– У тебя, парень, такая морда, что можно подумать, что ты отсиживался не в тюрьме, а в роскошном пансионате, – сказал секретарь бюро по найму рабочей силы, небрежно просмотрев мои документы. – К нам всякие приходят, только мы не всяких берем. До решетки где работал?

– Там написано.

– Мало ли что там написано. Я встречал людей, у которых бумаги были чище, чем у президента. Кроме того, у нас принято отвечать на вопросы.

– Водил тяжелые грузовики.

– Неприятности заработал на шоссе?

– Нет. В баре.

– Это меняет дело. Наша фирма, – он кивнул в сторону крупно прорисованных на стене букв «СГ», – не любит непрофессионалов. Ты ведь не станешь утверждать, что это неправильно? Сядь вон туда. Тебя вызовут.

Я послушно отошел от стойки.

Брошенные на ленту рабочего транспортера, мои бумаги уплыли в узкую щель в стене, занавешенную для порядка чем-то вроде фольги. Нельзя сказать, чтобы приемная ломилась от желающих отправиться на заработки в Итаку. Кроме меня к стойке подошел еще один человек – невысокий, плотный, с туго выпирающим из-под ремня животом. Все в нем было добродушно-насмеш ливым, все в меру, даже живот, и все же что-то мешало воспринимать его цельным сразу…

Лысина! Этот человек был абсолютно лыс, будто таким и родился. Щеточка рыжих прокуренных усов только подчеркивала безбрежность простирающейся по его голове пустыни. Негромко, но уверенно он пробасил:

– Я в третий раз.

– А рекомендации?

– Их вполне заменят мои работы. Там приложен список.

– Простите, не обратил внимания.

– Непрофессионально, – подмигнув мне, мягко укорил лысый.

– Это легко поправить, – выкрутился секретарь. – Пройдите в ту дверь. Вас встретит санитарный инспектор Сейдж.

– Джейк? Старина Джейк? – удивился обладатель списка неизвестных мне работ и ткнул пальцем в свои бумаги: – Видите это название? «Спектры сырцов»? Да, да, именно это. Д.С.П. Сейдж – мой соавтор.

– Пройдите в ту дверь, – отчаялся секретарь и сердито глянул на меня, невольного свидетеля их разговора.

Лысый толстяк загадочно подмигнул мне и, поправив обеими руками галстук, исчез за дверью.

– Не каждому даются такие разговоры. Я бы, например, так не смог, – решил я подольститься к секретарю, но он не ответил, уткнувшись в бумаги.

Не в мои.

Мои лежали по ту сторону стены.

Может, как раз перед пресловутым санитарным инспектором Д.С.П. Сейджем. Бумаги неудачливого человека, только что покинувшего тюрьму.

Я навалился грудью на стойку:

– Мне долго ждать?

– Ты торопишься? – нехорошо удивился секретарь. – У тебя болен друг? Ждет семья?

– Никого у меня нет. Но «СГ» не единственная фирма в стране, а я неплохой водитель.

– Чего же ты? – отрезал секретарь. – Обратись в бюро Прайда. Или к Дайверам. Или просто на биржу труда. Подходит?

– Ладно, я подожду, – смирился я. – Похоже, это моя судьба – из тюрьмы в Итаку.

– Бывал там?

– В больших городах уютнее.

– Легче затеряться?

– И это верно, – ухмыльнулся я.

– Не чувствую уважения и доверия… – начал было секретарь, но я его оборвал:

– Доверять можно только себе.

– А ты прав, – неожиданно согласился секретарь и, привстав, сдвинул в сторону затрепетавшую фольгу: – Джейк!

В темной щели показались большие бесцветные глаза и не без любопытства уставились на меня. Потом тяжелые веки дрогнули, опустились и их обладатель хрипло выдавил:

– Зайди.

С молчаливого согласия секретаря я обогнул стойку и прошел в приоткрывшуюся дверь. В достаточно просторном кабинете всего было по два: два стола, два кресла, два демонстрационных щита, два сейфа, но человек был один. Того, лысого с усами, не было. Ушел. А тощий длинный мужчина, неестественно прямо возвышающийся над столом, и был, наверное, Д.С.П. Сейдж – санитарный инспектор. С неподдельным интересом он спросил:

– Как тебе удалось побить сразу троих полицейских?

– Случайно, шеф, – ответил я виновато.

– Верю. Любишь поработать кулаками?

– Да как сказать… В пределах нормы…

– Верю. И каковы они у тебя, эти пределы?

Я пожал плечами.

– Я к тому веду, – подмигнул Сейдж, – что мне нужен крепкий и уверенный парень. Чтобы умел следить за механикой, всегда был на месте, умел постоять за хозяина и, само собой, не совал нос куда не положено.

– Но ведь за особую доплату?

– Это само собой, – без тени усмешки ответил Сейдж. – Но вычеты у нас тоже строгие. Любой каприз влетает в копейку. – И потребовал: – Покажи руки!

Я показал.

Сейдж хмыкнул и как ни в чем не бывало закурил.

Но я его понял. На его месте я тоже не преминул бы взглянуть на руки человека, выдающего себя за профессионального водителя. Одного Сейдж не мог знать: в Консультации сидят не дураки. Доктор Хэссоп всего за неделю так обработал мои ладони, что я мог не бояться осмотров. Тугая, грубая кожа, хоть на барабан пускай, и мозоли самые настоящие. Соответственно и ногти, хотя в меру – ведь по документам я почти год не садился за руль автомашины.

Быстрым движением Сейдж потянул шнур портьеры, и она отъехала в сторону, приоткрыв стену, отделяющую нас от приемной. Стена оказалась прозрачной. Сквозь дымчатое стекло я увидел секретаря и нескольких парней, ломающих перед ним шляпы.

– Знаешь кого-нибудь?

Я покачал головой.

– Тебя смущает стекло? – догадался Сейдж. – Не волнуйся, они нас не видят. У этого стекла такое свойство, оно прозрачно лишь в одну сторону.

– Разве такое бывает?

– А ты из приемной видел меня или эту портьеру?

– Не видел, – согласился я. – Но я не знаю этих людей.

– Верю. В медицине что-нибудь смыслишь?

– Могу перевязать рану.

– Рану? – прицепился он, чрезвычайно оживившись. – Ты служил в армии? Почему это не отмечено в твоих бумагах?

– Я не служил в армии. Для меня любой порез – рана.

– А если перелом? Внутренний перелом, скажем.

– Парни на моих глазах ломали руки и ноги, но я к этому никаким боком.

– Верю, – кивнул Сейдж. – И забираю твои бумаги. Завтра утром явишься в аэропорт, пройдешь в нижний бар в северном секторе, там будешь ждать. Через транслятор объявят имена тех, что летят в Итаку. Если твое имя не назовут, вернешься сюда за бумагами. И помни! – неожиданно резко закончил он. – Из Итаки ты уедешь только через тринадцать месяцев. Только через тринадцать! Это обязательное условие. Ни о каких других сроках речи и быть не может. А вот продлить контракт… Если ты нас устроишь, продлить контракт можно.

Какое-то время я убил на покупку мелочей – зубные щетки, белье, зубочистки. Я не хотел рисковать, мало ли что захочет подсунуть мне тот же санитарный инспектор Сейдж в тюбике зубной пасты! К тому же я знал, что за мной будут следить, ведь я летел в Итаку, в закрытый город, и знал, что это не пустой звук.

– Герб, – сказал я себе, выруливая на стоянку отеля «Даннинг», – работа началась, будь внимателен.

Не торопясь вошел в холл, обменялся с портье двумя-тремя репликами (где интереснее: в верхнем или в нижнем ресторане?), набрал несуществующий телефонный номер («Привет, крошка, я уезжаю, не поминай лихом, вернусь – встретимся!»), выкурил сигарету, не спуская подчеркнуто жадного взгляда с долговязой девицы, делавшей вид, что она увлечена каким-то рекламным проспектом, потом поднялся на второй этаж.

Коридор пуст, мягкий ковер заглушает шаги.

Буквально за два шага до снятого мной номера я скользнул на лестницу черного хода. Машина стояла на месте. Джек Берримен, не глянув на меня, дал газ, и мы вылетели на ярко освещенную улицу. Шторки на стеклах Джек опустил, ему явно нравилась таинственность происходящего. Но хохотнул он только на хайвее, ведущем в Ньюарк:

– Ты опоздал на две минуты.

– Фиксировал присутствие.

– Передержка, Эл. Ты мог встретить двойника. Впрочем, все обошлось. Сейчас ты, то есть твой двойник, бросил покупки на стол, вышел из отеля, сел в потрепанную «дакоту» и отправился в ближайший бар – он дешевле. Там ты будешь пить часов до двенадцати, потом снимешь девку и поволочешь в свой номер. Как? – Он ткнул меня локтем в бок. – Считай, ты получишь удовольствие. Ну а к утру, несколько помятый, но в настроении, ты отправишься в аэропорт. Ясно?

Я кивнул.

– Этот ты, таскающийся со шлюхами по барам, – наш агент Шмидт. Немножко грима, а вообще он похож на тебя, как родной брат. У него даже голос похож на твой. Если бы ты увидел его в ресторане, ты задумался бы… – Джек довольно хохотнул. – Что касается документов, Эл, за них можешь быть спокоен. Они настоящие, мы купили их у одного парня, решившего срочно улететь на Аляску под другим именем. Надеюсь, ему повезет. И тебе тоже.

– А если он опомнится и попробует разыскать тебя или шефа?

– Это исключено. Теперь ты можешь хвастаться в любом баре: «Я – Гаррис! Я Герб Гаррис! Я личный водитель санитарного инспектора Сейджа!»

– Ну-ну, – хмыкнул я.

Шеф ждал нас в разборном кабинете, предназначенном для самых важных бесед.

Выложив шефу историю с наймом, я получил тонкую папку. Под коричневой обложкой были собраны служебные записки, посвященные деловой карьере санитарного инспектора Д.С.П. Сейджа, и его фотографии разных лет. Ни одной женщины! Вот это да! Это меня поразило. Если верить запискам, неутомимый Д.С.П. Сейдж все свое время отдавал комбинату «СГ». Семьи нет, приятельниц не имеет, друзья отсутствуют.

– Не густо.

Шеф усмехнулся:

– Это ничего, что нет друзей. Главное – враги. Ищи врагов. В отличие от друзей враги есть у каждого человека. Разыщи их, они расскажут больше. Мы не перегружаем тебя аппаратурой. Камеры вшиты в одежду, их мощности хватает для ночных съемок. Снимай в Итаке все – драки, демонстрации, грязь, аварии, частные кварталы, рабочие цеха, сцены в столовых. Мы пока не знаем, что нам пригодится. Снимай курьеров, боссов, полицейских, стариков, алкоголиков. Любая информация будет нам интересна. Особенно вызывающая активные протесты общественности. Правда, Джек?

Берримен коротко хохотнул, это у него здорово получалось.

Впрочем, я предпочел бы услышать его сестру, на что, разумеется, не надеялся. Не мог даже позвонить ей – я в командировке, исчез. Это раздражало. Я уже знал, что Джой не из тех, кто может ждать…

– Ты хорошо помнишь Итаку? – спросил шеф.

– Мне было десять лет, когда отец перебрался в Атланту. Но я помню город. И помню берег…

– И рыбу, наверное? Вы ведь на ней росли?

– Это точно. Рыбный ужин я повторю непременно!

– Не советую. Счастливое детство кончилось, Эл. Крабы, устрицы, рыба – забудь об этом на все время пребывания в Итаке. Снимай океан, снимай берега, рощи, рыбаков, если они там еще сохранились. Но к рыбе не притрагивайся.

Он не стал объяснять почему, но я ему верил. К тому же Джек кивком подтвердил слова.

– Прослушай пару записей, Эл. Не важно, где и кем они сделаны, об этом можешь не спрашивать, но в содержание вдумайся.

– …Говорите все, Сейдж. – Неизвестный голос звучал ровно, уверенно. – Говорите все, что вас беспокоит. Нашу беседу подслушать невозможно.

– Я знаю. Но обрадовать вас не могу. Мы теряем рабочих.

– А новый набор?

– Я вынужден ограничивать новые наборы. Мы берем только одиноких людей, но информация все равно утекает. Каждый новый человек – несомненная потенциальная опасность.

– А что говорит доктор Фул?

– Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты. Похоже, круг замыкается, и я еще не решил, где его рвать.

– Вы сказали «рвать», Сейдж?

– Вот именно. Как только слухи о моргачах перестанут быть просто слухами, разразится грандиозный скандал. Кто, как не я, санитарный инспектор Сейдж, первым предстанет перед судом? Кто, как не я, будет отвечать за случившееся в Итаке?

– Ну, Сейдж, не надо отчаиваться. Все в руце Божьей. Вы же знаете: новый заказ даст нам такие проценты, что мы сможем заткнуть глотку даже самим моргачам. Продолжайте следить за происходящим, пугайте тех, кто этого заслуживает, подкармливайте тех, кто может быть вам полезен, и все образуется.

– Если бы… Мне приходится следить буквально за каждым… Что думает мой секретарь? Куда таскается мой водитель? Зачем понадобился новый магнитофон любовнице главного химика? Отчего служащие мехмастерских стали много пить? И почему они пьют всегда только в баре «Креветка»?.. У меня столько ушей и глаз, что я начинаю испытывать апатию. Я не справляюсь с потоком информации. Похоже, одной моей головы уже мало…

– Мы ценим вашу голову, Сейдж. И подтверждаем чрезвычайные полномочия.

– Ну да, это позволит вам крепче держать меня за глотку.

– А как вы хотели, Сейдж?

Шеф выключил магнитофон.

– Это люди из Итаки, Эл. Они встревожены. Но настроены решительно. А вот сейчас ты услышишь наших друзей.

– …Теперь, когда военный заказ передан комбинату «СГ», мы остались на мели. Это опасно.

– Разве заказ уже подтвержден?

– Пока нет, но контрольный срок истекает через семнадцать суток. Консультация – наш последний шанс.

– Диверсия?

– Ни в коем случае! Этим мы, конечно, помешаем «СГ», но ненадолго. К тому же любая агрессивная акция сразу обращает на себя внимание промышленной контрразведки.

– Что же делать?

– Вы сами упомянули о Консультации.

– Я бы уточнил… Это была наша общая мысль…

– Так попробуем развить ее.

– Дискредитация «СГ»?..

– Конечно… И начать можно с этих слухов… Ну, эти моргачи… За ними стоит что-то реальное?..

– Конечно. Но выйти напрямую… Итака – закрытый город…

– Неужели и в Консультации думают так же?

– К счастью, нет. Но они хотят восемь процентов от будущих прибылей.

– Восемь процентов? Колоссальная сумма!.. Но мы пойдем навстречу, если они вырвут заказ из рук «СГ»…

Шеф щелкнул выключателем и поднял на меня выцветшие глаза.

– Моргачи? – спросил я. – О чем, собственно, речь? Администрация «СГ» боится скандала?

– В самую точку, Эл, – удовлетворенно заметил шеф. – Ты умеешь ставить вопросы. В запасе у нас шестнадцать дней, а у тебя, Эл, только десять. На одиннадцатый ты должен сидеть в этом же кресле и отвечать на вопросы, поставленные нами сейчас. Тебе необходимо попасть в Итаку и снять на пленку все, что ты сможешь снять. Хотелось бы увидеть и то, что снять невозможно. Неприглядные истории, искалеченные люди, сомнительные действия, несчастные случаи. Чем страшнее и трагичнее будет выглядеть Итака, тем лучше. Я хочу, чтобы ты обнаружил в Итаке ад. Нам необходима такая информация, от которой бы «СГ» вывернуло наизнанку. И помни, помни, помни, Эл, у тебя всего десять дней. И ты не имеешь права заболеть, или попасть под пулю, или вернуться без нужных материалов. Восемь процентов! Разве такое не вдохновляет?

– Чем занимается санитарная инспекция?

– Итака – закрытый город. Целиком, со всеми потрохами, Итака принадлежит комбинату «СГ». Там нет полиции, но есть санитарная инспекция. И они умеют стрелять, идти по следу, вести энергичный допрос. Шарффернемунг.

Я кивнул.

Я любовался шефом.

Чисто выбритые щеки круглились, их покрывал нежный румянец, мутноватые глаза помаргивали за стеклами очков – шеф был уверен в достаточности предоставленной мне информации. И он знал, что десяти дней мне хватит.

В аэропорт я прибыл на полчаса раньше.

Уверенно прошел в свой сектор, разыскал бар и немедленно в нем устроился.

Пока бармен готовил коктейль, дивясь указанным мной ингредиентам, я лениво листал брошюру, рекламирующую стиральный порошок «Ата».

– Ну да. Дают порошку французское название и рекламируют с помощью таких же француженок, как мы с вами, – прогудел за плечом басовитый и благодушный голос. – И все только для того, чтобы покупатель почувствовал себя человеком, имеющим свободу выбора! Вы не против моего соседства?

– Ничуть, – хмыкнул я, узнавая лысого химика, соавтором которого в свое время был сам Д.С.П. Сейдж.

– Зови меня Брэд, – заявил он. – Я Брэд Ф. К. Хоукс. Так я подписываю свои работы. Но ты зови меня просто Брэд. Ведь мы летим в распроклятое место…

– Герб, – подсказал я.

– Мы с тобой летим в самое распроклятое место. – Похоже, Брэд Хоукс не терпел никакой официальности. – Ему радуешься, только покидая его.

– Еще не поздно отказаться, – заметил я, разглядывая помятую физиономию Брэда Ф. К. Хоукса. Видимо, он гулял всю ночь: лицо отекло, лысина побагровела, левая щека казалась странно синеватой. Возможно, его били, но утверждать этого не мог.

– Я видел тебя ночью. – Брэд Хоукс раскатисто расхохотался. – В ресторане Пайгроуза. Ты был обвешан шлюхами и так пьян, что не узнал меня. Куда ты дел рыжую красавицу, которая пыталась валить тебя прямо на столик?

– Черт их всех знает, – пробормотал я.

– И это верно! – Брэд Хоукс одобрительно засмеялся. – Чем быстрее шлюх забываешь, тем лучше. От них никакой пользы. Они как пейзаж за окном поезда. – Он осторожно провел ладонью по синюшной щеке. – Что тебя-то гонит в эту чертову дыру? Я имею в виду Итаку.

Его вполне могли подсадить, но на подсадного он походил меньше всего. Багровая перекошенная физиономия… Скорее вечный пьяница… Я в его глазах, наверное, выглядел так же… Он ведь видел меня ночью в ресторане Пайгроуза…

Меня…

Я усмехнулся.

Конечно, он видел не меня, а нашего агента Шмидта. Человек, документами которого я пользовался, должен был уже находиться на Аляске. А я отсыпался ночью и хлебнул только под утро. Но Хоукс мне в общем нравился. Что-то в нем беспрестанно волновалось, постоянно находилось в движении. Почти одновременно он вспоминал, хвастался, удивлялся и предупреждал. И больше, чем чему-то другому, дивился моему желанию лететь в Итаку.

– Деньги, – пояснил я коротко. – Вернее, их отсутствие.

– Ну да, – хохотнул он. – Конечно, деньги. Глядя на тебя, не скажешь, что тебе сильно хочется влиться в производственную семью. Слышал такое? Все мы – члены одной производственной семьи, ну а это самое производство, естественно, наш дом! – Он благодушно, но не без издевательской нотки хохотнул: – Наш дом! В Итаке тоже так говорят. Там всякое говорят. Можно услышать и такое: мы – братья! А? Как тебе? Мы – братья! Ты еще сам это услышишь, готов держать пари. Только не забывай, что братья есть старшие и есть младшие. Даже там, где я работал, а это, Герб, было не худшим и вовсе не антидемократическим предприятием, на стене столовой красовался щит: «Здесь отпускают обеды только инженерам и химикам!»

– С точки зрения инженера и химика, не так уж и плохо.

Хоукс изумленно воззрился на меня:

– А как же коллективизм, парень?

– Не знаю, – ответил я.

– Чем займешься в Итаке?

– Это мне подскажет санитарный инспектор Сейдж.

– А, Джейк! Конечно. Он распорядится. У него есть очень веселые места. Например, цеха, в которых ладони через час белеют от кислот, а легкие меняют цвет, как лакмусовая бумажка. Постарайся не попасть в такой цех.

Я не успел ответить. К столику подошел бармен:

– Простите, вы Брэд Хоукс и Герб Гаррис, следующие в Итаку? Вас просят на посадку. Вест-Гейт, 16.

– Видишь, как к нам внимательны, – хохотнул Брэд. – Теперь ты постоянно будешь чувствовать такое внимание. В любом случае, Герб, дай мне знать, если Сейдж решит заткнуть тебя в химический цех. Уж я-то знаю, в каком из них штаны развалятся прямо на тебе, а в каком можешь экономить на цирюльнике…

Если Хоукс и шпионил за мной, я его не опасался. Он слишком много говорил. Он не давал мне рта раскрыть – так подсадные не поступают. Только в самолете впал во внезапное забытье, но тут же очнулся:

– Еще не океан?

– Облака. Ничего не видно.

– Все, кто летит в Итаку, первым делом восхищаются океаном. Слушай, Эл, неужели это правда, что вид такой гигантской лужи улучшает пищеварение?

– А почему нет?

Он пожал плечами и снова впал в полузабытье.

Смутные воспоминания всплывали в моей памяти.

Они наплывали друг на друга, смазывались, но тут же возникали вновь.

Я видел светлый и плоский, будто выровненный мастерком океан, видел набегающий на пески накат, тенистые рощи, в которых прятались белые коттеджи, «Марию» – шхуну старого Флая, видел старую площадь, над которой вонзался в облачное небо железный крест костела. Зеленой, теплой, туманной и солнечной помнилась мне Итака. Связь со страной она поддерживала единственной железнодорожной веткой. Но теперь в городке был свой аэропорт, и на летном поле, пустынном и голом, нас встретил санитарный инспектор Д.С.П. Сейдж. По одному ему понятным соображениям он сразу разделил прибывших на несколько небольших групп. Меня он оставил при себе, а Хоукс отправился в первый же автобус, бросив на прощание:

– Найдешь меня в «Креветке», Герб.

– Подружились? – вкрадчиво спросил Сейдж, проводив взглядом бывшего соавтора. – Это правильно. Коммуникабельность – не худшая черта.

– Мне тоже в автобус?

– Нет, мой мальчик. Теперь ты работаешь на санитарную инспекцию. Видишь на краю поля машину с двумя антеннами? Иди к ней. За рулем сидит человек вот с такими волосами. – Он провел рукой по затылку. – Скажи ему, что ты послан на замену. Хочу сразу увидеть, на что ты способен.

Человек за рулем действительно оказался длинноволосым. Крупные локоны обрамляли худое лицо и падали на плечи, широкие и сильные. Но глаза мне не понравились – выпуклые, злые.

– Сейдж послал?

– Да.

– Давно водишь машину?

– С детства.

– Не хами, – предупредил он. – В твоем детстве не было таких машин.

– Это точно. Тогда не было такого количества приборов, но я справлюсь. Зачем тут столько всего понатыкано? – удивился я.

– Тебе скажут, – сухо заметил длинноволосый. – Зови меня Габер.

– Мы не будем ждать инспектора?

– Обойдется без нас.

Я выжал сцепление.

– Дуй прямо по шоссе. Не позволяй, чтобы тебя обгоняли.

Я кивнул. Машина оказалась легкой на ходу. Такую нелегко обогнать, да и обгонять нас было некому. Туман бледными струйками несло через пустую дорогу, пролегавшую по таким же пустым, страшно изрытым оврагами полям.

– Здесь везде так?

– Не узнаешь? – настороженно спросил Габер и тряхнул локонами. – Давно не был в Итаке?

– Я тут вообще не был.

Но я действительно не узнавал город.

Двухэтажные коттеджи кое-где сохранились, но давно потеряли благородный белый цвет, выглядели посеревшими, униженными, а главное – исчезли деревья. Пейзаж определялся теперь не рощами, а серыми бесконечными пирамидами заводских цехов, тянущихся на протяжении всех пятнадцати миль, что отделяли центр Итаки от аэропорта. Правда, на въезде сохранилась арка, построенная из китовых ребер. Над ней светилась хитроумно сплетенная из неоновых трубок надпись: «Ты вернулся в Итаку!» Шлагбаум перед аркой был опущен. Дежурный в желтой униформе с эмблемой «СГ» на рукаве и с пистолетом на поясе кивнул Габеру:

– Кто с вами?

– Новый водитель Сейджа. Герб Гаррис. За нами идут автобусы, будьте внимательны.

В городе я сбавил скорость.

Деловой квартал мне всегда не нравился. Узкая улочка, зажатая каменными многоэтажками. Раньше здесь было просторнее, но мне и раньше не нравилось это место.

– Проглядывает здесь солнце?

Габер усмехнулся:

– Ты приехал не на курорт. Тормозни!

Его тяжелая рука опустилась мне на плечо, но я успел.

Нелепо пританцовывая, странно тряся маленькой седой головой, часто и недоуменно моргая выкаченными, как у глубоководной рыбы, глазами, прямо перед машиной вдруг вынырнула оборванная старуха. Впрочем, старуха ли? Как определить возраст?.. Тем более что за горбатой ее спиной, в грязном мешке с вырезанными в нем отверстиями для рук и ног, находился уродливый большеголовый младенец. Он был отвратителен. Он поражал воображение. Не может быть у младенца такой большой некрасивой головы, таких странных, низко расположенных ушей, крошечных, утонувших в темных подпухших глазницах, бессмысленных и пустых глаз…

Я еще не успел раскрыть рта, а Габер уже орал в трубку радиотелефона.

Почти сразу из-за поворота с воем вылетел желтый, крытый брезентом грузовик. Два здоровенных санитара в желтой униформе «СГ» подхватили старуху и бесцеремонно забросили в крытый брезентом кузов.

– Что это за чучело? – оторопев, спросил я.

– Моргачка, – с чувством сплюнул Габер.

– Моргачка? Что это значит?

– А ты не знаешь? – с отвращением спросил он. – Просто моргачка. Мой тебе совет: не болтай нигде о том, что видел. В Итаке этого не любят. Моргачи – разносчики заразы, заруби это на своем носу, парень. Прямой долг любого служащего «СГ» – следить за этими уродами. Им предоставлен не худший кусок Итаки, так что незачем бродить по городу. – Он вытащил пачку сигарет и жадно закурил. – Пойдешь в отель. Вон то здание. «Морское казино», так его назвали. На тебя там снят номер. К восьми часам утра явишься в офис, это сразу за «Кареттой», тебе подскажут. Получишь машину и инструкции. Все. Выкатывайся!

Я с удовольствием выкатился.

Габер исчез, оставив запах выхлопа, а я остался на невеселой пустынной улице.

Раньше таких улиц в Итаке не было. И я мог поклясться на Библии, что никогда тут не знали такого слова – моргач.

Машина, которую я получил утром, поразила меня.

Мощный джип на новенькой резине, напичканный электроникой. Была там масса разных приборов, я узнал, например, барометр. Видимо, санитарная инспекция «СГ» имела какое-то отношение и к погоде. Здесь же, под рукой, располагались трубки двух радиотелефонов.

– Ты входишь в систему санитарных патрулей, – объяснил мне довольно угрюмый тип – старший механик. – Отзываться будешь на «тройку». Это твой номер.

Весь день под руководством того же механика я изучал машину. Я думал, мы продолжим это и вечером, но в шесть часов он прогнал меня:

– Твое время кончилось.

– А могу я воспользоваться машиной?

– А парковать за чей счет?

– Разумеется, за мой.

Он удивленно поднял глаза:

– Ты откуда такой?

Я назвал южный городок, фигурировавший в моих документах.

– Там все такие?

Но взять машину механик мне разрешил.

Вернувшись в отель, я умылся и заказал обед. Его доставили быстро. Тележку толкал хмурый парнишка с узкими, косящими в разные стороны глазами. Он был невероятно серьезен, даже уныл. Я спросил:

– Ты умеешь смеяться?

Он ответил:

– Зачем?

Я пожал плечами:

– Ну хотя бы из приличия. Улыбку можешь изобразить?

Он тупо ответил:

– Зачем?

Я опять пожал плечами:

– Вижу, ты серьезный парень. Ладно, не хочешь – можешь не улыбаться. Только скажи, как тут у вас с белыми передничками… Ну, ты понимаешь… – Я задумчиво покрутил пальцами.

– Долго вам придется искать.

– Вы что, утопили всех девочек в океане?

– Кто мог, тот сам утопился. Или смылся подальше отсюда, – глядя мимо меня, загадочно ответил парнишка.

– А ты почему не смылся?

– Я не боюсь пьяной рыбы.

– А что это такое?

Парнишка спохватился. На бледные щеки вдруг лег налет нездорового румянца, глаза совсем разъехались.

– Сами узнаете.

– Ну ладно. Свободен. Бар «Креветка» – это далеко от отеля?

– Совсем нет.

– Надеюсь, веселенькое местечко?

– Кому как. – Мальчишка оказался неисправимым.

Когда-то бар «Креветка» принадлежал старому Флаю. Сюда приходили выпить, пошуметь, попробовать морскую рыбу, от души поесть устриц, погонять бильярдные шары. Мальчишкой мне не раз случалось заглядывать в «Креветку», хотя старый Флай мальчишек недолюбливал. Но меня посылал отец, я не мог отказаться от похода в опасный бар, и это всегда было как самое настоящее, сулившее неизвестно что приключение. Ведь, отпуская устриц, старый Флай мог крепко держать тебя за ухо.

Жив ли старик? Я не боялся, что он меня опознает (слишком много с тех пор прошло лет), но могли сохраниться гонявшие по пляжу ровесники…

Бар я разыскал сразу, хотя все старые постройки здесь давно снесли.

Свободных мест в заведении оказалось больше, чем того требовала хорошая репутация, но я этому не удивился. А вот ребята, обслуживающие бар, меня удивили – все были мрачными, как смерть, и, кажется, под градусом.

Веселенькое местечко, подумал я, усаживаясь за стойкой. Человек пять-шесть еще сидели за столиками, двое расположились рядом. Длинный, тощий старик, даже на вид запущенный, загаженный, сидел за стойкой на бочке. Время от времени он надсадно откашливался. Что-то знакомое послышалось мне в кашле. Я наклонился к застывшему над только что опорожненным стаканом соседу:

– Кто это?

Парень безо всякого интереса ответил:

– Старый Флай. Хозяин заведения.

Но я уже узнал Флая. Время здорово обработало его – голая голова, обесцвеченная борода, погасшие глаза. Время простегало морщинами щеки, лоб, шею.

– У него еще мозги не в порядке, – добавил сосед.

– Что так?

– Все, кто мог, побросали свои заведения и смылись куда подальше. А старик держится за «Креветку». Его уже раза три поджигали, он нанял охрану и тратит на свое заведение больше, чем с него имеет.

Старый Флай, откашлявшись, повернул голову.

Вряд ли он нас слышал, но ощущать взгляд его бесцветных бессмысленных глаз было неприятно.

– Он уже давно никому не верит, – неодобрительно хмыкнул мой сосед. Видно было, что над Флаем здесь привыкли посмеиваться. – Старик, поговори с нами.

Флай медленно покачал головой. В его пустых глазах зажглись огоньки понимания.

– Неужели что-нибудь вспомнил? – удивился мой сосед.

Старый Флай шевельнул губами.

Я больше угадал, чем услышал:

– Океан…

Ничего к этому не добавив, он зашелся в новом приступе кашля.

– Послушайте, – сказал я Флаю. – Жрать хочется. Что можно заказать?

– Придурки, – заявил он неожиданно громко. – Если вы приперлись пожрать, то это не ко мне, а к Коннеру. Ко мне приходят закусывать.

Старый сукин сын! – восхитился я. Меня он, конечно, узнать не может, но энергию растерял не всю.

– А вон доктор Фул, – толкнул меня локтем сосед. – Знаешь его? Он каждый день здесь накачивается.

Я оглянулся. Невысокий человек в легком сером костюме поднялся из-за столика и, покачнувшись, двинулся к двери. Когда он поднял голову, я успел увидеть огромные, пронзительные, как у святого, глаза. Это меня рассмешило: святой в Итаке! Но глаза у него были пронзительные…

Доктор Фул. Я сразу вспомнил прокрученную шефом запись.

«…Ничего утешительного. К тому же он много пьет. Его состояние внушает нам тревогу. Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты».

Все анализы – эти слова я запомнил…

Дверь бара с грохотом распахнулась.

Брэд Хоукс отмечал прибытие в Итаку.

Не знаю, где он собрал такую странную компанию: люди примерно его возраста, в приличных на вид костюмах, но встрепанные, с болтающимися галстуками, с багровыми лицами; их голоса до потолка заполнили бар.

Я не хотел веселиться с Хоуксом. Пользуясь тем, что он сразу шумно повалился на стул, требуя бармена, я отступил за стойку, к узким дверям, которые когда-то служили черным ходом в бильярдную. И не ошибся: там и стояли столы под зеленым пыльным сукном, валялись раскрошенные мелки. И услышал:

– Дай ему еще раз!

Человек, которого били, не отличался крепким сложением, сознание, по крайней мере, он уже потерял. Один из экзекуторов держал его за руки, заломленные за спину, а другой, небольшого роста, узкий в бедрах, но широкоплечий, спортивный, не торопясь, с чувством бил жертву в живот тупым носком тяжелого кожаного ботинка. Они занимались этим столь сосредоточенно, что не заметили меня. Но третий сразу меня увидел – Габер. И, тряхнув крупными локонами, сказал:

– Прекрати, Дон. У нас гости.

– Гости? Хочешь сказать, гость… – уточнил низкорослый, поворачиваясь ко мне, и ухмыльнулся: – Сам выйдешь или помочь?

– Сам выйду, – ответил я миролюбиво. – Кажется, ваш приятель свое уже получил, могу добросить до дому.

Ни в какой другой ситуации я не полез бы в чужую ссору, но люди Габера калечили доктора Фула. «Через его руки проходят все анализы, даже те, что заставили нас выставить дополнительные посты…» Ради доктора Фула стоило рискнуть.

Низкорослый спортивный экзекутор думал, впрочем, иначе. Он не торопясь подошел ко мне и сгреб за рубашку. Наверное, он был упрямым, я знаю такие ухмылки, поэтому, не желая испытывать судьбу, я сразу рубанул его ребром ладони по горлу. Он, хрипя, упал на пол.

– Ваш приятель свое уже получил, – повторил я. – Почему бы вам не оставить его в покое?

Прозвучало двусмысленно, поскольку могло относиться и к низкорослому, и к доктору Фулу.

Это развеселило Габера.

– Ты прав, он свое получил. Забирай и катись из «Креветки».

Прислонясь спиной к стене, он с удовольствием наблюдал, как я волоку избитого доктора к выходу.

В машине доктор Фул очнулся.

– Где вы живете? – спросил я.

– Святая площадь… – с трудом выдавил он. – Клиника…

– Гаррис, – окликнул меня с порога Габер. – Когда это чучело придет в себя, – понятно, он имел в виду доктора Фула, – напомните ему, что он сам полез в драку. С ним такое бывает.

Глаза Габера смеялись. Я кивнул.

– Всё слышали?.. – спросил я доктора Фула, когда мы отъехали по меньшей мере на квартал. – Вы, оказывается, неспокойный человек.

Он застонал.

Утром в местной газете (ее подсовывали мне под дверь, видимо, ее доставка входила в оплату номера) я прочел о драке, случившейся вчера вечером в бильярдной бара «Креветка». Автор заметки негодовал: такое происходит не в первый раз, бар старого Флая – бесчестное место. Это не я придумал, так было сказано – бесчестное место. Автор заметки настаивал: Итака – не из тех городов, где можно мириться с подобными очагами насилия, давно пора заняться указанным заведением Флая. Сегодня там избили уважаемого доктора Фула, а завтра изобьют главного санитарного инспектора! Колонисты – известно! Они способны и не на такое!

Насчет колонистов я ничего не понял, но это меня насторожило.

История могла обойтись мне дорого, ведь доктора Фула били люди Габера, то есть те же самые сотрудники санитарной инспекции. Вот почему утром я постарался улыбнуться и широко, и виновато. К счастью, Габер понял меня.

– Забудь, – тряхнул он длинными локонами. – Ты вел себя по-мужски.

– Нет, я вел себя неправильно, – настаивал я. – Правда, я еще не знаю местных правил.

– Да ладно, – ухмыльнулся Габер. – Драку ведь начал доктор. Ты сам это видел.

– Нет, не видел, – замотал я головой. Я вовсе не стремился во всем поддакивать Габеру. И выступать свидетелем с его стороны мне не улыбалось.

В тот же день меня вызвали к санитарному инспектору Сейджу.

– Герб, – строго заметил он, – твоя машина всегда должна быть на ходу. – Он произнес это тоном, не оставлявшим сомнений: он все знает о моем вчерашнем приключении. – Ты всегда должен быть в форме, Герб. Наши поездки, как правило, будут связаны с санитарным контролем города. Чтобы ты не задавал лишних вопросов, объясню кратко и ясно: мы отслеживаем все передвижения и действия моргачей. Запомни: моргач – это жаргонное словечко, в обществе пользоваться им не рекомендуется. В Итаке не любят напоминаний о несчастье, постигшем город. Есть другой, более удобный термин: колонисты. Это те, кто в свое время не уберегся от болезни Фула. Да, да, от болезни Фула! Она названа так в честь нашего доктора, первым выделившего ее возбудителей. Санитарная инспекция выделила колонистам особый район, но ты же понимаешь, больные люди не всегда могут отвечать за свои поступки. Бывает, что они бегут с выделенной им территории. Наше дело – водворять их на место, чтобы не повторилась трагедия прошлых лет, когда Итака потеряла чуть не треть горожан. Комбинат «СГ» вкладывает колоссальные средства в борьбу с болезнью Фула. Следить за передвижениями колонистов – совсем не последнее дело. Болезнь Фула разносят именно они.

Я кивнул.

– Тебе все понятно?

Я кивнул.

– Район, выделенный для колонистов, – это Старые дачи. Весь этот квартал охраняется. Имей это в виду, чтобы не нарваться на пулю.

Я кивнул.

Старые дачи.

Я прекрасно помнил этот район.

Песчаный берег, за ним мелкая бухта.

В тихой рощице стоял бревенчатый дом старого Флая.

Много позже на отмель, запирающую бухту, выбросило ночным штормом шхуну «Мария». В отлив по известным нам, мальчишкам, бродам мы пересекали почти всю бухту из конца в конец. Туристы диву давались, видя торжественно шествующих через бухту мальчишек…

– Получается, что я не просто водитель?

Санитарный инспектор удивленно вскинул брови. Кажется, его забавляла моя тупость. Он начинал доверять мне:

– Если дела пойдут на лад, получишь желтую форму.

Я с трудом удержался от улыбки. Больше того, я сумел проявить искреннюю признательность. Желтую форму! Черт побери! Настоящую желтую форму! Санитарный инспектор остался доволен моим восторгом, а я, обрадованный перспективой, тормознул перед костелом на Святой площади.

Отсюда, с холма, была видна почти вся Итака.

Низкая, каменная, на удивление серая, она уныло расползлась по плоскому песчаному берегу. Цветные дымы лениво стояли над многими трубами, отчетливо несло химией. Даже океан, плоский, усмиренный, запертый в мелкой бухте кривыми узкими косами, казался здесь химически обесцвеченным.

Я снял унылую панораму вшитой в отворот рубашки камерой. Этого никто не мог увидеть, мне просто надо было поворачиваться куда надо. Таким образом в мой обзор попала массивная глыба розоватого гранита.

Памятник? Ничего такого здесь раньше не было.

Я притормозил. По граниту было выбито:

За два дня в санитарную инспекцию поступило двенадцать вызовов.

Семь из них оказались ложными, и забавно, что почти все они пришлись на мое дежурство, будто кто-то проверял мою реакцию. А вот Габеру и Фрайдхальману, здоровенному шведу, не интересующемуся ничем, кроме пива и гоночных машин, пришлось поработать. Покуривая в гараже, я, кстати, раскрутил историю «нашего Бэда», в чем мне немало помог хмурый старший механик.

В любое время дня и ночи полицейского Бэда Стоуна могли оторвать от обеда и поднять с постели, если у кого-то возникало подозрение, что в полученном им пакете заключена пластиковая бомба, а автомобиль, оставленный на улице, начинен взрывчаткой. Рискуя жизнью, Бэд Стоун проверял содержимое подозрительных пакетов и разбирался, чем начинены подозрительные машины.

Рано или поздно Бэд Стоун должен был попасть в госпиталь.

Он туда и попал. Правда, причиной оказалась не пластиковая бомба.

Бэд Стоун был гурманом и все свободное время проводил в «Креветке». Он обожал морскую кухню. В процессе очередной трапезы он почувствовал себя плохо. Прибывший врач определил все признаки активно развивающейся болезни Фула. Естественно, Бэда отправили в изолированный бокс. Два дня мужественный полицейский обдумывал случившееся, а на третий, видимо осознав, какую грозную опасность он представляет для города (и не желая, видимо, превращаться в моргача), умудрился открыть окно и выбросился с седьмого этажа.

«Нашему Бэду» – начертали на гранитной глыбе патриоты Итаки.

На фотографиях (старший механик показал мне старую газету) Бэд Стоун выглядел как профессиональный боксер – простоватое лицо, рослый, крепкий, прекрасно сложенный. Не знаю почему, но Бэд заинтересовал меня. Улучив момент, я попросил санитарного инспектора Сейджа оставить за мной машину на воскресный день.

– Чем думаешь заняться?

– Рыбалкой.

– Вот как?

– Люблю подкормиться рыбкой. А океан под боком.

Он внимательно взглянул на меня:

– Собираешься рыбачить один?

– Да нет. Разыщу химика Хоукса. Знаете его? Такой шумный толстяк из последнего набора.

– Еще бы не знать, он здесь не в первый раз, – хмыкнул Сейдж. – Но как-то я не замечал у него интереса к рыбалке.

– Попробую его увлечь.

– Действительно, почему не попробовать? – загадочно согласился Сейдж. – Правда, Хоукс – большой болтун. Забавно, – покосился он на меня, – о чем болтают такие люди, как Хоукс? Знать его знаю, но понять могу не всегда.

Я поддержал игру:

– Послушать не сложно.

– Ну что ж, – похоже, я впрямь нравился Сейджу, – ты, кажется, тянешь на прибавку, Герб.

– Спасибо.

– Получи пропуск у Габера. Пропуск на побережье, просто так туда не проедешь. А на самом побережье не отключай радиотелефон. Мало ли когда ты мне понадобишься.

Я понятливо кивнул и подумал, что ему плевать на то, понадоблюсь я ему или нет. Просто ему хотелось знать, о чем болтают на досуге его бывший соавтор и нынешний личный водитель.

С помощью портье я узнал телефон Хоукса.

– Герб! – ликующе прохрипел он в трубку. – Я прекрасно устроился!

– Я тоже не жалуюсь.

– В каком баре?

– Я предпочитаю уединение, Брэд. Волны, живая рыбка. И чтобы никто не дышал в затылок. Говорят, Итака славится рыбой.

– Возможно, так было здесь когда-то, – насмешливо фыркнул Хоукс. – Но вот пикничок на песке – это идея! – Он загорелся: – Нужна какая-то снасть!

– Старик Флай сохранил, наверное, не только воспоминания.

– Вот что, Герб, – прохрипел Брэд Хоукс. – Дуй в «Креветку». Там и договоримся. А еще… – Он довольно хохотнул. – У меня есть для тебя сюрприз.

– Сколько стоит твой сюрприз?

– Не разоришься. Но деньги понадобятся.

– Девочки?

Он довольно захрипел.

Когда я появился в «Креветке», Брэд Хоукс действительно обнимал сразу двух девиц, и они этому ничуть не противились. Одну, рослую, своевольную, он, увидев меня, демонстративно посадил на колени, давая знать, кто тут кому принадлежит.

– Италия! Слышал такое? Так зовут мою девочку! – Брэд был в восторге. – Ну, где ты слышал такое? У ее родителей хватило мозгов назвать девчонку Италией! Наверное, всю жизнь тосковали по родине.

Италия обиженно поджала губы.

– А это Нойс, Герб.

Я улыбнулся. Нойс было под тридцать. Не знаю, почему я так решил. Выглядела она замечательно. Круглое лицо, длинные волосы, тонкая, застегнутая чуть ли не до подбородка блузка, оранжевые шорты. В лучшем случае она доставала мне до плеча, но ноги у нее были длинные. И она не пользовалась никакой химией. У нее все было от природы – и губы, и груди. Ну, все, что надо. Настоящее ископаемое по нашим временам.

Я засмеялся:

– Знакомство закрепим на берегу.

Брэд под столом пнул меня, но я его не понял:

– Поваляемся на песочке… Поджарим рыбку…

Италия с испугом оглянулась на Нойс:

– Мы не любим рыбу…

– Ну и черт с ней! – весело хохотнул Брэд. – Я ведь не о рыбе. – И пояснил: – На берегу можно раздеться.

Я снимал Итаку.

Скрытая камера. Я снимал Итаку.

В Итаке давно исчезли сады, вымерли сосны. Камень и бетон затопили землю. Запах химии подчеркивал унылый пейзаж. Проезжая мимо клиники, я решительно притормозил. Привратник поднял голову, но эмблема «СГ» на капоте машины его успокоила.

– Как здоровье патрона? – осведомился я.

– Доктора Фула? – не понял он.

– Разумеется.

– Доктор Фул в форме.

– Сколько лет вашему патрону?

– Зачем вам это?

– Мне думается, что в его возрасте побои переносят уже не так легко…

– Чего вы хотите?

Привратник потянулся рукой к звонку, но я нажал на педаль газа, и клиника осталась позади. Я знал, что привратник обязательно передаст нашу беседу доктору Фулу. Меня это устраивало.

Едой и напитками мы запаслись у старого Флая.

Этим занималась Нойс. Мы не ошиблись, поручив дело именно ей. Похоже, старик питал к Нойс слабость. Он даже не торговался с ней. Мы получили все, что хотели, старик даже присовокупил кое-что от себя. У него же мы взяли кое-какую снасть.

Туман рассеялся, легкий ветерок с океана гнал по шоссе обрывки газет.

– Неужели тут не осталось ни одной рощицы?

Ответила Нойс. Голос у нее был ровный и мягкий:

– Последнюю вырубили лет пять назад. Это у Старых дач. Теперь там нет ничего. Только рыбьи скелеты.

– Лесу трудно устоять перед песками, – кивнул я в сторону грязных дюн.

– Пески тут ни при чем. Рощи вырубили.

– Вырубили? Зачем? – наивно удивился я.

– А зачем бьют стекла в заброшенных домах?

Я хмыкнул, и в этот момент за поворотом открылся океан. Низкие, зеленые от протухших водорослей косы делали его необыкновенно плоским. Но свою гигантскую ширь он сохранил.

Я мучительно соображал, чего же тут не хватает?

Ну да! Чайки! Я не видел ни одной чайки!

Много лет назад я жил в этом городе. Он был невелик, его окружали зеленые рощи, с океана надвигались на берег стеклянные, отсвечивающие зеленью валы. Прыгая с лодки в воду, ты сразу попадал в призрачный таинственный мир. Теплая вода туго давила на уши, выталкивая вверх – к солнцу, к визгливым чайкам, к свежему ветру. А сейчас… Даже песок погиб, превратившись в бесцветную грязноватую пыль, перемешанную с серой неопределенной дрянью…

Плевать, сказал я себе.

Конечно, там, в детстве, было солнечно, но там я всегда хотел жрать, там я все время искал, чем мне набить желудок. Сейчас вода прокисла и воздух провонял химией, зато я твердо стою на ногах. С мертвым океаном пусть разбираются те, кто идет за нами. Никто не приходит на готовенькое, пусть потрудятся и они.

Через бревна, брошенные поперек достаточно глубокого рва, я вывел машину на широкий пляж. Почти сразу мы увидели ржавый бетонный желоб, по которому медленно струился жирный мертвый ручеек.

Нойс не выдержала:

– Герб, почему мы не поехали в южный сектор?

– Думаешь, там лучше?

Она беспомощно пожала плечами.

– Плюнь! – Неунывающий Брэд Хоукс обнял Нойс за плечи. – Не все ли равно, где веселиться?

Бивак мы разбили под серой песчаной дюной, укрывшей нас от противного ветерка. На песок бросили чистый тент. Италия сразу повеселела, но ее подруга молча сидела на самом краешке.

– Ну? – спросил я Нойс.

– Здесь недавно проезжала машина…

– Ну и что?

– Они собирали пьяную рыбу…

– О чем ты?

Она непонимающе подняла на меня глаза.

– Когда ты была здесь в последний раз?

– Лет семь назад… Видишь, вон там, прямо в океан, спускаются трубы… А на них торчат эти домики-скворечни… Там дежурят сотрудники санитарной инспекции… Говорят, химики «СГ» в чем-то просчитались, и океан умер…

– Ну, убить океан не так-то просто.

Будто подтверждая мою правоту, глянцевито блеснув, в воздух взметнулась и шумно обрушилась обратно в воду, подняв столб брызг, крупная рыбина. Италия и Брэд засмеялись. Они уже успели обняться.

Нойс удивленно взглянула на меня:

– Ты правда собираешься ловить рыбу?

– Зачем же я брал снасть?

– Оставь это.

– Почему?

– А ты войди в воду…

Глаза Нойс выражали столь явную неприязнь, что я, не оглядываясь, по колени вошел в воду. Ноги сдавило маслянистым неприятным теплом, кусочки битума и нефтяные пятна слабо вращались в поднятых мной водоворотах. А у самого дна, в мутной колеблющейся жути, проявилось нечто длинное, неопределенное, движущееся… Только усилием воли я заставил себя стоять на месте не двигаясь… А длинная тень, странно подергиваясь, подходила все ближе и, наконец, холодно ткнулась мне в ногу.

Я похолодел. Это была рыба.

Она была большая. Она неуверенно двигала плавниками.

Она неестественно горбила спину, невидяще поводила телескопическими глазами и не обратила никакого внимания на то, что я осторожно провел по ее горбатой спине ладонью. «Пожалуй, тут и впрямь не сильно-то порыбачишь, – прикинул я. – Какой смысл охотиться за тем, что само идет в руки?»

Издали донесся смех Брэда.

Еще одна рыба медленно ткнулась в мою ногу.

Не выдержав, я побрел на берег.

– Ты знала об этом? – спросил я Нойс.

– Конечно. Как все.

– И не предупредила?

– Ты же из санитарной инспекции. Ты должен знать, что в Итаке не едят рыбу.

– Что ж, – сказал я. – Придется пить. – И притянул Нойс к себе.

Когда мы возвращались, дымка над городом сгустилась, едко бил в ноздри запах все той же химии. Дым из труб уже не поднимался вверх, он, как подушкой, плотно придавил Итаку. Веселенькая прогулка, думал я, незаметно снимая окрестности. Потом мы отправили женщин переодеваться и ввалились в «Креветку».

– Глотка пересохла, – пожаловался Хоукс.

Старый Флай сердито засмеялся. Его смех походил на лай. Продолжая лаять, он ткнул пальцем в висящий за стойкой плакат: «Не бросайте окурки в унитаз! Смывая их, вы теряете от пяти до восьми галлонов чистой воды!»

– От пяти до восьми, точно, я сам подсчитал! – Старый Флай трясущимися руками набил трубку. – Прикройте дверь, тянет химией. – И, добавляя содовую в виски, сварливо пожаловался: – Проклятая погода. Раньше у нас лили дожди, а теперь этот кисель… Плохие, плохие времена…

К появлению Нойс и Италии ужин, заказанный старому Флаю, был готов. Кальмары, устрицы, дарджентский краб. Хозяин заведения презрительно хмыкнул: это все можно есть, это из банок.

Брэд прохрипел:

– Не хочу из банок. Хочу в постель.

Италия хотела того же. И они исчезли.

Унылый мальчишка в грязной форменной курточке поменял пепельницу и, встав у стойки, от нечего делать глазел на нас. Как правило, нечто вроде согласия между мужчиной и женщиной возникает сразу. Или не возникает. Нойс сбивала меня с толку. Я все еще не понимал, чего она хочет и почему дуется. Не то чтобы она возбуждала меня, мне нужно было прикрытие. Поэтому я и спросил:

– Пойдешь со мной?

Она беспомощно улыбнулась.

Я вел машину сквозь сплошную стену дождя.

Нет, не сквозь стену. Старый Флай был прав, сквозь кислый кисель.

И вообще, подумал я, в такую погоду за руль садятся исключительно идиоты.

– Поднимись в сорок третий номер.

Припарковав машину, я поднялся к себе. Нойс сидела в кресле и внимательно разглядывала комнату. «Они здесь все запуганные», – с неудовольствием отметил я. И посоветовал:

– Прими душ.

Она неуверенно кивнула.

Я дождался, когда из ванной послышался шум воды, заказал кофе и выключил свет. Открыть окно оказалось делом секунды. Я выставил наружу загодя приготовленную пробирку. Если бы кто-то и увидел меня с улицы, мало ли чудаков в такой дождь могут открыть окно? Капли шумно разбивались о подоконник, противно сползали по голой руке. Я попробовал на язык – сильно кислило. Когда пробирка наполнилась, я плотно заклеил ее специальным пластырем и сунул в карман куртки. Таким же образом я поступил со второй. Потом набрал целый стакан дождевой воды, включил свет и удивился – дождевая вода отливала мутью.

Скрип двери заставил меня обернуться.

На пороге ванной, придерживая рукой полы халата, стояла Нойс.

– Что ты делаешь? – Она явно была испугана.

– А ты? – рассердился я.

– Зачем тебе дождевая вода?

Я демонстративно выплеснул воду.

– Чего ты боишься, Нойс?

– Бэд Стоун вот так же собирал дождевую воду… И водопроводную…

– Ты знала «нашего Бэда»?

– Он был моим мужем.

– Прости…

Сообщение Нойс застало меня врасплох. Почему-то мне в голову не приходило, что в Итаке до сих пор живут люди, близко знавшие Бэда. Но зачем нужна была эта вода полицейскому?

– Существует специальное распоряжение санитарной инспекции, Герб… Вода, почва, воздух Итаки не могут быть объектом частных исследований…

– Я не исследователь.

– Бэд говорил так же…

Я злился. Нас могли слушать.

Скорее всего, нас уже давно слушали.

Я схватил Нойс за руку:

– Мы что, пришли сюда болтать?

Одновременно я прижал к губам палец.

Я уже понял, что не надо было тащить Нойс в номер.

Но кто мог знать, что она бывшая жена «нашего Бэда»?

Все еще прижимая палец к губам, я толкнул Нойс в постель. И услышал стук в дверь.

Нойс вздрогнула. Я втолкнул ее в ванную:

– Сиди здесь, пока не позову, – и подошел к двери: – Кто там?

– Откройте, Гаррис. Санитарная инспекция.

– Какого черта вам нужно?

– Откройте, – повторил Габер.

Я открыл. Первым вошел он, за ним еще два крепких парня в униформе «СГ».

– Нашим приказам следует подчиняться сразу, – хмуро заявил Габер. Его длинные локоны были мокрыми. – Ты ездил к океану, говорят, входил в воду. К сожалению, с двух часов дня, уже после твоего отъезда, эта зона перешла в разряд опасных – там недалеко в воде обнаружили труп моргача. Тебе не обязательно знать подробности, но меры следует принять. – Он вынул из кармана плоский флакон. – Десять капель на ночь, Герб. Утром повторишь.

Затрещал телефон. Я вопросительно глянул на Габера.

– Возьми, возьми, – усмехнулся он.

– Герб! – Хриплый голос Хоукса был слышен за десять шагов. – Эти подонки из санитарной инспекции притащили мне флакон какой-то дряни. Наверное, они притащат ее и тебе. Не вздумай глотать ее. Будущие твои женщины не обрадуются этому. И Нойс тебя не поймет.

– И что ты со всем этим сделал? – покосился я на Габера.

– Слил в раковину! Уж я-то знаю, чего стоит эта водичка! Не мы им нужны, Герб, они охотятся за нашими девчонками. – Он явно был разъярен. – Эти подонки уже увели Италию.

– Ладно, Брэд.

Я повесил трубку и замер.

На пороге ванной стояла Нойс.

Она успела одеться. На ней снова была длинная юбка и тонкий пуловер.

– Разве я звал тебя?

– Я должна уйти.

– Она права, – мрачно подтвердил Габер. – Она должна уйти. – Похоже, слова Брэда Хоукса окончательно испортили ему настроение. – Ты еще не знаешь, Герб, это наша вина, мы не успели тебя предупредить: многие местные жители состоят на специальном учете. Сами они, конечно, помалкивают об этом. – Он мрачно уставился на Нойс. – Это понятно. Зачем им рекламировать пониженную сопротивляемость болезни Фула.

Пониженную сопротивляемость болезни Фула… Габер так сказал, и я сразу вспомнил мерзкую старуху с уродливым младенцем в мешке на въезде в город… Нойс – потенциальная моргачка?.. Нойс – потенциальная колонистка?.. И она молчала?.. Чем теперь мне грозят ее поцелуи?

Я был взбешен. И Габер понял меня:

– Десять капель на ночь, Герб. И повтори утром. Вот тебе склянка. Обязательно пей из нее. И не слушай никаких болтунов. Со всеми вопросами обращайся к нам. Болезнь Фула не лечится, но иногда ее можно предупредить.

Я поднял глаза на Нойс.

Она улыбнулась.

– Идем, – кивнул Габер, и Нойс послушно пошла впереди него.

Хлопнула дверь. Я облегченно вздохнул. «Они, несомненно, что-то подозревают… Удалось ли мне обмануть Габера? Поверил ли он в мой испуг? Если и поверил, – прикинул я, – в моем распоряжении только эта ночь… Ночь, которую, по мнению Габера, я проведу без сна…»

Я с отвращением бросил принесенный Габером флакон на пол.

«Всего лишь ночь… Я сделал глупость, притащив сюда Нойс… Если я не уйду, это будет еще одна глупость…»

Не выключая свет (он будет гореть всю ночь), я закурил и подошел к окну.

Дождь почти прекратился, но редкие капли иногда шлепались о подоконник, звуки эти неприятно били по нервам. Я должен успеть… Я бросил сигарету и рассовал по карманам самое необходимое – фонарь… зажигалка… резиновые перчатки… Где-то за окном надсадно взвыла сирена… Над невидимым зданием сквозь сырой ночной воздух прорезались неоновые буквы:

Портье в холле спал.

Бесшумно скользнув за дверь, я вывел машину за ограждение.

Бензобак был почти пуст, но я и не собирался покидать Итаку на машине. Старые дачи – вот мой путь! Я наметил его чуть ли не в первый день, и теперь пора пришла. Пересекая Святую площадь, я притормозил возле клиники. Привратник посветил фонарем на мое удостоверение:

– Вы не внесены в список лиц, имеющих допуск в клинику.

– А разрешение Габера вас устроит?

– Габера? Ну конечно.

Я включил радиотелефон. Габер откликнулся сразу:

– Что там у тебя, Герб?

– Я хочу увидеть доктора Фула, – ответил я, стараясь вложить в голос как можно больше испуга и растерянности.

– Зачем? Я же оставил лекарство.

– Я буду спокойнее, если сам поговорю с ним.

– Тебя так разобрало? – со вполне понятным удовлетворением усмехнулся Габер. И разрешил: – Ладно. Только в следующий раз не умничай. И помни, что утром тебе на дежурство.

Фонари освещали песчаную дорожку, но холл не был освещен.

Привратник успел предупредить службы: меня встретила высокая тощая сестра в белом халате. Я не нашел сочувствия в ее укрывшихся за очками глазах, но задерживать она меня не стала, сразу провела в кабинет. Типичная лекарская дыра – стеллажи, загруженные книгами, справочники, химическая посуда. На стене висело несколько увеличенных фотографий. Я удивился: среди них висела фотография «нашего Бэда».

– Подождите здесь. – Сестра сурово глянула на меня. – Я еще не знаю, примет ли вас доктор Фул. – И вышла, оставив дверь приоткрытой.

Стеллажи… Рабочий стол… Два кресла… В углу сейф с цифровым замком. Вскрыть такой – плевое дело, но я не торопился. Перевернул страницу раскрытой книги и увидел карандашные отметки на полях. «…Людям давно пора научиться беречь то, что не идет прямо на производство свиных кож или, скажем, швейных машин. Необходимо оставить на земле хоть какой-то уголок, где люди находили бы покой от забот и волнений. Только тогда можно будет говорить о цивилизации…»

Я взглянул на титул. Роже Гароди. «Корни неба».

– Собачья чушь, – сказал я вслух.

– Вы находите?

Я вздрогнул и обернулся.

Доктор Фул был откровенно пьян, синяки его тоже не украшали.

– Чушь? – повторил он нетвердо. – А то, что мы в массовом порядке травим рыбу и птиц, напрочь сводим леса, тоже чушь?

– Я видел Потомак и Огайо, – возразил я. – Эти реки считались мертвыми, но мы взялись за них, и теперь воду из них можно пить…

– Вам налить? – Доктор Фул уже держал в руке бутылку и два стакана. – Я где-то видел ваше лицо…

– Я вытащил вас из «Креветки». Помните?

– О да. Зачем вы это сделали? – равнодушно спросил он.

– Ну, не знаю… Взаимовыручка… Лучше ответьте на мой вопрос.

– Вы о поголубевших Потомаке и Огайо? – Доктор Фул в упор взглянул на меня. Его глаза, обведенные синими кругами, были огромными и пронзительными, как у спрута. В какой-то момент он перестал казаться пьяным. – Вам приходилось бывать в Аламосе?

– Нет.

– Сточные воды там сбрасывают прямо в океан, на волю течений. Удобно, конечно, но течения там замкнутые, все дерьмо выносит на берег. Жители Аламоса первыми узнали, что такое красный прилив. Это когда вода мертва, а устрицы пахнут бензопиреном.

– Разве устрицы какого-то Аламоса важнее благосостояния всей страны?

– А, вы о пользе… – протянул доктор Фул.

– А Парфенон приносит пользу? – вдруг быстро спросил он, и его глаза агрессивно сверкнули. – Если Парфенон срыть, освободится место для огромной автостоянки. А собор Парижской Богоматери? Снесите его башни, какой простор откроется для автомобилистов и пешеходов! А преториумы римских форумов? А Версаль? А Тадж-Махал? А Красный форт? Чего мы трясемся над ними, какая от них польза? Какие-то зачумленные гробницы, правда?

Все же он был пьян.

Я намеренно громко подчеркнул:

– Ну, нам-то с вами ничего не грозит. Итаку охраняет санитарная инспекция.

Он нехорошо рассмеялся:

– Санитарная инспекция!.. Ну да… Но после смерти Бэда Стоуна какой толк говорить о ней?

– Да, конечно, – наигранно вздохнул я. – Болезнь Фула… Она же не лечится… Вам не удалось спасти нашего Бэда…

– Спасти?

– Ну да.

– Вы видели человека, которого спасли после того, как выбросили с седьмого этажа?

– Выбросили?

– А с чего бы он сам полез в окно?

– Ну как? Говорят, отчаяние. Он заразился.

– Не городите вздор! Болезнь Фула не заразна.

– То есть как? – изобразил я смятение. – Я как раз приехал к вам посоветоваться… – Я знал, что нас слушают. – Я был у океана и касался пьяной рыбы… Значит, я не заразился?

Доктор Фул плеснул в стакан из бутылки.

– Когда появились первые больные, я тоже ничего не понимал. Я искал возбудителя эпидемии и не находил его. Это Бэд подсказал мне, что искать нужно снаружи. Такая у него была манера высказываться. Тогда я взялся за воду Итаки и провел серию опытов на собаках и мышах. Я поил их дождевой водой, артезианской и опресненной из океана. Результаты оказались поразительными. Через неделю погибла первая собака, потом мыши. Все животные перед смертью были дико возбуждены, они лаяли и пищали, не могли усидеть на месте. Я исследовал их мозг. Полная атрофия.

– Ну да… Пьяная рыба… – вспомнил я. – Это как-то связано с тем, о чем вы рассказываете?

– В Итаке всегда любили рыбу, – усмехнулся он. – Вы, наверное, тоже из любителей. Нас долгое время кормил океан. Кто мог подумать, что скоро мы начнем его бояться? В тканях рыбы и устриц я обнаружил массу ртутных агентов. Понимаете? Там оказался вообще колоссальный набор. Некоторые ингредиенты даже не поддавались идентификации. Все, что можно о них сказать, – так это только то, что они существуют и что они крайне вредны. А ведь той же дрянью сейчас насыщены земля и воздух Итаки. Когда сами по себе, без всяких видимых причин, начали погибать деревья, поступил приказ – вырубить все рощи. Зачем тревожить людей, правда?

Доктор Фул не видел меня. Ему хотелось выговориться.

Но смелости ему было не занимать. Пошатнувшись, он дотянулся до висевшего на стене белого больничного халата:

– Накиньте это на себя.

Палата, в которую мы вошли, была освещена тусклым ночником.

Головы лежащих на койках людей казались очень большими. Ни один из них не шевельнулся, не проявил к нам интереса. Но они не спали. Я убедился в этом, наклонившись над ближайшей койкой. Больной почувствовал, что свет ослаб (его лицо накрыло тенью), и неестественно часто заморгал. В уголках глаз скапливались мутные слезы, полосуя отчетливыми следами бледную отечность щек.

– Этот человек с детства был глухонемым, – почти трезвым голосом заметил доктор Фул. – Болезнь Фула сделала его еще и неподвижным. То же случилось с его женой и ребенком – они всегда кормились рыбой с рынка. Теперь они трупы. – Он сжал кулаки. – Они хуже чем трупы, потому что могут функционировать в таком виде годами. Не пугайтесь, – предупредил он меня на пороге следующей палаты.

Единственный ее обитатель сидел на тяжелой, привинченной к полу металлической койке. В каком-то неясном угнетающем ритме он безостановочно бил перед собой огромным опухшим кулаком. Скошенные выцветшие глаза непрерывно и судорожно моргали.

– И так уже три года. Типичный моргач, по классификации санитарного инспектора Сейджа. Кто поедет в город, забитый такими уродами? Потому болезнь Фула и объявили заразной. Это как бы дает право администрации «СГ» изолировать моргачей в особой зоне.

В следующей палате в металлическом кресле, пристегнутая к нему ремнями, сидела женщина лет тридцати. Возможно, она была когда-то красивой, но морщины и язвы, избороздившие ее лицо, не оставили от красоты никаких воспоминаний. Скорее она вызывала отвра щение.

Фул нежно погладил женщину по сухим ломающимся волосам.

Дергаясь, часто моргая, хватая ртом воздух, женщина силилась что-то сказать, но у нее ничего не получалось.

– Когда ей исполнилось двадцать лет, – злобно глянул на меня доктор Фул, – у нее заболели ноги. Боль в суставах была такой сильной, что она потеряла возможность передвигаться. Потом она стала слепнуть – самый первый и верный признак болезни Фула. Нарушения речи, язвы. Болезнь сказалась на интеллекте, она разучилась читать. Вся ее семья питалась рыбой, вылавливаемой в нашей бухте.

– В нашей бухте?

– Ну да.

– Но рыба из бухты может уходить в другие места!

– Она и уходит. Все разговоры о строительстве специальной дамбы остаются только разговорами.

– Но…

– Оставьте! – отмахнулся доктор и открыл дверь очередной палаты.

Ее обитатель, мальчик лет пятнадцати, был неимоверно толст. Весом, наверное, он превосходил Хоукса. Он увидел нас, и кровь прилила к его быстро и неприятно моргающим глазам. Яростно зарычав, он сжался, как для прыжка, но не смог даже оторваться от кресла.

– Я долго надеялся, что он хотя бы научится писать, – невесело признался доктор Фул. – Пиши, Томми!

Мальчик тяжело засопел, но кровь отхлынула от лица.

Часто моргая, толстыми, как сосиски, пальцами он ухватил сломанный карандаш и, дергаясь, постанывая, вывел на мятом листке бумаги:

Переснимая документы, я не забыл о ней.

Сестра дрожала от страха и все же косилась на диван – как там доктор Фул? Кажется, она жалела этого спившегося человечка. Я усмехнулся. Если меня бросят на такой диван… Найдется человек, который посмотрит на меня с жалостью?.. Может, Джек Берримен?.. Не думаю… Он не простил бы мне поражения… Джой?.. С чего бы это?.. Шеф?.. Уж он постарался бы, чтобы я не встал с дивана… И был бы прав… Доктор Хэссоп?..

Я покачал головой.

На секунду всплыла в памяти Нойс, но я только усмехнулся такому нелепому видению…

И вдруг вспомнил – Лесли! Ну конечно, Лесли! Человек, против воли которого я разорил фармацевтов Бэрдокка и застрелил эксперта. Он может меня пожалеть, если говорил правду. Это ведь он однажды сказал: «Твои подвиги фальшивые. Преступление никогда не окупается, Миллер».

Ладно. Не будем об этом.

Я не собирался делать Лесли символом добродетели.

Закончив съемку нужных мне документов, я взглянул на сестру.

Не знаю, что она там прочла в моих глазах, но она ощерилась. Она совсем, оказывается, не боялась меня, ее беспокоил вид валяющегося на диване доктора. Она хотела ему помочь. Ничего, решил я, подождет час-другой… Мне этого хватит… Закрыв кабинет на ключ, я бесшумно спустился в холл. Мне хотелось поскорее покинуть проклятое место.

Привратнику я сказал:

– Если меня спросят, я в «Креветке».

Он ничего не знал о моих переживаниях, но кивнул:

– Конечно, доложу. А вас непременно будут спрашивать? Кто?

– Скорее всего, Габер. Но может, и сам Сейдж. Но это все равно. Вы ведь знаете, где я буду…

На полпути к Старым дачам радиотелефон включился.

«Джип Гарриса брошен возле клиники Фула…»

«Доктор Фул не берет трубку…»

«В клинике Гарриса нет…»

«Гаррис напал на старшую медсестру…»

«Изнасилование?.. – Санитарный инспектор Сейдж был весел. – Перекройте все выходы из города…»

Я усмехнулся и взглянул на часы.

Скоро начнет светать. Мое время истекало.

Машину я бросил под глухой стеной, отгоражива ющей Старые дачи от внешнего мира. Смолк мотор, навалилась гнетущая тишина. Под ногами слабо светились гнилушки, невидимо хлюпал слабый накат. Только чуть правее во тьме вспыхивали над водой звездочки сигарет – покуривала выдвинутая в бухту охрана.

Затянув пояс надежной, как спасательный круг, непромокаемой легкой куртки, я медленно вошел в маслянистую тяжелую воду. Погрузился по пояс, по плечи, потом оттолкнулся ногой от скользкого дна и поплыл, с трудом преодолевая бьющий в нос гнусный запах. Пару раз я отдыхал под осклизлыми каменными быками, на которых лежали выдвинутые в бухту сливные трубы. Теперь сигареты вспыхивали уже прямо надо мной, метрах в трех, не больше. Но я двигался совершенно бесшумно, радуясь тому, что мертвая вода не светится. Я заплыл уже далеко, в зону медленных мертвых водоворотов, над которыми стояли смутные шапки нерастворяющейся пены. Заполнив водой несколько пробирок, я надежно спрятал их в специальном кармане.

Если бы куртка не вздулась одним большим пузырем, я пошел бы ко дну. Но куртка держала меня надежно. Все равно я выбился из сил, пока выполз наконец на отмель, простирающуюся все под той же глухой бетонной стеной, отделяющей Старые дачи от внешнего мира. Слепящий луч прожектора пробежал по берегу и, чуть не задев меня, ушел вправо. Нащупав какой-то вход, я оказался в вонючем переулке (а может, это от меня так несло) – в темной резервации моргачей, такой безмолвной, что казалось, тут нет ни души.

И вдруг я увидел тень.

В тусклом свете слабого фонаря прямо передо мной сидел на песке сгорбленный лысый старик. С каким-то невероятным, поистине идиотическим упорством он пересчитывал пальцы левой руки.

– Это три… – шептал он, отгибая палец. – Это три… Наверняка три… Я же помню…

– Эй! – негромко окликнул я старика. – Где начинается брод на ту сторону? Тут должен быть брод, я знаю. Покажи – где. Я заплачу.

Оставив пальцы, старик бессмысленно заморгал:

– Ты заплачешь?

– Да нет, – сказал я нетерпеливо. – Я заплачу. Понимаешь? Дам денег.

– Ты не будешь плакать… – Это, кажется, успокоило старика. Он опять растопырил пальцы левой руки: – Наверное, четыре… Да, четыре… Непременно четыре… Так должно быть…

Я встряхнул его:

– Старик, тут должен быть брод! Как мне перейти на ту сторону бухты?

Кажется, он что-то понял. По крайней мере, поманил меня за собой. Но дом, в который мы попали, больше походил на сарай. Похоже, он служил и людям, и голубям. Птицы сидели на шесте и на балке, стайками возились на загаженном полу, и тут же, на брезенте, заляпанном всякой дрянью, под окном, забранным металлической решеткой, лежал на животе толстый полуголый дебил, держа за ногу рвущегося в беспамятстве голубя. Оскаленные желтые зубы, пена на губах, вытаращенные моргающие глаза. Нельзя было понять: смеется моргач или собирается убить птицу?

Старик ласково погладил дебила по плечу.

– Где брод? – напомнил я.

Опять калитки, грязные переходы, вонь… Мне казалось, мы идем наугад… Где-то далеко за нашими спинами грохнул выстрел. Потом второй. Наверное, люди Габера обнаружили брошенную машину. Сейчас они блокируют резервацию, подумал я. И как раз очередной переулочек уперся в грязную воду. Тут даже стены не было. Грязный вонючий переулочек уперся в бухту. Слабый накат шевелил грязную пену прямо под ногами. А прожекторы шарили теперь уже по всему берегу.

Я ткнул моргача пистолетом:

– Где брод?

Старик трясущейся рукой указал на воду.

– Хочешь меня утопить?

Старик не ответил. И я тоже умолк, потому что в смутном отсвете фонаря увидел деревянный домишко, каких в Итаке когда-то было много. Домишко покосился, каменный фундамент оброс липкой зеленью, а невдалеке торчали из песка черные как уголь останки разбитой шхуны.

Это, несомненно, была «Мария» старого Флая.

Но уже не так далеко выли сирены санитарных машин. Некогда было взирать на обломки далекого прошлого. Оттолкнув старика, я ступил в маслянистую грязную воду. Только бы не угодить в илистую яму! Я брел во тьме, иногда по шею в вонючей воде. Я хрипел, но не останавливался. Я пытался не дышать, а потом всем ртом хватал мерзкий прокисший воздух. Я не хотел попасть в руки Габера или старшего санитарного инспектора, и это здорово меня поддерживало.

Когда, измученный, выдохшийся, я выполз наконец на песок на другой стороне бухты, в колонии моргачей вовсю мелькали многочисленные огни. А выше, гораздо выше, скорее всего над Святой площадью, проступали сквозь влажный воздух знакомые очертания неоновых букв:

Приемник я не выключал.

Зачем слушать то, что всем известно давно?

Мне много чего наговорили о побережье, почти все, конечно, оказалось враньем, но с музыкой веселее. Люди отсюда вроде бы ушли, ни птиц, ни зверья, даже цикад не слышно. Ну, не знаю, как там с цикадами, но я видел чаек над проливом, видел зеленую листву, а время от времени натыкался на полицейские кордоны. Вполне мордастые, в меру грубоватые парни. Обид на них у меня не было.

Оруэй…

Хартвуд…

Линдсли…

Крошечные прибрежные городки, когда-то пышные и торжественные, как праздничный торт, сейчас тихие и пустые, заваленные опавшей листвой, но вовсе не мертвые, как о том болтали. Эпидемия сюда не дошла. «В Бастли? По делам?» Полицейские настороженно улыбались. В жизни не видал таких озабоченных копов. Хорошие места, пальмы кругом, настороженно улыбались полицейские, и вокруг пусто, а все равно через Бастли лучше следовать транзитом, карантин на острове Лэн пока не отменен. А остров, Лэн – вот он. Переплюнуть можно через пролив.

– Спасибо, сержант.

Я слушал музыку, рассматривал пустынные пляжи, поднимал глаза к темному зною небес и дивился злым языкам.

Да, конечно, пляжи замусорены, их никто с того злополучного шторма не чистил, но они оставались пляжами. Скажем, с Итакой их никак не сравнить. Я хорошо помнил пляжи Итаки – желтую мертвую пену, накатывающуюся на берег, пьяную рыбу, перемешанный с грязью песок, тухлые водоросли, зеленую слизь на камнях. Впрочем, пляжи Итаки погибли от промышленных отходов комбината «СГ», а остров Лэн наказала сама природа, выбросив на берег зловонный труп некоей доисторической твари, в существование которой никто не верил. Вот почему, куда ни глянь, белые пески были забросаны ломкими водорослями, выбеленным плавником, закатанными в обрывки сетей стеклянными поплавками.

Все равно, черт побери, это были живые пляжи.

Они не отсвечивали зеркалами сырой нефти, не пахли выгребной ямой, не отпугивали птиц или крыс. И если на все действительно воля Господня, дивился я, чем так прогневили небо жители острова Лэн?

Музыка. Пустое шоссе.

Время от времени сквозь музыку пробивалось странное журчание – тревожное, тонкое, будто в эфире пролился электрический ручеек, будто стакан электронов пролили. Нелепая мысль. Но чем мысль нелепее, тем труднее от нее отделаться.

Полдень. Сонные полуденные городки.

Злобный зной, хотя по всем календарям давно подступило время осенних шквалов.

Остров Лэн… Я прислушался к диктору, прервавшему музыкальную программу… Эпидемия на острове Лэн, кажется, пошла на убыль. За последние три дня адентит убил всего семь человек. Всего семь, неприятно удивился я. Это что, совсем немного?

Очередной кордон.

Очередные потные копы.

Очередной ряд привычных вопросов.

В Бастли? По делам? Откройте багажник, что в нем? Полицейские, конечно, знали ответы по радиосообщениям предыдущих кордонов, но, в общем, я их понимал. Пустое шоссе, зной. Но почему не перестраховаться? Представляю, как они цеплялись к тем, кто возвращался из Бастли.

Адентит. Вполне невинное название. Никогда не подумаешь, что болезнь с таким невинным названием может убить за два месяца почти девять тысяч человек. Люди в общем-то достаточно быстро привыкают к собственному паскудству. Даже гнилые пляжи, даже пузырящийся мертвый накат быстро становятся для них привычным зрелищем, но, черт побери, если в Итаке мы имели дело с промышленными отходами, то на острове Лэн все началось с дохлой твари, выброшенной на берег штормом.

Девять тысяч трупов.

Оказывается, пустое шоссе здорово действует на нервы.

Туристов, понятно, сюда не заманишь, но грузовое-то движение не должно полностью прерываться. Или где-то проложен объезд? Объясняя задание, шеф так и сказал: «Сегодня остров Лэн – опасное место. Там все будет против тебя, Эл, – власти, микробы, зной, дураки и, конечно, адентит. Правда, тебя там встретит Джек Берримен, но, сам понимаешь, в такой ситуации даже Джек не гарантия успеха. Кстати, ты будешь его называть Джеком. По легенде он – Джек Паннер, инженер. А твоя фамилия – Хуттон, хотя с именем тебе повезло. Напарника Берримена на острове зовут Эл. Ты его сменишь, значит, его имя достанется тебе. Внешне он на тебя похож, машину оставишь в Бастли. Бросишь ее под желтой стеной казармы, а сам выйдешь на берег и воспользуешься аквалангом Хуттона. – Шеф ухмыльнулся. – Похоже, ты первый человек, Эл, который хочет поскорее попасть на остров, а не бежит с него».

В общем, будничное задание. Если бы не адентит.

Неизвестная прежде болезнь получила название по первому признаку – убивающему жару, вдруг охватывающему жертву. Ты не корчишься от боли, тебя не разъедают язвы и фурункулы, у тебя пока ничего не болит, но тебя бросает в жар, а пламя. Оно действует странно, оно влечет. Ты не хочешь его погасить. Ты пылаешь, как бензиновый факел, несешь счастливую чушь, а потом…

А потом тебя начинает клонить в сон…

Ты можешь уснуть в ледяной ванне, в теплом море, на сухом пляже, в баре за стойкой, в объятиях любовницы. Ты пылаешь, сон кажется единственным спасением от этого жара. Ты счастлив. Ты знаешь, что наконец-то ты выспишься. Адентит – идеальное средство от бессонницы. Можно сказать и так.

Первыми забили тревогу сотрудники лаборатории Гарднера (отделение биостанции, финансируемой военно-морским флотом). В их руки попали останки какой-то неведомой твари. И первыми жертвами адентита пали именно два научных сотрудника этой лаборатории. К счастью, остров полностью закрыли. Ни пляжей, ни купаний, ни теннисных кортов. В проливе курсировали вооруженные катера, продовольствие и медикаменты сбрасывались с вертолетов. Не знаю, почему шеф решил, что адентит может принести доходы Консультации, но Джек Берримен вытребовал меня. Я ехал в порт Бастли, чтобы сменить его напарника.

Зной… Сизый подрагивающий воздух…

С вершины высокого мыса я увидел скучные от пыли домики Бастли. У пустого портового причала серебрился широкий конус поставленного на прикол парома. Нигде не видно яхт или лодок. Все, что может плавать, было отобрано у жителей побережья властями. И далеко белела искаженная знойным маревом тонкая полоска известняковых скал.

Остров Лэн.

Не знаю, чего я ждал.

Конечно, не хоров древнегреческой трагедии, но все же увиденное в Бастли меня разочаровало. Колючие пальмы, пустующие корпуса и ангары, пыльные пустые улицы. Правда, под желтой стеной временной казармы располагалась брошенная автостоянка.

Там я и оставил машину.

На переднем сиденье валялись документы для Хуттона.

Хуттон не был полноценным двойником, он, собственно говоря, не был даже полноценным сотрудником Консультации. За несколько дней до эпидемии, отрезавшей остров Лэн от остального мира, он схватил жестокую пневмонию. Соседи по пансионату умирали от адентита, а Хуттон хрипел, кашлял и задыхался от удушья, но пережил всех, даже молоденькую медсестру. Ему не привелось поработать в похоронных отрядах, все два месяца он отлежал в постели. И вот теперь, пусть тайно, Джек Берримен отправлял его на материк.

Мне это не нравилось.

Оставив машину, я неторопливо поднялся в кафе, сиротливо нависшее над маленькой площадью. Хмурый бородатый бармен в темных очках настороженно глянул на меня.

– Раньше этот городок выглядел веселее.

Бармен не принял моего тона.

– Тебя проверяли? – Наверное, он имел в виду полицейские кордоны.

Я хмыкнул:

– Раз пять.

Только после этого он позволил себе ответить, впрочем все так же хмуро:

– Когда это раньше?

– Ну, вы понимаете, что я хотел сказать.

– Не понимаю. Да и не хочу понимать!

– Как хотите. – Я пожал плечами.

Чашка кофе, бисквит. Я не хотел набивать желудок перед погружением. Хмурый бармен действовал мне на нервы, я перебрался под пустой тент на террасе, прихватив со стойки листовку.

Индивидуальная гигиена… Влажная уборка помещений… Душ со специальными добавками… Никаких рукопожатий… Никаких тесных личных контактов, особенно половых… Да, хмыкнул я, на острове Лэн не разгуляешься.

В той же листовке (их разбрасывали по всему побережью) приводилось краткое описание твари, превратившей цветущий остров в пустыню. Зловонные бесформенные обрывки разлагающейся органики… Округлые отростки неправильной формы, может быть, щупальца… Выщелоченный волокнистый материал… Сказано было не очень внятно, но впечатляло. А художник, работавший над листовкой, явно жалел людей, обделенных воображением. Он лихо изобразил жирный черный шар, украшенный спиралевидными щупальцами. Из описания, приводимого в листовке, ничего такого не следовало, но художнику было виднее – консультировали его сотрудники лаборатории Гарднера.

Черное солнце с извивающимися протуберанцами.

Морскую тварь выкинуло на берег штормом. Зловонные останки глоубстера убили почти девять тысяч человек. Разлагающаяся тварь наполнила воздух миазмами, райский уголок превратила в тюрьму для смертников.

Я хорошо знал тропу, ведущую из пустынного порта под обрывистый, испещренный многочисленными известняковыми пещерами берег. В одной из пещер я найду акваланг, пластиковый мешок, тяжелый пояс с ножом. Я задыхался от зноя, но меня обдало ознобом. Напарник Джека вполне мог надышаться на острове всякой дряни, а мне держать во рту загубник…

Скучная площадь.

Желтая стена казармы.

В просвете между колючими пальмами – ртутная полоса пролива.

В отличие от немногих жителей побережья, в отличие от полицейских и хмурого бармена я чувствовал себя чуть ли не ясновидящим. Я отчетливо различал подводную мглу, тени, смутную фигуру аквалангиста… Скоро я повторю его путь, только в обратном направлении – к острову… Мир далеко не всегда таков, каким мы его представляем. И он полон неожиданностей… Кто-то с восторгом вскрывает древнее захоронение и… впускает в мир «болезнь фараонов». Кто-то натыкается в джунглях на древний город и… привозит в привычный мир неизвестный науке возбудитель лихорадки. Кто-то возвращается с болот Ликуала-Озэрби, торжествующе заявляя, что открыл новый вид амфибий, а оказывается, он открыл новую страшную бациллу, от которой в ближайшие месяцы гибнут все его друзья и родственники…

Глоубстер вполне мог продолжить указанный ряд.

Почти девять тысяч трупов…

Джек был скуп на сообщения, но я знал, что уже после месяца потерь на острове Лэн стали бросаться в глаза китайцы. Не потому, что они расплодились, нет, по какой-то причине адентит действовал на них выборочно. Никто еще не объяснил почему, но такая устойчивость казалась Берримену важной.

А вот для местных жителей глоубстер не стал большой неожиданностью.

О странном морском звере знали давно. В общем-то любой уважающий себя островок рано или поздно обзаводится подобной легендой. Загадочная тварь достаточно часто появлялась перед рыбаками и потрясенными гостями острова. Эти появления, как водится, обрастали тысячами подробностей. Местный шериф, удрученный разгулом суеверий (он сам так выразился), обещал пристрелить при случае мрачную тварь, но случая не представлялось, да, боюсь, шериф лукавил. Лучшей рекламы, чем глоубстер, острову Лэн было не найти. Даже угроза шерифа ложилась в контекст мифа. Другое дело, что никто не догадывался, никому в голову не приходило, что миф может оказаться столь страшным. Ведь уже на второй день после шторма на острове погибло девять человек, а на седьмой день умершие насчитывались сотнями.

Не мое это дело судить о нравственности чужих поступков.

Если напарник Джека (и мой двойник) тайком пересек пролив, если он миновал все защитные и охранные службы, если он переодевался сейчас в тесной прибрежной пещере, значит, Джек (соответственно и шеф) счел это необходимым. А я тоже не фаталист. Если мне сообщат, что через месяц я попаду под колеса тяжелого грузовика, я не стану суетиться, не стану вообще избегать автомобилей. За месяц всякое может случиться. И все же… Этот Хуттон… Он не занесет болезнь на материк?

Скулы свело.

Я зевнул и выругался.

В последней своей стадии адентит клонит в волшебный сон, он обдает жаром и вгоняет в эйфорию. Глоубстер, даже дохлый, породил массу невероятных гипотез. Одни считали, что странная тварь занесена в наши широты долгоживущим арктическим айсбергом, другие утверждали, что глоубстер вообще из доистории, что его корни теряются чуть ли не в меловом или даже юрском периоде; а третьи относили его к неизвестным науке глубоководным видам, культивирующим некие свирепые болезнетворные микробы.

Океан щедр на неожиданности.

Совсем недавно, с подачи канадской «Уикли уорлд ньюс», газеты всего мира кричали об урне, найденной у берегов Багамских островов. Хрупкий папирус, извлеченный из древней урны, якобы был покрыт неизвестными письменами, но их удалось расшифровать. Неизвестный мудрец за тысячелетия до нашей истории знал, оказывается, многие тонкости. Он обошел самого Нострадамуса. За тысячи лет до того, как это произошло, он предвидел явление Христа, гений Леонардо, Крестовые походы, взрыв вулкана Кракатау и лиссабонское землетрясение; с величайшей точностью указал дату открытия Америки и дату высадки первого человека на Луне; среди пока еще не случившихся событий многие обозреватели с тревогой отмечали указанную древним провидцем грядущую гибель некоей «смешанной» расы от болезни, выброшенной в мир из глубин океана…

Я поднял голову и замер.

Под желтой стеной казармы появился человек.

Я видел его несколько секунд. Самый обыкновенный человек в мятых шортах, в свободной рубашке. Чем-то он, правда, напоминал меня. Он нырнул в машину и выжал сцепление. Он бежал от смерти. Он ни на час не хотел задерживаться в скучном и пыльном Бастли. Подальше от зачумленных берегов!

Это мне предстояло плыть к острову.

Над проливом висела знойная дымка.

Она почти скрывала вечерние огни далекого острова.

Немногие, они печально просвечивали сквозь дымку. Хрустели под ногами панцири крабов, хрупкие, как яичная скорлупа. Прячась в тени обрыва, я разыскал полузатопленную пещерку. Затянул пояс с грузом. Проверил компас, фонарь, нож с пробковой рукоятью. Сунул в пластиковый мешок шорты и футболку, затянул на плечах ремни акваланга.

Вода мягко сомкнулась надо мной.

Обычно чайки мечутся из стороны в сторону, повторяя зигзаги волн, но здесь чайки летели прямо. Зачумленный остров их не пугал. А из-за мыса, прикрывающего порт, выскочил остроносый сторожевой катер. Он походил на гончую, взявшую след. Не думаю, что там обратили внимание на всплеск, с которым я ушел в воду, просто патрульные катера бегали в проливе уже несколько месяцев. Тем не менее я нырнул.

Под водой царили сумерки.

Какая-то тварь выглянула из донной расщелины – круглые глаза блеснули, как серебряные монеты. Глоубстер, нервно подумал я. В конце концов, странная тварь обитала где-то в этих местах, у нее могли быть детеныши. Кто-то же выгоняет время от времени косяки глупых рыб на фильтры насосных станций. А сотрудники лаборатории Гарднера не раз жаловались на плохую работу выставляемых ими на дне пролива приборов…

Дно исчезло, но вода оставалась прозрачной.

Вода тревожно мерцала, когда по ее поверхности пробегал луч прожектора. Теперь наверху этих прожекторов было так много, что я невольно вспомнил о тральщиках, совсем недавно работавших в северной части пролива. Не знаю, что они там искали, но у военных моряков всегда есть дело.

Взяв чуть восточнее, я пошел на погружение.

Бурые камни, морские звезды… Бурый ил, дымящийся при прикосновении…

Все на дне оказалось бурым, колеблющимся, неопределенным, только усыпавшие грунт водоросли отдавали чернью. По иным будто огонь прошел.

В темной расщелине под собой я вдруг увидел светлый пластиковый шар, качнувшийся от давления воды. Груз на тонком тросике уравновешивал силы отталкивания, но именно тросик застрял между камнями, превратив неведомый мне прибор в пленника глубин. Возможно, прибор потеряла лаборатория Гарднера, меня он нисколько не заинтересовал. Взглянув на компас, я взял восточнее. Мне хотелось как можно точнее выйти к скалистому мысу, отделяющему лабораторию Гарднера от городка Лэн.

Заложило уши.

Метров двадцать, не меньше.

Но эта глубина не была предельной.

Я смутно различил гигантский каменный козырек, нависший над уже настоящей глубоководной бездной. Луч фонаря не встречал никаких препятствий, в нем играла медлительная светлая муть. Неэкономично работать на такой глубине, слишком быстро расходуется воздух. Я совсем было собрался всплыть, когда рядом обозначился серый наклонный силуэт. Металлическая, обросшая ракушками мачта, казалось, росла прямо из мглы, печальная – как все, что отнято морем у человека. Само судно, переломленное по центру, тяжело заполняло козырек – ржавая посудина, растасканная штормами и течениями. Еще один шторм, подумал я, и старое корыто рухнет в бездну, к ужасу донных обитателей. И туда же смоет черную лужу, подтопившую ржавые развалины.

Мазут? Не похоже.

Сырая нефть? Она бы всплыла.

На том же каменном козырьке, метрах в пятнадцати от ржавого остова, тяжело лежал, погрузившись в бурый ил, широкий бронетанкер, один из тех, что используются при специальных перевозках. Выглядел он как новенький – никаких пробоин, никаких вмятин, царапин, даже стекла высокой рубки уцелели. А на борту красовался номер – V-30. Ну да, серия «Волонтер».

Толчок…

Еще толчок…

Я медленно приближался к острову…

С высокого мыса падал на воду луч прожектора, раскаленный добела, но пляж терялся в черной смуте. Спрятав акваланг в полузатопленной приливом пещере, я натянул сухие майку и шорты. Потом, держась в тени, выбрался на ночную набережную.

Сразу за ней начинался парк.

Нырнув в кусты, я бесшумно зарылся во влажную листву.

Орали сумасшедшие цикады. Майка мгновенно промокла от пота. Я знал, что пансионат «Дейнти» рядом, но ничего не видел – на острове экономили электроэнергию. Хороший, надежный пансионат – это я тоже знал; мне хотелось поскорее оказаться в его стенах. У мадам Дегри выжили только два гостя – Джек Паннер (Джек Берримен) и Эл Хуттон (я). Хуттон был болтлив, он со многими познакомился в городе – благодаря телефону. С некоторыми даже перешел на «ты». Условности зыбки. Если жизнь поставлена с ног на голову, если ты заперт в крошечном городке, где любая встреча попросту опасна, условности быстро теряют силу. Встречаться страшно, но можно набрать любой номер, на тебя не обидятся, с тобой поговорят. Ведь ты не дышишь на собеседника, ты не притрагиваешься к нему. А встречался Хуттон только с Джеком и с его помощником Кирком Отисом. Наверное, это было неинтересно. По отчетам Джека я знал, что Отис спивается.

Я лежал на теплой влажной листве, дивясь, как ее много, и внимательно прислушивался (поскольку ничего не видел) к темной узкой улочке, которую мне предстояло пересечь.

Цикады.

Душная мгла.

Когда-то остров Лэн сиял морем рекламных огней, но сейчас тьму взрывали лишь береговые прожекторы. Мне предстояло всего лишь перебежать улицу, но я никак не мог на это решиться. Не мог, и все. Что-то меня останавливало.

Влажная листва.

Откуда ее столько?

Она лежала буквально пластами.

Ни шагов, ни дальнего голоса, ни проблеска света. Я смутно видел каменную стену, углом выходящую из-за темных пальм. Каких-то десять шагов, но я не решался их сделать.

Пора, сказал я себе. Но опять не встал.

Лежал, зарывшись в теплую сырую листву.

Хотелось курить. Хотелось есть. Хотелось принять душ. Берримен был совсем рядом. Он мог накормить и угостить сигаретой. Он мог вернуться на материк, а мог поджечь город. Но я не перебежал бы улицу даже по его приказу.

Интуиция меня не обманула. Метрах в пятнадцати, под чугунной решеткой парка, щелкнула зажигалка. Потянуло сладковатым сигаретным дымком. Я услышал шепот: «Ну? Что дальше?» Шепот звучал хрипло, раздраженно: «С меня хватит. Мы уже неделю следим за этим пансионатом. Там остались только эти придурки». – «А Отис?» – «Он алкаш. Его можно встретить где угодно». – «Может, ты и прав. Хуттон только-только начал вставать с постели. Он распух, наверное, как животное. Два месяца отлежать в постели! Уверен, не пневмония у него, а разгулявшаяся трусость».

Я замер. Неизвестные, несомненно, говорили обо мне и о Джеке. А еще они помянули Отиса, который (я это знал) часто приходил к Джеку. «Все? – сказал хриплый. – Мы торчим здесь десятые сути. Снимаемся. Лишних тут в принципе не может быть. Теперь мы это знаем точно».

Я услышал осторожные шаги.

Два смутных силуэта пропали на невидимой набережной.

Калитка.

Я толкнул ее.

Глухо. Цикады. Тьма предрассветная.

Я разыскал черный ход. Как было обещано, дверь там была незаперта.

Осторожно, на ощупь, я начал подниматься по лестнице. Шестнадцать ступенек, это я хорошо помнил. Дальше длинный коридор и третья дверь направо – комната Джека. Следующая – моя. На седьмой ступеньке я наступил на что-то мягкое, перегородившее мне дорогу.

Чтобы понять, что перед тобой труп, света не надо.

Наклонившись, я нащупал холодную руку, распущенные длинные волосы, сбившийся шелковый халат. Я ни на секунду не усомнился в том, что на лестнице лежит мадам Дегри, и меня обожгло мерзким холодком. Я коснулся ее руки, ее волос, ее халата! Я даже попятился, но пересилил себя. Переступил через труп, поднялся в коридор, нашел третью дверь и толкнул ее.

В комнате горел ночник.

Одну стену наполовину закрывал шкаф. Два высоких окна затянуты шторами, несмотря на духоту. Глубокие кресла, столик с неубранными бутылками. А в глубине комнаты что-то вроде алькова.

– Джек.

Никто не откликнулся.

– Джек!

Молчание.

Я медленно подошел к алькову, намотал на кулак тонкую ткань и резко рванул вниз.

Джек Берримен лежал ничком. Рубашку он сумел снять, но на брюки сил не хватило. Было видно, что упал он внезапно, рука подвернута под бок, мощные мышцы расслаблены. Я даже пульс не стал искать. Достаточно того, что я уже прикасался к старухе. Черт побери, не прошло и пяти минут, а я уже видел двух человек, скошенных адентитом. Миссия на глазах теряла смысл. Я прибыл на остров помочь Джеку Берримену, а помогать было некому.

Минуты две я тупо смотрел на картину, которая украшала комнату Джека. Чудовищный смерч расшвырял по бушующему морю крошечные кораблики. Непонятно, куда они шли таким большим караваном? Перевозили золото инков? Не отрывая глаз от дурацкой картины, я хлебнул из ближайшей бутылки, потом плеснул виски в ладонь и растер лицо. Глупо так умирать. Я произнес вслух смиренно:

– Глупость – она тоже от Бога.

– Глупость – она от рождения, Эл. Бог не занимается такими мелочами.

Напугав меня, Джек Берримен зашевелился и сел, опустив на пол босые ноги. Он здорово похудел на острове, глаза лихорадочно блестели.

– Тут нелегко достать виски, Эл. Зачем ты умываешься моим виски?

До меня явственно докатилась тяжелая волна перегара.

Наклонив голову, я злобно уставился на Джека:

– Ты еще спрашиваешь?

Тогда он наконец ухмыльнулся:

– Я человек любопытный, Эл. Что там с погодой?

– Как в могиле, – выругался я. – Душно.

– Думаешь, в могиле душно?

Джек лениво встал. Было видно, что ему плохо.

– Ладно, не злись, Эл. И не делай вид, что не рад мне. И не суйся с рукопожатиями, на острове Лэн давно отказались от рукопожатий. И не смотри так… – Он все же насторожился: – Что-нибудь не так, Эл?

– Там, на лестнице, труп… Наверное, это мадам Дегри…

– Я всегда говорил ей, что она не выдержит этих добровольных дежурств в клинике.

Я с изумлением смотрел на него. Он рассмеялся:

– Ты счастливчик, Эл. Тебе везет. Мадам Дегри – единственный человек, способный заподозрить, что ты – это не ты. Видишь, как все устраивается.

– Ты не пойдешь посмотреть, что с ней?

– Наверное, инфаркт. – Он лениво потянулся: – Я вызову врача и приму душ. А ты плесни себе в стакан. Не жалей. На самом деле виски нам хватит. И выдави лимон. Чего-чего, а лимонов у нас точно хватит. Кислота, Эл, это хорошо.

…Зеленоватый оттенок сумеречному теплому воздуху придавали деревья, плотно закрывающие дом от душной, прогретой солнцем улицы, и мерцающая между ветвями полоска пролива.

– Это лучшее, что ты нашел в шкафу? – Джек критически меня осмотрел. – Смени хотя бы рубашку. На острове Лэн давно не следят за модой, но Эл Хуттон всегда слыл аккуратистом.

– Мы что, в театр собираемся?

– Всего лишь в бар, Эл.

– Здесь с утра работают бары? – удивился я.

– Всего один. В основном для китайцев, – объяснил Джек. – С некоторых пор власти смотрят на это сквозь пальцы. Люди совсем одичали, Эл. Человек – общественное животное, его нельзя держать взаперти. Говорят, есть еще один, но я в нем не бывал. Люди все равно боятся. Да и подают там в основном порто, отчаянное дерьмо, конечно, но мы с тобой отыщем что-нибудь по-вкусней. – Он рассеянно огляделся. – Санитары приедут и заберут бедную мадам Дегри. И конечно, загадят весь коридор. Они считают, что их химия может чему-то помочь. Часов до пяти придется болтаться по городу. – Он хмыкнул. – Но в пять часов мы обязательно должны быть дома. Я жду Отиса. Он должен принести любопытную бумажку. От нее, Эл, кое-что зависит. Постарайся встретить Отиса соответственно, он не сильно-то любит твою болтовню. Честно говоря, ты ему не нравишься.

– Он меня узнает ?

– А ты веди себя нагло. Он всегда пьян. Главное, побольше болтай. Держись как настоящий Хуттон. Тут все – братья по беде, все связаны телефонными знакомствами, никто тебя толком не видел.

– Даже Отис?

– Он видел. Но всегда пьяный. Я следил за этим. И не вздумай кому-нибудь протянуть руку. Здесь это почти непристойный жест.

– Послушай, Джек…

– Ну? – поторопил он меня.

– Тобой кто-нибудь интересуется?

Он хмыкнул:

– Что ты имеешь в виду?

– Ночью под твоими окнами паслись два типа. Они шептались. О тебе. О твоих гостях, которых они никак не могут дождаться.

– Ну, вот видишь, – ухмыльнулся Джек. – Они убедились в том, что я чист.

– Кто эти ребята?

Джек пожал плечами:

– Наверное, мальчики Мелани? Больше некому.

Он чего-то недоговаривал.

– Мелани?

– Да, Мелани Кертрайт. На обложках научных монографий ее имя пишется как Мелани Ф. Кертрайт. Она биолог, ведет лабораторию Гарднера. Эпидемия сделала Мелани весьма известным человеком на острове, ведь это она сформировала санитарные службы и настояла на жестком карантине. Властям ничего не оставалось, как следовать ее указаниям. Наш общий приятель Кирк Отис будет поливать Мелани грязью, не верь ему. Мелани много сделала для острова, больше, чем кто-либо другой. Правда, она не в меру любопытна. Ее идеал – знать все. Она хотела бы слышать все слова, произнесенные на кухнях этого города. Грандиозная мечта, но, как ты понимаешь, малоосуществимая. Представления не имею, с чего это вдруг я попал в сферу ее интересов. Может быть, Отис? Его болтовня? Ненадежный человек, но у меня не было выбора, Эл. Адентит убил всех моих помощников.

– Ты жил здесь и раньше?

– Я три года подряд снимал этот номер. Мадам Дегри считала меня своим постоянным гостем.

– Кстати, о мадам, Джек… Там, на лестнице… Я прикасался к ней…

– Однако ты прыток, мадам давно не в том возрасте.

– Оставь. Ты знаешь, о чем я.

– О чем?

– Эта болезнь… Я мог ею заразиться?

– Вскрытие покажет.

– Мне не нравятся твои шутки, Джек.

– Привыкай. Здесь так шутят. И поставь кофейник на плитку. Я хочу кофе. Потом пойдем. Уже утро. Не ленись. Здесь все надо делать самому. Что значит – где вода? В кране.

– Она не опасна?

Джек подмигнул:

– Не более, чем мадам Дегри.

– Как это понимать?

– Как нечто ободряющее. Мадам Дегри умерла от сердечного приступа, адентит тут ни при чем. Слишком жаркое лето. И вообще, Эл, чем меньше ты будешь ломать голову над происходящим, тем лучше. Советую выбросить из головы мадам Дегри. Ее больше нет.

– А Отис? Если он ненадежен, зачем ты связался с ним?

– Он ненадежен, зато удобен. Ты потом поймешь почему. К тому же он не дурак. Полистай «Зоологическое обозрение».

– Почему «Зоологическое»?

– Чаще всего он публикуется в «Зоологическом обозрении». Он криптозоолог.

– Что это такое?

– Он специалист по необычным видам. Животных, конечно. Но может быть, и растений. Этого не знаю.

– Что значит – необычные виды?

– Снежный человек, или Несси, или доисторические чудовища в отдаленных болотах и озерах, или тот же глоубстер. Вроде бы многие видели их следы, но никто не держал их в клетках.

– Разве глоубстер не стал реальностью?

– Лучше бы он оставался мифом! – выругался Джек. – Отису с ним сильно не повезло.

– Отису? Я считал, что тем, кто попал на кладбище?

– Те, кто попал на кладбище, в игре больше не участвуют. А Отис жив. Последние годы Мелани Кертрайт систематически издевалась над Отисом. Никто, кроме нашего криптозоолога, не верил в существование глоубстера, а попала эта тварь в руки Мелани. На месте Кирка ее возненавидел бы даже ты.

Пока Джек натягивал свежую рубашку, пока мы допивали кофе, я услышал много интересного об Отисе.

Стоило местному шерифу погрозить кулаком в сторону моря (он не любил непонятного), как Отис появлялся на телевизионном экране. Он обличал невежество. «Эта штука, сынок, – говорил он, передразнивая шерифа и имея в виду глоубстера, – эта штука, сынок, старше тебя на десятки миллионов лет. Не думаю, что такие цифры дойдут до тебя, сынок, но представь, что даже твои волосатые предки говорили о глоубстере с уважением». Стоило Мелани Кертрайт или ее сотрудникам в очередной раз посмеяться над суевериями островитян, как Отис появлялся на телевизионном экране. «Военно-морской флот, – говорил он, обращаясь к жителям острова Лэн, – довольно небеден. Благодаря налогоплательщикам, конечно. И если Мелани Кертрайт и ее недоумки не верят фактам, значит, наш военно-морской флот вкладывает деньги налогоплательщиков не туда, куда следует. Зачем так щедро оплачивать глупость военных, пусть даже некоторые из них получили ученые степени».

Телевидение любило Отиса.

Выступления Отиса всегда отдавали скандалом.

Он никогда не церемонился. И всегда прямо говорил то, что считал правдой. Это благодаря его стараниям глоубстер стал предметом гордости для островитян. Ведь у жителей других островов ничего такого не было.

Начинал Отис как зоолог. И начинал интересно.

Правда, возня с вонючими препаратами быстро ему наскучила. Он жаждал доблести и славы. Он увлекся аквильским чудовищем. Даже когда было доказано, что аквильское чудовище – блеф, он не потерял вкуса к тайнам. В течение трех лет издал три поразившие читателей книги: «Тайны больших глубин», «Еще о тайнах больших глубин» и, наконец, томик, от корки до корки напичканный сложными формулами. Изучив данные святых книг, Отис доказал, что Иисус был распят не в какой-то другой день, а именно 22 марта. Он предложил помечать этот день в мировых календарях особыми цифрами. У одних оппонентов такое предложение вызвало гнев, у других чувство неловкости. Но Отис плевал и на тех и на других. Он впрямую занялся тем, что называл научной журналистикой. Он много путешествовал. В Уганде на него напал живой птеродактиль. Так Отис утверждал, показывая искалеченные пальцы на левой руке, других доказательств у него не было. Академические круги перестали принимать слова Отиса на веру. Из журналистики он тоже ушел, закончив моргом – так называют в редакциях газетный архив. А последние семь лет безвыездно провел на острове Лэн. Кое-кто считал, что это он и выдумал глоубстера. Но затем таинственная тварь попала в руки Мелани Кертрайт.

Мы шли по пустой улице, стараясь держаться в тени.

От каменных стен несло жаром, падали с ветвей скрюченные листья равеналий – дерева путешественников, и я опять поразился, как много листьев на земле. Они лежали слоями. Похоже, они не успевали сгнить, как падали новые, а службы уборки на острове, видимо, не работали. Встопорщенные пальмы, огромный эвкалипт, по колени погрузившийся в сброшенную с себя кору, ломкий персимон, пожелтевшая невыкошенная трава, и везде – листья, листья, листья. Всех форм, всех расцветок. Колючие, угловатые, овальные, почти круглые, сердцевидные. Никто не следил за чистотой улиц, листья шуршали под ногами. Они лежали на крышах, на земле, на стенах. Они облепляли желтыми пятнами обрывки лиан, какие-то тяжелые висячие стебли, вайи папоротников. Природа, не контролируемая человеком, взбесилась. Правда, и люди от нее не отставали. Женская туфля прямо под ногами. Злобно поблескивающие под солнцем обрывки магнитофонной пленки. Обрывки газет, пластиковые лоскутья, тряпье.

– Тут что, мусор не вывозят?

– Мусор? – удивился Джек. – Бывали деньки, когда мы трупы не успевали вывозить.

– Что это? – остановился я перед рекламным щитом. Он потемнел от пыли, но кое-какие надписи проглядывали, а в правом нижнем углу щита явственно просматривалось крошечное черное солнце с лучами-проту беранцами.

– Глоубстер, – подтвердил Джек. – Пока острову не грозил адентит, символическое изображение этой твари красовалось на всех рекламных щитах. Его лепили на джинсы, на рубашки, он украшал фасады отелей, о нем распевали куплеты. Это сейчас он ничего, кроме страха, не вызывает.

– А что известно о самой болезни?

– Ничего определенного.

– Но на острове много специалистов, в той же лаборатории Гарднера. Что они говорят?

– «Сохраняйте спокойствие!» – вот что они говорят, – раздраженно отмахнулся Джек, увлекая меня к запущенному трехэтажному дому. – Они сами ничего не знают. Они пока даже возбудителя болезни не выявили.

В баре «Цо-Цо» работали кондиционеры.

Мы нырнули в полумрак, как в прохладное озеро.

Столик у входа занимала компания китайцев. Они дружно, с каким-то даже неестественным усердием закивали, будто узнав нас. Остальные столики пустовали, только в углу просматривал газету одинокий человек в голубой расстегнутой до самого пояса рубашке.

Бармен долго искал что-то под стойкой, потом выпрямился, и я увидел тучного, тяжелого человека. Рубашка на груди и на плечах промокла от пота. И он был совершенно лыс. Я впервые такое видел: кожа на его лысой голове была изрезана частыми складками, как морщинами.

– Привет, Нестор.

– Привет, Джек. Ты уже слышал?

– О чем?

– Ну, весь город гудит. Я об этих подонках.

– Кого ты называешь подонками?

– Осквернителей могил.

– Вот как? Опять?

– Второй случай за неделю. – Голос Нестора звучал надорванно. – На этот раз пострадала могила Купера. Помнишь старого Купера? Он работал в банке, такой ушастый. Вот и до него добрались – прямо в могиле отхватили ухо.

– А там было что отхватывать? Он помер месяц назад.

– Вот-вот. – Бармен моргнул и пальцем поманил нас к себе.

Мы перегнулись через стойку, чуть не стукнувшись головами.

– Я говорил с шерифом, он врать не станет. Этот Купер, каким его положили, такой он и лежит. Понимаете? Ничего с ним не сделалось, будто он не умирал. В такую-то жару, а? Ни печатки, ни кольца с него не сняли, просто ножом отхватили ухо. Это сумасшедший, Джек. Может, он хочет разнести заразу по городу? Или подбросить ухо врагу?

– Мало ли что болтают, Нестор.

– Я с шерифом говорил. Это не болтовня.

Китайцы с любопытством лопотали что-то, посматривая на нас, только человечек в голубой рубашке ни на что не обращал внимания. Он сидел над газетой, как примерный гражданин, лицо его в полумраке казалось скорбным.

– Значит, ты Эл? – Бармен наконец обратил на меня внимание. – Джек давно обещал вытащить тебя на прогулку. Как ты? Уже встал с постели?

Я улыбнулся.

– А Кирк? Он придет?

Джек пожал плечами:

– Я не видел его два дня.

– Вчера он заходил ко мне, – сказал бармен. – Я выбросил его на улицу.

– Были проблемы?

– Разве это проблемы, – вздохнул бармен. – Налить порто?

– Пусть его китайцы пьют. Налей нам фирменного.

Нестор ухмыльнулся и полез под стойку. Потом выставил на цинк пару стаканов, наполовину заполненных мутноватой жидкостью, и выжал в них лимон.

– Пару месяцев назад, Эл, – хрипло сказал он мне, – я угостил бы вас устрицами. Пару месяцев назад я поставил бы перед вами розеточки с икрой морского монаха. Немного водорослей, немного ракушек. Море бодрит. Но эта морская тварь все тут испакостила.

– Не навсегда, Нестор, – улыбнулся Джек. – Налей и себе.

Бармен кивнул и снова полез под стойку. А выпив, коротко ткнул рукой в сторону китайцев:

– Никогда не думал, что желтая опасность столь реальна, Джек. Китайцев даже адентит не берет. Как тебе? Боюсь, что скоро в нашей стране останутся одни китайцы.

– Не преувеличивай, – хмыкнул Джек, но шутка бармена ему не понравилась. Он повернулся к китайцам, и они, перехватив его взгляд, дружно закивали.

– Видишь, – сказал бармен.

– Денег у них мало. Хотят тебе понравиться.

– Как здоровье, Эл? – сразу потеплел бармен. – Тебе, можно сказать, повезло, так ведь?

– Нормально, Нестор. Раньше в груди хрипело, как в мехах, я отплевываться не успевал, а сейчас нормально. Конечно, я многого не увидел, лежать в постели не сладко. Я однажды в Чикаго жил. Там была такая дыра, что я уснуть не мог. Грузовики и прочая дрянь. Все тряслось, стены ходуном ходили, а уши я затыкал ватой. А тут из-за тишины ночами не сплю, ковыряю в ушах, хочу вытащить из них вату. Глухо, как в отстойнике. Что ты обо всем этом думаешь, Нестор?

Бармен растерялся:

– Ты погоди, не торопись, Эл. Я слышал, что ты любишь поговорить. Но этак ты сразу все выложишь.

– Что мне, слов жалко?

Джек довольно хохотнул. По его виду я понял, что веду себя правильно. Но излишне рисковать он не хотел.

– Идем за столик, Эл. А ты, Нестор, смешай нам что-нибудь. И подай жратвы. Мы еще ничего не ели.

За столиком я сделал первый глоток. Зелье Нестора отдавало жутью.

– Наверное, эта штука очищает получше клизмы, да, Джек?

– Это точно.

– А осквернители могил, о которых говорит Нестор, они что, впрямь сумасшедшие? Почему они не взяли золотую печатку, но отхватили ухо? Они совсем не боятся этой болезни?

Ответить Джек не успел.

Дверь широко распахнулась, и китайцы дружно закивали вошедшему.

– Эй, Джек! Я заглянул к тебе, а там санитары.

Джек ухмыльнулся, а одинокого человечка в голубой рубашке почему-то передернуло.

– Я испугался, что ты умер. Не поверишь, Джек, я мать так не жалел, как тебя.

Надув щеки, Кирк Отис, криптозоолог, тяжело опустился на стул рядом с Джеком.

Никем другим этот человек не мог быть. Только человеком из морга. Рыхлый, тяжелый. Круглая, коротко постриженная голова. Ростом он уступал даже китайцам, но наглости и самоуверенности в нем было побольше, чем у нас всех нас, включая Нестора. Плохо выбритые щеки, мутные глаза. Эти вот мутные наглые глаза мне не понравились больше всего. Похоже, он никого тут и в грош не ставил.

– Слышал прогноз, Джек?

Джек кивнул и сделал знак Нестору. Тот мигом, хотя и без всякой охоты, полез под стойку – наполнить стакан для Отиса. А Отис выпятил фиолетовые губы и с подозрением уставился на меня:

– Вечно с тобой, Эл, что-то неладно. То нос вытянется, то глаза ввалятся.

– Пить надо меньше, – строго заметил Джек.

– Точно, – подтвердил я. – Ты скоро сам себя перестанешь узнавать. На тебя, Кирк, правда нападал птеродактиль?

Кажется, я попал в точку. Даже Нестор ухмыльнулся, а человечек в голубой рубашке оторвался от газеты.

– Ты чего, Эл? У тебя дерьмовое настроение? – Первый же глоток опьянил Отиса, он, наверное, был пропитан спиртом. Тем не менее сунул мне под нос кривые искалеченные пальцы. – Вот. Я же показывал тебе руку.

– Подумаешь…

Зелье Нестора и на меня подействовало.

Мне самому стало интересно, что я еще выкину, руководствуясь проснувшейся интуицией.

– Факты важны, Кирк. Поверю чему угодно, если это будет подтверждено фактами, понимаешь? Я знал женщину, Кирк, родившую за два года троих детей, одного за другим. Этому трудно поверить, но я видел ее, и детей, и акушеров. Это был факт, Кирк! Понимаешь?

Отис оторопело уставился на меня:

– А где они все сейчас?

Я моргнул умиротворенно:

– Какая разница? У меня был приятель, он всегда ходил с палкой. Он хромал на левую ногу, а на правой у него не было полступни. Но он никогда, Кирк, не утверждал, что ее отъел птеродактиль.

Отис побагровел:

– Что у тебя с голосом?

– А что у меня с голосом? – удивился я.

– У тебя голос сильно изменился, Эл.

– Пьете много, – зло вмешался Джек.

Духота…

Осквернители могил…

Бармен с голой головой, похожей на гигантский грецкий орех…

Нелепый человечек в расстегнутой голубой рубашке… Лопочущие китайцы… Отис, подтверждающий полную чепуху искалеченными пальцами… Черт побери! Черное зловещее жирное солнце глоубстера слишком широко распростерло над островом извилистые тонкие щупальца….

– Вот что, Кирк, – пьяно сказал я. – Факты – это факты. Со мной не спорь. – Я запутался в несложной фразе, но даже китайцы и человечек в голубой рубашке смотрели издали на меня, и я выпутался: – Могу дать совет. По-моему, Кирк, ты нуждаешься в добром со вете.

Меня понесло.

Фирменный напиток Нестора и наглые мутные глаза криптозоолога вдохновили меня.

– Заниматься тварями, которых нельзя посадить в клетку, – это все равно что поденке изучать вечность, – заявил я побагровевшему Отису. – Не трогай вечности, Кирк, – заявил я. – Особенно в пьяном виде. Мы все поденки. А твой глоубстер – дерьмо. Просто большая куча дерьма, ничего больше. И вообще, Кирк, несерьезное это занятие – совать пальцы в пасть птеродактилю. Совсем плохое занятие. И этот остров – куча дерьма. А вот моя пневмония, скажем, она от Бога. Я ее схлопотал, чтобы не болтаться среди дураков. Понял? И вообще, – пьяно прищурился я, – завтра нос у меня будет совсем другой. И волосы начнут виться. Видишь, Кирк, у меня прямые волосы, а завтра они начнут виться. И это будет настоящий факт, Кирк, не то что падаль, выброшенная океаном. Дохлая медуза, видал я таких. Если медуза тянет сразу на пару тонн, все равно она – медуза. Ни костей у нее, ничего другого. Зачем заразе кости? Бывают волосатые медузы, Кирк?

– Только в бреду, – огрызнулся Отис.

Человечек в голубой рубашке внимательно прислушивался к нам. Прислушивались к нам и китайцы, и Нестор. Я чувствовал себя как в аквариуме. Они все смотрели на нас сквозь сумеречный прохладный воздух, как сквозь толстое стекло.

– Что бы ты там ни сочинял в своих «Памятках», Кирк, даже волосатая медуза все равно – медуза. – Я взглянул прямо в выпученные от бешенства глаза Отиса. – Может, это даже не медуза, а, скажем… Ну да… Может, это гигантская амеба?

– У тебя воображение как у амебы, – взорвался наконец Отис. Кажется, он начал узнавать меня . – Джек, зачем ты его притащил? Пусть бы лежал в постели. За два месяца он отлежал остатки ума. Внешне он выглядит умнее Нестора, а несет полную чепуху. Амеба… – повторил он с отвращением. Нелепость моего предположения была для него столь явной, что он даже успокоился малость. – О глоубстере, Эл, я знаю больше, чем кто бы то…

– Это ты так думаешь!

Но Отис перебил меня. Он теперь обращался к Джеку:

– До Сократа, Джек, люди были чем-то вроде полукозлов, но Сократ их раскрепостил, они стали полными козлами. Но ты взгляни на этого парня. Кто там говорил, что процесс эволюции прогрессивен?

Редкостное развлечение. Все ждали, что я отвечу.

Я вытянул из кармана помятую бумажку, прихваченную в Бастли.

– «Памятка», – пробормотал я вполголоса, но так, чтобы меня слышали даже китайцы. – Ты только послушай, Джек. У меня было время подумать над текстом. «Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела…» Какого именно тела? Почему не тела амебы, Кирк? – Я боялся, что он ударит меня бутылкой. – «Выступающая из песка часть выброшенного штормом тела имела в длину более трех метров и два в ширину, а над песком возвышалась на тридцать пять сантиметров…» Какой стиль, Кирк! Прост, как дерьмо! «Возвышалась на тридцать пять сантиметров…» Я могу нагрести кучу побольше! «По периметру, на расстоянии семи сантиметров от выброшенного штормом тела, в песке были проделаны тестовые отверстия. Твердых органических частиц в песке не было обнаружено. Под само тело сделан был подкоп, снизу пропущены веревки, таким образом его извлекли из песка…»

Умные ребята! – нагло одобрил я. – «Извлеченное из песка тело подверглось тщательному осмотру…» – Я гнусно хохотнул. – Ты бывал в борделях, Кирк? – Сам не знаю, зачем я спросил об этом. – «Ткани оказались однородными, упругими, волокнистыми, густо покрытыми жировой или масляной субстанцией. Она издавала резкий прогорклый запах, напоминающий запах жирных кислот…» – Последнее почему-то меня возмутило. – Я могу нагрести такую кучу субстанции, запах которой даже тебя отпугнет, Кирк!

Человечек в голубой рубашке восторженно пискнул.

Нестор тоже одобрительно кивнул. Похоже, Отиса тут недолюбливали.

Сам не знаю, что на меня нашло. Ну да, они нуждаются в поддержке, пьяно подумал я. А разве мне не нужна поддержка? Я ведь ночью коснулся тела мадам Дегри. Неизвестно, от чего она умерла. Джек может утверждать что угодно, но прикосновение к мадам Дегри до сих пор жгло мне руку.

– «Костных и хрящевых образований не обнаружено. Волокнистое вещество на наружных покровах оказалось не шерстью, как поначалу предположил доктор Острич. Скорее всего, мнимая «шерстистость» явилась результатом разложения и выщелачивания волокнистого материала. После взятия всех необходимых проб тело, выброшенное штормом, было сожжено…» Вот так? – заявил я вне всякой логики. – Не просто амеба, а волосатая! А насчет величины… Ты, наверное, знаешь, Кирк, – показал я свои знания, – существовал когда-то в древности такой аммонит – пахидискус. Если развернуть его раковину, можно влезть, как по лестнице, на четвертый этаж…

– Заткнись! – прохрипел Отис. – «Памятку» составляли Острич и Хара. Можешь навестить их на кладбище.

Он зря это сказал. Одинокий человечек в голубой рубашке поднялся и важно приблизился к нашему столику. Он был полон важности, она сквозила в каждом его жесте, его распирало от важности. А в маленькой изящной руке он держал туго свернутую газету.

– Джек, – спросил он важно, – я могу доверять твоему приятелю?

– Какому именно? – обеспокоенно спросил Джек.

– Вот этому. – Человечек важно кивнул в мою сторону.

– Как себе.

– Вот и отлично.

Человечек важно перевел взгляд на задыхающегося от гнева Отиса:

– В каком году, по гороскопу, вы появились на свет, господин Кирк?

– В год Крысы, – затравленно прохрипел Отис.

– Оно и видно! – важно хохотнул человечек в голубой расстегнутой до пояса рубашке и со страшной силой опустил туго свернутую газету на голову криптозоолога. Отис попытался вскочить, но тяжелые руки подоспевшего Нестора опустились на его плечи.

– Ты всем надоел, – хрипло объявил Нестор. – Я тебя предупреждал. Сейчас я тебя выброшу.

Он перевел взгляд на Джека, потом на человечка в голубой рубашке, потом на меня и на кивающих издали китайцев. В глазах бармена сквозила грусть. Может, по икре морского монаха или по морской прохладе, а может, по красивой, куда-то канувшей жизни, которой уже никогда не будет.

– Я буду прав, ребята?

Я кивнул:

– Прав!

…Отставив чашку, Джек подошел к распахнутому окну и включил приемник, поставленный на подоконник.

– Кирк не должен был приходить в «Цо-Цо», – сказал он озабоченно. – У него мозги плавятся от жары. И сегодня… Я ждал его к пяти, но уже семь. Он все путает, черт его побери.

– Ты мог переиграть встречу, увидев его в «Цо-Цо».

– Не мог. Нужные мне бумажки он получит только сегодня.

Он прислушался.

Диктор давал сводку погоды.

Ничего нового. Струилось в душном воздухе эфирное электричество. Я его уже слышал по дороге в Бастли. Еще подумал: будто стакан электронов пролили.

– Почему человек в голубой рубашке напал на Кирка? – спросил я, глотая таблетку пурина. Лучшее очищающее для мозгов. После зелья, которым нас угощал Нестор, я в нем просто нуждался.

– А почему на Кирка напал ты?

– Он мне не понравился.

– Вот и ответ. – Джек отключил приемник. – Иногда Отис делает обзоры для местной газеты. Его стиль раздражает.

– А раньше я нападал на Отиса?

– Постоянно. – Джек рассмеялся, его озабоченность на мгновение растаяла. – Ты верно вошел в роль. Я сам готов поверить, что ты Хуттон. – Он поднял трубку телефона: – Да, Грэм, я… Конечно, слышал… Не думаю, что маньяк… В любом случае пусть этим занимается шериф… Город кипит, – объяснил он, повесив трубку. – Осквернители могил. Это, знаешь, никогда не приветствовалось.

Что-то в его голосе меня насторожило.

– Это как-то связано с нашим делом?

Он усмехнулся:

– Ты любопытен, как Мелани, – и сухо посмотрел на меня: – Разве тебе не интересно, что происходит с органикой, убитой адентитом? А какое время возбудитель остается активным в неблагоприятных для него условиях? А почему, черт побери, трупы людей, погибших от адентита, так долго не разлагаются? Десятки вопросов, на которые пока нет ответа. И Кирк ненадежен… Совсем ненадежен… – Берримен закурил. – И отказаться от его услуг не могу. К Кирку в городе привыкли. Его не любят, но он примелькался. Он может совершать глупости, какие другому человеку не простят. И может получать информацию там, где даже мы ее не получим.

– Надеюсь, он не принесет сюда уши старого Купера?

Джек рассмеялся, но достаточно озабоченно:

– Он должен принести бумажку с данными химических анализов.

– Именно сюда?

– А куда же еще?

– Но мы выбросили его из бара. Почему он придет к нам? Со стороны это должно выглядеть странно.

– Ему некуда больше идти, это все знают. А случившееся в баре нам только на руку. Мелани лишний раз убедится, что с Кирком нас связывает только выпивка.

– А если Отис принесет упомянутые бумажки не тебе, а этой Мелани?

– Она ему оставшиеся пальцы искалечит.

– Отис как-то связывает с тобой планы на будущее?

Джек неопределенно пожал плечами.

– Рано или поздно, Джек, любая игра кончается. – Я не сводил с него глаз. – А Кирк неудобный человек.

– Всему свое время, – все так же неопределенно ответил Джек. И снова потянулся к телефонной трубке.

На этот раз его связали, видимо, со службой долговременных прогнозов. Я слышал – температура, давление, влажность. Оказывается, его интересовало все – ветер, сила ветра, направление, высота прилива, высота волны, текущая динамика температур воды и воздуха. А сообщение о зарождающемся над океаном циклоне здорово его обеспокоило. Он даже оглянулся на меня. Он дважды повторил название, присвоенное синоптиками циклону, – Мелани . Случайность, конечно, но лучшего имени не найти. Я понимал Джека. «Циклон зацепит остров? Когда это случится?» Спрашивая, Джек смотрел на картину, висевшую на стене. Бездарная работа. Суетливые кораблики удирали во все стороны, но было видно – смерч не отпустит их, засосет, как в трубу пылесоса.

– Нас тоже может засосать, – ответил на незаданный вопрос Джек. – Через сутки циклон подойдет к острову.

Я потянулся к бутылке, но Джек остановил меня:

– Хватит.

Я кивнул.

Но меня многое интересовало.

– Джек, – спросил я, – почему ты выбрал Отиса? Разве не проще было завязать контакты с сотрудниками лаборатории Гарднера? Их, конечно, не пошлешь разрывать в ночи могилу, зато в лаборатории хранятся пробы, взятые в тот день, когда на берег выбросило труп глоубстера. Разве не проще было купить готовые химанализы? Или выкрасть?

– Может быть, и проще, Эл, но я никому не верю. Сотрудники лаборатории Гарднера привыкли к умолчаниям, они слишком долгое время работали в секретном режиме, секретность в их крови. В силу многих обстоятельств я не могу им верить, эта лаборатория работает на военный флот. Там тройная степень секретности. Мне пришлось бы перепроверять каждый анализ и иметь дело не только с ребятами Мелани, а с профессионалами из морской контрразведки. – Он поднялся: – Пока нет Кирка, покажу тебе смотровую площадку. Идем. Это была моя идея. Я высказал ее мадам Дегри пару лет назад. Несмотря на возраст, мадам прекрасно понимала силу рекламы. Во всех проспектах «Дейнти» упоминается эта роскошная смотровая площадка.

Из коридора дохнуло резким и острым – сгущенный вариант ацетона и нашатырного спирта.

– Санитары наследили, – хмыкнул Джек. – Толкни ту дверь, за ней винтовая лестница.

Казалось бы, всего-то подзорная труба, но туристы любят такие вещи. За небольшую плату можно следить за ночным проливом. Говорят, некоторым везло, они видели распластанные на воде щупальца глоубстера.

Со слов Джека я уже знал, что Мелани Кертрайт отличалась волевым характером. Зловещие останки глоубстера, выброшенные штормом на берег, сразу насторожили ее. Она не верила в живого глоубстера, но дохлый он заставил ее действовать. И следует отдать должное, Мелани не допустила ошибок – по ее настоянию остров Лэн был закрыт. Конечно, количество жертв все равно оказалось огромным – почти девять тысяч, зато эпидемия не перекинулась на материк. Девять трупов в конце первого дня и восемь десятков в конце недели – такая динамика кого хочешь напугает.

Первыми возле останков глоубстера, узнал я, оказались сотрудники Мелани – доктор Острич и доктор Хара. С ними был доктор Онер. Они прогуливались по берегу, обезображенному штормом. Шла невысокая волна, берег забросало водорослями и пеной. Под набережной, замыкающей с севера центральный пляж, сотрудники Мелани увидели зевак. Они стояли вокруг бурой желеобразной, но вовсе не водянистой массы. Невыносимое зловоние никого не отпугнуло. Длинный парень подобрал палку и тыкал ею в странные останки – не медуза же, в самом деле! Доктор Онер оказался умнее всех – он убежал звонить в полицию, в санитарную инспекцию, а также Мелани. А вот Острич и Хара занялись находкой вплотную. Это стоило им жизни.

С площадки я увидел почти весь остров.

Южная оконечность была подернута дымкой. Высокие пальмы проглядывали сквозь нее, и совсем вдалеке угадывалась смутная громада горы. Ее подошву взрезала круглая бухта, отделенная от пляжей высоким скалистым мысом. Вода пролива выпирала меж берегов высоко, твердо; я увидел след катера, южнее тянулся еще один. Поведя мощной подзорной трубой, я зацепил и мыс, в одной из пещер которого лежал акваланг. Черные обрывы, и сразу под ними – белые одноэтажные коттеджи.

Это и была лаборатория Гарднера.

Я отчетливо рассмотрел пирс, переходные мостки, краны над контейнерными площадками. В коттеджах располагаются рабочие и жилые помещения, объяснил Джек, а большие постройки на сваях – склады. Один стоит чуть в стороне. Видишь вон тот… Ближе к выходу из бухты?..

Я кивнул. Меня заинтересовала парочка на берегу.

– Они купаются?

– А почему нет?

Я с тоской и непониманием глянул на ртутное зеркало пролива.

Безумный мир! Одни умирают от адентита, бегут от него, запираются в квартирах, боятся даже выглядывать на улицу, а эти лезут в ту самую воду, откуда всего лишь два месяца назад было извергнуто чудовище, убившее почти девять тысяч человек!

– Но никто не купается на городских пляжах…

– Это всего лишь страх, Эл. Массовое сознание. Лабораторию Гарднера эпидемия практически не затронула, они там спокойненько отсиделись, а в городе каждый кого-нибудь потерял. В городе трупы валялись на солнцепеке. Такое не забудешь. Но в принципе купаться можно и на городских пляжах. Ты же сам проделал путь через залив, – усмехнулся Джек.

Лучше бы он не напоминал.

Пучины, извергнувшие глоубстера… Акваланг, которым пользовался мой предшественник… Ночное прикосновение к трупу мадам Дегри…

– Не думай об этом, – посоветовал Джек. – Лучше внимательнее приглядись к расположению свайных складов. Видишь, вход в бухту неширок, но там большие глубины, лишь ближе к берегу бухта мелеет. Все равно крупные катера подходят прямо к пирсу и к складам. Раньше там всегда болтались две-три посудины. Но сейчас пусто, пролив перекрыт. Тем не менее попасть в лабораторию можно только морем. С суши она окружена колючкой, густой сетью КП и самой настоящей контрольно-следовой полосой. Не забывай, лаборатория – собственность военно-морского флота. Не знаю, чем они там занимаются, лично меня интересует адентит. Я хочу заглянуть в один из складов… Вон в тот… – указал он, – который у выхода из бухты… Собственно, это морозильник. Там хранятся препараты. В том числе пробы воды, воздуха и всего прочего за все последние месяцы. В том числе пробы тканей…

– Глоубстера?

– Да.

– Сколько таких проб было взято?

– Официально – семь.

– Что значит – официально?

– Думаю, существует еще несколько. В виде кусков зараженной плоти глоубстера. Кто-то занес неизвестную болезнь в город на обуви, потоптавшись часок на зараженном пляже, кто-то бросил во дворе палку, которой тыкал в дохлую тварь… Но куски этой твари все равно упрятаны в морозильник лаборатории.

– А почему ты не веришь результатам, полученным в лаборатории Мелани?

– Потому что эти результаты выдаются специально для внешнего мира.

– Двойная бухгалтерия?

– Вот именно.

– Но кого они хотят обмануть?

Джек покачал головой:

– Хотел бы я знать это, – и прислушался: – Кажется, Отис. Идем, посмотришь на него.

Отис не принимал таблеток пурина.

Он просто добавил к выпитому у Нестора еще чего-то и выглядел, скажем так, устало. Впрочем, глаза не потеряли наглого блеска, только чаще жмурились и помаргивали, а на плохо выбритой щеке алела свежая ссадина. Оба рукава когда-то белой рубашки были оторваны, что он и продемонстрировал, воздев над собой кривые голые руки:

– Взгляните, что они со мной сделали!

– Подумаешь, рукава, – затянул я привычную песню. – Я, Кирк, видел человека, сумевшего подняться из метро после получасовой подземной паники. Не помню, что на нем, собственно, оставалось, опознать это не смог бы и портной, специально такого наряда не придумаешь. Но ты, Кирк, прямо аккуратист!

– Джек, останови его!

– Эл прав, – прищурился Джек. – Выглядишь ты вполне благопристойно. Неужели это Нестор так постарался?

– При чем тут Нестор? – возмутился Отис. – Я шел к тебе. Я пальцем никого не трогаю, сам знаешь. Это шериф. У него с головой плохо. Он стал совсем припадочный, вроде тебя, Эл. Он будто с цепи сорвался. Грозился навсегда упечь меня в похоронный отряд. С него станется! – Коротко остриженная голова Отиса дернулась. – Джек, ты обещал вытащить меня из этой дыры. Я должен закончить книгу. Здесь я не могу работать, сам видишь.

– Ладно, Кирк. Где бумажка?

Отис судорожно схватился за грудь.

– Не суетись, Кирк, – ухмыльнулся я. – Я же говорю, ты прямо настоящий аккуратист. Тебе всего-то и оторвали, что рукава да нагрудный кармашек.

– Но бумажка лежала как раз в кармашке. Это все шериф, Джек!

– Если твоя бумажка попадет к Мелани, – негромко произнес Джек, – я ничем не смогу тебе помочь, Кирк. Мелани тебе мозги выбьет.

– Она может! – Отис растерянно шарил рукой по груди. – Джек, ты обещал вытащить меня отсюда.

– В обмен на эти бумажки, – негромко ответил Джек. – А где они? – Он ткнул указательным пальцем в испуганно вздрогнувшего Отиса: – Я тебе много раз говорил: не называй шерифа сынком, он этого не любит.

– Ты обещал, Джек!

Берримен отвернулся.

Отис уставился на меня.

В его нагловатых глазах тлел испуг, настоящий испуг. Он хлебнул из стакана – испуг был настоящий, отчаянный. Нехороший. Он даже не пытался его скрыть. Зато Джек как бы успокоился:

– Сколько воздуха осталось в акваланге, Эл? – Отиса он демонстративно не замечал.

– Часа на четыре.

– Часа на четыре? Этого хватит, чтобы побывать в гостях у Мелани.

– Впервые слышу о женщине, в гости к которой нужно являться в акваланге.

– Я бы вообще предпочел появляться у нее в бронежилете, – ухмыльнулся Джек. – Ты запомнил склад, который находится у выхода из бухты?

– Конечно.

– В него можно подняться из воды. На мостках дежурит охрана, но, если всплыть прямо под складом, никто тебя не заметит.

– А потом?

– Там есть металлическая лесенка и есть люк для сбросов. Люк не запирается, им давно не пользовались. Через него ты войдешь в тамбур. Вот он заперт, но на обычный замок. А что тебе обычный замок?

– А потом?

– А потом ты проникнешь в холодильную камеру. Меня интересует вторая камера по правую сторону коридора. На ее полу должны лежать куски смерзшейся бурой массы, наверное покрытой инеем. Натянешь резиновые перчатки и ножом наколешь льдинок вместе с плотью глоубстера. Я дам тебе специальный термос. Перчатки и нож, закончив работу, оставишь на полке, увидишь ее справа, она на уровне твоего плеча. – Джек прекрасно знал детали. – Работа достаточно простая. Главное – не попасть на глаза охране. Это китайцы, Эл. Они не станут отрывать рукава у твоей рубашки. Они просто оторвут голову.

– А что это за смерзшаяся масса, Джек?

В душной комнате стало тихо. Она и до того не казалась шумной, несмотря на сопение Отиса, но сейчас в ней стало совсем тихо. Отис с подлым торжеством откинулся на спинку кресла, а Джек на секунду замялся. Но врать он не хотел.

– Я же сказал – останки глоубстера…

– Разве его не сожгли?

– Они испугались! – торжествующе захихикал Отис. – В крошечных мозгах Мелани – тьма египетская, но она труслива. Она поняла, что, если бы сожгла моего глоубстера, ее бы четвертовали.

– Речь действительно идет об этой твари, Джек?

– Ну да. Что тут неясного?

– Но какого черта! Она же убила несколько тысяч человек!

– Тебя она не убьет, Эл.

– Я китаец, по-твоему?

– Джек, да он не доберется до склада, – мерзко хихикнул Отис. – Он же недавно переболел пневмонией. Его кашель задушит.

– Заткнись, Кирк, а то я отправлю туда тебя! Возбудитель адентита, Эл, погибает при низкой температуре. Если бы эту тварь выкинуло на берег ранней весной, никто бы и не узнал о странной болезни.

– Это, наверное, только предположения?

Джек не ответил, зато выложил на стол крупномасштабную карту пролива.

На ней было отмечено все – банки, глубины, отмели, направление течений, даже затонувшие суда.

– Ты обойдешь мыс под водой, Эл. Старайся не уходить в пролив, держись берега. – Палец Джека уткнулся в затонувшее судно. В отметку на карте. – На дне много чего валяется, но нас интересует склад.

– Там валяется даже больше, чем мы думаем, – пробормотал я.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел под водой развалюху, в которую ты упираешься пальцем. Последний шторм тоже кое-что добавил. Рядом с этой развалюхой залегла совсем новенькая посудина. Бронекатер для спецперевозок. «Волонтер». V-30.

– V-30? – Джек Берримен оторопел.

– Я сам видел номер.

– Какого черта, Кирк? Ты утверждал, что V-30 отстаивается на базе.

– Конечно он там! – перепугался Отис. – Эл ошибается! Я сам видел рабочие журналы. V-30 еще до шторма ушел на север. Он не может лежать на дне.

– Но он лежит там, – хмуро повторил я.

– Ладно, Эл, – энергично кивнул Берримен. – Мы немного изменим маршрут. Я дам тебе хорошую камеру, и ты снимешь катер. Со всеми подробностями. Так, чтобы и идиот был уверен, что это именно V-30.

– Джек… – Отис странно съежился. – А если циклон зацепит нас? Или… Эл не вернется?

Меня передернуло.

– Где ты нарвался на шерифа, Кирк?

– Возле аптеки Мерда, – неохотно ответил Отис.

– Выбери в шкафу рубашку. Там есть чистые.

– Зачем?

– Прогуляешься до аптеки Мерда.

– По такой жаре?

– Хочешь дождаться прохлады?

– Но, Джек…

– Разве не ты потерял бумажку? – Берримен ухмыльнулся. – Слышишь в коридоре шаги, Кирк? Тяжелые мужские шаги… Ты знаешь, кто так ходит? Ты догадываешься, за кем пришли?

– Не впускай его, Джек!

Но Берримен уже крикнул:

– Входите!

Едва ли Джека обрадовало появление шерифа, но Отис здорово его разозлил.

А шериф, войдя, сразу ткнул в Отиса толстым пальцем:

– Ага, сынок. Я тебя предупреждал, но ты не внимал мне. Наш городок невелик, а теперь может стать еще меньше, сынок. Неужели тебе не хочется очиститься? Многие считают, что сейчас самое время.

Странно, когда крупный мужчина в форме, с лицом решительным, даже суровым, выражается столь манерно. Отис, не поворачиваясь, неохотно спросил:

– К чему вы все это?

Чувствовалось, что он с трудом удерживается от соблазна ответить шерифу тем же «сынком».

– Твои рукава, сынок.

К нашему изумлению, шериф извлек из поясной сумки рукава от рубашки Отиса. Выглядели они жалко, сразу было видно, что добыты в бою, возможно в неравном. Никто, впрочем, не улыбнулся.

– Нет, не мои.

Мы удивленно переглянулись.

– И все-таки их оторвали от твоей рубашки, сынок.

– Из ваших рук я ничего принимать не буду, – огрызнулся Отис.

– Тебе ведь уже случалось работать в похоронных отрядах, сынок?

– Даже дважды, – злобно повел плечом Отис. – И оба раза по вашей милости.

– Можешь быть уверен, сынок, я проявлю милость и в третий раз. Спокойнее на душе, когда такие люди, как ты, приставлены к настоящему делу.

– У меня есть более важные, – нагло возразил Отис.

– То, которое я предлагаю, важнее.

– Почему, черт побери?

– Да потому, сынок, что ты не умеешь правильно распределять силы. Ты защищаешь Божьи твари, это хорошо, но ты не любишь людей, это плохо. Человек – Божье создание, сынок, к тому же он наделен бессмертной душой.

– Бессмертной? – с сомнением буркнул Отис.

– Не нам об этом судить. – Шериф, бесспорно, родился философом.

– Ну да! – взъярился Отис. – Когда пьяные матросы устраивали драки на набережной, вы не торопились вмешиваться, а когда безобидная морская тварь напугала двух-трех идиотов, вы сразу взялись за крупнокалиберную винтовку. Где справедливость? Почему меня не допустили к останкам глоубстера?

– Они представляли большую опасность, тебе ли не знать этого, сынок?

– А Мелани? Для нее это не опасно? Разве не она первой начала хоронить своих идиотов?

– Мелани умеет правильно распределять силы, сынок.

Но Отис не собирался сдаваться.

– На горе, шериф, над лабораторией, находятся заросли мэтонии, – заявил он. – Это самый нежный из всех известных нам видов папоротника. У него перышки как у птички. Если завтра Мелани выкосит эту рощицу, это тоже будет означать правильное распределение сил, шериф?

– Она не сделает этого, сынок.

– Но что она сделала с глоубстером?

– Оставь, сынок, – смягчился шериф. – Я знаю, у тебя сердце не злое, но люди не любят, когда ты выступаешь в пользу бацилл.

– Каких бацилл? – опешил Отис. – Глоубстер не бацилла, шериф, учитесь смотреть на жизнь глубже. Глоубстер – реликтовая форма жизни, шериф. Подарок веков, прихотливая игра природы, эхо вечности, перед которым следует благоговеть. А что вы сделали с этим? – Отис хватил полстакана виски, его глаза сразу затуманились.

– Вы правы, шериф, – вступил в разговор Берримен. – Кирк не умеет правильно распределять силы. А сердце у него не злое, в этом вы тоже правы. Кирк приносит вам свои извинения, шериф.

Я с удивлением следил за происходящим.

Они явно произносили какие-то внешние слова. Смысл, какой-то истинный смысл сознательно выносился ими за скобки. Несомненно, они знали гораздо больше, чем я, и понимали друг друга. К тому же (я это понял) шериф заглянул к Джеку не ради рубашки Отиса. Он успел обшарить взглядом комнату. Он явно учел количество бутылок и состояние каждого из нас. Он сделал какие-то свои выводы. И какие-то свои выводы сделали Берримен и Отис. Потом шериф перевел взгляд на меня:

– Я вижу, болезнь сильно сказалась на тебе, сынок. Я видел тебя два месяца назад, ты кашлял, но выглядел крепче. Мадам Дегри беспокоилась за тебя. И голос у тебя сел, сынок.

– Ничего, – кивнул Джек. – Все идет как надо. Эл уже выходил в город.

Предупреждая возможные вопросы, я сам спросил:

– Эпидемия ведь пошла на спад? Да, шериф?

– По крайней мере, Мелани так считает.

– Зачем он приходил? – спросил я.

– Такой же чокнутый, как Кирк! – Берримен выразительно глянул на меня, он явно не хотел говорить при Отисе. – Тут многие чокнулись за два месяца, сам убедишься. А до тебя, Кирк, шериф точно доберется, – пригрозил Джек. – Я сразу понял, что стычку затеял ты. Странно, что тебе удалось сбежать от ребят шерифа.

– Он набрал полных придурков, – презрительно выдохнул Отис, поудобнее устраиваясь в кресле. Он опять протрезвел, как после таблетки пурина. – Никаких проблем. Я знаю, как надо обращаться с придурками.

Джек поднял телефонную трубку.

– Кирк, можно ли предсказать высоту штормовой волны?

Отис проскрипел высокомерно:

– Дай мне достаточную информацию о ветре, о длительности его действия, о его направлении, скорости и разгоне, и я тебе с большой точностью предскажу возможную высоту волн еще за сутки до шторма. – Он вдруг обернулся ко мне: – Ты, Эл, конечно, далек от науки. Сужу по некоторым твоим замечаниям. Так вот, запомни, – он, собственно, говорил это для Джека, – волну создает ветер, только ветер. Максимальная высота волны всегда зависит от скорости ветра, от длительности его воздействия и от разгона, то есть от расстояния, на котором ветер продолжает действовать на поднятую им волну. Ты понял? – подозрительно спросил он. – Чем больше разгон, тем выше волна. Это просто.

– Кирк, – Джек все еще держал трубку в руке, – до какой глубины может доходить волнение?

– А это еще проще, Джек. Глубина, до которой распространяется действие волн, определяется их длиной. На глубине равной половине длины волны волнение практически отсутствует. Что там с погодой?

– Все то же, – сухо ответил Джек, выслушав сводку по телефону. – Пока тихо, но циклон развивается. Какой-то умник дал ему хорошее имя. Этот циклон может здорово встряхнуть нас. Его волчок уже раскрутился, Кирк. Так что поднимайся.

– Зачем?

– Ты забыл? Мы идем к аптеке Мерда. А ты ложись, – заявил он мне, не слушая причитаний Отиса. – Прими душ и ложись. Ночь предстоит нелегкая.

Совет был правильный.

Оставалось только уснуть, но как раз это не получалось.

Шторы я задернул, комнату заволокли зеленоватые сумерки, тускло отраженные в зеркале. В них глох звон цикад, доносившийся снаружи, в них глохли неясные шорохи, непонятно чем рожденные. Город – оглохший, немой, придавленный зноем – лежал за узкими окнами. Полный молчания, темных страхов, затаенных надежд, внимательно следящий за мрачными цифрами в ежедневной газете, печально провожающий взглядами из приотворенных окон угрюмые санитарные фуры; город, сохранивший на старых рекламных щитах черное солнце с тонкими лучами-протуберанцами.

Я невольно повел плечом.

Визгливые чайки над проливом, голые эвкалипты, листва, устлавшая улицы, крыши, набережные; обмороки в душных домах, осквернители могил, сыщики-дилетанты, научные сотрудники; тревога, шорохи, страх. Что я здесь делаю? Почему именно мне предстоит лезть в морозильник, в который упрятана замороженная смерть? Все проходит, конечно. Но это не утешение для тех, кто попал на кладбище. Можно рассматривать остров со специально оборудованной смотровой площадки, можно купаться в запрещенной зоне, можно не выходить из дому, можно валяться в канаве – делай что хочешь, пока румянец, выступивший на щеках, не обдал тебя жаром. Говорят, на короткое время несчастный, заболевший адентитом, впадает в эйфорию. Он счастлив. Он любит всех и вся. Но приходит сон…

Болезни, подобные адентиту, покачал я головой, приходят из ничего и так же уходят.

Солнечный мир, счастливые люди. Океан накатывает долгие волны на берег. Океан приносит прохладу и свежесть, он бездонен, как вечность, в его пучинах дрейфуют кашалоты и субмарины, он утешает, он дарит надежды, он поддерживает, но однажды из смутных темных глубин, окутанных дымкой доисторических тайн, всплывает черное солнце глоубстера…

Я никак не мог уснуть.

Видимо, человечество миновало свой золотой век. Миновало, как-то не обратив на это внимания. Великие географические открытия, расширение границ… Тогда можно было, наверное, мечтать о том, что скоро хлеба будет больше, и земель будет больше, и энергии будет больше. Но, как всякая мечта, эта тоже разбилась о реальность. Такую, как, скажем, прирост населения… Все новые и новые жадные, требующие еды рты. Нескончаемая драка за оставшееся…

Ладно, хватит об этом. Почему Джек считает, что замороженные останки глоубстера не опасны? И почему боится циклона, названного именем Мелани?

Коротко звякнул телефон.

Я схватил трубку чуть ли не с облегчением.

– Эл, это Билл, – забормотал низкий голос. – Это твой старина Билл.

– Привет, старина Билл, – ответил я как можно радушнее. – Ты в порядке?

Понятия не имел, кто такой этот Билл, но старина Билл мне, похоже, обрадовался.

– Я продумал нашу беседу. – Голос незримого собеседника был полон какого-то отталкивающего смирения. – Я думаю, Эл, что наш остров уже не Лэн. Он должен носить другое имя. Гинн – так вернее, правда? Гинн – это отражает самую суть проблемы. Не остров, а овраг смерти. Не Лэн, а Гинн. Да, да, Эл, тот самый овраг, который рассекает южную сторону Иерусалима. Мы с тобой не такие уж крепкие христиане, но все же христиане. Страшный овраг пугает нас. Ахаз, царь иудейский, прокоптил наши души смрадом, искалечил воплями сжигаемых заживо детей. Ахаз знает толк в музыке. Она всегда звучит над Гинном, Эл, как она всегда звучит над нашим островом. Мы должны с тобой убить эту кощунственную музыку, выбросить ее навсегда из чело веческой памяти. И я, кажется, понял, с чего следует начинать. С музыкантов! Я, как царь Иосия, выйду на улицу с оружием. Я буду сам истреблять музыкантов и их нечестивые инструменты. Это очень богоугодное дело. «Или, или! Лама савахвани…» – печально пробормотал на том конце провода смиренный старина Билл. – Музыка преступна сама по себе, Эл, в наших душах смрад Гинна. Эволюции не существует, это вздорная выдумка, Эл. Есть лишь бесчисленные повторения. Нам предстоит умереть.

– Да, Билл, – оптимистично подтвердил я.

– Мы обязательно умрем, Эл.

– Несомненно, Билл, – ответил я, не испытывая к нему даже ненависти. – Не думаю, что найдутся исключения.

– Это меня зажигает, Эл. – Смирение в низком голосе моего собеседника перешло в негромкое торжество. – Мы выйдем на площади, мы заглянем в каждый подвал, мы искореним музыку как явление, мы проветрим души от скопившегося в них смрада. Мы правда превратим остров Лэн в геенну огненную.

– Правильно, Билл. – Я повесил трубку.

За окном палил зной. Тяжело обвисали изнуренные ветви. Прелыми толстыми слоями лежала на земле листва. От мысли, что в этой горячей земле месяцами лежат неразлагающиеся трупы, становилось не по себе.

Вновь зазвонил телефон.

Мягкий женский голос:

– Я не рано, Эл?

– Почему ты так спрашиваешь? – так же мягко спросил я.

– Ты сердишься, когда я звоню рано. – Голос был легкий, мягкий, но в нем слышалась явственная сумасшедшинка.

– Нет, я не сержусь. Зачем мне на тебя сердиться?

– Не знаю, Эл. Тебе нравится сердиться, когда я звоню. Ты и сейчас сердишься.

– С чего ты взяла?

– Но ты же ни разу не назвал меня по имени. Когда ты сердишься, ты не узнаешь меня, я знаю. А когда ты не сердишься, ты говоришь: «Здравствуй, Эбби».

– Здравствуй, Эбби.

Далекий голос окреп:

– Здравствуй, Эл. Я знаю, ты много страдал. Но теперь тебе будет легче. Смерть очищает, значит, надо возлюбить ее. Я много об этом думала. Знаешь, моя жизнь не всегда была безупречной, к тому же я скрытная женщина. Я совершала недостойные поступки, это так. Но теперь я очищаюсь, Эл. Каждая смерть, о которой я слышу, приносит мне все большее успокоение. Глоубстер, Эл, – знамение для нас…

Я положил трубку на колени. Пусть Эбби выговорится, решил я. Если слова способствуют ее очищению, пусть выговорится. Не без тайного изумления я подумал: неизвестный мне напарник Джека был необычным парнем. По крайней мере, он умел вести беседы, к нему тянулись умные люди… А Лэн правда как Гинн, как геенна огненная… Я бы не додумался… Если пройтись по острову Лэн с трещащими смоляными факелами, здесь найдется чему гореть. Здесь все хорошо просохло. Здесь все так споро займется, что пламя будет видно даже с материка. Хорошая идея, решил я. Надо будет поделиться ею со стариной Биллом.

В дверь постучали.

– Да, – буркнул я не без раздражения. И, увидев Джека, спросил: – Нашли бумажку?

Берримен кивнул.

– Тогда тем более, Джек, избавься от Кирка, – раздраженно посоветовал я. – Потом будет поздно. Он опасен, потому что глуп. Из ненависти к Мелани он кого угодно заложит. К тому же время от времени он не узнает меня. Ему только кажется, что он узнал, но в нем нет уверенности.

– Это не главное, – хмыкнул Джек. – Нам просто следует поторопиться.

– Еще бы! – откинулся я на влажную подушку. – Ночью под окнами покуривают наблюдатели, днем приходит шериф. Веселое местечко пансионат «Дейнти».

– Нормальное, – отрезал Джек и протянул мне мятый листок. – Вот бумажка, ради которой мы прогулялись с Кирком к аптеке Мерда. Что видишь?

– Ничего не вижу, – недовольно, но честно признался я, переворачивая бумажку. – Ни слова, ни буквы. Ну, сырое пятно в углу. Подобрал с земли?

– Конечно.

– Зачем?

– Да затем, черт возьми, что это действительно та самая бумажка, которую должен был передать мне Отис. Химик, выполнявший анализы, расписал данные достаточно подробно, но своими собственными, специальными, исчезающими через пару часов чернилами. Если бы Отис явился вовремя, я успел бы скопировать текст, но Отис опоздал. Он ввязался в драку, упустил время, и все знаки исчезли. – Джек растерянно рассмеялся.

Опять зазвонил телефон.

– Эл, – голос был летящий, мягкий, но ощущение сумасшедшинки только усилилось, – ты думаешь, нам не надо встречаться? Ты думаешь, мы встретимся там?

Меня передернуло.

– Где он отключается?

Я бросил трубку и в бешенстве дернул шнур.

– На острове остались одни сумасшедшие. Джек, ты тоже сумасшедший, раз держишь при себе Отиса.

– А если бы это ты провел здесь два месяца?

– Ладно… Извини…

– У тебя есть идеи относительно Отиса?

Я промолчал. Идей у меня не было.

Шел прилив.

Накатывало волну.

В узкую щель, раскалывающую скалистый мыс, волна била как пневматический молот. Колеблющаяся водная пустыня озарялась скользящими лучами прожекторов, вода вспыхивала, я видел клочья пронзительно-белой пены, потом прожектор гас, и мир стремительно погружался в лунную душную тень, в ее гипнотическое серебрение.

Я зябко повел плечом.

Озноб – это не жар. И эйфории я не испытывал.

Тщательно проверив маску, свинцовый груз, нож, компас, часы, пластиковую сумку с перчатками и с герметически запирающимся плоским термосом, я ушел под воду.

Спасительная глубина. Подводная сумеречность. Успокаивающая, но держащая в напряжении. Тускло мерцающая, вспыхивающая мириадами хрустальных иголок. Вот только черные, будто обугленные, водоросли опять удивили меня. Их было много. Их было очень много. Их черные обрывки устилали дно, как листва – улицы города.

Нырнув, я подхватил черный стебель.

Он неожиданно легко сломался в руке, развалился на множество плоских пластинок. Я мог размять любой, самый крепкий на вид – никакого сопротивления. Несколько обрывков я сунул в пластиковый мешок. Пусть Берримен поломает голову. Или Кирк Отис.

Ориентировался я по компасу, но больше мне помогали прожекторы. Иногда я шел в пучке света, как в подводном коридоре. Вода в проливе была прозрачной, но, когда гасли прожекторы, лунный свет едва пронизывал плоские фосфоресцирующие слои. Пару раз я даже включал фонарь и все равно чуть не ударился о внезапно явившуюся из подводной сумеречности мачту. Пятно света от фонаря нервно пробежало по ржавому борту, покрытому мертвым кружевом водорослей. Печальные руины, подтопленные снизу чужой черной горючкой.

Потом под лучом света блеснул борт бронекатера.

Возможно, горючка, или что там это такое было, вылилась именно из его танков, хотя я не видел ни пробоин, ни трещин. Возможно, бронекатер получил повреждения при ударе днищем о донные камни. Жирная вязкая масса (теперь я видел, не горючка, конечно) заполнила все расселины. Найдись на углубленном каменном козырьке какая-нибудь канавка, вся эта дрянь давно бы стекла вниз, в бездну.

Я нырнул.

Заложило уши.

Неэкономично работать на большой глубине, я торопился.

Общий вид… Борт бронекатера с номером… Мертвые водоросли, каменный козырек… Ржавые металлические руины… Жирная вязкая масса, подтопившая разваливающееся судно… По тому, как меня выталкивало наверх, я понял, что воздушные баллоны наполовину пусты…

Ладно. Мне не придется больше нырять.

А Джеку нет смысла посылать меня на верную смерть.

Джеку нужны пробы и пленка, ему нужен я – живой. Но раз он послал меня в этот холодильник, ухмыльнулся я, вернувшись, я непременно пожму ему руку. Пожму прежде, чем он погонит меня в душ, прежде, чем я смою с себя грязь и усталость.

И Отису пожму, подумал я злорадно. Я не верил помощнику Джека, он вызывал во мне инстинктивное недоверие. Хотя, конечно, люди, подобные Отису, более полезны, чем, скажем, Нестор или человек в голубой рубашке. Ненависть в общем такой же мощный двигатель, как другие чувства, но Отис не умеет себя контролировать. Он ненавидит Мелани за то, что глоубстер оказался в ее руках. Он ненавидит шерифа за то, что тот на телевизионном экране угрожал глоубстеру. Он ненавидит Джека за то, что тот не торопится отправить его на материк.

Слева проявились серые вертикальные тени.

Сваи, понял я. Осклизлые, уходящие вверх, обросшие ракушками.

Лунный свет смутно, но пронизывал воду. Он и мешал, и помогал. Также мешали, но и помогали горевшие на переходных мостках фонари. Все же я быстро нашел нужный склад и нырнул под него, чуть не царапая животом дно, густо и страшно усеянное битыми бутылками, обрывками тросов, рваным бурым железом.

Оказавшись под складом, я взглянул на часы.

Полночь.

Охрану лаборатории Гарднера несли китайцы.

Не думаю, что причиной служила более высокая сопротивляемость адентиту; скорее всего, в принципах Мелани не последнюю роль играл этот – нанимать только надежных людей. Китайцы без размышлений пустили бы в ход оружие, появись я над водой хоть на мгновение.

Под складом я выплюнул загубник.

Несло гнилью и ржавчиной. Металлическая лесенка прогибалась под ногами, но легко выдержала мой вес. Я уперся плечом в люк, и он поддался. В тесном темном тамбуре я скинул акваланг и отстегнул груз, оставив на поясе нож и пластиковый мешок с термосом. Резиновые перчатки оказались тонкими, я боялся, что порву их, возясь с замком, но прочность перчаток превзошла мои ожидания. Толкнув дверь, негромко скрипнувшую, я увидел длинный, плохо освещенный коридор, заканчивающийся широкой дверью, несомненно запертой снаружи. В коридоре было прохладно, по металлическим дверям стекали мутные капли конденсата. Нажав тяжелый рычаг, я открыл массивную дверь.

В камере сразу вспыхнул свет.

Иней на белых стенах, на боковых полках, на потолке.

Морозный воздух кольнул ноздри, термометр показывал минус четырнадцать.

В камеру свободно могли войти несколько человек, сюда быка можно было ввести. На металлическом заиндевелом полу, в плоском пластмассовом ящике, похожем на огромный поднос (два на два метра), возвышался бесформенный серый горб, густо покрытый поблескивающими кристалликами инея. Я медленно протянул к нему руку и тут же ее отдернул, потому что сверху метнулась тень.

Я выругался. Меня испугала тень собственной руки.

Отвернув голову в сторону, стараясь не дышать, уклоняясь от летящей из-под ножа ледяной крошки, я несколько раз ударил по смерзшейся, как бетон, массе. Нож соскальзывал. Зато потянуло мерзким запахом, к счастью укрощенным низкой температурой. Что-то такое я уже испытывал… Ну да… В Бэрдокке, где мы охотились за секретами непокладистых фармацевтов…

Попробуем с краю.

Это была верная мысль.

Через несколько минут я до отказа набил термос зелеными и бурыми кристалликами льда и этой мерзко пахнущей дряни. Таким количеством инфицированного вещества, подумал я, можно убить крупный город. Зачем это Джеку? Зачем шефу? Продать, как всякий другой товар?

Помня наставления Джека, я оставил резиновые перчатки и нож на полке.

Закрывая камеру, усмехнулся. Представил лицо сотрудника лаборатории, вдруг наткнувшегося на чужие резиновые перчатки и нож. Впрочем, у меня тоже вытянулось лицо, когда я увидел на покрытой эмалью двери холодильника черное крохотное солнце. Как нехороший намек. Тонкие лучи извивались клубком могильных червей. В рисунке было что-то непристойное. Казалось, человек, рисовавший глоубстера, беспрестанно оглядывался.

Я вернулся в тамбур, запер замок, натянул на плечи акваланг и осторожно скользнул в мутную воду.

Я плыл метрах в двух от поверхности, меня это устраивало.

Подводное безмолвие, печальные лунные отсветы. Я знал, что пролив должен быть наполнен жизнью, что рядом, внизу, и там впереди, и там за мной – везде что-то должно двигаться, мерцать, охотиться. Но ничего такого не видел. Я даже завис на мгновение над невидимым дном, медленно поводя руками, чтобы сохранять глубину. Странное мерцание, отмеченное в глубине, явно не было вызвано отсветом луны или игрой прожекторов. Призрачные световые кольца вспыхивали, росли, ширились, захватывали все вокруг, сливались в гигантское светящееся колесо, которое, раскручиваясь, уходило в безмерность, в зыбкую смуту вод. Я не думал, что на фоне этого свечения меня могли заметить с патрульного катера, но все же торопливо нырнул глубже, прямо в центр этого пульсирующего, раскручивающегося колеса.

Не знаю, что это было.

Я начал различать каждый камень, наносы ила, ракушки на приблизившемся дне. Этого не могло быть, я не знаю источников света, способных озарять такие глубины, тем не менее я отчетливо видел каждый заиленный камень, плоские ракушки, морскую звезду, обрывки черных, будто побывавших в огне водорослей. Все это было так необычно, что я ничуть не удивился, увидев впереди… силуэт человека?..

Нет, я облегченно вздохнул.

Осьминог. Всего лишь осьминог.

Человек не может прогуливаться по дну пролива, а осьминог прогуливался.

Он медлительно брел, опираясь на длинные боковые руки. Неуклюжее тело провисло между ними. Осьминог действительно напоминал плечистого человека. Уродливого, но все же человека. Правда, шел он странно. Его раскачивало, мотало из стороны в сторону. Я не чувствовал течения, течения здесь не было, но осьминога действительно мотало из стороны в сторону.

А потом он упал.

Зависнув над осьминогом, я включил фонарь.

Луч света прошелся по бурым заиленным камням и высветил белесоватое тело.

Он уснул?

Опустившись на самое дно, я дотронулся рукой до скользкого щупальца.

Осьминог – живучая тварь, его непросто убить, но этот явно сдох. Причем сдох сразу, внезапно. Не думаю, что от испуга, я не мог его испугать. Тем не менее он сдох. Он никак не реагировал на мои прикосновения.

Найдя плоский камень, я перерубил щупальце и сунул безжизненный обрубок в пластиковый мешок. Пусть Джек поломает голову и над этим. Я выложу перед ним свой улов, а потом, черт побери, торжественно пожму руку. Нечего ему заноситься. Мы делаем общее дело. Я не позволю Джеку уклониться от рукопожатия.

Я рванулся наверх.

Мне не хотелось больше оставаться в подводном мире, освещаемом лишь гигантским пульсирующим световым колесом.

Я проснулся за полдень.

Телефон был отключен. Наверное, это сделал Джек.

Зеркало на стене отразило осунувшееся темное лицо. Море отбирает массу энергии, Отис опять меня не узнает, подумал я. Зверски хотелось есть. Подойдя к окну, я увидел низкое, грозное, затемненное зноем небо. Но я был жив… Вялая листва покрывала крыши и землю. Но меня не бросало в жар… Зной источал бессмысленный, иссушающий жар. Но я не чувствовал никакой эйфории… А ведь адентит развивается очень быстро. Возбудитель попадает на кожу, и часа через три щеки начинают пылать. Ты много говоришь. Ты начинаешь нести восторженную чепуху. Ты всех любишь. Ты знаешь, что мир создан для любви и дружбы, мир вечен, а все другое не имеет значения. А потом ты быстро засыпаешь. За столиком ресторана, в ванне, в спальне, в кино, на улице. Не имеет значения – где. Выбор от тебя не зависит.

Я вернулся в пансионат в пятом часу утра, сейчас часы показывали четверть первого. Значит, я спал почти семь часов, но все еще не чувствовал в себе никаких изменений. Означает ли это, что я избежал опасности заражения?

Тьма пролива.

Пульсирующие световые кольца.

Гигантское раскрученное колесо. Нелепо прогуливающийся осьминог. Водоросли, траченные подводным пожаром. Теперь я понимал Отиса. На его месте я тоже торопил бы Джека с отъездом. Остров Лэн доверху оброс дерьмом, даже дно пролива устлано дерьмом, и воздух над островом напитан дерьмом и страхом. Как тот мерзкий овраг при дворе царя Ахаза. Конечно, Отис рассуждает не совсем так, как я, все равно на его месте я бы рвался отсюда.

Без стука вошел Берримен:

– Ты встал?

– Ты так смотришь, будто я опять не похож на себя.

Джек, прикрывая дверь, успокаивающе махнул рукой:

– Все нормально. Но подводные прогулки изматывают, по себе знаю. Хочешь, угадаю, о чем ты сейчас думал?

– Ну?

– Тебе хотелось убраться отсюда.

– На этом острове все, наверное, так думают.

– Это так, – кивнул Берримен. – Но это зависит не только от меня.

– От кого еще?

– В большой степени от обидчицы Отиса.

– От Мелани Кертрайт?

– Вот именно.

– Бедная Мелани. Ну, Кирк ее ненавидит, понятно. Она отняла у него эту мерзкую тварь. И жители острова, тоже понятно. Она отняла у них свободу. Но ты-то?

– Не знаю. Но что-то она отняла и у меня.

– Ладно. Оставим Мелани в покое. Есть умершие за ночь?

– Ни одного. – Джек задумчиво подошел к окну. – Впервые – ни одного! Заболевшие есть, но умерших нет. Представить не можешь, как отрадно это звучит.

– А кладбище? Его сегодня не оскверняли?

– Не было нужды, – ухмыльнулся Джек. – Все нужные мне анализы повторены. Ухо старого Купера принесло людям больше пользы, чем вся его жизнь.

– Людям? – переспросил я.

Джек насторожился:

– Ты в порядке, Эл?

– Знаешь, Джек, – я остановился перед ним, – я страшно не люблю, когда мне говорят о пользе людей. Это звучит как-то слишком общо. Еще я страшно не люб лю героев, Джек. Эта ваша Мелани Кертрайт, конечно, спасла многих, закрыв остров Лэн, но, черт побери, она могла прислушаться к Отису еще до того, как эту тварь выбросило на берег…

– Ладно, ладно, – поднял руку Джек. – Не горячись.

– Знаешь, о чем я думал всю обратную дорогу там, под водой?

– Догадываюсь…

– Нет, не догадываешься, – оборвал я Джека. – Я плыл и думал об одном – как доберусь до пансионата, как ввалюсь в твою комнату и крепко обниму тебя.

– Обнимешь? Ты в порядке, Эл?

– Я в порядке. Я хотел войти и протянуть тебе руку. Я знаю, что на острове Лэн так не принято. Но энергичное рукопожатие, а потом обнять…

До него дошло.

– Мало ли о чем мы думаем в такие минуты, Эл. Я тоже бывал в подобных ситуациях. К тому же, – он засмеялся, – я бы, наверное, нашел удобный способ уклониться от рукопожатия.

– Знаю, – хмыкнул я. – Покорми меня.

Он повел меня в свою комнату, рассказывая о приближающемся циклоне:

– Никогда не видел, как циклон выглядит сверху, Эл? Я имею в виду спутниковые фотографии. Похоже на плоскую спираль, развернутую на добрый десяток километров. Когда он приблизится, я имею в виду циклон, давление резко упадет, ударит ветер, настоящий ураганный ветер. У нас тут все небо покроет взметенными в воздух листьями. А потом над островом Лэн снова сверкнет голубое небо. Правда, ненадолго. Совсем ненадолго. Может, ровно настолько, чтобы вспомнить про Бога.

Я выглянул в открытое окно.

В злобном небе, прокаленном, как латунный колпак, кое-что все-таки изменилось. Поразительно высоко плыли тонкие перистые облака. Ужасная пустота злобного прокаленного неба, и в нем – тонкие перистые облака.

– Скоро их станет больше, Эл, – задумчиво кивнул Берримен. – Циклон приближается. А за ними двинутся кучевые. Они будут громоздиться. Они будут темнеть. А потом…

– Когда циклон доберется до острова?

– Через сутки как минимум. А может, раньше. Хорошо бы убраться с острова до циклона.

– Да, пересекать пролив в шторм опасно…

– Я не о шторме. Я о том, что отсюда надо убраться до шторма.

– Нам кто-то может помочь?

– Конечно.

– Кто?

– Мелани Кертрайт.

– Опять Мелани? – удивился я. – Циклон или женщина?

– И то и другое, Эл. В нашем случае это накрепко связано. И очень надеюсь, что сделанные тобой фотографии нам помогут.

– Бронекатер принадлежал лаборатории Гарднера?

– В самую точку.

– Тогда объясни мне…

– Лаборатория Гарднера – рассадник лжи, – усмехнулся Берримен. – По их документам бронетанкер V-30 отстаивается на базе. На самом деле он лежит на дне. Наверное, его накрыло внезапной волной, на фотографии не видно никаких повреждений. Но может, они есть на днище. После шторма Мелани Кертрайт заявила, что V-30 ушел на базу и отстаивается там. Но вот что странно, Эл, именно тогда в северное горло пролива вошли военные тральщики. Помнишь, ты видел на дне пролива зацепившийся за камни алый шар? Это так называемый поплавок Сваллоу. Его вес подбирают так, чтобы поплавок зависал на определенной, заранее заданной глубине. Ты встретил один из многих поплавков Сваллоу, опущенных с тех тральщиков. Все поплавки снабжены передатчиками. Такой, знаешь ли, электрический ручеек в эфире. С помощью поплавков Сваллоу обычно прослеживают подводные течения, но их можно использовать и в целях наблюдений… Даже поиска…

Вот и разгадка электрических ручейков, подумал я.

– Все же непонятно, почему затонул V-30, – пожал плечами Джек. – Он даже сигнала бедствия не подал.

Выставив на стол все, что нашлось в холодильнике (банка мясных консервов, лимоны, бисквиты, минеральная вода, несколько крупных груш), Берримен устало потер ладонью вспотевший лоб:

– Я изучил фотографии, Эл. Эта черная лужа под старой ржавой посудиной… Что это? Асфальт? Сырая нефть?

– Не знаю, – откровенно ответил я. – Но похоже, все это вытекло из танков катера.

– Ты так думаешь? – быстро спросил Джек.

– Тут и думать нечего. Там наклон, V-30 лежит выше старой посудины. Если бы не каменный барьер, я ничего бы не увидел, все бы ушло в океан.

– Как близко ты подплывал к катеру?

– Метров пятнадцать, Джек. Мне интересно, отправляя меня на склад, ты не стеснялся Отиса. Он в курсе наших дел?

– Далеко не всех. Но он о чем-то догадывается. У него цепкий ум.

– Конечно, – скептически протянул я. – Он же аналитик. Он, наверное, точно знает, в какой день был создан Адам.

– Конечно, знает, – развеселился Берримен. – Это была пятница, Эл. Он сам мне говорил. Семнадцатое сентября. А год четыре тысячи четвертый. Разумеется, до Рождества Христова.

– Он чокнулся?

– Можно подумать, что у тебя есть более убедительные цифры.

– Нет, – признался я.

– Тогда не цепляйся к Кирку.

Пока мы переругивались, я съел все, что Джек выставил на стол.

Только тогда Джек разложил на столе еще не просохшие фотографии.

В свете фонаря борт бронетанкера глянцево отсвечивал. Ни одна ракушка, ни одна водоросль не пристала к нему. Странно это все же. Бронекатер лежал под водой два месяца, а выглядел так, будто только что сошел со стапелей. И мертвенно, странно, как-то даже неестественно поблескивала черная вязкая масса, плотно заполнившая все неровности дна.

– Видишь, – провел я пальцем по фотографии. – Если бы не каменный барьер, все это стекло бы вниз, на большие глубины.

Джек кивнул.

– Я хотел спуститься ниже, но надо было экономить воздух. Да и не все ли равно, что там разлито? Может, смола какая. В рабочих журналах, наверное, указано, что именно перевозил V-30. Для этого даже не надо лезть под воду.

– Ладно, плюнь. Хочешь выпить?

– Плесни.

Джек подал холодный, сразу запотевший стакан и обмахнулся салфеткой:

– Перчатки и нож ты оставил в морозильнике?

– Конечно.

– На какой полке?

– Справа. На уровне плеча. Очень удобно. Но думаю, что все это уже заросло инеем. Чтобы увидеть нож и перчатки, следует обмахнуть полку щеткой.

– Тебя никто не заметил?

– Нет.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– А здесь? У пансионата?

– Я чуть не час валялся в листве. Никого тут не было.

– А свет в проливе… Это странное световое колесо, похожее на подводную карусель… Что это могло быть?

– Не знаю. Спроси у Отиса. О чем-то таком я читал, но давно. И там речь шла об открытом море, а тут пролив. Нет, не знаю.

Джек вытянул руку и включил приемник.

Все тот же тонкий ручеек пролитого электричества.

Уравновешенные поплавки Сваллоу продолжали дрейф в глубинах пролива.

– Почему ты заторопился, Джек? Боишься, что на остров выбросит еще какую-нибудь тварь?

– А ты можешь дать гарантии, что такое исключено?

Я хмыкнул:

– Спроси Отиса.

– Напрасно иронизируешь. Именно Кирк помог мне выстроить общую картину. Он здорово нам помог. Ты даже представить себе не можешь, как здорово он нам помог.

– Что это за картина?

Не сговариваясь, мы повернули голову к стене.

Смерч продолжал всасывать в себя испуганные кораблики. Мы рассмеялись.

– Кирк не один год копался в газетных архивах, – отсмеявшись, объяснил Джек. – Он узнал, что такая же изнурительная долгая жара стояла в этих местах почти семьдесят лет назад. Забавная тварь этот глоубстер. Ведь уже тогда он мог считать воды пролива своими.

Ни дуновения.

В небе, одно за другим, как на проявляемой фотопластинке, проступали все новые и новые призраки тонких перистых облаков. Высота, на которой они плыли, была ужасной. Я это чувствовал.

– Плесни еще. – Я внимательно прислушивался к своим ощущениям. – Мне ведь не нырять сегодня под воду?

– Выпей, – разрешил Джек. – Но самую малость. Сегодня нам понадобятся трезвые головы.

– Для чего?

– Мне – для беседы, тебе – для наблюдений.

– Для наблюдений? За чем я должен наблюдать?

– За кем, – поправил меня Джек и взглянул на часы. – Сегодня мы с Отисом встречаемся с Мелани Кертрайт. Встреча произойдет в твоей комнате. Кажется, я зацепил Мелани, иначе она не откликнулась бы на предложение. Конечно, она появится с охраной, но оставит китайцев внизу. Не в ее правилах разговаривать на важные темы при свидетелях.

– А Отис?

– Кирк не свидетель. Он действующее лицо.

– А почему в моей комнате?

– Потому что мне нужно, чтобы ты видел и слышал все. Сейчас мы отодвинем шкаф. Видишь, здесь была когда-то дверь, она соединяла наши комнаты. С твоей стороны поставлено зеркало. Видишь, у него замечательное свойство. С этой стороны это просто прозрачное стекло. Ты будешь видеть нас, а мы будем видеть только собственные отражения. Я хорошо платил мадам Дегри, она позволила мне переоборудовать эти двери. В твоей комнате я назначал деловые встречи. Хорошим местом был островок Лэн, – вздохнул он. – Само собой, Эл, вся беседа будет записываться на пленку. Записывающее устройство вмонтировано в ручку двери. Когда все закончится, ты заберешь пленку.

– Мне обязательно слушать вас?

– Обязательно, – кивнул Джек. – Люди разные, и реакции разные. Всякое может случиться. Твое дело – спокойно наблюдать за всем, что происходит. Слушать и наблюдать, всего лишь. Можешь варить кофе, курить. Но даже если в меня и в Кирка начнут палить сразу из пяти пистолетов, твое дело – только наблюдать. Что бы ни происходило, Эл, тебе категорически запрещено вмешиваться. Даже если нас на куски будут рвать. Зато потом ты заберешь пленку и доставишь ее шефу.

– Но баллоны акваланга почти пусты.

– Наша беседа может закончиться и иначе…

– А если нет? Если в вас действительно начнут стрелять?

– Тогда ты заберешь пленку и пересечешь пролив.

– Но, Джек, у меня тоже есть сомнения. Я рубил эту мерзлую тварь ножом, я дышал воздухом, в котором висела ледяная пыль. Два месяца назад для того, чтобы отправить на тот свет девять тысяч человек, хватило палки, которой кто-то ткнул в выброшенную на берег тварь. Почему ты думаешь, что сейчас со мной ничего не случится? Почему ты думаешь, что я не поражен адентитом?

– Да потому, что сижу с тобой за одним столом, – раздраженно отрезал Берримен. – Делай свое дело и не думай об этом. Незачем тебе думать об этом. Хватит тебе воздуха, чтобы пересечь пролив?

– Сомневаюсь.

– Опять сомневаешься?

– Аквалангом пользовался твой напарник, аквалангом пользовался я. В баллонах воздуху на час, ну, в лучшем случае на час с минутами.

– За это время можно добраться до середины про лива.

– А дальше? Всплыть и попроситься в патрульный катер?

– Нет, – сухо сказал Джек, – утопить акваланг и добираться до берега вплавь.

– Риск слишком велик.

– Мы обсуждаем варианты, Эл. Некоторые, наверное, маловероятны. Но я хочу, чтобы ты был готов к ним. Я верю в здравомыслие Мелани.

– Хорошо, Джек. А как тебе такой вариант? С пленкой добираюсь до материка и падаю замертво. Прямо на берегу. Труп найдут и отправят в морг. Не боишься, что это приведет уже к сотням тысяч трупов?

– Не боюсь, – сухо ответил Джек. – Тот, кто наткнется на твое тело, сразу позвонит в санитарную инспекцию. К тебе никто не будет прикасаться. Тебя сожгут. Огнеметами. Там же, где найдут. Эл Хуттон превратится в горстку безобидного пепла.

– Как они догадаются?

– Это не составит труда. На тебе будет майка: « Внимание, опасность! Я сбежал с острова Лэн! »

– Этого достаточно?

– Да.

– Ты сейчас это придумал?

– Нет. Гораздо раньше.

– На твоем напарнике, пересекшем пролив, тоже была такая майка?

– Конечно.

Я промолчал.

– Ну? – спросил Джек. – Есть вопросы?

Я опять промолчал. Был у меня еще один вопрос, но я не стал его задавать. Что мне Отис? Я и в своей судьбе не был уверен.

Я устроился удобно – в полутора метрах от зеркала, позволяющего видеть все, что делается в моей комнате. Входную дверь надежно запер, телефон отключил – ничто не могло отвлечь меня от наблюдений.

Отис много чего говорил о Мелани Кертрайт. Стерва и шлюха, готовая стащить с твоего стола последний кусок хлеба, только отвернись! – но в комнату вошла женщина, ничем не подтверждающая такую репутацию. Лет пятьдесят, но об этом как-то забывалось. Длинноногая, тонкая, с замечательно загорелой кожей, позволяющей носить короткую юбку и открытую блузку, – наверное, так и должна была выглядеть спасительница острова Лэн. Высокий лоб – ученая дама. Узкие скулы, быстрый, внимательный взгляд. Кирка Отиса, устроившегося в кресле, в непосредственной близости к столику с напитками, Мелани Кертрайт демонстративно не заметила. Не знаю, кем она его считала. Может, просто посетителем бара «Цо-Цо», хроническим потребителем плохого порто. Зато Джеку улыбнулась:

– Приятно обсудить серьезную проблему с привлекательным мужчиной.

Прозвучало очень по-женски, и Берримен улыбнулся:

– Уверен, вам будет интересно.

Мелани посмотрела на Джека с искренним интересом. Как, скажем, на мышь, случайно выбежавшую из-под ног. В душе она явно наслаждалась ситуацией, ей, наверное, казалось, что она полностью ею владеет.

– Было время, вы не верили в существование глоубстера. – Джек тоже понял состояние Мелани. – С тех пор что-то изменилось?

– Что вы имеете в виду?

– Скажем, людей, тайком прогуливающихся под моими окнами.

– Ах это, – протянула Мелани. – Это всего лишь не обходимая мера осторожности. Настроение горожан должно контролироваться.

– Таким способом?

– А чем он хуже других?

– Действительно.

Они явно понимали друг друга, но Отис чего-то не понимал. Он злобно ощерился. Ему хотелось выпить, но он пока держался. Я хорошо видел все, что происходило в моей комнате. Беседа писалась на пленку, но я тоже старался не упустить ни одного жеста, ни одного слова.

Начал Джек.

Он напомнил о шторме двухмесячной давности.

И о выброшенном на берег глоубстере – загадочной твари, оказавшейся роковой для многих тысяч ничего не ведавших о беде жителей и гостей острова Лэн.

И о панике, овладевшей людьми, когда адентит начал свое угрюмое шествие.

– Не употребляйте неточных терминов, – улыбнулась Мелани.

– Что вы имеете в виду?

– А вот это ваше – адентит . Одним из признаков болезни действительно является жар, это в общем отражено в указанном словечке, но не это главный признак новой болезни. Человек пылает, человек впадает в болтливость и эйфорию, но это не главное. Главное – сон. Скорее уж сонная болезнь , чем пылкая. Название адентит не является официальным.

– Как и наша беседа, – напомнил Джек.

– Это верно. – Мелани улыбнулась.

И тогда в беседу вступил недовольный Отис. Он хотел знать подробности о находке. Он хотел знать все о глоубстере. Презрительно усмехнувшись, Мелани ответила. Но не криптозоологу, а Джеку. Первыми, ответила она, возле выброшенной на берег твари оказались два молодых бизнесмена, отдыхавшие в отеле «Клариди». Они гуляли по пляжу, загаженному штормом. Пролив бурлил, волны, шипя, катали по песку стеклянные поплавки, бутылки, мотки влажных водорослей. Зловоние от глоубстера эти двое почуяли за полмили. Она, Мелани, не утверждает, что бизнесменов привлекло именно зловоние, но такой тип людей… В общем, им не пришло в голову, что некоторые подарки океана могут оказаться опасными. Ну, конечно, многие читали и слышали о минах времен войны, все еще иногда выбрасываемых на берег. Мины, правда, не воняют. Глоубстер ничем не напоминал мину, но вонял и был опаснее. Гораздо опаснее, что, к сожалению, подтвердилось. Очень скоро подтвердилось.

Я видел сквозь зеркало бледное лицо Отиса. Он, несомненно, страдал.

Говоря о мине, мы недалеко уходим от истины, улыбнулась Мелани. На глоубстера можно смотреть как на естественную биологическую мину, выброшенную на берег самой природой. Это удача, что у зловонных останков вскоре появились ее сотрудники – доктор Онер, а с ним доктора Острич и Хара. Она, Мелани, с одинаковым уважением относится ко всем троим, но должна заметить, что доктор Онер повел себя наиболее профессионально – он сразу сообщил о находке в санитарную инспекцию и позвонил в лабораторию. Доктор Онер ни на секунду не задержался на пляже. И это он потребовал незамедлительного уничтожения останков глоубстера. Она поддержала это правильное (она и сейчас так считает) требование. Быстрые действия, кстати, спасли доктору Онеру жизнь. Острич и Хара, как известно, задержались на берегу и набросились на вонючую находку, как на именинный пирог. На следующий день оба погибли.

– Ваши сотрудники постоянно прогуливаются по пляжу?

– Речь идет о случайной находке, – уклончиво ответила Мелани.

– Но доктор Онер развил такую бурную деятельность, – улыбнулся Джек. – Он будто знал что-то… Наверное, он догадывался о какой-то опасности? Почему его насторожили останки глоубстера? Мало ли что выбрасывает океан на берег, совсем не обязательно звонить в санитарную инспекцию и ставить в известность вас.

– Его насторожила сама находка.

– А Острич и Хара? Когда доктор Онер присоединился к ним, они пытались развернуть на песке останки глоубстера?

– К сожалению.

– Почему же доктор Онер не предупредил их об опасности? Почему он сразу бросился к телефону?

Мелани улыбнулась:

– Люди не похожи друг на друга. Доктор Онер подумал, что его коллеги просто посмеются над его осторожность. Острич и Хара отличались обостренным скептицизмом. Не хочу никого упрекать, тем более что задним умом мы все крепки, но повторяю – доктор Онер поступил в высшей степени профессионально.

Это правда, подумал я. Увидев гниющие зловонные останки, следует как можно быстрее бежать от них, а не копаться в гнилье палкой. Такие твари, как глоубстер, привлекательны как миф, но как конкретный вид отвращают. Правда, Кирк Отис думал иначе, а Джека Берримена интересовали тонкости, не совсем понятные мне. Скажем, китайцы. Точнее, выборочное действие болезни. Она что, опасна не для всех людей? Какая-то расовая направленность?.. Ах, всего лишь игра статистики!.. Джек усмехнулся. Значит, перед адентитом, извините за непрофессиональное словечко, не устоят ни негр, ни китаец?..

Я снова насторожился.

Джек и Мелани явно понимали друг друга.

За произносимыми ими словами явно прятался какой-то другой, неясный мне смысл. Они знали больше, чем я, они знали гораздо больше. Судя по злобной ухмылке, кое-что понимал даже Отис.

– Я поддержала требование доктора Онера, потому что уже на следующий день были зафиксированы первые смерти. А мы тогда не знали способов борьбы с неизвестной болезнью. Собственно, и сейчас мы знаем немного. Правда, эпидемия резко пошла на спад, а источник заразы мы сразу уничтожили.

Отис с ненавистью глядел на Мелани. Она, не дрогнув, уничтожила тварь, за которой он охотился всю жизнь. К тому же Мелани лгала. Она лгала откровенно и без стеснения. И Отис с Джеком знали это. Она не уничтожила глоубстера, он был свален в морозильник. Как странные замороженные тряпки. Я сам долбил ножом эти замороженные останки. Я никак не мог понять, зачем Мелани лжет.

– Итак, источников заразы больше не существует?

Мелани кивнула. Она выглядела победительницей.

– Но восемь тысяч семьсот семьдесят два человека, – протянул Джек. – Многовато.

– Восемь тысяч семьсот семьдесят три, – поправила Мелани. – Эта цифра точнее. Можете мне верить.

– Я верю, – кивнул Джек. – Вы обязаны знать точные цифры. Ведь вам придется готовить официальный отчет. Я думаю, вы сорвете аплодисменты. Вас любят, вы много сделали для острова. Можно сказать, что вы много сделали для страны, ведь болезнь не вышла на материк. Правда, – улыбнулся он, – придется объяснять некоторые детали. Неужели вы действительно ни к чему не пришли? Я говорю о лечении неизвестной болезни… У вас классные специалисты… Где гарантия того, что эпидемия адентита не вспыхнет в каком-то другом районе?

Мелани улыбнулась:

– Не думала, что мы заговорим на такие общие темы.

– На общие? – удивился Джек.

Мелани кивнула. Она была очень хороша, и в ней чувствовалась сила.

– Хорошо, вернемся к вещам предельно конкретным, – согласился Джек. – Сколько человек работает в вашей лаборатории?

– Сто семьдесят.

– Сколько сотрудников погибло во время эпидемии?

– Всего трое.

– Всего трое! – восхитился Джек. – Вы нашли какое-то противоядие?

– Нет, мы просто соблюдали осторожность. Дисциплину и осторожность. Мы утроили, удесятерили контроль.

– Дисциплина и осторожность. – Джек покачал головой.

– Я могу подтвердить сказанное, – охотно пообещала Мелани.

– Я верю. – Казалось, Берримен окончательно покорен. – Вы уничтожили останки глоубстера, устранили единственный источник заразы, но почему-то в середине июля последовала новая вспышка болезни…

– Ну, кто-то из ранее побывавших на пляже мог занести заразу в свой дом, скажем, на обуви… Объяснений может быть много… – Мелани все еще не выказывала беспокойства. – Некоторое время грязная обувь стояла в углу, потом ею все-таки воспользовались… Убедительно?

Джек кивнул:

– У вас есть акт об уничтожении глоубстера?

– Разумеется. Это же официальный документ.

Отис застонал от ненависти, но Мелани даже не посмотрела на него.

– Почему вы сожгли останки глоубстера прямо на пляже?

– Было рискованно их перевозить.

– Вы здорово обидели тех, кто видел в глоубстере не только источник заразы, но и редкостную форму жизни.

Мелани вздохнула:

– Вы считаете, что я поступила неверно?

Берримен улыбнулся:

– У меня нет оснований думать о вас дурно. Вы поступили как настоящий серьезный исследователь. Вашими действиями можно гордиться. Тем не менее… Сами знаете, есть люди, которым ваши действия не понравились.

– Так не бывает, чтобы все нравилось всем.

– Но вы предусмотрительнее, чем думают ваши научные противники…

– Это вы о чем? – насторожилась Мелани.

– Ну как… – Джек был сама любезность. – В лаборатории есть мощные морозильные камеры, правда? А теперь известно, что возбудитель известной болезни не переносит низких температур… Я ведь не ошибаюсь?.. Пройдет время, и люди забудут об этом ужасе… Вот тогда можно будет спокойно приступить к изучению той самой твари, что так напугала остров Лэн.

Ни один мускул не дрогнул на красивом лице Мелани.

– Вы замечательно держитесь, – одобрительно улыбнулся Джек. – Я восхищен вами. Больше того, я хочу помочь вам.

– Помочь?

– Вот телефонный аппарат, – указал Джек. – Наберите номер своей лаборатории, вам лучше знать, каким именно номером воспользоваться. Пусть доктор Онер, как ваше доверенное лицо, как человек, которому вы безусловно доверяете, заглянет во вторую камеру морозильных блоков. Пусть он смахнет иней с полки, которая расположена на уровне плеча справа. Там лежит нож с пробковой рукоятью и резиновые перчатки. Если доктор Онер сможет убедительно объяснить вам, как туда попали эти предметы, я тут же принесу вам извинения за эту встречу и мы сочтем инцидент исчерпанным.

Мелани Кертрайт молча кивнула.

Не знаю, какой номер она набрала, но ответили ей сразу.

Потом она долго ждала, не отнимая трубку от уха и не глядя на Берримена. Кажется, ответ помог ей найти какое-то решение, по крайней мере, она улыбнулась.

– Кажется, я недооценила вас, Джек, да? Я могу называть вас Джеком?

– Да, Мелани.

– Нам есть о чем поговорить.

– Да, нам есть о чем поговорить, – с видимым облегчением ответил Джек. – Эта тварь многим потрепала нервы. И не только нервы. Новое кладбище на острове здорово выросло. Если бы, скажем, Кирк Отис выступил сейчас по телевидению, а такая возможность у нас есть… Если бы Кирк Отис, как известный специалист, заявил на всю страну, что лаборатория Гарднера продолжает хранить останки глоубстера, при всем уважении наших граждан к науке и к вам лично, Мелани, такое сообщение вызвало бы шок, правда?

Джек восхищался Мелани, а я восхищался Джеком.

Как ни крути, он действительно защищал сейчас не только интересы Консультации. Он защищал интересы лысого бармена Нестора и человека в голубой рубашке, он защищал интересы обиженного Кирка Отиса и старины Билла, готового пройтись с огнеметом или смоляными факелами по выжженному зноем острову Лэн. Он защищал интересы Эбби, надеющейся встретиться со мной там , и покойника Купера, потерявшего в могиле ухо, и мадам Дегри, при всех своих болезнях и немощности находившей время для долгих дежурств в клиниках, и всех других жителей острова, запуганных, раскиданных по опустевшим квартирам, лишенных нормальной жизни, нормального существования. Но конечно, прежде всего Джек защищал интересы Консультации.

– Из морозильника, даже самого надежного, всегда может что-то пропасть, – намекнул Джек. – Скажем, какая-то часть глоубстера. Не так много, чтобы это представляло серьезную опасность, но и не так мало, чтобы махнуть на пропажу рукой. Возможно, возбудитель болезни действительно не выдерживает низких температур, скорее всего, дело так и обстоит, но ведь сами ткани глоубстера можно подвергнуть тотальному химическому анализу. Разве не интересно узнать, что, собственно, погубило глоубстера, почему, много столетий обитая у этих берегов, он вдруг стал источником страшной заразы? Да полно! Он ли? Вы знаете, Мелани, что всегда найдутся люди, которые не испугаются разрыть могилу, вскрыть чужой сейф, добраться до закрытой морозильной камеры. Ваша «Памятка» составлялась совсем не для них. Ваша «Памятка» отпугивала обывателя. На профессионалов она не действует. Настоящие профессионалы, Мелани, понимают, что дело вовсе не в глоубстере. Скорее всего, он такая же бедная жертва адентита, простите за неточный термин, как те обитатели острова Лэн, что сильно расширили за два месяца новое кладбище.

Мелани поднялась. Вид у нее был отрешенный.

– Вы хотите уйти? – удивился Джек.

– У вас занудный стиль. Вы слишком многословны.

– Стиль для меня не главное. – Джек тоже встал. – Постараюсь объяснить проще.

Мелани холодно кивнула. Возможно, у нее еще были козыри, но Джек не позволил ей воспользоваться ими.

– Психология толпы – странная штука, – сказал он. – Если подпустить в газеты побольше всяких гнетущих слухов, напомнить о все еще растущем кладбище, а при этом сыграть на малой смертности среди сотрудников лаборатории Гарднера и легонько, совсем легонько, Мелани, намекнуть на некие опыты с источником заразы, это вызовет большой шум. Вы знаете толпу, она почувствует себя обманутой.

Мелани сухо кивнула:

– Такой шум поднять не так уж просто.

– У меня есть друзья, – так же сухо ответил Джек. – Весьма влиятельные. К тому же вспомните, Мелани… Девять тысяч трупов…

– Глоубстер не вызывает у людей симпатий.

– Это точно… – Джек развернул на столике карту пролива. – Смотрите… – Он ткнул пальцем в цветные пятна глубин. – Эта тварь явилась отсюда. Здесь большие глубины. Здесь действительно могут водиться разные твари, почему бы нет, правда? Никто в это не верит, но ведь и в глоубстера никто не верил. Таких тварей наверняка мало, а океан велик. Он очень велик… Его много… Как листьев…

– Как листьев? – удивилась Мелани. – Почему листьев?

– А разве вы не заметили, как много листьев на улицах? Их скоро будет по колено. Они опадают, их никто не вывозит. И вот странно, они почему-то не гниют. Как упали, так и лежат… Как трупы на новом кладбище, – жестко усмехнулся он. – А почему? Что происходит? Может, в трупах и в листьях много соединений алюминия? Сдвинут солевой баланс? Впитано что-то такое, что не позволяет им нормально окисляться?.. – Он улыбнулся. – Примерно год назад, Мелани, в вашей лаборатории погиб сотрудник. Его смерть осталась незамеченной, как часто бывает в закрытых лабораториях. Благочестивым поведением этот сотрудник, насколько я знаю, не отличался, но вот чудо – его труп в могиле сохранил, ну, пусть не цветущий, не будем преувеличивать, но вполне достойный вид… Никаких признаков разложения… Это что же? Он будет выглядеть так до Судного дня?

Мелани усмехнулась. Правда, чуть торопливее, чем следовало.

– Никогда не думала, что мне будут читать популярную лекцию по экологии. Наверное, сейчас, Джек, вы заявите о зараженности вод и воздуха, да? Напомните о кислотных дождях, об озоновых дырах, да? Упрекнете, что мы там, в лаборатории Гарднера, черт знает чем занимаемся. Ну так вот, Джек, напомню вам об одной простой вещи, о которой вы, кажется, забыли. Болезнь, которая всех так пугает, этот ваш адентит, эта болезнь занесена на остров глоубстером! Это перевешивает все доводы.

Джек покачал головой:

– Вы, кажется, любите точность, Мелани. Давайте подойдем к проблеме с этой стороны. Попробуем продемонстрировать точность. К примеру, бронетанкер V-30, серия «Волонтер». Где он сейчас отстаивается?

Удар был что надо. Я видел, как Мелани вздрогнула. Но ответила она более или менее спокойно:

– Скорее всего, на базе.

– Мне нравится доверительность нашей беседы, – заметил Берримен, на этот раз без улыбки. – Но лучше не уходить от прямых ответов. Мы зашли слишком далеко, чтобы расстаться откровенными врагами, правда? Взгляните. – Он бросил на карту несколько фотографий. – Подделывать это нет смысла. Кому это нужно? Но бьет, бьет по нервам, да? Это V-30. Он лежит на дне пролива. Надежная на вид посудина, но ей не повезло. Вы активно искали V-30 в северном горле пролива, Мелани, пригнали туда несколько тральщиков, опускали в воду приборы, но бронекатер лежит в другом месте. Вокруг него, черт побери, все водоросли обуглились и в предсмертных снах бродят пьяные осьминоги. У нас много таких деталей… Набор, может быть, дурацкий, но убеждающий… Ухо мертвого Купера, обугленные водоросли со дна пролива, щупальце дохлого осьминога, негниющие листья… Как вы, наверное, догадались, Мелани, мы подвергли тотальному химическому анализу все , что вызывало подозрения. В том числе и ткани самого глоубстера. И везде наткнулись на следы некоего искусственного соединения. Мы даже название ему дали. Но не буду произносить название, чтобы не резануть ваш тонкий профессиональный слух. Упомянутое соединение придает органике необыкновенную стойкость, убивая при этом все живое. Единственное утешение – человек умирает без мучений. Час-другой эйфории, правда, потом все равно смерть. Мы уже знаем многие свойства упомянутого вещества, Мелани. И знаем, как оно выглядит. Видите, на фотографии? Густая вязкая масса черного цвета. В соленой морской воде она может храниться долго. Но однажды шторм выбросит ее на берег и одновременно установится знойная погода… Не стоит продолжать, правда? Особенно в материковом варианте… Крысы, птицы, любопытные… Даже доктор Онер, при его редчайшей сообразительности и быстрых ногах, вряд ли успеет куда-то сбежать. Масштаб иной, ведь речь идет не об останках невинного глоубстера, а об огромной зараженной береговой черте… Я бы не хотел, – сказал Джек намеренно громко, – оставаться на острове еще сутки…

Помолчав, Мелани кивнула:

– Простите, Джек, я посчитала вас просто приятелем Отиса. – Она действительно железно владела собой. – Я решила, что вы пошли на поводу его буйных фантазий. Но теперь вижу, что ошиблась. Вы действительно знаете место, где лежит V-30?

– Абсолютно точно, – кивнул Джек. – Вязкое вещество, подтопившее ржавую посудину, вылилось из его танков. У нас слишком мало времени. Вы ведь слышали о циклоне, названном вашим именем? Он приближается.

– На какой глубине лежит V-30?

– А вы сумеете за сутки собрать разлившееся по дну вещество?

– Суток на это мало.

– Вот видите.

– Но мы можем сделать проще, – улыбнулась Мелани. – Смотрите сюда. Мы подорвем каменный козырек и спустим всю эту дрянь вниз, на большую глубину. Мы утопим там пару буев, отпугивающих все живое, и таким образом выиграем время. Через год-другой мы сумеем нейтрализовать соединение. Если не сделать того, что я говорю, Джек, побережье обречено. Мы действительно потеряем контроль над всей территорией, от нас ничего уже не будет зависеть.

– Вы готовы обсудить детали?

– Разумеется.

– Кирк, – приказал Джек, – оставь нас наедине, пожалуйста.

Они остались одни.

Отис раздраженно протопал по коридору, направляясь на балкон.

– Вам известна формула соединения? – спросил Джек.

– Да, но она является собственностью военно-морского флота.

– Все на свете является чьей-то собственностью, – философски заметил Джек. – Даже глоубстер. Сколько человек знает указанную формулу?

– Три человека.

– Всего три? Это хорошо. Я надеялся на это. Вот телефон. Я назову номер, и вы его наберете. Как видите, номер не здешний, но там ждут вашего звонка. Вы скажете: «Я от Паннера». Вас поймут. Ваше дело быстро и точно договориться о передаче формулы. И о гарантиях, разумеется. Вы понимаете, о чем я?

Мелани кивнула.

Джек назвал номер. Один из резервных номеров шефа.

Я ухмыльнулся. С военно-морского флота много чего можно содрать. Даже авианосец. За такую находку, как катер V-30 с этой черной лужей на дне, они и авианосца не пожалеют. Одно дело, когда люди считают виновником гибели тысяч людей какую-то нелепую доисторическую тварь, и другое дело, когда оказывается, что сама эта тварь, а с ней многие тысячи людей отравлены красивой длинноногой женщиной – волевой, сильной, привлекательной. Если о таком раструбить на весь свет, военные моряки не только авианосец отдадут.

Дался мне этот авианосец!

Мелани наконец повесила трубку:

– У вас деловые друзья, Джек.

Берримен усмехнулся:

– Надеюсь, у вас тоже.

– Мне нужны точные координаты. Через полчаса я вызову в пролив тральщики и аквалангистов.

– Сколько времени уйдет на всю операцию?

– Семь – девять часов. Надеюсь, этого хватит.

Мелани задумалась.

– Бедная тварь…

Джек озадаченно уставился на нее:

– Вы о глоубстере?

Мелани медленно покачала головой и ткнула пальцем в кресло, в котором совсем недавно сидел Отис.

– Вы, наверное, хотите убраться с острова?

– Конечно, – с некоторым недоумением ответил Джек. Мелани все-таки поставила его в тупик. – Период штормов я хочу провести как можно дальше отсюда. Но не один, – спохватился он. – У меня есть друг. Я хочу, чтобы мой друг покинул остров вместе со мной.

– Вы имеете в виду Отиса?

– Нет, Мелани. Я говорю о Хуттоне.

– Тогда считайте этот вопрос решенным. Условие одно: вы не берете с собой ничего, даже часов. Ваша одежда будет заменена, но мы и ее заберем, когда вы окажетесь на материке. А вы окажетесь там уже сегодня вечером. – Мелани холодно улыбнулась Джеку. У нее вновь был вид победительницы. – А этот Отис, Джек… У него расстроенное здоровье, он нуждается в лечении. Талантливый, в сущности, человек, но разные пагубные пристрастия… Понимаете меня? Даете слово никогда о нем не вспоминать?

Джек кивнул.

Я тоже кивнул.

В общем, я знал, конечно, что Джек профессионально справится с проблемой Отиса, правда, не думал, что он справится с ней столь изящно.

Подумаешь, какой-то там Отис.

Кто он такой! Так, алкаш, человек из морга.

Иногда судьбу людей действительно определяют их прозвища.

«Инженеру Д. К. Берримену предоставлен внеочередной отпуск…»

Преисполненный самых мрачных предчувствий, я прошел мимо окаменевшей от моего появления машинистки Джоан Стайлз (двадцать пять лет, стаж работы в Консультации – семь дней, нового места боится, вдова, отец ребенка Ричард Стайлз, автомеханик, погиб в автомобильной катастрофе, кажется как-то связанной с акцией, которую проводил агент Шмидт) и в дверях приемной столкнулся с секретаршей шефа Геленой Джукс (безупречная репутация, острый ум, умение ориентироваться в самой сложной ситуации; слабость – театр, впрочем, слабость простительная).

– Вас ждут.

Я кивнул Гелене, но прошел не в приемную, а в мастерскую рыжего радиста Штайберга. Трещала голова. Вчерашний перебор давал о себе знать, но как еще спасаться от скуки?

Штайберга не было.

На столе стояла бутылка минеральной воды, наполовину пустая.

Я опорожнил ее до дна. Видеть никого не хотелось. «Внеочередной отпуск…» Чертыхаясь, зажег сигарету. Джек Берримен такой же инженер, как я. Никто не станет писать в платежной ведомости: промышленный шпион. Предпочтительнее обычные термины.

Я зябко повел плечами. Неужели провал?

Последней в Консультации влипла в неприятную историю сестра Берримена – Джой, но ее удалось вытащить. Это так на нее подействовало, что, подписав все необходимые бумаги, она исчезла с наших горизонтов. Только я знал, в каком баре ее можно найти, хотя, похоже, мы уже теряли друг друга.

Джек Берримен…

И он и я, мы подпадали с ним под статью тринадцатую списка средств добычи информации у конкурентов. Не буду скрывать, все остальные статьи тоже имели к нам прямое отношение, вот почему приказ о предоставлении инженеру Д. К. Берримену внеочередного отпуска так ударил меня по нервам. Фирма «Трэвел» (в последнее время именно под нее копал Джек) не относилась к числу спокойных. Если Берримен попался в руки охраны «Трэвел» в неположенном месте и в неположенное время, завидовать ему не стоило.

Дело фармацевтов… дело эксперта… алхимики… комбинат «СГ»… беженцы из Альтамиры…

Я устал.

Провал сразу двух агентов – сперва Джой (дело «Ле Роя», которое мы все-таки довели до конца), а теперь Джека – не подействовал на меня успокаивающе. Меня томил постоянный страх. Страх лишнего слова, жеста, случайной встречи. Страх провала. В секретном сейфе (о нем не подозревал даже доктор Хэссоп) я хранил магнитные записи, которые могли сразу и навсегда уничтожить Консультацию, а шефа отправить на электрический стул.

Страх.

Низкий страх.

– Вас ждут, – приоткрыв дверь, напомнила Гелена.

Я мрачно кивнул.

– И не следует так много пить, – с профессиональной озабоченностью посоветовала она. – Пожалейте печень.

Из мастерской Штайберга я спустился в «примерочную», так мы называли тренировочный зал. Отправив в путь бегущую мишень – ныряющего в стороны человечка, расстрелял две обоймы «магнума». Я был мрачен, но все пули легли в цель. Даже Гелена, заглянув в «примерочную», одобрила:

– Совсем не плохо для пьющего человека, – и настойчиво повторила: – Вас ждут.

– Прости, Эл, – сказал шеф, вытирая руки бумажной салфеткой. – Я только что заправлял лампу.

Шеф постарел.

Кожа на лице обвисла, движения замедлились, но о конспирации он не забывал никогда.

– Новинка?

Я с трудом ухватил со столика крошечный, почти невидимый шарик.

– Чувствуешь? Он цепляется даже за пластик, – не без гордости пояснил шеф. – Подарок наших друзей. Можешь попробовать. Слышать эту малютку можно за милю. При этом через любой приемник, работающий в диапазоне от восьмидесяти до девяноста мегагерц!

Я разжег сигарету и подошел к окну.

Было рано, но в сизом ущелье улицы рычали, притираясь друг к другу, сотни автомобилей. Облака смога смазывали очертания, даже реклама казалась тусклой. И таким же тусклым показался мне голос шефа:

– Берримен не вернулся…

– Детали? – Я незаметно сжал кулак, включая вмонтированный в кольцо магнитофон.

– Фирма «Трэвел»…

– Крупный наземный комплекс, – кивнул я. – Не меньший – под землей. Кажется, Джек не хотел заниматься «Трэвел».

– Я подписал приказ о внеочередном отпуске.

– Провал?

Шеф кивнул.

– Электронный пост… – вспоминал я вслух. – Четыре ключевых… Само собой, телеаппаратура… Какой пост не удалось пройти Джеку?

– Этого мы не знаем.

Разумеется, слово «печально» не отражало суть ситуации, но слово «отпуск», черт побери, тоже не отличалось точностью.

– Еще детали?

– Кажется, Джек вышел на контакт. Допускаю, что он дошел до сейфа. Мы купили потерянную Джеком записную книжку. Может быть, специально потерянную… Бешеные деньги, но с этим пришлось смириться.

– Что в записной книжке?

– На первый взгляд ничего. Тебе придется с ней повозиться.

– Вы настаиваете на акции?

– Категорически. Мы вышли на необычный объект. Мы полагаем, – конечно, он имел в виду себя и доктора Хэссопа, – что машина, над которой работают конструкторы фирмы «Трэвел», разорит весь колесный транспорт. А ведь автомобильные и железнодорожные компании чаще других прибегают к нашим услугам.

– Зачем надо идти к сейфу? У фирмы «Трэвел» есть испытательный полигон.

– Полигон – блеф. Это выяснил Джек. Машины на полигоне для отвода глаз. Настоящая, действующая модель – в сейфе.

– Когда вы планируете начать акцию?

– Она уже началась. – Шеф усмехнулся. – Но если ты о прямых действиях, то это завтра. А пока изучи. – Он протянул мне крошечную записную книжку. – Просмотри каждую страницу, обработай каждый клочок, каждое слово. Изучи каждый знак, каждую помарку. Постарайся понять, с какой целью они допущены. Случайны они или за ними прячется смысл? Ты лучше всех знал… знаешь… Берримена… Возможно, ты заметишь то, что ускользнуло от наших экспертов. Жду утром.

Я двинулся к выходу, и шеф усмехнулся:

– Сотри запись… Я знаю о твоем кольце… Сотри запись прямо сейчас…

За последние три года я не проиграл ни одного дела.

Не могу похвастать результатами дела алхимиков, но их я и не мог переиграть. Это признал даже доктор Хэссоп. Бывший агент ФБР Лесли, правда, несколько раз ставил меня в тупик, но я его неизменно обыгрывал. Я привык к везению, тем сильнее «отпуск» Джека оглушил меня. Нужно было обдумать этот звонок судьбы.

Я направился в бар «Комета».

Нелепое название, но комета на рекламе действительно развевала зеленый неоновый хвост. Увидеть Джой – тоже утешение. Заняв столик у окна, я стал ждать. После того как в «Комету» зачастил инженер Нил Формен (сорок два года, разведен, двое детей в частном пансионате «Сеймур», бывшая жена в Европе, автор нескольких монографий, высоко котирующихся в среде специалистов), Джой вполне недвусмысленно указывала на неуместность моих визитов, но я отшучивался. Джек помогал мне сохранять остойчивость, но сейчас он исчез, и я сразу почувствовал, как пустынен мир.

Вынув записную книжку, я внимательно просмотрел ее.

Вполне бессмысленное занятие. Мне ничего не могли дать записи домашних расходов (Джек отличался бережливостью), маршруты автобусов (неужели он пользовался общественным транспортом?), пометки на каждый день. Лишь одна запись бросилась мне в глаза. Нелепые, торопливо наползающие друг на друга буквы: « Элвремясейфе ».

Что это могло означать?

Имя – понятно. Время – тоже читается. И сейф – читается. Но все вместе – бессмысленно. Нельзя спрятать время в сейф. Тем не менее в какой-то сложный момент (скорее всего, за минуту до того, как он выбросил записную книжку) Джек думал обо мне.

« Элвремясейфе ».

Несомненно, он обращался ко мне.

Он торопился. Он надеялся, что я пойму. Вот только как можно время заключить в сейф?

Я усмехнулся. Следовало подумать о ловушке. Подделать почерк (тем более такой сбивчивый) не трудно. К тому же книжка побывала в чужих руках…

– Эл?

Джой подошла, и, глядя на нее, я наклонил голову.

Зеленые глаза, длинные платиновые волосы. Душный запах духов. Я вспомнил о родинке на левой груди, но это было только мое воспоминание.

– Когда ты освободишься?

– Не стоит ждать, Эл.

Она ответила прямо, и я почувствовал кислый привкус металла – на нёбе, на языке. Мне легко было прицепить к ее белью какую-нибудь из наших игрушек, но меня всегда останавливало нежелание потерять Джой.

– Где Джек, Эл?

Она спросила, и я вновь почувствовал на языке мерзкий привкус металла.

Наклонившись к Джой (она присела на стул) так близко, что мог шептать, я выдохнул:

– Ты не знаешь?

Она испуганно отпрянула:

– Ты похож на стареющего хищника. На грифа, Эл, с ободранной шеей. Видел таких в зоопарке? Ты псих.

Я выпрямился.

Теперь, когда крошечная новинка шефа прилипла к чулку Джой, меня охватило разочарование. Стареющий хищник? Гриф с ободранной шеей? Псих? Всего-то? Похоже, она ничего не знала о Джеке. Странно, но это меня успокоило, будто чем меньше людей знало о провале Берримена, тем больше появлялось шансов на мой успех.

Покачивая бедрами, Джой независимо ушла к стойке.

Я не выдержал и включил вшитый в мочку уха микрофон.

Шеф был прав: новинка работала превосходно. Электронный «клоп», вцепившийся в чулок, фиксировал все, что происходило вокруг Джой. Я слышал ритмичный звон протираемой посуды, голоса облепивших стойку мужчин, холодное звяканье миксера. Уже сегодня, подумал я с растерянностью и злорадством, я узнаю, чем занимается вечерами моя бывшая подружка, кто делит с ней внешне такую одинокую жизнь? В этом и заключается наше главное преимущество перед миром – знать все, оставаясь незамеченными.

Рядом с Джой появился Нил Формен. Типичный интеллектуал, очкастый, рассеянный. Не знаю, что Джой нашла в нем. Но говорить умеет, это точно. У Джой всегда была страсть к краснобаям.

«У меня?..»

«Нет, Нил. Не сегодня. Если я зайду, ты меня уже не отпустишь. А завтра мне надо выглядеть хорошо».

«Мы сегодня не увидимся?..»

«Так сильно хочешь?..»

«Сильнее, чем ты думаешь…»

«Я разрешаю… Загляни ко мне… В десять…»

Издали я видел улыбку Джой. Нормальную улыбку вполне нормальной влюбленной женщины, управляющей своими чувствами.

«Ненадолго… После одиннадцати…»

Я запил глотком виски металлический привкус во рту и вышел из бара.

Выпил я немного, поэтому сразу определил: в моей квартире побывали «гости».

Например, я никогда не ставлю кресло перед окном, там высокий подоконник. А я люблю смотреть вниз, люблю видеть суету, вслушиваться в уличный шум. Это удобнее делать стоя. Во-вторых, потянув носом, я почувствовал чужой запах незнакомых сигарет. А в-третьих…

Я медленно прошелся по комнате.

Внимательно изучил книжную полку.

Заглянул под заднюю стенку телевизора.

Сдвинул цветные репродукции Виани, украшавшие стену.

Никаких следов… Ничего… Обычная проверка со стороны Консультации?..

Не помню, что меня разбудило.

Что-то темное клубилось в моих снах, подсознание бунтовало.

Ну да, я расслышал слабый щелчок. Аппаратура, настроенная на одиннадцать, включилась? Набросив халат, я раскурил сигарету и упал в кресло, перед которым на полу стоял радиоприемник. Он был уже настроен на нужную мне волну.

« Ох, еще… »

Этот птичий язык, эта сладкая тарабарщина.

Звук поцелуя. Стон. « У тебя добрые руки… Еще… »

Мне не раз приходилось вторгаться в тайное тайных, но никогда я не испытывал такого бешенства. Джой не оставила мне надежд.

Потом они долго молчали.

Плеснув в стакан виски, я ждал.

Наконец Формен заговорил. Я отчетливо слышал каждое слово.

Со смехом и с торжеством болвана инженер Нил Формен описывал пляску святого Витта, исполненную неким господином, пытавшимся попасть в один секретный цех. Видимо, Формен был связан с секретным производством. Я даже подумал, что Джой работает с ним, но эти слова: « У тебя добрые руки… » Черт возьми, вдруг пришло мне в голову – он говорит о Джеке! Секретное производство, некий сейф… А Джой смеялась. Ей и в голову не приходило, кем был «некий господин». « Где твои руки?.. Еще… Ох, ниже… Ты чувствуешь?.. »

Звук поцелуя… Ты смеялась бы по-другому, ухмыльнулся я, знай, что пляску святого Витта, возможно, исполнял твой родной брат. Видеть такие концерты, даже слышать их – не каждому по силам.

Я выключил приемник.

Меня ничто не связывало с этим миром.

Я проведу акцию, и она будет последней.

Почти с нежностью я вспомнил о магнитных записях, хорошо упрятанных в надежном месте. Вот гарантия того, что шеф не будет на меня сердиться. Кажется, я обеспечил себе тихое, незаметное будущее. Теперь я хотел сделать его настоящим. С меня хватит.

Зная, как забиты по утрам центральные улицы, я выбирал маршрут, прослушивая сводку по радио. Но все равно попал в пробку. Под желтой кирпичной стеной, окружающей наземный комплекс фирмы «Трэвел», на фоне сбившихся в стадо автомобилей полыхал гигантский костер – взорвался бензовоз, только что столкнувшийся с тяжелым грузовиком. Шумно суетились пожарные, лезли к огню зеваки. На их лицах читались восторг и плохо скрываемая тревога. Кто-то в шоке прыгнул через обочину, полуголый, оборванный. Лицо покрыто копотью. Рванув на себя дверцу оставленного хозяином автомобиля, сразу дал газ. Наши взгляды на мгновение встретились, и страх, смешанный с изумлением, перекосил тяжелое небритое лицо незнакомца, – несомненно, он узнал меня !

Кто-то из тех, кем интересовался доктор Хэссоп? Или промышленная контрразведка? Всю дорогу я мучительно размышлял. Гелена, увидев меня, неодобрительно хмыкнула. И шеф покачал головой:

– Плохо спишь, Эл?

– Не имеет значения.

Он, кажется, колебался, но я уже пришел в себя.

– Просмотри письма и документы.

Я сел за стол.

«Симон Ла Пар, – гласило удостоверение личности. – Южно-Африканская Республика, газета «Стар», собственный корреспондент». Личное письмо, адресованное Симону Ла Пару. Адресат – жена, Элизабет Тарр, Кейптаун. Еще одно письмо, адресованное самому журналисту. Адресат – инженер Н. Формен. Действительно фирма «Трэвел». Инженер Нил Формен приглашал южноафри кан ского журналиста посетить незаметную фирму «Трэвел»…

Я поднял голову.

– В восемь утра инженер Нил Формен уезжает в дочернее отделение фирмы «Трэвел» в Сиксби, – пояснил шеф. – В десять часов, пока настоящий Ла Пар будет еще отсыпаться, так с ним поработали ребята Шмидта (они выступали за конкретные связи с ЮАР), – одобрительно хмыкнул шеф, – ты, забрав документы Ла Пара, войдешь на территорию фирмы «Трэвел». С этого момента начинается риск. Но в нашем деле он неизбежен. Он несколько уменьшится, если не делать явных ошибок. Неявных тоже, – впервые улыбнулся шеф. – Я убежден, ты справишься. И еще… Тебе разрешается применять оружие…

Дублируя Джека, – продолжал он, помолчав, – ты изучил систему защиты фирмы «Трэвел». Пост первый и второй – специализированная охрана. Собственно, это полиция фирмы. Там интересуются документами. Это не должно вызывать у тебя тревоги, все документы настоящие. Третий пост куплен. Сумасшедшие деньги, – поджал он губы, – но успех все окупит. Обращайся к человеку с прямым пробором. Он будет в клетчатом костюме, этакий франт, он будет знать о твоем появлении. Следующий пост – электронный. Под мышкой у тебя «магнум», не жди, пока он попадет на экран. Только так можно попасть в кабинет инженера Нила Формена и к сейфу. В коридорах работают камеры, это еще больше ограничивает твое время. Спеши, поднимай любой шум, не дай остановить себя. Попав в сейф, катапультируйся. Машина так устроена, что тебе это удастся. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя.

– Инженер Нил Формен, – кивнул я. – Почему не начать с инженера?

– Потому что он всего лишь наладчик. О машине Парка, так ее называют, он знает немногим больше нашего.

– А что знаем мы?

– Почти ничего.

– Что входит в это «почти»?

– То, что машина Парка движется по вертикали.

– Не понимаю.

– Я тоже. Но даже такая информация обошлась нам в большие деньги.

– А информация с внешних рынков?

– В Японии и ЮАР отмечен повышенный интерес к деятельности фирмы «Трэвел». Но попыток внедрения в фирму мы не знаем.

– Подкуп?

– Сотрудники фирмы, с которыми имел дело Кронер-младший, сотрудничать с Консультацией отказались.

– Кто способен украсть яйцо, тот способен украсть и курицу. Так ведь? Неужели никто не хочет обокрасть хозяина?

– У фирмы «Трэвел» нет конкретного хозяина.

– Означает ли это, что она напрямую связана с государством?

– Да.

– Но тогда…

– Эл, я же говорю – это непростое дело. Им занимался Джек Берримен. А теперь занимаешься ты.

– Но ведь сказанное вами увеличивает число наших потенциальных противников. Начав акцию, я получу в противники не только личную полицию фирмы, но и парней из «Бранс» и из «Уэкенхат». Не слишком ли? Один Миллер против всей промышленной контрразведки страны! Почему вы думаете, что они не обратят внимания на появление какого-то там Ла Пара?

– Как раз тут все в порядке, Эл. Ла Пар – лицо официальное. Он лично приглашен инженером Нилом Форменом. Фирма «Трэвел» ищет внешние рынки. Это только подтверждает важность акции. Мы стоим перед чем-то необычным. А необычное не может не вызывать интереса. Что бы ни случилось, Эл, какое бы сопротивление ты ни встретил, двигайся только к сейфу. Других путей у тебя нет. Если ты повернешь, в тебя будут стрелять даже купленные нами люди. Понимаешь? Они не промахнутся.

– Мою квартиру тоже навещали наши люди?

– Тебя берегут, Эл, – уклонился шеф от прямого ответа.

– А Джой Берримен? Она работает на кого-нибудь?

– Мы контролируем ее, Эл. Будь выше ее отношений с инженером Форменом.

Он хотел что-то добавить, но не успел. В разборный кабинет (неслыханное нарушение всех правил!) без стука ворвалась Гелена. На длинном лице был написан такой откровенный ужас, что шеф, не ожидая объяснений, сам вырвал у нее телефонную трубку.

– Ты?! – изумился он.

Чтобы не мешать, я отвернулся. По фасаду серого небоскреба в ускоренном темпе бежали неоновые буквы:

Минут через десять, заметно повеселевший, шеф вез меня по окружной магистрали, растолковывая, где в случае необходимости я должен разыскивать сотрудников Консультации, если машина Парка катапультирует меня за пределы территории фирмы «Трэвел».

– Здесь, – указывал шеф, – будут вестись санитарно-дорожные работы. Майор Даннинг. Ты его должен помнить. Там будет стоять будка. Газовый контроль. Кронер-младший. Южнее проходят учения вертолетчиков. Это Шмидт. Какие расходы, – покачал он головой, но тут же воспрянул: – Они окупятся! – и даже потрепал меня по плечу: – У тебя почти два свободных часа. Чем займешься?

– Высадите меня у «Кометы».

– В это время Джой там не бывает. – Шеф отвел глаза.

– Не важно. Я суеверен.

В баре не было никого.

Посуду за стойкой перетирала незнакомая девица.

Когда она наклонялась, длинные волосы сползали на голое плечо. Я кивнул ей и заказал кофе. Под мышкой я чувствовал кобуру «магнума». Какое странное ощущение. Мне вдруг показалось, что когда-то давным-давно, в какое-то совсем другое время я уже переживал это.

Краем глаза я отметил: в бар вошли двое.

Один, длинный, вертлявый, сразу полез к девице за стойкой, и она, выпрямившись, заметила мой взгляд и издали улыбнулась. Длинный что-то спросил, девица ответила. Второй (невысокий, румяный, в шляпе), ну прямо ковбой с рекламы, взял в левую руку стаканчик и, улыбаясь, двинулся прямо ко мне.

Я следил за ним, положив обе руки на стол.

Он подошел и, улыбаясь, не поставив стаканчик на стол (правая рука пряталась в кармане), негромко произнес:

– Парень, у тебя пистолет под мышкой, а у меня в кармане. Чувствуешь разницу? – Похоже, он не желал мне зла. – Встань и потихонечку, не смущая эту девку за стойкой, ступай вон в ту дверь. Видишь дверь в стене? Я не шучу. Бар временно закрыт, я позаботился об этом, а мой приятель стреляет отменно. – Он с удовольствием повторил: – Отменно.

Я пожал плечами и повиновался.

Так мы с ним и спустились (я впереди, он сзади) в довольно просторную подвальную комнату, о существовании которой я никогда не подозревал. Здесь они забрали «магнум» и документы.

– Положи документы и оружие на стол!

Резкий металлический голос заставил меня обернуться.

Никого. Общались со мной, конечно, через транслятор. Человек, которого я интересовал, мог находиться вообще в другом квартале.

– Перечисли посты, которые ты должен пройти.

Вот это было серьезно. Речь явно шла о фирме «Трэвел», и я без возражений перечислил посты. Отбарабанил, как воскресный урок.

– Умеешь работать с сейфами?

– Не хуже Травая.

Разумеется, я преувеличивал. Батист Травай, известный под кличкой Король алиби, дал бы мне сто очков вперед, но, скажем так, нас учили не худшие специалисты.

– Коридоры фирмы «Трэвел» оборудованы видеокамерами. На что надеешься?

– На реакцию.

Невидимка одобрительно фыркнул:

– Похоже, ты из тех, на кого можно ставить, – и спросил: – Ты не удивлен, что на тропе встретились два охотника? Нас тоже интересует машина Парка.

– Но что это? – спросил я вполне искренне.

Невидимка ответил:

– Машина, способная предоставить человеку абсолютное алиби.

– Не понимаю. Как это?

– Тебе не надо этого понимать.

– Хотите помочь мне?

– Правильно мыслишь. Чертежи и бумаги пусть отходят Консультации, нам нужна сама машина. – Подумав, он непонятно пояснил: – Мы – механики.

– А с кем вы разговариваете?

– Разумеется, не с Ла Паром, – фыркнул невидимка. – С ним бы мы не стали говорить. Ты – Миллер из Консультации. Этого достаточно?

– Вполне.

Фил Номмен – вот с кем я говорил. Именно это имя носил невидимка с металлическим голосом. За его спиной стояли сложные гангстерские ответвления. Не империя, а целая система империй. Действительно, почему не усилить свою власть таким необыкновенным изобретением, как абсолютное алиби?

– Сейчас ты уйдешь, – повелительно сказал невидимка. – Тебе вернут «магнум» и документы. Запомни: тебя не будут просвечивать на электронном посту, значит, тебе не надо будет начинать драку на половине дороги. Прими это как наш аванс. Все остальное позже.

– Что представляет собой машина Парка?

– Не знаю. Но человек, получивший ее, уже не зависит от окружающих.

– И от вас тоже?

– И от нас тоже, – ответил невидимка. – Однако не забывай: даже хищники тянутся к стаям. А человек – вполне общественное животное. Он боится настоящего одиночества. Ты ведь не согласишься закончить жизнь в полном одиночестве? Потому что, если ты выйдешь на контакт хотя бы с одним человеком, мы тебя найдем.

– Я действительно могу полагаться на электронный пост?

– Полностью.

Я кивнул. Я не сомневался в заинтересованности Номмена. Он нисколько не лгал: машина Парка стоила большой игры.

Дохнув табаком (я сразу вспомнил «гостей», посещавших мою квартиру), длинный (я старался запомнить его) протянул мне «магнум» и документы. «Им можно верить», – окончательно решил я. Но когда шел к выходу, повелительный голос Номмена остановил меня;

– Миллер!

Я оглянулся.

– Захочется поиграть в игры более занятные, чем те, которые поручают тебе сейчас, дай мне знать.

Я кивнул:

– Подумаю.

В баре ничего не изменилось. Длинный и его напарник выскользнули за дверь. Я подумал: «Вонючки». Да, в баре ничего не изменилось, но что-то изменилось во мне… Два поста из шести… Это приближало к успеху…

Я улыбнулся девушке за стойкой:

– Хочешь со мной встречаться?

Суеверное чувство останавливало: не спрашивай! Ее резкое «нет» будет плохой приметой. Но девушка улыбнулась:

– Только не сегодня.

– Сегодня вечер у меня тоже занят.

Не знаю, что отразилось на моем лице, но девушка вздрогнула.

«Неужели я пугаю людей?»

Но это было не так, потому что девушка улыбнулась:

– Возвращайся…

…Глухие металлические ворота фирмы «Трэвел» медленно отворились.

Теперь, ступив на чужую территорию, я должен был опасаться всего. Любой человек, будь то мойщик окон, санитар или просто водитель грузовика, мог работать на охрану фирмы. Не случайно «Трэвел» окружила себя стенами, пустырем, ушла под землю, закрыла окна непроницаемыми портьерами, срабатывающими при любом подозрительном шуме с воздуха.

– Документы!

Минут через пять меня впустили на контрольный пункт.

Сунув мускулистые руки в карманы короткого спортивного пиджака, прислонившийся плечом к стене багроволицый приземистый человек внимательно, как телевизионная камера, уставился на меня. Другой, повеселее, забрал документы и проводил под зарешеченную арку второго поста.

Узкий каменный коридор без окон, без дверей.

Мне выдали на руки желтый жетон. Сделал это человек с прямым пробором. Клетчатый костюм на нем был, кстати, желтым.

– Симон Ла Пар?

Они все тут знали.

Сосредоточенно перелистав документы, человек в желтом клетчатом костюме перевел глаза на меня:

– Вас ждут.

Следующий пост был электронный.

Если бы Номмен не заинтересовался машиной Парка, я уже тут должен был пустить в ход свой «магнум». Но я даже не потянулся к ремню. Я верил Номмену и знал, что скрытые камеры внимательно следят сейчас за мной. Человек в коричневой рубашке (рукава закатаны), загорелый, безбровый (его порядочно когда-то опалило), неторопливо поднялся с высокого табурета:

– Симон Ла Пар?

Я кивнул.

– Зачем вам оружие? – Он указал на оттопырившийся нагрудный карман.

– Это не оружие. Это вечное перо.

– Выложите на стол все имеющиеся при вас предметы.

Зажигалка…

Вечное перо…

Ключи от машины…

«Магнум» под мышкой жег кожу. Чем я мог вызвать подозрения?

Затрещал телефон. Не спуская с меня внимательных глаз, дежурный поднял трубку. Потом вскинул брови, подозрительно рассматривая меня:

– Почему вы без сопровождения?

– Я журналист. Привык обходиться без свиты. Меня курирует инженер Нил Формен.

– Личная инициатива, – выдохнул в трубку дежурный и, повесив трубку, улыбнулся: – Инженер Формен ждет вас.

Мне показалось, он подмигнул.

Но, конечно, только показалось. Ведь инженер Нил Формен не мог ждать меня. Инженер Нил Формен должен был находиться достаточно далеко от этого места. И дежурный не мог мне подмигнуть. Все же в проеме двойных дверей, ведущих в кабинет Нила Формена, я ослабил удерживающий кобуру ремень, затем толкнул дверь и представился:

– Симон Ла Пар…

Слова оказались лишними.

За столом, положив руку на автоматический пистолет (« У тебя добрые руки… »), презрительно щурился… инженер Нил Формен! Я не ошибся. Это был он. За его спиной тяжелая, окованная медными пластинами дверь была чуть приоткрыта. Наверное, она вела в сейф. Или в ловушку.

– Ну? – грубо спросил инженер Формен.

Он дал мне пятнадцать секунд. Ровно столько потребовалось ему на то, чтобы задать вопрос и усмехнуться. Но мне хватило этих секунд. Выхватив «магнум», я выстрелил в живые, еще недавно касавшиеся тела Джой губы Нила Формена.

Мгновенно взвыла сирена. А автоматика, как всегда, опережала людей. Когда я прыгнул в проем сейфа, дежурный, стоявший в углу, только еще начал поворачиваться. Я уложил его одним выстрелом и захлопнул тяжелую дверь.

Стальная комната.

Стальные стены и потолок.

Отсюда не то что машину, отсюда мышь нельзя было увести. И сомневаюсь, могли ли вообще двигаться те конструкции, что возвышались посреди просторного сейфа, – две странные металлические капсулы, несколько выше человеческого роста, лишенные колес и крыльев.

– Бросьте оружие и откройте сейф!

Другой голос, явно обращенный к сотрудникам, торопливо произнес:

– Немедленно снимите электронный пост! Врача к инженеру Формену.

Я ухмыльнулся. Я не завидовал человеку на электронном посту. Фил Номмен, наверное, заплатил ему немало, но энергичный допрос – всегда не удовольствие.

Я шагнул к капсулам.

– Машины под напряжением, – услышал я тот же голос.

«Под напряжением». Как будто у меня был выход. «Зеро» – рассмотрел я на ближайшей капсуле. Вторая была номерной, на ней красовалась жирная единица. Влезая в «зеро» (за стеной сейфа надсадно выли сирены), я ткнулся головой в тумблер. Вспыхнул свет. Никаких приборов. Только рукоять, чем-то похожая на штурвал самолета.

Мне нечего было терять. Я медленно повел рукоять на себя.

Раздалось низкое гудение. Лампа над головой потускнела, потом гудение усилилось. За чудовищно толстым кварцевым стеклом что-то мелькнуло. Потом заплясала перед глазами, отливая всеми цветами радуги, странная дымная полумгла. Потом под сердце ударила боль – короткая и жесткая. Я корчился от ужасной боли и все равно орал, торжествуя:

– Я сделал это!

Ведь даже Джек Берримен не верил в то, что машину Парка можно угнать.

А я сделал это!

Очнулся я с тем же ошеломительным чувством гордости.

Лампа еще светила. Я с трудом повернулся в тесной капсуле, почему-то лежащей теперь на боку. Стеклянно сверкнуло кварцевое стекло иллюминатора. За его таинственной льдистой толщиной зеленели раздавленные тяжестью машины листья. А может, трава.

Где я?

Кто первый наткнется на меня?

Охрана фирмы «Трэвел», долговязые ребята Фила Номмена или сотрудники Консультации?

Сунув «магнум» за пояс, я с трудом откинул тяжелую крышку люка.

Тяжелый влажный воздух дохнул в лицо. Он обжигал, как в бане. Из-под ботинка с чавканьем выдавилась густая грязь, кинулась врозь стайка суетливых паукообразных насекомых. Гигантский ствол дерева, бугристый, в седом налете, плотно покрытый уродливыми наростами и колониями ядовито-зеленых грибов, нависал над машиной, закрывая видимость. Машина Парка лежала почти посредине большой удлиненной поляны, густо поросшей травой и тучными древовидными папоротниками. Поляна была взгорблена и перерыта, будто ее вспахали, а потом обсадили травой. Она полого спускалась к крутому оврагу.

Я с изумлением огляделся.

Откуда эта тропическая пышность?

Откуда огромные, встающие выше моей головы папоротники?

Откуда странное, похожее на гигантскую, ощетинившуюся голубоватыми перьями репу дерево? Я так и подумал – «перьями», хотя между ними висели белые, почти молочного цвета грибы, а из-за плотной стены зарослей, обступивших поляну, вырывались время от времени нежные белые облака, будто там работала невидимая паровая машина. Я сразу вспомнил предупреждение шефа: «Катапультируйся прямо из машины. Куда бы тебя ни выбросило, мы найдем тебя».

Впрочем, Фил Номмен обещал то же.

Уже не скрываясь (от кого?), я вернулся к машине.

Зеленоватая бородавчатая тварь – нечто вроде некрупной жабы – успела побывать внутри, размазав по сиденью клочья омерзительной студенистой слизи. Я не хотел, чтобы машину загадили. Выругавшись, закрыл люк и только теперь обратил внимание на яму, из-за которой, собственно, попав на ее край, перевернулась капсула.

Яма выглядела свежей.

Она была как бы выдавлена во влажной почве и заполнена грунтовой водой.

Я вполне мог в ней выкупаться, так она была велика. И точно такие ямы – это меня и смутило – тянулись цепью в сторону туманной рощи, будто тут недавно окапывалось специальное воинское подразделение. Или прошел исполинский зверь. Я даже вздрогнул, расслышав вдали пронзительный вопль. Зверь кричал или человек? Я схватился за «магнум».

Оглядываясь, прошелся по краю поляны.

Да, ямы походили на следы, а деревья, оплетенные сетью лиан или воздушных корней и густо присыпанные плотными, как пластик, листьями, были мне совершенно незнакомы. Правда, северная сторона рощи просвечивала насквозь. Я рискнул пробраться между редкими уродливыми деревьями и сразу увидел берег плоской туманной лагуны.

Только легкий накат тревожил белые, как соль, пески.

Сквозь нежный туман, как бы фосфоресцирующий под горячим, но почти невидимым солнцем, проглядывали далекие скалистые островки. Пляж был вытоптан так, будто тут недавно резвилось целое стадо не самых мелких слонов. Да нет, понял я, какие к черту слоны? Следы сопровождались отчетливыми отпечатками громадных когтей, что-то вроде невероятно увеличенной и принадлежащей, несомненно, хищнику ужасной птичьей лапы. И этот хищник, совсем недавно преследовавший тут стадо каких-то крупных животных, был двуногим! А на одной из его ног не хватало когтистого пальца. Непонятно, кто мог так отделать столь невероятного зверя?

На плоский берег, скрывая скалистые острова, медленно наполз белесоватый, фосфорически поблескивающий туман. Из низких облаков пролился мгновенный тяжелый дождь, плоские пузыри зашипели на широких лужах. Не знаю почему, но мне вспомнилась подаренная Джой игрушка – зеленый доисторический ящер, двуногий, весь в пупырчатой колючей броне, клыкастый, пучеглазый. Я сильно надеялся, что не встречу ничего подобного, хотя хищник, след которого я изучал, опирался еще и на здоровенный хвост. Об этом свидетельствовала глубокая борозда в песке, будто тут протащили толстое бревно. Хорошо, что эта тварь куда-то исчезла. У меня не было никакого желания увидеть ее воочию.

Теперь я не сомневался в ценности машины Парка. Она, похоже, в один момент покрывала невероятные пространства. Ведь, судя по всему, я находился где-нибудь в болотах Флориды. А то, не дай бог, в Амазонии. Непонятно, как это случилось, но это было так.

И вдруг я вспомнил: « Элвремясейфе ».

Берримен писал прямо – время . Что, подумал я, если машина Парка преодолевает само время?

Это была достаточно дикая мысль, и она меня отрезвила.

Вглядываясь в прелый переплет ветвей, в полоску ленивой воды, набегающей на плоский берег, я вспомнил все, что слышал о машине, которую угнал.

Машина Парка движется по вертикали… Машина Парка ликвидирует весь колесный транспорт и не только… Машина Парка может давать абсолютное алиби…

Путешествие во времени? А почему нет?

В конце концов, все мы путешествуем из настоящего в будущее, каждый из нас бывал в достаточно отдаленном прошлом. Конечно, юнец 1975 года рождения никогда не попадет в Итаку времен Второй мировой войны, но я-то, например, бывал там! И я знал людей, которые проникали в прошлое гораздо глубже. Мой отец, например, или доктор Хэссоп – для них не историей была Первая мировая. Так что путешествия во времени – вещь гораздо более обычная, чем мы склонны об этом думать. Просто природа поставила некий ограничитель, и мы не можем попасть в прошлое, расположенное за днем нашего рождения. А вот машина Парка, возможно, каким-то образом снимала этот ограничитель.

Я снова различил скалистые островки.

Черные уступы казались живыми от изобилия каких-то копошащихся тварей.

Вдруг, срываясь со скал, эти твари с пронзительным писком начинали рвать крыльями воздух. Да крыльями ли? Скорее голые кожистые перепонки между длинными телами и коленчатыми, как бы вывихнутыми ручонками – уродливые подобия летучих мышей. А зубов у каждой было так много, и казались они такими частыми и мелкими, что казалось, на каждой челюсти их во много раз больше, чем положено.

Я был рад, что островки отделены от берега широкой полосой лагуны. Крылатые твари так судорожно дергались в полете, так странно меняли курс, что я, наверное, никогда не смог бы привыкнуть к их присутствию.

Подобрав с песка красивую свернутую раковину, я машинально сунул ее в карман.

Огромный закругленный валун преградил мне путь. Я хотел обойти его и вдруг понял, что это тоже раковина.

Но какая!

Дюймов тридцать в диаметре, не меньше!

И она была так безобразно завита, будто над ней издевался сам Геркулес.

Не порождение природы, а выплеск фантазии какого-нибудь беспредметника. Нечто подобное я встречал только на выставках современной скульптуры.

А это?..

Я изумился, обнаружив на сухом пне самых обыкновенных муравьев. Таких можно увидеть где угодно. И я опять сразу засомневался – действительно ли я попал в прошлое? Конечно же нет. Конечно. Просто разбушевалась неконтролируемая фантазия. Ну, Флорида… Ну, Уганда… Ну, Амазония, наконец… Уж не знаю, где я, но никак не в прошлом!

Подтверждая эту здравую мысль, на поляне, где я оставил машину Парка, раздался выстрел, затем еще два.

Стреляли из автомата.

Одиночными.

Люди!

Конечно, понял я, прошлое – это мои домыслы.

И услышал издалека:

– Ла Пар!

Это не могли быть друзья.

– Ла Пар!

– Не рви ты глотку, – расслышал я второй голос. – Этот сукин сын разделил судьбу Берримена.

Они говорили о Джеке!

Я замер.

Я не хотел упустить ни слова.

Я упал во влажную траву, перевернулся на спину и извлек из кармана крошечный микрофон. Отброшенный, он упал где-то там, рядом с капсулой. Вряд ли я потом сумею его отыскать, подумал я, но сейчас это было не важно.

И услышал:

«Ну да, Берримен. Мы бросили его где-то здесь. Он был жив, но двигаться не мог. Хорошо его отделали».

Второй рассмеялся:

«Голова кругом идет, как только подумаешь, куда мы попали! Юрский период, а? Ты подумай! Нам так и сказали – юрский период. Я правильно запомнил? Это сколько же миллионов лет еще до нашего появления?»

«Сотни полторы, не меньше, – хмыкнул второй. – Врагу такого не пожелаешь. Даже воздух тут тяжелый. Как в горячем цеху».

«Наплевать. Вот наша «зеро». Этот подонок Ла Пар, или как его там, бросил машину с перепугу. Он, наверное, не допер, куда умудрился въехать. Честно говоря, нам повезло, что он захватил именно «зеро», а не «единицу». Аккумуляторов «зеро» хватает лишь на пробег в одну сторону».

Черт, оказывается, я захватил не ту машину.

«Тут хорошая охота, как ты думаешь? – Кто-то из моих преследователей шумно возился в траве. – Беднягу Берримена не спросишь».

«Это точно».

Приподнявшись, я глянул в просвет ветвей и сразу узнал говорившего.

Джон Лесли! Судьба опять свела нас. Я переиграл его в Бэрдокке и переиграл в деле эксперта. Меня чуть не раздуло от идиотской профессиональной гордости: в деле, развернувшемся вокруг таинственной машины Парка, встретились настоящие асы! Что ж, решил я, будет вам охота. Вы о такой и не мечтали. Я внимательно разглядывал Лесли и его напарника. Пятнистые комбинезоны, автоматы, несомненно, есть и ножи. Я устрою вам хорошую охоту.

И снова напряг слух.

«Этот подонок разрядил машину. Придется возвращаться за аккумуляторами».

«Какая разница? – Лесли лениво сплюнул. – Надеюсь, в конторе уже разобрались, что это за Ла Пар. Да никакой это не Ла Пар! – выругался он. – Скорее Эл Миллер. Кто еще мог дублировать Берримена?»

«Ты угадал», – шепнул я себе.

– Смотри!

Я невольно втянул голову в плечи.

– Где?

Я медленно поднял голову и в просвете ветвей увидел Лесли.

Он шел прямо на меня, и я бесшумно извлек из кобуры «магнум».

Но Лесли остановился. Он не видел меня, зато нашел куртку, брошенную возле капсулы.

– Надеюсь, Ла Пар разделся не сам.

Не знаю, что он имел в виду. Может, хищников.

Над поляной снова поплыл душный туман. Он нежно клубился, опутывал каждую ветку, ложился на траву, глушил звуки. А когда рассеялся, на поляне никого не оказалось. Ни Лесли, ни напарника, ни «единицы». Только лежала на боку, нижним краем завалившись в яму, «зеро», разучившаяся покорять время.

«Они вернулись. – Я сжал зубы и на мгновение ткнулся лицом во влажную горячую землю. – Они вернулись в свой мир, где не надо бояться каждого куста, каждой тени. Жизнь у них тоже не из спокойных, но они могут прожить ее среди себе подобных. Они могут покуривать у камина, могут затеять цикл сенсационных телевизионных передач».

Я представил, как два пожилых агента, сидя спиной к камере, рассказывают о том, как счастливо и просто они сплавили двух своих самых отчаянных конкурентов не куда-нибудь там, а в чудовищно далекое прошлое, в непредставимо далекое – за миллионы лет до возникновения человечества, и скрипнул зубами.

Мне не хотелось увидеть такую передачу.

Прихрамывая (кажется, я потянул связку), я поднялся и медленно двинулся к «зеро». В тумане что-то мелькнуло, какая-то гигантская смутная тень. А из рощи долетел омерзительный вопль. «Если пресловутая мастерская по перечеканке живых существ находится именно здесь, – подумал я, – то она работает на полную мощность». Мне не нравилось, что я попал в такую мастерскую.

Не успел я укрыться в машине, как из рощи выскочило вопящее существо.

Оно походило на кенгуру и передвигалось нелепыми прыжками, помогая себе хвостом, служившим чем-то вроде балансира. В своем великом слепом ужасе это существо не видело перед собой ничего: с маху врезавшись в невысокое тыквоподобное растение, оно буквально разнесло его на куски. И сразу же, будто услышав звук удара, из тумана выступил мрачный гигант, тень которого я видел недавно. Высокомерно и тупо задирая в небо плоскую, украшенную кривым рогом морду, он шествовал через поляну с гордостью истинного хозяина этих мест.

Должен сказать, здешняя земля оказалась щедрой на сюрпризы.

В земных недрах, под травами и деревьями, тянущимися корнями в глубь земли, под базальтовой подстилкой материков прокатился, ширясь, низкий тревожный гул. Деревья содрогнулись. Прыгая по воде, зашуршали болотные пузыри. Из-под сползшей в яму машины выплеснулась струя жидкой грязи.

Толчок.

Еще один.

Машину подбросило, и она покатилась вниз, к оврагу.

Вскрикнув, я бросился за нею. Я не мог ее потерять, только она еще связывала меня с людьми. Догнав ее под каким-то рухнувшим деревом, вне себя от безумия, растворенного во мне и в природе, я забрался внутрь и рванул на себя рукоять.

Никакого эффекта.

В бешенстве я ударил кулаком по иллюминатору.

Ну да, Лесли увлекался охотой. Его интересовало, хорошая ли тут охота. Я доставлю ему удовольствие, решил я. Только бы они вернулись! Из этих душных болот должен вырваться только один человек…

Солнце к моей поляне так и не пробилось.

Стена душных испарений размывала, размазывала очертания и без того нечетких и таинственных, как бы увеличенных призмой растений. Выбравшись наружу, прижавшись спиной к теплой броне «зеро», я сидел, уставившись в низкую крону дерева гинкго, единственного, что я здесь узнал. Из похожих на сердечки листьев прямо на меня уставились огромные мерцающие глаза неизвестного животного. Оно было невелико, неторопливо, оно ничем не походило на гигантских обитателей этого мира и смотрело на меня с робостью, будто спрашивало: «Кто ты?»

Выхватив «магнум», двумя разрывными пулями я разнес зверька на куски.

А потом сгустились сумерки и пришла гроза. Я просто не представлял, что могут существовать такие кривые, такие чудовищные молнии. С невероятным грохотом и ревом они падали с низкого неба, как крючья, впивались в землю, отчаянно трепетали сразу многими тысячами ответвлений, заставляли замирать весь мир. А потом горячую тропическую мглу разрывали еще более бешеные удары. Атмосферное электричество вздыбило волосы на моей голове. Каждым нервом я ждал дождя, который смирил бы, наконец, чудовищный разгул электричества.

И дождь пришел.

Даже не дождь. Ливень.

Он склонил огромные деревья к земле, превратил овраг в русло ревущего, как водопад, потока. Задыхаясь, насквозь мокрый, я укрылся в машине Парка, одинаково боясь и ливня, и возвращения Лесли. Я чувствовал, как «зеро» тащит вздувшейся водой. Только часа через два я смог выбраться из машины. Я стащил с себя изодранную рубашку (куртку забрал Лесли), умылся над ворчащим быстрым ручьем и проверил «магнум». Хотелось есть, уши терзало непонятное поскрипывание. Я догадался: брошенный на поляне микрофон еще работал…

Всю поляну забросало сорванными с деревьев листьями.

Преодолевая сердцебиение, задыхаясь в тягучих душных испарениях, я брел чуть не по колено в сыром месиве. Увяжись за мной хищник, я бы не смог ни убежать, ни отбиться. Но именно беспомощность сделала меня агрессивным. Я не раздумывая выстрелил в показавшийся мне подозрительным куст и едва не поплатился за это. Нечто вроде страуса – голое, лишенное оперения – чуть не снесло меня с ног. В передних конечностях, рахитичных по сравнению с нижними, это мерзкое существо сжимало то ли продолговатое серое яйцо, то ли крупную шишку. Клыков я не увидел, морда заканчивалась клювом, как у попугая, и выглядел уродец столь вызывающе, что я отступил.

Должен признать, этот мир был заселен густо. Я то и дело наталкивался на ведущие в сторону лагуны следы.

Трудно было не оценить преимущество снабженных перепонками крепких птичьих лап, но не думаю, что следы эти были оставлены птицами. В просвете ветвей, вдали, под короткой пальмой, похожей на саговую, я увидел наконец обладателя этих страшных лап, как две капли воды похожего на подаренную мне Джой игрушку.

Игуанодон.

Я вспомнил даже название.

Кто-то из философов определил человека как двуногое существо, лишенное перьев.

Остроумная формулировка, но философ, несомненно, отказался бы от нее, явись перед ним игуанодон. Голый, как черная рубчатая дыня, поставленная на треножник птичьих лап и крокодильего хвоста, игуанодон медлительно и важно поедал листья саговника, пригибая ветки ко рту передними лапами. Почему-то я вспомнил короля зубной пасты мистера Гэмбла. Он был тучен и любил развлекаться с постоянно меняющимися секретаршами. Однажды он обратился в Консультацию с жалобами на утечку конфиденциальной информации. А секретарши мистера Гэмбла жаловались, что в кабинете их работодателя «крокодил смотрит на них странно». В великолепно выполненном чучеле, подаренном на юбилей мистера Гэмбла, Джек Берримен и обнаружил миниатюрные телекамеры.

…А вдали, в узком, вдающемся в лес заливчике, возилось в развалах сырого ила еще более причудливое, еще более крупное существо. Оно было поистине огромно, а шея так длинна, что, встав на задние лапы, запросто могло заглянуть в окно третьего этажа Консультации. Если бы такое случилось, подумал я, шеф сильно бы изумился. Обляпанный серым илом, зеленой слизью и водорослями, хозяин лагуны мрачно бултыхался на мелководье. Всем своим видом он утверждал: я огромен! Я огромен! Трогать меня нельзя!

Одно меня утешало: гиганты, угрожающие мне, вымрут задолго до моего рождения.

На Джека Берримена, точнее, на то, что от него осталось, я наткнулся случайно.

Полуобглоданный скелет уже пророс травой. Здесь же валялся заржавевший «магнум». Толкнув носком ботинка рассыпавшуюся фалангу, я заметил, что в траве что-то тускло сверкнуло.

Серебряное кольцо.

Сунув его в карман, я выпрямился.

Я хотел закопать останки в землю, но заработал микрофон, оставленный мной на поляне.

«Это Миллер, – услышал я голос Лесли. – Настоящего Ла Пара напоили. Чем-то не очень качественным. Он сам сообщил об этом в полицию. Миллер – настырный парень, я его знаю. Но на этот раз он влип. А жаль. Правда жаль. Я предлагал ему бросить грязный бизнес».

«Отказался?»

«У него уже тогда не было выбора».

«Черт с ним, – заметил напарник Лесли. – Взгляни, как поработала гроза. «Зеро» снесло в овраг. Дай мне ключи. – Послышался грохот, царапанье по металлу. – Ну вот, все в порядке. Я поставил аккумуляторы. Теперь «зеро» можно гонять, как электропоезд. Сейф фирмы «Трэвел» – юрский период и обратно. Не потеряешься».

Сейф – юрский период!

Значит, если я отобью машину, вернуться все равно можно будет только в сейф фирмы?

«Держу пари, что твой приятель уже загнулся. – Напарник Лесли подло хихикнул. – Он утонул в болоте. А может, попал под молнию или напоролся на какую-нибудь ядовитую тварь. Смотри, какой паук затаился на этой ветке. У него глаза как чашки. Дай мне автомат, я пройдусь по поляне».

«Пошли вместе. Ведь этого мира не видел еще ни один человек».

«Видели, – засмеялся напарник Лесли. – Двое».

Они засмеялись.

Что ж, решил я, охота началась.

Мерзкая тварь, похожая на голого страуса, вновь выглянула из-за куста.

Она наблюдала за мной, бессмысленно тараща прикрытые мутными пленками глаза. Я не стал ссориться с тварью, просто обошел ее. На самой опушке я залег, потому что увидел номерную машину. «Зеро» все еще валялась в овраге. Если я ее угоню, решил я, не исключен вариант торговли с фирмой «Трэвел».

Услышав выстрелы на берегу лагуны, я вновь, как вчера в баре, почувствовал на языке кислый привкус металла. Выругавшись, набросился на большую машину. Рвал провода. Рукоятью «магнума» дробил детали, крошил стекло.

Конструируйте! Изобретайте! Времени у вас теперь много – миллионы лет до появления человека. Жгите костры, выплавляйте медь, ставьте изоляцию из брони динозавров!

Только когда меня здорово долбануло током, я остановился. Большая машина больше ни на что не годилась. Убедившись в этом, я спустился к «зеро» и захлопнул за собой люк.

Рычаг легко пошел на меня.

И сразу пришла боль…

Реакция – вот что меня не раз выручало.

Когда машина Парка со страшным хлюпающим звуком вынырнула из времени, я выбросился наружу. К моему изумлению, это случилось вовсе не в сейфе, а почти посредине широкого, обходящего высокие кирпичные стены фирмы «Трэвел» шоссе. «Ну да, – мгновенно дошло до меня, – это как раз то расстояние, на которое откатило машину ливнем».

Из-за поворота с ревом вылетел бензовоз.

Скорость он набрал порядочную, и, поняв, что сейчас произойдет, я не раздумывая прыгнул через обочину. Взрывная волна, догнав, жестко толкнула меня в спину и опалила неимоверным жаром. За спиной, над шоссе, сразу встал черный, пронизанный белыми молниями столб. Резво захлопотало, треща, всепожирающее пламя, и в этот костер одна за другой влетели еще три грузовые машины.

Поднявшись с обочины, ободранный, закопченный, я, прихрамывая, побрел вдоль мгновенно возникшей пробки. Никто на меня не смотрел. Все смотрели на огонь – одни со страхом и тревогой, другие с жадным, болезненным любопытством. Проскользнув к оставленному водителем «кадиллаку», я сел за руль и выжал акселератор. Кто-то изумленно уставился на меня из-за стекла соседней «дакоты».

Я замер. Это был я!

Ну да, конечно! Это я!

Это я вернулся из прошлого прямо в то утро, когда акция против фирмы «Трэвел» только замышлялась. Я отчетливо вспомнил пробку, забившую шоссе, дымящий, как вулкан, бензовоз. Я это уже видел! В ревущем огне погибла «зеро», но мне повезло, я выскочил из машины. «Кретин! – хотел я крикнуть своему двойнику. – Зачем тебе связываться с фирмой «Трэвел»? Ничего, кроме трупов…»

Но я не крикнул.

Просто перестал спешить.

Если это впрямь то самое утро, значит, тот Миллер еще ничего не знает, и я ничем не могу ему помочь. Он заберет документы у шефа, он даст обещание людям Фила Номмена, попадет в кабинет инженера Формена, угонит машину Парка.

Нет, я не хотел вступать в контакт с самим собой – с тем, каким я был вчера утром. Но, остановившись у ближайшего автомата, позвонил.

– У Хэссопа.

Я произнес только два слова.

И опять до меня дошло: это тоже было.

Наверное, на этот звонок так странно отреагировала вчера Гелена. Наверное, вот этот самый звонок вдохновил шефа. Я жал на газ, встречные водители на мгновение цепенели. Их пугало мое лицо – исцарапанное, закопченное. Они пугались бы еще сильнее, знай, откуда я сумел убежать.

– Ax, Эл, грешен и я. Меня никогда не отпускало подспудное чувство, что наша профессия, как бы это сказать, не совсем настоящая. – Доктор Хэссоп, тощий, как мумия, помог мне содрать прилипшие к коже грязные лохмотья рубахи. – Хотя упорядочивать информацию все равно кому-то нужно. – Он поднял глаза на украшающую кабинет гравюру.

Король в мантии, с жезлом в руке… Высокая королева с цветком… Рыжая лисица, прыгающая через огонь… Старик, раздувающий пламя… Вдали замок с каменными башнями…

Вздохнув, он включил приемник.

Хриплый бас Гарри Шледера ударил в уши. Гарри Шледер выл, вопил, хрипел, вымаливал прощение.

«Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо, – выл он. – Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу. Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу. О-о-о! – вопил Гарри Шледер. – Почему мое имя так смрадно? Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога? Я чист, чист, чист! – вопил Гарри Шледер. – Я чист чистотой феникса!»

– Тебе не мешает?

Я махнул рукой и побрел в ванную.

Доктор Хэссоп тоже притащился туда и пристроился на краю ванны.

– Эл, ты никогда не задумывался над тем, почему человек мыслящий так резко разделен на нашей планете на несколько весьма отличных друг от друга видов?

– С точки зрения кролика или тигра, – злобно возразил я, намыливаясь, – это, наверное, не совсем так.

Доктор Хэссоп фыркнул:

– Даже в этой ванной сейчас находится два разных вида людей. Я представляю более древний, почти вымерший, а ты – новый, который, подозреваю, скоро окончательно завоюет планету. Мы ведь действительно разные люди, Эл. Мы не можем не быть разными. Такие, как я, годами валялись в сырых окопах, жили нелепой надеждой возвращения в чистый мир. Это не могло не изменить нас. И изменения коснулись как раз того странного и загадочного, что передается от одного человека к другому вместе с его кровью и плотью, но никогда при этом не является ни тем ни другим. Понимаешь? Как электричество. Все ведь знают, что оно зажигает лампу, вертит колеса поездов и турбины, но никто не может сказать, как оно выглядит. Разрушенные дома, Эл, можно восстановить, вместо потопленных кораблей построить новые, вот только человека нельзя ни вернуть, ни восстановить… – Доктор Хэссоп усмехнулся: – Соорудить человека в общем проще простого, и, уж конечно, проще, чем, скажем, срубить дом или вырезать деревянную табакерку, но некоторые вещи, делающие человека человеком, никак соорудить нельзя. Те, кто, как я, пережил Первую мировую войну, эпидемию испанки, Великий кризис и Большой бум, кто, как я, видел результаты Второй мировой и остался все-таки жив, все мы сейчас – ископаемые, нечто вроде шумерских городов или римского Колизея. Понимаешь? Я говорю это потому, что, гуляя по улицам, обращаю внимание не только на рекламу. Я обращаю внимание на людей. Вот мне и кажется, что они сейчас – другие…

– О чем это вы?

– Мой вид, – терпеливо пояснил доктор Хэссоп, – развивался более миллиона лет. Он питался личинками и жуками, зернами и кореньями, мясом и рыбой, он испытывал голод и жажду. Руки и мозг, способные изменять мир, сделали человека человеком, но те же руки и мозг отняли у нас природу. Наша жизнь нынче отдана на откуп машинам. А ведь люди моего вида, Эл, участвовали в создании так называемой культуры непосредственно. Каменотес, ремесленник, ученый. А вот ваш вид, Эл, утрачивает связь с вещами. Даже свою любимую машину вы замечаете лишь тогда, когда она останавливается. Цветение яблони и восход солнца над океаном оставляют вас равнодушными. Люди, подобные мне, знали истинный вкус хлеба и соли. Они умели любоваться цветком, восходом или прибоем. Они не знали точно, что именно связывает их с цветущим деревом, но они чувствовали, догадывались, что такая связь есть. А вы, Эл, едите химию, пьете химию, дышите химией. Ваши фрукты давно утратили естественный вкус, а ведь когда-то они были такими же шедеврами природы, как мозг Шекспира и Леонардо. Понимаешь? Вы – другие. Не умея воссоздать даже самого крошечного и глупого моллюска, вы научились разрушать целые миры…

– У нас были достойные учителя, – хмыкнул я. И добавил: – Вы что же, принимаете меня за идиота?

– Нет, Эл, ты не идиот. К твоему счастью, жизнь твоих родителей текла ровно, щитовидная железа у тебя в порядке, организм в меру напитан йодом, эндокринные железы функционируют нормально. Я военный врач, можешь мне верить. Ты получил совершенный организм, я не первый год слежу за его работой. Твоя кожа не пигментирована до черноты, и адисонова болезнь тебя минула. Ты совершенно нормален, Эл, и все же нормален не в нашем смысле…

– Замолчите! – ударил я кулаком по воде.

– Ладно, – сказал он и медленно вышел из ванной.

Не в пример доктору Хэссопу, шеф заявил:

– Это было твое самое короткое дело, Эл! Поздравляю. Такого эффекта я даже не ожидал.

Я не знал, о каком эффекте он говорит. И попросил:

– Включите усилитель звука…

Они переглянулись.

Но ведь я был победителем.

Они, естественно, готовы были выполнить любое условие.

Ничего не объясняя, я подключил к усилителю записывающее устройство, вмонтированное в серебряное кольцо Джека Берримена.

Шорох, поскрипывание.

Может, Джек полз?

Сдержанный стон.

Я снова чувствовал вкус металла во рту.

Наверное, Джек был ранен. Мы услышали грохот выстрела. Судя по звуку, стрелял сам Джек. Он задыхался. Еще один выстрел, и кабинет шефа взорвал вопль отчаявшегося, вконец загнанного человека. Он был ужасен, в нем не осталось ничего человеческого. «Господи! Господи! Господи! Господи! – вопил Джек Берримен, лучший профессионал Консультации. – Господи! Господи! Господи! Господи! – Он вопил как заведенный одни и те же слова. – Господи! Господи! Господи! Господи!» И пока пленка не кончилась, мы слышали только этот постепенно стихающий, переходящий в стон вопль: «Господи! Господи! Господи! Господи!»

Доктор Хэссоп потрясенно уставился на меня.

Шеф покачал головой и протянул вечное перо и бумагу.

Я усмехнулся. Шеф ждал отчета. Он даже не спросил, что случилось с Джеком.

Но этой усмешкой я и ограничился. Удобнее сел за стол и положил перед собой лист бумаги. О чем, собственно, писать? О страхе? О газетах, которые то с удовольствием, то с тревогой, но всегда без иронии рассказывают подписчикам об устройствах, превращающих любую энергетическую цепь в источник информации? Эти же газеты с удовольствием описывают разнообразные орудия тайной войны. Черт побери! За мизерную сумму действительно можно купить миниатюрное записывающее устройство, которое тут же самоуничтожится, если вдруг не ты, а кто-то чужой решит воспользоваться твоими записями.

Тайная, жестокая, нескончаемая война, объявленная самим себе.

Мы упорно движемся к обществу, полностью лишенному частной жизни.

Может, это и имел в виду доктор Хэссоп, говоря о разных видах людей? Ведь если люди перестают верить во всех и вся, разве это не конец?

– Я вступил в контакт с людьми Фила Номмена, – сообщил я шефу.

– Знаю, – кивнул он. – Я догадывался.

– Мне нельзя оставаться в городе.

– Тебе и не надо оставаться. Нужная документация уже у нас.

– Но я не добыл никакой документации.

– Этим занималась Джой. У каждого свое задание. Ты здорово прикрыл ее, Эл. Она будет рада это услышать.

Рада… Я усмехнулся.

Первым пал Берримен… Потом инженер Нил Формен… Затем охранник, стоявший перед сейфом… Еще двоих я оставил в юрских болотах… Сюда же следует приплюсовать дежурного с электронного поста фирмы «Трэвел» и погибших на шоссе водителей…

« У тебя добрые руки… »

Я коротко набросал на бумаге детали проведенной акции.

– Кто говорил с вами по телефону, когда я находился вчера в вашем разборном кабинете?

– Да ты же и говорил, Эл! – Шефа обуяла эйфория. – Ты замкнул петлю времени.

– Что вы собираетесь делать с добытой Джой документацией? Ее же нельзя кому-то продать. Фирма «Трэвел» не потерпит этого.

– Поэтому мы и продадим документацию именно фирме «Трэвел».

Он засмеялся и выложил передо мной паспорт, авиабилет и кучу кредитных карт.

– Ближайшим бортом, Эл, ты улетишь в Европу.

– Что мне там делать?

– Отдыхать! – Он произнес это как приказ. – Всего только отдыхать, Эл! Лежать на песке, смотреть в небо. Нам всем есть что вспомнить, правда?

Пройдя паспортный контроль, я заглянул в бар.

Отыскивая в кармане кредитную карту, наткнулся на что-то твердое.

Развернув мягкую папиросную бумагу, с изумлением увидел нежно-желтые листочки гинкго, похожие на крошечные сердечки, чуть-чуть уже тронутые увяданием, и розоватую, подобранную с песков юрского пляжа раковину. На бумажке доктор Хэссоп разборчиво написал: «Астарта субморфоза – пластинчатожаберное мелких юрских морей».

Когда он успел это определить?

Я выругался и бросил раковину в урну. Лист гинкго прилип к моей потной ладони. Я брезгливо сдул его, и, вращаясь, как крошечный бумеранг, он тоже полетел в урну.

Это странно подействовало на меня. Я бросился к выходу. И такая тоска раздирала мое сердце, что я не сразу заметил двух хмурых коренастых парней, медленно поднявшихся за мной на борт прогревающего турбины «боинга»…

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны. И он взывал ко мне, а не к Господу. Ведь это я, а не Господь дышал тяжелым влажным воздухом юрского периода, прятался под беннетитами и ловил в ладонь листочки гинкго, похожие на сердце. И это я всплыл, а не Джек Берримен. Он утонул в океане времен, как утонули в том же океане Лесли и его напарник.

Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.

Я мог лететь сейчас над океаном, но в последний момент сменил рейс.

Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в Калифорнии, жаркой, как печь. Мне все равно, отличаются кучевые облака Европы от кучевых облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов. И там и там, тронутые грозовой чернью, они в любой момент могут пролиться дождем. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я все и всех ненавидел.

«Вы познаете истину, и истина сделает вас свободными».

Я не мог смириться с тем, что Джек не вернется.

В свое время на Джека было заведено не одно судебное дело, много раз в него стреляли, он попадал в тяжелые аварии; несколько весьма мощных компаний не без оснований подозревали, что Джек тайно побывал в святая святых их самых секретных отделов; в двадцати странах Джек получил патенты на изобретения в области химии и электроники, при этом мало кто знал, что элегантный инженер Д. К. Берримен умеет разбираться не только в сложнейших электронных схемах, но и в сложнейших тайнах человеческой психологии; он водил все виды транспорта и умел пользоваться любым оружием.

Умел…

Я сжимал зубы.

Белые кучевые облака медленно текли под крыльями самолета.

Когда за тобой следят, ты чувствуешь себя необычно. Ты еще не знаешь, в чем дело, но интуиция уже подсказывает – что-то не так. Ты вдруг становишься не совсем таким, как обычно. Ни один человек в мире, за исключением доктора Хэссопа, не мог знать, где я сейчас нахожусь, а мой главный противник Лесли – тот вообще был отделен от меня десятками миллионов лет, но я чувствовал холодный неуют.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Кто-то из пассажиров, проходя мимо, споткнулся, на мгновение коснувшись моего плеча.

– Простите.

Я поднял голову.

Темные очки, темный костюм, строгий галстук. Загорелое лицо, открытая улыбка. В общем ничего особенного. Разве что глаза за темными очками. Цепкие, быстрые. Но когда я выставил большой палец, неизвестный расцвел.

Он страдал от своей неловкости.

Проводив его взглядом, я глянул на дорожку, уложенную между рядами кресел.

Идеальная работа – нигде ни морщинки. Дерьмо! Как можно споткнуться на столь ровном месте? Я был полон ненависти. Голос Джека Берримена, хриплый голос умирающего профессионала, рвал мне душу. Никакими силами я не мог выбросить его из памяти.

Я вновь увидел человека, насторожившего меня, – он возвращался из туалета.

На этот раз он прошел мимо, даже не повернув головы. Именно равнодушие наводило на мысль, что он помнил о только что случившемся и для него, скорее всего, это не было случайностью. Трудно ли обронить на сидящего человека микроскопического электронного «клопа»? «Мозлер рисерч» и «Кэл корпорейшн» выпускают надежную технику. Незаметный «клоп» может держаться даже на зеркальной поверхности, а сигнал, испускаемый им, улавливается на расстоянии до сорока миль. Где я ни буду, люди, интересующиеся мной, всегда будут знать, где я.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я не знал, на кого может работать человек со столь благожелательным голосом, но он не понравился мне. Так же как его сосед, почему-то не снявший плащ. Его квадратная физиономия будила во мне бешенство. Я не собирался терпеть опекунов, на кого бы они ни работали. Никто в мире не имел права знать, кто я и куда лечу. Никто, проходя мимо, не имел права меня касаться. Конечно, произошедшее могло быть случайностью, но я никогда не верил случайностям.

Ладно, решил я, займусь опекунами в порту дозаправки.

У меня будет около сорока минут. Это не мало.

Я правильно оценил поведение опекунов.

Нацепив «клопа», они потеряли всякий интерес к моей персоне. Я их больше не интересовал. До этого я занимал все их мысли, теперь они позволили себе расслабиться и в порту дозаправки фундаментально утвердились в баре. Конечно, ошибка не исключалась, повторил я себе, но лучше перестраховаться. Я мог сменить одежду в любом из магазинчиков, заполнявших аэропорт, но это бросилось бы в глаза, а я не хотел раскрываться. Я злился, прохаживаясь перед витринами с жареным миндалем, апельсинами, тряпками и оптикой, злился, обходя парикмахерские и бары – в шумной толпе не чувствуешь себя одиноким. Когда-то Беллингер – писатель, которого я сам опекал, – спросил: «Ты считаешь себя некоей величиной?» Официально я числился всего лишь его садовником. Но даже в шкуре садовника я чувствовал себя некоей величиной, я не мог позволить держать себя на привязи.

Еще раз заглянув в бар, я убедился, что мои опекуны никуда не торопятся.

По узкой лестнице я поднялся в служебный коридор аэропорта. Мне нечего было тут делать, но я чувствовал, что именно здесь можно решить некую проблему.

Лампы дневного света, плевательница в углу, двери без табличек.

Одна из дверей открылась. Темнокожий мужчина, флип наверное, в джинсах, в рабочей куртке, приподнял очки и близоруко всмотрелся в меня:

– Кого-то ищете?

– Дженкинса.

– А кто это?

Я пожал плечами. Меня интересовал не мифический Дженкинс, а одежда флипа. Кажется, она была примерно моего размера.

– Вы здесь один?

Он опустил очки на полагающееся им место и нахмурился:

– Вам не следует здесь оставаться.

– Конечно. Я знаю, – коротко ответил я и также коротко ударил ладонью по его беззащитному горлу.

Минут пять, а то и больше этот человек проведет в забытье. А когда очнется, многое покажется ему удивительным. Его тряпки, например, совершенно не стоили моего нового твидового костюма, который я на него натянул, предварительно очистив карманы. А вот когда, привлеченные сигналами «клопа», к нему явятся ребята из самолета, он еще раз здорово удивится.

Из первой телефонной будки я позвонил доктору Хэссопу.

– Меня ведут, – сказал я, не тратя времени на объяснения. – Я полностью меняю планы.

– Прямо сейчас?

Еще бы! Я знал, что его волнует. Меняя планы, я уходил из его поля зрения.

– К черту горы, – намекнул я. – Океан успокаивает не хуже.

Доктор Хэссоп все понял.

– Тебе будет полезен Пан.

Вот и все, что он сказал. Но я понял доктора Хэссопа.

Пять дней я мотался по океанскому побережью, выясняя, не тянется ли за мной хвост. Автобусы, попутные грузовики, даже катер – машин в прокате я не брал и ночевал в полупустых кемпингах. Осень подмела плоские холодные пляжи. Сезон закончился. Наверное, я напоминал вялую и злую осеннюю муху, не знающую, куда себя деть.

Пасмурным днем я добрался до безымянного мыса, ошеломившего меня крутизной обрывов и абсолютной пустотой нескольких деревянных домиков, принадлежавших некоему Пану. Океан накатывал на скалы, вымывая хитрые гроты. Неумолчный грохот, писк чаек, шипение пены.

– Найдется местечко для одинокого человека? – спросил я, выкладывая на стойку удостоверение на имя Л. У. Смита, инспектора перевозок.

– Почему нет? – Пан ухмыльнулся.

Не думаю, что его предупреждали о моем появлении. Так не делается. Он не знал, не мог знать меня. Просто сезон закончен, он честно предупредил: много не накупаетесь, но на берегу можно посидеть, солнечные дни еще будут.

– К тому же сэкономите, – объявил он, – я не стану обдирать вас. как обыкновенного летнего туриста.

– Конечно. Я турист осенний.

– Улавливаете разницу, – одобрил Пан. – Но если втайне думаете о развлечениях, считайте, вам не повезло. Эти края, они для философов. Милях в двадцати есть городишко, но он вам не понравится. Не городишко, а сплошное отделение полиции нравов. А чуть ближе по берегу разбили лагерь зеленые. Ну, эти ребята из Гринписа, не путать с ребятами другого цвета. С ними рюмочку не опрокинешь – собирают дохлую рыбу и митингуют. Предполагаю, какой-то особый вид эксгибиционизма.

– Мне это все равно.

– Но деньги вперед.

Похоже, Пан не удивился моему выбору.

У него были колючие голубые глаза – как звездочки в пасмурном небе. С отъездом последнего своего постояльца он бросил бриться. Но мизантропом я не мог его назвать. Обсудив условия, он сам предложил мне пузатый стаканчик вполне приличного джина.

Несколько дней я отсыпался в домике над крутым обрывом.

Тесно, иногда душновато, зато можно запирать дверь, и не сильно подберешься к домику, не нашумев. На узкий пляж вниз вела единственная узкая тропинка. Раскинувшись на плоской базальтовой плите, хорошо прогретой солнцем, я часами мог глядеть на тропинку. Когда-то, миллион лет назад, вот по таким тропинкам поднимались на сушу наши далекие предки. Понятно, я не считал так буквально, это всего лишь образ. Но все мы действительно вышли из океана. Не знаю, что повлияло на доисторических рыб, в принципе они и сейчас могли наслаждаться тихими глубинами. Нет, зачем-то полезли на сушу, подобрали палку и камень, поднялись на задние конечности, бросились завоевывать новый мир. А заняв сушу, с большим энтузиазмом начали строить вторую природу, вполне враждебную той, которую называют истинной. Не рев вулканов, а рев авиабомб, не потрясения животных свар, а смута бунтов и войн. Кажется, ничто уже не связывает нас с прошлым, но океан, неутомимо накатываясь на береговые утесы, будит в нас воспоминания и тоску.

Беллингер сказал однажды: «Я слушаю вечность – она не молчалива». Только сейчас его слова дошли до меня. В конце концов, я тоже слушаю вечность, хотя ее шепот не приносит мне утешения.

– Я из Трансильвании, – сказал как-то Пан. – Это в Европе. Точнее, на ее задворках. Я даже не знаю, кто я по происхождению. Слыхали про смешение языков? Думается, это случилось там, где я родился. Но меня это мало интересует. А вас?

– Нисколько, – поддержал я его.

Моя профессия (профессия Л. У. Смита) Пана не интересовала.

Перевозки? Скучно. Перевозки не путешествия. А он когда-то много путешествовал. Хочешь увидеть мир – вступай в армию. Он и сейчас готов мотаться по свету, но денег нет, и здоровья недостает. А когда-то он с удовольствием прогуливался по Лексингтон-авеню и Берри-бульвару и не путал кабаки Эймори-стрит с кабаками Коул-Факс-авеню.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Голос Джека звучал все глуше.

Потихоньку я загонял воспоминания в самый глухой угол сознания.

Мной никто не интересовался, Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам – кто полезет в такую глушь? Пляж, сидение на ветру на скалах. Вечером бдение в баре. Пан понимал это, хотя изредка вдруг бросал хозяйство на меня и отправлялся в тот самый пакостный городишко, который, по его словам, походил на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет.

– Видели наши дороги? – спрашивал он, наполняя стаканчики. – Справа скалы, слева обрыв. Когда я начал тут ездить, – сказал он хвастливо, – я даже подбадривать себя не успевал. Сам не знаю, чего пугался.

– А теперь?

Пан ухмыльнулся:

– Теперь я себя подбадриваю.

Белые облака. Они громоздились на горизонте. Их нес ло к побережью. Они таяли и вновь возникали над вечно колеблемым океаном. Меня убаюкивала доисторическая белизна, ведь такими облака были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни; такими они проплывали над раскачивающимся «Мэйфлауэром», над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я, кажется, приходил в себя. По крайней мере, начинал понимать жалобы Пана.

– Я из тех, кто никогда не будет богатым, – жаловался Пан. – Того, что у меня есть, едва ли хватит на старость.

– Но выглядите вы крепко.

Я не утешал его. Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо.

Он скептически поджимал губы.

– Я, конечно, не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. А будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.

– Почему именно туда?

– Не в Антарктиду же. – Голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что нашел собеседника. – Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.

– Что-то вроде кругосветного путешествия?

– Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я непременно пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.

Я кивал. Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон – живой фон бессмысленной человеческой речи. Конечно, не так впечатляет, как океан, но все же…

– Почему в Индию?

Он хмурился:

– Страдание очищает. Еще лучше очищает вид чужих страданий. Я до сих пор радуюсь, что не родился индусом. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.

– И никаких других вариантов?

– Наверное, есть, но они исключение. – Он ухмыльнулся. – До сих пор рад, что я не индус. Ради такого ощущения стоило съездить в Индию, правда?

Я кивал.

– Страдание очищает. Человек, видевший Индию, мыслит уже не так, как человек, никогда не покидавший своего паршивого городишки.

– Наверное.

Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.

– Многие, правда, не бывали в Индии. Конечно, это не криминал, – покосился он на меня, – но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают, что с чем сравнивать, а потому не умеют ценить жизнь.

– Только поэтому?

Пан усмехнулся:

– Каждый день мы читаем о самоубийствах, да? А аварии на дорогах? Разве станет человек, видевший много страданий, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?

– Бывает такое?

– Еще бы! – Он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. – Только что писали об одном придурке. Собрал людей на пресс-конференцию и пустил себе пулю в лоб. – Пан колюче уставился на меня: – Почему он так сделал?

– Наверное, не бывал в Индии.

– Вот именно! – Пан обрадовался. – Вы умеете понять мысль. А смешнее всего то, что придурок, о котором я говорю, запросто мог смотаться в Индию. Средств у него хватало.

– Боялся?

– Не знаю, – неодобрительно отозвался Пан. – Он давно числился в чокнутых. Десять лет просидел где-то на задворках, а в банке у него росли проценты. Знаменитый человек, я заглядывал в его книги.

– Что значит – десять лет на задворках?

– Ну, на задворках – это и есть на задворках. Роскошная вилла в лесном краю. Никого к себе не пускал, даже баб. Разве не придурок?

– О ком это вы?

– Слышали, был такой Барлингер?.. Нет, кажется, не так. – Он развернул одну из газет. – Да, точно, Беллингер… Здесь даже фотография есть.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Мерзкий холодок пробежал по плечам.

Я забыл, что все это еще близко. Я даже опустил глаза, чтобы Пан не увидел их выражения. Скептически обозрев фотографию, он вынес окончательный приговор:

– По глазам видно – придурок. Такие не ездят в Индию.

Зато он бывал в Гренландии, подумал я. И сказал вслух:

– Я слышал о Беллингере. Знаменитый писатель. Выдвигался на Нобелевскую премию. Там, в газете, никакой ошибки?

– О! – удовлетворенно подтвердил Пан. – Можете убедиться.

Я взял газету. Пан не ошибся: имя Беллингера попало на первую полосу.

Больше того, в газету попало еще одно знакомое мне имя: доктор Хэссоп. Он проходил и как свидетель, и как старый приятель писателя. Просмотрев текст, я узнал, что весь роковой для Беллингера день доктор Хэссоп провел в компании с писателем и его новым литературным агентом. Не знаю, собирался ли доктор Хэссоп принимать участие в объявленной Беллингером пресс-конференции, но он постоянно находился при старике. Может, он что-то такое чувствовал? Или сумел вытянуть из него что-то важное? Одиннадцать лет молчания, и вдруг – пресс-конференция! О чем собирался Беллингер поведать миру?

В стенах отеля «Уолдорф-Астория» Беллингер тоже ни на минуту не оставался один.

Пресс-конференцию назначили на вечер, но журналисты уже с обеда толкались в отеле. Великий отшельник собирался нарушить обет молчания, это разжигало страсти. Правда, доктор Хэссоп и литературный агент Беллингера следили за тем, чтобы до пресс-конференции к старику никто не попал. «О чем Беллингер хочет сообщить прессе?» – «Узнаем вечером». – «Как Беллингер чувствует себя?» – «Превосходно. Он даже позволил себе глоток виски». – «Он пьет?» – «Беллингера можно отнести к умеренным трезвенникам». – «А как с депрессией? Правда, что Беллингер страдает приступами депрессии?» – «Ноу коммент!» Доктор Хэссоп великолепно держался перед журналистами. И литературный агент поддерживал его. Вдвоем они отбили все предварительные атаки журналистов. Готовит ли Беллингер к изданию какие-то новые вещи? Он что-нибудь написал за годы затворничества? У него есть любовницы? Ну и так далее.

За пятнадцать минут до начала пресс-конференции в номере Беллингера раздался телефонный звонок. Старик сам снял трубку, но разговор был коротким. Если быть точным, разговора, в общем, и не было. Кто-то произнес в трубку два или три слова. Беллингер даже не ответил. Он аккуратно опустил трубку на рычаг, подошел к письменному столу, выдвинул нижний ящик и что-то из него достал. Доктор Хэссоп и литературный агент стояли у окна, обсуждая какую-то новость. Когда прогремел выстрел, им осталось лишь вызвать врача и полицию. Беллингер застрелился из старого немецкого вальтера.

Что это был за звонок?

Беллингер начал разговаривать по телефону?

На вилле «Герб города Сол» он не позволял себе этого.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я вытащил Джека Берримена с острова Лэн, а Джек вытащил меня из бэрдоккской истории. Мы много раз рисковали, но поддерживали друг друга. А вот старику Беллингеру, насколько я мог судить, не на кого было опереться. Вообще, что надо услышать по телефону, чтобы, повесив трубку, не раздумывая пройти к столу, вытащить пистолет и пустить пулю в лоб, не обращая никакого внимания на людей, которые, может быть, могли помочь ему?

К черту! Я ничем не хотел забивать голову.

Я устал от вранья; я сам не раз прикладывал руку к вранью.

Я чувствовал, что вокруг Беллингера теперь забушует океан вранья. Я даже с Паном не встречался двое суток – валялся на пляже, благо вновь появилось солнце. Но потом резко похолодало, и я появился у Пана.

– Вам надо купить плащ или пальто, – заметил он, критически оглядев мою куртку. – Что вы предпочитаете?

– Мне все равно.

Он подмигнул:

– Могу дать машину.

– Машину?

– Ну, ну, – поощрил меня Пан, потирая рукой длинный небритый подбородок. – Иногда полезно развлечься. Только я предупреждал, у нас дороги неважные. Может, составить компанию?

– Не стоит.

– Я вижу, вы не из трусливых.

Он растянул тонкие губы в глупой усмешке, и я вдруг увидел, что он не просто пьян, а по-настоящему пьян. Если он свалится с машиной с обрыва, здесь тоже не будет отбоя от полицейских и журналистов.

– Давайте ключи, – сказал я. – Поменяемся ролями. Я за припасами, вы на пляж.

– На пляж? – Эта мысль развеселила Пана. – Почему не поваляться на камешках, пока они не остыли, правда? – И пожаловался: – Я даже пугаться стал с опозданием. С чего бы это? Поворот за спиной, а меня морозом прихватывает.

– Это джин, – сказал я. – Реакция на большие порции джина. Что вам привезти?

– Привезите свежие газеты. Что попадет под руку, то и берите. Ну и кое-что от зеленщика. Он знает, что именно я всегда беру. Скажите ему, что вы от Пана, он сам соберет корзину.

Я кивнул. Я чувствовал: заляжет Пан не на теплых камешках, а в кресле у окна с бутылкой джина в руках. Дай бог, если к моему возвращению в бутылке останется хотя бы капля.

Но насчет дороги Пан нисколько не преувеличивал. Некоторые повороты оказались даже опаснее, чем я думал.

Тут мало кто ездил. Я едва успевал проскакивать над обрывами, подернутыми глубокой океанской дымкой, а пару раз легонько царапнул крылом о нависающие над дорогой скалы.

Глухо. Ничто не радовало взгляд.

И городок оказался под стать дороге – убогим и пыльным.

Аптеки и бары пусты, в магазинах ни души, даже зеленщика я разыскал с трудом. Тоска провинции запорошила глаза единственному встретившемуся мне полицейскому. Он кивнул мне, как старому знакомому, но к машине не подошел.

У первой телефонной будки я остановил машину.

– Наконец-то, – сказал доктор Хэссоп, удостоверившись, что голос в трубке принадлежит мне.

– Я не хотел звонить раньше.

– А почему звонишь сейчас?

– Я видел газеты.

Доктор Хэссоп сразу понял, что речь идет о Беллингере, но ничего не сказал.

– Это они ? – спросил я. Мне не хотелось произносить вслух алхимики .

– Скорее всего.

– Планируете продолжение?

– Его не надо планировать. Оно неизбежно. Как ты?

– Теперь лучше.

– Перед отъездом ты выглядел неважно.

– Теперь лучше, – повторил я. – Я вам нужен?

– Наверное, скоро понадобишься.

– Как скоро?

– Ты поймешь сам.

– То есть вы дадите мне знать?

– Нет, ты поймешь сам, – упрямо повторил он. Видимо, техники Консультации, записывающие разговор, уже растолковали, из какого городка я звоню, потому что он ни разу не поинтересовался моим новым адресом. Зато спросил: – На какое имя тебе можно написать?

– Написать? – удивился я.

Кажется, за всю жизнь я ни с кем не состоял в переписке.

– Вот именно, – ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп. – Через пару дней загляни на почту.

– Л. У. Смит.

– Я так и знал, – ровным голосом подтвердил доктор Хэссоп.

Через два дня я вновь побывал в городке.

Населения в нем не прибавилось. Он был полон скуки, даже тоски, подчеркиваемой резким ветром и писком чаек. Пустые магазины, полупустые бары; церковь тоже была пуста. Редкие автомобили на пыльных улицах казались купленными по дешевке и скопом; я, например, увидел «форд» тридцатых годов, нечто вроде самодвижущейся платформы. Впрочем, он действительно двигался.

– Одну минуту.

Девушка встала из-за почтовой стойки и толкнула служебную дверь.

Почта до востребования лежала перед ней в специальной коробке, но девушка встала и прошла в служебную дверь. Мне это не понравилось. Грузный старик, молча заполнявший за столиком бланк телеграммы, поднял мутные глаза и уставился на меня. Мне это тоже не понравилось.

– Л. У. Смит?

– Он самый.

Девушка, так же как и все вокруг, присыпанная пылью невидимой, но остро ощущаемой скуки, протянула конверт. На ощупь в нем ничего не было, и это мне тоже не понравилось.

Алхимики…

Проскакивая опасные повороты, я кое-что вспомнил.

Алхимики были слабостью доктора Хэссопа. Он не раз пытался к ним подойти. Несколько раз ему это удавалось, но к результатам не привело. Задолго до истории с Беллингером (да и с Шеббсом) доктор Хэссоп развивал мысль о некоем тайном союзе, оберегающем нас от собственных глупостей.

Оберегающем?

А Сол Бертье? А Голо Хан?

А Месснер? А Скирли Дайсон? Наконец, Беллингер?

Я был полон сомнений. Что-то мешало мне, что-то подсказывало: мыс, где я укрываюсь, перестает быть надежным убежищем. Особенно после моего звонка доктору Хэссопу и этого конверта.

Пан тоже меня удивил.

Он встретил меня на пороге, очень навеселе.

Я так много для него сделал, объяснил Пан, что он решил выпить со мной (будто раньше ему это не удавалось). Уже вечер, значит, никто не поступится принципами. Правда? Он мог и сам съездить за припасами, но хотелось, чтобы я получил удовольствие (он подмигнул несколько фривольно). Ему больно смотреть на мое одиночество. Городишко у нас, конечно, занудный, заявил он, и женщины в нем занудные, но вдруг я люблю именно такой тип? Пан опять заговорщически подмигнул. Сам-то я, фривольно подмигнул он, крепко держусь, но иногда даже на меня накатывает. Чем больше джина, тем хуже, признался он. А не пить нельзя по той же причине. Или наоборот. Пан запутался. Зато с утра пошла пруха. «Я только проводил тебя, как подкатили двое. На отличной машине. Очень разумные ребята». Сами ни капли, а вот его, Пана, угостили от души.

Он никак не мог уняться:

– Видели когда-нибудь мексиканских тараканов? Как хороший карандаш, да? А когда они смотрят на тебя, сразу чувствуешь – они смотрят именно на тебя. И вид у них такой, будто они имеют прямое отношение ко всей местной контрабанде. Будь они еще покрупней, они бы и дорогу переходили по зеленому свету. Вот вы, – укорил он меня, – любите посидеть у стойки, а мексиканские тараканы любят поглазеть на вас.

– Их, наверное, можно как-то вытравить, – неодобрительно заметил я. – В чем тут проблема?

– Вытравить? – Колючие глаза Пана налились страхом. Он жутко переживал за придуманных им мексиканских тараканов. – Никогда больше так не говорите!

– О чем это вы? – спросил я грубовато.

Пан хихикнул, но получилось почему-то не весело.

– Да все о них. О мексиканских тараканах. Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может.

– Преувеличиваете!

– Нисколько.

Он здорово без меня поддал.

Видно, те двое, что заезжали к нему, оказались щедрыми. « Сами ни капли… » Интересно бы взглянуть на таких скромных ребят.

– Я точно знаю, – горячился Пан. – Обыкновенный человек с мексиканскими тараканами рядом и трех суток не проживет. Я не говорю о вас или о себе, мы-то с вами не из тех, кто шуршит книгами. Терпеть не могу, когда у человека глаза умные, а руки ничего не умеют делать. Для мексиканских тараканов, – вернулся он к любимой теме, – такое невыносимо. Они все чувствуют, как хорошие собаки. Они терпеть не могут книг. При них лучше очков не надевать и шуршать страницами.

– Вы мрачновато сегодня настроены.

– А края здесь разве веселые? – Он протрезвел, даже взгляд у него стал осмысленным. – Еще выпьете?

– Последнюю.

– А что касается мексиканских тараканов, – голубые глаза Пана вновь заволокло пьяным туманом, – в этом я прав. Лучше жить рядом с гризли, чем с ними.

– Как-нибудь проверим, – хмыкнул я.

– Вы что, готовы отправиться в холодильник Сьюорда?

– Да нет. – Я поднялся. – На Аляску я не хочу, но проверить можно и другим способом.

Приняв душ, я выкурил сигарету.

В конверте, присланном доктором Хэссопом, оказалась всего только одна тонкая бумажка. Ксерокопия списка, выхваченного прямо из огня – края переснятой бумажки даже обуглились; я имею в виду не ксерокопию, а листок, с которого ее сняли. А список был напечатан столбиком:

Штайгер

Левин

Кергсгоф

Лаути

Беллингер

Крейг

Смит

Фарли

Фоули

Ван Питт

Миллер

Я просмотрел список несколько раз.

Не буду утверждать, что фамилия Миллер относится к редким, но ее присутствие в одном списке с погибшим Беллингером мне откровенно не понравилось. Кто все эти люди? Почему они сведены в одном списке? Почему доктор Хэссоп нашел нужным ознакомить меня со списком?

Я прошелся по комнатке.

О чем болтал Пан? Какие тараканы? Почему мексиканские? «Обыкновенный человек с ними более трех суток прожить не может». С кем пил Пан? Почему конверт на имя Л. У. Смита хранился на почте не в общей коробке с корреспонденцией до востребования, а где-то отдельно? В телефонной беседе доктор Хэссоп сказал, что я пойму, когда придет время вернуться…

Набросив на плечи куртку Л. У. Смита, я прошел мимо пустых домиков к бару – звонить можно только оттуда. Утром уеду, решил я. Даже если звонок засекут, это не будет иметь значения. Главное – не нарваться на пьяного Пана. Я надеялся, что он спит, и, к счастью, не ошибся.

Включив боковой свет, я положил руку на телефонную трубку и задумался.

Потом набрал номер.

Гудки… Долгие гудки…

Ничего нет тоскливее долгих гудков в ночи, даже если они доносятся из телефона.

Наконец доктор Хэссоп отозвался. Я сказал:

– Я изучил список.

– Он тебя удивил?

– Не знаю.

– Там есть знакомые имена…

– Это точно.

– Наводит на размышления?

– Где нашли бумажку?

– В сгоревшем джипе на Восточном мосту. Трупов нет, владельца машины не нашли. Листок, о котором ты говоришь, мы выкупили у копа. Следишь за прессой? Если нет, перелистай газеты за последние три месяца.

– Тоже встречу знакомые имена?

– Не менее пяти…

– Из одиннадцати?

– Вот именно.

Из короткого пояснения доктора Хэссопа следовало, что пять человек уже повторили судьбу Беллингера. Я получил по почте не просто список. Это был список самоубийц. Из одиннадцати человек пятеро уже распрощались с жизнью.

– Штайгер из эмигрантов. Восточная Германия, психиатр, – объяснил доктор Хэссоп. – Левин – биолог. Закрытая бактериологическая лаборатория в Берри. Кергсгоф – военный инженер, немец. Как ты понимаешь, вовсе не по гражданству. А Лаути – физик. Да, да, физик, – почему-то повторил он. – Ну а пятого ты хорошо знаешь.

– Что приключилось с первыми четырьмя?

– То же, что с пятым.

– Причины?

– Неясны.

Я помедлил, но все же спросил:

–  Они?

Доктор Хэссоп промолчал.

– А пятый номер? Вы успели с ним поговорить?

– Ничего стоящего внимания. Но старик собирался выступить на пресс-конференции.

– Людей в списке что-то связывает?

– Может быть, значимость работ, их результаты.

– Они залезли куда-то не туда? Не там копнули?

– Не знаю, – повторил доктор Хэссоп.

– Хорошо. Перейдем к последнему номеру. – Я имел в виду имя Миллера. – Это однофамилец?

– Не думаю.

Я повесил трубку.

В баре стояла тишина. Я слышал чайку, вопящую над заливом.

Что-то в голосе Хэссопа мне не понравилось. Может, он был излишне сух.

– Положи руки на стойку!

Вот этот голос точно был сух. И он принадлежал не Пану. Чьи-то ловкие руки быстро обшарили меня.

– Правильно ведешь себя, Миллер. Видишь, какой калибр?

Я кивнул. Скосив глаза, я видел – калибр хороший. Еще я видел седую шевелюру, из-под которой поблескивали холодные глаза. Ну да, знакомый тип: мало лба, много подбородка. Я всегда таких не любил.

– Запомни, Миллер. Мы не грабители, но и не пастыри. Спросят – отвечай, не спрашивают – молчи. А чтобы тебя не тянуло на глупости, обернись. Только неторопливо. Совсем неторопливо, Миллер.

Не снимая рук со стойки, я медленно обернулся.

У входа в бар, нацелив на меня пистолет, устроился верхом на стуле, судя по рябой морде, поджарый ирландец. Я всегда считал, что ирландцы рыжие, но этот был совсем пегий, не успел поседеть, как напарник. По злым голубым глазам было видно: спуск он нажмет при первом моем движении.

– Ты Миллер? – переспросил седой.

– Я – Л. У. Смит.

– Ну, это одно и то же. У меня тоже есть резервные имена. – Седой ухмыльнулся и снова перешел на сухой тон: – Слушай внимательно, повторять ничего не буду. Нас попросили доставить тебя в одно местечко. Хорошее оно или плохое, я не знаю. Сам увидишь. Наше дело – доставить тебя туда. Если придется застрелить тебя по дороге, за труп заплатят меньше. Но расходы нас не пугают. – Он перевел дух. – Сейчас ты встанешь и спокойно пройдешь в машину. Чемоданов у тебя нет. Оставь записку Пану и оплату за телефонные переговоры. Не надо, чтобы Пан начал ломать голову над твоим исчезновением.

– Это вы его напоили?

– А что такое? – насторожился седой.

– Он тут нес чепуху про мексиканских тараканов.

– Отоспится. Для него это не впервые.

– Что значит – не впервые?

– Заткнись! – пресек мои расспросы седой. И бросил на стойку блокнот и карандаш Пана: – Займись делом. Нам некогда.

Меня тщательно обыскали.

Удостоверение на имя Л. У. Смита их рассмешило.

«Хорошая липа, Миллер!» Им в голову не пришло, что удостоверение настоящее. Несхожесть фотографий лишь подтверждала в их глазах незаконное происхождение документа. «Ты, наверное, забыл, когда в последний раз пользовался настоящими документами! Или у тебя их вообще нет?»

Из реплик, которыми они обменивались, нельзя было понять, кто они, на кого работают. Стальными наручниками они приковали меня к заднему сиденью открытого джипа. Выглядело это несколько театрально, но скоро запястье распухло, его начало жечь. И с Паном оставались неясности. Мог он навести на меня этих ребят? Поведение ирландцев как-то не вязалось с представлением о невероятной мощи алхимиков. Конечно, это всего лишь наемники, но… Я никак не мог понять связь между списком самоубийц и моим похищением. Меня, конечно, можно загнать в тюрьму, застрелить на горной дороге, но как можно меня подтолкнуть к самоубийству? Беллингер слушал вечность и тосковал, он не любил, когда нарушали гармонию, а я к этим вещам всегда относился гораздо проще. Правда, доктор Хэссоп не раз утверждал, что алхимики манипулируют с материей и духом совсем иначе, чем физики, химики или психологи. Он утверждал, что сама артистичность алхимиков влияет на получаемые ими результаты. В принципе конечный продукт всегда зависит от твоего отношения к делу, но, черт побери, зачем я алхимикам? Я – Эл Миллер, промышленный шпион? Я понимаю – Беллингер, Голо Хан, Месснер, Левин, Лаути. За этими именами стояло нечто конкретное – они создавали, строили, открывали, писали книги и проповедовали, то есть каждый по-своему воздействовали на ход истории. А я?..

Расслабься.

Слишком мало информации для серьезных размышлений.

Ну, взяли тебя. Но может, это ребята с комбината «СГ»? Или сердитые парни с острова Лэн? Или наследники бэрдоккских фармацевтов? Ну, жжет руку, все равно это лучше, чем валяться на берегу с простреленным черепом. Отнесись к происходящему как к неизбежности. Солнце всходит и заходит, что с этим поделаешь? Надбавку за риск полагается отрабатывать. Утром выходишь из дому, садишься за руль, посылаешь поцелуй семье – мир крепок, устойчив. Ты рассчитываешь купить к обеду новый автомобиль, присмотреть кусок земли, заглянуть к любовнице, пропустить стаканчик в баре – прекрасный, устойчивый, на много лет вперед просчитанный мир; другое дело, что в трех милях от дома ты подрываешься на подброшенной мине, а если нет, то тебя убивают в случайной потасовке.

Ну и так далее.

А ирландцы не стеснялись.

Понятно, я только считал их ирландцами.

– Помнишь этого Коудли? – спросил седой. – Ну, рыжий, а кожа у него белая. Как писчая бумага. – Он поправил себя: – Как хорошая писчая мелованная бумага. Его потом пристрелили из охотничьего ружья.

– Как так? – удивился пегий.

– Ну, как. Приставили ствол к груди и выстрелили. Какие могут быть другие способы?

– Это зависит от человека.

– Может быть. Но простой способ – это всегда лучший способ. – Выдав эту сентенцию, седой ухмыльнулся: – Зажги мне сигарету. И Миллеру тоже. Будешь курить, Миллер? – Он явно был доволен тем, как спокойно и ровно развиваются события. – Что притих? Дорога не нравится?

– Ты смотри вперед.

– Да я смотрю. – Повороты седого не пугали. – Если местечко, куда мы тебя доставим, покажется тебе гнусным, Миллер, не кори нас. Как ни гнусны местечки, в которые нас иногда загоняет судьба, – он будто подслушал мои мысли, – всегда можно отыскать местечко гнуснее.

Я улыбнулся.

Раз меня куда-то везут, значит, я нужен им живым.

Да и какой смысл расстреливать промышленного шпиона?

Забавно было бы взглянуть на тех, кто решился бы расстрелять прекрасную принцессу, которая много лет назад вывезла из Китая в шикарной шляпке, украшенной живыми цветами, личинки тутового шелкопряда; или на тех, кто решился бы пристрелить французского иезуита, который выкрал из императорской мануфактуры каолин, позволивший раскрыть тайну китайского фарфора. А еще был такой поэт-менестрель, одновременно большой знаток литейного дела, некто Фоли – со скрипочкой в руках обошел всю Европу. Об истинной цели его бродяжничества не догадывался никто. Смешно было бы убивать его, хотя он раскопал секрет производства высококачественной стали. В конце концов, знаменитый Никола Тесла утверждал, что умеет разговаривать с голубями и получает вести от марсиан, но двигатель, работающий на переменном токе, построил Тесла. Вот люди, которые могли бы украсить список потенциальных самоубийц. Почему в список попал я? Ведь мне не приходится производить, изобретать, строить. Я не имею прямого отношения ни к науке, ни к искусству. Я всего лишь перераспределяю информацию.

– Вот дерьмо! – выругался седой. Оказывается, ему посчастливилось побывать в Южной Дакоте. Бюсты президентов, высеченные в скалах, его потрясли. Еще больше его потрясло неравенство – ведь не все президенты попали в эту гигантскую галерею. Он даже оглянулся на меня: – Ты бы не смог работать в тех скалах.

– Почему?

– Пальчики у тебя тонкие.

– Следи за дорогой. Мои пальчики многого стоят.

Ирландцы хихикнули. Они знали: я прав. И еще знали: машина в любой момент может сорваться с обрыва, тогда плакала их премия.

А меня интересовала не болтовня ирландцев. Меня интересовал список доктора Хэссопа. Однажды, довольно давно, сразу после бэрдоккского дела, я неожиданно легко выкрал некие бумаги, позволявшие потрясти пару нефтяных компаний, не всегда ладивших с законом. Хорошо, я успел показать бумаги Берримену. Джек тогда сразу сказал: «Вытри ими задницу. Потому ты и раздобыл их так легко, что они ничего не стоят». Я возмутился. Бумаги казались очень надежными. Опытный Джек объяснил: «Будешь последним дураком, если втравишь в это дело Консультацию. У меня нюх на фальшивки. Не обольщайся. Это фальшивка. Настоящие бумаги всегда достаются с кровью. Не верь легкому успеху. Большинство секретных бумаг вообще фальшивка».

А если весь список доктора Хэссопа таков?

«Пятеро из одиннадцати!» – напомнил я себе.

Любой человек, ищущий смысл существования, в некотором смысле – алхимик. Но если ирландцы, похитившие меня, имеют какое-то отношение к алхимикам, я этого пока не подметил.

Смутным утром, с очередного поворота опасной, совсем уже запущенной дороги я увидел внизу круглую бухточку, охваченную кольцом черных отвесных скал, а с океана прикрытую туманной полоской рифов.

Тянуло сыростью.

Мигал одинокий фонарь.

Возможно, это и было то самое гнусное местечко, о котором толковали ирландцы, потому что, когда машина остановилась, фонарь внизу погас. С океана бухточку не засечешь, закрыта скалами и рифом, подумал я. И с суши туда попасть нелегко. Если бы не фонарь, я бы вообще не обратил на бухточку никакого внимания.

Ладно, решил я. Будем считать, что я продлил отпуск. У Пана тоже не было особых удобств. Главное, разобраться – зачем я здесь?

Глухо, как на Оркнейских холмах.

Потом из-за камней послышались шаги.

Они приближались. Кто-то поднимался по крутой тропинке, пыхтел, пару раз выругался. Ирландцы не проронили ни слова. Они знали, кто поднимется снизу, но я был поражен, потому что из-за развала камней, из-за острой скалы, нависающей над тропинкой, появился киклоп.

Это не прозвище. Просто я не нашел другого определения. «Я даже пугаться нынче стал с опозданием, – припомнились мне слова Пана. – Поворот уже за спиной, а меня вдруг как кипятком обжигает». Меня тоже обожгло. И тоже с легким запозданием. В киклопе проступало что-то бычье – в мощной поступи, в наклоне мощной, коротко стриженной головы, в развороте мощных, тяжелых плеч, обтянутых клеенчатой курткой; зато глаз у него оказался один, киклопам больше и не положено. Руки и ноги ходили у него, как шатуны, – он невольно зачаровывал. Даже плоское лицо ничуть киклопа не портило, а единственный живой глаз (второй был закрыт парализованным веком) светился умом.

– Привет, Эл, – прогудел он ровно и мощно. И приказал: – Снимите с него наручники.

Обращение мне понравилось, но для проформы я возразил:

– Я Эл только для друзей.

– Мы подружимся, – заверил меня киклоп. И повернулся к седому: – Подождите меня десять минут. Если мой друг Эл не пойдет за мной и захочет сюда вернуться, пристрелите его, а труп сбросьте вниз.

– Да хоть сейчас, – кивнул седой.

– Сейчас не надо.

Наверное, киклоп посчитал свой инструктаж законченным, потому что одинокий живой глаз пронзительно уставился на меня.

– Я – Юлай.

– Это имя? – спросил я.

– Не дерзи, Эл. Сам понимаешь, имя.

– Я уже сказал, что Эл я только для приятелей.

– А я сказал, что мы подружимся. Кстати, кто они, твои приятели?

– Уж не эти ублюдки, – кивнул я в сторону ирландцев, и их лица потемнели.

– Не дразнись понапрасну, – укорил меня киклоп. – Сейчас мы спустимся вниз. Там есть лачуга. Не знаю, как тебя, а меня она устраивает. Не надейся, выхода из этой бухты нет – ни на сушу, ни на море. Точнее, есть, но я его наглухо запираю. Даже не пытайся искать дыру в сетке, Эл. Она из очень приличной стали, зубами ее не перекусишь, а подходящего инструмента нет. Такое уж подлое местечко, – как бы удивился он. – Кроме того, внизу нас будет трое. Ты, я и пес Ровер. Настоящий пират, не только по кличке.

Я кивнул. Почему-то я верил киклопу.

Было видно, что отсюда трудно бежать.

Правда, существуют и другие способы самоутверждения.

К примеру, нет существ бессмертных. Таких, как киклоп Юлай, Господь создает надежно, но и они тоже не бессмертны, по крайней мере, мне всяких случалось выводить из игры.

Я двинулся за Юлаем.

Ирландцы с ненавистью глядели мне в спину.

Не ошибусь, если скажу, что они мечтали только об одном: чтобы я поскорее пристукнул Юлая и вернулся на дорогу.

Спуск занял семь минут.

Юлай остановился перед затянутым стальной сетью входом. Покосившись, отпер ключом гигантский замок, навешенный на металлическую сварную дверь.

– Проходи. – И похвастался: – Настоящая высококачественная сталь. Коррозия такую не берет. И дурные руки не могут с ней справиться.

– Где ты хранишь ключи?

– Вешаю на щиток в бункере связи, – ухмыльнулся киклоп. – Но ты туда не войдешь. И этим путем, – указал он на крутую тропинку, – бежать тоже не советую. Она никуда не ведет.

– Но мы же по ней спустились.

– Но наверху пусто. По этой дороге никто не ездит, а пешком не уйти. Только голые камни и всякие опасности. Лучше жить со мной, я не надоедлив. А бежать… – Он почмокал толстыми губами. – Нет, бежать не советую. И Ровер не одобрит. Лучше поживи со мной, у меня тут недурное гнездышко. Захочешь выпить, скажи. Сам я не мастак по этой части, но гостя угощу. И еще учти, – вдруг сказал он, – я никогда не вру. Имя у меня странное, но я никогда не вру.

– Так многие говорят.

– Я Юлай. Я не многий.

Я не стал спорить.

– Выход из бухты тоже перекрыт стальной сеткой. По скалам не полезешь, слишком круто, под сетку не поднырнешь. И по сетке вверх не взберешься. Как ни крути, лучше не пытаться бежать. А вот купаться можешь в любое время, хоть ночью, мне все равно. Быстрей убедишься, как надежно утоплена стальная сетка в скальный грунт. Просто отличная работа! И еще, – добавил он, – в домике две комнаты. Большая – моя, это понятно. А тебе я отдаю маленькую, там стоит диван. Еще там много всякой аппаратуры, но лучше в тесноте, чем валяться рядом со мной в большой комнате и слушать мой храп. Что выбираешь?

– Комнатку.

– Правильно, – одобрил Юлай. – Я сам не терплю храпунов. Как ты насчет завтрака?

Кофе он сварил быстро и ловко.

Ну, бекон, яичница. Особой хитрости тут не требовалось.

– Нас тут только двое? – спросил я.

Он благодушно кивнул.

– Это плохо…

– Да ну, – возразил Юлай. – Это тебе только кажется. Просто ты еще не привык к некоторым неудобствам. У меня много технических словарей, есть словари по радиоделу, можешь заняться. – Вдруг до него дошло. – Ты что, опять о побеге? Брось. Если тебе и удастся повредить меня, – он так и сказал о себе, как о машине, повредить , – остается еще Ровер. А с ним совсем сложно. Со мной сложно, а с ним еще сложней. Но если даже тебе повезет и ты повредишь Ровера, все равно отсюда не выбраться. – Он громко позвал: – Ровер!

Я ничуть бы не удивился, окажись пес Юлая одноглазым, но природа не терпит искусственных вариантов.

– Вот он, мой пират, – ласково выговорил киклоп.

Я оторопел.

Гигантский пес, уродливая помесь бульдога и, возможно, овчарки, молча встал в открытых дверях. В отличие от хозяина в жестокой борьбе за существование он сохранил оба глаза, и оба они были налиты такой ледяной злобой, что я поежился. От ненависти они даже серебрились, отливали нехорошей чернью.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

– Скажи ему, пусть отвернется.

Юлай был доволен произведенным эффектом.

– Это Эл, – представил он меня псу. – Эл – спокойный парень, мы с ним подружимся. Но если в голове у него что-нибудь повернется, спусти с него шкуру.

Челюсти Ровера нервно дрогнули.

– Но если Эл спокоен, если не пытается войти в бункер связи, – добродушно закончил киклоп, – трогать его не надо. Места тут всем хватит. Иди!

Пес не издал ни звука. Он просто исчез.

– Неплохой парень, правда? Только стрелять не умеет, – похвастался Юлай. – Старайся не забывать о нем. С палкой или с камнем в руке шансов у тебя против Ровера нет.

– За каким чертом меня сюда притащили?

– Ты всегда такой торопливый?

– Всегда, – ответил я хмуро.

– Ох, не лучшее качество. – Юлай с любопытством обозрел меня своим смеющимся глазом. – Куда тебе торопиться? Ты же в отпуске. Не следовало тебе, Эл, путаться у нас под ногами. Это кое-кого рассердило.

– Кого, к примеру?

Юлай ухмыльнулся. Его плоское лицо озарилось улыбкой.

Час ранний, злобный пес, бледные лица, за спиной – горная дорога, бессонная ночь, а поздний гость несет чепуху. Впрочем, смешно ему стало вовсе не из сочувствия. Он тут же посуровел:

– Я тебе вот что скажу, Эл. У меня всего один глаз, но это не значит, что я ничего не вижу. И я никогда не лгу. Мы, например, никого не убиваем. Если я говорю – никого, значит, так оно и есть. А если я говорю, что отсюда нельзя бежать, это тоже так.

– Но почему? – вырвалось у меня.

– Да потому, что ты дерьмо, Эл. А у каждого дерьма свое место.

– Но почему я непременно дерьмо?

– По определению, Эл. Доказательств тут не требуется. Пари держу, что и недели не пройдет, как ты начнешь расставлять ловушки хорошим парням Роверу и Юлаю. Это же у тебя на лбу написано. У таких, как ты, сучья выучка, вы не можете не кусаться. Черт тебя знает, может, ты даже сумеешь меня пристукнуть, у тебя на это дело талант, но, если такое и произойдет, тебе отсюда не выйти. Дело не в Ровере и не в замках. Так что заруби себе на носу, что лучше жить рядом с живым Юлаем, чем медленно помирать рядом с его трупом.

Он помолчал. Потом неторопливо извлек из кармана отобранные у меня документы. Толстым пальцем отодвинул в сторону список, полученный от доктора Хэссопа:

– Давно это у тебя?

– Со вчерашнего утра.

– Почтой получил?

– Почтой.

Юлай улыбнулся. Слепой глаз и плоское лицо не портили его. В нем чувствовалось столько энергии, что уродом он быть не мог. В конце концов, даже Гомер не считал киклопов уродами. Так, особая форма жизни.

– Надеюсь, список тебя развлек?

Я пожал плечами. Юлай сбивал меня с толку.

– Успел обдумать его?

– Не хватает информации.

– Да ну? – не поверил он и улыбнулся. – Это хорошо, что ты говоришь правду. Теперь для размышлений у тебя будет много времени. – И снова улыбнулся: – Хочешь, сыграем в одну игру?

– Какую еще игру?

Мой взгляд его не смутил.

Он сунул волосатую, как у Ровера, лапу в карман и извлек оттуда еще одну бумажку, аккуратно сложенную вчетверо:

– Держи. Это я сам сочинил.

– Что это?

– А ты посмотри. – Единственный глаз киклопа так и сверкал. – Ровер!

Повинуясь зову, пес бесшумно встал на пороге. Густая серая шерсть на загривке стояла дыбом.

– Сядь, Ровер, и проконтролируй ситуацию. Если наш друг Эл захочет что-то сделать по-своему, задай ему соответствующую трепку. А ты, Эл, разверни листок и прочти вслух то, что на нем написано.

– А зачем нам пес?

– Он должен знать о тебе все, в том числе и голос. Он должен узнавать тебя и по голосу, и по походке, и по запаху.

Я взглянул на Юлая: не сумасшедший ли он?

– Читай!

Я взглянул на столбец имен.

Линди Хоуэр С. Хоуэр Хоуэр-Тарт Саути

– Это что? Театральные псевдонимы?

– Не шути, Эл. Эти люди не имеют никакого отношения к театру. Их объединяет одно – все они умерли. Кто там еще в списке?

– Некая Лотти… – Что-то сбивало меня с толку. – У этой Лотти была фамилия?

– Наверняка, – совсем уже сухо объяснил Юлай. – Правда, я не смог ее выяснить, времени не хватило. Она была манекенщицей. Да что я рассказываю? Ты должен помнить ее.

«Я даже пугаться стал с опозданием. – Слова Пана преследовали меня. – Поворот за спиной, а меня как кипятком обжигает». Я действительно вспомнил маленькую манекенщицу. Я знал ее по Бэрдокку. Правда, не слышал, чтобы она умерла… А Линди и Хоуэры… Я вспомнил их. Занятный народец, так и лезли под пули… В Бэрдокке тогда было погано. Совсем там было поганое местечко, правда, в дорогих ароматах. И там со мной был Джек Берримен.

– Занятно? – спросил Юлай. – Читай дальше.

Стенверт

Велли

Мейсон

– Эти-то кто такие?

– Не помнишь? Мейсона не помнишь?

– Не помню.

Юлай и Ровер, наклонив лобастые головы, с подозрением и нехорошим интересом вглядывались в меня.

– Фирма «Счет». Теперь вспомнил? Там были заложники.

– Их захватил не я. Их застрелил Лендел!

– Вольно тебе вешать трупы на этого безумца. Перестрелку спровоцировал ты.

– Я был вынужден это сделать.

– А так и бывает. А труп, он и есть труп, – ухмыльнулся Юлай. – Я ведь тебя ни в чем не упрекаю.

– Этак ты и Лендела на меня запишешь.

– А ты как думал? На тебя он и записан.

– Он тоже умер? – удивился я.

– Пока жив. Но лучше бы умер.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Керби

Галлахер

Моэт

Ким Хон

Сеттон

Лайбрери

Возможно, эти люди имели отношение к санитарной инспекции Итаки. Скорее всего, так оно и было, потому что их имена стояли рядом с именем доктора Фула.

– Доктор умер?

Юлай кивнул. Он смотрел на меня как на бесхвостую ящерицу. С любопытством, но и с большой гадливостью.

Тениджер

Колвин

Италия

Нойс

Я не выдержал:

– Это некорректно, Юлай. Ты берешь имена подряд, я многих просто не знаю, а потом говоришь – они умерли. Ну и что? Я сам могу составить такой список за пять минут. Насобирать кучу имен и скопом повесить на тебя.

– Видишь, ты говоришь о пяти минутах, – холодно заметил Юлай. – А у меня на этот список ушло почти пять лет.

– При чем здесь Нойс?

– Ты использовал ее в Итаке как прикрытие. Это ее погубило. – Он помедлил, потом презрительно выдавил: – Ну, давай, Эл, вычеркивай имена. Считаешь, что кто-то не на твоей совести, смело вычеркивай. Почему нет? Мне будет интересно сравнить мои данные с твоими соображениями.

Формен

Мейсс

Нильсен

Берримен

– Берримен! – поразился я. – Как это Берримен? При чем тут, черт побери, инженер Берримен?

Юлай и Ровер в три глаза уставились на меня.

– Слышишь, Ровер? Наш друг Эл желает корректности. Он удивлен. – Киклоп вдруг заорал: – Я что, сам выдумал этот список? Разве не ты написал его своим «магнумом»? Это были живые люди, Эл! Даже инженер Берримен, как ты говоришь, какое-то время был человеком. А ты всех убил. В том числе и его. Да, да, Эл, в том числе и его! Это мы не убиваем, запомни! В отличие от таких, как ты или инженер Берримен, мы действительно не убиваем. Мы лечим.

– Лечите? Как это понять?

– Расслабься, Эл. Ты знаешь .

Мы замолчали. Потом он задал вопрос, которого я боялся:

– Как ты думаешь, откуда у нас такие сведения?

– Пять лет, – покачал я головой. – Ты сам сказал, что на список у тебя ушло пять лет.

– Это верно. Но есть одна деталь. Уверен, что ты обратил на нее внимание. В списке есть имена, о которых знает только твой шеф.

– Хочешь сказать…

– Договаривай, договаривай, Эл! – Юлай издевался. – Нас тут трое, но Ровер от природы молчалив. Он никому не скажет, по какой причине я помянул шефа.

Юлай оказался прав: бежать из его логова было невозможно.

Узкий выход из бухты ограждала стальная сетка; волна легко проходила сквозь нее, но человек не мог ни взобраться по ней, ни поднырнуть под нее. Черные скальные обрывы над домиком и бетонным бункером связи казались недоступны даже для опытного альпиниста; куда бы я ни пошел, везде мне чудилась тень Ровера. Кусок неба над головой – вот все, чем я располагал. Юлай посмеивался, оглядывая меня после прогулок. Он меня не боялся. Он мне не угрожал. Я ломал голову, почему он сказал, что они не убивают? А Мат Курлен, а Скирли Дайсон, а Сол Бертье, наконец, Беллингер? Раньше старик никогда не подходил к телефону, я это знал. Почему он поднял трубку в отеле «Уолдорф-Астория»?

Неужели меня действительно сдал шеф? И что он мог получить взамен? И обязательно ли на алхимиков работает Юлай? Почему не на Ассоциацию бывших агентов ФБР? Почему не на «Спайз инкорпорейтед»?

Правда, этот намек: мы лечим .

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Комнатка оказалась совсем крошечной.

– У тебя тут лингафонные курсы? – удивился я, увидев металлические стеллажи, уставленные аппаратурой. Только одна стена с небольшим окном была свободна от стеллажей. Прямо под окном стоял низкий диван.

– А тебе не все равно? – Киклоп ухмыльнулся и честно предупредил: – Учти, я буду слушать тебя днем и ночью. Я здорово интересуюсь тобой, особенно тем, что ты можешь выболтать во сне.

Дверь в комнату Юлая не запиралась.

Он действительно не боялся меня. «А постельное белье найдешь в шкафу». Я мог убить его во сне. Но зачем? Я помнил о Ровере, о стальной сетке, отрезавшей выход в океан, о рифах, перекрывших бухту. Кроме того, я чувствовал тайну. Настоящую серьезную тайну, густо пропитавшую логово Юлая.

Поэтому я спал.

Диван стонал подо мной.

Я проваливался в мерзкие сны, но действительность нравилась мне еще меньше. Я просыпался от собственного крика. Перемигивались во тьме разноцветные лампочки. Я действительно кричал? Или мне показалось? Неужели Юлай правда пишет весь этот бред? Какая-то нечистая сонливость одолевала меня. А из открытого окна несло гнилью океана. Живой, огромной, величественной гнилью.

Сдав меня, шеф мог выйти на некие контакты с алхимиками.

«Было бы грехом открыть воинам тайну твоего искусства. Остерегайся всегда! Пусть даже муравей не проберется туда, где ты работаешь».

Главные заповеди мы всегда вспоминаем с опозданием.

Я слышал храп Юлая, слышал шум океана. Мой промысел всегда был слишком жесток, думал я, чтобы теперь тешить себя иллюзиями. Нельзя восклицать в отчаянии: «Господи, помоги!» Предназначение Господа не в том, чтобы оказывать тебе помощь. Ты сам должен просчитывать свои шансы. Господь просто дает тебе (или отнимает) разум.

А если Юлай лжет?

В конце концов, общеизвестно, что все человеческие поступки густо замешены на лжи. Чистая правда подорвала бы саму идею Бога.

« Мы лечим ».

И два списка.

Кто сплел столь странную сеть?

Алхимиками занимался доктор Хэссоп, тогда почему Юлай ни разу не упомянул его имя? А список самоубийц? Почему в него включен я? Они (я так и подумал – они ) готовят новую инсценировку? Им вполне удалась инсценировка с Беллингером и с его предшественниками, теперь они хотят повторить ее на мне? Но я не Голо Хан и не Беллингер. Да, я стрелял, я отнимал. Но и в меня стреляли, и у меня отнимали. Почему я? Никто ведь не требует слез раскаяния от рабовладельца или покаяния у солдат, спаливших цветущий город.

Доктор Хэссоп…

В очередной раз вынырнув из тяжелых снов, я присел на подоконник. Светало. В плоской бухте определилась темная, кипящая под сеткой вода.

Когда-нибудь сетку все равно сорвет, подумал я. Полоски белого тумана красиво разлиновали сумрачную стену скал; угадывался в стороне черный бетонный горб – то, что Юлай называл бункером связи. Где-то там молчаливо таился Ровер. Меня передернуло от мимолетного воспоминания о его желтых жутких клыках.

Уединенное, неприметное убежище.

Только ли убежище? Для кого оно создавалось? Кто до меня томился на этом каменистом берегу? Давно ли тут Юлай? Он, кстати, оказался легок на помине! Заглянув в комнатку, усмехнулся:

– Не спится?

Я молча кивнул.

– Главное – не заскучать, Эл.

Слова Юлая меня рассмешили.

– Не заскучать? А чем, собственно, мы должны заниматься?

Киклоп расправил мощные плечи:

– Ждать, Эл.

– Чего?

– Там увидим. – Он выдыхал слова ровно и мощно. – Гуляй по берегу, купайся, вода еще не совсем остыла. Лови крабов, разговаривай с Ровером. Только не приближайся к бункеру связи.

Я воспользовался настроением киклопа. Разливая кофе, спросил:

– Месяц назад в рейсовом самолете два придурка нацепили на меня электронного «клопа». Ты как-то связан с ними?

– Почему нет?

– А Пан? А подозрительный старик на почте? А мои телефонные звонки?

– Хочешь меня разговорить? – ухмыльнулся Юлай. – Правильно. За утренним кофе люди, как правило, разговорчивы. А я вообще большой говорун. Но очень узкий. Люблю поговорить о своем приятеле. О тебе, Эл. Я подробно изучил твою жизнь. «Домашняя пекарня», ты ведь служил в АНБ? Стамбул, Бриндизи, Вьетнам. Консультация, пожалуй, самый интересный период жизни. Зато и самый грязный, – отрезвил он меня. – Бэрдокк, Итака, остров Лэн. Тебя не любят в очень разных краях. «Счет», «Трэвел». Послушай, – вдруг спросил он, – с чего ты взял, что такие изобретения, как машина Парка, могут служить негодяям?

– Не знаю, кого ты называешь негодяями, – сварливо ответил я, – но согласись, я свое дело сделал.

– Ну да, ты уничтожил машину Парка, – как эхо откликнулся Юлай. – Она сгорела на обводном шоссе.

– А у нас осталась документация.

– Не строй иллюзий. У вас осталась фальшивая документация. Уж мы постарались, чтобы вам в руки попала липа. Если вы что-то и построите на основе полученной документации, то улетите недалеко. – Плоское лицо киклопа порозовело. Мое бешенство, явно отразившееся в глазах, развлекло его. – Сам подумай. Зачем машина Парка какому-то Номмену? Даже твоему шефу? Или его темным клиентам? – Он презрительно фыркнул: – Ты ведь считаешь себя явлением, Эл? Так вот, огорчу тебя. Ты, конечно, явление, но вовсе не великое. Если уж быть совсем точным, ты всего лишь характерное явление. Не будь тебя, нашелся бы другой, ниша промышленного шпионажа никогда не остается незанятой. Иногда можно и не воровать. Иногда можно просто платить неплохие деньги специалисту, выпускающему, скажем, плохой нейлон. Потому что хороший нейлон не снашивается. И ваши клиенты от этого сердятся. Так что лучше платить ответственному человеку, чем предоставить человечеству отличный неснашивающийся материал. Вообще можно много придумать всяких красивых вещей, чтобы оправдать свои действия, правда, Эл? Например, борьба с монополиями, перераспределение информации…

Я сумрачно кивнул.

– Думай ты глубже, Эл, ты докопался бы до той простой мысли, что историю делают не рабы. Войны и перевороты, как бы историки их ни толковали, ничего не меняют. Мир столько раз оказывался на краю пропасти, что давно пора понять – время войн закончилось, необходимо найти принципиально новый вариант развития. Древний охотник совершал революцию, изобретая дротик или стрелу, но рано или поздно убеждался – одной охотой не проживешь. Древний земледелец совершал очередную революцию, изобретая плуг, но и перед ним через какое-то время вставал вопрос – что дальше? – Киклоп расслабился. Кажется, он впрямь любил говорить. – Мы строим атомные станции и летаем в космос. Но что дальше? Природное равновесие нарушено, ты видел это в Итаке, ресурсы почти исчерпаны – загляни в любой серьезный статистический отчет. Что дальше? – Он отставил пустую чашку и уставился на меня: – Кое-кто надеется на океан. Дескать, океан способен прокормить нас какое-то время. Но мы гадим в него еще больше, чем на сушу, к тому же мы неутомимо плодимся, так что всегда остается этот вопрос – что дальше? Нельзя же все время воровать секреты друг у друга. В конце концов секреты кончатся. Популяция, Эл, достигнув критической массы, всегда начинает пожирать саму себя.

– Разве место над пропастью непривычно для нас? – спросил я. – Кому охота бегать в соседнее племя для того, чтобы поджарить быка? А огонь они не дают, они скрывают, как можно добыть огонь. Почему, собственно, не украсть способ добычи огня у этих жадюг и не поделиться со всеми?

– Опять украсть, – искренне огорчился киклоп. – Будущее на этом нельзя построить.

– Будущего не существует.

Наконец его зацепило.

– То есть как так?

– Будущее – наш вымысел, – засмеялся я. – Голая теория, иллюзия, взращенная нашим жалким воображением. Мы не живем и никогда не будем жить в будущем. Мы живем и всегда будем жить только в настоящем, и всегда нам придется решать сегодняшние проблемы. Украсть можно все, кроме будущего. Это подтверждает мою правоту.

– Разве, дожив до завтра, мы не оказываемся в будущем?

– Конечно нет.

– А что же такое завтра? Где мы оказываемся, достигнув его?

– Как обычно, в дерьме. То есть в очередном сегодня.

– С тобой не скучно. – Юлай покачал головой. – Но это логика папуасов. У папуасов, Эл, нельзя просто так родить и назвать ребенка. Надо обязательно подкараулить соседа, выяснить его имя и убить, только после этого можно наречь указанным именем ребенка и впустить его в мир.

– Психи, – оценил я логику папуасов. – И ты тоже псих, Юлай.

– Возможно. Но я не люблю воров. – Он холодно обозрел меня. – Это из-за таких, как ты, Эл, я вынужден изучать логику папуасов. Ты что-то вроде вируса, Эл. Это только считается, что время лечит все болезни. На самом деле это не так. Шизофрению, например, время не лечит. А воры, они все шизофреники, Эл.

– Слишком много слов, – пробормотал я.

– Ты можешь изложить короче?

– Конечно. Все просто, – пожал я плечами. – Зачем прятаться за красивыми словами, Юлай? Наверное, вы переиграли Консультацию. Наверное, так. Догадываюсь, что мы здорово рассердили вас. Но поскольку я все еще не убит, значит, вы собираетесь меня использовать. Может, обеспечите новым именем, даже внешностью. А что дальше? Заставите меня воровать? Иначе зачем вам я? А ведь это, Юлай, и означает – расписаться в своей беспомощности.

Юлай изумленно моргнул:

– Ты действительно так думаешь?

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я провозился с уборкой более трех часов.

Я не торопился, протер все углы комнатки.

Пыльная оказалась работенка, зато теперь я знал каждую вещь, прижившуюся в логове Юлая. Низкий диван (я на нем спал), деревянный стол, обшарпанное кресло, не раз менявшее обивку, шкаф с постельным бельем и верхней одеждой, наконец, нечто вроде пузатого старомодного комода с выдвижными ящиками, набитыми всяким радиомусором. Радиодетали валялись и на полу, на подоконниках. Я собрал их и побросал в ящики комода. «Представляю, что творится в бункере связи», – хмыкнул я заявившемуся Юлаю. Киклоп хохотнул, как запаздывающий гром: «Это трудно представить».

Но мебель была только внешним кругом. Гораздо больше меня интересовал круг внутренний. Я, например, тщательно изучил постельное белье и одежду – никаких меток; перерыл комод, пошарил под диваном и под столом; удивительное дело – Юлай не хранил в домике ничего лишнего.

Несколько технических словарей, старые тапочки.

Вряд ли тут бывали когда-то гости, я не обнаружил никаких следов.

Но самым тяжелым оставались сны.

Я спал в душной крошечной комнатенке, похожей на кубрик.

Храп Юлая, доносившийся из соседней комнаты, мне не мешал, как не мешали перемигивающиеся цветные лампочки постоянно включенной аппаратуры. Плевать, чем занимается Юлай, что он записывает, – я хотел выспаться на всю дальнейшую жизнь.

Вот только сны…

В долгих снах я видел мертвые берега Итаки…

А может, пустые берега острова Лэн… Не знаю…

Странная музыка… Я просыпался в слезах…

Но чаще всего я видел себя бегущим вверх по холму.

Задыхаясь, я бежал к вершине холма – коснуться рукой небесной синевы, нависавшей так низко. Она должна быть плотной, считал я, как облака, когда на них смотришь из самолета. Я ничего так не хотел, только взбежать на холм и коснуться рукой небесной синевы.

Кажется, Сизиф был хулиганом, из чистого хулиганства он скатывал тяжелые камни на единственную караванную тропу, по которой ходили торговцы. За это Сизифа покарали боги. «Господи! Господи! Господи! Господи!» Задыхаясь, шумно дыша, хватаясь руками за сухие кусты, я бежал вверх по холму к манящей, такой плотной и близкой синеве. Кажется, я что-то выкрикивал на бегу, а может, мне вслед кричали; проснувшись, я не мог припомнить слов. Но я кричал (или мне кричали) что-то важное, что-то необыкновенно важное, что-то такое, наверное, что могло изменить мою жизнь. Но я не мог вспомнить – что ? Попытки вспомнить приносили мучительную головную боль. Я просыпался, и подушка была мокрой от слез. Что я кричал во сне? Почему меня это мучило?

Не знаю.

Проснувшись, я садился на подоконник.

Внизу шумел невидимый океан, в темном небе проплывал пульсирующий огонек – жизнь другого, не моего мира; помаргивали цветные лампочки аппаратуры, придавая грубым стеллажам праздничный вид. Все вокруг казалось основательным, прочным, созданным надолго, но – чужим.

Совершенно чужим.

На исходе второй недели я выяснил нечто важное: у киклопа бывают гости!

Проснувшись за полночь, я дотянулся до брошенного на стеллаж полотенца, потом привычно пересел на деревянный прохладный подоконник. Внизу, в ночном тумане, смутно блеснул огонек. Я машинально взглянул на часы. Что может делать Юлай на берегу за полночь? Потом, не теряя из виду мечущегося в тумане огонька, я оделся.

Огонек ни на секунду не оставался в покое, он двигался, описывал странные дуги; потом снизу отчетливо донесся негромкий рокот великолепно отлаженного лодочного мотора.

Комната киклопа, когда я в нее заглянул, показалась мне пустой, темной и незнакомой.

– Юлай! – позвал я, зная, что он не откликнется.

Он и не откликнулся.

Я взял фонарь, открыл наружную дверь и окликнул:

– Ровер!

Пес тоже не откликнулся.

Огонек то гас в тумане, то разделялся на два. На берегу явно что-то происходило.

Единственным человеком, всерьез верящим в существование таинственных алхимиков, конечно, был доктор Хэссоп. Он давно перевалил черту семидесятилетия и большую часть прожитой жизни отдал попыткам выйти на прямую связь с непонятным мне тайным союзом. Однажды ему повезло: к нему подошел человек со странным перстнем на пальце. В гнезде перстня светилась чрезвычайно яркая точка. Казалось бы, ерунда, но этой светящейся точкой доктор Хэссоп раскурил сигару… Потом доктор Хэссоп вышел на некоего Шеббса… Позже на старика Беллингера… Все эти встречи закончились кровью. То есть ничем.

Ночь. Огоньки в тумане.

Если впрямь существует некий тайный союз, оберегающий человечество от им же придуманных страшных игрушек, у такого союза должен существовать огромный архив. Я не представлял, что может храниться в таком архиве. Таинственный перстень? Рукописи Бертье и Беллингера? Технические откровения физиков Голо Хана и Лаути? Жуткие журналистские изыскания Памелы Фитц? Образцы неснашивающихся тканей, урановых пилюль, превращающих воду в бензин, секреты гнущегося стекла, холодного света, греческого огня, герметической закупорки?

Возможно.

Логика здесь желательна, однако можно обойтись и без нее.

Доктор Хэссоп был бы счастлив заглянуть в такой архив хотя бы одним глазом; и я вдруг подумал, что это не шеф (адепт дисциплины), а именно доктор Хэссоп мог сдать меня… Ну, скажем, хотя бы за подтверждение того, что подобный тайный архив существует…

– Ровер!

Ни отклика, ни движения. Я вообще не слышал эту тварь.

Камни, тьма. Я взвесил в руке фонарь. Он показался мне достаточно тяжелым.

С некоторым сомнением я ступил на тропинку, круто ведущую вниз, к бухте. Никто меня не остановил. Но огонек внизу вдруг погас, а шум лодочного мотора отдалился. Значит, из бухты все-таки есть выход, отметил я про себя.

Я спускался, светя под ноги.

Никакой лодки я, конечно, не нашел, но влажный песок был примят сапогами, а под поблескивающей в свете фонаря стальной сеткой колыхалось на воде радужное пятно.

Странный шум послышался за спиной.

Спасло меня только то, что, обронив фонарь, я просто прыгнул в воду.

Обороняться против взбесившейся от ярости твари было невозможно. Я решил, что лучше утонуть, чем попасть в клыки Ровера.

– Я предупреждал: Ровер инициативен. Ты сутки мог купаться в холодной воде, если бы я не вернулся. Он ни за что не пустил бы тебя на берег.

Киклоп наклонил мощную голову, веко на невидящем глазе дернулось – он устал.

Я подумал: все же он не похож на обычного исполнителя. Охранять меня могли те же ирландцы – они нанимаются как раз для такой работы, а записывать мои ночные вскрики – с этим вообще справился бы и Пан. В Юлае, несомненно, чувствовалось нечто большее.

– Я плохо сплю, – пожаловался я.

– Зато становишься инициативен.

Мне не понравился тон Юлая.

– Ты говорил, что никогда не лжешь, – усмехнулся я. – Ты говорил, что выхода из бухты не существует. А как же моторная лодка? Я слышал гул двигателя, видел пятна от горючего.

– Я не лгу, – устало кивнул Юлай. – Я вернулся на лодке. Войти к нам можно только снаружи, отсюда мы не можем открыть вход. Примирись с этим.

– Почему-то твоя правда выглядит слишком сложно.

– Это не имеет значения. – Он выложил на стол пачку газет. – Я ложусь спать. Не болтайся по берегу, пусть Ровер придет в себя.

Газетчики все еще занимались Беллингером.

На поверхность всплыли странные подробности. Печатались отрывки из знаменитых романов «Генерал» и «Поздний выбор» с комментариями офицера АНБ, не пожелавшего назвать свое имя. Он утверждал, что некоторые тексты Беллингера являются шифрованными; правда, не предлагал ключ. Некто доктор Сайс, лингвист, опубликовал семь личных писем писателя, написанных в годы Второй мировой войны. В одном из них Беллингер сдержанно хвалил Данию, удивляясь тому, что « …все миссис в Дании – Хансен ». Доктор Сайс считал себя другом Беллингера. Он намекал, что у него есть и другие письма. Из них следует, что знаменитый писатель одно время был близок к крайне правым течениям. Однажды доктор Сайс якобы спросил: «Почему, черт побери, Бог так добр к тебе, а ко мне всегда скуп?» Он имел в виду постоянные успехи старика – земного, конечно, а не небесного. Беллингер коротко ответил: «Возможно, это ошибка. Но ошибки Бога не бывают случайными».

Выступил в печати и доктор Хэссоп.

До войны он и Беллингер совершили путешествие по Европе. Маршрут не совсем обычный – древние монастыри. Беллингера интересовали условия добровольно выбранного одиночества. Складывалось впечатление, что уже тогда он как бы готовился к десятилетнему уединению на вилле «Герб города Сол».

Я еле дождался Юлая.

Он появился наконец выспавшийся.

Плоское лицо смеялось, единственный глаз посверкивал.

Чего я жду? – никак не мог понять я. Неужели потеря Джека действительно сломала меня? « Господи! Господи! Господи! Господи! » Я мог говорить Юлаю все, что угодно, но прав был он – будущее все равно наступает. Правда, мы не осознаем, что приближение будущего – это приближение смерти. Мы всегда умираем в будущем. Почему же мы так его ждем?

А что подталкивает людей к самоубийству? Желание обратить на себя внимание? Но разве Беллингер искал внимания? Может, усталость? Но Беллингер не походил на усталого человека. Конечно, иногда достаточно одного слова, одного жеста, чтобы вызвать в человеке смертельный разлад, но Беллингер, по-моему, не готовился к смерти. Скорее к будущему.

Черт побери, снова я касался парадокса.

– Мне надоело сидеть в этой дыре, Юлай. Сколько еще? Месяц? Год?

– Сколько понадобится, – отрезал Юлай. – Хоть сто лет. Правда, ты столько не выдержишь.

– А ты?

– Я тоже. – Он сказал это просто, без иронии.

– Этот список, который ты забрал у меня. Да, да, тот самый, в котором упоминаются Беллингер и я. Он как-нибудь изменился?

– Пока нет.

–  Пока?

– Как видишь, я с тобой откровенен.

– Но почему?

– Да потому, что ты выведен из игры.

– Ты так считаешь?

– А ты нет?

Он явно дразнил меня. Он явно знал что-то такое, что позволяло ему не считаться со мной.

Несколько дней мы встречались только за столом, потому что Юлай почти не вылезал из бункера связи, охраняемого Ровером.

А меня мучили сны.

В этих ужасных снах я снова и снова бежал вверх по холму – к недостижимой, как я уже понял, синеве неба. А просыпаясь в поту и в слезах, выглядывал в ночь, ожидая, пока утихнет бешено бьющееся сердце. Бесшумно появлялся Ровер, смотрел в мою сторону. Я не мог понять, откуда в нем столько ненависти? В ночи рокотал двигатель невидимой моторной лодки. Метался свет фонаря. Наверное, я был плотно связан со всеми этими таинственными ночными событиями, но как?

Прошло полтора месяца.

Мне перестал сниться холм.

Теперь я просто проваливался в небытие, мне ничего не снилось.

Может, я просто привык к обстановке, не знаю. Стоило коснуться подушки, как я засыпал. И вообще меня теперь трогали только самые простые вещи – дым костра, разложенного на берегу, неумолчный накат океана, звезды в ночи. Внешне все оставалось как будто прежним – и беседы за столом, и многочасовые бдения Юлая в бункере связи, и неистребимая ледяная ненависть Ровера, но в осеннем неподвижном воздухе, в холодном дыхании скал вызревало нечто новое – тревожное, будоражащее душу.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

– Эл!

Я проснулся.

Юлай стоял на пороге.

Перемигивающиеся лампочки работающей аппаратуры бросали тусклый свет на его плоское лицо.

– Эл!

Я проснулся, но не откликнулся.

Киклоп по-бычьи напрягся, медленно наклонил мощную голову и прислушался. Видимо, он хотел убедиться, что я действительно сплю. Не включая свет, оделся. Негромко хлопнула дверь.

Со своего темного подоконника я сразу увидел внизу огни.

Тянуло отбивным ветром, по небу несло рваные тучи. Самое лучшее время для серьезных дел. В приглушенном рокоте лодочного мотора теплилась ласка. Я вдруг почувствовал – что-то случится сегодня. Что-то важное. Свистнул внизу Юлай и вместе с Ровером двинулся к бункеру связи.

Одевшись, я спустился на берег.

Ровер ушел с хозяином, я его не опасался.

Сам берег показался мне темным и пустым. Но на самом деле это оказалось не так. У самой воды, негромко выругавшись, показался незнакомый мне человек. Вздрогнув от неожиданности, я затаился за выступом скалы и пропустил незнакомца так близко, что услышал затрудненное дыхание. Он был в клеенчатой зюйдвестке и явно знал, куда ведет каменистая тропа. Низкий капюшон закрывал лицо, но мне было плевать. Я лихорадочно высматривал: где лодка?

Потом я ее увидел.

Металлическая сеть влажно поблескивала в неясном лунном свете. Лодка стояла, приткнувшись к берегу. Я сразу увидел черный проем в сетке, будто его вырезали ножом. Если вывести лодку – ее мотор работал на холостом ходу, – погоня объявится не скоро. Ни Юлаю, ни неизвестному не на чем меня преследовать. Я по привычке прижал локоть к боку – «магнум» придал бы мне уверенности.

Минута? Полчаса? Есть у меня хоть какой-то запас?

Я решился.

Я прыгнул в лодку.

Цепляясь пальцами за скользящую плотную сетку, вывел лодку в проем.

Мир был соткан из смутной игры теней.

Он был соткан из негромкого плеска, запаха водорослей и йода.

Мир раскачивался, показывая мне клыки подводных, вдруг обнажающихся камней. Лодку раскачивала волна, вдруг обдавала меня брызгами. Я насквозь промок, но не торопился включать мотор, хотя тучи теперь шли так плотно, что заметить меня с берега было невозможно. Очередной черный камень, до блеска отполированный водой, угрожающе поднялся за бортом. Я оттолкнулся от него веслом. Найду ли я проход в рифах? Во тьме, затопившей невидимые прибрежные скалы, не маячил ни один огонек. Я не слышал голосов, выстрелов. Скорее всего, Юлай и его гость еще не обнаружили пропажу.

А может, и не надо ничего обнаруживать?

Может, они следили за мной, видели каждое мое движение?

Все произошло слишком просто. Слишком просто, черт побери, вдруг дошло до меня. Если они спровоцировали меня, сейчас появится вертолет. Меня поймают в луч прожектора и расстреляют прямо в океане.

Включив мотор, я сразу ощутил его ровную надежность.

Без всякой злобы я подумал: Юлай упустил меня.

И все же что-то саднило.

« Мы лечим… »

Юлай знал о вошедшей в бухту лодке. Он окликнул меня в комнате и, наверное, заметил, что я не сплю. Тем не менее ушел в бункер связи и увел с собой пса. А гость, оставив лодку, поднялся наверх, не удосужившись перекрыть выход в океан. Не слишком ли много счастливых совпадений?

Опять потянуло ветром. В разрывах туч поблескивали тоскливые звезды, то появлялась, то исчезала луна – зеленая, ледяная. Я для этой луны ничего не значил, ей было абсолютно все равно, куда я плыву, однако своим неверным светом она спасала меня. Валы накатывались громоздкие, вялые. Поднимаясь, они таинственно и нежно вспыхивали, ветер сдирал с них пену, и я то взлетал в смуту лунного преломленного света, то проваливался на темное дно влажных колеблющихся провалов.

Часа через два слева по ходу вспыхнули многочисленные огни.

Городок? Наверное, тот, в который я наезжал на машине Пана? Скучный, как смерть, пыльный, как пустыня?

На кормовой банке я вдруг наткнулся на сверток.

Что-то плоское в парусине. Если бы киклоп подстроил этот побег, вряд ли бы он стал что-то оставлять в лодке.

Светало. Сквозь легкие хлопья нежного тумана выступило суровое каменистое побережье. Из воды торчали обломанные мачты, тяжело громоздились остовы полузатопленных судов. Что-то вроде кладбища старых кораблей, морская свалка. Лучшего места не придумаешь. Я так обрадовался этой свалке, что забыл об осторожности. Лодку бросило бортом на ржавую дугу накренившегося танкера, выпотрошенного, судя по звуку, до самых трюмов. Я упал и разбил о шпангоут губы.

Ладно. Свобода всегда пахнет кровью.

Еще свобода пахла гнилью и водорослями, ржавчиной и мазутом.

А еще она всхлипывала, вздыхала, чавкала и стонала под ободранными бортами давно отживших свое кораблей…

Конечно, это был не тот скучный городишко.

А если вдруг тот, то его здорово почистили от пыли и скуки, а жителям поддали под зад. Они с утра бегали как заведенные.

Центральный парк, конечно, оказался Баттери-парком, ни больше ни меньше, хотя украшали его гипсовые скульптуры, сработанные далеко не Роденом. Вдыхая воздух свободы, я неторопливо прогулялся по Ярмарочному парку, где почему-то не нашел ни одной торговой палатки. Зато увидел «Библиотеку и картинную галерею» – здание столь мощной постройки, что в нем спокойно можно было хранить весь национальный запас золота страны. А в конце прогулки набрел на «Музей нашей естественной истории». Он был столь велик, что в нем можно было выставить скелет кашалота в натуральную величину.

Два отеля в центре городка оказались «Паркер-Ха ус» и «Карильоном».

В первом я выпил чашку кофе с фирменными круглыми булочками, а второй меня удивил малыми размерами. В отличие от настоящего «Карильона» в нем не заблудился бы и карлик.

Зато магазинчики меня устроили. «Стерн доставит куда угодно… Никто не продает дешевле Гимбелса…» Звучало несколько хвастливо, но отвечало истине. Я нашел в магазинчиках все, что необходимо человеку в моем положении. Сменил брюки и башмаки, сменил рубашку. Правда, куртку Л. У. Смита не выбросил – привык к ней. Как ни странно, после стольких обысков и переодеваний я сохранил в кармане наличные деньги; на них не покусились даже ирландцы. Я не побывал лишь в отделениях «Тиффани» и «Корветт», зато «Рекорд Хантер» сразу меня привлек – не новыми музыкальными альбомами и не выставкой музыкальных инструментов, а уютным кафе; я проголодался. Бифштекс с печеным картофелем, хлеб, сдобренный чесноком; я заказал стаканчик виски – хватит с меня вынужденных постов, тем более что добрая половина посетителей, невзирая на раннее время, была уже навеселе. В кармане у меня лежал плеер с наушниками и две кассеты. Я попросил что-нибудь шумное. Продавщица в «Рекорд Хантер» улыбнулась мне понимающе.

– Ты один?

Я вздрогнул.

Женщине было под тридцать.

– Этажом выше живет моя злая жена, вредная служанка, собака и куча сопливых детей, я даже не знаю сколько, – ухмыльнулся я. – Каждые два года жена приносит мне не меньше троих, такой у нее характер.

– Сколько же тебе лет? – удивилась женщина, растягивая в недоверчивой улыбке густо накрашенные губы.

– Много. Я вроде фараона, свалившегося с небес.

– Ты фараон? – еще больше удивилась она.

– В некотором смысле. Но не в том, который тебя тревожит.

Она ничего не поняла, но недовольно отошла к стойке. Рисковать она не хотела. Профессия научила ее относиться к фараонам настороженно. Но не успел я разрезать бифштекс, как кто-то громко спросил:

– Знаешь, кто мы?

Я обернулся.

Ребята хорошо выпили.

– Что тут знать? – хмыкнул я. – Один лысый, другому жарко. Ну и денек! Тут все такие общительные?

Лысый обиделся:

– Ты, гляжу, не очень любезен.

– Зато не навязываюсь! – отрезал я. – Назови я тебя волосатым, ты бы больше обиделся. Правда? – И предупредил: – Я здорово устал. Давайте без этих штучек – сломанные стулья, разбитые бутылки. Правду вам говорю, мне не до драк.

У них хватило ума рассмеяться.

– Похоже, ты с запада? По выговору слышно.

Я кивнул.

– Мы присядем?

Я не хотел этого, но возражать не стал.

Они устроились за столиком и с большим интересом уставились на меня. Лысый улыбался на всю катушку, второй неутомимо менял платки – пот с него так и лил. Я дожевал бифштекс и насухо протер тарелку корочкой хлеба. Это почему-то понравилось им.

– Знаешь, почему сегодня в нашем городе весело? – спросил лысый.

– Весело? – Я оглянулся.

– Ну да, ты с запада, ты не знаешь, – с некоторым превосходством кивнул лысый. – Все вы там как эти… – Он поискал сравнения, но ничего весомого не нашел. Даже взглянул на своего потного приятеля, но и у того не нашлось подсказки. – Ну да ладно. У нас вроде как праздник. Сегодня вернулся Гинсли.

– Поздравляю. Кто это?

Они переглянулись.

– Тебе ничего не говорит это имя? – Они были поражены.

– Как двухлетнему ребенку вывеска Липписа. – Я помахал рукой бармену: – Кофе! Двойной.

– Зря, – сказал лысый.

– Почему? Я всегда в это время пью кофе.

– Я о Гинсли, – пояснил он. – За здоровье Гинсли можно пропустить стаканчик бесплатно. Так сам Гинсли решил. Ему тут принадлежит полгорода, а вторая половина полностью зависит от него. И вот он вернулся.

Бармен принес кофе и действительно три стаканчика.

– Оплачено, – важно сказал он.

– Мистер Гинсли?

– Конечно.

– Он путешествовал? Далеко, наверное?

Они переглянулись и с еще большим любопытством уставились на меня.

– Ну да, это вроде так. Он большой путешественник, наш Гинсли. Хорошо, в этот раз он попал не в Синг-Синг, а в новую тюрьму Виберна. Не хотел платить залог. Но там вокруг химические заводы, долго не посидишь. Вот он плюнул на все, заплатил кому надо и вернулся.

– Ну, всякое бывает… – заметил я неопределенно. – Раз вы всем городом отмечаете возвращение Гинсли, значит, он этого заслужил. – И спросил бармена: – Где у вас телефон?

– У входа.

Я оглянулся. У входа стояли пять столиков, и все были заняты.

– А если с удобством? Чтобы никому не мешать?

– Тогда пройдите в коридорчик, там будет дверь. Это мой кабинет, – сказал бармен важно (он владел этим баром). – Но за отдельную плату.

– Конечно.

Кабинет оказался крошечной комнаткой, без окон.

Я включил свет и поднял трубку. Почему, черт побери, Юлай действительно ни разу не назвал имени доктора Хэссопа?

Долгие гудки.

Я заново набрал номер и снова услышал гудки.

Даже автоответчик не включился. Странно. Закурив, я вернулся за столик.

– Быстро ты, – сказал потный.

Я кивнул.

– Умеешь делать дела.

Я кивнул.

– Где ты остановился? – Они явно уже считали меня своим другом.

– Пока нигде, – пожал я плечами. – Может, посоветуете что-нибудь такое, без роскоши, но с удобствами.

– «Паркер-Хаус»! «Карильон»! – в один голос сказали лысый и потный.

Но бармен не согласился:

– Человеку вполне подойдет кемпинг. Их тут много, и все они полупустые. Летний сезон кончился.

– Кемпинги небось принадлежат Гинсли?

– А то!

– Тогда пропустим еще по стаканчику. – Я взглянул на бармена: – И себе налейте. За мой счет.

На этот раз доктор Хэссоп ответил.

Он ничем не выразил своего удивления, но дал понять, что рад тому, что я всплыл. Он так и сказал – всплыл , как об утопленнике.

И замолчал.

Ждал, что я скажу.

– Этот список… – Я знал, что через пятьдесят секунд техники выдадут ему мои точные координаты. – Он изменился?

Доктор Хэссоп лаконично ответил:

– Крейг.

– Это попало в газеты?

– Да, но не на первые полосы.

– Неужели еще ни один кретин не связал все эти случаи воедино?

– Этому мешают.

– Кто?

Он не ответил.

Я спросил:

– А кто он, этот Крейг?

– Инженер-электронщик. Крупный специалист.

– Похоже на историю со стариком? – Я имел в виду Беллингера.

Он вздохнул:

– Когда тебя ждать?

– Не знаю.

Устроился я все же в кемпинге.

Он был разбит милях в трех от кладбища кораблей, но не это повлияло на мой выбор. Никаких дел с Юлаем я иметь не хотел, возвращаться к лодке не собирался, а кемпинг удачно вписывался в осенний выбегающий на берег лес. Желтая листва, уютные, посыпанные песком дорожки. Да и домики оказались удобными; в каждом просторная комната, душ, коридорчик, даже крохотная кухонька. Разговаривал я с самим хозяином. Нервный, худой, он чрезвычайно обрадовался тому, что я выбрал именно его заведение. «Вам кто-то рекомендовал этот кемпинг?» – «Друзья». – «Сколько времени предполагаете пробыть? Примерно неделю? Разумно». Он смешно шепелявил. «Разумно, очень разумно. Погода у нас меняется каждый день, все оттенки почувствуете».

Я взял несколько банок пива, минеральную воду, пару кокосов и тяжелый нож.

«Умеете вскрывать кокосы? Будьте осторожнее, нож тяжелый и острый, легко пораниться».

Хозяину кемпинга в голову не приходило, что я беру нож не ради кокосов.

От себя он добавил зелени и кусок копченого лосося (за счет заведения). «Я и сам люблю коротать вечера в одиночестве». А если понадобится, добавил он, в домике есть телефон.

Коридорчик оказался теснее, чем я думал, но это меня порадовало. Я не хотел, чтобы в нем толкались сразу пять человек. Окна закрывались плотными жалюзи – снаружи вряд ли разглядишь, что делается в комнатке. Дверь в кухню открывалась прямо из коридора – тоже удобно, если кто-то попытается войти без приглашения. А если оставить на кухоньке свет, а самому лечь в неосвещенной комнате, позиция хоть куда, дает несомненные преимущества. Я был уверен, что, если Юлай решил меня вернуть, его люди появятся уже сегодня.

« Мы лечим… »

Я бросился на диван, лицом к открытой двери.

День уходит. Приходит вечер. Скоро зазвучат охотничьи рога.

Первое дело – добыть оружие. Большие надежды я возлагал на тесноту коридорчика. С теми, кто окажется в коридорчике, я справлюсь и ножом. А после…

Я вздрогнул.

Телефон, стоявший на низком столике, действительно тренькнул.

Красивый печальный звук, обжегший меня смертельным холодком. «Это кто-то ошибся номером, – сказал я себе. – Или звонит хозяин. И то и другое совершенно неинтересно. Не стоит поднимать трубку, Эл».

Но телефон не умолкал.

Хозяин обязан уважать покой своих гостей.

Скорее всего, решил я, кто-то ошибся номером и не хочет отступать. Возвращение Гинсли сегодня многих настроило на боевой лад. Не снимая трубку, прижав ее рукой, я перевернул аппарат, отыскивая регулятор звука. Но искать было нечего – звук регулировался автоматически.

Я выкурил сигарету.

Я внимательно проверил окна и дверь, потом заглянул на освещенную кухоньку и бесшумно прошелся по комнате, а телефон не смолкал.

Тогда я поднял трубку.

– Эл, какого черта? – Я сразу узнал ровный голос киклопа. – Ты же у себя. Не могу я человека послать, ты его там по глупости изувечишь. Я тебя знаю. Надеюсь, ты не утопил лодку? У меня там сверток валялся.

Я промолчал.

Отпуск не получился.

Опекуны в самолете, Пан, ирландцы, теперь Юлай.

С Паном все ясно. И с опекунами, с ирландцами тоже. Но вот Юлай. Он все же не походил на человека, которого, по определению доктора Хэссопа, можно было назвать алхимиком, но он не походил и на тех людей, с которыми я постоянно имел дело. Он заявил, что с некоторых пор я путаюсь у них под ногами, но не сказал, у кого это у них . Я провел с Юлаем почти полтора месяца, а что толку? « Мы лечим… » Похоже, что моя долгая возня с алхимиками – сизифов труд; чем выше я поднимаю камень, тем с большей силой он падает к ногам.

– Надеюсь, ты не лазил в мой сверток?

– А ты поверишь? – наконец отозвался я.

– А почему нет? Мы ведь не в игрушки играем.

– Я не заглядывал в твой сверток.

– Спасибо, Эл.

Я слушал ровный голос киклопа и прикидывал: сколько я смогу продержаться в фанерном домике кемпинга и есть ли в этом смысл? С ножом ведь не пойдешь против автоматического оружия. И еще вопрос: войдут они в дом или попросту расстреляют меня сквозь эти фанерные стены?

– Хочешь, чтобы я вернулся, Юлай?

– Ты с ума сошел! Я и так еле от тебя избавился! – Он хохотнул там, как отдаленный гром. – Мне просто нужны лодка и сверток!

– И ты не будешь меня преследовать?

– Вот именно. Живи как хочешь. Только не впутывайся в пьяные драки.

– С кем? – быстро спросил я.

– Не знаю. Где моя лодка?

– Я припрятал ее надежно, Юлай. Если со мной что-нибудь случится, ты не увидишь ни свертка, ни лодки.

– Ты что, правда не понял? – удивился Юлай, проявляя некоторые признаки нетерпения. – Ты что, правда думаешь, что ушел от меня сам? Я, конечно, опасался, как ты там пройдешь рифы, но, в сущности, ничего опасного, ты справился. Так что кончай болтовню. Я хочу получить лодку, твоя судьба меня не интересует.

– Ну хорошо. Предположим, побег организовал ты. Почему же ты не забрал сверток?

– Обыкновенная забывчивость. Разве с тобой такого никогда не случалось? Разве я не говорил тебе, что мы лечим, а не убиваем?

– А Беллингер?

– Ты можешь назвать имя убийцы?

– А Крейг? А Штайгер? А Левин? А Керксгоф? А Лаути?

– Все то же самое, Эл. Назови имя убийцы, и я приду к тебе с повинной. Их никто не убивал. Они сами сделали выбор. И думаю, правильный.

– А Сол Бертье? А Голо Хан? А Памела Фитц?

– Ты умеешь связывать факты, Эл, но эту задачку тебе не потянуть. Слишком мало информации. Не получится. Зачем забивать голову именами покойников? Твое дело – подыскать тихую работу. Или сесть за мемуары. «Записки промышленного шпиона». Как тебе? Дарю название. Сбережения у тебя есть, перебьешься.

– Хочешь, чтобы я сменил работу?

– Конечно.

– А если я скажу – нет?

– Ты придурок, но ведь не такой.

– Где гарантия, что к утру меня не застрелят?

– Пошел ты! – рассердился киклоп. – Обойдешься без гарантий. Возьми в прокате машину и кати отсюда. Или улетай. Никто тобой больше не интересуется. От тебя одни неприятности. Поэтому исчезай, нечего тебе болтаться в наших маленьких городках. Чем быстрее ты исчезнешь, тем лучше.

– Для кого?

– Для тебя, конечно.

– Ладно, лодку я верну, – согласился я. – Но почему я должен менять работу?

– А смерть, Эл? – проникновенно спросил киклоп. – Почему ты не хочешь помнить о ней? Она всех уравнивает. И заказчиков, и клиентов.

– Вы же не убиваете, а лечите.

– Вот именно, – зарокотал он. – Мы не убиваем. Нам не нужно этого делать, ты все сделаешь сам. Ты забыл? Ты же внесен в список. Если ты снова начнешь искать некие странные связи между Паном и Л. У. Смитом, между президентом страны и бродягой, выигравшим часы в благотворительной лотерее, между физиком Ханом и каким-то там неудавшимся нобелевским лауреатом, ты, конечно, получишь профессиональное удовлетворение, но… Это катастрофически приблизит твой конец… В чисто физическом смысле… И все, что надо, ты сделаешь сам… Сам! Понял? Нам не нравятся люди, сующие нос то в рукопись Беллингера, то в сейф фирмы «Трэвел»… Ты слишком близко подошел к тому, что тебе не по уму…

Я слушал Юлая, а сам ни на секунду не отводил глаз от освещенных дверей. Конечно, жалюзи так сразу не сорвешь, но дверь можно вышибить ударом ноги.

– Вы же не убиваете, – повторил я. – Чего мне бояться?

– Не чего, а кого, Эл.

– Кого же, Юлай?

–  Себя.

– Что это значит?

– Это значит, Эл, что ты сильно ошибаешься, утверждая, будто будущего не существует. Оно существует, оно еще как существует, Эл! А корни его кроются глубоко в прошлом. Ты крупный хищник, Эл, мы слишком долго не обращали на тебя внимания. Ты не имеешь права входить в будущее, понимаешь? Твое время кончилось. И когда понадобится, ты уберешь себя сам. Если, конечно, не послушаешь доброго совета и не засядешь за мемуары. Я ведь не зря возился с тобой чуть не полтора месяца. Мы тебя зарядили. В твоем подсознании спрятана бомба, Эл, настоящая информационная бомба, и она может уничтожить тебя в любой момент. Вот почему ты должен молчать, спрятаться и забыть о своем поганом ремесле. Я вложил в твое подсознание слова-детонаторы, слова-ключи; они связаны с алхимиками и, конечно, с твоим ремеслом, Эл. Считай, ты приговорен.

Отвратительный холодок мурашками жег мне спину.

Приговорен? Информационная бомба? Слова-детонаторы?

Ну да… Беллингер девять лет провел в уединении, не подходил к телефону, не смотрел телевизор, не слушал радио, не принимал гостей, но однажды забылся и поднял телефонную трубку… Человек влюбляется, человек строит карьеру, он полон сил, он путешествует, его планы распространяются на ближайшие сорок лет, он неутомим, он готов перестроить мир, у него на все хватит сил, но однажды он поднимает телефонную трубку, слышит два-три слова и после этого молча сует в рот ствол пистолета, лезет в окно небоскреба, неловко прилаживает петлю…

Унизительное чувство беспомощности и беззащитности.

Какой жгучей, какой невыносимой должна быть мука, чтобы заставить крепкого, счастливого, уверенного в себе человека нажать спусковой крючок или сунуть голову в петлю; какой чудовищной должна быть мука, чтобы заставить крепкого, уверенного в себе человека в одно мгновение отказаться от всего, чем он жил, что его окружало, – от листвы за окном, от писка птиц, от детских голосов, женщин, знаний, поиска, путешествий; так не бывает, чтобы человек в одно мгновение отказывался от всего того, что строил целую жизнь. Но с Беллингером так случилось.

Значит, мой побег был предусмотрен.

Он входил в планы Юлая, как перед тем входило в планы мое похищение.

А теперь я ему не нужен. Он меня нейтрализовал. Он сделал все, что следовало сделать. Моя деятельность перестала укладываться в рамки, определенные неизвестными мне людьми. То, что я заглянул в роман Беллингера, их насторожило, то, что я угнал машину Парка, заставило действовать. Наверное, под этот пресс попал и доктор Хэссоп. А потом договорился и сдал меня, может, за обещание встречи с одним из посвященных. Ведь Юлай так и сказал: не ищи святых в своем семействе. Встреча с посвященными, наверное, не разочарует доктора Хэссопа, а вот я влип. Если бы, скажем, я заглянул в местечко, которое Юлай называл бункером связи, может, я бы понял, почему мне позволили жить в комнатенке с аппаратурой. Да именно потому и позволили, что комнатенка была набита нужной аппаратурой. Те лампочки, что так красиво подмигивали ночью на стеллажах, были лампочками контроля. И я не просто кричал в своих смутных снах, это Юлай насильно вколачивал в мое подсознание слова-ключи, слова-детонаторы. «Ты представить себе не можешь, какое это интересное место – бункер связи. – Я отчетливо представил ухмылку Юлая. – Оттуда я могу держать прямую связь с любой человеческой душой, если, конечно, – ухмыльнулся он, – она подключена к аппаратуре. То, что ты, Эл, выбрал комнату с аппаратурой, психологически легко объяснимо: человек в подобных условиях всегда выбирает уединение. А я тебе предложил отдельную комнату. С тобой было интересно. Это большое искусство – так подобрать слова-ключи, чтобы в нужный момент они сработали сразу, как настоящие детонаторы. Запомни, Эл, если ты впредь выйдешь за обозначенные тебе границы, я имею в виду возвращение к твоему поганому ремеслу, я позвоню … Понимаешь?..»

Я понимал.

Я уже слышал о таком.

Некая программа вводится в подсознание человека, и будь ты хоть семи пядей во лбу, твоя жизнь с этой минуты зависит от вложенной в тебя программы. Слова-ключи можно услышать по телефону, их может произнести диктор с экрана, они могут случайно донестись до тебя в кафе или на автобусной остановке, ты можешь, наконец, увидеть их на обрывке газеты.

И если такое происходит, ты забываешь обо всем.

И если такое происходит, ты откладываешь недописанное письмо, прерываешь деловой разговор, отворачиваешься от плачущего ребенка и берешь в руку пистолет, а может, на полном ходу выводишь свой автомобиль на полосу встречного движения.

«Господи, Господи! Господи! Господи!»

– Ты ведь знаешь мой голос, Эл? Ты ведь всегда отличишь его от других голосов?

– Наверное.

– Ну, так вот, Эл. Забудь о своем ремесле. А я обещаю, что забуду о тебе. – И хохотнул, как эхо грома: – Где лодка?

– На морской свалке. – Не было смысла скрывать это. – Метрах в трехстах к северу от берега. Легко найти, если знать. Там торчит ржавый танкер, его борт виден издалека. Лодка под ним.

– Сверток на месте?

– Разумеется.

Нелегко думать о смерти, когда она загнана в тебя против воли.

В общем-то смерть входит, поселяется в нас уже в минуты зачатия. Но это – от неба, от судьбы. Я не хотел, чтобы моя смерть, а соответственно, жизнь зависела от какого-то киклопа.

Ночь тянулась медленно.

Шум наката, доносившийся с океана, лишь подчеркивал ее странную неторопливость. «Все, чем занят сегодня мир, – это шизофрения, коллективная шизофрения». Я не хуже Юлая знал: шизофрения, она из тех болезней, которые не лечатся временем. Смерть может ожидать тебя за углом. Но где бы она нас ни настигла, в этом всегда есть элемент некоей неопределенности. А где неопределенность, там и надежда. А моя смерть теперь определялась только Юлаем. Я проморгал главное. Те красивые цветные лампочки помаргивали не зря. Стоило мне уснуть, стоило смежить веки, успокоить дыхание, как автоматически включалась вся система внедрения – от бункера связи до моей комнатушки; сонный, я активно впитывал яд, сочиненный киклопом. Он сдирал с меня волевую защиту, проникал в самые дальние уголки подсознания.

Я вдруг вспомнил недочитанный роман Беллингера. Он, несомненно, коснулся чего-то важного. Старик явно наткнулся на что-то такое, что заставило героев резко пересмотреть свои взгляды. Он вычитал в белесом полярном небе что-то такое, что повлияло на его собственную душу. Правда, мне не повезло, я не дочитал рукопись.

Не могу сказать, что ночь оказалась слишком уж мучительной.

Тем не менее утром я уже торчал за стойкой какого-то весьма затрапезного бара. Дым клубами, в углу орал пьяный матрос, возомнивший себя морским чудищем, – никто ни на что не обращал внимания. В заношенной куртке Л. У. Смита я выглядел здесь своим. По крайней мере, заглянув мне в глаза, бармен хмыкнул и, не спрашивая, налил полстакана какой-то гадости.

Я хлебнул, но самую малость.

Бармен недоброжелательно изучал меня.

Скользкий, быстрый, хорошо выбритый, он заходил то справа, то слева, и я не стал его мучить.

– У тебя, наверное, есть всякие такие игрушки, – наклонился я к нему.

Пронзительные глазки бармена тревожно забегали.

– Иногда, сам знаешь, заваляется такая игрушка – хранить опасно, а выбросить жалко. Так вот… – Я выгреб из кармана почти все наличные. – Все будет твоим, – сказал я. – Мне нужно что-нибудь серьезное, но не громоздкое. Я знаю, в таких местах, как это, часто болтаются ничейные игрушки. За некоторыми и хвост тянется, но мне наплевать на это. А вот тебе лишние хлопоты не нужны.

Я попал в точку. Бармен быстро взглянул на меня:

– Не пойму, о чем это ты?

Его ухмылка мне не понравилась, но я видел: он все прекрасно понял. Теперь надо было, чтобы он еще поверил.

– Ладно, – сказал я. – Тут ребята постоянно таскают друг друга за волосы. Понятно, копы забегают. А у тебя игрушка под прилавком. А за игрушкой хвост. – Я говорил наугад, но, видимо, попадал в точку. – Зачем тебе это?

– Что-то я тебя не припомню, – неохотно выдавил он.

– Вот и хорошо, – обрадовался я. – Не гонюсь за популярностью, я не кинозвезда. Если честно, вообще не люблю известности. По мне, чем быстрее мы забудем друг друга, тем лучше. Я заберу игрушку и исчезну, а у тебя останутся денежки. Кэш, – нагло ухмыльнулся я. – Сдачи не нужно. Я в некотором смысле человек идеальный. Увидели меня и забыли.

– Что-то я тебя раньше не видел, – стоял на своем бармен.

Я глянул ему в глаза, и он осекся. Не знаю, что там блеснуло в моих глазах, но он осекся.

И поверил. И сгреб со стойки купюры.

– Минут через сорок я буду проезжать мимо, – кивнул я, допив стаканчик. – Сунешь игрушку в салон, я приостановлюсь. И пусть обойма будет набита. Терпеть не могу, когда меня обманывают.

Бармен кивнул. В его пронзительных плоских глазах читался испуг.

Взять машину в прокате не составило никаких проблем, а плеер с наушниками я еще вчера купил в «Рекорд Хантер». Игрушку бармен незаметно сунул в салон машины – бельгийская штучка, аккуратно перевязанная клетчатым морским платком. След за этой штучкой тянулся, наверное, очень грязный, иначе хозяин не отдал бы ее за откровенные пустяки.

Хочешь выиграть – не прыгай в болото сразу. Сам черт не знает, кого там можно разбудить.

Но выбора у меня не было. Рано или поздно Юлай позвонит.

Ему все равно, вернусь я к своему ремеслу или нет. Он не из тех, кто будет предупреждать. Не знаю, какие слова-детонаторы он загнал в мое подсознание, но то, что он знает их, – это был факт. Он не станет стрелять в меня, не унизится до слежки, до наемных убийц, однажды он произнесет в телефонную трубку несколько слов. А все остальное я сделаю сам.

Сам . Это меня и бесило.

Машину я оставил на съезде с шоссе, под деревьями. Даже дверцу не запер – не был уверен, что вернусь. Пистолет приятно холодил живот; надев наушники, я проверил плеер. «Мое имя смрадно более, чем птичий помет днем, когда знойно небо… – вопил Гарри Шледер. – Мое имя смрадно более, чем рыбная корзина днем, когда солнце палит во всю силу… Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…»

Я сорвал наушники.

Сердце колотилось. Гарри Шледер умел оглушать.

Но в конце концов, я сам просил выбрать для меня что-нибудь погромче. Не каждый перекричит Гарри Шледера. Именно это меня устраивало. Мы шли с ним в паре, и я болел за его луженую глотку.

Берег выглядел пустым.

Я перелез через металлический забор и увидел ржавые остовы, обломанные мачты. Они торчали возле побережья, как память о каком-то давнем морском сражении. За ними плоский океан просматривался до самого горизонта, и ничего на нем не было, кроме отдаленных облачков, сносимых ветром к востоку.

Я перебирался с одной руины на другую.

Где-то перепрыгивал с борта на борт, где-то брел вброд.

Жалобно вопили чайки. Стоны и скрип перебивали загадочные шорохи. Обломанные мачты, загаженные птицами надстройки, запах смерти и ржавчины, запах отверженности. Наконец, наклонясь к пустому иллюминатору танкера, я увидел под собой лодку. «Что там в этом парусиновом пакете?» – вспомнил я.

Но спускаться в лодку мне не хотелось.

Я тщательно проверил пистолет и плеер. Я не хотел, чтобы что-то заклинило в деле. Слова, которые знал Юлай, ни в коем случае не должны были дойти до моих ушей. Что бы Юлай ни крикнул своим мощным голосом, я не должен был услышать слов. Это здорово, подумал я, что мне выдали запись Гарри Шледера. «Разве я творил неправду? Разве отнимал молоко у грудных детей? Убивал птиц Бога?»

Когда все кончится, я уйду.

Когда все кончится, я навсегда покину эти края.

Найду домик у озера, как мечтал Беллингер. Откажусь от встреч с людьми. Конечно, если слова-ключи известны только Юлаю, я могу несколько ослабить режим. Ведь протянул старик Беллингер одиннадцать лет, пока о нем вспомнили.

Пискнула чайка.

Донесся издалека рокот мотора.

Удобно устроившись перед пустым иллюминатором, я вынул пистолет, нацепил наушники и включил плеер на полную мощность. Никто меня услышать не мог, а я никого не хотел слышать.

«Я чист, чист, чист! Я чист чистотой феникса!»

Я видел лодку, видел парусиновый сверток на крашеной банке, видел широкую спину киклопа, наклонившегося над мотором. Упершись ногами в ржавый металлический борт, я двумя руками навел пистолет на Юлая. «Я чист, чист, чист!» Я видел темное пятно на клеенчатой куртке, обрисовывающее очертания левой лопатки. Я решил стрелять именно в пятно. Юлай должен умереть сразу. Он должен упасть и умереть. Он владел тайной слов-ключей, слов-детонаторов, и я не хотел, чтобы он с кем-то поделился этой своей тайной. Даже со мной, черт побери! Я не хотел видеть его лицо, не хотел видеть, как движутся губы.

«Мое имя смрадно более, чем имя жены, сказавшей неправду мужу…»

Я чувствовал бешенство. Я не хотел зависеть от какого-то там киклопа.

Юлай упал после первого выстрела.

Я решил, что мне повезло, но он начал приподниматься.

«Я чист чистотой феникса!» Я вдруг понял, что испытывал Одиссей, привязанный веревками к мачте, Одиссей, слушавший пение сирен. Их песни были набиты словами-детонаторами. А Одиссей был привязан.

«Господи! Господи! Господи! Господи!»

Я боялся, что заклинит плеер или откажет пистолет, и добил Юлая тремя контрольными выстрелами в голову.

Писк чаек. Запах ржавчины, гнили, разложения. Шлепки и шипение волн.

Киклоп лежал на дне лодки. Таинственная комбинация слов умерла вместе с ним. Я не чувствовал больше ни тревоги, ни злобы, ни даже страха, только усталость. И уж нисколько я не жалел Юлая. Он делал свою работу. Все мы рано или поздно платим за риск.

Примерившись, я спрыгнул с танкера в лодку и выбросил за борт парусиновый сверток. Я не хотел знать, что в нем. Нелегко его будет отыскать на грязном дне. Туда же, в мутную воду, последовали пистолет с наушниками. Потом я сбросил с танкера обрывки проводов и пару тяжелых ржавых болванок. Привязывая болванки к телу киклопа, я старался не смотреть на его лицо.

Остались две лодки.

Я просто вывинтил кормовые пробки у каждой.

Достаточно, если они затонут здесь. Никто их не найдет.

Закурив, я снова поднялся на борт танкера. Конечно, я убил Юлая. Но я понимал, что приговор остается в силе. И я понимал, что теперь должен бояться всех – полиции, доктора Хэссопа, алхимиков. Теперь я должен ограничить свой словарный запас, не читать незнакомых книг, не перечитывать уже прочитанное, отмахиваться от газет. Все в мире полно меняющихся неожиданных сочетаний. Я должен отказаться от телевизора, от радиоприемника, не допускать встреч с незнакомыми людьми.

Приговоренный, я курил и смотрел на колеблющуюся под бортом воду.

Утренний океан лежал передо мной темный, бесплотный, только на востоке, под облаками, клубящимися над темным пространством, уже пылала узкая полоска. На нее было больно смотреть. Ее чистота резала глаза, томила, жгла душу. « Господи! Господи! Господи! Господи! » Чего я хочу на самом деле? Взбежать, наконец, по холму? Коснуться небесной синевы?

«К черту!» – сказал я себе.

Время беседы с Богом еще не наступило.

Все еще тянется и тянется страшный спор с дьяволом.

Я встал и сплюнул за борт. «Хватит, Эл! Ты сошел с ума. Какие такие беседы с Богом?» Глянув на темную воду, все еще пускавшую пузыри, я медленно побрел по ржавой наклонной палубе танкера. Мне предстоял долгий день за рулем машины. Я не знал, продлится ли еще мой отпуск, или он уже кончился, но Юлай меня не убедил. Душа ныла, это так, но тело было готово к действиям…