В книге собрано более 1300 фраз великого остроумца Оскара Уайльда — о жизни и смерти, о мужчинах и женщинах, об одежде и моде, об искусстве, религии, истории и политике. Многие из них публикуются по-русски впервые, в том числе уайльдовские «Максимы для наставления чересчур образованных» и афоризмы из черновых тетрадей Уайльда.
«Вероятно, он был величайшим мастером беседы, который когда-либо жил, не исключая Сократа, которому недоставало уайльдовского чувства юмора».
Составитель: Константин Душенко.
ver 1.0 — создание FB2 (не указано).
ver 1.1 — приведение к валидному состоянию, сноски, иллюстрации, скрипты (Sergius).
Я уложил все сущее в одну фразу, и всю жизнь — в один афоризм.
В этой книге собраны лучшие изречения Оскара Уайльда — о жизни и смерти, о мужчинах и женщинах, об одежде и моде, об искусстве, религии, истории и политике.
Около 270 изречений — более пятой части всего сборника — публикуются по-русски впервые. Они взяты из журнальных статей и рецензий Уайльда, его лекций, писем, интервью, черновых рукописей, а также из воспоминаний современников.
Афоризмы Уайльда — самая востребованная часть его наследия. При этом почти все они — либо цитаты из его произведений, либо его устные фразы, записанные современниками. При жизни Уайльда вышла лишь одна антология его изречений. Она была составлена его женой при участии лондонского издателя Артура Хэмфри и опубликована в 1895 г. под заглавием «Оскариана»; сюда вошли лишь цитаты из уже опубликованных сочинений. В письме к Хэмфри Уайльд отозвался о работе составителей крайне нелестно, но — что для нас гораздо важнее, — саму идею одобрил:
Недовольство «Оскарианой» побудило Уайльда опубликовать в периодике две собственные небольшие подборки, целиком состоявшие из новых афоризмов:
Ряд изречений Уайльда остался в его черновых рукописях. Эти рукописи были опубликованы 20 лет назад (I. Small, «Oscar Wilde Revalued», 1993), тем не менее афоризмы из них практически неизвестны англоязычным читателям, не говоря уж о русских. В настоящий сборник вошло несколько десятков афоризмов из черновых рукописей.
Устные высказывания, приведенные в настоящем сборнике без ссылки на источник информации, взяты из биографической литературы. Тут первое место принадлежит книге Хескета Пирсона «Жизнь Оскара Уайльда» (1946). Пирсон тщательно собирал письменные и устные свидетельства современников, а его труд послужил основой для всех последующих биографий писателя.
Сомнительные цитаты даются с пометой
В конце сборника помещены афоризмы из романа Р. Хиченза «Зеленая гвоздика», которые, возможно, восходят к беседам Уайльда.
Ряд афоризмов Уайльда, по сути, потерян в русских переводах, а еще чаще их афористичность существенно сглажена; это прежде всего относится к его недраматургическим сочинениям. Составитель пытался по мере возможности восполнить этот пробел. Более половины включенных в книгу цитат даются в переводе составителя; остальные — по русским изданиям, указанным в разделе «Основные источники». Некоторые цитаты даются с минимальными грамматическими изменениями или же в сокращенном виде, как и в большинстве англоязычных сборников.
В первых антологиях афоризмов Уайльда цитаты располагались довольно-таки случайным образом; в позднейших они разбиты по темам. Так же построен и настоящий сборник. Это оправданно уже потому, что Уайльд многократно возвращается к одним и тем же сюжетам и образам.
Бывает, что суждения Уайльда противоречат друг другу. Отчасти это объясняется тем, что они вложены в уста разных персонажей, отчасти — изменением взглядов автора, особенно после случившейся с ним жизненной катастрофы. Но нередко это вполне сознательная установка, которая лучше всего выражена в
В своей тюремной исповеди Уайльд утверждал, что он «сделал законным достоянием самой истины в равной мере истинное и ложное». Но мы скорее склонны согласиться с Хорхе Луисом Борхесом: «Простой и очевидный факт состоит в том, что соображения Уайльда чаще всего верны».
16 октября 1854. В Дублине родился Оскар Фингал О’Флайерти Уиллс Уайльд.
1874. Уайльд поступает в Оксфордский университет.
1878. Уайльд поселяется в Лондоне и получает известность в качестве «эстета».
1882. Уайльд начинает турне по Америке,
1883. Историческая драма Уайльда из русской жизни «Вера, или Нигилисты» продержалась на нью-йоркской сцене неделю.
1884. Уайльд женится на Констанции Ллойд.
1887. Уайльд начинает редактировать журнал «Мир женщины».
1888. Издан сборник «Счастливый принц и другие сказки».
1889. Напечатано эссе Уайльда «Упадок искусства лжи» — в некотором роде шедевр его парадоксального стиля, а в следующем году — его основной эстетический труд «Критик как художник».
1891. Выходит в свет отдельное издание романа «Портрет Дориана Грея», и в том же году — трактат «Душа человека при социализме».
1892. После премьеры комедии «Веер леди Уиндермир» автор обратился со сцены к актерам:
1893. Поставлена комедия «Женщина, не стоящая внимания». Во Франции напечатана драма «Саломея»; в Англии она запрещена к постановке.
Январь — февраль 1895. Огромный успех комедий «Идеальный муж» и «Как важно быть серьезным». Уайльд на вершине своей славы.
Апрель — май 1895. Суд над Уайльдом за «преступление против общественной нравственности».
1897. Выйдя из тюрьмы, Уайльд поселяется во Франции.
1898. «Баллада Редингской тюрьмы» издана без имени автора.
30 ноября 1900. Смерть Уайльда в третьеразрядной парижской гостинице.
11 апреля 1946. Король Георг VI с королевой Елизаветой посетили благотворительное представление комедии «Как важно быть серьезным»; это значило, что имя драматурга реабилитировано полностью.
Октябрь 2007. По опросу, проведенному лондонской газетой «The Telegraph», Уайльд признан самым остроумным британцем в истории. (3-е место досталось Стивену Фраю, который сыграл Уайльда в биографическом фильме 1997 г.)
Мемориальная доска на доме Уайльда в Лондоне сообщает:
Если бы мне пришлось заполнять переписной лист, я бы в графе «возраст» написал «19 лет», в графе «профессия» — «гений», а в графе «изъяны» — «талант».
У меня непритязательный вкус: мне вполне достаточно самого лучшего.
Я живу в постоянном страхе, что меня поймут правильно.
Я бы мог отказать себе в удовольствии говорить, но не могу отказать другим в удовольствии слушать.
Боюсь, что этот роман [ «Портрет Дориана Грея»] похож на мою жизнь — одни разговоры и никакого действия.
Моя слабость в том, что я поступаю, как мне вздумается, — и получаю то, чего мне хочется.
Всю жизнь я пытался найти двенадцать человек, которые не верят в меня… и пока что нашел лишь одиннадцать.
Я хотел вкусить всех плодов от всех деревьев сада, имя которому — мир. Единственное, в чем я могу себя упрекнуть, — что я обратился к деревьям той стороны сада, которая казалась мне залитой солнцем, и отвернулся от другой, теневой и сумрачной стороны.
Я — один из тех, кто создан для исключений, а не для правил.
Я пробудил воображение моего века так, что он и меня окружил мифами и легендами.
Если жизнь для меня задача, то не меньшая задача и я для нее.
Я был проблемой, не имеющей решения.
От бесконечности славы я шагнул в бесконечность бесславия.
После смерти я бы хотел стать цветком — без души, зато идеально прекрасным. Увы, за мои грехи я, пожалуй, стану красной геранью.
Хотите знать, в чем заключается величайшая драма моей жизни? Я вложил свой гений в свою жизнь, и всего лишь свой талант — в свои книги.
Женщины являют собой триумф материи над духом, а мужчины — триумф духа над моралью.
Это и в самом деле страшный позор, что для мужчин существует один закон, а для женщин — другой. Я полагаю… Я полагаю, что не должно быть никакого закона — ни для мужчин, ни для женщин.
Я предпочитаю мужчин с будущим и женщин — с прошлым.
Женщины отдают мужчинам самое драгоценное в жизни. Но они неизменно требуют его обратно — и всё самой мелкой монетой.
— Женщины относятся к нам, мужчинам, так же, как человечество — к своим богам: они нам поклоняются — и надоедают, постоянно требуя чего-то.
— Женщины вдохновляют нас на создание шедевров, но вечно мешают нам их создавать.
Женщины правят обществом. Если женщины не на вашей стороне, то вы человек конченый. Тогда уж лучше сразу идти в адвокаты, в маклеры или в журналисты.
Дружба между мужчиной и женщиной невозможна. Между ними может быть страсть, вражда, обожание, любовь — но только не дружба.
Женщины — это Сфинксы без загадок.
Женщины созданы для того, чтобы их любить, а не для того, чтобы их понимать.
Женщины обворожительно своенравны. Каждая женщина — по натуре бунтарка, и бунтует она обычно против себя же самой.
Женщины — декоративный пол. Им не о чем говорить, но все, что они скажут, очаровательно.
Чтобы завершить свое образование, женщине обычно требуется десять лет жизни с мужчиной.
История женщин — это история самого худшего вида тирании, какую знал мир. Тирания слабого над сильным. Это единственная форма тирании, которая еще держится.
Она смотрит на меня по-матерински — женщины подобного сорта крайне опасны.
Женщины на удивление проницательны. Они видят все, кроме очевидного.
Женщинам всегда можно довериться, потому что они не помнят ничего важного.
Женщина защищается, нападая, и побеждает, внезапно и необъяснимо сдаваясь.
Вся прелесть прошлого в том, что оно — прошлое. А женщины никогда не замечают, что занавес опустился. Им непременно подавай шестой акт!
Женщины требуют продолжения спектакля, когда он и без того уже затянулся. Дай им волю, и каждая комедия завершалась бы трагическим финалом, а каждая трагедия — фарсом. Женщины превосходно актерствуют, но лишены всякого артистического чутья.
С дурными женщинами не знаешь покоя, а с хорошими изнываешь от скуки. Вот и вся разница.
Только воистину хорошая женщина способна на воистину глупый поступок.
Женщина без милых ошибок — это не женщина, а особа женского пола.
— Женственность — это качество, которым я больше всего восхищаюсь в женщинах.
— Все женщины становятся похожи на своих матерей. В этом их трагедия.
— С мужчиной такого не случается никогда. В этом его трагедия.
Мне нравятся женщины, в которых чувствуется мужское начало. Женщины стали такими мужественными, что мужское начало в мужчинах уже кажется женственным.
Мужское начало совершенно феминизировалось. В наши дни им обладают лишь женщины, а между тем оно — условие совершенства.
— Я люблю смотреть на гениев и слушать красавцев.
— Я не верю ни единому слову из того, что вы мне говорите… или я вам.
— По-моему, муж не должен быть слишком обворожительным. Это опасно.
— Дитя мое, муж никогда не бывает слишком обворожителен!
— Роман не должен начинаться с излияния чувств. Он должен начинаться с трезвого расчета и кончаться дарственной записью.
— Мужчины, пренебрегающие своими семейными обязанностями, становятся изнеженными сверх меры. А я этого не люблю. Это делает мужчину слишком привлекательным.
— Все мужчины — собственность замужних женщин. Мы же не принадлежим никому.
— Современные женщины, говорят, все понимают.
— Кроме своих мужей.
— У меня был всего-навсего один муж. Должно быть, вы на меня смотрите как на дилетантку?
— Она была очень несчастлива в браке. И так отчаялась под конец, что даже пошла… вот не помню, не то в монастырь, не то в оперетку.
— Секрет жизни в том, чтобы уметь наслаждаться разочарованием, когда тебя ужасно, просто ужасно обманут.
— Я не была у нее с тех пор, как умер бедный ее муж. И я никогда не видела, чтобы женщина так изменилась. Она выглядит на двадцать лет моложе.
— Ей все еще тридцать пять с тех самых пор, как ей исполнилось сорок.
— В пользу стыдливого румянца можно сказать очень многое, если, конечно, умеешь краснеть по желанию.
— В том, что вы говорили, немало правды, — и вы были такая хорошенькая в эту минуту, а это куда важнее.
— Я стараюсь избегать сцен, когда на мне эта шляпка: она чересчур воздушна, одно резкое слово может ее погубить.
— Не то чтобы любовь с первого взгляда, но любовь в конце сезона, а это гораздо надежнее.
— В последнее время вы приобрели дурную привычку думать своим умом. Вы должны ее побороть. Это так не по-женски… мужчины этого не выносят.
— Вы очень современная девушка. Пожалуй, даже чересчур современная. А это очень опасно — можно вдруг стать старомодной.
— Чтобы завоевать мужчину, женщине достаточно разбудить самое дурное, что в нем есть. Ты делаешь из мужчины бога, и он тебя бросает. Другая делает из него зверя, и он лижет ей руки и не отстает от нее.
— По-моему, мужчина не способен к развитию. Он уже достиг высшей точки — и это не бог знает как высоко.
— Всегда следует делать то, чего женщина не ожидает, и говорить то, чего она не понимает.
— Если хотите знать, что на самом деле думает женщина — а это, кстати сказать, всегда опасно, — смотрите на нее, но не слушайте.
— Встретить женщину, которая до конца тебя понимает, — великое дело.
— Это очень опасное дело. Обычно оно кончается женитьбой.
— Я не говорил, что он женится. Я сказал только, что он
— Она, черт побери, до того ко мне равнодушна, точно я ей муж!
— Женщины любят нас за наши изъяны. Если у нас их достаточно, они готовы простить нам все, даже громадный ум.
— Пожалуй, жестокость, откровенная жестокость женщинам милее всего: в них удивительно сильны первобытные инстинкты. Мы им дали свободу, а они все равно остались рабынями, ищущими себе господина. Они любят покоряться.
— Женщины делятся на две категории — ненакрашенные и накрашенные. Первые нам очень полезны. Если хотите приобрести репутацию почтенного человека, вам стоит только пригласить такую женщину поужинать с вами.
— Вся правда — это совсем не то, что следует говорить красивой, милой, очаровательной девушке.
— Вам нужны новые впечатления. Женаты вы уже были дважды; не попробовать ли вам хоть раз полюбить?
— Во всем Лондоне есть только пять женщин, с которыми стоит поговорить, да и то двум из этих пяти не место в приличном обществе.
— Но ведь есть в обществе и хорошие женщины, не так ли?
— Даже слишком много.
— Это-то и злит меня в женщинах. Им хочется, чтобы мы были хорошими. Но хорошими они нас ни за что не полюбят. Им нужно подобрать нас неисправимо дурными, а бросить — хорошими до отвращения.
— Любовь замужней женщины — великая вещь. Женатым мужчинам такое и не снилось.
— Как жестоки хорошие женщины!
— Как слабы дурные мужчины!
— В вас есть одно, что мне всегда будет нравиться.
— Только одно? А у меня так много недостатков.
— Зеркало жестоко. Оно лишь показывает мне мои морщины.
— Мое гораздо лучше воспитано. Оно никогда не говорит мне правды.
— Значит, оно влюблено в вас.
— Она мне очень нравится, но я не влюблен в нее.
— А она влюблена в вас, хотя нравитесь вы ей не очень.
— Если вы отлучаетесь ненадолго, я готова ждать вас всю жизнь.
— Мне уже немного за тридцать.
— Милый, ты выглядишь на целый месяц моложе.
— Надеюсь, волосы у вас вьются сами?
— Да, дорогая, с небольшой помощью парикмахера.
— Маленькие просьбы всегда так трудно исполнять!
— Всегда надо играть честно, когда козыри у тебя на руках.
— Надеюсь, ты хорошо себя ведешь?
— Я хорошо себя чувствую, тетя Августа.
— Это вовсе не то же самое. Более того, это редко совпадает.
— Вы, женщины, поклоняетесь победителям.
— Мы — лавровые венки, прикрывающие их лысину.
— Мы, мужчины, узнаем жизнь слишком рано.
— А мы, женщины, узнаем жизнь слишком поздно. Вот в чем разница.
— Книга Жизни начинается с мужчины и женщины в райском саду.
— А кончается Откровениями.
— Идеальный Мужчина должен говорить с нами как с богинями, а обращаться с нами — как с детьми.
Он должен отказывать нам во всех серьезных просьбах и потакать всем нашим капризам.
Он должен всегда говорить не то, что думает, и думать не то, что говорит.
Он не должен пренебрегать другими хорошенькими женщинами. Это доказало бы, что у него нет вкуса, или вызвало бы подозрение, что вкуса у него слишком много.
Он должен неизменно превозносить нас за качества, которых у нас нет.
Зато он должен быть беспощаден, совершенно беспощаден, порицая нас за такие добродетели, которые нам и не снились.
Он не должен верить, что нам нужно хоть что-нибудь полезное. Это было бы непростительно. Зато он должен осыпать нас всем тем, что нам вовсе не нужно.
Он должен постоянно компрометировать нас в обществе и быть крайне почтительным с нами наедине.
— Но какую же награду получит Идеальный Мужчина?
— Какую награду? Возможность бесконечно надеяться.
— Никогда не следует сдаваться мужчине.
— Даже Идеальному Мужчине?
— Как раз ему-то — особенно. Если только не нарочно для того, чтобы он тебе опостылел.
Нельзя доверять женщине, которая не скрывает свой возраст. Такая женщина не постесняется сказать все, что угодно.
Женщина никогда не должна быть слишком точной в определении своего возраста. Это отзывает педантством.
Тридцать пять — это возраст расцвета. Лондонское общество полно женщин самого знатного происхождения, которые по собственному желанию много лет кряду остаются тридцатипятилетними.
Если женщине удается выглядеть десятью годами моложе собственной дочери, то большего ей и не надо.
Я даю понять, что мне не больше двадцати девяти — от силы тридцать. Двадцать девять, когда лампы под розовыми абажурами, тридцать в остальных случаях.
Теперь ведь женщине не разрешается флиртовать раньше сорока лет и питать романтические чувства раньше сорока пяти.
Красота — один из видов Гения, она еще выше Гения, ибо не требует понимания.
Негоже уподобляться Нарциссу, склонившись над фотографией; даже воде нельзя доверять; глаза любящего — вот единственно надежное зеркало.
Красивые красивы всегда.
Как это ни печально, но Гений, несомненно, долговечнее Красоты.
Красота, настоящая красота, кончается там, где начинает просвечивать ум. Ум уже сам по себе некая аномалия, нарушающая гармонию лица.
В наш век люди слишком много читают, чтобы быть мудрыми, и слишком много думают, чтобы быть красивыми.
— Лучше быть красивым, чем добродетельным. Но, с другой стороны, я первым готов признать, что лучше уж быть добродетельным, чем уродом.
Когда женщина сверх меры очаровательна, ее пол для нее не защита, а вызов другому полу.
Она изображает из себя красавицу. В этом секрет ее успеха.
Ей не хватает неуловимого очарования слабости.
Слезы — спасение для дурнушек, но гибель для хорошеньких женщин.
— Любопытно, что некрасивые женщины всегда ревнуют своих мужей, а красивые — никогда.
— Красивым женщинам не до того — они ревнуют чужих мужей.
— Я видела эту гувернантку. Она была слишком красива, чтобы держать ее в порядочном доме.
— Маргарет очень похорошела. В последний раз, что я ее видела, — двадцать лет назад, — это был уродец в пеленках.
Ничего нет труднее, чем выдать замуж большой нос.
Она обладает всеми качествами павлина, за исключением красоты.
Она походила на райскую птицу, которая целую ночь провела под дождем.
…Очень умная женщина, сохранившая следы поистине замечательной некрасивости.
В общем-то, он не так уж и безобразен, если, конечно, закрыть глаза и не смотреть в его сторону.
— Выходит, что некрасивость — один из смертных грехов?
— Нет, некрасивость — одна из семи смертных добродетелей.
Никогда не женитесь на соломенной блондинке — они ужасно сентиментальны.
Эти соломенные блондинки ужасно вспыльчивы.
Похоронив третьего мужа, она с горя стала совсем златокудрой.
Лицо мужчины — его автобиография. Лицо женщины — ее роман о себе.
Не отзывайтесь с презрением о крашеных волосах и размалеванных лицах. В них можно отыскать неожиданную прелесть — время от времени, разумеется.
Лицо, совершенно лишенное выражения, — маска благовоспитанности.
Такое лицо, стоит его однажды увидеть, уже не запомнишь.
У нее удивительная способность запоминать имена и забывать лица.
— Простите, что я вас не узнал, но я так изменился!
Только любовью, или способностью любить, и отличается один человек от другого.
Каждый достоин любви, кроме тех, кто считает себя достойным ее.
Отрада Любви, подобно отраде ума, — чувствовать, что она жива. Цель Любви — любить, и только.
Любовь сильнее Жизни и Смерти.
Когда ты действительно возжаждешь любви, ты увидишь: она уже ждет тебя.
Любовь всегда обещает несбыточное и заставляет верить в невозможное.
Тайна любви больше, чем тайна смерти.
Истинная любовь прощает любые грехи, кроме прегрешения против любви.
Знание пагубно для любви. Только неизвестность пленяет нас. В тумане все кажется необыкновенным.
Не тот нуждается в любви, кто силен, а тот, кто слаб. Вот когда мы раним себя или другие нас ранят, тогда должна прийти любовь и исцелить наши раны. А иначе зачем любовь?
Любовь питается повторениями, и только повторение превращает простое вожделение в искусство.
Если человек мне особенно дорог, я никогда и никому не называю его имени. Это все равно что отдать какую-то его частицу другому.
Между капризом и любовью до гроба разница только та, что каприз длится несколько дольше.
— Не помню, что убило любовь. Кажется, обещание любимой пожертвовать для меня целым миром. А это всегда леденит душу: тебя охватывает страх перед вечностью.
Если мужчина когда-то любил женщину, он все сделает для нее. Кроме только одного: продолжать любить ее.
В страданиях тех, кого мы разлюбили, всегда есть что-то смешное.
Великая страсть — привилегия людей, которым нечем заняться. Это единственное назначение праздных классов.
— Меня любили страстно, безумно. И очень жаль. Это невероятно мешало мне в жизни. Я бы не прочь иметь иногда немножко свободного времени.
В наше время каждый ревнует каждого, кроме, разумеется, своей жены и своего мужа.
Влюбленность начинается с того, что человек обманывает себя, а кончается тем, что он обманывает другого.
Она всегда была в кого-нибудь влюблена — и всегда безнадежно, так что она сохранила все свои иллюзии.
Кто-то сказал про женщин, что они «любят ушами». А мужчины любят глазами… Если только они вообще когда-нибудь любят.
Мужчина может быть счастлив с любой женщиной, если только он не влюблен в нее.
Лучше обожать, чем быть обожаемым. Терпеть чье-либо обожание скучно и тягостно.
— Мужчина всегда хочет быть первой любовью женщины. Такое у них нелепое тщеславие. Мы, женщины, более чутки в таких вопросах. Нам хотелось бы стать последней любовью мужчины.
— Сколько времени ты мог бы любить женщину, которая тебя не любит?
— Которая не любит? Всю жизнь.
В романтических отношениях любого рода хуже всего то, что после них делаешься ужасно неромантическим.
Любовь вышла из моды, ее убили поэты. Они так много писали о ней, что все перестали им верить.
Всякая любовь страшна. Всякая любовь — трагедия.
Мелкие горести и неглубокая любовь живучи. Великая любовь и великое горе гибнут от избытка своей силы.
Один поцелуй может разрушить всю жизнь.
Мы любим лишь тех, кто может предать нас. Мы любим лишь тех, кто предает нас целованием.
Я люблю его и всегда любил его. Он разрушил мою жизнь, и уже одно это, кажется, заставляет меня любить его еще больше.
Женщина будет кокетничать с кем угодно, лишь бы на нее в это время смотрели.
Нет ничего более похожего на невинность, чем нескромность.
Первое условие игры с огнем в том, чтобы даже не обжечься. Обжигаются только те, кто не знает правил игры.
— Эта неопределенность просто ужасна. Подольше бы она не кончалась!
Девушки никогда не выходят замуж за тех, с кем флиртуют. Они считают, что это не принято.
Просто безобразие, сколько женщин в Лондоне флиртует с собственными мужьями. Это очень противно. Все равно что на людях стирать чистое белье.
Женщин нельзя обезоружить комплиментами, мужчин — очень просто.
— Вы не мастер говорить комплименты. Боюсь, что жена не поощряет вас в этой полезной привычке. Это с ее стороны большая ошибка. Когда мужчина перестает говорить приятные слова, у него и мысли меняются соответственно.
Все мы сейчас обеднели, так что комплименты — единственное подношение, какое мы можем себе позволить.
Мужчины часто делают предложение просто для практики.
— Это женщины делают нам предложение, а не мы им делаем предложение.
— Женщины в высшей степени практичный народ. Они много практичнее нас. Мужчина в возвышенные моменты частенько забывает поговорить о браке, а женщина всегда напоминает ему об этом.
— Если она примет твое предложение, она будет самой прелестной дурочкой в Англии.
— Об этом и речь. Рассудительная жена довела бы меня до стадии слабоумия меньше чем за полгода.
— Он опять собирался сделать мне предложение, но я его осадила. Я сказала, что я биметаллистка.
— Говоря откровенно, я не сторонница длительных помолвок. Это дает возможность поближе узнать друг друга до брака, что, по-моему, весьма неблагоразумно.
— Обожаю мужчин за семьдесят. Они всегда предлагают любовь до гроба.
Брак — единственное, о чем все женщины думают одинаково, а все мужчины по-разному.
В сущности, любое содружество, будь то брак или дружба, есть непрекращающаяся беседа, а беседа невозможна без общности интересов.
Женщины ищут в браке счастья, мужчины ставят свое на карту.
Самая прочная основа для брака — взаимное непонимание.
До брака женщина ничего не должна знать, а после — и того меньше.
— Суть романтики в неопределенности. Если мне суждено жениться, я, конечно, постараюсь позабыть, что я женат.
— Если бы мы, мужчины, женились на женщинах, которых стоим, плохо бы нам пришлось!
— Я был женат только раз — по причине некоторого недоразумения, возникшего между мной и одной молодой особой.
Мужчины женятся от усталости, женщины выходят замуж из любопытства. И те и другие разочаровываются.
Хорошие мужья невыносимо скучны, плохие — ужасно самонадеянны.
В игре под названием «брак» (она, кстати, уже выходит из моды) у жен на руках все козыри, и все же они всегда отдают решающую взятку.
— Брак — не из разряда того, что делают время от времени.
— В Америке считают иначе.
Если женщина снова выходит замуж, то это потому, что первый муж был ей противен. Если мужчина женится снова, то это потому, что он обожал свою первую жену.
Двадцать лет любви делают из женщины развалину; двадцать лет брака придают ей сходство с общественным зданием.
Он выглядел располневшим и очень женатым.
Счастье женатого человека зависит от тех, на ком он не женат.
— Я человек женатый, а в том и состоит прелесть брака, что обеим сторонам неизбежно приходится изощряться во лжи.
В Лондоне полно женщин, которые доверяют своим мужьям. Их сразу можно узнать — они выглядят ужасно несчастными.
В жизни женщины есть лишь одна истинная трагедия: то, что ее неизбежное прошлое — это ее любовник, а неизбежное будущее — ее муж.
Женщины выходят замуж ради спокойной жизни и берут любовников ради бурных страстей. И тут и там их ожидает разочарование.
— Мы, женщины, стали такие образованные, что нас теперь ничто не удивит, кроме счастливых браков.
Иметь тайны от чужих жен — это в наше время необходимая роскошь. Но пытаться что-нибудь скрыть от своей жены — это непростительное легкомыслие. Она же все равно узнает.
— Сразу можно узнать, есть у человека семейные обязанности или нет. Я не раз замечала такое грустное, грустное выражение в глазах женатых мужчин.
В наши дни мужу опасно оказывать жене какое-либо внимание на людях. Это заставляет всех думать, что он бьет ее наедине. Так подозрительны нынче ко всему, что похоже на счастливый брак.
Генерал был человек мирный во всех отношениях, кроме семейных.
Полигамия? Насколько поэтичнее иметь одного супруга или супругу и любить многих.
Юноши и хотели бы хранить верность, да не хранят; старики и хотели бы изменить, да не могут.
— Верность! Когда-нибудь я займусь анализом этого чувства. В нем — жадность собственника. Многое мы охотно бросили бы, если бы не боязнь, что кто-нибудь другой это подберет.
— Поверхностные люди как раз те, кто любил только раз в жизни. То, что они называют постоянством и верностью, я бы скорее назвал летаргией привычки или скудостью воображения.
Всякий раз, когда влюбляешься, любишь впервые. Предмет страсти меняется, а страсть всегда остается единственной и неповторимой. Перемена только усиливает ее.
— Я неизменна во всем, кроме своих чувств.
Сколько есть прелестных женщин, которые состарились раньше времени только оттого, что их поклонники были так им верны!
Самое верное утешение — отбить поклонника у другой, когда теряешь своего. В высшем свете это всегда реабилитирует женщину.
Брак без любви — страшная вещь. Но есть нечто худшее, чем даже брак без любви. Это брак, в котором есть любовь, но только с одной стороны: есть верность, но только с одной стороны; есть преданность, но только с одной стороны.
Тем, кто верен в любви, доступна лишь ее банальная сущность. Трагедию же любви познают лишь те, кто изменяет.
Только прекрасное питает Любовь. Но Ненависть может питаться чем попало.
— Меня уже тошнит от женщин, которые кого-нибудь любят. Женщины, которые кого-нибудь ненавидят, куда интереснее.
Сильная антипатия указывает на тайное притяжение.
Разводы совершаются на небесах.
В доступности развода заключено хотя бы то достоинство, что это привносит в брачный союз элемент романтической зыбкости.
Семья распадается гораздо чаще от здравомыслия мужа, чем от чего-нибудь другого. Как может женщина быть счастливой с человеком, который упорно желает видеть в ней вполне разумное существо?
— А кстати, как было дело? Ты был женат два раза и развелся один раз или два раза разводился и один раз был женат? Я всем говорю, что ты два раза разводился и один раз был женат. Это звучит как-то правдоподобнее.
Надо всегда быть влюбленным. Вот почему никогда не следует жениться.
В наше время все порядочные люди женятся. Холостяки больше не в моде. Дискредитированная публика. О них слишком много известно.
Теперь все женатые мужчины живут как холостяки, а все холостые — как женатые.
Семья — большая помеха в жизни, особенно если ты не женат.
Мужчина, который упорно не желает жениться, превращается в постоянное публичное искушение.
— Вы знаете, как женщины любопытны. Почти как мужчины!
Любая безделица, если скрывать ее от людей, обретает очарование тайны.
— Это не мое дело. Поэтому оно меня и интересует. Мои дела всегда нагоняют на меня тоску. Я предпочитаю чужие.
Люди потому так любят разоблачать чужие тайны, что это отвлекает внимание от их собственных.
В основе каждой сплетни лежит хорошо проверенная безнравственность.
Это прямо чудовищно, что нынче люди себе позволяют: за вашей спиной говорят о вас явную и беспардонную правду.
— Я вовсе не хочу знать, что говорят обо мне за моей спиной. Это слишком мне льстит.
— Я люблю слушать сплетни о других, а сплетни обо мне мне вовсе неинтересны. В них нет прелести новизны.
Плохо, когда о тебе много говорят, а еще хуже, когда о тебе не говорят вовсе.
— Сегодня я обедаю со скучными людьми — они никогда не сплетничают, и если я не высплюсь сейчас, то усну за обедом.
Я полагаюсь на то, что вы передадите мои слова неправильно.
Злословие — это сплетни со скучным оттенком морали.
Она из тех вполне современных женщин, которые находят, что новый скандал им так же к лицу, как новая шляпка, и выставляют то и другое напоказ на променаде в пять тридцать вечера.
Она не раз меняла мужей, но сохранила одного любовника, и потому пересуды на ее счет давно прекратились.
Не следует начинать свою историю со скандала. Скандалы приберегают на старость, когда бывает нужно подогреть интерес к себе.
Мое существование — это скандал.
Он, должно быть, весьма достойный человек. За всю его жизнь никто ни разу не слышал его имени, а это в наши дни много значит.
Человек, у которого целых три адреса, всегда вызывает доверие, даже у поставщиков.
Все можно пережить, кроме смерти; все можно перенести, кроме хорошей репутации.
Ничто так не льстит женскому тщеславию, как репутация грешницы.
— Все хорошие шляпки создаются из ничего.
— Как и все хорошие репутации.
Совершенно неважно то, что о тебе говорят. Важно лишь, кто это говорит.
— Кого вы считаете испорченными?
— Тех мужчин, которые восхищаются невинностью.
— А испорченными женщинами?
— О, тех женщин, которые никогда не надоедают мужчинам.
— Бессмысленно делить людей на хороших и дурных. Люди бывают либо очаровательны, либо скучны. Я предпочитаю очаровательных.
Все обаятельные люди испорченны. В этом и кроется секрет их привлекательности.
Его прихоти — закон для всех, кроме него самого.
— Надеюсь, вы не ведете двойной жизни, прикидываясь беспутным, когда вы на самом деле добродетельны. Это было бы лицемерием.
— Испорченного человека из меня не вышло. Многие даже утверждают, что я за всю жизнь не совершил ни одного по-настоящему дурного проступка. Разумеется, они говорят это только за моей спиной.
— Мои дурные качества просто чудовищны. Когда я ночью вспоминаю о них, я сейчас же опять засыпаю.
Тех, кто притворяется хорошим, свет принимает всерьез. Тех, кто притворяется плохим, — нет. Такова безграничная глупость оптимистов.
— Я всегда буду для вас притягателен. В ваших глазах я — воплощение всех тех грехов, которых у вас недостанет смелости совершить.
Все мы барахтаемся в грязи, но иные из нас глядят на звезды.
Кто достаточно взросл, чтобы учинить зло, достаточно взросл, чтобы научиться добру.
Мужчины становятся старше, но не лучше.
Перевоспитать мужчину женщина может только одним манером: донять его так, чтобы он утратил всякий интерес к жизни.
Нам жаль расставаться даже с самыми дурными привычками. Пожалуй, с дурными — едва ли не жальче всего. Без них наше «Я» слишком много теряет.
Изменить свою жизнь невозможно: мы просто все время блуждаем по кругу внутри своего «Я».
— Я могу устоять против всего, кроме соблазна.
Только слабые натуры твердо отвергают соблазны.
Бывают такие страшные искушения, что необходима сила — сила и мужество, — чтобы им уступить.
Никакого секрета жизни нет. Цель жизнь, если она вообще существует, в том, чтобы вечно искать соблазны. Их не больно-то много. Иной раз за целый день так ни одного и не встретишь.
Единственный способ отделаться от искушения — уступить ему.
— Ты определенно искушаешь Провидение.
— Ах, Провидение определенно уже научилось не поддаваться искушениям.
— Обожаю простые удовольствия. Это последнее прибежище сложных натур.
Что касается удовольствий, то женщины находятся в гораздо более выгодном положении, чем мужчины: для них существует гораздо больше запретов.
Удовольствием становится все, чем мы занимаемся слишком часто.
Во всяком наслаждении почти всегда есть нечто жестокое.
Удовольствие — это то, что мы получаем от других, долг — это то, чего мы от них ожидаем, а гений — то, в чем мы им отказываем.
Чувства людей гораздо интереснее их мыслей.
Ничто не серьезно, кроме страсти. Интеллект и сейчас не серьезен, да и никогда не был серьезным. Это инструмент, на котором играешь, вот и все.
Всякое переживание ценно.
Любая крайне напряженная эмоция стремится к разрядке при помощи какой-нибудь эмоции противоположного свойства. Истерический смех и слезы радости — примеры драматического эффекта, которые дает сама природа.
Найди слова для своей печали, и она тебе станет мила. Найди слова для своей радости, и она возрастет многократно.
Сильнее всего над нами властвуют страсти, природу которых мы понимаем превратно. А слабее всего мотивы, вполне понятные нам.
Люди инстинктивно боятся страстей и ощущений, которые могут оказаться сильнее их.
— Я думала, что у меня нет сердца, а оказывается — есть. Но сердце мне ни к чему. Как-то оно не вяжется с модными туалетами. Оно старит.
— Что такое чувствительная особа?
— Это тот, кто наступает на чужие мозоли, если сам страдает мозолями.
У нее, должно быть, истинно романтическая натура: она плачет навзрыд, когда плакать ну совершенно не о чем.
Сентиментальный человек — это тот, кто хочет позволить себе роскошь чувствовать, не платя за это.
Художник может творить страсть. Но только сентиментальные особы могут жить повторениями одного и того же чувства.
Человек сентиментальный в глубине души всегда циник; сентиментальность — всего лишь цинизм на воскресной прогулке.
Что такое циник? Человек, знающий всему цену, но не знающий ценности.
— Нет, я не цинична, просто у меня есть опыт — впрочем, это одно и то же.
— Бога ради, не пытайся быть циником. Это слишком легко.
— В наше время, мой друг, нелегко быть кем бы то ни было. Кругом жесточайшая конкуренция.
— Ни одна женщина, красавица или дурнушка, не обладает здравым смыслом. Здравый смысл — это преимущество нашего пола.
— Да. И мы, мужчины, настолько скромны, что никогда им не пользуемся.
— Мужчина — бедный, неловкий, основательный и крайне необходимый — принадлежит к полу, который многие миллионы лет был разумен. С этим он уже ничего не поделает. Это у него в крови. История Женщины совершенно иная. Мы всегда были живописным протестом против самого понятия здравого смысла. Мы-то сразу разглядели его опасность.
Здравым смыслом может обладать кто угодно — для этого достаточно не иметь воображения.
— Я могу устоять против грубой силы, но не против грубого здравомыслия. В нем есть что-то неблагородное. Это удар ниже интеллекта.
В наши дни большинство людей умирает от ползучей разновидности здравомыслия. Слишком поздно они замечают, что заблуждения — это единственное, в чем никогда не раскаешься.
Не принимать всерьез ничего серьезного, а ко всему несерьезному относиться крайне серьезно, — вот единственно верная философия жизни.
Жизнь слишком важная вещь, чтобы говорить о ней серьезно.
Человечество принимало себя слишком всерьез — это и есть его первородный грех. Если бы пещерный человек умел смеяться, история пошла бы по другому пути.
Смех — древнейшая реакция на вызовы жизни, и сохранилась она лишь у художников и бандитов.
Люди всегда смеются над своими трагедиями — это единственный способ переносить их.
Смех — неплохое начало для дружбы и самое лучшее ее завершение.
— Ничто так не вредит роману, как чувство юмора в женщине.
— Или недостаток его в мужчине.
— Нынешние молодые люди воображают, что деньги — это все.
— Да, а с годами они в этом убеждаются.
— Мне деньги не нужны — они нужны тем, кто имеет привычку платить долги, а я своим кредиторам никогда не плачу.
Тех, кто не забывает платить по счетам, забывают быстро.
Тех, кто платит свои долги, непременно ожидает банкротство.
В наши дни люди, за малыми исключениями, обречены жить по средствам, и это — роковое знамение времени.
Фундамент всякой цивилизации — неограниченный кредит. Империи рушатся лишь тогда, когда они начинают платить по счетам: тут-то и являются варвары.
Никогда не покупай вещь, которая тебе не нужна, как бы дорого она ни стоила.
Я ничего не желал бы менять в Англии, кроме погоды.
— Надеюсь, погода завтра будет хорошая.
— Погода никогда не бывает хорошей, сэр.
— Вы законченный пессимист.
— Стараюсь по мере сил, сэр.
— Только не говорите со мной о погоде. Всякий раз, когда мужчины заводят со мной разговор о погоде, я сразу догадываюсь, что у них совсем другое на уме.
Отцов не должно быть ни видно, ни слышно. Только на этой основе можно построить прочную семью.
Дети начинают с того, что любят родителей. Потом они судят их. И почти никогда не прощают им.
В Америке молодые люди не жалеют сил для воспитания своих родителей, стараясь, чтобы те, хоть на старости лет, получили необходимые представления о современной жизни.
Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на небрежность.
Ребенок, однажды обжегшись, тянется к огню.
Лучший способ сделать детей хорошими — это сделать их счастливыми.
Родственники — скучнейший народ, они не имеют ни малейшего понятия о том, как надо жить, и никак не могут догадаться, когда им следует умереть.
— Признаюсь, я действительно не терплю свою родню. Это потому, должно быть, что мы не выносим людей с теми же недостатками, что у нас.
— Обожаю, когда перемывают косточки моей родне. Это единственное, что еще как-то мирит меня с ее существованием.
У нее слишком мало денег и слишком много родни.
Вообще-то родные — это бич божий, но они придают человеку известный вес.
В Нью-Йорке я знаю многих людей, которые дали бы сто тысяч долларов только за то, чтобы у них был хоть какой-нибудь дедушка, ну, а за семейное привидение — гораздо больше.
Жизнь дарит нам одно-единственное неповторимое мгновение, и секрет жизни в том, чтобы это мгновение повторялось как можно чаще.
Жизнь никогда не бывает справедливой. Для большинства из нас так оно, пожалуй, и лучше.
В жизни нет ничего сложного. Это мы сложны. Жизнь — простая штука, и в ней чем проще, тем правильнее.
В жизни все либо слишком затягивается, либо обрывается слишком быстро.
— Не говорите мне, что вы пресыщены жизнью! Так говорят только те, кем жизнь уже по горло сыта.
Способность жить — самое редкое, что бывает на свете. Большинство из нас существуют, и только.
— Я всегда удивляю сам себя. Это единственное, ради чего стоит жить.
Жизнь погублена лишь тогда, когда ее развитие остановилось.
Большинство людей терпят банкротство потому, что слишком много инвестируют в прозу жизни. Разориться на поэзии по крайней мере почетно.
Наша подлинная жизнь очень часто ничуть не похожа на нашу реальную жизнь.
Жизнь наконец стала для меня реальной не менее, чем мечты.
Стать зрителем собственной жизни — значит уберечь себя от ее страданий.
Те, кто сторонится битвы жизни, получают более тяжелые раны, чем сражающиеся.
Каждый из нас ищет секрет жизни. Так вот: секрет жизни — в искусстве.
Цель жизни — стать произведением искусства.
Подлинная тайна жизни заключена в зримом, а не в сокровенном.
Человек должен вбирать в себя краски жизни, но никогда не помнить деталей. Детали всегда банальны.
Случайное освещение предметов в комнате, тон утреннего неба, запах, когда-то любимый вами и навеявший смутные воспоминания, строка забытого стихотворения, которое снова встретилось вам в книге, музыкальная фраза из пьесы, которую вы давно уже не играли, — вот от каких мелочей зависит течение нашей жизни.
Кто к жизни подходит как художник, у того весь ум — в его сердце.
Я по-прежнему верю, что Бог сотворил для каждого человека его собственный мир, и каждый должен стараться жить в этом мире — мире, который внутри нас.
В каждый момент своей жизни человек есть то, чем он станет, а не только то, чем он был.
Прошлое, настоящее и будущее — всего лишь мгновение в глазах Бога, и мы должны стараться жить у него на виду.
Жизнь удручающе бесформенна. Она подстраивает свои катастрофы не тем людям и не теми способами. Ее комедиям присущ гротескный ужас, а ее трагедии разрешаются фарсом.
Подлинные трагедии жизни нередко проявляются в такой уродливой форме, что оскорбляют наш вкус — своей грубой жестокостью, своей чудовищной нелогичностью, своей нелепостью и бессмысленностью, отсутствием какого бы то ни было стиля. Они нам претят, как любая вульгарность.
В чужих драмах всегда есть нечто невыносимо банальное.
Самая обычная ошибка — думать, что те, кто стал причиной или поводом к великой трагедии, разделяют и высокие чувства, подобающие трагическому строю, и самая роковая ошибка — ждать от них этого.
В этом мире возможны лишь две трагедии. Одна — если мечта не сбылась, а другая — если сбылась. И вторая гораздо хуже, это поистине трагедия.
Рассказать — значит пережить сызнова. Поступки — первая трагедия жизни, слова — вторая. И слова, пожалуй, хуже. Слова жалят.
— Душа рождается старой, но становится все моложе. В этом комедия жизни.
— А тело рождается молодым, но становится старым. В этом трагедия жизни.
Каждый способен лицедействовать. Большая часть англичан только этим и занимаются.
Женщины и любовников заводят лишь для того, чтобы было кому устраивать сцены.
Весь мир — театр, но роли розданы скверно.
Актерам-то хорошо. Они выбирают, играть ли им в трагедии или комедии, страдать или веселиться, лить слезы или смеяться. Но в жизни не так. Мужчинам и женщинам обычно приходится играть роли, для которых они совсем не годятся.
И марионеткам ведомы страсти. Они меняют сюжет представления и его предначертанный ход по своей прихоти и на свой лад.
Страсть к лицедейству порою толкает нас на поступки, которые куда благороднее нас самих.
В этом мире лучше всего живется глупцам и уродам. Они могут спокойно сидеть и глазеть на представление. Им не дано изведать побед, зато они не знают и поражений.
Что такое нереальное, если не те страсти, которые когда-то жгли точно огнем?
Что такое невероятное, если не то, во что когда-то пламенно верил?
Что такое невозможное? То, что когда-то совершал сам.
Тот, кто слишком вглядывается в свое прошлое, заслуживает того, чтобы остаться без всякого будущего.
Наше будущее обычно похоже на наше прошлое.
У многих женщин есть прошлое, но у нее, говорят, их не меньше дюжины.
Никто не богат настолько, чтобы выкупить собственное прошлое.
В своих расчетах с человеком Судьба никогда не считает его долг погашенным.
Ныне передо мною лежит только мое прошлое.
Все можно пережить, кроме смерти.
— Доктора пришли к мнению, что жить он не может, так что он умер.
— По-видимому, он слишком доверился мнению своих докторов.
— Да, он умер. Совсем умер.
— Какой урок для него! Надеюсь, это пойдет ему на пользу.
Эта девушка, в сущности, никогда не жила, а значит, в сущности, никогда и не умирала.
Борьба со смертью — либо вульгарный фарс, либо отвратительная трагедия.
Лишь два явления все еще остаются необъяснимыми: смерть и пошлость.
Не требуется большого труда, чтобы дурно жить или хорошо умереть.
Жить надо так, словно смерти не существует. Умирать надо так, словно ты и не жил вовсе.
Как прекрасна, должно быть, смерть! Лежать в мягкой, темной земле, чувствовать над головой колыхание трав и вслушиваться в тишину. Не знать ни вчерашнего дня, ни завтрашнего, забыть о времени, забыть о жизни, раствориться в покое.
Смерть не богиня. Она лишь служительница богов.
Было бы ужасно, если бы мертвые возвращались.
Предзнаменований не существует. Судьба не посылает нам вестников — для этого она слишком мудра или слишком безжалостна.
Не надо находить знамения во всем, что видишь. Это делает жизнь невыносимой.
Ни одна из ошибок не обходится нам так дешево, как пророчество.
Даже пророки правят корректуры своих прорицаний.
Пророческий дар — достояние тех, кто понятия не имеет, что случится завтра с ними самими.
Каждый должен ходить к хироманту хотя бы раз в месяц, чтобы знать, что ему можно, а чего нельзя. Потом мы, конечно, делаем все наоборот, но как приятно знать о последствиях заранее!
Современный мистицизм — это способ поделиться бесполезными сведениями в абсолютно невразумительной форме.
Молодость — это не мода. Молодость — это искусство.
Молодость — владыка жизни. У молодости впереди целое царство. Каждый рождается королем, и многие, подобно королям, умирают в изгнании.
Чтобы вернуть молодость, стоит только повторить все ее безумства.
Отвратительная, нездоровая привычка говорить правду, проверять на истинность все, что слышишь, без колебаний возражать людям, которые намного моложе.
— Как это глупо — говорить о «неопытной и невежественной юности». Я с уважением слушаю суждения только тех, кто много меня моложе. Молодежь нас опередила, ей жизнь открывает свои самые новые чудеса.
— С нынешней молодежью просто сладу нет. Никакого уважения к крашеным волосам.
В Америке молодежь всегда готова поделиться со старшими своей богатейшей неопытностью.
Как только человек доживет до таких лет, когда надо понимать, он перестает понимать что бы то ни было.
Боги наделили его даром вечной старости.
Трагедия старости не в том, что стареешь, а в том, что в душе остаешься молодым.
Чудеснейшее заблуждение юных — что Жизнь есть Страсть, а не философия.
Чудовищное заблуждение старых — что Жизнь есть Страсть, а не философия.
Опыт — это интуитивное понимание жизни.
Все называют опытом собственные ошибки.
Только два сорта людей по-настоящему интересны — те, кто знает о жизни решительно все, и те, кто не знает о ней ничего.
Всему стоящему, чему я научился в жизни, я научился от людей моложе меня самого.
Будь вы мудры, вы бы знали, что жизни нас учит только неопытность.
Их вожди обладают всей неопытностью старости.
Мы получаем уроки жизни, которыми уже не можем воспользоваться.
Он из тех крайне слабовольных натур, которые не поддаются никакому влиянию.
Хорошего влияния не существует. Всякое влияние уже само по себе безнравственно. Влиять на другого человека — значит передать ему свою душу. И добродетели у него будут не свои, и грехи будут заимствованные. Он станет отголоском чужой мелодии, актером, выступающим в роли, которая не для него написана.
Величие духа не относится к числу заразных недугов.
Всякое влияние вредно, но благотворное влияние хуже всего.
— Былое уважение к юности быстро отмирает. Какое-либо влияние на маму я утратила уже в трехлетнем возрасте.
Все теории современного образования в корне порочны. К счастью, по крайней мере у нас, в Англии, образование не оставляет никаких следов.
Жажда знаний должна быть плодом долгих лет учения.
Общество порождает мошенников, а образование делает некоторых из них умнее прочих.
Все решительно неспособные учиться чему бы то ни было взялись поучать — вот чем увенчалась наша страсть к образованию.
Тот, кто озабочен просвещением других, никак не выберет времени для собственного просвещения. Истинным идеалом для человека является рост его собственной культуры.
Если вы джентльмен, то знаете столько, сколько нужно, а если не джентльмен, то всякое знание вам только во вред.
— Я не одобряю всего, что наносит ущерб естественному невежеству. Невежество подобно нежному экзотическому цветку: дотроньтесь до него, и он увянет.
Она может с блеском говорить о любом предмете при условии, если ничего о нем не знает.
Высокообразованный, сведущий человек — вот современный идеал. А мозг такого высокообразованного человека подобен лавке антиквария, набитой всяким пыльным старьем, где каждая вещь оценена гораздо выше своей настоящей стоимости.
Не грешник, а глупец — вот наибольшее из наших зол. Нет греха, кроме глупости.
Сделать дурака можно только из дурака.
Говорить глупости куда умнее, чем слушать их.
Он настолько умен, что не может время от времени не делать глупостей.
Единственные люди, с которыми должен водить знакомство художник, это люди красивые и глупые; смотреть на них — художественное наслаждение, а беседовать с ними — отдых для ума.
В пользу глупости можно сказать больше, чем обычно считают. Лично я — горячий поклонник глупости. У меня к ней какое-то родственное чувство.
Мир создан глупцами для того, чтобы в нем жили умные люди.
Будем жить, как спартанцы, но беседовать, как афиняне.
— Давайте поговорим попозже, когда все звезды выйдут, чтобы послушать нас.
Целью беседы должно быть развлечение, а не поучение.
В разговоре следует касаться всего, не сосредоточиваясь ни на чем.
— Вы всегда понимаете то, что говорите?
— Да, если внимательно слушаю.
— Я люблю говорить ни о чем. Это единственное, о чем я что-нибудь знаю.
— Я не даю собеседнику вставить ни слова. Это экономит время и пресекает ненужные споры.
Не говорить — это так утомительно!
Люди слушают прежде всего то, что говорят сами.
Я обычно говорю то, что думаю. А в наше время это рискованно. Люди все понимают наоборот.
Он с безукоризненной точностью умел выбрать момент, когда следует промолчать.
Искренность в небольших дозах опасна, а в больших — смертоносна.
Они искренни, но их искренность почти не отличишь от глупости.
В важных вопросах главное — стиль, а вовсе не искренность.
То, что называют неискренностью, — всего лишь способ раздвинуть границы нашего «Я».
Ценность идеи не имеет ничего общего с искренностью ее глашатая. И даже, пожалуй, чем менее он искренен, тем выше интеллектуальная чистота идеи, поскольку она уже не окрашена его желаниями, страстями и предрассудками.
Мы во власти фанатиков, наихудший порок которых — их искренность.
Он демонстрирует искренность во всех ее формах, кроме искренности художника, — изъян, который он разделяет с большинством наших популярных писателей.
По-настоящему важно не то, ругают тебя или хвалят; важно лишь, понимают тебя или нет.
Невежественная похвала или невежественная брань так оскорбительны!
Заведомо завышенная оценка погубит кого угодно; нет более верного способа уничтожить репутацию автора, чем возвеличивать его без рассуждений и восхвалять его без чувства такта.
Похвала питает во мне смирение, но когда меня осыпают бранью, я знаю, что прикоснулся к звездам.
— Я хочу одарить вас добрым советом.
— Ради бога, не надо. Никогда не дарите женщине то, чего она не может носить по вечерам.
Давать советы вообще глупо, но хорошие советы просто губительны.
— Я всегда так поступаю с добрыми советами: передаю их другим. Больше с ними нечего делать.
Умеренность — роковое свойство. Только крайность ведет к успеху.
Весь мир делится на два класса: одни веруют в невероятное, как простая чернь, другие совершают невозможное.
Тщеславие помогает удачливому и вредит неудачнику.
Честолюбие всегда несколько неразборчиво в средствах.
Лучше все что угодно, чем остаться добродетельным и неизвестным.
В успехе всегда есть нечто вульгарное. Самые великие люди терпят катастрофу — во всяком случае, так представляется остальным.
Рассудок может ценить успех победителя, но сердце всегда с побежденным.
Теперь хорошее воспитание — только помеха. Оно закрывает перед вами слишком много дверей.
Вульгарность — это просто-напросто поведение других людей. Другие — вообще кошмарная публика. Единственное хорошее общество — это ты сам.
Говорить о своих собственных делах крайне вульгарно. Этим занимаются разве что биржевые маклеры, да и то лишь на званых обедах.
— Ненавижу лондонские обеды.
— А я их обожаю. Умные люди никогда не слушают, а глупые — всегда молчат.
Я догадался, что это слуги, по их безупречным манерам.
Джентльмен — это человек, который никогда не оскорбит ближнего непреднамеренно.
Тех, кто мне нравится, я всегда называю их христианскими именами. Ну, а тех, кто не нравится, я называю по-другому.
Легко вести себя дружески с тем, кто тебе безразличен.
Нужное слово иногда говорят не тогда, когда надо, и не тому, кому надо.
Вопросы не бывают нескромными. Нескромными иногда бывают ответы.
Говорите с каждой женщиной так, будто вы в нее влюблены, а с каждым мужчиной так, будто он вам наскучил, и вам обеспечена репутация человека с исключительным тактом.
Естественная жизнь — это, в сущности, жизнь бессознательная.
Быть естественным — это поза, и самая ненавистная людям поза!
Ужасная девушка. Она нестерпимо естественна.
— Быть естественной очень трудная поза — долго не выдержишь!
Пожалуй, всего непринужденнее мы выглядим именно тогда, когда нам приходится притворяться.
— Вы производите обманчивое впечатление.
— Это одно из редких удовольствий нынешней жизни.
Когда человек приходит в гости, он тратит время хозяев, а не свое.
— Орхидеи мне не по средствам, но я не жалею денег на иностранцев: они так украшают гостиную!
Она думала сделать свой дом салоном, а сделала из него обыкновеннейший ресторан.
Еще раньше получила известность устная версия этой фразы:
Он приехал в Лондон, чтобы открыть салон, но открыл всего лишь салун.
— Я незнакома с доброй половиной из тех, кто бывает у меня в доме. И вряд ли хотела бы познакомиться, судя по тому, что я о них слышу.
Он всегда опаздывал из принципа, а принцип этот гласил: пунктуальность — воровка времени.
Всегда приятно не прийти туда, где тебя ждут.
Ваше приглашение я вынужден отклонить ввиду другого обязательства, которым я не замедлю связать себя.
Дни следует проводить, говоря нечто невероятное, а вечера — вытворяя нечто невообразимое.
Мой распорядок дня очень строг. Я всегда в кровати в четыре или пять утра.
Ни один порядочный человек не обедает раньше семи.
Я никогда не бываю дома после полудня, если только со мной не случается острый приступ нищеты.
Мне пора в клуб. Как раз в это время мы там засыпаем.
Футбол — отличная игра для грубых девчонок, но деликатным мальчикам она едва ли подходит.
Крикет? Там слишком уж неблагопристойные позы.
Вообще-то я не люблю игр на открытом воздухе. За исключением домино. Я сыграл несколько партий в кафе на парижских бульварах.
— Чтобы вернуть свою молодость, я готов делать все, что угодно — только не гулять для здоровья, не вставать рано и не вести добропорядочный образ жизни.
Моцион? Единственный моцион, который я признаю, — не прохаживаться, а перекидываться словами.
— А женщины — воплощение иррационального?
— Только те, что хорошо одеваются.
Первый долг женщины — угождать своей портнихе. В чем состоит ее второй долг, до сих пор не открыто.
Когда женщина замечает, что муж к ней равнодушен, она начинает одеваться совсем уж непритязательно — или у нее появляются разорительно дорогие шляпки, за которые должен платить чужой муж.
Вчера на ней румян было очень много, а платья очень мало. В женщине это всегда признак отчаяния.
Она старалась одеваться броско, но выглядела только заброшенной.
Хорошо завязанный галстук — это первый важный шаг в жизни.
Во фраке и белом галстуке каждый, даже биржевой маклер, может сойти за культурного человека.
— Я еще ни разу не видел, чтобы одевались так долго и с такими ничтожными результатами.
Я более чем когда-либо не согласен с Карлейлем в вопросе о связи между Душой и одеждой. Дырка в брюках способна довести нас до меланхолии поистине гамлетовских масштабов.
Раздевать — это роман, одевать — филантропия.
Люди стали настолько поверхностны, что даже не понимают философии внешности.
Сущность искусства хорошо одеваться — в идеальной гармонии элементов.
Я хотел бы напомнить тем, кто насмехается над красотой как над чем-то непрактичным, что безобразная вещь — это просто плохо выполненная вещь. В красоте — божественная экономность, она дает нам только то, что нужно; уродство расточительно, оно изводит материал впустую. Уродство в костюме, как и во всем остальном, — это всегда знак того, что кто-то был непрактичен.
Костюм — едва ли не самый важный символ нравов, обычаев и образа жизни каждого века.
Художественный вкус нации должен выражаться в ее одежде ничуть не менее, чем в ее архитектуре.
Мода — настолько невыносимая разновидность уродства, что приходится менять ее каждые полгода.
Благодаря моде любая фантастика может сделаться на минуту обыденностью.
Модно то, что носишь ты сам. А немодно то, что носят другие.
Одеваться не по-людски — значит одеваться в согласии со вкусами своего ближнего.
Лишь денди и очаровательные женщины правят миром — или, по крайней мере, должны править миром.
Если я чуточку слишком хорошо одет, это искупается тем, что я чересчур хорошо образован.
На самом деле женщины любят, когда мужчины скверно одеты. Они всегда немного боятся денди и хотят, чтобы наружность мужчины говорила против него.
— Если бы я очутился на необитаемом острове и мои вещи были бы при мне, я бы всякий раз переодевался к обеду.
Все мужчины — чудовища. Женщинам остается одно — кормить их получше.
— При крупных неприятностях я отказываю себе во всем, кроме еды и питья.
«Человек может прожить три дня без хлеба, но без поэзии не проживет и дня» — этот афоризм принадлежит Бодлеру.
«Можно прожить без картин и музыки, но не без пищи», — утверждает автор
— Терпеть не могу людей, которые несерьезно говорят о еде. Это признак поверхностного ума.
— Вы напрасно пренебрежительно отзываетесь о кулинарном искусстве. Кулинария — основание культуры. Единственное бессмертие, которого я бы желал для себя, — изобрести новый соус.
После одного из вечеров, проведенного в компании друзей, Уайльд с крайне глубокомысленным видом заявил:
— Я сделал важное открытие. Я обнаружил, что алкоголь, употребленный в достаточном количестве… продуцирует все без исключения симптомы, характерные для состояния опьянения.
Если ты напился пьян, какая разница, красное вино ты пил или белое?
Мы очень весело провели время за обычным вином — в конце концов, самое прекрасное опьянение — это опьянение разговором.
Воды он в рот не берет — она ему ударяет в голову.
Не то беда, что поэт пьет, а то беда, что не все пьяницы поэты.
После первого стакана абсента видишь вещи такими, какими их хотелось бы видеть. После второго стакана видишь их искаженными. И наконец ты видишь вещи такими, каковы они есть, а страшнее этого ничего не бывает.
— Это хорошо, что вы курите. Каждому мужчине нужно какое-нибудь занятие. И так уж в Лондоне слишком много бездельников.
Папиросы — это совершеннейший вид высшего наслаждения, тонкого и острого, но оставляющего нас неудовлетворенными.
— Эти папиросы с золотым ободком ужасно дороги. Я курю их только тогда, когда я по уши в долгу.
Женатая жизнь для мужчины столь же губительна, как сигареты, а стоит много дороже.
Половина хорошеньких женщин в Лондоне курит. Лично я предпочитаю другую половину.
Я знал людей, которых разорила привычка отвечать на все письма.
— Три письма, которые вы мне написали после нашего разрыва, так хороши и в них так много орфографических ошибок, что я до сих пор не могу удержаться от слез, когда перечитываю их.
Вы уверены, что пишете свое имя правильно?
— Мне знаком этот почерк. Десять заповедей в каждом росчерке пера и высоконравственность в каждой строчке.
Мой почерк разваливается на куски — как и мой характер.
— Память — вот дневник, которого никто у нас не отнимет.
— Да, но обычно запоминаешь события, которых на самом деле не было и не могло быть.
— Я никуда не выезжаю без дневника. В дороге всегда надо иметь при себе чтение, от которого нельзя оторваться.
— Это всего только запись мыслей и переживаний очень молодой девушки, и, следовательно, это предназначено для печати.
Я читал Алфреду [Дугласу] отрывки из его собственной жизни. Для него они оказались сюрпризом. Каждый должен вести чей-либо чужой дневник; надеюсь, ты будешь вести мой.
Городская жизнь воспитывает и совершенствует все наиболее цивилизованное в человеке. Шекспир, пока не приехал в Лондон, не написал ничего, кроме скверных памфлетов, и не написал ни строчки, когда навсегда покинул Лондон.
Они ведут образцовую сельскую жизнь: рано встают, потому что им много чего нужно сделать, и рано ложатся, потому что им не о чем думать.
В деревне всякий может быть праведником. Там нет никаких соблазнов. Приобщиться к цивилизации — дело весьма нелегкое. Для этого есть два пути: культура или так называемый разврат. А деревенским жителям то и другое недоступно. Вот они и закоснели в добродетели.
В городе развлекаешься сам, за городом развлекаешь других, а это такая скука!
Труд — проклятие пьющего класса.
(Перелицовка слогана «Пьянство — проклятие рабочего класса».)
Каждый класс общества проповедует добродетели для чужого употребления. Богатые расхваливают бережливость, а праздные красноречиво толкуют о высоком достоинстве труда.
Вы и представить не можете, сколько есть на свете людей, которые не делают ровно ничего и не терпят, чтобы их от этого отрывали.
Тяжелая работа — занятие тех, кому больше нечего делать.
Люди сделались настолько трудолюбивы, что стали совершенно тупы.
— Что же нам делать?
— Ничего.
— Это очень трудное занятие. Но я не против того, чтобы потрудиться, если только это не ради какой-то цели.
Я прилежно занимаюсь ничегонеделанием.
Ничегонеделанье — самое трудное в мире занятие, самое трудное и самое духовное. К этому вела святых и мистиков средневековья их жажда святости.
Действуя, человек уподобляется марионетке. Описывая, он становится поэтом.
Утонченная праздность, а вовсе не труд, есть истинная цель человека.
Труд человека должен быть в радость ему. Сделайте его художником, сделайте его дизайнером, и вы этого достигнете.
Дайте мне излишества, а необходимое оставьте кому хотите.
Там, где необходимое дешевле излишнего, общество деградирует. Хлеб всегда должен быть дороже цветов.
Я никогда не сеял овес; но я посадил несколько орхидей.
В наш век необходимы только бесполезные вещи.
Бесполезная вещь непременно должна быть красивой — иначе ее существование лишено смысла.
Слово «полезный» — почти всегда последнее прибежище людей, не приобщенных к культуре.
Можно простить человеку, который делает нечто полезное, если только он этим не восторгается. Тому же, кто создает бесполезное, единственным оправданием служит лишь страстная любовь к своему творению.
Всякое искусство совершенно бесполезно.
— Бывать в обществе просто скучно. А быть вне общества — уже трагедия.
В наши дни, чтобы войти в лучшее общество, нужно либо кормить людей обедами, либо развлекать их, либо шокировать, — вот и всё!
— Чудесный бал! Так и вспомнилось прежнее время. И дураков в обществе не убавилось. Приятно убедиться, что здесь все по-старому.
— Никогда не отзывайся плохо о высшем обществе. Так поступают лишь те, кому доступ туда закрыт.
В десять утра он ездит верхом в Гайд-парке; три раза в неделю бывает в опере; переодевается по пяти раз на дню и каждый вечер у кого-нибудь обедает. И это, по-вашему, праздный образ жизни?!
Всякий, кому довелось пожить среди бедных, подтвердит, что братство людское не пустая выдумка поэтов, а самая гнетущая и гнусная реальность; и ежели писатель обязательно стремится познать нравы высшего общества, он мог бы с тем же успехом постичь их, изобразив торговок спичками или разносчиков фруктов.
— Я вполне сочувствую английским демократам, которые возмущаются тем, что они именуют «пороками высших классов». Низы инстинктивно чувствуют, что пьянство, глупость, порочность должны быть их исключительной собственностью, и если оскандалился кто-то из нас, то он посягает на их привилегии.
В военное время сильные обращают в рабство слабых; в мирное время богатые обращают в рабство бедных.
— Сведения, не подлежащие оглашению, — вот обычное начало всех нынешних крупных состояний.
— А неизбежный конец всего этого — оглушительный скандал.
В их бухгалтерии полный баланс: глупость возмещается золотом, а порок — лицемерием.
Лишь один класс думает о деньгах больше, чем богатые, — это бедные. Бедные ни о чем другом думать не могут.
Если ты не богат, быть чарующим тебе ни к чему. Романы — привилегия богатых, но никоим образом не профессия лиц без определенных занятий. Лучше иметь постоянный годовой доход, чем обворожительные манеры.
Трагедия бедняков в том, что только самоотречение им по средствам. Красивые грехи, как и красивые вещи, — привилегия богатых.
Если низшие сословия не будут подавать нам пример, какая от них польза?
Люди обеспеченные, взятые в целом, лучше, чем обездоленные, — они более нравственны, более способны к мышлению, строже воспитаны.
Бедность и нищета до такой степени принижают и парализуют человеческое естество, что бедняки даже не способны по-настоящему осознать, насколько они обездолены. Об этом им должен рассказать кто-то со стороны, и часто ему совершенно не верят.
Можно расхваливать добродетель бедных, но, по правде сказать, она достойна жалости.
Подобно незабвенному св. Франциску Ассизкому, я обручился с Бедностью, однако в моем случае брак оказался неудачным: я свою Суженую ненавижу.
Господь, создавая человека, несколько переоценил свои силы.
Человек есть разумное животное, которое выходит из себя всякий раз, когда следует действовать согласно велениям разума.
Единственное, что достоверно известно о природе человека, — что она меняется. Изменчивость — ее единственное предсказуемое свойство.
Любой, даже самый ничтожный поступок, творит или разрушает характер.
Большинство из нас — это не мы, а какие-то другие люди. Наши мысли — это чужие суждения, наши жизни — подражание, наши страсти — всего лишь цитата.
Совершенная личность созвучна покою, а не бунтарству.
Почему человек так стремится к саморазрушению? Почему его так завораживает гибель? Почему, стоя на высокой башне, он хочет ринуться вниз? Никто не ведает, но таков порядок вещей.
Ничто не способно навредить человеку, кроме него самого.
Самый смелый из нас боится себя самого.
Человеку внушается, что самое главное — это иметь, чтобы он не подумал, что главное — быть. Истинное совершенство человека заключается не в том, чем он обладает, а в том, что он собой представляет.
Чем мы станем — решает наше призвание, а не наше хотение.
— Я — единственный на свете человек, которого мне бы хотелось узнать получше.
Чтобы хоть отчасти понять самого себя, надо понять все о других.
Себя мы всегда понимаем превратно, и редко понимаем других.
Сложные натуры половину своих сил тратят на то, чтобы понять себя. Не удивительно, что они всегда в угнетенном состоянии духа.
«Познай самого себя!» — было начертано на вратах античного мира. На вратах грядущего должно быть начертано: «Будь самим собой!»
Только поверхностные люди не судят по внешности.
— Ваш характер так прост, что вас совершенно невозможно постигнуть.
— Да кто же вы?
— Определить — значит ограничить.
Его натура сложна, не будучи интересной.
Хотите понять других — пристальнее смотрите в самого себя.
Истинны в жизни человека не его дела, а легенды, которые его окружают. Не следует разрушать легенд. Сквозь них мы можем смутно разглядеть подлинное лицо человека.
Ему нравится быть непонятым. Это возвышает его над другими.
В наше время быть понятым — значит выдать себя.
— Друзей я себе выбираю красивых, приятелей — с хорошим характером, а врагов завожу только умных.
— Я никогда бы не подружилась с ней, будь я с ней знакома. Это очень опасно — хорошо знать своих друзей.
— Я люблю знать все о своих новых знакомых и ничего — о старых.
Есть что-то трагичное в дружбе, окрашенной цветом влюбленности.
С отсутствием старых друзей можно легко примириться. Но даже недолгая разлука с теми, кого только что узнал, почти невыносима.
— Я скорее потеряю лучшего друга, чем злейшего недруга. Чтобы иметь друзей, достаточно быть добряком, но человека, лишившегося врагов, можно считать ничтожеством.
Нельзя быть достаточно осмотрительным в выборе своих врагов.
Врагов у него нет — не такой уж он выдающийся человек.
У него нет врагов, зато его сильно недолюбливают друзья.
Его никогда не забывали враги и часто прощали друзья.
Фундаментом литературной дружбы служит обмен отравленными бокалами.
Пожалуй, мне следует дать рекламное объявление: «Приобрету нескольких новых друзей».
Отличаемся мы друг от друга сущими пустяками: костюмами, манерами, интонациями, религиозными верованиями, наружностью, привычками и прочим в том же роде.
Мы считаем себя великодушными, наделяя других добродетелями, из которых надеемся извлечь выгоду для себя.
Мы готовы думать хорошо о других лишь потому, что боимся за самих себя. Подоплека подобного оптимизма — обыкновеннейший страх.
Вы замечали, как раздражительны становятся свиньи, если не разбрасывать перед ними бисер?
— Ты любишь всех одинаково; иначе говоря, тебе все одинаково безразличны.
Нередко нам представляется, что мы экспериментируем на других, а оказывается, что мы экспериментировали на себе.
Крайне эгоистично требовать от ближнего мыслей и суждений, подобных своим. Зачем? Если тот способен мыслить, скорее всего, он мыслит иначе. Если не способен, недопустимо требовать от него проблеска мысли.
Единственное, что служит поддержкой нам в жизни, — это сознание своего бесконечного превосходства над всеми другими, и это чувство я не перестаю в себе взращивать.
Неблагородно ожидать от других тех же редких достоинств, которыми обладаешь сам.
— Я всегда думаю о себе и от других жду того же. Это называется отзывчивостью.
Люди, принадлежащие к хорошему обществу, интересны лишь масками, которые каждый из них носит, а отнюдь не тем, что за этими масками скрыто.
Маска говорит нам больше, чем лицо.
Зеркала отражают одни лишь маски.
Человек менее всего оказывается самим собой, говоря о собственной персоне. Позвольте ему надеть маску, и вы услышите от него истину.
Скажи мне: когда вы вдвоем, снимает ли он свое лицо, открывая свою маску?
У святого всегда есть прошлое, а у грешника — будущее.
Величайшие на свете грехи коренятся в мозгу, и только в мозгу.
Тайных пороков не бывает. Они сказываются в линиях рта, в отяжелевших веках, даже в форме рук.
Грех, совершенный всего лишь однажды, и с отвращением, мы повторяем затем много раз, и уже с удовольствием.
Орхидея, прекрасная, как семь смертных грехов.
Скука — единственный грех, который нельзя простить.
Действительная жизнь — это хаос, но воображение наделено какой-то своей, ужасающей логикой. Именно оно пускает раскаяние, словно гончую, по следу греха.
В самобичевании есть удовольствие особого рода. Когда мы сами порицаем себя, мы чувствуем, что никто другой уже не вправе этого делать.
Человек, приобщенный к культуре, никогда не станет сожалеть о своих наслаждениях, а человек, не приобщенный к культуре, даже не знает, что это такое.
В наше время утешаются не раскаянием, а удовольствиями. Раскаяние вышло из моды. Да к тому же, если женщина искренне раскаивается, она вынуждена шить у скверной портнихи, иначе ей никто не поверит.
Отпущение грехов дарует не исповедник, а сама исповедь.
Совесть и трусость, в сущности, одно и то же. Совесть — это торговая марка трусости.
Совесть делает всех нас эгоистами.
Если нельзя себе этого простить, то можно это забыть.
Совесть должна слиться с инстинктом, если мы разовьемся достаточно тонко.
Когда мы счастливы, мы всегда добродетельны, но когда мы добродетельны, мы не обязательно счастливы.
Быть добродетельным — значит жить в согласии с самим собой. А кто принужден жить в согласии с другими, тот живет в разладе с самим собой.
— Не дай совратить себя на путь добродетели! Добродетельный ты будешь безукоризненно скучен.
Лучше уж сотня противоестественных грехов, чем одна противоестественная добродетель.
Всякое подражание чьей-либо нравственности, как и чьей-либо жизни, — порочно.
Нет нравственных или безнравственных мыслей. Есть лишь безнравственные чувства.
Эстетика выше этики. Она принадлежит сфере более высокой духовности. В становлении личности даже обретенное ею чувство цвета важнее обретенного понимания добра и зла.
Мораль совершенно вышла из моды, когда человечество научилось морализировать.
Интеллектуальные абстракции всегда интересны, но моральные абстракции не значат ровно ничего.
Морализаторство — всего лишь поза, в которую мы становимся перед теми, кто нам почему-либо не нравится.
Воинствующий моралист — это гедонист на покое, или, во всяком случае, должен им быть.
Моральный инстинкт можно довести до такой степени совершенства, что он начнет заявлять о себе даже там, где он вовсе не нужен.
Мало хорошего быть пуританином, педантом или проповедником. А сочетание всех этих качеств стоит худших эксцессов Французской революции.
Моральные принципы неизменно оказываются последним прибежищем людей, лишенных чувства красоты.
Мужчина, читающий мораль, обычно лицемер, а женщина, читающая мораль, непременно дурнушка.
Ханжа — преинтересный предмет для психологов, и хотя из всех видов позерства моральное всего отвратительнее, умение встать в позу уже чего-то стоит.
Благие намерения — это чеки без какого бы то ни было обеспечения.
Благие намерения — это напрасные попытки побороть законы природы.
Самые глупые поступки совершаются из самых благородных намерений.
Единственное, что утешает человека в тех глупостях, которые он совершает, — это то, что он всегда ставит их себе в заслугу.
Думать о себе не есть эгоизм. Тот, кто не думает о себе, вообще не способен мыслить.
Самое худшее в браке то, что он вытравляет в нас эгоизм. А неэгоистичные люди бесцветны. У них нет своего лица.
— Она не имела права убивать себя: это было так эгоистично с ее стороны!
Я всегда считал и теперь считаю, что эгоизм — это альфа и омега современного искусства, но,
Альтруист все время пытается быть кем-то другим — то есть лишает себя единственного оправдания собственного бытия.
Быть может, мы, люди нынешнего века, слишком альтруистичны, чтобы быть по-настоящему артистичными.
Самоотречение — не более чем средство задержать собственное развитие.
Всякая чрезмерность, даже в самоотречении, влечет за собой наказание.
Самопожертвование — это остаток дикарского ритуала членовредительства.
Самопожертвование следовало бы запретить законом. Оно развращает тех, кому приносят жертву.
— Жизнь — не игра. Жизнь — таинство. Ее идеал — любовь. Ее очищение — жертва.
— Не дай бог быть принесенным в жертву!
— Мой долг — это то, чего я не делаю никогда, просто из принципа.
Долг — это то, чего мы требуем от других и не делаем сами.
Цель жизни — самовыражение. Высший долг — это долг перед самим собой.
Из Страдания создана Вселенная, а дети и звезды рождаются в муках.
Страданье — это одно нескончаемое мгновенье. Его нельзя разделить на времена года.
Церковники иногда называют Страдание таинством. Нет, оно — откровение: ты словно бы прозреваешь и видишь то, чего прежде не видел.
Для тех, кто непричастен к искусству, чья жизнь сводится к грубой реальности, боль — единственные врата к совершенству.
Страдание — страшный огонь; он либо очищает, либо сжигает насмерть.
Можно снести любые невзгоды — они приходят извне, они случайны. Но страдать за собственные ошибки — это самое горькое, что может быть в жизни.
Во всеобщем сочувствии к страданиям есть нечто в высшей степени нездоровое. Сочувствовать надо красоте, ярким краскам и радостям жизни. Девятнадцатый век пришел к банкротству из-за того, что слишком щедро расточал сострадание.
Питать симпатии к обездоленным куда как просто. Питать симпатии к мысли намного труднее.
Сочувствовать страданиям друга способен каждый, но лишь натура поистине утонченная способна сочувствовать успеху друга.
Сочувствие страданию — это радость прокаженного, которому на улице попался другой прокаженный.
Я научился сочувствовать страданию. Теперь для меня страдание — вещь священная; оно освящает тех, кто его претерпел.
Всякое преступление вульгарно, а всякая вульгарность — преступление.
— Преступление — исключительное достояние низших классов. И я ничуть их за это не осуждаю. Я держусь той гипотезы, что для них преступление — то же, что для нас искусство: всего лишь способ пережить необычные и захватывающие ощущения.
Обычная жестокость есть просто тупость. Это полное отсутствие воображения.
Убийство — всегда ошибка. Никогда не следует делать того, о чем нельзя поболтать с людьми после обеда.
Общество несравненно более дичает от систематически применяемых карательных мер, нежели от эпизодически совершаемых преступлений.
Чем меньше наказаний, тем меньше и преступлений.
Ничто так не изобличает все благородство человеческой натуры, как явное безразличие человека к любой системе наказаний и поощрений, будь то на земле или на небе.
И судьи порою вступают на путь исправления.
Любой суд есть суд над чьей-либо жизнью, и любой приговор — это смертный приговор.
В наказании — очищение. Не «Отпусти нам прегрешения наши», а «Покарай нас за беззакония наши» — так должны мы молиться самому справедливому Богу.
Конечно, меня осудили за многие поступки, которых я не совершал, но осудили и за многие совершенные мною поступки, а ведь я сделал в жизни еще много такого, в чем мне даже не предъявили обвинения.
Невиновные страдают всегда, это их ремесло. К тому же мы все невиновны, пока не попались.
Каждый получает наказание и по своим добрым, и по своим злым делам.
Если королева Виктория ко всем своим заключенным относится так же, как ко мне, она не заслуживает иметь их вовсе.
Не заключенные нуждаются в исправлении, а тюрьмы.
В местах заключения единственное благотворное влияние — это влияние заключенных.
Самое трудное — научить начальников тюрем человечности, надзирателей — цивилизованности, капелланов — учению Христа.
Художественно описать тюрьму не легче, чем, скажем, нужник.
Страдание для нас [заключенных] — способ существования, потому что это единственный способ осознать, что мы еще живы.
Самое страшное не то, что тюремная жизнь разбивает сердце — сердца создаются, чтобы быть разбитыми, — но то, что она обращает сердце в камень.
Если в тюрьме выпадает день, когда нет слез, — то это не значит, что у человека легко на сердце, — это значит, что сердце его ожесточилось.
Ужас смерти, который я здесь испытываю, меркнет перед ужасом жизни.
Когда я переступил порог тюрьмы, некоторые советовали мне позабыть, кто я такой. Это был губительный совет. Только сознавая, кто я такой, я обрел возможность утешения. А теперь другие люди советуют мне по выходе из тюрьмы начисто позабыть, что я вообще когда-либо был в тюрьме. Я знаю, что это было бы столь же губительно.
Приговор обрушивается на тебя со всей жестокостью, когда ты выходишь из тюрьмы.
Многие, выйдя на свободу, уносят свою тюрьму с собой на свежий воздух, прячут ее в сердцах, как тайный позор, и в конце концов, подобно несчастной отравленной твари, заползают в какую-нибудь нору и умирают.
В целом мире нет такой тюрьмы, куда Любовь не смогла бы пробиться.
Люди очень любят делиться тем, что самим им не нужно, поэтому благотворительность крепнет и процветает.
Филантропы, увлекаясь благотворительностью, теряют всякое человеколюбие.
Благотворительность — последнее прибежище тех, кто любит допекать своих ближних.
Благотворение порождает множество грехов.
Даже творя добро, не следует совсем уж терять чувство юмора.
Религия — модный суррогат Веры.
Он не произнес ни единого слова. Он знал, что тот, кто скажет хоть слово, теряет веру.
Что есть Истина? Если дело идет о религии, это не более чем известное мнение, которое сумело продолжаться веками.
Дежурное богословие давно переплавило свое золото в свинец.
В истины веры верят не потому, что они разумны, а потому, что их часто повторяют.
Епископ в восемьдесят продолжает твердить то, что ему внушали, когда он был восемнадцатилетним юнцом, — естественно, что лицо его сохраняет красоту и благообразие.
Только неприкосновенного и стоит касаться.
Религии могут быть поглощены другими религиями, но не могут быть опровергнуты.
Люди творческие неизбежно религиозны по той простой причине, что религиозность — источник творческого воображения.
Некоторые женщины находят утешение в религии. Ее таинства обладают для них всей прелестью флирта.
— Но позвольте спросить, вы пессимистка или оптимистка? Кажется, это единственные модные религии, которые у нас остались.
Никогда не следует называть имени бога, которому служишь.
Человек может поклоняться лишь тому, что стоит ниже него. В этом — интеллектуальная слабость всех космогоний и эмоциональная сила всех религий.
Боги непостижимы — и карают нас и за все доброе и человеческое в нас, и за все злое и преступное. Это помогает человеку понять и добро и зло и не кичиться ни тем, ни другим.
Боги иногда справедливы и всегда насмешливы.
В храме все должны быть серьезны, кроме того, кому поклоняются.
Каждое тело наделено тенью, а каждая душа — скептицизмом.
Скептицизм — начало веры.
Единственный апостол, который не заслуживал, чтобы ему представили доказательства существования Божьего, был святой Фома, но получил их он один.
Я скорее уж умер бы за то, во что я не верю, чем за то, что считаю истиной. Я взошел бы на костер ради ощущения и оставался бы скептиком до конца!
Половина человечества не верит в Бога, а другая половина не верит в меня.
Когда думаешь, сколько вреда принесла эта книга [Библия], теряешь надежду создать что-либо равное ей.
Что бы то ни было — вера или неверие, это не должно прийти ко мне извне. Символы своей веры я должен сотворить сам.
Все на свете, чтобы стать истиной, должно сделаться религией. Агностицизм имеет право на собственные обряды не меньше, чем вера.
Мне хочется основать орден для тех, кто не в силах уверовать; его можно было бы назвать Братством Лишенных Веры — там священник, в чьем сердце нет мира, совершает перед алтарем, на котором не горит ни одна свеча, причастие хлебом, на котором нет благодати, над чашей, где нет вина.
Иные слишком хороши для ада и слишком плохи для рая.
Никогда и нигде не мог я вообразить Рая.
И Небо, и Преисподняя — внутри каждого из нас.
Подобно многим — а пожалуй, и всем, — кто поместил свое Небо на этой земле, я нашел здесь не только всю красоту Рая, но и все ужасы Ада.
Молитва — это комплимент, своего рода духовная вежливость, которая, как можно надеяться, будет оценена в надлежащем месте.
Молитва должна оставаться без ответа, иначе это уже не молитва, а переписка.
Мы все готовы просить Господа, чтобы он исправил других.
Когда боги желают нас покарать, они отвечают на наши молитвы.
В светлый праздник Пасхи положено прощать всех своих друзей.
После хорошего обеда всякому простишь, даже родному брату.
Прощайте врагов ваших — это лучший способ вывести их из себя.
Мужчины забывают; женщины прощают. Вот почему женщины гораздо менее умный пол.
Христос умер не для того, чтобы спасти людей, а для того, чтобы научить их спасать друг друга.
Как войти в нас Христу, если не через разбитое сердце?
Мир издревле любил Святого за то, что он приблизился, насколько это возможно, к божественному совершенству. Мне кажется, что Христос любил Грешника, неким божественным инстинктом прозревая в нем наибольшую близость к человеческому совершенству.
Если допустить, что Христос был сверхъестественным существом, наделенным чудодейственной силой, его страдания обратятся в фарс.
Христос был не только величайшим из всех индивидуалистов, но и первым индивидуалистом в истории.
Место Христа — среди поэтов.
— Ваши любящие родители позаботились о том, чтобы вы получили все блага, какие можно купить за деньги, включая крещение.
— Как учение, так и практика раннеапостольской Церкви определенно высказывались против брака.
— Поэтому раннеапостольская Церковь и не дожила до нашего времени.
Аскеза — блестящая язва на прокаженном теле христианства.
Я не выношу христиан, потому что они никогда не бывают католиками, и не выношу католиков, потому что они никогда не бывают христианами, — иначе говоря, я обретаюсь в Невидимой Церкви.
Были христиане и до Христа. К несчастью, после него христиан уже не было.
Бесконечные, ко времени и не ко времени, повторенья отняли у нас наивность, свежесть и очарованье романтической простоты Нового Завета. Нам его читают вслух слишком часто и слишком дурно, а всякое повторение убивает духовность.
Во всяком первом романе писателя главный герой — это сам автор, как Христос или Фауст.
Мученичество — всего лишь трагическая форма скептицизма, попытка при помощи костра достичь того, чего не удалось достичь верой.
Преклонение перед болью принесло в истории столько зла, да и сейчас каждый день требует новых жертв, воздвигнув свои алтари. Блажен святой подвижник в муках своих. Ему не придется ступать по стерне своей жатвы.
Вера не становится истиной только потому, что кто-то за нее умирает.
Никто не умирает за несомненную истину. Люди умирают за то, что они хотели бы видеть истиной.
Святость создается любовью. Святые — это те, кого особенно сильно любили.
Святая земля повсюду, где существует Страдание.
Отныне я буду жить как бесславный св. Оскар Оксфордский, Поэт и Мученик.
Чудеса случаются непрестанно. Вот почему невозможно в них верить.
— Чудеса! Я не верю в чудеса. Я слишком много видела чудес.
Глупо говорить, что век чудес миновал. Он еще даже не начинался.
Мне действительно следует стать католиком — хотя, боюсь, если я предстану перед Его Святейшеством с цветущим жезлом в руке, он вдруг превратится в зонтик.
Безнравственные папы любили Красоту почти столь же страстно, сколь страстно ненавидели Мысль добродетельные папы.
Гуманизм многим обязан безнравственности пап. Зато праведность папства в неоплатном долгу перед гуманизмом.
Католическая церковь хороша для святых и для грешников. Для людей респектабельных существует англиканская церковь.
Католицизм — единственная религия, в которой следует умереть.
Эмоции хороши тем, что вводят нас в заблуждение, а Наука — тем, что она не знает эмоций.
Так легко собирать факты и так трудно что-то построить из них.
Наука не может совладать с иррациональным. Вот почему в нашем мире у науки нет будущего.
— Я часто веду долгие беседы сама с собою, и я настолько умна, что иной раз не понимаю ни единого слова из того, что говорю.
— Тогда вам, безусловно, надо читать лекции по философии.
Религии освящают рождение народов, философии зачастую провожают их в последний путь.
Тем, кто пытается вести народ за собой, приходится следовать за толпой.
Только скучные люди проходят в парламент. И только тупицы там преуспевают.
Членам палаты общин сказать нечего, о чем они и говорят.
— Обожаю политические салоны. Это единственное место, где не говорят о политике.
Он мыслит как консерватор, а ораторствует как радикал, — это в наши дни очень важно.
Демократия — это когда народ дубасит народ во имя народа.
В настоящей демократии аристократом должен быть каждый.
В прежнее время люди всю жизнь добывали права для себя, а нынче каждый младенец приходит на свет, держа в зубах преогромную декларацию прав.
— Вы либерал или консерватор?
— Это вопрос не ко мне. Я знаю только два термина — цивилизация и варварство, и я на стороне цивилизации.
Многие хорошо поступают, но очень немногие умеют хорошо говорить. Значит, говорить гораздо труднее, да и гораздо достойнее.
Если человек не может по крайней мере два раза в неделю разглагольствовать о нравственности перед обширной и вполне безнравственной аудиторией, политическое поприще для него закрыто.
В наше время ничто не производит такого благоприятного впечатления на слушателей, как хорошее, совершенно затертое общее место. Все вдруг ощущают некое родство душ.
Она может говорить часами и решительно ничего не сказать. Она прямо создана быть оратором.
Как все, кто пытается исчерпать тему, он исчерпал терпение слушателей.
Твердая рука — напрасное заклинание тех, кто не понимает, насколько сложно искусство управления.
Время от времени Англия замечает, что одна из ее ран кровоточит через грязную тряпку, и начинает вопить, призывая на помощь нонконформистов.
Деспотия — это несправедливость ко всем, включая самого деспота, который, возможно, достоин лучшей участи.
— У вас столько осведомителей, что вы, по-видимому, недостаточно осведомлены.
В наш век миром правят личности, а не идеи.
Законодательным путем нельзя привести людей к добродетели — и это уже хорошо.
Есть три вида деспотов. Один тиранствует над телом. Другой тиранствует над душой. Третий тиранствует и над телом, и над душой. Первый зовется Государем. Второй зовется Папой. Третий зовется Народом.
Если свобода приходит с руками, забрызганными кровью, трудно пожать ей руку.
Нередко приходится слышать, что сила — не аргумент. Это, однако, всецело зависит от того, что именно требуется доказать.
Хуже Несправедливости лишь одно — Справедливость, из чьих рук вынули меч. Когда Правда не есть к тому же и Сила, она есть Зло.
Как большинство людей пера, он переоценивает силу меча.
Перо гораздо увесистее булыжника и сподручнее, чем кирпич.
До тех пор пока в войне видят зло, она всегда будет обладать известной привлекательностью. Когда в ней научатся видеть вульгарность, она не привлечет никого.
— В чем разница между литературой и журналистикой?
— Журналистику невозможно читать, а литературу никто не читает.
В Америке президент правит четыре года, а пресса — во веки веков.
Мы обязаны им [древним грекам] всем, за исключением сонета и американской журналистики, которую просто не с чем сравнить.
— Я читаю все английские газеты. Они очень интересны.
— Ну, значит, вы читаете между строк.
Свое право на существование журналистика доказывает при помощи великого дарвиновского закона выживания наиболее пошлых.
Преступные и малограмотные слои общества едва ли читают что-либо, кроме газет.
— Неужто вы верите всему, что пишут в газетах?
— Верю. Нынче только то и случается, чему невозможно поверить.
Шпионы — вымирающая профессия. За них теперь все делают газеты.
Многое можно сказать в защиту современной журналистики. Предоставляя голос необразованным, она дает нам понятие о градусе общественного невежества.
Общественное мнение есть попытка организовать невежество общества и возвести его в ранг физической силы.
Если раньше растягивали на дыбе, то теперь расплющивают прессой.
На меня повлияли все книги, которые я прочитал, и ни одна из газет.
Журналисты — духовой оркестр для увеселения публики.
Главное, без чего не обойтись журналисту, — это дурные манеры.
На журналистском поприще верх всегда берут самые крикливые.
Совесть журналиста — элемент исключительно декоративный.
В прежние времена толпа пригвождала газетчиков за уши к позорному столбу. Это, конечно, было ужасно. В наше время газетчики сами пригвождают уши к замочной скважине. И это гораздо хуже.
Теперешний журналист — это человек, донимающий публику подробными отчетами о том, как именно он нарушает нормы в своей частной жизни.
Нынешние журналисты всегда с глазу на глаз просят у человека прощения за то, что сказали о нем во всеуслышание.
Интервьюер вашингтонской газеты стал расcпрашивать Уайльда о его личной жизни.
— Я бы хотел, чтобы она у меня была, — ответил Уайльд.
В Америке Уайльда спросили, какие женщины, по его мнению, красивее — американские или европейские?
— Я предпочел бы ответить на этот вопрос посреди Атлантического океана, на равном удалении от двух континентов, — сказал Уайльд.
— Я уверен, в литературе перед вами великое будущее. Судя по тому, насколько плохой из вас интервьюер, я готов поручиться, что ваше истинное призвание — поэзия.
Сражаться с обычным интервьюером все равно что сражаться со смертью — скорее фарс, чем трагедия.
Об этой картине трезвонили в грошовых газетах, а в наши дни это патент на бессмертие.
Следовало бы законодательно запретить газетам писать об искусстве. Невозможно переоценить вред, который причиняет их бестолковая и бессистемная писанина — не художнику, а публике.
В наш век газеты пытаются заставить публику судить о скульпторе не по его скульптурам, а по тому, как он относится к жене; о художнике — по размеру его доходов, и о поэте — по цвету его галстука.
Журналист всегда напоминает художнику о существовании публики, и это безнравственно.
Журналист всегда напоминает публике о существовании художника — а это уже неприлично.
Перед лицом произведения искусства публика должна аплодировать, а журналист молчать.
Отыскать свой путь человечество сумело лишь потому, что никогда не знало, куда идет.
Для всякого, кто знаком с историей, непослушание есть первородная добродетель человека. Прогресс совершался только благодаря непослушанию — непослушанию и бунтарству.
Недовольство есть первый шаг к прогрессу — как отдельного человека, так и нации.
Я не верю в прогресс, но верю в постоянство людской извращенности.
Промышленность без искусства есть варварство.
Одно творение Микеланджело стоит сотни творений Эдисона.
Конечно, большое удобство — разговаривать с человеком, который живет на другом конце земли, но все-таки главное — что именно двое могут сказать друг другу.
Наш век возвел в культ полезность, а между тем нет ни одной вещи, которой мы умели бы пользоваться.
Вещи бывают либо красивыми, либо уродливыми, и более полезной всегда будет более красивая вещь.
Лучшие творения инженеров всегда изящны; линия силы и линия красоты совпадают.
Лилия и подсолнечник — два наиболее совершенных образца дизайна.
Мир создают певцы, и создают его для мечтателей.
Мечтатель — это тот, кто находит свою тропу только при лунном свете, а наказание его в том, что он видит рассвет раньше, чем все другие.
Избранные существуют, чтобы не делать ничего. Действие и ограниченно, и относительно. Безграничны и абсолютны видения того, кто бездеятелен и наблюдателен, кто мечтателен и одинок.
Только у людей действия больше иллюзий, чем у мечтателей. Они не представляют себе ни почему они что-то делают, ни что из этого выйдет.
Деяние — последнее прибежище тех, кто не умеет мечтать.
Преступника общество нередко прощает, мечтателя — никогда.
Прогресс есть претворение Утопий в жизнь.
Нам нужны непрактичные люди, умеющие заглянуть за пределы наличествующего и поразмыслить над тем, что не ограничено сегодняшним днем.
К географическим реалиям придется добавить и Утопию.
Если бы собственность была просто удовольствием, с ней можно было бы смириться; но связанные с нею обязанности делают ее невыносимой. В интересах богатых мы должны от нее избавиться.
Сделать человека социалистом — это ничто, но сделать социализм человечным — великое дело.
Прискорбно видеть, как часть нашего общества влачит, по существу, рабское существование, однако полагать, что проблему решит порабощение всего общества, — абсурд.
Если социализм станет авторитарным, если будущие правления вооружатся экономической властью, как ныне они вооружены властью политической, — то будущее человечества страшнее, чем настоящее.
Я должен неустанно твердить, как я велик, пока в это не уверует тупая толпа.
Дешевые издания великих книг всегда кстати, но дешевые версии великих людей достойны презрения.
Если человек нуждается в пышном надгробии, чтобы память о нем не исчезла в его отечестве, значит, жизнь его была деянием, абсолютно избыточным.
То, чего мы не знаем о Шекспире, в высшей степени увлекательно и могло бы заполнить собой фолиант.
Все великие личности рано или поздно обречены оказаться на уровне их биографов.
Сегодня у каждого великого человека есть ученики, а его биографию обычно пишет Иуда.
Именно такую биографию Гамлета мог бы написать Гильденстерн.
Биографии — еще одна основательная причина страшиться смерти.
— Наша страна [Америка] самая обширная на свете. Некоторые из наших штатов по величине равняются Англии и Франции, вместе взятым.
— Воображаю, какие у вас там сквозняки.
— Все-таки в прошлом мы вершили великие дела.
— Нам их навязали.
— Я верю в величие нации.
— Мне милее упадок.
— Значит, вы не любите нашу страну?
— Я живу в ней.
Англию заставили стать великой империей.
Национальная вражда сильнее всего там, где слабее культура.
Теперь у нас [англичан] с Америкой все общее, кроме, разумеется, языка.
По сердечному влечению я француз, по крови ирландец, а английский обрекает меня говорить на языке Шекспира.
Эмиль Золя предложил тост за искусство и за Оскара Уайльда, добавив:
— К сожалению, месье Уайльду придется отвечать нам на своем варварском языке.
Уайльд встал и сказал по-французски:
— По рождению я ирландец, по воспитанию — англичанин, и поэтому я обречен, как заметил месье Золя, говорить на языке Шекспира.
Можно восхищаться чужим языком, даже если не можешь свободно говорить на нем, как можно любить женщину, почти не зная ее.
Малларме поэт, и поэт настоящий. Но я предпочитаю читать его по-французски: на этом языке он непостижим, а по-английски, к несчастью, это не так. Непостижимость есть дар, который дается не каждому.
— Французские песенки я допустить не могу. Люди воображают себе, что они непристойны, и либо делают возмущенные лица, что крайне вульгарно, либо, того хуже, смеются. А вот немецкий звучит в высшей степени добропорядочно, и я полагаю, что таков он и есть.
— Я точно знаю, что после каждого урока немецкого выгляжу подурневшей.
В тюрьме я изучал немецкий. Это, пожалуй, самое подходящее место для подобных занятий.
Англия — родина лицемеров.
Пиво, Библия и семь смертных добродетелей сделали Англию такой, какая она есть.
Англичане обладают волшебным даром превращать вино в воду.
Интеллектуальный застой британцев как нации — доказательство пагубного влияния постоянных доходов на способность к мышлению.
Огромное преимущество Франции над Англией заключается в том, что во Франции каждый буржуа хочет быть артистом, тогда как в Англии каждый артист хочет быть буржуа.
— Вам надо бы изучать Книгу пэров. Это самый лучший роман, какой произвели на свет англичане.
В каждом англичанине есть что-то от школьника; в этом-то и заключается их привлекательность.
Если бы можно было научить англичан говорить, а ирландцев — слушать…
Мы, ирландцы, слишком поэтичный народ, чтобы быть поэтами, мы — нация блестящих неудачников; но после эллинов мы — величайшие мастера разговора.
Человек, который может овладеть разговором за лондонским обедом, может овладеть всем миром.
Лондонский сезон какой-то уж слишком матримониальный. Все женщины либо ловят мужей, либо прячутся от них.
В Лондоне жизнь очень опасна: по ночам рыщут судебные приставы с исполнительными листами, под утро жутко ревут кредиторы, а адвокаты болеют бешенством и кусают людей.
В Лондоне слишком много тумана и серьезных людей. То ли туман порождает серьезных людей, то ли наоборот — не знаю.
Лондонские туманы не существовали, пока их не изобрело искусство.
Америка до сих пор не может простить Европе того, что Европа была открыта несколько раньше.
— Я сказал бы, что Америка вовсе не открыта. Она еще только обнаружена.
Америку много раз открывали до Колумба, но это всегда замалчивалось.
Молодость Америки — самая старая из ее традиций. Ей уже триста лет.
Говорят, в Америке экспорт свинины самое прибыльное дело. Выгоднее его только политика.
Грубый торгашеский дух Америки, ее равнодушие к поэтической стороне бытия, — все это целиком и полностью результат того, что своим национальным героем страна признала человека, который, по собственному его признанию, был неспособен ко лжи.
Культ героев в Америке развит необычайно, а герои всегда выбираются среди уголовников.
Нередко приходится слышать, что Америка — страна пока еще нецивилизованная. Нет, она — страна одичавшая.
Пожилые обитатели Южных штатов любое событие меланхолически соотносят с тем, что было до Гражданской войны. «Какая прекрасная сегодня луна!» — заметил я джентльмену, стоявшему рядом со мной. «Да, — отозвался он, — но если бы вы видели ее до войны…»
(Эта история в несколько ином виде была рассказана уже в книге Марка Твена «Жизнь на Миссисипи».)
Глупых американцев в природе не существует. В Америке дураку хода нет. Даже от чистильщика сапог американцы требуют сообразительности, и в этом они преуспели.
Я видел только одного отдыхающего американца, и это была деревянная фигура у дверей табачной лавки.
Американец — это Дон Кихот здравого смысла, ибо практичен до такой степени, что совершенно оторван от действительности.
О красоте американец судит по массе, превосходство определяет размерами.
— Говорят, что после смерти хорошие американцы отправляются в Париж.
— А куда же деваются после смерти плохие американцы?
— О, они отправляются в Америку.
Все американские девушки обладают исключительным шармом, секрет которого в их неспособности говорить серьезно с кем-либо, кроме своего парикмахера, и думать серьезно о чем-либо, кроме развлечений.
Все американки хорошо одеваются. Они заказывают свои туалеты в Париже.
Американец сумел превратить страну свою в рай для женщин. Тут, возможно, и кроется причина, отчего американки, подобно Еве, так стремятся прочь из этого рая.
Главный недостаток американских девушек — их матери.
Поняв на примере матери, что американки не умеют стариться красиво, американская девушка предпочитает совсем этого не делать, и часто здесь преуспевает.
Американские девицы так же ловко скрывают своих родителей, как английские дамы — свое прошлое.
Ниагарский водопад —
Каждую американскую невесту привозят сюда, и зрелище громадного водопада, должно быть, одно из первых, если не самое сильное, разочарование в супружеской жизни американки.
В России нет ничего невозможного, кроме реформ.
Реформы в России всегда трагедия, и все они кончаются фарсом.
— Что хорошего можем мы сделать теперь для России?
— Известно что — пострадать.
— Лисицы имеют норы, и волки лесные — логова, а русский народ, покоритель мира, не имеет где преклонить голову.
— Помилуйте, а на плаху?
Тот, кто живет в современной России, может самовыразиться до конца только через боль.
Японцы — это творение определенных художников. Населяющие Японию в общем-то не так уж и отличаются от тех, кто населяет Англию; они тоже до крайности невзрачны и в них нет решительно ничего привлекательного или необычного. Сказать по совести, вся Япония — сплошная выдумка. Нет такой страны, как и такого народа.
Желая ощутить специфически японский эффект, не следует уподобляться туристу и брать билет до Токио. Напротив, следует остаться дома, погрузившись в изучение творчества нескольких японских художников, а когда вы глубоко прочувствуете их стиль, поймете, в чем особенность их образного восприятия, как-нибудь в полдень ступайте посидеть в парке или побродить по Пикадилли, — если же вам не удастся распознать там нечто чисто японское, значит, вы не распознаете этого нигде на свете.
— Вам предстоит выбирать между этим светом, тем светом и Австралией.
— Как там, должно быть, красиво, когда кругом порхают такие миленькие кенгуру!
В Нью-Йорке Уайльд беседовал со знаменитой английской актрисой Лили Лангтри.
— Я собираюсь поехать в Австралию, — сказал он ей.
— Но зачем? — спросила актриса.
— Когда я вижу на карте безобразный до ужаса контур этой страны, я чувствую, что должен поехать туда и посмотреть, что можно сделать, чтобы придать ей более изящную форму.
Лишь современному суждено стать старомодным.
Тот, для кого настоящее время — единственное, что по-настоящему существует, ничего не знает о времени, в котором живет.
Большая часть нынешних календарей отравляют милую простоту нашей жизни, напоминая, что каждый прожитый нами день является годовщиной некоторого числа совершенно неинтересных событий.
Возможно более точное описание того, что никогда не случилось, — вот истинное призвание историка.
Геродот, вопреки мелким и низким посягательствам современных педантов, ищущих подтверждения фактам, излагаемым в его истории, может быть по праву назван Отцом Лжи.
Единственная форма вымысла, в которой реальные характеры не кажутся неуместными, это история. В романе они отвратительны.
На жизнь следует смотреть исключительно глазами художника. Кавалеры и пуритане интересны лишь своими костюмами, а не взглядами на религию и мораль.
— Вы только и делаете, что ставите историю с ног на голову.
— В том и состоит наша единственная обязанность перед историей.
Даже самые благородные мужчины до чрезвычайности подвержены женским чарам. Новая история, как и древняя, дает тому множество плачевных примеров. А иначе историю было бы невозможно читать.
Современные мемуары обыкновенно пишутся людьми, либо совершенно утратившими память, либо не совершившими ничего, о чем стоило бы вспоминать.
Каждый может творить историю, но лишь великие люди способны ее писать.
Величайшие события в мире — те, которые происходят в мозгу у человека.
Пути богам проторяет лишь тот, чьи суждения звучат гласом паломника в пустыне.
Чтобы познать истину, необходимо вообразить себе мириады заблуждений.
Истина мстит тем, кто ею пренебрегает, но часто безжалостна к тем, кто ей поклоняется.
Истина никогда не зависит от фактов, отбирая и создавая их по своему усмотрению.
Способность мыслить — самое нездоровое, что только есть на свете; от нее умирают точно так же, как от прочих недугов. К счастью, в Англии эта болезнь совершенно незаразна.
Последовательность — последнее прибежище людей, лишенных воображения.
— Вы совершенно в этом уверены?
— Совершенно уверен.
— Ну, в таком случае это только иллюзия. Как раз того, во что твердо веришь, в действительности не существует. Такова фатальная участь веры, и этому же учит нас любовь.
— Я провозглашаю истины будущего!
— А я предпочитаю заблуждения настоящего.
Если мнение приводит к абсурду, оно, несомненно, ошибочно; но мнение, ведущее к опасным последствиям, вовсе не обязательно абсурдно. Человечество же считало ровно наоборот.
Мысль, которую нельзя назвать опасной, вообще не заслуживает названия мысли.
Всякая мысль безнравственна. Ее суть в разрушении. Ничто не может перенести воздействия мысли.
Надо быть полным тупицей, чтобы блистать остроумием за завтраком.
Он зарежет лучшего друга, чтобы поместить остроумную эпитафию на его могиле.
Глупцы уверяют, что ради острого словца мы пожертвуем кем угодно. Да нет — жертвы сами с охотой идут на заклание.
Я пожертвую достоверностью ради удачной фразы и готов поступиться истиной ради хорошего афоризма.
Путь к истине вымощен парадоксами.
Больше всего на свете я люблю, когда танцуют на пару Поэзия и Парадокс.
Правда редко бывает чистой и никогда не бывает простой.
Говорить правду — мучительно. Быть вынужденным говорить ложь — гораздо мучительнее.
Иногда говорить правду — больше, чем долг; это удовольствие.
Тот, кто по скудости воображения подыскивает доводы в пользу лжи, мог бы уж сразу сказать правду.
Ложь — это правда других людей.
Единственная форма лжи, свободная от каких-либо упреков, есть Ложь ради себя самой, а высшее ее выражение — Ложь в Искусстве.
Случается, что рассказ утрачивает всякое правдоподобие, оттого что его стремятся сделать излишне правдивым.
Человек может поверить в невозможное, но никогда не поверит в неправдоподобное.
— Я поверю во что угодно, лишь бы оно было невероятным.
— Люди интересуют меня больше, чем их принципы, а интереснее всего — люди без принципов.
— Я не люблю принципов. Мне больше нравятся предрассудки.
Его принципы давно устарели, зато многое нашлось бы сказать в пользу его предрассудков.
Эгоизм не в том, что человек живет как хочет, а в том, что он заставляет других жить по своим принципам.
Споры нестерпимо вульгарны. В хорошем обществе все придерживаются совершенно одинаковых мнений.
Вечно спорят только кретины.
— Ненавижу споры, независимо от повода. Они всегда вульгарны и нередко доказательны.
Слушать — это очень опасно: тебя могут убедить, а человек, уступающий доводам разума, крайне неразумное существо.
Только не торопитесь соглашаться со мной. Когда со мною соглашаются, у меня всегда такое чувство, что я где-то напутал.
Как легко обратить в свою веру других, и как трудно обратить самого себя.
Старания доказать что-либо другому не подрывают ли собственную убежденность в том, что доказываешь?
Убедив другого в истинности какой-либо идеи, теряешь веру в нее.
Тот, кто видит две стороны вопроса, не видит вообще ничего.
Действительно беспристрастное мнение можно высказать лишь о том, что не представляет для нас ни малейшего интереса, и, стало быть, само это мнение не имеет ни малейшей ценности.
Где нет преувеличений в суждениях, там нет любви, а где нет любви — там нет понимания.
Трудно не быть несправедливым к тому, что любишь.
Все книги можно разделить на три категории:
1. Книги, которые стоит прочесть.
2. Книги, которые стоит перечитывать.
3. Книги, которых не стоит читать вовсе.
Третья категория, безусловно, самая важная.
Если не хочется перечитывать книгу снова и снова, не стоит ее и читать.
Многое можно было бы сказать в пользу чтения романов с конца: последняя страница обычно самая увлекательная.
Всякие правила насчет того, что следует и чего не следует читать, просто нелепы. Современная культура более чем наполовину зиждется на том, чего не следует читать.
— Я слишком люблю читать книги и потому не пишу их.
Худшие произведения всегда пишутся с самыми лучшими намерениями, и наиболее банальны мы тогда, когда принимаем себя всерьез.
Мы пишем так много, что у нас не остается времени думать.
Литература не может адекватно выразить жизнь. Но произведение искусства вполне адекватно выражает Искусство, а больше ничего и не надо. Жизнь — это только
Старые моды в литературе не столь милы, как старые моды в одежде.
В литературе каждый должен убить своего отца.
— Не выношу вульгарного реализма в литературе. Человека, называющего лопату лопатой, следовало бы заставить работать ею. Больше он ни на что не пригоден.
Девятнадцатый век, каким мы его знаем, изобретен Бальзаком. Мы просто выполняем, с примечаниями и ненужными добавлениями, каприз или фантазию творческого ума великого романиста.
Почитайте-ка Бальзака как следует, и наши живущие ныне друзья окажутся просто тенями, наши знакомые — тенями теней.
Нигилист, этот удивительный мученик без веры, есть чисто литературный продукт. Он выдуман Тургеневым и завершен Достоевским.
В Англии только два сорта писателей — не читаемые и нечитабельные.
Он пишет на верхнем пределе своего голоса. Он так громок, что никто не слышит его.
Как много потеряли писатели, оттого что принялись писать. Нужно, чтобы они вновь начали говорить.
Нет книг нравственных или безнравственных. Есть книги хорошо написанные или написанные плохо. Вот и всё.
Издатель никогда не должен выражать свое мнение о ценности того, что он издает. Издатель — это просто полезный посредник. Не его дело предвосхищать вердикт критики.
Каждый может написать трехтомный роман. Все, что для этого нужно, — совершенно не знать ни жизни, ни литературы.
Такие романы гораздо легче писать, чем читать.
Не следует слишком строго судить об английских романах: это всего лишь досуг умственно безработных.
Историки древности преподносят нам восхитительный вымысел в форме фактов; современный романист преподносит нам скучные факты под видом вымысла.
…Романы, настолько схожие с жизнью, что нет возможности поверить в их правдоподобие.
Для романа годится лишь то, что в жизни уже вышло из употребления.
[В этом романе] для хороших людей все заканчивалось хорошо, а для плохих — плохо. Это и называется художественным вымыслом.
— Не люблю романов со счастливым концом. Они приводят меня в уныние.
Нужно иметь каменное сердце, чтобы, читая о смерти маленькой Нелл, не рассмеяться.
Стиль старомоден, но тон очень мил, а сюжет романтичен; в общем, это одна из тех книг, которые дарят родителям к Рождеству.
У человека есть предки не только в роду: они у него есть и в литературе. И многие из этих литературных предков, пожалуй, ближе ему по типу и темпераменту, а влияние их, конечно, ощущается им сильнее.
Одна из величайших драм моей жизни — это смерть Люсьена дю Рюбампре.
Истинно реальны только персонажи, в реальности никогда не существовавшие; а если романист настолько беспомощен, что ищет своих героев в гуще жизни, пусть он хотя бы сделает вид, будто выдумал их сам, а не похваляется схожестью с доподлинными образцами.
Персонажи нужны в романе не для того, чтобы увидели людей, каковы они есть, а для того, чтобы познакомиться с автором, не похожим ни на кого другого.
Совершенно верно. Если бы они существовали, я бы не написал о них ни слова. Задача художника — не репортерствовать, а творить.
Большой поэт всегда непонятен, а маленького не стоит и понимать.
Есть два способа непонимания поэзии. Первый — просто не понимать ее, а второй — превозносить ее за то, чего в ней нет.
Прирожденных лжецов и поэтов не бывает.
Сотвори себя. Стань сам своим стихотворением.
В Англии мы имеем замечательную поэзию, потому что публика ее не читает, а следовательно, никак на нее не влияет.
Мне иногда кажется, что слепота Гомера на самом деле — художественный миф, созданный во времена истинной критики для того, чтобы напомнить нам не о том лишь, что великий поэт — это всегда провидец, постигающий мир не физическим, а духовным зрением, а еще и о том, что он настоящий певец, чья песня рождается из музыки, когда, вновь и вновь про себя повторяя каждую свою строку, он схватывает тайну ее мелодии и во тьме находит слова, окруженные светом.
Чарлз Лэм говорит, что для него всегда сомнительны достоинства стихов, пока они не напечатаны; по его замечательному суждению, «все вопросы снимает типографщик».
Я правил свое стихотворение полдня и вычеркнул одну запятую. Вечером я поставил ее опять.
Поэт может вынести все, кроме опечатки.
Вся скверная поэзия порождена искренним чувством. Быть естественным — значит быть очевидным, а быть очевидным — значит быть нехудожественным.
По-видимому, существует какая-то странная связь между благочестием и скверными рифмами.
Если бы он меньше знал, он, возможно, стал бы поэтом.
Он единственный раз попытался быть оригинальным, и результат оказался совершенно плачевным. Мистеру Гриффитсу следует остерегаться оригинальности. Подобно красоте, она — роковой дар.
Если человек выпустил сборник плохих сонетов, можно заранее сказать, что он совершенно неотразим. Он вносит в свою жизнь ту поэзию, которую не способен внести в свои стихи. А поэты другого рода изливают на бумаге поэзию, которую не имеют смелости внести в жизнь.
Англия никогда не оценит поэта по-настоящему, пока тот не умрет.
Поэт не стареет; стареют только прозаики.
Сочинитель поэтической прозы редко бывает хорошим поэтом.
Не то чтобы я любил поэтическую прозу — но я люблю прозу поэтов.
Его проза — прекрасная проза поэта, а его поэзия — прекрасная поэзия прозаика.
Мередит — это Браунинг в прозе, да и Браунинг — тоже.
Патология стремительно становится основой сенсационного чтива. В искусстве, как и в политике, великое будущее открывается перед монстрами.
Дешевое чтиво требует лишь легковерия и вовсе не требует воображения.
Уайльд рассказывал, что в тюрьме один из надзирателей завел с ним разговор о литературе:
— Как вы полагаете, сэр, можно ли считать Чарлза Диккенса великим писателем?
— О да, он великий писатель, ведь он давно уже умер.
— А Мария Корелли?
— Не сочтите, что я осуждаю ее поведение, но если речь о ее писаниях, то ее место — именно здесь.
(Романы Марии Корелли о гипнозе, переселении душ и прочих таинственных феноменах имели громадный успех у рядового читателя.)
В марте 1898 года Леонард Смизерс, издатель «Баллады Редингской тюрьмы», поместил в журнале «Атенеум» объявление:
«3000 ЭКЗЕМПЛЯРОВ ПРОДАНО ЗА ТРИ НЕДЕЛИ».
Уайльд написал ему:
«Реклама в „Атенеуме“ превосходна. Так и чувствуешь себя чаем „Липтон“».
Было бы крайне печально, если бы множество стихотворных томиков, ежегодно публикуемых в Лондоне, находили читателей лишь среди авторов и их родни; истинный филантроп должен бы счесть своим долгом покупать каждую новую книжку стихов, выходящую в свет.
Римские патроны, в сущности, не давали римскому поэту умереть с голоду, и мы подозреваем, что многие нынешние барды в душе сожалеют о старой системе. Конечно, принимать в дар загородную усадьбу лучше, чем быть в долгу у квартирной хозяйки. В целом, меценатство было превосходным решением — если не для поэзии, то уж во всяком случае для поэтов; каждый поэт мечтает о Меценате.
Не говорите мне о страданиях бедняков. Они неизбежны. Говорите о страданиях гениев, и я буду плакать кровавыми слезами.
Я совершенно согласен с д-ром [Максом] Нордау, что все гениальные люди психически нездоровы; но д-р Нордау забыл добавить, что все психически здоровые люди идиоты.
Из всех художников, которых я знал, только бездарные были обаятельными людьми. Талантливые живут своим творчеством и поэтому сами по себе совсем неинтересны. Великий поэт — подлинно великий — всегда оказывается самым прозаическим человеком. А второстепенные — обворожительны.
Только посредственности да старые девы жалуются на то, что их не понимают.
Равнодушие — вот месть, которой карают посредственность.
В пародии нужны легкость, воображение и, как ни странно, любовь к пародируемому поэту. Его могут пародировать только его ученики — и никто больше.
У Лонгфелло нет подражателей, поскольку у эха не может быть эха.
Только люди, лишенные воображения, вечно изобретают. Подлинный художник познается по способности использовать заимствованное, а заимствует он всё.
Господи, огради меня от моих последователей!
Язык — не сын, а отец мысли.
Только слова придают реальность явлениям.
Слово нужно настраивать, как скрипку.
Истина полностью и абсолютно создается стилем.
Лучший стиль тот, что кажется достигнутым без специальных стараний.
Он настолько красноречив, что все, чего бы он ни коснулся, становится недостоверным.
Он писал на блестящем английском языке, пока не открыл для себя грамматику.
Стиль литератора — его подпись.
Сцена — прибежище для слишком очаровательных.
— Я люблю сцену, на ней все гораздо правдивее, чем в жизни.
Театр должен быть в руках просвещенного деспота.
Публика смотрит на трагика, но комик смотрит на публику.
Во французский театр мы идем, чтобы слушать, в английский — чтобы смотреть.
Среди наших актеров есть несколько таких, кто способен создать потрясающий драматический эффект с помощью односложного слова и двух сигарет. Это, пожалуй, и есть актерское мастерство.
Трагических эффектов можно достичь, привнося комическое. Смех в зале не устраняет чувства ужаса, но, давая отдушину, помогает ему углубиться.
Задача актера — преобразовать собственную, случайную и несущественную личность в реальную и значимую личность своего персонажа.
Вам следует забыть, что вы играли Гамлета; вам следует забыть, что вы играли Фальстафа; вам вообще следует забыть, что вы играли на сцене.
Марионетки обладают множеством преимуществ [перед живыми актерами]. Они никогда не спорят. У них нет незрелых взглядов на искусство. У них нет личной жизни. Они признают интеллектуальное превосходство драматурга, и никто ни разу не слышал, чтобы они просили дописать и расширить свои роли. Они изумительно послушны и начисто лишены своего «Я».
Смотреть на плохую игру вредно для добрых нравов.
Аплодисменты публики — единственное, что не дает заснуть во время спектакля.
Порой наименьшее удовольствие в театре получаешь от пьесы. Я не раз видел публику, которая была интереснее актеров, и слышал в фойе диалог, превосходивший то, что я слышал со сцены.
Драматическому колледжу, возможно, следует взяться за обучение не только исполнителей, но и зрителей и внушить публике, что для бросания букетов есть надлежащее время, так же как и надлежащий способ.
Прискорбно видеть театрального критика, перевирающего Шекспира: мы всегда полагали, что эта привилегия принадлежит лишь нашим актерам.
— Вы не слишком высокого мнения о наших театральных критиках. Но ведь они, во всяком случае, непродажны?
— Да. На рынке нет желающих их купить.
Если бы в наши дни воскрес древний грек, то его чаще можно было бы встретить в цирке, чем в театре.
Хороший цирк — это оазис эллинизма в мире, где читают слишком много, чтобы быть мудрыми, и думают слишком много, чтобы быть красивыми.
Хороший акробат неизменно грациозен, хотя грация никогда не была для него главным: он грациозен, потому что делает то, что должен делать, наилучшим образом; грациозен оттого, что естественен.
Истинный драматург показывает нам жизнь средствами искусства, а не искусство в форме жизни.
Театральная сцена для пьесы — не более чем рамка для картины, и «сценичность» пьесы не говорит ровно ничего о ее ценности как произведения искусства.
Если пьеса — произведение искусства, ее постановка в театре является экзаменом не для пьесы, а для театра; если же она не произведение искусства, ее постановка в театре является экзаменом не для пьесы, а для публики.
Это самая лучшая пьеса, которую я когда-либо продремал.
Пессимизм изобрел Гамлет. Весь мир сделался печален оттого, что некогда печаль изведал сценический персонаж.
Иногда говорят, что актеры нам показывают своих Гамлетов вместо шекспировского. А на самом деле нет никакого шекспировского Гамлета. Если в Гамлете есть определенность как в творении искусства, в нем также есть и невнятица, как в любом явлении жизни. Гамлетов столько же, сколько видов меланхолии.
Унизительно сознавать, что все мы вылеплены из одного теста, но куда же от этого деться? В Фальстафе есть нечто от Гамлета, а в Гамлете немало от Фальстафа.
Публика всегда путает человека с его созданиями; ей кажется, что для того, чтобы создать Гамлета, надо быть немного меланхоликом, а для того, чтобы вообразить короля Лира — полным безумцем.
Музыка есть тот вид искусства, в котором форма и содержание — одно.
Какое счастье, что у нас есть хоть одно неподражательное искусство!
Если мы хотим понять народ, исходя из созданного им искусства, то лучше обратиться к архитектуре или музыке. Дух эпохи всего лучше передают отвлеченные искусства, поскольку сам дух есть понятие отвлеченное и идеальное.
Актер — вот критик драмы. Музыкальный критик — это певец, или скрипач, или флейтист.
Музыка творит для нас прошлое, которого мы прежде не знали, и наполняет душу печалями, которые прежде оставляли наши глаза сухими.
После Шопена у меня такое чувство, как будто я только что рыдал над ошибками и грехами, в которых неповинен, и трагедиями, не имеющими ко мне отношения.
Есть мало вещей, которые, как ноктюрны Шопена, могут повторяться, не повторяясь.
Музыка творит в душе не новый мир, а скорее — новый хаос.
— Музыка будет по-немецки, вы все равно не поймете.
— Музыку Вагнера я предпочитаю всякой другой. Она такая шумная, под нее можно болтать в театре весь вечер, не боясь, что тебя услышат посторонние.
Только родственники и кредиторы звонят так по-вагнеровски.
Если музыка хорошая — ее никто не слушает, а если плохая — невозможно вести разговор.
— Музыка настраивает на какой-то романтический лад… или, скажем так, действует на нервы.
— Нынче это почти одно и то же.
— Музыканты такой неразумный народ. Хотят, чтоб мы были немы, как раз когда больше всего хочется быть глухим.
Если слушаешь скверную музыку, твой долг — утопить ее в разговорах.
Пианисты выглядят в точности как поэты, а поэты — в точности как пианисты.
Фортепьяно — предмет весьма меланхолического свойства, и по форме оно скорее напоминает похоронную тару, чем что-либо еще.
Уверяю вас, что пишущая машинка, если на ней играют с чувством, надоедает ничуть не более, чем пианино, за которым сидит сестра или кто-то еще из родни.
В Скалистых горах я видел единственный разумный метод художественной критики. В баре над пианино висела табличка:
«НЕ СТРЕЛЯЙТЕ В ПИАНИСТА — ОН ДЕЛАЕТ ВСЕ, ЧТО МОЖЕТ».
Картина — предмет исключительно декоративный.
Картина сообщает и проповедует нам не более, чем дивный кусок венецианского стекла или голубой изразец со стены Дамаска: это всего лишь прекрасно окрашенная поверхность.
Чувства художника не отражаются в его творении. Искусство гораздо отвлеченнее, чем мы думаем. Форма и краски говорят нам о форме и красках, и только.
Техника — это на самом деле личность художника. Вот почему мастер и не способен ей обучить, а подмастерье не в силах ее перенять.
Прозреть слепых они не заставили, но хотя бы заметно выправили зрение близоруких.
Две картины не должны висеть рядом — они либо убьют друг дружку, либо одна из них совершит эстетическое самоубийство.
Учить искусству надо не в Академии. Художника создает то, что он видит, а не то, что он слышит.
…Художники-академики, чью полную неспособность к живописи мы можем ежегодно видеть в мае за шиллинг.
…Та любопытная смесь плохой работы и хороших намерений, которая дает у нас право художнику считаться типичным представителем английского искусства.
Скверные художники вечно восторгаются друг другом.
Для художника женитьба на своей натурщице столь же гибельна, как для гурмана — женитьба на своей поварихе.
Верить можно только тем портретам, на которых почти не видно модели, зато очень хорошо виден художник.
Всякий портрет, написанный с любовью, — это, в сущности, портрет самого художника, а не того, кто ему позировал. Не его, а самого себя раскрывает на полотне художник.
Большинству наших современных портретистов суждено полное забвение. Они никогда не передают того, что видят. Передают они то, что видит публика, а публика не видит ровным счетом ничего.
Позу изобрели посредственные портретисты, и первым из людей, кто принялся позировать, стал биржевой маклер, который с тех пор так и позирует не переставая.
Подлинный художник не может быть беспристрастным; мастера эпохи Возрождения уничтожали готические здания, а готические строители рушили кладку норманнов.
Об Эйфелевой башне Уайльд говорил:
— Отвернитесь от нее — и весь Париж перед вами. Посмотрите на нее — и Париж исчезает.
В Париже можно загуляться, но нельзя заблудиться.
В Нью-Йорке можно пообедать, но нельзя жить.
— Меня удивляет, почему ваши преступники не указывают в качестве смягчающего обстоятельства редкостное безобразие вашего города.
Это Италия, но без ее искусства.
Кто воздвиг прекрасные города, если не люди, проникнутые духом торговли, и только они? Генуя построена торговцами, Флоренция — банкирами, а Венеция, прекраснейшая из всех, — ее благородным и почтенным купечеством.
Душа есть только у искусства, а у человека ее нет.
Искусство не выражает ничего, кроме самого себя.
В искусстве все имеет значение, кроме сюжета и темы.
Искусство скорее вуаль, чем зеркало.
Всякое искусство — одновременно внешний покров и символ. Тот, кто заглядывает под покров, делает это на свой страх и риск. Тот, кто раскрывает символ, делает это на свой страх и риск.
Искусство есть математический результат душевной страсти к прекрасному.
Концепция «искусства для искусства» подразумевает не конечную цель, а лишь формулу творчества.
Всякое искусство есть чистое искусство, и всякое искусство есть декоративное искусство.
Искусство движется вперед исключительно по им самим проложенному маршруту. Оно не является выражением никакого века. Напротив, сам век есть выражение искусства.
Чем более искусство подражает эпохе, тем менее передает ее дух.
Искусство, и только Искусство, открывает нам нас самих.
Искусство не может показать нам внешний мир во всей его подлинности. Все, что оно нам показывает, — это наша собственная душа, единственный мир, о котором мы хоть что-нибудь действительно знаем.
В зеркале мы видим лишь отражение наших скорбей. Но Искусство не зеркало, а кристалл. Оно творит свои собственные формы и образы.
В искусстве не существует универсальной правды. Правда в искусстве — это Правда, противоположность которой тоже истинна.
В искусстве, как и в политике, деды всегда не правы.
Люди искусства имеют пол, но само искусство пола не имеет.
Цель искусства — раскрыть красоту и скрыть художника.
В искусстве нет места для первого лица.
Никогда от начала времен не было ни золотой эры художества, ни художественно одаренного народа. Художник всегда был и всегда будет редчайшим исключением.
Я знаю, как весело бывает подобрать какую-либо кличку и носить, как розу в петлице. Именно так обретали названия все крупные школы в искусстве.
Национальная школа в искусстве — это по большей части провинциальная школа.
Единственные школы [в искусстве], которые стоило бы основывать, это школы без учеников.
Многие школы начинаются с появления Учеников, а кончаются с пришествием Основателя.
Только ведущий аукциона способен одинаково и беспристрастно восхищаться всеми школами искусства.
Чего нет в творце, не может быть и в творении.
Художники, как и боги, никогда не должны покидать свои пьедесталы.
Истинный художник тот, кто всецело верит в себя потому, что всецело является самим собой.
Тот, кто, казалось бы, дальше всего отстоит от своей эпохи, выражает ее лучше всего: он очищает ее от всего случайного и преходящего.
Порою мне кажется, что жизнь художника есть долгое и прекрасное самоубийство, и я не жалею, что это так.
Ни один великий художник не видит вещи такими, каковы они есть. Иначе он перестал бы быть художником.
Бог и другие художники всегда немного темны.
Художник не стремится что-либо доказывать. Доказать можно что угодно, даже несомненные истины.
Все годится в дело художнику, кроме идеи.
Смирение — удел лицемеров, скромность — удел неспособных. Амбициозность — одновременно обязанность и привилегия художника.
Художник должен творить прекрасное, не внося в него ничего из своей личной жизни.
Всего правдивее мы выражаем себя тогда, когда мы непоследовательны.
Тот факт, что человек угодил в тюрьму, никак не меняет качества написанной им прозы. Обыденные добродетели не могут служить опорой в искусстве, хотя способны отлично поддерживать репутацию второстепенных художников.
Художники, подобно греческим богам, открываются только друг другу.
Любите искусство ради него самого, и остальное приложится вам.
Только посредственность совершенствуется, продвигаясь вперед. Настоящий художник вращается в круге шедевров, первый из которых не более совершенен, чем последний.
Только путем непрерывного созерцания собственного совершенства можно надеяться стать совершенным.
Этика искусства — в совершенном применении несовершенных средств.
Делать стоит лишь то, что считается невозможным.
Снисходительность публики достойна удивления. Она все готова простить, кроме таланта.
Публика, ненасытная в своем любопытстве, интересуется всем на свете, за исключением того, что действительно стоит знать.
Английская публика, вообще говоря, не интересуется произведением искусства до тех пор, пока его не объявят безнравственным.
Художнику совершенно не интересно видеть свою публику. Публике крайне интересно видеть художника.
Чем больше публика интересуется художником, тем меньше она интересуется искусством.
Цель искусства не в том, чтобы развлекать публику или заставить ее страдать. Цель искусства — быть искусством.
Расходиться во мнениях с тремя четвертями британской публики относительно чего бы то ни было — один из главных признаков умственного здоровья.
Публика использует национальных классиков как средство помешать прогрессу Искусства. Она низводит классиков до авторитетов.
Деспот может быть причастен к культуре, но толпе, этому чудовищу, культура чужда. Император или король способны остановиться, чтобы поднять кисть, оброненную художником; демократия остановится лишь для того, чтобы швырнуть в него грязью.
Популярность — это лавровый венок, которым мир награждает плохое искусство. Все популярное заведомо ложно.
Искусство ни в коем случае не должно стараться быть популярным. Это публика должна стараться воспитать в себе артистизм.
Посредственность — необходимое условие популярности.
Быть популярным романистом и слишком легко, и слишком трудно. Слишком легко, поскольку для удовлетворения запросов публики достаточно самых убогих способностей. Слишком трудно, поскольку для удовлетворения этих запросов художнику пришлось бы совершить насилие над собой.
Популярность — единственное оскорбление, еще не выпавшее на долю м-ра Уистлера.
Жизнь подражает Искусству куда более, нежели Искусство подражает Жизни.
В сущности, Искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь.
Искусство создает великие архетипы, по отношению к которым все сущее есть лишь незавершенная копия.
Истинной школой искусства является не Жизнь, а само Искусство.
Искусство заимствует не из жизни, а из других искусств.
В жизни подробности не имеют значения, но в искусстве подробности жизненно важны.
Искусство ни в коем случае не воспроизводит свой век. Великая ошибка всех историков заключается в том, что они по искусству эпохи судят о самой эпохе.
Жизнь — это лучшая и единственная ученица Искусства.
Жизнь движется быстрее Реализма, однако Романтизм всегда остается впереди Жизни.
Самое лучшее, что можно сказать о современном искусстве, — что оно чуть менее вульгарно, чем жизнь.
Цель искусства — переживание во имя переживания, тогда как цель жизни — переживание во имя действия.
Искусство никак не влияет на наши поступки — напротив, парализует желание действовать. Оно совершенно стерильно.
Я бы назвал критику творчеством внутри творчества.
Критика требует куда больше культуры, чем творчество.
Для подлинной интерпретации абсолютно необходима собственная личность.
Высокая Критика — это хроника жизни собственной души. Это единственная подлинная автобиография.
Критик призван просвещать читателя; художник призван просвещать критика.
Лишь по той причине, что человек сам ничего не может создать, он может сделаться достойным судьей созданного другим.
Много ли значит тема для художника столь творческого, каким является критик? Не меньше, но и не больше, чем она значит для романиста или для живописца. Он схож с ними в том, что умеет находить свои мотивы повсюду.
Творчество суживает пределы видения, созерцание же их раздвигает.
Существуют два способа не любить искусство. Первый — просто его не любить. Второй — любить его рационально.
Любая попытка объяснить произведение искусства обесценивает его.
Критики должны перестать пророчествовать. Пришествие художника совершается в тишине.
В книжках общедоступных серий принято излагать общедоступные взгляды, и дешевая критика извинительна в дешевых изданиях.
Судя по их виду, большинство критиков продаются за недорогую цену.
Цель искусства — не простая истина, а сложная красота.
Жажда красоты есть не что иное, как высшая форма жажды жизни.
Красота открывает нам все, поскольку не выражает ничего.
Иногда говорят, что Красота есть нечто внешнее, нечто поверхностное. Быть может. Но, во всяком случае, она не столь поверхностна, как Мысль.
За всем утонченно прекрасным скрыто нечто трагическое. Чтобы расцвел самый скромный цветок, миры должны претерпеть родовые муки.
Тайны искусства лучше всего постигаются втайне, и Красота, подобно Мудрости, любит, чтобы ей поклонялись наедине.
Пафос не трогает душу художника. Но Красота — настоящая Красота — наполняет его глаза слезами.
Нет такого красивого предмета, который при определенных условиях не мог бы выглядеть некрасивым. Я полагаю, что хотя бы раз в сутки красивое выглядит уродливым, а уродливое — красивым.
У красоты смыслов столько же, сколько у человека настроений. Красота — это символ символов.
Все прекрасное принадлежит одной и той же эпохе.
Прекрасно лишь то, что не имеет к нам касательства. Гекуба нам ничто, и как раз поэтому ее горести составляют столь благодарный материал для трагедии.
Знаменитый французский актер Коклен-старший спросил Уайльда:
— Что такое цивилизация?
— Любовь к красоте.
— А что такое красота?
— То, что буржуа считает уродством.
— А что буржуа считает красотой?
— Такого не существует.
Как большинство далеких от природы людей, он любил природу.
Природа так безразлична, так бесчувственна. Стоит мне пройтись по здешнему парку, и я сразу ощущаю, что для природы я ничуть не лучше коров, пасущихся на склоне, или лопухов, разросшихся по канавам.
Нет ничего более очевидного, чем ненависть, которую Природа питает к Мысли.
Природа — отнюдь не выпестовавшая нас мать. Она есть наше творение.
Мы слишком много созерцаем Природу и слишком мало живем в ней.
Рад, что вы отдыхаете на лоне природы. Природа — глупое место для поисков вдохновения, но восхитительное — для того, чтобы забыть о всяком вдохновении.
Если природа — это материя, стремящаяся стать душой, то искусство — это душа, выражающая себя в материальном.
Искусство — наш духовный протест, наша галантная попытка указать природе ее истинное место.
Пробуют взывать к авторитету Шекспира — к нему всегда взывают, — и процитируют то скверно написанное место, где сказано про зеркало, которое Искусство держит перед Природой, забыв, что неудачный сей афоризм вложен, не без причины же, в уста Гамлета, чтобы окружающие имели лишнюю возможность убедиться в его полном безумии, когда дело касается искусства.
Вещь, существующая в природе, становится гораздо красивее, если она напоминает предмет искусства, но предмет искусства не становится по-настоящему прекрасным от сходства с вещью, существующей в природе.
Главное назначение природы, видимо, в том, чтобы иллюстрировать строки поэтов.
Сказать художнику, что Природу надо брать как она есть, — то же самое, что сказать пианисту, что он должен усесться на клавиши.
Одно-единственное прикосновение Природы позволяет ощутить родство со всем мирозданием, но ее второе прикосновение губит любое произведение Искусства.
Искусство создает свой несравненный единственный эффект, а достигнув его, переходит к другому. А природа все повторяет да повторяет этот эффект, пока он всем не надоест до предела. В наши дни, скажем, никто, наделенный хоть зачатками культуры, не поведет речь о красоте закатов. Закаты стали совсем старомодными. Они были хороши во времена, когда последним словом живописи оставался Тёрнер.
Когда искусство станет разнообразнее, природа, без сомнения, тоже сделается не столь докучливо однородной.
Природа подражает искусству. Она способна продемонстрировать лишь те эффекты, которые нам уже знакомы благодаря поэзии или живописи. Вот в чем секрет очарования природы, равно как тайна ее изъянов.
В искусстве Диккенса столь мало здравого смысла, что он не способен даже на сатиру, его подлинная стихия — карикатура.
Лонгфелло — великий поэт для тех, кто никогда не читал поэзии.
Он пишет прозу так, как будто сочинять для него тяжкое наказание.
Как повествователь он владеет всем на свете, за исключением языка, как романист умеет абсолютно все, не считая способности рассказать историю, а как художник тоже постиг все, кроме дара изъясняться внятно.
Прекрасный человек. Он не имеет врагов и не любим никем из своих друзей.
(Этот отзыв привел сам Шоу в письме к Эллен Терри в 1896 г.; похожую фразу можно найти в «Портрете Дориана Грея».)
Романтическое окружение — наихудшее окружение для романтического писателя. На Гауэр-стрит Стивенсон мог создать новых «Трех мушкетеров». А на Самоа он пишет письма в «Таймс» насчет немцев.
Обри Бёрдсли изобретен мной.
После Шекспира не было шекспировской личности. Шекспир умел петь миллионами голосов, Браунинг — заикаться на тысячи ладов.
Джеймс Уистлер — один из величайших мастеров живописи; таково мое мнение. И должен добавить, что мистер Уистлер полностью его разделяет.
Мистер Уистлер всегда произносит «искусство» с большой буквы «Я».
Уистлер, при всех его недостатках, не согрешил ни одной стихотворной строкой.
Он выглядел, как последний джентльмен в Европе.
Самые блестящие страницы Оскара Уайльда — не более чем слабое отражение его бесед.
Побывать в Англии XIX столетия и не послушать разговоры Уайльда — все равно что побывать в Греции эпохи Перикла и не осмотреть Парфенон.
Оскар бесстрашно высказывает чужие взгляды.
Что общего у Уайльда с искусством? Разве то, что он присаживается к нашему столу и подбирает в нашей тарелке изюм из пудингов, который потом развозит по провинции.
Оскар вовсе не был испорченным человеком: ему можно было доверить любую женщину.
Уайльд был рожден для театра как мало кто из актеров. Аудитория была ему необходима.
С самого начала Уайльд режиссировал свою жизнь и продолжал это делать даже тогда, когда судьба вырвала все нити у него из рук.
Он был гениально одаренным поэтом. Он осуществлял до чрезмерной капризности все свои «хочу!», — но, как все истинные игроки, он в решительный момент не рассчитал своих шансов сполна.
Оскар Уайльд дорого заплатил за то, что был Оскаром Уайльдом. Но быть Оскаром Уайльдом — верх роскоши.
Это была хорошо сделанная жизнь в скрибовском смысле, такая же простая, как у Де Грие, любовника Манон Леско; но она достигла еще большего, отбросив Манон и сделав Де Грие единственным героем, влюбленным в самого себя.
Трудно представить себе мир без уайльдовских фраз.
Благодаря Уайльду англичане знают способ превращать парадоксы в банальности.
«Фразы…» были написаны Уайльдом для первого и единственного номера студенческого журнала «Хамелеон», вышедшего в Оксфорде в декабре 1894 г. тиражом в 100 экз. Публикуются в переводе составителя.
Наш первый долг — быть как можно менее естественными. Наш второй долг до сих пор никем не открыт.
Порочность есть миф, придуманный людьми добродетельными, чтобы объяснить загадочную привлекательность некоторых из нас.
Если бы все бедняки рождались с красивым профилем, проблема бедности была бы уже решена.
Тот, кто видит какое-либо различие между душой и телом, не имеет ни того ни другого.
Изящная бутоньерка — единственное связующее звено между Искусством и Природой.
Религии умирают тогда, когда бывает доказана заключенная в них истина. Наука — это летопись умерших религий.
Высокоумный противоречит другим, мудрый противоречит себе самому.
Ничто из того, что случается с нами в действительности, не имеет действительного значения.
Скука — это возмужалость серьезности.
Во всех пустяковых делах важен стиль, а не искренность. Во всех серьезных делах — тоже.
Если будешь говорить правду, рано или поздно все равно попадешься.
Удовольствие — единственное, ради чего стоит жить. Ничто так не старит, как счастье.
Только не платя по счетам, ты можешь надеяться, что память о тебе не умрет в наших торгашеских классах.
Преступление никогда не бывает вульгарным, но всякая вульгарность — преступление. Вульгарность — это всегда поведение других.
Только неглубокие люди знают самих себя.
Время — потеря денег.
Надо всегда быть хотя бы чуть-чуть невероятным.
Все благие намерения подвержены какому-то року: они всегда оказываются преждевременными.
Привычка слишком хорошо одеваться прощается лишь тому, кто выказывает излишне хорошую образованность.
Быть созревшим до времени — значит быть совершенным.
Всякая озабоченность тем, насколько правильно ты живешь, — признак задержки умственного развития.
Честолюбие — последнее прибежище неудачника.
Истина перестает быть истиной, как только в нее уверует больше, чем один человек.
На экзаменах глупец задает вопросы, на которые мудрый не может ответить.
Даже эллинская одежда была, в сущности, антихудожественной. Красоту тела может раскрыть только тело.
Каждый должен быть произведением искусства — или носить его на себе.
Только неглубокое долго таится в душе. Самое сокровенное скоро выходит наружу.
Промышленность — корень всяческого уродства.
Эпохи живут в веках благодаря своим анахронизмам.
Только боги вкусили смерть. Аполлон умер, но Гиацинт, будто бы убитый им, жив и поныне. Нерон и Нарцисс всегда с нами.
Старики всему верят, люди зрелого возраста во всем сомневаются, молодые все знают.
Условие совершенства — леность; цель совершенства — юность.
Лишь великим мастерам стиля удается быть достаточно темными.
Есть нечто трагическое в том, что в нынешней Англии столько молодых людей начинают жизнь с идеальным профилем, а кончают, осваивая какую-нибудь полезную профессию.
Любовь к себе — это начало романа, который длится всю жизнь.
«Несколько максим…» были опубликованы без подписи в лондонском еженедельнике «Saturday Review» от 17 ноября 1894 г. По-русски полностью публикуются впервые.
Образование — вещь превосходная, надо лишь иногда вспоминать о том, что ничему из того, что стоит знать, научить невозможно.
Общественное мнение существует лишь там, где у общества нет никаких мыслей.
Англичанин вечно низводит истины до фактов. Истина, ставшая фактом, утрачивает интеллектуальную ценность.
Крайне печально, что в наши дни так мало бесполезных сведений.
Театральная афиша — единственное связующее звено между Литературой и Драмой в нынешней Англии.
В прежнее время книги писали писатели, а читали читатели. Нынче книги пишут читатели и не читает никто.
Большинство женщин настолько искусственны, что не имеют ни малейшего понятия об Искусстве. Большинство мужчин настолько естественны, что не имеют ни малейшего понятия о Красоте.
Дружба трагичнее любви — она тянется гораздо дольше.
Аномальное в жизни находится в нормальных отношениях с Искусством. И это единственное в Жизни, что находится в нормальных отношениях с Искусством.
Предмет, прекрасный сам по себе, не вдохновляет художника. Ему не хватает несовершенства.
Единственное, чего не видит художник, — это очевидное. Но это единственное, что видит публика. Так появляются критические опусы журналистов.
Искусство — единственная серьезная вещь в мире, но художник — единственный человек в мире, никогда не бывающий серьезным.
Чтобы быть по-настоящему средневековым, следует не иметь тела. Чтобы быть по-настоящему современным, следует не иметь души. Чтобы быть настоящим эллином, следует не носить одежды.
Дендизм есть отстаивание абсолютной современности Красоты.
Единственное утешение в бедности — мотовство. Единственное утешение в богатстве — экономия.
Никогда не следует слушать; слушать — значит проявлять безразличие к своим собственным слушателям.
Даже от ученика может быть польза. Он стоит за твоим троном и в минуту твоего триумфа шепчет тебе на ухо, что ты — да, да! — бессмертен[2].
Преступные элементы так близки к нам, что увидеть их может даже полицейский. И они так далеки от нас, что понять их может только поэт.
Любимцы богов живут, молодея.
В Оксфорде Уайльд говорил своим товарищам:
— Я буду поэтом, писателем, драматургом. Так или иначе, но я стану всемирно прославленным — или хотя бы ославленным.
Свою студенческую комнату Уайльд украсил двумя вазами из голубого китайского фарфора. Однажды в разговоре с друзьями он сказал:
— Я замечаю: мне с каждым днем все труднее жить так, чтобы быть вровень с моим голубым фарфором.
На экзамене в Оксфорде Уайльд переводил с древнегреческого отрывок из Нового Завета. Наконец профессор сказал: «Достаточно».
Уайльд воскликнул:
— Погодите немного! Так интересно узнать, чем это кончилось.
Вскоре после переезда из Оксфорда в Лондон Уайльд был с друзьями в театре. Кто-то из зрителей сказал:
— Смотрите, вот идет этот чертов паяц, Оскар Уайльд.
Уайльд, обратившись к своим спутникам, заметил:
— Удивительно, как быстро приобретаешь известность в Лондоне!
В 1881 году Уайльд, еще не успевший ничего написать, стал героем пародийной оперетки Гилберта и Салливана; ее полное название: «Терпение. Новая и оригинальная опера для эстетов». Уайльд отозвался о ней словами:
— Карикатура — это дань, которую посредственность платит гению.
В оперетке «Терпение» Уайльд изображался юношей в костюме XV века, который, в качестве «апостола эстетизма», считает необходимым
Сам он по этому поводу заметил:
— Такое мог бы сделать любой. Я добился гораздо большего: заставил поверить всех, что я действительно это делал.
В 1882 г. готовилась постановка «Терпения» в Америке, и продюсер этой постановки пригласил Уайльда в США для чтения лекций. Он предвидел, что оперетка послужит лучшей рекламой Уайльду, а лекционное турне Уайльда будет хорошей рекламой для оперетки.
На пароходе, плывшем в Америку, Уайльд сказал: «Я не вполне доволен Атлантикой. Она не столь величественна, как я ожидал».
Тут же в газетах появились заголовки:
«УАЙЛЬД РАЗОЧАРОВАН АТЛАНТИКОЙ».
А одна из них поместила заметку:
«Я разочарован Уайльдом», с подписью: «АТЛАНТИЧЕСКИЙ ОКЕАН».
При въезде в Америку Уайльда спросили, какие ценности он хочет указать в таможенной декларации. Он ответил:
— Мне нечего декларировать, кроме моего гения.
(Эта фраза — одна из известнейших фраз Уайльда, — по всей вероятности, приписана ему задним числом.)
Шахтеры поселка Лидвилл (штат Колорадо) устроили прием в честь Уайльда. Уайльд описал его так:
— На первое подали виски, на второе — виски, на третье — виски, и все меню состояло из виски, тем не менее это называлось обедом.
Увидев Миссисипи, вышедшую из берегов, — бурную, желтую, грязную, — Уайльд заметил:
— Ни одна добропорядочная река не позволила бы себе подобного поведения.
Когда Уайльду предложили внести поправки в одну из своих пьес, он сказал:
— Кто я такой, чтобы осмелиться править шедевр?
(Этой пьесой была драма из русской жизни «Вера, или Нигилисты», ныне почти совершенно забытая.)
Услышав, что художник Россетти собирается поехать в Америку, Уайльд заметил:
— Если у человека достаточно денег, чтобы поехать в Америку, не стоит туда и ездить.
Летом 1883 года известный политик-либерал Генри Лабушер в своем еженедельнике «Truth» назвал Уайльда «женственным фразёром», обреченным на забвение.
В интервью газете «Нью-Йорк геральд» Уайльд отпарировал:
— Если понадобились целых три газетных колонки, чтобы доказать, что я совершенно забыт, то между славой и забвением разницы нет[3].
Молоденькая жена Уайльда Констанция любила заводить разговор о миссионерах, и однажды Уайльд прервал ее:
— Миссионеры! Дорогая моя, неужели тебе не известно, что миссионеры предназначены Провидением для пропитания обездоленных и недоедающих каннибалов? Всякий раз, когда им угрожает смерть от истощения, Господь, в неизреченном своем милосердии, посылает им симпатичного, упитанного миссионера.
В 1885 году Уайльд столкнулся на улице со сборщиком квартирной платы, который уже долго его искал.
— Я должен поговорить с вами о вашей квартирной плате, — сказал сборщик.
— Какой еще плате? — удивился Уайльд.
— Однако же, сэр, вы живете в этом доме и спите здесь!
— Ах, верно. Но знали бы вы, как плохо я сплю!
Американское издательство «Братья Харпер» предложило Уайльду пять тысяч долларов за роман в сто тысяч слов. Уайльд ответил, что не может принять это предложение, так как в английском языке не найдется ста тысяч слов.
— Едва ли я знаю сто тысяч слов.
Во Франции Уайльд был приглашен в дом писательницы Мари Бове. Увидев ее, Уайльд застыл в изумлении, а хозяйка не без кокетства спросила:
— Признайте, месье Уайльд, что я самая некрасивая женщина во Франции!
Уайльд улыбнулся и с низким поклоном ответил:
— Во всем мире, мадам, во всем мире!
Хозяйка была совершенно удовлетворена.
(На лавры героини этой истории претендовала затем Иветт Жильбер, звезда кабаре.)
В 1891 году, в Париже, Роберт Шерард повел Уайльда и еще двух друзей в воровской притон. Тут Шерард, по своему обыкновению, напился и стал кричать, что всякий, кто поднимет руку на месье Оскара Уайльда, будет иметь дело с ним.
— Тише, Роберт, тише! — сказал Уайльд, положив свои белые пухлые руки ему на плечи. — Ты защищаешь меня с риском для моей жизни!
Уайльд рассказывал своей хорошей знакомой, писательнице Аде Леверсон, что в прогулках по Парижу его сопровождал преданный ему бандит с ножом в руке.
— Я уверена, что в другой руке у него была вилка, — ответила Ада.
Все книги американского издателя Джеймса Осгуда, включая книги Уайльда, носили помету: «Издано одновременно в Лондоне и Нью-Йорке». В 1892 году Осгуд умер.
Услышав о его смерти, Уайльд воскликнул:
— Бедный Осгуд!
И, помолчав, добавил:
— Но я надеюсь, что его похоронят одновременно в Лондоне и Нью-Йорке.
Антрепренер Джордж Александер, прочитав первую комедию Уайльда «Веер леди Уиндермир», предложил за нее тысячу фунтов.
— Я так доверяю твоему суждению, — ответил Уайльд, — что вынужден отказаться от столь щедрого дара.
И заключил договор на авторские отчисления с представлений, что принесло ему всемеро больше.
На премьере «Веера леди Уиндермир» Уайльд попросил нескольких друзей, а также одного из артистов, вставить в петлицу зеленые гвоздики.
— И что это значит? — спросили его.
Уайльд ответил:
— Ничего не значит, но пусть все ломают головы.
После премьеры «Веера леди Уиндермир» Уайльд вышел на сцену, затянулся сигаретой и начал свое обращение к публике со слов:
— Леди и джентльмены! Вероятно, с моей стороны не слишком учтиво курить, стоя перед вами… но столь же неучтиво беспокоить меня, когда я курю.
(Так рассказывал годы спустя Жан Жозеф Рено, французский друг Уайльда. Но больше никто не упоминает об этих словах, хотя о сигарете написали все газетные репортеры.)
Свою поэму «Сфинкс» Уайльд опубликовал тиражом 250 экземпляров.
— Сперва я хотел, — говорил он друзьям, — напечатать только три экземпляра. Один для себя, один для Британского музея и еще один для Всевышнего. Правда, насчет Британского музея я был не слишком уверен.
Актриса Мэри Банкрофт сказала Уайльду, что сцена в одной из его комедий напоминает ей известную сцену в пьесе французского комедиографа Скриба.
Уайльд ответил:
— Ну да, позаимствовал целиком! А почему бы и нет? Теперь ведь никто ничего не читает.
На одном из приемов Уайльд, услышав остроумное замечание Джеймса Уистлера, воскликнул:
— Как жаль, что это сказал не я!
— Ничего, ты еще это скажешь, — заметил художник, не раз обвинявший Уайльда в заимствовании чужих мыслей, и прежде всего мыслей самого Уистлера.
(Существуют по меньшей мере три разные версии этой истории в изложении разных мемуаристов.)
Фрэнк Харрис, американский писатель и издатель, не обладал изысканными манерами. Как-то в разговоре с друзьями он стал хвастаться своими светскими успехами, перечисляя лучшие дома, в которые его приглашали.
В конце концов Уайльд, не выдержав, прервал его:
— Да, да, дорогой Фрэнк, мы тебе верим: ты обедал в каждом приличном английском доме — по одному разу.
Уайльда спросили, знает ли он Джорджа Мура, ирландского поэта и романиста.
— Знаю ли я его? — ответил Уайльд. — Я знаю его так хорошо, что не разговариваю с ним уже десять лет.
Уайльду предложили составить список ста лучших книг.
— Это едва ли возможно, — ответил он. — Я написал только пять.
Лорд Бальфур спросил Уайльда, к какой церкви он принадлежит.
— Пожалуй, ни к какой. Я ирландский протестант, — ответил Уайльд.
(Ирландцы в своем громадном большинстве католики.)
Уайльд спросил своего друга Колсона Кернахана, каковы его религиозные убеждения. Тот ответил со всей серьезностью, а Уайльд не смог удержаться от смеха:
— Ты так явно, так несомненно искренен, и все это до такой степени похоже на правду, что… я не могу поверить ни единому твоему слову.
Как-то на улице к Уайльду подошел нищий и стал просить денег: дескать, у него нет ни работы, ни куска хлеба.
— Работа! — воскликнул Уайльд. — Неужели ты хочешь работать? Хлеб! Неужели ты хочешь есть хлеб?
Выдержав паузу, он положил руку на плечо нищего и продолжал:
— Вот если бы ты подошел ко мне и сказал, что у тебя есть работа, но ты не можешь спать на работе, и что у тебя есть кусок хлеба, но ты не можешь есть все хлеб да хлеб, — я бы дал тебе полкроны.
Он еще раз выдержал паузу и закончил:
— А так я даю тебе два шиллинга.
Журналист, грубо нападавший на Уайльда в печати, однажды встретил драматурга на улице и попытался начать разговор. Уайльд внимательно посмотрел на него и сказал:
— Прошу меня извинить: я хорошо помню ваше имя, но не могу вспомнить ваше лицо.
Уайльд как-то сказал знаменитому актеру Герберту Бирбому Три:
— Я всегда считал вас лучшим критиком моих пьес.
— Но я никогда не критиковал ваших пьес! — возразил актер.
— Именно поэтому, — объяснил Уайльд.
Некий лондонский антрепренер купил права на французскую комедию «Его жена». В разговоре с Уайльдом он похвастался:
— Вы знаете, что «Его жена» продержалась у меня целых три года?
— В самом деле? — спросил Уайльд. — В таком случае, не пора ли вам жениться на ней?
(Эта история, рассказанная в мемуарах английского комика Сеймура Хикса, по всей вероятности, есть не что иное, как актерская байка.)
Один английский поэт пожаловался Уайльду:
— Против моей книги устроили заговор молчания! Что бы вы сделали на моем месте?
— Я бы присоединился к нему, — ответил Уайльд.
После премьеры одной из своих комедий Уайльд заметил:
— Пьеса имела большой успех, но публика провалилась с треском.
(Согласно книге американского антрепренера Дэниэла Фромана «Бис!».)
Накануне премьеры комедии «Как важно быть серьезным» газетный репортер спросил Уайльда, будет ли, по его мнению, пьеса иметь успех. Уайльд ответил:
— Мой дорогой, вы неверно ставите вопрос. Эта пьеса сама по себе успех. Вопрос только в том, не провалится ли на первом представлении публика.
После премьеры комедии «Как важно быть серьезным» Уайльд сказал режиссеру:
— Это было очаровательно, совершенно очаровательно. И знаете что? Временами это напоминало мне пьесу, которую я сам написал когда-то. Она называлась «Как важно быть серьезным».
На судебном процессе Уайльда обвинитель, зачитав стихотворный фрагмент из его рассказа, спросил:
— Это, я полагаю, написано вами?
Уайльд подождал, пока в зале не установится полная тишина, и тихо ответил:
— Нет-нет, мистер Карсон, это Шекспир.
Обвинитель побагровел, пролистал страницы и зачитал еще несколько строк.
— Это, я полагаю, тоже написано Шекспиром, мистер Уайльд?
— В вашем чтении от него почти ничего не осталось, — ответил Уайльд.
На судебном процессе Уайльда спросили, считает ли он некий рассказ предосудительного содержания безнравственным.
— Нет, хуже: он плохо написан, — ответил Уайльд.
На суде Уайльда спросили, верно ли, что он питал обожание к Алфреду Дугласу («соблазнение» которого было истинной причиной процесса).
— Я никогда не питал обожания ни к кому, кроме себя самого, — ответил Уайльд.
Вилли Уайльд, журналист, старший брат Оскара, славился привычкой залезать в долги, любовью к спиртному и крайним неряшеством. В нем видели едва ли не карикатуру на младшего брата. В 1895 году, когда судебный процесс был в разгаре, Оскар говорил друзьям:
— Мой бедный брат пишет, что он защищает меня перед всем Лондоном. Мой бедный дорогой брат — он мог бы скомпрометировать даже паровую машину.
В конце 1897 года готовилось к выходу первое издание «Баллады Редингской тюрьмы». Уайльд, само имя которого было в Англии под запретом, писал Роберту Россу:
«Думаю, лучше было бы напечатать ее после Рождества: я едва ли сойду за рождественский подарок».
Летом 1900 года Уайльд беседовал в Париже с писательницей Анной де Бремон.
— Почему вы больше ничего не пишете? — спросила она.
Уайльд ответил:
— Я писал, когда я еще не знал, что такое жизнь. Теперь, когда я постиг ее смысл, я уже не могу писать.
За несколько месяцев до смерти Уайльд сказал Алфреду Дугласу:
— Я не доживу до следующего столетия. Если новое столетие начнется, а я еще буду жив, англичане этого точно не вынесут.
За месяц до смерти Уайльд, глядя на безвкусные обои своего гостиничного номера, сказал:
— Это меня убивает. Либо эти обои уйдут, либо я.
Незадолго до смерти Уайльд рассказывал, что ему приснился ужасный сон — будто он сидит за одним столом с мертвецами. Реджинальд Тёрнер (друг Уайльда, журналист и писатель) заметил:
— Милый мой Оскар, ты наверняка был
Узнав, сколько будет стоить операция, смертельно больной Уайльд заметил:
— По-видимому, мне придется умереть не по средствам.
(
По другой версии, Уайльд, согласившись на смертном одре выпить бокал шампанского, сказал:
— Я умираю, как жил, — не по средствам.
Единственный прижизненный сборник афоризмов Уайльда («Оскариана», 1895) был составлен его женой при участии лондонского издателя Артура Хэмфри. После смерти Уайльда Хэмфри опубликовал вторую «оскариану» под заглавием «Себастьян Мельмот» — под этим именем Уайльд жил во Франции после выхода из тюрьмы. Не менее 30 изречений, помещенных здесь в качестве уайльдовских, на самом деле взяты из романа Роберта Хиченза «Зеленая гвоздика» (1894). С этого времени они нередко публикуются под именем Уайльда, в том числе и у нас. Еще более охотно пользуются фразами из «Зеленой гвоздики» авторы биографических романов и фильмов об Уайльде.
Насколько это оправданно?
«Зеленую гвоздику» обычно считают пародией на «Портрет Дориана Грея» и на самого Уайльда. Главные герои романа «списаны» с Уайльда и его друга Алфреда Дугласа. Хиченз в течение года близко общался с обоими.
Первое издание «Зеленой гвоздики» вышло анонимно, и первоначально Уайльд был готов приписать авторство романа Аде Леверсон — предположение, весьма лестное для истинного автора, так как Ада была одной из самых близких и преданных приятельниц Уайльда и к тому же славилась своим остроумием. Когда Уайльд понял свою ошибку, он назвал Хиченза «усомнившимся учеником, который написал лже-евангелие» (письмо к Аде Леверсон от 22 сентября 1894 г.). Как видим, Уайльд не отказывает Хичензу в звании ученика, а лже-евангелие — не то же самое, что пародия.
В письме к редактору «Pall Mall Gazette» Уайльд, опровергая слухи о том, что «Зеленая гвоздика» написана им самим, заявил, что придуманный им цветок зеленой гвоздики — произведение искусства, а роман — нет. Однако в частном письме он высказался иначе: «Я не думал, что Хиченз способен написать такую умную вещь» (письмо к Аде Леверсон от 23 сентября 1894 г.).
Если считать роман Хиченза пародией, придется признать, что в некоторых отношениях она оказалась чрезвычайно удачной. Характерный пример: в эссе Г. К. Честертона «Оскар Уайльд» приведено девять афоризмов Уайльда; два из них — это афоризмы «Зеленой гвоздики». Как говорил сам Уайльд, в пародии «нужна (…) любовь к пародируемому поэту. Его могут пародировать только его ученики — и никто больше». Именно таким учеником, по-видимому, и был Хиченз.
Реплики героев романа подчас неотличимы от уайльдовских по стилю и содержанию. Некоторые из них близко перекликаются с высказываниями самого Уайльда в его письмах и черновых рукописях, которые не могли быть известны Хичензу. Поэтому резонно предположить, что это не просто стилизация, но эхо бесед Уайльда. В таком случае избранные афоризмы «Зеленой гвоздики» могут считаться частью «оскарианы», пусть даже со знаком вопроса.
27 афоризмов «Зеленой гвоздики» публикуются в переводе составителя. 16 первых из них включены в сборник «Себастьян Мельмот». Остальные в этот сборник не вошли и поэтому Уайльду не приписываются, хотя это обстоятельство — чисто случайное.
Женщины, как и дети, живут на проценты со своих ожиданий.
Брак — что-то вроде теплицы, в которой выращиваются экзотические грехи, а иногда — экзотические виды аскезы.
Детство — это долгая череда невинных подслушиваний того, чего не положено слышать.
Жить ради какой-то цели — значит жить ради какой-то одной минуты, одного дня, одного года, вместо того чтобы жить, радуясь каждой минуте, каждому дню и каждому году.
Ничего нет прекраснее, чем забывать, — разве что быть забытым.
Люди улыбаются, чтобы скрыть свои слезы, и учат, чтобы скрыть свое невежество.
Вечная улыбка куда утомительнее, чем вечная неулыбчивость.
Скособоченные умы — явление столь же обычное, как скособоченные тела.
Говорить стоит лишь то, что легко забывается, а делать лишь то, что всех удивит.
Тонко лгать — это искусство, говорить правду — значит следовать Природе, а Природа — величайшая филистерка. Она всегда напоминает мне статьи Клемента Скотта в «Дейли телеграф»[4].
Нет ничего неприятнее, чем обнаружить добродетель у человека, которого ты никогда бы в этом не заподозрил. Все равно что наткнуться на иголку в стогу сена. Это больно. Если у вас есть добродетель, следует предупреждать о ней заранее.
Тот, кто вознамерился жить добродетельно, должен сделать это своей профессией. И эта профессия поглощает вас целиком, как никакая другая.
Нет ничего губительнее для нашего «Я», чем привычка держать слово, кроме разве привычки говорить правду.
Законы принимаются для того, чтобы люди во власти могли о них позабыть, а браки заключаются для того, чтобы суд по бракоразводным делам не сидел сложа руки.
Те, кто питает благие намерения, всегда пишут плохо. Они словно дамы, носящие неудачное платье, чтобы выказать свое благочестие. Благие намерения неизменно безграмотны.
Благие намерения всегда были гибельны. Достичь чего-либо удалось только тем, кто ни имел вообще никаких намерений.
Эхо часто прекраснее голоса, который оно повторяет.
Ни за что не женись, если не чувствуешь в себе достаточно сил, чтобы быть плохим мужем.
Любовь погубила больше женщин, чем ненависть.
Всегда возвращаются к своей первой ненависти.
— Вы знаете моего брата? Когда он не пьян, он всегда беспробудно трезв.
Намеренно упиться так же глупо, как нечаянно оказаться трезвым.
— У меня двое сынишек, и о моем прошлом они тревожатся не менее сильно, чем я — об их будущем.
— Боюсь, мои дети вырастут хорошими мальчиками. Они любят крикет и ненавидят читать стихи, а именно это англичане особенно ценят в мальчиках.
Быть испорченным не так-то легко, хотя глупцы считают иначе. Тот, кто сумел бы изобрести новый грех, более велик, чем тот, кто сумел бы изобрести новую религию.
Христианству так и не удалось обратить христиан в свою веру.
Настоящий художник всегда остается любителем.
Oscar Wilde in America: The Interviews. — Chicago, 2013.
Oscar Wilde in Quotation: 3,100 Insults, Anecdotes and Aphorisms. — Kindle Edition, 2006.
Oscar Wilde: Interviews and Recollections. — London, 1979. — V. 1–2.
Oscar Wilde’s Wit and Wisdom: A Book of Quotations. — [Без места издания,] 1998.
The Wit of Oscar Wilde. — London, 1969.
Текст, опубликованный в виде интервью в «St.-James Gazette» (1895). В действительности он был написан самим Уайльдом при сотрудничестве Роберта Росса.
Согласно раннехристианскому богослову Тертуллиану, специально приставленные рабы шептали на ухо триумфатору на торжественной колеснице: «Помни, что ты всего лишь человек!»
В одном из писем 1882 г. Уайльд называл Лабушера в числе «трех моих героев», вместе с художником Джеймсом Уистлером и актером Генри Ирвингом. По иронии судьбы, именно Лабушер в 1885 г. предложил поправку к закону «Об уголовном праве», объявлявшую уголовным преступлением «вопиющую непристойность» в отношениях между мужчинами. По этой статье 10 лет спустя и был осужден Уайльд.