь в психологии клиента, преступника, аборигена. Но болезни растений — знаю. Еще неизвестная миру проказа — страшнее рака! Угроза жизни…

Крум не стал дожидаться, пока она выскажется.

— Я пошел, меня ждет лопата! А о твоем «ахлорофиллозе» не стоит особенно тревожиться. В мире хоть отбавляй великих ученых. И для борьбы с этой болезнью найдут средство.

— Если у них будет время. Потому что и сейчас еще не найдено средство, непосредственно уничтожающее вирусы в организме. Мы боремся главным образом с помощью вакцин и сывороток. Для растений этот метод неприменим. Ахлорофиллозный вирус поражает хлоропласты, не действуя ни на что другое. Уничтожает маленькие зеленые, похожие на чечевицу, зернышки хлорофилла.

Крум снова превратился в сыщика, ведь логика преступления всегда одинакова.

— Для меня существуют только два решения: либо убийц много, одинаково замаскированных, либо жертвы все время одни и те же.

Мария встрепенулась, догадка мелькнула на ее лице.

— Согласно наиболее дерзким гипотезам, предполагается, что клетка не монолит, а нечто вроде федеративного государства, где уживаются бесхлорофилловые существа, грибки или амебы, и особый вид зеленых водорослей.

— Симбиоз грибов и водорослей, — Крум сделал вид, что понял.

— Никто не может сказать, какое начало больше распространено в природе: борьба или взаимопомощь. Бесспорна связь деревьев с живущими на их корнях микоризными грибками, бобовых растений с клубеньковыми бактериями, гигантской мидии тридакны с поселившимися в ней водорослями…

Мария задумалась, но вскоре продолжила размышления:

— Мне хотелось сказать только одно: неизвестный враг — материя на границе между минералом и существом — протягивает когти, чтобы уничтожить хлорофилл. Что это: бактериофаг, более древний, нежели зеленое растение? Враг, который уничтожал хлоропласты еще тогда, когда они плавали свободно в мировом океане, подобно уцелевшим до наших дней сине-зеленым водорослям?..

Тревожный крик, донесшийся из «Сити», прервал ее слова:

— Его нет!

Крум бросился туда.

— Скорпиончик исчез, — пояснил Пастор.

Мария прижала руку к груди. Придет ли конец всем этим тревогам?

Несколько человек, бросив свои шахты, осмотрели хижину. Беглец оставил мешки с одеждой и продуктами. Взял только пистолет и термос с водой. Ясно, что спешил скрыться незамеченным.

— Гадина! — прорычал Плешивый. — Выкопал, наверное, какой-нибудь хороший опал и смылся.

Джонни Кенгуру покачал головой.

— А может, из-за Билла Скитальца…

Крум задумался. И этим предположением нельзя пренебрегать. Скорпиончик способен ради одного опала прикончить спящего человека.

Собравшиеся на всякий случай проверили пистолеты и снова разошлись. Заспешил к своей шахте и Крум Димов, оставив сестру заниматься листьями и гипотезами. Как и все, он работал при свече, закрепленной на подсвечнике с шипом, вбитым в стенку. Он рыл и сваливал землю у входа, а когда замечал подозрительный комок земли, облизывал его языком, чтобы увидеть цвет. Время от времени он звал Бурамару, чтобы вытащить на поверхность ведро. Потом он еще раз при дневном свете просеивал землю и снова спускался вниз.

Копаясь в шахте, Крум не заметил, как наступила ночь. Он бы не прекратил работу, если бы не услышал новый шум. Что там опять? Он выбрался наверх и побежал к «Сити».

Все искатели опалов столпились вокруг новоприбывших — троих мужчин с шестью верблюдами, груженными мешками и сундуками. Двое сгружали товар с опустившихся на колени животных, а третий, мелкий торговец из Алис-Спрингс, взахлеб рассказывал:

— Говорю я себе… Ребята взяли с собой мало провизии. Привезу им мешочек — другой, чтобы не умерли с голоду в этой пустыне.

Джонни Кенгуру с издевкой сказал:

— Вижу, Рыбка, вижу! О нас заботишься! А потом — за мешочек риса — опальчик…

Торговца звали Фред по прозвищу Рыбка. Где бы ни появлялся, всегда повторял: «Сейчас я мелкая рыбка. Но придет время, я стану акулой».

— Значит, пора в акулы, — поддел его Плешивый.

— Точно! Как это ты догадался? За маленький опальчик — маленький мешочек. За большой — побольше. И транзисторчики привез, чтобы не скучали. И револьверчики — чтоб не страшно было. И одежонку — чтобы прифрантились. Миллионер в Алису возвращается оборванцем… Смешно!

Помощник Рыбки напомнил:

— Расскажи об убитом!

— Что еще за убийство? — встрепенулся Том Риджер.

Торговец перекрестился. Австралийцы — люди набожные.

— Бедняга! Мы нашли его на дороге, с копьем в спине.

— Снова дикари! — процедил сквозь зубы инспектор.

Сразу же раздались голоса:

— В погоню! Очистим от них горы!

Молчавший до сих пор Крум спросил:

— Кто убитый?

Рыбка ответил:

— В темноте не разобрали. Испугались и припустили сюда на верблюдах.

Долго еще в лагере не умолкали споры, долго еще то там, то здесь раздавался шепот после зловещих переживаний прошедшего дня.

Никто не спал. Крум представлял себе, как все они лежат, притаившись в своих хижинах, держа палец на спусковом крючке. Преступление вызывает страх, страх порождает новое преступление.

Том Риджер заснул на рассвете. Что-то разбудило его, продрогшего и уставшего. Нужно было обойти посты. На краю лагеря он застал Гарри Плешивого.

— Ничего нового? — спросил инспектор.

— Ни дикаря, ни дьявола, — подтвердил Гарри.

И просто так, лишь бы сказать что-нибудь, добавил:

— «Тарелочка» на верблюдах отправился вниз вместе с черным.

«Тарелочкой» в шутку называли Крума Димова как отличного стрелка из ружья и револьвера по подброшенным в воздух тарелочкам. Тот пробивал на лету даже спичечный коробок. Но не это его умение вызывало насмешку. Все знали, что Крум не может стрелять по живым целям. Рассказывали, что однажды надо было арестовать вора. Но тот бросился бежать. Крум закричал ему: «Стой!» И несмотря на то, что вор не остановился, выстрелить не посмел. Так и упустил беглеца.

Том насторожился.

— Куда они отправились?

— Посмотреть на убитого.

Инспектор возмутился: почему ему не сказал? Том все еще был инспектором!

Том покачал головой. Тут что-то другое. Что же? И почему с черным следопытом, который вчера весь день слонялся неизвестно где? Уж не нашел ли Бурамара, этот черный хитрец, более богатое месторождение опалов? И сейчас повел туда тайком своего приятеля? А расследование убийства для отвода глаз…

— Я их настигну, — сказал он Плешивому Гарри. — Втроем скорее управимся.

Он отвязал верблюда, взгромоздился з седло и двинулся по их следам. Мрак еще не рассеялся. Светились, словно намазанные фосфором, белые ветки и ствол эвкалипта-привидения.

День наступил как всегда в этих широтах. Лиловое сияние поползло по небосводу, как пожар в саванне, и вдруг взорвалось ослепительным светом и жаром. С десяток эму танцевали под искривленной акацией, распушив перья, чтобы привести их в порядок. Кенгуру, усевшись на хвосты, чесали бока внешне неуклюжими задними лапами. Два самца, отделившись от стада, начали утреннюю дуэль, нанося друг другу быстрые, резкие удары передними лапами. Том усмехнулся, вспомнив происхождение слова «кенгуру». Первые переселенцы спросили аборигенов, как называются эти длинноногие животные? А те отвечали: «Кенгу-ру!», что означало «не понимаю».

Том Риджер продолжал свой путь. Поднявшись на холм, поросший колючим кустарником, заметил вдали двух верблюдов. Он остановился, чтобы незамеченным проследить, куда они пойдут. Ждать пришлось недолго. Они не свернули в сторону, а шли вперед, туда, где виднелась безбрежная пустыня с красными холмами. Том последовал за ними. Что опять взбрело в голову этому болгарину? Неужели действительно собирается расследовать убийство?

Трава вновь зазеленела. Похоже, что болезнь, о которой говорила Мария, сюда еще не добралась.

Мария! При воспоминании о ней Том размечтался. Ничего, что сейчас она его избегает. Перед Марией он терял самообладание, становился робким, как инок. Это иногда сводило его с ума. Взглянет ли она хотя бы разок доброжелательно? Он помалкивал о своих чувствах, откладывая признание на следующий раз. Ждал, что хоть мельком взглянет на него с теплотой в глазах, ведь они — словно холодные опалы.

Черные опалы принесут ему горы денег. Пусть она себе говорит, что опал — это просто двуокись кремния, как и песок. Хорошо бы набрать побольше такого кварца, а тогда поговорим! Купит себе дом в Кью, аристократическом квартале Мельбурна. Достаточно одной визитной карточки с адресом в Кью, чтобы перед тобой распахнулись любые двери. И в этот дом-дворец он введет гордячку Марию. Убраться подальше от духоты да поселиться в прохладном Мельбурне, где воздух не выжигает легкие. Убраться из дикой Алисы, где в любой момент какой-нибудь бездельник может всадить тебе пулю в спину.

Раз Крум и метис направлялись к убитому, Том Риджер должен последовать за ними. Он свистнул верблюду, тот зашагал чуть шире. От монотонного покачивания голова у Риджера закружилась, как у новичка. Морская болезнь грозила ему и на корабле пустыни.

Не дожидаясь, пока верблюд встанет на колени, он спрыгнул с седла и целый километр бежал рядом. Потом снова взобрался в седло. Все чаще под ногами пробегали колючие лягушки и ящерицы. Значит, пустыня совсем близко.

Проходя мимо акациевых кустов, верблюд отпрянул в испуге в сторону. Ездок едва удержался в седле. Под кустами, не замечая их, боролись два питона. Неизвестно, кто из них поймал кенгуренка, но сейчас они с двух сторон спешили проглотить добычу. Вот питоны плотно уперлись головами. И вдруг один, неожиданно широко раскрыв пасть, заглотнул голову противника. Зубы у питона загнуты вовнутрь. Ухватив жертву, он уже не выпускает ее. И сородич медленно исчезал в чреве питона.

Том Риджер не досмотрел развязку жестокой схватки и пришпорил верблюда. В сознании невольно возникло сравнение: «Так же, как и мы. Заглотнули опалы. И никто не хочет отпускать. И тот, кто сильнее, разинет шире челюсти и проглотит соперника. Как с Биллом Скитальцем…»

Из кармана его рубашки вдруг раздался хохот кукабурры, похожий на смех пьяной женщины. Радио начинало передачи. В то же мгновение с эвкалиптового дерева отозвалась настоящая кукабурра. Он глянул вверх и увидел двух серых птиц с синими пятнами. Некоторые не выносят их из-за мефистофельского смеха. Но большинство людей любят этих птиц, прощая маленькую слабость — воровство детских игрушек. «Маленький Джон» — так назвали кукабурру белые поселенцы — служит людям внештатным метеорологом. Смех ее безошибочно предсказывает бурю. Птицу не убивают. Том вспомнил рецепт приготовления кукабурры: «Птица кладется в кастрюлю вместе с камнем и варится до тех пор, пока камень не станет мягким».

Инспектор спешил. Он опасался, как бы во время бури ему не остаться в пустыне без Бурамары, который, как всякий туземец, никогда не заблудится. Когда он слез с верблюда, его бывший помощник стоял возле трупа.

— Что это все означает? — спросив он, бросив на Крума стальной взгляд.

Видимо, изумленный Крум все же быстро овладел собой.

— Я специально поехал, не предупредив тебя, — ответил он.

— Вот как! А почему, смею…

— Чтобы ты мне не мешал. Я не разделяю твоего мнения, будто эти убийства — дело рук аборигенов.

— Докажи!

Крум пожал плечами.

— Как раз этим занимаюсь.

И, обернувшись к следопыту, сказал:

— Давай, Бурамара! Прочти нам, что говорится в твоей книге.

Чернокожий хмуро обошел убитого. Ночью динго не нашли его, но уже собирались стервятники.

Чтобы не мешать, оба полицейских отошли в сторону. Закурили.

Еще не перевернув трупа, не взглянув на лицо, Бурамара бросил им через плечо:

— Скорпиончик!

Оба воскликнули одновременно. Им и в голову не пришло проверять утверждение Бурамары. Для туземца-следопыта отпечаток ноги все равно что фотография лица. Крум все время ожидал именно этого.

— Понятно, — самому себе сказал Том Риджер, — выкопал хороший камень из шахты Плешивого и решил удрать. А дикари его настигли…

Крум покачал головой.

— Или же порешил Билла Скитальца и сбежал. А тот, кто подстерег, пристукнул его самого, чтобы забрать добычу…

— А копье?

— И европейцы могут метать копья. Среди них есть чемпионы мира.

Пока они разговаривали, Бурамара описывал сложные зигзаги вокруг жертвы, высматривал, прикасался к следам, на ощупь проверял их очертания, глубину, потом наклонялся к какой-нибудь травинке и сравнивал пыль на ней с соседними листочками, выкапывал что-то из песка.

Наконец он закончил. Его лицо, покрытое крупными каплями пота, было непроницаемым, словно маска, грубо вырубленная из красной эвкалиптовой древесины.

— Ну, Бурамара? — спросил Том. — Что ты узнал нового?

Но тот словно не слышал Риджера. Он прошел мимо Тома, пригибаясь, крадучись, словно обнюхивая следы.

— Он похож на лягавую, делающую стойку, — засмеялся инспектор. — Только вместо куропатки не наткнуться бы ему на буйвола.

Крум покачал головой.

— Бурамара не ошибается. И ты так же ему веришь, как и я.

— В последнее время я замечаю, — язвительно сказал Том, — что и наш виртуоз начинает издавать фальшивые нотки. Наверное, повлиял городской комфорт…

Ветер внезапно усилился: кукабурра и в этот раз не ошиблась. Из раскаленной пустыни пахнуло жаром, как из открытой печи. В воздухе заклубилось облачко пыли.

— Земля Австралии летит к морю, — шутливо заметил Крум.

Он не договорил, потому что подошел Бурамара, еще более мрачный.

— Это был не дикарь! — промолвил он тихо, но решительно.

Крум снова уловил в его голосе знакомую боль.

— Его убил белый человек!

Том засмеялся угрожающе, как на допросах арестантов.

— С тобой что-то происходит, Бурамара! Ты не приложился к бутылке? У белых людей есть револьверы и ружья, а не копья.

Чернокожий промолчал, приученный сносить унижения.

Ветер усилился. Красноватое облако медленно надвигалось с востока, заслоняя солнце. Песчаная пыль проникала в глаза, в горло. Нарастала угрожающая песня песков, поднимались черные смерчи.

— Давай-ка двигаться обратно! — предложил Том Риджер, растирая воспаленные от пыли глаза. — В «Сити» разберемся.

Крум возразил:

— Лучше еще несколько минут побудем здесь! Проверим выводы Бурамары. После бури следов не останется.

Следопыт не дал ему договорить.

— Я готов! — сказал он.

Крум одобрительно взглянул на него. Том также кивнул головой, сжав губы в решительную складку.

Бурамара начал:

— Убийца попытался замести следы, словно зачеркивал строчки в книге. Но Бурамара разобрал написанное.

Он не смотрел белым в глаза. Лишь капли пота стали крупнее, то ли от напряжения, то ли от жары.

— Скорпиончик шел быстро, — продолжал следопыт. — Шаг широкий, песок отброшен далеко назад. Здесь он остановился и стоял вот так!

Бурамара принял позу человека, ожидающего нападения, и вытащил пистолет. И в дальнейшем он показывал каждое описываемое действие.

— Убийца бежал. Следы носков обуви глубже. Когда он увидел направленный на него пистолет, остановился. Поднял руки. При этом тело давит на переднюю часть ступни, и там отпечатки глубже. Они заговорили. Убийца опустил руки и приблизился. Скорпиончик спрятал пистолет. Оба сели вот на этот камень. Убийца был тяжелее. Он стер больше пыли с камня. Закурили. Вот пепел и один окурок. Потом встали. Между ними произошла ссора. Следы наступают друг на друга, и они то мельче, то глубже.

Том пошутил:

— Жалко, что он не европеец. А то сочинял бы чудесные сценарии для детективных фильмов.

Крум, полностью доверявший следопыту, в этот раз тоже сомневался. Он снова взглянул на нож Бурамары. Туземцы, как все угнетаемые люди, имеют склонность преувеличивать. Может, и Бурамара…

А следопыт, ничего не замечая, продолжал рассказ, словно и взаправду читал следственное дело, подкрепленное показаниями свидетелей и признанием обвиняемого:

— Тогда убийца выстрелил в грудь Скорпиончику. Скорпиончик упал лицом вниз. Вот кровь, присыпанная землей. Убийца перевернул его на спину, чтобы обыскать. Взял то, что ему было надо. Потом разулся и пошел босиком. Сделал копье из ветки акации и воткнул в спину, в рану от пули. Потоптался, чтобы оставить побольше отпечатков босых ног, и попробовал замести старые следы метелкой из веток, но не смог. Только человек, который видит следы, может их замести. Когда он их не видит, то лишь разбрасывает песок.

Крум прервал его:

— Ты уверен, что следы босых ног оставил не абориген?

— У чернокожих ступня шире. И большой палец отставлен дальше. Они ходят по раскаленной земле спокойно, а белый семенил и ковылял. Потом побежал на восток, вон до той скалы, а оттуда двинулся на запад, ступая по камням в надежде, что на них не остаются следы. Он дошел до места, где оставил обувь, обулся и пошел дальше на запад.

Том Риджер молчал, уставившись в землю. Когда следопыт закончил, он спросил его:

— Бурамара, самое важное из того, что ты сказал, это то, что Скорпиончик был убит пулей, а не копьем. Докажи, что преступление совершил не дикарь.

— Докажу! — сквозь стиснутые зубы произнес Бурамара. — Идемте!

Он подвел их к трупу.

— Смотрите! Одежда вокруг раны опалена и все еще пахнет порохом.

Двое полицейских размышляли. Том Риджер положил руку на плечо Бурамары.

— Остается, чтобы ты сказал, кто его убил?

Тогда Бурамара поднял голову.

— Ты! — произнес он глухо, но решительно. Том Риджер, овладев собой, ледяным голосом произнес:

— Бурамара, у меня нет времени на плоские шутки. Если ты знаешь что-нибудь, говори! Или молчи!

— Я знаю, что убийца — ты! Ты обул ботинки Гарри. Но ты тяжелее его и ступаешь на внешнюю сторону ступни. Я знаю и след твоей босой ноги. Знаю, как «дикари» делают копья. Знаю, какую марку сигарет куришь ты и какую Плешивый. Нашел я и гильзу от твоего пистолета. Знаю, что боек твоего пистолета не всегда точно бьет по капсюлю. А кроме всего, твои глаза сейчас говорят, что я прав.

Опомнившись от удивления, Крум Димов стиснул зубы. Первой его мыслью было: «Эх, Бурамара! Зачем ты усложняешь мне жизнь?» Но потом в нем пробудилось гражданское сознание. Напротив него стоял убийца. Крум потянулся к оружию. Но Том Риджер, который давно ожидал этого момента, опередил его.

— Не шевелись! — крикнул он, направляя на Крума свой пистолет. — Давай объяснимся.

Пораженный неожиданным открытием, Крум вымолвил:

— Какие могут быть объяснения! Я должен тебя арестовать!

Том возразил:

— Верно, я его убил. Но ты знаешь, почему?

— Для меня это не важно. Объяснишь в суде.

— Нет! Скорпиончик — вор. Он выкрал опал у Гарри Плешивого, и я преследовал его как вора. Он угрожал убить меня, и я, прибегнув к законной самообороне…

— А зачем ты воткнул в рану копье?

— Из-за тебя. Чтобы ты встал на нашу сторону в борьбе против дикарей. Я видел, что ты колеблешься, а чернокожие нам вредят.

Эти ответы ничего не объясняли. Крум задал последний вопрос:

— А почему тогда ты не вернул опал Гарри? Почему промолчал?

— Если бы я это сделал публично, ночью кто-нибудь прихлопнул бы Плешивого.

— Все равно я должен тебя арестовать! — упрямо повторил Крум.

Том Риджер отступил на несколько шагов, не опуская оружия. Он знал силу этого обычно миролюбивого болгарина.

— Если ты меня выдашь суду, я и тебя потащу за собой в тюрьму. Покажу чек и скажу, что ты был моим соучастником в торговле египетскими «находками». Назову случаи, когда ты освобождал мошенников.

— Я отпускал их под твою ответственность.

— Что, уже начал оправдываться? — засмеялся Том. — Будешь доказывать в суде.

Действительно, тюремные ворота могут распахнуться и перед ним.

Бурамара, выполнивший дело и слушавший все, безучастно проговорил:

— Идет вилли-вилли!

«Вилли-вилли» — это смерч, дьявол песчаного океана. Но, словно не услышав следопыта, инспектор заговорил примирительно.

— Крум! Останемся друзьями! Скажем, что это дикари, и точка! Станем компаньонами, потребуем десять процентов добычи. А кто откажется, того прогоним. У меня уже есть там несколько надежных ребят. Только ты еще мне необходим.

Крум процедил сквозь зубы:

— После Билла Скитальца и Скорпиончика кто на очереди?

Том затряс головой.

— О Билле я и правда ничего не знаю. Ну, соглашайся. И весь мир будет наш!

Внезапно Крум выхватил пистолет. Однако противник опередил его. Одновременно с грохотом выстрела Крум бросился на землю, а Том отступил назад, не переставая стрелять в Бурамару, который как кенгуру метнулся за ближайшую скалу. Крум приподнялся на локтях и, направив на Тома пистолет, крикнул:

— Прекрати огонь! Стрелять буду!

Том знал, что прицел Крума безошибочен. Поэтому он заспешил. Выстрелил еще раз. И, конечно же, с такого расстояния промахнулся. Он был плохим стрелком.

В его сознании мелькнула слабая надежда: «Тарелочка» не способен убить человека.

Крум спустил курок. Однако, верный себе, он целился в руку. Пуля пробила мякоть между большим и указательным пальцем, и пистолет упал на песок. Обезоруженный, видя, как Крум снова взводит курок, а Бурамара приготовился метнуть свой нож, Том Риджер обезумел от страха. Он бросился назад и, не дожидаясь, когда его верблюд опустится на колени, вскочил в седло. Заодно он погнал перед собой верблюдов своих врагов, чтобы те не смогли настичь его.

И только сейчас он заметил, что вокруг уже бушует буря. Песок кипел, как вода в котле. Багровая мгла поднялась и заволокла солнце.

Том Риджер спешил выбраться из пустыни, выйти на дорогу к лагерю. Перепуганные, как и он, верблюды отфыркивались, выдувая из ноздрей набившуюся пыль. Но куда он едет? Не был ли он уже здесь раньше? Ветер еще не успел замести следы трех верблюдов, и он понял, что они шли кругами.

Сквозь кровавую мглу он увидел «вилли-вилли». Смерч, казалось, присосался к облакам гигантским ртом, словно пустыня хотела выпить небеса. Дикари представляют небо в виде мужчины с ногами эму. «Вилли-вилли» — это и есть его страусиные ноги.

Том задыхался, сердце неистово колотилось. Губы потрескались и кровоточили. Во время бури дикари ложатся на землю, обматывают голову травой и ждут. Но он спешил.

Единственная радостная мысль мелькала в его сознании среди этого ужаса — верблюды были с ним. А Крум и Бурамара должны идти пешком. Да, смерч уберет противника с его пути.

Лишь бы самому уцелеть. Добраться до «Сити», убедить людей в том, что Крум напал на него. До сих пор он считал своего помощника легкомысленным юнцом, которым можно вертеть как заблагорассудится. И вдруг такая твердость!

Животные уже легли на землю и спрятали морды между передними ногами. Том Риджер укрылся между верблюдами, обмотав голову попоной. Пустыня содрогалась от рева. Тому казалось, что он лежит на огромной лопате и его бросают в раскаленную печь.

Песок засыпал человека и верблюдов тяжелым раскаленным сугробом. Ветер наметал над ними новую дюну…

Буря ушла, как раскаты далекого грома. Мгла рассеялась, травы и кустарники распрямились, стряхнув осевший на них песок. Адская жара снова объяла пустыню.

Бурамара высвободил голову из травы, толкнул Крума, лежавшего рядом.

— Все кончилось!

Раненый с трудом поднялся. Рука болела нестерпимо, рубашка прилипла к ране и каждое движение причиняло мучения.

Он попытался встать, но упал на колени.

— Останемся здесь! — сказал Бурамара. — Пока ты не почувствуешь себя лучше.

Крум встрепенулся.

— Нет! Мы должны его опередить, иначе его шайка прикончит нас. А там Мария, одна…

— Тогда хотя бы похороним Скорпиончика! — предложил Бурамара.

Крум не возражал. Следопыт вырыл в песке глубокую яму, опустил в нее тело несчастного и засыпал. Сверху воткнул в холмик две ветки, сложив их крестом.

Бурамара поддерживал Крума. Он сделал ему на руку повязку из эвкалиптовых листьев, и они двинулись в обратный путь.

Недавно еще мертвое пространство оживало. Животные вылезли из своих убежищ: кенгуру, эму, козы, динго. Желтые, красные, зеленые и черные попугаи перекликались, качаясь на ветках. Великое множество змей, ящериц, скорпионов ползало по земле. В воздухе носились тучи насекомых.

Превозмогая боль и лихорадочную дрожь в теле, едва шевеля потрескавшимися губами, Крум спросил:

— Бурамара, ты уверен, что это Том?

— Когда я не уверен, то молчу!

— А почему ты решил, что Том преследовал Скорпиончика, а не наоборот?

— Ну, это же совсем просто! Любой черный ребенок тебе это скажет. Следы Тома отпечатались поверх следов Скорпиончика.

Изнемогая от усталости, Крум похвалил следопыта:

— Чудесный дар у тебя, Бурамара!

Следопыт ответил не сразу. И Круму показалось, что он простонал.

— Я всю жизнь мечтал быть человеком, а не борзой.

— Нет, дружище! — попытался его успокоить Крум. — Она только вынюхивает следы, а у тебя совсем другое. Если бы ты был в Европе, стал бы…

— Дело не в том, что я не в Европе, — прервал его Бурамара. — А в том, что я не европеец…

Крум замолчал. Ответить было нечего, но душа его бунтовала.

Бурамара показал пальцем.

— Дорианте!

Крум увидел небольшой куст. Кенгуру валлаби уткнулся мордой в цветы и слизывал нектар. Удивительная страна Австралия. Один переселенец из Европы писал: «Здесь все наоборот. Рождество — во время жатвы. Большинство цветов не пахнут. Есть млекопитающие, несущие яйца, и деревья, не отбрасывающие тени. Движение на дорогах левостороннее. Зайцы — бедствие, а лисы — полезны. Млекопитающие опыляют цветы, как пчелы».

Наверное, и люди помогают опылению некоторых растений. Например, в цветах кустарника дорианте собирается по ликерной рюмке нектара. Даже человек может утолить жажду. Так же, как обитатели Олимпа, которые пили нектар, питались амброзией и становились от этого бессмертными. Почему же не бессмертны аборигены, часто пьющие нектар дорианте?

Крум почувствовал начало бреда. Он вдруг понял, что почти всей тяжестью висит на плече товарища, и предложил сесть отдохнуть в тени эвкалипта.

Бурамара потащил его дальше.

— Не здесь! С него падают ветки.

Есть и такое дерево в Австралии. Другие сбрасывают с себя только листву. А эти — целые ветки, которые могут даже убить человека, раздавить грузовик.

Крум улегся на землю. И в забытьи снова увидел Скорпиончика и Билла Скитальца. Вот они! Гонятся за ним с ножами и пистолетами. Убегая, он сталкивается с Томом Риджером. Тот вонзает ему в рану туземное копье…

Проснулся он к вечеру. Песчаная грудь пустыни была изрезана зловещими шрамами «криков» — пересохших речных русел. Туда заползал наступающий мрак. В последних лучах солнца склоны светились, словно раскаленные угли.

— Пойдем! — прошептал Крум.

Они двинулись дальше. Солнце зашло, дохнуло прохладой ночи. Освеженной, Крум заспешил, опираясь на плечо Бурамары. Он шел и не думал, куда. Бурамара не может заблудиться. Лишь бы добраться до лагеря раньше убийцы.

Словно прочитав его мысли, Бурамара успокоил Крума:

— Верблюды не пошли по направлению к лагерю.

Чем ближе они подходили к лагерю, тем реже встречалась дичь. С распространением белой напасти звери уходили на восток, где все еще была зелень и пища. Смутная тревога закралась в его сердце. Неужели права Мария? Лишь змеи и ящерицы обследовали свои районы охоты, недоумевая, почему опустели норки мышей и крыс.

На рассвете, истощенные и замерзшие, они добрались до «Сити». Их встретили часовые — Джонни Кенгуру и Гарри Плешивый.

Еще издали Крум спросил:

— Где Том Риджер?

— Еще не возвращался, — ответил Гарри. — Разве он тебя не догнал?

Не отвечая, Крум подошел к ним. Он знал, что Джонни Кенгуру был одним из самых верных людей Тома. Да и Гарри тоже. Он прошел мимо, не снимая руки с пистолета.

Увидев Крума, Мария бросилась к нему. Какую ужасную ночь она провела! Проснулись и другие старатели, повыскакивали из хижин сонные, встревоженные, и с любопытством собрались вокруг. Перевязанная рука Крума усиливала их беспокойство.

Крум лег на землю перед своей хижиной.

— Подойдите сюда! — наконец произнес он. — И слушайте! Судить будете вы!

Толпа окружила его.

— Не тяни! Работа ждет.

Он заговорил, и на этот раз не снимая руки с револьвера.

— Мы с Бурамарой расследовали убийство. Там труп Скорпиончика.

Толпа зашумела.

— Убил его Том Риджер!

Из десятков грудей вырвались возгласы удивления, страха и негодования.

Гарри Плешивый прорычал:

— Вздор-то молоть всякий горазд. Ты докажи!

— Вот первое доказательство, — сказал Крум, показывая раненую руку. — Когда Бурамара прочитал следы, Том выстрелил в меня.

Джонни Кенгуру метнул на него злобный взгляд.

— Если ты и на меня будешь клеветать, я в тебя тоже пулю всажу.

— Нечего ссориться! — крикнул кто-то. — Сначала выслушаем.

Крум продолжил:

— Скорпиончик выкопал хороший опал в шахте Плешивого…

При этих словах Гарри просипел:

— Я так и думал.

— И сбежал. Том его выследил, обутый в ботинки Гарри, чтобы запутать следопыта…

— А мне наврал, что собственные ботинки натирают ноги, — возмутился Гарри Плешивый.

— …и для того, чтобы бросить тень подозрения на Гарри. Он убил Скорпиончика, забрал опал, всади л ему в спину копье, опять-таки для того, чтобы нас обмануть, и незамеченным вернулся в «Сити».

Гарри наклонился над ним.

— А опал? Где мой опал?

— У него, конечно же.

Тогда Плешивый разразился руганью:

— Негодяй. Убивает и грабит! Скотина! Динго!

Джонни Кенгуру выступил вперед.

— А я обвиняю Крума в том, что он убил Тома Риджера!

— Не мели чепуху! — отрезал Крум.

— У меня такие же доказательства, как и у тебя. Пока он сам не придет, я тебе не поверю.

Крум приподнялся на локтях.

— Этого я от вас и хочу. Чтобы, когда придет Том, вы арестовали его. А потом нас обоих, в наручниках, отправьте в Алису, в суд…

— На тебя я хоть сейчас надену браслеты! — просипел Джонни, подступая с наручниками наготове.

Крум прицелился. Бурамара выхватил нож. Мария тоже шагнула вперед с пистолетом в руке. Тогда Плешивый крикнул:

— Джонни, убирайся к черту! Не соображаешь, что это уж слишком?

Неизвестно, чем бы кончилась эта распря. Половина искателей оказалась на стороне Крума, остальные — за Джонни. И среди них были самые опасные, самые горячие сорвиголовы.

Внезапно кто-то закричал:

— Где мои опалы? Кто стащил мою коробку?

Словно ток прошел по толпе. Все бросились к своим тайникам, забыв об осторожности, забыв, что сами выдают, где спрятаны опалы.

Мария склонилась над братом. Дала ему воды и лекарство. Помогла поудобнее лечь.

— Какая тревожная ночь! — сказала она. — Вас нет! Ни тебя, ни Бурамары… Ни Эму!… Потом началось нашествие змей…

— Змей?

— Наверное, все хижины переполнены ими. Одна укусила Джека. Я дала ему противоядие. Часовые подняли тревогу.

— Как ты это объяснишь?

— Если б это были динго, можно допустить, что это последствие белой гибели. Мне кажется, что кто-то умышленно напустил их на нас.

Крум обернулся к своему помощнику.

— А что ты скажешь, Бурамара?

Ни словом не обмолвившись, что он тоже устал, Следопыт вышел из лагеря и принялся рыскать в кустарнике.

Мария умоляюще схватила брата за руку.

— Давай уедем, Крум! Не могу больше!

Он беспомощно взглянул на нее.

— Сейчас? С незажившей раной?

— Сядешь на верблюда. Здесь становится страшно. Люди озверели, голодные. Сегодня будут есть печеных змей. А завтра? Сейчас бы они и кукабурру съели. Фред Рыбка денег не берет. За мешок риса требует опал. Все грозятся пристукнуть торговца, который, не копнув ни разу, собрал уже больше всех опалов. Вокруг нас уже белая пустыня — не осталось ни одного зеленого листика.

Шум, доносившийся из лагеря, усиливался. То там, то здесь раздавались вопли и ругань старателей, обнаруживших пропажу своих сокровищ.

— Я уже не сомневаюсь в том, что это вирус, — тяжело вздохнула Мария. — Это он уничтожает хлоропласты. А хлоропласты, лейкопласты и хромопласты — это, в сущности, одно и то же — мы называем их пластидами.

Не обращая внимания на нарастающий шум в лагере, захваченная своими рассуждениями, Мария продолжала:

— Эта болезнь распространяется, как степной пожар. Скоро она опустошит оазис возле гор Радужной Змеи, доберется до Алис-Спрингс…

— Там она должна остановиться — отозвался Крум. — Вокруг простираются пустыни: на юго-востоке пустыня Симпсона, на северо-западе — Гипсовая.

Девушка неуверенно продолжила:

— Сомневаюсь я. У тли бывают и крылатые сородичи, в этот раз спинифекс, покоритель пустыни, сыграет эту роль. По нему, как по мосту, вирусы пересекут пустыню. Нужно действовать быстро.

Крум сочувственно покачал головой.

— Теперь я начинаю понимать. Ясно, что уезжать надо немедленно! — Но он тут же поправил себя:

— Я отвезу тебя, а сам снова вернусь.

Из центра «Сити» вновь донесся гвалт, раздались выстрелы.

Мария побежала туда.

— У многих украдены опалы, — сказала она, вернувшись. — Некоторые нашли их в соседних хижинах. И сейчас вцепились друг другу в глотки.

Крум поднялся.

— Я должен во всем этом разобраться!

В это время вернулся из разведки Бурамара.

— Верно! — тихо сказал он. — Следы показывают, что это чернокожие. Те самые, которые столкнули глыбу. Они выпустили змей в «Сити». Пока искатели расправлялись со змеями, чернокожие побывали в лагере.

Крум задумался.

— Я не слышал, чтобы они раньше так делали. Не окажется ли прав Том Риджер, убеждавший нас в существовании новой секты «курунгура»?

Он встал. Может быть, благодаря эвкалиптовым листьям, может — антибиотикам, или здоровый организм сам преодолел приступы лихорадки, но силы быстро возвращались к нему.

— Попробуем, Бурамара? — сказал он. — Раскроем и эту тайну.

Крум застал искателей разъяренными. Пастор был ранен в ногу, и никто не думал помочь ему.

— Как это произошло, Пастор? — спросил Крум.

— Не виноват я, инспектор! — заговорил раненый. — Кенгуру нашел свои камешки у меня под подушкой. Сразу же и выстрелил…

Тут вмешались и другие. Кто-то кого-то обвинял, кто-то смущенно оправдывался. Озлобленные люди сейчас быстро свели бы счеты, но было здесь что-то смущавшее их, нечто не совсем ясное. И Крум высказал это:

— Вор не прячет добычу у себя под подушкой.

Это была истина. И все почувствовали это. Позеленевший от злости Джонни Кенгуру закричал:

— Ты, что ли, будешь вершить здесь правосудие? Ты, сам, возможно, убивший человека?

Задохнувшись от обиды, Крум обернулся к нему, схватился за оружие.

Но в этот момент донесся тревожный крик Бурамары:

— Марию похитили!

Крум оставил гудевшую, словно рой разъяренных oc, толпу и побежал на крик. Бурамара ждал возле рухнувшей во время борьбы хижины.

— Чернокожие! — задыхаясь, сказал он. — Те же самые! Пока мы здесь разбирались…

Племя Гурмалулу пробуждалось. Женщины разжигали огонь в главном очаге. Мужчины и дети еще потягивались на теплом пепле.

Джубунджава подошел к огню, закашлялся от дыма, отдышавшись, сказал:

— Пусть женщины принесут женскую пищу. Мы объелись мясом.

Он был прав. Растительности мало, а они не привыкли есть так много мяса.

— Плохие дни ожидают нас. Злые духи покинули пещеры Радужной Змеи. Их огненное дыхание выжгло листву, трава выгорела повсюду. И только у нас она еще держится. А вы знаете, что это означает?

— Это значит, что мы должны перейти на другое место! — высказался молодой мужчина. Мысль о путешествии, видимо, доставляла ему удовольствие.

— А знаете ли вы, через сколько дней мы найдем пищу? Может, и там трава побелела, как моя борода?

Пока мужчины разговаривали, женщины двинулись в поле. Малыши сидели у них на плечах, ухватившись ручонками за волосы матерей. За спинами у женщин висели сетки, сплетенные из собственных волос, куда складывали луковицы и коренья. Вечером они придавят их тяжелыми камнями, чтобы вышла вся влага, сплющат их, слепят в комки, которые можно хранить долго и легко переносить.

В противоположном направлении вышли мужчины со своими плетенками, подвешенными к поясу. В левой руке они держали дротики, а в правой — лангуро, приспособление для того, чтобы удобнее их метать. В лангуро собирают кровь и перья птиц, которыми чернокожие украшают себя для танцев.

Неподалеку от стоянки охотники встретили несколько одичавших коз. Однако не тронули их. По привычке они избегали убивать любое животное, появившееся в их стране вместе с белыми пришельцами: козу, осла, верблюда, буйвола, корову, овцу. Они помнили, как еще совсем недавно белые фермеры устраивали облавы, истребляя целые племена из-за одной убитой овцы. Добычей чернокожих были кенгуру, эму, вомбата, опоссум, змеи, ящерицы и птицы. Скот белых людей стал для них табу.

В селении остался только Джубунджава, поддерживавший огонь, и одна больная старуха, которая, даже если сегодня-завтра не умрет, должна будет остаться здесь, когда племя двинется дальше. Такова участь каждого, кто доживает до старости.

И никто не взглянул на лежащего за пределами стана Гурмалулу. Даже Руби прошла мимо него. И дети не обращали на него внимания. Джубунджава запретил им это, чтобы не пробуждать в осужденном желание жить.

Гурмалулу лежал на том же месте, истощенный, как скелет. Безучастно он ждал кукабурры, чтобы оборвать последнюю нить с жизнью. А бессмертный мальчик Табала молчал. Издевается он, что ли, над ним. Может вина его столь велика, что надо выдержать до конца и эту муку?

Гурмалулу должен умереть. Во что же превратится Гурмалулу? Во что угодно — в камень, в животное, только не в чернокожего! Нет. Он еще не мертвец. Кожа его все еще была черной. А духи — белые. Он узнает, что умер, когда побелеет.

Руби! Когда-то на вчерашнем следе своей ноги он увидел ее след. А если женщина наступает на след мужчины, это значит, что он ей нравится. Он тоже наступил на ее след. Она должна и сейчас понимать его чувства.

Воспоминания метались в голове, словно летучие мыши. Вот праздник «коробори». Гурмалулу танцует неистово, до головокружения. Чужое племя выкрало у них девушку. Они должны настигнуть похитителей и наказать. Во главе отряда — Гурмалулу. Вот они догоняют врагов. Воины выстраиваются друг против друга и мечут копья, а Гурмалулу ловко их ловит и переламывает. Один из врагов убит. Гурмалулу отрезает палец его правой руки, чтобы душа не могла метать копья, не могла мстить… Сейчас ему не хочется ни любить, ни петь, ни танцевать, ни пить виски. Ему хочется только умереть.

Почему же не смеется Табала?

Гурмалулу услышал, как Джубунджава прокричал и наклонился к огню, бросил в костер свежую листву и землю. Над костром поднялся дым. Старик взял циновку, сплетенную из травы, и накрыл костер. Гурмалулу увидел клуб дыма. Старик дважды повторил движение.

С помощью дыма Джубунджава говорил, а на западе, за далекими дюнами, ему отвечали так же.

Дым Джубунджавы велэл:

— Несите сюда белого человека!

— Несем! — отвечал дым за дюнами.

Вскоре на носилках из веток воины принесли белокожего. За группой медленно вышагивали три верблюда. В человеке Гурмалулу с удивлением узнал мистера Тома. Сердце Гурмалулу, слабевшее с каждой минутой, вновь застучало быстрее. Что здесь нужно было этому человеку, из-за которого Гурмалулу должен теперь умереть?

Даингумбо рассказывал — словами, восклицаниями, мимикой, всем телом, — как они нашли трех верблюдов, а рядом с ними — полузасыпанного песком человека. А сейчас Джубунджава должен решить, что с ним делать.

Тем временем Том Риджер пришел в себя. Раньше он бы и не прикоснулся к посудине дикаря, а сейчас жадно выпил и вторую раковину воды, которую подал ему Даингумбо. Силы возвращались к нему, хотелось есть. Джубунджава дал знак, чтобы его накормили. Ему предложили хвост жареного кенгуру, зная, что белые считают его лакомством.

Наевшись, Том Риджер сказал:

— А сейчас, Джубунджава, дай мне мужчин, чтобы они проводили меня в селение белых возле гор Радужной Змеи.

Старик покачал головой.

— Нет!

— Почему? — рассердился Том.

— Потому что это на чужой земле. Там в каждом камне, в каждом дереве живет дух предка какого-нибудь человека из чужого племени.

Том Риджер хорошо знал, что дикари не вступают на чужую территорию. Поэтому у них и нет войн за землю. Дикари сражаются только из-за похищенных женщин. Но он боялся двинуться в путь без проводника.

Случайно он заметил лежащего Гурмалулу.

— Болен? — спросил он выжидательно, лишь бы склонить старика на уступки. Он знал, что у дикарей вождей нет. Но люди с большим жизненным опытом пользуются таким влиянием, которому могли бы позавидовать президенты.

— Это Гурмалулу! — ответил Джубунджава. — Мертвый!

Том удивился.

— Как это мертвый? Я же вижу, он на меня смотрит.

— Для нас он мертв. Он украл чуринги. Убил Нгалбару. Магическая кость послала в него смерть.

Том быстро соображал. Гурмалулу мог стать его проводником и следопытом, его можно будет противопоставить следопыту Крума Димова. Речь уже шла даже не о миллионах, а о спасении жизни. Крума Димова нужно заставить молчать. И еще: не только как цивилизованный человек, но и как полицейский он должен помешать этой дикарской расправе.

— Джубунджава! — сказал он. — Раз он для племени все равно что мертвый, тогда подари его мне. Он уйдет из селения, ведь он всего лишь труп.

— Он осужден на смерть. Мы не изгнали его.

— Так прогоните его!

— Нельзя! Тогда каждый начнет красть чуринги, убивать своих соплеменников! Гурмалулу умрет здесь.

— Джубунджава, я, как ты знаешь, человек сильный. Я подарю тебе много вещей. Подарю тебе верблюда.

— Зачем он мне? — ответил старик. — Джубунджава еще может ходить сам. С верблюда нельзя читать следы.

— Я подарю тебе ножи.

Джубунджава не ответил. Он лишь отрицательно покачал головой.

— Я подарю тебе много виски.

— Племя Джубунджавы не пьет больше виски. Табу. Племя возвращается к обычаям предков.

Том нахмурил лоб. Может быть, и здесь — секта «курунгура»? Назад к природе! А члены этой секты иногда и белых убивают. Он потянулся к поясу. Пистолет был на месте. Но тут он вспомнил, что пистолет не заряжен. Он расстрелял все патроны по тем негодяям вчера.

Сделав вид, что ему хочется немного размяться, Том Риджер поднялся. И убедился, что силы вернулись к нему. Их хватит на то, что он задумал сделать. Отойдя шагов на десять, он вытащил пистолет, ни на кого не направляя, спросил:

— Дашь мне Гурмалулу?

Старик упрямо затряс головой.

— Я — закон, — угрожающе произнес инспектор. — Ты знаешь, что закон белых запрещает колдовство направленной костью.

— Черные люди имеют свои законы. Здесь земля Джубунджавы. Алиса далеко.

— Я буду стрелять!

— Стреляй! Джубунджава уже стар. Пора и ему в могилу. Но Гурмалулу останется здесь, пока не умрет!

Том Риджер почувствовал бессилие перед фанатизмом дикаря. Он попятился назад и, подойдя к осужденному, велел:

— Гурмалулу, вставай!

Несчастный еле слышно прошептал:

— Я должен умереть…

— Глупец ты, Гурмалулу, — сказал Том. — Веришь в какую-то кость! Раз Джубунджава такой могущественный, пусть попробует убить меня!

И он обернулся к ошеломленной его дерзостью толпе.

— Давай, старик, посмотрим, насколько ты силен!

Даингумбо ответил вместо Джубунджавы:

— Магическая кость не поражает белых дьяволов!

— Тогда направьте ее на какую-нибудь птицу! Ну хотя бы вот на того эму.

— Магическая кость не убивает птиц.

Том рассмеялся.

— Не может убить птицу, не поражает белых людей. А мой пистолет убивает и птиц, и животных, и людей — белых и черных.

Он склонился к Гурмалулу.

— Вот, возьми, у меня сохранилась фляжка виски. Если пойдешь со мной, будешь жить в хижине, полной виски.

Убедившись в бессилии колдовства, потерявший власть над собой при виде фляги виски, Гурмалулу приподнялся и протянул руку.

— Дай! — прошептали его пересохшие губы и жадно прильнули к горлышку.

Глаза Гурмалулу заблестели, он встал, вскарабкался на верблюда, и они победоносно тронулись на запад. Их провожали слова Джубунджавы:

— Гурмалулу, как только ты услышишь голос Табалы, ты умрешь!

— Xa-xa-xa! — рассмеялся Том Риджер.

Вскоре селение осталось далеко позади. Местность пересекали мелкие пересохшие русла ручьев, их берега поросли деревьями и кустарником, над которыми вились облака мошкары — верный признак близости подпочвенной воды. Всюду возвышались огромные эвкалипты, похожие на стариков, закутавшихся в рваные шали из висящей лохмотьями коры.

На первом же холме Том остановился, чтобы пропустить вперед своего проводника. Перед ними простиралась пустыня, где он чуть было не сложил свои кости.

Неожиданно Гурмалулу заметил на ветке ближайшего дерева кукабурру. Словно кто-то сдавил ему горло. Если Табала засмеется, Гурмалулу умрет. Ослепленный ужасом и ненавистью, Гурмалулу метнул бумеранг.

Тотем их племени — кенгуру. Однако Джубунджава, как все колдуны, имел свой личный тотем — бессмертного мальчика Табалу. Убить чей-нибудь тотем значило нанести вред и его «хозяину». Бумеранг прошел в нескольких сантиметрах от птицы и вернулся. Оцепеневший от удивления и страха, лишь по привычке Гурмалулу протянул вперед руки и поймал возвратившееся оружие. Он, лучший метатель бумеранга, промахнулся. Единственным объяснением могло быть то, что магическая кость старого колдуна оберегала его тотем.

К вечеру Том остановил верблюда.

— Я голоден, — сказал он.

Чернокожий послушно осмотрелся. В ближайших кустах мелькнула какая-то тень. Черный охотник метнулся туда, но вскоре вернулся с пустыми руками.

— Вомбат! — сказал он. — Спрятался. Черные люди его ловят так: спускают в нору дитя, нора тесная, мужчина пролезть туда не может, а ребенок снизу кричит, где копать…

Он снова принялся за поиски, переворачивая камни и стволы лежащих деревьев, по привычке засовывая в рот попадавшуюся личинку, заглядывая в ямы и дупла. Но вот он остановился и принялся дуть на кору старого эвкалипта.

— Опоссум! — сказал он. — Остались волоски.

Он ударил по стволу своим каменным топором, поставил ногу в зарубку и потом еще и еще и добрался до дупла, сунул руку внутрь, но сразу же с воплем выдернул.

— Змея!

И он свалился на землю, посеревший от испуга. Но тут же заметил, как на цветок села пчела.

— Будем есть мед! — сказал Гурмалулу и ловким движением ухватил пчелу за крылышки. Взяв с дерева немного смолы, он прилепил к брюшку маленькое перышко и отпустил ее. Перышко исчезло в небольшом дупле акации.

— Топором надо много рубить, — сказал Гурмалулу. — Но ничего не поделаешь.

Он уже собирался ударить по стволу дерева, когда услышал кудахтанье и радостно улыбнулся, забыв о пчелах.

— Телегалл!

Гурмалулу и Риджер, скрадываясь, пошли на звук и скоро увидели красивую крупную птицу, похожую на индейку. Телегалл, или сорная курица, — еще одно из чудес Австралии. Зимой петух и курица вместе построили это гнездо, метров десять в диаметре и высотой с человеческий рост. Курица снесла яйца и оставила петуха присматривать за ними. От гниения листьев куча нагревалась и выполняла роль инкубатора. Петух оставался здесь до тех пор, пока не вылупятся птенцы, даже если бы пришлось умереть от голода в этом гибнущем лесу.

Гурмалулу веткой разгреб кучу. Но тут же петух выскочил из укрытия, подбежал к человеку. Гурмалулу ударил птицу веткой по голове. Петух упал. Вскоре в листве показались яйца. Сытный ужин был обеспечен.

Наступила ночь. Месяц медленно поднимался по небосклону. Его свет залил землю, посеребрил деревья и скалы, приглушил блеск звезд. Надо было спешить. Чем скорее они доберутся до «Сити», тем лучше.

Утолив голод, вдали от заклинаний, Гурмалулу стал разговорчивее.

— Месяц — сильный мужчина, — проговорил он с набитым ртом. — Великий охотник. Каждый вечер он взбирается на самый высокий эвкалипт в небе. Там он ловит опоссумов и с каждым днем толстеет.

Озабоченный своими мыслями, Том ничего не ответил. Он знал эту легенду. А Гурмалулу продолжал:

— Земля висит на веревке. И небесные духи держат эту веревку. А что произойдет, если кто-нибудь перережет ее?

Но Том, который уже давно не слушал, прервал его размышления.

— Гурмалулу, — сказал он. — От тебя я хочу только одного. Если Крум Димов в лагере, ты войдешь туда и убьешь его. Ты будешь моим бумерангом. Поразишь его и вернешься снова ко мне.

Идея, пришедшая ему в голову, показалась весьма остроумной. Крум, защитник дикарей, убит дикарем. Это будет и последним толчком для колеблющихся искателей, это заставит их выступить против чернокожих.

По пока достаточно будет избавиться от своего помощника. Потом он сумеет вытащить Гурмалулу из когтей закона. А Бурамары Том не боялся. Кто обратит внимание на его болтовню? Том выступит как защитник правды, он защитит сестру Крума и дикарей. Тогда она проявит к нему благосклонность, оставшись беззащитной среди этого сборища негодяев. И богатство вновь станет достижимым. В Австралии пятьдесят семейств миллионеров. Их станет пятьдесят одно. Джон Рей из главаря банды превратился в уважаемого бизнесмена. Уильям Фрейзер десятки лет подряд уничтожал аборигенов. И никто сейчас об этом уже не вспоминает.

Том Риджер уже сейчас богат. За опал Скорпиончика он мог бы купить себе дворец в Кью. Ему оставалось только узнать, кто прибрал к рукам камень Билла Скитальца, и присвоить его. Но ему нужно еще много опалов — все, что выкопают эти ослепленные жадностью искатели. Он был не из тех, кто удовлетворяется крохами.

Кроме дома в Кью, он купит себе и дворец в Сиднее. И все же Мельбурн был привлекательнее, тише, романтичнее. Туда не пускают автомобили с неисправным глушителем. Там даже у трамваев резиновые колеса.

Чернокожий подал голос:

— Гурмалулу хочет стать как Наматжира! Если он убьет Крума, мистер Том сделает его таким?

— Ну? — спросил его Том. — И что же ты будешь делать, если станешь вторым Наматжирой? Будешь поить всех виски? Так, что ли?

Гурмалулу вздрогнул.

— Нет! Гурмалулу будет покупать виски и пить его сам…

Том не дал договорить ему и встал.

— Пошли! Для бумеранга есть работа!

Когда сняли повязку с глаз, Мария замерла, ошеломленная. Уж не спит ли она? Может, это всего лишь кошмар, результат ее недавнего разговора с Крумом о странных египетских находках в Австралии? Но нет! Она помнила все: как несколько черных рук схватили ее, когда она разбирала коллекцию больных растений, как заткнули рот и понесли, связанную, к отвесным скалам Радужной Змеи. Только наверху, на узком плато, ей освободили руки, вынули кляп, но завязали глаза. Последнее, что она видела, была отвесная красная скала, увенчанная причудливыми зубцами. Она пронзительно просвистела свой сигнал. Но сейчас ее никто не услышал. Мария догадывалась, что они движутся по узкой тропинке. Потом она услышала какой-то скрежещущий звук, и ее ввели в подземелье. Они долго шли, поднимаясь по ступеням вверх, спускались вниз, пока не остановились, и здесь у нее с глаз сняли повязку.

Мария ни разу не была в Египте, но ей показалось, что на ковре-самолете она перенеслась за тысячи километров и очутилась на берегу Нила, в каменных храмах Луксора.

Посреди огромного зала, вырубленного в песчаной скале и освещаемого через несколько узких отверстий в потолке, высились два ряда сфинксов — существ с человеческой головой и телом льва, олицетворяющих разум и силу. Между ними бродили с десяток кошек, которые подходили к Марии и терлись о ее ноги с тихим мяуканьем.

В глубине зала, подпираемый двумя испещренными иероглифами пилонами, виднелся портал храма. Снизу доверху стены были расписаны яркими фресками. Взгляд Марии скользил по этому ошеломляющему скоплению изображений фараонов, огромных, ростом в десять раз выше своих подданных, цариц, вельмож, писарей и рабов, кораблей и колесниц.

Черный страж подтолкнул Марию к порогу. В зале ее окружил весь пантеон египетских божеств — людей с головами животных: коровы, шакала, крокодила, львицы, барана, ибиса, сокола. У их ног лежали грубые статуи рыб и жуков-скарабеев. А из глубины, куда вела величественная колоннада, с базальтового пьедестала на нее смотрело прекрасное лицо женщины, словно изваянное из живой плоти, расцвеченное красками, не потерявшими своей свежести. У нее были полные, сочные губы, прямой греческий нос и большие теплые глаза из инкрустированного горного хрусталя, опушенные черными густыми ресницами. Голову венчал убор, подобный царской короне, украшенный золотом и драгоценными камнями. Что-то в этом образе тронуло пленную девушку, что-то очень человеческое, теплое и близкое, так не вязавшееся с этим сборищем каменных холодных богов-полуживотных.

Вдоль стены искрилась бесчисленными оттенками радуги огромная мозаическая змея из черных опалов. «Вот это, наверное, и есть ночные опалы», — подумала Мария. Стоят они, должно быть, миллионы. А в это время ее брат, Эму и все те несчастные копошились в своих шахтах и убивали друг друга из-за каких-то осколков, кусочков, стоящих жалкую сотню или тысячу фунтов. Над змеей мягким золотистым теплом светился огромный солнечный диск с множеством лучей, которые заканчивались человеческими руками.

Все это было так удивительно, так неожиданно здесь, в мертвом сердце Австралии, так знакомо и в то же время так неправдоподобно, что Мария не могла шевельнуться.

Резкий голос, похожий больше на крик, заставил ее вздрогнуть и вывел из оцепенения.

— Падите в ноги фараону! — кричал голос на языке аранда. — Падите ниц! Никто не имеет права стоять в присутствии фараона. Целуйте землю, по которой ступал сын бога.

Она оглянулась. Ее стражи действительно пали ниц, касаясь лбами каменного пола. Ошеломленная, не зная, что делать, она вдруг услышала другой голос — тихий человеческий голос, произносящий на чистом английском языке:

— Девушка, не бойся! Подойди ко мне!

И тогда она увидела фараона, восседающего на золотом троне неподвижно, как все статуи в этом торжественном зале. Двое чернокожих воинов в белых набедренных повязках и пестрых египетских платках, с копьями и щитами в руках стояли, как изваяния. На фараоне была одежда из полупрозрачной материи с золотыми нитями, обшитая драгоценными камнями. В руке он держал золотой скипетр. На голове покоилась роскошная тиара с обвивающей ее золотой змеей — «уреем» — символом величия и неограниченной власти. Змея угрожающе подняла голову, раздула шею и‘сверкала маленькими рубиновыми глазками. Человек с резкими европейскими чертами, длинной острой бородкой, но без усов, испытующе смотрел большими черными глазами на Марию.

Зловещий голос вновь прокричал:

— Падите ниц пред великим Эхнатоном!

Фараон прошептал, не поворачивая головы:

— Замолчи, Кенатон! Сейчас я говорю!

Увидев, наконец, на кого она может обрушить свой гнев, Мария резко спросила:

— Кто вы такой? По какому праву меня похитили? И почему меня держат связанной?

Он немного помедлил и бесстрастно произнес:

— Спрашивать буду я. Ты будешь только отвечать.

— Не имеете права!

— Фараон, сын солнца, на все имеет право!

И странный голос повторил как эхо:

— Божественный фараон на все имеет право.

Она вскинула голову.

— Я не его рабыня, и на меня он никаких прав не имеет!

Все так же безучастно фараон обратился к чернокожим:

— Развяжите ее! Что вам надо в моих владениях?

Она невольно уступила его властному тону.

— Наши люди добывают здесь черные опалы. И никто не знает, кто вы и где ваши владения.

— А ты, девушка? Тебе ведь не нужны опалы. Что ты ищешь здесь?

— Я изучаю опасную болезнь, которая уничтожает флору этого района.

Он прикрыл глаза.

— Опасную, говоришь? Что вы можете о ней знать?

— А вы знаете что-нибудь больше?

Сделав вид, что он не слышал ее, фараон продолжил:

— Смогут ли белые люди ее остановить?

Мария пожала плечами.

— Попытаемся! Если нам удастся уничтожить растительность в пустыне и насекомых в радиусе сотни-двухсот километров, тогда, я думаю…

— А если не удастся?

— Боюсь даже подумать. Произойдет катастрофа страшнее взрыва всех атомных бомб.

— Зачем вам уничтожать насекомых?

— Потому что они разносят болезнь.

Немного помолчав, он спросил ее:

— А ты можешь разводить таких насекомых?

Она взглянула на него, ошеломленная вопросом.

Давно, когда мексиканская опунция распространилась в Австралии и угрожала засорить своими непроходимыми колючими зарослями пастбища и поля, фермеров спасло одно насекомое, вывезенное из Мексики, — кактобластис касторум.

— А зачем вам это?

Фараон не ответил, Легким кивком головы он дал знак стражам.

— Эхенуфер, отведи ее, пусть увидит богатство и мощь фараона!

И снова тот же невидимый дребезжащий голос прокричал:

— Падите в ноги фараону!

Они шли, и стены расступались перед ними. Внезапно в свете факелов засверкали груды золотых сосудов, браслетов, ожерелий, шлемов, щитов, мечей и копий. Тускло поблескивали черные опалы. Даже она, считавшая себя невосприимчивой к опаловой лихорадке, поняла, что это стоит миллионы.

Что-то метнулось в воздухе и опустилось ей на плечо. И тот же пронзительный голос прокричал ей почти в ухо:

— Падите ниц!

Опомнившись от неожиданности и страха, девушка повернула голову. На плече у нее сидел красивый белый какаду с желтым хохолком. Она несмело его погладила.

— Какой красивый попугайчик!

— Кок — кок! — забормотал попугай.

— Милый ты мой попугайчик, — повторила Мария.

Черный Эхенуфер прикоснулся к ее плечу, напоминая, что им надо возвращаться. И она снова пошла впереди. Массивная плита бесшумно повернулась и слилась со стеной. Так же бесшумно закрылся и вход в коридор.

Она снова стояла перед троном.

— Ну что, видела мои богатства? Может ли кто другой владеть такими сокровищами?

В голосе его Мария невольно уловила нечто большее, нежели обыкновенное бахвальство, какую-то болезненную нотку, страстное желание услышать слова восхищения.

Услышав слово «фараон», попугай прокричал!

— Падите ниц…

Фараон оборвал его:

— Хватит, Кенатон!

Кенатон замолчал. Он уселся на пьедестал женской статуи и начал чистить клювом перышки, время от времени тихо вскрикивая:

— Какой красивый попугайчик! Милый ты мой попугайчик!

Видно было, что ему нравились эти слова.

Мария пренебрежительно скривила губы.

— А зачем вам это богатство?

— Если пожелаешь, оно будет твоим!

Она резко вскинула голову. Чего добивается этот странный человек?

Фараон встал. Сделав шаг вперед, горделиво расправил узкие плечи, вздернул острую бородку.

— Не только золото и опалы. Вся страна принадлежит мне. Я — Эхнатон, последний из фараонов Красной южной земли, которую вы назвали Австралией.

Если бы она находилась в городе или в «Сити», Мария просто посмеялась бы над этим сумасшедшим. Но здесь, в недрах гор Радужной Змеи, подавленная мрачной торжественностью грандиозного храма, баснословными богатствами, она забыла, что за пределами каменных чудес была и другая Австралия — с фабриками, армией, экономической и религиозной организацией, не слышавшая о существовании какого-то подземного фараона.

— Слушай! — торжественно начал Эхнатон. — Если ты умеешь читать иероглифы, прочти надпись на пьедестале Нефертити!

Нефертити! Мария теперь узнала тонкое одухотворенное лицо, согревающее мертвый каменный зал.

Девушка даже не посмотрела на древнюю надпись. Фараон закрыл глаза и вещал бесстрастным голосом:

— «Говорит Нефертити, единственная царица Черной земли Кемет, единственная царица Красной южной земли».

Он перевел дух и, не взглянув на нее, продолжил:

— «Когда мой божественный супруг, фараон Верхнего и Нижнего Египта Эхнатон, вознесся на небо и слился с солнцем, я покинула свое царство и своих детей, чтобы спастись от коварства жрецов, отравивших моего супруга, фараона и бога.

Я отправилась на восток, чтобы встретиться с Атоном — богом солнца, ежедневно восходящим над землей, и там слиться с моим божественным фараоном и супругом. Со мной были сто пятьдесят морякоз из самых верных людей Эхнатона. Они уверовали в единого Атона, отреклись от многобожия жрецов, они видели чужие небеса, чужие земли, и сердца их были смелее львиных. Они предсказывали бурю до того, как она налетала, и дождь до того, как появлялись облака.

Я пересекла Красное море, которое отделяет пустыню Кемет от пустыни шумеров, и вышла в Большое южное море. Но властелин Пунта, боящийся гнева египетских жрецов, отказался принять изгнанницу. Он сказал голосом, дрожащим от стыда:

— Пресветлая царица! Новый фараон станет моим врагом, если я дам тебе приют. А если откажу тебе — ты станешь моим врагом. Научи меня, что мне делать, если ты так же мудра, как и прекрасна!

Не ответив ему, я снова двинулась прямо на восток, зная, что там есть земля, но не зная, что земля есть на юге.

Но и Атон покинул нас. Моряки и рабы начали умирать. И некому стало управлять парусом, и некому стало грести веслами. Наконец, когда мы уже думали, что погибнем среди чужого моря, мы увидели берега зеленого острова. Но и здесь наши сердца не нашли покоя. Остров назывался Ланка, и на нем правило множество властителей. Атон одарил их несметными богатствами: жемчугом, бриллиантами, золотом, слоновой костью, сандаловым деревом, благовониями, обезьянами и рабами, однако из алчности они воевали между собой, и никто из них не дал нам убежища.

И сказал царь Раванна:

— Я не знаю, буду ли я завтра на троне. Бегите, потому что и вас не пощадят враги мои! Возьмите рабов, сколько вам надо, и отплывайте!

Мы взяли у него много черных рабов. А на Ланке жили белые и черные люди. И белые были господами, а черные — рабами. И эти рабы происходили из разных племен, поэтому не понимали друг друга. Они взялись за весла, ветер наполнил парус, и мы снова тронулись в путь, не зная, куда он нас приведет.

Путешествовали долго. А однажды один из моряков сказал:

— Наш мир кончился. У нас солнце восходит слева и заходит направо. Здесь солнце восходит справа и заходит слева. Нет и Полярной звезды. Как мы будем ориентироваться ночью?

И сказал тогда один из рабов:

— Посмотрите на это созвездие — оно похоже на крест. Когда крест поднимается прямо на небосводе, значит, наступила полночь, и указывает он прямо на юг.

Надежда снова озарила наши сердца, потому что теперь мы могли ориентироваться и ночью. А созвездие мы назвали Южным крестом. Крест символизирует бессмертие. Это знак огня, солнца и вечной жизни. Это скрещенные палочки, трением которых жрецы добывают огонь.

Однажды ночью мне явился божественный Эхнатон и сказал:

— Нефертити, ты сойдешь на берег здесь, вдали от Тамери, любимой страны, построишь новый город. И твои потомки создадут государство, более могущественное и великое, чем Черная земля Кемет.

И на следующее утро, вознеся хвалу восходящему Атону псалмом возлюбленного Эхнатона, я сошла на берег. Благословенной была эта земля. Странные, невиданные деревья, еще более удивительные твари, каких никто еще не видел и о которых никогда не слышал… Может, это были Райские поля Иару? Земля без людей. Нигде ни следа человека: ни врага, ни друга. Страна без львов, без шакалов, без гиен. Страна, по которой можно ходить, не опасаясь, что тебя выследит неприятель, нападет зверь.

И я, Нефертити, заселила эту землю, основала новый город Ахетатон — Небосвод Атон, построила новый храм единого бога. И оставила строгий завет. Не иметь жрецов, потому что каждый должен общаться без посредника с единым творцом. А жрецы создают многобожие, чтобы иметь больше храмов, для которых нужно все больше и больше жрецов, дабы росла и крепла их сила.

Я уже стара и мечтаю умереть. Скоро переселюсь на небо и там, в блеске Атона, сольюсь с божественным Эхнатоном, имя которого означает щит Атона.

Так сказала Нефертити, царица Верхнего и Нижнего Египта и Красной южной земли, и приказала высечь эти слова на колонне из гранита, чтобы люди читали и помнили их, пока стоит гранит. И пусть тот, кто в грядущие дни увидит эту надпись, не разрушает ее. Дабы ее могли прочитать идущие за ним».

Эхо, удесятеренное каменными сводами, давно умолкло, а Мария все стояла, потрясенная этим невероятным рассказом. Она молчала, обдумывая услышанное. И сомнения ее невольно отступали перед неподдельной искренностью древнего рассказчика, перед открытым взглядом каменной царицы.

Сейчас она вспомнила многое из того, что знала раньше. Археологи обнаружили мумию Эхнатона и его матери Тейе, которая была нецарского происхождения. Была найдена и мумия наследника Эхнатона Тутанхамона в единственной не разграбленной до наших дней гробнице фараона. Только от Нефертити не осталось никаких следов — ни мумии, ни слова.

Много тысяч лет прошло с тех пор, а город существует, если не тот же самый, то другой, подобный ему. И народ существует, несомненно изменившийся, приобретший новый облик, но доживший до наших дней, пусть даже его потомки и скрываются под землей, в Мертвом сердце Австралии, отступив перед неодолимой силой белого человека.

Истина ли все это или красивый вымысел? А сколько тайн, оставшихся неразгаданными, мог объяснить этот холодный камень, покрытый иероглифами! Один только он стоил в тысячу раз больше всех сокровищ фараона, собранных в подземных тайниках, дороже опалов, которые можно добыть в горах Радужной Змеи.

Существовала гипотеза, что человек заселил этот континент около десяти тысяч лет назад, но была и другая, согласно которой это произошло не более трех тысяч лет назад. И вот оказывается, что вторая, наименее приемлемая, гипотеза получает подтверждение. Получает доказательство и предположение о существовании родства между австралоидами и некоторыми древними племенами Индии, Цейлона, Индонезии.

Недавно Мария прочитала статью, утверждавшую, что сегодня аборигены Австралии, которых насчитывается едва ли пятьдесят тысяч человек, говорят на ста семидесяти языках, в то время как в Европе существует сорок восемь, в Америке — сорок четыре, а в многомиллионной Азии — сто тридцать три языка. Когда-то, до прихода европейцев, туземцев было около трехсот тысяч человек и говорили они приблизительно на пятистах языках, большинство из которых исчезли вместе с племенами. И эта загадка получала сейчас объяснение. Каждое привезенное Нефертити племя имело свой язык. Одни племена похищали женщин у других племен, происходило смешение, исчезали характерные для каждого племени индивидуальные черты, возникала единая раса. Но каждое племя сохранило тот язык, на котором говорили предки.

Объяснялась и другая загадка, заключавшаяся в том, что первые европейские переселенцы встречали на континенте аборигенов со светлой кожей, что приводило их в изумление.

Голос живого фараона прервал ее размышления.

— Люди не могли жить, поклоняясь единому богу. Каждый хотел своего бога, который бы заботился только о нем. Их пугало беспристрастие Единого. И постепенно они вернулись к старому пантеону. В храме Атона, рядом с золотым диском, лучи которого ласкают мир, они установили статуи древних богов. И вот, рядом с богиней неба Нут и богом земли Хебом встали их сыновья Осирис, Гор и Сет, их сестры Исида и Нефтида. Эта стенопись рассказывает о злоключениях Осириса, который научил людей земледелию и запретил им убивать друг друга, и о злом Сете, который заманил Осириса в ковчег, запер его там и бросил в море. Здесь рассказывается об Исиде, которая нашла тело своего брата и супруга и оживила его.

Фараон немного откинул голову.

— А под диском Атона — Амона-Ра, почитаемого в образе священного барана, извивается страшный Апоп, выложенный из черных опалов. Днем Амон-Ра плавает в своей ладье по небесному Нилу, ночью — по подземному Нилу, где сражается с Апопом.

Ошеломленная, Мария стояла в оцепенении.

Эхнатон неожиданно заговорил другим голосом, словно вернулся из бездны прошлого, исполненной борьбы и величия, великих истин и великих заблуждений.

— Я рассказываю тебе все это, — сказал он, — чтобы ты знала, сколь велики мои права.

— Божественный фараон на все имеет право! — прокричал Кенатон.

— Вся эта земля принадлежит мне. Мои прадеды открыли ее, они же ее заселили. Она моя со всеми ее людьми, животными, природными богатствами. В моей власти оставить их жить, но я могу и уничтожать… Все золото этой земли — собственность фараона. Никто другой не имеет права носить золотые украшения. Но фараон может награждать своих полководцев «Золотом доблести»… Я озолочу тебя! Ты ни о чем не будешь жалеть!

— Награды я не хочу! Я прошу, чтобы вы меня отпустили!

— Кто сюда вошел, живым не уходит! Но я отпущу тебя и дам все мои сокровища. При одном условии — ты станешь разводить насекомых, которые разносят болезнь.

— Зачем вам это?

— Разве я спрашиваю тебя, что ты будешь делать со своим богатством?

Ее неясные подозрения сейчас превратились в уверенность, в некую зловещую истину. Но откуда эта демоническая озлобленность? В чьи руки она попала? В руки отупевшего в своем пещерном царстве фанатика?

— Выполнишь ли ты мою волю, которая является волею бога? — прохрипел Эхнатон.

Мария покачала головой.

— У меня есть власть! — взорвался прежде бесстрастный фараон. — У меня — сила! Я убью тебя! И брошу твое тело крокодилам, чтобы душа твоя, когда вернется из странствий, не нашла его.

Мария упрямо прошептала:

— Такого преступления я не совершу!

Не ожидавший такого упорного сопротивления, фараон скорчился на троне. Глаза его злобно засверкали.

— Я убью твоего любимого!

— Какого любимого?

— Того, с кем ты пришла сюда.

— Это мой брат.

— Что ж, я убью его!

Она сжала кулаки.

— Вы не сделаете этого! Это бесчеловечно! Вы не имеете права!

Попугай прервал ее:

— Божественный фараон на все имеет право.

Раздосадованный фараон махнул рукой.

— Уведите ее!

И Кенатон снова прокричал:

— Оставьте фараона наедине с его божественными мыслями!

Крум, не дожидаясь старателей, ушел с Бурамарой. Он понимал, почему они так долго тянут. Их не испугала смерть Билла Скитальца, скала, сброшенная на Марию и Бурамару, дерзкое похищение девушки. Страх вызывала дурная слава этих зловещих гор, неправдоподобные существа и животные, которыми заселили их легенды туземцев. Может быть, Джонни Кенгуру умышленно раздувал эти страхи, преувеличивая опасность. Может, он надеялся, что если болгарин отправится на поиски один, будет легче от него отделаться.

Крум и Бурамара поднимались по склону горы. Следы были настолько отчетливы, что можно их читать на бегу. На первой террасе следы разделялись, но одни из них были более глубокими. Бесспорно, их оставил тот, кто нес похищенную девушку.

Внезапно Бурамара остановился, услышав далекий стук.

— Телеграф черных! — сказал он. — Перестукиваются при помощи деревянных колец. Новости летят быстрее, чем на телеграфе белых.

— Что они говорят? — нетерпеливо спросил Крум.

— Я не знаю их сигналов. У каждого племени свой язьж колец.

— Тогда пойдем дальше! — предложил Крум.

Шагов через сто похититель вошел в горный поток. Белый охотник и даже собака потеряли бы здесь след. Но только не австралийский абориген. Бурамара заметил на дне перевернутый плоский камень. Камешки под водой окрашены в различные цвета. Сверху на них налипают водоросли, придающие им зеленоватый оттенок. Но этот отличался от других более чистым, естественным цветом. Ясно, что камень перевернул человек, наступив на него.

Следопыт остановился перед отвесной скалой — это место никогда бы не выбрал европеец, если бы решил выходить из воды. Острый глаз Бурамары заметил отвалившийся кусочек скалы. Свежий надлом, еще влажный от прикосновения мокрой ноги.

Они взобрались на скалу. Тут следы были отчетливее. Стертая пыль на ровном камне, раздавленные лишаи, осыпавшаяся земля в расщелинах — признаки настолько ясные для опытного следопыта, словно он своими глазами видел людей, которые прошли здесь недавно.

Крум Димов понимал, что Бурамара «читал» сейчас трудный текст, решал сложную задачу, сосредоточив свой опыт, как в фокусе, в черных прищуренных глазах.

Дальше он шел не столь уверенно, осматриваясь по сторонам. Бурамара имел дело не с белыми, следы которых прочитает любой чернокожий ребенок, а с хитрыми, опытными сыновьями пустыни. Его увлекла невидимая схватка с беглецами, умело заметавшими свои следы. Сейчас от его умения зависели жизнь Марии и спокойствие его друга Крума. Второй раз ему выпало такое тяжкое бремя ответственности. Было это давно, когда смысл его существованию придавала Джейн — дочь фермера, похожая на Мадонну. Из-за нее он теперь не входил в церковь. Потому что стоит взглянуть на икону Богородицы, как губы сами шепчут: «Джейн!» Он не рассчитывал на взаимность. Достаточно было ее видеть. Она, возможно, ничего не подозревала. Была добра к нему, как, впрочем, и ко всем другим. Как-то Джейн вошла в комнату в тот момент, когда вор вскрывал сейф ее отца. Испугавшись, что она позовет на помощь, тот убил девушку. Какая нелепая смерть! С тех пор над Бурамарой было небо без солнца…

Крум прервал тягостные воспоминания.

— Скажи что-нибудь. Что ты видишь?

Бурамара вернулся к действительности.

— Здесь мисс Марию заставили идти. Вот отпечатки ее обуви! И следы снова разделяются. Одни идут на юг, другие — на запад. Она пошла на юг.

— Быстро за ней! — задыхаясь от нетерпения, проговорил Крум. — Другие меня не интересуют.

Скалы кончились, незаметно переходя в плотную глинистую почву. Впереди белело дно пересохшего озера, покрытое пластом соли и гипса. Снег пустыни — так называют его со злой иронией путешественники. Гладкий и блестящий, как бетонная дорога.

Неожиданно впереди появился огромный кенгуру ростом выше десяти метров! Прыгая метров двадцать в высоту и восемьдесят-сто в длину, он вскоре исчез за горизонтом.

Поглощенный своими мыслями, Крум даже не заметил, насколько необычным было то, что сейчас видели его глаза. Бурамара же вообще не взглянул на мираж. Все его внимание сосредоточилось на странных следах. Он чувствовал превосходство противника, и это вселяло тревогу, Следы шли по прямой еще метров двести. Обрывались и…

Крум и Бурамара замерли на краю пропасти. Всегда безучастный, Бурамара сжался, словно ожидая удара, беспомощно опустив руки. Взгляд его тревожно шарил по острым скалам, торчащим на стометровой глубине.

— Говори! — прохрипел, задыхаясь от ужаса, Крум. — Что ты видишь?

Бурамара вздрогнул.

— Следы мисс Марии обрываются здесь. Наверх ведут следы только чернокожих.

— Что ты хочешь сказать? Они столкнули ее в пропасть?

Следопыт молчал. И только лихорадочным взглядом ощупывал дно каньона. Но там ничего не было. Бурамаре казалось, что он сойдет с ума от неразрешимой загадки.

Внезапно Крум встрепенулся. Ему отчетливо послышались звуки «Милой Родины». Сигнал повторился дважды.

Забыв о всякой предосторожности, он побежал наверх, к густым зарослям кустарника под отвесной скалой, откуда, как ему показалось, долетел сигнал.

Мелодия пропала. Крум в недоумении остановился. Из кустов раздался смех кукабурры, потом свист скворца, писк опоссума — самые обычные звуки в этих местах.

Бурамара, успевший настигнуть его, схватил Крума за руку. Заросли кустарника — удобное место для засады. Они осторожно двинулись вперед, сжимая в руках ружья.

Их глазам открылась небольшая поросшая травой площадка, белая, словно дно пересохшего соляного озера. Листья шелестели на черных ветвях, будто вырезанные из пергамента.

Посредине белой поляны, на куче сухой листвы, как бы танцуя, переступал с ноги на ногу самец-лирохвост. Белая гибель еще не прогнала его из этих мест. Среди мертвой травы ему удавалось найти иногда зернышко, иногда кокон или личинку.

Лирохвост высоко задрал голову и выплеснул водопад звуков — все, что он слышал в своем маленьком царстве: птичье чириканье и шум леса сливались в неожиданно гармоничное пение. Вот песня австралийской сороки в сопровождении ударов топора по твердому дереву. А вот раздались звуки гитары Пастора, заглушающего свою тоску. Потом — звон лопаты о камень, пыхтенье верблюда и вдруг — «Милая Родина», повторенная раз, потом еще, со всеми оттенками свиста Марии.

Злость и разочарование переполнили душу Крума. Значит, это не его сестра, а глупая птица, так называемый живой магнитофон. Он поднял пистолет, собираясь пристрелить ее за злую шутку.

Бурамара остановил его.

— Не надо! Она сказала нечто очень важное!

— Что же? — с надеждой спросил Крум.

Лирохвост продолжил пение. Он взглянул в их сторону блестящими глазами, но не заметил, целиком поглощенный своим «концертом». Прокричав попугаем, он засвистел дроздом и опять подхватил «Милую Родину», повторяя ее снова и снова.

— Когда птица поет, она не покидает своей поляны. Здесь лирохвост слышал сигнал мисс Марии. Причем недавно. Поэтому он так настойчиво свистит мелодию. Мисс Мария проходила здесь.

И он вновь впился взглядом в землю, где Крум, как ни старался, не мог заметить ничего особенного.

— Этот шел последним, — сказал Бурамара, указывая на едва различимую впадинку, оставленную в пыли босой ногой. — Человек шел очень внимательно, но вот здесь ошибся. Наступил на другие следы.

Он снова вернулся к поляне, припав к следам.

— Но он не шел, как обыкновенно все ходят. Что же он делал? Стоял больше на пальцах. Потому что приседал на корточки. Зачем?

Вдруг он хлопнул себя по лбу.

— Ну и глупец же ты, Бурамара! Как же ты раньше не догадался? Ведь он нарисовал следы!

Крум недоуменно посмотрел на него.

— Вот! — следопыт указал на отпечаток босой ноги. — Снизу след мисс Марии, а на нем выдавлен пальцами след босой ноги туземца. Только здесь рисовальщик забыл загладить дно ямки. И сохранился отпечаток ее каблука.

Понятно, что и на этот раз Крум ничего не заметил, но доверился следопыту. Он покорно двинулся вслед за ним, нетерпеливый, подавленный хитростью своих врагов.

Следы поднимались вверх, потом разделялись и вели в сторону от тропинки, а через сотню шагов снова соединялись. Однако Бурамара не выпускал из виду следов девушки. Не останавливаясь, он говорил большей частью сам с собой:

— Значит, мисс Мария не подходила к скале. И если бы не лирохвост…

Тропинка шла вверх все круче. Над их головами угрожающе нависла красная каменная громада, изрытая множеством пещер, похожая на морщинистое лицо одряхлевшей старухи.

Бурамара остановился. В этот раз разветвление следов показалось ему еще более подозрительным.

— Здесь может быть засада! — прошептал он.

По сторонам хаотически громоздились каменные глыбы. «Отличный капкан»! — подумал Крум. И в тот же миг отпрянул назад. У его ног проползла толстая змея. За ней другая, третья, целое скопище змей!

— Ползучая смерть! — воскликнул он.

Бурамара схватил его за руку.

— Не бойся! Никто еще не умирал от укуса этой гадины! Она причиняет не больше вреда, чем колдовство, пугающее туземцев.

Он не успел договорить. Воспользовавшись коротким смятением, вызванным появлением змей, выпущенных из корзин, прятавшиеся неподалеку воины Эхнатона набросились на Крума и Бурамару, быстро опутали их веревками, завязали глаза и потащили по той же дороге, по которой незадолго до этого прошла и Мария.

Том Риджер и Гурмалулу приблизились к лагерю затемно. Внезапно Гурмалулу остановился и указал в темноту. Вглядевшись, Том различил силуэт человека, спешившего им навстречу. Они спрятались за термитником, высотой в три человеческих роста. Том прокричал:

— Кто идет?

В ответ прогремели выстрелы.

— Прекратить! Я — инспектор Том Риджер.

— Прочь с дороги! — завопил человек. — Я сматываюсь из этого ада!

Том узнал Пастора. Каким зверем сделался этот кроткий человек!

— В чем дело? Что с тобой?

— Меня подстерегают на каждом шагу! — не унимался Пастор. — Все только и думают, как бы украсть мои опалы.

Том сделал движение, собираясь встать.

— И меня боишься, полицейского, который здесь для того, чтобы следить за порядком?

— А Скорпиончик? — прохрипел Пастор и снова выстрелил.

Это переполнило чашу терпения Тома, и он шепнул Гурмалулу:

— А ну, метни бумеранг! Выбей у него из рук пистолет!

В следующее мгновение бумеранг просвистел в воздухе, и Пастор выронил оружие.

Том поднялся с земли.

— Ну вот, а сейчас поговорим по-человечески!

Но он недооценил силу страха. Пастор схватил пистолет левой рукой и выстрелил. Пуля просвистела рядом. Тогда нервы Тома не выдержали. Вместе с грохотом Пастор свалился навзничь без стона.

Потрясенный Том склонился над ним.

— Проклятье! — прорычал он. — Этого мне еще недоставало.

Но что сделано, то сделано. Том вздохнул и обыскал труп. В поясе, в крепком узелке, были спрятаны пять прекрасных опалов. Том долго любовался ими, зачарованный игрой света в их темных глубинах, затем сунул в карман.

— Ты видел? — сказал он. — В порядке законной самообороны!

Гурмалулу не имел ни малейшего понятия о том, что такое законная самооборона. Он думал только об одном: в лагере есть много виски…

На этот раз Том не стал уничтожать следы. Игра пойдет в открытую. Либо он перетянет Крума на свою сторону, либо раз и навсегда разделается с ним.

Возле лагеря стояли двое часовых. Но кто они: его люди или враги?

Небо просветлело. Часовые обернулись, и Том узнал Джонни Кенгуру и Плешивого Гарри. Оба они были у него в руках. Гарри — из-за ограбления церкви, а Джонни — из-за убийства перед кабаком. Преступления остались нераскрытыми. И виновные обязаны ему, великодушному инспектору. Потому что никто не посчитал бы смягчающим вину обстоятельством то, что оба они были смертельно пьяны, когда Джонни во время ссоры вытащил нож, а Гарри обобрал церковную кассу, чтобы заплатить за выпивку по случаю получения австралийского гражданства.

Уже не скрываясь, Том подошел к ним и, не здороваясь, спросил шепотом:

— «Тарелочка» пришел?

— Пришел.

Том вздрогнул.

— Где он?

— А черт его знает! — выругался Джонни. — Вчера черные похитили его сестру. Он пошел с Бурамарой по следам и не вернулся. Мы решили — пусть сам себе шею сломает.

Гурмалулу протиснулся между ними.

— Виски! Дай виски!

Джонни Кенгуру посмотрел на него с отвращением, готовый ударить, но Том приказал:

— Дай виски!

Джонни вытащил из заднего кармана до половины опорожненную флягу и сунул ее в руки Гурмалулу. Черный жадно припал к огненной влаге.

Наконец некоторое подобие улыбки появилось на искаженном страхом и гадливостью лице инспектора. Бог ему свидетель — он не хотел убивать. Больше всего он ненавидел убийство. Дикарство, зверство! Он всегда предпочитал беседу, соглашение, сделку. Верно, ему очень хотелось разбогатеть, стать «пятьдесят первым». И никаких убийств! В желудке появлялся противный холодок при воспоминании о Скорпиончике и об этом идиоте Пасторе. Хотелось забросить подальше пистолет и опалы и бежать, куда глаза глядят, чтобы убраться подальше, вырваться из этой трясины, которая засасывала его все глубже и глубже.

Ему этого очень хотелось. Но он понимал, что сейчас это невозможно. Невозможно до тех пор, пока Крум не будет на его стороне или же навсегда не уйдет с дороги. Крум Димов должен замолчать. Опалы были нужны для того, чтобы заткнуть рот тому, кто впоследствии мог бы кое о чем рассказать. Обратного пути нет. Надо всеми силами пробиться через трясину…

И вот, наконец, добрая весть — Крум исчез! Неужели бог смилостивился над ним, избавил от самого опасного врага? Надо пойти по его следу, будто бы на помощь. Явиться к Марии в образе спасителя…

Из «Сити» послышались звуки выстрелов, крики.

Том Риджер с приспешниками бросился туда. Протолкался через толпу и остановился в оцепенении. Перед ним лежал, раскинув руки, убитый, а над ним с пистолетом в руке стоял дрожащий и бледный Фред Рыбка.

Прежде чем несчастный успел опомниться, на руках у него защелкнулись наручники.

— А сейчас рассказывай! — приказал инспектор.

Тут раздался чей-то язвительный голос:

— А ты кто такой, чтобы его арестовывать?

Том резко обернулся с оружием наготове.

— Что ты сказал?

— Ты убил Скорпиончика! — ответил говоривший, но уже не так решительно.

Инспектор стиснул зубы.

— Это ложь, которую распускает Крум. Сначала разберемся с Рыбкой. А потом отыщем и Крума, этого мародера. Я застал его, когда он обыскивал Скорпиончика. И когда я ему сказал, чтобы он вернул опал Гарри, он выстрелил и ранил меня.

Том показал перевязанную руку.

Кто-то недоверчиво возразил:

— Чтобы «Тарелочка» выстрелил в человека?!

Однако грозные взгляды людей Тома заставили всех замолчать.

Том инстинктивно почувствовал, что преимущество на его стороне. Он обернулся к арестованному:

— Рассказывай, что произошло!

Торговец начал объяснять:

— Вчера сбежал один из тех, кого я нанял для охраны. Они воровали у меня опалы…

— И поделом тебе! — процедил сквозь зубы Гарри. — Хотел нажиться за чужой счет, вот и вышло боком.

Другой голос добавил:

— Дичь-то вся разбежалась. Вот и ходим к нему за провизией, чтобы с голоду не сдохнуть. За мешочек риса десять опалов!

— Я же силком не заставлял вас отдавать опалы, — начал оправдываться несчастный. — А разве Джонни не продал вам кенгуру за опалы? Если бы я вас не кормил, вы бы давно распухли от голода, отказались бы и от опалов, и от своего счастья. И так уже половина разбежалась…

Том Риджер оборвал его:

— Говори, что тут произошло! Ты его застрелил?

— Я, бог мне свидетель! Чувствую во сне, что кто-то роется у меня за пазухой, где мешочек с опалами…

— А где сейчас этот мешочек? — спросил Том.

— У меня. И я его не отдам!

— Мне он не нужен. Покажешь его следователю. Что было дальше?

— Кричу: «Прочь, стрелять буду!» А он замахнулся на меня, но только оцарапал.

И действительно, плечо Фрэда было окровавлено.

— Не знаю, как все произошло: не то я спустил курок, не то пистолет сам выстрелил. Когда поднялся, гляжу — убит второй мой помощник!

Том лихорадочно соображал. Целый мешочек опалов, причем отборных, за пазухой у этого человека — убийцы, стоящего вне закона. А убийца — у него в руках. Неужели упустить такой случай?

Он принял решение.

— Я отвезу его в Алису. Сам. Никто из вас не заслуживает доверия. Этими опалами он может подкупить любого. В мое отсутствие заместителем назначаю Джонни Гатто. Склад продуктов я конфискую. Охранять его будет тоже Джованни.

Толпа зашумела, но сила была на стороне более решительных.

Том быстро собрал вещи, заставил арестованного сесть на верблюда, и они тронулись в путь. Гурмалулу предпочел идти пешком.

Не менее часа они путешествовали молча. Потом Фрэд Рыбка обратился к Тому:

— Инспектор, не губи меня! Ты сам видел — я защищался!

— Это будешь доказывать в суде!

— Зачем? Давай мы с тобой здесь договоримся! Как люди, как христиане.

Том молчал.

— Ты не богат, я — тоже. А средства для жизни тебе нужны. Поделимся поровну.

Инспектор продолжал покачиваться на верблюде, не отвечая, словно задремав.

— Ради бога, ответь!

Том резко выпрямился.

— Я не собираюсь за крохи ломать свою карьеру.

— Прояви милосердие! Если я попаду в суд, там, чего доброго, и кое-что другое за мной найдут.

Том нахмурился.

— Я бы мог отпустить тебя. Почему бы и нет? Но только в обмен на весь мешочек.

— Это грабеж, — простонал торговец.

— Иначе тебя будут судить за убийство.

Фрэд Рыбка сокрушенно съежился в седле.

— Оставь мне хотя бы одну треть!

Том оставался непреклонным.

— Ну, хоть четверть!

И тут Том взорвался:

— Хватит торговаться! Или отдашь все, и я сниму с тебя наручники, или же едешь в Алису. Будь я каким-нибудь негодяем, я мог бы сказать, что пристрелил тебя при попытке к бегству…

Рыбка побледнел.

— И зачем я ввязался в это дело! — простонал он. — Захотелось стать большой акулой. Эх, ладно уж, снимай наручники!

Инспектор усмехнулся. Слава богу! Все обошлось мирно. Он подстегнул верблюда, поравнялся с арестантом и отомкнул железные браслеты.

— Дарю тебе верблюда! — крикнул он Рыбке, опуская добычу в карман. — И чтоб я тебя не видел в Алисе. Катись, куда угодно, но в Алисе не показывайся!

Он махнул ему на прощанье рукой и повернул назад. В следующее мгновенье почти одновременно с грохотом выстрела он услышал и свист пули. Том ожидал этого. Ограбленный торговец попытался вернуть свое добро по-бандитски. Но не умел обращаться с оружием. Том обернулся и выстрелил в воздух. Фрэд хлестнул верблюда и запылил по белой степи.

Том с издевкой крикнул ему вслед:

— Если будешь грабить людей, делай это так, как тебе сподручнее — торговлей…

На подступах к «Сити» его встретили встревоженные выстрелами старатели, Том, подъехав к ним на раздувающем бока от быстрого бега верблюде, сам едва переводя дыхание, начал рассказывать:

— Снова дикари! Ранили верблюда, схватили Рыбку. У меня кончились патроны, и я сбежал от них…

Люди хмуро смотрели на него. Они уже догадывались, что произошло. Но чувствовали себя беспомощными перед этим негодяем, который запугал их официальной властью и разбойничьей шайкой.

Один за другим, не дослушав его, старатели расходились: одни в хижины, чтобы собрать оставшиеся пожитки и убраться; другие — в шахты, больше по привычке, как пчелы, без устали заполняющие медом соты. В последний раз попытать счастья, прежде чем послать к черту это проклятое место.

Том обратился к тем немногим, оставшимся возле него:

— Я ждал, что вернутся Крум и его сестра, но их нет. Теперь надо идти на их поиски. Мы не имеем права бросить своих товарищей.

— Что ты еще надумал? — недовольно спросил Джонни.

— А вот что! Ты, Гурмалулу и еще четверо человек пойдете по их следам. Если встретите сопротивление, отступите. А мы за это время подготовимся как следует и придем к вам на помощь.

Недовольные, не смея перечить ему, назначенные люди взяли ружья и двинулись за Гурмалулу. Он был единственным, кто не возражал. Жажду он уже утолил. Следы Крума и Бурамары были настолько ясными, что читать их не представляло ему никакой трудности. У горного потока он помедлил немного, но и там разобрался быстро и вскарабкался на скалу. Перед их глазами блеснула поверхность озера. Того самого, что еще несколько часов назад было сухим. Сейчас оно заполнилось водой, играющей рябью и мириадами бриллиантовых искорок.

Следопыт в испуге остановился.

— Страна злых духов! — прошептал он пересохшими губами.

Джонни огрызнулся на него:

— Какие тебе еще духи? А ну, вали вперед!

— Нельзя! Это заколдованная страна. А кто смотрит на миражи, сходит с ума. Гурмалулу не хочет идти дальше!

Джонни подтолкнул его стволом ружья.

— Я пострашнее твоих духов!

Чернокожий затравленно оглянулся и снова двинулся по следам. Они повторяли путь Крума и Бурамары.

Гурмалулу остановился. Он дрожал, показывая вперед.

— Мой брат! Мой брат!

Навстречу им бежал, не замечая людей, горный кенгуру, невесть как уцелевший в этой пустыне. Джонни знал, что «братом» аборигены называют животное своего родового тотема.

— Не кенгуру, а осел тебе брат!

Гурмалулу не заметил насмешки.

— Когда тотем бежит навстречу, — сказал он, — он предупреждает об опасности.

Не успел он договорить, как в десяти метрах сорвалась огромная глыба, сопровождаемая лавиной щебня. Если бы чернокожий не остановился, сейчас все бы лежали, погребенные в каменной могиле.

Следопыт указал вверх.

— Вот они.

Не прицеливаясь, Джонни выстрелил, все бесились вдогонку за чернокожими, убегавшими по склону. Достигнув того места, где они заметили своих врагов, преследователи увидели несколько пятен крови. Джонни все же ранил кого-то. С еще большим озлоблением они бросились по свежим следам.

Через некоторое время заметили беглецов, несущих на руках раненого товарища. Как только на них посыпался град пуль, чернокожие укрылись среди каменных глыб. Но старатели не давали им уйти.

Внезапно один из чернокожих выпрямился и швырнул какой-то черный комок. Инстинктивно преследователи залегли, ожидая взрыва гранаты, но вокруг воцарилась тишина. Подняв головы, все увидели Гурмалулу, который показывал им огромный опал — «гранату» чернокожих. Жадным движением Джонни Кенгуру протянул к нему руку, но в то же мгновение потянулось еще четыре руки, отталкивая одна другую. Началась потасовка. Джонни ударил кого-то кулаком в лицо и увидел перед собой ствол пистолета.

Джонни потряс головой, словно протрезвев.

— Стой! — крикнул он. — Давайте разберемся!

Старатель опустил оружие.

— Опал один, кому он достанется?

— Разделим его!

— Распилим на части? Тогда он потеряет свою цену.

— Нет, продадим его целиком, как есть. Разделим деньги и никому ни слова!

— Даже Тому?

— Понятное дело, ему тоже!

— А у кого будет храниться опал?

Джонни потянулся к опалу, который все еще был в руке у Гурмалулу.

— Конечно, у меня! Вы же слышали, что Том оставил меня своим заместителем!

Спор вспыхнул снова. Все они, казалось, забыли о том, что привело их сюда. Внезапно итальянца осенило:

— Ну и дурачье же мы! Ведь если у дикарей есть один опал, значит, должны быть и другие. Зачем нам ругаться, если можно догнать их, и тогда у всех нас будет поровну.

Услышав эти слова, все бросились наверх. Но следы чернокожих терялись в узкой расщелине. Спор разгорелся снова. Каждый боялся упустить свою долю, предлагая распилить камень.

Неожиданно появился Том Риджер со своими людьми. Услышав стрельбу, он поспешил на помощь, как и обещал.

— А это что? — спросил он, увидев камень в руке следопыта.

Гурмалулу, испуганный, не опомнившийся от яростного столкновения белых, бормотал:

— Страна злых духов! Вот, мираж отнял у белых рассудок!

Том взял опал. Никто не воспротивился, и он поднес камень к глазам, вспыхнувшим восхищением. Наверное, во всем мире не сыскать подобного опала. В глубине черного вещества пульсировали бесчисленные разноцветные искорки, как во время колдовства, лишающие человека рассудка…

Том готов был перестрелять всех этих людей, стоящих перед ним, лишь бы владеть этим камнем. Но осторожность не покинула его.

— Ребята! — сказал он. — Где-то здесь вшивые дикари прячут опалы на миллионы.

Затем подошел к отверстию, из которого вырывался поток. Заметив странные щели, Том вытащил нож и попробовал просунуть лезвие в паз между каменными глыбами.

Вот, значит, почему не вернулся Крум. Почуял опалы. Да и кто вернется, увидев такое чудо?

И вдруг…

Каменная глыба отошла вверх, выпуская лавину воды. Сверкающая стена обрушилась на обезумевших от страха людей, сбила с ног, потащила по речному руслу, швыряя на обломки скал.

Черный Эхенуфер отодвинул засов каменных дверей и с поклоном вошел в комнату.

— Божественный фараон зовет Нефертити! — почтительно произнес он.

Мария резко обернулась. Это еще что такое?

— Божественный фараон зовет Нефертити! — с подчеркнутой настойчивостью повторил слуга. Спорить не имело смысла. Мария повиновалась.

Они плутали коридорами, миновали залы, поднимались по лестницам. Наконец солнечные лучи ослепили Марию. Она оказалась на дне глубокого просторного колодца. Рядом вглубь уходило отверстие, где сидел ее брат, привязанный за кисти рук веревкой.

— Крум!

— Мария!

Она рванулась к нему. Но стражи схватили ее и оттащили к стене.

— Чего они хотят от тебя? — тревожно спросил Крум.

— Их главарь, называющий себя фараоном, хочет, чтобы я развела для него насекомых, которые бы заразили вирусом Белой гибели растительность на всей территории страны.

Она не успела договорить, как Кенатон прокричал у нее над головой:

— Грядет божественный фараон, сын Атона, царь Верхнего и Нижнего Египта и Красной южной земли. Падите ниц!

Из темного проема появился Эхнатон, суровый и надменный, в золототканой одежде, со скипетром в руке и золотым уреем на лбу. Рабы поставили трон, и фараон, ни на кого не глядя, строго спросил:

— О чем вы беседовали?

Они разговаривали по-болгарски. Мария язвительно ответила:

— Фараон ведь всеведущ!

Он сделал вид, что не расслышал, и взмахнул рукой.

— Брат твой в моей власти. Разве ты не хочешь спасти его и помочь в моем Великом благодеянии?

— Я же сказала — нет! — почти прокричала Мария. — И освободите моего брата! Он не имел ничего общего с этим.

Эхнатон продолжил бесстрастным голосом:

— Я спрашиваю еще раз. Если ты откажешь, посмотри, что ожидает твоего брата.

Стражи подвели ее к краю колодца. В глубине извивался чудовищный клубок тайпанов — ядовитых змей пострашнее королевской наи в Индии и черной мамбы в Африке.

Мария рванулась к стоявшему ближе всех стражу, вырвала у него из рук копье и метнула в фараона, как на соревнованиях в колледже. Однако телохранители оказались проворнее. Четыре бронзовых щита заслонили повелителя.

Оставаясь по-прежнему равнодушным к происходящему, Эхнатон глухо проговорил:

— Нефертити, смири свой гнев! Повторяю — хочешь ли ты помочь Эхнатону избавить все живущее от мучений и страданий?

— Нет! — прокричала Мария, пытаясь вырваться из рук стражников.

— Тогда смотри!

Палач немного ослабил веревку. Тело Крума опустилось на метр вниз. Змеи зашевелились, подняли головы, их тонкие шеи закачались, глаза засверкали угрожающе. Язычки заметались, словно жгутики пламени.

— Ты согласна, Нефертити? — глухо спросил Эхнатон.

Она молчала, скованная ужасом.

Тогда Крум крикнул ей по-болгарски:

— Чего ты раздумываешь? Не видишь, что это сумасшедший? Потом решим, как надеть на него смирительную рубашку.

Эхнатон повысил голос. Непонятный язык раздражал его.

— Отвечай, Нефертити!

Она тяжело перевела дух:

— Хорошо! Но знайте, что я постараюсь вырваться на свободу!

В глазах фараона мелькнула насмешка.

— Попробуй! Отсюда есть только один выход, никем не охраняемый, но никто не вышел через него живым.

Он сделал знак, и палач подтянул на веревке свою жертву, воины подхватили Крума и увели.

— Где тебя держат? — успела спросить Мария.

— В нижнем этаже.

— А Бурамару?

— Не знаю.

Носильщики подняли фараона и внесли его в темный проход в стене. Попугай подлетел и сел на плечо Марии.

— Милый попугайчик!

Тронутая единственным проявлением доброты, Мария погладила птицу.

— Милый попугайчик! Милый попугайчик!

Четыре черных раба поднесли другой позолоченный трон. Она изумленно посмотрела на них. Эхенуфер с поклоном обратился к ней:

— Нефертити, воссядь на трон! Божественный фараон ожидает тебя для важного разговора.

— Перестаньте называть меня Нефертити!

Но, увидев решительное выражение его глаз, она уступила и села на трон. Рабы прошли через каменные ворота, опустили ее в храме рядом с ожидающим фараоном и удалились. Мария осталась наедине с фараоном среди скопища каменных богов.

— Нефертити! — начал он. — То, что я прочту тебе сейчас, очень важно.

Она гневно выпрямилась:

— Договоримся сразу! Никакая я не Нефертити, а Мария Димова! Для вас же — мисс Димова!

Он, казалось, не слушал девушку, защищенный броней высокомерия, упоенный сознанием собственного величия.

— Взгляни на обратную сторону пьедестала, с которого на тебя смотрит царица Нефертити! Там высечены другие иероглифы, уже не торжественные, а слова отчаяния, вопли перед гибелью. Ты должна услышать их!

Он вновь прикрыл глаза, наизусть читая высеченный на камне текст:

— «Сердце мое, сердце моей матери, мое пребывание на земле! Не восставай против меня, защити перед лицом Осириса! Этими словами, записанными на драгоценном скарабее, которого жрецы кладут в мумию вместо сердца, чтобы свидетельствовать перед Владыкой загробного мира, все взвешивающим на весах добра и зла, я обращаюсь к тем, кто будет существовать после меня. Обращаюсь я, Ахмес, пятый фараон из колена божественной Нефертити, потому что не знаю, найдется ли кто-нибудь, чтобы забальзамировать мое тело после смерти и подготовить тройственную мою сущность «Рен-Ка-Ба» к путешествию в страну мертвых, к обитающим на западе. Рен — это имя человека. Кто помянет меня в своих молитвах, когда все жерцы уйдут на запад? Ка — это двойник человека, который ведет его в загробный мир. Кто напишет заклинания для Ка, чтобы предохранить меня от жестоких испытаний в стране мертвых? Ба — это душа. Где будет скитаться она, оставшись без имени и без двойника?

Бог Ра, правый глаз которого — солнце, а левый — луна, создал людей из своих слез. Не потому ли он и обрек их на слезы и страдания?»

К ногам Марии подбежала колючая ящерица. Молох — самое страшное внешне из всех пресмыкающихся, усеянное бесчисленными шипами, крючками и рогами, но и самое безвредное. Молох интересен не только своими колючками. На шипах его конденсируется влага из воздуха. И он поглощает эту росу прямо своей кожей.

Эхнатон подождал, пока не скрылась уродливая тварь, и его речитатив зазвучал снова:

— «В году сто семьдесят седьмом со времени прибытия Нефертити на Красную южную землю, на восьмой день четвертого месяца периода шему на небосводе появилась звезда с хвостом, заметная даже среди белого дня. Жрецы-звездочеты предрекли бедствие. Многие не поверили жрецам, привыкнув к изобилию бесчисленных рек и озер, бескрайних лесов и полей.

С небес опустилась ладья. В ней было двое мертвых. Жрецы забальзамировали их, как богоравных, из ладьи извлекли сосуд с неизвестными семенами. И сказал жрец Кенамон (Да будет проклято в веках его имя!):

— Осирис, который научил людей земледелию и который приказал Нилу разливать свою благодать, посылает нам свои небесные семена. Засей их, чтобы твоя земля дала тройной урожай, чтобы умножился твой народ, чтобы возросла мощь твоего царства!

И я — о, почему не оглохли мои уши! — золотой сохой взрыхлил почву, бросил в землю семена и вместе с моим народом стал ожидать первых всходов.

Но семена сгнили, а вокруг все травы и посевы посерели, листья и ветви побелели, как белеет от времени папирус…»

Мария не смогла сдержать возгласа удивления.

— Белая гибель! Ахлорофиллоз!

Торжествующим, зычным голосом Эхнатон продолжил:

— «И стало ясно всем, что не Осирис послал нам эти зерна, а Сет — ненавистный братоубийца. Что Кенамон был жрецом не добра, а зла. И тогда поднялись толпы и побили каменьями своего первого жреца».

Потрясенная девушка уже не слушала повествования.

— Значит, это началось еще в те времена? — прошептала она, словно в забытьи. — Три тысячи лет назад! Где же прятался этот ненавистный вирус?

Эхнатон продложал, не останавливаясь:

— «Проклятье Сета распространилось по всей Красной стране, как ядовитый туман. Там, где вчера еще зеленели поля и леса, текли реки, бродили стада животных, сегодня простиралась пустыня. Люди, обезумев от голода, убивали друг друга из-за зернышка пшеницы. Рабы восстали, разрушили дворцы своих господ, предавая их смерти. Никто не признавал ни власти, ни закона, ни бога.

И тогда я, Ахмас Последний, фараон Красной южной земли, приказал…»

Голос Эхнатона оборвался внезапно.

— Это все! — прошептал он. — Каменщик не успел записать то, что приказал фараон. Ахмас, летописец самого страшного бедствия, обрушившегося на землю…

Мария облизала пересохшие губы.

— Это действительно все?

— Так говорит холодный камень! — произнес Эхнатон. — Я перерыл подземелья, самые укромные тайники моих прадедов. И нашел урну с небесными семенами. Они похожи на зерна кукурузы. И я посадил их посреди плодородной поляны…

— И что же?

— Они не проросли. Но на седьмой день травы вокруг побелели…

Он умолк.

Мария сидела, до боли стиснув подлокотники трона, пораженная тем, что услышала. Что означала эта «небесная ладья»? Может, речь шла о космической ракете, прилетевшей из незнакомых миров? Или же о каком-нибудь другом корабле, напоминающем формой ладью Осириса? Или о пришельцах из Южной Америки, которые привезли с собой зараженные зерна кукурузы?

Все это было так неправдоподобно и, в то же время, чудовищно убедительно. Ведь появилось объяснение множеству проблем: гибели египетской цивилизации в этом районе, которая не смогла возродиться на обезлюдевшем континенте; распространению пустынь, занявших большую часть его; исчезновению многих видов древних животных… Но как же сумел сохраниться до наших дней коварный вирус? Может быть, как и сказал Эхнатон, в урне с семенами? Или же таился в каком-нибудь диком растении в виде невинной мозаики, как ждали своего часа колорадский жук, кролики и чумные бациллы?..

Эхнатон резко прервал ее размышления:

— Нефертити, сейчас ты знаешь все! Ты обещала помочь мне в осуществлении моей Великой цели. Стань царицей моего царства! Эхнатон Последний и Нефертити Последняя!

Мария метнула на него такой презрительный, полный гордости и ненависти взгляд, что фараон потерял самообладание.

— Теперь я вижу, — прохрипел он, — тебе противен черный фараон! Но кто ты такая? У тебя только и всего, что белая кожа. А я всемогущ. Я — Осирис и Сет в одном лице. Я — Атон, бог любви…

Неожиданно он сполз с трона и разрыдался у нее в ногах:

— Нефертити, я страдаю! Нефертити, страдаешь и ты! Страдает и твой брат. И Эхенуфер. Помоги мне положить конец страданиям!

Она невольно отпрянула.

— Так вот как вы избавляетесь от страданий — силой заставляете меня разводить вредных насекомых, угрожая бросить брата змеям, держа связанным Бурамару?

— Но как же мне это сделать по-другому, Нефертити?

Мария засомневалась. Она никогда об этом всерьез не думала. Она всегда была в движении, не случайно мать ласково называла ее «девчонкой по ошибке». Поэтому она неуверенно начала говорить первое, что пришло в голову, стараясь не вызывать новых вспышек его злобы:

— Я верю в добро. Верю в миссию человека. Мне кажется, он не напрасно существует на земле… — Ей подумалось что сказал бы сейчас Крум, если бы услышал. Вместо того, чтобы с ковбоями наравне объезжать жеребцов на родео, Мария философствует, решает проблемы бытия.

— Это невозможно, Нефертити!

— Люди должны жить в согласии! — живо возразила она. — Лишь тридакна поглощает поселившиеся в ней водоросли.

Эхнатон вздохнул.

— Я все это знаю, Нефертити! Человек призван исправить ошибки своего создателя, Не логичнее ли вместо того, чтобы устранять многочисленные причины страданий, уничтожить самого страждущего?

Мария отшатнулась от него, закусив губы.

— Вы и в самом деле сумасшедший!

— Ха-ха-ха! — надменно засмеялся Эхнатон.

— Вы — чудовище!

Он горделиво выпятил грудь.

— Нет! Я — бог! Я могущественнее бога. Потому что бог не смог истребить человеческий род. А я истреблю его вместе со всей жизнью, сотру эту плесень, покрывающую землю. Всю жизнь во мне боролись Осирис и Сет, но в конце концов я убедился, что прав Сет.

Фараон вздрогнул. Затем опустился на трон, скорее рухнул на него. Он стал тереть лоб, словно стараясь освободиться от невидимых тисков, сжимающих голову.

— Нет! — почти простонал он. — Я люблю их. Длинноносый считается благодетелем только за то, что дал человечеству знания, приносящие мучения. Я избавлю их от всех страданий. Из любви к ним я их уничтожу…

Мария почувствовала дрожь. Она была не из трусливых. Но то, что происходило, леденило душу. Ока чувствовала, что, продолжая слушать этот безумный бред, сама потеряет рассудок.

Опьяненный своим всесилием, ничего не слушая, кроме собственных слов, Эхнатон приближал к ней свое лицо, словно тайпан, готовящийся нанести смертельный удар.

— И ты мне поможешь, Нефертити! Вдвоем с тобой мы станем величайшими благодетелями человечества!

— Нет! — закричала она. — Это сатанинское дело!

— Ты обещала, Нефертити! Помни о брате. Когда мы убедимся, что Великое дело свершилось, я взорву подземелья…

— Неужели у вас есть и порох? — воскликнула она в замешательстве.

— Мы называем его «магическим порошком фараонов». Могучими были владыки Древнего Египта, Черной земли Кемет. Они обладали знаниями во всех видах магии. Когда полчища критских царей вторглись в Благословенную землю, фараон приказал заполнить магическим порошком, доставленным множеством кораблей, бездонную пещеру на перешейке, и воспламенить его. Страшный взрыв потряс землю. Воды Великого западного моря хлынули во Внутреннее море и затопили царство критян.

Мария в удивлении молчала. В каждой легенде есть зерно истины, Не шла ли речь об оседании Гибралтарского пролива, о гибели критской цивилизации, когда воды Атлантического океана хлынули в Средиземное море, уровень которого до этого был на сто метров ниже уровня океана? Не таким ли образом возникли легенды о всемирном потопе и гибели Атлантиды?

— Я знаю все, — продолжал Эхнатон. — Потому что фараон есть живой бог. Ваш древний властелин Александр когда-то осадил в Индии город. И тогда из стен города вырвались молнии, которые разметали его войско. Другой полководец — Ганнибал — одержал победу над римлянами после того, как потряс землю. От иерихонских труб иудеев рушились крепости. А все это делал магический порошок фараонов. И когда придет время, этот храм, все эти статуи, склады и сокровищницы вместе с нами взлетят а воздух…

Мария лихорадочно соображала. Этот человек, одержимый стихией уничтожения, должен быть обезврежен, как сказал Крум.

И она решилась.

— Я вам не верю! — дерзко сказала она. — Ни единому слову из того, что вы мне наговорили. У вас нет ни семян, ни пороха.

Тело его напряглось от едва сдерживаемой злобы.

— Фараон лжет? — почти прокричал он. — Да слышишь ли ты, что говоришь, несчастная?

И он вскочил, забыв о своем царственном величии.

— Пойдем со мной!

Она бежала за ним, едва поспевая. Они миновали несколько темных залов, спустились по узкой лестнице, пошли по коридору, перегороженному каменной плитой.

Мария тревожно оглянулась. За ними никто не следовал.

Эхнатон привел в движение механизм в стене, и каменная плита отошла в сторону. Просторное помещение, выдолбленное в скале, было заполнено странной серой массой. Может быть, действительно порохом.

Мария не мешкала. Резко толкнула фараона в порох, отскочила, нажала кнопку механизма. Плита закрыла вход в кладовую.

Сумасшедший обезврежен!

Сейчас ей оставалось одно — найти в этом лабиринте камеру брата, освободить его, отыскать Бурамару. А потом…

В это мгновение несколько черных теней, скрывавшихся в нишах, бросились на нее.

Всего лишь трое остались в живых после того, как скала раскололась, выплеснув наружу воды подземного города — Том Риджер, Джонни Кенгуру и Гурмалулу. Грязные, израненные, они шли друг за другом, подгоняемые чернокожими стражами, взявшими их в плен.

В храме Эхенуфер снял с глаз повязки и развязал им руки. Он не обыскивал их, забыв, что белые носят в кармане оружие, убивающее издалека.

Том приободрился, ощутив бедром спрятанный в кармане пистолет. Гурмалулу боязливо озирался в полумраке храма. Куда он попал? А это что такое, уж не чуринги ли? Он отпрянул назад и прохрипел:

— Ир-мунен!

Вытаращив глаза, он в страхе смотрел на статуи египетских богов, дрожащей рукой указывая на Анубиса, бога загробного царства с головой шакала.

— Ир-мунен! Чудовище — собака с ногами человека! Билау! Человек с лапами ястреба!

Он указывал на стоявшее в нише изображение человеческой души, которая древним египтянам представлялась в виде птицы с человеческой головой.

Из стен выступали барельефы двуногих ящериц, порожденных, возможно, воображением художника, а может, виденных им, когда египтяне впервые сошли на австралийскую землю.

Во мраке светились зеленые глаза, то исчезая, го вспыхивая снова. Гурмалулу дрожал.

— Ир-мунен! Они шевелятся!

Том оборвал его.

— Мозги у тебя шевелятся! Не видишь разве, что статуи сделаны из камня. Я видел как-то фильм про Клеопатру. Такими были египетские боги. А огоньки — это глаза кошек.

Черная кошка потерлась о ноги Гурмалулу, и он едва не потерял сознание от испуга.

Чернокожие воины не позволили им долго удивляться. Копьями грубо подтолкнули их к пустому трону.

Кенатон, усевшийся на голову Осириса, прокричал из темноты:

— Падите ниц перед божественным фараоном! Самые знатные целуют пыль, по которой ступал фараон.

Джонни протянул руку вперед:

— Смотри-ка, смотри! Какая красавица!

Том также увидел статую Нефертити, Пораженный ее красотой и мастерством древнего скульптора, он замер. Опытный знаток рынка, он тут же прикинул, сколько миллионов стоила бы эта находка. Миллионы! Но как ее вывезти незаметно?

В этот момент Гурмалулу увидел и опаловую змею на стене.

— Радужная Змея! — простонал он и бросился лицом вниз. — Никто не должен смотреть на Радужную Змею! Кто ее увидит, умрет!

Тут и Том Риджер заметил змею. Наверное, нигде в мире не было таких прекрасных опалов. Их легко перевозить, и сбыть можно с меньшим риском, объявив добытыми в шахте.

Гурмалулу стонал на полу:

— Говорил я, что отсюда никто не возвращается!

— А ну, заткнись! — оборвал его Том. — Если бы ты не пошел со мной, то давно бы уже умер от колдовства Джубунджавы.

— Лучше бы мне сдохнуть, чем попасть сюда!

Но тут чей-то глубокий голос прервал их ссору:

— Несчастные, что ищете вы в моей земле?

— А ты кто такой, что считаешь эту землю своей? — возразил Том.

— Я — фараон Эхнатон. Последний потомок царицы Нефертити, три тысячелетия назад заселившей Красную южную землю.

Том разбирался в людях. И этого он сразу распознал. Опасный маньяк! И в глазах он заметил какой-то лихорадочный блеск. Где он еще видел похожее? Не в Перте ли, когда, молодым полицейским, обнаружил притон курильщиков опиума? Такие же пристальные и одновременно отсутствующие глаза…

Он принял решение быстро. Хорошо, поиграем в фараонов!

— А почему ты взял нас в плен, фараон? — спросил он, стараясь говорить почтительно.

— Падите ниц перед божественным фараоном! — прокричал снова попугай.

Голос ответил:

— Здесь один только я имею права задавать вопросы. Повторяю, что вам нужно в моей стране?

— Опалы! — ответил Джонни Кенгуру. — Ради чего же еще потащишься в такую проклятую глушь?

Скрытый в соседней зале фараон спросил снова:

— И ты, красноволосый, пришел сюда за опалами?

— Конечно! — ответил Том. — За чем же еще?

— А не ради белых растений?

— Ерунда! — скривился Джо. — Да пропади они пропадом!

Эхнатон спросил и распростершегося на полу чернокожего:

— А ты? Тоже хочешь драгоценностей?

Но, Гурмалулу безмолвствовал, испуганный до немоты.

— Ничтожества! — процедил сквозь зубы Эхнатон. — Птицы-шалашники, стаскивающие всякий хлам. Скоро вам придется корчиться от голода, вы начнете есть высохшую траву с землей, как овцы во время засухи…

При этом зловещем предсказании фараона даже Том и Джонни побледнели. Голос неожиданно стал кротким и даже любезным.

— Вам нужны опалы? Хорошо! Я дам вам их!

Пленники невольно разинули от удивления рты, уставившись на пустой трон, не понимая, откуда слышится речь.

— Я одарю вас богатствами — каждый возьмет столько, сколько сможет унести. Идите же в мою сокровищницу! Берите опалы! Ха-ха-ха! Ничтожества!

Стражи копьями подтолкнули их вперед. Потрясенный, не верящий, что свободен, Гурмалулу встал, шатаясь. Их отвели в сокровищницу. Перед ними словно раскрылся волшебный жар, который мерцал черными огоньками, обжигал ледяным пламенем, слепил, сводил с ума.

Том подумал: имея перед глазами такие сказочные богатства, можно тронуться. Он едва сдерживался, чтобы не броситься в искрящуюся гору камней.

У него за спиной попугай Кенатон вдруг прокричал:

— Слава милостивому фараону, благодетелю!

Джонни Кенгуру, испустив дикий вопль, начал набивать драгоценностями карманы. Том схватил горсть опалов, как орел хватает зайца, чтобы уже не выпустить никогда.

Джонни поколебался, одним рывком стащил с себя рубаху, завязал рукава… В это мгновение из-за пазухи у него выпал и покатился опал, отличающийся от здешних.

Том Риджер заметил камень.

— Опал Билла! — воскликнул он. — Так, значит, это ты…

Не оборачиваясь, Джонни Кенгуру прохрипел:

— Ну и что? Все вы хотите меня ограбить. Если бы не Билл Скиталец, который напоил меня в кабаке, я бы уже разбогател.

Опьяненный неожиданно улыбнувшимся счастьем, он наполнял опалами приспособленную под мешок рубаху. Отбирал только самые крупные и блестящие, пробуя, не порвется ли рубаха.

Том Риджер махнул рукой. Впрочем, какое ему дело до того, что Джонни убил Скитальца и что Крум разгадал, кто убийца Скорпиончика. Стоит ли рвать дружбу из-за какого-то там Билла?

Гурмалулу безучастно стоял в стороне. Потом повернулся к Эхенуферу, похожему на статую из эбенового дерева.

— Гурмалулу не хочет камней! Гурмалулу хочет виски!

— Бери, что тебе дают! — презрительно ответил Эхенуфер. — И проваливай!

Услышав их разговор, Том обернулся. Почему бы не превратить этого дикаря в живой сейф?

— Давай, набивай опалами штаны! — скомандовал Риджер.

Как пригодились брюки из плотной хлопчатобумажной ткани, которые он заставил надеть Гурмалулу!

Джонни подхватил идею. Не колеблясь ни секунды, он разделся и наполнил штанины драгоценными камнями.

— Кончайте! — прорычал Эхенуфер. — Уходите!

Шатаясь под тяжестью, они двинулись в ту сторону, куда указывали стражи.

В конце подземелья блеснул дневной свет. Сердца их радостно забились. Выйдя, все трое отпрянули назад. Они стояли на небольшой площадке, нависающей над бездной узкого каньона.

Том почувствовал, что волосы у него встают дыбом. Что это? Выход? Или место казни?

На площадке лежали, греясь на солнце, три черные кошки.

Услышав их шаги, они лениво зажмурились и потянулись.

Стражи загородили вход. Эхенуфер сурово предупредил их!

— Вы свободны! Если вернетесь, будете убиты!

Том огрызнулся:

— А куда нам идти? В пропасть прыгать?

— Вон туда! — показал рукой черный египтянин.

Они увидали узкую козью тропинку, вьющуюся по склону отвесной скалы, которая исчезала за поворотом каньона.

— Идите! — крикнул им Эхенуфер. — Если я услышу приказ фараона, мы вас насадим на копья!

При мысли о баснословном богатстве, под тяжестью которого Джонни Кенгуру не чувствовал опасности, сладостное видение опять возникло перед глазами. Снова над небоскребом пламенели буквы: «ДЖОВАННИ ГАТТО».

— Я пошел! — решительно заявил он. — Кто хочет, пусть остается.

Он уверенно ступил на тропу. Том колебался, предпочитая выждать и посмотреть, куда дойдет Кенгуру. Недоверие и подозрительность вызывала у него непонятная щедрость свихнувшегося фараона. Он не привык получать что-либо даром.

И лучше пропустить вперед не только Джонни. Пусть и Гурмалулу идет впереди.

— Давай! — сказал он ему. — Ты пойдешь вслед за Кенгуру!

Следопыт воспротивился.

— Эта тропа ведет в пасть Радужной Змеи!

— Не болтай лишнего, они убьют нас…

Гурмалулу снял с плеча странную переметную суму и положил на площадку.

— С грузом там пройти никто не может.

Том пришел в бешенство.

— А ну, подними мешок! А не то я сам столкну тебя вниз!

Несчастный облизнул пересохшие губы.

— Хоть бы виски было, чтобы ноги не дрожали!

— Ты у меня еще поговори! — оборвал его инспектор. — Где я найду тебе здесь виски? Это тебе не Мельбурн, где и в церкви дадут выпить.

Дрожа, Гурмалулу шагнул вперед. Но уже через десять шагов остановился и попятился.

— Змея! — пробормотал он. — Вон еще одна!

Том также увидел их. Змея выползла на тропинку, а другие свисали со скалы прямо перед глазами. Три гадины с черными спинами и розовыми брюшками преградили дорогу, готовые к нападению. В Австралии их можно встретить даже у себя под кроватью.

В это мгновение он услышал ругань Джонни. Каменный карниз настолько сузился, что итальянец пробирался по нему, опираясь спиной о скалу. А дальше уже некуда было поставить ногу. Мешок с опалами оттягивал его левое плечо, и Джонни с трудом удерживал равновесие. Он попытался поправить мешок на плече. К несчастью, центр тяжести сместился. Стараясь удержаться, Джонни ухватился за выступ скалы. Он не упал, но мешок с опалами свалился к ногам. Некоторое время он раздумывал, спихнуть ли его в пропасть и спасти свою жизнь или же рискнуть и попытаться поднять его. Несостоявшийся Джованни Гатто повернулся, уперся спиной в скалу, нагнулся и ухватился за мешок обеими руками. Когда попробовал вскинуть груз на плечо, нога Джонни соскользнула с тропинки, он закачался, стоя на одной ноге.

— Бросай мешок! — крикнул ему Том, побледневший от страха. Но Джонни не выпустил из рук драгоценностей. И плавно, словно в замедленной съемке, тело его полетело в пропасть.

Том не посмотрел вниз. Он отпрянул к выходу, где стояли чернокожие воины, все так же безучастно глядя перед собой. И тогда зловещая догадка пронзила его сознание. Ведь это было просто убийство! Только в больном мозгу фараона могла родиться идея такой жестокой расправы со своими пленниками. Не лежит ли где-нибудь на дне пропасти и Крум Димов, увлеченный туда легко добытым богатством?

А Мария? Что случилось с Марией? Неужели и она…

Он вздрогнул. Над его головой зачирикали похожие на воробьев птички. И вдруг они кинулись на нежащихся на солнце кошек. Только в Австралии есть птицы, нападающие на кошек, чтобы вырвать клочок шерсти для гнезда. Услышав грозное чириканье, три сони опрометью бросились к входу в подземелье. Одна из них метнулась Тому под ноги, и тот, взбешенный безвыходным положением, злобно пнул ее ногой. Кошка, жалобно мяукая, полетела в пропасть.

Тут же послышался голос Эхенуфера:

— Он убил священное животное! Смерть убийце!

И тотчас на них обрушился град камней. Теперь другого выхода не было. Том выхватил револьвер и открыл огонь по нападавшим. Он ни в кого не попал, но напугал их, и они отступили.

Решение было принято. Он будет преследовать их до тех пор, пока не найдет того, кто называет себя фараоном, и не заставит показать другой выход. Сволочи, они сами понесут его сокровища. Только дерзость может спасти, дать ему в руки богатство. Безумная дерзость! Стоит только вспомнить Кортеса, победившего Монтесуму в Мексике, Писарро, победившего Атахуальпу в Перу. И он — белый человек.

Том крикнул через плечо:

— Гурмалулу, за мной! Не отставай!

И он ускорил шаг. Неожиданно каменная плита под ногами опустилась, и он провалился в яму. Вслед полетел и Гурмалулу…

Эхнатон сдержал обещание. Когда Мария передала ему марлевые мешочки, полные насекомых, он погрузил их на вертолет и полетел, чтобы выпустить насекомых за пределами мертвого пояса пустыни, который окружал большой оазис Алис-Спрингс. Вернулся он скоро и на этом же вертолете отвез ее с братом в Аделаиду. Вместе с ними прибыли туда и черные опалы, которые он им обещал, сваленные в ящики, словно уголь. Только Бурамара отказался ехать с ними. Ничего не объясняя, он остался там, в подземном Ахетатоне. Он вышел проводить их и мрачно смотрел, как вертолет поднимался над плато.

Казалось, Мария все позабыла: и Алису, и лагерь старателей с кровавыми преступлениями, и подземный египетский город, и белую смерть растений, когда-то встревожившую ее. Или же старалась забыть все это, угнетаемая скрытой болью и страхом в сердце.

Но вот однажды в газете, на последней странице появилось краткое сообщение: «В Квинсленде, возле Барановых водопадов, лес начал сохнуть по необъяснимой причине».

На другой день промелькнула еще одна заметка: «Неизвестная болезнь опустошает виноградники и фруктовые сады на полуострове Эйр».

Затем целую неделю не было никаких известий. Даже Мария забыла об этом, увлекшись играми и развлечениями, не говоря уже о других людях, которые понятия не имеют о болезни растений и ее страшных последствиях.

Лишь на десятый день в сельскохозяйственной рубрике агроном из Перта описывал появившуюся в его районе болезнь, похожую на острый хлороз, нечто вроде растительной анемии, приводящей к общему ослаблению и смерти растений. А так как почвы этого района получали вполне достаточно азота в форме искусственных удобрений, а железо имеется а избытке во всех австралийских почвах, агроном выдвинул предположение, что это явление объясняется нехваткой калия.

Но уже через неделю профессор Уотсон, преподаватель Марии по вирусологии, выступил с обширной публикацией в Ботаническом журнале, где после ряда ссылок на ограниченность времени, которым он располагал, делал вывод, что обесцвечивание растений могло быть только результатом воздействия нового неизвестного вируса или обострения по неизвестной причине уже существующей болезни.

Общественность все еще пребывала в неведении. Люди не видели связи между какой-то болезнью растений и угрозой существованию всего человечества. Многие впервые услышали, что деревья и травы болеет. Однако все же было составлено несколько правительственных комиссий, которые должны были изучить вопрос на местах.

И вдруг бедствие разразилось подобно взрыву. Каждая из комиссий ежечасно передавала по телефону ужасающие известия. Местные газеты забили тревогу. Центральные разослали во все районы своих корреспондентов. Болезнь растений оказалась столь сенсационной, что игнорировать ее стало невозможно. С последних страниц «белая гибель» незаметно перешла на первые, хотя все еще и уступала известиям о разводах кинозвезд, скачках и гангстерских нападениях.

Раньше официальных властей, раньше общественного мнения биржа, подобно чувствительному барометру, отозвалась на признаки надвигающейся катастрофы. Акции банков, финансировавших фермеров, стели резко падать.

В эти дни Мария встречала в газетах имя Тома Риджера. О нем говорили как о единственном покупателе обесценивающихся акций. Естественно, сам он на бирже не появлялся. Биржа — храм самого могущественного бога, бога денег. Сделки совершали биржевые маклеры, получавшие за свои труды крохи от огромных прибылей этого финансового воротилы.

Начались массовые банкротства. Разорившиеся банкиры бросались вниз с Сиднейского моста или же пускали себе пулю в лоб. Фермеры спешно распродавали имущество и вкладывали средства в другие предприятия, лишь бы не связываться с сельским хозяйством.

Соединенные Штаты и Англия отказались покупать какие-либо австралийские продукты растительного происхождения. Это вызвало новые потрясения на бирже. Неоднократными девальвациями правительство попыталось поддержать курс национальной валюты. Но несмотря на все меры, несмотря на то, что были пущены в ход все золотые запасы, а добыча золота достигла небывалых размеров, австралийский фунт обесценивался с неслыханной быстротой.

И тогда в газетах появилось сенсационное сообщение об исчезновении Тома Риджера. Он пропял, словно сквозь землю провалился.

Если сначала панику вызвало прекращение экспорта, что нарушило платежный баланс страны, то сейчас неожиданно разразилось новое бедствие — паническое запасание продуктами. Все, у кого было хоть немного скопленных деньг, бросились скупать продукты питания. Цены на них подскочили баснословно. Богачи строили в своих дворцах бетонные убежища и набивали их пшеницей, фасолью, рисом, кукурузой. Одни делали это в надежде нажиться на спекуляциях, другие — попросту из малодушия.

Власти ввели карточную систему, хотя все сознавали бесполезность этой меры. Карточки служат для того, чтобы хоть в какой-то мере ограничить потребление продуктов до нового урожая. А сейчас никто не ждал никакого урожая. Черный рынок ширился подобно пожару.

Эмиграция усилилась. Пароходные и авиакомпании заламывали неслыханные цены за билеты. И тут пришло еще одно зловещее сообщение. Стало известно, что все страны мира отказываются принимать австралийские самолеты и корабли. И, разумеется, австралийцев тоже. Но и эта мера, как и все прочие, задала только бедных. Оказалось, что к этому времени все миллионеры со своими семьями и своими миллионами успели покинуть страну.

Страна, которая до сих пор экспортировала пищевые продукты, вынуждена была теперь ввозить их. Но в условиях строгого международного карантина и это оказалось практически невозможным. Ни один корабль не осмеливался пришвартоваться в австралийском порту. Товары перегружались на лодки, которые потом не возвращались обратно. Самолеты сбрасывали товары на парашютах. Проблема обеспечения питанием десяти миллионов жителей континента казалась неразрешимой.

И голод ударил прежде всего по самым бедным. Вспыхнули эпидемии туберкулеза, дизентерии, тифа. На улицах собирались толпы людей, рыскающих в поисках хлеба. Поначалу полиция легко разгоняла их. Но с каждым днем схватки становились ожесточеннее. Полицейские, сами не богаче демонстрантов, переходили на их сторону. Все чаще озверевшие от голода шайки убивали охранников на государственных складах и растаскивали продукты.

Крум, вспомнив о своей бывшей профессии, стал шефом полиции Мельбурна. Целыми сутками он не возвращался домой, пытаясь справиться с бандитизмом. Он получил сведения, что во главе гангстерского треста, объединившего преступников, стал прогоревший на биржевых спекуляциях Том Риджер. Крум Димов поклялся поймать этого негодяя, чтобы свершилось правосудие, пусть даже запоздалое и бесполезное.

Однажды перед Марией появился Том Риджер, словно вырос из-под земли. Как ему удалось проникнуть в ее убежище?

— Мисс Мария! — сказал он. — Я — самый могущественный человек в Австралии. Один только я могу вас спасти. Моя подводная лодка ждет недалеко от берега. Мы отправимся с вами на необитаемый остров… Как Адам и Ева…

Девушка направила на него пистолет.

— Вон! — закричала она. — Убирайтесь!

Он зло ухмыльнулся.

— Хорошо! Не хочешь, так подыхай здесь с голоду.

Снова потянулись безнадежные дни. В складе с провиантом появились полчища мышей. Мука кишела червями. Зерно было изъедено жучками.

Пришел Крум, совершенно седой, и рассказал последние новости. Положение было катастрофическим. Не существовало ни власти, ни порядка. На улицах, словно дикие собаки динго, буйствовали шайки обезумевших людей. Появилось и каннибальство — сначала среди аборигенов. Но и белые не отставали от них. Вот уже неделю Крум преследовал шайку, сначала промышлявшую чернокожими, а со вчерашнего дня людоеды не гнушались и белыми.

И вот, совсем неожиданно, как недавно Том Эму, перед Марией появился Эхнатон. Попугай Кенатон, сидевший у него на плече, прокричал ей прямо в ухо:

— Падите ниц перед божественным фараоном!

— Нефертити! — изрек Эхнатон торжествующим голосом. — Я добился своей цели. Белая гибель перебросилась в Новую Гвинею. Добралась она уже до Индонезии и Новой Зеландии. А оттуда совсем недалеко до Азии, Европы и Америки. Через месяц эпидемия охватит весь мир.

Он шагнул к ней с протянутыми руками.

— Пойдем со мной, Нефертити! Мы будем одни во всем мире!

Вот и этот тоже — Адам и Ева!

Она отступила назад.

— Не прикасайтесь ко мне!

А он наступал на нее со злорадной, победоносной ухмылкой.

— Чудовище! — вскричала Мария и проснулась в холодном поту.

У ее кровати действительно стоял Эхнатон.

— Нефертити! — произнес он. — Ты должна спешить! Слишком много чужих людей появилось возле моих владений. Мы должны опередить их.

Полусонная, она оглядела комнату. И вспомнила все: как захлопнулась каменная дверь за фараоном в пороховом погребе, как чернокожие схватили ее, и, не связав, принесли сюда, предложив пищу и медовый напиток…

Потом она заснула. Никогда еще она так не спала, не видела снов таких ярких и таких навязчиво реальных.

— Чего вы хотите от меня? — вяло спросила она.

— Насекомых, побольше насекомых…

Да, именно этого он требовал от нее. Зараженных насекомых. Вот почему стол был заставлен сосудами и завернутыми в марлю коробками, горшками с цветами, также обмотанными марлей.

Странный сон вновь всплыл в памяти, как зловещее предупреждение.

— Нет! — Мария попыталась встать. — Я не согласна!

— Тогда вы умрете! И ты, и твой брат!

— Лучше уж это! То, чего вы от меня требуете, — ужасное преступление.

Эхнатон долго смотрел на нее пристально, с какой-то насмешливой искоркой в глазах, словно перед ним была обыкновенная тля. Наконец он произнес:

— В моей власти сделать из тебя послушное животное, которое будет покорнее моих рабов.

— Никто не может заставить меня!

— Я могу, Нефертити! Ты забываешь, что я — фараон, бог. Я могу все. Ты же знаешь, что еще тысячи лет назад египтянам был известен опиум.

— Я откажусь принимать его!

— Я уже дал его тебе. Поэтому сейчас ты гораздо спокойнее. Но я укрощу тебя полностью. Вместе с пищей каждый раз ты будешь получать опиум, а потом сама будешь ползать у меня в ногах, чтобы я тебе его дал.

— Нет!

Она не договорила. Мария почувствовала непонятную слабость, отсутствие воли.

Эхнатон заговорил своим ровным голосом гипнотизера:

— Тогда Белая гибель опустошила только Красную южную землю. Потому что ее остановило море. Наступил короткий период смерти, после чего с соседних островов вновь сюда переселились растения, животные и люди. Сейчас, когда есть корабли и самолеты, ничто не может ее остановить. Она охватит всю планету. Придет Великий период смерти…

И, не закончив, он вышел, горделиво приосанившись.

Мария осталась одна. Период смерти! Где она уже слышала это?

Взгляд ее остановился на пауке, который ползал неподалеку.

Периоды смерти! Она вспомнила. Об этом говорил ее профессор по палеонтологии — об эпохе великих вымираний, пересекшей историю жизни. Первая черная полоса наступила в конце силурийского периода, когда исчезли трилобиты, тогдашние властелины морей. Вторая — в пермском периоде, завершившаяся гибелью морских скорпионов, папоротниковых лесов и гигантских морских коньков. Третья — в меловом периоде, когда изменился состав лесов и прекратилось господство прежних властелинов мира — пресмыкающихся.

Не было ли бедствие, разразившееся три тысячи лет назад, о котором поведали иероглифы, началом четвертого периода смерти, но не всемирного, благодаря тому, что континенты уже отделились друг от друга и не были слиты воедино в общую сушу Пангею, по которой беспрепятственно могла распространиться любая болезнь растений или животных.

О, как ей хотелось спать! Мария лежала, закусив губы. Вот оно! Совсем так, как было когда-то! Где-то здесь плескались воды Мелового моря, отделяющие Западную Австралию от Восточной. А по его берегам росли странные деревья: огромные болотные кипарисы, беннетиты, похожие на современные пальмы; саговниковые деревья, араукарии, секвойи, гинкго, магнолии и древовидные папоротники. И все они были белыми, словно их облепили рои белых бабочек. Изголодавшиеся игуанодоны — гигантские ящеры с птичьими ногами, оканчивающимися копытами, с короткими передними конечностями, на которых большие пальцы превратились в острые клинки, бегали от дерева к дереву, безуспешно пытаясь утолить голод.

Третий период всеобщей смерти…

Огромный тиранозавр, способный проглотить дом, встал, словно кенгуру, на могучие задние лапы, опираясь на хвост, и наклоняется к ней, разинув пасть и яростно размахивая уродливо маленькими передними лапками…

Мария снова с криком очнулась.

Нет! Она не станет помогать этому! Надо бежать, бить тревогу, предупредить человечество! Пока не поздно, надо предотвратить Четвертый период смерти…

Сон снова придавил ее к постели.

Вокруг нее, над сахарными папоротниковыми лесами, зажужжали гигантские стрекозы. Из бездны моря выползли морские скорпионы, приближаясь на паучьих ногах к ней…

Избитые и измученные, Том Риджер и Гурмалулу опять стояли в мрачном зале подземного дворца в ожидании приговора.

И вот со стороны трона прогремел знакомый голос:

— Несчастные, не ждите пощады!

Еще раньше, увидев Радужную Змею, Гурмалулу распростерся на каменном полу. Отвечал только Том:

— Я стал стрелять после того, как твои люди начали швырять в нас камни.

— Я не за это сужу тебя, а за убитую кошку!

— Я убил ее нечаянно, да и кошку ведь, а не человека!

— За человека тебя можно было бы простить. За кошку — никогда! Мои люди — это простые рабы, кошки же — священны, как символ луны — богини Бастет.

Том почувствовал, что губы у него немеют.

— Но я не убью вас сразу, — добавил Эхнатон. — Мы спросим богов. Если фа: ел Осириса вспыхнет сам по себе — значит, Верховный судья пощадил вас.

— Падите ниц перед чудом! Осирис вершит свой суд! — воскликнул фараон.

Том Риджер понял, что положение серьезно. От дикарей, их дикарских фокусов, зависит его жизнь. И он поспешил выполнить приказание и бросился наземь, но так, чтобы видеть то, что происходит вокруг.

Стражники тоже прижались лбами к каменному полу.

И вот по стене поползло блестящее светлое пятно, приближаясь к драгоценному светильнику, и остановилось на факеле. Смола задымилась и вдруг вспыхнула. Том проследил за направлением луча и увидел высоко в потолке, рядом с отверстием, золотой диск, отполированный до блеска. Ясно, это было вогнутое зеркало, собирающее солнечные лучи.

Чудо произошло! Значит, таинственный фараон, управлявший зеркалом, не желал их смерти. Он оправдывал милость к пленникам перед своими подданными. Но для чего? Том был готов на любые условия.

— Встаньте! — прогремел голос. — Смотрите на чудо. Осирис дарит вам жизнь.

Черные воины и Гурмалулу, разинув рты, смотре ли, как разгорается пламя.

Голос говорил:

— Эхенуфер, отведи их в темницу! Там они будут ждать моего решения.

И добавил, обращаясь, казалось, к самому себе:

— В сущности, мое прощение вас не спасет. Все оы навсегда освободитесь от страданий.

Стражники вывели пленников из храма. Упав, Гурмалулу сильно ушиб ногу и хромал, но не проронил ни стона, ни звука. Их втолкнули в камеру, где лежал связанный Бурамара. Каменная дверь захлопнулась, оставалось только упасть на ворох белого сена.

Прошло несколько минут молчания. Том Риджер не выдержал и с издевкой произнес:

— Значит и ты здесь, Бурамара, борец за правду?

Бурамара молча посмотрел на него.

— А где же другой правдолюбец, мистер Димов?

Следопыт пожал плечами.

— Его повели в одну сторону, меня — в другую.

Наконец Том задал вопрос, который его живо интересовал:

— А где мисс Мария?

— О ней я вообще ничего не знаю. С тех пор, как нас взяли в плен, так вот и лежу здесь, связанный.

Голос его звучал искренне. Но Том не мог простить ему того, что произошло.

— Значит, это ты, — злобно спросил он, — обвиняешь своего шефа в убийстве?

— Я — ищейка, вынюхивающая следы, — ответил Бурамара, — а виновен ли ты — это не мое дело.

— А ты бы чего хотел? — процедил сквозь зубы Том. — Чтобы мы позволяли сжигать наши пастбища, убивать наших овец, разворовывать наши урожаи? На большее вы не способны.

Бурамара не обиделся. Только белые имеют достоинство. Он коротко ответил:

— Это всем известно. Овца стоит дороже одного цветного. В Австралии овцы съели чернокожих.

Том согласился. Так оно и было. И не только в Австралии. В Англии тоже. Там ради пастбищ лорды согнали с земель крестьян. И многим из них пришлось эмигрировать в Австралию. А здесь их потомки из-за овец преследовали чернокожих.

Бурамара добавил:

— В Северной территории еще встречаются чернокожие, потому что там нет овец. А как только будут истреблены собаки динго, придут овцы. И тогда черным придется убираться.

— Ты ненавидишь белых. Завидуешь им.

Бурамара мог бы возразить, что не ненавидит ни белых, ни черных. Для него те и другие — родственники. Когда-то племя нашло в пустыне умершую от жажды белую женщину с ребенком на груди. Его воспитали как черного. Но что-то влекло его к белым. Он батрачил на ферме Джейн… Той, из-за которой он не мог даже смотреть на икону с изображением Мадонны…

Но Бурамара не искал сочувствия и замкнулся в себе.

Том Риджер не мог долго бездействовать. Он завозился в сене.

— Веревка режет мне руки! — простонал он. — А бог знает, до каких пор продержат нас здесь эти дикари!

И лишь тогда подал голос Гурмалулу:

— Нас могут съесть. Где-то возле гор Радужной Змеи живет старая Бугудугада. У нее столько собак динго, сколько пальцев на руках и ногах у одного человека. И она кормит их человеческим мясом. Что, если нас взяла в плен Бугудугада?

Том не стал его слушать.

— Надо отсюда выбираться! — вслух высказал он свою мысль. — Не доверяю я этому полоумному фараону.

Гурмалулу сидел, обхватив обеими руками распухшее колено, и молчал, уставившись в каменную стену лихорадочным взглядом. Том догадался, что несчастный алкоголик наяву видит обещанное виски.

Бурамара на спине подполз к Гурмалулу.

— Молчи! — прошептал он. Затем ухватился зубами за веревку. Развязать не удалось, тогда Бурамара перегрыз узел. Освобожденный Гурмалулу разминал затекшие суставы.

Бурамара перевернулся на живот и протянул ему связанные руки.

— Теперь меня!

Но Том Риджер его опередил:

— Нет! Сначала меня, я не могу больше ждать!

Конечно же, Гурмалулу выполнил волю хозяина, ловкими движениями он освободил руки Тома. Риджер ощупал карман, проверяя, там ли пистолет. Прикосновение к холодному металлу придало ему уверенности.

Снаружи раздались шаги, засов загремел и каменная дверь медленно отворилась. Все трое мгновенно бросились на подстилки, пряча за спиной развязанные руки. В камеру вошел тюремщик с едой. Он мельком взглянул на них, но ничего не заподозрил. Однако Том Риджер успел заметить, что взгляд дикаря на этот раз был еще более отрешенным. Похоже, что наркоман недавно принял очередную порцию опиума. План родился моментально. Словно зверь Том бросился на аборигена и еще в прыжке зажал ему рот. Через минуту тюремщик лежал на полу рядом с Бурамарой.

Том Риджер потащил за собой Гурмалулу.

Удивленный Бурамара крикнул:

— А меня почему не развяжете?

Том Риджер даже не обернулся. Вытолкнув из камеры своего заколебавшегося соучастника, он бросил через плечо:

— Нет времени!

Уже опуская засов, он добавил:

— Слишком много знаешь, вот почему. Скажи спасибо, что я не прикончил тебя.

И, не теряя времени, он устремился по коридору. Глаза скоро привыкли к темноте. Справа он увидел дверь другой камеры. Не там ли сидит Крум Димов? Или, может, Мария Димова? Он представил себе, как находит ее ослабевшую, освобождает и заключает в объятия.

Том открыл каменную дверь и вошел. Но это была не тюремная камера. Прямо перед собой он увидел гору ящиков, наполненных серым порошком. «Порох» — мелькнуло у него в голове. Для проверки он вынес немного порошка в коридор и поднес к нему зажигалку. Пламя вспыхнуло и тут же погасло, рассыпавшись множеством огненных всплесков.

Он заставил своего слугу взять один ящичек. Так он чувствовал себя увереннее. В случае опасности он подожжет фитиль и…

Они вышли в коридор. Том не знал дороги, плохо ориентировался в темноте. Да и спутник некстати хромал. Том понял, что заблудился, когда снова оказался на террасе над каньоном. Солнце ослепило их.

— Солнечный дух стоит на одной ноге, — прошептал Гурмалулу. — А другая зажата между небом и землей, на горизонте. Как же он поднимается так высоко на одной ноге?

Они потеряли много времени. Но сейчас уже знали, куда им идти. Судьба словно нарочно вывела их. Рядом находилось хранилище опалов. Том, не раздумывая, вошел в тоннель. Замешкался только в том месте, где плита ушла у него из-под ног, когда он преследовал чернокожих. Он осмотрел ее, заметив пустые щели между плитами. Первым заставил пройти Гурмалулу. Только после этого перепрыгнул через нее и двинулся дальше.

Вот и сокровищница!

Том остановился, ошеломленный. Эта дверь не похожа на другие.

Как открыть ее, не видя ни засова, ни замка, никакого другого приспособления.

Богатство манило, но не подпускало. Том взял у своего помощника ящичек, поставил возле двери, протянул фитиль. Поглощенный своим занятием, он не заметил черного фараона, который, ступая словно кошка, появился у него за спиной и поднял свое копье, целясь ему в спину. Спас закоренелого авантюриста прилетевший вслед за хозяином попугай. Увидев чужих людей, Кенатон прокричал сиплым голосом:

— Входит божественный фараон, сын…

Том Риджер молниеносно выхватил пистолет и выстрелил. Как обычно, не попал. Но прежде чем он успел второй раз спустить курок, Эхнатон исчез в боковом коридоре. Полицейский бросился за ним, но того и след простыл.

Ему не хотелось бежать с пустыми руками, хотя разум и подсказывал, что сейчас нужно спасаться, а потом вернуться снова с большим отрядом верных ребят, очистить подземелье от этого сброда и забрать все, а не только то, что можно унести с собой. Но чувства затуманивали разум. Он откроет склад, набьет карманы опалами и проложит себе путь среди врагов пулями.

Том, грубо встряхнув отупевшего Гурмалулу, потащил его к сокровищнице. Возле двери дал ему зажигалку.

— Слушай! — сказал он ему. — По моему приказу зажжешь конец фитиля! И беги ко мне!

Гурмалулу послушно склонился над смертоносным зарядом, а Том Риджер отбежал, готовый преградить путь дикарям, если те попытаются напасть.

— Зажигай!

Гурмалулу поднес огненный язычок к фитилю, но не успел Том крикнуть: «Беги!», как плита с грохотом перегородила коридор, отделив его от слуги и сокровищ.

Крум Димов лежал связанный на ворохе белого сена в тесном подземелье. Эхнатон знал, что этот пленник был самым сильным козырем в игре с Марией. Крум в темноте потерял счет времени. Он засыпал или бодрствовал — и во сне, и наяву обдумывая возможные способы спасения.

Мысленно он вновь и вновь проходил весь путь от колодца со змеями до своей камеры, вспоминал направление тоннеля, его повороты, ступени. Если бы ему удалось освободить Марию, он смог бы снова вернуться к тому месту. А как выбраться из глубокого колодца, это они решат уже на месте. Пока он висел над скопищем змей, он заметил в скале какие-то отверстия, поднимающиеся вверх.

Затем мысли его возвращались снова к первому вопросу: как освободиться от веревок, как выбраться из камеры? Почему только в романах герою всегда удается разрезать веревку либо острым камнем, либо забытым случайно ножом, либо пережечь ее на огне или с помощью лазерного луча? А у него сейчас, впервые в жизни попавшего в подобное положение, не было под рукой ничего подходящего.

Он привык больше рассуждать, чем действовать. Если бы с ним была Мария, она бы сказала: «Будем думать!» Она всегда была человеком действия. И сейчас без нее он чувствовал себя неуверенно, не знал, что предпринять.

А что, если там их подстерегают уцелевшие от минувших эпох чудовища, как в «Затерянном мире» Конан Дойля? Он своими глазами видел огромного кенгуру, другие видели гигантских эму, третьи — ящерицу.

Он знал об истребленной птице «моа» в Новой Зеландии, которая была ростом в три с половиной метра, а также о мадагаскарской пятиметровой «воромпатре», жившей несколько веков назад, Раз на «континенте-музее» Австралии уцелели древнейшие млекопитающие, почему бы здесь не остаться некоторым гигантским животным и птицам? Скажем, какому-нибудь тиранозавру, какой-нибудь «диатриме» — огромной хищной птице с клювом-гильотиной!

Внезапно Крум закусил губу. Как это он поддался иллюзиям, забыл о законах физики, как мог пренебречь логикой? Ладно, видел он гигантского кенгуру ростом с трехэтажный дом!

Что могло бы вызвать этот оптический обман? То же самое, что преподносит в мертвой пустыне цветущие оазисы, что дает пищу легендам о Летучем голландце — рефракция, или мираж, фата моргана, демон пустыни.

И вне какой-либо связи с этим открытием в сознании родилось другое решение. Словно мозг внезапно прояснился и решал сейчас одну задачу за другой, как на экзамене. Охранники его были аборигенами. А ведь он — психолог, знакомый в основных чертах с психикой первобытных людей. Да, он изучал все это, хотя Том Риджер, конечно, лучше знает практическую психологию.

Дворец, бесспорно, египетский, как и одежда, и оружие черных воинов. Однако рубцы на груди и отсутствие резца в нижней челюсти недвусмысленно выдавали обычаи австралийских туземцев. Таких обычаев, насколько помнил Крум, в Египте не существовало.

Ему надо обращаться с ними, как с настоящими аборигенами, необходимо применить то, что он знал о них…

И прежде чем он успел составить план, послышался звук открываемой двери, пламя факела разогнало мрак, и он увидел вошедшего Эхенуфера, начальника стражи. Но и тот был с выбитым зубом и с рубцами на груди. Значит, можно попробовать поговорить с ним…

— Эхенуфер! — сказал он, пристально всматриваясь в него. — Узнаешь ли ты меня? Знаешь ли ты, кто я такой?

Чернокожий даже не взглянул на него. Он подошел к Димову, перевернул на спину, проверил, крепко ли связаны руки. Тогда Крум прокричал:

— Сын мой! Неужели ты не узнал духа своего отца?

Эхенуфер вздрогнул, однако овладел собой и снова ничего не ответил. Крум заметил, что он затронул какую-то струну. Такой номер не прошел бы с чернокожими, которые чаще входят в контакт с цивилизованным миром. Но этот не знал белых. Поэтому Крум быстро продолжил, не давая времени опомниться!

— Ты ведь знаешь, что духи умерших — белые. Я буду белым до тех пор, пока не вернусь в камень, в котором обитал. Тогда я будут ждать, пока мимо не пройдет беременная женщина, чтобы вселиться в ребенка, которого она родит. И после этого я снова стану черным, храбрым черным охотником.

Эхенуфер невольно промолвил!

— Так, так! Белые — духи!..

Но он вовремя опомнился и умолк на полуслове.

Крум поспешил добавить:

— Каким храбрым воином был ты, Эхенуфер!

— Какой же я Эхенуфер! Я — Баданга!

Крум проговорил, притворяясь пристыженным:

— Как я мог забыть! Но ведь ты знаешь, что когда черный живой человек становится белым, он начинает забывать.

Эхенуфер — имя египетское, а Баданга — австралийское.

— Да, да! — подтвердил Эхенуфер. — Тогда человек становится глупым. Поэтому белые не могут читать следы, не помнят тотемов.

Крум продолжал:

— Каким выносливым юношей ты был во время испытаний, полностью готовым к тому, чтобы стать мужчиной. Никто другой не мог так долго пробыть один в пустыне, как ты, голодный, мучимый жаждой.

Он увлекся, увидев, что Эхенуфер то ли не замечает его ошибок, то ли не обращает на них внимания, как не обращают внимания на ошибки детей. Ведь белые духи — те же дети.

— Перед тем, — продолжал Крум, — все мы, взрослые мужчины, показывали вам свое мужество. Царапали себя ногтями до крови, каменными ножами резали грудь. Я тогда танцевал на огне, подпрыгивая на углях и не чувствуя боли. Потом я спрыгнул с эвкалипта в самый колючий кустарник. И когда наконец выбрался оттуда, весь в крови, вырезал у вас на груди племенные знаки.

Эхенуфер слушал его снисходительно-вежливо. Действительно, насколько поглупел его отец, став белым духом! Все перепутал. Не он танцевал тогда на огне, а Наниджава; и не он резал ножом их груди, а Наниджава. Но он не стал возражать: отца, даже если он стал белым духом, не перебивают.

А Крум все говорил и говорил, не останавливаясь. Он знал, что останавливаться нельзя, чтобы не прекратилось воздействие внушения.

— Героем ты был, Баданга! Не издав ни звука, выковырнул ножом свой зуб. И стал настоящим мужчиной!

Эхенуфер невольно подбоченился и усмехнулся, показывая выбитый зуб, свидетельство мужской твердости.

— Ты ведь знаешь, — продолжал Крум, приступая наконец после долгой подготовки к своей цели, — что приснится, то и сбудется!

— Верно! — подтвердил его мнимый сын. — Мне снилось, что ты жив.

— Вот видишь! И вот я перед тобой! А мне снилось, что я лежу связанный. А душа моя хочет вернуться в Бибулмун — Страну материнской груди, где зарыты чуринги племени, где обитают души тотемов. Снилось мне, что сын мой, Баданга, освобождает меня и позволяет вернуться в страну тотемов.

Эхенуфер смотрел на него, смущенный и нерешительный.

— Чего ты еще ждешь! — подстегнул его Крум. — Почему не развяжешь своего отца? Или хочешь, чтобы я тебя мучил во сне всю твою жизнь?

Словно очнувшись, чернокожий наклонился и дрожащими руками развязал тугие узлы. Снял веревки и помог Круму встать.

— Выведи меня, сын мой! — произнес Крум. — Покажи мне дорогу в Бибулмун.

Эхенуфер открыл дверь и послушно повел его, освещая путь догорающим факелом.

— Сейчас мы пойдем к белой женщине! — приказал ему Крум.

Чернокожий отпрянул в сторону.

— Нельзя! Фараон лишит меня блаженства!

— Ты должен слушаться своего отца! Отведи меня к Нефертити!

— Нет, нет! Фараон лишит меня…

— Черт бы его побрал, твоего фараона! — взорвался Крум. — О каком блаженстве ты бредишь?

— Он дает нам божественное питье, которое пьют только «ир-мунен», боги с головами животных. Поэтому они бессмертны и всемогущи.

— А что это за питье?

— Выпив его, человек может летать, становится легче духа. А неповиновение грозит гибелью тела и души, утратой блаженства.

Крум быстро соображал. Чем подчинил их себе этот черный маньяк? Может, морфием или опиумом? Опиум добывать лег;е.

— Я — дух! — настойчиво повторил он. — Сильнее вашего фараона.

По понятиям аборигенов, он не преувеличивал. Эхенуфер смотрел на него доверчиво, зная, что существуют такие всесильные волшебники. Одним взглядом они могут лишить тебя сознания. Он затрепетал. Что из того, что Крум был ему «отцом»? Колдун, даже если он отец, требует послушания.

— Веди меня к белой женщине! — приказал Крум. И несчастный, посерев от страха, пошел впереди.

Вдруг из темноты раздался голос:

— Ни шагу вперед! Буду стрелять!

Еще не видя того, кто кричал, Крум узнал его.

— Буду стрелять! — повторил Том Риджер.

Не отвечая, Крум прижался к стене и погасил факел.

Опершись спиной о каменную плиту, перегородившую коридор, Том быстро заговорил:

— Димов, мы всегда были с тобой друзьями!

Крум не отвечал. Он боялся голосом вызвать на себя огонь. Инспектор был способен на такое коварство.

— Я сохранил чек, — продолжал Том. — Не выдал тебя. Если бы не проклятый случай! Этот идиот Скорпиончик от страха выстрелил в меня!

Крум не отзывался.

— Давай договоримся! Что для тебя Скорпиончик? Вдвоем с тобой мы разгоним этот черный сброд, захватим опалы.

Том замолчал. Решил выждать, чтобы узнать, чего он достиг своими доводами и своей искренностью.

Крум Димов с отвращением произнес:

— Я поклялся надеть на тебя наручники и сделаю это. Не зря я ношу их в кармане.

В то же мгновение он отскочил в сторону, зная, что за этим последует. Раздался выстрел. Как обычно, Том Риджер промахнулся. Но Эхенуфер не выдержал. Он взревел и бросился бежать.

Крум всегда был медлительным. Прежде чем он сообразил, что ему делать, Том уже бежал к выходу из коридора, где слабый лучик освещал крутую каменную лестницу. Но уже на первой ступеньке лестницы на него набросились чернокожие, повалили на пол и быстро связали.

Изумленный всем, что произошло, неожиданным провалом так хорошо подготовленного плана, Крум прижался к стене в самом темном углу. И замер.

Опустив каменную плиту, преградившую путь Тому Риджеру, Эхнатон понял, что так ему не удастся уберечь свой дворец от разрушения. Постройка была старой, залы и коридоры были выдолблены в выветрившейся скале, потрескавшейся, разрушавшейся от времени, холода и жары, ветров и землетрясений. Если взорвется порох, содрогнется вся гора. И нельзя заранее сказать, что будет разрушено, а что уцелеет.

А прямо под сокровищницей находилась комната, где заперта Нефертити! Он принял решение мгновенно. Бросился вниз, столкнулся с бегущим Гурмалулу, даже не заметив. Он хотел оборвать фитиль. Но искра уже скользнула в ящичек. Каждое мгновение смерть могла вырваться, уничтожить все, засыпать камнями и пылью.

А в нижнем зале находилась Нефертити!

Ни одной другой мысли не осталось в его больном сознании — ни о Белой гибели, ни о насекомых, ни о его «великом благоденствии», ни о дворце, ни о рабах, ни о собственной жизни.

Не раздумывая, он схватил страшный груз и помчался с ним прямо к площадке над каньоном. С каждым его шагом смерть отдалялась от Нефертити!

Вот и выход! Он бросил в пропасть смертоносный груз. Взрывом фараона отбросило в тоннель и ударило о каменную стену. Страшная боль пронзила его. Эхнатон попробовал встать, цепляясь за стену.

А весь дворец, словно ожидавший этого толчка, начал рушиться. В пяти шагах перед ним пол разошелся и отколовшиеся огромные куски с грохотом обрушились в бездну. Изнемогая, Эхнатон пробился вперед. Внизу была Нефертити, запертая в ловушке! Последним усилием Эхнатон отодвинул засов и рухнул на пороге. Мария стояла посреди комнаты.

— Нефертити! — прошептал окровавленными губами Эхнатон.

— Беги!

Девушка в смятении смотрела на него. Это был преступник, угрожавший существованию жизни. Но сейчас она видела перед собой умирающего человека, глаза которого смотрели на нее с неожиданной нежностью и кротостью!

— Нефертити, беги!

Невольно, подчиняясь необъяснимой жалости, порыву всепрощения, она присела и, приподняв его голову, положила себе на колени.

— Вы ранены? Я перевяжу вас!

В проеме двери появился Крум Димов, все-таки пробравшийся по коридорам рушащегося здания к камере своей сестры.

— Быстро за мной! — крикнул он ей.

Девушка обернулась.

— Подлоги мне его вынести!

Ничего не спрашивая, Крум подхватил Эхнатона под мышку и потащил.

— Оставьте меня! — чуть слышно прошептал раненый. — Нет смысла!

Но в глазах его светилось теплое чувство, прежняя величавая неприступность растаяла.

— Сейчас куда? — вместо ответа спросила Мария.

Эхнатон указал взглядом.

— Направо! Толкните плиту!

Коленом Крум легко отодвинул преграду. Открылась крутая лестница. Тут из заполненного пылью тоннеля вылетел попугай Кенатон, уселся на плечо Марии. Она склонила голову и потерлась о него лбом. Они снова двинулись наверх, унося стонущего фараона. Преодолев лабиринт, они оказались на поверхности.

— Скорее на юг, — торопил Эхнатон. — Внизу все обваливается. Надо выйти на прочную скалу!

И они снова заспешили. Наконец, почувствовав прочную опору под ногами, опустили его на землю. Мария положила голову фараона себе на колени. Крум разодрал драгоценные одежды. На теле не было ни единой раны. Лишь несколько синяков. Может, от удара или от взрывной волны. Брат с сестрой переглянулись. Медицинские познания на этом исчерпались.

Из отверстия над лестницей показался Гурмалулу. Он хотел было вернуться назад, но грохот за спиной подтолкнул его вперед.

— Где Бурамара? — спросил Крум.

Чернокожий показал головой вниз.

— В камере. Мистер Том не развязал его. Запер вместе с тюремщиком.

Крум вскочил.

— Жди меня здесь! — обернулся он к сестре.

И он начал спускаться по лестнице. А кругом все скрипело, трещало, обваливалось. Крум зажал нос платком и бегом бросился вниз. Чудом сориентировался в сотрясаемом толчками лабиринте, толкнул дверь и вбежал в камеру. Стражник и Бурамара уже развязали зубами веревки и сейчас безуспешно пытались сдвинуть в сторону тяжелую плиту с помощью копья.

Задыхаясь от пыли, Крум знаком показал им на выход, и все трое бросились обратно. Гурмалулу смотрел изумленно. Белый человек жертвовал собой ради чернокожего.

В это мгновение подземный грохот потряс скалистое плато. Взорвался пороховой погреб. Каменная громада покрылась множеством трещин, которые, подобно проворным змейкам, расползались во все стороны. Крум и Бурамара подняли раненого, чтобы перенести в более безопасное место. Мария шла за ними.

Наконец гул затих, отшумев многократным эхом в разветвлениях страшного ущелья.

— Нефертити, где ты? — простонал фараон.

Услышав это имя, попугай закричал:

— Эхнатон и Нефертити! Эхнатон и Нефертити!

Непроизвольно Мария отозвалась на имя, которым он ее окрестил:

— Я здесь! Успокойтесь. Мы спасем вас!

— Все кончено, Нефертити! Я скоро отправлюсь на запад. Хочу только одного, чтобы ты меня выслушала… И простила…

— В следующий раз поговорим. А сейчас не волнуйтесь!

— Нет! Еще немного, и будет поздно… Ты услышишь правду. Тогда можешь проклясть меня…

Он глубоко вздохнул.

— Я никакой не фараон, Нефертити!.. Я злосчастный обыкновенный метис, который стремился к славе и величию…

Крум вмешался:

— А подземный город, а храм, а скульптуры?

— Они настоящие… Но создатели давно оставили их, тысячи лет назад, наверное, еще тогда, когда Белая гибель опустошила континент… После этого не осталось никакой надписи, никакого знака, подтверждающих, что здесь опять жили люди…

Мой отец был белым… Одним из немногих, не прогонявших своих черных жен… Миссионер… Он пренебрег обычаями белых, остался со своей черной женой, со своим черным ребенком… Мать моя умерла, когда я еще ходить не умел… Вырастил меня отец — он был мне и отцом, и матерью, и учителем… Общество белых изгнало его из своей среды. Какими были его жизнь, заботы, страдания, не знаю… Помню, что с ним я был счастлив. Учился, работал в саду и рос…

Он остановился, чтобы перевести дыхание.

— Но на нашу землю пришли белые. Понравились им наши пастбища. Вместе с черными отошли к пустыне и мы. А белые все наступали. И мы снова покидали свою землю… Однажды черные скитальцы сказали отцу, что здесь, возле гор Радужной Змеи, есть прекрасный оазис возле непересыхающей реки. И мы поселились там, где вы нашли опалы… Однако тайна загадочной горы не давала покоя отцу. И однажды, когда мы бродили по этому плато, обнаружили колодец, спустились по веревке, обошли весь подземный город от склада опалов до главного храма со статуей Нефертити. Когда я ее увидел, то оцепенел. Я не встречал другого взгляда, пронзающего каменным безразличием и в то же время исполненного теплотой и самоотверженной нежностью. Лишь у одной живой женщины увидел я этот взгляд — у тебя, Нефертити!

Голос его уже едва слышался, но он не останавливался. Странно, что он все еще был жив, что еще находил силы говорить.

— Выслушай меня! Отец мой не был обыкновенным миссионером. Прежде чем надеть рясу, он изучал египтологию. Для него подземный город оказался сказочной находкой. Он научил меня распознавать иероглифы, познакомил со всей историей Египта. Вместе с ним мы прочитали надписи, оставленные Нефертити и Ахмесом. Вы знаете, что австралийцы — прирожденные художники. Отец мой писал свое исследование, а я переписывал древние надписи, срисовывал фрески и статуи… Очевидно, несчастный хотел ошеломить мир своим открытием. Может быть, он мечтал покорить его, вернуть себе потерянное место в обществе, завоевать место и для своего черного сына. Я еще не знал тогда, какое это проклятье — родиться с черной кожей…

Эхнатон умолк. Голова его упала на грудь.

— Каким бы прекрасным был мир, если бы никто не обращал внимания на цвет кожи!

Он попытался вновь поднять голову.

— Наконец мой отец закончил свой труд. И вот однажды мы тронулись в путь. Путешествовали и пешком, и на верблюдах, и на грузовиках. Наконец прибыли в Мельбурн. Хорошо, что отец догадался спрятать рукопись в дупле, не забыв еще, каковы нравы его племени. Уже у въезда в город нас остановили. Белый отец мог войти в город белых, его черный сын — нет. Полицейский бросил несколько обидных слов в адрес матери и меня. Тогда отец дал ему пощечину. Полицейские набросились на отца. Я кинулся на помощь. Ударил кого-то. И в конце концов мы оба попали за решетку.

Он снова остановился.

— Вы должны это выслушать! Чтобы понять меня, чтобы не судить слишком строго… Там, в тюрьме, умер отец. «Мне стыдно, что я — белый» — это его последние слова. Тогда я сказал инспектору, что хочу видеть профессора Гриффина. Я запомнил, что отец собирался искать именно его, директора Австралийского музея. «Мне ему надо кое-что сказать». «Скажи это мне!» — настаивал инспектор. «Ты не разбираешься в египтологии, — отвечал я. — Я скажу это только ученому». После этих слов он ударил меня кулаком. Когда я пришел в себя, он снова избил меня. Очень легко бить человека, скованного наручниками. И все же мне удалось ударить его головой в живот. Я бросился бежать. В конце коридора увидел большую комнату, стол и за ним — человека. Это был начальник. Я вбежал туда и сказал ему, что ко мне относятся несправедливо. Даже не выслушав меня, он приказал, чтобы меня отвезли в тюрьму. Но я метис — у меня мозг белого и ловкость чернокожего. Я оттолкнул полицейского, сидевшего рядом со мной в грузовичке, открыл дверь, спрыгнул и скрылся в кустарнике…

Он обмяк. Голова бессильно поникла на колени Марии. Она посмотрела на своего брата, словно хотела сказать: «Скончался!» Но жизнь еще теплилась в черном мускулистом теле.

— Я отправился на поиски племени своей матери. Но и они отвергли меня. Однажды вечером я нашел в хижине магическую кость. Племя обрекало меня на смерть. И я сбежал. Преследуемый, словно собака динго, я вернулся в Ахетанон во дворец, к каменным чудовищам, среди которых единственный образ ласково смотрел на меня — образ Нефертити. И я стоял, впиваясь глазами в это лицо. А сердце мое рыдало. Нефертити, казалось, говорила мне: «Чего тебе здесь не хватает? Зачем тебе и белые, и черные? Останься со мной! Стань хозяином этого дворца, славного Ахетанона! Может быть, как раз ты и есть один из моих потомков, вернувшихся после Белой гибели с какого-нибудь острова?» И я поверил выражению гордого ее взгляда. Поверил ей, потому что она была гонима, как и я, и она потеряла свое счастье. И вопреки всему создала новое царство.

— Здесь я нашел все, о чем даже и не мечтал! богатство, славу, величие. Я стал обладателем миллионов, миллиардов, стал богаче всех. В старом огромном кувшине я обнаружил опиум. Попробовал курить, и это мне понравилось. После каждой порции я все больше чувствовал свое величие. Затем я встретил Бадангу. Окрестил его египетским именем Эхенуфер. Предложил и ему опиума. И он послушно пошел за мной. Собрали мы и других. Я сказал им: «Я — великий волшебник. Я завладел вашими душами. Верну их вам, если будете послушны. А сейчас лишь иногда буду отправлять вас в Страну блаженства. Если будете слушаться меня, души ваши навсегда поселятся там». Опиум сделал их покорными.

Умирающий снова притих. Долгая исповедь быстро истощала его. Но он заговорил снова:

— Каждый день я открывал новый проход, какую-нибудь новую надпись, новый папирус. Однажды я нашел урну с какими-то зернами, на которой был выбит один-единственный иероглиф: «Проклятье». Я понял, какую власть держу в руках. Ослепленный жаждой мести белым и черным, — я засеял эти семена. Они не взошли, как и тысячи лет назад. Но зараза поползла по траве, перебросилась на кусты и деревья, выжгла окрестности. Я уже видел свое торжество, видел конец жизни, которую ненавидел. Я был по-своему счастлив, пока не пришла ты. Тогда я понял, что никакой я не бог. Что я просто человек, жалкий человек…

В его глазах сверкнули слезы.

— Мне страшно, Нефертити! Я не могу вынести мысли о том, что совершил. Неужели я сумасшедший?

Показалось, что он перестал дышать. Крум попробовал нащупать пульс. Но жизнь все еще не покидала его.

— Нефертити, слушай! Самое важное… Я нашел один папирус, может быть, последнее известие того страшного времени. Всего несколько строк: «Да будет известно тому, — говорилось в нем, — кто прочтет этот папирус, что возле медных рудников фараона не побелело ни одно дерево, ни одна травинка, ни один цветок». И я попробовал. Посыпал налетом, соскобленным со старого шлема, цветок в одном горшке. И он остался здоровым…

Мария склонилась совсем низко, с изумлением вслушиваясь в эти слова. Она уже едва различала их.

— Нефертити! Прошу тебя, останови Белую гибель… Я не бог…

Рука его поползла по черной груди, нащупывая подвешенный на цепочке огромный опал.

— Возьми, Нефертити! Вспоминай иногда о слабом человечке…

Последних слов Мария уже не расслышала. Она скорее догадалась, что он хотел сказать. Она погладила его волосы, с которых давно свалился золотой урей. И неожиданно вздрогнула, почувствовав холод смерти. Фараон не дышал.

Словно поняв, что произошло, попугай прокричал:

— Падите ниц перед божественным фараоном…

Мария закрыла лицо ладонями и разрыдалась.

После взрыва Гурмалулу вместе с чернокожими воинами бросился бежать по крутому оврагу — единственному выходу на равнину. Кругом высились угрожающие и причудливые скалы, подобные каменному лесу. Далеко внизу белела, как снег, высохшая саванна.

Гурмалулу услышал, что кто-то зовет его по имени. Он тревожно огляделся по сторонам. За скалой увидел лежащего на земле Тома Риджера. В мгновение ока Гурмалулу развязал его.

Том слышал, как разговаривали Крум и Мария, но не отважился напасть. Он не знал, вооружен ли Крум, а выйти просто так, не зная, как его встретят, не посмел.

И когда трое — брат, сестра и Бурамара — исчезли во мраке, он схватил за руку Гурмалулу.

— Помнишь? Ты — мой бумеранг!

— Помню, — промямлил чернокожий.

— Во что бы то ни стало ты должен убить мистера Крума!

— А почему мистер Том сам его не убьет? У него есть гром.

— Потому что он не подпустит меня к себе.

— Он убьет бедного Гурмалулу!

— Крум никого не убивает. Да и ты не такой уж дурак, чтобы позволить это.

— А виски?

— Чем раньше покончишь с этим делом, тем скорее получишь виски.

В сумерках Риджер и проводник спустились на равнину. Ночевали в километре от костра, возле которого легли спать Крум и Мария. Гурмалулу попробовал подкрасться к ним, чтобы побыстрее выполнить свою задачу, но Бурамара не спал.

На рассвете, когда трое снова отправились в путь, Том и Гурмалулу последовали за ними. Гурмалулу настигнет, а Том Риджер будет идти на расстоянии, чтобы никто ничего не заподозрил.

— А по дороге есть вода? — спросил Том.

— Есть! — заверил его Гурмалулу. — В нескольких местах. Раскопаешь песок, и снизу появляется вода.

— А как я узнаю, где копать?

— Там сверху всегда вьются мушки.

Острый взгляд туземца заметил змею, на мгновение высунувшую голову из норы. Гурмалулу ударом камня расплющил ей череп. Затем вытащил ее, испек на костре, и они быстро поели.

Обгладывая змеиные позвонки, Том случайно обернулся и вскочил на ноги. В ста метрах стоял человек, обросший бородой, оборванный, качающийся от усталости.

— Гарри! — воскликнул Том, узнав его.

Человек вздрогнул. Глаза его округлились от страха.

— Что ты здесь делаешь, Гарри?

Плешивый медленно приблизился.

— Умираю с голоду, — пробормотал он. — Дай что-нибудь поесть!

— Ничего не осталось! А ты почему не застрелишь какую-нибудь дичь?

— Патроны кончились. Да и в кого стрелять. Все живое сбежало…

— А где остальные?

— Нет остальных. Одних унесла вода, другие перестреляли друг друга, третьи сбежали. Лагерь сожгли.

— А ты? Ты что здесь делаешь один? Почему и ты не сбежал?

Гарри неожиданно вскинулся:

— Нет! Сдохну, а не уйду отсюда. Как знать, может, еще раз копну и найду свое великое счастье!

Том положил руку ему на плечо.

— На этот раз нам не повезло. Придем сюда еще раз. С продуктами, инструментами. А сейчас пошли со мной!

Ему хотелось иметь товарища, причем настоящего, белого человека, с которым можно было бы говорить по-человечески, на которого можно рассчитывать.

Гарри отскочил.

— Не уйду отсюда! Не уйду, пока не найду свой опал! Большой опал!

Том опустил руку. Ему показалось, что в воспаленном взоре Гарри мелькнула искра безумия. Он повернулся.

— Иди, Гурмалулу! Пора! И через два дня ты должен вернуться!

Чернокожий взял кусок белой глины и провел на левой руке две черты. Каждый вечер он будет стирать по одной из них…

Далеко на юге виднелись три движущиеся точки. Гурмалулу ускорил шаг.

И Бурамара был отличным ходоком. Однако его спутники не могли выдержать такого темпа. Волей-неволей ему приходилось медлить. Гурмалулу скоро догнал их. Первым его заметил следопыт. Он обернулся и, держа руку на рукоятке ножа, смерил недоверчивым взглядом.

— Чего тебе надо? — спросил он Гурмалулу, двинувшись ему навстречу.

— Гурмалулу один, Гурмалулу боится. Позвольте ему идти с вами.

Крум быстро согласился.

— Почему бы и нет! Идем! Чем больше народу, тем лучше!

Все четверо продолжили путь. Горы давно остались позади, и вокруг простиралась все та же зловещая саванна из белых трав, белых сахарных деревьев и кустов.

Они решили искать подземную реку, которая должна быть где-то поблизости. Договорились так: белые останутся на месте, а двое следопытов отправятся на поиски в противоположных направлениях. Тот, кто найдет воду, подаст сигнал дымом и останется там, чтобы выкопать колодец, а другой приведет туда Марию и Крума.

Вскоре следопыты затерялись среди ложбин и зарослей кустарника. Крум почувствовал себя беспомощным без компаса, без воды и без оружия. Он нетерпеливо вглядывался в горизонт. И вот оттуда, куда ушел Бурамара, поднялось в воздух облачко дыма, потом второе, третье.

Он уже был готов вести туда сестру, когда прибежал запыхавшийся Гурмалулу. И вместо того, чтобы подтвердить сигнал Бурамары «Нашел воду!», он издалека крикнул:

— Бегите!

— Зачем нам бежать? — удивилась Мария.

— Бурамара говорит дымом: «Идет мистер Том. С ним еще пятеро человек с ружьями. Хотят убить мистера Крума. И Бурамару, и Гурмалулу».

Объяснение его было настолько искренним и правдоподобным, что брат и сестра сразу же последовали за ним.

— А как же Бурамара? — спросила Мария.

— Бурамара нас догонит.

Из последних сил они бежали почти час. Наконец, Мария рухнула на землю.

— Не могу больше!

— Не здесь! — сказал Гурмалулу. — Могут увидеть. Лучше спрятаться в кустарнике. А мы с мистером Крумом принесем воды. Вон там, за холмом, есть вода.

Они отвели девушку в заросли густого эвкалиптового кустарника и устроили на сене, а сами пошли к источнику.

Колодец был выдолблен в скале, с отвесными и гладкими стенами. Наверху не было ни бордюра, ни ворота, ни ведра. Забыв об осторожности, Крум наклонился, чтобы получше рассмотреть, есть ли вода. В следующее мгновенье он полетел вниз.

Гурмалулу даже не стал смотреть, что произошло с его жертвой. Он знал, тот, кто попадает в такую дыру, выбраться не сможет. Туда его соплеменники бросали взбесившихся собак, туда же бросали младенцев-уродов.

Мистер Том ничего не сказал ему о Марии. Но Гурмалулу догадывался сам. Если она останется в живых, то начнет искать своего брата. Он подбежал к кустам, вытащил зажигалку Тома Риджера и щелкнул ею, как это делали белые. Эвкалиптовое масло еще не испарилось. Над кустарником словно пронеслась молния. Языки пламени взметнулись над леском, поползли по траве, перепрыгнули через холм, облизали древний колодец. Даже если Бурамара придет сюда, среди пепла не найдет никаких следов.

А там Гурмалулу покончит с Бурамарой. Надо только его встретить, обмануть, сказав, что Крум сам упал в яму, отвести его туда и столкнуть в колодец. Потом найти мистера Тома, чтобы получить виски. И пить, пить, пить… Мистер Том ненавидит Крума, ненавидит он и Бурамару. Он будет доволен…

Не оборачиваясь на пожар, злодей бросился бежать по каменистой тропинке. За скалистым холмом он ожидал увидеть Бурамару, а увидел — Руби! Засуха в саванне прогнала животных. А без дичи не мог существовать и человек. Племя покидало земли прадедов, чтобы не умереть от голода.

Гурмалулу не отрывал глаз от Руби. А она шла, уставившись, как и все австралийцы, себе под ноги, чтобы не наступить на змею или не пропустить чего-нибудь, что может пойти в пищу. По-видимому, она его не заметила. И другие, казалось, тоже не заметили Гурмалулу.

Несчастный почувствовал, как в горле у него пересохло. Почему он видит их, а они не видят? Неужели он стал уже духом? Он посмотрел на свои руки и ноги. Они были черными. Значит, он еще жив.

— Руби! — крикнул он. — Смотри, Гурмалулу жив.

Она вздрогнула и выпустила из рук корытце. Женщина замерла, не смея вымолвить ни слова. Она не издавала ни звука, не смотрела на него. Его дети, и те спрятались.

— Гурмалулу жив, — повторил он.

Из толпы выступил Джубунджава и угрожающе ткнул в его сторону костлявым черным пальцем.

— Когда засмеется бессмертный мальчик Табала, Гурмалулу умрет! Чуринги рассердились и наслали на племя голод и смерть.

Он повернулся к нему спиной и, торжественно ступая, вернулся к соплеменникам. И затем все они молча, не глядя на него, двинулись снова туда, куда направлялись, высохшие от жары и лишений, черные, как опалы.

Оцепеневший Гурмалулу смотрел им вслед помутневшими дикими глазами, как истощенная от голода, попавшая в ловушку собака динго. Почему племя изгнало его, почему проклял его Джубунджава, почему не взглянула на него Руби, почему в ужасе отпрянули от него собственные дети? Кто был виноват в этом? Кто обманом заставил глупого Гурмалулу выкрасть чуринги? Кто заманил его магической огненной жидкостью? Кто толкал его от беды к беде? Кто…

И решение само по себе возникло в вихре отчаяния и озлобления. Смерч, злой дух «вилли-вилли» указал ему жертву. Джубунджава говорил, что все белые — злые духи. Гурмалулу сейчас уже знал, что мистер Том — самый злой из них. Он не сожалел, что погубил Крума и его сестру. Да и о чем сожалеть? Они тоже были белыми. Но главный виновник — мистер Том. Он должен заплатить за все зло, которое причинил.

Забыв о Бурамаре, Гурмалулу спустился по своим следам вниз, возвращаясь к своему врагу, к отмщению.

Нашел он его к вечеру. Том Риджер неожиданно почувствовал перемену в проводнике и побледнел. В кармане он нашел два патрона и зарядил пистолет. Но Том не хотел стрелять. Он боялся остаться один в этой страшной пустыне, откуда никогда не сможет выбраться без чужой помощи. Он знал, что у алкоголиков иногда бывают такие приступы слепой ярости. Однако, получив отпор, столкнувшись с решительностью и силой, они становятся кроткими, как дети, начинают хныкать.

— Гурмалулу! — крикнул он, стараясь придать твердость своему голосу. Но крик вырвался глухой, голос осип от страха.

Чернокожий приближался к нему, страшный, как прежде, когда он возглавлял отряд мстителей.

— Гурмалулу! — почти взревел Том. — Остановись! Буду стрелять!

И, увидев, что враг действительно его не слышит, он спустил курок. Грохот оглушил его. Но всегда, когда надо было, он промахивался. Гурмалулу заколебался. Благоразумие вернулось к нему. Он остановился и даже отступил.

— Гурмалулу убьет мистера Тома! — прохрипел он.

Столкнувшись с такой злобой, Том не выдержал. Он бросился бежать, время от времени оглядываясь, готовый выпустить и вторую пулю в своего преследователя. Однако черный мститель не спешил. Он следовал за ним медленно, инстинкт охотника пробудился в нем — охотника, который настигает опасного зверя.

И Том чувствовал непоколебимость Гурмалулу. Среди пекла пустыни он ощутил, как его лоб покрывается ледяным потом. Он понял, что обречен.

Но инспектор не останавливался. Он шел и шел, не зная куда. Спотыкался, падал, вставал. И в то же время смутное предчувствие сжимало сердце — черный дикарь гнал его в ловушку.

Впереди возник зубчатый силуэт термитника — прочной, словно бетон, постройки из глины. Том спрятался, поджидая, когда противник подойдет поближе, чтобы на этот раз не промахнуться.

Однако черный не поддался на уловку. Он обошел термитник, держась подальше, и теперь стоял с другой стороны, глядя на него безумными гипнотизирующими глазами. Том понял, что не имеет смысла задерживаться. Термитник ему все-таки пригодился, указав стороны света. Теперь Том знал, где восток. А там — спасительное шоссе.

Только к полуночи беглец остановился. У него уже не было сил. Отяжелевшие веки закрывали глаза. Однако Том не позволил себе расслабиться. Он бодрствовал до зари, сжимая в руке пистолет в ожидании воага, затаившегося невдалеке.

На рассвете он продолжил путь. И тогда понял, то коварный дикарь и в самом деле направлял его по своей воле. Вокруг простиралась пустыня, расцвеченная побелевшим спинифексом и редкими полосками скрэба в лощинах, словно сугробами снега. Солнце поднималось, обдавая жаром землю.

Гурмалулу, молчаливый и неутомимый — не человек, а демон, не отставал. Он шел быстрее, когда Том бросался бежать, и медлил, если жертва сбавляла ход.

Как-то, обернувшись, Том увидел, что его преследователь роется в песке. Он выкопал что-то, поднял над головой и выцедил себе в рот. Измученный жаждой, несчастный понял, что дикарь нашел плоскоголовую жабу. У нее в животе есть мешочек для воды. Во время дождя она его наполняет, а в засуху зарывается в землю и сидит там по нескольку месяцев, до нового дождя.

Том должен отнять ее у него, выпить хотя бы одну каплю! Раньше он гнушался одной мысли о такой гадине. А сейчас был готов убить человека за глоток воды. «Тот, кто поделится с тобой водою в пустыне, дороже брата». Только сейчас он понял смысл этой поговорки. Ради одной капли воды он был готов побрататься с любым вшивым дикарем.

Размахивая пистолетом, инспектор бросился к чернокожему. Однако Гурмалулу был в сто крат выносливее его. И он бросился бежать с драгоценной находкой в руке.

Том споткнулся, упал, зарывшись лицом в песок. И остался лежать недвижимо. Горло его горело, словно посыпанное черным перцем. Вот он, вкус смерти. Пока он так лежит, Гурмалулу может подойти и убить его. Он поднял голову и действительно увидел того в двадцати шагах от себя. Но, пока он наводил пистолет, Гурмалулу успел отбежать, став недосягаемым для пули. Он присел на корточки, выжидая, как голодная собака динго подстерегает больную корову — терпеливо, уверенная, что рано или поздно та упадет.

Пролежал Том долго. Наконец поднялся. Каждый потерянный час приближал его к смерти. А он не хотел умирать. Лишь бы только добраться до цивилизованных людей. Тогда он предпримет вторую экспедицию. И дворец в Кью станет достижимым.

Спотыкаясь, падая и вставая, он поплелся дальше. Губы его потрескались, тело кровоточило, глаза воспалились. А он знал, что в этой преисподней, среди песков Австралии, белый человек не может выдержать больше двух дней.

Перед глазами его сгущался черный непроглядный туман. Временами он рассеивался, и тогда Том видел сурового мстителя, который шел за ним в ста шагах, бодрый, без малейших признаков усталости.

Гурмалулу был детищем пустыни, выносливым, как эму.

Наступила ночь. Воздух стал прохладнее. Но истощенному белому беглецу это не принесло облегчения. В жилах его, казалось, была не кровь, а расплавленный свинец, который бился частыми толчками, ошпаривая горло, грудь, виски, голову. А останавливаться нельзя. Том не заметил, как оказался в зарослях спинифекса. Он понял это, когда ноги запутались в острых жестких листьях, и он упал лицом на колючий ковер. Адская трава! Каким точным было это название! Не обращая внимания на впившиеся в его тело шипы, он попятился назад, заботясь лишь об одном — как бы не выпустить оружие из рук. Гурмалулу дождался, пока Том выбрался из травы, и снова пошел за ним, словно динго.

Южный крест, который в полночь отвесно замер на небе, снова склонился к горизонту. А Том все шел. Вдруг перед ним выросла стена. Заросли скрэба, ужас путешественников. Акации-карлики, сплетенные в гигантскую сеть так, что никакая живая тварь размером больше кошки не может пробраться сквозь спутавшиеся упругие ветви, усеянные острыми шипами.

Том Риджер двинулся вдоль стены влево. Он мог бы пойти и направо. Ему было все равно. Лишь бы не стоять на месте. Почти на каждом шагу он валился на землю. Лежал долго, потом снова поднимался. Но не для того, чтобы идти, а чтобы не заснуть. Силы оставили его. Как избежать сна?

Том вспомнил, что у него есть радио!

Миниатюрный транзистор так и лежал в кармане рубашки. Пока он был в плену у Эхнатона, никто не тронул его транзистора. Том крутнул ручку. Маленький динамик взорвался грохотом джаза, который расколол тишину сонной пустыни. Эти звуки ободрили Тома. Бешеный ритм музыки, казалось, освободил мускулы от напряжения, сердце — от страха, наполнив надеждой. Нет, не все еще потеряно.

…Верхние ветки скрэба, покрытые белыми листьями, зарумянились, а фиолетовые тени побежали по красному песку далеко на запад. Напротив сидел, скрестив ноги, голодный дикарь и пристально смотрел на Тома. Таким немигающим, остекленелым взглядом змея сковывает обреченную птичку. Том потянулся за пистолетом. Конец! Он почувствовал, как ледяные пальцы стиснули ему горло. Лишь на секунду он задремал. Руки его были сомкнуты на спине железной хваткой наручников. Тех самых, с которыми он никогда не расставался.

Потеряв смелость, потеряв чувство собственного достоинства, забыв о превосходстве своей расы над черным победителем, Том Риджер просипел, едва ворочая распухшим языком:

— Гурмалулу! Прошу тебя, отомкни браслеты! Я дам тебе все, что захочешь! Помнишь, сколько виски я тебе давал? Помнишь, я спас тебя от смерти, вырвав из рук Джубунджавы?

Гурмалулу молчал. Он сидел, уставившись прямо перед собой, но не на того, кто разбил ему жизнь, а на что-то за его спиной, видя перед собой прошлое, которое уже не могло стать ни настоящим, ни будущим.

А Том Риджер причитал, просил, плакал. Хотя знал, что в пустыне в такую жару нельзя даже разговаривать, потому что из тела уходит драгоценная влага. Однако он уже был не в состоянии остановиться.

Гурмалулу не слушал его. Он сидел, словно каменный идол в подземном храме, как зловещий «ир-му-нен». В кармане у Тома однообразно играло радио, которое он забыл выключить ночью. Станция готовилась к началу утренней передачи. Через секунду, самое большее через минуту, должен прозвучать сигнал.

И он прозвучал. Визгливый хохот кукабурры, которым австралийское радио начинало свои передачи, оглушил их.

Гурмалулу вздрогнул и больше не шевельнулся. Только глаза его расширились, округлились, — огромные, исполненные смертельного ужаса. Сбывалось проклятие Джубунджавы. Бессмертный мальчик Табала рассмеялся. Огненный спазм сдавил ему грудь; его словно пронзило раскаленное копье. В следующее мгновенье несчастный опрокинулся навзничь.

Проклятие Джубунджавы поразило его.

Ошеломленный, потрясенный, Том смотрел на зловещее чудо, свершившееся у него на глазах. Его враг был мертв.

И тут он пришел в себя. Какая польза от этого? Ведь еще раньше он успел надеть на него наручники, нет, чтобы сдохнуть немногим раньше! И тем не менее… Он не сдастся…

Риджер встал, но тут же упал. Он понял, что идти не сможет и пополз. Так копошатся головастики в пересохшем болоте. Тут он услышал автомобильный гудок. Значит, шоссе близко. Он попытался закричать, но уже не мог издать ни звука.

Нет! Он не в силах преодолеть в обход эту дьявольскую ограду! Будь что будет, но он должен пройти сквозь нее! Том пополз прямо к скрэбу. Ему показалось, что под сплетенными ветками виднеется проход.

Когда проблеск сознания привел его в себя, Том не мог двинуться ни назад, ни вперед. Колючий капкан впился в него зубами, чтобы никогда уже не выпустить свою жертву.

Дворец в Кью побледнел и, наконец, растаял…

Мария проснулась, задыхаясь от горячего дыма. Кустарник полыхал, бешено завывая. Ни на коне, ни на автомобиле невозможно убежать от стремительно летящих огненных паров эвкалипта. Человек может спастись, лишь забравшись в реку или озеро. Но они должны быть полноводными, потому что мелкие потоки и озера сразу же вскипают. Однажды пожар настиг цистерну, которая везла воду для какой-то фермы. Шофер спрятался в цистерне. А потом его нашли там сварившегося.

Такие пожары бывают в живых лесах. Что же говорить о высушенном белой болезнью лесе, пропитанном эвкалиптовым маслом, словно фитиль бензином. Все эти мысли пронеслись у нее в голове за считанные секунды, которые прошли с того мгновения, как она открыла глаза.

Что же делать? Здесь нет ни реки, ни озера, ни даже лужицы. Бежать туда, куда ушли Гурмалулу и Крум? Там есть колодец. Можно было бы забраться внутрь. Однако путь ей преграждала огненная лавина. Мария почувствовала, что задыхается. Волосы затрещали, платье начало тлеть.

В это время из огненной стены выскочил крупный страус эму, двухметровый самец. Вероятно, до сих пор он сидел на яйцах, охраняя их до последнего момента. Однако больше выдержать не мог. Родительский инстинкт уступил инстинкту самосохранения.

Мария приняла решение моментально. Когда-то на фермах она вместе с ковбоями укрощала необъезженных лошадей. Она знала, что оседлать страуса еще труднее, но у нее не было выбора. Одним махом она вскочила на бежавшую ей навстречу, ослепленную пожаром птицу, обеими руками обхватила жилистую длинную шею. Эму замахал в воздухе ногой, как палицей. Промедли она секунду, сейчас уже лежала бы на земле с расколотым черепом или со сломанными ногами.

И вот она неслась сквозь горящий скрэб, стараясь удержаться во что бы то ни стало. Огненные кнуты подстегивали эму, и все быстрее он несся сквозь огненную стену.

Вряд ли человек смог бы выбраться отсюда. Однако инстинкт птицы подсказал ей кратчайший путь. Всего лишь через несколько секунд, которые показались девушке бесконечными, эму выскочил из огненного озера. Еще шагов через сто Мария соскочила с него, обдирая колени и локти. Докатившись до ближайшей ложбинки, она зарылась в песок, чтобы погасить воспламенившуюся одежду. Потом побежала к колодцу.

Внезапно ей навстречу выскочил Бурамара.

— Крум! — крикнул он тревожно. — Где он?

— Там! Они пошли с Гурмалулу. Там должен быть колодец.

Трава сгорела быстрее скрэба, она словно взорвалась и превратилась в пепел. Девушка и чернокожий одним духом перелетели через скалистый холм, спустились вниз и наклонились над колодцем.

— Крум! — прокричала Мария, потерявшая всякую надежду услышать ответ.

Снизу донеслась ругань:

— Какой я идиот! Самый тупой коала на попался бы так в капкан!

— Да будет тебе! — прервала его Мария, ослабевшая от радости. — Скажи лучше, как ты себя чувствуешь?

— Только одна шишка на голове. Плохо то, что сам я не могу выбраться отсюда.

Бурамара вскоре нашел то, что искал — одинокий куст ползучего эвкалипта. Он срезал его у самого корня, очистил от веток и спустил в яму.

Вскоре Крум Димов выкарабкался, ухватившись за него руками и упираясь ногами в стену колодца.

— Повезло мне, — сказал он. — Во-первых, колодец оказался неглубоким. Во-вторых, на дне была тина…

Девушка добавила:

— В-третьих, страус-самец с его материнским инстинктом не покинул минутой раньше своего гнезда в мертвом скрэбе. В-четвертых, появился Бурамара. В-пятых…

Неизвестно откуда прилетел попугай Кенатон и сел ей на плечо.

— Милый попугайчик! — прокричал он, ласкаясь головой о ее шею. — Милый попугайчик.

— Умираю от голода! — оборвал его бормотанье Крум. Бурамара, вновь обретший свой прежний безучастный и бесстрастный вид, лишь коротко бросил:

— Подождите!

Он пустился бежать к пепелищу, оставшемуся на месте сгоревшего скрэба, где нашел испекшиеся яйца эму.

— Устроим «коробори»! — пошутил он, но на лице его не дрогнул ни один мускул.

Все трое уселись есть. Они разделили одно яйцо, остальное решили оставить в дорогу. Вообще-то с таким проводником им не о чем было тревожиться. Однако запасы продовольствия не помешают.

— Я только об этом и думаю, — скорее для себя, нежели обращаясь к кому-либо, проговорила Мария. — О медных рудниках Ахмеса, возле которых растения уцелели. Надо будет заняться этим одновременно с установлением карантина. Какую роль играет медь? Или, может, какой-нибудь сопутствующий ей микроэлемент, который создает в пластидах устойчивость, своеобразный иммунитет? А, может быть, он изменяет молекулу самого вируса, вытесняя из нее какой-нибудь атом. Хорошо, что Эхнатон сказал об этом.

Услышав знакомое имя, попугай закричал:

— Падите в ноги божественного фараона! Целуйте пыль, по которой ступала нога фараона…

Павел Вежинов

ОГОВОР

ББК 84.4 Бл. я43

Б 79

Павел Вежинов

ОГОВОР

•

Богомир Райнов

ИНСПЕКТОР И НОЧЬ

•

Андрей Гуляшки

СПЯЩАЯ КРАСАВИЦА

•

Петр Бобев

ОПАЛЫ ДЛЯ НЕФЕРТИТИ

ИБ 103