<p>Агата Кристи</p> <p>Авгиевы конюшни<a l:href="#n

— Ситуация, господин Пуаро, очень щекотливая… — начал сэр Джордж, министр внутренних дел Великобритании.

На лице Пуаро промелькнула легкая улыбка. Он хотел сказать: «Все так считают», но передумал. Вместо этого он изобразил крайнюю степень внимания.

Сэр Джордж Конвей продолжал говорить. Фразы из его уст сыпались как из рога изобилия. Он упомянул о сложном положении, в котором находилось правительство, об интересах общественности, о солидарности всех членов партии перед лицом опасности, о необходимости выступить единым фронтом, о влиянии прессы и о благосостоянии народа.

Говорил он много, но по делу, в сущности, ничего. Пуаро чувствовал, что его так и тянет зевнуть во весь рот. Подобное чувство у него возникало не раз, когда ему приходилось читать протоколы парламентских дебатов. Но тогда он мог зевать сколько угодно.

И он заставлял себя слушать собеседника. В то же время он испытывал сочувствие к своему собеседнику, который хотел ему что-то рассказать, но в какой-то момент потерял нить повествования. Слова для Джорджа Конвея стали средством сокрытия фактов, а не обнаружения их. В этом он был большим специалистом: говорить так, чтобы его речь ласкала ухо слушателя, но при этом не раскрывала никаких мыслей.

Слова лились и лились из уст сэра Джорджа. Он, бедный, уже весь покраснел от натуги, но остановиться не мог. Он бросил отчаянный взгляд на высокого человека, пришедшего с ним и до сих пор молчаливо сидевшего у стола.

— Ладно, Джордж, достаточно, — остановил наконец сэра Джорджа другой мужчина. — Дальше я продолжу сам.

Это был Эдвард Ферьер, премьер-министр Великобритании, который очень интересовал Пуаро. Этот интерес вызвала случайная фраза, которую бросил его восьмидесятидвухлетний друг, профессор Фергус Маклеод. Как-то раз профессор, закончив писать заключение о химическом анализе вещества, найденного в ходе расследования дела, связанного с отравлением, перешел к вопросу о политике. Он сказал, что когда знаменитый и всеми уважаемый Джон Хаммет (ныне лорд Корнуорти) ушел в отставку по состоянию здоровья, то формирование нового состава кабинета министров было поручено зятю Джона Хаммета, Эдварду Ферьеру, а тому в это время было около пятидесяти лет (весьма молодой возраст для премьер-министра). И в конце разговора сказал: «Выбор правильный. Ферьер был моим студентом, и я считаю его благоразумным человеком».

Всего одна фраза, но в устах его друга она прозвучала как похвала. Если Маклеод назвал человека благоразумным, то это означало для Пуаро больше, чем шумиха и восхваление в прессе.

Это совпадало, и справедливо, с общей оценкой личности Ферьера. Его считали не столько умным политическим деятелем, блестящим оратором, человеком больших знаний, сколько просто благоразумным. Эдвард Ферьер был воспитан на британских традициях, он долгое время был правой рукой своего предшественника, — словом, он тот человек, которому можно доверить управление страной, идущей по пути, проложенному Джоном Хамметом.

Сам Джон Хаммет был весьма уважаемой личностью, о нем много писали в прессе. Он стал символом британского духа для всех англичан. Люди говорили: «Все знают, что Хаммет честен». И верили ему. О нем ходили многочисленные легенды: о его простом образе жизни, о его любви к садоводству. Подобно трубке Болдуина[2] или зонтику Чемберлена[3], существовал плащ Хаммета. Он всегда надевал его, появляясь на людях. Этот плащ служил символом честного человека, символом английского климата, символом рассудительности и предусмотрительности англичан и приверженности их к старым вещам.

Более того, Джон Хаммет был прирожденный оратор, то есть он мог найти путь к сердцу простого англичанина. Иностранные политические деятели критиковали Джона Хаммета за его речи, считая их лицемерными и чересчур напыщенными. Сам Хаммет не возражал против такого мнения, но продолжал произносить свои речи все в том же духе.

Кроме всего прочего, Джон Хаммет обладал приятной наружностью. Это был высокий, хорошо сложенный светловолосый мужчина с голубыми глазами. Его мать была датчанкой, и сам он долгие годы был первым лордом Адмиралтейства, в связи с чем получил прозвище «Викинг».

Когда же здоровье пошатнулось, он стал задумываться над тем, кому передать бразды правления. Кто будет его преемником? Слишком умный лорд Чарлз Делафилд? (Слишком умен — Англии слишком умные не нужны, еще заведут не туда, куда надо.) Эван Уиттлер? (Умен, но не всегда разборчив в средствах для достижения цели.) Джон Поттер? (Очень уж любит власть, еще, не дай Бог, станет диктатором, а нашей стране диктаторы не нужны.)

Поэтому многие вздохнули с облегчением, когда новый кабинет министров поручили сформировать Эдварду Ферьеру, а сам Ферьер стал премьер-министром, преемником Хаммета.

Эдвард Ферьер подошел для этой должности по всем статьям. Он обучался у старого Хаммета, был его правой рукой и женат на его дочери. Словом, все решили, что у него должно «пойти».

Пуаро с любопытством изучал спокойное смуглое лицо премьера, говорившего низким приятным голосом.

— Возможно, господин Пуаро, — начал премьер-министр, — вы знакомы с еженедельником «Экс-рей ньюс»?

— Да, — ответил Пуаро. — Доводилось почитывать этот журнальчик.

— Тогда вы более или менее знаете, — сказал Эдвард Ферьер, — какие новости они печатают. Как правило, материалы, близкие к клевете. Небольшие заметки или статейки сенсационного характера. Некоторые из них правдивые, некоторые — безвредные, но всегда содержат пикантные подробности. Но иногда…

Он остановился, как бы запнувшись на слове.

— Но иногда, — сказал премьер, голос его слегка задрожал, — иногда кое-что серьезное.

Он опять замолчал.

— В течение прошедших двух недель, — продолжал премьер, — в этом еженедельнике время от времени стали появляться заметки с намеками на предстоящую публикацию разоблачений каких-то скандальных историй в «высших эшелонах власти», связанных с коррупцией и взяточничеством.

— Обычная уловка, — сказал, пожимая плечами, Пуаро. — Когда эти разоблачения появятся в печати, читатели будут разочарованы.

— Этими разоблачениями, — сухо сказал премьер, — они разочарованы не будут.

— В таком случае, — сказал Пуаро, — вы знаете, о каких разоблачениях будет идти речь?

— О большей части знаю, — сказал премьер.

Он немного помолчал, а потом острожно, по порядку начал свой рассказ.

Это действительно был Клондайк для газетчиков, особенно для такого еженедельника, как «Экс-рей ньюс», специализировавшегося на скандалах: обвинения в бесчестных поступках, жульничестве, надувательстве граждан, растрате огромных партийных фондов. Особенно много обвинений было против бывшего премьер-министра Джона Хаммета — они показывали, насколько бесчестным, циничным мошенником и обманщиком он был, как он использовал свое высокое положение, чтобы нажить огромное состояние.

Наконец премьер-министр закончил свой рассказ. Министр внутренних дел сэр Джордж поморщился, как от зубной боли.

— Это чудовищно! — взорвался он. — Это бесчеловечно — печатать такие материалы! Да этого пройдоху Перри, издателя «Экс-рей ньюс», надо пристрелить, как собаку.

— Вы уверены, господин премьер-министр, — спросил Пуаро, — что эти так называемые разоблачения должны появиться на страницах именно «Экс-рей ньюс»?

— Да, — ответил премьер.

— Какие шаги вы собираетесь предпринять? — поинтересовался Пуаро.

— Они собираются начать с личности Джона Хаммета, — сказал премьер. — Он мог бы подать на них в суд за клевету…

— Но он этого не сделает? — догадался Пуаро.

— Нет, — твердо сказать премьер. — Не сделает.

— Почему? — удивился Пуаро.

— Этого процесса очень хотела бы редакция «Экс-рей ньюс», — ответил премьер. — Публикация материалов даст им огромную популярность, потому что их защита будет иметь подлинные материалы, а к самому процессу будет привлечено огромное внимание.

— Но если редакция «Экс-рей ньюс» проиграет этот процесс, — сказал Пуаро, — то она понесет огромные убытки, может даже обанкротиться.

— Они вряд ли проиграют дело, — возразил Ферьер.

— Почему вы так думаете? — удивился Пуаро.

— Премьер-министр так считает, — начал было сэр Джордж, — потому что…

— Потому что они собираются печатать правдивые сведения, — перебил его премьер-министр.

Услышав такое откровенное признание из уст премьера, сэр Джордж даже закашлялся.

— Эдвард! — закричал он. — Друг мой, что вы такое говорите? Вы…

На озабоченном лице премьер-министра появилось что-то наподобие улыбки.

— К великому сожалению, Джордж, — сказал он, — бывают моменты, когда необходимо говорить только правду. Сейчас именно такой момент.

— Вы, разумеется, понимаете, господин Пуаро, — опять начал было сэр Джордж, — что все, сказанное в этой комнате, — большой секрет. Ни одного слова…

Премьер-министр перебил его.

— Господин Пуаро это прекрасно понимает, — сказал он. — Он может не понимать только одного: на карту поставлено будущее нашей партии. Джон Хаммет, господин Пуаро, — это совесть нашей партии. Он олицетворял для людей то, что мы называем порядочностью и честностью. Никто нас никогда не считал умными политиками. Мы путались и ошибались, но старались делать то, что мог ли. Мы стремились быть честными. Наша трагедия сейчас в том, что наш идеал, наш идол, самый честный человек во всей партии неожиданно Для многих может оказаться одним из самых больших мошенников нашего поколения.

Сэр Джордж опять недовольно закашлялся.

— Вы, господин премьер-министр, — спросил Пуаро, — раньше ничего об этом не знали?

Слабая улыбка снова появилась на усталом лице премьера.

— Вы мне можете не верить, господин Пуаро, — сказал он, — но я, как и многие другие, был обманут. Раньше я не понимал странной сдержанности моей жены по отношению к отцу как к политическому деятелю. Теперь я это понимаю. Она хорошо знала черты его характера — непорядочность и корыстолюбие.

Он замолчал.

— Когда я узнал правду, — продолжал премьер, — я был потрясен. Я настоял, чтобы мой тесть немедленно ушел в отставку, притворившись серьезно больным. И мы начали потихоньку избавляться от этой грязи.

— Начали чистить наши авгиевы конюшни, — подал реплику сэр Джордж.

— Как вы сказали? — заинтересованно спросил Пуаро.

— Наши авгиевы конюшни, — повторил сэр Джордж.

— Боюсь, что расчистка наших авгиевых конюшен, — хмуро заметил премьер, — потребует титанических усилий Геракла. Если правда станет известна широкой общественности, то я предвижу следующие события: правительство уходит в отставку, назначаются новые всеобщие выборы и к власти, возможно, придет партия Эверхарда. Вам знакомы его взгляды, господин Пуаро?

Пуаро не успел ответить.

— Авантюрист этот Эверхард, — возмущенно выдохнул сэр Джордж. — Чистой воды авантюрист.

— Эверхард умен, — мрачно сказал премьер, — но он опасный политик, честолюбивый, давно вынашивающий воинственные планы. Это будет уже готовый диктатор.

Пуаро понимающе кивнул головой.

— Если бы эту историю можно было как-то замять… — сказал сэр Джордж.

Премьер-министр пожал плечами. В его движении чувствовалась безнадежность.

— Вы не верите, — спросил Пуаро, — что это дело можно как-то уладить?

— Я попросил вас прийти, господин Пуаро, — сказал премьер-министр, — чтобы вы трезво оценили ситуацию. Вы — моя последняя надежда. В моем понимании это — гиблое дело: слишком много людей знают об этом. Я думаю, из создавшейся ситуации есть два выхода. Первый — это использовать силу, чтобы пресечь источник распространения инфрмации, и второй — попробовать выкупить документы, имеющиеся в редакции «Экс-рей ньюс». Сэр Джордж сравнил нашу проблему с чисткой Гераклом авгиевых конюшен. Для этого нужен, господин Пуаро, стремительный поток реки, то есть нужно использовать естественные силы природы, но это… нереально.

— Чтобы справиться с вашим делом, — улыбнулся Пуаро, — нужен Геракл… А меня зовут Эркюль, что в переводе с французского означает Геркулес, Геракл.

— А вы можете совершать чудеса, господин Геркулес-Геракл? — иронически спросил сэр Джордж.

— Вы послали за мной, господин премьер-министр, — не обращая внимания на реплику сэра Джорджа, улыбнулся Пуаро, — надеясь, что я каким-то образом смогу вам помочь, не так ли?

— Это так, — согласился премьер. — Я подумал, что если спасение и возможно, то решение должно быть неординарным и фантастичным, то есть неожиданным для противника.

Он замолчал, обдумывая сказанное.

— Но возможно, господин Пуаро, — продолжал он через некоторое время, — вас смущает этическая сторона этого дела. Джон Хаммет — преступник и мошенник, поэтому легенду о его былой честности нужно развенчать. Можно ли построить честный дом на нечестном фундаменте? Я не знаю. Во всяком случае я попытаюсь это сделать. — Он горько улыбнулся. — Видите, господин Пуаро, когда политический деятель хочет остаться у власти, он для этого всегда находит высокоидейные мотивы.

Пуаро встал.

— Господа! — сказал он. — Честно говоря, опыт моего личного общения с политическими деятелями не вызвал у меня большого восхищения ими. Если бы У власти был Джон Хаммет и он попросил меня об этой услуге, я бы и пальцем не пошевельнул, чтобы помочь ему. Да, я бы не пошевелил и мизинцем. Но вы… вы — другое дело, господин премьер-министр… Один мой старинный друг, величайший ученый нашего времени, как-то в разговоре со мной сказал, что вы достаточно благоразумный политический деятель. И поэтому я сделаю все, чтобы вам помочь.

Он поклонился и вышел из кабинета.

— Наглец! — прорычал сэр Джордж. — Ну и наглец!

— Ничего подобного, — остановил его премьер. — Он сделал мне комплимент.

Когда Пуаро спускался по лестнице, его остановила высокая белокурая женщина.

— Пройдемте, пожалуйста, в мой кабинет, господин Пуаро, — сказал она. — Я хочу с вами поговорить.

Пуаро поклонился и последовал за ней.

Они вошли в комнату. Незнакомка закрыла дверь, предложила Пуаро сесть и угостила его сигаретой. Потом она сама села напротив него.

— Вы только что разговаривали с моим мужем, — сказала она. — Он рассказал вам о… о моем отце?

Пуаро внимательно посмотрел на свою собеседницу. Перед ним сидела довольно интересная высокая женщина средних лет с решительным подбородком и умным приятным лицом.

Миссис Ферьер, а это была она, Дагмар Ферьер, супруга премьер-министра, пользовалась большой популярностью в народе. Как жене премьер-министра — первой фигуры в стране, пресса и общественность уделяли ей много внимания.

Но еще большую популярность ей принесло положение дочери бывшего премьер-министра Джона Хаммета. Считали, что она представляла собой идеал английской женщины.

Дагмар Ферьер была нежной матерью и преданной женой и разделяла любовь мужа к деревенской жизни. Она проявляла интерес к тем аспектам общественной жизни, которыми, по ее мнению, должна была интересоваться женщина. Она хорошо одевалась, но никогда не переходила ту грань, которая отделяет современную моду от вульгарности. Большую часть своего времени она посвящала благотворительной деятельности, разрабатывая проекты облегчения жизни жен безработных. На нее обращала внимание вся английская нация, словом, она была идеалом жены руководителя партии.

— Вы так переживаете за мужа, мадам? — спросил Пуаро.

— Да, — ответила она. — Вы даже не можете себе представить, как сильно я волнуюсь. Все эти годы я жила… в ожидании… чего-то нехорошего… страшного.

— Вы не были в курсе дел своего отца? — спросил Пуаро.

Она отрицательно покачала головой.

— Нет, — сказала она. — Ни в малейшей степени. Я только чувствовала, что он не такой, каким считают его окружающие, чувствовала с детских лет, что он может оказаться мошенником.

Она замолчала. Пуаро терпеливо ждал.

— Сейчас меня больше всего мучает то, — продолжала она, голос ее стал прерывистым, — что из-за женитьбы на мне Эдвард потеряет все, к чему так долго стремился и чего достиг.

— У вас есть враги, мадам? — спокойно спросил Пуаро.

— Враги? — удивилась она такому вопросу. — Нет, не думаю…

— А я думаю, что есть, — задумчиво сказал Пуаро, — и довольно много.

Мадам Ферьер промолчала.

— А мужество у вас есть, мадам? — продолжал он. — Против вас и вашего мужа планируется большая кампания. Вы должны научиться защищаться.

— Но речь идет не обо мне! — воскликнула Дагмар Ферьер. — Нужно защитить Эдварда.

— Муж и жена — одна сатана! — сказал Пуаро. — Помните, мадам, что вы жена Цезаря!

Он увидел, как она переменилась в лице.

— Что вы имеете в виду, господин Пуаро? — спросила она изменившимся голосом.

III

Перси Перри, редактор и издатель еженедельника «Экс-рей ньюс», сидел за письменным столом и с удовлетворением курил сигарету. Это был человек маленького роста с хитрым лицом куницы и неопрятной внешностью.

— Ну теперь они у нас запоют Лазаря, старина, — сказал он мягким, слащавым голосом, обращаясь к своему заместителю, худощавому юноше в очках. — А вы как считаете, Фрэнк?

— Вам не страшно, шеф? — спросил Фрэнк.

— Страшно? — осклабился Перри. — Отнюдь нет. Вы думаете, они что-нибудь смогут сделать? Нет, только не они. Подать в суд? Опротестовать? Нет… Ничего хорошего у них из этого не выйдет…

— Но что-то же они будут предпринимать? — сказал Фрэнк. — Ведь они попали в щекотливое положение.

— Скорее всего, — самодовольно заметил Перри, — они пришлют для переговоров своего…

Звонок телефона прервал его. Перри взял трубку. Торжествующая улыбка появилась на его куньем лице.

— Кто-кто?.. — с удивлением спросил он. — Ладно, пропустите его ко мне.

— Прислали-таки этого самоуверенного бельгийского сыщика, — недовольно пробурчал Перри. — Ладно. Посмотрим, что он прокукарекает. Вероятно, ему необходимо знать, захотим ли мы сотрудничать с ними.

В комнату стремительно вошел безукоризненно одетый Эркюль Пуаро, в петлице его пиджака красовалась белая камелия.

— Рад видеть вас, господин Пуаро, — сказал Перри. — Вы, вероятно, зашли ко мне по пути во дворец? Не угадал? Жаль!

— Я польщен, — воскликнул Пуаро. — Как хорошо в наше время иметь дело со столь элегантным господином, не правда ли, господин Перри? Иногда это очень важно, — Пуаро невинным взглядом окинул небритое лицо издателя, заметив его неопрятный вид, — особенно когда природа наделила тебя особыми качествами.

— О чем вы хотели поговорить со мной, господин Пуаро? — сухо и отрывисто спросил Перри.

Пуаро наклонился и фамильярно похлопал издателя по колену.

— О шантаже! — произнес Пуаро с ослепительной улыбкой.

— Что вы, черт возьми, хотите этим сказать? — возмутился Перри. — О каком еще шантаже?

— Я слыхал, — снова улыбнулся Пуаро, — сорока-ворона принесла мне на хвосте, что вы как-то собирались опубликовать в вашем «изысканном» издании одну сногсшибательную информацию, но… неожиданно ваш счет в банке возрос и… документы остались неопубликованными.

Закончив свой монолог, Пуаро откинулся на спинку стула и снова улыбнулся своей ослепительной улыбкой.

— Вы понимаете, — оскорбился Перри, — что это все клевета?

— Не обижайтесь, — доверительно сказал Пуаро. — У вас нет причин обижаться.

— Нет причин? — вспыхнул издатель. — То, что вы говорите, — чудовищная клевета, и у вас нет никаких доказательств относительно того, что я кого-либо шантажировал.

— О нет, — остановил его Пуаро. — Вы меня неправильно поняли. Я не угрожаю вам. Я только спрашиваю: «Сколько?»

— Не понимаю, о чем это вы, — хитро ответил Перри.

— Вопрос государственной безопасности, господин издатель, — сказал Пуаро. — Теперь вам ясно?

Собеседники обменялись многозначительными взглядами.

— Я — реформатор, господин Пуаро, сторонник перемен, — с пафосом сказал Перри. — Я хочу очистить политику от грязи. Вы знаете, в каком сейчас состоянии у нас политика? Авгиевы конюшни, не больше не меньше!

— Каково! — сказал Пуаро. — И вы туда же. Вы тоже ударились в классику, господин издатель?!

— И для очистки этих авгиевых конюшен, — продолжал Перри, — нужен очищающий поток народного гнева, негодующий поток общественного мнения.

— Я аплодирую вашим чувствам, господин Перри, — сказал Пуаро и добавил: — Жаль! Очень жаль, что вам не нужны деньги!

Он поднялся и быстро пошел к дверям.

Некоторое время остолбеневший издатель смотрел ему вслед.

— Подождите… — растерянно сказал он. — Я еще ничего не сказал…

Но Пуаро его уже не слышал. Его поспешный уход объяснялся тем, что он терпеть не мог шантажистов.

Эверит Дэшвуд, молодой энергичный сотрудник журнала «Бранч», шутливо хлопнул Пуаро по спине.

— Вы правы, старина, — сказал он. — В нашем деле столько грязи, столько подлости, что можно завязнуть по уши! Но это не для меня. Я стараюсь этого избегать.

— Вот именно, — сказал Пуаро. — Вы так не похожи на Перри.

— Чертов кровопийца! — в сердцах сказал Дэшвуд. — Он запятнал нашу профессию журналиста. Если бы мы могли его проучить.

— За этим дело не станет, — сказал Пуаро. — Я сейчас расследую одно необычное дело, связанное с политическим скандалом…

— Пытаетесь очистить наши авгиевы конюшни, — рассмеялся Дэшвуд. — Неблагодарное это дело, да и трудновато вам придется, старина. Разве только вы повернете воды Темзы и смоете к чертовой матери здание парламента.

— Мне кажется, — сказал Пуаро, — что вы тот самый человек, который мне нужен. Вы энергичны, настойчивы, ну, словом, парень что надо и способны сделать многое.

— Предположим, вы правы, — засмущался Дэшвуд. — Но что из этого?

— А вот что, — сказал Пуаро. — У меня есть план. Если он осуществится, мы сможем сорвать сенсационный политический заговор. А это, мой друг, самый подходящий материал для вашего издания.

— Отлично, — заинтересовался Дэшвуд. — О чем материал?

— Замышляется грандиозный скандал вокруг имени одной добропорядочной женщины.

— Женщины? — удивился Дэшвуд. — Это же отличная тема. Женский вопрос всегда интересовал читателя.

— Тогда садитесь, — сказал Пуаро, — и слушайте.

А слухи понемногу ползли и ползли.

Вот что говорили в таверне «Гуси и перья» в Литл-Уимплингтон:

— Лично я не верю ни единому слову. Джон Хаммет всегда был честным человеком. Не то что некоторые нынешние политики.

— Так говорят о всех мошенниках, пока они не попадутся.

— Все говорят, что на одной только афере с палестинской нефтью он заработал сотни тысяч фунтов… Незаконная сделка, скажу я вам…

— Все они жулики из одного притона. Грязные мошенники, вот кто они.

— Вот Эверхард этого бы не сделал. Он — человек старой закваски.

— Да не верю я, что Джон Хаммет был тем, кем его сейчас считают. Не верю я этим газетам.

— Жена Ферьера — его дочь. Вы видели, что пишут о ней?

Они смотрели и перелистывали зачитанный и замусоленный экземпляр еженедельника «Экс-рей ньюс», где в одной заметке говорилось:

Все ли позволено жене Цезаря?

Некая леди, занимающая весьма высокое положение в обществе, была на днях замечена в странной компании с сутенером. О, Дагмар, Дагмар! Куда ты катишься?

— Все это вранье, — сказал чей-то голос. — Миссис Ферьер не похожа на таких особ. Сутенер? Не может этого быть.

— Ну, положим, — возразил другой голос, — от женщин можно всего ожидать. Они могут такое преподнести…

Разговоры продолжались.

— Но, моя дорогая, это абсолютная правда. Мне подробно рассказала Ноэми, ей — Поль, а ему, по секрету, — сам Энди. Она совершенно развращенная особа.

— Да она всегда была ужасно неряшливо и вульгарно одета, когда открывала благотворительные базары.

— Одно притворство, дорогая, да и только. Говорят, что она нимфоманка[4]. Об этом написано в «Экс-рей ньюс». Они не прямо об этом пишут, но нужно уметь читать между строк. Удивляюсь только, откуда у них такие сведения.

— А что ты думаешь об этой стороне политического скандала? Говорят, что ее отец запустил руку, и довольно глубоко, в партийную казну.

VII

Разговоры продолжались.

— Мне это так не нравится, миссис Роджерс. Я хочу сказать, что всегда считала миссис Ферьер приятной женщиной.

— Как вы думаете, неужели все то, что написано в газетах, правда?

— Не думаю. Она открывала в июне один благотворительный базар в Пелчестере, была давка, и я оказалась недалеко от нее. Она улыбалась, такой я ее и запомнила. Приятная женщина.

— Да, все это так, но ведь вы знаете, что дыма без огня не бывает.

— Конечно, это все правда. Господи, Боже мой, никому нельзя верить на этом свете.

VIII

— Эти нападки на мою жену выводят меня из себя, — сказал Эдвард Ферьер. Его лицо было бледным и измученным. — Это клевета, все клевета. Я подам на них в суд.

— Я вам не советую этого делать, господин премьер-министр, — спокойно сказал Пуаро.

— Но этот проклятый поток лжи необходимо пресечь, — кипятился премьер.

— Вы уверены, что это ложь? — улыбаясь, спросил Пуаро.

— Черт возьми, — взорвался Ферьер, — конечно же уверен!

— А что говорит по этому поводу ваша жена? — спросил Пуаро.

Вопрос Пуаро застал Ферьера врасплох.

— Она говорит, что не следует обращать внимания на эти сплетни… — сказал премьер. — Но я не могу молчать… когда все об этом говорят.

— Да, — согласился Пуаро, — об этом все говорят.

Вскоре во всех газетах появилось сообщение:

Миссис Ферьер после небольшого нервного потрясения уехала по совету врачей на лечение в Шотландию.

Предположения, слухи, домыслы о том, что миссис Ферьер уехала не в Шотландию — она якобы и не собиралась туда ехать, — носились в воздухе.

Сплетни, скандальные истории из тех мест, которые она недавно посетила.

И снова разговоры.

— Говорю вам, Энди видел ее. Видел в таком ужасном месте. Она была то ли пьяная, то ли перебравшая дозу наркотиков, и с этим аргентинским сутенером Рамоном… Вы поняли…

И опять слухи.

— Миссис Ферьер уехала с аргентинским танцовщиком. Ее видели в Париже, она курила марихуану. Да она все эти годы постоянно принимала наркотики, а пила как сапожник.

Постепенно сердца добропорядочных англичан, которые сначала никому и ничему не верили, ожесточились против миссис Ферьер. Всем казалось, что в этом что-то есть. Такая распутная, наглая женщина не может быть женой премьер-министра.

Потом появились фотоснимки.

Миссис Ферьер, сфотографированная в ночном клубе в Париже, лежит на коленях у темноволосого смуглого брюнета, правой рукой она обнимает его за шею.

Другой снимок: миссис Ферьер лежит полуобнаженная на пляже, голова ее покоится на плече у сутенера. Под фотографиями подпись: «Миссис Ферьер развлекается».

А вскоре в суде слушалось дело о клевете, возбужденное против еженедельника «Экс-рей ньюс».

Процесс открылся речью королевского адвоката сэра Мортимера Инглвуда. Его речь дышала негодованием. Он возмущался теми, кто своей мишенью в позорном заговоре избрал достойнейшую женщину, жену премьер-министра страны, миссис Дагмар Ферьер.

Королевский защитник подчеркнул, что этот случай напоминает знаменитую историю об ожерелье королевы, описанном в романе Александра Дюма. Тогда враги хотели очернить Марию Антуанетту, королеву Франции, в глазах простого народа. На этот раз враги Англии пытаются скомпрометировать честную и благородную леди, которая занимает в стране положение жены Цезаря.

В своей речи королевский адвокат прошелся как по фашистам, так и по коммунистам, которые, как он считал, подрывают устои британской демократии.

Потом судья стал вызывать свидетелей.

Первым свидетелем был вызван доктор Хендерсон, епископ Нортумбрийский, хорошо известная фигура в англиканской церкви, человек честный и неподкупный, с широкими политическими взглядами. Он был хорошим проповедником, и прихожане любили слушать его проповеди.

Войдя в свидетельскую ложу, он присягнул, что в то время, когда, по словам «Экс-рей ньюс», миссис Ферьер была в Париже в обществе сутенера, она находилась в его доме с ним и с его женой. Он пригласил миссис Ферьер погостить у него, так как она устала от общественных обязанностей и врачи рекомендовали ей сменить обстановку и отдохнуть. Ее визит от всех, и в частности от прессы, держался в тайне.

Затем выступил знаменитый профессор, домашний доктор миссис Ферьер, который подтвердил, что он порекомендовал своей пациентке, переутомленной общественной деятельностью, уехать из Лондона, чтобы спокойно отдохнуть.

Домашний врач епископа Нортумбрийского подтвердил под присягой, что он наблюдал за здоровьем миссис Ферьер во время ее пребывания в доме епископа.

Следующим свидетелем была вызвана некая Тельма Андерсен.

Когда она вошла в свидетельскую ложу, по залу пронесся шепот удивления, так как все присутствующие заметили, что свидетельница фигурой и лицом очень походила на миссис Ферьер.

— Вас зовут Тельма Андерсен? — спросил судья.

— Да, сэр.

— Вы подданная Дании?

— Да, сэр, — ответила Тельма Андерсен. — Я всю свою жизнь прожила в Копенгагене.

— Вы там работали в кафе? — спросил судья.

— Да, сэр.

— Расскажите суду, что произошло восемнадцатого марта сего года? — попросил судья.

— Восемнадцатого марта в кафе в Копенгагене за столик, который я обслуживала, сел какой-то мужчина, англичанин, и сказал, что он работает в еженедельнике «Экс-рей ньюс» и что…

— Вы уверены, — перебил ее судья, — что мужчина назвал именно еженедельник «Экс-рей ньюс»?

— Да, сэр, — ответила свидетельница. — Я это запомнила, потому что вначале подумала, что это медицинский журнал. Но потом выяснилось, что нет. Мужчина сказал мне, что ищет дублершу для английской актрисы и что по конституции и внешнему облику я подхожу для этой работы. Он назвал имя актрисы и сказал, что она очень знаменита, но я его не запомнила, потому что редко хожу в кино и совсем не знаю имен киноактеров. Он также сказал, что актриса чувствует себя не очень хорошо и хотела бы, чтобы ее дублер сыграл за нее в сценах, связанных с посещением общественных мест, а заплатит она сама, и заплатит очень щедро.

— Какую сумму вам предложил англичанин из «Экс-рей ньюс»? — спросил судья.

— Пятьсот английский фунтов, сэр, — ответила свидетельница. — Сначала я даже не поверила, подумав, что это розыгрыш, но он прямо на месте выплатил мне половину. Я сразу же уволилась из кафе.

Затем Тельма рассказала, что ее увезли в Париж, нарядили в роскошные наряды и снабдили «эскортом» — приятным молодым человеком, аргентинцем по национальности. Он оказался очень вежливым и симпатичным.

Она прекрасно проводила время, летая в Лондон и посещая парижские ночные клубы, и везде ее сопровождал сеньор Рамон. В Париже она с ним фотографировалась. Тельма согласилась с мнением судьи, что некоторые места, которые она посещала, были не очень… приличными или, скажем, респектабельными. И некоторые позы на фотографиях тоже. Но когда ее фотографировали, то объяснили, что это необходимо для рекламы, а сеньор Рамон вел себя достойно, по-джентльменски.

На вопрос судьи, слыхала ли она когда-нибудь имя миссис Ферьер, свидетельница ответила, что этого имени никогда не слышала, при ней никто никогда его не произносил. Она ничего плохого не подозревала.

Свидетельница Тельма Андерсен также узнала себя на всех фотографиях, которые ей были показаны, сказав, что ее фотографировали в Париже и на Ривьере.

Все были абсолютно уверены в честности Тельмы Андерсен. Она оказалась приятной, но глупой девушкой. Ее ответы были прямыми и честными, а ее сожаления по поводу случившегося прозвучали в суде совершенно искренне.

Защита пыталась протестовать, отрицая всякую связь еженедельника «Экс-рей ньюс» с Тельмой Андерсен. Фотографии были кем-то доставлены в редакцию из Парижа и ни у кого не вызвали подозрений.

Заключительная речь королевского адвоката сэра Мортимера была обличающей. В ней он подчеркнул, что заговор, направленный на дискредитацию премьер-министра и его супруги, провалился. Симпатии судьи и присяжных были на стороне миссис Ферьер.

Приговор можно было предугадать заранее: «Экс-рей ньюс», кроме оплаты судебных издержек, был приговорен к огромному денежному штрафу. Справедливость восторжествовала!

Когда миссис Ферьер, ее муж и отец выходили из зала суда, их приветствовала восторженными криками толпа народа.

Эдвард Ферьер долго пожимал руку Эркюлю Пуаро.

— Благодарю вас, господин Пуаро, — повторял он много раз, — благодарю от всей души. Этот приговор прикончит проклятый «Экс-рей ньюс». Грязный бульварный листок! Ну теперь они окончательно обанкротятся. Поделом им за мою бедную Дагмар. Это же надо замыслить такое! И против кого? Против моей Дагмар, против самой добропорядочной женщины на свете. Как хорошо, что вам удалось пресечь это в корне, господин Пуаро… Но кто вам подсказал, что они воспользуются двойником?

— Эта идея стара как мир, — сказал Пуаро. — Эта идея была впервые использована еще давно, когда Джин де ла Мотта выдавала себя за королеву Франции Марию Антуанетту…

— Это я знаю, — сказал премьер. — Я еще раз прочитаю «Ожерелье королевы». Но где вы нашли женщину, которую они использовали как двойника?

— В Дании, — сказал Пуаро, — где я и искал ее.

— В Дании? — удивился Ферьер. — Но почему в Дании?

— Потому что бабушка Дагмар была датчанка и сама миссис Ферьер похожа на датчанку, — сказал Пуаро. — А кроме того, были и другие причины.

— Да-а, — удивленно произнес премьер, — сходство прямо поразительное. Какая дьявольская идея! Интересно, как этой лисе Перри пришла в голову такая мысль?

— А она пришла не ему, — улыбнулся Пуаро.

— Не ему? — не понял Ферьер. — Тогда кому же?

— Мне. — Все еще улыбаясь, Пуаро постучал себя в грудь.

— Ничего не понимаю, — растерялся Ферьер. — Объясните мне толком.

— Давайте вспомним легенду о Геракле, — сказал Пуаро, — которая рассказывает о более древних событиях, чем описанные в романе «Ожерелье королевы». Легенду о том, как Геракл за один день очистил конюшни царя Авгия. Для выполнения своей задачи Геракл использовал воды двух рек, так сказать, естественные силы природы. Теперь вернемся к современности! Что является величайшей силой природы? Взаимоотношения двух полов, не так ли? Именно проблема взаимоотношений мужчины и женщины всегда была главной темой прессы. Расскажите народу о скандале, замешанном на проблемах отношений между мужчиной и женщиной, и ему это понравится больше, чем политический скандал или разоблачение мошенника.

Все еще ничего не понимая, премьер смотрел на Пуаро.

— Итак, — продолжал Пуаро, — в чем же заключалась моя задача? Окунуть свои руки в грязь, как это сделал Геракл, и сделать дамбу, чтобы изменить русло реки. Мне помог мой друг, журналист. Он обошел всю Данию и нашел женщину, похожую на Дагмар. Подойдя к ней, журналист упомянул «Экс-рей ньюс», надеясь, что эта женщина его запомнит, что она и сделала.

Ошеломленный премьер молчал.

— И что же случилось дальше? — спросил Пуаро и сам же ответил: — Полилась грязь! Потоки грязи! Жена Цезаря облита грязью. Для публики, для простого обывателя это интереснее любого политического скандала. И вот — развязка! Какая реакция? Честное имя женщины восстановлено! Виновник наказан! Справедливость восторжествовала! Огромный поток романтических чувств смыл всю грязь авгиевых конюшен.

Лицо премьера начало багроветь.

— И если сейчас, — подвел итог Пуаро, — даже все газеты страны опубликуют материалы о махинациях Джона Хаммета, никто этому не поверит. Это будет воспринято как очередной заговор против правительства.

Наконец Эдвард Ферьер все понял. У него от ярости перехватило дыхание. Еще ни разу за всю свою карьеру Пуаро не был так близок к реальной опасности быть избитым.

— Моя жена! — в ярости закричал Ферьер. — Моя бедная Дагмар! Да как вы смели использовать ее…

К счастью для Пуаро, в этот момент в комнату вошла улыбающаяся Дагмар Ферьер.

— Ну как, мой друг? — сказала она, обращаясь к мужу. — Все хорошо, что хорошо кончается.

— Дагмар, — изумился муж, — ты… ты об этом знала заранее?

— Ну конечно, дорогой! — улыбнулась Дагмар Ферьер добродушной улыбкой преданной жены.

— И ты ничего не сказала мне? — с упреком произнес Ферьер.

— Но, Эдвард, — спокойно ответила она, — ты бы не позволил господину Пуаро осуществить его план, не так ли?

— Конечно, я был бы против, — сердито сказал муж.

— Мы так и думали! — вновь улыбнулась Дагмар Ферьер.

— Мы? — удивился Ферьер.

— Да, — рассмеялась она. — Мы. Господин Пуаро и я.

Она повернулась к Эркюлю Пуаро.

— Не знаю, как вас и благодарить, господин Пуаро, — сказала она. — Я так хорошо отдохнула в доме епископа и теперь полна сил и энергии. В следующем месяце, — обратилась она к мужу, — в Ливерпуле состоится спуск на воду линейного корабля. Меня пригласили участвовать в церемонии спуска. Я считаю, что нужно поехать. Это будет способствовать нашей популярности.