«Воздух был многоцветнее радуги, толпа кишела…»

Он удрученно повертел в пальцах ручку, потом кинул ее на нетронутый лист бумаги. Вот такие-то фразы не следует писать ни при каких обстоятельствах, никогда, ни за что. Даже для газеты с большим тиражом. Именно никогда, потому что под статьей будет стоять его подпись, а уж свою подпись он не желает марать. Во всяком случае, пока еще не желает. Она, пожалуй, единственное, чем он по-настоящему дорожит. Из кожи лезть вон. Не для кого, для себя самого. Железное правило. Не будет больше ни «радуг», не будет больше толпа «кишеть». Это клятва. Даже больше — пакт.

На самом деле лучше сразу признать: приезд в Катманду — сплошное разочарование… Почему так? Трудно объяснить. Возможно, к концу трехмесячного странствия становишься менее восприимчивым, чем в первый день. Чувства притупляются, равно как и энтузиазм. Возможно, необходима постепенность, некая кривая взлета, позволяющая надеяться на лучшее. Есть, правда, еще магическая власть слов, чреватых мифами; мечта предписывает, и реальность обязана быть по плечу мечте. Бывают, однако, такие места, что не приносят разочарования: например, Акрополь, при первом же взгляде он понял, что перед ним нежданно воплощенное в мраморе чистое совершенство, и чувство это росло при каждом новом посещении Греции.

А вот Катманду совсем иное. Лучше сразу это признать. Хотя он ничего еще толком не видел, такое всегда чувствуется; города, как и книги, имеют свой запах, определяешь его мгновенно. Он не упрямец, возможно, он вернется к тому, что пока еще даже не впечатление. Ничего не увидел… Когда неторопливое такси катило его к отелю, он видел кругом только тени. Храмы, выплывающие из туманной дымки, мальчиков, шагающих в одиночку или группками. Внезапно в свете фары выступило лицо, лицо Христа, как бы высеченное в камне, лицо из далекого прошлого…

Пусть даже его поразило это лицо, он все равно чувствовал себя одиноким; ему уже приелось в одиночестве открывать города, пейзажи, даже тени. Ему вдруг почудилось, что Париж ужасно далеко. Тщетно он пытался себя убедить, что самолетом от Катманду до Парижа столько же, сколько от Рима до Парижа — поездом. Математические выкладки не способны рассеять душевного неуюта… Только зря теряешь время, носясь вот так по белому свету. Увидеть что-нибудь всего один раз — это все равно что просеивать песок сквозь сито. Хорошо еще, если, по счастью, застрянет камешек. Вот и все, что остается от утомительнейших путешествий. И никогда не сбывается то, чего ждешь. Забудешь пышность храма, а вот кафе под платаном врежется в память, заполнив собою пустоту.

Ему вспомнилось трехнедельное пребывание в клинике. Из-за какого-то сложного перелома. Окно палаты выходило прямо в парк. На пороге медлила весна. Впервые в жизни он ощущал такую острую близость с природой. Тамошние деревья стали его друзьями; он следил за неторопливым набуханием почек, как следят за первыми шагами ребенка. Каждый час имел свой особый запах; впервые в жизни он открыл для себя ароматы вечера. Эти двадцать дней можно смело отнести к самым счастливым в его жизни, к наиболее его обогатившим. Вселенная свелась даже не к размерам палаты — вставать ему еще запрещали, — а к размерам постели и столика у изголовья. И тем не менее весь мир принадлежал ему. Боже ты мой, как же ему тогда работалось! Особенно в первое время, потому что о его болезни узналось слишком скоро. Приходили посетители. Чтобы развлечь его, бедненького! Будто он нуждался в развлечении. Обложили его, словно крепость, как раз самые надоедливые, от которых он обычно худо-бедно умел отделываться. В конце концов он сдался на милость победителей. К счастью, с помощью врача в последние дни снова вернулось одиночество. И уж он сумел воспользоваться этой передышкой. Но не каждый же год ломаешь себе ногу или принимаешь твердое решение. В клинике он и закончил книгу об Индии. Конечно, пребывание в Индии весьма пригодилось. Не посети он тогда Индии, не написать бы ему той книги; тексты и документы, которыми он вдохновлялся задним числом, так и остались бы мертвым капиталом, но, высветлив личные воспоминания, сами от этих воспоминаний стали живыми, объемными; и все-таки лучшие страницы были написаны в Париже. Гораздо позже.

А сейчас поездка по Азии казалась ему длинным и утомительным маршем. И только. Расписанное по минутам путешествие, когда не скупишься на часы раздумья, шатания — короче, на то, что зовется потерянным временем. Сотрудник газеты, устраивавший поездку, очевидно, был связан с туристским агентством, организующим вояжи для американок, желающих «провернуть» Европу в восемь, а Африку — в двенадцать дней, с единственной целью привезти своим подружкам фотографии и открытки. Потом длинными зимними вечерами они будут комментировать их с ужасно ученым видом. А он по глупости не проверил. Потому что вообще никогда ничего не проверял — ни расписаний, ни счетов, — на то были другие. Вот и получилось, побоялся потерять час перед отъездом, а теперь целые три месяца пошли прахом. Реальность распалась, смешиваясь в уме с фантазией. Двенадцать недель, из которых десять уже прошло… и ни одного стоящего образа. Однако он знал, что, если «не потеряешь» день, или даже два-три, на случайные встречи, на приемы, которые ничего нового не открывают, но, возможно, распахнут двери в неведомый мир, путешествие как таковое будет окончательным провалом. Иной раз ему просто требовалось провести целый день у себя в отеле или даже в кровати. Чтобы поставить точку.

Он перелистал записную книжку с распорядком путешествия. Даже ее он швырнул в чемодан, так и не заглянув внутрь. До отъезда эти числа были пустым звуком. Отсутствие воображения? Равнодушие к завтрашнему дню, такому всегда далекому? А потом, то есть сейчас, было уже слишком поздно.

Он вдруг возненавидел этот город за то, что должен торчать здесь так долго. Может быть, недостаточно долго.

Все время что-то посещать, стараться попять, не говоря уже о встречах с людьми. С министрами — а они все как на подбор угодливы и малосведущи, — которые будут шпарить наизусть заранее зазубренные речи. Может, даже сам король соблаговолит дать Марку аудиенцию. Во всяком случае, придется просить аудиенции. А король этот, ему нет еще и пятидесяти и правит он уже десять лет, ясно, не откроет ему никаких государственных тайн. Что касается всего прочего — там видно будет… Вдруг Марку удастся что-то подглядеть, услышать… уловить нотку высокомерия или растерянности? Или даже искренности? Зачем настраиваться заранее на подозрительный лад?

Неделя в Катманду… Последний и окончательный этап, все прочее — мимолетные стоянки. Следующее путешествие надо организовать по своему выбору, устал он от этого нагромождения назойливых чудес, которыми полагается восторгаться, от этих новых людей, с которыми приходится встречаться. Возможно, что будущее путешествие окажется к нему милостивее. Разве нельзя выбрать страну, где нечего изучать, нечего открывать? И где ничего не происходит. Даже малой войны, даже местной революции. Бывает же такое. Но в том-то и беда; как раз туда журналистов и не посылают.

Известный репортер! Это звучало в те времена, когда были еще известные журналисты. А нынче… туризм. Хватит с него этих лжеоткрытий, этой живописности, одинаковой и в западном и в восточном полушарии, этих базаров, где все сплошная подделка — включая продавцов. А также и курильщиков опиума, охраняемых полицией. Хватит этих посольств, где его встречают с такой подчеркнутой вежливостью, что смахивает она на покровительственную жалость. Хватит этих послов, которые явно не скрывают своего удивления, что журналист, оказывается, не хам и при случае умеет щегольнуть в крахмальном воротничке и галстуке. Ей-богу, все это ему до чертиков опостылело.

Да и Дельфина тоже уже начала жаловаться на долгие отлучки, а ведь уж на что, кажется, привыкла. Но как раз сейчас… она уверяет, что с каждым годом ее ответственность увеличивается. Трое сыновей — уже мужчины: двадцать три, двадцать один и девятнадцать — с ними трудно управляться. А ведь это ее главное занятие. Почему, в сущности, с ними нужно «управляться»? Точно так же ее мамаша «натаскивала» прислугу. Впервые, когда он услышал это выражение, оно его покоробило, впрочем, и теперь коробит. Было это во время их помолвки. Дельфина жила тогда в провинции, где натаскивают прислугу и воспитывают юных девиц. Неужели и сейчас, спустя четверть века, ничего там не изменилось? Кто его знает. А может, его сыновья тоже найдут себе невест в глухой провинции. Ну и пусть! Дельфина утверждала также, что женщина в сорок три года склонна чересчур жалеть мужчин, если подолгу сидит в одиночестве. И что выпадают такие вечера, когда начинаешь жалеть себя самое за собственную свою участь. Неужели же она дошла до такой пошлятины, лишь бы его растревожить? Так или иначе, за последние недели письма стали приходить реже. Конечно, не следует делать из этого никаких заключений, почта работает с перебоями. Он оставил ей точный маршрут. Даже, пожалуй, слишком точный: даты прибытия, даты отъезда, указал числа, когда нужно писать по такому-то адресу; короче, некий идеальный маршрут без учета возможных и, если вдуматься, даже неизбежных изменений. Самолеты, подобно людям, зависят от погоды и подвластны фантазии. А кроме того, существуют еще забастовки и аварии. Как же можно это не учитывать? Правда, если принять в расчет… Вот и валяются по уже пройденным местам те самые письма, которые так подбодрили бы его нынче вечером. По крайней мере он надеялся на это. Он мог выдумывать содержание этих писем, но сами-то они ждали его в тех городах, куда он никогда больше не вернется, в тех городах, что после кратковременного пребывания в них стали лишь географическими названиями. Правда, уезжая, он всегда оставлял адрес следующего этапа своего пути, но все это в спешке, в сжатые до предела сроки. Организация! Вот и еще одно понятие, не оправдавшее возлагаемых на него надежд. Невелика важность! Через две недели жена и мальчики встретят его на аэродроме, будут крики, поцелуи. Важно одно — вновь обрести это счастье. И на многие месяцы. А возможно, и на еще более долгий срок, так как он уже обдумал до мелочей длинный разговор с патроном. Прошлой ночью фразы сами выстраивались в голове. Он заснул только на рассвете — до того убедительна и неотразима была речь, которую он непременно произнесет. Надо бы сразу ее записать, да не хватило мужества подняться с постели, а под рукой письменных принадлежностей не оказалось. Может статься, что в нужный момент он все перезабудет, все слова! От какого же пустяка зависит судьба человека! По правде говоря, он не волновался: любое препятствие только прибавляло ему силы, ловкости: «Я просидел двадцать лет на репортаже, за глаза хватит. Чего проще перевести меня в отдел политики. Надеюсь, в этой области моя компетенция неоспорима; с этого мне и следовало бы начинать свою журналистскую карьеру. Но я предпочел бродячую жизнь или, как выражаются теперь, — жизнь приключенческую. И вполне естественно, что сейчас мне хочется совсем иного».

Марк размечтался: дружная семья, уютная квартира, треск поленьев в камине, вечера в избранном обществе близких друзей. Конечно, придется в случае надобности допоздна засиживаться в Национальном собрании. Но только на важных заседаниях, коль скоро он будет заведовать отделом.

Перед ним открывалась спокойная, совсем простая жизнь среди тех, кого он так часто покидал. Быть счастливым — самое время. Самое, самое время.

Он забывал или делал вид, что забывает, что намеченные им себе в юности рубежи, отодвигаются все дальше, по мере того как к ним приближаешься. Жизнь этому его научила. Но сегодня вечером он был сам творцом своих грез.

Спокойная, совсем простая жизнь… да так ли уж он к ней стремится на самом деле? Вдали уже маячил худший враг: скука. Он вспомнил кое-кого из своих однокашников, с которыми изредка встречался и каждый раз цепенел, словно околдованный нелепостью их существования: ежегодный месячный отпуск с женой и детьми, с милыми друзьями… всегда с одними и теми же; семья, более или менее обеспеченная жизнь, и никаких неожиданностей. Недаром один из них как-то сказал ему с подчеркнутой напористой гордостью: «Видишь ли, двадцать лет я ни разу не отдыхал без жены. И каждый раз она в шесть часов заходит за мной в контору».

Да и еще одно… не попадаться на приманку иллюзий. Западня рядом — сейчас захлопнется. Счастье… разве это цель? Впрочем, он ни на что и не жаловался. Однако не всегда ему был ясен смысл собственной жизни. Но с другой стороны, надо признаться, он редко задавался такими основополагающими вопросами. Одиночество… Праздность… Дельфина… Да, именно Дельфина, всегда Дельфина. Откровенно говоря, ему хотелось заняться любовью. Вдруг он увидел обнаженное тело жены под прозрачной белой рубашкой; ему нравились такие рубашки, и она всегда такие и носила. Это «всегда» тоже было ему мило. Белая ночная рубашка… Цветное белье казалось ему вульгарным и напоминало иные любовные связи, от которых он ныне охотно отрекался. Только белое шло к какому-то даже перламутровому телу Дельфины и отвечало его представлению о ней в минуты близости. Именно к ее телу, такому знакомому, он испытывал желание, смешанное с нежностью; он умел искусно им наслаждаться, именно это-то и оправдывало все его соображения насчет дальнейшей карьеры. Не на каждом шагу встречается любовь двадцатипятилетней давности. Поди найди другого такого верного, как он, мужа… Верного… Марк считал этот эпитет точным — пусть даже кое-кто судил о нем не совсем так.

Марк выработал себе свой собственный кодекс верности и чтил его: никаких белых женщин, никогда два вечера подряд с одной и той же. И делал отсюда следующее заключение: «Цветные женщины совсем другое дело, ну вроде лишнего стакана виски, и никакого отношения это к любви не имеет». И презрение, которое он испытывал к своим партнершам, даже делало наслаждение более острым. Впрочем, если мужчина считает, что он верный муж, он уж по одному этому вправе считаться верным. Или, во всяком случае, желать себе такой участи и приписывать себе особые добродетели. Как не понять, что если два человека связаны так крепко, им нечего бояться? Их сила даже не удваивается, а удесятеряется. И что за глупость жертвовать этой вселенной ради мимолетного удовольствия. Мучило его отчасти лишь то, что он не осмеливался об этом ни с кем говорить, хотя в открытую признавался, что наклюкался в пьяной компании или провел ночь в курильне опиума. Раз это просто фигура умолчания — да, да, именно умолчания! — раз сама Дельфина обходит такие вопросы, значит, не от чего терять покой. Дельфина вообще редко задавала вопросы, а уж на эту тему и подавно. Может, ей даже в голову не приходило, что муж погуливает на стороне. А может, ее не задевали эти случайные взбрыки, и поэтому она предпочитала обходить их молчанием. Так или иначе, существовала некая тайна — и для него и для нее, но это ничего не меняло, и сейчас Марк думал о жене, забывая, что объектом его вожделения будет та, что доступнее, ну скажем, какая-нибудь желтолиценькая или метиска.

Приезд в Катманду на склоне дня решительно его разочаровал. Черные силуэты храмов, несмотря даже на того мальчика, чье лицо было словно высечено из того же камня, не внушали ему ни малейшего желания пойти посмотреть — не таится ли там какая-нибудь легенда, не скрывается ли там какой-нибудь сказочный зверь. Любопытство его спало. Возможно, он просто устал? Конечно, завтра, как и всегда, он осмотрит город жадным, испытующим, непредвзятым журналистским взглядом.

А сегодня вечером все, словно нарочно его ворившись, разочаровывало его. Отель оказался дорогим, комфортабельным, но сулил неспокойную ночь. Вот уже час, как он приехал, а чемоданы все еще не принесли в номер, а он по привычке уже вытащил блокнот, чтобы хоть чем-то занять себя. Он даже фразу написал, и она-то навела его на все эти смехотворные мысли. Теперь он без толку сидел в номере, сам не зная, спуститься поужинать или нет. Он ненавидел ресторанные залы в отелях американского стиля, но, пересекая город, не сумел заметить, в какой именно его части находится это унылое здание. Да и какой сам город? Старинный или современный? Плохо он подготовился к встрече с ним. Верно, плохо. Чего ради он читал в самолете детективный роман, когда полагалось бы… Конечно, полагалось бы, но после двух с половиной тяжелых месяцев это было, в сущности, первым отвлечением. Не следует преувеличивать, он имел на это право… Он уже и так, чтобы не слишком рассеиваться, захватил с собой только несколько книжек. Том Пруста — издание «Плеяды», — с которым он никогда не расставался, и кое-какие новинки, первые, что попались под руку перед самым отъездом. Он взял себе за правило ничем не мешать процессу отрыва от родной почвы и соблюдал это правило строго и добросовестно. Только этот метод полного отрыва соответствовал тому представлению о бегстве, какое он себе создал.

А чемоданов все нет. И так из-за этих отелей путешествие теряет добрую половину своей прелести, можно же наконец хоть приличнее обслуживать несчастных туристов. А почему бы не заглянуть в какую-нибудь харчевню, где еще сохранился местный колорит? Уже с появлением самолетов окончательно спуталось представление о расстояниях, смешалось понятие времени, но выбора не было, так как на большие расстояния годился только этот вид транспорта. В детстве Марк слышал рассказы, как один его родственник примерно в двадцатых годах предпринял дальнее путешествие. Какой тщательной подготовки требовало подобное предприятие! Приходилось предусматривать все — неприкосновенный запас продовольствия, лекарства, мази и порошки против различных паразитов, не говоря уже о необходимых знакомствах. Несколько месяцев родственник прожил в Персии. Десять лет спустя семья все еще восхищалась им… В Персии! А Марк никогда не бывал в Персии, он был в Иране. И разница именно в этих двух названиях. Нет, определенно родился он в недобрую эпоху. Ему куда больше подошли бы старые обычаи, иной образ мыслей. Но к чему этот пересмотр и собственной жизни и всего мира? Особенно сегодня вечером в Катманду. Катманду? Абстракция! Неужели его и впрямь занесло в Катманду? Однако билет на самолет подтверждал это. А во всем прочем отель такой же, как вообще все отели мира, и все то же желание заняться любовью. И неизменна только слабость считать себя верным любимой женщине. Все ерунда, все как обычно.

«Надо бы уйти из номера. Да поскорее. Тоже мне номер. Гроб какой-то. А ведь не настал час еще заснуть навеки в деревянном ящике. Выйти из номера… делать вполне определенное дело — писать так, как подскажет фантазия. Ни при каких обстоятельствах не задержать статьи в газету. „Катманду. От нашего специального корреспондента Марка Н.“ Смехотища! А что, если попросить путеводитель, а самому спокойно остаться в постели, за закрытыми ставнями… все равно никто не заметит».

Он понаслаждался с минуту этой мыслью, хотя отлично знал, что на такой цинизм не пойдет. Просто из глупейшей добросовестности. Он испытывал священный ужас перед разбазариванием денег и отлично знал, сколько стоит билет на самолет. Конечно, платит не он, и газета, как известно, вообще сорит деньгами, но в данном случае именно на него была потрачена известная сумма. Чужие деньги — тоже деньги. Остатки буржуазного воспитания — уверяли сыновья. Они-то считали себя свободными от подобных предрассудков. Потому что носили шерстяные пуловеры, которые покупали в Лондоне, где шерсть дешевле. Так по крайней мере они утверждали. И они правы, раз папа оплачивает их поездки в Англию.

Поднявшись наконец с постели, Марк вяло проделал несколько гимнастических упражнений. Ночь… именно такую ночь он и предвидел: разве все не получается так, как он предвидел? Проклятье какое-то. Видимо, такова его судьба — ничего неожиданного, ни хорошего, ни плохого. Он знал, угадывал, чуял. Чисто женская интуиция. А почему женская? Почему, в сущности? Короче, ночь… шум, скотство — правда, безобидное, но надоедливое, — всего будет в избытке. Заснул он только на заре.

Накануне он так и не поужинал. Только выпил в баре виски и поднялся к себе в номер, где, как он надеялся, почему неизвестно, сразу же забудется сном. Но, как он и предвидел… Теперь ему следовало бы уже пуститься на поиски новых открытий, да-да, следовало бы, однако все получалось наоборот. Надо мужественно в этом признаться.

Он снова лег. Свернулся калачиком и заснул.

«Если я его встречу… Ну просто игры ради… ну как дотрагиваются до чего-нибудь деревянного. Из самого низкопробного суеверия. Конечно же, я еще встречу его. Центр Катманду или, во всяком случае, то, что считается здесь центром, просто квадрат довольно скромных размеров, где и затеряться-то невозможно. Может, мальчик уже уехал? Нет, непохоже, чтобы он куда-то отсюда двинулся. Я делаю заключения, я все подстраиваю по мерке своего собственного мирка, где главное — это складывать чемоданы и брать билеты на самолет. А вдруг он — тот, настоящий пассажир без багажа… А если тот просто не желает выходить из дома? Но почему бы ему и не выйти? Если судить по одежде, то вряд ли живет он в таком доме, где хочется посидеть и помечтать. Достаточно посмотреть, как он шляется по улицам, чтобы задать себе вполне уместный вопрос, что же именно влечет его из дома? Определить его легче всего так: отсутствующий. Не смотрит, не видит ничего вокруг. Что ему город, когда он обращен внутрь себя, ищет себя самого? Была минута, когда я почувствовал на себе его взгляд. И…»

Странный взгляд, одновременно и нежный и жесткий, взгляд этот до сих пор преследовал Марка, мешал ему уснуть после сумасшедшего дня, окончившегося предусмотренным расписанием взбрыком.

Если завтра он опять встретит этого мальчика, он к нему подойдет. Вот еще одно отвратительное словечко, в нем заключено что-то неуловимо-двусмысленное, и не следует примешивать его к, возможно, уже зарождающейся симпатии.

Мало-помалу Катманду со своими храмами, животными и пестрой толпой заволокло туманом. Красные кирпичи полиловели, и вскоре весь город сжался до размеров таинственного кадра, необходимого, чтобы вызвать к жизни того юношу с грустным лицом и шкиперской бородкой. Когда сознание Марка уже перестало бороться с дремотой, лицо это вдруг непомерно увеличилось. Нечто вроде Эль Греко, почти фантастического. Краски, наложенные живописцем, превратили одежонку мальчика в сказочно богатый наряд. Получилось нечто пышно разукрашенное, призрачное, но взгляд, преследовавший Марка даже на грани сна, оставался все тем же.

Целый час он бегал по городу. Может быть, мальчик с лицом Христа уже смылся. Катманду и его пустячные тайны. Вдруг он заметил, что за ним все время следует какой-то подросток. А что если этот незнакомый мальчишка сведет его к тому, в черном плаще? Теперь уж Марк не поддастся, как вчера, на все эти идиотские предложения, он теперь знает — а раньше что ли не знал? — что хиппи, добывая себе средства к существованию, в основном пользуются своим телом. Он сам читал об этом и в газетах и в журналах, но как-то не вдавался в смысл прочитанного, просто читал и читал. Но быть главным персонажем в этой комедии — совсем иное. Пока еще он не главный.

Читал он также, что эти молодые люди продают свою кровь для переливания, продают свои паспорта, короче, продают все, чем владеют, но слово «проституция» в словаре Марка не вязалось с субъектами мужского пола. Журналист — и такая наивность! Да нет. Зритель и актер смотрят на вещи по-разному.

Незнакомый подросток догнал Марка и сразу перешел к делу. Внешность вульгарная, ни на грош обаяния, если говорить начистоту, физиономия неприятная, и тоже насмешливо-тягуче растягивает слова.

— Может, я могу вам чем-нибудь быть полезен?

Опять француз! Неужели все они из Франции?

Марк насторожился, но все-таки вслушался в этот хрипловатый голос, так непохожий на голос его вчерашнего сурового собеседника.

— Я у вас, кажется, ничего не просил.

— Точно, но, по-моему, вы кого-то ищите.

— Ничего я не ищу. Просто гуляю.

Почему он так ответил? Будто он обязан давать объяснения, в чем-то оправдываться. В конце концов, что ему этот незнакомый мальчишка?..

— Покурить есть?

— Есть…

Марк вынул пачку сигарет, нашарил зажигалку.

— Спасибо… зажигалка при мне. Все, что у меня осталось. Впрочем, и она у меня не надолго.

Вдруг Марк всполошился. А что, если этот попросит у него денег, как тогда себя вести? И он насмешливо подчеркнул:

— К сожалению, это обыкновенный табак.

— Понятно, на что вы намекаете. Но я только табак курю. — И не без ехидства добавил: — В отличие от вашего вчерашнего дружка…

— Какого еще дружка?

— Алена. Уже забыли? Только не вздумайте меня уверять, что вы не рассчитывали его здесь встретить. Красивый малый… Ясно, покрасивее меня. И более утонченный. Это сразу в глаза бросается, вопреки всему прочему.

Марку захотелось хватить кулаком по этой противной роже или хотя бы отшвырнуть его от себя подальше, однако он сдержался и совсем было отошел, но новый знакомый придержал его за рукав.

— Простите, пожалуйста, я вовсе не хотел вас обидеть. Может, девочек предпочитаете? Я многих девочек знаю. И тех, которые с нами, и здешних.

— Ничего я не предпочитаю, а хочу только одного, чтобы вы смотались отсюда. И по-быстрому. Иначе не могу поручиться, что сдержусь и не съезжу вам по физиономии.

— Ладно, ладно, ухожу… А ведь Ален говорил, что вы славный малый.

Вопрос сам собой сорвался с губ Марка:

— Он говорил вам обо мне?

Слова эти были произнесены таким многозначительным тоном, что мальчишка прыснул.

— А как вы думаете? Что же это, по-вашему, тайна? Любовное приключение, что ли? Это не наш стиль. У нас все общее — деньги, секс, чувства. Мы не буржуа.

— А кто такой этот Ален?

— Что значит: кто такой этот Ален? Анкетные данные нужны? Да, видно, здорово он вас наколол.

Говорил он теперь уже совсем дерзко.

— Нет, просто интересно… И только… Но…

— Уж не помочь ли ему хотите? Все старики уверяют, что хотят нам помочь, знаем, тыщу раз слыхали. Начинается с помощи, а кончается в постели или в полиции. Теперь-то мы ученые. Я Алена очень люблю, он мой дружок. Только он глупо себя ведет, и вряд ли вы сегодня его увидите. Придется вам ждать до завтра… а то и до послезавтра. Ну так слушайте, раз уж вы с ним знакомы, раз им интересуетесь — каждую ночь марихуана и ЛСД. Сейчас он совсем раскис.

Марку захотелось поскорее отделаться от мальчишки. И он развязно спросил:

— И часто это с ним?

— Частенько. Даже слишком. Впрочем, все парни такие. Вот я отстал. А ведь еще хуже был, чем они, но теперь точка, все! Раз навсегда с этой гадостью покончил.

— Еще хуже? А что значит хуже?

— Настоящим наркоманом был… кололся. А от уколов этих ничего не стоит загнуться, я, слава богу, вовремя сообразил и бросил.

После мгновенного колебания он добавил:

— Ну, прощайте, раз вам ничего не требуется… — И любезно переспросил: — Действительно ничего? — Потом снова тоном сводника: — Даже не интересуетесь узнать, где его хибара?

Казалось, парень готов на любые услуги.

— Если он захочет меня видеть, он знает, где я живу.

— Простите, мы здесь совсем одичали, я и забыл, что для вас главное, чтобы все было по форме.

И он ушел.

«Значит, Ален наркоман… Что же могло погнать мальчика из обеспеченной семьи в такую даль? Родители разведены. Он на это намекнул, но ведь это, в конце концов, ничего не объясняет. Наркоман, голодный. Вчера не на что было хлеба купить, а на то, чтобы забыться, уйти от действительности, на это хватило. Вот сегодня он совсем раскис, как выразился тот малый».

Марк не прочь был бы повидать Алена, выяснить причины его падения. Марк до сих пор верил в такие понятия, как причина и следствие. Внезапно ему показалось, что он в силах еще спасти это гибнущее дитя. Ну разве не смешно было разыгрывать перед сегодняшним мерзким мальчишкой комедию благородства? Кичиться благородством, когда речь идет о тонущем ребенке, совсем как у нашего дедушки Лафонтена. Дойти до такого убожества! А еще считает себя передовым. Во всяком случае, до приезда сюда, в Катманду, он в этом не сомневался, но сейчас в здешнем мире, так ни на что не похожем, все прежние ценности полетели с чертям. Возможно, родители Алена тоже люди весьма порядочные. Марк вдруг ужасно запрезирал этих буржуа, окопавшихся на островке удовлетворенного эгоизма.

А он-то сам? Он, не посмевший выманить адрес Алена хотя бы хитростью! Потому что это, видите ли, неприлично! А теперь адреса он так и не узнает, только потому что не пожелал расстаться с идиотским предрассудком.

За работу! Раз его заверили, что Ален сегодня не покажется, для Марка день все равно что кончился. Разумеется, солнце сияло вовсю, но сияло оно для других.

Нужно, ему позарез нужно написать эту проклятую статью. Статью, где он ни словом не обмолвился о том, что его действительно занимает. Снова экономические проблемы, снова — этнология плюс археология, встречи с людьми, так как в статье следует затронуть вопрос об искусной и умеренной внешней политике этой маленькой страны, вставшей на путь развития, — вот какова его задача.

Хиппи… не раз обыгранная тема, да и не за тем он сюда явился. Ален со своими наркотиками, сам он мишень для насмешек собственных сыновей. У каждого свои заботы.

Он вернулся в отель. Поднялся в номер, разложил бумаги и велел соединить себя с дворцом.

«Можно ли утверждать, что все рухнуло в этот вечер? Именно в этот, а не в предыдущий? Если бы я не был внутренне готов слушать, я, разумеется, ничего бы и не услышал. И вообще мог быть где-нибудь совсем в другом месте. Значит, случай — подлинный властитель человеческих судеб? Но с такою же легкостью можно доказать, что случая не существует. Любой на моем месте не стал бы пересматривать все и вся. Его даже не коснулось бы сомнение, и завтрашний день был бы продолжением вчерашнего. Да и знаем ли мы сами, чем мы отмечены? Бросил в воду камень и поднял со дна муть».

Марк шел с Аленом. Вечер был холодный. Если в Катманду полуденное солнце хищно впивается в вас, то с наступлением сумерек вы словно бы оказываетесь в парной бане, только ледяной. А уж если подует ветер, то вообще не рекомендуется выходить из дома. Впрочем, обычно… Они шагали крупно, в ногу. Марк представления не имел, куда они идут, но с легкой душой согласен был на все. Воскресло вновь то лихорадочное возбуждение, как в самом начале его журналистской карьеры, когда он еще верил в ценность открытий. Но с годами первоначальный пыл угас.

Никогда еще Марк не был в этом квартале, где-то на самом рубеже города — дальше уже начинались поля. Однако он добросовестно изучал окрестности — правда, не вкладывая в это дело страсти, — а ведь только страсть…

Вскоре они очутились на маленькой площади, куда сбегали две улочки. На четырехэтажном здании красовалась надпись «Отель». Ниже какое-то длинное название, но половина букв уже стерлась.

Ален остановился, пропустил Марка вперед. Темный коридор упирался в лестницу. Тут уж посторонился Марк, пусть дорогу ему показывает Ален. Четыре этажа, лестничная площадка. Вправо шел еще один коридор, но они направились к балкону, похожему скорее на капитанский мостик, куда смотрело с десяток дверей. Вторая была открыта, хотя температура воздуха сейчас была явно неподходящая — сильно посвежело. На пороге Ален скинул сандалии. Удивляясь в душе, Марк последовал его примеру, не спросив, почему это надо.

Квадратная комнатка, примерно метров в шестнадцать. Пол покрыт циновкой. С потолка свисала электрическая лампочка слабого накала; свет ее терялся в волнах лунного сияния, затопившего полутемную комнату.

Две кровати, две небольшие полки, прибитые над одной из них. Вот и вся мебель. Прямо на циновке лежал на бумаге сыр, полуочищенный банан, стояли три неполные бутылки молока. В углу, у балконной двери, керосинка и на ней кофейник.

В комнате находились трое, все лежали.

Ален представил гостя:

— Тот друг, о котором я вам говорил. — Потом, повернувшись к Марку, показал ему на одну из кроватей: — Серж и Ингрид.

Серж, даже не шелохнувшись, ткнул рукой в сторону другой кровати:

— Один приезжий.

Ален куда-то исчез и вернулся, неся деревянную табуретку, подставил ее Марку, а сам уселся на полу, скрестив по-турецки ноги.

Все трое, находившиеся в комнате, были одеты в голубоватые джинсы и в свитера — оба мужчины в черных, девушка в зеленом. Поверх свитера она еще накинула индийскую шаль и зябко в нее куталась. По обе стороны усталого личика свисали длинные русые волосы, и, когда она резко вскидывала головой, пряди их скользили по выпуклому, туго обтянутому джинсами животу. Двадцать, от силы двадцать пять, пожалуй, никак не больше. Пока Марк и Ален сидели у них, она ни на минуту не выпустила из рук черный рваный носок и старательно перебирала его как четки, а на пальцах ее мелодично позвякивали кольца с поддельными жемчужинками, свисавшими наподобие брелоков.

А Сержу действительно было лет тридцать пять. Это и был тот «старик», о котором рассказывал Ален.

Разочарованный видом этой унылой комнаты, где ничто не свидетельствовало о работе, Марк поискал глазами хотя бы признаков того, что здесь работают над гравюрами.

Серж и Ингрид так и не пошевелились, равно как и «приезжий». Было ясно, что Сержа и Ингрид связывает настоящая любовь. Повернувшись к Ингрид, Серж вдруг проговорил:

— Я ее ждал. Знал, что она рано или поздно придет, потому что видел ее в мечтах. — И, помолчав, добавил: — И ребенка тоже ждал.

Ален первым решился приступить к делу.

— Можешь что-нибудь свое показать?

— Сейчас у меня ничего нет.

— Но ты же сам говорил…

— Не знаю, что я тебе говорил, зато знаю, что показывать мне сейчас нечего.

Эту фразу он проговорил упрямым тоном, как-то даже свысока.

Ален явно нервничал:

— Значит, все продал?

— Конечно.

Тут в разговор вступил Марк:

— Вы здесь работаете?

Ален движением головы указал на стенной шкаф.

— Представь себе, я и сам могу ответить.

С этими словами Серж внезапно поднялся с постели.

Что это, приглашение? Марк растерялся. Оставаться? Молчать? Уходить?

— Не хочу вас беспокоить… Если у вас сейчас ничего под рукой нет…

— Можете остаться.

Это прозвучало более чем естественно. Было ясно, уйдут гости или останутся, никакого значения это не имеет.

Ингрид оперлась на локоть и не без труда тоже поднялась с постели. Потом взяла бутылку, перелила остатки молока в другую, так что получилась полная, и поставила на циновку; с пустой бутылкой она вышла на балкон, где находился водопроводный кран. Там она ее тщательно ополоснула и налила туда воды. Потом все с тем же равнодушным видом улеглась на постель. Подобрав с полу соломинку, она жадно сделала несколько глотков. Как раз в эту минуту в комнату вошел новый посетитель.

— Привет!

— Привет. Матье!

Даже Ингрид, казалось, очнулась от своей полудремы.

Просветлев от радости, Ален проговорил:

— А я и не знал, что ты вернулся.

— Я вернулся? Да я никуда и не уезжал.

— Ах, вот как!

В каждом слове Марку чудилась какая-то тайна.

Новый гость… Благородное лицо, длинные волосы, гибкое тело, кошачьи повадки.

Все в этом юноше говорило о врожденном благородстве, вопреки рваным бумажным штанам и столь же рваному свитеру.

Ален не спускал с него восторженных глаз.

— К тебе пойдем?

— Как угодно.

Великолепный и безразличный, он указал глазами на Марка.

— Это наш друг, — ответил Ален на его безмолвный вопрос.

— Друг…

— А можно мы к тебе вдвоем?

— Если друг, можно.

В голосе прозвучала нескрываемая ирония.

Все трое они спустились этажом ниже, но на этот раз пошли не по балкону, а темным коридором.

Впереди шагал Матье. Открыв дверь, он посторонился с изяществом, какое, видно, никогда и нигде ему не изменяло. Первым вошел Марк, за ним Ален и Матье.

Почти всю комнату занимала широкая кровать. Они уселись прямо на нее.

— Молока хотите?

— Нет, спасибо.

— А другого у меня ничего нет.

— Я ничего не хочу.

— Тем лучше! Вы, если не ошибаюсь, из Парижа?

— Да, а вы тоже парижанин?

— Конечно.

Впрочем, это было и так очевидно. Высшая уступка… Задал вопрос тому, кто «приехал из Парижа», и больше не задает. Болтлив-то болтлив, но другими не интересуется. Очевидно, считает, так скромнее.

А Матье уже разошелся:

— Париж… Странный город… Сжирает вас. Здесь хоть по крайней мере живешь.

— Без этих штучек, пожалуйста!

— Если тебе надоело, возьми и уходи. А я хочу говорить. Нет, верно, в Париже я совсем замкнулся, чувствовал себя одиноким, смотрел на людей с завистью. Разумеется, они были так же одиноки, как и я, но я-то считал, что они счастливые, что они бросают меня одного в моем одиночестве. Здесь хоть я знаю, как живут люди. И поэтому могу размышлять, сравнивать, надеяться на внутреннее самоусовершенствование.

— Катись ты со своим самоусовершенствованием.

— В Париже вокруг меня всегда было полно людей, но между нами никогда не возникало электрической искры.

Марк не удержался:

— А ваши родители?

Матье пожал плечами.

— Родители? Они люди неплохие. Нет, неплохие. Даже напротив, хорошие. Отец — просто славный малый. А главное мамино достоинство — это добросовестность. Все, что она делала, она делала хорошо. По крайней мере считала, что хорошо, и внешне так оно и было. Но никакими вопросами она не задавалась, — Матье задумался. — Мама у нас прелесть. Настоящий перл, только не в самом главном. — Слово «мама» было произнесено с огромной нежностью.

Он снова помолчал и вдруг расхохотался от души, разглядывая свои дырявые штаны. Потом засунул палец в дыру.

— При маме ни одной оторванной пуговки, ни одной даже самой крохотной дырочки — разве что в душе. Мама, видите ли, пеклась обо всем, по крайней мере обо всем внешнем. В определенный день нас водили к терапевту, в определенный — к дантисту. И притом точность, порядок, экономия, но вовсе над грошами не тряслись, особенно когда дело касалось нас, детей. И не глупая, в конце концов. Словом, надо признать, высший класс, но вот людей-то она знает только с физической стороны, что ее вполне устраивает. Ну, само собой, при таких обстоятельствах в один прекрасный день сын смывается из дома. Иначе и быть не может, а как, по-вашему?

Ален прервал этот монолог.

— Слушай, Матье, ты уже в сотый раз нам об этом рассказываешь. Надоело.

Не отвечая, Матье повернулся к Марку:

— А вот он еще не знает, а я хочу, чтобы он знал.

— Да что знал-то?

— Все, кто знакомится со мной, обязаны знать. Такова моя миссия. У каждого своя. Я ведь других не осуждаю, никому вопросов не задаю. Просто стараюсь объяснить. В конце концов, Ален, ты сам его ко мне притащил. И я сразу подумал: «Раз он его привел, значит, я могу ему доверять». Ты меня знаешь? Знаешь ведь, что я говорю? Что я приехал сюда говорить?

Тут он снова повернулся к Марку:

— И здесь тоже иногда чувствуешь себя одиноким, но длится это всего лишь день, от силы два. Вроде приступа малярии. А потом сразу проходит. Впрочем, одиночество, когда ты один, не так тяжко, даже естественно. А вот с родными… Мой отец добился, как у нас говорится, хорошего положения. Ну вроде вас, что ли… — Он задумчиво оглядел Марка: — Нет, он больше буржуа, вечно галстук, воротничок, и так далее и тому подобное. И тоже добросовестный. Сотни раз мы слышали, что ради нас он себя во всем урезывает. А теперь вполне доволен Обществом, где работает. Он-то всем доволен. Доволен Обществом с большой буквы, этим все сказано. Понимаете, доволен всей этой гнилью! И еще обожает председателя своего Общества. Даже не собирается спихнуть его с места, чтобы самому сесть в председательское кресло. Ну скажите сами, как я могу ладить с таким типом? Типичный чинуша. И кроме того, обзавелся еще каким-то суперпредседателем. И любит его. Отец живет так, словно все время смотрит только в зеркало заднего обзора; упрется в него глазами и ничего не видит, что вокруг делается, нарочно не замечает. Прошлое, одно лишь прошлое.

— Послушай, Матье, хватит. Наизусть все твои истории знаем.

— А он не знает. Можешь катиться к чертовой бабушке.

И снова повернулся к Марку:

— Нет, правда? У вас есть свободное время? Если я вам надоел, можете тоже уходить. Чего же проще!

— И впрямь нет ничего проще. Остаюсь.

— Вот видишь, а ему интересно.

— Я же тебя предупреждал, Матье, он журналист.

— Если бы даже не предупреждал, я все равно бы догадался. Что я дурак, что ли? Но мне это безразлично. Пусть он журналист, разжурналист, я говорю то, что хочу говорить. Мне скрывать нечего.

Он снова обратился к Марку:

— Разве родители… да и все прочие… достаточно подкованы, чтобы нас судить, критиковать, именно они, которые довели нас своей трусостью до бунта?

— Ну ладно… Болтаешь, болтаешь…

— Дай договорить! Что они предлагают нам в качестве идеала? Монету, вечно монету. А про любовь к ближнему они и не слыхали. Не понимают, что это такое. Общность интересов… Вроде бы думают об этом. Только они, видите ли, не готовы… А когда они будут готовы? Да никогда. От них только одного можно ждать — материальной заботы. А ведь я о лучших говорю! Впрочем, заметьте, что не одни только старики сволочь. Возьмите хотя бы моего брата или сестру. Ведь это они подговорили меня уехать. Строили разные планы, меня вовлекали… «Чтобы тебя не засосало», по их собственному выражению. Я в семье самый младший. Сначала я кобенился. Но потом они меня уговорили. А сами остались в Париже. Преспокойно. Трусы. Заметьте, я вовсе их ни в чем не упрекаю, но презираю за то, что они меня предали. Впрочем, это в конце концов их дело.

— А что же вас окончательно подвигнуло?

— Вы удивитесь: разговор с одним другом.

Нет, Марк отнюдь не удивился. А мальчик заговорил снова:

— В свое время я весьма и весьма интересовался чужим мнением, а теперь мне безразлично. Мне на все плевать. Единственно важно, что я думаю. Вот она настоящая свобода, разве нет?

Его простодушный взгляд восхищал Марка, однако он был не так уверен, что свобода веет оттуда, откуда ждет ее Матье. С каким-то странным волнением он смотрел на этого пылкого юношу, взыскующего невозможного. И совсем забыл, что журналисту при таких обстоятельствах следовало бы… Но сейчас он начисто не чувствовал себя журналистом. Он даже, не отдавая себе в этом отчета, просто входил в чужую жизнь.

Наконец он рискнул спросить:

— А как наркотики?

— Наркотики? Все только одно и заладили. И сами не знают, что это такое. Даже вы, господин журналист. Чего вы на меня так уставились? Я правду говорю, все-то вы путаете. Да и другие тоже. Одни курят, а другие колются. Это совершенно различные вещи.

— А разве курить — это не значит прибегать к наркотикам?

— Нет…

В голосе его прозвучала даже нотка жалости. Вот уж подлинно невинен, как младенец.

— Прибегать к наркотикам — это значит колоться: вот это уже серьезно. А курить опиум или марихуану вполне нормально.

Было ясно, что он сам презирает «наркоманов», хотя не признается себе в этом даже в душе.

— С наркоманами мне не по пути, вот и все, — добавил он. — Хотя я их не осуждаю.

Марк решил переменить тему разговора.

— А вы здесь работаете?

Матье удивленно уставился на гостя, как будто тот задал ему дурацкий вопрос.

— Работаю? Конечно, нет… Да и что бы я стал делать? Профессии у меня нет, да если бы и была, это ничего бы не изменило. Я ведь студент. Я готовлюсь… вернее — готовился получить диплом по психологии.

— Как же вы тогда живете?

— Как видите.

— Я имел в виду деньги…

Тут же Марку показалось, что он затронул опасную или, во всяком случае, щекотливую тему.

— В точку попали. Сижу без единого гроша… Да это неважно.

Много позже, в Париже, когда Марк рассказал приятелю всю эту историю, на его вопрос, почему он тут же не вынул из кармана портмоне, Марк ответил: «Да пойми ты, это было просто невозможно! Мальчишка гордился своей нищетой: дать ему деньги было все равно что дать пощечину. Он непременно так бы это расценил».

А пока что Матье продолжал:

— На той неделе я продал спальный мешок. Больше у меня ничего не осталось. — И повторил с видимым удовлетворением: — Да, да, больше ничего не осталось.

— А как же теперь?

— Ну это пустяки, я помогал ребятам, теперь они мне помогут. Теперь их очередь. Один мой приятель вчера уехал. Обещал прислать монету.

Отвернувшись к стене, Ален всем своим видом показывал, что не одобряет таких разговоров.

Марк отважился задать еще вопрос.

— А каковы ваши планы?

— Планы? Странно как вы говорите! — И устало добавил: — Хотя, правда, есть у меня один «план». Я рассчитываю вернуться во Францию. И обязательно полечу самолетом. Добираться так, как я сюда добирался, — ни за что на свете. Уж больно трудно. Когда уходишь из дома, поддерживает энтузиазм, и ждешь неведомого, и находишься в состоянии восторга, но возвращаться таким образом домой — нет, покорно благодарю.

— А как вы сюда добирались?

— Если хотите, расскажу как-нибудь в следующий раз, это уж совсем иная история.

— Словом, вы со всем порвали?

— Нет, почему же? Я вернусь. Буду работать, накоплю денег и вернусь.

Марк невольно подивился про себя этому чисто буржуазному идеалу; мелкие чиновники тоже мечтают прикопить денег, чтобы провести остаток своих дней на Лазурном берегу.

Он поднялся, собираясь уйти, но тут отворилась дверь и размеренной походкой вошел еще один мальчик. Невысокий, жирноватый, жестковолосый, он, напоминавший своими повадками сытого мужичка, резко отличался от товарищей.

— Ну как, очухался?

— Иди ты к черту! — Потом указал глазами на Марка: — А это еще кто?

— Свой.

Матье обернулся к Марку.

— Это Альберик, поклонник сильных наркотиков.

— Заткнись… — И помолчав, спросил Марка: — А ты пробовал?

— Нет, не пробовал.

— Каждый по-своему с ума сходит, разве нет?

И, видимо, ради собственного удовольствия заговорил:

— Вообрази, звуки превращаются в цвет, все колышется, сливается, распадается… настоящий калейдоскоп. — И потише добавил: — Это только начальная фаза, в сущности, так, пустяки. А потом… Потом я вижу бога. — И ело слышным, но размеренным шепотом подтвердил: — Да, вижу.

— Ах вот как! Неужто видишь?

Пренебрегши этим замечанием, Альберик продолжал:

— Следы божества повсюду, надо только внимательнее присмотреться, как можно сильнее развить все свои чувства: слух, зрение, обоняние, воображение, а главное — надо любить… да, да, любить ближнего. Только так человек может полностью проявить себя, — И после паузы: — Земной рай — это не утопия. Со дня сотворения мира люди надеялись узреть лик божий. А нам, когда мы доводим наши мистические способности до состояния экстаза, это удается. И рай мы тоже построим.

Кольцо молчания окружало его, куда входило уважение не без примеси ласковой насмешки.

— Может, ты и видишь бога, но с твоими наркотиками тебе не долго придется его созерцать, потому что ты не сегодня-завтра окачуришься.

Марк воздержался вмешиваться, осуждать, а особенно сравнивать. Ему достаточно было наблюдать эту новую форму внутренних поисков.

«Если бы мы умели сделать реальность более привлекательной, они не убегали бы, не стремились бы к берегам, которых нельзя достичь. Отказ от этого материалистического общества, возврат к природе… Мы за все в ответе».

Он сказал только:

— До свидания.

Видимо, они окончательно забыли о присутствии своего случайного гостя, которому никогда не стоять в их рядах.

«Выходит, молодежь видит нас такими! Искалеченными. А почему искалеченными? Хотя, возможно, они и правы. Правы… Что значит, правы? Кто мы такие в глазах человека, заклеймившего нас с точки зрения неоспоримой истины? Если он видит нас такими, — такова наша реальность. Единственная. Которая посильнее всех защитников, всех оправданий. И всякий мятеж, с этой точки зрения, становится легковесным.

Почему „нас“? Чем я, в сущности, похож на этого всем довольного папашу, коего столь красочно описал Матье? Но видят ли другие этого-то папашу именно таким, каким его описал сын? Столько на нас устремлено различных взглядов. Взгляд сына — безусловно, самый беспощадный, однако не самый справедливый. Самый справедливый — тоже мне еще одно устарелое понятие! Взгляд или справедливое суждение — вот только что именно брать за критерий?»

Марку хотелось бы послушать, что о нем говорят сыновья. Хотелось? Да уж не так сильно. Он предпочел бы, чтобы сыновья видели его таким, каким он старался быть в те вечера, когда находился в приподнятом настроении. И если он пожалел папочку Матье, то только лишь из солидарности поколений; он боялся, как бы сыновья не посмотрели на него так же и не увидели бы его в кривом зеркале, он и сам понимал, что зеркало кривое.

А жена? Хоть раз в жизни поинтересовался он по-настоящему, что она о нем думает? Каков он в ее глазах? И сомнений быть не может, что Дельфинин Марк ничуть не похож на того Марка, о котором судачат сыновья. И даже для каждого из сыновей он совсем другой.

Вдруг он растерялся.

Ну, а Марк глазами Марка? Единственно истинный, пытался он убедить себя, но это убеждение противоречило тому удовольствию, с которым он выслушивал о себе чужое мнение. Не думать о себе. Не пытаться отождествлять себя с самим собой. Это, конечно, наиболее мудрое решение.

«А как определить, скажем, семьи этих мальчиков? Алена? Матье? И этого все презирающего Сержа? Что скрывается за „отказом“, за неприятием этих юношей? Чего они ищут? Только уж не счастья. И не легкости. Не богатства. Более того, даже не наслаждений. Возможно, ищут веру, истину, силу, которой могли бы покориться. Или просто бога, как этот Альберик.

Откуда такое презрение к счастью. Они уверяют, что это, мол, буржуазное понятие, но как можно не желать счастья?

А ведь эти ребятишки отнюдь не святые. Тогда значит…»

Марк искренне страдал от того, что его с новыми знакомцами разделяет глухая стена. С новыми знакомцами, которые завтра, пожалуй, и знать его не захотят.

«В них трудно разобраться. Матье говорит и говорит много. Альберик тоже, но вот Ален и Серж ревниво и свирепо охраняют свою тайну, которая в их представлении и есть их свобода».

Разумеется, для журналиста такие вот мальчики немалое искушение. Отторгнутое прошлое… еще не совсем потерянное будущее. Марк сам не знал, чего ищет. Как же было ему понять, что он нашел?

Довольно долго шли молча. Ветер стих, воздух вдруг потеплел.

— Должно быть, я кажусь вам странной: ни с того ни с сего раскрываю душу перед совершенно незнакомым человеком. Но когда живешь в такой глуши, невольно теряешь всякое представление о том, что прилично и что нет. Уже не сдерживаешься, поддаешься дикому желанию говорить, рассказывать, и ничего с собой поделать не можешь.

И она добавила устало:

— Все это, видите ли, очень сложно. До Мишеля у нас жил другой мальчик: и точно такой же равнодушный, спокойный. Вот мы и живем все трое в молчании. Пустыня без оазиса. И вдруг являетесь вы…

Она улыбнулась.

— Вернее сказать, я вас похитила. Вы принесли с собой дыхание внешнего мира, а я, я уже от этого отвыкла. Откровенно говоря… я сама не берусь объяснить, словом, вы внушаете доверие, с вами как-то спокойно…

— А о чем вы беспокоитесь?

— Ни о чем не беспокоюсь, просто хочу себя понять… И безусловно, потребность высказаться… Только это. У нас в Америке для таких целей существуют психоаналитики: ты говоришь, они слушают. А здесь единственный твой собеседник — эхо, шепнул ли ты слово или прокричал во весь голос.

Она оперлась на руку Марка.

— Так вот, первой сюда явилась другая моя тетка — Вирсавия. Приехала в качестве обыкновенной туристки. Но прервала свое путешествие на полдороге. Больше года от нее не было никаких вестей. Потом написала, что больна. Тогда к ней поехала ее младшая сестра Эльсенер. Чтобы привезти ее домой. А тут уж мы ничего не знали о них обеих, только изредка доходили кое-какие неопределенные слухи. Потом нам сообщили о смерти Вирсавии. Тогда поехала я. Полная решимости, как я вам уже говорила, доставить Эльсенер в отчий дом. С тех пор прошло шесть лет… и мы обе все еще здесь. Заблудшие.

Жалкая печальная улыбка.

— Знаете, ваша тетя все-таки странная… — И Марк добавил: — То есть я хочу сказать…

— Нет, не надо… Она именно такая, как вы сказали, — странная, — Надин помолчала. — Даже более чем странная. Сегодня вы видели ее еще в хороший день. Она оправляется на редкость быстро… Просто невероятно быстро… Так как всего только месяц назад… К счастью, она испугалась, она слишком далеко зашла. Ее спасло редкостное напряжение воли. Очевидно, просто инстинкт самосохранения. Но не будем строить иллюзий… все начнется сначала. Пройдет день, два, возможно, даже неделя, и она рухнет.

— А что начнется?

— Как что? Опять наркотики.

— Она курит?

— Это бы еще полбеды, нет, она делает себе уколы. Она все перепробовала. Как говорится, шла по восходящей линии.

— И вы ничего не можете поделать?

— Пыталась… но все бессмысленно. А ведь она человек сильный. По собственной воле взять и перестать колоться — этому никто даже не поверит. Небывалый случай И все-таки она снова начнет. Иной раз я думаю, что она сознательно хочет себя доканать. Как Вирсавия.

Говорила она обо всем этом совсем просто, Марк смотрел на нее.

А она продолжала:

— У нас три года жил один мальчик, швед. Так вот благодаря ему и с ним Эльсенер открыла для себя любовь… Она уверяет, что до того не знала наслаждения. И не огорчалась, что не знает. Она вечно чего-то искала… в литературе и искусстве, жизнь для нее была именно поисками этого.

— А какова ваша роль?

— Моя? Да никакая. Я наркотиков не употребляю, я пью… немного.

— Почему вы остались здесь жить?

— А почему я должна куда-то ехать? Когда я сюда явилась, Эльсенер жила в какой-то хибаре. Хорошо еще, что попались честные мальчики… Ей опять-таки повезло! Я хочу сказать, — честные в отношении крупных сумм. Брали у нее один доллар, другой, ровно столько, сколько нужно на ежедневную порцию наркотика. Тетя хранила все свои драгоценности в обыкновенной обувной коробке, и, как я обнаружила, все они оказались целы. Никто к ним даже не притронулся. А ведь их было там больше чем на сто тысяч долларов. Зато все носильные вещи исчезли бесследно. Ходила она буквально в каком-то тряпье, которое ей соблаговолили оставить. Зато уверяла, что спаслась, возродилась, счастлива. И добавляла, что наконец-то очистилась. Мне удалось ее оттуда вытащить. И мы поселились в отеле. А я, поняв, что она Катманду ни за что не покинет, выстроила этот дом.

Все это Надин выпалила залпом, как бы желая облегчить душу.

— Да, но вы-то, вы?

— Я? Теперь я тоже не хочу уезжать.

— А почему?

— Не могу ее бросить… Но это только одна сторона правды, так сказать, внешняя. А настоящая правда в том, что… я тоже отвыкла.

— От чего отвыкли?

— От тамошней жизни… Даже представить ее себе не могу… Если случайно вспомнится Нью-Йорк, мне сразу тошно делается и страшно. Опять нацепить на себя все эти оковы… А здесь я свободна.

— От чего свободны? В чем? Это же бессмыслица.

— Видите ли, Эльсенер колется, а кроме того, еще и занимается любовью. Теперь она познала всю гамму чувств, связующих плоть и дух. И прекрасно их описывает. Когда она, к примеру, находится в состоянии экстаза, партнер ее тоже обязан прибегать к наркотикам, так как, чтобы ее удовлетворить, он должен уметь продлить наслаждение.

— То, что касается, если так можно выразиться, случая Эльсенер, я понимаю. Но вы-то, вы?

— Я? Почти то же самое. Скинув с себя бремя цивилизации, я тоже познала минуты экстаза.

— С мужчиной?

— Ну, не обязательно.

— А вы убедите Эльсенер, что если в Катманду ее удерживают только наркотики, то с тех пор времена сильно изменились, и в Нью-Йорке она найдет их сколько угодно.

— Так она меня и послушает, она же отлично понимает, что всему придет конец. В нашем кругу такие авантюры не проходят.

— Вы думаете?

— Не думаю, уверена. А потом ведь не забывайте… мужчины. Когда у нас жил тот молодой швед, все кое-как еще шло, но год назад он уехал. Эльсенер чуть не рехнулась. Искала его повсюду. Ночью, днем. Но, конечно, не нашла ни его, ни — увы! — достойного ему заместителя. После его отъезда мальчики у нас долго не задерживаются. Кто продержится неделю, кто две. Правда, один итальянец просидел три месяца… Но ни один не мог ее удовлетворить. Возьмите Мишеля… Сколько это продлится, одному богу известно.

— А вы? Думаете вы хоть изредка о будущем? О вашем собственном будущем?

— Никогда. А что такое, в сущности, будущее? Хватит и того, что над нами довлеет настоящее.

— Но ведь собственная жизнь, жизнь для себя — совсем иное дело.

Он взглянул на нее… такая красавица и говорит так спокойно, без всякого наигрыша.

— Сейчас я вам расскажу последнюю историю и кончу. Три года назад, когда швед был еще с нами, в один прекрасный день явился муж Эльсенер. Без предупреждения. Как будто с того света. Вы этого, Марк, не поймете, но для нас… Штаты — это действительно «тот свет».

— Почему для вас?

— Потому что и я такая же, к чему скрывать? Итак, супруг является за ней, просто взял и приехал по душевной невинности. Бедняга! Он-то вообразил, что достаточно ему предстать перед Эльсенер, и она сразу размякнет. Но для нее он как бы уже умер, словом, не существовал полностью. Она уверяла даже, что его не узнает. А на самом-то деле — это он ее не узнал. Они принадлежали двум различным мирам, отныне непримиримым. Он попытался взять нежностью, думаю, даже говорил всякие пошлости… вроде: «Бедная моя крошка».

Марк и Надин присели отдохнуть. Положив голову ему на плечо, Надин тихонько заплакала.

Потом снова заговорила.

— Вот тогда-то произошло нечто страшное, мерзкое, вам этого все равно не понять.

— Да не волнуйтесь так…

— Я сейчас кончу. Услышав эту пошленькую фразу, Эльсенер начала хохотать; до сих пор у меня в ушах стоит ее пронзительный, неудержимый смех. И вот именно этот смех помог нам измерить всю глубину разделяющей нас бездны. Он уехал. Потом уже я узнала, что, возвратившись в Нью-Йорк, он всем стал говорить, что Эльсенер умерла. И, очевидно, говорил вполне искренне.

Марк не посмел нарушить наступившее молчание, Надин утерла слезы.

— А теперь вернемся, мы с вами сделали порядочный крюк, хотя от дома далеко не отошли.

Потом вдруг улыбнулась.

— Теперь мне легче, но за мной еще один стаканчик. Немногие умеют слушать. А вы принадлежите к этим немногим.

И даже как-то робко шепнула:

— Спасибо вам.

Он поднялся за Надин по крутой тропке, согласился выпить последний стакан виски и даже нарочно немножко позамешкался, в надежде увидеть Эльсенер; теперь бы он пригляделся к ней повнимательнее. Но на площадке никого не было, и в окнах розового дома не блеснул ни один огонек. Мишель тоже куда-то исчез.

Наконец Марк решил, что самое время отправляться восвояси. Надин не пыталась его удержать. Рассеянно бросила «до свиданья» и даже не упомянула о будущей встрече. Видно, и впрямь будущее для нее не существовало.

— Дарлинг! Нет, нет, не снимайте перчаток! Мы еще не вошли в дом.

Мадемуазель и Доротея возвращались с прогулки в Булонском лесу и как раз проходили мимо сторожки привратника. Гувернантка даже нарочно ускорила шаги, потому что ее маленькая воспитанница имела малопохвальную склонность болтать с прислугой.

Перед домом лежал мощеный двор, в середине которого шла дорога, выложенная плитами поменьше, по обе стороны ее торчали тумбы, соединенные между собой тяжелыми черными цепями.

На крыльце гувернантку с девочкой встретил старик метрдотель.

Отель Демезонов, огромное строение, без претензий на какой-нибудь определенный стиль, был построен в конце прошлого века семейством госпожи Демезон, урожденной Эдвиг де Ла Сер. Колоннаду приделали попозже, чтобы, по словам владельцев, «походило на Белый дом», но, откровенно говоря, никакого сходства не получилось. Впрочем, отель производил впечатление величественное, хотя и слегка пошловатое, но в целом выглядел скорее благопристойно. Вечером дом подсвечивался прожекторами, искусно размещенными во дворе, и пятна света и тени эффектно ложились на фасад. Правда, злые языки утверждали, что во всей этой роскоши все-таки чувствуется что-то купеческое, но основные владельцы с полным правом могли гордиться своим дворянским «де», той самой частицей, с которой, к великой своей досаде, пришлось после брака расстаться Эдвиг.

Первое время она еще не теряла надежды, что из новой ее фамилии можно будет выкроить это самое «де». Фамилия Демезон вполне это позволяла. Но муж ничего и слышать не желал. Такое с ним бывало — упрется без всякой причины в каком-нибудь второстепенном вопросе. Раз он родился Демезоном в одно слово, так Демезоном в одно слово и умрет. Будучи от природы человеком одновременно скромным и гордым, он не слишком-то разбирался в таких тонкостях. Из Политехнического училища он вышел пятым и вынес оттуда вкус к пунктуальности, любовь к деталям, что создавало ему, к великому его удовольствию, известный престиж в глазах родни. Но престиж этот ценился только в его семейном кругу и не мог даже равняться с престижем де Ла Серов. Впрочем, Эдвиг и Шарлю Демезонам не представлялось случая вступать в споры ни по поводу злополучной дворянской приставки, ни вообще по какому-либо другому поводу, поскольку супруги не разговаривали добрых двенадцать лет. Хоть и жили они под одним кровом, их вряд ли можно было бы назвать супружеской четой.

Особняк был трехэтажным, не считая антресолей, где ютилась прислуга, та самая прислуга, которая, по едкому замечанию Эдвиг, вообще скоро перестанет работать, ссылаясь на новые «возмутительные» законы.

В нижнем этаже по фасаду шли парадные комнаты. Две гостиные, кабинет, музыкальный салон занимали одно крыло. В другом помещались: столовая, буфетная, кухня и различные службы. Себе Эдвиг оставила ту часть нижнего этажа, что выходила окнами в сад. Получилась как бы отдельная квартирка, правда, всего в несколько комнат, но зато просторных, обставленных с изысканным вкусом, что особенно подчеркивала прочая меблировка особняка, которая так и не изменилась со времен его первых владельцев. Эдвиг считала, что это, так сказать, ее святой долг. Недаром же она родилась в семье, где каждое поколение подымалось одной иерархической ступенькой выше, значит, и она тоже обязана положить свой камень в стены дедовского дома. Правда, не обошлось без специального декоратора, но ни о нем, ни о его помощи никогда не упоминалось. Ведь заплатила же она ему? Значит, они квиты. Она искренне считала, что все дело в ее личных талантах, и весьма ими гордилась.

Второй этаж отвели детям. Там свободно можно было разместить если не коллеж, то, во всяком случае, несколько семей. А занимали все это помещение только трое: Ален, Доротея и их гувернантка. В последнее же время, после того как старший, Ален, ушел из семьи, там осталось всего двое. Доротея с гувернанткой совсем затерялись в этих хоромах, не слишком приспособленных для нужд ребенка. К великому ужасу мадемуазель, отец разрешил дочке использовать не по назначению этот блестящий паркет, и, несмотря на свои двенадцать лет, Доротея носилась по комнатам на роликах, на автомобильчике с яркими фарами, даже на самокате. Кроме того, раз в месяц ей позволяли приглашать своих друзей — причем в неограниченном количестве.

На третьем этаже жил господин Демезон и его матушка. Каждый занимал свое крыло. Но на разделявшей оба крыла лестничной площадке шла непрерывная ходьба и вечерами, и даже поздней ночью.

Конечно, было бы куда естественней поселить детей в третьем этаже и таким образом освободить для взрослых роскошные апартаменты второго. Но предположить это — значило бы недооценить силу воли и независимость господина Демезона. Он желал быть начисто отрезанным от супруги; поселись он во втором этаже, он мучился бы от этой непозволительной близости.

Так оно и шло в течение десяти с лишним лет.

Сразу же после свадьбы между мужем и женой — которые добровольно соединили свои жизни для радости и горя, — воцарилась ненависть. Поначалу ненависть безмолвная, удобная, ненависть людей светских. Если уж говорить начистоту, ненависть, которая в известном смысле сродни любви. В иные минуты оба эти чувства порой сливаются в одно. Выпадали вечера, когда Шарль искренне считал, что влюблен в жену. А если он верил… На самом же деле она импонировала ему своей красотой, суровостью, нескрываемым к нему презрением. И когда он брал ее, ему чудилось, будто он некий сверхчеловек, поваливший богиню. Даже холодность ее привлекала. Если бы Эдвиг захотела, возможно, между ними и установилось бы согласие, близость, но она этого не хотела. Ее ненависти требовалась каждодневная пища.

Зато приемы, которые они время от времени устраивали, равно как и воспитание сына, не давали никаких поводов для споров.

Более того, Демезоны иной раз решались на рискованный шаг. Ведь попытались же они установить демократические контакты между их Аленом и сыном привратника. Предполагалось, что дружба, отвечающая требованиям хорошего тона, избавит Алена от скуки одиночества. Жозеф приходил к ним играть, учился вместе с Аленом, и его даже сажали с господскими детьми за стол. Эдвиг охотно поверяла друзьям, что все-таки пошла на этот рискованный шаг. Детская дружба, особенно дорогая Алену, крепла с каждым днем, но ей пришел конец, когда привратнику надоело выслушивать критические замечания собственного сына, воротившего нос от их скромной пищи и недовольного обслугой в их домике. Привратник попросил аудиенции у господина Демезона и разъяснил последнему, что, хотя дружба с барчуком великая для них честь, но мальчишка дерет нос и он, отец, отнюдь не желает, чтобы ребенок, которого ждет скромное существование, привыкал к подобной роскоши. По правде-то говоря, он был не так уж убежден, что его сынка действительно ждет такое скромное существование, но не собирался терпеть, чтобы пащенок — пусть даже собственная его кровь и плоть — глядел на него свысока. Скоро все забылось. Страдал один лишь Ален, огорченный тем, что нынче ему запрещается то, что еще вчера всячески поощрялось.

Через шесть лет после брака родилась дочь. Супружеское согласие, видимо, упрочилось. Теперь чету Демезонов видели там, где положено видеть: в театрах, на концертах и вернисажах.

Так могло бы идти и дальше: ведь сколько супружеских пар вполне довольствуется такой видимостью близости…

Будничный ход этой жизни, где на поверхности ничего не происходит, был в один прекрасный день нарушен госпожой Демезон-старшей — в девичестве Жанна Лалуа. В приливе злобы, она полунамеками высказала правду, отлично известную всем главным участникам драмы. Но когда эта правда была ни с того ни с сего выражена словами — причем злобными, — и без того непрочное супружеское равновесие разлетелось в прах.

Вот о чем шла речь:

Лет двадцать назад, вернее, чуть меньше двадцати, заботливые друзья из тех, кто желает счастья другим, вбили себе в голову выдать Эдвиг замуж. Она только улыбалась и отказывала всем претендентам: свобода казалась ей милее супружеских уз. И все-таки в один прекрасный день она вдруг переменила мнение и согласилась выйти за Шарля Демезона, молодого человека, не имевшего, правда, крупного состояния, единственным богатством которого было блестящее будущее, что подтверждало начало его карьеры. Лично Эдвиг де Ла Сер не слишком интересовали материальные вопросы. И тем легче ей было разыгрывать роль бескорыстия, что ее родители, деревенские дворянчики, уже давно обосновавшиеся в столице, сумели приумножить свои капиталы, и без того довольно крупные. Откровенно говоря, это обстоятельство не помешало бы иной девице мечтать об округлении капиталов, но Эдвиг была не из таких. Во всяком случае, — тогда не из таких.

Мадемуазель де Ла Сер была красива, считала себя интеллектуалкой, человеком высокой культуры, что было отчасти и справедливо, особенно в той среде, где она вращалась.

Щеголяя своей интеллектуальной независимостью, — которую она путала с распущенностью, — Эдвиг проводила ночи в Сен-Жермен-де-Пре, что давало ей прекрасный повод поболтать о Сартре. Да и впрямь она не раз его там встречала.

Эта бурная духовная жизнь закончилась тем, что через несколько месяцев Эдвиг, к великому своему горю, обнаружила, что беременна.

Сделать аборт? Об этом и речи быть не могло, она ведь верующая. В действительности же она боялась, но скрывала это даже от самой себя: в пятидесятых годах такое не легко сходило с рук. Выйти за виновника несчастья? Да, но как решиться на мезальянс? Какой-то музыкантишка из ночного ресторана! Быть девушкой-матерью казалось ей более заманчиво, тут есть хотя бы шик. Однако она сообразила, что подвергать родителей такому унижению будет жестоко с ее стороны.

Оставался единственный выход: сочетаться браком с кем-нибудь вообще. Чего-чего, а женихов было предостаточно.

Так-то и появилась на свет чета Демезон, а через несколько месяцев — Ален.

Эдвиг была достаточно честной, чтобы при первой же встрече с Шарлем не признаться в своем положении. А он достаточно простодушным, чтобы не сообщить об этом своей матушке. Но при таком приданом можно было согласиться и на ребенка. Имя настоящего отца никогда не упоминалось. Так было решено с общего согласия, и договор свято соблюдался.

Шарль привязался к ребенку; когда родилась Доротея, он настоял, чтобы ее крестным отцом стал Ален. Все, что могло способствовать укреплению семейных уз, Шарль считал полезным. Мало-помалу прошлое стушевалось, и можно было надеяться, что в будущем воцарится более или менее прочное согласие.

Гроза разразилась как-то утром за первым завтраком. Обычно семья собиралась для этой трапезы в одной из комнат нижнего этажа, именуемой «малой столовой». Эдвиг, по обыкновению, запаздывала, а Ален заупрямился и не желал идти учиться прежде, чем не поцелует маму. Госпожа Демезон, в девичестве Жанна Лалуа, взорвалась:

— Экая шлюха!

Шарль выразительно взглянул на мать и с беспокойством оглянулся на мальчика. А тот совсем разошелся, топал ножонками и вопил:

— Не пойду! Сначала маму поцелую.

Гувернантка ждала в холле.

Вот тут-то бабушка окончательно сорвалась с цепи. Словно вызов, бросила она фразу, хотя годами сдерживалась, но почему, почему именно эти слова вырвались как раз в эту минуту, в присутствии ребенка?

— Хоть бы знать, кто его отец… Эта шлюха никогда о нем словом не обмолвилась. Купила себе за деньги мужа и рада!

Тут и вошла Эдвиг. Она все слышала.

Непоправимое свершилось.

Ален бросился к матери, расцеловал ее, потом спокойно и тихо отправился за мадемуазель.

Если он и не понял бабушкиных намеков, он никогда ни у кого не спросил — что означали ее слова. Поэтому все с легким сердцем решили, что он вообще ничего не слышал. Слова эти ничего для него не означали, во всяком случае ничего доступного его детскому пониманию. Но тем не менее эта фраза врезалась ему в память, и с каждым годом она все больше высветлялась, так что однажды и не осталось ни одного темного уголка. Именно в этот день — без объяснений и без денег — он покинул родительский дом. Ему только что исполнилось восемнадцать.

Ну а взрослые? Для них эта злосчастная фраза не открыла ничего нового; просто на какой-то миг направила луч прожектора на всем известные факты. А жизнь с тех пор стала окончательно непереносимой, как для тех заключенных, которых день и ночь держат под ослепительно яркой лампой.

Пока царило молчание, как-то еще можно было мириться с этими фактами. Или делать вид, что ты ничего не знаешь, или что ты все забыл. Истину пробудили к жизни произнесенные вслух слова. Истину унизительную, как в отношении себя, так и в отношении других. Ложь еще как-то помогала найти форму совместного существования, но истина, выраженная в слове, сделала его невозможным.

Через несколько месяцев после разыгравшейся сцены Эдвиг потребовала развода. Получить вновь свободу, воспитывать детей, не зная материальных забот — ведь особняк в Нейи останется, надо полагать, ей, — что может быть завиднее такой участи. Но Шарль рассудил иначе. Он наотрез отказался от сенсационного развода до совершеннолетия Доротеи. А ведь Доротея еще только-только появилась на свет! Шарль — этот предусмотрительный отец — утверждал, что для девушки развод родителей — прямое бедствие. Он еще верил в то, что на таких детей неодобрительно смотрит свет. А вот о том, какой моральный ущерб наносят тем же самым детям семейные раздоры, он и не подумал.

Он потребовал только одного, чтобы после громового удара, вызванного его же матушкой, весь уклад жизни в их доме переменился. Отныне любое общение с Эдвиг, даже словесное, стало ему непереносимым. Вот тогда-то между ними и залегло молчание.

«Скажи маме… Спросите мадам… Хочешь видеть Эдвиг?» Только такие фразы и можно было от него услышать. Однако к обеду сходилась вся семья. Долгое время Ален и Доротея считали, что так оно и полагается в хороших домах; в их детских головенках смешались понятия аристократизма и богатства. Но когда дети стали кое в чем разбираться, их охотно просветила прислуга.

Когда супруги Демезон принимали у себя или отправлялись на званый вечер, им требовалась известная изворотливость, чтобы продержаться на теперешнем уровне отношений, но с годами они понаторели и в этом искусстве.

Заказывая себе меха, кольца или платья, во время бесконечных вечеров в Опере, где Эдвиг считала нужным появляться, она любила поговорить о потерянном времени: еще столько лет отделяют ее от того блаженного дня, когда она наконец обретет свободу.

Вполне можно понять, какой удар был нанесен Шарлю вспышкой, от которой не смогла удержаться его матушка. Бывало, в иные вечера ему удавалось убедить себя, что он был по-настоящему влюблен в Эдвиг и женился на ней, «хотя она и была беременна», забывая, что именно «потому, что она была беременна», она согласилась на их брак, в ее глазах не слишком-то блестящий. Муж, по ее мнению, не принадлежал даже к числу тех, что числят себя интеллектуалами.

Шарль не желал признавать, что единственной их связью с Эдвиг была ненависть, и безропотно выносил дерзости и презрение жены вплоть до того дня, когда все разлетелось после легкого толчка. Его податливая до этого события воля тут уж взяла верх. Позже, когда Ален исчез, он был буквально сражен, а главное опечален тем, чего никак не мог взять в толк — такой легкий, такой одаренный ребенок… Бабушка и здесь нашла случай вставить словечко: «Кровь, она всегда скажется! Успокойся, в конце концов ведь это не твой сын».

Вопреки суровым мерам, принятым в отношении Эдвиг, Шарль как-то даже забыл — силою воли или просто забыл, коль скоро результат получился один, — что сын не его. Для него существовали лишь следствия, а не причины. И тут снова матушка постаралась спустить его с небес. Неизвестно, в кого уродился Ален… Но Шарль привык любить сына и беспокоился о нем.

А Эдвиг, когда сын ушел, никого не предупредив, из дома, Эдвиг очень огорчилась. Впрочем, после событий 1968 года разве мы не вправе ждать от молодежи самого худшего? И она пришла к выводу, что бунт в конце концов — это довольно мило. Ей нравилось на светских приемах распространяться на эту тему.

Считалось хорошим тоном провозглашать свободу и в то же время утирать слезы, потому что «одно дело одобрять в принципе, но когда речь идет о собственном сыне…» Она все понимала, со всем смирилась. Кругом восхищались ее мужеством, широтой взглядов. В сущности, роль матери, которой приходится выбирать между любовью к сыну и идеалом, очень ей шла. Она играла ее превосходно и с каждым днем все больше совершенствовалась; а тем временем госпожа Демезон-старшая, ворча, поносила «сына какого-то музыкантишки» и требовала, чтобы никто не смел и пальцем тронуть ее обожаемую внучку Доротею.

Такова была семья Алена, прах которой он с гневом отряхнул с ног своих.

Рассеянно глядя на витрины, за которыми были выставлены безделушки, именуемые «местными», Марк без толку болтался по холлу, пока наконец его не перехватил какой-то словоохотливый американец, вообще-то, видно, славный малый. Обычно Марк остерегался таких знакомств, но сегодня даже обрадовался. Вполне нормальный тип. Марк уже успел забыть, что такие существуют. Человек ездил по делам, а разделавшись с делами, решил махнуть в Катманду и дать себе передышку, поболтаться здесь двое суток на свободе. И притом совсем один. Словом, нечто самое банальное. Вот это-то и подействовало на Марка успокоительно. Американец старался не пропустить ни одного исторического памятника и, не выпуская из рук путеводителя, все спрашивал советов и объяснений у Марка, в каменной уверенности, что французы по части культуры дадут всем сто очков вперед, а также свято веря в их непогрешимый инстинкт, позволяющий с первого взгляда отличать произведение искусства от подделки.

Сначала Марк держался настороже, но потом его совсем покорил этот сорокалетний дядюшка, рыжеватый, доверчиво улыбающийся, который, подходя к кассе, беззаботно вытаскивал из кармана весьма внушительную пачку долларов.

— Зовите меня просто Ник, — предложил он уже через десять минут и, подхватив Марка под руку, пригласил его распить бутылочку. А после двух стаканов виски потребовал, чтобы «его новый дружок» пообедал с ним, рассчитывая во всех подробностях рассказать свою биографию. В качестве друга Марк уже удостоился чести полюбоваться фотографиями супруги, деток, собак и ранчо. Поначалу Марк отказался от предложенных ему на вечер развлечений, но когда от безделья решил уже согласиться, в бар вошел Ален.

Увидев Марка в обществе какого-то незнакомца, он явно удивился и растерялся и, когда Марк окликнул его, сделал вид, что уходит.

— Вы ко мне?

— Да… но… то есть…

Тут вмешался Ник:

— Присядьте с нами. Что будем пить?

Ален и не подумал присесть, на лице его застыло высокомерно-замкнутое выражение.

— Спасибо, не пью.

Марк решил, что сама судьба посылает ему счастливый случай.

— К сожалению, мне нужно идти…

Американца как будто подменили.

— Не смею настаивать… Если у вас свидание… Перенесем на завтра.

В голосе его определенно звучал холодок.

— До свидания… Спасибо за виски.

Проходя через бар бок о бок с Аленом, Марк чувствовал, даже спиной чувствовал, провожавший его неодобрительный взгляд Ника.

И хотя Марк проснулся рядом с Эльсенер, он так никогда и не узнал, каким чудом его занесло к ней в постель.

Когда он открыл глаза, она уже успела причесаться, чуть подмазаться. В элегантном розовом утреннем туалете, свежая, отдохнувшая, она казалась дочерью той дамы, с которой Марк ужинал накануне, или по крайней мере ее младшей сестрой. Закинув руки за голову, она насмешливо глядела на Марка. Тут только он заметил, что лежит совсем голый.

— Не расстраивайтесь, Марк, и ничего не говорите. Просто забудьте. Успокойтесь, это ни к чему никого не обязывает! Совершенно безобидный случай!

Он не сразу осознал то, что про себя именовал «размерами катастрофы». Ситуация была ясна, увы, слишком ясна, что еще подчеркивал тон Эльсенер.

Почему вдруг в эту минуту перед ним возникло лицо Алена? И сразу его заслонило другое лицо — лицо Надин. Неужели же он обязан отдавать отчет в своих действиях этому тощему парнишке или этой вечно трепещущей незнакомой даме?

Не стоит даже думать об этом; остается единственный выход — бежать. И как можно скорее. Немыслимо выдержать тяжесть их взглядов, а то и насмешки.

Мало-помалу всплывали воспоминания об этой ночи, воспоминания раздерганные… С чего все началось… полный провал памяти. Как они очутились здесь, где находятся сейчас? Огромное облако тени прикрыло весь промежуток времени между концом ужина и этой смятой постелью, на которую он сейчас тупо взирал. И нет никакой возможности высветлить эти этапы. И, конечно же, потому, что он сознательно отгонял прочь слишком четкие картины. Ведь предчувствовал же он, что ему готовится западня. Но тогда он другой западни опасался. Наркотики? Нет, голова была свежая, и чувствовал он себя отлично, во всяком случае физически отлично. Порча? Он упорно искал причины, готов был принять любую, кроме одной, — что в объятия Эльсенер его бросило желание. Ибо он овладел ею, достаточно посмотреть на торжествующий вид его «жертвы».

Его провели… Да, да, вот оно объяснение. Единственное приемлемое. В ответе ли он? Нет. Значит, его просто провели? Безусловно. Лишь постепенно в памяти всплывали кое-какие маневры его партнерши, вспомнилось даже, что он не остался к ним равнодушен. Ночь была темная… но не в том дело. Магия слов… и не без того тоже. Но слова были лишь подстрекательством, уже пройденным этапом. Значит, ясно, порча…

Эльсенер встала с постели.

— Что тебе подать на завтрак — кофе, как у французов, или хороший бифштекс, как у нас?

Еще чего! Он должен пить кофе в этой спальне?

Она догадалась о его терзаниях.

— Успокойся, будем завтракать на террасе. И по-американски, если ты не возражаешь.

Он по-прежнему не произнес ни слова, даже рукой не пошевелил. Не может же он вечно валяться здесь, как какая-то идиотская мумия; но о чем говорить с этой незнакомой женщиной после мимолетной близости, вернее, галлюцинации?

— А теперь одевайся, твои вещи в ванной.

Каким чудом их туда занесло… вот этого уж ему наверняка не вспомнить. Необъяснимая потеря памяти.

Она рассмеялась.

— Пока ты спал, я здесь немножко прибрала. Незачем тебе видеть, в каком беспорядке была спальня.

Сказав это, она чмокнула его в нос и потащила за руку с постели.

— Давай быстрее, я есть хочу.

Неуклюжий в своей наготе, он тщетно искал уголка, где бы спрятаться, или хотя бы куска материи, чтобы прикрыться. Он чувствовал, что смешон до ужаса.

А главное — никак не удавалось справиться с этой чертовой немотой.

К счастью, Эльсенер упорхнула из спальни. И он тут же кинулся под душ.

Он позвонил Надин: «Не могу же я так с ней расстаться»… Но верил ли он сам в этот предлог?

Услышав его голос, она ничуть не удивилась. Чувствовалось, что ей это безразлично. Однако тут же предложила:

— Приезжайте обедать.

Приглашение было сделано почти машинально, светским тоном.

— Спасибо, давайте лучше пообедаем у меня в отеле.

— Боитесь встретиться с Эльсенер? — Она продолжала, и он догадался, что она улыбается. — Я одна… Если это, конечно, может вас успокоить.

— Мне нечего беспокоиться.

— Ладно, не сердитесь. Я не из упрямых. Буду к восьми.

Так снова встретились два чужака.

А потом за обедом Надин вдруг разговорилась.

Марк не был даже особенно уверен, что обращается она именно к нему. Она говорила потому, что не могла не говорить, как не могут не бродить лунатики. И смотрела на него, его не видя.

— Я еще не рассказала вам, Марк, ничего о том, как жила раньше…

Верно, не говорила, но какое это имеет значение?

— Я и без того мог заметить.

Профессиональная любезность.

— Не перебивайте меня. Впрочем, вы вообще ничего не замечаете. Так вот, я была замужем.

Казалось, каждое слово вызывало в ее памяти картину прошлого.

— Замужем… Но у меня не могло быть детей. Муж не придавал бы этому никакого значения, если бы я сама не считала свою неспособность рожать чуть ли не небесной карой. Я чувствовала, что проклята. И муж тоже потерял покой, потому что считал, что успех — это добродетель. Я и замуж-то выходила только для того, чтобы народить кучу детей. Во всяком случае, я начала в это верить, когда убедилась в своей неполноценности. Мой муж был красивый, очаровательный человек и к тому же легкий. А вдобавок и очень богатый. Все женщины по нем с ума сходили. Кроме его собственной жены. Я вообще не любила мужчин… но поняла это только много позже.

Помолчав, она спросила:

— Ну, что скажете?

— Я слушаю, вы же сами не велели вас перебивать.

— Только не подумайте, что меня влекло к женщинам.

— Я и не думаю.

В голосе его прозвучала нескрываемая насмешка.

— Я имею в виду — активно не влекло. Может, у меня и были какие-то не проявившиеся скрытые желания, но не в этом суть…

И впрямь не в этом. Марк воздержался и не высказал своего мнения вслух.

— До замужества у меня был любовник. Одно время мне даже казалось, что я его люблю. На самом-то деле все было иначе. У него была жена, к которой меня безумно влекло; очевидно, сходясь с ним, я как-то пыталась приблизиться к ней. Не смея открыться ей, я отдалась ему. С ее, кстати, согласия, потому что она видела меня насквозь, лучше, чем я сама себя видела, и веселилась от души, ожидая эпилога… которого не последовало. Все это так по-детски, так горестно.

— И верно, достаточно горестно.

— Потом я вышла замуж, как вам уже говорила, и вскоре осознала свою женскую неполноценность. Как-то, уж не помню в какой книге или журнале, я прочла, что женщине дано выбирать только между двумя путями: материнством и проституцией… Поскольку один путь был мне закрыт, оставался второй. Но к этому я призвания не чувствовала…

— Слава богу!

— Мало-помалу, я, к великому своему удивлению, начала ненавидеть мужа, который считал, что жизнь при всех обстоятельствах легка, и отнюдь не разделял моих тревог, напротив, высмеивал их.

— Бедненькая Надин!

Она продолжала, видимо, совсем забыв о своем собеседнике.

— И вдруг он умер. Скоропостижно, без всяких предысторий. Умер как и жил. С улыбкой на губах. Ему только что исполнилось сорок. В первые минуты меня охватило чувство несказанного облегчения: я свободна! Но почему, почему? Муж был против любого принуждения и в отношении себя самого и в отношении других. И очень скоро на смену этой мимолетной радости пришло раскаяние. Да, признаюсь, я чувствовала себя виноватой в его смерти. Разве я в какой-то мере не желала ее? Я казалась себе преступницей, словно сама собственными руками убила мужа. Понимаете?

— Н-да… словом… понимаю…

Обед подходил к концу, но Марк побоялся прервать свою собеседницу.

А Надин снова заговорила:

— Я создала о себе самой слишком высокое представление, которое не допускало ничего низменного. Я могла принимать себя только как некое совершенное существо. Долгое время это ощущение собственного превосходства было единственным моим сокровищем. И я его утратила.

— Вы в этом уверены?

— Да, уверена… Знаю. Еще в ранней юности я считала, что отмечена особой печатью. Девушкой я любила одерживать победы, привыкла к триумфам. Я даже ощущала, что кровь как-то иначе обращалась в моих жилах. Мне почему-то казалось, будто она струится быстрее что ли, чем у всех прочих смертных, будто она ярче, краснее, богаче.

«При первой встрече Надин меня взволновала. А сейчас хватит ее историй. Когда она замолчит, нужно мне вставить какое-нибудь замечание или нет?»

— Я вас слушаю…

— Я никогда не знала удовлетворения. Для меня никогда не было ничего законченного. Я всегда надеялась на большее. Каждый день, я подолгу рассматривала в зеркале свое лицо: не проступил ли на нем за ночь какой-нибудь порок? И если проступил, то надо как можно быстрее сделать так, чтобы он исчез. И всякий раз я заново сводила знакомство с этой незнакомкой и требовала, чтобы она всякий раз была совсем новой, великолепной. Я рассматривала свое тело, изучала движения. Я смотрела на женщину, отражавшуюся в зеркале, как на кого-то чужого, за кем требуется непрерывно следить.

Надин вздохнула:

— Вот вам и все!

«Где сейчас Дельфина? Конечно, в постели. Ворочается, протягивает руку и ощущает ладонью холодную гладкую поверхность простыни.

Скоро встанут мальчики, и в ванной с шумом будет литься вода, а за завтраком начнутся крики. Каждый боится опоздать к началу занятий и каждый старается первым схватить кофейник.

Ох, до чего же хорошо, по-настоящему здорово, так успокаивает. Иной раз бывает, что одного из мальчиков недостает на утренней перекличке, он приходит чуть попозже, развязный, с трубкой в зубах, с газетой под мышкой, и нам приходится делать вид, что мы верим, будто он поднялся раньше других и бегал за газетой в киоск, так ему не терпелось узнать последние новости.

В такие дни Дельфина останавливает меня в передней, когда я надеваю пальто, и шепчет мне, брезгливо кривя губы, но, в сущности, гордясь сыном: „Как по-твоему, пахнет от него женщиной?“

Примерная супруга, трое сыновей в полном здравии там, на берегах Сены, а я сижу здесь и слушаю болтовню чужих людей.

Там меня любят, и все там мое: и люди и вещи. Начиная с Никола де Сталь, съевшего все наши сбережения за один час, и кончая таксой, до того шкодливой, что и не перечесть, чего она только не натворила.

А я сижу здесь, в Катманду, и болтаю с Надин».

— Вы, должно быть, очень себя любите?

— Нет, не люблю. И обычно ничего никому не рассказываю. Меня и без того упрекают, что я скрытная. Я ни разу не согласилась пойти к психоаналитику после смерти мужа. Вы, Марк, первый, кому я доверилась, я вам уже об этом говорила. В известной степени вы никто. Вы завтра уезжаете. А я буду только знать, что где-то там, в другой части света, вы существуете со всеми моими тайнами. Шкатулка, брошенная на дно океана…

— Простите, но пока я еще жив.

— Да, но не для меня.

К двери, как раз за спиной Надин, была приделана ручка в виде медной кисти руки, и с нее-то Марк не спускал глаз.

Почему ему должна быть интереснее биография этой самовлюбленной дамочки, чем дверная ручка, на диво сработанная умелым мастером. Чтобы открыть дверь, нужно нажать на это кольцо, зажатое в медной пятерне — сначала поднять, потом опустить, ручка куда занимательнее и заслуживает куда больше внимания, чем человеческое существо, обреченное на скорое исчезновение, даже не пожив по-настоящему.

Почему она выбрала себе в поверенные именно его, Марка? Чем уж он так заслужил доверие Надин? Но вряд ли она сама может объяснить, чем; он для нее уже не существует, раз завтра улетает. В глазах Надин он был просто стеной, и об эту стену разбивались ее слова, которые, как она надеялась, облегчат ей душу. Она говорит — «шкатулка», он — «стена». Словом, в обоих случаях не человек, а вещь.

Поскорее увидеть Дельфину. Для нее он по крайней мере человек. Она любит его такого, каков он есть, а не того, каким он представляется в ее глазах.

«Когда я собирался уезжать, Дельфина решила подыскать себе какую-нибудь работу. „Мальчики выросли, во мне уже не нуждаются“, сказала она. А я… как отнесся я к ее словам? Вместо ответа что-то буркнул. Но ведь в этом желании работать должен, видимо, быть свой смысл. Восполнить пробел? Вполне вероятно. А сейчас я сижу и слушаю незнакомых женщин. А свою жену не выслушал. Что это — закон? Может, и у других супружеских пар — то же самое?»

— А если я не уеду?

Надин даже вздрогнула, так испугали ее эти слова.

— Не нужно так говорить. Это нечестно с вашей стороны. Зачем тогда вы уверяли…

— Но может же человек переменить мнение.

Ясно, шутит.

Она ответила ему тоже шутливо:

— Уж не чары ли Эльсенер…

— Почему бы и нет? Кто знает, что нас влечет, что отталкивает? Омерзение — конечно, к Эльсенер это не относится, — уродство может действовать так же, как и красота. По крайней мере на некоторых. Где она — норма? Поди знай…

— Ну ладно, уезжаете вы или нет… Прощайте.

Она поднялась.

Марк не собирался ее удерживать, проводил до подъезда отеля, потом вернулся в ресторан уплатить по счету.

Когда он проходил через холл, к нему приблизился портье.

— Мсье, вы справлялись о самолете.

— Поговорим завтра, я еще окончательно не решил.

— Но там только одно место есть… Я обещал дать ответ нынче вечером.

— Ничего не поделаешь, откажитесь. Возьмем на другой рейс…

— Следующий рейс будет только послезавтра.

— Ничего не поделаешь…

— Значит, аннулировать заказ?

До чего назойливый малый. Видно было, что ему до чертиков не хочется отказываться от места на самолете, добытого, видимо, с трудом.

— Да, аннулируйте.

— Хорошо, мсье. Это наверняка?

— Вполне.

Следовало бы уточнить. Но ведь он сам еще не знает… ничего еще окончательно не решил. Марк уже шагнул было к лифту, но тут портье снова окликнул его.

— Мсье!

— Да?

— Молодой человек здесь.

— Какой молодой человек?

— Ну, вы знаете… тот ваш знакомый.

«Этого еще только недоставало. Должно быть, явился тоже исповедаться передо мной. Лучше уж сразу открыть врачебный кабинет по психоанализу.

А моя личная жизнь! Хочешь не хочешь, а как-нибудь придется повнимательнее в ней разобраться. Сделать выбор. Не могу же я находиться в состоянии вечной нерешительности. Я ведь не мальчик. Только вот в чем загвоздка, для того чтобы существовать, мне необходимо, чтобы кто-то на меня глядел, хотя бы даже недоброжелательно. Чтобы ощущать полноту жизни, мне нужны слова. Лучше признать сразу: я человек слабый. Сильные не оглядываются на других, это же факт».

Навстречу Марку взволнованно шагнул Ален, робкий, даже какой-то неловкий.

— Уже поздно, а я вас беспокою…

— Да нет, пустяки… Что случилось?

— Я звонил в Париж… к своим… Я давно об этом подумывал.

Звонил так звонил, Марку-то что до этого?

— Говорил с мамой, а потом с младшей сестренкой. Ей сегодня исполнилось тринадцать. Но я-то позвонил совсем случайно именно в этот день. Если бы вы спросили, когда день ее рождения, я бы не ответил. И все-таки это не случайно.

— Они рады были?

Он тут же поставил себя на место родителей.

— Мама сказала, чтобы я немедленно возвращался домой, чтобы дал им свой адрес, и они вышлют мне денег. Доротея, та только одно твердила: «Когда вернешься? Без тебя в доме ужасно скучно стало». Чувствуете разницу: с одной стороны власть, которая тут же берет свои права, а с другой — нежность, призыв.

— А ваш отец? Как он к этому отнесся?

Почему-то сейчас он не мог говорить Алену «ты».

— Ну, мой отец, как вы выражаетесь…

— Что, его не было дома?

— Нет, был, но я не хочу о нем говорить.

— Почему же?

— Во-первых, он мне не отец. Правда, он меня воспитал, но, по-моему, просто из чувства долга.

— О чем это вы?

— Я дитя любви, неужели не поняли? Заметьте, что само по себе это не так уж плохо, но все-таки как-то неприятно не знать, какая физиономия у твоего родного папаши… Ломаешь себе голову, и все зря.

— Это вам ваша мать рассказала?

— Еще чего… если бы вы ее знали… Мать была беременна. По моему мнению, здесь ничего позорного нет, наоборот, но тот, должно быть, ее бросил… При таком характере, как у нее, — не удивительно, что тот тип смылся. А так как ей не хватило мужества скрыть или взять на себя последствия своей «ошибки» — кажется, это так называется, — она вышла за первого попавшегося зануду, который согласился идти к венцу. Было ему что известно или нет, я не знаю. Как всегда и везде, вопрос был улажен с помощью монеты. Таким образом, я, еще не появившись на свет божий, был продан или куплен. Словом, стал объектом торговой сделки.

— Откуда вы это узнали? И так ли еще это на самом деле. Надо сначала убедиться…

— Головоломка была решена путем умозаключения.

— … убедиться в том, что это правда. Обычно все это очень непросто.

— Такова истина, и это моя истина. Обе они совпадают. А папаша Демезон может хоть загнуться, плакать о нем не собираюсь.

— Какой папаша Демезон?

— Да так называемый мой отец, тот, кто дал мне свое имя.

— Зачем же так говорить о человеке, который вас вырастил, даже если он вам и не родной отец?

Ален пожал плечами.

— Ага! Классовая и возрастная солидарность, считайте как хотите.

Помолчав, Марк снова заговорил:

— И вы вернетесь?

— Подумывал. К чему скрывать, я разволновался, услышав голос мамы, но именно это-то и отбило у меня всякую охоту возвращаться домой. Заранее знаю, как все будет: пир по поводу возвращения блудного сына, потом нравоучения, завинчивание гаек и полное молчание… Покорно благодарю. Вот разве только чтобы спасти Доротею, пока они ее еще окончательно не испортили.

— Не надо преувеличивать!

— Если даже закрывать глаза на опасность, она все равно никуда не денется. Вот теперь все время твердят о загрязнении атмосферы. А в загрязнение человеческого «я» вы, значит, не верите? Здесь мы живем сообща, не желаем ничем владеть, никого уничтожать. Не сумасшедшие ли мы в самом деле, счастья мы не ищем. И ищем мы только возможности не делать зла, не отягощать свою совесть. А главное не иметь чистой совести, наделав зла. Хотим быть честными.

— Но при случае вы и поворовываете.

— Да, воруем, но только вещи… Мы этого не скрываем, это же пустяки, зато мы никогда не лжем, а это самое, самое основное…

— Вы как-то мне сами сказали, что не отличаете ложь от правды.

— Я говорил о вашей так называемой правде, а она сплошное надувательство, утаивание, но вам этого не понять, вы утратили чувство реального. В вашем мире дети…

— Это и ваш мир тоже.

— Нет, я ушел от него. В вашем мире детей считают неодушевленными предметами. Иногда их балуют, но они лишены возможности выразить себя, сделать выбор. Все им навязывается.

— А куда вас доведет ваша здешняя жизнь?

— Там увидим, впереди еще много времени.

«Что правда, то правда, впереди у него еще много времени. А у меня нет. Я обязан принять решение. Лететь завтра или нет?»

Если бы Марк хотел быть искренним с самим собой, он признал бы, что по-настоящему не думает об отъезде. Играет с самим собой в прятки. Обыкновенная комедия. А ведь сейчас время ему отсчитано уже скупо.

Трагедия в том, что родился он в тот самый день, когда мир зашатался. Теперь-то он понимал, что его вечность уже почата. Начинаешь считать… да, да, подсчитывать годы, которые осталось прожить и при этом непременно еще сохранять оптимизм.

Иной раз он отдавался на волю этого наваждения, с каким-то неслыханным ожесточением копался в нем. Привыкнув издавна считать будущее неким сокровищем, которого ничто не может коснуться, он приучил себя наглядно представлять разрушительную работу дней, не без удовольствия срывая каждое утро, словно совершая некий тайный обряд, листок календаря, явно всученный ему злым гением. Марк, в обыденной жизни сторонившийся всяческих «знамений», теперь именно ими питал свою манию разрушения. Он верил, что эти «знамения» подчинены некоей закономерности: просто законы эти пока еще не сформулированы, даже не открыты.

«Остаться на несколько дней в Катманду… Под каким-нибудь предлогом… По отношению к шефу это не важно. А вот по отношению к Дельфине… Вот тут-то и начинается подлинная трудность. Она меня ждет, считает дни. Уже целых двадцать лет. Лгать? Отчитываться, оправдываться?.. Это в мои-то годы. Нет, не выдержу. Но как же иначе… объяснить? Ведь для выражения самых различных чувств употребляют одни и те же слова. Рассказать о Надин… Об Алене, который похож на собственный портрет, написанный талантливым художником…

Ален, в его поведении нет фальшивых нот… как и в языке. Объяснить все это Дельфине, не оскорбив ее, не нарушив общепринятых условностей. И шефу тоже. Почему бы и нет? Каждый из них, безусловно, поймет маленькую частицу правды, если только хорошо рассказать. И каждый поймет именно свою частицу. Если я должен остаться, я должен пойти на ложь. Вынужден пойти на ложь».

Ален заговорил, оторвав Марка от его мыслей, вернув в Катманду.

— А вы действительно не уедете завтра?

— Нет, пока еще подожду.

Вот оно — слово произнесено.

И опять-таки Марк не жил, а смотрел как бы со стороны на свою жизнь; странное явление — постепенное раздвоение личности. Остаться… не то, чтобы он этого хотел. Просто не мог уехать… вот так… сразу. Увозя, как вор, все их тайны.

— Мам, ну готова?

— Сейчас приду… начинайте без меня.

— Ни за что на свете. Будем ждать тебя все трое.

Встали навытяжку, по стойке «смирно».

За дверью раздался хохот.

— Не дурите… а то как бы гренки не подгорели.

Дельфина в ярко-лимонной пижаме пригладила волосы и только потом вышла из спальни.

— Теперь понятно, почему ты так долго морочила нам голову, — бросил старший.

— И не зря морочила! — подхватил средний.

А третий только восхищенно присвистнул.

— Не понимаю, почему вы не можете без меня напиться кофе, пьете же всегда.

— Папа уехал, значит, теперь ты наша, и мы обращаемся с тобой, как с дамой. Надеюсь, ты нас за это упрекать не станешь? Сама учила нас быть вежливыми… И все такое прочее.

— Конечно, учила.

— Когда ты под властью супруга, это другое дело, тогда ты не наша.

— Короче говоря, я сменила одного тихого мужа на трех тиранов.

— Ну если ты так смотришь… — возразил старший.

— В каком-то смысле это верно, мадам Дельфина, — уточнил самый младший.

Столик для завтрака подтянули к окну.

— Туман все никак не рассеется, значит, будет ясно.

— Будем надеяться… — Помолчав, Дельфина спросила: — Кто сегодня придет ко второму завтраку?

— Никто, — хором ответили Дени с Давидом.

— Может… — пробормотал старший Даниэль.

Двое младших запротестовали:

— Не смей приходить к завтраку, только маму побеспокоишь. Она решит, что обязана сидеть дома, а ты сам знаешь, что сидеть дома ей неохота.

Дельфина обернулась к Даниэлю:

— Если, дорогой, ты хочешь позавтракать дома…

— Нет, нет, и речи быть не может.

— А кто обедает?

— Никто. Даже ты не будешь дома обедать. Мы решили тебя пригласить. Нашли чудесное бистро. Ты прямо обомлеешь. А ты хоть свободна сегодня?

— Для вас всегда.

— Так только говорится…

— И вы меня приглашаете? Или приглашаете для того, чтобы я вас пригласила?

Давид возмущенно взглянул на мать.

— За кого это ты нас принимаешь? Мы тебя по-настоящему приглашаем… но только там более уместны джинсы, чем норка. Ну как, идет, а?

— Еще бы…

Она уже видела, как входит в бистро с этими тремя гигантами.

— Заметано. Итак, будь готова к половине девятого… Сможешь?

— Конечно, смогу.

«Особенно, если нечего делать дома», — подумала она, как говорится на театре «про себя».

За разговором незаметно опустели тарелки.

Мальчики поднялись.

— Ну ладно, до вечера.

Проходя мимо Дельфины, каждый по очереди наклонился поцеловать ее и шепнуть что-нибудь нежное.

Почти тут же хлопнула входная дверь и через несколько минут дверца лифта.

«Ну вот! До вечера все равно нечего делать, но зря я жалуюсь».

Дельфина вернулась в спальню и растянулась в том самом шезлонге, где на ее глазах, тогда еще молодой девушки, отдыхала покойная мать. А теперь в нем отдыхает она, Дельфина. Стоит над этим задуматься.

Разве в юности не осуждала она сурово мать, которая, по-видимому, свыклась с вечным ничегонеделанием? А она-то сама сейчас? Разве не лежит перед ней бесконечно длинный день, свободный от всяких обязательств? Правда, пока еще это почти исключение. День, когда ей нечего делать, а ведь когда-то давно об этом столько мечталось. Трое непоседливых мальчишек, которых нужно было кормить, одевать, учить. А денег не хватало. Иной раз приходилось туго. Мальчики подросли, положение Марка улучшилось. А потом после смерти ее родителей в дом пришел достаток. Дельфина была потрясена. Мучительно было мириться с тем, что такое страшное событие устроило их благополучие, все их дела. Это никак не соответствовало ее представлению о ходе вещей. Долгое время она вообще не касалась этих денег. Но проходили дни и нельзя же вечно строить из себя дурочку. Тем не менее она решила не трогать основной капитал, оставить его полностью сыновьям.

Старший Даниэль, она была в этом убеждена, отнесется к деньгам с должным уважением. Этот уже и сейчас буржуа, а буржуа уважает деньги. Такой не сожжет пятидесятифранковую бумажку, чтобы пустить пыль в глаза приятелям, так как в этой бумажке для него заключены символы: труд, пот человеческий. Так раньше относились к хлебу. Подобно Дельфине, Даниэль вел счет деньгам. Расходовал умеренно, сообразно своим средствам, — ни скупости, ни расточительства.

Зато два других мальчика совсем иные. Малыш, хорош малыш, настоящий гигант, назовем его лучше младший, Давид ищет отвлечения. Но разве каждый из нас его не ищет? Одни в наркотиках — это легко, другие в науке, литературе или искусстве. Есть еще магия, амулеты, игра. Для Давида это, возможно, поэзия… А вот Дени она знала хуже. Про таких женщины обычно говорят: «Да это же само обаяние». Только забывают при том добавить: «Но он-то здесь ни при чем». Даже мысль о любом усилии не вязалась с его обликом, стоило ему появиться, и это чувствовалось сразу. Зато слова: «легкость», «непринужденность», «беспечность» сами приходят в голову. Каждый его жест точен, верен, целенаправлен. Глядя на это правильное лицо, на эти длинные шелковистые кудри, вспоминаешь портреты художников Возрождения. Ничего не стоит представить себе Дени за столом в стиле ренессанс, рядом лежит гусиное перо, а он запечатывает красным воском послание и вручает его почтительно дожидающемуся слуге.

Иной раз порывы гнева нарушали обычное равновесие; в таких случаях Дени нельзя было узнать. Норовистый, упрямый зверек. Лицо искажалось, оставаясь таким же красивым. Из мальчика он как-то сразу становился взрослым мужчиной. Но всякий раз при любом принуждении впадал в ярость. К примеру, когда что-нибудь казалось ему несправедливым. Или если он считал себя оскорбленным.

А в остальное время просто тихоня… Какая-то ждет его участь и как выдержит он нелегкое обучение свободе?

Дельфина не будет ни во что вмешиваться, хватит того, что она сумела дать каждому из сыновей прочный моральный и интеллектуальный костяк. «А теперь пусть себе живут… и при случае сами расплачиваются за то, что натворили».

«Как-то все-таки я странно живу, когда Марка нет. Хотя он и так не часто сидит дома, но когда он в Париже, вся атмосфера меняется — я знаю, что он где-то здесь. Как бы получше выразиться? Здесь или там — он все равно занимает вполне определенное место. Если даже он исчезает на заре и возвращается в полночь, я высчитываю, приноравливаю каждый свой поступок к его. Почему он написал, что я слишком тревожусь о детях? Сегодня, возможно, это и правильно… А возможно, я просто считаю необходимым приобщить его к тому смутному беспокойству, которое никогда меня не покидает… Носятся по городу трое мальчиков… Разве бывает так, чтобы не было тревог? Нет, было бы слишком несправедливо упрекать Марка в недостатке доброй воли».

А сейчас, даже сама себе не признаваясь, она чувствовала себя так, будто наступили каникулы, хотя не было к тому никаких объективных причин, и это было скорее внутреннее ощущение, ни на чем, в сущности, не основанное. Между ней и сыновьями благодаря отсутствию отца установился совсем новый тон. Конечно, она по-прежнему мечтала, чтобы Марк побыстрее вернулся домой. Быть может, это говорила в ней косность, а не подлинное желание, потому что она уже сжилась с его вечными отлучками, с его отсутствием, даже в иные минуты испытывала какую-то приятную легкость. Вот здесь-то и таится опасность разлуки. Сначала пугаешься, а потом все, что себе навоображал, вся эта пытка разлуки оказывается куда легче. Не так мучительна. А иногда и совсем не мучительна.

Каждый отъезд Марка Дельфина ощущала как разрыв. Даже годы тут ничем не могли помочь. Но постепенно привыкаешь к отсутствию. Пожалуй, даже слишком.

«Приобретаются дурные привычки… привыкаешь, например, к независимости. А потом снова приходится входить в супружеский ритм, снова превращаться в дружную пару, обязанную ходить в ногу.

По правде говоря, в основе этой легкости, этих „каникул“ лежит мысль о том, что он вернется, что свобода эта лишь временная.

Вот из этой-то временности и рождается очарование таких дней, а не из дарованной самому себе свободы. Если бы он совсем не вернулся… Жизнь без Марка — этого себе и представить нельзя. Ну ладно, предположим, что это так, — сразу же вступают в действие иные правила игры, и прощай беспечность!»

Все это Дельфина сознавала, отлично сознавала.

Какой прекрасный день! Как легко ладить с сыновьями. Правда, иногда случаются неприятности, но не следует превращать их в драму. И как же щедро вознаграждена она за все свои труды! Жизнь справедливая штука. Она это всегда знала. Многие ее подружки сетовали на то, что между двумя поколениями лежит пропасть. А вот она ни разу этой пропасти не замечала. Конечно, в иные дни она чуяла, что между ними залегла некая тайна. Они часто говорят о путешествиях. Ей не нравились такие разговоры, и она не поддавалась на обман установившихся между ними товарищеских отношений. Ничто никогда не окончательно. Надо быть начеку каждую минуту. Пока они здесь, рядом, она делает свое трудное дело, но когда она далеко, она бессильна, и вот тогда-то может произойти беда. И все-таки она верит в них… По крайней мере пытается верить.

На что убить сегодняшний день? Она и не собиралась его ни на что убивать, быть здесь — уже радость, если, конечно, день будет заполнен до краев, как и все прочие.

Сегодня она проживет его так, как ей хотелось бы прожить. С утра до вечера. Захочется почитать, она без угрызений совести может читать хоть до вечера. Явится фантазия пойти в кино, скажем на пятичасовой сеанс, она тут же пойдет. Выставка? Отправится и на выставку, в полном одиночестве… Потому что встреча с любым человеком испортила бы ей восхитительную свободу, которую так редко ощущаешь. Да впрямь, нынче праздник. А после все заполняющей и от всего освобождающей пустоты, она встретится с сыновьями; они пригласили ее на обед, и это будет самый веселый обед на свете.

В ее женском существовании, временно свободном существовании, час обеда был самый уязвимый: сильнее всего давало себя чувствовать одиночество. Конечно, она могла бы сделать так, чтобы с ней пообедал кто-нибудь из сыновей, но не хотела. Пусть они не узнают об этой материнской слабости…

Ведь на прошлой неделе согласилась же она поужинать с одним так называемым другом Марка, который вел себя не слишком благородно в отношении его. И вчера тоже какой-то идиотский вечер.

«Ужинать с Луи… С какой стати? Я же знала, что он в тысячный раз будет рассказывать о своей несчастливой семейной жизни и изливать свои чувства. Говорит обо мне, как о святыне какой. Если уж за двадцать лет ему не удалось внушить мне ответное чувство, чему поможет еще один ужин? Не скрою, приятно слушать, когда превозносят твои добродетели, которые приписывают тебе не без основания. Все-таки лестно, когда в тебя безнадежно влюблены. Мальчишки подсмеиваются над этой любовью и уверяют, что я не могу с ней расстаться, как со старым плащом, о котором, по их выражению, вспоминают, „когда на сердце холодно“».

То, что сыновья так безжалостно издевались над их «романом» с Луи, ей было даже приятно, но если бы действительно кто-нибудь понравился ей, они тут же учуяли бы опасность и, позволь она себе всерьез пококетничать, бросились бы в атаку. Они вечно держались начеку.

«Им чужда великолепная отвлеченность Марка. В его глазах я существо неземное, над которым не властны ни соблазны легкости, ни вообще соблазны. И которое к тому же лишено всякой привлекательности для других. Если бы он застал меня в постели с мужчиной, он не усомнился бы, что раз я на это пошла, то из самых благородных побуждений. До чего же, в сущности, унижает такое доверие! Так и хочется им злоупотребить. „Чтобы посмотреть…“

Точно так же я веду себя в отношении сыновей. И безусловно, Марк совершенно справедливо доверяет мне, как я доверяю им.

Потому у нас в доме так тепло от любви, от нежности. Через две недели, а может, чуть попозже, вернется Марк. И вопреки всем моим философствованиям о свободе, о привычках и прочей дребедени все-таки ужасно приятно будет почувствовать с собой рядом в постели мужчину. Никак не привыкну спать одна».

От обеда, каждый получил то, чего ждал. Дельфина в весьма лестных выражениях хвалила здешнюю превосходную кухню. Сидела она на деревянном высоком табурете и высмеивала комфортабельные рестораны, рассчитанные специально на дельцов, ушедших на покой. Но когда она почувствовала боль в каждом позвонке, она решила, что спасти ее от страданий могут только танцы.

Часов в одиннадцать она, стараясь не обидеть своих мальчиков, выразила желание отправиться домой.

— И не думай, мы тебя сейчас еще в одно место сводим. В некое ночное заведение, больше ничего не скажу.

Давид подкрепил свою фразу соответствующей мимикой.

Ночное заведение и впрямь оказалось «фантастическим». На сей раз Дельфину усадили на диван, еле возвышавшийся над полом. Диван… в конце концов… но конечно… она «обожает» такие диваны.

Она промучилась еще час и лишь тогда проявила свою родительскую волю.

— Ну, дорогие, ухожу.

— Не можешь же ты одна уйти.

— Возьму такси.

— Тогда ладно, если ты действительно решила.

— До завтра, не возвращайтесь все-таки очень поздно.

Она сама понимала, что не нужно было добавлять последнее слово, но поди удержись.

— Ладно, мам, не волнуйся.

«Вечно одно и то же… как будто хоть на день, хоть на час можно перестать о них волноваться».

Даниэль тоже поднялся с места.

— Я с тобой поеду. Мне еще нужно записи разобрать.

С ним никогда ничего точно не знаешь. В конце концов, может, и действительно нужно. А может, он счел, что не по-джентльменски, даже непристойно отпустить мать домой одну.

Все трое мальчиков собрались к завтраку, но только один Даниэль был уже одет для выхода. Оба младшие, Дени и Давид, явились в халатах, босоногие и сразу начали спор.

На полу валялись газеты; те номера газет, где были помещены отцовские статьи. Каждая строка была изучена чуть ли не под микроскопом — включая пробелы между строчками, — но ничего, что могло бы объяснить происшедшее, обнаружено не было. Прочитанная газета превращается в нечто полое, ничего не содержащее, становится обычным отбросом.

— А ты понимаешь, почему она уехала вот так… прямо-таки словно что-то стряслось страшное, и нам хоть бы слово сказала?

Дени не мог перенести отсутствия матери, хотя обычно держался подчеркнуто независимо, что могло со стороны показаться даже равнодушием.

Даниэль хмуро вмешался в разговор и заявил:

— Она от нас что-то скрывает.

— Это-то ясно, но вот что скрывает?

— Может, заболел…

— Она бы сказала.

Теперь вмешался уже Давид:

— Очевидно, что-нибудь посерьезнее.

Двое старших воскликнули хором:

— Посерьезнее?

— Существует же все-таки что-то посерьезнее болезни.

— Конечно… смерть.

— Да я вовсе не то хотел сказать.

На какую такую тайну намекает Давид?

А он продолжал:

— Да, да, что-то случилось.

— Папе грозит опасность…

— Она бы тогда от нас не скрыла.

Давид оглядел братьев. Старший, равно как и средний, нетерпеливо ждал дальнейших объяснений.

— Если хотите знать мое мнение, у них случилась какая-нибудь история личного характера.

Снова братья воскликнули хором:

— История у них? Что ты имеешь в виду?

— Драма что ли произошла?

— Драма? Да какая драма-то?

— Ну, допустим, появился кто-то третий? Ну и кретины же вы… Что вам по десять лет, что ли? Никогда не слыхали о сердечных делах?

— Третье лицо между папой и мамой!

— Они же не старики! И нечего так удивляться! Такие вещи каждый день происходят.

— Ты имеешь в виду, что у папы или у мамы появился кто-то?

— Точно.

Дени поднялся, он даже побледнел от негодования.

— Уж во всяком случае, не у мамы!

— Я тоже так думаю.

Даниэль молчал.

— Значит, папа? — спросил Дени.

— Если не мама, то выходит, что он.

— По-твоему, папа связался с какой-нибудь девкой?

— А что тут такого невозможного?

— Но это же ужасно!

— Каждую минуту происходят такие ужасы.

Миф рухнул.

Даниэль заметил наставительным тоном:

— Теперь припоминаю, я тут как-то совсем недавно вернулся домой и увидел, что мама какая-то странная…

— Странная?

— Да, только не могу объяснить чем… Я ее спросил, а она ответила, что плохо спала ночь. И сразу же ушла к себе в спальню. Сказала, что хочет лечь. Теперь уж я не уверен, что она действительно пошла и легла. По-моему, просто отговорилась, чтобы к ней не приставали с вопросами.

Помолчали. Потом Даниэль задумчиво добавил:

— Мама еще молодая. Да и папа тоже в конце концов.

Даже мысли такой им никогда в голову не приходило. Родители? Это нечто неприкосновенное. Без возраста, без пола. Иногда подшучивали на эту тему. Мальчики любили похвастать своим свободомыслием. Ничто их не коробило, но лишь потому, что такие истории происходили с другими, не у них, а в каком-то ином мире.

Давид тупо глядел в пространство. Когда он впервые выразил словами то, о чем раньше даже не смел помыслить, показалось, вот-вот рухнут стены.

— Впрочем, я ничего не утверждаю! — добавил он.

— Слава богу!

— Но все-таки… Я всю ночь размышлял. И никакой иной гипотезы не вижу.

— Всегда бывают такие, о которых не подумал.

— Да, но мама сообщила бы нам обо всем, кроме того, что касается их личной жизни.

— Иди ты, знаешь куда, с их личной жизнью!

Дени даже слов таких не желал слушать. У родителей нет личной жизни. Во всяком случае, у их родителей.

Вдруг посерьезнев, Даниэль произнес:

— Хорошо, допустим, что Давид прав хотя бы частично. До мамы, скажем, дошли какие-то сплетни, она расстроилась, а может, услышала какую-нибудь фразу и не так ее истолковала. На таком расстоянии… Но нам-то что делать?

— Ничего, — отрезал Давид.

Это слово как ножом ударило Дени.

— Ничего? А ведь у мамы неприятности!

Никто из троих даже не подумал, что занятия начались уже давно. Положение было так серьезно, что требовалось незамедлительно принять меры.

Дени пробормотал вполголоса, как будто для себя самого:

— Нельзя оставлять маму одну в такой беде. Это подлость. Тогда зачем же мы твердим, что, мол, любим ее?

Даниэль подошел, положил руку на плечо брата:

— Знаешь, я считаю, что Давид прав, надо ждать. Мама все равно уехала. Скоро они будут вместе. И все выяснится.

Откровенно говоря, он не был так уж в этом уверен, но не хотел брать на себя ответственность, хотел в какой-то мере подбодрить Дени.

Когда старушка прислуга вошла в столовую, братья сидели молча, задумавшись.

— А ну, мальчики, кто придет к завтраку? Кто к обеду? И чего вам повкуснее сготовить?

— Делай что хочешь, решай сама. А завтракать и обедать мы будем все трое.

Даниэль, не спросив мнения братьев, сам ответил за них; сегодня и речи быть не могло о том, чтобы разлучаться.

— Должно быть, ребятки, без гроша сидите…

Она кинула на них удивленный взгляд, вышла, но тут же вернулась:

— Гостей тоже не будет?

— Никаких гостей.

— Ладно, ладно…

От нее явно что-то скрывают. И пусть сидят сиднем дома, но вот что никого к себе не приглашали, когда родители в отъезде, тут что-то неладно. И мадам умчалась, словно ей зад припекло. Селина быстро смекнула бы, отчего все в доме полетело к чертям. Только ей ничего не рассказывают. И кто? Мальчишки, которым она носы вытирала.

А мальчишки в соседней комнате размышляли каждый о своем.

Первым очнулся Дени.

— А что если им позвонить?

— Рехнулся, что ли? Ждать… Хотя бы несколько дней, но ждать. Мы должны как можно меньше лезть в это дело… если только есть дело, и вести себя так, словно ничего не замечаем.

Даниэль уже вошел в роль главы дома, но Дени твердил свое:

— А я не желаю, чтобы мама была несчастлива. Мы должны ей помочь. Когда хиханьки да хаханьки, мы здесь… Все-таки, дорогие мои братцы, вы изрядные сволочи.

— Прежде чем соваться, узнай хоть, что случилось. Иначе ей не поможешь.

Дени вздохнул.

— Ладно, пусть будет по-вашему, если вы считаете, что… — И, помолчав, добавил: — Не нравится мне это.

Они совсем забыли о занятиях, и каждый углубился в решение проблемы, не имевшей для них исходных данных… возможно, даже трагедии, так внезапно налетевшей.

Даниэль, Дени, Давид… Они не принадлежали к тому числу молодых, для кого молодость является как бы профессией, неким состоянием, которое они считают окончательным, и охотно отодвигают на дальние времена ее рубежи. Никто из них не входил ни в какую группу: они презирали эти содружества, где мальчики и девочки кичились, словно титулом, этим преходящим преимуществом… Презирали они также лицейскую солидарность, которая была им чужда, и даже этот этап они старались пройти как можно скорее, чтобы стать настоящими людьми. С родителями они спорили, подчас бунтовали против них, но никогда не считали их врагами.

И сегодня они охотно бросились бы на их защиту против них же самих.

Сейчас самолет пойдет на посадку. Неужели же можно упрекнуть ее в легкомыслии только за то, что она поправила прическу, подкрасилась? Вряд ли стоит появляться перед Марком растрепой. Он будет встречать ее в аэропорту. Впрочем, она не так-то в этом уверена. Во-первых, могла не дойти телеграмма. Во-вторых, неизвестно, живет ли он здесь… Один бог знает, где он сейчас. Но что бы то ни было он, конечно, наведывается в отель за своей корреспонденцией. А что если он так обозлился, узнав об ее приезде — наверно, даже упомянул «об ее штучках», — что не захочет ее встретить? Ну, это маловероятно.

По просьбе стюардессы она подняла спинку кресла, застегнула пояс, потушила сигарету, — должно быть, уже тридцатую после вылета… Усталости она не чувствовала, хотя не спала всю ночь. Почему по-французски бессонная ночь называется «белой»? Напротив, ночь была густо-черная, и в черноте этой носились призраки. Однако сейчас Дельфина была в форме, даже почти развеселилась. Вот это-то ее отчасти и беспокоило. Она пригнулась к иллюминатору. Золотистый песок, прозрачный свет.

Вдруг ее охватило волнение. Через минуту она очутится лицом к лицу с Марком. Что бы такое выдумать, лишь бы оправдать свое появление? Лучше пока об этом не думать. Не может она подобрать подходящих слов, раз не знает, в каком настроении он ее встретит. По правде говоря, странная получилась история…

Самолет коснулся колесами посадочной полосы. Пассажиры стали собирать вещи. В спокойствии некоторых чувствовалась давняя привычка к продолжительным полетам по всему белому свету. Но куда больше было таких, для кого двадцать часов в самолете — целое приключение. Дельфина с удовольствием отметила, что среди пассажирок она, пожалуй, в числе наиболее элегантных. В руке только дорожная сумка, потому что и речи быть не могло о том, чтобы выходить из самолета, волоча все свои пожитки на манер туристов. Своим внешним видом она осталась довольна: а это не последний козырь, чтобы держаться уверенно. А возможно, и выиграть трудный бой.

Наконец самолет остановился, подвезли трап. Дельфина разглядела густую толпу встречающих. Интересно, был ли среди них Марк?

Из самолета она вышла первой. И сразу же к трапу бросились фотографы, две какие-то женщины с охапками цветов. Нет, это не в ее честь… А без сомнения, в честь того индийца с седыми волосами, который еще в самолете, когда она поднялась с кресла, попросил ее пройти первой. Цветы! Ей цветов и не надо. Ей и улыбки было бы более чем достаточно.

Проверка паспортов. Марк ждал ее по ту сторону барьера, морща лицо. Она бросилась ему на шею. И тут же разжала руки, глаза ей застилали слезы.

— Где у тебя багажные квитанции?

За материальными заботами можно спрятаться, как за стеной. Не будь их, как решить те или иные сложности?

Она нервно порылась в сумочке.

— Не торопись… Спешить нам некуда.

И впрямь спешить было некуда.

— Вот!

Она протянула ему билет, к которому были пришпилены багажные квитанции.

— У тебя два чемодана?

— Да.

— Какие?

— Белые.

— Жди меня здесь, я сейчас вернусь.

Они были на одной земле. Вернее говоря, нигде… Они еще ни о чем не поговорили. У Марка вид был не особенно недовольный. Хуже: вежливо-равнодушный.

Стоя среди шумной толпы, Дельфина приглядывалась к этим ярким краскам, пестрым одеяниям. Почему она не пошла с Марком? Но он же велел ей ждать. И она ждала. Хорошенькое начало! Ее со всех сторон осаждали рассыльные из отелей, все в золотом шитье. Нет, номера она не заказывала. И такси ей тоже не нужно. Она стояла здесь, на том самом месте, где ее оставил Марк.

Гораздо скорее, чем она надеялась, он вернулся с двумя чемоданами.

— Что это ты в них насовала?

— Ничего особенного, поверь.

— Ладно, ладно…

Не заводить же тут ссоры из-за тяжелого багажа. Впрочем, Дельфина могла бы уточнить, что весят ее вещи не больше положенных тридцати килограммов… Но стоит ли? Марк зашагал к автомобилю. Он был американской марки с открытым верхом, но в довольно-таки жалком состоянии.

— Садись…

Марк сел за руль, небрежно швырнув оба чемодана на заднее сиденье. Дельфине хотелось поправить их, чтобы они не свалились, да она побоялась, что Марк увидит в этом вызов. И не время сейчас такими пустяками осложнять и без того нелегкое положение.

Несколько минут они ехали в молчании.

Наконец Дельфина не выдержала:

— Ты сердишься?

— Сержусь? Почему?

На нее он даже не взглянул, упорно глядя на ровно расстилавшуюся перед ними дорогу.

Вел он машину осторожно. Изредка их обгоняли грузовики, еще более дряхлые, чем их автомобиль. До чего же далеко их отель! Когда машина наконец остановилась, ей показалось, будто ехали они несколько часов. Так вот, оказывается… это здание в современном стиле и есть его отель. Она ничуть не удивилась бы, если бы Марк привез ее к какой-нибудь крепости, переоборудованной под тюрьму.

Портье торопливо бросился к ним. Дельфина пересекла холл. Перед дверью лифта она остановилась, чтобы подождать Марка, который ставил на стоянку машину. Она не знала, в каком номере он живет, и не собиралась ни у кого спрашивать. Он нагнал ее.

— Четыреста двадцать четвертый.

Осталось еще несколько секунд, чтобы выработать план действия, но она вдруг почувствовала себя усталой, слишком усталой, чтобы размышлять и что-то предпринимать.

Что будет делать она в Катманду? Она уже сама ничего не понимала. Так, в каком-то отупении, она вошла в номер и бросилась на постель.

Портье внес чемоданы. Марк пошарил в кармане, ища мелочь; запер дверь.

Потом уселся в кресло и стал ждать. Да, он явно ждал объяснений.

А никаких объяснений у нее и не было. Единственно правильное решение: самой перейти в атаку. Но она чересчур устала… Ее неодолимо клонило ко сну. Казалось, к каждой реснице привешена гиря, и они неудержимо тянут веки книзу.

И ничего поделать с этим она не могла.

Миновала ночь.

Они снова нашли друг друга. На краткий миг. А теперь, проснувшись, удивленно друг на друга глядели. Вместе? Разве сразу разберешься?

Впервые в жизни Дельфина вмешалась в профессиональную жизнь Марка. Но как же можно было считать эту пусть нелепую спешку поскорее быть с ним вмешательством?

— Значит, он оплатил твою поездку? Интересно, почему это он вдруг так расщедрился?

— Жан вообще человек великодушный, он не только понял мою тревогу, но и сам встревожился.

— Ох уж эти мне громкие слова с большой буквы.

— Если они применимы к большому горю, они вполне уместны.

— Короче, это он тебя сюда послал?

— В какой-то мере да.

— Чтобы следить за обследователем?

— Марк, прошу тебя. Вовсе я не затем приехала, чтобы за тобой следить, а чтобы понять, успокоиться — если я вообще могу быть спокойной, — и наконец, чтобы все узнать.

— Да что узнать-то?

— Твои, скажем, планы.

— Я же тебе говорил: нет у меня никаких планов.

— Хорошо, тогда отсутствие планов. И разделить с тобой эту незанятость.

— А как к этому относятся твои дети?

— Кстати, они и твои тоже. И двое уже совершеннолетние. Я им доверяю.

— По-моему, даже больше, чем их отцу.

— Этого нельзя сравнивать… Они скоро уйдут от нас…

— А я? Боишься, что я тоже уйду? Или, вернее, что не вернусь под родимый кров?

Дельфина сразу словно окаменела.

— Не совсем так, но, если ты не хочешь возвращаться в ближайшее время, я предпочитаю быть в курсе дела. Чтобы устроить свою жизнь.

— То есть?

— Я еще тоже не знаю, как и ты. Ну, например, буду путешествовать.

— Путешествовать!

— А почему бы и нет? Разве я тоже не свободна? Не болтаться возле аэропорта всего один час на очередной остановке, а остаться на неделю, может, на две, пожить в каком-то городе, предпочтительно портовом.

Даже само слово «порт» всегда ее околдовывало.

— Одна?

— Ну и что?

Вдруг Марка потянуло к ней, к ее телу, такому сейчас близкому. Дельфина сопротивлялась. Немножко, для проформы. Но Марк не забыл, какие ласки особенно на нее действуют. И вскоре она тоже стала участницей этого утреннего празднества. «Ну и ладно! Поговорим потом! Времени у нас впереди еще уйма!»

Марк ушел из номера еще на рассвете.

Лежа на циновке, Дельфина заглянула наудачу, как заглядывают наудачу к другу, не предупредив его предварительно, в томик Пруста с пометками Марка. Ее не так заинтересовал знакомый текст, как эти разбросанные на полях иероглифы; и она попыталась расшифровать каждую надпись, сделанную карандашом, как будто это могло помочь ей лучше понять того, кого она знала так давно и думала, что тайн для нее здесь уже не существует. Иной раз она нарочно старалась не делать кое-каких сопоставлений, казавшихся ей опасными. Но зато другие, не менее опасные, сами лезли в глаза.

Она дивилась своему единоборству с этими не ей адресованными закорючками. Вдруг раздался звонок. Дельфина, погруженная в свои мысли, не сразу поняла, что звонит телефон.

— Алло.

— Позовите, пожалуйста, Марка Н.

Голос сразу не понравился Дельфине.

— А кто его просит?

— Надин Форстер.

— К сожалению, его нет.

— А кто говорит?

— Дельфина Н.

— Простите, я вас, очевидно, побеспокоила.

— Да нет, пожалуйста.

— Я не знала, что вы приехали.

Врет или нет? Дельфина строила самые малоприятные предположения: «Допустим, эта мадам Форстер говорит правду, то есть она, не дождавшись ежедневного звонка, сама ищет Марка или же, напротив, прекрасно знает, что я здесь, и считает почему-то более ловким разыгрывать из себя ничего не знающую?»

— Я действительно недавно приехала.

— Надеюсь скоро вас увидеть. Парижский воздух здесь огромная редкость.

— О Париж… ну это как сказать.

Молчание.

— Не заедете ли вы к нам как-нибудь поужинать?

— Но… Может, вы позвоните попозже, когда муж вернется. Он скоро.

— Не могу, сейчас уезжаю. А не могли бы вы заглянуть сегодня вечером?

— Сегодня?

Дельфина была в нерешительности. Имя Эльсенер она уже слышала, а вот Надин! Ее разбирало любопытство.

— Не знаю, какие планы у мужа. Мы еще с ним об этом не говорили.

— Светская жизнь у нас в Катманду не очень-то бурная.

Легкий оттенок иронии в голосе.

— Хорошо, когда он вернется, я спрошу.

— Давайте лучше условимся так, приезжайте к ужину. И пусть он меня предупредит, если не сможет.

— Большое спасибо.

— Девять часов вас устраивает?

— Вполне.

— Значит, до вечера.

— До вечера.

Повинуясь рефлексу, Дельфина чуть было не спросила: «А в каком туалете?» Но, слава богу, вовремя спохватилась.

Повесив трубку, Дельфина вновь вступила в свою вселенную страхов. Мало-помалу границы ее обозначились, даже еще раздвинулись. Кто такая эта Надин, сумевшая втереться в дружбу к Марку? И без особого труда, надо полагать. Существует какая-либо связь между нею и Эльсенер? Ох, и опасные, должно быть, особы, что та, что другая. Да, но в какой мере? Дельфина ломала себе голову, не зная, из-за какой из них следует забить тревогу. Видимость, в сущности, ничего не стоит… Сначала перед ней маячило имя Эльсенер, но и имя Надин тоже ничего ей не говорило. А этот ужин? С кем? Почему вдруг? И куда это делся Марк? Не в его привычках исчезать вот так, без предупреждения. На безоблачном небосводе Дельфины появились первые темные тучки. Прежде нужно хоть как-то во всем разобраться. А тут еще этот голос по телефону, голос явно наигранный. Как не запутаться в таком лабиринте, имея на руках столь жалкие исходные данные.

Возможно, впервые в жизни она увидела Марка как «другого». Как «другого» — отчужденного, чуть ли не настоящего врага. Дельфина совсем растерялась перед тем, что казалось ей очевидной несправедливостью, если только не коварством судьбы, и, копаясь в своей теперешней драме, она ловко, на зло себе, громоздила подробности. Что именно спасать примчалась она сюда, в эти дальние края? И если для того, чтобы удержать при себе мужчину… любовь… нужно что-то предпринимать, что-то делать, то стоит ли вообще бороться за нее тогда. Ей дорог был дар — дар бесплатный, а не вырванный у кого-то силой. Любые усилия всегда казались ей никчемными. Особенно в известном плане. Все должно делаться непроизвольно, в этом-то и заключается подлинное изящество, а ей как раз его и не хватает, чертовски не хватает, надо это признать. Она вдруг почувствовала себя тяжеловесной. Тяжеловесной буржуазкой, цепляющейся за свое добро, на которое никто не смей покуситься.

Наконец-то вернулся Марк. Дельфина быстро схватила томик Пруста. Но достаточно ли быстро, чтобы он не заметил еще и этой уловки? Как сказать!

— Добрый день!

— Добрый день, — ответила она равнодушным тоном, не подымая от книги глаз.

— Спала?

— Спала, но не все же время…

— Удобно устроилась?

— Я не привередлива. И не слишком требовательна.

Все это по-прежнему не подымая глаз.

— Надеюсь, ничего особенного не произошло?

Не стоит подгонять события.

— По-моему, нет.

Помолчав, она бросила с вежливым полувниманием, как будто только что сейчас вспомнила:

— Ах да, тебе звонили.

— Кто звонил?

— Какая-то дама, Форстер. Не перепутала фамилии?

Он досадливо поморщился.

— Чего ей надо?

— Хотела поговорить с тобой. И очень удивилась, услышав мой голос…

— …

— Она уверяет, будто не знала, что я здесь.

— Очень возможно. А еще ничего не говорила?

— Приглашала нас ужинать.

— Ты отказалась?

— Нет, согласилась… В принципе, конечно.

— Ах так, согласилась…

— Можешь ей перезвонить. Вдруг у тебя какие-нибудь другие планы.

— А когда ужин?

Дельфина ответила спокойно, как будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся:

— Сегодня вечером…

— А если я не желаю идти, что ж, по-твоему, извиняться перед ней?

— Я этого не сказала.

— Нет, как раз сказала: «Вдруг у тебя другие планы». Так вот, никаких других планов у меня нет, значит, едем к ней на ужин. И должен тебе заметить, что ты не теряешься.

— Не теряешься… что ты имеешь в виду? — Она скривила губы. — Ты же меня знаешь, все будет так, как тебе хочется. Позвони этой мадам Форстер и отклони ее приглашение. Лично мне это будет только приятно.

— Тогда зачем же было давать согласие? Чего проще было взять и отказаться.

— Она явно дала мне понять, что нам с тобой все равно нечего делать сегодня вечером. По-моему, она права.

— Мало ли на что можно было сослаться: длительное путешествие, путаница со временем, наконец, сказала бы, что ты устала.

Дельфина подняла на мужа простодушный взгляд.

— Но я же как раз ничуть не устала. А главное, у меня, видно, недостает воображения.

— Ладно, тогда поедем.

— Тебе неприятно?

— Ничуть.

Он открыл дверь на балкон. Солнце уже клонилось к закату.

«Должен я дать ей хоть какое-то объяснение или нет? Если да, то какое? Любое слово будет ложью, ничего общего с действительностью не имеющей. Мне нечего ей сказать, потому что ничего и нет. Есть еще одна возможность уточнить. Но она не примет этого уточнения. Во всяком случае, легко не примет. Пойдут вопросы, вопросы!»

Ему казалось, что он уже слышит их, целый каскад вопросов. Он струсил.

«К чему все эти тревоги? К черту!»

Город словно бы застыл вокруг них. Обычный шум сменился безмолвием, суетня — пустотой. Они ждали, вдруг потеряв вкус к действию, не зная, на что убить время, забыв о прежних обязанностях. Так иной раз стихии приноравливаются к биению человеческого сердца.

Звонили друзья, и девочки и мальчики. Но общего языка не стало. Прошло всего несколько дней, а любые слова утратили свой смысл. И ничего не обозначали, лишившись заключенного в них образа. Дружки, кино, ночные заведения — все это, конечно, существовало, но где-то в другом мире, в иные времена. Друзья, набивавшиеся на встречу, не могли понять их молчания; но ведь друзья напоминали факультет, профессоров, семинары, каникулы, давку в коридорах… Просто смехота. Весь мир продолжал суетиться, а их личный мир застыл, затих. Их точило горе, тусклое, бесшумное, ничего не шепчущее, горе медленно зреющее, скрытое. Они очутились в той среде, где заботы неустранимы. Словно земля затряслась под их ногами, и тут кончилась их юность. Само собой разумеется, все любимые и близкие были живы. Умер только некий образ мира, и с ним та самая устойчивость, которая до сего времени не подвергалась сомнению, ибо была основана на незыблемом фундаменте. Никто не умер…

Но идея смерти проникла в их столь надежно защищенную вселенную. Смерть… они знали, что она существует, но для других, не для них. И вот внезапно они почувствовали себя сиротами. Сиротами на пороге бунта. Если бы кто-нибудь попытался им внушить, что не стоит устраивать такого тарарама, в сущности, из-за ребячества, что причина их терзаний не заслуживает отчаяния, они искренне удивились бы подобному непониманию.

Они снова взялись за учебу, приходили к самому началу лекций, срывались с места, прежде чем профессор успевал докончить последнюю фразу, так как им чудилось, будто заклеймивший их проступок явственно виден другим. Юридический факультет, Сорбонна… Все, чему обучали в этих древних стенах, с тех пор как мальчики повзрослели, казалось им ненужным. Дени, студент медицинского факультета, вроде бы ближе к действительной жизни. Во всяком случае, так принято было думать, а ведь сорвался именно он… тот, кто должен был быть наиболее стойким, тот, кто сталкивался с настоящей нищетой, тот, кто видел агонию людей, именно он не вынес того, что счел предательством. Так по крайней мере решили Даниэль с Давидом после долгих утомительных разговоров, где в сотый, тысячный раз повторялось все одно и то же. На эти диалоги уходили целые вечера.

«Да, конечно, Дени считал своим долгом выразить себя в каком-нибудь акте отказа от стеснявшей его действительности, а по существу, выразил свою тоску. Поэтому он и угнал машину. Мог бы так же легко затеять драку, убить, покончить с собой. Для него главное было действовать».

Разве важно, какая именно догадка была правильной!

Они не собирались вот так, каждый в одиночку, снова и снова проделывать все тот же путь, который никуда, в сущности, не вел. Тянулись дни, не принося ни радости, ни подлинных огорчений. Временами им открывалась нелепость теперешнего положения, но не они его выбрали.

Как-то вечером Марк решился поговорить с Дельфиной. Втолковать ей то, в чем он сам не слишком-то разбирался, да разве такая жалкая попытка поможет ей понять? Но, быть может, слова дадут ему ключ к некой пока еще не разгаданной тайне? «Чтобы жить дальше, я должен вновь обрести свободу». Да, да, именно так. Так он и скажет Дельфине, и она вынуждена будет покориться силе этого аргумента. Но что означает «вновь обрести свободу»? Разве он ее потерял? Где, когда? При каких обстоятельствах? В суете будней, постепенно, по собственному недосмотру? Но речь шла не о потерянной вещи, на карту была поставлена его жизнь. И если фраза эта будет произнесена, как и в чем изменится его существование? Вернется Дельфина в Париж или не вернется? Возможно, но не наверняка. А после… А после он сможет жить как ему заблагорассудится… Но в том-то и дело, что ничто его не привлекало. Неужели произнесенная вслух фраза снимает с человека всякую ответственность. А несет ли он сейчас какую-нибудь ответственность? От любых пут он свободен. Безусловно, будет куда честнее так и сказать. Подходящим к случаю тоном. Значительным, но в то же время и естественным. Ничто не изменится, но между ними все станет яснее, все пройдет гладко и мирно. «Вновь обрести свободу, чтобы жить дальше». Вот она, чудесная формула. Дельфина, конечно, не захочет мешать ему жить. Она неплохая женщина. Она смирится. И к тому же неглупая. Поймет.

Он скажет ей это, хотя, в общем-то, это не совсем правда, но станет правдой, уже стало, как только он представил себе дальнейшее. Мало-помалу он снова войдет в жизнь; мужества ему не занимать стать.

— Все-таки, Дельфина, нам надо поговорить.

Она только что вышла из ванны.

— Садись, пожалуйста.

Но она спокойно растянулась на постели. Ему бы хотелось, чтобы Дельфина приняла какую-нибудь более торжественную позу, более соответствующую важности момента.

— Слушаю.

— Я не собираюсь скрывать от тебя многих мучительных сторон… Но все-таки стоит взглянуть в лицо реальности.

Вдруг он смутился, запнулся. Что-то уж слишком спокойна была Дельфина. Даже не взволновалась. Неужели двадцать пять лет совместной жизни прошли, не оставив в ней следа? А он как последний дурак еще волновался, что нанесет ей такую рану. Но, возможно, она просто не представляет себе размеров драмы — да, да, слово «драма» звучит вполне уместно, и драма эта разыграется через минуту!

Но, опередив мужа, Дельфина спокойно заговорила:

— Позволь лучше, я сама скажу тебе то, что ты боишься сказать. Примерно следующее: ты хочешь вновь обрести свободу, не возвращаться во Францию, так ведь? Во всяком случае, в ближайшее время… Угадала?

Он утвердительно мотнул головой, как школьник, пойманный с поличным.

— Чего ты так волнуешься? Я сама собиралась тебе это предложить.

— Значит, ты догадалась?

В его голосе прозвучало восхищение.

— Конечно, догадалась, и, видимо, потому, что мне хочется того же. Я тоже мечтала сбежать, мечтала о свободе.

— Ты?

Она удивленно взглянула на Марка.

— Да, я! Почему это ты так изумился?

— Ты? Ты хочешь быть свободной?

— Да.

— А для чего?

— Сама не знаю… чтобы жить так, как мне хочется, в зависимости от настроения.

— Настроения?

— Ты… и не понимаешь? Ведь сам ты…

— Но, Дельфина, это же совершенно разные вещи.

— Вот он вечный аргумент! Естественно, все всегда совершенно разное. И потом, зачем нам начинать спор, раз мы полностью согласны. Все получилось к лучшему.

— К лучшему… ну это как сказать.

— Ничего не понимаю.

— Да, это верно, ты угадала: я хочу вновь обрести свободу. И тем не менее я не могу не удивляться, что и ты того же захотела, — И добавил вполголоса: — Свобода, чтобы дальше жить. У меня такое чувство, будто я иду ко дну.

Эту фразу он и не подготовил в уме, но образ получился правильным: именно утопающий.

Он продолжал:

— Только не подумай, пожалуйста, что тут кто-то замешан. В моей жизни никого нет. Но среди людей равнодушных, среди незнакомцев, возможно, я постепенно вновь найду себя. А там посмотрим.

— Да… посмотрим. Возможно, наши пути пойдут параллельно. Мне тоже необходима свобода. Эти мальчики навели меня на разные мысли.

— Что-то уж слишком быстро.

— Нет, скорее, они просто сыграли роль катализатора. Такие мысли у меня были, но в скрытом состоянии. — Она не сразу заговорила снова. — Возможно, я поеду в Индию. Это будет для меня опытом, безусловно целительным опытом.

— Ты, в Индию! Одна!

Он что-то восклицал, о чем-то спрашивал. Внезапно в нем пробудился интерес к Дельфине. Как к незнакомой женщине. Но поздно; она была уже не здесь, она шла вслед за своей мечтой, она не слушала, а слышала только неясный звук его голоса. Да, почему бы ей и не поехать в Индию? Оказывается, ее осенила великолепная мысль.

В воображении она уже все распределила: жизнь там дешевая, в монастырях охотно привечают иностранцев. А что касается сыновей… Селина легко обеспечит им бытовую сторону жизни… Уже привыкла, недаром поступила к ним, когда родился старший, Даниэль. А во всем прочем мальчикам самим пора устраивать свою жизнь.

Марк приставал к ней с вопросами, нарушал ход ее мыслей.

— Потрудись объяснить…

— Я же тебе говорила: объяснять нечего…

И, осложнив все окончательно, она бросила, как бы против воли:

— Впрочем, лучше, чтобы ты все знал, у меня любовник…

Марк окаменел. Любовник! У Дельфины! То, что казалось немыслимым, вдруг обрело плоть. Вот так вот, в мгновение ока. Из-за одной фразы.

— Неправда!

Дельфина только что собиралась добавить именно это слово, но, услышав его из уст Марка, еще больше запуталась. Минуту назад она готова была все ему объяснить, но сейчас уперлась. Почему бы ей не иметь любовника? Как и любой другой женщине! Почти у всех женщин есть любовники!

— Нет, правда! — И добавила: — Он очень хороший человек.

В голове у нее уже складывался образ этого мифического любовника. Марк молчал.

— Представь, мы познакомились в метро.

— Ты никогда в метро не ездишь.

Единственное возражение, пришедшее ему на ум.

— А в тот день поехала: теперь уж и не помню почему. Ты совершенно прав, в метро я езжу редко, но для этого достаточно и раза.

— Прошу тебя без глупых шуток.

Переведя дух, Дельфина договорила:

— Мне тоже, как и тебе, необходимо найти себя, а в Париже это невозможно, потому что там сильно его влияние. Когда я с ним, у меня не хватает мужества порвать… бросить его. Я ведь еще ничего окончательно не решила. Мне требуется взять разгон. Пойми, он хочет на мне жениться. Тут есть над чем подумать.

Марк совсем опешил: какой-то мужчина хочет жениться на его жене.

А она продолжала рассказ, почти так же, как Марк, дивясь своим плавно льющимся словам, каждой фразе, за которой послушно шла следующая. Мало-помалу образ любовника приобрел живые очертания, но Дельфина то и дело подправляла его. Так под пальцами скульптора рождается из глины человеческая плоть.

Марк слушал, не перебивая, только время от времени качал головой и бормотал не так для Дельфины, как для самого себя: «У тебя любовник».

— Надо и его понять, он вдовец, но молодой еще, у него трое детей. Я ему нужна, но тем не менее я не хочу поддаваться вот так сразу. Должна решить на свободе, сообразно со своими желаниями. А не с его.

Вдруг ей припомнилось, с каким удовольствием рассказывала она своим тогда еще маленьким сыновьям разные истории, которые выдумывала тут же на ходу. И сегодня снова она испытала точно такое же удовольствие. Действовала она без всякой задней мысли. Не лукавила. Просто на нее накатил стих «сочинительства».

И она добавила вызывающим тоном:

— Он меня обожает… Но это еще не причина. И к тому же трое детей…

— У тебя тоже трое детей.

— У меня детей уже нет. Есть трое взрослых мужчин, которым тоже не терпится стать свободными. А там малыши… Я отлично понимаю, что это не так-то легко. К счастью, он довольно богат.

На последней фразе она замялась, потому что не знала — сделать его бедным или богатым, но потом решила, что богатым — интереснее. Хватит и так, чтобы растрогаться, — вдовец, трое ребятишек; необходимо добавить контрастные краски, чтобы не получился условный персонаж. Ей не пристало сходить с ума по какому-нибудь жалкому субъекту, с которым ей придется вести скромное существование. Совершенно незачем, чтобы ее жалели.

Во внезапном порыве вдохновения она добавила:

— В Париже он не живет, у него замок в Солони. В тот день, когда мы познакомились, в центре города образовались ужасные заторы, проехать было невозможно. Он бросил машину с шофером на улице Риволи, а сам спустился в метро. Он ужасно требовательный. Вообще человек нелегкий.

Последние слова были произнесены тоном восхищения.

Упавшим голосом Марк спросил:

— Он хочет на тебе жениться… следовательно, он не знает, что ты замужем.

— Знает. Конечно, знает, но ведь мы можем развестись. Ты же сам все время твердишь: надо быть свободным, значит…

— Свободным, не спорю, но… разводиться!

— А какая, в сущности, разница?

Он ответил, словно отрубил:

— О разводе не может быть и речи. Надеюсь, двадцать пять лет совместной жизни что-нибудь да стоят.

— Но ведь десять минут назад ты и думать забыл об этих двадцати пяти годах.

— Я, кажется, никогда не пренебрегал своими обязанностями. В чем же ты меня можешь упрекнуть?

— Не хлебом единым жив человек.

— У нас семья. У нас дети. Как отнесутся они к нашему разводу. Ты хоть подумала об этом?

— Они все равно скоро от нас уйдут. Так что незачем на них ссылаться. Это даже нечестно.

— Стало быть, ты уверена, Дельфина, что нас с тобой больше ничего не связывает?

Она устало бросила:

— Ни в чем я не уверена.

— А… а это длится уже давно?

Дельфина прикинула в уме:

— Около полугода.

— Около полугода! Полгода ты мне лгала. Полгода преспокойно жила двойной жизнью. И это ты, ты?

Дельфина отвернулась. Какой демон-подстрекатель подучал ее преспокойно рассказывать об этом банальном и пагубном романе? Она сама готова была поверить в свои выдумки. Да… она вполне могла бы иметь любовника, как и все прочие, как и те, которыми Марк так восхищается. Но беда в том, что всю жизнь она считала это невозможным. Но почему? Почему же? Куда завели ее ненужные добродетели? На пятом десятке ее бросают, как отслужившую свой срок вещь. А ведь существуют мужчины, которые могут даже и сейчас ее оценить! Она-то знает. Ни разу за все это время она не придавала особого значения этим ухаживаниям. А сейчас из тени выплыли силуэты тех, кто объяснялся ей в любви, тех, кто решился объясниться. Были еще и другие, робкие или женатые, ждавшие от нее первого знака. Те, что говорят: «Пускай женщины сами действуют». Но видно, она была не из таких. Дельфине требовалось, чтобы за ней ухаживали, так как без внешних и вполне определенных проявлений она не верила, что может нравиться. Никогда она не могла разобраться в этих любовных играх, и все-таки сейчас ей припомнились кое-какие шаги со стороны поклонников, взгляды, хотя она делала вид, что ничего не замечает.

И если сегодня она выдумала всю эту историю, то случайно, без определенного расчета. В этой истории был свой тайный смысл, и отныне она станет «ее личной историей». Вроде бы второй жизнью, вынесенной за рубеж первой, раз рухнула любовь, на которой держалось все ее существование.

Ей не терпелось внести кое-какие последние, завершающие штрихи в свое творение.

— А знаешь, он знатного происхождения, австрийский граф. Старинного рода.

— Австрийский граф, только настоящий ли?

В голосе Марка прозвучала печаль и насмешка.

— Я провела уик-энд у него в замке.

— В замке?

— Да, в Австрии.

— Ты и в Австрию успела съездить?

— Да в конце концов, Австрия ближе, чем Непал… И в Солони я тоже была. Ты как раз находился в отъезде.

— Чтобы работать, зарабатывать на жизнь себе, тебе, мальчикам. — И Марк устало добавил: — По-моему, всю жизнь я только это и делал.

— Даже сейчас?

— Могу же я дать себе неделю передышки, тем паче что у тебя уже полгода есть… — И вдруг рассвирепел: — Это твой первый?

— Ты бы еще с Адама начал.

Марк схватил ее за руку, грубо дернул к себе.

— Отвечай сейчас же! При теперешних наших отношениях я должен знать всю правду.

«Сейчас он меня наверняка побьет». Дельфина была даже не прочь, пожалуй, забавно получится.

— Ну, отвечай же!

Она нерешительно молчала. Переигрывать тоже не стоит.

— Да, первый.

Гнев его сразу упал.

«Значит, для него важен только вопрос количества. Один любовник — это еще полбеды, а вот десяток… Странная все-таки штука мужская честь!»

Ясно, он еще соглашался на страстную любовь, но не допускал, чтобы она вступала в случайные связи.

«Никогда не угадаешь их реакции, в жизни не угадаешь».

— А как же наш семейный очаг?

— Очаг! Его уже нет. Неужели ты забыл, что хочешь быть свободным? Ты первый запросил свободы.

— Долг женщины — охранять семейный очаг…

Вот он весь арсенал буржуазных условностей: брак, дети, семья. Даже любовь. Все мифы воскресли, были оправлены в золотые ризы, хоть молись на них.

Дельфина выдумала свой роман вовсе не в надежде подогреть уснувшую ревность. Уж что-что, а расчет никак не вписывался в ее характер. Ее вдруг подхватило воображение. Поначалу просто игры ради.

Спокойным голоском она продолжала свои небылицы:

— Ребятишки прелесть. Они меня очень любят, по крайней мере, пока любят. Вот если я поселюсь вместе с ними, тут уж не знаю, что будет. Я иллюзий себе не строю.

— Потому, что изучила характер его детей?

Она изумленно взглянула на мужа.

— Ну, конечно. Ладить с ними мне просто необходимо. Отец не желает их травмировать.

«Мы куем наше прошлое так же умело, если только не лучше, чем будущее». Внезапно она наткнулась на эту истину.

Марк чуть не опустил глаза под ее прямодушным взглядом.

— Что же, в сущности, ты намерена делать?

— Я сказала: подумать. Как ты, так и я.

— И для этих самых раздумий ты и приехала сюда?

— Нет. Хотела узнать, на каком мы с тобой свете.

— И официально сообщить, что наставила мне рога!

— Нельзя ли без вульгарных выражений?

— Я просто выражаю словами то, что ты так красноречиво, но беспощадно описывала. — И, помолчав, сказал: — Неужели ты не понимаешь, какой жестокий удар ты мне нанесла?

Дельфина недоверчиво слушала мужа.

— Короче, ты готов был бросить верную жену, но не жену изменившую… тут еще нужно подумать. Я-то об этом не подумала. Напротив, хотела облегчить тебе разрыв. А раз так проще, то пусть тебя не мучает совесть.

— Прошу тебя, без этих шуток. Дело идет о нашей жизни. А это серьезно. С чувствами не играют.

— А кто тебе предлагает играть? Ты сам превращаешь, увы, слишком обычную ситуацию в водевиль какой-то.

Мало-помалу Дельфине стало ясно, что она все равно выбрала бы именно эту тактику, если бы заранее решила «отобрать» мужа. Такого рода хитрости были не в ее стиле, но подсознательно она с редкостным искусством провела сложную операцию. И в то же самое время ее охватывала печаль о том, чего не было, но быть могло бы. Она уже начинала любить этого австрийского графа. Нежный, любящий друг. А также восхитительный любовник. Ей представились зимние вечера в замке, огромный камин, где потрескивают поленья. Одно плохо, она не знала, где эта самая Солонь. И не сумела бы точно указать ее местонахождение на карте.

И ей уже представилось, как она уйдет из дома. Как воспримут это мальчики? Она перетревожилась так, будто ее небылица стала былью. Ей-богу, она с ума сходит!

Марк тяжело поднялся со стула.

— Прости меня, я должен пройтись.

— Пожалуйста.

— Мне необходимо походить… Я должен привыкнуть. Для меня все это так неожиданно. Любовник… И я должен смириться с этой мыслью, откровенно говоря, я не совсем тебе верю, уж очень все это странно.

— Странно? Ты так на самом деле думаешь?

— Применительно к тому представлению, какое у меня было о тебе, — это странно. Я считал тебя не похожей на других… на всех других. Почему? Несомненно, из гордости, коль скоро ты была моей женой.

Дельфина еле удержалась, чтобы не броситься ему на шею, сказать, что все это она насочиняла… но, нет, еще рано — лучше попозже! Возможно, нынче вечером. Она заметила только:

— Я и сейчас еще твоя жена.

— Никогда не следует считать себя каким-то исключением, наверняка ошибешься. Мужчины, женщины, все сволочи. Никому от этого не уйти. Ну, пока.

— Ты вернешься?

— Ясно, вернусь, я не собираюсь ночевать под открытым небом или у женщины. Сейчас мне не до баб… И успокойся, руки я тоже на себя не наложу.

Он вышел.

Как же ей выбраться из этого осиного гнезда? Как сказать Марку, что она наврала? Но почему теперь он обязан ей верить? Ведь если даже она будет клясться, что выдумала от корки до корки весь этот роман, она и тогда, возможно, солжет? Что привести себе в оправдание? Как объяснить ему столь неожиданный поворот, мысли? И как выбрать наиболее подходящую минуту, чтобы облегчить душу, потому что рано или поздно придется ему во всем признаться. И все-таки этот обаятельный австрийский граф станет отныне частью ее жизни. Сладостное убежище в те вечера, когда она почувствует себя особенно ранимой.

Марк вернулся уже глубокой ночью. И сразу же лег. Молча. Словом, вел себя так, как если бы находился один в номере. Мерное дыхание, которое он не мог не слышать, оставляло его вроде бы равнодушным. Ничто отныне, думал он, не способно его взволновать; слишком уж жесток полученный удар.

Та самая супружеская любовь, которую он так легкомысленно готовился поставить под сомнение, та самая любовь, когда на нее посягнул чужой, когда она гибла на его глазах, стала теперь смыслом его жизни. В голове упрямо кружились все одни и те же слова, без начала, без конца, и он почему-то называл это «размышлять». Даже сон не смягчил печаль, казавшуюся ему столь же несправедливой, сколь и неправдоподобной.

Проснувшись утром после ночи, когда даже их страсть оборачивалась неприязнью, Дельфина по-прежнему не знала, какой тактики держаться. По-настоящему она не угрызалась. Но совсем иное дело иметь чистую совесть.

«Нужно выбрать час, час благоприятный, чтобы признаться ему во лжи… В сущности, торопиться некуда! Любовника временно прибережем, а там видно будет, что с ним делать».

Дельфина отлично сознавала, что благодаря этой своей выдумке она занимает позицию силы, которую не желала оставлять, как не желала ее добиваться.

Оба они дошли уже до такой точки, что любое столкновение стало бы им отрадой.

Дельфина только что поднялась с постели, когда в дверь постучал рассыльный и вручил ей письмо. С первого взгляда она узнала аккуратный умный почерк Даниэля. «Благородный почерк». Торопливо вскрывая конверт, она все-таки успела так про себя подумать. Уняв нервную дрожь в руках, она вынула листок. Послание оказалось довольно лаконичным. Даниэль выражал удивление, почему это родители пишут так загадочно. А также беспокоился, почему она задержалась. Но с каких это пор родители должны оправдываться перед детьми? Чуть ли не угрожающим тоном он требовал, чтобы ему как можно скорее сообщили предполагаемую дату приезда, потому что надо же возвращаться в Париж. Все это было изложено в сдержанных тонах, вполне уважительно, пожалуй даже слишком уважительно. И тем не менее письмо можно было уложить в немногих словах: «Вы что, с ума посходили? Хватит дурачиться! Ваше присутствие необходимо дома».

Прочитав письмо, Дельфина со вздохом протянула листок Марку.

— Что ему ответить?

— Мы не обязаны давать им отчет.

— Да ты прочти сначала.

— Ладно… ладно.

Через минуту Марк бросил письмо на стол. Без комментариев.

— Ну?

— Очевидно…

— Что очевидно?

— Тут дело не только в одном этом письме, а во всем вообще. — И устало выдохнул: — Сначала надо нам что-то решить.

— Конечно.

— Но так-то легко будет объяснить им.

— Давай сначала решим мы сами.

— Хорошо… но время терпит.

Вечная мужская трусость. Но определение это подходило вполне и к ней самой. Во всяком случае, на сей раз.