— Идем, Дэвид.

Я отпускаю его рукав, чтобы не порвать куртку. Когда мой брат был маленький, можно было тянуть его за собой, если он не хотел идти, а сейчас Дэвиду восемь — уже не потянешь, он слишком сильный.

Открыв дверь, не могу сдержать вздох разочарования. Первый день каникул совсем не такой, каким я его себе представляла. Я мечтала о теплом дне, о чайках на фоне синего неба, а не о тучах и сырости. И все же куртку брать не буду — пусть так и висит себе за дверью.

— Зонтик? — спрашивает Дэвид, а взгляд его карих глаз уже далеко.

— Дождя нет. Пошли. Мама сказала идти к машине.

Дэвид не двигается с места.

Я беру его любимый красный зонтик.

— Ладно, пошли. — Я выхожу на крыльцо и запихиваю зонтик в свой рюкзак вместе с альбомом и цветными карандашами.

— Поедем в видеопрокат, — говорит Дэвид, не двигаясь с места.

— Ты сейчас едешь в клинику на занятия. Но если ты хорошо поработаешь, папа поедет с тобой в видеопрокат, когда вернется.

Больше всего на свете Дэвид любит ездить в видеопрокат, больше, чем в цирк, на распродажу и даже на пляж. Папа всегда зовет меня с ними, но я не хочу. Дэвиду нужно просмотреть в магазине все анонсы и пройтись вдоль всех полок, переворачивая каждую кассету, чтобы прочитать предупреждение и категорию даже у тех фильмов, которые папа никогда не позволит ему взять напрокат. Потом Дэвид оглашает на весь магазин: «Детям до 13 не рекомендуется. Ненормативная лексика и насилие! Черный юмор!» Потом идет дальше и переворачивает коробку за коробкой, даже не замечая, как все на нас смотрят. Но хуже всего, когда Дэвид встает на колени в проходе, чтобы рассмотреть обложку фильма в руках у абсолютно незнакомого человека.

— Кэтрин, на это никто не обращает внимания, — говорит папа. — Не переживай так.

Но он ошибается. Люди обращают на это внимание.

Дэвид стоит рядом со мной и смотрит на часы: «Заберу тебя в пять».

— Ну, — говорю я, — может, и в пять. Папа иногда опаздывает.

— В пять! — кричит Дэвид.

— Тише!

Я оглядываюсь, не слышит ли нас кто-нибудь, и сердце екает. Перед соседним домом стоит грузовик с открытым кузовом, наполовину заполненный стульями и коробками. Двое мужчин спускают диван.

Я пытаюсь застегнуть молнию трясущимися руками.

— Пошли, Дэвид. Мама сказала идти к машине.

Дэвид стоит мысками кроссовок на верхней ступеньке так, будто готовится прыгнуть с трамплина.

— В пять, — говорит он.

Правильно было бы сказать «может быть», но Дэвид признает только четкие ответы: «да», «нет» или «в среду в два».

И никаких «может быть» или «посмотрим». Или еще того хуже — «не знаю».

Грузчики по соседству уже поставили диван на землю. Если я потороплюсь, то успею спросить их до того, как они войдут в дом.

— Ладно, — говорю. — Папа заберет тебя в пять. Это правило.

Дэвид спрыгивает со ступенек, как раз когда грузчики влезают в кузов. Может, Дэвид чего и не понимает, зато правила любит.

Я знаю, что потом из-за этого будут проблемы, потому что папа всегда опаздывает, но у меня тоже есть правила, и одно из них такое:

Я тяну Дэвида за локоть, чтобы он поторопился: «Пойдем поговорим с теми людьми».

Под елками возле изгороди еще осталась весенняя слякоть. Всего месяц назад, когда лужи были повсюду, миссис Баумен подозвала меня и сказала, что дом продан и его купила женщина, у которой есть двенадцатилетняя дочка.

— Я знала, что ты обрадуешься, — добавила она. — Я сказала риелтору, что тут по соседству как раз живет девочка такого же возраста, и вы, быть может, подружитесь.

Несколько недель спустя я махала со своего крыльца миссис Баумен. Она теперь будет жить рядом с сыном, в новом флигеле, пристроенном к его дому.

Как-то странно, что миссис Баумен больше не живет в соседнем доме под серой крышей, и веранда совсем опустела без ее кресел-качалок. Но при этом я полна надежд. Мне всегда хотелось, чтобы у меня была подруга где-то поблизости, а лучше всего — соседка.

Обычно летом я сама по себе, потому что Мелисса, моя лучшая подруга, проводит все каникулы с отцом в Калифорнии. Впрочем, в этом году все будет не так.

Я проведу лето с соседской девочкой: мы будем ходить на пруд, смотреть телевизор и кататься на велосипедах. Мы даже можем в полночь сигналить из окошка фонариками с помощью азбуки Морзе, как это обычно делают друзья в книжках.

И главное, мне не придется краснеть за Дэвида, потому что маме не надо будет за мной заезжать.

Я стискиваю зубы, стараясь не вспоминать, как я последний раз была с ночевкой в гостях у Мелиссы. Когда мама приехала забирать меня, Дэвид стал носиться по кухне и открывать все двери в поисках подвала, хотя мама сказала ему, что это трейлер, а у трейлеров подвалов не бывает.

На обратном пути мама уверяла меня, что настоящие друзья все понимают. Но я для себя сделала вывод, что иногда приглашают всех, кроме нас, — из-за Дэвида.

Подхожу к грузовику, рассматриваю грузчиков. Один из них, с чумазым лицом, весь из себя деловой. Другой, помоложе, в грязной футболке и джинсах, едва заметно улыбается.

Парень в футболке выглядит дружелюбнее.

— Запомни правило, — шепчу я, подталкивая Дэвида, чтоб поторапливался. — Если с тобой здороваются, отвечай «здравствуйте».

Пока мы идем по дорожке, я прокручиваю возможные варианты разговора, но, кажется, этого правила хватит. Мне надо задать всего один вопрос, а потом сразу к машине.

— Привет, — говорю я, дойдя до угла забора. Дэвид перебирает пальцами, как бы играя на пианино в воздухе.

Тот, что в футболке, оборачивается.

— Не знаете, когда приедут хозяева? Сегодня?

— Когда приедут Петерсоны? — спрашивает он у второго в грузовике.

— Если с тобой здороваются, отвечай «здравствуйте»! — кричит Дэвид. — Это правило.

Оба грузчика уставились мимо меня знакомым взглядом. И нахмурились, как бы говоря: «Что это с мальчиком?»

Я хватаю Дэвида за руку, чтобы он прекратил.

— Они приедут около пяти часов, — отвечает чумазый. — Она так сказала.

— Пять часов. — Дэвид выворачивает мне руку.

Запястье разрывается от боли. Я поджимаю пальцы ног, чтобы не показать, как мне больно. Поблагодарив, делаю вид, что смотрю на часы.

— Ой, сколько времени! Простите, нам пора!

Подгоняя Дэвида к машине, я слышу грохот тяжелых шагов по погрузочному трапу.

Дэвид закрывает руками уши.

— Пять часов! Поехали в видеопрокат!

Мои кулаки сжимаются. Иногда я мечтаю, будто изобрели какую-нибудь такую таблетку, чтобы Дэвид проснулся однажды утром, как после длительной комы, нормальным человеком и сказал: «Блин, Кэтрин, что это было?» И стал бы обычным братом, как у Мелиссы, — с которым можно дружить, шутить и даже драться.

Я могла бы на него наорать, и он бы тоже наорал на меня, так бы мы и орали друг на друга, пока не надоест.

Но такой таблетки нет, и наши ссоры не сплачивают, а только разобщают нас, всегда оканчиваясь тем, что Дэвид плачет, а я жалею, что обидела его за то, в чем он не виноват.

Я открыла дверцу машины.

— Вот еще одно правило. Если ты хочешь уйти, посмотри на часы и скажи: «Простите, мне пора». Это не всегда уместно, но иногда срабатывает.

— Простите, мне пора? — переспрашивает Дэвид, залезая в машину.

— Да. Я добавлю это к твоим правилам.

Грузчики заносят в дом упакованный матрас. Скоро я поднимусь по этим ступенькам с тарелкой печенья и позвоню в дверь.

А если у соседской девочки нет фонарика, я подарю ей такой, который легко включается.

Мама говорит, надо жить с тем, что есть, и не давать воли воображению, но разве это возможно?

— В машине надо пристегиваться, — говорит Дэвид. — Это правило.

— Ты прав.

Я пристегиваю ремень безопасности и открываю последнюю страницу альбома. Здесь у меня записаны все правила, которым я обучаю Дэвида. Если мое желание, чтобы в один прекрасный день он стал нормальным братом, никогда не сбудется, то, по крайней мере, он будет знать, как все устроено, и мне не придется объяснять ему это снова и снова.

Некоторые правила в моей коллекции просты и неизменны:

Но в основном правила сложные:

Некоторые больше похожи на подсказки, чем на правила, но от этого они не становятся менее важными:

Большинство детей даже не считают это за правило. Когда они были маленькими, им, наверное, мама с папой все объяснили, хотя про себя я ничего такого не помню. Кажется, я всегда это знала.

А Дэвид — нет. Его всему нужно учить. Начиная с того, что персик — это не сорт яблок, и заканчивая тем, что длинные волосы бывают не только у девочек.

Я добавила к своему списку:

— Вон мама! — закричал Дэвид. — Едем в видеопрокат!

Мама на крыльце, запирает дверь. У меня будут неприятности, если выяснится, что это я сбила его с толку. «Я же на тебя полагаюсь, Кэтрин, — скажет она. — Как он научится быть самостоятельным, если все будут забивать ему голову чепухой?»

— Ты поедешь на трудотерапию, в клинику, — говорю я Дэвиду.

Он хмурится.

— Едем в видеопрокат.

Может, Дэвид и не понимает насчет всяких «простите, мне пора», зато у него есть одно собственное замечательное правило:

— Ты едешь на занятия, — сказала я. — Может быть…

«Может быть» — это конец. Дэвид поворачивается ко мне, насколько позволяет ремень безопасности, глаза его сверкают.

Я пытаюсь заткнуть Дэвиду рот ладонью, чтобы грузчики не услышали, как он визжит.

Когда Дэвиду было три, он начал ходить с мамой в клинику на занятия по трудотерапии. Тогда я ездила с ними, потому что была слишком маленькая, чтобы сидеть дома одна. Сейчас мне двенадцать, я могу остаться дома, если захочу, но предпочитаю ездить с мамой.

Мне нравится разговаривать с ней в машине, нравится ходить по магазинам в ожидании Дэвида, я люблю дорогу, по которой мы едем в клинику и обратно. Она идет вдоль берега океана, и я высматриваю белых цапель, замерших в солончаках, и морских ястребов, кружащих в поисках рыбы. Во время прилива волны сверкают под деревянными мостками, и я могу понять, прилив сейчас или отлив, еще не видя воды, просто закрыв глаза и вдыхая воздух сквозь открытые окна машины. Запах отлива резкий, он пахнет черным илом, а у прилива запах чистый и соленый.

Клиника расположена всего в нескольких кварталах от океана, и летом, пока Дэвид на занятиях, мы с мамой иногда ходим в прибрежный парк. Только в эти минуты мама полностью в моем распоряжении, а за Дэвида отвечает кто-то другой. Мама предпочитает сидеть в приемной, чтобы слышать, как Дэвид занимается, а я люблю, когда мы уходим, потому что тогда она не отвлекается каждый раз, когда слышит его вопли.

От приемной тянется длинный коридор, куда выходят двери маленьких кабинетов: в одном проверяют слух, в другом принимает логопед, в третьем занимаются трудотерапией. Каждый вторник и четверг Дэвид приходит сюда к Стефании. У нее ласковый взгляд, а в кабинете полно всяких игр: есть и качалки, и батут, а мячей там больше, чем в школе, на игровой площадке. Я бы с удовольствием пошла к Стефании, чтобы, как она говорит, «поиграть», но Дэвид думает, что это работа.

Я жду, пока мама со всеми поздоровается, и, как только Стефания берет Дэвида за руку, спрашиваю:

— Может, пойдем в парк? Мы там не были с прошлой осени.

— Собирается дождь, — отвечает мне мама и садится на диван. — На берегу будет холодно. А ты даже куртку с собой не взяла.

— Тогда давай пройдемся по магазинам. — Я смотрю в окно на витрины магазинов по ту сторону улицы. Мой любимый — это антикварная лавка Эллиота. С улицы кажется, что это просто дверь, зажатая между двух магазинов, но если войти в нее и подняться по пахнущей плесенью лестнице, то можно увидеть табличку: «Антикварная лавка Эллиота». Сама лавка напоминает чердак, наполненный вещами времен наших бабушек и дедушек. Когда-то они были необходимы, а теперь никому не нужны. Их и хранить неохота, и выбросить жалко.

— У Дэвида были трудности на прошлой неделе, — говорит мама. — Мне надо убедиться, что Стефания справляется. Может, почитаем?

Мама кладет ногу на ногу, похоже, идти она никуда не собирается. Я плюхаюсь на диван рядом с ней и смотрю, не станет ли кто-нибудь возражать, если мама будет читать вслух. Я не была здесь с прошлых каникул, но узнаю людей в приемной: они приезжают сюда каждую неделю примерно в то же время, что и мы с Дэвидом. Крошечная старушка миссис Фрост читает журнал в кресле у окна (она водит сюда брата, который даже старше ее, к логопеду, потому что у него был инсульт). Администратор, блондинка с укладкой, быстро стучит по клавиатуре. Кэрол, молодая мама в длинной юбке, с кольцами в ушах, сидит в кресле-качалке около книжной полки. Она наклоняется, достает из корзинки с игрушками детали крупного пластмассового конструктора и протягивает их своему ребенку с синдромом Дауна. В кресле у входа миссис Морхаус, мама Джейсона, смотрит на часы.

Джейсон тоже здесь. Я не знаю, сколько ему точно лет, может, четырнадцать или пятнадцать, он почти взрослый, но его мама все равно сидит с ним в приемной. Джейсон не может передвигаться сам — кто-нибудь должен толкать его коляску.

Я открываю рюкзак, а мама протирает очки краем рубашки. Когда мне было семь, мама начала читать мне книжки про Гарри Поттера, и хотя теперь я легко могу справиться с этим сама, мы все равно прочитываем каждую новую историю вместе. Когда я представляю себе героев, я всегда слышу мамин голос.

Я передаю книжку маме:

— Читай, только негромко.

Пока она ищет главу, на которой мы остановились, я раскладываю цветные карандаши на диване рядом с собой.

Высматривая за окном, что бы мне такое нарисовать, я снова разглядываю магазины и рестораны напротив, но они выглядят уныло и вообще никакие. Через неделю-другую в витрине сувенирной лавки появятся пестрые пляжные полотенца и пластмассовые ведерки для песка. Отель выставит табличку: «Мест нет». Парковка наполнится чайками: они будут расхаживать между машин, сидеть на уличных фонарях и истошно кричать, выпрашивая кусочек сэндвича или жареной картошки.

Если бы я могла поторопить время, то здесь, у причала, уже стояли бы яхты, по Улицам ездили бы экскурсионные автобусы, а я уже познакомилась бы с Петерсон-младшей, соседской дочкой.

В четверть шестого, по моим подсчетам, мы, скорей всего, уже будем знакомы. Особенно если я окажусь на улице ровно в пять, когда она приедет.

Положив альбом на колени, я откидываюсь на виниловую спинку дивана и слушаю, как мама меняет голос, переходя к реплике другого персонажа.

В приемной тоже нет ничего нового — ничего такого, что стоило бы нарисовать. Все те же пожелтевшие грамоты покрывают стены, те же книги толпятся на книжной полке, все те же старые игрушки выглядывают из корзины. Из посетителей я еще не рисовала только двоих — Джейсона и его маму.

Боюсь, если я стану разглядывать Джейсона, это будет воспринято как нескромность, а я сама терпеть не могу, когда на Дэвида пялятся. А мама Джейсона все время вертится — то скрестит ноги, то возьмет журнал, то положит его на место, то пригладит взъерошенные коротко стриженные волосы, — нарисовать ее будет труднее.

Мама сказала, что Джейсон начал ходить сюда после Рождества, но я его первый раз увидела в феврале, на каникулах. Тогда я не знала, куда глаза девать, поэтому смотрела на его ноги, стоящие на подножке инвалидного кресла.

Не исключено, что, если я нарисую Джейсона, мне будет легче смотреть ему в глаза.

Бывает так, что, когда я рисую, мое отношение к предмету меняется. Рисование вынуждает меня замечать изгибы и тени, выемки и выпуклости, помогает увидеть прекрасное. Чтобы преодолеть отвращение к змеям, я рисовала их чешуйки, мелкие и серебристые, одну за другой, пока не увидела, что они совершенны.

Не могу сказать, что мне хотелось бы взять змею в руки, но я больше не бегу к папе с воплями всякий раз, когда вижу в саду змею.

— Мне продолжать? — спрашивает мама. — Можно здесь остановиться?

— Нет, давай дальше.

Я открываю чистую страницу в альбоме и провожу карандашом бледную линию, делая набросок головы Джейсона: от макушки к виску и щеке, вдоль выступа челюсти и подбородка и обратно к тому месту, откуда я начала.

Я не знаю, что с Джейсоном, а спросить неудобно. Во всяком случае, у него что-то серьезное. К креслу Джейсона приделана подставка, а на подставке — специальный разговорник. На первый взгляд эта книга похожа на большой синий фотоальбом, но внутри не фотографии, а разные карточки со словами. Говорить Джейсон не может, но, переворачивая страницы и показывая на карточки, он объясняет своей маме, что хочет пить, или что ему надо в туалет, или что он чем-то озабочен.

Сегодня он озабочен, и очень даже. Джейсон водит рукой по книжке, тыкая в карточки. Его пальцы скрючены, как клешня, и он выстукивает слова костяшками пальцев.

— Я знаю, что у них была гитара, — говорит миссис Морхаус, теребя сережку. — Но я же объяснила тебе, у нас не было времени остановиться. Если б я тогда остановилась, мы бы не успели к логопеду!

Джейсон тычет в книгу. Надеюсь, у него есть карточка, где написано: «Мне-то что» или «Плевать!»

Его руки дергаются, и он издает горловые рокочущие звуки, похожие на рычание.

Моя мама захлопывает книжку.

Челюсть Джейсона немного смещена — подбородок не такой правильный, как на моем рисунке. Но если рисовать как есть, будет впечатление, что я нарисовала криво.

Слегка вьющиеся каштановые волосы прикрывают его виски, а некоторые непослушные пряди лезут прямо в глаза.

Волосы я люблю рисовать больше всего, но сейчас делаю только набросок, потому что боюсь, что не успею закончить рисунок до того, как за Джейсоном придет логопед.

— В чем дело? — спрашивает мама Джейсона.

Я нарисую его с опущенным взглядом, как будто он смотрит в свою книгу. Тогда глаза будут почти закрыты, и будет не важно, что я не знаю, какого они цвета.

— Девочка нет? Какая девочка?

Становится тихо. Я поднимаю взгляд.

Миссис Морхаус пристально смотрит на меня.

— Ты рисуешь моего сына?

Карандаш замирает посреди листа.

— Если он не может говорить, — произносит она, — не думай, что ему все равно!

Все смотрят на меня. Я пытаюсь нащупать пальцами край листа.

— Простите, — шепчу я, переворачивая страницу. Я напрягаю все свои силы, все без остатка, лишь бы не заплакать.

— Пить? — доносится до меня вопрос миссис Морхаус. — Сейчас. Подожди.

Мама тянется ко мне, но я вжимаюсь в диван и становлюсь недосягаемой.

Я беру ярко-зеленый карандаш и провожу на новой странице тонкую, изогнутую, подобно реснице, линию. Острая, как лезвие, зеленая травинка рассекает белизну чистого листа.

Слышу, что кто-то проходит мимо, но взгляда не поднимаю. Линия за линией, я рисую траву.

— Ой, — говорит миссис Морхаус. — Это всего лишь маленькое пятнышко.

Я решаюсь взглянуть. Дэвид на его месте порывался бы снять одежду, а Джейсон сидит и смотрит, как по его темно-синей рубашке «Ред Сокс»[1] расползается пятно. Может, ему все равно. Или он знает, что запасной рубашки нет. Или привык ходить мокрым. Дэвида все это не касается. Рубашку — долой, и глазом моргнуть не успеешь. И штаны тоже — если на них что-то пролилось, а я не успела напомнить ему правило штанов:

Мама опять открывает книжку.

— Так, на чем мы остановились?

— Гарри собирался воспользоваться своим плащом.

— Точно.

Она читает, а я думаю, что мне очень бы пригодился плащ, который сделал бы меня невидимой прямо сейчас. Если бы он у меня был, я бы накинула его себе на голову и побежала бы к выходу и дальше по улице, потом через парк, к пристани, чтобы сесть на первый попавшийся корабль и уплыть отсюда куда угодно.

Мама читает, администратор набирает текст, миссис Фрост листает журнал, а малыш спит на руках у Кэрол, все еще сжимая пальчиками розовую пластмассовую деталь.

— Привет, Джейсон!!!

Наконец-то за Джейсоном пришли. Его логопед вечно улыбается, и я чувствую облегчение при виде ее, хотя мама перестала читать, когда она вошла.

— Как он сегодня? — спрашивает логопед у его мамы.

— Он хотел остановиться на распродаже, — говорит миссис Морхаус. — Поэтому он расстроен.

— Да? — переспрашивает логопед, поворачиваясь к Джейсону. — Ты хотел (указывает руками, тянет их к себе) остановиться (одна ладонь наперерез другой, как в карате) на распродаже (перебирает пальцами, вопросительно приподнимает брови)?!

Джейсон хмурится.

Логопед выпячивает губы, тыча пальцем в разговорник: «Печально».

Я с трудом сдерживаю смех. Печально? Она что, издевается? Мне бы на месте Джейсона понадобились карточки со словами: «Видеть тебя не могу!», «Убирайся!» или «Вонючка!»

Логопед еще катит кресло Джейсона по коридору, а миссис Морхаус уже подхватила свою сумочку.

— У меня есть кое-какие дела, — сообщает она администратору. — Я скоро вернусь.

Когда она выходит, над дверью звякает колокольчик. В окно я вижу, как она идет через парковку к своему автомобилю.

— Как ты думаешь, зачем Джейсону гитара? — спрашиваю я у мамы.

— Не знаю, — отвечает она. — Может, он хочет просто иметь гитару, ему и этого было бы достаточно.

Глядя на задние фары автомобиля, я пытаюсь понять: достаточно для чего?

Но когда машина отъезжает, я закрываю глаза и загадываю желание. Пожалуйста, вернись и купи эту гитару.

В принципе мама права.

— Я не хотела его обидеть. Я просто делала набросок.

— Ты можешь сказать ему об этом, — отвечает мама.

Я съеживаюсь.

— Но он не может мне ответить.

— Возможно, он найдет ответ в своей книге. Или ответит мысленно.

Мама возвращается к чтению, а я рисую серый фасад дома: крыльцо со ступеньками и дверь со звонком. Я тянусь за небесно-голубым карандашом, но вместо него беру иссиня-черный.

Я слышу отдаленный вопль Дэвида. Мама перестает читать и выглядывает в коридор. Наступает тишина, видимо, Дэвид сдался и выполнил задание Стефании.

Я раскрашиваю рисунок: беру лимонный — для звезд, кремовый — для луны, темно-зеленый — для деревьев вдоль забора, темно-серый — для занавешенных окон, для всех, кроме одного.

Снова звенит колокольчик, и я слегка приподнимаю голову, чтобы заметить: мама Джейсона вернулась без гитары.

— А вот и мы!!!.

Логопед катит коляску Джейсона мимо меня.

— Я видела, что вы приехали, — говорит она его маме. — Он был так расстроен, что нам пришлось закончить пораньше.

Мама слегка толкает меня локтем, как бы говоря: «Давай, Кэтрин».

— Привет, Джейсон, — произносит она. — Как дела?

Он не поднимает головы, его подбородок почти касается груди.

Мамин вопрос повис в воздухе. Может быть, Джейсон отвечает про себя?

Может, он мысленно говорит: «Спасибо, хорошо».

Или: «Бывало и лучше».

Или, может, он мысленно вопит:

«Я в инвалидной коляске, идиотка! Как, по-твоему, у меня дела?»

Что бы он там ни думал, его молчание причиняет мне боль. Я кладу альбом на колени.

— Жаль, что с гитарой ничего не вышло, — обращаюсь я к каштановым кудрям Джейсона. — Я тоже люблю музыку.

Голова Джейсона вскидывается, и он пристально смотрит мне прямо в глаза. Глаза у него изумительные — льдисто-голубые.

Миссис Морхаус поворачивает его кресло к дверям, и мама встает, чтобы помочь ей.

— Все в порядке, — произносит миссис Морхаус, придерживая дверь ногой. — Я смогу проехать.

Я беру желтый карандаш, самый бледный, и ставлю на рисунке точку, мерцающую в окне. Из точки, сквозь темноту, я провожу дрожащий луч. Я представляю, что сижу дома на кровати, обняв колени, и считаю точки и тире азбуки Морзе.

Т-ы д-о-м-а?

Колокольчик звенит опять. Я поднимаю глаза. На пороге стоит миссис Морхаус и смотрит на меня, скрестив руки на груди.

Миссис Фрост уронила журнал, и даже девушка-администратор перестала печатать — ее руки замерли над клавиатурой, как у дирижера перед началом симфонии.

— Джейсон настоял, чтобы я вернулась, — говорит миссис Морхаус, — и сказала тебе, что ему понравился твой рисунок.

Она разворачивается, чтобы уйти.

В окно я вижу, что Джейсон ждет ее у въезда на пандус.

— Подождите!

Приподняв край листа, я осторожно его вырываю. Цветные карандаши падают с моих колен и катятся по полу, но я не обращаю внимания.

— Раз он ему понравился, пусть возьмет. Передайте ему, пожалуйста, что точка в окне — это фонарик.

Его мама улыбается.

— Я скажу ему.

Я слишком смущена, чтобы посмотреть, как она отдает рисунок Джейсону. Я опускаюсь на колени и собираю цветные карандаши — некоторые закатились под батарею.

— Ты хорошо поступила, дочка, — говорит мама.

Плюхнувшись обратно на диван, я вожу оранжевым карандашом по чистому листу, но на самом деле я просто его штрихую. «Некогда-мне-разговаривать, — штрихую я. — Оставьте-меня-в-покое».

От сильного нажима ломается грифель.

— Простите, мне пора! — Дэвид несется через приемную прямо к выходу, его волосы взмокли от пота. Мама бросается ему наперерез.

Я добавляю к своей коллекции правил еще одно:

Когда мы едем из клиники домой, начинается дождь. Дэвид закрывает уши руками, чтобы не слышать едва уловимый скрип дворников по мокрому стеклу.

Стефания говорит, что у Дэвида обостренный слух. Он слышит, как молоко течет в стакан, как лязгают тележки в магазине, как визжат мои морские свинки, как тормозит школьный автобус на углу и как с шипением открывается его дверь, — все это и куча других вещей заставляют Дэвида моментально затыкать себе уши.

По идее последний учебный день — это счастье, но у меня перед глазами стоит Дэвид — на остановке, вцепившись в зонт, склонив голову к плечу так, чтобы оно закрывало одно ухо, и рукой прикрывая другое. Райан Дешейн сказал, что он стащит у Дэвида зонтик, если тот выпустит его из рук, а Дэвид поверил. Я объяснила, что Райан пошутил, но, видимо, зря, потому что Дэвид начал смеяться и никак не мог ни остановиться, ни разогнуться, а Райан стал его передразнивать: тоже свернул голову набок и давай хохотать.

А мне пришлось объясняться с водителем автобуса, потому что она заметила, как я пихаю Райана. Она велела нам пересесть вперед, чтобы она могла приглядывать за нами. По дороге в школу я добавила к списку Дэвида еще одно правило:

Надеюсь, Дэвид запомнит это правило к сентябрю, когда мы снова окажемся на остановке.

— Наверное, соседи как раз будут заселяться, когда мы вернемся.

Я наблюдаю за цаплей, которая охотится за рыбой на мелководье под мостом. Крылья у нее темные, приглаженные дождем.

— Грузчики сказали «в пять», но, может, они ошиблись.

— Может быть, — сказала мама, — наши новые соседи едут издалека, а во время переезда всегда в последний момент обнаруживаются еще какие-нибудь дела.

Я стараюсь не давать воли воображению, но это сильнее меня. Мы сворачиваем, и я вижу Райана Дешейна, который усаживается на велосипед, с оранжевой сумкой для газет через плечо; его черные волосы вьются от дождя.

Я все-таки позволяю себе немного помечтать: надеюсь, он промокнет.

Дэвид машет в окошко машины:

— Привет, Райан!

— Не говори ему «привет», — обращаюсь я к Дэвиду. — Он не твой друг.

— Кэтрин! — рявкает мама, и в зеркале заднего вида сверкает блик от ее очков. — Не мешай Дэвиду общаться с другими детьми! Не смей! Мы столько работали с ним, чтобы он сам мог начать разговор.

Мне хочется рассказать ей про Райана, но она позвонит его маме или в автобусный парк, и Дэвиду в следующем году будет только хуже. Мама не понимает, что далеко не все относятся к Дэвиду так же, как мы.

— Я тут на днях случайно встретила маму Райана, и она рассказала мне, сколько всего интересного этим летом организует для детей муниципалитет, — говорит мама. — Ты бы не хотела на что-нибудь записаться, Кэтрин?

Почему, как только у детей появляется свободная минутка, родители норовят ее чем-нибудь заполнить?

— Она сказала, что будут уроки плавания, теннис, йога, — продолжает мама. — Обещают даже автобусные экскурсии и танцы. Правда, здорово?

— У меня есть правило насчет танцев, — отвечаю я. — Никаких танцев. Только если я одна в своей комнате или в полной темноте.

— Не глупи. По-моему, это просто здорово.

Мне хочется ответить: «Тогда танцуй сама», но от этого будут одни неприятности.

Склонившись вперед, я протискиваюсь в проем между передними сиденьями, чтобы разглядеть дорожку, ведущую к дому соседей: на длинной полосе черного битума пусто.

Я откидываюсь обратно на сиденье.

С утра я только и делаю, что придумываю сама себе занятия, лишь бы не смотреть на часы каждые пятнадцать минут, но к четырем часам понимаю, что больше сидеть в своей комнате не могу.

Прихватив с собой альбом, я выхожу на веранду, откуда хорошо виден въезд на соседский участок. Когда я открываю дверь, откуда-то из гостиной доносится мамин голос:

— Дэвид, прошу тебя, прекрати! Папа заберет тебя в пять. Больше я повторять не буду!

Я спешу занять место на садовых качелях, опасаясь, что сейчас мама скажет: «Почему бы тебе не посмотреть, что делает Кэтрин?»

Дождь непрестанно стучит по крыше, колеса машин шелестят по мокрой дороге, я сижу и рисую.

Без четверти пять я слышу, как по луже медленно проезжает машина. Я поднимаю глаза и вижу, что к соседнему дому подъехал мини-вэн.

Поджав ноги под себя, я выглядываю поверх альбома. Из автомобиля выходит женщина. Она бежит к крыльцу, прикрывая короткостриженую голову сумочкой.

С пассажирского места вылезает девочка. Высокая, с прямыми каштановыми волосами до пояса, не толстая и не тощая — она то, что надо. Девочка не бежит, а просто идет, как будто дождь ей вообще нипочем.

Вспоминая о бедном Джейсоне и о противном Райане, я решаю, что сегодня не самый удачный день для великих начинаний. Лучше подождать до завтра, чтобы все неудачи остались в прошлом. К тому же я еще ничего не испекла. А хочется, чтобы день нашего знакомства был идеальным. Не хочу стоять у нее на крыльце насквозь промокшая и с раскисшими печеньями.

Девочка проходит следом за своей матерью прямо в дом, ни разу не оглянувшись в мою сторону.

Наша дверь открывается.

— Едем в видеопрокат, — говорит Дэвид. С зонтом под мышкой, он плюхается на качели рядом со мной. Карандаш в моей руке вздрагивает, линия искривляется. — Осталось семь минут.

— Иногда папа опаздывает.

У папы всегда находится уважительная причина: пробки, покупатели, пришедшие в аптеку прямо перед закрытием, потому что у них закончилось лекарство, а до утра они ну никак подождать не могут, или поставщик с каталогом новых лекарств. Но, думаю, даже если бы все шло как по маслу, папа все равно бы опаздывал. Это стало частью его образа, как темные волосы, или очки, или белый халат с бейджем. Я уже давным-давно не надеюсь, что он придет вовремя, но Дэвид думает, что если кто-то что-то сказал, то так оно и будет.

Папа работает сверхурочно, сколько может, даже по субботам, так чтобы мама имела возможность работать дома неполный день. У мамы есть офис в центре города, но несколько лет назад Дэвид вылетел из сада, поэтому она управляет своей бухгалтерской конторой из гостевой спальни. Конечно, хорошо, что мама всегда рядом, что можно с ней поболтать или съездить куда-нибудь, но плохо то, что Дэвида всегда нужно брать с собой, куда бы мы ни ехали, а когда мама встречается с клиентами или разговаривает по телефону, мне приходится сидеть с ним вместо няни.

Она говорит, это непрофессионально, если во время делового разговора ей приходится, прикрывая трубку рукой, вопить: «Дэвид! Зачем ты снял штаны?!»

Дэвид смотрит на часы:

— Шесть минут тридцать три секунды.

Ровно через шесть минут тридцать три секунды начнется истерика. Я знаю это абсолютно точно, как и то, что окно у соседей открыто и они непременно услышат, если Дэвид начнет вопить.

Красная спортивная машина проносится по дороге, обдавая грязью наш забор.

— Давай считать машины, — предлагаю я. — Вот раз.

Дэвид смотрит на меня исподлобья. Его не так-то просто отвлечь, особенно когда речь идет о видеопрокате, но ему нравится считать машины.

Мимо проезжает грузовик.

— Два! — Дэвид поднимает руку и держит ее перед собой, чтобы видеть одновременно и дорогу, и часы. И пять минут шесть секунд.

— Ну, может быть, пять минут.

— Три машины! И четыре минуты пятьдесят восемь секунд.

Я сдаюсь. Мы считаем машины: четыре, пять, шесть.

Дэвид считает минуты: три, две, одна.

— Напоминаю правило. — Я открываю свой альбом на последней странице и протягиваю Дэвиду.

Дверь наших новых соседей открывается.

— Десять! Девять! — выкрикивает Дэвид, отсчитывая секунды, как диктор перед запуском ракеты.

Девочка выходит на крыльцо.

— Восемь! Семь!

Я пытаюсь заткнуть Дэвиду рот, но он вскакивает с качелей. Приближается машина. Пусть это будет папа. Пожалуйста.

— Шесть! Пять! — кричит Дэвид, а девочка на крыльце соседнего дома украдкой поглядывает в нашу сторону. — Четыре! Три! Два! ОДИН!

Краем глаза я замечаю, что девочка уже не просто поглядывает в нашу сторону — она уставилась прямо на нас.

— Семь машин! — визжит Дэвид, когда машина проезжает мимо. — «Весь мир усеян пуговицами, но нет среди них моей!»

Я вскакиваю с места, чтобы остановить его руки, которые взмывают в воздух, как злые хищные птицы.

— С ним все в порядке? — окликает меня девочка. — Могу помочь тебе найти ее.

Найти что?

— Тебе помочь найти его пуговицу? — спрашивает она.

— А, нет, спасибо! — я с трудом удерживаю Дэвида.

Откровенно говоря, я просто не знаю, как объяснить ей, с чего начать, тем более что придется кричать через забор.

Разговаривать с Дэвидом — все равно что искать сокровища. Приходится заглядывать под слова, чтобы понять, что он хочет сказать. Это проще, если вы знаете его разговорные правила:

Строчку про пуговицу Дэвид позаимствовал в одной из своих самых любимых книг — про Квака и Жаба. Арнольд Лобел рассказывает о том, как Жаб все время находит пуговицы — большие, маленькие, квадратные, — но ни одна из них ему не подходит. Так же и среди проезжающих мимо машин нет папиной.

Пришлось бы слишком много всего объяснять, а девочка уже собралась обратно в дом.

Никаких тебе печений.

Ни тебе «привет», ни «меня зовут» или хотя бы «приятно познакомиться».

Никаких разговоров про фонарики. Первые слова, с которыми она обратилась ко мне: «С ним все в порядке?»

— Я заберу тебя в пять, — шепчет Дэвид. Слезинка, как крошечная жемчужина, дрожит у него на реснице.

Руки мои разжимаются.

— Папа обязательно приедет. Если человек опаздывает, это не значит, что он не придет.

Но это не помогает. Я протягиваю руку, утираю его слезу большим пальцем и произношу единственные известные мне слова, которые могут его успокоить:

— «Квак, ты какой-то зеленый».

Дэвид всхлипывает.

— «Но я всегда зеленый, я же лягушка».

Я делаю паузу, притворившись, будто не помню, что дальше, хотя знаю всю книжку наизусть, слово в слово.

— «Сегодня ты слишком зеленый, даже для лягушки».

Дэвид смотрит на меня.

Я киваю:

— Даже для лягушки.

Мы с Дэвидом сидим на качелях до тех пор, пока папина машина не останавливается перед домом.

— Ты готов? — спрашивает он, хотя Дэвид уже несется ему навстречу.

Я смотрю, как Дэвид пытается забраться в машину с раскрытым зонтом в руках.

— Прости, что опоздал, — кивает мне папа. — В последнюю минуту объявилась миссис Джесланд — у нее закончились сердечные капли. — Хочешь с нами, Кэтрин?

— Нет, спасибо.

Я смотрю на часы. Пять сорок две.

В среду утром я испекла печенье. Но дверь мне никто так и не открыл, хотя я звонила соседям дважды. Мама сказала, что когда люди переезжают, у них много хлопот, и вообще надо дать новым соседям время обустроиться. Сегодня утром я хотела зайти снова, но когда я вышла, мини-вэн уже уехал.

По дороге в клинику я стараюсь не давать воли воображению, но когда мы въезжаем на мост, оно уносится вслед за течением. Надеюсь, соседская девочка любит плавать, у нас же есть пруд в нескольких кварталах от моего дома (а теперь и от ее дома!). Надеюсь, у нее нет аллергии на морских свинок — у меня их две. Надеюсь, она немного застенчивая и любит рисовать и читать. И еще надеюсь, что она не сочтет ребячеством сигналить азбукой Морзе.

В клинике мама говорит, что гулять еще слишком холодно. Я сижу и рисую парусники, раскачивающиеся на летних волнах, а мама читает мне вслух — тот эпизод, где колдовство оборачивается против Гарри. Я замечаю, что миссис Фрост нам улыбается. Похоже, она тоже слушает историю.

Звякает дверной колокольчик, и мамин взгляд отрывается от книги.

— Здравствуйте, Элизабет, — говорит она маме Джейсона. — Привет, Джейсон.

Джейсон не поворачивает головы, но его взгляд обращается ко мне:

— А-а-а-а!

Я вздрагиваю. Знаю, что Джейсон ничего не может с этим поделать, но иногда он издает очень громкие и совершенно жуткие звуки.

Джейсон хватается за свой разговорник.

— Мой сын хочет поблагодарить тебя за рисунок, — сообщает мне миссис Морхаус. — Он даже попросил меня повесить его в своей комнате.

Джейсон застывает с открытым ртом.

Я закатываю глаза, давая Джейсону понять, что тоже ненавижу, когда моя мама так делает. Он улыбается и постукивает по своей книжке.

— Джейсон спрашивает, можно ли поместить в его разговорник твое имя? — обращается ко мне миссис Морхаус, глядя, как он перебирает карточки. — Тогда бы он мог к тебе обращаться. Ты не против, Кэтрин?

Довольно странно представить свое имя в разговорнике какого-то мальчишки, но я не знаю, как отказаться, поэтому отвечаю:

— Ладно.

Она достает из сумки карточку и ручку. Глядя на нее, я думаю, каково это — ждать, пока тебе приготовят слово, прежде чем ты сможешь им воспользоваться. И когда все твои слова открыты для посторонних, которые, взглянув на них мимоходом, могут узнать о тебе все самое важное, при этом понятия не имея даже о том, как тебя зовут.

Джейсон кривится при виде карточки.

— Ты же знаешь, я не умею рисовать, — говорит миссис Морхаус. — Хочешь, я просто напишу имя, без картинки?

— Давайте я нарисую.

Господи! И как только меня угораздило ляпнуть такое? Само сорвалось с языка, прежде чем я успела подумать.

— Это было бы здорово.

Миссис Морхаус достает из сумки еще одну чистую карточку.

— Если ты нарисуешь картинку здесь, она как раз поместится в его книжку.

Я подхожу к коляске Джейсона и рассматриваю страницу его разговорника, чтобы сделать карточку, похожую на все остальные. Каждая — примерно два на два дюйма, с черно-белой картинкой, поверх которой напечатано слово или фраза. В книжке есть пустые виниловые страницы, как в альбоме для открыток, только кармашки поменьше, чтобы туда как раз помещались карточки со словами.

Вернувшись обратно на диван, я спрашиваю у мамы, можно ли мне взять зеркальце у нее из сумочки. Я кладу и зеркальце, и карточку на свой альбом, чтобы рисовать на твердом.

Два дюйма в длину и два в ширину: белый квадрат, в котором должен быть мой портрет. Но как я должна выглядеть? Как на школьной фотографии — только что причесанная и с улыбкой «скажи: сыр»?

Или как дома — с конским хвостиком в моей любимой бордовой футболке? Не могу решить, поэтому начинаю с простого: тонкими аккуратными буквами пишу сверху «Кэтрин». Может, я и не самый крутой художник, но мои рисунки все же получше, чем наклейки и фигуры на карточках Джейсона, — сплошь идеальные круги и нарисованные по линейке прямые линии. Я беру карандаш персикового цвета и разглядываю свое лицо в зеркале. Рисую плавную округлость правой щеки и спускаюсь к выступающему подбородку, вверх ко второй щеке и обратно к началу линии.

Я рисую себя такой, как обычно: серо-голубые глаза, бордовая футболка, собранные в хвостик каштановые волосы. Никаких идеальных кругов и прямых линий.

К тому же Джейсон вряд ли узнал бы меня на школьной фотографии.

Когда миссис Морхаус пытается вставить мою карточку в один из пустых кармашков разговорника, оказывается, что она чуть больше, чем надо.

— Сейчас подровняю, — говорит она, направляясь к стойке администратора. — Мне нужны ножницы.

Джейсон начинает стучать.

— Простите! — окликаю я миссис Морхаус. — Ему нужна помощь.

Но она даже не оборачивается.

— Вы не поможете?

Боюсь, я не смогу понять Джейсона, но его мать уже разговаривает с администратором. Затаив дыхание, я опускаю взгляд на его палец, указывающий на Спасибо.

— О, — выдыхаю я, — пожалуйста. Миссис Морхаус подравнивает мое слово, чтобы оно подошло к книге Джейсона, и он издает шумное «А-а-а-а!».

Он голосит так громко, что миссис Фрост убавляет звук в своем слуховом аппарате.

Здорово — показывает Джейсон.

Мое имя, с цветным и подробным рисунком, выделяется среди остальных черно-белых и схематичных картинок. Сэндвич. Пицца. Газировка. Пить. Есть. Еще. Хорошо. Приятно. Плохо. Грустно. Радостно. Ужасно. Машина. Хочу. Ехать. Простите. Нет. Да. Может быть. Не знаю. Делать. Рассказывать. Помочь. Ждать. Бейсбол. Книга. Музыка. Гитара. Пианино. Нравится. Пожалуйста. Спасибо. Я тоже. Ладно. Привет. Пока. Мальчик.

Девочка. Мужчина. Женщина. Картинка.

Слово. Здорово. Что? Кто? Почему?

И много чего еще, а в конце — Кэтрин.

Мне ужасно хочется достать эти карточки, чтобы раскрасить машину красным цветом, а смайлик — желтым, а между двумя половинками сэндвича нарисовать толстый слой пурпурного желе. Я хочу извиниться перед Джейсоном за то, что мне стыдно смотреть на него, — я ведь сама терпеть не могу людей, которые стыдятся смотреть на Дэвида. Но как?

— Если хочешь, я могу нарисовать тебе еще что-нибудь, — говорю я. — Только скажи.

— Спасибо, — говорит миссис Морхаус, поправляя сережку. — Но в этом нет необходимости. Эти карточки — часть разговорного курса, по которому мы занимаемся, к нему прилагается целая книга слов. Все, что ему нужно, я могу скопировать оттуда.

Джейсон посылает матери вопросительный взгляд. Да. Еще. Картинки.

Миссис Морхаус вздыхает.

— Ты это серьезно, Кэтрин?

— Конечно.

Я переворачиваю страницы разговорника, просматривая карточки, чтобы не повторить уже существующее слово или предложение. Впрочем, это будет нетрудно, потому что все слова у него скучные. Но из вежливости я спрашиваю его маму, что именно она бы посоветовала мне изобразить.

— Что хочешь. Чтобы он мог говорить с тобой об этом. — Она достает из сумки пачку чистых карточек. — Семь — не слишком много?

— В самый раз.

Взяв карточки, я не знаю, что делать дальше. Пойти сесть на диван? Остаться тут? Джейсон переворачивает страницу своего разговорника, и у меня внутри все сжимается.

— Так, — я смотрю на часы. — Прости, мне…

— Привет, Джейсон!!! — чеканя шаг, в приемную входит его логопед. — Я не помешала? — улыбается она.

Едва я успеваю открыть рот, чтобы сказать «нет», — она уже смотрит мимо.

— Как твои дела?

Хорошо — показывает Джейсон.

— Он сегодня немного чудит, — говорит миссис Морхаус. — По-моему, он слишком поздно лег вчера вечером, смотрел, как играла команда «Ред Сокс». Игра затянулась.

— Да? Ты (показывает на Джейсона) чудишь (корчит рожу)?!

Джейсон вздыхает. Нет.

— Хорошо. Сегодня нас ждет много интересного. — Логопед поворачивается к миссис Морхаус. — Пора подвести некоторые итоги. Идемте со мной, я вам все объясню.

Джейсон склоняет голову в мою сторону, его пальцы украдкой скользят от карточки к карточке. Глупая. Женщина. Логопед.

Я прикрываю рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух.

Вслед за Джейсоном я начинаю придумывать ей героические имена: Женщина-логопед! Сказительница сказуемых! Мстительница местоимений! Звезда светских бесед!

— Пока, — бормочу я сквозь пальцы.

До свидания — его пальцы переворачивают страницу и касаются Кэтрин.

Дома я раскладываю чистые карточки у себя на столе. Я готова рисовать, но выбрать слова оказывается труднее, чем я думала.

Семь белых квадратиков — в каждом столько возможностей! Я оглядываю свою спальню в поисках вдохновения: от клетчатого коврика на полу до календаря с цветами Джорджии О’Киф, который папа купил мне в музее изобразительных искусств, куда мы ездили прошлым летом. Это моя мечта — стать такой художницей, чтобы люди, глядя на мои картины, ахали, как я ахаю первого числа каждого месяца. Страницы календаря я скрепила крошечной прищепкой, так чтобы не жульничать и не смотреть, что дальше, — мне хочется, чтобы каждый месяц каждый новый цветок был для меня сюрпризом.

На двери у меня висит большое зеркало, облепленное разноцветными бумажками с напоминаниями: пора сдать библиотечные книжки (Оплатить штраф!), 8 августа — день рождения Мелиссы (Внимание! Почта в Калифорнию идет от семи до девяти рабочих дней. Планируй заранее!) и еще несколько напоминалок, оставшихся со школы (Найти талон на завтрак, закончить проект ко вторнику!).

Я их не снимаю, потому что мне приятно смотреть на них и понимать, что они уже больше ничего не значат.

У меня на столе растет маленький бамбук в синем с разводами горшке, который мне подарила Мелисса на последний день рождения, и стоит мой компьютер с самым длинным и сложным паролем, какой мне удалось придумать: «антропологический». Чтобы Дэвид его не вычислил. На одной книжной полке выстроился ряд стаканчиков с рисовальными принадлежностями: карандаши, маркеры и кисточки. На другой полке — баночки с красками и стопки бумаги какой угодно — от плотного ватмана для акварели до тоненьких разноцветных листочков шелковой бумаги. И еще куча всякой всячины: ракушки, камешки, крошечный стеклянный слоник, старинный черненый ключ-отмычка из сундука моей бабушки, который ничего не отпирает. Я храню его, потому что мне нравится держать его в руке, нравится, что головка у него в форме сердца, а на конце неровные зубцы, и еще потому что:

Между столом и кроватью широкое окно с тонкими бордовыми занавесками, пропускающими дневной свет, а на подоконнике ряд маленьких разноцветных бутылочек, которые я как-то купила в лавке у Эллиота: в ярких лучах солнечного света они переливаются пурпуром, изумрудом и золотом.

По другую сторону от стола висит доска объявлений, сплошь увешанная всякими картинками и набросками: карандашный рисунок замка, который я так и не закончила; обезьянка в изумрудно-зеленых джунглях шелковой бумаги; комикс про то, как моя морская свинка танцует, трехлетней давности, — он мне по-прежнему нравится, хотя сейчас я могу нарисовать и получше.

Что ж, это подойдет. Я беру карандаш и пишу на первых карточках:

Рисование.

Морская свинка.

Мускат и Корица радостно похрюкивают возле окна, обнюхивая опилки на полу своей клетки. Корица поднимает голову, и я быстро отворачиваюсь.

Каждый раз, когда морские свинки замечают, что я смотрю на них, они считают, что пора их кормить.

Взяв следующую карточку, я решаю, что буду изображать не только «мои» слова. В тот день, когда вышла история с гитарой, у Джейсона не было возможности бурно отреагировать. Сказать что-нибудь посочнее, чем «грустно» или «ужасно». Вереница слов крутится в голове, но я не хочу потом иметь дело с его мамашей. Так что я выбираю:

Гадость!

Обалдеть!

Вонючка!!!

Показывать эти карточки своей маме я не собираюсь, особенно последнюю.

Не помню, чтобы у Джейсона были какие-нибудь карточки с восклицательными знаками, но «обалдеть» с точкой смотрелось бы как-то странно. И если после «гадости» достаточно одного восклицательного знака, то после «вонючки» нужно, по крайней мере, три. Моя ручка застывает над третьей карточкой. Можно сделать еще одну с чем-нибудь любимым: «малиновый шербет», или «катанье на коньках», или «золотая рыбка». Мой взгляд перескакивает через двери захламленного шкафа…

…на компакт-диски, кассеты и книги, выстроившиеся рядами на полках возле кровати. Но у Джейсона уже есть «книга» и «музыка», и неизвестно еще, любит ли он малиновый шербет.

Я могу выбрать слова про клинику: «коридор», или «книжная полка», или «журнал». Или можно сделать слова, выражающие удивление, скажем: «ни фига себе!», или противные слова: «как бы не так!», или слова примирения: «я не нарочно».

На выбор — тысячи миллиардов слов и фраз, но нет среди них таких, чтобы стоило написать на двух последних карточках.

Так что я пока откладываю чистые карточки и начинаю рисовать картинки к остальным. Нарисовать морскую свинку легко. Намечаю овал, небольшой, но упитанный, пририсовываю черные глазки, крошечные круглые ушки, снизу лапки и шерсть в разные стороны. Пушистая картошка.

С остальными сложнее. Как нарисовать «обалдеть»? Улыбающаяся рожица? Восход солнца? Двойная порция сливочного мороженого с горячей карамелью?

Дверь моей комнаты со скрипом приоткрывается. В щелку заглядывает карий глаз. Дэвид никогда не стучится. Это меня бесит настолько, что я прикрепила правило прямо над дверной ручкой:

— Не бросай игрушки в аквариум, — произносит он.

Я снова беру одну из двух чистых карточек и пишу крупными печатными буквами с острыми углами ключевое для Дэвида слово:

ПРАВИЛО.

Когда я вхожу в гостиную, Дэвид уже сидит перед аквариумом, и его довольное лицо отражается в стекле. Позади аквариума окно, и я вижу, как мама разговаривает во дворе с молочником.

А в аквариуме одна из моих старых кукол Барби сидит на гальке: ее рука колышется в дружеском приветствии, как будто она увидела Кена через всю гостиную и зовет присоединиться к ней.

И не забудь акваланг, дорогой!

Улыбка Барби мерцает в воде розовой помадой, длинные волосы колышутся вокруг нее, словно заросли ламинарий. Золотые рыбки пробуют их на вкус, и Барби, Королева Рыб, радостно машет рукой.

Золотые рыбки привыкли к тому, что Дэвид бросает в аквариум странных существ. Рыбки всегда интересуются новичками и пытаются их раскусить, а если ничего не выходит, то принимают их как данность, вроде привычных пластиковых растений и маленького замка.

— Запомни правило, — я подхожу к аквариуму. — Не бросай игрушки в аквариум.

Дэвид кивает, но меня не проведешь. Ему, может, и плевать на аквариумное правило, но он твердо знает:

— Туда можно опускать только то, что для этого предназначено, — объясняю я. — Например, то, что ты купил в зоомагазине. Больше ничего бросать в аквариум нельзя.

Дэвид наклоняется, чтобы лучше видеть, как я вытаскиваю Барби из воды.

— «Сила воли — это когда изо всех сил стараешься не делать того, чего очень хочется, — сказал Квак».

Он смотрит на меня с надеждой.

Мама говорит, что Дэвид никогда не научится правильно разговаривать, если мы будем продолжать позволять ему пользоваться чужими словами, но у него такое умоляющее выражение лица, что я говорю:

— «Например, не есть печенье? — спросил Жаб».

Вода с волос Барби стекает у меня по руке, я держу куклу над аквариумом и жду, пока перестанет капать.

В окно я вижу, что мама ушла, а соседская девочка стоит у себя во дворе с Райаном Дешейном. Он указывает на наш дом, и девочка оборачивается.

Машет мне.

Я бросаю Барби обратно, чтобы помахать в ответ.

— Не бросай игрушки в аквариум! — кричит Дэвид. — Там мокро!

— Все в порядке, — говорю я, улыбаясь в окно. — Это был несчастный случай. Я ее сейчас достану.

Райан продолжает болтать и размахивать руками так, словно пытается что-то объяснить. Надеюсь, он ничего не наговорит там про меня, особенно про то, как я на него наорала, когда он в автобусе обозвал Дэвида дебилом.

Но она вроде помахала приветливо, без издевки.

— Мокро!

Краем глаза я замечаю, что Дэвид спустил штаны. Я подскакиваю к окну и задергиваю шторы.

— Дэвид, бегом к маме. Живо!

У меня тоже есть правило штанов:

В субботу утром, войдя на кухню, я вижу, что мама делает котлеты для гамбургеров.

— Я подумала, надо пригласить соседей к нам на барбекю.

— Здорово!

Я смотрю, как она делает очередную котлету, и понимаю, что мне нужно очень тщательно подбирать слова для того, что я собираюсь сейчас сказать.

— А Дэвид?

— Что Дэвид?

— Иногда он забывает про то, что нужно жевать с закрытым ртом, или начинает пить из чужого стакана. Или…

— Они наши соседи, Кэтрин, — мама смотрит на меня поверх очков. — Мы не можем делать вид, что его нет.

Я черчу мыском по линолеуму.

— Понимаю, но довольно трудно с кем-нибудь подружиться, когда приходится беспокоиться, как бы Дэвид чего-нибудь не выкинул. Просто мне хочется, чтобы сегодня все прошло хорошо, чтобы у нас был веселый пикник без всяких проблем.

— Мы с папой будем за ним следить.

Вот это самое ужасное. Когда следят оба родителя — считай, не смотрит никто: каждый рассчитывает на другого.

— Может, составить расписание? Чтобы вы следили за ним по очереди?

— Мы будем следить за ним вместе.

Она прихлопывает котлету одной левой.

— Может, ты сбегаешь и пригласишь соседей прямо сейчас, чтобы я знала, на сколько человек готовить?

— А на какое время их звать?

— Скажи им, что обед в час, но они могут прийти пораньше.

Она отрывает кусок вощеной бумаги от рулона и накрывает им слой котлет.

По пути в прихожую я вспоминаю, зачем приходила на кухню.

— А можно мы потом поедем в торговый центр? Мне нужны новые цветные карандаши. От индиго и малинового почти ничего не осталось, и еще мне хотелось бы побольше зеленых.

— Может, ты поработаешь бебиситтером и все купишь сама?

Я стискиваю зубы, чтобы не заорать: «Если бы Дэвид попросил, ты бы ему купила». Но это бессмысленно, потому что ответ известен заранее: «Это совсем другое».

Она права. Это другое и вот почему: все ожидают от него самой малости, а от меня всего на свете.

Пока я иду по коридору, мое отчаяние (а вдруг Дэвид опрокинет что-нибудь на себя и при всех снимет штаны?) борется с надеждой (может, я и в самом деле подружусь с соседской девочкой?). Прежде чем открыть дверь, я закрываю глаза и загадываю желание: Пусть хотя бы на этот раз все пройдет гладко.

На лужайке перед домом папа и Дэвид играют в мяч.

— Лови!

Дэвид отбивает слишком поздно, и мячик летит на крыльцо.

— Все? Идем смотреть телевизор?

— Я же тебе сказал, что телевизор будем смотреть после десятой подачи.

Папа берет еще один теннисный мячик из тех, что лежат на траве у его ног.

— Осталось пять мячей. Кэтрин, скажи ему, когда бить.

Мы с Дэвидом вздыхаем.

Он поднимает пластмассовую биту и ставит ноги на ширине плеч.

— Бей! — кричу я, когда мяч подлетает.

Дэвид все равно промахивается.

— Возьми мяч побольше, — говорю я папе. — У него лучше получится.

— Было бы лучше, если бы у нас был кетчер, — отвечает он. — Поиграть не хочешь?

Сквозь штакетины забора я вижу, как соседка читает книжку в шезлонге.

— Нет, спасибо. Мама просила меня пригласить к нам на барбекю соседей и ждет ответа — придут они или нет.

Папа наклоняется за следующим мячом.

— А Дэвида она поручает тебе.

Это не совсем правда, но если папа будет считать, что Дэвида поручили ему, то он не станет дожидаться, пока мама что-нибудь предпримет.

— Хорошо, — отвечает папа. — Выше локти. Внимание — я бросаю, Дэвид.

Ближе к забору я замечаю, что новая соседка моложе мамы: у нее короткие каштановые волосы и такие непроницаемые темные очки, что не видно глаз.

— Извините…

Она опускает раскрытую книгу на колени.

— Здравствуй!

— Добрый день, я ваша соседка.

Бред какой! Естественно, я соседка!

А иначе откуда бы я здесь взялась?

Она улыбается.

— Моя дочь Кристи будет рада с тобой познакомиться. Эти выходные она проводит с отцом, но я передам ей, чтобы она зашла к вам, когда вернется.

Мое сердце замирает. Ее нет дома.

— Было бы здорово. Мама спрашивает…

Вопль Дэвида.

Обернувшись, я вижу, как бита взмывает в воздух. Дэвид носится по кругу, размахивая руками и оглашая весь двор пронзительным воем.

Мама сбегает по ступенькам, а папа кричит ей:

— Все в порядке. Это просто пчела.

Я не вижу глаз нашей новой соседки, но на губах у нее нет и тени улыбки. Мне хочется спрятаться за изгородью, но это бессмысленно. Она все равно будет видеть меня сквозь щели в заборе.

— Ах да, — говорю я, глядя на часы. — Простите, мне пора.

— До свидания, — отвечает женщина. — Я передам Кристи, что ты заходила.

Я спешу укрыться в доме, минуя маму, которая пытается утихомирить Дэвида в своих объятиях. Он такой огромный, что уже не помещается у нее на коленях, и вместе они похожи на какой-то громоздкий узел из рук и ног, локтей и коленей.

Папа подбирает биту.

— Ну что ты с ним нянчишься? — обращается он к маме. — Пчела же на него даже не села.

Он стоит к ней спиной и не видит, как она хмурит брови.

— Но он не может не бояться! — огрызается она. — Попробуй сам его успокой. Почему всегда я?

— Так ты ж сама выскочила из дома! — кричит на нее папа.

В надежде, что соседка их не слышит, я оглядываюсь на забор и вижу, как она читает, загородившись от солнца высоко поднятой книгой.

— Тише, — успокаивает Дэвида мама. — Все хорошо, пчела тебя не укусит, если ты сам не будешь ей мешать.

Мне хочется заорать ей: «Ты думаешь, это так просто?» Дэвид не в состоянии понять, мешает он или нет, даже когда это касается только меня. Я пинаю с дороги теннисный мячик, прокатившись по траве, он ударяется о крыльцо.

Папа наклоняется за мячиком и, когда я взбегаю по ступенькам, спрашивает меня устало:

— Ты пригласила наших новых соседей?

— Они заняты, — вру я и закрываю за собой дверь.

К дверям клиники мы поднимаемся по пандусу. Мама ведет Дэвида за руку, а я иду следом за ними.

— Сегодня довольно тепло, можно пойти в парк, — говорю я, глядя на полосу океана, которая сверкает по ту сторону стоянки, между складом судового и портового оборудования и «Запчастями Отиса». — Можно я отдам Джейсону карточки и мы пойдем?

— Если у Дэвида все будет хорошо, — отвечает мама.

Глядя на затылок Дэвида, я мысленно повторяю: «Пусть все будет хорошо».

В приемной я сажусь на диван так, чтобы видеть окно. Как только машина Джейсона подъезжает к стоянке, я открываю рюкзак и достаю карточки со словами, альбом, цветные карандаши, плеер и наушники.

— Если бы тебе не приспичило менять рубашку, мы бы не опоздали, — говорит миссис Морхаус, вкатывая коляску Джейсона в приемную. — И вообще, мне нужно было заправиться.

— Привет, Джейсон!

Карточки я спрятала в ладонях — жду, пока мама Джейсона подкатит его поближе. Она проходит на свое обычное место рядом с миссис Фрост, берет журнал и садится.

— Здесь несколько слов про меня, — шепчу я Джейсону, — и еще кое-что. Думаю, тебе пригодится.

Но когда я раскрываю ладони, слово Обалдеть! кажется мне слишком кричащим и наглым для его книжки, и я чувствую себя дурой — зачем я принесла это?

Джейсон смотрит на меня выжидательно.

Я морщусь, засовывая карточку в пустой кармашек его разговорника.

— Я тут нарисовала салют, но вообще слово «обалдеть» гораздо лучше выражает вот что…

Я протягиваю ему плеер.

Джейсон его не берет. Он сглатывает, и я вижу, как перекатывается его адамово яблоко. Помоги. Включить.

Я быстро оборачиваюсь в сторону его мамы.

— Тут недалеко, — обращается она к миссис Фрост. — Минут сорок или вроде того.

Может, я сама справлюсь? Раздвигая наушники пошире, я надеюсь, что, когда я отпущу их, они окажутся у него на ушах сами собой, но вот мои руки приближаются к голове Джейсона, и я чувствую, как его волосы щекочут мне запястья и обвиваются вокруг моих пальцев. Я задерживаю дыхание, чтобы не отдернуть руки и приладить ему наушники. Кладу плеер на его разговорник и нажимаю ВКД.

Джейсон вздрагивает.

— Извини!

Я убавляю звук.

Музыка. Громко. Еще.

— Все в порядке, Кэтрин? — спрашивает миссис Морхаус.

— Да вроде.

Я увеличиваю громкость, пока слабые тягучие звуки гитарной музыки не проникают сквозь наушники в приемную. Джейсон сжимает зубы. Гитара. Нравится.

— Мне тоже.

Не знаю, слышит ли он сквозь наушники, поэтому я ищу в его разговорнике Мне тоже.

Голова Джейсона покачивается в такт музыке. Я жду, пока песня закончится, и тереблю большим пальцем края моих карточек со словами. Мама говорит с Кэрол, администратор что-то объясняет по телефону, а мама Джейсона обсуждает с миссис Фрост рестораны, оборудованные для колясочников. По улице идет семейство в ярких рубашках, и отец останавливается сделать снимок.

Туристы! Я смотрю на часы. Если я потороплюсь, у нас с мамой еще будет время сходить в парк.

Моя рука чувствует легкий толчок.

— Ой!

Я и не заметила, как песня закончилась.

Просунув указательный палец под дужку наушников, я осторожно их стягиваю.

— Видишь семью туристов там, на улице? — спрашиваю я, отложив плеер. — Это хороший знак — настало лето.

Я роюсь в своих карточках в поисках слова, которому изо всех сил желаю удачи. Я сделала эту карточку последней, на ней нарисована девочка, поднимающая руку в приветствии. Друг.

— У меня новая соседка, моя ровесница, — говорю я. — Мы с ней еще не познакомились, но надеюсь, она милая.

Он улыбается. Кэтрин. Друг.

— Друзья у меня, конечно, есть — мою лучшую подругу зовут Мелисса, — но все они живут далеко. А по соседству — только старики и семьи с малышами. Ну, кроме мальчика на углу. Он мой ровесник, но он — «Вонючка!!!»

Я кладу эту карточку как можно дальше от своего имени.

— С этим словом надо поосторожнее. Последний раз, когда я им воспользовалась, мне пришлось ехать на переднём сиденье автобуса.

Нет. Я хочу сказать. Кэтрин. Мой. Друг.

У меня пересохли губы. Я облизываю их, хотя мама постоянно твердит, чтобы я этого не делала.

— Конечно, — говорю я, хотя мне кажется, что мы скорее знакомые по клинике, чем настоящие друзья.

Палец Джейсона задержался на этом слове, и я задумалась, почему у него не было такого слова раньше.

— А это морская свинка.

Жду, пока он передвинет свою руку.

— У меня дома две: Мускат и Корица.

Я поставлю «морскую свинку» рядом с «сэндвичем», потому что свинки ужасно прожорливые.

Я вставляю карточку в кармашек.

— И я еще подумала, тебе понадобится «гадость». Я тут нарисовала женщину, она ест кашу. И видишь эту белую штучку на ложке? Это личинка.

Джейсон поджимает верхнюю губу.

— Даже хуже, это половина личинки! — Я добавляю карточку в его книгу. — А это слово моего брата Дэвида.

На всех остальных карточках я написала слова сверху мелкими буквами, а тут крупные заглавные буквы ПРАВИЛО заполнили собой всю карточку.

— Дэвид их обожает, я ему все объясняю правилами.

Что? ПРАВИЛО.

Обычно я не показываю свою коллекцию правил никому, кроме Дэвида, но Джейсон — совсем другое дело.

— Дэвид не может учиться, просто глядя на других людей, и мне приходится все ему объяснять.

— У Дэвида есть и свои собственные правила, — добавляю я, — но они имеют смысл только для него.

Что? Это. ПРАВИЛО.

Я вздыхаю.

У Дэвида их полно. Например, дверь в подвал должна быть закрыта. И если я просто спущусь вниз за чем-нибудь, он тут же прибежит и закроет дверь. Однажды он меня там запер, и мне пришлось торчать там среди пауков, пока мама не услышала мои вопли. Но самое ужасное, что это относится не только к нашему дому. В чужих домах Дэвид тоже все проверяет.

Я невольно вспоминаю, как Дэвид носился по коридору у Мелиссы дома, а мама Мелиссы любезно приговаривала: «Не волнуйся, Кэтрин, все в порядке. Это туалет, Дэвид, а это ванная».

Джейсон кивает. Брат. Тоже. Мэт.

— Младший?

Нет. Пять. Лет. Старше.

— О, везет же! Тебе не надо с ним сидеть.

Как только слова срываются с языка, мне тут же хочется взять их обратно. Понятно, что он вообще не может ни с кем сидеть.

— Гм…

— Следующее слово — «рисование».

Я выбрала его, потому что очень люблю рисовать.

Пока я ищу пустой кармашек, до меня вдруг доходит — он же не может рисовать!

Но Джейсон уже увидел слово, и мне не остается ничего другого, кроме как засунуть карточку в кармашек рядом с моим именем.

Что? Морская свинка. Есть.

— В смысле?

Что? Морская свинка. Джейсон ждет, пока я произнесу слово, прежде чем показать следующее. Есть.

— Что едят морские свинки?

Да.

— Обычно они едят специальные шарики из зоомагазина, но вообще свинки могут есть практически что угодно. Однажды я оставила рядом с клеткой библиотечную книжку, и они сгрызли половину обложки. Прямо скажем, разговор с библиотекарем вышел неприятный.

Джейсон смеется, и смех его похож на резкий клекот, как у канадского гуся. Его мать отрывается от журнала, я оглядываюсь по сторонам и понимаю, что на нас смотрят все присутствующие.

— Но больше всего они любят морковку.

Я отодвигаюсь от Джейсона.

— Они даже из комнаты слышат, как я хрущу морковкой на кухне.

Губы Джейсона плотно смыкаются. Кэтрин. Спасибо. Новый. Слова.

— Не за что.

Я рассматриваю ряды скучных черно-белых карточек, и мне хочется, чтобы у него все карточки были цветными.

— Хочешь, я тебе сделаю еще?

Обалдеть! Сказать. Мама.

— Простите, миссис Морхаус, Джейсон хочет, чтобы я ему сделала еще несколько карточек.

Она приближается, и я вижу, как у нее изумленно поднимаются брови при взгляде на книгу Джейсона.

— Сколько карточек ты хочешь? — спрашивает она.

Не знаю, как это получается, но я отвечаю:

— Все.

Она явно удивлена, но протягивает мне всю пачку. Когда она садится на свое место с журналом, я засовываю чистые карточки в карман шортов.

— Прости, что я тогда стала тебя рисовать, — шепчу я Джейсону.

Не. Нравится. Я. Рисунок.

— Я вовсе не хотела…

— Привет, Джейсон!!!

Я впервые не рада шумному появлению его логопеда.

— Как наши дела? — спрашивает логопед его маму.

— Отлично, — отвечает она. — Представьте, он сегодня так рвался на занятия, что даже надел ради вас новую рубашку.

— Как мило! — говорит логопед. — Нам весело (два пальца сначала к носу, потом к другой руке). Правда? (натянутая улыбка).

Джейсон потихоньку прикрывает карточки рукой. Женщина. Логопед. Вонючка!!!

Я киваю и показываю Да.

Пока логопед выкатывает его коляску в коридор, Джейсон оборачивается ко мне.

— Увидимся в четверг, — говорю я.

Голос логопеда становится глуше по мере удаления. Я открываю альбом и записываю в свою коллекцию правил еще одно:

В среду утром мини-вэна возле соседского дома нет, так что я решаю заняться подбором слов и фраз для Джейсона.

Я записываю их в свой альбом. Слова из рекламы, разговоров и книг теснятся среди моих почеркушек и заполняют оборотную сторону рисунков. До позднего вечера соседи так и не объявляются.

В четверг, за час до трудотерапии, я перелистываю свой альбом, чтобы выбрать для Джейсона самое необходимое.

Почему бы нет?

У него уже есть «почему», но «почему бы нет» напористей — вроде как «почему» руки в боки.

Из окна я вижу, что соседский мини-вэн еще не уехал. Почему бы нет? Потому что мама разговаривает с клиентами по телефону, а папа на работе, значит, Дэвид на мне — вот почему.

— Прошу тебя, посиди с ним немного, — сказала мама. — Потом мы поедем на занятия, а пока я включу Дэвиду сериал про Томаса, так что с ним не должно быть проблем.

Я подгребаю к себе пару чистых карточек и пишу:

Ага, конечно.

Мне-то что.

Понятно, что иногда ей необходимо, чтобы я присмотрела за Дэвидом, но я ненавижу, когда она говорит, что с ним не должно быть проблем. С Дэвидом моментально возникают проблемы, он никому ничего не должен. Он вроде как должен помнить, что надо спускать за собой в туалете, но это не значит, что он так и делает.

Когда мама ушла, я сняла с двери большое зеркало и поставила его к стене так, чтобы я могла заниматься за своим столом и при этом видеть в отражении угол гостиной и Дэвида.

Сделав три-четыре карточки, я каждый раз смотрю через дверной проем в зеркало. Дэвид стоит перед телевизором с пультом в руке. С помощью перемотки он сначала откатывает поезда назад, а потом разгоняет их вперед — и так раз за разом, как будто надеется, что они сойдут с рельсов.

Я переворачиваю альбомную страницу и пробегаю взглядом слова, записанные вдоль края: Само собой. Еще бы! Класс! Отлично. Облом. Мило и Шикарно! — чтобы оживить и разнообразить словарный запас Джейсона, и Шутка — чтобы он мог иронизировать, если захочет.

Я заглядываю в зеркало. Изрыгая клубы дыма, поезд на экране мчится с бешеной скоростью прямо к депо. «Осторожно!» — повторяет Дэвид, в точности воспроизводя закадровый голос.

Но за мгновение до крушения Дэвид нажимает кнопку ПАУЗА. Он прыгает перед застывшим экраном телевизора и размахивает пультом так, будто в руках у него волшебная палочка.

Осторожно!!!

На следующей странице — незавершенный портрет Джейсона. Я беру карандаш и начинаю дорисовывать то, что не успела закончить в приемной: ресницы, тонкие брови и очертания тонких губ. Какая-то часть меня жаждет вырвать этот рисунок из моего альбома и скомкать его, чтобы выговор его мамаши не звучал у меня в ушах при виде картинки, но другая часть меня не может успокоиться из-за того, что рисунок…

Неполный. В этом есть какой-то Секрет.

— Не помешаю? — слышу я голос девочки.

Выронив карандаш, я окидываю одним взглядом незастеленную постель и сложенную на комоде одежду. Мускат и Корица вытягивают шеи, чтобы хрюкнуть на соседскую девочку, которая стоит в дверях вместе с моей мамой.

— К тебе пришла Кристи, — говорит мама с улыбкой. — Кэтрин, мне надо сделать всего один звонок. Ты не могла бы посмотреть за Дэвидом еще несколько минут? А потом, обещаю, я тебя сменю.

Прежде чем я успеваю хоть что-нибудь возразить, мамины пятки уже сверкают в зеркале. Дэвид включает обратную перемотку, и Томас едет задом наперед.

— Проходи, — говорю я и предлагаю Кристи свой стул, но она садится на край стола и скрещивает свешенные ноги.

— Не помешаю? — спрашивает Кристи.

— Нет!

Глядя на нее вблизи, я понимаю, что она будет пользоваться успехом. Не только потому, что ее великолепные каштановые волосы, расчесанные на прямой пробор, достают почти до пояса. И не потому, что она отлично выглядит даже в потертых джинсовых шортах и футболке. Кристи — дико крутая, это так же очевидно, как то, что Дэвид остановит мчащийся поезд в самый последний момент.

Мне, конечно, жаль, что она явно не из тех, кто интересуется всякими там фонариками и азбукой Морзе, но волнуюсь я от этого ничуть не меньше.

— Я рада, что миссис Баумен продала вам свой дом, — говорю я. — То есть я понимаю, что его на самом деле продал риелтор, но я рада, что его купили вы, потому что мне всегда хотелось, чтобы по соседству жили дети. Миссис Баумен, конечно, милая, но она все-таки уже не девочка.

Мне приходится стиснуть зубы, чтобы не сморозить еще что-нибудь такое.

Кристи зажимает прядь волос пальцами.

— Я тоже рада. Я боялась, что придется идти на следующий год в школу, где я никого не знаю.

Не могу сдержать улыбку, воображая, как удивится Мелисса, когда я представлю Кристи: «Это моя подруга Кристи, лето мы провели вместе».

Краем глаза я заглядываю в гостиную. Где же Дэвид?

— Райан сказал, что остановка в конце улицы, да?

Я облизываю нижнюю губу, чтобы не скорчить рожу.

— Да, на углу.

— Отлично.

Кристи наматывает прядь волос на палец.

— Мне раньше приходилось идти три квартала пешком до автобуса и в холод, и в дождь. А мама говорила: «Зонтик возьми». Как будто кто-то ходит с зонтиком!

Дэвид не пойдет в школу без своего ярко-красного зонтика, даже если на улице просто облачно.

— Моя мама такая же.

— Она всегда говорит: «Надень хотя бы капюшон», — продолжаю я. — Можно подумать, я стану прятать свои волосы.

Улыбнувшись, Кристи отпускает намотанную прядь, и она послушно ложится обратно на плечо.

— Райан сказал, что, когда идет дождь, он пускает ребят к себе в дом, потому что оттуда видно, как подъезжает автобус.

Это если он пригласит. Через дверь я украдкой поглядываю в пустую гостиную. Я бы с удовольствием рассказала Кристи всю правду, но я не хочу, чтобы наш разговор крутился вокруг Дэвида.

На остановке я всегда говорю:

— У тебя есть зонтик.

И хватаю его сзади за куртку, чтобы он не пошел вслед за Райаном и его друзьями.

— Туда можно только тем, кто без зонта.

Я бы сказала ему правду, но Дэвид не понимает, что такое «приглашен» или «не приглашен». Он думает, все для всех.

— Райан милый, — говорит Кристи, — правда?

Ага, как таракан.

— Хочешь шербет? — спрашиваю я.

— Какой? — спрашивает Кристи.

— Малиновый.

Дэвид влетает в комнату — в глазах отчаяние, в руке аудиокассета:

— Починишь?

Пленка свисает тонкой петлей.

Я уж решила было, что это единственная проблема, но тут начинают пищать мои свинки.

Приложив к одному уху кассету, а другое прикрыв рукой, Дэвид вопит: «Свиньи, молчать!»

Кристи быстро переводит озабоченный взгляд с Дэвида на морских свинок, а потом на меня.

Я выхватываю у Дэвида кассету — я же знаю, что скорее разберусь с пленкой, чем с его слезами.

— Не волнуйся, я мигом все исправлю.

Надев кассету на палец, я начинаю мотать. Мне не помешало бы иметь еще пару рук: одной дать морским свинкам сена, чтобы они угомонились, а другой прикрыть Дэвиду рот, пока он вопит.

Я кручу кассету так быстро, что она соскакивает с пальца.

Намотав пленку, я вставляю «Квак и Жаб снова вместе» в магнитофон и нажимаю ВКЛ.

Густой голос Арнольда Лобела сливается с писком морских свинок, и лицо Дэвида озаряется улыбкой, как утром на Рождество, или вечером в Хэллоуин, или на день рождения, — что называется, рот до ушей.

— Ты починила!

— Найди маму, — говорю я, вкладывая кассету ему в руку, — и скажи ей, что теперь ее очередь.

Прежде чем закрыть дверь, я заглядываю в гостиную, чтобы убедиться, что Дэвид пошел прямо к маме. Он скрывается в коридоре, размахивая руками.

— Это, должно быть, трудно, — говорит Кристи. — Даже нормальные братья — и то головная боль.

«Нормальные» застревает как ком в горле. Я беру стикер и пишу: «ПАПА! Купи новый магнитофон!» — и прикрепляю его к двери, чтобы не забыть напомнить папе — еще раз.

Теперь можно заняться свинками. Я вытягиваю сухие травинки тимофеевки из небольшого пучка, который я держу под клеткой. Корица взвизгивает, когда Мускат выхватывает ее травинку.

— Ой, какие смешные, — говорит Кристи. — Можно я их возьму?

— Конечно.

Я кидаю ей полотенце.

— Постели это на колени, чтобы не написали.

Одной рукой я беру Корицу под грудь, а другой сгребаю ее задние лапки.

Корица визжит, но, когда я сажаю ее Кристи на колени, визг превращается в довольное похрюкивание:

Корица, я думал, мы больше не увидимся! А что это ты ешь?

Полотенце, полусырое, с легким привкусом ополаскивателя. Хочешь кусочек?

С удовольствием!

Дверь с грохотом распахивается.

— Не бросай игрушки в аквариум! — провозглашает Дэвид.

— Сейчас вернусь, — говорю я Кристи сквозь зубы.

— Не вопрос, — отвечает она, поглаживая Корицу.

Я закрываю за собой дверь, чтобы Кристи не видела, как я перехожу на бег.

— Почему?

Я бегу впереди Дэвида.

— Почему сегодня?

— Потому что.

Маленький ковбой, ноги колесом, стоит на галечном дне аквариума. Одну руку он держит наготове, чтобы выхватить пистолет, а другой раскручивает лассо над головой. Золотая рыбка проплывает прямо в петлю.

Подь сюды, гнусная тварь!

Когда я опускаю руку в воду, рыбка проплывает у меня между пальцами.

Я достаю ковбоя и кидаю его в коробку с игрушками, потом хватаю Дэвида за запястье, даже не вытерев руку.

— Мокро! — выворачивается Дэвид.

— Не смей мне все портить.

И я волоку его за собой по коридору в мамину комнату.

Она разговаривает по телефону.

— Хорошо, — произносит мама в трубку, — тогда жду вашего звонка на следующей неделе.

— У меня гости, — говорю я, наплевав на то, что мешаю ей. — Тебе придется взять Дэвида на себя.

Мама вытягивает палец вверх, давая понять, что нужно подождать, но я впихиваю его прямо в комнату. Она хмурит брови. Потом берет с полки пазл и вытряхивает его на пол.

— Да, хорошо, — говорит она в трубку.

Дэвид усаживается за пазл. Он не выносит, когда все перемешано, а собирает пазл построчно, как будто прочитывая его. Он не пытается собрать все красные части амбара, или маргаритки на поляне, или блики солнечного света на воде. Левый к правому, верхний к нижнему — такое у него правило для пазлов. А если вы добавите что-то вопреки заведенному Дэвидом порядку, он вынет этот фрагмент, даже если он подходит.

Выходя из маминой комнаты, я захлопываю дверь за собой.

Когда я, запыхавшись, прибегаю к себе, Корица и Мускат уже сидят в клетке.

— Все в порядке? — спрашивает Кристи. — Ничего, что я взяла?

В руках у нее мой альбом, открытый на неоконченном портрете Джейсона.

— Это твой парень?

— Нет! Просто один мальчик, которого я начала рисовать.

Кристи недоверчиво качает головой: ах, вот как?

— Просто это один знакомый мальчик из… на самом деле даже не очень знакомый. Мы просто виделись в…

Я смотрю на часы. Нам пора собираться на трудотерапию.

Я не могу сказать Кристи, что мне пора, вот так сразу. Но я же обещала Джейсону, что мы сегодня увидимся.

Кристи бросает альбом на стол. У меня руки чешутся перевернуть страницу, но лучше не привлекать к нему внимание.

— Хочешь, посмотрим телик? — спрашивает Кристи.

Если я откажусь сейчас, другой такой возможности может и не представиться.

В зеркале отражается Паровозик Томас, замерший с закрытыми глазами в ожидании катастрофы, которая никогда не произойдет. Издалека доносится вопль Дэвида.

— Можем пойти к нам, — предлагает Кристи.

Звучит обидно, хотя я и не против.

— Конечно, — говорю. — Пойду скажу маме.

Пока мы идем к дому Кристи, мне хочется бегать, скакать или кружиться, раскинув руки, как будто мне снова шесть лет. Это так восхитительно просто — пойти в гости к подруге без лишних объяснений: «Прости, Дэвид, со мной нельзя. Тебя не звали».

Услышав, как наша машина разворачивается, я оглядываюсь, чтобы помахать рукой. Мама машет в ответ, а Дэвид, съежившись в одиночестве на заднем сиденье, прикрывает руками уши.

Следом за Кристи я поднимаюсь по ступенькам и вхожу в ее дом.

В гостях все просто. Никто не кидает игрушки в аквариум, никому нет дела, закрыта дверь в подвал или нет, никто не станет вопить, если только огромный мохнатый паук не залезет в рукав.

В нормальном доме — нормальные правила:

Но лучше всего то, что в гостях у подруги я могу быть собой, а не старшей сестрой.

Комната Кристи похожа на разворот глянцевого каталога — я хоть и получаю такие по почте, но заказать себе могу разве что зубную щетку или плакат. А у Кристи новые занавески в розовых разводах, которые сочетаются с толстым стеганым одеялом на кровати, которое, в свою очередь, подобрано в тон розово-голубому коврику на полу.

Смотрится потрясающе, но особую зависть у меня вызывает порядок на ее комоде. Фотографии, косметика, подставка для украшений, длинный ряд лаков для ногтей — все на виду, не то что в моей комнате, где все рассовано по ящикам, подальше от Дэвида.

Валяясь рядом с Кристи на благоухающем розовом одеяле, я жалею, что надела старую выцветшую футболку и не накрасилась с утра пораньше.

— А он классный, — говорит Кристи, и мой взгляд возвращается к журналу Teen People[2], раскрытому перед нами на кровати. У парня на фотографии великолепные зубы и пронзительные темные глаза.

Кончиками пальцев Кристи касается страницы в том месте, где под заголовком «Один на один с Джейком» написано:

Во вторник я беру с собой в клинику то, чего никогда раньше не приносила. Ради этого мне приходится оставить верх рюкзака открытым и не болтать его на плече, а бережно нести в руках.

Когда я вхожу, Джейсон уже на месте: его кресло стоит возле дивана, где я обычно сижу.

— Привет, — усевшись рядом, я пристраиваю рюкзак на коленях. — Спасибо за морковку.

Нравится? Морская свинка.

— Они решили, что это просто Обалдеть! На самом деле…

Тут я полностью расстегиваю молнию рюкзака.

Оттуда нетерпеливо высовывается пушистая мордочка. В чем дело? И вообще, что у нас на обед? Сухой корм? Морковка? Это что у них тут — ковролин, что ли?

— Это Корица, — объясняю я, прижимая ее к груди. — И она говорит: «Спасибо за морковку».

У Корицы шоколадные завитушки шерсти, блестящие темные глазки и миролюбивый характер. Я решила, что из двух моих морских свинок она более спокойно отреагирует на неожиданные звуки и движения Джейсона.

Губы Джейсона расслабляются.

— Хочешь взять ее на руки? — спрашиваю я. — Она может завизжать, но не укусит.

Обалдеть!

Корица шагает по разговорнику Джейсона. Принюхивается и наваливает кучу прямо на Грузовик.

— Извини! — я бросаюсь к столу администратора за салфеткой. — Корица! И это вместо того, чтобы сказать «привет»!

Большой. Привет.

Я вытираю страницу.

— Можешь повторить?

Большой. Привет.

— А ты шутник, — открываю наружный карман рюкзака. — Да, кстати, я принесла тебе новые слова.

Подняв взгляд, я вижу, что Джейсон поглаживает Корицу по спинке кончиками пальцев. Стиснув зубы, он изо всех сил старается контролировать свои движения, чтобы не испугать ее. Отведя руку в сторону, он весь дрожит.

Я делаю вид, что не замечаю этого, боясь его смутить.

— Первое слово — «шутка». Я подумала, что ты можешь пользоваться этим словом, когда шутишь или иронизируешь, чтобы твой собеседник наверняка понял, что ты это не всерьез.

Нравится. Слово.

— А вот карточка «мне-то что», — я перехожу на шепот. — Если захочешь достать свою маму. На мою, во всяком случае, это действует. — Я показываю, глядя в потолок: «Мне-то что».

Джейсон ухмыляется. Здорово. Мне-то что.

Я убираю Корицу обратно, чтобы вставить новые карточки в разговорник.

— А вот «секрет». Вдруг нам иногда захочется поговорить так, чтобы никто не слышал. Когда один из нас показывает на «секрет», мы начинаем общаться только с помощью твоих карточек. Попробуем?

Да.

Я оглядываюсь в поисках подходящей темы для разговора. За окном идет человек с биглем на поводке.

— Видишь того дядьку? — спрашиваю я, показывая в окно. — Давай пофантазируем — кто он?

Человек проходит мимо наших окон. Бигль семенит за ним, опустив голову и принюхиваясь.

Джейсон показывает: Опоздать. На. Собака. Выставка.

В знак одобрения я поднимаю большой палец. Здорово. Моя. Очередь. Мне представляется, что мужчина с собакой — первоклассная парочка шпионов, слишком незаметная, чтобы обращать на себя внимание. Но у Джейсона нет слова «шпион», или «секретный агент», или хотя бы «загадочный». Покопавшись в его книжке, мне удается составить только: Этот. Человек. Секрет.

— Я представила, что они секретные агенты, — говорю я наконец. — Может, лучше поговорим про музыку?

Да.

Я достаю из кармана рюкзака плеер.

— Это мой любимый диск.

Я надеваю на Джейсона наушники — не так неуклюже, как в прошлый раз; но мне все равно приходится сдерживать дрожь, когда его волосы касаются моих пальцев и запястий.

Кто? Музыка.

Я листаю его разговорник — такой карточки там конечно же нет.

— Это…

Джейсон показывает: Секрет.

Я прикрываю рот рукой. Не говорить.

Кэтрин. Сделать. Слово. Кто?

У меня нет чистой карточки, так что я достаю из разговорника Пока и рисую на обратной стороне. Это тот еще портрет Аврил Лавин[3], но я же спешу.

Я не вставляю карточку в кармашек, а просто кладу сверху. Это же временное слово, а ему больше пригодится «пока».

Джейсон рассматривает карточку, слушая музыку в наушниках. Аврил Лавин. Глупая.

— Что?

Я выпускаю Корицу попастись на разговорнике Джейсона.

Джейсон ухмыляется. Шутка.

Я наклоняю голову и старательно изображаю осуждающий взгляд моей мамы.

— Думаешь, это смешно, да? — приподнимаю один наушник, чтобы он лучше расслышал. — Следующая карточка будет «козел».

Секрет.

Опять я заговорила! Прикусив язык, чтобы снова не проговориться, я приподнимаю Корицу — хочу посмотреть, на чем она сидит.

Джейсон показывает: Нравится. Аврил Лавин.

Мне тоже. Вот и все, что я могу найти в его разговорнике.

— Привет, Джейсон!!!

Джейсон хмурится, пока я снимаю с него наушники.

Логопед. Кричать. Все. Время — показывает он. — Я. Не. Могу. Говорить. Но. Я. Могу. Слышать. Хорошо.

— ПРИВЕТ, ДЖЕЙСОН! — повторяет логопед еще громче. И обращается к его маме:

— Как наши дела?

Джейсон показывает мне: Громко.

— Ой, какая славная зверушка! — говорит логопед. — Но что же это она делает?

Взглянув на Корицу, я вижу, как она жует край До свидания.

Я хватаю ее:

— Прости, Джейсон.

Он улыбается.

… свидания. Морская свинка.

Глядя, как логопед увозит Джейсона вглубь коридора, я держу Корицу на руках и поглаживаю ее кончиками пальцев.

— Можно мы заедем в торговый центр на обратном пути? — спрашиваю я у мамы. — Мне нужна пачка бумаги и канцелярский нож.

Джейсону нужно так много слов.

По пути из торгового центра мама говорит:

— Невероятно, Корица чуть не съела карточку Джейсона.

Я смеюсь вместе с ней, поглаживая Корицу, которая прижалась к моему животу.

— Она любит бумагу почти как морковку.

Я чешу Корице грудку, она это обожает. Зато она терпеть не может ездить в машине и не трясется от страха только потому, что сидит у меня на руках.

В сумке, что лежит у меня в ногах, — канцелярский нож, пачка белой бумаги и коробка с сорока восемью цветными карандашами, на двенадцать больше, чем в моем нынешнем наборе.

— Спасибо за новые карандаши.

— Пожалуйста, — отвечает мама. — Ты же делаешь карточки для Джейсона, и ты много сидела с Дэвидом в последнее время.

Жду не дождусь, когда мы приедем домой и я смогу попробовать карандаши на бумаге — аквамариновый, лиловый, салатовый, кобальтовый и остальные. И мне не надо больше экономить малиновый и фиолетовый. Теперь у меня есть совсем новенькие длинные карандаши.

— Ты не хочешь ходить на уроки рисования? — спрашивает мама. — Терпеть не могу, когда ты все лето бездельничаешь.

Я ловлю ее взгляд в зеркале заднего вида.

— Я не бездельничаю.

— Миссис Дешейн сказала, что еще не поздно записаться на йогу. Было бы здорово. Или на какую-нибудь экскурсию, а?

— Я подумаю.

Склонив голову к приоткрытому окну, я глубоко вдыхаю сырой запах моллюсков Сейчас отлив, и на обнажившемся дне видна одинокая фигура человека, собирающего моллюсков. Издали он похож на перегнувшуюся пополам куклу с грабельками в руке и ведерком у ног.

Рядом со мной спит Дэвид, склонив голову на плечо, как бы пытаясь закрыть одно ухо. Он тихо вздыхает и морщит нос — то ли его беспокоит запах моллюсков, то ли ему что-то снится.

Но я вообще не знаю, видит ли Дэвид сны, он мне никогда не рассказывал.

— Дэвид уснул, — говорю я.

Мама улыбается мне в зеркало заднего вида.

— Похоже, Стефания его утомила.

Подъезжая к дому, я вижу, что Райан играет с Кристи в баскетбол около ее дома. Она машет мне, но ком в горле от этого не проходит.

Дэвид просыпается и потягивается, насколько ему позволяет ремень безопасности. Кристи оставляет баскетбольный мяч и направляется к нам, следом за ней идет Райан.

— Дэвид, — говорю я. — Иди в дом с…

Поздно. Отстегнув ремень, он уже вылез из машины и мчится навстречу Кристи и Райану.

— Я заберу Корицу и остальные вещи, — говорит мама. — А ты отправь Дэвида домой, если пойдешь к соседям.

— Но мама!

— У него совсем нет друзей, а у тебя есть. — Она смотрит на меня поверх очков. — Ты же можешь побыть с ним несколько минут?

Я разрываюсь между заведомо проигрышными вариантами. Дэвид завопит, если я отправлю его домой прямо сейчас.

А если я стану упрашивать маму забрать его, она сочтет меня эгоисткой. А тут еще этот Райан.

Скрестив руки, я обдумываю один из возможных вариантов. Допустим, Райан хочет произвести на Кристи хорошее впечатление ничуть не меньше меня.

— Я буду у себя в офисе, — говорит мама.

Чавкая жвачкой, Райан перегибается через изгородь и надувает пузырь.

— Жвачка?

Дэвид может не заметить все что угодно, но жвачку не пропустит никогда.

— Ага, жвачка.

В руке у Райана пачка — он достает и дает одну жвачку Кристи. Еще одну кидает мне.

Я хватаю жвачку на лету, прежде чем успеваю решить, хочу я ее или нет.

— Можно мне? — спрашивает Дэвид у Райана.

— Я ждала, когда ты приедешь, — говорит Кристи, разворачивая жвачку.

— Мы ездили с Дэвидом на трудотерапию, — я опускаю жвачку в карман шортов. — А потом мне надо было в торговый центр.

— Можно мне? — опять спрашивает Дэвид. — Если у кого-то есть то, что ты хочешь, спроси: «Можно мне?» Это правило.

— А что такое трудотерапия? — спрашивает Кристи.

Мне неохота объяснять, но и Кристи, и Райан смотрят на меня в ожидании ответа.

— Такие занятия. Там Дэвида учат писать, прыгать и всякое такое.

Райан обращается к Дэвиду:

— Ты не умеешь прыгать?

Если бы мы были на автобусной остановке, я бы уже вопила. Но Кристи задумчиво морщит лоб.

— Конечно, умеет…

— Прыгай! — командует Райан.

И Дэвид прыгает — вверх-вниз.

— Перестань, — говорю я.

Дэвид прыгает — вверх-вниз — и смотрит на пачку жвачки в руке у Райана. Вверх-вниз.

— Перестань!

Я хватаю Дэвида за руку, но он продолжает прыгать. Он тяжело плюхается мне на ногу, пока я лезу в карман за своей жвачкой.

— Райан, дай ему жвачку, — говорит Кристи.

— Свершилось чудо! — Райан протягивает жвачку Дэвиду. — Ты исцелен!

Дэвид разворачивает фантик, но внутри пусто. Он утыкается носом в мою рубашку.

— Исчезла!

— Козел! — кричу я на Райана так громко, что Дэвид начинает рыдать. — Убирайся подальше от нашего дома и забери свою дурацкую жвачку.

— Это же просто шутка.

Райан достает из пачки другую жвачку, но Дэвид так крепко в меня вцепился, что не может ее взять.

— Я дам ему свою, — рявкаю я.

— Пойдем, Крис, — говорит Райан. — Мне надо домой.

— Прости, Кэтрин, — произносит Кристи, бледнея. — Я тебе позвоню, ладно?

— Ладно.

Я тащу Дэвида по ступенькам в дом и не останавливаюсь, пока за мной не захлопывается входная дверь.

— Мама!

Я вижу в окно, как Райан размахивает руками, похоже, он что-то объясняет. Может, он пересказывает Кристи все гадости, которые я ему когда-либо говорила, умалчивая, почему и за что.

Кристи кивает, и это ее ничтожное «да» разом выбивает меня из седла.

— А жвачка? — спрашивает Дэвид.

Я разглядываю волосы у него на макушке.

Как он может быть таким безупречным снаружи и абсолютно исковерканным внутри?

Как яблоко, красное на вид, но мягкое и коричневое, стоит только надкусить.

— Можно мне?

Я достаю жвачку из кармана и кладу Дэвиду прямо на его безупречную макушку.

Он достает ее из волос. Я гляжу, как он разворачивает жвачку и запихивает ее в рот, бросив обертку на пол.

— Мусор кидают в помойное ведро, — говорю я. — Это правило.

— Прости, Квак.

Я отворачиваюсь, но краем глаза вижу, что Дэвид уже поднял фантик.

— Прости, Квак? — произносит он с нарастающей тревогой.

Дэвид пугается, когда ему не отвечают, и меня снова начинает мучить совесть, нашептывая: «Он старается изо всех сил».

Я должна взять себя в руки, иначе мне не избежать катастрофы. Лавина вины сорвется с горы и, сметая дома на своем пути, размажет меня по склону.

Я беру фантик:

— Ладно, Жаб.

— Кэтрин, — произносит мама. — Дэвид должен пользоваться своими словами, но он никогда этому не научится, если ты будешь провоцировать его повторять чужие.

Несправедливость — как удар в живот.

— Ты позволяешь ему все что угодно! — кричу я. — Ты всегда за него!

— Ему необходима моя поддержка.

И незачем так орать.

Я несусь в свою комнату и хлопаю дверью так, что Корица и Мускат забиваются в дальний угол клетки.

Открыв альбом на чистой странице, я начинаю писать, и буквы от нажима врезаются в страницу.

«Несправедливо». «Жестоко». «Ненавижу». «Катастрофа». «Гнусно». «Дразнить». «Стыдно».

Руки у меня дрожат. Они трясутся так сильно, что мой почерк становится неузнаваемым.

Я пытаюсь обессмыслить слова, сосредоточившись на буквах.

Четкое Б, круглое О.

«БОЛЬ».

Но мне не удается обмануть себя.

Я знаю, какой силой обладают эти слова. Голова опускается на руки.

Дверь скрипнула, но у меня нет сил поднять голову.

— Уходи, — говорю я.

Между рукой и щекой просовывается кассета.

— Мне жаль, Квак, — говорит Дэвид.

Чтобы он ушел, я вращаю кассету вокруг пальца — круг за кругом.

Дэвид кладет голову мне на плечо.

— Если бы Кристи была, а Райана не было, все было бы по-другому. Если бы мама не…

— Ты починила! — восклицает Дэвид.

Я смотрю на кассету. Пленка уже намотана.

Пока она проигрывается, я смотрю, как Дэвид шевелит губами, безмолвно воспроизводя каждое слово и каждую паузу одновременно с голосом Арнольда Лобела. Пальцы Дэвида колышутся, как травинки на ветру, послушные своему собственному беззвучному танцу.

— Ты кто? — спрашиваю я.

— Я Дэвид, — отвечает он.

Мама читает, а я делаю набросок сцены: под покровом ночи Гарри крадется по коридору. Я учусь рисовать перспективу, делая коридор уже с каждой новой дверью.

Я представляю, как Гарри поворачивает ручки дверей, чтобы выяснить, что они скрывают, и не замечает, что чем дальше он идет, тем ближе смыкаются стены.

Чтобы спасти его, я переворачиваю страницу.

Рядом со мной на диване лежит небольшая стопка белых карточек с новыми словами.

Дома я не сомневалась, что покажу Джейсону эти слова, но теперь начинаю думать: а что, если он скажет, что я эгоистка, которая зациклилась на своих проблемах и не способна понять, что Дэвиду — и ему самому — гораздо хуже.

— А сколько будет стоить перевозка? — спрашивает администратор по телефону. — А если мы возьмем две упаковки, скидку сделаете?

Я раскрываю рюкзак, чтобы проверить, не осталось ли у меня чистых карточек. Может, я еще успею сделать другие слова до появления Джейсона.

— Это довольно дорого за одну упаковку батареек для слуховых аппаратов, — говорит администратор.

Я кладу карточку поверх альбома, но, прежде чем я успеваю придумать слово, в дверь врывается Кэрол с ребенком на бедре.

— А на мосту была такая пробка! — обращается она через голову Джейсона к идущей следом миссис Морхаус. — Видимо, мост развели, чтобы пропустить корабль, и это именно в тот день, когда я и так всюду опаздываю.

Оправдание. Я записываю слово как можно быстрее.

— Так всегда и бывает, да? — Миссис Морхаус толкает кресло Джейсона через приемную прямо ко мне, и мама берет закладку, оставляя Гарри посреди коридора.

Джейсон улыбается. Его волосы вьются надо лбом и за ушами, но в глаза больше не лезут.

— Отличная стрижка.

Я запихиваю стопку карточек под себя.

Слишком. Коротко. Он кивает на карточку, что лежит у меня на коленях.

Какое? Слово.

Я хмурюсь, засовывая Оправдание в кармашек разговорника. Без картинки карточка выглядит довольно халтурно и убого. У меня так и чешутся руки вытащить ее обратно..

— Прости, — говорю я, — остальные слова плохие.

Хочу. Плохое. Слово.

— Плохие не в этом смысле, — говорю я не в силах сдержать ухмылки. — Просто я была не в духе, когда их писала. Может, я тебе к следующей неделе сделаю другие?

Он мотает головой. Хочу. Те. Слова.

Я оглядываюсь на маму — она уткнулась в журнал.

— А когда ждать доставку? — говорит администратор в телефон. — Штат Мэн.

Джейсон пристально смотрит на меня, тихо постукивая пальцем по пустому кармашку.

Я вытаскиваю карточку из-под ноги. Даже не глядя, что там, вставляю слово в разговорник. Гнусно.

Что? Рисунок. Гнусно.

— Что я нарисовала для слова «гнусно»? — переспрашиваю я.

Он кивает.

— Я хотела этим словом выразить чувство, — говорю. — Но чувство трудно изобразить, поэтому я нарисовала пруд, где мы купаемся. Там есть мостки, и мы прыгаем на спор — кто достанет до дна. Нужно опуститься довольно глубоко, а вода там внизу ледяная. Но хуже всего, когда касаешься дна. Оно такое вязкое, ил со старыми сосновыми иголками засасывает по щиколотку. А у тебя почти не осталось воздуха, и ты уже думаешь, что на этот раз трясина тебя не отпустит. Ведь по правилам нужно достать горсть этой гнусной жижи, чтобы доказать, что ты коснулся самого дна.

Я ожидала увидеть на лице Джейсона омерзение, но в его взгляде горит зависть.

Это? Здорово.

Я киваю.

— Когда выныриваешь, понимаешь, что оно того стоит.

Он вздыхает, и только тут до меня доходит, что ему не дано пережить тот восторг, который испытывает каждый из нас, пробивая толщу воды стиснутым кулаком. Разве это возможно — прожить целую жизнь и ни разу не испытать ничего подобного?

Ты. Говоришь. Ты. Пишешь. Гнусно. Потому что. Чувство — показывает Джейсон. — Что случилось?

Я достаю карточки и кладу их рядом.

— Помнишь, я тебе рассказывала про мою новую соседку Кристи? Она зашла ко мне во вторник. И все было бы просто замечательно, если бы только с ней не было Райана. Этого парня я терпеть не могу. Дэвид попросил Райана угостить его жвачкой, а тот стал его дразнить, и случилась… Катастрофа.

Самое ужасное то, — я перехожу на шепот, чтобы меня не услышала мама, — что Дэвид считает Райана своим другом. Он не понимает, что Райан над ним издевается.

Я быстро добавляю слова — Жестоко. Дразнить. Стыдно.

— Все пошло наперекосяк, и я ничего не могу с этим поделать.

Ненавижу. Несправедливо.

Я стряхиваю несколько светло-желтых песчинок, налипших на колесо инвалидной коляски. Они такие крошечные, что моментально исчезают из виду.

— Вот так я себя и чувствовала, — я касаюсь слова Гнусно. — Как будто я снова оказалась на дне пруда, только на этот раз трясина не хотела меня отпускать.

Иногда. Джейсон колеблется, его пальцы застыли над книгой. Я. Хочу. Умереть.

— Ты что!

Миссис Морхаус вздрагивает:

— В чем дело?

Палец Джейсона остановился на слове Секрет. Я спешу успокоить миссис Морхаус.

— Все в порядке, просто я очень удивилась.

Я переворачиваю страницы в поисках нужных слов. Я. Бы. Скучать. По. Тебе.

Джейсон улыбается.

Но. Почему? Хочется. Умереть.

Он пожимает плечами. Нет. Слово. Сильнее. Отчаяние.

Я перекатываю последнюю оставшуюся песчинку, безупречную и острую, между большим и указательным пальцами.

Я. Он переворачивает страницу и показывает на слово Неполный.

— Вовсе нет. Но я знаю, что ты имеешь в виду. Иногда я тоже утрачиваю чувство цельности.

Я ищу пустой кармашек для слова Боль.

— Меня будто разрывает пополам. Одна половинка хочет бежать к друзьям и вести себя как все нормальные люди, а другая боится отступиться от Дэвида, потому что он сам не справится.

Сделать. Слово. Пожалуйста.

Я открываю рюкзак и достаю чистую, карточку.

— Какое тебе нужно?

Идти. Очень. Быстро.

— Бегать?

Он кивает, и я наспех пишу буквы с наклоном вправо, как будто они бегут наперегонки по верхнему краю карточки.

Джейсон показывает. Иногда. Мне. Снится. Я. Могу. Бегать.

— Правда?

Он кивает.

Какое? Чувство. Бегать.

— Чувствуешь силу, — я мучительно пытаюсь подобрать нужные слова, — скорость и, как ни странно, невесомость. Кажется, если как следует разбежаться, можно взлететь. Такое удивительное чувство свободы.

Я поджимаю пальцы ног, представляя себе, как мои кеды шлепают по тротуару.

— Это похоже на то, что ты чувствуешь во сне?

Нет. Он смотрит мимо меня, сжав губы.

Как я могла сделать эти слова по своей прихоти и причинить ему столько боли?

— Хочешь, я прокачу тебя вокруг парковки быстро-быстро? — шучу я. — Это будет вроде пробежки.

Джейсон показывает. Давай.

Улыбка застывает на моем лице.

— Давай?

Конечно. Почему нет?

За окном мужчина в серой рубашке подходит к магазину подарков. Какая-то женщина входит в лавку Эллиота, а из ресторана со смехом выходит семейство. Между рядами припаркованных машин, важно поглядывая по сторонам, расхаживает чайка.

— Потому что там машины, — говорю я, — и туристы, и чайки.

Ты. Можешь. Осторожно!!! Где. Машины.

Джейсон улыбается. Птица. Будет.

Уходить.

— Не думаю…

Скажи. Мама. Я скоро вернусь. Его палец останавливается на слове Пожалуйста.

Я делаю глубокий вдох.

— Миссис Морхаус? Мы с Джейсоном выйдем на парковку. Ненадолго. Чтобы побегать.

Последние слова я произношу совсем тихо.

— Чтобы что?

Она отрывает взгляд от журнала.

— Побегать.

Я берусь за коляску Джейсона и толкаю ее. Коляска катится по ковру легко — легче, чем я ожидала.

— Думаешь, стоит? — спрашивает миссис Морхаус, когда мы проезжаем мимо нее.

Мне не видно, что Джейсон ей отвечает, но она встает, чтобы открыть дверь.

— Будь осторожна, Кэтрин. — Миссис Морхаус провожает меня строгим взглядом.

Когда мы спускаемся по пандусу, я цепляюсь за кресло что есть силы, мои мускулы натягиваются как веревки. Ручки удобные, но я не решаюсь пошевелить даже пальцем — боюсь упустить коляску.

Но вот пандус остался позади, и мы оба вздыхаем с облегчением. Я разворачиваю кресло к стоянке.

— Если почувствуешь опасность, подними руку, чтобы я знала, что нужно остановиться, ладно?

Джейсон кивает. Бегать.

Я разгоняю коляску. Сначала это больше похоже на быструю ходьбу, чем на бег. В асфальте полно трещин — голова и плечи Джейсона трясутся на каждой кочке. Слишком много препятствий: ямки, камни, еще и песок у стены.

Мы останавливаемся около мусорных контейнеров.

— Прости, но здесь очень трясет. Ты уверен?

Бегать. Быстро.

И вот я опять толкаю коляску Джейсона впереди себя. Мы минуем пожарную колонку и огибаем дорожный знак. Краем глаза я слежу за движением машин на стоянке и каждые несколько футов мельком поглядываю на руки Джейсона.

Он их не поднимает, он крепко сжимает свой разговорник. Поэтому после первого разворота я начинаю бежать быстрее. Освобождая нам путь, чайки с криками и бранью взмывают в небо.

Я стараюсь изо всех сил, упираюсь ногами в асфальт, слышу только хлопанье крыльев и собственное дыхание. На нас смотрят люди, но я стараюсь не обращать на них внимания, притворяюсь, что это лишь статуи, мимо которых надо пробежать.

На последнем развороте я замечаю миссис Морхаус. Она стоит у въезда на стоянку, выставив перед собой руку, как регулировщик, который останавливает поток машин.

Мы проносимся мимо почтового ящика, мимо знака «ВЫХОД», мимо миссис Морхаус. Ближе к коляске, быстрее, сильнее, ноги шлепают по асфальту, и вот наконец это чувство — невесомая, почти как полет, быстрота.

— Чувствуешь? — кричу я в затылок Джейсону.

Но если он и отвечает, то только мысленно.

Я добегаю до пандуса и останавливаюсь.

— Ну как тебе?

Обалдеть!

Я упираюсь руками в колени, чтобы отдышаться. А когда выпрямляюсь, вижу, что на нас смотрят не только из окон приемной. На тротуаре замерло целое семейство — глаз не сводят, не выпуская пакеты с покупками из рук.

В окнах некоторых ресторанчиков, что вокруг парковки, я вижу людей, которые перестали есть, чтобы поглазеть на нас. Многие разинули рты.

Джейсон машет им рукой.

Мужчина в окне одного из ресторанов показывает в знак одобрения большой палец, а в приемной все веселятся. Кэрол высоко подняла своего ребенка, чтобы ему тоже было видно.

— Еще разок? — спрашиваю я Джейсона.

Он улыбается. Отлично!

И мы срываемся с места! Мимо окон и мусорных баков, вокруг дорожного знака. Чайки взмывают в небо на каждом развороте.

Сильные и свободные — мы бежим, почти летим.

Хотя у меня устали ноги, я быстро несусь по нашей дорожке, стараясь передать словами все свои чувства, чтобы сделать Джейсону карточки. «Яростно», «тяжело». Кеды шлепают по асфальту. «Живо», «проворно». Я сворачиваю на лужайку. «Мягко», «упруго». Но, обогнув дом, замедляю шаг.

Папа работает в саду, на коленях, спиной ко мне. Глядя на него, я думаю о том, что Кристи видится со своим отцом по выходным, а Мелисса, чтобы увидеть своего, должна была поехать в Калифорнию. Мне хочется подбежать и обнять папу сзади или закрыть ему глаза руками, как когда-то, когда я была еще маленькая. Я бы спросила: «Угадай, кто?», а он бы называл всех, кроме меня, и мы бы оба знали, что он притворяется, потому что он говорил бы совершенно невозможные вещи, например: «Королева Елизавета» или «Крошка Бо Пип».

Прежде чем я успеваю решить, как поступить, он меня замечает.

— Смотри, Кэт, — папа срывает спелый помидор и протягивает его мне. — Правда, красавец? Думаю, мало кто может похвастаться таким ранним урожаем.

Я подхожу к нему и беру помидор:

— Уверена, мы первые.

Папа всегда гордился тем, что наши помидоры вызревают раньше других. Это потому, что он начинает выращивать рассаду на кухонном подоконнике, когда за окном еще лежит снег.

Я внимательно разглядываю помидор и мысленно его зарисовываю. Он такой гладкий. Чтобы передать на бумаге его фактуру, мне понадобились бы насыщенный цвет и очень плотная штриховка. По отдельности любой мой карандаш был бы слишком ярким, но если смешать цвета, можно нарисовать очень похоже.

— Обычно думают, что помидоры красные, — говорю я, — но у них красновато-оранжевые прожилки, а в складках есть даже немного пурпура.

— Пурпур? — Он задумчиво хмурится. — Хочешь сказать, гниль?

Глупо испытывать ревность к помидорам, но иногда у меня такое ощущение, что папа ими интересуется больше, чем мной или Дэвидом.

— Нет, это просто тень.

— А, хорошо.

Папа срывает изогнутый лист и осматривает обратную сторону. Стоя рядом с ним, я вижу, что седых волос у него стало больше, чем темных. Когда же это произошло?

— Что слышно от Мелиссы? — спрашивает он.

— Прислала открытку на прошлой неделе. Ездила с отцом в Диснейленд. — Я перекатываю помидор в руках, и крепкий черенок покалывает мою ладонь. — Может, мы тоже куда-нибудь вместе съездим, только ты и я?

Он вздыхает так, будто я сегодня уже тысячу раз его о чем-то просила:

— Ты же знаешь, что мы себе не можем это позволить.

— Да я не про Диснейленд. Просто съездим куда-нибудь вдвоем.

Папа улыбается, но улыбка выходит натянутая, и глаза не светятся.

— Прости, солнышко. Я всю неделю работал, я так устал от врачей, продавцов, покупателей. Мне хочется просто побыть дома, тихо и спокойно.

Глядя, как он срывает следующий помидор, я произношу ему в затылок:

— А как же я?

— Может, приготовим сегодня спагетти? — Он складывает помидоры в корзину. — Из них получится отличный соус.

Прежде чем я успеваю ответить, раздается мамин крик:

— Сейчас уже три!

Папа смотрит на часы.

— Я почти закончил, — кричит он в ответ. — Скоро приду.

Мама стоит в дверях кухни, скрестив руки на груди:

— Дэвид уже надел ботинки, а мне надо подготовить бумаги, у меня в понедельник важная встреча.

— Я сейчас, — кричит папа.

Мама захлопывает дверь с такой силой, что я вздрагиваю. Мне хочется кричать на папу за то, что помидоры для него важнее мамы, и плакать от того, что Дэвид для него важнее меня.

— Может, съездим в торговый центр?

— Ты же слышала, что сказала мама. Мы с Дэвидом сейчас поедем в видеопрокат. Хочешь с нами?

— Нет, спасибо. Может, мы съездим куда-нибудь потом?

— Как-нибудь на днях съездим, — отвечает он. — Обещаю.

Я кидаю помидор в корзину. Я знаю, он так говорит, чтобы я отстала. Уходя, я оборачиваюсь — не смотрит ли он мне вслед. Ищи меня. Глядя ему в затылок, я представляю, как он оглядывается по сторонам, а меня нигде нет.

Он срывает помидор.

В понедельник утром, проснувшись, я вижу мини-вэн на парковке возле соседского дома, и сердце мое начинает биться быстрее. Одевшись, я сажусь завтракать.

Я ем понемногу: вдруг позвонит Кристи, а у меня во рту каша.

В девять раздается телефонный звонок.

— Я возьму! — кричу я в сторону кухни, где все еще завтракают мама и Дэвид.

Вдруг окажется, что это мамин клиент. Или папа с работы. Только бы не это.

Я пропускаю еще два звонка, чтобы не было впечатления, будто я сидела и ждала у телефона.

— Алло?

— Привет, Кэтрин. Это Кристи.

Я заставляю себя произнести «да», чтобы не завопить: «Привет!»

— Я просто хотела спросить, какие у тебя планы. Я могу не появляться в культурном центре до обеда.

— Отлично.

— Могу я прийти к тебе? У меня сегодня дурдом, — говорит Кристи. — Мы ждем водопроводчика, хотя мама меня об этом даже не предупредила. Короче, я сейчас даже душ принять не могу.

Мне бы хотелось проявить гостеприимство и предложить ей принять душ у нас, но, пока Дэвид дома, может запросто случиться какой-нибудь конфуз.

— Хочешь, пойдем искупаемся?

— А тут есть бассейн?

— Есть пруд, совсем недалеко. Там мостки и небольшой общественный пляж.

Она молчит так долго, что я не выдерживаю:

— Эй, ты еще здесь?

— Я буду готова через несколько минут.

Вернувшись в комнату, я рывком открываю ящик комода, чтобы выбрать купальник. В сплошном синем купальнике удобно, но он некрасивый. Я обожаю красно-белое бикини под батик, но у него верх сползает, когда я ныряю. Остается последний — зеленый, с золотистыми цветочками, в нем и показаться не стыдно и купаться хорошо.

Несмотря на спешку, я все же задерживаюсь на пару секунд перед зеркалом, чтобы нанести вишневый блеск на губы, розовые тени на глаза и провести расческой по волосам. Может, сегодня стоит оставить их распущенными и зачесать слегка набок.

Вот я и готова: джинсовые шорты поверх купальника, любимое пляжное полотенце через плечо, на ногах шлепанцы, солнцезащитный крем на носу.

Мама с Дэвидом все еще на кухне.

Мама стоит на коленях рядом с кучей мокрых бумажных полотенец — вытирает лужу молока на полу. За столом сидит Дэвид и ест кашу, болтая ногами.

— Мы с Кристи собираемся на пруд, — говорю я. — Вернусь к обеду.

Мама отрывается от лужи:

— Я еду в магазин. Хотите, я вас подвезу?

— Нет, спасибо. Мы пешком.

Она собирает мокрые полотенца:

— Дэвид, как только закончишь, обувайся. Нам нужно заехать в магазин, купить чего-нибудь к обеду.

Он отставляет тарелку с хлопьями, на подбородке у него молоко:

— А видео?

— Хорошо, но только сегодня.

Дэвид вскакивает с места и, отпихнув меня в сторону, кидается к мойке, чтобы избавиться от тарелки.

— Осторожно, Квак!

Недоеденные хлопья разлетаются по кухонному столу.

— Скажи: «Извини, Кэтрин».

Он молчит, и мама встает у него на пути.

— Извини, Кэтрин, — повторяет она, глядя на Дэвида поверх очков.

Звонок в дверь.

— Увидимся! — Минуя Дэвида, я проскальзываю под рукой у мамы. Она повторяет мое имя, но это не имеет ко мне ни малейшего отношения.

Я бегу по коридору, чтобы распахнуть входную дверь, но, как только я вижу Кристи перед собой, начинаю жалеть, что не выбрала красно-белое бикини. Она отлично выглядит: длинная футболка и сандалии, волосы заплетены в косу.

— А можно взять у вас полотенце? — спрашивает она. — А то я свое не нашла.

— Конечно, я сейчас принесу.

Когда я возвращаюсь в гостиную со своим вторым любимым полотенцем, Кристи хихикает:

— У вас в аквариуме утка.

Позади нее торчит сдвинутая вбок аквариумная крышка. На поверхности воды покачивается резиновая утка Дэвида, а золотая рыбка покусывает ее за хвост.

— Да ладно, — я изображаю улыбку, протягивая ей полотенце. — Пойдем.

На улице пахнет летом — скошенной травой и горячим асфальтом, а высоко в кронах деревьев стучит дятел.

Дэвид уехал с мамой, и я чувствую себя абсолютно свободной, шагая по дороге вместе с Кристи.

— Я никогда не купалась в пруду, — говорит Кристи. — Только в бассейне и в океане.

— Тебе понравится. — Я стараюсь идти с ней в ногу. — Вода гораздо теплее, чем в океане, по крайней мере у нас, в Мэне. Дно местами илистое, но это просто старые иголки и листья. А когда уже плывешь, то какая разница, в пруду ты или в бассейне.

На лице у нее написано сомнение.

Ближе к углу я с удивлением замечаю, как неприметно выглядит остановка школьного автобуса летом, — изгиб тротуара и ничего больше. Кристи так пялится на пустой двор Райана, что даже замедляет шаг.

Неужели я лишь запасной вариант?

— А рыба здесь водится? — интересуется Кристи, сбрасывая сандалии на песок.

Ее взгляд устремляется к противоположному берегу пруда, обрамленному березами и соснами.

— Только карпы подходят близко к берегу.

На нашей стороне тонкая полоска песчаного пляжа, но на противоположной круче — кустарник и сплетения корней.

— Однажды я слышала, как Райан говорил кому-то, что под мостками живет большая рыба, — говорю я, потому что мне все еще не дает покоя ее долгий взгляд в сторону его дома. — Но я ничего подобного не видела, может, он врет.

Кристи наматывает косу на пальцы.

— Тут глубоко?

— С головкой, но я могу коснуться дна, если захочу. Иногда мы на спор достаем со дна ил.

Пальцы, обмотанные косой, белеют.

— Но мы так делать не будем, — говорю я.

— Хорошо.

Она подходит к берегу и снимает футболку. Глядя на ее блестящее красное бикини, я опять жалею, что не надела свое красно-белое, пусть бы мне и пришлось придерживать верх при каждом прыжке.

Я скидываю шорты.

— Мне нравится твой купальник.

— Я хотела надеть новый, мне его тетя подарила. Но, похоже, он остался в стирке у папы.

Вытянув ногу, Кристи пробует пальцами воду.

В пруду мои ноги выглядят искривленными, преломленные поверхностью воды. Я рассматриваю это искажение, надеясь потом зарисовать его в альбом.

— Это минус жизни в двух местах. — Кристи вздрагивает, когда мы вместе заходим в воду. — Все, что мне нужно, вечно оказывается в другом доме. А моя мама не понимает. Сегодня утром она сказала: «Надень другой купальник». Как будто это не важно.

Глядя, как она поправляет лямки бикини, я хочу сказать ей, что знаю это ощущение — как будто ты расколот на две части. Между обычным школьным миром и миром Дэвида, где имеют значение совсем другие вещи. И что я не чувствую себя до конца своей ни в одном из миров, но…

Кристи делает шаг вперед.

— Терпеть не могу этот купальник. Лямки вечно спадают.

Я уже в воде по колено.

— Я тебя понимаю. Верх моего любимого купальника мало того что сидит не идеально, так еще и сползает. Ничего такого не видно, но…

Кристи улыбается:

— У меня как-то был такой купальник.

Я прямо бесилась.

Когда вода достигает бедер, по всему телу пробегают мурашки. Руки покрываются гусиной кожей, и я тру их, чтобы согреться.

— Сначала всегда холодно, но потом привыкаешь. Честно.

— Кэтрин, мне очень жаль, что тогда так вышло со жвачкой.

Я оборачиваюсь, но она на меня не смотрит. Опустив голову, Кристи скользит кончиками пальцев по воде.

— Дэвид не всегда понимает шутки.

Вода кажется теплее, и я делаю еще один шаг.

— Райан не хотел его обидеть. Он мне сам так сказал.

Он не хотел обидеть тебя. Крошечные волны, разбегающиеся в стороны от рук Кристи, щекочут холодом мой живот.

— Он сказал…

— Здесь дно становится вязким, — мне хочется сменить тему. — Но если нырнуть сейчас, то этого не почувствуешь.

Я ложусь на воду — грудь и плечи обдает холодом. Погружаясь с головой, я гребу обеими руками и сильно работаю ногами, пока боль в груди не заставляет меня вынырнуть. Когда я всплываю, лицо облепляют волосы. Чтобы убрать их, я плыву, задрав голову вверх.

Кристи стоит на мелководье и чертит рукой по поверхности воды.

— Давай, — говорю я. — Совсем неплохо, стоит только попробовать.

Она делает шаг.

— Издеваешься? Вода ледяная!

— Ты просто еще не привыкла. Встретимся на мостках.

Я люблю плавать, с головой погружаясь в воду, под ногами холодная пустота с неожиданно теплыми струями или ледяным покалыванием ключей на дне.

Уже почти у мостков я переворачиваюсь на спину, чтобы насладиться легким покачиванием. Лежа на воде, я смотрю в синее небо и поджидаю Кристи. Это то, о чем я мечтала: чтобы ко мне заходила соседская девочка и мы бы куда-нибудь вместе шли.

Она добралась до меня, уже совсем выбившись из сил. Подплыв к лестнице, я хватаюсь за нее с двух сторон и подтягиваю ноги к нижней перекладине. Когда я вылезаю, с меня ручьями течет вода.

— А та рыба, — спрашивает Кристи, подплывая ближе, — она какая?

На воздухе меня начинает бить дрожь.

Я сажусь на мостки, обняв руками колени.

— Наверное, какой-нибудь угорь.

Глаза Кристи округляются.

— А может, и не угорь. А кто-то похожий на угря.

Кристи карабкается по лестнице.

— Фу!

Я заправляю волосы за уши, жалея, что не взяла с собой резинку. Кристи не захочет коснуться дна — можно даже не спрашивать. Ей и сверху вода, видимо, не особо понравилась.

— Давай полежим на солнце.

Мы лежим на животе, и я украдкой бросаю взгляд сквозь щели в досках вниз — в темноту. Мостки слегка покачиваются, маленькие волны хлюпают под настилом, солнце сушит мою спину, и я начинаю от всего этого зевать.

— Хорошо бы найти другой купальник.

Я смотрю на Кристи, она поправляет лямку.

— Но если он не у папы, то тогда я вообще не знаю, где он, — она кладет подбородок на руку. — Я не хочу, чтобы мама так быстро отступилась. Не похоже, что у него роман.

— Может, они просто решили взять тайм-аут?

— Может, и так, — вздыхает Кристи. — Думаешь, тут и правда живет рыба?

У нее такой грустный голос, что мне хочется что-нибудь для нее сделать, даже если она только притворяется.

— А что, если она тут? — говорю я. — Только волшебная, как в сказке про рыбака.

Кристи отжимает косу, и капли падают на мостки.

— Я не знаю этой сказки.

— Человек поймал большую рыбу, а рыба заговорила человеческим голосом и сказала ему, что она заколдованная принцесса. Он ее и отпустил, а жена его отправила обратно, чтобы он пошел и попросил исполнить желание.

— Я б завизжала, если бы со мной заговорила рыба.

— Я тоже. А ты бы что загадала?

— Чтобы мои родители опять жили вместе и были бы счастливы. — Она смотрит на меня с беспокойством. — Как ты думаешь, это одно желание или два?

— Одно.

— Теперь твоя очередь. Ты бы чего загадала?

Я смотрю вниз сквозь щели в досках и думаю о своем извечном желании — забраться в безупречную голову Дэвида, найти там неисправные детали, покрутить ручки, повернуть рычажки, чтобы и следа от его аутизма не осталось.

Но об этом говорить не стоит. «Все люди имеют право на существование», — строго сказала мне учительница, когда в третьем классе я нарисовала воображаемого старшего брата. Мы тогда рисовали картинки на тему «Моя семья», их должны были вывесить в холле ко дню открытых дверей.

Я пробовала объяснить ей, что это Дэвид такой. Просто я хотела, чтобы он мог со мной играть, но увлеклась и нарисовала его старше, чтобы он мог еще и защитить меня. Короче, мне пришлось нарисовать другую картинку и отправиться с ней к школьному психологу вместо урока музыки.

— И почему в сказках желания всегда оборачиваются против тех, кто их загадывает?

— Вот как в этой сказке про рыбака, — продолжаю я. — Жена рыбака хочет все больше и больше, и в конце…

— Эй, Крис! — кричит кто-то с берега. — Крис!

Я сажусь так резко, что стираю коленки об доски. Райан стоит на песке у берега и машет рукой. Свой велосипед он оставил возле дерева.

Кристи машет ему в ответ:

— Привет!

Я хочу, чтобы она крикнула ему: «Уходи!» Но она говорит мне: «Поплыли, Кэтрин!» — и с разбега бросается в воду.

Я не хочу ее обгонять. Я плыву брассом, надолго задерживая лицо под водой, чтобы не видеть Райана, который ждет нас на пляже.

Скрестив руки на груди, я выхожу на берег и направляюсь к полотенцу и шортам.

— Твоя мама сказала, что ты тут, — говорит Райан, обращаясь к Кристи. — Ты уже спросила Кэтрин?

Спросила? Меня?

Кристи улыбается.

— Кэтрин, ты ведь знаешь, что культурный центр устраивает танцы в субботу?

Я киваю.

— Они попросили меня помочь им с оформлением, — говорит Кристи. — Я надеюсь…

— Я могу тебе с этим помочь, — отвечаю я. — Я хорошо рисую плакаты.

— Вообще-то я хотела спросить, не пойдешь ли ты? — Кристи бросает взгляд на Райана. — Мы с Райаном и ты с кем-нибудь, а? Будет весело. Я прошу тебя.

Я заворачиваюсь в полотенце, очень плотно.

— Мне не с кем пойти.

— Позови Джейсона, — предлагает Кристи. — Того, которого ты рисовала. Прекрасная возможность пригласить его куда-нибудь.

Мне хочется объясниться, но, глядя на ухмылку Райана, я решаю промолчать.

Но молчу я не только из-за него.

— Я не танцую, — говорю я, засовывая ноги в кеды.

— Я научу тебя, — предлагает Кристи.

— Мой папа работает допоздна, и вряд ли я смогу приехать.

— Моя мама может отвезти нас и привезти обратно.

По дороге домой Кристи находит ответы на все мои возражения. Она одолжит мне одежду и поможет уложить волосы.

— Позови его, — уговаривает она.

Когда мы подходим к ее дому, Кристи удается добиться от меня неуверенного: «Гм, я подумаю».

У себя в комнате я стягиваю влажный купальник и надеваю первое, что подворачивается под руку, — старую футболку и шорты, которые совсем не подходят друг к другу.

Расчесывая мокрые спутавшиеся волосы, я смотрю, как мини-вэн отъезжает от дома Кристи. Интересно, Кристи позвала меня потому, что ей разрешили пойти с Райаном при условии, что я пойду с ними?

Мини-вэн исчезает из виду. Я поворачиваюсь к своей доске объявлений с открыткой из Диснейленда, пришпиленной сверху. Жаль, что звонить в Калифорнию так дорого. Мне хочется рассказать все Мелиссе и услышать от нее: «Не переживай, Кэтрин». Но объяснять все пришлось бы слишком долго, и, наверное, ей бы не понравилось, что я так стремлюсь подружиться с Кристи.

Я пытаюсь нарисовать в альбоме свои лодыжки, искаженные водой. Но выглядит это неинтересно. На рисунке они кажутся не изогнутыми, а сломанными.

Я записываю слова на свободном месте рядом с наброском. Но после слов «пруд» и «ледяной» мне приходят в голову только «вина», «сложно», «скрытый» и «слабость».

Я закрываю альбом.

Я смотрю поверх альбома на маму Джейсона — она пришла одна.

Прежде чем я успеваю спросить, где Джейсон, она открывает дверь, и он въезжает в приемную. Сам!

У него новая коляска с джойстиком на подлокотнике. Пальцы Джейсона обхватывают джойстик, и кресло катится мимо окон по ковру — прямо ко мне.

— Ух ты!

Я бросаю альбом на диван.

— Вот это да! — удивляется мама.

— Раньше он не хотел коляску с электроприводом. — Миссис Морхаус улыбается моей маме. — А теперь он все хочет делать сам. Он даже снова начал выполнять упражнения для кисти.

Джейсон, краснея, листает свой разговорник.

— А поскольку в эти выходные у него день рождения, — продолжает миссис Морхаус, — то мы с отцом решили, что для него это лучший подарок.

— Здорово. — Я наклоняюсь, чтобы разглядеть коляску. — А как она устроена?

Джейсон кладет руку на джойстик, и кресло перемещается на фут вперед и возвращается обратно. Кэтрин. Гулять.

На улице. Я тоже.

— Ты хочешь пойти на улицу? — Я бросаю взгляд на его маму. — Со мной?

— Возьми мой мобильный. — Она открывает сумочку. — Звони прямо сюда, если я понадоблюсь. Номер телефона есть на визитке у администратора.

Администратор обводит номер на визитке в кружок. Но даже с этим номером, мобильным, парой чистых карточек и карандашом в кармане я не чувствую себя достаточно подготовленной. А если я не смогу ему помочь? Или ему что-то понадобится, а я не пойму что?

Я придерживаю дверь, и с четвертой попытки Джейсон проезжает. Пока мы спускаемся по пандусу, я, затаив дыхание, твержу про себя как молитву: не спеши, не спеши, чтобы он, не дай бог, не разогнался, не упал и не ударился.

Когда пандус остается позади, я вздыхаю с облегчением — уф!

— Куда пойдем?

У магазинов толпятся люди, а мощеные тротуары кажутся ухабистыми и неровными для инвалидного кресла. Мне бы хотелось пойти с Джейсоном в лавку Эллиота, чтобы показать ему всякие бутылки и старинные вещи, но там длинный лестничный пролет, а проход между полками слишком узкий для его кресла.

Джейсон показывает: Вода.

— Хочешь пить?

Идти. Там. Вода.

Между домами волны сверкают на солнце, как алмазы. Я прикидываю сложность маршрута: через парковку (трещины в асфальте и решетки водостоков); на ту сторону улицы (это просто); затем по дороге, ведущей к хозяйственному магазину Отиса, и по пандусу на бордюр (крутой поворот); по тротуару вдоль склада судового и портового оборудования (отсюда он кажется ровным). А дальше по утоптанным дорожкам прибрежного парка (мы у цели). Я оглядываюсь на здание клиники. Мама и миссис Морхаус машут из окна.

— Ладно, пойдем, только ненадолго, а то твоя мама с ума сойдет, если мы пропустим развитие речи.

Плевать. Развитие речи.

Шагая рядом с его коляской, я изображаю логопеда:

— Ну что, Джейсон!!! Похоже, день у тебя сегодня выдался гнусный и…

За спиной слышится топот, и нас с обеих сторон обгоняют две женщины. Они бегут трусцой, и одна из них награждает Джейсона жалостливым взглядом.

Глядя на удаляющиеся подошвы их кроссовок, я засовываю руки в карманы и нащупываю карандаш, визитку и выпуклые клавиши телефона миссис Морхаус.

Может, не стоило соглашаться идти так далеко?

Когда мы подходим к переходу, машина останавливается, чтобы пропустить нас. Когда мы переходим улицу, я смотрю на завитки волос на шее у Джейсона.

На тротуаре стоит пожилая пара, женщина что-то ищет в сумочке.

— Разрешите, — говорю я.

— Ах, извините! — Мужчина бросает взгляд на ноги Джейсона. Пожилая пара уступает нам дорогу, при этом женщина продолжает рыться в сумочке.

Я иду впереди Джейсона по тротуару и отбрасываю в сторону шишки, камушки и палочки, чтобы они не попали под колеса его коляски. Я оборачиваюсь: Джейсон едет за мной, его скрюченные пальцы лежат на разговорнике, взгляд прикован к воде.

— Правда, красиво?

Он кивает. Больше. Чем. Обалдеть! Что?

— Какое слово означает больше, чем «Обалдеть»?

Да.

Я смотрю, как искрятся на солнце волны, и не нахожу слов.

— Похоже, нет у нас такого слова.

Сделать. Карточку. Нет слов.

Хотя мы перегородили дорожку, и людям, чтобы обойти нас, приходится топтать газон, я достаю из кармана чистую карточку и сверху пишу: «нет слов». Надо что-то нарисовать, но даже океана кажется мало.

Нет. Рисунок.

Карточка отличается от тех, которые я сделала раньше. В разговорнике она похожа на заснеженное поле.

— Ты прав, — соглашаюсь я. — Так ты сможешь представить себе все, что захочешь.

В воздухе пахнет рыбой, это такой коричневато-зеленый глубоководный запах. Я сворачиваю на дорожку, ведущую вдоль берега к ряду красных скамеек с видом на океан.

Чуть дальше рыбацкая лодка швартуется у причала рыбного ресторана, и человек в длинном белом переднике спешит по сходням к рыбакам.

Так, не спеша, мы с Джейсоном добираемся до конца дорожки.

Нас обгоняет девочка с парой черных пуделей, она задевает мою руку.

— Простите, — бросает она через плечо.

Я шепчу Джейсону:

— Она опаздывает на выставку собак.

Джейсон улыбается мне в ответ.

— Пошли вон на ту скамейку у пристани?

Обычно мне нравится слушать скрип досок, гул моторов и пронзительные крики чаек, но сегодня мне кажется, что уши у меня заложены от жужжания, которое издает коляска Джейсона, и от звенящей тишины, которая наступает всякий раз, когда люди нас замечают.

Я ловлю на себе взгляд мужчины. Он улыбается мне, но я только киваю ему в ответ не в силах разжать стиснутые зубы.

На большой городской пристани чайка на ножках-палочках сушит перья и чистит клювом крылья, а группа дошколят, перегибаясь через перила, бросает в воду камни.

Мы подходим к пристани, и до нас доносятся обрывки разговора.

— Конечно, это совсем необязательно, но так будет лучше.

Склонившись над маленьким мальчиком, девочка постарше накладывает ему на локоть бактерицидный пластырь:

И хотя голова у нее опущена, я узнаю расчесанные на косой пробор волосы и слегка изогнутую от постоянного накручивания прядь.

Припав на одно колено, я втягиваю голову в плечи и прячусь за перекладинами пустой скамейки.

— А этот мальчик попал в аварию? — спрашивает малыш, показывая на Джейсона. — Ему больно?

Я вижу, как Кристи вздрагивает при виде Джейсона, а потом резко отворачивается и, приложив палец к губам малыша, говорит:

— Тише. Обсуждать людей неприлично.

Джейсон сдает по дорожке назад, ко мне, и я прячусь от Кристи за его креслом. Он останавливается и пытается посмотреть на меня через плечо.

— Я иду, — говорю я.

Он постукивает по разговорнику, но мне не видно, что он хочет сказать, а встать я боюсь. Узел завязан, но я все равно сжимаю пальцами концы шнурка, потому что, как только я отпущу их, мне придется иметь дело с Кристи. Почему я не могу просто встать и сказать: «Привет, Кристи»?

— Так, возьмите друг друга за руки, мы идем к автобусу, — раздается женский голос.

Выглядывая из-за коляски, я вижу, что Кристи берет малыша за руку. Она замыкает строй детей, запихивая обертку от пластыря в карман шортов.

Я медленно приподнимаюсь.

— Я все.

Присев на край свободной скамейки возле пристани, я смотрю на Кристи, которая с каждым шагом становится все меньше и меньше.

Джейсон пытается привлечь мое внимание, но я с трудом отрываю взгляд от Кристи только тогда, когда она уже переходит дорогу на выходе из парка.

Кэтрин. Прекрасно. Сегодня.

Я киваю:

— Сегодня прекрасная погода.

Джейсон касается моей руки.

Кэтрин. Прекрасно.

У меня занемела шея. Я растираю ее ладонью, глядя на гребешки водорослей, обрывки каната и сломанную ловушку для раков, застрявшую между камнями у кромки воды.

Что он имеет в виду? Он просто хочет сделать мне приятное или хочет сказать, что я ему нравлюсь?

— Нет, — говорю я и свожу глаза к переносице. — Я — уродина.

Джейсон даже не улыбается.

— Пойдем обратно. Скоро за тобой придет логопедша.

Но Джейсон никуда не торопится. Он открывает новую страницу в своем разговорнике. Мой день рождения. Ты придешь?

На странице только эти карточки — новые, явно самодельные. На карточке «Мой день рождения» нарисованы красные и синие воздушные шары и коричневый шоколадный торт.

Сама не знаю почему, но, глядя на карточки, которые его мама сделала лучше, чем обычно, я испытываю укол ревности. И в то же время мне грустно думать, что ему пришлось просить ее об этом, чтобы позвать меня в гости.

Я говорю себе, что это приглашение на день рождения, а не на свидание.

— Конечно. А когда праздник?

Суббота.

Я замираю.

— В эту субботу?

Джейсон кивает.

Это? Хорошо.

— Да! Отлично! Не вопрос!

На обратном пути я замечаю, что женщина, читающая на траве, таращится на Джейсона поверх книги. Я отвечаю ей тем же. Хотя я сказала Джейсону, что вечеринка в субботу — это отлично, на самом деле это даже круче — это вообще решение всех проблем.

Почти всех.

— Кэтрин, тебе Кристи звонит. Дэвид, пойдем лучше во двор.

Путь до телефона по коридору кажется очень длинным. Видела ли меня Кристи в парке?

— Привет, это Кристи, — говорит она, когда я беру телефонную трубку. — Я только что вернулась домой после дневного лагеря, меня попросили сделать два плаката для вечера танцев. Не поможешь?

— Конечно. — Я наматываю телефонный провод на палец. — Кстати о танцах…

— Ты спросила Джейсона?

Я наматываю провод туже, и кончик пальца багровеет (от застоя крови).

— Мы не можем пойти на танцы. Джейсон позвал меня к нему на день рождения.

— На день рождения?

— Шесть! — кричит Дэвид, когда мимо проезжает серый пикап. — И тридцать шесть минут двадцать семь секунд.

Мне хотелось бы просто подняться к Кристи на крыльцо и позвонить в дверь, как будто сегодня в парке ничего не произошло. Но ноги меня не слушаются.

— Семь машин! — Дэвид достает часы. — И тридцать пять минут пятьдесят пять секунд.

— Запомни правило, — говорю я безучастно. — Если кто-то опаздывает, это не значит, что он не придет.

Мы сидим на веранде на качелях, которые дергаются от того, что Дэвид раскачивается не в такт. Я согласилась посидеть с ним, пока мама будет обзванивать клиентов, надеясь, что смогу рисовать, но от постоянных рывков у меня все время сбивается карандаш.

Что будет в сентябре? С кем будет стоять Кристи на автобусной остановке — со мной или с Райаном? И что будет, если мы с Джейсоном перестанем видеться каждую неделю? Закончится ли наша дружба?

Дверь открывается, и на веранду выходит мама.

— Ну да, у него в субботу день рождения.

— А после дня рождения?

— Я правда не могу, — отвечаю я и чувствую, как в пальце начинает пульсировать кровь.

Кристи шумно вздыхает прямо мне в ухо.

— Хотя бы плакаты нарисовать поможешь? Я обещала сделать два больших.

— Конечно. — Я разматываю провод.

— Давай будем рисовать у тебя, а то у меня мама отдыхает.

Я выглядываю в окно в поисках Дэвида. Он раскачивается изо всех сил на деревянных качелях, которые построил для него папа. Мама устроилась рядом с горкой — она разговаривает по мобильному телефону. Дэвид хохочет и зажмуривает глаза, откидываясь назад и вытягивая ноги. Терпеть не могу ощущение свободного падения, особенно с закрытыми глазами, а Дэвид это просто обожает.

— Заходи.

Пока Кристи не пришла, я раскладываю у себя в комнате фломастеры и карандаши, краски и кисточки, достаю линейку.

Ее чистые белые листы напоминают мне карточки Джейсона, только очень большие.

— Нужно нарисовать один, чтобы повесить на входе, а другой — в буфете. — Кристи раскладывает бумагу на моем клетчатом ковре. — Ты какой хочешь делать?

Я пожимаю плечами:

— Давай сделаю тот, который на входе.

— Нужно написать «танцы» и сколько стоит.

Я опускаюсь перед чистым листом на колени. Он такой белый, что у меня возникает мысль достать простой карандаш и нарисовать крошечные следы в два ряда по белоснежному полю.

Маркер поскрипывает — я выписываю большие красные буквы: «Т» наклоняется вперед, «А» выгибается назад, «Н» дрожит, «Ц» вытягивается вверх, а «Ы» сплетается парочкой — и все танцуют. Покончив с буквами, я начинаю рисовать салют по краям плаката. Обалденный салют.

— Ты здорово рисуешь, — говорит Кристи и, морщась, глядит на толстые буквы слова «Объявление». «О» — большое, но каждая следующая буква меньше. Такое впечатление, что если продолжить слово, то вскоре оно совсем исчезнет.

— Может, их раскрасить?

Она берет желтый фломастер.

— По-моему, салют должен быть еще более красочным. — Я показываю ей свой плакат. — Как ты думаешь?

— У тебя тут совсем нет зеленого. — Кристи протягивает мне фломастер. — Мне все-таки хочется, чтобы ты пошла на танцы.

— Зачем? Я ведь все равно не танцую.

У меня есть правило. Никаких танцев, если только я не одна в своей комнате или в полной темноте.

Кристи фыркает:

— Глупость какая…

Дверь распахивается. Сейчас я даже рада видеть Дэвида. Он стоит на пороге — раскрасневшийся после гуляния.

— Дэвид, ты любишь танцевать? — спрашивает Кристи и встает.

Не зная, что делать с зеленым фломастером, я перевожу взгляд с Дэвида, застывшего в дверном проеме, на Кристи, которая уже выбирает диск у меня на полке.

— Давай покажем Кэтрин, как танцуют.

— Не надо, он наступит на плакат.

Но Кристи ставит мой диск с Аврил Лавин.

— Давай, Дэвид. — Она виляет бедрами и плечами, согнув руки в локтях, и потряхивает волосами. — Потанцуем.

Если уж Дэвид танцует — то от всей души. Наступая на фломастеры, он пускается в пляс по комнате, извиваясь всем телом и размахивая ногами. Корица и Мускат начинают визжать.

— Свиньи, молчать! — Дэвид закрывает руками уши.

— Хватит! — Линейка разламывается пополам под ногой у Дэвида, и я хватаю плакаты с пола. Я пробираюсь к плееру, спотыкаясь и морщась каждый раз, когда босая нога наступает на маркер.

Я выключаю музыку.

— Зачем ты это сделала? — спрашивает Кристи.

Когда я снова раскладываю плакаты на полу, на улице хлопает дверца машины.

Дэвид вылетает из комнаты так стремительно, что календарь, мимо которого он проносится, взмывает вверх.

— Готов? — слышу я папин голос. Он опять опоздал.

— Ты зануда, — говорит Кристи и плюхается на ковер.

Меня душат слезы. Я не хочу быть занудой, но…

— Не люблю, когда Дэвида выставляют дураком.

— Я предложила ему потанцевать. Почему это я выставила его дураком? Ему ведь понравилось, так?

Фломастер скрипит у нее в руке.

Присев рядом, я снимаю колпачок с зеленого фломастера.

— Твоя мама разрешила тебе пойти на танцы с Райаном, только если я тоже пойду, да?

— Ты же сказала, что ты не можешь пойти.

— Не могу.

— Тогда какая разница, — говорит она, не глядя на меня.

Мы заканчиваем плакаты практически молча. Зеленый лишь портит мой салют.

Я рисую вспышки и хвосты, а сама жалею, что не могу вернуться назад и сделать все так, как хотела с самого начала.

Я открываю неприметную с улицы дверь и поднимаюсь по широкой лестнице в лавку Эллиота.

Мне все здесь нравится: россыпь старинных сверкающих брошек в витрине, потертые горшки, посуда и обтрепанные корзины на книжных полках. Не могу не остановиться перед старинными бутылками. Если бы у меня была куча денег, я бы купила ту рубиновую и поставила у себя в комнате на подоконник. Уверена, что в лучах солнца она просто потрясающая.

— Вам помочь? — Эллиот встает из-за стола, заваленного кипами бумаг и стопками старых книг.

Эллиот, худой и старый, всегда сутулится, как будто он устал нагибаться и согнулся раз и навсегда.

— Мне нужна гитара.

Я не могу купить новую гитару и не знаю даже, хватит ли у меня денег на покупку гитары у Эллиота, но мне надо это выяснить.

Он перешагивает через коробки, чтобы добраться до прохода, где я стою.

— Есть у меня парочка.

Он поправляет очки на остром носу.

Я пробираюсь за ним сквозь лабиринт старых стульев и столов, на которых лежат инструменты. Вот саксофон в открытом футляре, тусклый на фоне черного бархата. У стены стоит орган, а рядом с ним три малых барабана, один на другом. Сбоку к ним прислонены четыре гитары.

Эллиот показывает их мне, и у меня почти хватает денег на самую дешевую, акустическую. Она грязная и поцарапанная, но это мне только на руку.

Как правило, цена есть цена, но иногда Эллиот уступает, особенно если речь идет о чем-то, что лежит у него уже давно и от чего он не прочь избавиться. Я достаю свои деньги.

— Это все, что у меня есть.

— Договорились, — говорит он, и гитара становится моей.

Спускаясь с ней по лестнице, я опасаюсь, как бы Джейсон не увидел меня с гитарой на парковке, поэтому я несусь к нашей машине и быстро закидываю ее на сиденье.

В приемной я достаю слова, которые сделала накануне.

Чайка. Пристань. Парк. Парусник. Тропинка. Скамейка. Вместе.

Я сделала эти карточки особыми — с очень подробными и красивыми картинками. Мне хочется помнить о нашей прогулке только хорошее, а не то, как я пригибалась, прячась от Кристи в надежде, что Джейсон этого не заметит. Когда они входят, миссис Морхаус говорит, глядя на палец Джейсона в разговорнике:

— Не смей говорить мне «плевать!», молодой человек!

Джейсон подкатывает ко мне. Привет. Кэтрин. Время. 1.00. Мой день рождения.

— Отлично! Я приду.

Я ищу в его разговорнике пустой кармашек, чтобы вставить туда «чайку», но Джейсон отводит мою руку. Твой. Брат. Может. Прийти.

— К тебе на день рождения? — Дэвид с удовольствием пойдет, но тогда мне будет сложнее. — Не знаю, стоит ли. Он попросит включить ему телевизор, захочет проверить, закрыта ли у вас дверь в подвал и…

Я. Не против.

Похоже, Джейсон настроен решительно, поэтому я предлагаю:

— Может, он зайдет в конце на кусочек торта?

Джейсон кивает. Твоя. Соседка. Друг. Тоже. Может. Прийти.

— Уверена, что Кристи в субботу будет с Райаном, но спасибо, что пригласил ее. — Я показываю ему карточки. — Смотри, я тебе сделала слова про парк.

Обалдеть! Он улыбается. Мама. Купила. Новый. Разговорник. Больше. Слова.

Я засовываю «чайку» в кармашек.

— Это хорошо, тут почти не осталось места.

И когда дело доходит до слова «вместе», то оно оказывается на последней странице разговорника. Само по себе, с двумя людьми, сидящими на скамейке.

Где? Кресло.

— Я представила тебя без него. Как в твоем сне, когда ты бегал.

Хочу. Кресло. На. Картинка.

— Я просто подумала…

Убрать. Это. Джейсон смотрит в сторону нахмурившись.

Я вынимаю карточку.

— Я вспомнила твой сон. Я подумала, тебе это понравится.

— Все в порядке? — спрашивает миссис Морхаус. Я поднимаю глаза и вижу, что она на нас смотрит. — Джейсон, тебе что-нибудь нужно?

Он кладет руку на джойстик, пересекает приемную и выезжает в коридор.

— Я думаю, Дженифер еще не освободилась, — кричит ему миссис Морхаус. — Она всегда сама за тобой приходит.

Я чувствую, что все на меня смотрят, и прячу карточку «вместе» под себя.

— Кэтрин? — спрашивает мама. — Что случилось?

Не обращая на нее внимания, я беру свой альбом и открываю свои правила.

Но я не знаю, что туда записать.

Сегодня суббота. Наша машина останавливается возле большого современного дома с высокими окнами и длинным деревянным пандусом, ведущим к парадной двери.

Мне кажется, я этого не выдержу.

Мама смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Кусочек торта? — Дэвид не знает, куда девать свои руки.

— В четыре часа. — Я хватаю его за локоть, чтобы добиться внимания. — Вот твои правила.

Передаю ему листок. Дэвид читает вслух:

— Жуй с закрытым ртом. Не смей открывать или закрывать двери в чужом доме. Не лезь в холодильник и не включай телевизор. Ешь торт вилкой, а не руками.

— Кэтрин, я пригляжу за ним, — говорит мама. — Не волнуйся.

Мне хочется крикнуть: «Да неужели? Как тогда в гостях у Мелиссы?» Но я вылезаю из машины молча — сейчас у меня есть проблемы и поважнее.

Я иду к дому, сжимая в руках пакетик разноцветных мармеладок и открытку, на которой я нарисовала акварелью пару морских свинок, пожирающих торт («Насвинячь в день рождения!»), и гитару, упакованную в два целлофановых мусорных пакета, с огромным красным бантом на грифе. Это лучшая упаковка, которую мне удалось придумать для такого большого подарка.

Сердце стучит в такт шагам, когда я поднимаюсь по пандусу. Возле двери отчетливо слышен гулкий бас и приглушенный смех.

Я нажимаю кнопку звонка. Мне хочется оставить гитару на пороге и юркнуть в кусты, но дверь уже открывается.

Передо мной подросток со знакомыми вьющимися рыжевато-каштановыми волосами.

— Привет! Я Мэт, брат Джейсона.

— А я Кэтрин.

— Кэтрин? — Он улыбается, приподнимая одну бровь. — Это ты сделала Джейсону всякие прикольные карточки?

Щеки мои горят. Ясно, что любой, кто разговаривает с Джейсоном, видит мои карточки. И почему я раньше об этом не подумала?

— Проходи. Я скажу Джейсону, что это ты.

В гостиной полно народу. Дети и взрослые болтают и смеются. Кто-то сидит на стуле, кто-то стоит у стола — пьет кофе или газировку. На диване расположилось семейство с двумя малышами. Их мама улыбается мне, и я улыбаюсь в ответ.

Но Джейсона нигде не видно. Я держу гитару рядом, стараясь, чтобы она не очень бросалась в глаза.

— Кэтрин! — Миссис Морхаус направляется ко мне. — Проходи. На кухне есть пицца. Бери тарелку, чувствуй себя как дома. Мэт, нам нужны стулья. Ты не принесешь парочку с задней веранды?

Она в юбке и на каблуках. Зря я не подкрасила губы и не надела что-нибудь поинтереснее, чем шорты с футболкой. Когда она подходит ближе, я спрашиваю:

— Вы знаете, что Джейсон пригласил моего брата зайти на кусочек торта?

— Да, я сейчас отложу для Дэвида кусок побольше.

Глядя на эту шумную компанию и на обилие дверных ручек, каждую из которых Дэвиду захочется подергать, я начинаю жалеть, что пришла. Оставив открытку и мармеладки на столе с подарками, я сажусь возле пожилой женщины и запихиваю гитару к себе под стул. Надо было подарить Джейсону компакт-диск с музыкой. Ком подступает к горлу, когда я представляю, как Джейсон у всех на глазах разворачивает старую гитару.

— Привет! — говорит женщина, расправляя подол своего летнего платья. — Не правда ли, чудесный праздник?

— Да, а вы не знаете, где…

— Джейсон! — кричит миссис Морхаус. — Вот ты где. Кэтрин пришла.

Джейсон появляется в дверях кухни.

Он ищет меня взглядом, и я направляюсь в его сторону. Хоть бы он улыбнулся или нахмурился — сделал бы хоть что-нибудь, чтобы я могла понять, сердится он или нет. Но лицо Джейсона невозмутимо.

— С днем рождения! Я кое-что оставила для тебя на столе, но у меня есть для тебя еще один подарок.

Спасибо.

Я касаюсь карточки Секрет. Джейсон убирает руки, чтобы я могла переворачивать страницы разговорника.

Хочу. Открыть. Подарок — показываю я. Потом лезу в карман шортов и достаю Вместе.

На карточке я нарисовала себя на красной скамейке, а рядом Джейсона в его кресле.

— Прости меня.

Джейсон улыбается. Ты. Меня тоже. Пойдем. Со мной. Он разворачивается к выходу. Я вытаскиваю гитару из-под стула и спешу следом за ним, пряча ее за спиной. В коридоре я успеваю насчитать еще четыре двери для Дэвида. Джейсон заезжает в комнату.

У меня по спине пробегают мурашки. Конечно, в доме полно народу, и все-таки есть что-то гадкое и неправильное в том, что я захожу в комнату мальчика.

Над кроватью между двумя бейсбольными плакатами висит мой рисунок с домом Кристи.

А у окна стоит электрическое пианино.

— Это твое пианино?

Он кивает и переворачивает страницу разговорника. Я. Играю. Плохо. Но. Нравится.

— Мне бы хотелось послушать, как ты играешь. — Я достаю гитару из-за спины. — Прости, что такая упаковка, но я не знала, как иначе замаскировать ее.

Я развязываю ленту и снимаю мусорные мешки. Очевидно, что гитара не новая, но я надраила ее до блеска.

— Мама возила ее в музыкальный магазин, они перетянули струны и все настроили. Эта часть подарка от Дэвида, а гитара от меня.

Он широко улыбается. Спасибо. Кэтрин. Прекрасно. Гитара.

— Пожалуйста. — Я кладу ее поперек кресла, и он проводит пальцами по струнам. Звук насыщенный и волшебный, он звенит в воздухе даже после того, как Джейсон убирает руки.

Потрясающе! Жестом он показывает мне, чтобы я положила гитару на кровать.

Я беру у него гитару и кладу ее на подушку. Слышу, как Джейсон у меня за спиной переезжает к окну.

И вдруг начинает звучать музыка. Я оборачиваюсь и вижу, как Джейсон, подавшись вперед, тянется из кресла к своему пианино. Я подхожу ближе и вижу его пальцы. Они согнуты пополам, и он касается клавиш почти так же, как карточек со словами, по одной за раз. Мелодия простая и запоминающаяся.

— Как красиво!

Моя. Музыка.

— Джейсон? — послышался голос.

Я оборачиваюсь. В дверях стоит его мама, она улыбается:

— Дедушка должен будет скоро уйти. Думаю, пора подавать торт.

Джейсон сдает назад и поворачивается к двери. Я мельком оглядываю пианино, гитару на подушке, плакаты и рисунок с домом Кристи.

В коридоре уже слышно, как гости поют «с днем рождения», но я тихонько напеваю мелодию Джейсона. Мне хочется ее запомнить.

Торт шоколадный, мой любимый, но я лишь размазываю его вилкой по тарелке.

Рядом со мной на диване пожилой сосед Джейсона подробно рассказывает о своей борьбе с бурундуками:

— Они кажутся такими славными, пока не сгрызут в подвале все провода.

Звонят в дверь. Миссис Морхаус открывает.

— Спасибо, что пригласили нас, — доносится мамин голос. — Дэвид ждал этого весь день.

— А теперь я думаю не о том, какие они славные, — говорит сосед, — а о том, как оплатить счет за ремонт проводки.

Не успела я встретить маму и брата, а Дэвид уже пронесся мимо меня:

— Торт?

Я не спускаю с Дэвида глаз, пока он сидит на кухне за столом, особенно когда миссис Морхаус показывает что-то маме из окна.

— Какая красота! — говорит мама. — Их трудно выращивать? У нас в семье муж занимается садоводством.

Я встаю.

— Приятно было познакомиться, — говорю я человеку с бурундуками, когда замечаю, что Дэвид тянется к блюду с отставленным тортом. — Э-э… всего хорошего.

— Проклятые мелкие твари, — обращается он к соседке с другой стороны. — Заметили одного, считайте, что у вас их уже целый выводок.

Я спешу на кухню и ставлю свою тарелку с тортом перед Дэвидом.

— Ешь вилкой, а не руками, — шепчу я, вкладывая свою вилку в его ладонь.

Какая-то женщина полощет в раковине посуду, а Мэт стряхивает крошки с тарелок в мусорное ведро. Девочка-подросток с косичками вносит в кухню ребенка с перепачканным шоколадом ртом:

— Можно мне еще салфеток?

Джейсон подъезжает ко мне. Прости.

Сосед. Говорит. Все время.

— Ничего страшного. Моя бывшая соседка миссис Баумен тоже любит поговорить.

Жаль. Кэтрин. Новый. Соседка. Не. Может. Прийти. На. Мой день рождения.

— Уверена, Кристи бы понравилось. — Я бросаю на Дэвида строгий взгляд, потому что он полез в тарелку руками. — Но сегодня культурный центр устраивает танцы, и Кристи помогает украшать зал.

Хочешь пойти? Танцевать.

— Нет. Она идет с Райаном. Думаю, он не хочет, чтобы я там ошивалась рядом с ними. Да и мне неприятно его присутствие.

Дэвид слизывает глазурь с ладони, я даю ему салфетку, но он вытирает ею рот.

Я хочу сказать. Ты хочешь пойти? Танцевать. Со мной.

Я поднимаю взгляд от его разговорника. Он смотрит на меня, лицо у него серьезное.

— Я не могу.

Почему?

Я смотрю на карточку с большим вопросительным знаком.

Ты. Будешь? Меня. Стесняться.

— Нет, конечно!

Я слышу, что Джейсон стучит по карточкам, но не могу заставить себя взглянуть. Я стряхиваю крошки с рубашки Дэвида в горсть.

— Я просто ужасно танцую. Кошмарно.

У меня даже есть правило на этот счет. Никаких танцев. Только если я одна в своей комнате или в полной темноте.

Джейсон издает громкий рокочущий звук. ПРАВИЛО. Глупо. Оправдание.

У меня перехватило дыхание. Все в кухне уставились на нас, кроме Дэвида, который задвигает стул на место.

— Мои правила не глупости, — произношу я тихо, — и не оправдания.

Да. Оправдание. Мне. Просто. Нравится. Музыка. Он смотрит хмуро. И. Ты.

Рванув джойстик, Джейсон выезжает из кухни мимо Дэвида, открывающего дверцы буфета.

— Еще торта? — спрашивает Дэвид, пока я отдираю его пальцы от ручки дверцы.

— Все. Мы уходим. — Схватив Дэвида за руку, я тащу его за собой. — Простите, нам пора.

— Кэтрин, что-то случилось? — спрашивает мама.

Я толкаю дверь. Мы сбегаем по пандусу, слезы льются у меня по щекам.

Я сижу в машине, прислонившись головой к стеклу, скрестив ноги и руки, чтобы сдержать боль внутри себя. Прикрыв уши руками, рядом со мной сидит Дэвид.

— Это из-за Дэвида ты так расстроилась? — спрашивает мама.

Невероятно! Я смотрю в зеркало заднего вида.

— Ты должна была следить за ним! Ты обещала!

— Я следила, — отвечает она. — Он не делал ничего такого.

— Он открывал двери!

— И что? Он открыл одну дверцу. — Ее взгляд встречается с моим в зеркале. — В конце концов родственники Джейсона все понимают.

— Понимают что? Что мы такие же ненормальные, как и они? Ты думаешь, от этого кому-нибудь легче?

— Тише, — говорит мама, бросив взгляд в сторону Дэвида.

Я смотрю на него, и мне хочется, чтобы он отнял руки от ушей и сказал: «Все будет хорошо, Кэтрин. Не переживай», или «Я буду очень стараться в следующий раз», или даже «Прости».

Но он сидит, как сидел, мерно покачиваясь, с блуждающей улыбкой на лице.

— Хочешь, я позвоню миссис Морхаус и извинюсь? — спрашивает мама.

— Слишком поздно. — Я отворачиваюсь и рассеянно смотрю в окно: обочина дороги расплывается полосой песочного цвета. — Джейсон пригласил меня на танцы в общинный центр. А когда я отказалась, он сказал, что, наверное, я стесняюсь его.

— А ты?

— Нет… но… Понимаешь, мир снаружи совсем не такой, как там, в клинике.

В других местах все пялятся или отворачиваются. И я знаю, о чем они думают: «Господи, кошмар какой», или «Что с мальчиком?», или «Хорошо, что это не я». Я так устала от всего этого.

— Мало ли что думают люди, важно, что думаешь ты.

Может, она отчасти и права, но истина эта горькая и неутешительная. Я смотрю на Дэвида.

— Только от этого не легче.

— Не легче.

Дэвид перестает раскачиваться и, мельком взглянув на меня, говорит:

— Прости, Квак.

На этот раз мама его не одергивает.

Я слышу музыку. Двойные двери культурного центра широко распахнуты. Прямоугольник желтого света лежит на мостовой. Дэвид прыгает в освещенную рамку. Он радостно размахивает руками, глядя на свою тень.

— Кэтрин, в следующий раз сообщай, пожалуйста, о своих планах заранее, — произносит папа. — Я не могу срываться с работы по такому поводу.

Дэвид скачет, и кажется, что его тень хлопает крыльями.

— Ты ездишь с Дэвидом в видеопрокат каждый раз, когда у него занятия.

— Это другое дело.

— Другое, потому что это для него?

Папа сердито поворачивается ко мне:

— Дэвиду нужно…

— Я знаю, что ему нужно! Поверь мне! — Отворачиваясь от него, я не обращаю внимания на то, что уже кричу.

— Может, ему действительно нужно больше, чем мне. Но это не значит, что мне вообще ничего не нужно!

— Мы заходим? — спрашивает Дэвид, когда я наступаю ему на тень.

— Спроси у папы. Ему решать.

У меня саднит горло. Глядя на двери культурного центра, я чувствую себя одинокой, как никогда.

За спиной шаги:

— Кэт?

— Со мной тоже нужно считаться, так же как ты считаешься со своим садом и с Дэвидом. Ты мне тоже нужен.

Я чувствую, как он обнимает меня, и утыкаюсь в его плечо.

— Я с тобой, — говорит он.

Хотя на нас смотрят прохожие, я крепко к нему прижимаюсь.

— Ты побудешь здесь, пока я не выясню, пришел Джейсон или нет?

— Конечно.

Мой лоб упирается в его плечо, рубашка приторно пахнет вишневым сиропом от кашля, но это не важно.

— Ты можешь одолжить мне немного денег? Свои я потратила на подарок Джейсону.

Папа роется в кармане свободной рукой.

— Вот тебе еще, чтобы ты могла позвонить мне, когда будешь готова ехать домой. Я сразу приеду.

— Мы заходим? — спрашивает Дэвид.

Я киваю:

— Да, я готова.

При входе нас встречает администратор. Она сидит за столом прямо под моим плакатом.

— Добро пожаловать, — говорит она и открывает кассу. — Вы пришли танцевать?

— Моя дочь будет танцевать, а мы с сыном побудем здесь, пока не придет ее друг.

Папа расплачивается за всех, но Дэвид не хочет, чтобы ему на руку ставили штамп.

— Смотри, это совсем небольно.

Я протягиваю руку, и женщина спрашивает:

— Тебе цветок, лягушку или стрекозу?

— Лягушку, пожалуйста.

Она ставит штамп на тыльной стороне моей руки, и я показываю его Дэвиду:

— Смотри, лягушка.

Дэвид дает мне руку, и я подставляю ее так, чтобы можно было поставить штамп.

— Пахнет чем-то вкусным, — говорит папа.

— У нас тут продают выпечку, и еще можно купить попкорн и газировку. — Женщина указывает в холл, где стоят столы с шоколадными кексами и пирожными. — Есть по 50 центов, есть по доллару. Но еду и напитки нельзя проносить на танцплощадку.

— Это правило, — говорит Дэвид.

Доска объявлений обклеена афишами, а вход на танцплощадку украшен лентами и мерцающими белыми рождественскими гирляндами.

Папа останавливается поговорить с кем-то у столика, где торгуют футболками с логотипом культурного центра, и до меня долетают обрывки фраз: «куча ребят», «отличный вечер», «в аптеке все прекрасно».

Дэвид подходит поближе к гирлянде, и его пальцы трепещут от волнения, как крылышки мотылька.

— Красивые гирлянды, правда? — говорю я. — Как сотни звезд.

— Как звезды, — произносит Дэвид. — Загадай желание, Квак.

Я закрываю глаза и нащупываю в кармане юбки деньги, которые дал мне папа. Из зала доносится энергичная жизнеутверждающая музыка.

Когда я открываю глаза, Дэвид смотрит на меня в упор, его лицо в нескольких дюймах от моего.

Считается, что если сказать свое желание, то оно не сбудется. Но я не думаю, что с желаниями все обстоит именно так. Не верю, что где-то есть такая вредная Фея желаний с записной книжкой, которая проверяет, произнесено желание вслух или нет. Хоп! Ты сказал свое желание. Не будет тебе нового велосипеда! Но, поскольку желание мое почти несбыточное, какая разница, узнает фея о том, что я произнесла его вслух, или нет.

— Пусть у всех будут равные возможности, — говорю я. — Потому что иначе получается гнусно. А ты чего желаешь?

— Виноградную шипучку.

Не могу удержаться от улыбки:

— Ты загадал виноградную шипучку?

Он не отвечает, и я достаю руку из кармана. Взяв одну из его трепещущих ладоней, я вкладываю в нее доллар и загибаю ему пальцы.

— Желание исполнено, Жаб.

Он пускается бежать, и папа бежит за ним следом.

Я закрываю глаза и загадываю новое желание.

Пусть в буфете будет виноградная шипучка.

Одна на трибуне, я вытираю потные ладони о коленки. Белые полосы на полу и баскетбольные щиты как будто сверкают в полумраке зала. Мне хочется взять широкую кисть и покрасить белые щиты в яркие цвета: алый, ярко-голубой и оранжевый.

Но у меня нет кисти, и мне остается только ждать.

Я уже обошла весь зал, пересекла танцпол, побывала в коридоре и даже заглянула в чулан, где хранится спортивный инвентарь. Часы над выходом еле ползут, и я сама себя уговариваю: он придет, когда минутная стрелка будет на четырех.

Музыка грохочет. Я постукиваю ногой, но не слышу стука. Моя сандалия вляпалась во что-то липкое — похоже, кто-то пролил здесь газировку. Тревога у меня в груди нарастает, и я стараюсь оттереть подошву на случай, если мне приспичит бежать за папой, чтобы он немедленно отвез меня домой. Последний раз я видела их с Дэвидом на лестнице, они пили виноградную шипучку.

Джейсон приедет, когда стрелка дойдет до шести. Глядя на танцующих ребят, я барабаню пальцами по коленям. Некоторые танцуют бестолково — один мальчик вроде Дэвида, он также широко растопырил локти. Но тут столько народу, что это никого не волнует. Остальные просто освобождают ему место.

Я вижу знакомых ребят из школы, но Кристи и Райана нет.

Рядом со мной на деревянной скамейке вырезана надпись. Снова и снова мои пальцы исследуют это углубление, чувствуя каждый его изгиб.

Джейсон придет. Когда минутная стрелка будет на одиннадцати.

В зале тесно и душно, мне хочется выйти попить или подышать свежим воздухом, но я боюсь пропустить Джейсона.

Я отклоняюсь назад, упираюсь локтями в скамью за спиной и смотрю в потолок.

Вот бы прожекторы исчезли, крыша тоже, и надо мной открылось бескрайнее ночное небо, усыпанное звездами.

Песня заканчивается, и народ заполняет трибуну рядом со мной. Потом начинается следующая песня, и все опять идут танцевать. Обидно думать, что жизнь продолжается, с тобой или без тебя. Все эти люди проходят мимо, спеша на танцплощадку или в холл.

И даже не видят меня.

Я смотрю на девочку, которая идет к выходу. Из коридора льется яркий свет, и ее фигура на фоне дверного проема превращается в тень, которая уступает место силуэту инвалидной коляски.

— Простите! Пропустите! — Я задеваю колени и наступаю на ноги, стараясь не толкаться и в то же время протиснуться. — Мне надо пройти.

Когда я пробираюсь ближе, Джейсон замечает меня и слегка прищуривается. Миссис Морхаус стоит рядом.

— Я очень рада, что ты пришел. Мне очень надо с тобой поговорить.

— Я буду в холле, там потише, — говорит миссис Морхаус. — Позови меня, если будет нужно.

— Прошу прощения, — обращаюсь я к чужим спинам, пытаясь освободить нам путь в коридор с подсобными помещениями, где не так шумно. Сквозь стекла я вижу виноградные гроздья баскетбольных мячей, стопки дорожных конусов и ряды хоккейных клюшек.

Джейсон рядом со мной, и я не знаю, с чего начать.

— Прекрасная вечеринка.

Он разворачивается к выходу.

— Подожди! — Я лезу в карман юбки за первым словом. — Сложно.

Джейсон приподнимает брови.

Я встаю на колени, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Я вижу, как ребята пялятся на Дэвида, и это мучительно, я знаю, что они думают. Или хуже того — они вообще на него не смотрят, то есть в упор его не видят, как будто он невидимка. Меня это бесит, потому что это подло и потому что для них я тоже невидимка.

Джейсон смотрит мне в глаза и отодвигает руку, чтобы я могла поставить слова в оставшиеся пустые кармашки разговорника.

Скрытый.

— Я не все Кристи о тебе рассказала.

Я не рассказала про твое инвалидное кресло и разговорник. Я не знала, как она отреагирует. Надо было сразу это сделать, потому что ты мой друг, но потом все так запуталось, — я вперила взгляд в кафельный пол. — Нет, это тоже отговорка. На самом деле я боялась, что она подумает что-то не то обо мне, а не о тебе.

Я поднимаю взгляд на Джейсона, он смотрит на темные окна.

— Ты хороший друг, а я проявила Слабость.

— Кэтрин?

Я внутренне готовилась к этому моменту, но все равно почувствовала себя пойманной с поличным. Кристи спешит к нам. На ней белые джинсы и розовая блузка.

— Я думала, ты не сможешь прийти!

Я так рада, что ты передумала.

Рядом с ней стоит Райан, положив руку ей на плечо.

Я поднимаюсь на ноги:

— Джейсон, это Райан и моя соседка Кристи.

Улыбка сползает с ее лица:

— Привет!

— Кристи, это Джейсон.

Она переводит взгляд с Райана на меня и Джейсона:

— Э-э, с днем рождения.

Спасибо.

Кристи бросает на меня вопросительный взгляд, приподняв бровь.

— Джейсон не может разговаривать, поэтому он пользуется карточками. Некоторые из них я сделала для него сама, — я улыбаюсь Джейсону. — Он мой очень хороший Друг.

Она смотрит туда, куда я указываю, на карточку, где девочка приветственно машет рукой.

Джейсон показывает: Кэтрин. Говорит.

О. Тебе. Все время.

— Правда? — Кристи хмыкает. — Она могла бы рассказать мне о тебе.

Райан тянет Кристи за руку:

— Пошли, Крис.

— Прости, — говорю я. — Мне следовало сказать тебе правду.

— Да, — произносит она, не глядя на меня, — следовало. Увидимся.

Когда они ушли, я показала Джейсону последнюю карточку:

— Вот еще одна.

Он трясет головой. Не. Хочу.

Я складываю карточку со словом «вина» в несколько раз, пока она не становится совсем маленькой. Джейсон разворачивается и направляется в зал.

— Подожди, — спешу я за ним. — Куда ты?

Танцевать. Ты хочешь пойти?

— Но я не…

Нарушить. ПРАВИЛО. Танцевать. Джейсон наклоняет голову, глядя на меня исподлобья, как будто он приглашает меня пойти окольным путем. И я сворачиваю на этот путь, ощущая себя самолетом на взлетной полосе. Все системы работают нормально, отсчет пошел.

— Хорошо.

Я иду за ним по коридору и потом по темному залу, пока мы не доходим до самой середины танцпола.

Девочка рядом со мной поднимает руки над головой. Один за другим танцующие подхватывают этот жест и начинают раскачиваться с поднятыми руками.

Джейсон тоже поднимает руки. Посреди танцплощадки у всех на виду я поднимаю руки и достаю потолок, небо и звезды.

Я танцую.

Прежде чем лечь спать, я обвожу в календаре день, когда должна приехать Мелисса. Мне столько всего нужно ей рассказать, и в том числе о том, что я танцевала с совершенно незнакомым мальчиком, и мне понравилось.

Во вторник я не возьму рюкзак с собой в клинику. Если Джейсону понадобится слово, я сделаю карточку, но только если он сам попросит.

Я поднимаю штору и представляю луч, идущий из темного окна Кристи, и точки-тире.

Т-ы д-о-м-а?

Но света нет. Ее окно совсем темное, только фонари горят и звезды мерцают.

Тихий стук, и дверь со скрипом приоткрывается. Дэвид стоит в дверях в прямоугольнике света.

— Не бросай игрушки в аквариум.

Я влезаю в тапочки и плетусь за ним следом.

В аквариуме рядом с замком стоит игрушечный маг. Приподняв палочку, он произносит заклинание. Он такой большой, что в ворота замка может пройти только одна его остроконечная туфля.

Ой! Неправильное заклинание!!!

И вместо страшного дракона, которого надо сразить, есть только любопытная золотая рыбка, пробующая на вкус кончик его шляпы.

Я не могу удержаться от смеха.

— «Над чем ты смеешься, Квак?» — спрашивает Дэвид и озадаченно морщит лоб.

Я касаюсь маленького отпечатка с лягушкой у него на руке и показываю ему свой:

— «Я смеюсь над тобой, Жаб, — сказал Квак, — потому что ты очень смешно выглядишь в купальном костюме».

Дэвид улыбается:

— «Конечно, — сказал Жаб. Потом он собрал свои вещи и пошел домой».

— «Конец».

Завтра я скажу маме, что она зациклена на том, что Дэвиду нужны собственные слова, — ведь есть и другие важные вещи. Например, чтобы у нас с братом было что-то общее и сокровенное.

Я стою на коленях вместе с Дэвидом, наши руки касаются друг друга, а лица отражаются в аквариуме.

Думаю, этого достаточно.

«Ред Сокс» — название популярной бейсбольной команды.

Американский молодежный журнал о знаменитостях (выходил в 1997–2006 годах).

Канадская певица и актриса.