Частный детектив Максимов получает анонимное предложение бесплатно отдохнуть в загородном пансионате. В предназначенной ему комнате Максимов находит записку. Анонимный автор предупреждает, что в пансионате скоро начнутся убийства. Выясняется, что дверь гаража заблокирована, на улице сильный мороз, мобильная связь нарушена. И, как было предсказано, начинают исчезать люди. Один из гостей признается сыщику, что заключил с неизвестным человеком жуткое пари, имеющее непосредственное отношение к происходящему…
1.0
Будущее не наступит, пока я о нем не позабочусь.
Город задыхался в клешнях смога. Безветрие чудовищное. Третью неделю погода глумилась над людьми. Солнце безуспешно пыталось пробить сиреневую дымку, расползаясь по земле каким-то сумеречным мерцанием. На загруженных городских улицах нечем было дышать. Черный снег на обочинах, хлюпающая проезжая часть, нескончаемый поток транспорта, ползущий от моста и обратно. Температура не желала опускаться ниже пяти мороза (от последнего — одно название), на солнце переваливала за ноль, и с досадой вспоминались слова острослова о том, как этой зимой весна удалась, ну, просто на славу…
Сыщик брел по утонувшему в грязи городу, размышляя о судьбе великих открытий. Два часа назад он открыл, что на каждые десять успешно завершенных дел найдется одно, способное испортить настроение. Случаются еще погрешности в минус. И не проходит ощущение, что ты постоянно находишься под контролем невидимого наблюдателя. Оно усиливается с количеством пройденного расстояния.
Город жил обычной жизнью. Скупщики злата и валюты толклись у перехода к Оперному. Влюбленные дышали промышленной гарью. Группа тренированных ребят задумчиво массировала затылки по поводу застрявшего в сугробе джипа. Навстречу топали два оборотня в погонах. Физиономии каменные, надменные, неулыбчивые — здесь не Филиппины, где тамошняя президент раздала блюстителям порядка вставные челюсти с наказом в обязательном порядке носить и чаще улыбаться.
Максимов машинально сместился к обочине. Отвернулся, прикуривая сигарету.
— Молодой человек, приобретите цветочки, — предложила из расписного киоска смышленая мордашка. — Да, это вам, не озирайтесь, кому же еще… Посмотрите, какие славные розочки. Жене подарите… или другой женщине. Знаете, как обрадуется. Очень помогает стимулировать чувство. А если, скажем, неумолимо надвигается памятная дата…
— Да некому, — улыбнувшись, развел руками Максимов. — Разве что вам. А памятные даты и чувства, дорогая девушка, придуманы продавцами цветов. Это не я выдумал, а одна великая актриса.
— Да знаю я, — отмахнулась девушка, — Катрин Денев. Она погорячилась, и в годах уже мадам, а вы и рады.
Оба засмеялись. Первый отвлекающий момент от дурного дня. Максимов перебежал дорогу, лавируя между средствами передвижения. Банкомат напротив мэрии — можно навестить. Но кто-то, по всей видимости, уже навестил. У отделения «Академбанка» толпились люди — явно не очередь. Гражданин в солидной пропитке размахивал руками, выражая возмущение. Капитан полиции с папочкой участливо выслушивал пострадавшего. Зеваки с удовольствием внимали. Участились в последнее время случаи отъема электронных денег. Открытый грабеж уже не в моде, тоньше аферист стал. «Насадка», например — фальшивая клавиатура на банкомат. Сканирование — подключаются к кабелю банковского устройства и считывают информацию (а устройство можно купить или сделать самому по схемам из Интернета). «Глазок» — мини-камера недалеко от банкомата. Неожиданная фишка — «Свой среди чужих» — установить в людном месте… собственный банкомат. Дороговато, но надежно — всю информацию с карточки считает, ни копейки не выдаст (для людей привычно). Или, скажем, «Конверт» — вставляется пластиковый прямоугольник размером чуть больше карточки. Клиент сует свою «кормилицу» — не работает. Обратно банкомат не выдает. Вытянуть — не получается. «Случайный прохожий» доверительно сообщает, что с ним такое тоже бывало, надо просто ввести ПИН и два раза нажать отмену. Владелец карточки выполняет рекомендации — результат отрицательный — и убегает ругаться с банком. Аферист пинцетом извлекает кредитку вместе с конвертом и, не скрывая удовольствия, уходит, код уже известен…
Вся страна помешалась на воровстве. Крадут буквально все. На шахте в Кузбассе налетчики связали сторожей и сперли транспортную ленту (кому понадобилась?). В Читинской области четверо мужиков отрезали стволы у танков, вкопанных на китайской границе (неподвижные огневые точки еще с 70-х годов), собрались сдать в металлолом, да попались пограничникам. У самого Максимова на днях едва не свистнули мобильник. Забрел на барахолку — в царствие чингизидов и кавказоидов — и как-то озадаченно притормозил у стенда: «Швейцарские ножи из лазерной стали с хирургической заточкой». Понятно, что слепили в Китае из упаковочной жести, но хоть бы думали головой, что пишут! Сталь у них «лазерная». И заточка — «хирургическая» (не наоборот ли?). Пока он предавался размышлениям о вредоносной недалекости отдельных торгашей, где-то в стороне запиликал… его мобильник! Спутать невозможно — «Крейцерова соната» не самая ходовая для входящих звонков! Да еще на барахолке. Он вскинул голову — прыщавый отрок вальсировал бочком и таращился на Максимова с первозданным ужасом. Прыти сыщику не занимать. Ох и врезал он умельцу! В милицию, правда, обращаться не стал — пожалел на первый случай. Да и объясняться бы пришлось, зачем поставил пацану целых два фингала и свернул прыщавый нос. А звонила ему в эту судьбоносную минуту родная дочь — поинтересоваться, не потерял ли еще папочка свой новенький, много денег стоящий телефон?
Спешить в этот день было некуда. Работа с блеском завершена. Состояние паршивое — он не мог избавиться от ощущения, что кто-то его фиксирует. Почему? Как прикажете понимать? В здоровом теле — здоровый «жук»? Прилюдно раздеться и стряхнуть с одежды все, что налипло? А толку? Техника шагнула далеко вперед, любая хлебная крошка, «упавшая» за воротник, может оказаться удивительным сюрпризом.
Он сел на лавочку, предварительно очистив ее от примет слякотной зимы, и погрузился в раздумья. Не было причин предполагать ошибку. Следствие проведено блестяще, сомнений нет, преступник разоблачен. Откуда же это глупое чувство, что им все время манипулировали? На даче директора спорткомплекса «Сибиряк» в тренажерном зале убили депутата. С очень странной фамилией Сковорода (как выяснило следствие, первоначальная фамилия депутата была Гей-Сковорода, но депутат решил от приставки избавиться, чтобы не пугать народ). Подкрались сзади, когда он качал голяшки на сложном тренажере, и свернули шею. Мода в городе такая. Предыдущего депутата нашли в сауне, позапрошлого — на лестничной площадке. Были еще двое в лифте, двое в собственном авто (стояли на красный, киллер в шапочке пробегал). Был еще заядлый дачник — вышел с утреца на крыльцо, потянулся… и свалился от меткого попадания. Конвейер не стоит. Опасное ремесло — быть народным избранником. Но если прежних депутатов расстреливали в упор, то с этим разобрались как-то бескровно. «По-христиански», — объяснил эрудированный Олежка Лохматов. И прочел коллегам забавную лекцию, что издревле христианство запрещает кровавое убийство. Благородных господ всегда стремились отравить, удавить, свернуть им шеи, но крови не проливать. И не только христиане этим жили. Замшелые язычники, например — монголы, благородной смертью считали перелом хребта (по ощущениям — лучше бы зарезали). В Таиланде в ХVIII веке король Таксин, победитель бирманцев, поднявший страну из праха, вдруг сошел с ума. Его засунули в бархатный мешок и забили насмерть дубинками из ароматного сандалового дерева — не торопясь, чтобы ни капли крови, Будда против…
На даче директора спорткомплекса развлекались влиятельные господа. Такие лица, что вот-вот треснут. При появлении трупа разбежались, как блохи с тонущей крысы. Полиция активно взялась за дело. На третий день в агентство «Профиль» пришел трясущийся от страха директор спорткомплекса Букашин и попросил оградить от происков правоохранительных органов. Дескать, полиция подозревает его в убийстве и морально уже готова бросить Букашина в кутузку. А он последний раз впадал в грех убийства пятнадцать лет назад, когда по хмельной случайности подстрелил убегающего оленя в якутской тундре.
По протекции майора Шевелева агентство «Профиль» допустили к высокому мертвому телу. Вернули фигурантов с откормленными лицами. Буквально по минутам были восстановлены события рокового дня. Убедительно доказали — хоть Букашин и находился в момент убийства в соседнем помещении, а именно в душевой, но не мог оттуда выйти, не отметившись на пленке видеокамеры, висящей в коридоре (элементарная вещь, работники полиции ее в упор проигнорировали). Посредством перекрестных допросов были подтверждены алиби прочих фигурантов. Прочные, как завоевания демократии. А что мы говорили? — возликовала полиция. А из обслуживающего персонала в этот момент никого на даче не было. Почти. Так что подвиньтесь, господин сыщик, возвращайте Букашина на исходную, и мы его посадим. А заодно видеокамеру отремонтируем. Позвольте, подумал Максимов, а что мы знаем про шофера Сковороды? Скромный парень, и в самый интересный момент находился на аллее у черного хода, копаясь в моторе черного «бумера». О том, что Сковорода пойдет в тренажерку, знал от самого Сковороды. Тихий час, фигуранты наверху — спят, пьют, гоняют пульку. Узкий коридор с черного хода, поворот, а чтобы не попасть в поле зрения видеокамеры, достаточно пригнуться. Почему полиция не отработала эту версию?
Тихий разговор с подозреваемым, параллельный осмотр коридора, и одновременно Лохматов с Екатериной отправляются в командировку. Поняв, что с него уже не слезут, шофер Петя не стал разводить антимонии, раскололся и даже всплакнул. Убийство не политическое, с какой стати совершать Пете политическое убийство? Жена у Пети уж больно красивая. О чем и не преминул в один прекрасный день проведать человек и депутат, по праву избавившийся от зловредной приставки. Мужчина видный, женщина — чудо как хороша. Как в фильме: вы — привлекательная, я — чертовски привлекательный, зачем же время терять? А шофер Петя, обнаруживший, что у него зацвели и заколосились рога, затаил злобу. Ждал удобного случая. Дождался — возомнив себя большим специалистом по части вендетты. Рассчитал момент и убил. А депутат даже воскликнуть не успел: «На кого же ты, скотина, рога поднял?!»
На зазубренных выступах стенда за головой убиенного обнаружили ворсинки с перчаток шофера. В багажнике — монтировку, при помощи которой он сворачивал депутату шею. Самое интересное, что в огромном мегаполисе имелось немало людей в деловых и политических кругах, согласных заплатить за работу Пети приличные деньги. Но Петя все проделал бесплатно, чем и остался несказанно горд. Когда его увозили в тюрьму, по губам Пети блуждала глумливая улыбочка.
Но кто манипулировал расследованием, если результат последнего — исключительно плод коллективной мысли?
Незаметно сгустились сумерки. У соседнего дома, где недавно открылся молодежный клуб «Белый бегемот», тусовалось подрастающее поколение. «Ночь танцующих Татьян», — извещала афиша. — «Для Татьян и их парней — вход бесплатно!» Сегодня же Татьянин день! — вспомнил сыщик. Но какое он имеет отношение к студенческому празднику? Вышел из того возраста. Он брел к родному дому и не думал сворачивать. Состояние ухудшалось — такое ощущение, будто через голову пролетел артиллерийский снаряд.
— Прогуляемся, молодой человек? — отделилась от кучки укуренной молодежи бледноватая особа. И сама укуренная — иначе разглядела бы, что владелец дорогой куртки устал, не юн и в гробу видал молодежные развлечения.
— В подъезд или в клуб? — на всякий случай уточнил Максимов.
— В клуб, — хихикнула особа, тупо разглядывая смутный объект желаний. — Меня зовут Татьяна, а вы пойдете бесплатно.
«Денег срубить хочет, — догадался Максимов. — А может, воплотить галлюцинации в конкретные образы».
— А больше не с кем? — удивился он. — У вас ведь так много здесь единомышленников.
— Отстойные они, — вздохнула дама. — Ну, ладно, не хотите — как хотите. Не буду докучать.
Не понравилась особе его угрюмая физиономия. Сколько на земле этих горемык — разочарованных, непристроенных, впавших в депрессию… Жалел он начинающих покойников, искренне убежденных, что они всего лишь развлекаются. Качество продукта, привезенного из-за бугра, постоянно падает. В Афганистане содержание героина в пакете — сто процентов. До России добирается десятипроцентная смесь. Лет тридцать назад азиаты разбавляли героин виноградным сахаром, теперь — в России — в ход идет все, вплоть до крысиного яда. Наркоманы, получив дозу, бодяжат, чтобы продать. Отсюда обилие трупов из-за передозировки. Относительно чистый героин — смерть. Разбавленный всякой дрянью — смерть. А если подумать, где они добывают денег, чтобы долбануться…
Он невольно ускорил шаг. Наивная малолетка в доме, растет практически без родителя. Как избавить от тлетворного влияния улицы?
Но сегодня повезло — ребенок пребывал дома и от глыбищи ума вырезал из бархатной бумаги сердечки ко дню смешного Валентина. Не рановато ли? Ужин на плите чисто символический. К «Унесенным ветром», гарантирующим возвышение мысли, даже не прикоснулась («Не хочу я читать про дистрофиков, папа…»). На диване — какая-то портняжная мастерская. Сама не знает, что хочет изваять.
— Неприятные новости, папа, — подняла Маринка голову. — Гидрометцентр обещает в последующие дни жуткое похолодание. До минус тридцати пяти и ниже. Мне кажется, давно пора.
— А в чем тогда неприятности? — пробормотал Максимов, плюхнулся на диван и с наслаждением вытянул затекшие ноги. Слабость потекла по организму. Он закрыл глаза.
Остаток вечера протекал до обидного глупо. Он протряс и прощупал одежду на предмет внезапных «крошек». Откисал в ванне, гонял чаи. Не приходя в сознание, просмотрел программу «Время», понял, что в стране все прекрасно, а нормальные новости, как и много лет назад, скоро будем узнавать из опровержений. Поплелся играть в компьютер. До одиннадцати вечера гонял по буеракам вооруженных человечков, литрами выплескивая адреналин и кладя народ штабелями. Прекрасное подтверждение, что выигрывает тот, кто придумывает правила. «В детство впал», — снисходительно прокомментировала Маринка. «Не впал, а вернулся», — уточнил сыщик.
Укладываясь спать, он точно знал, что будет утром. Завтрак съест сам, утреннюю зарядку отдаст врагу, «Меган» легко заведется. На работе чай, криминальные новости из телевизора, подначки коллег по поводу того, что понедельник начинается с похмелья (дай бог, что не с мокрухи), воскресенье — хорошо, понедельник — плохо… Ему и в голову уже не приходило, что завтра — среда.
Как всегда, вошел, окинул царственным взором. Никто и не подумал принять почтительную позу. А зачем после вчерашнего триумфа? Можно расслабиться. Вернер, ухмыляясь, переключил программу. Канал «Культура». Заумный диспут о роли и ненужности интеллигенции в деле построения общества свирепствующей демократии.
— Спасибо за досрочную получку, Костик, — ласково улыбнулась Екатерина. — И за премиальные, в некотором роде, спасибо. Ты никогда не думал о том, чтобы поднять наше жалованье? В агентстве «Анфас», которое у нас за углом, рядовые сотрудники получают в полтора раза больше.
Это была гнусная ложь, на которую он даже не стал распыляться. Во-первых, не в полтора, а в один и три — он специально выяснял. Во-вторых, агентство «Анфас» не гнушается сомнительными делами — берется за них весьма и весьма охотно. А агентство «Профиль» за сомнительные дела берется НЕОХОТНО. И лишь по мере финансовой необходимости.
А в-третьих, он самонадеянно считал, что, даже если совсем лишит сотрудников зарплаты, от него никто не уйдет. Будут плакать, но работать.
— Холод лютый к нам грядет… — изобразил чревовещателя Олежка Лохматов. — Как вы думаете, Константин Андреевич, могут синоптики так цинично нас обманывать? Тридцать пять днем, сорок пять ночью. Да это полюс холода какой-то! Оймякон, блин! А я уже дубленку спрятал…
— Сбудется, Олежка… — не отрываясь от телевизора, бросил Вернер. — Любая гадость, если о ней заговорили, обязательно сбудется… А мне вот интересно, друзья, почему интеллигенцию называют вшивой?
— А хрен ее знает, — пожал плечами Максимов. — Не моется, наверное.
— Странно, — озадачился Вернер. — А мы с вами интеллигенты?
— Я-то — да, — буркнул Максимов. — А вот ты — не смеши народ.
— Ты не моешься? — под дружный гогот сотрудников удивился Вернер.
К часу дня на счету агентства образовалась обещанная сумма. Ну что ж, господин Букашин выступил не столь уж презренным ничтожеством. Беспокойство, вызванное неизвестными науке причинами, постепенно утихало.
Клиентов в этот день практически не было (кто бы расстроился). Ничто не препятствовало по завершении рабочего дня распечатать бутылочку и с чувством ее усидеть.
Глобальное похолодание где-то задерживалось. Батареи жарили нещадно. Екатерина с раннего утра припала к форточке, обмахиваясь ценными документами, а Максимов размышлял о том, что сто лет назад женщин брали на работу за длину рук (телефонистками), теперь — за длину ног, но никакой гарантии, что еще через сто лет начнут принимать за длину извилин. Не отрастят.
Позже всех, напевая под нос: «Лечился от словесного поноса в Швейцарии народный депутат», притопал похмельный Вернер. Растекся по стулу и объявил, что превыше всего его организм данным утром нуждается в обогащенном уране. Как выяснилось, он спустил в кабаке с тематическим названием «После полуночи» половину гонорара, хотя и выпил-то всего лишь один коктейль — «Белое безмолвие»: двести пятьдесят водки плюс… двести пятьдесят водки. Ну, от силы два коктейля. Чтобы белая болезнь поменьше донимала.
— Горячка? — обрадовался Лохматов.
— Подагра, — задрал нос Вернер. — Благородное аристократическое приобретение.
Денежный клиент в этот день опять не шел. Екатерина не отходила от форточки и на каждое предложение попить чаю крутила пальцем у виска. Олежка Лохматов доламывал операционную систему. Вернер мучился похмельем, искренне недоумевая, почему бы им всем не пойти домой. Отыскал в холодильнике банку из-под оливок, выдул остатки жижи и авторитетно заявил, что из всех рассолов важнейшим для нас является огуречный. К одиннадцати часам, ведомый неясным беспокойством, Максимов перезвонил в банк и попросил уточнить сумму, лежащую на счету агентства. Доброжелательная девушка-оператор незамедлительно поведала, что на счет поступила дополнительная сумма. Координаты отправителя неизвестны. Максимов насторожился (дополнительных поступлений быть не должно) и попросил озвучить цифру. Прослушав ответ, побледнел, потерял дар речи и медленно опустил трубку. Взгляд его блуждал.
— Надеюсь, наш счет не аннулирован, — забеспокоился Вернер.
Максимов бессознательно покачал головой.
— Но что-то, мамой клянусь, произошло, — пытливо всмотрелась ему в глаза Екатерина.
— Одно из двух, — беспечно предложил Олежка. — Либо наш счет почему-то сплющило, либо неприлично раздуло. Посмотрите, какое у Константина Андреевича зеленое лицо.
— Но то, что он не рад, — это факт, — закончила разминку Екатерина, после чего в офисе воцарилась густая тишина.
Разорвал ее очередной телефонный звонок.
— Добрый день, Константин Андреевич, — произнес серьезный мужской голос. — Мы уже в курсе, что вы осведомлены о поступлении на счет. Это ваши деньги. Не аванс, не залог. Они честно отработаны, не стоит волноваться. Блестящее расследование. Надеемся, это не последняя ваша удача. — Подумав, абонент добавил: — Мы получили истинное наслаждение, наблюдая за ходом расследования.
— Минутку, — нахмурился Максимов. — Мы не выполняли ничей заказ, помимо договора с господином Букашиным, за который он уже рассчитался. Арестован убийца, с невиновного сняты обвинения. В чем дело, уважаемый?
Абонент усмехнулся.
— Никто не ставит под сомнение ваши способности, детектив. Могу вас успокоить, правоохранительными органами с вашей подачи арестован настоящий убийца. — Абонент повесил трубку. Абсолютно незнакомый голос.
Максимов хмуро обозрел сотрудников. На него смотрели с неподдельным благоговением, как на льва, собравшегося зарычать.
— Не хочу вас лишний раз радовать, коллеги, — сказал он неохотно, — но каждому из вас, похоже, причитается дополнительная премия в размере тысячи… — Он поморщился, замялся, подыскивая правильное слово, и с тяжелым вздохом закончил: — Долларов…
К семнадцати ноль-ноль в кабинете остался он один. Остальные избавлялись от премии. Екатерина вспомнила, что у нее скоро (через два месяца) день рождения, по поводу чего она уже присмотрела в ГУМе простенькое колечко с бриллиантом. Вернер процитировал великую Мэрилин Монро (убежденную, что бриллианты — лучшие друзья девушек). Олежка Лохматов предложил охранные услуги, после чего все с интересом уставились на начальство, и начальству осталось лишь махнуть рукой.
В 17:22 секретаршей Любашей в расположение частного агентства был впущен потеющий плешивый толстячок с беличьими глазками и сбивчивой речью. Директор спорткомплекса «Сибиряк» господин Букашин.
— Странно, — удивился Максимов, — а я считал, Иван Христофорович, что все наши вопросы мы, к обоюдной радости, разрешили, нет?
— Конечно, Константин Андреевич… — залебезил, слезливо улыбаясь, толстячок. — Не волнуйтесь, все прекрасно… Вы оказали мне неоценимую услугу, Константин Андреевич. Я понимаю, что вознаграждение было достойное, но это плата, а хотелось бы сделать вам подарок… Как вы отнесетесь к путевке на выходные в пансионат «Отрадное»?
— А вы имеете к нему отношение? — не понял Максимов.
— И даже непосредственное, — подбоченился Букашин. — Администратор пансионата — мой давнишний приятель. Олег Фомич Ордынцев. Не пожалеете, Константин Андреевич, это натуральный горный курорт. Ну, не родина, разумеется, вальсов и калифорнийского губернатора, но очень даже прилично. Сервис первоклассный, людей немного, природа красивая. Электричество, тепло, водопровод из подземной речушки… Полный эксклюзив. Вы же любите кататься на лыжах? Пансион ваш полностью оплачен, за исключением разве что проезда… Но у вас же есть машина? Не откажите, Константин Андреевич, будет очень приятно. И вам, и мне.
Необычное, надо признаться, предложение. С какой, позвольте, стати? И кто сказал, что Максимов охотник покататься на лыжах? В первую и решительную очередь он охотник поваляться на диване! А в лыжном спорте разочаровался с тех пор, как однажды лыжи от него подло убежали и он ломал лыжню под вопли негодующих физкультурников, чтобы догнать свое имущество…
— Вы согласны, Константин Андреевич? — подобострастно прогибался Букашин. — В пансионате прекрасные условия для проживания, отличный бар, а если вам не по душе активный отдых, можно отдохнуть пассивно, не думая ни о чем, в том числе о вашей такой изматывающей работе…
Он привык с осторожностью относиться к любым «бесплатным» подношениям. Кто-то хочет выманить его из города? Прикончить? Похитить? А в городе это сделать нельзя? Максимов ни от кого не скрывается, живет открытой жизнью…
Он глубоко задумался. Рекламу этого роскошного «камерного» пансионата можно видеть по телевизору. Капиталоемкое, судя по всему, развлечение. Приличное шале со всеми удобствами. Сорок километров от города, вдали от крупных поселений, покой, уединение, отличные горные трассы на гребнях Тогучанского кряжа. А главное, до понедельника ни одна сволочь не достанет…
Он изобразил ладошкой какую-то рваную синусоиду.
— Ну, допустим, Иван Христофорович, я подумаю.
— Подумайте, Константин Андреевич, непременно подумайте, — воодушевился директор спорткомплекса. — Приезжайте в любое время: можете в пятницу, можете в субботу… Даже не знаю, что еще могу для вас сделать…
Неприятный субъект укатился колобком, а Максимов задумчиво созерцал закрытую дверь. Интере-есное предложение.
— И он еще думает, — презрительно фыркнула из приемной Любочка. — А нечего тут думать, Константин Андреевич. Быстро руки в ноги, ноги в лыжи — и развлекаться! Уж переживем без вас одну пятницу. Можете и понедельник прихватить.
— А я гадаю, почему он такой загадочный! — воскликнул Вернер, когда вся компания к завершению рабочего дня почтила начальника присутствием. Екатерина, которой не досталось бриллиантов (расхватали), плотоядно сверкала глазками.
— Молчи, Екатерина, — рявкнул Максимов. — Я вижу тебя насквозь.
— Ты много теряешь, если видишь меня насквозь, — съехидничала Екатерина.
— А мы? — обиделся Олежка Лохматов. — Мы тоже любим отдыхать и кататься на лыжах.
— А на нас рассчитано не было, — отрубил Вернер. — Только Константин Андреевич как самый достойный представитель агентства. Других нет. Совесть нации, гордость участкового.
— Интеллигент, — добавила Екатерина.
— А, в сущности, не так уж плохо, — сообразил Вернер. — Подумаешь, сибирский Куршевель. Хоть завтрашний день проведем как белые люди. Есть повод произвести подъем-переворот стакана, коллеги.
— Конечно, — фыркнула Екатерина. — Спокойно обойдемся без него. Подумаешь, цаца какая. Давай, Константин Андреевич, дуй. Каждый модный пацан должен отметиться на горном курорте — иначе он не модный пацан.
— Ура, товарищи, — сообразил Олежка.
— И не забудь, что на ближайшие дни синоптики обещают лютый холод, — напомнил Вернер. — Не больно-то уютно будет на лыжне.
— А что ему холод, — фыркнула Екатерина. — Отлично знаю этого нехорошего человека. Ему лыжи — что микробам пенициллин. А в доме тепло. Лишний повод проявить интерес к окружающей половой действительности.
А ведь и в самом деле — о грядущих сибирских морозах Максимов как-то запамятовал.
Дома он встретил полное и безоговорочное понимание. Маринка произнесла речь.
— Надо пользоваться, пока дают, папа, — рассудительно сказала Маринка. — Никого не слушай, поезжай прямо с утра. Окунись в забвение, расслабься, выброси мусор из головы — он того не стоит. Ведь даже МЕНЯ задолбала твоя жизнь, а каково тебе, бедненькому? Но не забывай, папа, что у тебя семья, пусть даже и ущербная, поэтому не пропадай навечно.
Дочернее напутствие перетянуло чашу весов. Последние сомнения отпали. Он отключил телефоны, проспал до одиннадцати, встал, почесался и поехал.
Погода в пятницу отлично способствовала активному отдыху. Похолодало, но незначительно. Минус десять, яркое солнце. Снег блестел, как новогодняя мишура. Машина резво бежала по выскобленной дороге. Проблемы начались после того, как он свернул с очищенной трассы и погрузился в беспорядочно разбросанные холмы Восточного плато. Дорога сузилась, потянулись бесконечные перепады по вертикали. Голые вершины, равномерно засыпанные снегом, чередовались лесистыми воронками и оврагами. Попуток и встречных машин уменьшилось на порядок. И вовсе не стало, когда на смутном горизонте обрисовались отроги Тогучанского кряжа, а дорога в очередной раз отпочковалась от основной.
Прогноз погоды, прослушанный на волне одной из FM-станций, подтверждал опасения. Грядущая ночь пройдет спокойно, днем похолодание, но самое интересное начнется завтра ночью, когда антициклон с севера врежет нам по первое число, напомнив, что понятие «сибирские морозы» никто пока не отменял.
— Тяжелый случай, друзья мои, — прокомментировал развязный ведущий. — Боже, как мы все истосковались по радикальным мини-юбкам. Представьте себе — весна, подснежники, робко пробиваются из-под юбок первые коленки… М-да. А впрочем, стоит ли волноваться? Синоптикам свойственно ошибаться. Оденемся же теплее и будем надеяться на лучшее. А пока встречайте: Владимир Пресняков — «Черное море»!
Максимов ехал по живописным предгорьям. Неиспорченная людьми природа открывалась, как пугающая бездна. Крутые зубастые скалы, исполосованные разводами минералов, сосновые перелески. Отчетливые, тщательно прорисованные линии встречи неба и земли. И снова холмы — со стекающими по откосам кустарниками, заваленные снегом низины. Солнце миновало пришибленный зимний «зенит», ринулось на запад и погрузило восточные склоны холмов в мерцающую тень.
Пансионат «Отрадное» он разглядел километра за три. Величавое строение на вершине холма, между двумя практически симметричными утесами. По мере приближения обрисовывались дополнительные строения, змейка лыжни, плавно огибающая утесы, компактный фуникулер, застрявший в нижней части холма. Дорога выделывала «восьмерки», а здание — то приближалось, то отъезжало. Издали похожий на гриб чагу, пансионат становился домиком замысловатой формы. Сложен из просмоленных бревен хитроумным узором, два высоких этажа, в отдельных местах — три, резные ставенки, островерхие башенки в мавританском стиле. Странная фигура в качестве венца — не дымник, не флигель, а просто голова шахматной лошади без функционального и эстетического смысла. Забавное сплетение лубочных мотивов, готики и всего того, что пришло на ум архитектору.
Хозяйственные постройки, стилизованные под теремки, сиротливо примыкали к дому. Русская банька с трубой, котельная. Шеренга съежившихся кустиков, украшенная шапками спрессованного снега. Между кустиками какая-то разнополая парочка не самого спортивного вида протаптывала лыжню.
Максимов медленно въехал на территорию. Обогнул щелястую беседку, к которой в высоком снегу была протоптана тропинка, похожая на траншею, прорулил мимо указателя, доходчиво объясняющего, куда ехать, и почти поравнялся со странной парочкой. Женщина обернулась, потеряла равновесие, лыжа проскользнула — она ойкнула, выкатилась на дорогу и упала. Пришлось остановиться.
Неуклюже приковылял мужчина с добродушной физиономией. Не снимая лыж, начал поднимать даму. Спутница смеялась. Путаясь в лыжах, палках, кое-как взгромоздились на ноги, помахали ему приветливо. Забавный коллаж из спортинвентаря и живых тел. Максимов вышел из машины.
— Спасибо, что не задавили, — кокетливо улыбнулась женщина.
— Да не за что, — ответно улыбнулся Максимов. — Кстати, если вам трудно отойти с дороги, а вам, я вижу, трудно, не стоит волноваться — я объеду.
— Ну что вы, — засмеялся мужчина. — Мы не можем тут стоять до холодов… — Неуклюжим движением он вытянул лыжу из-под спутницы, выпутал вторую ногу, расстегнул крепления, обретя свободу, затем то же самое проделал с женщиной.
— Уму непостижимо, — покачала головой спутница. — Мы с тобой такие неуклюжие, Игорек. Представь — вот я бы послушала тебя и пошла на горную лыжню… Тебе не жалко эти горы?
Симпатичная приветливая пара. Обоим лет по сорок восемь, не худенькие, смешливые. Всю жизнь просуществовали бок о бок — и гримасы у них одинаковые, и жесты, и даже улыбаются как-то синхронно.
— Душенин, — сняв перчатку, протянул руку мужчина, — Игорь Николаевич. А это супруга драгоценная — Зоя Андреевна.
— Максимов, — представился сыщик, — Константин. За неимением супруги отдыхаю самостоятельно. А вы давно тут?
— Да что вы, — прыснула женщина. — Два часа как прибыли. С утра пришлось на работу заехать, утрясти кое-какие процедурные вопросы…
— МНЕ — заехать, — уточнил Душенин. И поспешил отрекомендоваться: — Тружусь в коммерческом банке «Агросиб», заведую отделом кредитования — в некотором роде специалист по сравнительно честному отъему денег у населения, — очередная белозубая улыбка украсила лицо «лыжника». — А Зоенька работает в архиве мэрии — не работа, а сплошное хобби. Вот если бы не ее проклятая аллергия на пыль…
— Решили вспомнить, что такое лыжи, — пояснила женщина. — Пройтись, так сказать, для начала по ровному. Да память, к сожалению, отказывает…
— Мы бы сюда ни за какие коврижки не поехали, — проворчал Душенин. — Но коллеги по случаю юбилея нашей свадьбы сделали подарок — путевку в «Отрадное». Придется мучиться.
— А вы, Константин, очевидно, коммерсант, — сделала предположение женщина. — Не входите в первую двадцатку олигархов, но в принципе довольны.
— Да я и в сотую двадцатку не вхожу, — засмеялся Максимов. — Вы удивительно проницательны, Зоя Андреевна.
Распрощавшись с супругами, он сделал сложный поворот вокруг пансионата (руководствуясь указателями) и съехал по наклонному пандусу в гараж, расположенный глубоко под домом. Массивные ворота на гидравлических стяжках гостеприимно разверзнуты (внутри работали мощные калориферы, и вряд ли помещение могло остыть). Просторный бетонный блок с мраморной лестницей, уводящей в чрево пансионата. Максимов явно прибыл в числе последних. Гараж уставлен машинами. Неплохо смотрелись ультрамодный «Ниссан Х-Trail», увешанный хромированными решетками, серебристый «Мерседес» интеллектуального Е-класса, небесно-синяя «Астра» с витиевато параболическими подфарниками. «Меган», достойно воспринимавшийся в прошлом году, в компании этого спесивого семейства смотрелся как-то бледновато.
Он нашел свободный закуток под лестницей, стыдливо припрятал туда машину. Забрал сумку. А подходя к лестнице, стал свидетелем занятной сценки. В гараж вкатил белоснежно белый «Порше», лихо затормозил, едва не ткнувшись в передок «мерсу». Сидящий за рулем жгучий полноватый брюнет яростно ссорился с миниатюрной блондинкой. Оба махали руками.
— Да пошел ты! — кричала блондинка. — Достали меня твои приколы, идиот, блин!..
— А меня твои психи! — огрызался брюнет. — Какого хрена я вообще сюда с тобой приперся, Анжела?! Ведь сразу было ясно — испорченные выходные!
— Ах, так?! — завизжала блондинка, выскакивая из машины. — А ну открой багажник, сволочь!
Ее глаза сверкали бешенством. Брюнет лениво выбрался из машины и, фыркая во все стороны, приоткрыл багажник. Блондинка, проявляя недюжинную силу, вытащила тяжеленную сумку, грохнула спутнику под ноги.
— Все! Оставайся! А я уезжаю! К маме!!! Видеть тебя не могу, скотина!
Пока брюнет наливался яростью, дама прыгнула на водительское место, врубила заднюю передачу и пулей вылетела из гаража. Взвизгнули шины на очищенном от снега пандусе.
Брюнет, не приходя в бешенство, сплюнул. И как-то сразу обмяк. Озадаченно почесал затылок, осмотрелся. Обнаружив Максимова, растерянно развел руками:
— И как вам это нравится?
Лично Максимову эта сценка очень понравилась. Он сочувственно улыбнулся.
— Да ладно, — махнул рукой брюнет, берясь за тяжелый гуж. — Значит, будем пьянствовать… — взвалил на плечо сумку с личными вещами и потащился к лестнице. Проходя мимо сыщика, машинально сунул руку: — Каратаев, будем знакомы…
Каморка администратора располагалась в глубине извилистого коридора. Но для тех, кто поднимался из гаража, она была практически первым открытием в доме. Табличка на дубовой, окантованной нарядной планкой двери так и сообщала: «Администратор». Максимов вошел.
Подтянутый субъект в строгом костюме и водолазке отпрянул от пухленькой милашки, облаченной в чепчик и кружевной фартук. Мгновение назад он пытался разлапистой пятерней обнять девицу пониже спины. Нормальная демонстрация приятельского расположения.
Субъект нахмурился. Милашка скакнула, как испуганная серна.
— Я, пожалуй, не вовремя, — посмотрел на потолок Максимов. Потолок был такой же, как и стены, — добротно заделан фигурной планкой. Помпезный стол с позолоченными накладками, уютный угловой диванчик, компьютер с плоским монитором.
— Отчего же? — не согласился подтянутый субъект. — Ксения, вы можете идти, — он изобразил тыльной стороной ладошки небрежную отмашку. — И попрошу вас быть прилежнее в работе. В этом доме постоянно пропадает туалетная бумага! Не мне же ходить по ванным комнатам и пополнять запасы!
— Хорошо, Олег Фомич, — девчушка покрылась какой-то поросячье-розовой пастелью, робко глянула на посетителя и бочком протиснулась в коридор.
— Ордынцев, — протянул руку администратор. — С этой ленивой челядью абсолютно нет сладу. А вы, простите?..
— Максимов.
— Точно, — щелкнул пальцами администратор. — Был такой, вчера звонили. Двадцать третий номер, если не возражаете. Второй этаж. Я вызову дворецкого, он проводит. Номер подготовлен. Счастливого отдыха… — Ордынцев заглянул в солидного вида журнал. — Константин Андреевич. Надеюсь, претензий к качеству предлагаемых услуг у вас не будет.
— А вот насчет… — начал Максимов.
— Да, разумеется, все включено, — благожелательно среагировал работник. — Лыжное хозяйство на любой вкус и цвет — в соседней комнате. Специальные очки, солнцезащитный крем, гигиеническая помада. Там не заперто. Потребуется инструктор — милости просим: ваш покорный слуга в любое удобное для вас время — но лучше с десяти до часа и с четырнадцати до шестнадцати. Не смущайтесь, я бывший мастер спорта по горным лыжам. На первом этаже найдете бар с прекрасным выбором напитков. Рядом — столовая. Прием пищи в любое удобное для вас время — но лучше в 9:00, 14:00 и 19:00.
«Коротко и ясно, — недоверчиво подумал Максимов. — Но мы еще посмотрим, что за сервис уготовили нам тут на халяву».
Прошла кухарка — пышная коротконогая особа с физиономией внезапно побелевшей негритянки. Она толкала за собой тележку, груженную полуфабрикатами. Пришлось прижаться к стене. Максимов поздоровался. Кухарка буркнула под нос, а тележка отдавила сыщику ногу. Осталось лишь надеяться, что у этой невоспитанной особы непревзойденные кулинарные таланты (а зачем такую держать?).
Приплюснутый, изрядно тормозящий дворецкий с мучнистым лицом и мыльными глазами сопроводил Максимова к номеру. Вероятно, этот тип в глухом смокинге был немой. Сделал невербальный знак следовать за ним и всю дорогу не проронил ни слова.
Номер находился в средней части затейливого винтового коридора. На стенах — изогнутые вычурные светильники, облицовка — деревянная. Как и номер, куда молчун доставил постояльца: полностью выполнен «под дерево». Максимов прикусил язык: интерьер приветливый. Он мало смыслил в роскоши, гедонистом не являлся, и представление о комфорте в его понимании отнюдь не совпадало с представлением о роскоши (а скорее противоречило). Кубатура апартаментов — две его квартиры. Пол устлан паркетом и коврами с двухдюймовым ворсом. Растительные орнаменты на стенах. Шторы затейливыми каскадами. Романтичная железная кровать ручной ковки напротив полированного трельяжа. Телевизор 72-й диагонали. Диванчик с веселым геометрическим рисунком обивки, снабжен валиками и подушками. Благородная магнитола под телевизором.
— Располагайтесь, уважаемый, — бесцветно вымолвил дворецкий.
Максимов вздрогнул. Глухонемые мы, однако…
Дворецкий равнодушно взирал на него водянистыми глазами. Плоское лицо с приплюснутым носом, редкие волосы зачесаны назад и залиты лаком. Неплохая «стилизация под старину».
— Моя фамилия Шульц, уважаемый. Просто Шульц. Если вам потребуется прислуга, кнопка вызова — над кроватью. Доброго вечера.
Дворецкий символически поклонился и растаял. Славный персонаж.
Шкафчик для одежды напоминал купе в мягком вагоне. Избавившись от теплой одежды, Максимов испытал на податливость диван, счел его непозволительно мягким и прямо в ботинках рухнул на кровать, снабженную ортопедическим панцирем. Пару минут напряженно вслушивался. Тишина царила, как на кладбище. Не бывает такой тишины. У него отлично развит слуховой аппарат. Фиксирует отдаленные звуки. Но в этом доме идеальная звукоизоляция. Настороженность постепенно проходила. Он решил насладиться покоем. Вытянул ноги, сладко потянулся. Собрался подбить подушку, привстал, сунул под нее ладони, чтобы придать желаемую форму, и нащупал между подушкой и покрывалом плотную бумагу. Вытянув, обнаружил, что имеет дело с белоснежным конвертом. Внутри лежал сложенный лист формата А4. Набранный на компьютере текст:
«Вы готовы распутать серию жестоких, циничных преступлений? Успехов вам, сыщик», — и приписка через отступ: «Не надо, Константин Андреевич, покидать пансионат раньше времени — в противном случае преступления начнутся немедленно».
Автограф автора, конечно, не стоял.
Он подозревал, что события последних дней (включая, как ни странно, убийство депутата) — иезуитски спланированная акция. С ним играют. Насколько искренен был в своей признательности директор Букашин, приглашая его в «Отрадное»?
Да не был он искренен! Это ежу понятно. Максимов выпрыгнул из кровати, сунул конверт в боковой карман и забегал по апартаментам. Дайте же ему таблетку от бешенства! В чем смысл игры? Он чуял неладное, однако не отказался приехать в этот горем убитый пансионат. Какая разница? Не достанут здесь, достанут в другом месте. Лучше уж сразу… Но в чем ошибка! Убийство депутата — не инсценировка с целью заманить в мутные воды Максимова! Полный бред! Сковороду убил шофер, в здравом уме и трезвой памяти, мстя за интимные отношения с женой (а до жены добраться не успел). Не могли подтолкнуть водителя, подсказать, как лучше провернуть дело и в котором часу Сковорода в гордом одиночестве окажется в спортзале.
Но воспользоваться ситуацией в принципе могли. Имея извращенный ум. А главное — ВОЗМОЖНОСТЬ…
Настроение резко портилось. Он закрыл апартаменты на ключ и спустился к администратору. В коридоре никого не было. Он опять вошел без стука, вернее, со стуком, но между стуком и открыванием двери пуля бы не проскочила. Горничная Ксюша отпрыгнула, как испуганная серна. Верхняя пуговка на форменном платьишке гостеприимно расстегнута. Сомнительно, чтобы администратор при открытых дверях собирался довести любовь до победного конца. Так, невинное проявление дружеских чувств.
— О господи, — взмолился Максимов.
— М-да, — почесал Ордынцев оттопыренное ухо. — Повторение, как говорится, мать заикания. — Подумал и повторил: — М-да…
— Я н-не нужна вам больше, Олег Фомич? — горя малиновым огнем, спросила горничная.
— Спасибо, Ксения, вы можете идти, — вздохнул Ордынцев. — У вас ко мне неотложное дело, Константин Андреевич?
— А я мог бы зайти просто так? — удивился Максимов.
Горничная выскользнула, низко опустив голову. Пуговку застегнуть забыла.
Ордынцев прочитал предложенное его вниманию анонимное письмо. Ничего не понял. Перечитал. Поднял удивленные глаза.
— Я работаю частным детективом, — сухо отрекомендовался Максимов. — А вот это удивительное послание обнаружил под подушкой.
— И что это значит? — Ордынцев как-то ненароком отодвинулся.
— Не волнуйтесь, я нормальный, — зловеще процедил Максимов. — Просто тараканы у меня такие.
— Какие… тараканы? — не понял администратор.
— Ладно, вас замкнуло, понимаю. — Максимов придержал рвущееся бешенство. — Я имею основания полагать, что для кого-то в этом доме скоро начнутся неприятности. В том числе для вас.
— Но это глупая шутка… — промямлил Ордынцев. Он снова вырвал у Максимова листок, перечитал в третий раз. Текст не изменился. — Да какие, прости господи, преступления?
— Понимаю, — поморщился Максимов. — Ваш пансионат имеет репутацию благородного, солидного заведения, им владеют респектабельные люди, которые никогда не позволят произойти недостойным вещам на священной территории. Гарантия тому — тот факт, что никогда в «Отрадном» ничего подобного не происходило. Именно это вы и хотели сказать?
— Да не было у нас никаких преступлений! — возмутился Ордынцев и осекся.
— Правильно, — кивнул Максимов. — Теперь будут. Вы знаете, Олег Фомич, у вас действительно очень тихо и располагает к отдыху. Но еще Омар Хайям предупреждал: «Все, что мы видим, — лишь видимость одна». Вы прячете руки, Олег Фомич? У вас экзема на нервной почве?
— Да ну вас в баню… — не сдержался администратор. Он, похоже, и впрямь испугался. Максимов предпочел не заметить хамства.
— Вы знали, что меня поселят в этот номер?
— Да… конечно.
— Когда вы об этом узнали?
— Вчера… Позвонило ответственное лицо из вышестоящей организации… Постойте… — Ордынцев покрылся пунцовыми пятнами. — Какого черта! Этот номер я сам вам определил! У нас всего два незанятых номера. Двадцать третий и четырнадцатый…
— Номера запираются?
— Не знаю… Не думаю… Ключи выдаются тем, кто уже въехал… Знаете, Константин Андреевич, у наших постояльцев не имеется дурной привычки шляться по пустым номерам. А если кто и заглянет по ошибке… Что в этом страшного?
— Вы начали про ответственное лицо из вышестоящей организации.
— Это Букашин Иван Христофорович, директор…
— Не продолжайте, — поморщился Максимов. — Кстати, Олег Фомич, в пансионате имеется охрана? Местечко-то нелюдимое. Я понимаю, что вам не страшен серый волк, но все-таки?
— Охранников двое, — пробормотал Ордынцев. — Охранное бюро «Колчан»… Гм. Правда, у одного какие-то неприятности со здоровьем, другого вызвали в офис… Наша охрана чисто номинальная, Константин Андреевич, им никогда не приходилось применять свои навыки. Руководство тем не менее божилось, что обязательно пришлет замену.
— Когда?
— Н-не знаю. Очевидно, сегодня. Или завтра.
— Какая прелесть. И почему я в это не верю? — пожал плечами Максимов. — Ладно. У меня огромная просьба, Олег Фомич, — постарайтесь забыть о нашем разговоре. А в случае обнаружения вашего покорного слуги за нехарактерным занятием — не поднимать шума. Договорились?
В коридоре мелькнула широкая мужская спина. Похожая на спину господина Каратаева. Стоило моргнуть — и человек пропал. Максимов воровато посмотрел по сторонам и толкнул коленом дверь четырнадцатого номера.
Дверь открылась.
Внутри все было как в любезно предоставленных ему апартаментах. Небольшие различия в расположении предметов мягкой мебели, ковер другого цвета, шторки не в горошек, а в полоску — а в целом обстановка тождественная. Он быстро прошел к кровати, приподнял подушку. Послания не было.
Приподнял вторую. И там не было. Добежал до дивана — тоже пусто. Успели вытащить дубликат?
Или не было дубликата?
Он высунул нос из номера. Никого. Вышел, притворил дверь, припустил по коридору…
На втором этаже снова мелькнула чья-то спина. Как будто другая, потоньше. Человек вошел в расположенный в конце коридора номер и дважды повернул собачку.
Максимов вошел к себе.
Вменяемые люди в подобных ситуациях звонят в полицию. На то и органы, чтобы сообщать им о всяческих надвигающихся неприятностях. Письмо не запрещало. Он так и сделал. Проверил наличие сети в сотовом телефоне, набрал 02 и мягко сформулировал проблему. Планируется убийство. Не могли бы вы приехать? «Не могли бы, — сурово объяснили в трубке. — Пансионат «Отрадное» расположен вне пределов городской черты. Юрисдикция Сельского РОВД. Звоните в ПГТ Сельское, и они, может быть, пришлют вам кого-нибудь».
Это «может быть» не могло не умилять. Дежурный смилостивился, продиктовал телефон местного РОВД, куда немедленно и перезвонил Максимов. Формулировка требовалась туманная, но вместе с тем решительная. Он представился, сообщил, что готовится преступление, и тонко намекнул, что серийное убийство на территории района вряд ли улучшит отчетные показатели отделения. «Хорошо, к вам приедут», — сообщили из далекого города Сельское.
Насколько он ориентировался в этих горных вздутостях, до Сельского было не меньше, чем до областного центра. Километров сорок. Неразрешимая задачка: из пункта А в пункт Б по скользкой дороге выехала полицейская машина…
В ожидании представителей законности он лег смотреть телевизор. Никогда не переваривал сериалы (от одних голосов убегал), а сегодня просмотрел целую серию, и ни разу не стошнило. Зачем аноним написал записку? (Тему глупой шутки и нелюбви к собственной голове временно опустим.) Он сразу настраивает на грядущие неприятности. Куда уж проще — жизнь идет своим чередом, кого-то убивают, полиция пасует, а частный сыщик, по причине своего чудесного пребывания рядом с местом преступления, начинает расследование. Куда он денется? Зачем объявлять заранее? Он может разогнать толпу, прибывшую на отдых.
А может ли? Поверит ли толпа? Впрочем, если кого-то убьют, толпа немедленно схлынет. Но тогда не получается «серия жестоких циничных убийств». Выходит, единственная версия — преступление на первый взгляд не выглядит преступлением, и масса отдыхающих не спешит паковать чемоданы.
Это как?
Досыта насмотревшись сериала, он встал к окну и отодвинул штору. Окна номера выходили на котельную и угольный склад, стилизованные под игрушечные домики. Со второго этажа было видно, как дворецкий Шульц в фуфайке, наброшенной поверх парадного фрака, долбит кайлом угольную горку у входа в котельную. Размеренные механические движения — ни усталости на плоской жабьей физиономии, ни брезгливости. Персонала не хватает? Дворецкий-кочегар, администратор-инструктор, горничная — резиновая кукла…
Он приехал отдыхать в очень своеобразное местечко.
Ожидание людей в погонах затягивалось. Нервы пошаливали. Максимов выбрался из номера и принялся выписывать круги по дому. Это здание погружало в какое-то странное гипнотическое состояние. Внутри (да и снаружи) оно имело запутанную конфигурацию. Коридоры вопреки простейшей архитектурной логике заплетались плавной геометрической фигурой. На первом этаже это был, пожалуй, эллипс, от которого в разные стороны убегали апартаменты. Несколько номеров, столовая, кладовая, кабинет администратора. Что находилось внутри эллипса, непонятно. Имелись две изогнутые лестницы на второй этаж. Наверху эллипс расширялся, что становилось совсем уж загадочным, и, по итогам всестороннего осмотра, превращался в круг, стремящийся, как ни странно… к квадрату.
А еще имелась кухня, у которой сходились все дороги. Облицованная терракотовой плиткой, уставленная печами, шкафами, приспособлениями для забора гари, она располагалась в восточном крыле, примерно между этажами, и имела относительно прямоугольную форму, если не замечать обширное углубление, предназначенное для холодильной аппаратуры. Двустворчатая дверь была распахнута.
Он трижды проследовал мимо кухни, потягивая носом. На плите в гигантском сотейнике что-то ароматно шкворчало. Попыхивала кастрюля. Энергично орудовала тесаком толстая кухарка Люсьен. Покосилась на Максимова, промолчала. А когда он еще два раза прошел мимо, даже не удостоила поворота головы.
На первом этаже он наткнулся на горничную Ксюшу. Девушка выходила из четырнадцатого номера, прижимая к груди свернутое покрывало.
— Ой, — сказала горничная.
«А что она там делала?» — подумал Максимов, уступая дорогу.
— Минуточку, Ксения, — сказал он строгим голосом. — Извиняюсь за нескромный вопрос, но что вы делали в четырнадцатом номере?
— А вам-то что? — пробормотала Ксюша.
— Но в нем, насколько знаю, никто не живет?
— А покрывало пыльное, — девчушка опустила глаза и нацелилась в узкую щелку между сыщиком и стеной.
— И что? — он машинально выставил коленку. Горничная пихнулась в преграду и подняла зеленые глаза. «М-да уж, — подумал сыщик. — Тяжела жизнь подростка».
— Трясти пойду, — в голосе девушки появились дерзкие нотки. — Или вы сами хотите потрясти? Забирайте, пожалуйста.
— Вас понял, — Максимов отодвинул коленку. — Вы сегодня уже были в этом номере?
Девица стрельнула по нему испуганными глазками и, проигнорировав вопрос, умчалась. Не монтируется пока изделие, похожее на каменный цветок.
В процессе ожидания полиции он познакомился еще с тремя постояльцами. Из комнаты на втором этаже вынесло игривого блондина в толстом шарфе поверх свитера.
— Ой, — сказал он почти как горничная, облизнув оральную зону. В комнате на всю громкость надрывался мальчиковый ансамбль хорового пения.
— Бывает, — согласился Максимов.
— А я думал, что это Борюсик… — кокетливо пробормотал блондин, хлопая кукольными ресничками.
— Могу заменить? — учтиво справился Максимов, чем поверг игривого постояльца в замешательство. Молодой человек принялся рассматривать сыщика с какой-то мучительной задумчивостью. «В общем-то, не можете, — говорил его слащавый взор, — поскольку ожидаю я другого, но вот в иной ситуации и в другое время…»
Излишне говорить, что подтянутый и хорошо одетый сыщик постояльцу понравился.
— Давайте знакомиться, — сказал Максимов, называя свою фамилию.
— Снежков, — с придыханием сообщил юноша. — Илья. Можно Илюша…
— Отлично, Илюша, надеюсь, мы продолжим знакомство, — подавляя хохот, Максимов изобразил зубами что-то кусающее и отправился дальше.
Вторая встреча была не столь комичная. Двое мужчин, одетые в тонкие свитера и шерстяные пиджаки, стояли в вестибюле. Близнецами они не были. Один из них годился другому во внуки. Но и родственниками они не были. Сухой, поджарый старик, прямой, как мачта, заложив руки за спину, неподвижно стоял у окна. На подоконнике лежала лакированная тросточка. «Гуляет», — усмехнулся про себя Максимов. Второй был вылитый телохранитель. Короткая стрижка, настороженный взгляд, глаза умные. Пиджак широкого покроя. Даже в мирных ситуациях ведет себя как профи: при первом же появлении чужого сделал предостерегающий шаг и настороженно вылупился на пришельца.
Он засомневался, стоит ли подходить к этой парочке.
— Константин Андреевич? — резко повернулся старик. Возраст давал о себе знать, уверенности в движениях не было.
— А мы знакомы? — удивился сыщик. На него смотрели внимательные глаза, обведенные мешками и сетью морщин. «Вампир на пенсии», — мелькнула не очень обнадеживающая мысль.
— Не думаю, нас не представляли друг другу, — тихо произнес старик. — И в разделе «Светская хроника» вы не могли обо мне прочесть, — усмешка проплыла по иссушенным губам. — Но я разговаривал с администратором Ордынцевым. Вы частный сыщик и крайне озабочены одним неприятным событием…
Голова работала оперативно. Старик в курсе. Непростой постоялец. Хотя оно и понятно. Охранник, стать, глаза продирающие, и место работы — явно «неопределенное»…
— Ровель. Пал Палыч, — старик протянул сухую ладошку. Максимов ответил на приветствие. Он ценил «люциферовские» качества в людях, однако терпеть не мог, когда на него, не мигая, смотрят.
— Шевченко, Алексей, — представил старик телохранителя. Парень сдержанно кивнул. — Мой, как бы это точнее выразиться… — старик замялся, подыскивая нужное слово.
— Секретарь, — помог Максимов.
— Точно, — согласился Ровель. Улыбнулись все, включая телохранителя.
— Надеюсь, мы еще увидимся, Константин Андреевич, — вкрадчиво вымолвил старец. Вопрос, уже рвущийся из груди, так и остался не озвученным. Краткая встреча подходила к концу, не успев вразумительно начаться. Шевченко шевельнулся, готовясь реализовать волю шефа. Похоже, старик был из тех редко встречающихся в природе персон, чье слово не опровергается.
— Уверен, нам не избежать встречи, Пал Палыч, — расшаркался Максимов. — Очень приятно было познакомиться.
Но приятного в этом знакомстве было мало.
Человека в штатском звали капитан Булавин. И удостоверение, и машина у крыльца, и манера себя вести выдавали типичного полицейского. Стриженый бледнолицый тип в клетчатом пиджаке, неважно воспитанный и убежденный в архиважности своего присутствия (в другом месте).
— Агентство «Профиль»? — пробубнил этот представитель правопорядка, изучая предъявленную лицензию. — Никогда не слышал о таком…
— А о каких вы слышали? — живо поинтересовался Максимов.
Ответом было брезгливое фырканье и невразумительные слова. Ни о каких агентствах капитан не слышал. Не такой уж современный город — ПГТ Сельское.
Вторым делом капитан ознакомился с извлеченным из-под подушки посланием. Ознакомился вторично, перевернул на обратную сторону и впился в сыщика взглядом стаффордшира.
— И где же эти «жестокие, циничные» преступления?
— Непременно произойдут.
Капитан помолчал.
— Вам, уважаемый, заняться больше нечем?
— А я ничем и не занимаюсь, — пожал плечами Максимов. — Получил письмо угрожающего характера и немедленно вызвал полицию. Задачка повышенной сложности, капитан, я понимаю, что вы не привыкли такими заниматься…
— Вы издеваетесь? — взорвался Булавин. — Сорок километров по ледяной, ничем не припорошенной трассе — да вы натуральный вредитель, батенька!.. И запомните на будущее — полиция работает по факту! Профилактикой преступлений занимается ФСБ. Но не думаю, что ФСБ сюда охотно примчится. А почему? Да потому! С какого перепоя вы вбили себе в голову, что в этом пансионате должно что-то произойти?
— Хорошо, капитан, позвольте вашу версию? Происхождение письма. Давайте сразу отметем, что эту подленькую бумажку по причине природной двойственности сознания подбросил сыщик. Позвоните в уголовный розыск капитану Завадскому, позвоните майору Шевелеву в Центральный РУБОП — они вам объяснят, что детектив Максимов — существо вменяемое. И вряд ли будет пакостить без причины.
— Да никак не объяснить, — отмахнулся капитан. — Шутка, глупость, дурацкий розыгрыш. Черт вас побери, детектив, у нас четыре нераскрытых убийства и партия паленых алмазов якобы из Якутии, которую никак не могут освидетельствовать…
Боже, он так хотел достичь спокойствия Будды…
— Освидетельствовать можно пьяного водителя, капитан, — пробормотал Максимов. — А полиморфную модификацию углерода — лучше не пытаться. Проверьте рентгеном — представьте, что это туберкулез. Могу подсказать: алмаз для рентгена прозрачен.
— Послушайте, — разозлился не на шутку капитан, — чего вы от меня хотите? Выселить из пансионата людей, которые заплатили за отдых бешеные деньги? Да тут же цены монблановские! Они не мне потом в подъезде «темную» устроят — ВАМ! Ходить и спрашивать, что за остряк написал это глубокомысленное послание? Искать неизвестно что? Счастливо оставаться, детектив. Ваше счастье, что бензин казенный…
Надо отдать ему справедливость — просто так капитан не уехал. Прогулялся по коридорам, заглянул на кухню. Раздосадованный ароматами, спустился в столовую, где с печального благословения Ордынцева полакомился бужениной (в качестве компенсации за потерянное время) и только после этого удалился.
Иной реакции Максимов и не ожидал. Но он свой долг порядочного гражданина с честью выполнил.
До ужина оставалось больше двух часов. Солнце неудержимо стремилось к косогору. Еще на три градуса похолодало. «А почему я должен мыкаться и ходить мрачнее тучи?» — подумал Максимов. Информацию надо собирать. Он нацепил полосатую болоньевую курточку, выбрал подходящий комплект лыж с ботинками и побрел бороздить снежные просторы.
Насчет сибирского Куршевеля Букашин явно погорячился, но публика на трассе подобралась веселая. Спуск с горки оккупировала четверка молодых людей, одетых в разноцветные пуховики. По мере головокружительных виражей, выхлеста адреналина и позорных падений выяснилось, что меж собой молодые люди практически незнакомы, прибыли в «Отрадное» независимо друг от друга (в промежутке с одиннадцати до тринадцати часов), а сошлись благодаря лыжне. Знакомы только тяготеющая к иронии брюнетка Инга Локтионова (помощница преуспевающего адвоката) и смешливая, чертовски хорошенькая Виола Новицкая — студентка журфака. У последней папа работает в пожарной инспекции, вследствие чего и спонсировал поездку. Но чтобы сэкономить на полную катушку, Инга с Виолой проживают в одном номере (который, кстати, недалеко от апартаментов сыщика) и совместно ведут «хозяйство».
Интеллигентный очкарик Олег Ворович — «консультант охранных фирм по проблемам технического обеспечения». Странная профессия. Коренастый шатен Пустовой — о месте работы отзывался туманно, что-то связанное с обеспечением законности (не затем он ехал за тридевять земель, чтобы говорить о работе). Этот тип, в отличие от прочих, сразу стал посматривать на Максимова как-то предвзято (мол, что за суперприз?). Оба с непокрытыми головами, «стиляги», красуются перед дамским обществом. Очкарик явно тяготеет к ироничной брюнетке, а шатен Пустовой — к смешливой Виоле. Очкарик с юмором повествовал, как прошлой зимой он отдыхал в Зельдене, где парил над Альпами на параплане, увлекался рафтингом, продырявил надувную камеру, бодаясь с деревом, катался на собачьей упряжке, запряженной очаровательными маламутами (стартовал причем в Австрии, а финишировал в Германии). Как испытывал на тобогане (санки такие) самую длинную саночную трассу в долине Пицталь — шесть километров безостановочного спуска! А вот теперешней зимой решил не ездить по Европам, надоело. В Сибири лучше. И девушки красивее.
Пробное забрасывание удочки ничего не принесло.
— А кем вы работаете, Константин? — улыбчиво поинтересовалась Виола. — Что вы говорите — частным сыщиком?.. Это такие добровольные помощники полиции, что ли?
— Им эти добровольные помощники — как мобильники в гробу, — не очень вежливо фыркнул Пустовой. Остальные захохотали.
— Хочу вас огорчить, Дмитрий, — ядовито улыбнулся Максимов. — Мобильники в гробу незаменимая штука. Цыганского барона хоронили на прошлой неделе. У них ведь как принято? — цыгане как огня боятся неких «мулло» — мертвецов, которые имеют пакостную привычку возвращаться к живым родственникам. А чтобы избежать этой радости, надо воткнуть железные иглы в сердце покойника, обложить его железом — прижать, короче, чтобы не встал. И обязательно уничтожить личные вещи усопшего, иначе тот осерчает и заявится. Вот поэтому в могилы цыганских баронов и бросают все подряд — вплоть до любимой стереосистемы. Бросили и мобильник… А вечером звонок — в буквальном смысле с того света: вы что, ромалы, охренели? Где это я?.. Соплеменники и взмолились: отвяжись, чего мы тебе не положили? Все есть. Отстань от нас. А тот не отстает — да живой я, откапывайте скорее, пока не задохнулся… Кома была у человека, плохо совместимая с жизнью, а выкарабкался из нее уже в гробу, от страха…
Максимов неуклюже оттолкнулся палками. А когда пытался прийти в себя, гадая, не сильно ли отбил дурную голову, Виола, звонко смеясь, тянула его за ноги, торчащие из сугроба. Брюнетка так и осталась тяготеть к очкарику, а Виола, до прихода сыщика мило щебечущая с Пустовым, внезапно поняла, что ее избранник не Аполлон, а мир не без добрых мужчин. А если мужчина сравнительно молод, обладает самоиронией, благоухает «Кориоланом»…
Пустовому это не понравилось.
До наступления темноты произошла еще одна занятная сценка. В гараж вкатила ярко-красная «Тойота-Надя» (Максимов как раз заходил в дом), а несколько минут спустя, когда они с Виолой в коридоре обменивались впечатлениями от прогулки, из номера выскочил, блистая масляной улыбкой, Снежков. Весело насвистывая, загарцевал куда-то вниз. Причиной возбуждения стал упитанный моложавый господин с бараньими кудряшками (по имени, как выяснилось далее, Борис Крайнев) — сбежавший методом обмана от жены, чтобы удариться в смысл жизни.
«Мужчин» поселили в разных номерах, но неясностей в принципе не было. Да они и не делали тайны из своих отношений.
В психологических триллерах на этом месте звучит напряженная музыка. До времени негромкая, щадящая, но уже как-то тревожно скребущая по нервам. Поздний вечер. Завершение трапезы. Тонкий вкус обеспеченных постояльцев ублажается пюре с индейкой, засыпанным ароматной, нежнейшей субстанцией, торжественно провозглашенной тертыми трюфелями. Надо думать, это китайские трюфеля по 30 евро за килограмм, выброшенные на мировой рынок с целью сбить фантастическую цену. На вкус ничем не отличаются от европейских, но у последних цена — тысяча долларов за килограмм. Все без исключения постояльцы собираются в баре-гостиной. Это идеальное местечко, где можно в спокойной обстановке переварить ужин. За окном безудержно холодает, но в гостиной тепло, уютно, камин из обожженного кирпича, медленная музыка ублажает взыскательный вкус. Полумрак. Молочные абажуры с умиротворяющим спокойным светом — в полукруглых стенных нишах. Ворчливая кухарка Люсьен подвозит сервировочный столик с безалкогольными напитками. Уходит косолапо, кривя негритянскую мордашку. Администратор Ордынцев вновь меняет профессию — теперь он квалифицированный бармен. Смотрится неплохо в роли Фигаро. И горничная Ксюша, сующая свой любопытный нос, делает схожий вывод: внимательно визирует старшего по званию, грустно вздыхает, испаряется. Вплывает призраком дворецкий Шульц. Плавно подгребает к Ордынцеву, что-то шепчет ему на ухо (тот кивает) и, задрав плоский нос, удаляется. Ордынцев временами косится на сыщика, вспоминая неприятное письмо. Бледнеет. Кошки на душе скребут. Он старается не подавать виду. В дальнем углу за бутылочкой шампанского проводят время положительные Душенины. Зоя Андреевна щеголяет в шерстяном платье, увешанном минералами. Она в меру накрашена, томно улыбается. Спутник жизни безостановочно трындит, временами прихлебывая и плавно жестикулируя. В противоположном углу милуются геи. Обладатель тройного подбородка Крайнев что-то вкрадчиво мурлычет блондину. Снежков, истомленный в одиночестве рукоблудием, млеет, как будто его гладят по шерстке. Жеманно хихикает, зажимая рот ладошкой.
— Вам противно на них смотреть, Костя, — шепчет на ухо Виола, прижимаясь к Максимову. — Вас прямо перекашивает…
Они танцуют медленный танец, плавно отдаляясь в свободный от людей закуток. Виола пригласила, а Максимов не железный.
— Портят всю картину, Виола, — соглашается сыщик. — Умом-то я это дело понимаю, а вот душой — никак. Это какой же перекос надо иметь в мозгах…
— А вот вы и не правы, — смеется девушка. — В 1973 году Американская ассоциация психиатров исключила гомосексуализм из числа психических заболеваний. Абсолютно достоверный факт. Я копалась в сетевых «подшивках» «Нью-Йорк таймс», когда кропала заметки для «Вечерки»…
— Не защищайте это мракобесие, — возмущается Максимов. — Оттого и исключили, что большинство в этой ассоциации ничем не лучше…
Виола хихикает ему в шею. Это щекотно и приятно.
За стойкой бара очкарик Ворович охмуряет брюнетку Ингу. Он загадочно сверкает очками с позолоченными дужками, много говорит. На брюнетке густое перламутровое ожерелье, ей нравится этот подтянутый «вшивый» интеллигент. Кто кого охмуряет, еще вопрос. Сразу видно, что у ребят все получится.
Брошенный законной блондинкой брюнет Каратаев верен данному слову (решительно напиться). Он сидит в гордом одиночестве, общается с бутылочкой крепкого напитка. Сильно пьян, но не буйствует. Шатен Пустовой, видя, как Виола льнет к Максимову, следит за последним с неприязнью. Хлопает стопарик виски и объявляет во всеуслышание, что пора бы познакомиться с горничной. Эх, губастенькая… Сразив соперника взглядом, уходит знакомиться с Ксюшей. Пять минут спустя возвращается с мучнистым лицом, падает рядом с пьяным Каратаевым, машет Ордынцеву: неси, да побольше… «Косяк стремный», — емко признается визави. Каратаев польщен, начинает объяснять угрюмому Пустовому, что чем меньше женщину мы любим, тем больше времени мы спим. Что спелая плюшка (равно как и драная блондинка с закидонами) — еще не повод, как говорили древние, задрав штаны, бежать за комсомолом, поскольку все они на поверку — последние твари, уж он-то знает, сам взрастил на груди гадюку, а с чего бы ему пить четыре дня? А пьянство, между прочим, непростое ремесло. Накапливаются токсины, образуется зависимость. Кому, как не ему, Владимиру Валерьевичу Каратаеву, бывшему наркологу, управляющему научно-техническим предприятием «Санария», основателю городской общественной организации «Здоровье нации» (а заодно и «совесть»), провальному кандидату в депутаты горсовета — об этом знать?
В противоположном углу в печальном одиночестве сидит старик Ровель — прямой, как штык, греет в ладошках бокал с вином. Вокруг старика — тяжелая аура. Никто к нему не подходит. Он вылитый Кощей — костлявый, тощий, с хорошо фиксированным пристальным взглядом. Проницает прямо вглубь — Максимов чувствует, как временами шевелятся волосы на затылке, а в голове со скрипом происходят сдвиги.
Охранник Шевченко прячется в полумгле, на краю барной стойки. Он тянет безалкогольный коктейль, исподтишка обозревая публику. У парня цепкий взгляд. Не дурак он вовсе — в отличие от большинства телохранителей с кругозором верблюда, способных только бить по неподвижной мишени, тупо заслонять патрона и при слове «библиофил» подозревать самое скверное…
Время несется как угорелое — временами кажется, что от циферблата исходит дуновение. Тяжело отслеживать ситуацию: девушка в объятиях — это положительный момент, но не способствует вдумчивому созерцанию. Интуиция подсказывает — что-то назревает. Интуицию не проведешь. Несколько раз он порывается сбросить с себя Виолу и объявить расслабленным людям, что все должны немедленно разъехаться. Но духу не хватает. Он может пережить собственное посмешище, но… разве кто-то уедет? Не поверят. Он сам не верит до конца. Глупая записка, где ни слова, кстати, про убийства… В конце концов, неужели ему больше всех надо? Полиция в курсе — он честно выполнил свой долг гражданина, но та и ухом не ведет. Администратор в курсе — но никаких адекватных телодвижений. Ровель что-то знает — молчит, зараза. Люди видели милицейскую машину — но возник у кого-то резонный вопрос?..
Хочется забыть о химерической опасности. Имеются все средства. Он увлекает Виолу за собой из бара. Девушка дрожит и в полутемном коридоре прыгает ему на шею. Жаркая борьба с проявлением бойцовских качеств, когда выигрывают все участники схватки… Пора заняться делом. Но не самое приспособленное место — этот чертов коридор. Лишь по причине природной скромности они не бросаются раздевать друг друга. Он ведет ее ускоренным маршем на второй этаж, мимо окон в глубоких нишах, мимо кухни, где гремит кастрюлями и напевает «Бесса ме мучу» кухарка Люсьен. Поворот ключа, лунный свет ядовито освещает романтичную кровать, с которой нужно лишь сбросить покрывало… Путь к кровати тернист и завален предметами туалета. Наутро Виола расскажет Максимову, что помимо месячного обучения в «Артдансателье» (стыдливое наименование школы стриптиза) она прошла «Ускоренный курс дамского танца», где в качестве «факультатива» учили раздеваться за сорок пять секунд. Страсть нахлобучивает, как колпак. А далее — по всем канонам, исключая лишь использование противозачаточных средств. Но Максимов глубоко убежден, что лучший контрацептив — это женские мозги, а впечатления полной дурочки Виола не производит…
Он приятно поражен, что будущая журналистка не только сексуальная фантазерка, но и неглупая девушка.
— Костя, ты знаешь, я тебе верю, — взволнованно сообщает Виола, садясь посреди постели и закуривая. — Это мрачно, но чертовски интересно. Ты не хочешь задуматься, что бы это значило?
— Я хочу выгнать отсюда всех людей — к чертовой матери, а особенно тебя, — ворчливо отзывается Максимов, отбирая у девушки сигарету. Что за порочная привычка курить в постели? Давно не вспыхивала?
— Но подожди… — она не замечает, что остается без вредной палочки. Мысли бродят в юной журналистской головке, отвлекая от пристрастия. — Ты уверен, что лично ТЕБЕ уделяется повышенное внимание. Фигурант неизвестен, но серьезен. Исходя из этого, тебя достанут в любом другом месте. Не в пансионате «Отрадное», так на работе. Не на работе, так дома. Неужели это лучше?
Он уже думал об этом. Недостойная мысль: пускай уж лучше неприятности произойдут с чужими людьми, чем с близкими — отчасти и способствовала нежеланию общаться с народом. Но это подлая мысль — надо гнать ее.
— А ты не боишься, что произойдет что-то страшное? — Он тянет сигарету, бросает ее в бокал с водой и обнимает девушку.
— Есть немножко, — признается Виола, невольно вздрагивая. — Но моя будущая профессия сопряжена с риском — это раз. Девочка я бойкая — это два. Опасность гипотетическая — это три, и наличие сильного мужского плеча в непосредственной близости — это четыре. Ты не возражаешь, если я останусь сегодня здесь? Инга приведет очкарика, третьей к ним в постель я как-то не настроена, придется ночевать на коврике под дверью, а это несолидно…
Он настойчиво, но нежно заставляет ее прилечь. Целует за ухом, где тонко пахнет дорогим «Ангелом». Время летит, кувыркаясь…
Сон, в отличие от страха, не шел. Светящиеся стрелки изображали половину второго. Максимов на ощупь собрал одежду с пола, натянул свитер, вполз в брюки. Проверив наличие сигарет, выбрался из номера. Дверь запер на ключ, постоял, прислушиваясь.
По странному дому бродило желтоватое мерцание. Подмигивали мутные светильники. «С напряжением что-то не в ладах», — догадался сыщик. Дежурные осветительные приборы располагались на расстоянии десяти шагов, освещали только пространство вокруг себя, основную же протяженность коридора окутывал мрак. Он медленно двинулся в восточном направлении. Мимо глубоких ниш, нацеленных на окна, в которых не было освещения, мимо дубовых дверей, утопленных в арочных проемах. Звук шагов скрадывался. Под ногами мягко прогибался ковролин.
Узкие коридоры оказались плотно заселены призраками. На подходе к лестнице он почувствовал дуновение ветра. Из-за угла беззвучно вынырнула тень. Он прижался к лестнице, на всякий случай приготовив кулаки. В свете маломощного бра обрисовалось белое, как мел, лицо дворецкого. Болотные глаза, смотрящие в точку. В горле пересохло. Он хотел сострить по случаю, но в горле выросла баррикада. Предупреждать надо, однако… Привидение проплыло мимо, поглотившись темнотой, а Максимов так и остался с открытым ртом.
Первый этаж освещался как-то посерьезнее. Бродящую по коридору зыбь он зафиксировал еще с лестницы. Настроился на контакт. Очередной призрак прогуливался с зажженной сигаретой. Почувствовав чужака, насторожился, отступил к двери. Максимов медленно приблизился.
— Кто это?
— Вас слушают, господин сыщик.
— Алексей?.. — телохранитель Ровеля Шевченко оторвался от косяка — поза напряженная, кулак дрожит, готовый при неловком движении врезать в ухо.
Максимов остановился.
— Отдыхаете, Алексей?
— Вроде того, — подумав, отозвался Шевченко. Максимову стало интересно — а как лично к нему относится Шевченко-человек (Шевченко-бодигард никому как раз не интересен)? Судя по голосу, без претензий.
— Шеф уснул?
— Легко и просто, сыщик, — Шевченко помолчал. — Пал Палычу после каждого часа бодрствования требуется полчаса отдыха. По ночам — не менее восьми часов безостановочного сна. Таблетки — с жесткой регулярностью. Строгий режим, ежемесячные обследования…
— Неважно со здоровьем?
— Подозрение на ишемическую болезнь сердца. Сильная аллергия… Список длинный.
— Да уж, не совсем приятно… — он помялся, не решаясь задать следующий вопрос. Но задал: — Вы не отходите от шефа ни на шаг, Алексей. Охотно верю, что у шефа проблемы со здоровьем. Но вы же не врач…
— А я как будто не знаю, — возмущенно зашипел телохранитель. — Предупреждал Пал Палыча, нельзя ехать в глухомань, где нет элементарного врача. Но разве он послушает? У Пал Палыча собственные дела, требующие постоянного контроля…
— Вот и поймал я вас, — удовлетворенно заметил Максимов. — Именно дела, а не отдых. Он не просто груши околачивает в пансионате. Он боится здесь чего-то, верно? Но должен присутствовать. И вы обязаны состоять при нем — вплоть до абсурда. Мне очень хотелось бы узнать, Алексей, вы знаете, что должно произойти?
Охранник колебался с ответом. Мучительный выбор — между соблазном послать нахала и хоть как-то повлиять на собственные страхи. А то, что телохранитель испытывает это недостойное, тщедушное, но столь необходимое каждому гуманоиду чувство, читалось по еле заметным телодвижениям.
— Не знаю… — натужно выдавил Шевченко. — Я, черт побери, действительно не знаю… Но многое бы отдал за то, чтобы узнать…
Третий призрак подкараулил его на втором этаже, когда Максимов совершил виток по дому и возвращался в номер. В глубокой нише у окна что-то шевельнулось.
— Максимов?..
Пришлось пережить не самый приятный момент в жизни и вернуться. Из ниши выступило существо мужского пола, угрожающе приблизилось.
— Минутку, — отступил Максимов. — Сейчас попробую догадаться… Пустовой? Вы хотите дать мне в личность?
Существо остановилось, решив не переступать барьер. Заговорило негромким голосом:
— А какой резон с вами драться, Максимов? Ну, начистим друг другу физиономии. Кому из нас станет легче? Неприятно, конечно, что вы опрокинули меня с бабой… Но предпочитаю давать в сущность, а не в личность.
— Слова мужа, — оценил Максимов. — Продолжайте, гражданин офицер. Я правильно вас назвал?
— Правильно, — усмехнулся отдыхающий. — Звание можно не отгадывать. Майор. Бюро расследований.
— Ух ты, — уважительно протянул Максимов. — Бывший РУБОП. Ценю, майор, и от всей души желаю стать подполковником. Или проблемы?
— Да ладно, — фыркнул Пустовой. — Проблемы есть у всех, кроме мертвецов. Но мы же не стремимся к вечному блаженству? Дайте лучше закурить, детектив. Не рассчитал, свои закончились.
Максимов зашуршал пачкой. Пустовой распахнул до упора форточку. Закурили, некоторое время молчали.
— В отпуск краткосрочный выставили, — мрачно вымолвил рубоповец. — Хорошо, хоть не убили… Присматривались тут к одной известной фирме, торгующей аппаратурой… ну, и кое-чем приблудным — да вы ее знаете, магазины по всему городу, «Клондайк» называется. Махинации с кредитованием, связи с крупными бандитскими группировками. Человек у них работал не последним грузчиком — а зарплату тормознули. Пошел к начальству, взмолился. «Вам все выплатят, — уверило начальство, — и даже много больше… Телевизор плазменный марки «Панасоник» не хотите?» — «Как же не хотеть, — сказал работник. — Так он же, сволочь, знаете, сколько стоит?» Глянуло начальство в прайс — действительно, сволочь. «Вот, пожалуйста, подпишите эти две бумажки». В первой — подпись за кредит у «Клондайка» в размере миллиона рублей, во второй — страховка: «В случае моей смерти все мое имущество…» Ну, и страшно стало парню, побежал в ОБЭП, те переадресовали к нам. И такое дерьмо полезло наружу! Ладно, если бы только свой персонал обкрадывали да с собственного склада технику тыбзили…
— Под раздачу вы попали, майор, — посочувствовал Максимов. — Но это, видно, лирика?
— Да и черт с ней, — отмахнулся сидящий на подоконнике. — Вас кто-то нанял, детектив?
— А похоже? — удивился Максимов.
— Так вы же ходите кругами, вынюхиваете. По-вашему, я работающего детектива от отдыхающего не отличу? У вас взгляд ищейки — я еще на лыжне обратил внимание.
— Ваша правда, — согласился сыщик. — Но, во всяком случае, приехал я сюда, чтобы забыть про работу.
На повествование ушло минут семь и две искуренных до дыр сигареты. Глаза у собеседника загорелись странным блеском.
— Вы верите в эту детективную чушь?
— Вынужден, майор, хотя и никакого желания.
— Я слышал про убийство Сковороды, — после долгого молчания произнес рубоповец. — Грешков на этом деятеле было, как блох на бродячей псине… Не завидую вам, детектив. Но в качестве паранойи готов помочь, если будет нужда.
— А уехать не желаете? Можно разбудить Ордынцева, открыть гараж…
— На ночь глядя? — искренне удивился майор. — В холодную тьму? Вы полагаете, что в закрытом номере может что-то случиться?
— Боюсь полагать, — вздохнул Максимов. Бросил бычок в форточку и оторвался от подоконника. — А насчет того, что вы мне не завидуете… Знаете, я вам тоже не завидую. И всем, живущим в этом доме. Если что-то должно произойти, то никак не со мной. Спокойной ночи, майор.
В половине третьего он открыл ключом дверь, на цыпочках вошел. Спать. Без задних ног. Отсчитал нужное количество шагов, снял одежду. Отсчитал еще одно количество, нащупал край кровати, лег. Обнял горячее, прильнувшее к нему существо (слава богу, живая! — с ума сходишь, сыщик?) и мигом отключился.
Просыпался недоверчиво, робея открыть глаза. Сознание вливалось дозами. И память точно так же — помаленьку. Внутреннее чувство подсказывало, что уже утро, причем не самое раннее. От него отклеилось что-то гладкое, приятное на ощупь, прошуршало простыней, прошлепали голые ножки. «Славное изобретение — женщина», — с благодарностью подумал Максимов. Через несколько минут он открыл глаза.
Растрепанная Виола в единственном, очень миниатюрном предмете туалета стояла у настенного зеркала и критически разглядывала свои прелести. Помахала ему рукой, не оборачиваясь.
— Приветствую тебя, о, отражение гениального сыщика… Знаешь, лет полтораста назад дамы, собираясь выйти в свет, очень интересовались вопросом, под какое декольте мыть шею?
— Не надо ее мыть, — пробормотал Максимов. — Ты и с грязной шеей хороша.
— Правда? — обрадовалась Виола. — Очень хорошо, оставим это удовольствие потомкам. Вставай, мой милый, пойдем завтракать. Я слышала, по утрам в этой богадельне поедают морских тварей.
— Тварей? — удивился Максимов. — В наших палестинах имеется соленое море?
— Наивный чукотский мальчик, — вздохнула Виола. — В наших палестинах, если хорошо заплатить, подадут даже уши от копченого слона. Кстати, — с чарующей улыбкой Виола повернулась передом к кровати, — у тебя пистолет под одеялом или ты просто рад меня видеть?
— Очень рад, — расплылся Максимов. — Подойди-ка на минутку, дитя мое…
К дверям столовой они подошли одновременно (но с разных сторон) со стариком Ровелем. Старик сегодня неплохо выглядел и даже соизволил улыбнуться. Смотрелось это, впрочем, страшновато.
— Доброе утро, молодые люди. А вы, я погляжу, уже наладили взаимовыгодный контакт? Эх, молодежь… Не отворачивайтесь, девушка, не надо. Старик девчонку не обидит. Замечательный здесь воздух, Константин Андреевич, не находите? Дышу и не могу надышаться. Сплю, как младенец. Едва коснусь подушки, махом засыпаю… Вы не пойдете после завтрака кататься на лыжах?
«Только в разных географических полушариях», — подумал Максимов, переглядываясь с телохранителем. Шевченко стоически поборол зевоту. У него смышленое интеллигентное лицо. Но профессия заставляет маячить истуканом. На каждого, кто проходит мимо старика, он взирает с недоверием.
— Зависит от состояния лени, Пал Палыч, — вежливо отозвался Максимов. — А также от еды, которую нам подадут на завтрак. Если случится несварение желудка, о каких лыжах может идти речь?
— Не отравитесь, — ощерился старик. — Хотя теоретически, конечно, допускаю. Я слышал, в этом доме на завтрак подают исключительно то, что в океане не доели акулы с прочими барракудами. Устрицы, креветки, омары с петрушкой, улитки по-бургундски…
Он почувствовал, как Виола просунула мизинчик в его сжатый кулак.
— А кем вы были по профессии, Пал Палыч? — смело спросил Максимов. — Или это тайна за семью печатями?
— Вы очень любознательны, Константин Андреевич, — похвалил Ровель. — Хотя по внешнему виду не всегда скажешь. Видите ли, по четным я пенсионер, по нечетным — агент матрицы… Устроит такой ответ? Высшее гуманитарное образование, долгая, кропотливая работа во благо отечества в различных точках земного шара… Прошу вас, молодые люди, заходите. Мой охра… простите, секретарь все равно позволит мне войти только после вас.
Шевченко завистливо скользнул взглядом по Виоле, одетой в платье с глубокими соблазнительными разрезами, и поборол естественный вздох.
В доме было тихо и комфортно. Народ, позевывая, стекался в столовую. Подавали порнографически распахнутых устриц в глазунье. Вернее, глазунью подавали отдельно, устрицы отдельно — в каких-то подозрительных водорослях и кубиках льда.
— Мухи слева, котлеты справа, — успешно пошутил очкарик Ворович.
— А они не запищат? — насторожилась Инга.
— Не должны, моя радость, — успокоил очкарик. — Устрица умирает при вскрытии раковины. Когда ты отправляешь ее в рот, она уже мертва.
Разомлев от жаркой ночи, ворковали в углу «противные». Брюнетка Инга эротично облизывала вилку, внимая неистощимым перлам очкарика. Молча трапезничали Ровель с охранником. Похмельный Каратаев, красуясь колтуном на макушке, тянул апельсиновый сок. Рубоповец, после ночной встречи с сыщиком явно что-то тяпнувший, выглядел не лучше. Сидел напротив Каратаева и злобно резал правду-матку:
— …Да не в том вопрос, уважаемый, почему на Кавказе взрываются бэтээры. Почему не взрываются бензовозы, я вас спрашиваю? Просто водители бэтээров почему-то решили, что могут не платить…
— Вы не видели мою жену? — присел за соседний столик положительный господин Душенин. Он выглядел немного озадаченным.
Нет, никто не видел его жену. Пустовой насторожился и перестал резать правду-матку. Поднял голову телохранитель Ровеля.
— Странно, — пожал плечами Душенин. — Она проснулась раньше меня, побрела на кухню, заявив, что на воздухе разыгрывается жуткий аппетит, а на кухне может остаться от ужина легкий перекусон.
— А вы не перебрали с вечера? — хлопнула ресничками Виола. — Может, поссорились?
— Да не, — поморщился Душенин. — Ну, выпил малость, исключительно игристого. Но я все помню, я был не пьяный.
— А тот, кто раньше с нею был, в разговоре не фигурировал? — сострил по случаю Каратаев.
— Да что вы, — смутился Душенин. — У нас прекрасные отношения с Зоенькой.
— Ну, подумаешь, — жеманно повел плечами блондинчик. — Наскучил муж, эка невидаль, решила прогуляться.
— Сцену верности устроила, — снисходительно, давая понять, что знает толк в великой любви, улыбнулся кучерявый Борис Крайнев.
Влюбленные обменялись обворожительными улыбками. У Душенина не хватило духу обидеться.
— Послушайте, дорогие сексменьшинства… — брезгливо начал Пустовой.
— Мы вас внимательно слушаем, мужчина, — отозвался Снежков. Пустовой поморщился и сплюнул.
— А мы и не рассчитываем на ваше понимание, — с вызовом заявил Крайнев.
— Но можно просто помолчать, — рявкнул Максимов. — В котором часу она ушла, Игорь Николаевич?
Душенин недоуменно развел руками.
— Да недавно. На часы не смотрел, но уже светало…
— Найдется, — махнул рукой похмельный Каратаев. От внимания не ускользнуло, как прищурился старик Ровель, подобрался телохранитель, застыл в дверях, поджав губки, администратор Ордынцев…
Остальные, кажется, не взволновались. Очкарик Ворович беспечно курлыкал с Ингой. Последняя увлеченно трескала устриц. «Голубые», словно нарываясь на неприятности, принялись упоенно миловаться.
— Пойду искать, — вздохнул Душенин и, не доев, побрел из столовой.
— Могу поспорить, вы найдете ее под душем, — крикнул вдогонку Ворович.
— Или на лыжне, — зевнул Каратаев.
Насытившийся народ разбредался по дому. Кто-то готовился встать на лыжню, другие предпочитали пассивный отдых. Максимов что-то пробормотал о расширении кругозора, для чего идеально бы подошла кровать. Но Виола не дала ему лишний раз задуматься и увлекла на прогулку. «Какая еще кровать? — возмутилась Виола. — Посмотри, какое небо лучистое, ленивец! А ну, диктуй размер, я подберу тебе ботинки. Вчерашние явно были великоваты…»
Он прошелся по дому, невольно обеспокоенный заявлением Душенина. Наткнулся на кухарку, кантующую тележку с грязной посудой, испугал Ксюшу, понаблюдал за молчаливым Шульцем, неприкаянной тенью слоняющимся по пансионату. К дворецкому подвалили «голубые».
— А что мы будем кушать на обед, любезный? — сладенько справился Снежков.
— А на ужин? — добавил Крайнев.
— Блюда на выбор, — равнодушно проинформировал Шульц. — Крестьянский омлет с камамбером по-швейцарски, запеканка из картошки, муки, мяса и шпика, пирог с брынзой по-турецки, ассорти из морепродуктов «марискада», кролик в томатном соусе, жаркое из свинины с картофельными кнедликами…
— Ничего не понимаю, — появился в вестибюле Душенин, когда разношерстная публика в колонну по одному покидала дом. — В номере ее точно нет, на кухне одна кухарка — она божится, что не видела Зоеньку, прочая челядь тоже не в курсе. Одежда и обувь на месте — значит, никуда не выходила…
— Ищите, дружище, — хлопнул его по плечу Каратаев. — Ваша жена, вам и искать.
На улице продолжало холодать. Столбик ртути приближался к отметке «минус двадцать», какое-то время держался на ней, даже отступил на полградуса, потом сорвался и рухнул до двадцати пяти. Но на солнце было терпимо. Виола отвлекала от тревожных дум. Приятно побарахтаться с девушкой в сугробе — за монументальной скалой, предохраняющей от сглаза. А потом как ни в чем не бывало пристегнуться к лыжам и, рискуя наломать конечностей, понестись с горы, перепугаться до коликов, видя, что не можешь остановиться, проклясть свое безрассудство, завалиться на бок и, теряя палки, ломая лыжи — кубарем в сугроб!..
В этот час, как ни удивительно, высыпали все. Ворович с Ингой, похмельный Каратаев, бухтящий под нос рубоповец, администратор Ордынцев, решивший преобразиться в инструктора и надевший по такому случаю лыжную шапочку. «А что мы будем делать Apres ski — то бишь после лыж?» — хохотал Ворович. Даже геи, увлеченные всеобщим ажиотажем, встали на лыжи. Потешно было наблюдать, как чинно вышагивает, натянув на уши розовую шапочку, Борюсик Крайнев, как ковыляет, боясь от него отстать, сосредоточенно грызя губу, «младший партнер». Оба сверкают комбинезонами, раскрашенными в оптимистичные цвета. Выбрался из дома в надутом пуховике старикашка Ровель (охранник дисциплинированно следовал в полушаге) — без лыж, но ведомый желанием проветриться. Добрел до отмеченной подвесными фонариками трассы, встал, погрузив руки в карманы, пытливо всматривался в лица развлекающихся людей…
По возвращении в дом выяснилось, что Душенин продолжает искать жену. Он вылез из обширной кладовой, расположенной под вестибюлем, — растерянный, в перекосившейся шапочке.
— Бросай ты это грязное дело, старик, — посоветовал раскрасневшийся Каратаев. — Давай лучше мою жену искать. Такая стерва, скажу тебе…
Все неприятные моменты всплыли разом. Наступало время присоединиться к поискам. Уставшие люди разбредались по «каютам». Максимов сбросил в номере теплые одежды, намереваясь принять душ и оказать Душенину посильное содействие. Но едва забрался в ванну, как понял, что он уже не один. Голенькое тельце шмыгнуло по его стопам, обняло за пояс, прижало к прохладному кафелю. «Похоже, кто-то попался», — со смешанными чувствами подумал Максимов.
— Стой, не шевелись… — прошептала девушка. — Я чувствую, что грядут неприятности, давай их отложим на время… — Тоненькая ручка потянулась к изогнутому крану, потекла вода. Затем ударила откуда-то сверху жгучим напором, и понеслась испепеляющая нечеловеческая страсть…
Несколько минут они пребывали в горячем состоянии. А затем все кончилось, как ножом отрезало. Дышать нечем — Максимов выключил воду, опустился на дно ванны. Сил осталось только скрестить руки на груди. Сладко урчащая женщина лежала рядом, забавляясь с резко съежившимся достоинством.
— И это все, что от тебя осталось? — курносый носик потешно сморщился.
— Чем богаты, — обиженно пробормотал Максимов. Девчушка засмеялась.
— Справедливо, у иных и такого нет… Скажи-ка, сыщик, ты обладаешь столь нужным в хозяйстве предметом, как… жена?
— Как странно, что ты об этом спросила, — удивился Максимов. — А я уж думал, что не спросишь. А это имеет серьезное отношение к твоим видам на меня?
— Имеет, — она уперлась ему в ребро острым подбородком, сделав больно, чтобы не говорил глупости. — Я хочу знать, несу ли я перед кем-либо моральную ответственность за развращение симпатичного мужчины. Мне нравится с тобой спать — вот в чем беда. Обручального кольца ты не носишь, но это говорит лишь о том, что ты не носишь обручального кольца.
— А вот последняя фраза тебе удалась на славу, — засмеялся Максимов. — Живи спокойно, Виола, ты несешь ответственность только перед моей дочерью, но она простит. Ей до свечки. Лишь бы не пил.
— Подумать только, у него имеется дочь… Ты не бойся, сыщик. Я вовсе не собираюсь за тебя замуж. Вот окончу институт, устроюсь на работу (обязательно на престижную), буду вкалывать за семерых, мутить интриги, протолкаюсь в люди, добьюсь положения, а… потом уж приходи.
— Глупая ты еще, Виола. Не успеешь оглянуться — жизнь пройдет. Эта штука, должен тебя предупредить, несется с ошеломляющей скоростью.
— Не тревожься за меня, сыщик… — она обняла его за шею, прижалась щекой к груди. — Я изучаю статистику, касающуюся российских баб. Шансы на приличную личную жизнь не такие уж убогие. Из 1000 женщин в нашей стране 535 замужем, 175 — никогда не были, 110 — разведены, 180 — вдовы. Вероятность оказаться в первой категории — больше 50 процентов.
— Но только не с твоей натурой… — Он понял, что пора выбираться из ванной. Ощущение комариного зуда в затылке называлось беспокойством.
Через десять минут, испытывая томление в членах, он вышел из номера. Обошел дом и сделал ошеломляющее открытие: тревожная увертюра получила продолжение. Пропала не только жена Душенина, но и… сам Душенин.
Этого типа нигде не было. В воздухе растворился. За полчаса, проведенные Максимовым в ванной комнате, он успел не найти супругу, тупо пропасть и остаться в памяти народной как нечто абстрактное. Словно не было реального человека.
— Это тот мужчинка, что шнырял повсюду, искал жену и не давал мне работать? — вытирая руки о фартук, сказала кухарка Люсьен. — Слава Всевышнему, хоть не будет путаться под ногами… Этот неврастеник хотел залезть в мою духовку, вы можете такое представить? Как будто я могла в своей духовке приготовить его жену! Мне что, больше других надо?
Администратор Ордынцев от испуга присел, затем преобразился и с апломбом поведал, что во вверенном его заботам заведении люди просто так не пропадают. Искать надо лучше! Горничная зацвела фиалкой и сделала вид, что все происходящее ее не касается. Максимов начал закипать. С этого часа размеренная жизнь пансионата полетела кувырком. Для начала он прошелся по коридорам, заглядывая во все ниши, потом забрался в «многоходовую» кладовую для хранения пищевых припасов, не очень тактично оторвав болтающуюся на гвоздях скобу. В разгар блуждания по стылым закоулкам он отметил шорох за спиной, резко обернулся, взметнув кулак. Жабообразный дворецкий и ухом не повел. Смотрел исподлобья на самоуправца и в гневе шевелил ушами. «Все, что ему нужно, — это хлороформ», — со злостью подумал сыщик.
— Вы что себе позволяете, молодой человек? — проскрипел Шульц. — Здесь уже рылся один постоялец. Но тот, по крайней мере, попросил ключи…
Поймав себя на мысли, что легкие понты не повредят, Максимов сделал угрожающую мину и решительный шаг вперед. В лице дворецкого мелькнула растерянность. Он невольно отступил.
— Заткнитесь, уважаемый, — процедил Максимов. — Во вверенном вам доме пропали два человека. Если в ближайшие полчаса они не найдутся, а вам вздумается неосмотрительно чинить препятствия, я за сохранность этой богадельни не отвечаю ни одним звуком, уяснили?
Он вошел тяжелой поступью в номер и выстрелил пальцем в тихо трепещущую Виолу.
— Сидишь здесь и ничего не боишься. Из номера ни ногой. Впрочем, ты и так никуда не выйдешь… — Он плотоядно усмехнулся, тяжелой поступью удалился, запер дверь на три оборота и отправился поднимать народ в ружье.
В номер благообразного Бориса Крайнева он ворвался без стука. Запереться друзья-товарищи простодушно забыли. Досадная неосмотрительность. Облачаясь в халат в развеселый горошек, хозяин апартаментов не счел нужным завязать поясок, утопал с блаженной миной в плюшевом кресле, а Снежков сладко мяукал, щеголяя маечкой в облипку, инфантильно-развратными трусиками, и подкармливал приятеля пирожными. Как морскую свинку. Пирожные с аппетитом поедались.
— Всем сидеть! — объявил сыщик. — Социологическая служба «Любопытная Варвара»!
Крайнев вздрогнул и свел колени. Очень целомудренное движение. Снежков испуганно вякнул.
— Ничего, если меня вырвет? — поинтересовался Максимов.
— По какому такому праву?! — взвыл, как «неотложка», Крайнев. — Я буду жаловаться! В прокуратуру! В горсовет! В нашей стране Конституцией гарантирована свобода личной жизни граждан, и никому не позволено…
— Да иди ты в задницу, — перебил Максимов. — Ты неправильно читал, это был гоблинский перевод Конституции. — Бегло осмотрел двухкомнатный номерок, распахнул шкафы, заглянул под кровать. Попутно глянул на градусник за окном — холодает, зараза.
Завершив осмотр, скрестил руки на груди и завис карающим мечом целомудрия над съежившейся парочкой. Геи задыхались от возмущения, но помалкивали.
— Итак, — сказал Максимов, — прошу покорно извинить, что вторгся в сексуальную жизнь граждан, но, будучи махровым, непримиримым и воинствующим натуралом, ничуть об этом не жалею. В доме произошли две крупные неприятности. Пропали супруги Душенины. Имеется подозрение, что беда получит развитие. Отсель повелеваю — из номера до высочайшего соизволения не выходить, голодовки не устраивать. Кого замечу в коридоре — выдеру. В прямом смысле. Снежков, позволь-ка ключик от твоего номера…
Пробиваться через намертво пристывшего к двери босса телохранителя пришлось трудно, но недолго. Высокий лоб охранника позволял предположить, что договориться с ним можно.
— Алексей, я в жизни не убил ни одного старика, — увещевал Максимов. — Я с ними всегда находил возможность договориться. Пять минут.
— Но босс отдыхает… — колебался Шевченко. — Подходите через полчаса, сыщик.
Он уже поддавался, на ходу вникая в ситуацию, что дело серьезное. Но старик опередил, возник на пороге, завернутый в засаленный халат, нахмуренный сверх меры.
— Что за драка, сыщик?
— Прошу прощения, Пал Палыч, — подобрался Максимов. — Драки не было. Но куда-то запропастилась семья Душениных. Возможно, для вас это и не является открытием…
— Что вы хотите этим сказать? — насторожился Ровель. Густые клочковатые брови сомкнулись в изогнутую линию. Шевченко быстро обозрел пустой коридор и ненароком поместил руку на пояс.
— Вы ничего не настроены сообщить, Пал Палыч?
— Я вас не понимаю, детектив, — старик выказывал недоумение. Вероятно, оно было наигранным, но получалось у старика убедительно. — Подождите, кто такие Душенины?.. Человек, который в столовой недоумевал по поводу удалившейся из номера супруги?
— Он тоже пропал. Во всяком случае, поверхностный осмотр на это указывает. Нужен щепетильный обыск дома, Пал Палыч. Одолжите на время своего телохранителя — я верну.
Шевченко беспокойно шевельнулся.
— Хорошо, — подумав, пожал плечами Ровель. — Прогуляйся, Алексей, с человеком. Если хочешь, запри меня, я все равно лягу спать. Ты колеблешься, Алексей?
— Подождите, Пал Палыч, — растерялся Шевченко. — Мне плевать, кого не могут найти в этом доме. Об их безопасности я заботиться не обязан. Но если что-то произойдет с вами…
— Господи, — вздохнул старик. — Да не пекись ты обо мне с такой настырностью. Ступай, сынок, помоги детективу. Ты хочешь, чтобы я тебе приказал?
— Воля ваша, шеф, — угрюмо пробормотал Шевченко. — Не забывайте, что у вас есть телефон, по которому всегда можно до меня дозвониться…
Он запер номер, опустил ключ в боковой карман и неприязненно взглянул на Максимова.
— Быстро говорите, детектив, что нужно делать?
— Кабы я знал, — вздохнул Максимов.
Он собрал всех, на кого в первом приближении мог положиться. Отказников (помимо нежно-голубых) не нашлось. Обозрел обеспокоенное войско. Стоящий особняком Шевченко. Сонный рубоповец Пустовой в прошитых красной нитью джинсах «Стрелльсон». Всклокоченный, нечесаный, издающий неистощимый аромат Каратаев, не пожелавший даже здесь расстаться с фляжкой и периодически к ней прикладывающийся. Подслеповатый очкарик Ворович, выразивший крайнее неудовольствие по поводу отлучения от Инги, но из любопытства потянувшийся в компанию.
«Солдаты, — тоскливо думал Максимов. — Хоть завтра в Ирак».
— Я попрошу вас помочь, господа. Обшаривать в одиночку дом — неблагодарное занятие, согласитесь. Возможно, я чего-то не понимаю, возможно, все гораздо проще, но выглядит не очень-то утешительно.
— Замечательно, — выразил всеобщее восхищение рубоповец, — А я-то заплатил за это увеселительное мероприятие триста долларов. Шикарное вложение капитала, нечего сказать. Забавная закономерность, господа, — как только на горизонте появляется частный сыщик, так сразу образуются неприятности.
— Но это лучше, чем участвовать, скажем, в карнавале трансвеститов, — не очень уверенно гоготнул Каратаев. — Или, например, в полицейской облаве… Кстати, детектив, должен вам признаться, что в розыскных мероприятиях, как и в барабанах, мы ни бум-бум. Так что вдохновляйте личным примером.
— А вы никогда не прятали от жены зарплату? — блеснул очками Ворович. — Абсолютно то же самое, только наоборот.
«И габариты у пропавших людей обширнее, чем у скрученной пачки купюр», — подумал Максимов.
В ближайшие полтора часа ни Душенин, ни его дражайшая половина не объявлялись даже в качестве призраков. Первым делом осмотрели апартаменты пропащих — они оказались не заперты и пусты. Ключ от номера висел на бронзовом крючке рядом с вешалкой. Кровать впопыхах заправлена, порядок относительный, но сражений в номере точно не происходило. Во вторую очередь исследовали номера участников осмотра. Повторно заглянули к «голубым», которые долго не хотели открывать, но когда им предложили рукодельно изукрасить нежные мордашки, все же открыли. Успокоили, как могли, Ингу, прозябающую в тоскливом одиночестве, перевели к ней Виолу и закрыли обеих на ключ. Предложили кухарке и горничной Ксюше посидеть в вестибюле, а чтобы им не было очень грустно, присоединили в качестве третьего администратора. Далее шли с двух сторон, разделившись на группы (по трое в каждой, плюс дворецкий — как знаток местных лабиринтов). Гараж с кропотливым осмотром каждой машины. Примыкающий к гаражу подвал-кладовая, где пришлось перетряхивать каждый мешок с пищевыми припасами («А вдруг их зарезали и расчленили?» — пошутил, злобно скаля зубы, Ворович). Подробная ревизия всех без исключения помещений. Кухня — с нагромождением плит, тумб, жаровен, холодильников и подвесных шкафов. Чердак, где не было ничего эстетически ценного, кроме мешков с цементом, груды половых реек и обилия картонных коробок. Облачение в верхнюю одежду, осмотр подсобных помещений вокруг дома с непременным залезанием во все без исключения подвалы. Котельная, сауна… «Вы совсем-то с ума не сходите, Константин», — простучал зубами от холода Каратаев и первым убежал в дом. Озноб пробирал до костей. «Действительно, детектив, здесь же снег по колено, — выразил недовольство телохранитель. — Понятно, что в последние дни к этим сараюшкам никто не приближался». Паническое отступление в дом, за исключением дворецкого, который набросил фуфайку и заковылял в котельную — подбросить «дровишек». Краем мозга Максимов отметил, что осмотрены не все подсобные помещения.
Все происходящее здорово напоминало театр абсурда.
— Самое интересное, что обувь и верхняя одежда этих несчастных из номера не пропадали, — задумчиво протирая очки, напомнил Ворович. — Не думаю, что они прибыли с двойным комплектом меховых изделий.
— В тапочках пропали наши фигуранты, — оторвался от фляжки Каратаев.
— В этом что-то есть, — почесал колючий, как сапожная щетка, бобрик Пустовой. — Мне кажется, эти двое не производили впечатления свихнувшихся, готовых босиком и в исподнем броситься на дорогу.
— Но проверить надо, — встрепенулся очкарик. — Если они убежали, то с дороги им никуда не деться, а если свернут куда-нибудь в скалы, следы покажут…
— Да вы в своем уме? — разозлился Шевченко, уже готовый бежать к своему боссу. — Они бы замерзли в шесть секунд, посмотрите на градусник — двадцать восемь градусов!..
Все присутствующие как-то боязливо поежились. Картинка рисовалась, конечно, не нарядная. Но версия, какая бы ни дикая, требовала проверки.
— Я проверю, — вздохнул Максимов. — Кто поедет со мной?
— Только не я, — пробурчал Шевченко, удирая в отросток коридора.
— Боитесь промышлять в одиночку, детектив? — вышел из задумчивости рубоповец. — Хорошо, согласен составить компанию. Полагаю, машина у вас не продувается?
Они вернулись через полчаса, отмотав изрядный клочок дороги и вдоволь налюбовавшись лунными пейзажами. «А в этом что-то есть…» — неоригинально повторял, протирая дырку в черепе, Пустовой.
Картина рисовалась до невозможности мутная. Предпоследним Душенина наблюдал дворецкий Шульц — в подвале, где почтенный отец семейства маялся серой зыбью и откровенно психовал. Последним — влюбленная однополая парочка, которая сгрузила лыжный инвентарь в каморку рядом с администраторской, цапнула из гостиной бутылочку шардоне и, томимая грядущей близостью, поднималась наверх. Бледный, как пообщавшийся с вампиром мирянин, Душенин брел по коридору. На него почти не обратили внимания. Охотно бы это сделали, с дорогой бы душой, но, увы… в общем, не до Душенина им было.
«А домик-то с секретом», — уныло думал Максимов. И игру в нем ведут предельно изворотливую. Людей не убивают. Во всяком случае, в наглую не убивают. Они просто ПРОПАДАЮТ. А до поры до времени это не сеет паники. Кого-то интригует, кто-то не обращает внимания, полагая, что пропащие найдутся. При первом же явном трупе народ хлынет из пансионата — как крысы с корабля. Не остановить. А вот ненавязчивые исчезновения — это нечто другое… Оригинальное выбрано решение.
Что и подтверждали наблюдения. Страха в доме пока не было. Обеспокоенность, интрига, не больше. Человек не может представить, что он пропадет. «Голубые» в обнимку протащились в буфет. Прислуга выполняла свои обязанности — разве что Ордынцев временами озирался, косил, как заяц. Горничная Ксюша предпочитала держаться мест скопления народа. Дворецкий начал тяготеть к каморке администратора. А кухарка демонстративно сунула за пояс столовый тесак с восхитительным турецким лезвием и ходила, всех пугала. Театр абсурда плавно перетекал в психиатрическую клинику.
Он завалился на кровать, обняв Виолу, для которой часы разлуки протащились, как резиновые. Приятно покопаться в шелковистых волосах, прижать ее мордашку к своей небритой мужественной щеке.
— Ты знаешь, детектив, а меня это хорошо вставило… Кто-то прошел по коридору, страшно стало, голова разболелась, жуть… я чуть было в чуни свои не впрыгнула и в гараж не бросилась, машину заводить, да потом вспомнила, что ты меня запер. И обед не скоро будет — ты же сам продержал Люсьен в вестибюле, она уже всем нажаловалась, теперь ходит по коридору и орет, что никого в этом доме кормить не будет, во всяком случае, в ближайшие два часа… Признайся честно, детектив, у тебя есть вменяемый план?
Максимов сделал неопределенный жест (бровями).
— Давай решим, что такое вменяемые действия с нашей стороны. Душенины пропали неспроста, и это только начало. В каком они состоянии, не знаю, но подозреваю, в плачевном. То есть мертвом. Их держат где-то в доме. Или под, или над — не суть. Можно погрузиться в расследование, попутно множа трупы, выяснять, что за чертовщина происходит, но врожденная порядочность подсказывает, что человеческие жизни важнее. Гнать отсюда надо людей. Попытаюсь им объяснить доступным языком. И второе — немедленно вызвать полицию. Пусть ругаются, пусть хамят, но в известность их поставить надо. Самим же потом зачтется.
— У меня неприятное ощущение, что ты прав, сыщик, — подумав, вздохнула Виола. — Это единственное, что можно сделать по-человечески. Но, боюсь, контингент будет трудно подвигнуть на отъезд. Как ты себе это представляешь?
Очень трудно Максимов это представлял. Для страха нужен труп. Еще лучше, два трупа. Но где они?
Он обвел тяжелым взглядом всех собравшихся в баре. Персонал — у барной стойки. Администратор Ордынцев, из последних сил норовящий предстать джентльменом. Запуганная Ксюша, стреляющая глазками во все стороны. Насупленная повариха, скрестившая пухлые руки на груди. Дворецкий, у которого мелко подрагивали губы, а кожа под ушами как-то странно топорщилась и совершала колебательные движения, напоминая жабры.
— Вместо обеда — несколько минут внимания, господа смертные, — объявил Максимов. — Краткая предыстория.
Он рассказал о найденном под подушкой письме. Помолчал. Развил тему. О предположениях, опасениях и уверенности в продолжении бесчинств. О полной своей некомпетентности касательно целей и намерений неизвестного «автора». О неведении, как у того обстоят дела с головой и где вообще могут находиться Душенины.
— А если я не знаю, я боюсь, господа смертные, — возвестил ближе к финалу Максимов. — У кого есть желание поупражняться в героизме, милости просим. Но это тупой героизм, уверяю вас. Лично я хочу живьем доползти до Дня защитника Отечества, а также до очередной годовщины критических дней Клары Цеткин. Да и большинство присутствующих, я думаю, хотят. Программа предлагается следующая. Через час прибывает полиция и вводится в курс. Далее варианты. Если полиция изволит интересоваться данным делом и гарантирует защиту фигурантов — я не настаиваю: каждый решает сам. Если полиция посылает нас к черту — то все разъезжаются. Лично я это сделаю первым, причем с чистым сердцем — поскольку за путевку не платил.
— Вам легче, — вздохнул Ворович. — А вот нам… Согласитесь, детектив, звучит как полная паранойя. Будучи человеком умственного труда, готов над многим задуматься и представить даже невероятное. Но не идет, хоть тресни! Я не понимаю главного — НА ХРЕ-НА? Любое, даже самое глупое преступление преследует цель. Хотя бы повод. Теща обрыдла, бомжу на водяру не хватает, соседи допоздна авангардный рок слушают, мать нотациями заела… Хорошо, я готов признать — если я не вижу мотива, это еще не значит, что его нет…
— Вот именно, — криво улыбнулась Инга. — Помолчи-ка в тряпочку, дорогой.
— А почему ты такая жизнерадостная? — прищурился очкарик.
— Я не жизнерадостная, — хрюкнула Инга. — Просто истерика вот-вот начнется… Кстати, насчет вашего предложения, детектив, — не скажу, что я обеими руками «за», но деваться, похоже, некуда. Доживем до ужина, переживем ужин…
Девушка выбралась из-за стола и, дразняще покачивая крупом, подплыла к бару. Отыскала чистую стопку, плеснула из фигурного сосуда.
— Какая жалость… — сказала, рассматривая на свет содержимое. — А ведь предлагали мне податься на уцелевшие от природных явлений острова…
— Но мы бы тогда не встретились с тобой, моя радость, — насмешливо блеснул очками Ворович.
— Не встретились, ты прав, — скорбно поджала губки Инга. — Но я бы встретилась с другим человеком, правильно, дорогой?
— Конечно, — иезуитски оскалился очкарик. — Ты так очаровательна в своей циничности, мое золотце…
Многозначительно помалкивали облаченные в монохромное одеяние старик с телохранителем. По смышленому лицу последнего бродили мрачные тени. Временами он отвлекался от проверки на прочность собственных пальцев, обозревал аудиторию и опять опускал голову. Губы старика иногда формировались в кривую ухмылку, иногда вытягивались в ровную линию. Порой он укоризненно покачивал головой. Он смотрел на сыщика почти без отрыва, как будто находил в этом великое удовольствие. А о чем при этом старец думал, высушенное лицо не сообщало.
— О, сколько мы еще можем выслушивать этот бред? — взмолился к небесам Крайнев. — Скажи, Илюша, мы с тобой ничего не боимся, верно? Все эти пакостные инсинуации, немотивированные обвинения — неизвестно кого и неизвестно в чем. А почему бы вам еще разок не поискать Душениных? Может, у них манера такая — прятаться?
— И знаешь, Борюсик, — почмокал мокрыми губами Снежков. — Этот мужчина, мало того что несет ну просто невозможную глупость, он еще и пытается намекнуть, что пакостничает кто-то из присутствующих в этом буфете. Фи, какая чушь…
Тихо ойкнула Виола. Как трудно порой приходит человек к очевидному.
— А как вы хотели, — строго вымолвил Пустовой, цепко впившись глазами в несостоявшуюся любовницу. — Кроме здесь сидящих, никого в этом доме нет.
— Ха, — сказал Снежков. — Я где-то читал. Конец грустный, все умерли.
— Лапша это несъедобная… — вынес вердикт Борюсик и по примеру Инги стаскался к бару, где зацепил уцелевшее шардоне и два эротичных фужера.
— Гаденькие мои, — поморщился Максимов, — вас давно не убивали?
— Вот только не надо нам угрожать! — загримасничал Снежков. — Это мы уже проходили. Хотя и не задавали… К вашему сведению, мы с Борюсиком не пропадем. Если вы не поняли, мы пока еще мужчины и можем легко за себя постоять…
— Попой кверху, — хмыкая в кулачок, внесла ясность Инга.
— Да, — встрепенулся взъерошенный Каратаев. — Если кто-то вон за тем столиком еще раз произнесет слово «мужчины», чей-то фейс рискует встретиться с тэйблом, обещаю.
«А ИГРОК — одаренный психолог», — мрачно думал Максимов.
Он снова чувствовал злость. Кто мешает просто-напросто махнуть на все рукой и смотреть, что будет дальше? Очень жаль, что это не кино.
— Мы, кажется, отвлеклись, — мрачно сказал Максимов. — Очень жаль, что мои слова не произвели на многих из вас впечатления. Очень жаль. Приступаем к следующему номеру нашей невеселой программы — звонку в полицию.
У капитана Булавина было много положительных качеств (в большинстве не связанных с работой), однако одно из них было всех положительней — он всегда приезжал, когда просили, компенсируя, таким образом, нежелание работать видимостью служебной порядочности. И пребывал, вследствие вышесказанного, в сговорчивых ладах со своей совестью.
На этот раз их прибыло сразу двое — САМ и некий капитан Пискун, явно вскормленный на чипсах и пончиках. Уже легче. Постояльцы прилежно толклись в районе вестибюля. Добежав от машины до дверей, копы успели порядком промерзнуть. Раздвинув толпу, сурово промаршировали в бар, согрелись коньячком и приступили к полезной деятельности. Поначалу все шло в рабочем порядке. Показания очевидцев были выслушаны и осмыслены. Начался щепетильный осмотр фигурантов. Цепкий взгляд профессионала сразу выявил чужеродный предмет под мышкой у Шевченко, хотя на первый взгляд ничего там чужеродного не было. Телохранитель снисходительно улыбнулся, произвел на свет нужные бумаги. Затем старик Ровель отвел капитанов в сторону и что-то немногословно поведал. Полицейские не стали возражать. Хотя и воздержались с отданием чести. Придирчиво осмотрели «голубых» и на всякий случай отошли подальше. «Нормальные п-парни, капитаны, — среагировал набравшийся Каратаев. — П-просто п-представления о гардеробе у них с-своеобразные…» Затем новоприбывших повели по памятным местам — в апартаменты Душениных, подвал, чердак — с попутным комментарием и картинками вероятных событий. Постояльцы с персоналом, раздираемые любопытством, гуськом тянулись за экскурсией. Это забавно смотрелось. Человеческая гусеница струилась по дому, с этажа на этаж, меняя форму по мере движения, меняя направление, то хвост становился головой, то голова хвостом, и так продолжалось не менее получаса.
А завершилось все, разумеется, в баре. Народ порядочно подустал. Любознательный Пискун залез под барную стойку, нахмурился и выудил на свет идеально отточенную шилообразную штуковину, снабженную удобной рукояткой. Осторожно прикоснулся к острию.
— Это нож для колки льда, — надтреснутым голосом сообщил дворецкий Шульц.
— Не им прибили Троцкого? — поинтересовался Каратаев.
Встрепенулась неразговорчивая Виола.
— Но Троцкого прибили ледорубом…
— Да хоть ледоколом, — отмахнулся Каратаев. — Хреновина все равно зряшная, орудие кухонного труда, и никак не приспособленная для исчезновения людей.
Капитан Булавин многозначительно помалкивал. Постукивал нестрижеными ногтями по полировке бара. «Замечательно, — подумал Максимов, — ничто так не украшает мужчину, как добросовестный труд».
Он подумал об этом с иронией. И оказался решительно прав. Капитан Булавин поднял голову к настенным часам, изображающим окончание рабочего дня, затем прошелся по всем набившимся в буфет тяжелым гнетущим взглядом, остановился на Максимове и процедил:
— Продолжаем издеваться?
— Боже, — взмолился Максимов. — Снова сказка про белого бычка. Идет бычок, качается…
— Я не вижу трупов! — взревел Булавин. — Хотя на зрение не жалуюсь! Покажите хоть одного! А все, что вы нам плетете, — это бред собачий! Что вы хотите доказать? Если вас разыгрывают, то при чем здесь полиция и сорок верст по морозу? И сорок назад — итого восемьдесят!
— Подождите, капитан, — миролюбиво вклинился Пустовой, решивший в недвусмысленной ситуации не сверкать удостоверением. — О каких трупах вы говорите? Дополнительной теплой одежды у Душениных не было. В гараже стоит их машина. Сумасшедшими они не являлись. Творить тупые розыгрыши не позволяли возраст, воспитание и общественное положение. Эти мелочи вы в расчет не берете?
— Ударьте же пальцем о палец, капитаны, — перехватил Максимов. — Я понимаю, что есть понятие — эргофобия: боязнь работы, не чуждая всем живущим, — но нужно же и совесть знать, в конце концов. Мы можем разъехаться — в таком случае о двух вполне приличных людях все забудут, кроме их близких, но что они сделают? Мы можем остаться — но в таком случае подвергнем себя нешуточному риску.
— Вас никто не держит, — пробормотал в пространство Пискун.
Взгляд Булавина красноречиво уверял: можно и по морде-с, детектив. Но Максимов чувствовал, что начинает распаляться. Или он не дрался никогда с работниками полиции (а до этого — милиции)? Очень неожиданно зазвучал телефонный звонок у Булавина в кармане. Не спуская с сыщика воспаленного взора, капитан вынул телефон, приложил к уху. Молча слушал. В завершение пару раз обронил междометья, многозначительное «блин» и полуофициальное «вас понял».
— Проблемы? — равнодушно осведомился Пискун.
— Как водится, — Булавин вполголоса чертыхнулся. — Дом Пескаря обстреляли из машины. Охранник ранен, сам отделался наложением в штаны. Блин!.. — капитан хлопнул телефоном по стойке.
— А у нас бы вам было гораздо уютнее, — вздохнула Виола. — Камин, все такое, и люди приятные…
— Зараза, — печально согласился Пискун. — И никого ближе, чем за сорок верст, у них, конечно, не нашлось. Вымерли все.
— Ладно, поехали, — рыкнул Булавин. — В машине поматеримся.
— Ща, мгновение, коллега. — Пискун перевернул матовый коньячный сосуд, поморщился, когда оттуда не полилось, снял со стойки очередную бутыль, украшенную цветастой этикеткой, зашевелил губами, читая надпись на иностранном языке.
— Мочегонное, — подсказал Пустовой. — С виагрой. Неповторимый эффект, капитан, вы только представьте…
— Ладно, бери с собой, пошли, — нетерпеливо потянул его Булавин.
— Как грустно с вами расставаться, капитан, — вздохнул Максимов. — Такой приятный дружественный визит. А все же не откажите в бесплатном совете. Представьте на минуту, что вы совершаете ошибку. К следующему вашему появлению дом будет напичкан трупами. Или… пропавшими. Придется объясняться перед начальством. А множество свидетелей в один голос подтвердит, что вас предупреждали. Не хотите думать о себе, посоветуйте, что НАМ делать?
Булавин в лютой злобе закусил губу. Он понятия не имел, что делать постояльцам.
— Да какие вы бестолковые, граждане! — повысил голос Пискун (удивительным образом оправдывая фамилию). — Валите отсюда к чертовой матери, если не знаете, как себя вести! Или… в общем, делайте, что хотите! Можете поискать еще разок своих исчезновенцев… Можете… да какая нам разница! Хорошо, — заряд писклявости иссяк. — Сядьте в кучку, если боитесь, мы подъедем — но попозже. Сами видите, какая преступность в стране…
Как-то пусто стало в баре после отбытия полиции. Ветер бился в оконные рамы. За окном давно стемнело. Стекла покрывались непроницаемым морозным узором. «Умный» технический прибор, установленный в гостиной, служащий одновременно барометром, часами и внутренним термометром, уверял, что на улице минус тридцать два по Цельсию.
— А может, и правда того?.. — как-то тихо сам с собой заговорил Каратаев.
— Чего того? — повернул голову Пустовой.
— Ну, уматывать отсюда, — пояснил Каратаев. — Хватит, граждане, натерпелись. Приличного отдыха с вами все равно не получится…
— Ну почему же, — иезуитски улыбнулся старик Ровель. — Здесь становится занятно.
— Вам-то хорошо под охраной, — возразил очкарик. — А мы вот начинаем как-то неважно себя чувствовать.
Шевченко вскинул голову — можно подумать, я не человек, — вспыхнули неглупые глаза.
— Благодарим покорно, — дерзко вякнул Снежков. — Шуруйте, уважаемые господа, куда вам вздумается. Как говорится, удачи и всяческих процветаний. А мы останемся с Борюсиком, правда, Борюсик? Ты не забыл про свой блестящий маваши-гири?
— Я помню… — набычился Крайнев. — Да я любому отобью… кое-что, пусть только сунется к нам, Илюша…
Пустовой чуть не поперхнулся.
— Хватит! — подскочил с насиженного места Ворович. — Настроение отдыхать решительно пропадает. Я уезжаю. Инга уезжает. Ты уезжаешь, Инга?
— А то, — хмыкнула девушка.
— Заметано, — решился Каратаев. — Наплюем на триста пятьдесят долларов… А в этом вертепе нас сегодня вообще-то собираются кормить? — он изобразил презлющую физиономию. — А то у меня уже слюна по клыкам капает…
— Обед… вернее, ужин будет подан через час, — задрав нос, сообщил администратор. — Для тех, разумеется, кто соизволит остаться. Соответствующие распоряжения кухарке уже отданы.
Он не мог повлиять на умы и настроение отдыхающих. Палата номер шесть продолжала жить своей чокнутой жизнью. Персонал, включающий четырех человек, не мог разъехаться по причине банального нежелания потерять работу. Слишком неубедительны увещевания Максимова. Страх пощипывал, но ужас лишиться «козырного» места сильнее перспективы «заживо пропасть». Постояльцы разбрелись по номерам. Кто-то собирал вещи. Кто-то решил соснуть перед ужином. У Виолы жутко разболелась голова. «Родовая мигрень замучила», — объяснила девушка и обложилась подушками. Дескать, поспим, покушаем и поедем. Приклеивать к себе дополнительный балласт Максимов не хотел. Он поднял девушку, отвел ее в их общий с Ингой номер, намекнув присутствующему в комнате Воровичу, что девушек нужно оставить вдвоем. Очкарик поворчал, но удалился. Виола протянула к нему ручонки.
— До встречи, мой ласковый и нужный зверь…
— Какие высокие отношения, — хмыкнула Инга.
— Запритесь и никому не открывайте, — приказал Максимов. После этого он удалился к себе в номер, твердо настроенный подумать. Четверть часа провалялся на кровати, подпрыгнул, сунул в зубы сигарету, вышел в коридор. Сделал круг по дому, умудрившись не встретить ни одного человека. Вернее, почти ни одного. Из кухни грузно топала кухарка Люсьен с двумя металлическими корзинами, груженными чистой посудой. Максимов притворился невидимкой — отодвинулся за выступ в арочном проеме. Все равно не разойтись. Тяжело сопя, грузная особа протащилась мимо. Он посмотрел ей вслед, подождал, пока она скроется за поворотом, и побрел к себе в номер.
Из полезных мыслей доминировала одна: он не успокоится до тех пор, пока не разъедутся люди. А люди, как и вся русская нация, — пока гром не грянет… Максимов завалился на кровать и набрал домашний номер. Сеть куда-то ускользала. Пришлось побегать, ища приемлемый для приема уголок. Насилу пробился, но в трубке звучали короткие гудки. Он перезвонил на сотовый.
— Говори, папуль, — отозвалась Маринка. Голос у нее звучал так, словно все помехи мира решили встать стеной между отцом и дочерью.
— Ты с кем-то болтаешь?
— С Иришкой. Но уже не болтаю. Из Интернета выйти не могу.
— Почему?
— Не хочу.
— Понятно, — Максимов улыбнулся. — Как живется без меня, ребенок?
— Скверно, пап, — вздохнула Маринка. — Скучно, мысли разные в голову лезут. Я провела бессовестную… тьфу, бессонную ночь, глаз почти не сомкнула… Кстати, пап, а как свирепые сибирские морозы влияют на твою увлеченность горными лыжами? Формируешь стойкость к невзгодам? Домой еще не тянет?
— Тянет, Мариша, — тоскливо признался Максимов. — Возможно, сегодня вечером я уже приеду. Надоело тут все.
— Здорово, пап, — обрадовалась Маринка. — Давай, буду ждать.
— А возможно, и нет… — Максимов задумчиво уставился на телефон. Сколько можно мотать нервы? Не пора ли кухарке приготовить ужин, накормить это идиотское войско да выставить его за дверь?
Он закрыл глаза. Но тут же забился в кулаке телефон. И кому он, интересно, мог понадобиться?
— Узнаю родной голос, — ехидно сказала Екатерина. — Ты никого там не опыляешь?
— Пока нет, — обрадовался Максимов. — Говори спокойно, Катюша.
— Да нет, это ты говори, у нас как раз все нормально. Клиентов в пятницу не было, зарплата кончилась, Вернер поднял восстание и в четыре часа увел Лохматова в пивную. А я как раз занесла это событие в дневник наблюдений за товарищами и тоже отбыла. Не умеем мы работать без тебя, Костик. Тренироваться надо.
— Я вернусь, — пообещал Максимов. — Потренируетесь. Может быть…
— Не слышу оптимизма в твоем голосе, — заподозрила неладное Екатерина. — У тебя там все в порядке?
— Знаешь, Катюша, здесь, кажется, убийства… — Фраза вырвалась, он задумался, а была ли нужда ее говорить.
— А я ни разу не сомневалась! — воскликнула Екатерина. — Я чувствовала! Знаешь, Костик, стоит лишь тебе появиться на публике, как трупы начинают падать штабелями!.. Постой, а не ослышалась ли я? Ты сказал — здесь, КАЖЕТСЯ, убийства? То есть уверенности у тебя нет и для тех несчастных еще не все потеряно?
— Очень бледный шанс, Катюша. Люди пропадают бесследно, не думаю, что их где-то держат в живом виде.
— Так, может, нам того… приехать? — великодушно предложила Екатерина.
— Спасибо, дорогая, очень тронут твоим вниманием, но мы здесь не задержимся.
— А я вообще не понимаю, почему вы еще там…
— Я тоже не понимаю, Катюша. Но, знаешь, русскому человеку очень трудно объяснять элементарные вещи. Человек заплатил деньги за отдых, он не понимает, почему должен уехать. Да ладно, не бери в голову, мои проблемы. Здесь не так уж и плохо… если вдуматься.
Он тепло распрощался с сотрудницей, отключил телефон и закрыл глаза. Самое страшное, что могло случиться, — это сон. Самое страшное случилось. Но буквально на минуты. В дверь постучали. Он очнулся, охваченный беспокойством. Полежал, приходя в сознание. Стук повторился. Дверь подергали — заперто изнутри. Он вытряхнулся из кровати, дошлепал до коврика.
В коридоре стояла Инга и нервно теребила губы. Боязливо косила по сторонам. «А уверен ли я, что ничего не случилось?» — тревожно подумал сыщик.
— Слава богу, что вы здесь, Константин… — девушка как-то судорожно сглотнула. Задрожала правая бровь. — Знаете, мне не по себе… Виола двадцать минут назад сказала, что у нее перестала болеть голова и страшно хочется что-нибудь съесть… Она решила, что сбегает на кухню, дернет что-нибудь из холодильника и вернется… Я ее отговаривала, но она не послушалась…
— Вы ходили на кухню? — Сердце бешено забилось. «Опоздал, опоздал…» — тряслось в голове. Он схватился за ботинки — левый натягивал на правую ногу, правый — на левую.
— Да… Мне было страшно, но я туда сбегала… В кухне нет никого, кроме кухарки… Она колотит отбивные… такой, знаете, железякой — с одной стороны отбивалка, с другой — топор…
С этой минуты в доме учинился полный бедлам. Отчаяние выкручивало, не давая думать. Он понимал одно: никакой системы в исчезновениях нет. Пропадают те, кто попался (куда попался?!). Но последнее событие — это вызов лично ему! Злоба воцарилась в душе. Должна быть причина исчезновения людей! Не бывает немотивированных тщательно подготовленных преступлений!
Кухарка отложила топорик, заявив, что все это ей уже порядком осточертело и она отказывается готовить еду. Пусть катятся к такой-то матери!.. С трудом удалось выпытать, что никуда она не удалялась из кухни. Ну, почти. Пару раз спускалась в столовую — и все. Минут на пять. Никаких «студенток» не видела, да и больно ей надо обращать внимание на каких-то «студенток»…
Ураганом Максимов промчался по дому. Инга в качестве хвостика… Он врывался в номера, опрашивал людей. Сонные «голуби», сонный старик Ровель в засаленном халате. Бледнеющий Шевченко, рефлекторно хватающийся за подмышку. Очкарик с вылезающими на лоб глазами, которого он застал за просмотром телепакости из жизни заокеанских маньяков. Полутрезвый Каратаев, которого срочно пробила амнезия и он не мог вспомнить, где находился последние двадцать минут. Рубоповец Пустовой, у которого конвульсией свело скулы и по лицу загуляла болотная зелень — он гулял по дому, но на первый этаж не спускался, в кухню не ходил, Виолу не видел… Горничная в каптерке составляла ревизию постельных принадлежностей, откуда и вылетела пулей, прослушав последние известия. С этой минуты она вцепилась в администратора и не отходила от него ни на шаг. И тот не стал изображать из себя бесстрашного батыра. Дворецкий выслушал информацию об очередном исчезновении с достоинством, натужно сглотнул и выдавил из себя, что он ничего не знает, но готов, в принципе, помочь сыщику. На вопрос, что ему известно о тайниках, ходах и прочих скрытых помещениях, простодушно пожал плечами.
Возбуждение Максимова передалось людям. Суета воцарилась. Люди бегали гуськом, с этажа на этаж, держась поближе друг к дружке. Старик, оказавшийся не таким уж задохликом, резво постукивал палочкой. «Голубые» периодически пристраивались в хвост. Испуг и неразбериха отнюдь не исключали любознательного отношения к происходящему.
Не было в доме Виолы! Обшарили здание во всех направлениях и пришли к прискорбному выводу.
— Баста! — заявил, ударяя кулаком в стену, Каратаев. — Это чересчур, граждане. Несчастная крошка. Примите мои сочувствия, сыщик. Вы как хотите, а я делаю отсюда ноги. Натерпелись, блин…
Прозревший народ кинулся собирать чемоданы. Суета царила, как на базаре. Максимов уже не мог отслеживать реакцию каждого человека, хотя, сдается ему, поведение одной конкретной особы несколько выбивалось из контекста…
Но самое интересное поджидало публику в гараже. Возможно, мороз тому усиленно поспособствовал (Максимов в это не верил), но массивный стальной замок на воротах упорно не желал открываться! Он держал мощные стальные стяжки с кривошипом, которые наглухо запирали створ.
— Заклинило, зараза… — шипел администратор, манипулируя тяжелым фигурным ключом.
— Какого хрена ты вообще их закрывал?! — ревел, как фабричный гудок, Каратаев. — Пошел к черту, бестолочь… — отпихнул администратора, который мгновенно сел в пятно с мазутом, принялся дергать ключом.
— Минуточку, — Максимов отстранил Каратаева, дотошно осмотрел замок. Внушительная коробчатая конструкция, реечный механизм. Поворот ключа продвигает рейку, которая проворачивает шестерню, которая высвобождает стяжки. Рейку заклинило. Творение, как он и подозревал, рукотворное — достаточно просунуть в щель хорошее зубило и врезать по нему молотком. Кто-то так и сделал — на краю металла у замочной скважины остался скол. А добыть инструмент анонимному «созидателю» проще простого — в углу валялась груда ржавого инструментария вперемешку с металлоломом.
Народ кричал и буйствовал. Митинговал Каратаев. Максимов задумчиво оторвался от замка. Сработано неглупо. Выехать из дома теперь практически никак. Можно выйти в дверь, а толку?.. Он почувствовал какое-то извращенное, циничное удовлетворение. После исчезновения Виолы у него пропало желание бежать из пансионата. Он должен провести расследование… не к этому ли его принуждают?
В голове на градус потеплело. Но ситуация продолжала развиваться. Кто-то отстранил Максимова. Телохранитель Ровеля действовал наверняка. Он выхватил пистолет, передернул затвор и дважды выстрелил в замок. Завизжали женщины. Грохот металла был сравним с грохотом оркестровых цимбал.
— Черт бы вас побрал! — взревел Пустовой.
— Он стреляет, ах! — вскричал розовеющий от возбуждения Снежков.
Шевченко стиснул зубы и произвел еще два выстрела. Поскользнулся в луже мазута, из которой успел выкарабкаться администратор, вделался спиной в колонну, испачканную маслом. Бесполезно. Пули разрывали металл и еще сильнее заклинивали механизм. Очкарик подтащил ломик, принялся лупить, наращивая силу ударов. Морщился старик Ровель.
— Да прекратите вы, господа! Неужели сложно понять, что это бесполезно?
— А что прикажешь делать, гадкий старикашка?! — истерично визжала Инга. Вздрогнул Ворович. Телохранитель Шевченко сделал стойку. Старик с укором покачал головой, демонстративно становясь задом к взвинченной девице.
— Переходим к пешим прогулкам, господа? — сдвинул одеревенелые мышцы лица Максимов. — Нет желающих признаться? Может, кто-то припомнит, что заходил в гараж?
Как и следовало ожидать, желающих признаться не было. Никто не видел, чтобы кто-то из постояльцев заходил в гараж. Ровель спал, телохранитель не выходил из номера, сторожа беззащитного босса. Сексуальные меньшинства сидели взаперти. Инга поджидала Виолу, Ворович пялился в ужастик, Каратаев квасил, Пустовой пытался уснуть. Администратор Ордынцев, запершись в своей каморке с горничной Ксюшей, говорил ей успокоительные слова (даже платье не помялось), после чего Ксюша переместилась в каптерку. Дворецкий пребывал в столовой, расставляя посуду для заявленного кухаркой ужина (обеда). Кто ходил по коридору, не прислушивался…
— Господи всевластный, что же теперь будет? — выл перепуганный Крайнев.
— Гроб, венки, речи, — перечислял захватывающие перспективы Ворович. Этот парень как-то быстро успокоился.
— Полетим на небо кушать котлетки! — хохотал Каратаев.
— Идиоты, да нас ведь даже не найдут! — визжала Инга.
— Послушайте, уважаемые, — поморщился Максимов. — Ну что за ясельная группа, право слово. Не хотите пропадать — не пропадайте, кто вас заставляет? Сядьте дружненько в баре, спите по очереди, в туалет ходите строем — и ровным счетом ничего с вами не случится, обещаю. Позвоните родным и близким, кто-нибудь обязательно к вам примчится. Пусть не сразу, учитывая суровые климатические условия, но через пару часов вы уже будете в полной безопасности. А в следующий раз доверяйте умным людям, чтобы не очутиться по уши в дерьме.
Очень кстати обнаружились досадные перебои с сотовой связью. Максимов слышал, что в лютые холода такое случается. По безалаберности операторов, полагающихся на авось, летят передатчики. Явление временное, но почему-то всегда оно происходит в самый ответственный момент.
Внимать разумным доводам никому не хотелось. Впрочем, Максимову уже было откровенно до лампочки. Исчерпались доводы. Куда уж проще — умыть руки и сделаться сторонним наблюдателем. Шизофрения косила пошатнувшиеся ряды. Смачно ругаясь, проклиная все на свете, Каратаев натянул дубленку, объявил, что пойдет до дороги пешком, мир не без добрых автолюбителей, и грузно вывалился в темень. Тут же примчалась упакованная в два пуховика Инга, проявила недюжинную силу, оттолкнув рванувшегося наперерез Воровича. Вывалилась за Каратаевым. Очкарик растерянно развел руками.
— Мама мия, какая сказочная глупость! — призывно выкрикнул в потолок Борюсик Крайнев. — Тридцать пять градусов! Илюшенька, пойдем-ка в нумера, зайка. Что-то меня уже мутит от этой беготни…
— Полностью согласен с молодыми людьми, — бледно улыбнулся Ровель. — Пойдем в нумера, Алексей. Ноги не держат, глаза слипаются. Противопоказаны почтенному старцу такие ярмарочные пляски…
— Шульц, растопите, пожалуйста, камин в буфете, — попросил Максимов. — Боюсь, только так мы сможем спасти от обморожения этих несчастных.
Спасать пришлось буквально через двадцать минут. Удивительно, как они выдержали даже это время! Дом практически угомонился. Растопив камин, дворецкий растворился во мраке. Не осталось никого. Только администратор Ордынцев болтался по вестибюлю мертвой зыбью, да Максимов периодически высовывал любопытный нос из коридора.
Когда кукушка на часах в столовой восемь раз сказала «ку-ку», входная дверь с визгом распахнулась. Ввалился обросший инеем Каратаев — глаза дикие, руки растопырены, губы шепчут популярные идиоматические выражения.
— Здравствуй, дедушка Мороз… — пробормотал Ордынцев.
— А где же твоя Снегу… — начал, выступая из-за угла, Максимов.
— На хрен! — с ледяным дребезжанием загремел Каратаев. Лицо перекосилось — можно представить боль в конечностях, когда с невыносимого холода попадаешь в тепло.
— Туда — вторая дверь по коридору, — Максимов указал в направлении гостиной, где уставших путников поджидал весело трещащий камин.
Каратаев, продолжая разбрасываться идиомами, зашагал в означенном направлении. Что-то загремело, жалобные вопли, стоны.
— В камин бухнулся, — резюмировал Максимов. Администратор посмотрел на него со страхом.
— Нормально, — ухмыльнулся сыщик. — Если не умрет, то выживет.
Через пять минут (совсем уж подвиг) снова завизжала входная дверь, и в вестибюль, отдуваясь, влетела «Снегурочка» с заиндевевшей мордашкой. Жалобный стон огласил гулкое пространство. Ее ломало, как наркомана после пробуждения. Устойчивости никакой, пуховик клочками. Немедленно из мрака вылупился Ворович — почему-то с пледом, — начал прыгать вокруг Инги, как натуралист вокруг бабочки, не зная, как бы ее нахлобучить.
— Ну чего ты стоишь? — бормотал, запинаясь, очкарик. — Живо снимай свою ледяную робу…
— Д-да, ага, щ-щас, все брошу… — бормотала Инга. — Ты меня сперва это самое, Воро…
— Туда, — услужливо показал Максимов в сторону камина.
В дальнейшем разобрались, что свои усилия в благородном деле «смазывания лыж» Каратаев с Ингой не объединяли. Первый вывалился в лютую стужу, пробежал по дорожке до беседки, а далее, чтобы скоротать изгибы аллеи, потрюхал напрямик. Он вообразил, что под ногами будет плотная корка слежавшегося снега. Оказалось, что не совсем. Первый раз он провалился по колено, потом по пояс, а затем крупно пожалел, что собрался на рискованную авантюру в одиночку. Через десять минут, вконец замороженный, с отнимающимися ногами, Каратаев выбрался на дорогу, ведущую от пансионата, и начал соображать, что до ближайшей автотрассы топать не менее часа, что, в принципе, значительно выше человеческих сил. Тяжело представить эту пытку, особенно зная, что за плечами теплый камин. Но метров триста он все же одолел, после чего развернулся и, проклиная суровую сибирскую реальность, побежал в дом.
Одиссея Инги Локтионовой протекала иначе. Женские извилины, по уверению многих (женщин), существенно длиннее мужских. Однако и закручены они не в пример последним. Дабы не ходить вокруг беседки, что, вполне справедливо, давало дополнительный полукруг, Инга побежала куда-то направо. Пролезла мимо подсобок и, к глубокому огорчению, обнаружила себя в гуще колючего кустарника, который имел на нее коварные планы и мертвой хваткой вцепился в пуховик. Дул пронизывающий ветер. Ноги замерзали стремительно. Лица она уже не чувствовала. Помаявшись среди криворуких кустов, Инга кое-как выбралась на северную оконечность пансионата и, проваливаясь по колено, побрела вдоль фундамента. Эта пытка ей казалась бесконечной. Зачем она убежала из дома, Инга уже не помнила, брела и плакала, пока не уткнулась в парадное крыльцо, призывно освещенное светом из вестибюля…
— Ненавижу я тебя, Ворович, — стучала зубами Инга, норовя с головой залезть в камин. — Почему ты позволил мне это сделать?.. Почему ты не пошел со мной, гад ты очкастый?.. Боже, как я тебя ненавижу…
Очкарик недоуменно посверкивал очками. Действительно, как он посмел проявить такое хамство по отношению к женщине?
— Не расстраивайтесь, Ворович, — цинично усмехался Максимов. — Если женщина вас ненавидит, значит, любит. Или любила. Или будет любить. А вообще мне тоже непонятно, как вы умудрились ее отпустить, не сказав ни слова?
— Да говорил он какие-то слова, — фыркнул, заходя в столовую, Пустовой. — Но больше мямлил и попискивал.
Очкарик вспыхнул. Отступил смущенно в тень и в ближайшее время на публику не являлся. Столовая наполнялась народом. «Словно сигнал им всем подают — «можно собираться», «можно расходиться», — озадаченно думал Максимов. Прошмыгнула горничная Ксюша. Показалась тень дворецкого. «Голубые» нарисовались стройной обнявшейся шеренгой. У Крайнева чуть подрагивала выступающая нижняя губа. Снежков целомудренно поглаживал приятеля по плечику. Спустился в сопровождении охранника отдохнувший Ровель, насмешливо обозрел публику. Шевченко в полушаге за спиной — смертельно уставший, кожа белая, глаза воспаленные. Не прилег ни разу, в отличие от всех отдыхающих. А если и прилег, то не спал.
«Театр идиотов в сборе», — равнодушно подумал Максимов.
Хотя весь ли?
— Ах, как славно, что никто больше не пропал, — проворковал Снежков.
— Ха-ха, — сказал Крайнев. — Но никто и не нашелся. Какой экстремальный отдых, Илюша. Это так возбуждает.
— Помогите… — простонала Инга. — У меня уже цыпки на руках… От меня же клиенты шарахаться будут…
— А вы проститутка? — оторвался от бутылки оттаявший Каратаев.
— Она помощница адвоката, — напомнил Пустовой.
— А какая разница? — ухмыльнулся Каратаев. — Можно подумать, одно исключает другое.
— Заткнись, сволочь! — завизжала Инга.
Все присутствующие вздрогнули.
— Перекусить бы не мешало, господа, — с улыбочкой Кощея сообщил Ровель. — Помнится, кухарка обещала, что обед, плавно перетекающий в ужин, все же состоится при любой погоде. Но я не вижу вкусной и здоровой пищи в этих пустых тарелках.
— Вылизывай пустые, падла… — прошептал стоящий рядом с Максимовым Пустовой. Сыщик удивленно покосился. Рубоповец взирал на старика, как на мерзкого таракана, до которого не в состоянии дотянуться тапкой.
— А я не вижу не только еды, но и кухарки, — загадочным тоном произнес из полумрака очкарик.
Воцарилась тишина. Все посмотрели друг на друга, потом дружно — на Максимова. Кухарки Люсьен среди присутствующих, как ни верти, не было. Такая значимая персона.
Максимов прокашлялся. Но голос все равно получился хриплым и зловещим.
— Кто в последний раз видел кухарку?
— А в последний — это когда? — вкрадчиво поинтересовался Ворович.
— Я спускался со второго этажа, заглянул на кухню… — как-то замороженно вымолвил Пустовой. — Не было там никакой кухарки… На плите сковорода, горелый запах…
Очередная немая сцена. Каратаев уронил челюсть до пола. Шевченко срочно пробудился, как-то нехорошо на всех посмотрел и, не стесняясь, вынул пистолет. «Три, четыре, — подумал Максимов. — Начинаем веселые старты».
Снова люди гуськом бегали по коридорам. Ровель постукивал палочкой, покрываясь нездоровыми пятнами. Телохранитель врывался во все помещения, готовый палить по призракам. Не отставали рубоповец с Воровичем, возбужденно дышали дамы. Максимов не мог избавиться от дурацкого ощущения, что большинству присутствующих все происходящее начинает доставлять извращенное, какое-то мазохистское удовольствие. Копаться в психологии каждого «отдыхающего» откровенно не хотелось. Но то, что в деле присутствует рискованный азарт, сомнению не подлежало. Имеется что-то страшновато-непознанное в мироустройстве российских людей. Почему именно русские изобрели увлекательную «настольную» игру под названием «Русская рулетка»?..
На исследование здания ушло не больше двадцати минут. Кухарки в доме НЕ БЫ-ЛО. Верхняя одежда в каморке под лестницей, стоптанные сапоги с широкими голенищами… Каратаев передвинул на соседнюю конфорку сковородку, из которой сногсшибательно несло паленым, и осторожно ее приоткрыл. Подцепил ножом что-то съеженное, состоящее исключительно из угольков, опасливо попробовал на зуб. Тут же сморщился, отшвырнул в угол.
Народ, изнуренный беготней, падал кто куда. Местом сбора, по стечению обстоятельств, стала кухня. Максимов прислонился к буфету, с интересом наблюдая за аудиторией. Многие, отдышавшись, начинали как-то странно на него посматривать.
— Вот вы, говорят, частный сыщик, — из туманного далека начал Пустовой.
— Понимаю, куда вы клоните, — кивнул Максимов. — Я всего лишь частный сыщик, а не волшебник. Даже гениальному частному сыщику на распутывание дела требуется время. А если фигуранты постоянно путаются под ногами, не думают о собственной безопасности, а преступления продуманы так умело, что хоть грамоту давай…
— Да я хоть сейчас отсюда уеду! — сверкая глазенками, взвизгнул Снежков. — Почему нам не дают уехать?
— А чтобы убить, — зевнул Ворович. — Нет, простите, не то сказал. Чтобы ПОХИТИТЬ.
— А вас предупреждали, — назидательно сказал Максимов. — Но вы не захотели, хотя в тот момент злодей еще не заблокировал ворота. Кому претензии?
— А мы не думали, что это серьезно, — вякнул Крайнев.
— Хотите, расскажу, о чем он думал? — заржал Каратаев. Кучерявый гей заалел, как маков цвет.
— И не стыдно вам, гражданин?
— И что же нам теперь делать? — грустно вымолвила Инга. Черно-карие глаза этого оттаявшего «подснежника» вследствие перенесенных потрясений сделались шире лица и постоянно моргали.
— Если есть желающие, я могу приготовить ужин, — блеклым тоном вымолвил дворецкий.
Все, кто посмотрел на него, вздрогнули. Лицо у г-на Шульца было неподвижное, покрывалось налетом плесени, глаза бороздили пространство.
— Благодарим покорно… — пробормотал Ворович. — Вы давно не пропадали?
Ситуация предполагала даже черный юмор.
— А каково это, интересно, — пропадать? — задумался Каратаев, которого после очередной дозы спиртного потянуло на философию.
— Пропадешь — узнаешь, — криво усмехнулся Пустовой.
— А вот мы с Борюсиком никогда не пропадем, — заносчиво заявил Снежков. — Правда, Борюсик? Мы же никогда не отходим друг от друга. А если пропадем, то… вместе.
Крайнев начал покрываться пунцовыми пятнами. Видимо, представил, как отнесется к столь интересным событиям родная жена. А ведь узнает, куда же она денется?
— Да и черт с вами, — разрешил Каратаев. — Пропадайте. А все-таки интересно, кто нас в этой морильне будет кормить? Послушайте, Штольц, вас, кажется, посетила светлая мысль насчет приготовления пищи?
— Шульц, — поправил дворецкий.
— Да какая разница? — разозлился Каратаев.
— Идиоты… о чем они бухтят… — внезапно сорвался Шевченко, сплюнул в сердцах (хотя соответствующего приказа от шефа не поступало) и нервно поправил кобуру под мышкой.
— Не суди так строго неразумных, Алексей, — покачал головой старик. — Они не могут понять, что дело зашло слишком далеко. А между прочим, уважаемый сыщик их предупреждал — не надо прикладывать титанических усилий, чтобы выжить. Соберитесь в буфете, в туалет ходите группами, а как починят связь, свяжитесь с близкими. Странно, почему-то все считают ниже своего достоинства пребывать в стаде… Вы не против, господа, если мы вас покинем? — Старик приветливо помахал рукой, хотя настроение у него было явно неважное, кряхтя, побрел их кухни. Телохранитель мигом оказался у него за спиной, профессионально прикрыв отход.
— Пал Палыч, — окликнул Максимов, — а чем вы лучше этих людей? Останьтесь, если вам не трудно, покажите пример.
— Отставить, Константин Андреевич, — смешливо раздалось из коридора. — Мерзкий старикашка хочет спать. Он тоже считает ниже своего достоинства пребывать в стаде.
— Оригинально, — хмыкнул Пустовой. — Послушайте, детектив, а вы не хотели бы на этого хрыча обратить особое внимание? Если он ни о чем не знает, то я полный бездарь в своей работе.
— Послушайте, — вдруг радостно вскричала Инга, потрясая сотовым телефоном, — сеть объявилась, можете такое представить?!
Максимов возбужденно схватился за телефон: действительно, на экране появился значок сети. Отремонтировали, благодетели…
В том, что помощь придет, никто не сомневался. Но никто и не питал иллюзий, что это будет быстро. Два часа — как минимум. Глумление над здравым смыслом продолжалось. Отзвонившись родным, близким и в соответствующие государственные структуры, постояльцы принялись разбредаться. Каждый по своим номерам. Действительно, более разгильдяйской нации на свете не выдумали! Никакие Гуччи, Версаче, Корнелиани, тяга к респектабельности и черные машины ручной работы не выбьют из русского человека сложную составляющую характера, квинтэссенция коей сводится к великому: «А вдруг пронесет?» (вдобавок к не менее великому: «Да пошло оно все!»).
Понятно и другое — эти люди просто не хотели никого видеть. Ворович с Ингой ушли разными тропами, администратор досадливо отмахнулся, когда горничная что-то прошептала ему на ухо. Физиономия администратора цвела подвальной плесенью. Радость от общения с ближним получали только геи. Но и их бесконечная езда по ухабам, похоже, умотала. Максимов прекрасно отдавал себе отчет, что если в ближайшие два часа не поймет, что творится в доме, то не поймет уже никогда. Пропавших отдыхающих могут найти (нетрудно разобрать дом по бревнышку), но что это даст?
Он лежал с миной библейского великомученика на диване, подложив под голову все имеющиеся подушки, и поджидал озарения. Но в абсолютной тишине мысли не рождались. Звукоизоляция позволяла думать, но не способствовала воображению! А он уже потихоньку приходил к пониманию — не логика, не здравый смысл, а именно воображение помогут решить задачку.
Поговорить со стариком Ровелем?
Но чем того запугать? Старик дряхл и немощен. Разозлится — спустит охранника. Он сам здорово напуган…
Погрузиться в вегетативное состояние? Отключить все ненужное? Хочу — не работаю, не хочу — не работаю… (восхитительный русский язык). Представить, что в одном из закоулков дома притаился злоумышленник, хихикает над недалекостью сыщика, изобретает новые пакости…
А какие, позвольте, пакости он может изобрести, если постояльцы заперты по номерам и вряд ли откроют тому, кто придет к ним один? Не последние же они кретины…
Нет, в глухом безмолвии мысли не размножаются. Он должен быть ближе к народу. Максимов поднялся, снял замок с защелки, выглянул в коридор и притворил дверь изнутри, оставив щелку шириной в палец. На цыпочках дошел до кровати, нащупал пульт от телевизора. Появилась смазливая мордашка «забракованной» мисс Вселенной в окружении Хрюши, Степашки и еще одного нечесаного персонажа с разгильдяйским взглядом на жизнь…
Под нетленное «Даже сказка спа-ать ложи-ится…» он и подскочил — куда там гимну. Неужели уснул? Не может быть. Неясные звуки из коридора. Впрочем, почему неясные? Максимов прислушался. Сняли дверь с собачки, кто-то вышел в коридор. Кому там жить надоело?
Подлетая к двери, он уже рассчитал, что человек вышел из номера геев. Через один по коридору. В соседнем обитали Душенины — вряд ли они могли выйти из своего номера. Пропали так пропали. Сочный баритон Борюсика Крайнева, разморенного и ослабшего:
— Не могу я выносить, душечка, эту голодовку — сил уж нет терпеть, сейчас я нам что-нибудь принесу из кухни. По-моему, в навесном буфете я видел сухой кукурузный корм… Что ты говоришь, дорогой?
Крайнев помолчал, внимая словам партнера.
— Да не надо, Илюшенька, не вставай, здесь два шага — туда, обратно… Постараюсь примчаться быстро…
Сухой корм, сухой корм… М-да. Как говорил Гиппократ, мы есть то, что мы едим. Чего же вам, идиоты, на месте-то не сидится? Максимов потащился к кровати.
И тут явилось озарение! Пропадали все, кто шел на кухню! Супруга Душенина. Виола. Мог и Душенин на кухню заглянуть — почему нет? А кухарка вообще оттуда почти не выходила (а когда выходила, появлялись другие… и пропадали). Что за кухонный демон такой объявился? Озарение ударило в ноги — что же ты стоишь, недалекий? А вдруг… Он резко повернулся, выскочил из номера и помчался в северную часть коридора, где с лестницы имелся проход на кухню.
На этот раз Максимов успел. Противный визг — будто свинью режут! — огласил лестницу. Он отпрыгал половину марша, вцепившись в перила. Влетел в проем, где было темно (почему темно? Разве Крайнев — кошка?), и ударил ладонью по тому месту, где вроде бы висел выключатель…
Картина — просто лютый декаданс. Издавая пронзительные запахи, по полу ползало взъерошенное существо в халате с дико вытаращенными глазами. Что-то желтое, недожеванное, лезло изо рта. Сковородка с угольками валялась рядом с плитой, содержимое разбросано. Под конечностями потерпевшего хрустел сухой завтрак от «Нескафе» — очевидно, в момент нападения выпал из рук. А в пылу борьбы кто-то врезал по рукоятке сковороды, заставив ее с грохотом обрушиться на пол. Крайнев бился лбом о кухонные шкафы и явно страдал дезориентацией. Слишком яростно «играл опоссума», что на американском спортивном жаргоне означает симулировать травму. Максимов опустился на колени, прикоснулся к плечу гея.
— А как же ваше коронное маваши-гири, Крайнев?
Фигурант взревел, как носорог. Отшатнулся, врезав виском по духовке, мелко затрясся, закатил глазки и как-то быстро затих.
Последовала деликатная пауза. Затем в доме загрохотало. Размахивая табуреткой, влетел отважный Снежков с мукой на мордашке. Явно крышу снесло. Убить готов за лучшего друга. Не вникая в ситуацию, истошно вереща, попер напропалую. Но, махая табуреткой, он как-то забыл, что у людей еще и ноги бывают. Вставать не пришлось — Максимов врезал из сидячего положения. Снежкова завертело, как юлу, отнесло в нишу к холодильникам и где-то там припечатало.
— Ты что дерешься, падла!!! — взмыло к потолку.
— А ты чего на людей бросаешься? — пробормотал Максимов.
Ворвался Пустовой, споткнулся о выпавшую из руки Снежкова табуретку и тоже зашел на посадку. За ним — телохранитель Шевченко с пистолетом наперевес. Отпрыгнул от поверженного Пустового, обозрел юдоль скорби. Тесная какая-то юдоль. Дерьмом воняет. Помялся, поморщился и медленно, какими-то судорожными рывками, отправил пистолет в кобуру. И это правильно — пальбы здесь явно не хватало.
— Вы что, ребята, наглюкались? — осторожно поинтересовался Шевченко.
— Ага, чудим помаленьку, — Максимов рывком оторвал потерпевшего Крайнева от пола (тяжеловатый гусь, хоть и выпустил все газы), прислонил спиной к жарочному шкафу. Гей дышал с какими-то хриплыми интонациями. Глаза дурковато блуждали. Но жизнь для фигуранта еще не кончена, Максимов оставил его в покое, проведал пострадавшего Снежкова. Мальчик плакал, размазывая сопли по кулаку. Порывался подползти к приятелю.
— Борюсик, ласточка, ты живой?
— Живая твоя ласточка, живая, — пробормотал Пустовой, растирая отбитую коленку. — Вы проживете долго и счастливо и умрете в один день — в сортире. Фу, нагазовали… Послушайте, детектив, а это, вообще… что? Грохот стоял на весь дом.
— Это уже жанр, — охотно пояснил Максимов. — Вернее, совмещение жанров.
— А этого за что? — Шевченко хмуро кивнул на Снежкова.
— А это так… излюбленный педагогический прием. — Максимов пожал плечами. — Мальчик вообразил, что он Спартак. Знаете, господа, как это ни покажется странным, но мы предотвратили очередное преступление. Давайте дружными усилиями нейтрализуем Снежкова, приведем в чувство Крайнева и попробуем добиться вразумительного объяснения.
В тесное пространство уже лезли посторонние. Каратаев с винным запахом изо рта, неповоротливый дворецкий. Ворович таинственно сверкал очками, сдерживая натиск хихикающей Инги. Приковылял старик Ровель, неосмотрительно оставшийся без охраны (Шевченко, замороченный, схватился за голову, побледнел, как простыня, но старик снисходительно отмахнулся — не парься, дружок).
— Стоп, граждане, — Максимов сделал предостерегающий жест. — Это не трамвай, нечего давиться. Хотите свежих новостей — стойте на лестнице.
Крайнева привели в чувство. Он слезливо поведал, что пришел на кухню — стащить из настенного шкафа кукурузные хлопья и бессовестно сожрать. Голод, знаете ли, не тетка. Ну, и спер. Почему, говорите, в темноте? Ну, вы даете, мужчина. В какой еще темноте? Как все приличные, слабовидящие в темноте люди, он включил свет… Хотя постойте, а может, свет уже был? Возможно, и так. Да какая, блин, разница! Факт, что в темноте он не копался, открыл шкаф, выудил хлопья, запустил пригоршню в рот и хотел уж было рвать когти… Но тут что-то скрипнуло, он увидел тень краем глаза, свет погас — настала дезориентация, сзади кто-то навалился, сдавил горло, потащил, он болтал ногами, трепеща от ужаса, запомнил, как отрывал от себя что-то хрустящее, а оно тянуло его, не говоря ни слова…
Завершилась эта жуть тем, что его внезапно отпустили, что-то стукнуло, он почувствовал поток воздуха, а потом резко вспыхнул свет…
— Это был сильный человек? — спросил Максимов.
— Н-не знаю, н-не скажу… — затряс взъерошенной шевелюрой Крайнев. — Это было так неожиданно…
— Ну, Борюсик, ну почему они тебя мучают? — ныл из дальнего угла Снежков. — Отстаньте от него, противные, неужели вы не видите, что человеку плохо?
Не было смысла затягивать этот концерт. «Голубых» под конвоем ухмыляющегося Каратаева отправили в апартаменты. Неблагодарные зрители разбредались. Ворович уводил трясущуюся Ингу, похлопывая ее по плечу (пора, красавица, заткнись). Неуверенно и поминутно озираясь, словно хотел что-то сказать, удалялся дворецкий. Шевченко проводил старика до номера, запер и вернулся на арену боевых действий. Все «способные держать оружие» провели тщательный осмотр кухни. Помещение с секретом — в этом никто не сомневался. Но в чем секрет? Пустовой облазил нишу с холодильными агрегатами, простучал там все стены на предмет потайных дверей. Шевченко проявил интерес к буфету и соседствующим шкафам с двустворчатыми дверьми. Максимов осмотрел рабочую зону — две массивные плиты с керамическими конфорками, жарочный шкаф, куда при желании можно затолкать мастодонта вместе с бивнями, вспомогательные этажерки, раковины, вытяжные устройства, стену за плитами, оформленную листовой сталью.
— Обратите внимание, детектив, — дрогнувшим голосом сказал Шевченко. — На буфете кровь.
Находка явно представляла интерес. Брызги на стекле. Четыре засохшие капельки, способные сказать очень многое или вовсе ничего не сказать. На теле Крайнева ни царапин, ни порезов не было. Его банально душили. По-христиански. Но как насчет пропавших ранее? Могли сопротивляться. А могла кухарка порезаться в процессе мирного приготовления пищи, а затем забраться в буфет, где на нижней полке за стеклом стояла аптечка.
Ничего особо выдающегося этот массивный кухонный причиндал не представлял. Буфет как буфет. Двухъярусная штуковина из черного полированного дерева. Не новая, в царапинах. Вертикальные секции в непересекающихся плоскостях. Нижний ярус, в котором располагались шкафы для посуды, выступал над верхним по вертикали. На его гладкой поверхности тоже запечатлелись подозрительные бурые пятнышки. А также на полу — в паре дюймов от внушительной точеной ножки.
— Нужны эксперты, — заявил Пустовой. — Мы даже не уверены, что это кровь.
— Скоро будут, — посмотрел на часы Максимов. — А может, и не скоро.
— Это кровь, господа, — вздохнул Шевченко, поднимаясь с колен. — Уж поверьте моему горькому опыту…
— А где же вы успели поднабраться? — покосился Пустовой. — Вроде не умудрены сединами.
— Работаю не покладая рук, — улыбнулся Шевченко. — Пал Палыч у меня, увы, не первый. Двое вице-президентов коммерческих банков, заместитель губернатора, крупный коммерсант со столичными связями… Четыре покушения, две подстроенные автомобильные аварии, одна не подстроенная, затопление яхты на Каспии, обвал этажа на недостроенной вилле, уйма пострадавших, раненых, погибших, и, не поверите, — Шевченко самодовольно улыбнулся, — все мои клиенты живы и процветают. Легкое касательное ранение у коммерсанта… но он был толстый, как Каспийское море, там промазать в принципе было невозможно…
— Богатая на события жизнь и дефицит личного времени, — понятливо улыбнулся Максимов. — Никогда не мог понять профессиональных телохранителей. Даже в стопроцентно безопасных ситуациях они стараются прикрыть клиента грудью. Смотрится потешно.
— Но им, однако, не до смеха, — фыркнул рубоповец.
Телохранитель настороженно покосился на собеседников — не сболтнул ли лишнего?
— Я получил приказ опекать Пал Палыча со всей тщательностью, — пробормотал он. — Чем вызван этот приказ, я не знаю, но, судя по всему, этот приказ был не лишним — не находите?
— Возможно, — пожал плечами Максимов. — Но только в том случае, если Пал Палычу угрожает реальная опасность, в чем я, кстати, глубоко сомневаюсь.
Оба посмотрели на него с изумлением.
Щепетильный осмотр буфета, как и стоило ожидать, ничего не выявил. Простучали стены, поковыряли вентиляционную решетку слева от тумбы. Истина, возможно, и была где-то рядом, но в глаза не бросалась.
Но события текли. Он последним вышел из кухни, остановился у подножия лестницы и опасливо смотрел в утробу сумрачного коридора. Оттуда вполне могло вылупиться что-нибудь страшное. За спиной угрожающе скрипнуло. Он резко крутанулся, уходя с линии атаки, и едва не разнес челюсть… дворецкому Шульцу, так опрометчиво подобравшемуся с тыла.
— Я прошу извинить, господин детектив, что посмел вас напугать… — Голосок у дворецкого скрипел, как несмазанная телега. Физиономия в свете лампы отливала желтизной — вернее, половина физиономии; другая — как обратная сторона луны — утопала в непроницаемом мраке. Зрелище не детское.
— Ну что вы, господин дворецкий, вы меня не напугали, — сглотнул Максимов. — А как раз обрадовали.
— Не знаю, заинтересует ли вас… Но я собственными глазами видел, как администратор Ордынцев надел тулуп и куда-то побежал…
— Из дома?
— Из дома… Причем сделал это украдкой, выждал, пока горничная пройдет в каптерку, побежал в вестибюль и тихо выскользнул. Он не догадался заглянуть в столовую. А я там сидел и все видел… До сих пор его нет, господин детектив.
— Постойте, Шульц, — Максимов напрягся. — Соответственно моим наблюдениям, администратор Ордынцев не производит впечатления психа.
— Он не псих, детектив, он далеко не псих…
— Сколько минут назад это произошло?
— Думаю, не менее получаса…
Забегали чертики в голове. А ведь действительно, во время суматохи на кухне администратор отсутствовал.
— Минуточку… Вы хотите сказать, инцидент имел место до неприятности, приключившейся с Крайневым?
— Ну конечно…
— Да вы никак со шкафа упали, любезный?! — взорвался Максимов. — Или у вас медленное прибалтийское мышление? Какого хрена вы молчали до сих пор?!
Физиономия визави оставалась непроницаемой.
— Успокойтесь, детектив, не надо меня оскорблять, — в скрипе собеседника прорезалось чувство собственного достоинства. — Почему я должен волноваться по поводу ухода г-на Ордынцева? Госпожа Локтионова и господин Каратаев аналогичным образом удалились и вскоре вернулись… Нет, я не стал бы держать вас в неведении — можно сказать, я уже собирался вам обо всем рассказать, но тут этот досадный инцидент на кухне…
— Хорошо, хоть вспомнили… Ладно, Шульц, спасибо за информацию. Как вы думаете, куда он мог отправиться? Пересидеть в сарае? Топать пешком до дороги? Но это глупо — скоро сюда приедут люди!
— Видите ли, уважаемый сыщик… — помялся дворецкий. — У меня совсем вылетело из головы… Дело в том, что за котельной имеется пустующее подсобное помещение. Олег Фомич приспособил его под гараж для своей «Астры»… Машину он там личную держит, понимаете? Чтобы гараж для клиентуры не загружать…
О явных вещах он уже не задумывался. Старый стал сыщик, не выдает на-гора результат. Личная машина Ордынцева… Обшаривая пансионат, они осмотрели НЕ ВСЕ подсобные строения!
Надо полагать, этот хмырь уже уехал? Хотя остатки профессиональной интуиции подсказывали — не так-то просто. Ордынцев мог и не уехать. Он мог не завестись (легко ли это сделать на полюсе холода?). Он мог не дойти до гаража. Он мог… Максимов стоял в сумрачной прихожей своего номера и пытался собрать убегающие мысли. Он за полторы минуты вытряхнул из дворецкого все, что можно вытряхнуть. Да, держал Ордынцев в сарае машину. Теплая зима, почему не держать? К наступлению холодов перегнал бы в гараж, но суета в доме сбила планы. До последней минуты не желал ею воспользоваться. Горничная с кухаркой не в курсе, они считали, что машина в гараже. В курсе только Шульц, потому что он глазастый. Но какой смысл об этом кричать на весь дом? Потерять «хлебную» работу? Все равно не сунешь всех клиентов в одну машину. Будут дрязги. На «Титанике» вон тоже на всех шлюпок не хватило… Словом, пусть тут всех прикончат, но терять работу… Однако, после того как пропала кухарка (то есть опасность нависла даже над персоналом), Шульц уже не может оставаться в стороне… Нет, кроме Максимова он никому не говорил, что Ордынцев покинул «приют». И горничная не в курсе — она сидит, закрывшись у себя в каморке, уверяет, что до приезда людей никуда не выйдет…
Нехватка времени требовала решений. Максимов распахнул гардеробную. Интересно, захватил он с собой фонарик? Вроде должен. Набор необходимых предметов всегда присутствует у сыщика в багаже…
Он вышел в лютую стужу и чуть не взвыл от пронизывающего ветра. Одежда не играла роли, ветер забирался в любую щель. А если щели не было, он быстро ее производил… Он слетел с крыльца, не вынимая рук из карманов, припустил по дорожке в сторону котельной. Придется потерпеть, деваться некуда. За котельной повернул налево. Навалилась тьма. Вынул руку из кармана, зажег потертый фонарик. За котельной и складированным штабелями брусом на фоне снежной глади выделялось строение вытянутой формы. Тропа ушла в сторону. Пришлось стиснуть зубы и пробиваться сквозь сугробы. Подойдя вплотную, он убедился, что тропы к сараю нет (если и была, то под снегом), а дорога от компактных ворот заметена еще в четверг и уходит в объезд пансионата. Чутье сработало: он остановился, опустился на корточки и, вытянув руку с фонарем, осмотрел окрестности. Дворецкий не ошибся — Ордынцев и впрямь метнулся к гаражу. Параллельно следам сыщика к воротам вели следы еще одного человека! Но машина из сарая не выезжала. Слой снега — пусть не плотный — но лежал под воротами. А следы вели только к сараю. Обратно не вели. Странно. Чем он там занимается? В машине греется?
Он потянул незапертую дверцу, прорезанную в воротах. Вошел.
В сарае было холодно и неуютно. Голые, заиндевевшие стены, низкое оконце. Потолок в бурых подтеках. Щели и углы заделаны строительной пеной, но тепла от них немного. Стеллаж у дальней стены — от пола до потолка — забитый разнокалиберным хламом, от автомобильного до бытового. Контур иностранного автомобиля, нацеленный капотом на стеллаж. Распахнутая дверца, из салона свешивается тело, голова задрана…
Он подошел поближе, опустился на корточки, превозмогая отвращение, осветил перекошенное лицо с загнутым носом, взирающее изумленно в потолок. Кажется, свершилось. Дело движется к концу, и на сцене появляется труп номер один. Горло перерезано, кровь рванула из разреза и мгновенно застыла на морозе. Одна рука в салоне, другая за головой, часы Longines на запястье отливают благородной позолотой. Не удалось обуржуазиться, Олег Фомич? Максимов покачал головой. Подлец вы законченный, батенька, дать тягу собрались, поняв, что некий злоумышленник не гнушается и персоналом, даже горничную с собой не взяли, а она ведь так к вам ластилась… Не один дворецкий заметил удирающего администратора. Ордынцев прогревал мотор, когда кто-то подкрался, выдернул его из салона и ловким движением перерезал горло.
Но чужих следов на подступах к сараю не было… Удивительно. В данной ситуации следовало сесть и хорошенько все обмозговать. Но лютый холод гнал прочь. Максимов запрыгал, стуча ботинками. Ноги коченели. Он подбежал к стеллажу, бегло осмотрел содержимое полок. Керосиновая лампа, горелка, горка ржавых запчастей, крепеж, какие-то промасленные свертки, обрывок матраса, ведра, коробки, ломик, почему-то садовая лейка, мешки с удобрениями… Все, сносить сорокаградусный мороз уже было невмочь. Он сделал несколько упражнений на разгон крови, выбежал из сарая и, рискуя лишиться ног на операционном столе, сделал все же дополнительный кружок вокруг домика. Он просто хотел убедиться, что в слежавшемся снеге нет посторонних следов. Он в этом убедился.
Войдя в дом, он вновь столкнулся с дворецким. Шульц стоял в вестибюле и настороженно смотрел, как сыщик с перекошенным лицом сбрасывает с себя заиндевевшую дубленку, стучит сапогами, трет руки.
— Ну что вы смотрите, Шульц? Дырку протрете! Где коньяк, я вас спрашиваю, что вы как неживой?..
— Коньяк в баре, господин детектив, — неохотно выдавил дворецкий. — Вы дойдете или вас препроводить?
— Да дойду, не на костылях… Послушайте, любезный, вы уверены, что никто из постояльцев не знал про этот гараж?
— Полагаю, никто… — дворецкий недоуменно пожал плечами. — Но поручиться, разумеется, не могу. А что, собственно, стряслось? Может быть, вы все-таки…
— Второй вопрос. Вы уверены, что, кроме вас, никто не видел, как Ордынцев уходил из дома?
— Мне думается, никто… — дворецкий явно растерялся, — но в вестибюле и коридоре было не так уж светло… А кто еще должен был увидеть?
— Понятия не имею, — пожал плечами сыщик. — Очевидно, тот, кто сделал из него кролика в томатном соусе. Это я образно, уважаемый. Прирезали вашего администратора.
Собеседник отшатнулся. Возникло опасение, что его сейчас вырвет.
— Такие вот дела, милостивый государь, — поджав губки, заключил Максимов. — У меня к вам просьба, Шульц. Не могли бы вы поставить в известность обитателей пансионата, что администратор мертв?
Благородный коньяк струился по жилам. Вот она — толика блаженства. Слишком щедро отхлебнул. Он стянул в номере носки, уселся на диван и принялся разминать окоченевшие пальцы. Холод уходил, оставляя дергающую боль. В дверь деликатно поскреблись.
— Давайте, — сказал Максимов. — Не заперто.
Вошел телохранитель Шевченко. Немного бледный, в глазах хронический недосып, но живой и при исполнении. Мо-ло-дец.
— Прошу прощения, детектив, с вами хочет поговорить Пал Палыч.
— Да неужто? — Максимов сделал изумленное лицо. — Проняло вашего шефа? Он хочет раздуть свою охрану ровно в два раза?
— Ему не нужно раздувать свою охрану, — сдержанно отозвался Шевченко. — Вам достаточно пары минут, чтобы собраться?
Апартаменты старика отличались благородством. Огромный зал с широкими окнами, замысловатая виньетка над дверью. Пышная драпировка, импозантные колонны под мрамор, мохнатые ковры, квадросистема, снабженная сабвуфером и гигантской «плазмой», хрустальная люстра (бледное подобие последней он видел в ГУМе за 45 тысяч). Кожаная мебель с металлическими вставками, композиции из высушенных цветов. Сногсшибательный комфорт подчеркивали матово горящие светильники, создающие ровно столько света, сколько нужно.
— Алексей, подожди в коридоре, — старик, поскрипывая, слез с дивана, прикрыл пледом мятую подушку и, затягивая пояс на халате, заскрипел к журнальному столику.
— Хорошо, Пал Палыч, — охранник тихо испарился. Бесшумно закрылась дверь.
На журнальном столике красовалась бутылка коньяка и ваза из цветного стекла с горкой фруктов. Старик опустился в кресло, разлил дрожащей рукой. Он выглядел неважно.
— Вы долго шли к этой минуте, Пал Палыч, — глухо укорил Максимов.
— Согласен, — кивнул старик. — Слава богу, дошел. Выпейте со мной, Константин Андреевич. Коньячок вот, фрукты… Смешно, но половины из них я даже названий не знаю. Почему-то персонал и их шефы из кожи вон лезут, чтобы мне угодить. А почему, собственно? Не знаю, право слово — я старый, безобидный старик… — говорящий косо усмехнулся. — Сижу на дипроспане — сильнейшем антиаллергическом лекарстве, никого не трогаю. В последнее время, знаете, стал подвержен приступам социофобии… Вы в курсе, что это такое?
— Боязнь больших компаний, Пал Палыч.
«Вечная история, — подумал Максимов. — Кого заслуживаем, того и обслуживаем».
— Спасибо, Пал Палыч, я уже выпил. Кому здесь нужен пьяный сыщик?
— Хорошо, — пожал плечами старик. — Хотите — придерживайтесь этикета. Но помните, — Ровель шутливо погрозил пальчиком, — строго соблюдая в гостях правила этикета, вы рискуете уйти трезвым, злым и голодным.
— Я знаю эту шутку, — кивнул Максимов. — Давайте к делу, Пал Палыч. У нас мало времени.
— Как скажете, — старик печально вздохнул и отхлебнул из рюмки. — Давайте перейдем к нашей жгучей теме. Этот дом возводил для себя в 95-м году известный тбилисский авторитет Ираклий Кахавия. Дачку захотелось человеку в Сибири. Фамилия для узких кругов небезызвестная.
— Грузинчик? — удивился Максимов. — Помпезная и колоритная личность. На нем печати ставить негде было. По-моему, этот кадр не пережил автомобильной аварии в 99-м?
— Не пережил, — согласился старик. — Но он же не знал, возводя этот дом, что ему уготована авария в 99-м? И зря вы говорите, что на воре печати ставить негде. Оставались еще места… За полгода до аварии Ираклий числился приличным, респектабельным джентльменом. Расхомячился на ворованном, недвижимостью оброс. Жена из полусвета, сынуля просвещался в кадетском корпусе. Денег в жизни не считал. Половину доходов на какие-то фонды спускал. Да что для Ираклия деньги — так, бумажки какие-то… Это потом уже, после смерти, Пятый отдел — по борьбе с незаконным оборотом оружия — на уши поднялся. Друганов похватали, обвинив в бандитизме. Активы изъяли в депозитариях… Но это лирика, молодой человек.
Старик сделал крохотный глоток, а сыщик начал подозревать, что его посадили в одну компанию с покойником.
— Вопрос на засыпку, молодой человек. Что для человека рискованной профессии самое главное в доме?
— Возможность быстро смыться, — встрепенулся Максимов. — Может заглянуть спецназ, могут понаехать нежелательные партнеры с базуками. Развитая система скрытых переходов и подземных нор. Вы знаете, где в этом доме главный переход?
— Должен вас огорчить, Константин Андреевич, — старик пристально воззрился на сыщика. — Я вообще не знаю в этом доме ни одного перехода. Это не мой дом. Можете мне не верить… но зачем я буду вам врать?
Разочарование охватило — словно помоями из ушата окатили. Максимов закрыл глаза.
— Я хочу поговорить о другом, Константин Андреевич, — плавно и вкрадчиво сказал старик. — Постарайтесь выслушать, не перебивая, и воздержаться от выяснения моей личности. А также ее… набития, — старик уродливо ухмыльнулся. — Поскольку, как уже сказано, я больной, беззащитный старик… Так сложилось, Константин Андреевич, что я давно изучаю отечественный криминал во всех его проявлениях. Почему бы нет? Кто-то собирает спичечные этикетки, кто-то кальяны, кто-то порнооткрытки. Я тоже КОЛЛЕКЦИОНЕР, дорогой мой. Собираю интересные криминальные дела. Действиями полиции, прокуратуры, прочих официальных структур, разумеется, интересуюсь, но… как бы это сказать, без энтузиазма. Бывают одаренные следователи, но их немного, вы знаете. Куда занятнее частный сыск… — Старик откашлялся и сделал паузу, отслеживая реакцию собеседника. — Это занятие дорогое, но доставляет истинное удовольствие, как и любая со вкусом подобранная коллекция… Однажды меня заинтересовала работа агентства «Профиль»… Вы талантливые ребята — в отличие от прочих «Анфасов», «Багир» и «Рикки-Тикки-Тави». Неплохо получаете, но ведь удовольствие должна приносить не только работа, но и зарплата, верно? Иначе какой от нее толк? Одно лишь дело «Кричащей вдовы» чего стоит — помните, два года назад? А расследование убийств в пансионате «Боровое» минувшим летом — не блестящее ли это расследование?
— Мне кажется, всех фигурантов в данном деле плавно перебили, — смущенно улыбнулся Максимов. — Не бог весть какой успех.
— Ну что ж, они того заслуживали. Дело не в количестве трупов, Константин Андреевич, а в умении провести расследование в условиях жесточайшего прессинга и противодействия. Вероятно, я что-то пропустил, но по крупному счету у вас всего четыре крупных прокола. Убийство полунищего клиента Рябченко, безопасность которого вы благородно обязались гарантировать; дело с угоном «Кадиллака»; доведение до смерти некой Лидии Запольской и неудача с поисками пропавших бриллиантов одной светской львицы, не будем называть ее фамилии, дабы не вгонять вас в краску.
Максимов почувствовал, как по спине побежал холодок. Конфиденциальность дел, в которой он незыблемо уверен, разлеталась к чертовой матери. Неужели гениальный хакер поселился в его компьютере? Но Олежка Лохматов мощным боем бил себя в грудь, что защиту, установленную его сокурсником, пробить невозможно в принципе! Да и не хранит он информацию в компьютере — загоняет на флэшки и уносит в надежное место… Значит, не такое уж надежное это место. Или времени работы с файлами достаточно, чтобы «жук» смастерил копию. Или гениальный «сокурсник» — парень с душком…
Это хуже чем рэкет — находиться под незримым колпаком неизвестных товарищей…
Но Максимов благоразумно помалкивал. Слушал дальше.
— Последнее дело, — неторопливо продолжал старик, — я имею в виду убийство депутата Сковороды — ваш заслуженный и яркий успех. Не волнуйтесь, Константин Андреевич — арестован подлинный убийца. Ревнивый шофер, действующий импульсивно, но продуманно. Вы с честью выпутались. Я разыграл на вас крупную сумму…
Максимов вздрогнул. Вот она — приятная дарственная от анонима… Что за бред, господа дорогие?
— Часть этой суммы пошла на ваш гонорар, — тут же подтвердил тоскливую догадку старик. — Но осталось не так уж мало. Я получил колоссальное удовольствие, Константин Андреевич. У вас еще не чешутся кулаки, нет? Тогда продолжим. Как вы поняли, имеется… м-м, назовем это клуб по интересу, где скучающие небедные люди заключают ставки. Совершенно неважно, где находится клуб и что за люди. И каким образом идет так называемый «надзор» за следствием. Дело техники — видеоглазки, беседы с фигурантами, информация от правоохранительных органов… Суть вы уже поняли. Происходит преступление — разумеется, нисколько не зависящее от воли членов «клуба», — и заключается пари, сумеет ли ответственный за дело человек (сыщик, опер, следователь прокуратуры — нужное подчеркнуть) довести его до логического конца. А истинный ли этот «логический» конец или подтасовка фактов — уж не волнуйтесь, разберутся.
Максимов разлепил пересохшие губы:
— Да вы эстет, Пал Палыч. Впрочем, чем бы дитя ни тешилось… Давайте дальше.
Старик сменил отсиженный бок. Плеснул в стопку.
— Подходим к главному, дорогой мой детектив. Последнее предложение поступило от анонимной персоны. Судя по всему, этот человек вхож в «клуб», но по ряду причин пожелал остаться неизвестным. Это не возбраняется правилами «клуба». Чертовски занятное предложение. Некто знает о моей слабости к частному сыску. Предлагалось вновь вовлечь агентство «Профиль» в расследование серии увлекательных преступлений с изюминкой. Срок ограниченный. В случае неудачи агентства я перевожу на указанный счет энную сумму. В случае триумфа — сумма переводится мне. Предлагалось сделать так, чтобы агентство… или представитель последнего был вынужден взяться за работу.
— О какой сумме шла речь? — глухо вымолвил Максимов. — Какие сроки?
Старик помялся.
— Ну-у… Впрочем, из расположения к вам… Триста «тонн», Константин Андреевич. Три дня… Сумма, между нами говоря, щадящая. Сколько стоит в наше время человеческая жизнь? 50—100 тысяч? Оптом, как известно, дешевле… М-да. Но деньги все равно неплохие. Можно за такое бабло сойти с ума на недельку. И знаете, меня преследует назойливая мысль: что этот сбрендивший аноним и является попутно исполнителем. Зачем делиться с кем-то?
— Подождите, Пал Палыч… — Максимов никак не мог поверить в эту дичь. — Вы хотите меня уверить, что исчезновения людей… а можно с уверенностью сказать, их убийства, происходят абсолютно без мотива, по принципу «кто попался»?..
— Почему же без мотива? — изумился старик. — Триста тысяч долларов — это не мотив совершить несколько убийств?.. Ну, вы даете… Послушайте, молодой человек, в нашем круге не принято кидать соперников. Это чревато. Если вы в течение трех суток с момента обнаружения первого трупа не вычислите убийцу, я буду вынужден заплатить. Если убийцу найдут и бросят за решетку, то его доверенное лицо без проблем со мной рассчитается. Не для всех же он аноним — только для меня. Руководство, м-м… клуба знает эту персону как конкретного человека, и в случае банального «кидалова» он на зоне не проживет и дня… Вы изменились в лице, Константин Андреевич. Не вздумайте про совесть — такие глупые разговоры старый, больной человек в корне не переносит. Пал Палыч Ровель никого не убивал, преступлениям не способствовал, является вольным зрителем и уголовному преследованию не подлежит — надеюсь, это вы понимаете?
— Зачем вы мне это рассказываете? — Максимов с хрустом поднялся из кресла.
Старик обеспокоенно проследил за его движением.
— Я вам об этом рассказываю, потому что злоумышленник увлекся. Он переступил допустимую черту. О таком количестве убийств мы не договаривались.
«Не умно спрашивать, о каком количестве убийств они договаривались», — подумал сыщик.
— А у меня иное мнение, Пал Палыч. Вы всерьез обеспокоены не количеством убийств — что вам какие-то люди? — а невозможностью вычислить преступника в срок. С момента обнаружения первого трупа минуло полчаса. Трое суток не такой уж маленький срок. На первый взгляд. Но скоро этот дом затопчут посторонние люди. Шансов на разрешение практически нет. Пусть найдут потайные ходы, найдут трупы, появятся подозрения — но где конкретные улики против конкретного человека? Преступнику нужно протянуть три дня…
— Вам щедро заплатят, Константин Андреевич, — перебил старик.
Максимов засмеялся.
— Предлагаете потрудиться? А за какую сумму, если не секрет?
— Двадцать тысяч долларов, — не моргнув глазом, сообщил старик. — Деньги, если не возражаете, получите прямо на месте. Эта сумма имеется… в моем багаже. И просьба приступить к работе немедленно — время уходит. Вы понимаете или нет, что мы с вами временно союзники?
Перед лицом проплыла улыбчивая мордашка Виолы. Тянущее чувство в груди. Но что он мог сделать общественно полезного? Отвесить старикану затрещину, чтобы мозги из затылка брызнули? Он молча повернулся и вышел из роскошных апартаментов. За порогом наступил на ногу бдительному телохранителю. Нечаянно.
— Вы это к чему, детектив? — поморщился Шевченко, на всякий случай отодвигаясь.
— К потеплению, Алексей, — назидательно сказал Максимов. — Извините, хотел вас разбудить. Вы не могли бы оказать маленькую услугу? Передать дворецкому, что через пять минут все до единого живые существа должны собраться в баре.
— Хорошо, — пожал плечами Шевченко. — А под живыми существами вы подразумеваете…
— Даже старика Ровеля. Хотя он не особо того и заслуживает. А если будут инциденты, Алексей, гоните эту публику тумаками. Немного нарушений прав человека им не повредит.
Теперь он действовал решительно и быстро. Сурово обозрел собравшихся «живых существ» и произнес короткую речь:
— Поздравляю, господа, за последний час вам всем посчастливилось не угодить в зазеркалье. А теперь в качестве злоключения: огромная просьба до моего прихода воздержаться от виктимного поведения. Я бы даже сказал — ПРИКАЗ…
— А можно вопрос? — подняла руку нервно ухмыляющаяся Инга. — Что такое виктимное поведение?
— А это типа «сама напросилась», — охотно пояснил Максимов. — От английского «виктим» — жертва. Иначе говоря, смеется тот, кто не в морге. Доходчиво объясняю? Повторяю, — голос сыщика сделался жестче и громче. — До моего прихода никто из этого бара не выходит даже мысленно. Хоть на голове стойте, но за порог — ни ногой. Все друг друга должны видеть. Не нужны мне бродящие по дому призраки. А кто ослушается, по прибытии полиции будет немедленно уличен в содействии преступнику — уж я постараюсь. Все усвоили? Благодарю вас, господа. Снято.
Он дошел до порога, обернулся и с тяжелой неприязнью обозрел безмолвное людское болото. Все смотрели на него.
— Алексей, — обратился он к телохранителю. — Проконтролируйте, пожалуйста, мой приказ. Он не сложный — простая человеческая команда: сидеть! При попытке неповиновения — в морду. Пустовой, — обратился он к рубоповцу, — а вы проконтролируйте, пожалуйста, телохранителя. Все должны быть в кадре.
Он саженными скачками несся по коридору. Мысли бурлили где положено и подсказывали дельное решение. Наиболее вероятное место преступления — кухня. КАТЕГОРИЧНОЕ место преступления! Но не кухня нынче главное — он прекрасно помнит тамошние объекты и готов пройтись по ним с закрытыми глазами. Кухня не предмет — вряд ли в ней произошли перемены. Он должен сосредоточиться… Максимов влетел в номер, дернул из-под кровати сумку и вытряхнул на покрывало содержимое. Натянул шерстяные носки, предусмотрительно упакованные Маринкой, поверх еще одни — запасные. Ворсистые трико под брюки, кофту, свитер. С натягом вдавился в щеголеватые кожаные полусапожки, застегнул под горло полушубок. Пуховые рукавицы поверх перчаток. Сигарету в зубы. Вокруг убогонького гаража администратора не было посторонних следов. Факт из жизни. Следы Ордынцева — были, следы Максимова — были, других — нет. С мистикой он не дружит, мифологизм мышления (вера в сказку) тоже как-то не присущ. Но прирезали Ордынцева, как ни прискорбно, в гараже. Туда ему и дорога (в смысле, Максимову)…
Он сунул в карман плоскую бутылочку «Нахимова», умыкнутую из бара, и выскочил в коридор. Хорошо нынче в доме. Призраки не бродят…
Резкий ветер смел Максимова, как орудийный залп. Холодища добралась до предела, шагнула в беспредел. Ни хрена себе глобальное потепление!.. Он помчался по дорожке, лихорадочно прикидывая, сколько выдержит в этой полярной душегубке. Минут двадцать? Двадцать пять? В гараже на три градуса теплее — легче станет? И этот чокнутый администратор рассчитывал завести мотор?
Он шел по отработанной схеме. Проскочил мимо беседки, свернул за котельную. Отыскал обе пары следов — свои, Ордынцева. Осторожно, ставя ноги в собственные следы (чего боялся? Шальной мины?), побрел к сараю. Памятуя о том, что человеку свойственно заблуждаться, обошел вокруг домика, присел на корточки и внимательно осмотрел следы администратора. Прошел действительно один человек. То есть убийца перенесся по воздуху. Допустим, в момент появления Ордынцева в гараже он там и присутствовал (хотя с чего бы?), а как он в таком случае ушел?
Решение напрашивалось безукоризненно. Победным шагом он вошел в сарай и принялся за работу. Голые стены исключались. Пол залит цементом, он пробороздил его носом и решительно вычеркнул из списка. Забрался под машину, для чего пришлось потревожить администратора, продолжавшего наслаждаться покоем, и запоздало сообразил, что под машиной тайного прохода нет. В противном случае убийце, приходя и уходя, пришлось бы сплющиться в лепешку. Некрасиво как-то, сыщик. Не молодеешь с годами…
Оставались стеллажи у дальней стены. Три стоящие впритык конструкции. Металлический каркас, полки из неструганого и неокрашенного дерева. Он сместился к воротам и метровыми шагами измерил расстояние от въезда до стеллажей. Выбрался на улицу и теми же шагами, проваливаясь по колено, отмахал от угла до угла. Выходило несколько больше. Практически на полтора метра. Подозрения усилились.
Последующие четверть часа стали муками почти библейскими. Он слил бензин из бензобака в керосиновую лампу. Грел руки вместе с варежками. Прыгал, занимался физкультурой. Проклинал судьбу, повелевшую родиться в неприспособленной для проживания стране. Но процесс худо-бедно протекал. Вход в потайной лаз находился за одним из стеллажей. Исходя из того, что недавно этим лазом пользовались, посторонние предметы мешаться не должны. Человек закрылся и ушел. Но у левой стены лежали друг на дружке четыре истертые летние покрышки. Они бы не способствовали открыванию «сим-сима». В центре под ногами путался какой-то брус, да и хлама на полках было предостаточно — при открытии потайной двери он бы обязательно загремел. Максимов передвинулся к крайнему правому стеллажу и начал изучать нижние полки, заваленные всяким хламом. Почему он деликатничает, черт возьми! Ускоряя циркуляцию крови, он смел все железное барахло на пол, моментально облегчив себе задачу. Он прощупывал все выступы стального профиля, стойки, шершавые доски, разложенные на полках уголков, задние стенки стеллажа, приваренные к раме сплошным газовым швом. На случайное везенье даже не рассчитывал. Это в кино методом случайного тыка открывается что-то потайное. В жизни, чтобы добиться результата, нужно основательно превратиться в ледышку… Выступ в задней стенке он сначала счел за неровность стального листа. Сталь коробится от времени. Но потом решил проверить. Сел на корточки и, изогнувшись, рискуя доставить радость застарелому хондрозу, осветил стык листа и профиля под второй полкой. Мудрое решение, однако… Случайно, хоть ты тресни, не добраться. То, что выдавалось за неровность, оказалось стальной накладкой в форме ромба. Он попробовал ее провернуть. Накладка не вращалась. Тогда он уперся ногой в пол, оттянул другую и хорошенько надавил на нее ладонью. Железо утопилось в стену.
Что-то металлическое, снабженное пружиной, сработало за стеной. Он успел отпрыгнуть. Часть стеллажа, включающая пять нижних полок, сделалась дверью. Беззвучно отошла, образовав достаточное для прохода пространство. Из темноты пахнуло прелой глиной. Спуск вниз. Буквально нора — ширина прохода сантиметров семьдесят. Очевидно, в момент прорытия этого лаза комплекция тифлисского вора еще позволяла маневры в подземных норах…
Дверные петли недавно смазали, явно прошелся компетентный человек. Ступени очищены, не совсем, правда, тщательно — пыль и просочившаяся через перекрытия земля просто сметены к стенам. Пять ступеней, продолжение лаза… Очень трудно идти. Запах гнили, стены давят. Надо пригибаться. Но прорыт этот лаз явно на перспективу — вертикальные столбики из долговечной лиственницы, перемычки на столбах, дощатый потолок, не дающий земле безудержно осыпаться. По нему приходится скрести шапкой…
Снедаемый дискомфортом, он все же умудрялся считать шаги. Лаз расширился, образовался низкий склеп (много перекрытий, раскосы из крепких бревен — просто чудо инженерной мысли). Станция транзитная. Помещение ориентировочно над гаражом (оригинально; кто бы мерил высоту, чтобы локализовать этот склеп?). Стоять здесь можно, только согнувшись… Луч фонарика успел схватить две приплюснутые норы, ведущие в диаметральных направлениях, когда Максимов споткнулся о первый труп…
Дыхание сперло. Шапка зашевелилась… Он надеялся на чудо, молился богу, в которого (а разумнее сказать, КОТОРОМУ) не верил, — но чуда, как водится, не случилось. Все четверо были удручающе мертвы.
Лучик света бегал по лицам бывших людей. Перекошенное, когда-то миловидное личико Виолы, смотрит с ужасом — почему Я?! Ротик приоткрыт, зубы, пока еще белые, отливают в матовом свете фарфоровым глянцем. Волосы спутаны, испарина на лбу превратилась в лед, шея скручена… Толстая Люсьен лежит лицом вниз, разбросав обросшие жиром ноги. Зоя Андреевна и Игорь Николаевич Душенины сплелись в посмертных объятиях (злая шутка убийцы? Развлекался в минуты досуга?) — лежат, соприкасаясь лбами, оба серые, глаза навыкат… Всех несчастных на эту «транзитную станцию» тащили волоком, за ноги, уже мертвых (у одних удушение, у других смещение шейных позвонков), бросали как попало, и только над супругами душегуб решил немного «поэстетствовать». А как же кровь на буфете?.. Заговаривая ужас, он внимательно осмотрел трупы. У Виолы вся рука в крови — поранилась, цепляясь за кухонную утварь. Несложно, очевидно, справиться с женщинами. Да и мужчина средних лет, добродушный, покладистый, далеко не боец, вряд ли окажет упорное сопротивление. Зачем напрягаться? Зачем идти на заведомый риск, пытаясь заполучить жилистого Пустового, тренированного Шевченко, здоровяка Каратаева?.. Да и Ворович не такой уж дохляк, невзирая на четыре интеллигентных глаза…
Холод в подземелье царил адский. Запах разложения пока не обложил эти стены. Но уже тошнило. Он отвлекся на минутку, утерся рукавом и продолжил увлекательную прогулку. Один из лазов оказался полностью заваленным. Не с таким уж безупречным качеством возводился этот подземный ход. Он пересек склеп и, согнувшись в три погибели, влез во вторую нору, ведущую в глубину дома…
Тридцать шагов. Он уперся в крутую лестницу. Восемнадцать ступеней… Это немало. Это нечто промежуточное между первым и вторым этажами. Кухня, например. В финале лестничного марша — железная дверь с рычагом, одновременно служащим ручкой. На крючке рядом с дверью — безразмерный хрустящий дождевик, снабженный капюшоном. Незаменимая одежда для грязной работы. Помнится, Крайнев упоминал о веселом хрусте в момент атаки… Он снял его с крючка, внимательно осмотрел. Вывернул, изучил с изнанки. Бережно повесил на место. Осмотрелся. Справа от двери — вентиляционная решетка: стальная планка с продольными вырезами. Снимается изнутри; снаружи это сделать невозможно. Если приложить к ней глаз (а решетка как раз на уровне глаза), можно увидеть все, что происходит на кухне. Ничего там не происходит. Пусто.
Легко догадаться, что железная дверь является задней стенкой пресловутого буфета. Он решил проверить. Надавил на рычаг, который щедро смазали. Тяжелая конструкция без скрипа поползла наружу. Ну и готика, блин… Самый что ни на есть буфет. Все, естественно, без зазоров.
Внимательный осмотр потайной двери выявил незамысловатый механизм. С одной стороны рычаг, с другой — продолговатая планка, прикрепленная к нижней плоскости полки. Не полезет туда неповоротливая кухарка. А отметит по недомыслию странную выпуклость, так ни за что не сообразит, что нужно сделать поворот по часовой стрелке, а затем выдвинуть штуковину из паза…
Но в отчетливой картине не хватало чего-то важного. Поразмыслив минутку, Максимов вернулся в лаз и двинулся в сторону «покойницкой», внимательно осматривая стены и потолок. Где-то по центру его внимание привлек прямоугольный люк, плотно вделанный в потолок. Он застыл, пытаясь соотнести расположение верхних помещений с подземельем. Выходило очень смутно. Люк не поддавался. Странная конструкция…
Все, кто выжил в катаклизме, послушно сидели в баре. В дверях с тоскливой миной курил охранник Шевченко.
— Наконец-то, — бросил ворчливо. — Милости просим. Ваше величество поджидают в Красной гостиной.
— Беспорядков не было? — устало поинтересовался Максимов.
— Обошлось, — махнул рукой телохранитель. — А у вас как успехи? Высадка прошла без эксцессов?
— Какая высадка? — прищурился Максимов.
— Ну, не знаю, — растерялся телохранитель. — Слово такое. Типа шутки. Куда-то же вы там высаживались? Полчаса бродяжили…
Он вошел в гостиную и остановился на пороге, фиксируя сразу всех и даже Шевченко за левым ухом. Обстановка в гостиной какая-то гнетущая. Ровель, прямой и тощий, как антенна, взирает исподлобья. Забился в дальний угол. Каратаев, мурлыча под нос, разбирается с сосудом огненно-золотистого напитка. Наводит «длиннофокусную оптику», накладывая на губы «подневольную» улыбочку. Инга, запакованная в пестрый свитер без горла от Хьюго Босс, нервно теребит бриллиант на пальце. Трогательная картина — девушка и диван. Даже две девушки — но вторая не бросается в глаза, как-то съежена, занимает мало места и в принципе может отозваться на имя Ксюша. В глазках — слезки по любимому руководителю. Дворецкий Шульц от нечего делать протирает бокалы. Интеллигентный очкарик Ворович от того же занятия сам с собой играет в шахматы. Кажется, проигрывает. Пустовой выбирает «мертвую» зону — сидит в отдельно стоящем кресле, сбрасывая пепел в хрустальную вазочку, настороженно смотрит на детектива. «Голубые», подуставшие друг от друга, уже не изображают сиамских близнецов. Крайнев корчит из себя великомученика. Снежков дотрескивает холодную курицу, вылизывает до блеска тарелку и со скрытым восхищением взирает на вошедшего — какого же порядочного гея не взволнует статный, утомленный мужчина в расцвете лет?
— Легок на поминках, — ехидно ощерился Каратаев, постучав пальцем по стеклу. — Не хотите совместить полезное с поллитрой, Константин? Вам сегодня край как надо.
— Как-то вы располнели, — покосился на него дворецкий. — Слишком долго отсутствовали.
— И не только, — оторвался от доски Ворович. Близоруко сощурился. — Вам никто не говорил, детектив, что вы назло мамке нос отморозили?
— Не отморозил, а подморозил, — поправил Максимов, подходя к бару. Онемевший локоть опустился на стойку. Упасть бы, сил нет, уснуть — и вся работа…
— Вам удалось что-нибудь найти? — осторожно осведомилась Инга. Артистичные пальчики перестали мусолить бриллиант.
— Хвастайтесь, — икнул Каратаев. Вроде пьяный, а глаза обрели настороженный блеск.
Подобрался Пустовой, словно намереваясь катапультироваться из кресла. Снял очки Ворович, взялся их яростно протирать. Шевельнулся Шевченко, как-то ненароком оторвался от косяка, размял пальцы на правой руке.
— Расслабьтесь, господа, — грустно вздохнул Максимов. — К величайшему сожалению и бескрайнему «увы» — ни-че-го. Полный голяк. Будем ждать полицию, — он поднял руку с часами. — Давно им, кстати, пора появиться — надоели уже со своей пунктуальностью…
Гостиная безмолвствовала. Не верил ему убийца. Затаился. Ждал. Не будет он больше предпринимать преступных действий. Хватит. Сделано больше, чем достаточно. Пять трупов. Слишком хорошо — тоже не хорошо. Можно зарваться. Теперь ему останется продержаться три дня, забрать причитающуюся наличность и отвалить куда-нибудь на острова в Тихом океане. Или в Индийском…
— Что же нам теперь делать? — вопросила за всех Инга.
— Ждать, — печально улыбнулся Максимов. — Не будет же полиция измываться над нами до утра? Кстати, господа, хочу вас обрадовать — вы можете не жаться больше друг к дружке в этом большом, гостеприимном доме. Разрешаю разойтись. Исчезновений больше не будет. Но постарайтесь все же воздержаться… от появления на кухне.
Он не стал объяснять, с чем связана непривычная щедрость. Вышел из гостиной и широким шагом направился в вестибюль. Закурил. Жадно овевал дымом узоры на морозных окнах. Он должен выждать, пока люди разойдутся. Перетерпеть минут десять. А потом проделать абсолютно тупую, но яркую инсценировку. Для этого «режиссеру» нужны два человека. Лучше три. И молиться всем богам, чтобы в ближайшие четверть часа в этом доме не объявились посторонние товарищи…
Минутная стрелка неслась, как угорелая.
— Шульц! — рявкнул Максимов, врываясь в каморку дворецкого. — Мобилизуйте Ксюшу, и чтобы через пять минут все эти хреновы постояльцы сидели в баре!..
Через пять минут «все эти хреновы постояльцы» сидели в баре.
— П-послушайте, Максимов, — растерянно бормотал Каратаев. — М-мне кажется, мы с вами уже н-недавно встречались… н-неужели так быстро соскучились?
— Черт знает что, детектив, — выразил недовольство Шевченко. — Вы полагаете, что Пал Палычу в его возрасте…
— Да пусть работает, Алексей, — поморщился старик. — Константин Андреевич не маленький, ему виднее.
Гости судорожно рассаживались.
— Тяжелое это времяпрепровождение — отдых, — натянуто хмыкнул Ворович. — Знаете, Константин, меня не покидает чувство, что работать предстоящую неделю мы не будем.
— Зато останемся живыми, — оптимистично заметила Инга.
— Это в-временно, дорогая дама, — уверил ее зевающий Каратаев. — Помяните мое слово, даже с приездом полиции в этом доме н-ничего не изменится… Н-нас будут трясти, как с-сидорову козу, и лупить, к-как грушу… а потом опять что-нибудь п-произойдет…
Максимов отодвинулся в тень за барную стойку. Он видел всех, но особенно он жаждал увидеть глаза одного человека. Вынув мобильник незаметно для присутствующих, вызвал номер, подождал секунд десять, отключил. Можно начинать.
— Боже, как мне это надоело… — заканючил пострадавший в неравной схватке Крайнев. — Я хочу домой, скорее хочу домой…
— К жене и детям, — заржал Каратаев. — Послушай, Борюсик, а может, ты в душе не гей?
Блондинчик Снежков украдкой бросал на Максимова многозначительные взгляды. Не слишком ли он из кожи лезет? А как же пострадавший возлюбленный? Прошла любовь, завяли помидоры?
На пороге появилась взволнованная горничная. Облизнула дрожащие губки, попрыгала глазками по присутствующим, отыскав за стойкой бара одинокого сыщика. Голосок хрипел от волнения:
— Послушайте, детектив… Вы просили всех собрать… Я стучалась к п-постояльцу из 21-го номера… Он не ответил, тогда я вошла — у него не заперто… В номере никого нет… По-моему, его вообще нигде нет… Он пропал…
Максимов замер. Ошибочка вышла. Взвился дворецкий:
— Но вы же сказали, что никто больше не пропадет!..
— Я ошибся… — пробормотал Максимов.
— Он ошибся!!! — завизжала Инга. — Ну что вы на него наезжаете?! Он ошибся! Человеку свойственно ошибаться!!!
— Позвольте, — пролепетал покрывающийся покойницкой зеленью Ровель. — А кто у нас живет в 21-м номере?
— Пустовой, — убитым голосом сообщил Максимов.
Состояние всеобщего ужаса было трудно описать. И лишь в глазах одной персоны, к коей приковано внимание, мелькнуло недоумение.
И все же ему удалось обуздать ситуацию. Теперь он точно знал, куда идти. В гостиной остались женщины, дрожащий, как кролик, Крайнев. Какой с него толк? «Боеспособная» часть собрания под конвоем разъяренного сыщика была сопровождена на кухню — даже повизгивающий от избытка эмоций Снежков.
— Я отказываюсь что-либо понимать… — мямлил дворецкий. — Вы обязаны выполнять свои обязанности, детектив, так выполняйте их, оставьте нас в покое…
— А мне сдается, это так волнительно… — возбужденно подпрыгивал Снежков.
«Пусковой» механизм — под нижней полкой буфета. Поворот — и тяжелая конструкция на радость публике поползла, куда ей положено. Публика попятилась.
— Мать честная… — пробормотал Каратаев, меняя цвет лица.
Распахнулась черная падь подземелья с прелестью свойственных ароматов.
— Ну и ну, — поскреб заумный «надлобник» Ворович. — Предлагаете войти, детектив?
— Можно сказать, настаиваю, — улыбочкой людоеда улыбнулся Максимов. — Там нормальная обстановка, Ворович. Воплотившая в себе хрупкую гармонию Средневековья. Смелее, господа.
— Но там же… фи, — поморщился Снежков.
— Не просто фи, дружок, — хмыкнул Шевченко. — Крысы, пауки, прочие домашние любимцы.
— И кое-что еще, — зловеще добавил Максимов. — Кстати, Пал Палыч, — он резко повернулся к охваченному ступором старику, скулы которого сводила судорога, — если вам не позволяет здоровье, можете не ходить. Присоединяйтесь к компании в гостиной.
— Разумеется, Пал Палыч никуда не пойдет, — нахмурился телохранитель.
— Если позволите, я сам решу, — старик шевельнулся, выходя из ступора. — Не обращайте на меня внимания, детектив, делайте свое дело…
Первым в пугающую неизвестность вступил самый подвыпивший, снабженный фонарем. Гуськом потянулись остальные. Максимов входил последним. Выдержал тяжелый взгляд старика, который держался одной рукой за палочку, другой за локоть телохранителя, мысленно перекрестился, шагнул во мрак…
Напряжение давило на череп. Последний штрих к портрету злодея. Надо брать. Дальше ждать некуда. Но сделать это проблематично в узком коридоре. Будут пострадавшие. Или еще подождать?
«Покойницкая» произвела неизгладимое впечатление. Слава богу, здесь пространство заметно расширилось… Визжал Снежков, уверяя, что он должен немедленно выйти, поскольку такие зрелища не для его хрупкой душевной организации. Старик прислонился к холодной стенке, задышал с подозрительным надрывом. Охранник забеспокоился, украдкой показав Максимову кулак.
Свет от фонарей перекрещивался на груде мертвых тел.
— Не могу поверить… — как заевшая пластинка, трындел дворецкий.
— И все-таки они погибли… — бормотал очкарик. — Черт, невероятно…
— Какая гадость… — усиливал какофонию потрясенный Каратаев. — Константин, вы изверг! Какого дьявола вы нас сюда привели?
Скрюченный Снежков заливал блевотиной стену. Картинка мерзопакостная. Но не это волновало сыщика. Поведение убийцы. Как он будет реагировать? Рванется — не сообразят, что надо остановить. Злодей уже настроен, сожалеет, что позволил заманить себя в ловушку. До последнего рассчитывал на удачный исход. Очень не нравится ему «дополнительный» труп, лежащий особняком от общей массы — лицом вниз. Этого парня по фамилии Пустовой он, увы, не убивал…
— Да пошли вы к черту! — по-бабьи завизжал Снежков, оторвался от стены и рванулся в узкую щель между Максимовым и дворецким. Прыткий какой. А ведь не выдержал, зараза…
— Куда это мы собрались? — Максимов поймал парня за воротник. Блондин, вереща, нарисовал полукруг вокруг оси и, пущенный умелой рукой, впечатался в согбенного Каратаева. Тот, издав вопль негодования, отшвырнул его от себя. Но тоже потерял равновесие, навалился на стену. А это очень кстати… Максимов подскочил одним прыжком, захват за воротник с одновременным упором локтя под горло. Вторая рука контролирует происки. Каратаев клацнул челюстью. Глаза рванулись из орбит.
— Ё-мое… — ахнул очкарик.
— Смирно стой, сука! — рыкнул Максимов. — Еще не понял, что попал? Так мы тебе объясним, и весьма непосредственно…
Пойманный забился, как птица в клетке. Мощная тяга к воле у этого человека. Вырвался из цепких зажимов, заорал на все подземелье:
— Это не я, сволочь!!! Никого я не убивал!..
— Это ты, дорогой, — хищно процедил Максимов, хватая Каратаева за лацканы пиджака. Выкрикнул со злостью: — Алексей, мать вашу, чего вы стоите, как дерево?! Возьмите эту мразь на мушку!
Клацанье предохранителя за спиной. Охранник вспомнил — у него имеется оружие. Или не забывал никогда? Ну что ж, уже комфортнее… Этого момента Максимов ждал с нетерпением. Мгновенный переброс руки, удар по пистолету, и железная штуковина полетела куда-то в темень.
— Ворович, не бросайте фонарь!
Тоскливо будет в темноте. Ответный удар Максимов пропустил. Он же не может отдуваться за всех! Хищный блеск в глазах, охранник отшатнулся, невольно толкнув старика, кулак прочертил дугу, скользнул по скуле. Острая боль. Ответить взаимностью он не успел. Телохранитель ловко отпрыгнул, совершил цирковой кувырок, подмяв дворецкого. Злобно скалясь, из компактной кобуры на щиколотке вырвал второй пистолет. Прибыли, господа.
Но очень вовремя воскрес труп Пустового, примкнувший к хладной компании. Резкий поворот, отжим на кулачках, и тренированная в боях с организованной преступностью конечность уже летела неприятелю в пах. Ужасающий вопль. Шевченко обрушился на колени, его выгнуло. Глаза выстрелили, как торпеды. Сильные ощущения. Не дай господь такое пережить…
Пока аудитория помалкивала, переваривая увиденное, Максимов перевернул убийцу на спину, связал запястья припасенной веревкой. Шевченко глухо стонал, пытаясь подтянуть к животу колени. Холод пока не ощущался. Он сел на корточки, прислонился к стене, вытряс сигарету из пачки. Кто-то поднес зажигалку. Наслаждение от смертельного никотина было колоссально.
— Каратаев, — прошептал Максимов, — простите, это был экспромт. Я не знал, куда он направляет свой пистолет…
— А меня кто простит?.. — не задумываясь над словами, проблеял из закоулков Снежков. — А у некоторых, между прочим, кожа нежная…
— Уболтал, Снежков, — усмехнулся Максимов. — Так и быть, прощаю.
— Шуточки у вас… — простонал, выходя из транса, Каратаев. — У меня уж шарики покатились…
— Этот парень горазд на шуточки, — подтвердил рубоповец, отряхивая свитер. — Ему и невдомек, что здесь холодно и компания подобралась не самая… Нет, я, конечно, с огромным уважением отношусь к тем, кого уж с нами нет, но находиться с ними рядом…
— Вы получите материальную компенсацию, — пообещал Максимов. — Господин Ровель заплатит. Ему сегодня оказали услугу.
Черт возник именно тогда, когда его помянули. В трясущемся свете выросла надломленная фигура старца. Он растерянно посмотрел на живых, на тихо стонущего охранника. Голос дрогнул.
— Это эффектно, Константин Андреевич… Но… вы ничего не напутали?
— Крепко спите, Пал Палыч? — вскинул голову Максимов. — Боюсь, это заслуга не целебного воздуха. Не пейте минералку перед сном — огромная просьба. Эксперты проверят содержимое. Будем надеяться, что это безвредное снотворное… Давно имелось подозрение, что подземный ход ведет из хозяйских апартаментов — а вы ведь оторвали себе номерок получше? И еще из какого-то помещения. Почему не кухня? Готов держать пари, Шевченко работает у вас недолго, а в прошлой жизни имел полезные связи с известным вором Ираклием Кахавия. Следствие покажет. Каждый зарабатывает, как может, Пал Палыч. Перед вашим визитом ему представилась законная возможность осмотреть помещения. Он и осмотрел. А заодно проверил работоспособность механизмов, смазал скрипящие детали… Он ведь осматривал дом перед вашим приездом, верно?… Я нашел люк — из того района, где располагаются ваши апартаменты. Осмотрите номер — могу поручиться, он в глаза не бросается. Под ковром, за шторой… Третий повод заподозрить вашего телохранителя — реакция на исчезновение Пустового. Секундное замешательство, изумление, недоверие. Никакого ужаса. Четвертый повод — он пригнулся перед входом в подземелье, зная о коварной притолоке. В темноте не видно — о ней надо знать. Каратаев не знал, шагнул и расквасил себе лоб… Пятый повод — в принципе основной: масляное пятно, насаженное убийцей на плечо в гараже. Помните, он отпрянул к столбу? На плече осталось жирное пятно, о котором он не подозревал, а остальным было плевать. Масло перекочевало на изнанку плаща, который убийца надевал в подвале… Ну, не знаю, нужны ли дополнительные доказательства. Полиция вот-вот прибудет, Пал Палыч. Оставьте в покое мечты о расправе — они уже не актуальны. Да о чем я? Шевченко оказал вам ценную матпомощь. Обижаться незачем. А вспомните, как прилежно он выполнял свои обязанности…
— Подождите, — поморщился Ворович. — Ни хрена не понимаю. Зачем этот парень перебил кучу народа? Он на вид не столь уж сумасшедший…
— Да уж, — пробормотал Максимов. — Не дурнее других… Просто отмороженный по самую шею.
— Я не понимаю, как могло произойти… — потрясенно прошептал старик. — Алексей работает со мной две недели. Рекомендован лучшим другом как безупречный специалист… Как он мог у меня под носом…
— Ох и трудно с вами, Пал Палыч, — рассердился сыщик. — Хорошо, смотрите. Прибыл сыщик, можно начинать. Раннее утро, вы еще спите. Алексей спускается в подземелье, приникает к вентиляционной отдушине. Даже если вы проснетесь, обнаружив его отсутствие, ничего страшного, он скажет, что был в коридоре. С кого он хочет начать? Вероятно, с кухарки. Но Люсьен куда-то умотала, входит жена Душенина. Тоже вариант. Отворяется потайная дверь, появляется фигура в бесформенном балахоне, сжимает за горло, чтобы не кричала, и уволакивает к себе в преисподнюю. Пять минут, и все готово. Выйти можно через кухню, можно через люк — зависит от того, спите вы или нет. Признайтесь, Пал Палыч, сонливость напала в этом доме? А минеральная вода вам нужна, как воздух… После прогулки грех не поспать. А Душенин продолжает искать свою жену. Заходит на кухню. Доискался. А кухарка где-то бродит. Ну, не удается ей пересечься с Шевченко. Та ж история — с Виолой… — Максимов не сдержался, злость взыграла — пнул поверженного врага. Шевченко глухо выругался. — Что вам еще не ясно, Пал Палыч? Кухарка наконец-то появляется на кухне… Администратор пытается навострить лыжи. Шевченко стоит в арочном проеме у покоев шефа и случайно видит, как Ордынцев в полушубке удаляется из пансионата. Нервы сдали у администратора. О личном гараже он, безусловно, знает. Отличная возможность. Бежит подземным ходом, появляется в сарае в тот момент, когда запуганный Ордынцев тщетно пытается прогреть мотор. Возвращаясь назад, на всякий случай приближается к вентиляционной отдушине. А тут оголодавший Крайнев… Неудача с последним — приходится бежать через ваши апартаменты, выбираться в коридор, включать обратный ход, будить вас, примыкать к компании…
— Я одного не понимаю, — покачал головой старик. — Почему так много трупов?
— Не поверите, Пал Палыч. Ему просто нравилось. Редкий случай, когда работа, за которую платят деньги, доставляет удовольствие.
Старик насилу распрямил спину.
— Вы славно потрудились, Константин Андреевич, — в глазах зажегся потусторонний блеск. — Когда освободитесь, зайдите ко мне в номер. Я должен передать вам одну вещь.
— Ну, вот теперь порядок, все как положено, — капитан Булавин вложил исписанные листы в папочку и без сожаления ее захлопнул. — Свидетели, преступник, люк в апартаментах Ровеля… Его нашли в пустом камине, отлично сливается с кладкой — любопытное решение, детектив. А главное, трупы. Согласитесь, без последнего жестокие, зверские преступления выглядели бы как-то… нежизненно.
Максимов угрюмо молчал.
— Не обращайте внимания, детектив, — немного смутился полицейский. — Здоровый цинизм, знаете ли…
— Он слишком здоровый, — пробурчал Максимов. — Вы посещаете этот дом уже в третий раз, капитан. А могли ограничиться одним визитом — первым. Пятеро людей были бы живы. Каково им сейчас на том свете? За что? Вам приятно будет ложиться каждый вечер в постель, зная, что они оттуда, — Максимов показал пальцем в потолок, — смотрят на вас?
— Перестаньте, — вспыхнул капитан. — Вы сейчас договоритесь, будто это я виновен в их смерти… Ладно, детектив, не будем состязаться в красноречии, я тоже мог бы примитивно доказать, что ваша косвенная вина в их смерти тоже имеется… Кстати, вы поставили интересный вопрос: ЗА ЧТО? Я пока не слышал вразумительного ответа: за что нормальный с виду человек убил кучу незнакомых людей?
— Понятия не имею, — пожал плечами Максимов. — Все мы немного чокнутые, капитан. Поговорите с постояльцем по фамилии Ровель — возможно, он внесет некоторую ясность. Хотя лично я почему-то сомневаюсь…
Ровно в полночь заглянувший в гостиную человек мог бы стать свидетелем любопытного зрелища. На красивом венском стуле перед горящим камином сидел угрюмый человек. Глаза неподвижно смотрели на вырывающиеся из углей язычки пламени. Движения, которые он совершал, были скупы и однообразны. Из толстой пачки честно заработанных долларов он вынимал по одной купюре, медленно опускал в огонь и отрешенно наблюдал, как забавно бумажки сворачиваются в трубочку, корчатся, рассыпаются прахом. Пачка денег неуклонно уменьшалась. По мере ее похудания лицо человека разглаживалось, на губах рисовалось подобие улыбки. Ему нравилось то, что он делает. Но для постороннего наблюдателя это выглядело, конечно, безумием.
— Вы сошли с ума… — прошептал в ужасе дворецкий, вырастая за спиной. — Что вы делаете, несчастный?.. А ну, немедленно прекратите…
— Назад! — прорычал человек, резко поворачивая голову. — Это не ваши деньги, уважаемый. Заткнитесь и ступайте вон!
И снова погружение в медитацию, сопровождаемое улыбочкой и вялыми монотонными движениями. Бумажки тихо ежились, пропадали. Огонь разгорался, поленья потрескивали. Сбывалась мечта идиота — он всегда хотел посмотреть, как сгорает смысл человеческой жизни…
Только к утру представителям центра «СПАС-001» удалось разрезать намертво сжатые стяжки на воротах. «Предельно уродская конструкция, — жаловались специалисты. — Громоздкая штуковина, а заблокировать — не хрен делать». В десять утра Максимов доехал до дома, бросил машину и поднялся в квартиру.
— Ты такой стремительный, папа… — пробормотала Маринка, сладко потягиваясь. — А сегодня у нас что — воскресенье или понедельник?.. Слушай, — она уселась размочаленной русалкой на кровати, — а если сегодня понедельник, то я должна быть в школе, нет?
— Воскресенье, Мариша, — успокоил Максимов и, дабы не смущать ребенка, вышел из детской. Но поспать не удалось. Позвонила Екатерина. Она всегда звонит в тот момент, когда он спит или уронил что-то такое, требующее немедленной уборки.
— О, — обрадовалась Екатерина. — Ты вернулся к нашим баранам, Костик?
— Вернулся, — подтвердил Максимов.
— Живой, не арестованный… Просто праздник для души, командир. То есть дело о так называемых убийствах на модном горном курорте завершилось полным хеппи-эндом?
— Да уж, Катюша, — невесело усмехнулся Максимов. — Отхеппиэндили меня по самое не валяй…
— А по самое не валяй — это куда? — не поняла Екатерина. — Странные у тебя формулировки, Костик.
— Я потом тебе объясню, — вздохнул Максимов. — А сегодня я ленивый, как Обломов. Дай поспать, Катюша, ладно?
Он повесил трубку, рухнул на диван и безжизненным взором уставился в потолок. Он не знал, есть ли во всей этой истории хоть один человек, принявший концовку за хеппи-энд. Разве что случайно выживший…
А еще интересно, куда отнесут это дело старик Ровель и прочие невидимые товарищи: к победам или поражениям агентства «Профиль»?