Прекрасная леди Женевьева могла спасти свой родной замок только одной ценой — ценой свадьбы с человеком, которого обязана была ненавидеть всеми силами души. Что должен был принести брак с сумрачным рыцарем Тристаном гордой девушке? Горе и слезы. Но в объятиях супруга красавица обрела счастье — великой, пламенной страсти. Страсти, что много сильнее ненависти. Страсти, во имя которой влюбленные готовы на все...
Посвящаю со всей любовью и наилучшими пожеланиями моей матери, Вайолет Грэм, и Уильяму Шерману — по случаю годовщины их свадьбы.
Билл, мы счастливы, что у нас есть ты!
Голос сэра Томаса Тайдуэлла, громко распевавшего балладу, под холодным, серым небом разносился по всей округе. Сэр Томас был навеселе; он хохотал без умолку, непрестанно покачиваясь в седле. Если бы не Джон Плизенс, скачущий рядом, сэр Томас давно бы рухнул на землю.
Джон выпил не меньше, чем Томас, которого он обнимал одной рукой за плечи. Друзья с трудом сохраняли равновесие, во все горло выкрикивая скабрезный припев баллады:
Джон выпрямился, а Томас не упал только потому, что ему поспешил на помощь его друг и сюзерен, Тристан де ла Тер, второй сын эрла Бедфорд-Хита. Джон понимающе усмехнулся, глядя на Тристана, а тот приподнял темную бровь и улыбнулся в ответ, снисходительно и терпеливо покачав головой. Все трое возвращались из Лондона, где Тристану пришлось участвовать в продолжительных спорах о восшествии на престол Ричарда III. Попрал ли Ричард чужие права? Или же совершил правомерный поступок, продиктованный тем, что законному наследнику трона минуло всего двенадцать лет? Мальчик вряд ли сумел бы управлять страной, которую охватила война, названная поэтами войной Алой и Белой розы.
Но на этом беды не закончились. Долгие годы несколько ветвей династии Йорков рвались к власти, и, помимо крупных войн, вспыхивали междоусобицы. Семья Тристана де ла Тера старалась не ввязываться во внутренние конфликты. Едва успев повзрослеть, Тристан принял сторону короля Эдуарда IV в борьбе против Уорика, прозванного Коронатором. Правление Эдуарда стало желанной передышкой для страны, но сразу же после его смерти в 1483 году Ричард, герцог Глостерский, отнял корону у своего племянника, сына и наследника Эдуарда. Тристан сразу понял: грядут новые сражения, мало того — на сей раз ему не удастся остаться в стороне.
— Пой, Тристан! — потребовал Джон. — Ты же знаешь слова!
— Слова-то он знает, — подтвердил Томас, поправляя шлем, — а вот чувства ему не знакомы. Ах, эти сладкие, податливые милашки из таверны Уолкокса! — Он укоризненно погрозил пальцем Тристану. — А ты к ним даже не притронулся! Стыд и позор, милорд! До свадьбы в этом ремесле вам не было равных! Никто не умел лучше хлестать эль кружками и ублажать даже самых привередливых девиц, будь они знатными дамами или шлюхами!
Тристан опять приподнял бровь, глядя на друзей, и слегка скривил губы в улыбке. Его спутники были мужчинами в расцвете лет, крепкими и мускулистыми от бесконечных часов, проведенных в седле, от жарких сражений и турниров. Появившись на свет в эпоху братоубийственной войны Йорков и Ланкастеров, оспаривавших друг у друга корону, Джон и Томас получили воспитание, какое и подобало иметь воинам, чтобы выжить.
А на плечи самого Тристана, второго сына могущественного эрла Эсташа Бедфорд-Хита, легла ответственность за их судьбу. Сейчас они скакали по землям Эсташа, располагавшего возможностью в любое время призвать под свои знамена тысячу вассалов! Его владения простирались во все стороны, насколько хватало взгляда, шерсть его овец славилась по обе стороны Ла-Манша. Старшему брату Тристана предстояло унаследовать отцовское состояние и титул. Самого Тристана вопреки распространенному обычаю не отправили в монастырь, и ему даже перепала часть фамильных земель. Эсташ дал вольную всем своим крепостным, но Тристану по-прежнему сохраняли верность сотни арендаторов, йоменов и благородных рыцарей — таких, как Томас и Джон. Еще в ранней юности Тристан осознал, что наделен не только привилегиями, но и ответственностью. Он не отказывался выпить с друзьями, однако никогда не позволял себе утратить бдительность. О политике Тристан не забывал ни на минуту. Он знал, что преданности можно добиться и силой, и хитростью, но в любом случае за нее приходится платить высокую цену.
В этот осенний день, когда трое молодых мужчин возвращались домой, постороннему наблюдателю могло показаться, что в стране царит мир и спокойствие. Но Тристан подозревал, что вскоре его соотечественники вновь возьмутся за оружие. Ричард отнял власть и корону у своего племянника, и в Лондоне к этому отнеслись с одобрением: страна нуждалась в решительном правителе. Тристан не высказывал своего мнения. Поразмыслив, он решил, что будет лучше, если бразды правления окажутся в руках зрелого, опытного Ричарда — по крайней мере до тех пор, пока не подрастет наследник Эдуарда, капризный мальчишка, явно не от мира сего.
Но потом выяснилось, что наследник и его младший брат исчезли из лондонского Тауэра. Поговаривали, будто Ричард приказал умертвить племянников.
Будучи сыном благородного пэра Англии, Тристан пожелал, своими глазами, убедиться в том, что дети целы и невредимы. Ричард долго отклонял его просьбу, но Тристан не отступал. А потом Букингем, верный сторонник Ричарда в борьбе за престол, изменил ему и поднял восстание на юге. Тристан наотрез отказался взять в руки оружие, пока король не предъявит доказательств того, что не причастен к гибели детей.
Так обстояли дела, когда все трое возвращались из Лондона — Томас и Джон веселились, Тристан посмеивался над ними, но не мог избавиться от тревожных мыслей. Ему не терпелось, поскорее, добраться до величественного, недавно построенного дома, удобного для обитателей, но не годного для оборонительных целей. Тристан любил свой дом и считал его прекрасным еще и потому, что там ждала его жена Лизетта.
— Нет, ты только взгляни на него, Джон! — с отвращением воскликнул Томас. — Этот человек понятия не, имеет о том, что такое разврат! Он думает только о ней.
Джон засмеялся:
— Будь она моей женой, я поступал бы так же.
— Но она и так принадлежит ему, — возразил Томас. — О эти жены! Хрупкие, утонченные, благовоспитанные создания, за которыми дают солидное приданое! Тристан, дружище, дорогой милорд Тристан! Жены предназначены отнюдь не для наслаждений — для этого существуют блудницы из таверн!
Расхохотавшись, Тристан подъехал вплотную к Томасу, обнял его за плечи и укоризненно покачал головой:
— Ошибаешься. Ласки блудниц мы покупаем за деньги, они не идут ни в какое сравнение с блаженством взаимной любви. Вспомни свою песню, Томас! Моя жена любит меня, каждый раз она с нетерпением ждет, когда я вернусь в замок. Встречаясь с ней после разлуки, я убеждаюсь, что она стала еще прекраснее: ее лицо сияет, радостно блестят глаза… Подумай, разве я могу предпочесть Лизетте другую женщину? Она свежа и благоуханна, ее кожа напоминает чистый весенний воздух, а от твоих шлюх несет хлевом!
— Брак погубил его, — печально подытожил Томас.
Запрокинув голову, Тристан рассмеялся. Не сводя с него прищуренных глаз, черных, точно ночное небо, но на самом деле темно-синих, Джон усмехнулся. Тристан и Лизетта и вправду были счастливой парой. Их брак устроили родители, но все шесть месяцев супружеской жизни они провели в любви и согласии, с каждым днем все более убеждаясь в том, что им несказанно повезло. Тристан был высоким, как дуб, и сильным, словно чистокровный жеребец; красавица Лизетта, с пышными темными волосами и ангельским личиком, отличалась мягкими манерами и мелодичным голосом. Такие пары встречались крайне редко, их брак был явно заключен на небесах. В довершение ко всему Лизетта ждала ребенка, наследника Тристана.
— Боже мой, да он поэт! — Томас улыбнулся другу, которому присягнул на верность. — Да, она прекрасна, милорд, — прекрасна как ангел, нежна и изысканна — даже чересчур для тебя, закаленного в сражениях рыцаря! Но развлечение, о котором идет речь…
Джон со смехом перебил его:
— Томас, ты женат на вдове с роскошными усами! Откуда тебе знать, как счастлив Тристан?
Тристан снова засмеялся. Томас был женат на дочери преуспевающего купца, и вправду уродливой, но при этом столь остроумной, что Тристан не питал к ней неприязни. В первый же год после свадьбы она родила Томасу крепкого, здорового малыша — следовательно, ему было почти не на что сетовать.
— Чтоб тебе провалиться, Джон! — в сердцах выпалил Томас. — Если ты когда-нибудь женишься, если найдется женщина, способная увлечься таким смазливым мальчишкой, пусть она будет неприступна, как монашка!
Джон уже собирался дать Томасу отпор, но вдруг заметил, что Тристан изменился в лице. Рослый и привлекательный, он казался красавцем, находясь в хорошем расположении духа, но мрачный — внушал страх. Джон не раз мысленно благодарил небо за то, что принадлежит к сторонникам, а не к противникам этого человека.
Вот и теперь на лицо Тристана словно упала тень.
Проследив за направлением его взгляда, Джон мгновенно все понял.
Они подъезжали к деревне у границы владений Тристана. Сумерки сгущались, но даже в полутьме было видно, что дом на краю деревни сожжен. В вечернее небо поднимался дым.
Тристан, пришпорив коня, пустил его галопом. Моментально протрезвев, Джон и Томас последовали за ним. Возле сгоревшего дома Тристан спрыгнул с седла, склонился над телом старого крестьянина, прикоснулся к горлу несчастного и тут же отдернул руку. Кровь была еще теплой.
Джон и Томас спешились и подошли поближе. Тристан выпрямился и широкими шагами направился к дымящимся руинам. Догнав его, Джон с ужасом увидел, что кто-то, прежде чем поджечь дом, в ярости уничтожил всю обстановку.
Все трое одновременно увидели труп женщины. Тристан приблизился к нему и опустился на колено. Несчастную, раздетую донага, подвергли грубому насилию и бросили умирать в пылающем доме.
— О Господи! — прошептал Тристан. — Что это? Зачем? Эдит, жену Неда, простого крестьянина…
Джон и Томас увидели, что лицо Тристана исказилось от ужаса. Быстро подойдя к коню, он вскочил в седло. Потрясенные спутники поспешили за ним.
Бедных, ни в чем не повинных крестьян постигла страшная участь. Что же стало с обитателями крупных поместий?
Кони бешеным галопом понеслись по дороге, взрывая копытами осеннюю грязь. Вскоре все трое заметили еще один столб дыма, поднимающийся в ночное небо. Вокруг царило полное опустошение: крестьянские дома были сожжены дотла, ограды повалены, плодовые деревья сломаны, люди убиты.
Наконец Тристан приблизился к своему замку. Там, где только что протекала мирная жизнь, лежали трупы его воинов — даже на мосту через ров, в котором плавали лебеди, доставлявшие наслаждение Лизетте.
Тристан содрогнулся. Прекрасные птицы лежали обезглавленные на берегу в лужах крови, олицетворяя собой ужас и смерть.
С искаженным страданием лицом Тристан спрыгнул с коня и бросился к капитану замковой стражи, истекавшему кровью на пороге дома. Упав на колени, Тристан приподнял его голову.
— Филдинг! Это я, Тристан. Ты видишь меня? Можешь говорить?
— Милорд! — прохрипел капитан, слабо пожимая руку Тристана. — Простите нас, мы не смогли… нас застали врасплох… Воины, воины в доспехах… без гербов, без знамен… Они ворвались в замок, выкрикивая имя короля! Они грабили, убивали, ничего не объясняя. Милорд…
— А что с миледи, Филдинг? Что с моей женой?
По щекам капитана заструились слезы.
— Не знаю.
Джон и Тристан побежали по коридорам замка. Повсюду царило молчание. И смерть.
Тристан споткнулся о труп одной из служанок Лизетты — молоденькой девушки, лежащей с высоко взбитыми юбками. Неужели ее тоже изнасиловали? Еще несколько мертвых и умирающих стражников распростерлись в лужах крови на полу.
— Лизетта! — крикнул Тристан, охваченный надеждой, отчаянием и смертельным ужасом. Перебегая из комнаты в комнату, он звал жену. Но ответом ему было только молчание.
И наконец Тристан ворвался в детскую — небольшую комнату рядом со своей спальней, где уже стояла колыбель, а в сундуках хранились шерстяные, шелковые и льняные детские вещицы.
Здесь он и увидел Лизетту.
Она склонилась над колыбелью, опустив, голову.
— Лизетта! — Имя жены Тристан произнес как мольбу. Его ноги приросли к земле, он застыл, стиснув кулаки, а потом метнулся вперед.
Поза Лизетты казалась такой мирной — может, она еще… Тристан рухнул на колени и заключил жену в объятия. Голова Лизетты запрокинулась, и он увидел на ее шее глубокую рану, оставленную ножом.
Его жену зарезали, как лебедей. Кровь, кровь… повсюду кровь…
— Лизетта! — Сердце Тристана разрывалось. Прижимая к себе жену, он оплакивал ее погубленную молодость и красоту.
Войдя в комнату, Джон застыл, парализованный страхом. Его друг обнимал мертвую жену, приглаживал ее волосы и покачивал из стороны в сторону, словно убаюкивая дитя. Кровь пропитала тунику и плащ Тристана, отороченный белым мехом горностая. Перед Джоном был человек, обезумевший от горя, и он боялся заговорить, хотя Тристану следовало сообщить еще одну чудовищную весть.
Внезапно в мертвой тишине прозвучал срывающийся голос Тристана:
— В чем дело? Что здесь произошло?
— У очага я нашел раненого Джеффри: Ментейта. Он говорит, что на замок напали без какой-либо причины, без предупреждения. Враги были беспощадны. Наши воины сражались отважно и яростно, но силы были неравны… — Джон осекся.
— Говори! — взревел Тристан.
— Твой отец тоже мертв, Тристан. И твой брат, и его жена. Их малыш… Всех… зарезали…
Тристан, окаменев, смотрел на друга. Его окутывало тепло — липкое, страшное тепло. Кровь Лизетты, ее жизнь. Жизнь еще не родившегося ребенка.
Из угла послышались тихие всхлипывания. Джон вздрогнул, а Тристан не шелохнулся. За упавшим комодом Джон нашел молоденькую горничную Лизетты — она съежилась и тихо плакала, прикрывая лицо ладонями. От прикосновения Джона девушка завизжала и сжалась в комок, но, узнав его, бросилась к нему на шею. Джон не сразу разобрал ее слова.
— Милорды, Господи, как кричала госпожа! Она молила о пощаде… — заливалась слезами горничная. — Ее поймали в коридоре и взяли… силой, но этого им было мало! Она на коленях молила их пощадить ее и ребенка. Ее втащили сюда…
Тристан быстро обернулся к девушке, но вдруг застыл, пораженный тем, что увидел в углу комнаты.
На полу лежал младенец. Он провел в чреве матери шесть месяцев и появился на свет мертвым, но все же полностью сформировался. Это был мальчик — с крохотными пальчиками, с пухлыми ножками…
Проследив за направлением взгляда Тристана, Джон содрогнулся.
— О Господи! Боже милостивый!
Тристан поднял мертвое дитя и положил его на труп жены. Горничная вновь разразилась слезами и что-то забормотала.
— Тише! — оборвал ее Джон. Тем временем Тристан перенес Лизетту и ребенка в спальню, опустил жену на постель, поцеловал в лоб и бережно укрыл ребенка.
Убедив горничную, что опасность миновала, Джон присоединился к Тристану, который с решительным видом направился вниз, туда, где оставил Филдинга. Капитан стражи жадно пил воду, принесенную ему женщиной, которой чудом, удалось спрятаться в лесу.
— Один из нападавших сказал, что впредь вы не станете интересоваться судьбой принцев, лорд Тристан, — прохрипел Филдинг. — И добавил, что Ричард будет доволен.
— О Господи! — в ужасе воскликнул Джон. — Неужели король отдал такой страшный приказ?
Филдинг устало посмотрел на него:
— Король тут ни при чем. Эти люди стремились угодить ему…
— Когда они уехали? Куда направились? — перебил его Тристан.
«Ему следовало бы выплакаться, — подумал Джон. — Нельзя носить в себе такое горе. Лучше бы он разрыдался».
Но глаза эрла Бедфорд-Хита оставались сухими. Он внимательно выслушал Филдинга. Между тем в замке собрались воины из северных владений Тристана, всех раненых перевязали. Тристан не отдавал никаких распоряжений, но те, кто мог носить оружие, окружили его. В ночной тьме к замку стекалось все больше крестьян, ремесленников и слуг, которым удалось спастись. Во дворе замка появились лошади и оружие, за несколько минут отряд — в который вошли и раненые — собрался в путь. Воины последовали за молчащим Тристаном, повинуясь взмаху его руки.
Немногочисленный отряд настиг убийц в полночь. Тристан жаждал мщения и походил на ангела смерти. Он разил врагов мечом и палицей, не чувствуя страха, и они падали наземь один за другим.
В живых остались лишь несколько пленников, знающих, что им нечего рассчитывать на пощаду. Они отказывались отвечать на вопросы, но, увидев лицо Тристана, разом заговорили, утверждая, что не прикасались к его жене, отцу и брату.
Тристан склонился над одним из убийц:
— Кто это сделал? Кто отдал приказ?
После минутного замешательства тот пробормотал:
— Сэр Мартин Ландри. Вы сами убили его, лорд Тристан, — он лежит вон там. Заклинаю вас именем Бога, пощадите! Он уверял, что король отблагодарит нас!
И все-таки Тристану не верилось, что Ричард способен на такую низость. Он мог бы отомстить Тристану иначе, не губя невинных женщин и детей. Но ведь Ричард не остановился перед убийством родных племянников… И даже если он не сказал напрямик «ступайте и убейте их», то вполне мог намекнуть на это.
Тристан отвернулся от пленников.
— Что с ними делать? — спросил Джон.
Томас был молчалив и неподвижен. Рядом с телами невестки и брата Тристана он нашел труп своей жены — милой, безобидной дурнушки, подарившей ему прекрасного сына.
— Пощадите! — выкрикнул один из пленников.
Тристан обернулся, не в силах слышать это слово.
Но ему не понадобилось даже вынимать меч из ножен: Томас заколол пленника, и тот умер, захлебываясь собственной кровью. В живых осталось еще двое. В сердце Тристана не осталось места милосердию.
— Мы будем держать их в плену, пока не…
Внезапно один из пленников упал на колени перед Тристаном:
— Не убивай меня! Это Дрю ворвался в дом, Дрю изнасиловал твою жену! Я ее и пальцем не тронул! Он бросил ее поперек колыбели…
Пленник вдруг осекся, поняв: Тристан заметил, что его одежда пропитана кровью, но не из ран. Если бы он не прикасался к Лизетте, то не знал бы, что ее бросили на колыбель.
— Я не убивал ее, не убивал! Это Дрю…
Дрожащий от страха Дрю перебил его:
— Врешь, ты был первым! Ты первым взял ее! А теперь валишь все на меня! Нет, это ты…
Тристан отвернулся; ему хотелось вспороть пленникам животы, заставить их умирать в тяжких муках. Впервые в жизни он ощущал такую ярость и тошноту.
— Они убийцы, Тристан, — тихо промолвил Джон, — Кара за убийство — смерть.
«В таком случае они слишком легко отделаются», — подумал Тристан и пошел прочь, бросив через плечо:
— Повесить их.
Тристан молча скакал во главе отряда, возвращающегося домой. Нет, в поместье, в замок, во владения — только не домой.
Когда он вернулся, кровавые лужи уже исчезли. Тела его родных заботливо обмыли, и священник приготовился к заупокойной службе.
Джон и Томас не отходили от Тристана всю ночь. Он не ел, не пил, не мог заснуть и не проронил ни слезинки. Ненависть и жажда мести клокотали в нем.
На рассвете Тристан поцеловал отца, брата, его жену и ребенка, прикоснулся губами ко лбу бедной жены Томаса.
Лизетту он долго держал в объятиях, приказал, чтобы ее похоронили рядом с младенцем, так и не узнавшим отцовской любви…
На похороны Тристан не остался. Присматривать за поместьем поручил Томасу, а Джона и воинов взял с собой.
Приняв решение еще ранним утром, он направился в Бретань, где Генрих Тюдор, претендент на престол из рода Ланкастеров, собирал войска, готовясь отнять корону Англии у Ричарда III.
Генрих Тюдор наверняка примет его с распростертыми объятиями.
— Проклятие! — Эдгар швырнул письмо в огонь и гневно посмотрел на гонца, доставившего его. — Ты хочешь, чтобы я накормил и приютил изменников, стремящихся свергнуть моего короля? Ну уж нет! Только через мой труп! Я сам готов встать под знамена противников этого выскочки Тюдора! Так и передай своему господину, лорду де ла Теру! И пусть от этого замка не останется камня на камне, а грифы выклюют мне глаза! Ступай вон!
Побледнев от страха, гонец поспешно ретировался. Эдгар Левеллин, хозяин замка Иденби, заметил, что дочь удовлетворенно усмехнулась.
— Как жаль, что гонцы неприкосновенны! — язвительно сказал он.
Женевьева, которая сидела перед большим камином в зале, поглаживая по голове огромного пса, негромко вздохнула. Мельком взглянув на свою тетку Эдвину и жениха Акселя, она снова посмотрела на отца.
— Отец, — решительно заговорила она, — пусть все останется, как было. Самые влиятельные герцоги, эрлы и бароны этой страны предпочитают не ввязываться в войну. По-моему, это самое благоразумное решение — затаиться и подождать…
— Подождать? — возмутился Эдгар, уставившись на дочь. Этот рослый белокурый мужчина с чуть тронутыми сединой висками был исполнен сил и рвения, но знал, что дочь не испытывает страха перед ним. Как и он, Женевьева никогда не сдавалась без боя. — А как же честь? Я присягнул Ричарду, когда он взошел на престол, поклялся оставаться на его стороне! И сдержу клятву. Через несколько дней мы присоединимся к королевской армии и вызовем на бой мерзавца Тюдора!
Женевьева, почесывая пса за ушами, снисходительно улыбнулась и иронически переглянулась с женихом. Аксель знал, что Женевьева всегда с удовольствием подтрунивала над Эдгаром.
— Отец, на знамени Генриха красуется алый уэльский дракон! Мы совершаем…
— Нет! Далеко не все уэльские лорды присягнули ему на верность, детка. И не смей дразнить меня!
Аксель, расположившийся у камина, подмигнул Женевьеве. Она ответила ему тем же. Статный, образованный и учтивый, Аксель почтительно обратился к будущему тестю:
— Милорд Эдгар, моя очаровательная невеста сделала разумное замечание. Право, сэр, вспомните Генри Перси, эрла Нортумбрии! Его прадед погиб в бою, выступив против Генриха IV, отец был убит в сражении, а его наследники лишились титула! В 1470 году им вернули титул и владения. И тем не менее сейчас Перси заботится прежде всего о своем роде — независимо от того, кто будет королем!
— Перси встанет на сторону Ричарда, — возразил Эдгар.
— Да, но будет ли он сражаться? — насмешливо осведомилась Женевьева.
— Черт возьми, детка, напрасно я посвятил тебя в тайны политики! — с досадой заметил Эдгар и взглянул на сестру Эдвину со смущенной улыбкой. Он гордился Женевьевой, своей дочерью и единственной наследницей.
Эдвина, не имевшая ни малейшего понятия о политике, растерянно улыбнулась и снова склонилась над гобеленом. Она вышивала его, чтобы украсить спальню дочери.
Женевьева находила, что ее тетка наделена своеобразной красотой. Всего десятью годами старше ее, Эдвина рано овдовела и после смерти мужа переселилась к брату Эдгару. Женевьева полюбила тетку, видя в ней если не мать, то старшую сестру, преданную подругу и олицетворение уюта.
Эдгар фыркнул:
— Генрих Тюдор не стоит и…
— Эдгар! — одернула брата Эдвина.
— …ломаного гроша! — закончил тот. Приблизившись к дочери, он погладил ее по голове и подхватил прядь густых длинных золотистых волос. Серебристо-голубые глаза напоминали лунный свет и сверкали, как звезды. На миг у Эдгара перехватило дыхание: Женевьева выросла поразительно похожей на свою мать, умершую вскоре после ее рождения. Эдгар знал, что дочь не просто красива, но горда, добра, умна и беззаветно предана долгу.
Он склонился над дочерью:
— Женевьева, ты же сопровождала меня, когда я ездил в Лондон, чтобы присягнуть на верность Ричарду. Неужели ты заставишь меня нарушить клятву?
— Ни в коем случае, отец. Но я сказала правду: большинство благородных семейств не присоединяются к враждующим сторонам. Если эта война затянется, в стране не останется ни единого дворянина!
— Нового короля это не смутит, — вмешался Аксель. — Он раздаст титулы своим сторонникам.
— Детка, давай прекратим этот бесконечный спор, — проговорил Эдгар. — Я поклялся сражаться на стороне короля Ричарда. И если дал слово, обязан сдержать его. Аксель, когда придет время, я встану во главе отряда из Иденби и присоединюсь к королевской армии. И ты, разумеется, последуешь за мной.
Аксель кивнул. Сделав нелестное замечание о предках Генриха Тюдора, Эдгар покинул зал. Эдвина вздохнула, разложила гобелен на столе и сообщила, что пойдет проведать свою пятилетнюю дочь Анну. Аксель и Женевьева ненадолго остались вдвоем.
Женевьева украдкой разглядывала Акселя, который смотрел на огонь. Она была глубоко привязана к жениху. Излагая свои взгляды, он говорил взвешенно и не забывал об учтивости. Женевьева знала, что Аксель много размышляет и не довольствуется поверхностными суждениями. Аксель не скупился на улыбки, был всегда готов выслушать невесту и оценить ее мнение — словом, жизнь с таким человеком представлялась ей безмятежной и размеренной. Кроме того, Женевьева гордилась Акселем, снискавшим славу опытного воина. У него были темно-карие глаза и волосы цвета спелой пшеницы. Рослый, статный, светлолицый, он проявлял деликатность, свойственную людям образованным, знал толк в математике и имел способности к языкам.
— Тебя что-то тревожит? — спросила Женевьева, заметив странное выражение лица Акселя.
— Не будем об этом, — ответил он и указал на Грисвальда, который пришел зажечь в зале свечи. Зашуршав шелковыми юбками, Женевьева поднялась, приблизилась к старому слуге, попросила принести им вина и лукаво шепнула, что хотела бы остаться наедине с Акселем.
После того как Грисвальд принес вино и бесшумно удалился, Аксель и Женевьева сели за стол. Она прикоснулась к загорелой руке жениха, побуждая его заговорить.
— Я не стану перечить твоему отцу, Женевьева, тем более что тоже принес присягу Ричарду, но судьба маленьких принцев до сих пор тревожит меня. Достоин ли уважения король, способный убить своих родственников, к тому же беззащитных детей?
— Аксель, вина Ричарда в смерти детей никем не доказана, — возразила Женевьева. — Неизвестно даже, мертвы ли они на самом деле. — Она умолкла, припомнив встречу с Ричардом в Лондоне. Он произвел на нее неизгладимое впечатление. Несмотря на худобу, Ричард был привлекателен, а его глаза обладали какой-то особой притягательной силой. Весь облик этого человека свидетельствовал о том, что он осознает лежащую на нем ответственность. Женевьева была убеждена, что Ричард вовсе не захватил престол — вся Англия ополчилась против Вудвиллов, родственников законного наследника короны, сына родного брата Ричарда. Жители страны, в том числе и лондонские купцы, обратились к Ричарду с просьбой взять бразды правления в свои руки, восстановить закон, порядок и торговлю. Женевьеве не верилось, что этот сдержанный, уравновешенный человек способен совершить убийство.
Отец прав: она тоже принесла присягу королю. Теперь уже ничего не изменится, — по крайней мере до тех пор, пока вина короля не будет доказана.
— Узнаем ли мы когда-нибудь правду? — задумчиво, проговорила Женевьева.
Аксель пожал плечами, взял руку невесты, повернул ее ладонью вверх и, печально улыбаясь, провел по ней пальцем.
— Какая разница? Ричард все равно останется королем. Да, Генрих Тюдор выступил в поход, но даже уэльские лорды, присягнувшие ему, пока не спешат собраться под его знамена. Войско Ричарда почти вдвое превосходит армию Тюдора. Впрочем, не будем об этом. Мне бы не хотелось докучать тебе…
— Ты же знаешь, подобные разговоры мне не могут наскучить, — перебила его Женевьева.
— И мне тоже, но теперь, когда о нашей помолвке объявлено, а свадьба уже не за горами, я предпочел бы узнать, как выглядит твое подвенечное платье.
— Оно серебристо-серое. И роскошное. Эдвина сплошь расшила его жемчугом. Ничего подобного ты еще никогда не видел.
— Неужели?
— Честное слово, оно…
Аксель поцеловал ей руку.
— Охотно верю, что платье восхитительное. Но убежден: под ним скрывается нечто более прекрасное, чем самый дорогой мех, бархат или шелк.
Женевьева рассмеялась и, порывисто поцеловав Акселя, сказала, что никто не умеет польстить даме лучше, чем он. Поболтав с ним еще несколько минут, Женевьева вдруг подумала, что ее ждет на редкость удачный брак. Они с Акселем нравились друг другу, он охотно поверял невесте самые сокровенные мысли. Разумеется, ее жених мечтал не только о щедром приданом, поскольку сам был богат. По-видимому, Аксель высоко ценил ее практичность и не собирался безраздельно претендовать на наследство Женевьевы. Им предстояло вдвоем управлять своими владениями, а она хорошо знала, что так случается отнюдь не всегда.
В конце беседы Аксель сказал, что ему пора разыскать Эдгара: перед отъездом из замка следовало о многом позаботиться. Женевьева мечтательно улыбнулась и подставила жениху щеку для прощального поцелуя. Он вышел, а она села перед очагом и устремила взгляд на огонь. На губах ее блуждала улыбка. Отец! Как непоколебимы его убеждения! Добрая половина лордов Англии поджала хвосты, узнав о том, что Ричард намерен вступить в схватку с противником, но только не Эдгар!
Внезапно на ум Женевьеве пришла страшная мысль, от которой она похолодела: ее обожаемый отец, самый родной человек на свете, может погибнуть!
Нет, этого не случится: сражаться предстоит не ему, а молодым воинам! Война наверняка скоро завершится. Ричард оттеснит Генриха Тюдора к берегам Англии и обратит его в бегство!
А если… Женевьева затрепетала и зябко закуталась в плащ при мысли, что со смертью отца ее жизнь потеряет всякий смысл. Он еще довольно молод и привлекателен, мало того — добр и великодушен. А когда Эдгар рассказывал Женевьеве о ее матери, его голос звучал мягко и нежно, в глазах сияла любовь. Слушая отца, она мечтала, что когда-нибудь ей тоже посчастливится стать любимой.
— Грезишь наяву? Что-то ты не похожа сама на себя!
Услышав насмешливый голос Эдвины, Женевьева обернулась.
— Просто мне вдруг стало страшно, — призналась она.
Эдвина вздрогнула, и Женевьева поняла, что тетку давно не покидает страх — с тех самых пор, как над страной нависла угроза вторжения Генриха Тюдора.
Эдвина подошла к очагу, обняла племянницу за плечи и прижала к себе.
— Эдгар, Аксель, сэр Гай и сэр Хамфри собрались во дворе. Ох уж эти мне мужчины! Я наблюдала за ними в окно. Они только что отправили двести воинов к Ричарду. Уверена, Эдгар вскоре сам последует за своим отрядом.
— Эдвина, я только сейчас подумала, что могу потерять отца. Я так люблю его, Эдвина! Для меня он — весь мир! И если…
Эдвина слегка сжала плечо племянницы.
— С твоим отцом ничего не случится — Ричард позаботится об этом. Но запомни: если уж Эдгар рвется в бой, его ничто не остановит. Мужчинам не пристало забывать о чести и долге.
— А женщинам?
Эдвина улыбнулась:
— Честь — почти непозволительная роскошь.
— О чем ты говоришь? — изумленно воскликнула Женевьева. — Ты же сама учила меня беречь честь как зеницу ока!
— Да, и я сама поступаю точно так же. — Эдвина налила себе вина, подняла свой кубок и посмотрела на портрет Эдгара, висящий над очагом. — Но все дело в том, что любовь превыше чести. Я всем сердцем люблю свою дочь. И если бы ради спасения жизни Анны пришлось пожертвовать честью Эдгара, я заплатила бы такую цену. Ты поймешь меня, Женевьева, когда у тебя появятся дети.
— Я знаю, что такое любовь, — тихо отозвалась девушка.
— Ах да — Аксель! Тебе удалось перемолвиться словечком со своим влюбленным пастушком? — Тон Эдвины изменился, голос вновь зазвучал иронично и беспечно. Женевьева насторожилась: ведь еще минуту назад в словах тетки сквозила горечь. Или ей почудилось?
— Пастушком? — засмеялась она. — Аксель прекрасный, образованный человек, и тебе это известно!
— Вот теперь я слышу преданную невесту! Твоя свадьба будет великолепна. Ты волнуешься, Женевьева?
— Пожалуй…
— Но, надеюсь, ни в чем не раскаиваешься? О, дорогая, как я рада за тебя! Твой отец сделал верный выбор.
— Нет-нет, мне не о чем жалеть! — горячо откликнулась Женевьева. — Просто… — Румянец залил ее щеки, и она смущенно засмеялась: с кем еще поделиться сокровенными мыслями, если не с Эдвиной? Взяв со стола кубок с вином, Женевьева закружилась в танце перед очагом. — Мы с Акселем — идеальная пара! Наши мысли часто сходятся, у нас много общего. Он уважает меня, а я восхищаюсь им! Мало того — я люблю его, люблю всей душой. Представляю, как мы будем вместе потягивать вино перед камином, смеяться во время рождественских представлений, сидеть за обеденным столом. Вот только…
— Ну, ну! Говори.
— О, не знаю, не могу объяснить! — Женевьева подбежала к Эдвине. — А как же то, о чем слагают сонеты, прекрасные стихи, французские баллады? То, о чем писал Чосер и древние греки? Где это чудесное, таинственное чувство, где стремление умереть за один поцелуй, за одно лишь прикосновение?
— Женевьева, да ты влюблена в предчувствие любви! — догадалась Эдвина. — Сама любовь — это совсем другое дело. Она глубже, спокойнее и может продолжаться вечно. А то, о чем говоришь ты…
— Что же это?
— Страсть, — смущенно пробормотала Эдвина. Она вновь присела перед своим гобеленом, взяла иглу и устремила взгляд вдаль. — Женевьева, не стремись к страсти. Она больно ранит тех, кто гонится за ней, и даже тех, к кому приходит нежданно. Радуйся тому, что вы с Акселем — взрослые люди, что он добр и внимателен, что…
— Эдвина, значит, вот что случилось с тобой! — Женевьева присела у ног тетки. Та взглянула в умоляющие, огромные глаза племянницы — серебристые, мерцающие, завораживающие; и вздохнула, поняв, что Женевьева не станет довольствоваться недомолвками, а также, что племянницу охватило беспокойство. На миг Эдвина усомнилась в том, что Аксель для нее достойная пара. Конечно, он порядочный человек, но скорее ученый, чем рыцарь, и пожалуй, слишком мягок, чтобы совладать со своевольной невестой.
— Была ли в моей жизни страстная любовь? — Эдвина усмехнулась. — Дорогая, узнав вкус страсти, я долго недоумевала: откуда же взялись все эти возвышенные поэмы о любви? А потом…
— Потом ты все поняла? После свадьбы? — настойчиво допытывалась Женевьева. — О, Эдвина, как я мечтаю об этом! Какое счастье — встретить мужчину, который любил бы меня, как Ланселот — Джиневру, как Парис — Елену!
— Такая любовь губительна.
— Нет, романтична! Но как же это случилось, Эдвина? Любовь пришла к тебе после свадьбы?
Ну что могла ей ответить Эдвина? Нет, любви она так и не дождалась — по крайней мере такой любви, которая вдохновляла поэтов, лишала сна и аппетита, заставляла дрожать от предвкушения.
И все-таки она узнала другую, более мирную любовь и обнаружила, что она отнюдь не холодна и бесстрастна. Сочетавшись браком, Эдвина и ее муж испытали удивление — и радость. А потом Филипп умер, а молодая вдова познала всю горечь одиночества.
Эдвина сделала вид, будто поглощена вышиванием.
— По-моему, ты неравнодушна к Акселю. Вы созданы друг для друга. А теперь…
Дверь вдруг распахнулась. В зал ворвался Эдгар, за ним следовали Аксель, сэр Гай и сэр Хамфри.
— Клянусь Господом, я этого так не оставлю! — бушевал Эдгар, побагровевший от ярости. Швырнув перчатки на стол, он громогласно приказал Грисвальду принести мяса и эля, да побольше.
— Отец, в чем дело? — Женевьева вскочила и бросилась к нему. Она перевела взгляд на сэра Хамфри, давнего и преданного друга ее отца, и на молодого красавца сэра Гая, близкого товарища Акселя.
— Помяните мое слово: Тристан де ла Тер еще горько пожалеет о том, что появился на свет! — воскликнул Эдгар. — Женевьева, ты только посмотри, что он мне прислал!
Аксель кивнул, передавая невесте письмо. Мельком взглянув на взломанную печать, Женевьева развернула лист бумаги. Почерк показался ей весьма изысканным, а само послание — оскорбительным и напыщенным. Отец разбушевался не зря. Письмо предназначалось Эдгару Левеллину, герцогу Иденби.
«Сэр, я, Тристан де ла Тер, преданный вассал Генриха Тюдора, настоятельно заклинаю вас отказаться от своих намерений, дабы сохранить титул, владения и честь, и, приложив все силы, оказать помощь вышеупомянутому Генриху Тюдору. Если вы, сэр, прикажете своим воинам сдаться, клянусь вам, что ни ваши владения, ни ваши подданные не пострадают и не лишатся собственности.
Не могу выразить, как важна ваша помощь для Генриха Тюдора, наследника престола Англии из рода Ланкастеров. Убедительно прошу вас, сэр, открыть ворота и оказать нам радушный прием.
С почтением, Тристан де ла Тер, эрл Бедфорд-Хита по приказу Генриха Тюдора из дома Ланкастеров».
Женевьева уставилась на отца:
— Какое чудовищное оскорбление!
— Это возмутительно! — вскричал Эдгар. — Тристан де ла Тер получит ответ сейчас же! Аксель, вели выгнать гонца и запереть ворота! Сэр Гай, приведите священника: пусть благословит наших воинов! А мы с тобой, Хамфри, проверим, достаточно ли у нас припасов, чтобы поставить на место этого приспешника дьявола, будь он проклят!
— Отец… — начала Женевьева, но Эдгар, потрепав дочь по плечу, удалился. Ей хотелось остановить мужчин, но было уже слишком поздно. Грозные и неукротимые силы пришли в движение. Лицо Акселя стало мрачным и непроницаемым.
Женевьева подняла руку, чтобы удержать его, но он последовал за ее отцом. В зале осталась только Эдвина. Женщины с ужасом переглянулись.
— Что случилось? — дрожа, проговорила Эдвина. — Что это? Что с нами будет?
К ночи ответ на ее вопросы стал очевиден. Обитателям Иденби пришлось вступить в битву за английский престол прежде, чем эта битва началась. Замок готовился к обороне, а сторонники Генриха за воротами — к осаде. К замку подтягивали пушки, катапульты и тараны, ибо стены Иденби были почти неприступны. В первую же ночь лучники Эдгара осыпали нападающих градом горящих стрел. Со стен лили кипящую смолу.
В ответ грохотали пушки, сотрясая камень. Кузницу разгромили первой и сожгли дотла, за ней вспыхнула сыромятня, и вскоре уже все деревянные строения за стенами замка были охвачены пламенем. Впрочем, Иденби представлял собой настоящую крепость, способную выдержать осаду. Эдгар не сомневался, что вскоре воины де ла Тера с позором отступят: эти люди были нужны Генриху для войны против Ричарда.
Во вторую ночь шум сражения стих, но на рассвете наступление возобновилось. Днем прибыл гонец: де ла Тер вновь потребовал от Эдгара капитуляции.
«Сэр, я был бы рад поскорее покинуть ваши края. Но ваше упорство разозлило Генриха, и он приказал взять замок штурмом. Генрих утверждает, что Тюдоры состоят в родстве с Левеллинами, поэтому до глубины души оскорблен тем, что вы осмелились поднять оружие против него. Заклинаю вас, сэр, — сдавайтесь, ибо мне приказано не щадить никого, если нам удастся взять замок приступом.
Тристан де ла Тер»
— Не щадить никого? — в ярости повторил Эдгар, отшвырнув письмо. — Ну, это мы еще посмотрим! Глупец, неужели он еще не понял, что Иденби неприступен?
По-видимому, де ла Тер был уверен в успехе. Пушки и катапульты продолжали грохотать и на третий день, и на четвертый.
Этой ночью Женевьева поднялась на стену замка вместе с отцом и долго смотрела на затихший лагерь противника, разбитый у самых стен Иденби. Эдгар рассудил, что назавтра нападающие попытаются выломать ворота и взобраться на стены. До Женевьевы доносились крики раненых, рыдания вдов и сирот. От едкого дыма слезились глаза: деревянные строения все еще тлели.
Как она ненавидела этого Тристана де ла Тера! Как он посмел явиться сюда и объявить им войну? Женевьеву терзала не только ненависть, но и страх. До сих пор Иденби выдерживал канонаду, но к нападающим со дня на день могло подоспеть подкрепление. Какая досада, что Эдгар отправил свой отряд на помощь Ричарду!
— Нам надо выиграть время, — шептал Аксель Эдгару, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в камни стены и глядя на лагерные костры. — Ждать и молиться, что Генрих отзовет своих сторонников прежде, чем они успеют ворваться в замок. Если нам повезет, Ричард со своей многочисленной армией разобьет Генриха Тюдора, и мы будем спасены.
Но Эдгар лишь качал головой. Вместе с Акселем он осмотрел обрушившийся участок стены, опасаясь, что именно здесь на нее завтра попытаются взобраться воины де ла Тера.
— Нельзя сидеть сложа руки. Сегодня же ночью мы должны напасть на лагерь и уничтожить противника во что бы то ни стало!
— Не надо, отец! — взмолилась Женевьева. — Не вздумай! Ты хозяин замка, тебе нельзя рисковать…
— Я не вправе посылать своих людей в битву, если не возглавлю их! — Эдгар прижал дочь к себе и погладил ее по голове. Он переглянулся с Акселем поверх головы Женевьевы, и только когда тот ушел, она поняла: отец уже отдал воинам приказ бесшумно выскользнуть за ворота.
Эдгар с улыбкой посмотрел в глаза дочери:
— Тебе нечего бояться; детка. Господь на моей стороне, наши враги будут повержены!
Женевьева вновь прижалась к отцу. Они спустились со стены и вышли во двор к большим воротам. Стоя на пороге, Женевьева увидела, как отец поднял руку и воины бесшумно устремились за ним к вражескому лагерю, скрытому во тьме.
Покидая замок, Аксель взглянул на невесту. Едва сдерживая слезы, она приложила пальцы к губам и послала ему воздушный поцелуй.
Аксель бросился к ней, стиснул ее в объятиях и впился в ее губы с такой страстью, что Женевьеву охватило пламя. Его руки пылали, упругое тело прижималось к ней… Еще минута — и он исчез за воротами.
Застыв на месте, Женевьева думала: вот она, страсть, любовь — вся эта боль, жажда прикосновений. Аксель!
Воины исчезли в ночи. Тьма окутала Женевьеву, и ей вдруг стало тоскливо и одиноко. Эдвина улеглась спать вместе с Анной и во сне крепко обнимала дочь. Священник мог бы составить компанию Женевьеве, но он был слишком занят, отпевая погибших. Она осталась одна.
Внезапно ночную тишину разорвали громкие вопли. Не прошло и часа, как воины внесли труп Акселя в приоткрытые ворота.
— О Боже, нет!
Воины отца обступили Женевьеву. Сэр Хамфри рассказал, как отважно сражался Аксель, как искусно отражал атаки противника, но не выжил…
Она в ужасе смотрела на тело возлюбленного, на его гордое и умное лицо, на глаза, закрывшиеся навсегда. Еще не успев осознать всю тяжесть потери, она склонилась и поцеловала Акселя, приложила ладони к его груди и вдруг вскрикнула, обнаружив на них кровь.
Но ей предстояло испытать еще одно потрясение. Сэр Гай приблизился и сообщил, что лорда Эдгара Иденби нет среди уцелевших защитников замка. Гай и Хамфри намеревались отправиться на поиски, но Женевьева остановила их.
— В отсутствие отца хозяйка здесь я, — холодно заявила она и, не слушая возражений, выскользнула за ворота, чтобы отыскать отца среди погибших.
Вскоре Женевьева увидела Эдгара — смертельно раненого, но еще живого. Зарыдав, она упала на колени, обхватила его обеими руками и прижала к груди, стирая рукавом кровь с лица, утешая его и уверяя, что он непременно выживет.
— Дорогая моя девочка, милое дитя! — Эдгар поднял дрожащую руку и коснулся ее лица. — Мой ангел, ты осталась совсем одна…
— Не говори так, отец! Я омою твои раны, я…
— Ты уже омыла их слезами, — мягко перебил он. — Я умираю и знаю это. А тебе завещаю свою гордость, нашу честь и преданность. Женевьева, теперь ты хозяйка замка! Будь осторожна, верна слову, внимательна к тем, кто служит тебе. И не вздумай сдаться! Не падай духом, не посылай людей на верную гибель. Аксель поможет тебе. Ты выйдешь замуж…
Судорога прошла по телу Эдгара, и он умолк. Слезы градом катились по щекам Женевьевы, державшей на коленях голову отца. Он так и не узнал, что Аксель отправился на небеса раньше его, не успел понять, какая ужасная участь ждет его дочь.
Подошел сэр Гай и помог Женевьеве подняться.
— Уходим в замок! Враги слишком близко, пора спешить…
— А мой отец? Я не оставлю его здесь! Не допущу, чтобы он стал добычей стервятников!
Они вдвоем перенесли тело Эдгара в замок. Залитая кровью отца и возлюбленного, Женевьева поднялась на стену и долго смотрела вдаль. Ночной воздух холодил щеки. Она поклялась памятью погибшего отца, что ни за что не сдастся. А еще поклялась Акселю никогда не забывать его.
— Де ла Тер! — крикнула она в ночную тьму. — Тристан де ла Тер! Клянусь, ты умрешь!
Но предательское рыдание прервало ее гордый возглас. Она не могла смириться с гибелью отца, с тем, что никогда не назовет Акселя мужем, что ее жизнь уже не станет такой, как прежде.
Опустошенная и измученная, Женевьева прижалась лбом к холодной каменной стене и повторила слова отца: «Не вздумай сдаться…».
Она знала, что завтра же воины де ла Тера возобновят штурм замка. А у нее осталось так мало защитников! Надо что-то придумать. Хоть что-нибудь, лишь бы спастись.
«Не вздумай сдаться!»
Казалось, пылающее, нестерпимо жгучее солнце рухнуло с небес. Но вскоре стало ясно, что это не солнце, а огромный камень, обернутый пропитанной маслом и подожженной тканью. Пронзительные вопли ужаса послышались из-за каменных стен замка Иденби.
Пушки Тристана грохотали, изрыгая пламя. Но каменные стены были так прочны, что ядра не разрушали их, и вскоре нападавшим пришлось привести в действие огромную, наспех сооруженную катапульту. Вокруг творилось нечто невообразимое. В небо поднимались клубы дыма и языки пламени, трудно было понять, куда и зачем бегут воины. Красные розы, эмблема дома Ланкастеров, стали неразличимы на их одежде.
Тристан де ла Тер восседал на огромном жеребце, облаченный в шлем и доспехи. На его мантии красовалась алая роза. Сквозь прорези забрала сверкали глаза, черные как ночь. Он был безмолвен и неподвижен. Вышколенный конь не шевелился.
Вдруг Тристан с яростью воскликнул:
— Будь они прокляты! Неужели у них не хватает ума сдаться? Мне опротивела эта бессмысленная бойня!
Джон осторожно заметил:
— Боюсь, Тристан, они все равно не признают права наследника из дома Ланкастеров. Лорд Иденби ни за что не сдастся. — Джон давно молился о том, чтобы сражение поскорее кончилось. И все-таки отдавал дань восхищения достойному противнику.
— Эдгар Иденби должен понять, что это война.
Кивнув, Джон натянул поводья: его жеребец заплясал на месте, напуганный неожиданным выстрелом из пушки. Ядро пролетело всего сотню ярдов и упало неподалеку от того места, где стояли Тристан и Джон.
— Захватить замок тебе приказал король, который еще не успел взойти на престол.
— Но непременно взойдет, — мрачно и уверенно ответил Тристан. — Джон, я сделал все, что мог. Хотя мне велено не щадить противника, я все-таки пытаюсь проявлять милосердие. Но если осада продолжится, наши воины еще больше рассвирепеют. — Он помолчал. — Да и сам я наверняка начну крушить все, что попадется под руку.
— Значит, впереди у нас — грабежи и насилие! — усмехнулся Джон. — Я не прочь разжиться серебром. А когда осада кончится, — он устало усмехнулся, — насладимся вином, женщинами и песнями!
Тристан вскинул руку в перчатке.
— Будь проклят этот замок! И гордыня Иденби! Ему было бы достаточно присягнуть Ланкастеру. — Он обвел взглядом поле боя, раскинувшееся под бледно-голубым небом. Повсюду были видны бегущие воины, неуклюжие в кольчугах и шлемах. Пламя настигало их, угрожая пожрать. На скале высился замок с отвесными прочными стенами; слева от него плескалось море. Отряду Тристана удалось сделать несколько метких выстрелов из катапульты, но, судя по всему, защитники Иденби не собирались капитулировать.
Тристан хмуро оглядел своих утомленных, грязных, оборванных воинов. Их лица почернели от копоти, они с явным усилием вскидывали копья и луки, задыхаясь в тяжелых доспехах.
Ярость вновь закипела в его душе. «Сдавайся, Иденби! — мысленно взмолился он. — У меня нет никакого желания брать тебя штурмом, но ты не оставил мне другого выхода! Тебе не выстоять, Иденби! Мы еще увидим, как Генрих Тюдор взойдет на престол!»
Тристан занял сторону Генриха, поскольку не мог простить Ричарда. Хотя тот убил близких Тристана не своими руками, его причастность к резне не оставляла сомнений.
Погибли все, кого любил Тристан. Даже теперь, два года спустя, раны не затянулись. Прошлое беспрестанно терзало его.
Генрих Тюдор, сын Оуэна и наследник престола по материнской линии, человек суровый и бескомпромиссный, решил поскорее прекратить ужас и кровопролитие. На троне по-прежнему восседал Ричард, но Тристан был глубоко убежден, что победа Тюдора не за горами. Страну возмутили предательство и обман Ричарда.
По какой-то непонятной причине Генрих был зол на Эдгара Левеллина. Это казалось тем более странным, что он знал: мало кто из дворян на этот раз вступит в битву за корону. Сохраняя нейтралитет, многие семьи получали единственную возможность выжить.
Но когда Эдгар отказался впустить в замок отряд Тристана, Генрих приказал захватить Иденби. Возможно, причиной подобной вражды были уэльские корни Эдгара, но еще вероятнее — личная ссора между Генрихом и Эдгаром.
— Я заставлю Иденби сдаться, — заверил Тристан Генриха, но тот лишь горько усмехнулся. Последние тридцать лет Эдгар был твердым сторонником Йорков.
— Однажды он назвал меня «полоумным ублюдком», — сказал Генрих Тристану. — Эдгар не изменился и потому не сдастся, пока от замка не останутся одни руины. Так что уничтожь Иденби, Тристан. Не щади никого. Возьми Иденби штурмом, и он станет твоим. Не забывай, что сделали Йорки с твоими близкими.
Тристан ничего не забыл. Но, несмотря на слова Генриха, он понимал: будущему королю ни к чему горы трупов. Вероятно, Генрих затаил зуб на Эдгара, и жажда возобладала в нем над разумным стремлением иметь живых подданных, способных обрабатывать поля и платить налоги.
Если бы Эдгар сразу оказал им радушный прием и накормил, Тристану не пришлось бы выполнять приказ Генриха.
— Будь они прокляты! — снова воскликнул Тристан. Когда замок падет, ему не удастся удержать рассвирепевших воинов. Рыцарей, истомленных сражениями, прошедших по опустевшим, выжженным полям, не образумят доводы рассудка. Оставалось надеяться лишь на то, что резня продлится недолго.
— Да будет так! — вздохнул Тристан и вскинул руку, подавая знак Тибальду, ждущему возле катапульты. Рука опустилась, и в воздухе просвистело еще одно пылающее ядро.
Из-за стен Иденби донеслись громкие, пронзительные вопли. Взметнулся столб дыма, и люди бросились врассыпную, крича от ужаса и протирая слезящиеся глаза.
Тристан пристально вглядывался в стены замка. Там он никого не заметил: лучники заверили его, что те, кто дерзнет подняться на них, долго не продержится. Внезапно Тристан увидел одинокую фигуру — высокую, прямую, словно не видящую огня и не слышащую воплей. Перед глазами Тристана клубился дым, и вдруг ему показалось, что он перенесся в какое-то другое место и в другое время.
На стене стояла женщина в белоснежном одеянии, которое развевалось на ветру, струилось складками, окутывало ее. Лучи солнца, пробившиеся сквозь завесу дыма, золотили ее длинные волосы, мягкими волнами спадавшие до колен.
Положив ладони на парапет, женщина смотрела прямо на Тристана. Он не видел ее лица, и все же чувствовал, что она не боится, а презирает его. Вид у нее был такой вызывающий, что Тристан невольно поежился.
Что она там делает? Где ее отец, муж, брат? Почему они позволили ей подняться на стену, подвергнуть себя опасности?
Несчастная Лизетта тщетно молила о пощаде, а эта женщина стояла на виду, бросая вызов смерти, и оставалась невредимой. Тристана охватил гнев: ему захотелось сдернуть незнакомку со стены, схватить ее за плечи, встряхнуть, испугать.
— Милорд Тристан! — крикнул Тибальд. — Что будем делать дальше?
— Может, дадим еще один залп? — предложил Джон.
— Нет, лучше подождем. — Тристан вновь взглянул на стену, но незнакомки там уже не было. — Пусть страшатся, предполагая, что мы очень сильны. А мы еще раз предложим им капитулировать.
Внезапно из-за стен на них обрушился ливень горящих стрел. Послышались крики воинов Тристана. Падая на землю, они пытались сбить пламя, истекали кровью и умирали.
— Взять щиты! — громко скомандовал Тристан и хотя не отступил, но поднял щит, украшенный сцепившимися в поединке ястребом и тигром, и заслонился от смертоносного дождя. Оправившись от неожиданности, его воины тоже прикрылись щитами и спрятались за деревянные двойные щиты, под прикрытием которых с поля уносили раненых. Наконец дождь стрел прекратился. Еле сдерживая бешенство, Тристан обратился к Тибальду:
— Они рвутся в бой? Будет им бой! Еще один залп!
Тибальд кивнул воину с зажженным факелом, и горящее ядро вновь взметнулось в небо. Тристан не слышал возгласов ужаса, доносившихся из-за стен: раненых оттащили от стен. Но даже его огромный жеребец поднялся на дыбы, испуганный грохотом и хаосом. Повсюду слышалось предсмертное ржание раненых лошадей.
Наконец Тристан вновь взглянул в сторону замка. За стенами бушевало пламя, дым поднимался в небо. Но защитники замка не выбросили белый флаг.
Тристан приказал отступить к шатрам лагеря, разбитого у подножия скалы, на которой возвышался замок.
Нахмурившись, он проследил, как воины оттаскивают к лагерю громоздкую катапульту. Достигнув лагеря, Тристан спешился с таким грозным видом, что даже Джон не осмелился заговорить с ним. Тристан гладко брился, его скулы были высокими и резко очерченными, лоб высоким, брови густыми, нос прямым, а подбородок казался высеченным из камня. Густые темно-каштановые волосы ниспадали на ворот туники и почти прикрывали брови, но обычно он откидывал их. Кожу покрывал ровный бронзовый загар. Теперь Тристан редко улыбался; последние два года он чаще сурово сжимал губы и хмурился, внушая робость малодушным. Его глаза то метали молнии, то вспыхивали от ярости, то становились холодными как лед. А мрачный взгляд заставлял людей беспрекословно повиноваться ему.
Стройный, широкоплечий и сильный, закаленный ежедневными упражнениями с боевым оружием, Тристан был выше своих воинов. Ему еще не минуло и тридцати, но даже старшие по возрасту не смели возражать Тристану. Он всегда первым бросался в атаку и, казалось, презирал смерть.
«Тристан стал слишком суровым и безжалостным», — думал Джон, наблюдая за другом.
Джон вошел в шатер вслед за Тристаном, помог ему снять шлем, кольчугу и умыться холодной водой.
— Позови Алариха, — велел Тристан, и Джон бросился исполнять приказ.
Через минуту в шатер вошел писец Аларих — старик, верой и правдой служивший еще отцу Тристана. Сложив руки за спиной, Тристан начал вышагивать по шатру. Писец следил за ним, опасаясь вспышки гнева. Глаза Тристана сверкали, а голос звучал слишком спокойно, что свидетельствовало о самом дурном, расположении духа.
— Скажи им, — приказал Тристан, — чтобы не ждали пощады. Предупреди, что завтра мы выломаем ворота. Пусть молят Бога о милосердии, ибо от меня, Тристана де ла Тера, эрла и подданного Генриха Тюдора, снисхождения они не дождутся.
Он сделал паузу, прикрыл глаза и увидел мысленным взором своих воинов — стонущих, объятых пламенем, умирающих в муках. Численный перевес был на его стороне, значит, они победят.
Открыв глаза, Тристан обернулся к писцу:
— Передай им это, Аларих. Прикажи открыть ворота и выслушать меня, да убедись, что они все поняли. Пощады не будет.
Аларих кивнул и попятился к выходу из шатра. Тристан: невозмутимо обратился к Джону:
— Может, перекусим? Кажется, у нас оставалась еще фляга бордоского. Поищи ее, Джон, и вели Тибальду сосчитать раненых.
За трапезой Тристан изложил план завтрашней атаки.
— Мы начнем ее до рассвета или с первыми лучами солнца, — решил он.
Внезапно в шатер вбежал Аларих.
— Враги выслушали ваше послание, милорд. Сегодня вечером вас просят встретиться с хозяином замка — наедине, поодаль от лагеря, в условленном месте.
— Не вздумай, Тристан! — взволнованно выкрикнул Джон. — Это ловушка.
— Они просили о встрече именем Христа.
Тристан размышлял, потягивая бордо.
— Хорошо, я встречусь с лордом, но подготовлюсь к неожиданностям. Пусть обе стороны дадут клятву не вмешиваться в переговоры.
— Сторонники Йорков пообещали, что не станут мешать вам.
— Неужели ты поверишь им? — возмутился Джон.
Тристан со стуком поставил кубок на стол.
— Да, черт побери! Я потерял слишком много людей. Я встречусь с хозяином замка и заставлю его сдаться — и принять все мои условия!
Не прошло и часа, как он вновь сидел в седле. Тристан не надел ни шлема, ни кольчуги, не взял с собой даже меча, но привязал к икре ножны с ножом.
Джон, проводив его до подножия скалы, спешился и огляделся. Он знал, где находится условленное место, — именно оттуда их отряд начал осаду.
— Будь осторожен, Тристан.
— Я всегда осторожен, — перекинув плащ через плечо и высоко подняв факел, Тристан устремился вперед.
Место для встречи было выбрано удачно. Вокруг не оказалось ни единого тайного убежища, ни одного укрытия для засады. Тем не менее Тристан держался настороженно, не доверяя сторонникам Йорков.
— Иденби! — крикнул он, добравшись до условленного места. — Выходи!
Услышав за спиной шорох, Тристан обернулся, и рука его невольно потянулась к ножу. Но вдруг он застыл от изумления, увидев женщину — ту же, что и на стене, в тех же белых одеждах, почему-то не тронутых дымом и копотью. В лунном свете ее золотистые волосы блестели, как под солнцем. Густые пряди обрамляли бледно-розовое выразительное лицо, молодое и прекрасное. На Тристана смотрели сверкающие глаза. Незнакомка держалась гордо и даже вызывающе. В руках у нее тоже был факел.
Тристана почему-то возмутило появление женщины — как и в ту минуту, когда он заметил, что она неподвижно стоит на стене под градом стрел.
— Кто ты? — резко спросил он. — Я пришел встретиться с хозяином замка, а не с женщиной.
Незнакомка на миг замерла, затем длинные ресницы затрепетали и опустились, а в уголках рта обозначилась пренебрежительная улыбка.
— Хозяин замка погиб на четвертый день осады.
Тристан воткнул факел в расщелину между камнями и надменно взглянул на незнакомку.
— Итак, хозяин замка мертв. Значит, его место занял сын, брат или кузен?
— Теперь я хозяйка замка, сэр.
— Так это из-за тебя мы потеряли понапрасну столько времени и лишились лучших воинов!
— Из-за меня? Нет, сэр, не я осадила замок, не я приказала выгонять людей из домов, насиловать, грабить и убивать, Я просто старалась спасти то, что принадлежит мне.
— Мне не по душе грабежи, насилие и убийства, однако теперь они неизбежны, леди.
Ее ресницы дрогнули, голова слегка поникла.
— Стало быть, мне нечего рассчитывать на мирную капитуляцию?
— Вы слишком поздно спохватились, леди. От меня уже ничего не зависит. Вы превратили моих воинов в разъяренных зверей.
Она подняла голову:
— Неужели я не вправе рассчитывать на пощаду?
При звуках ее бархатистого голоса по спине Тристана пробежал холодок, а в глубине его тела распустился горячий бутон, вызывая томительную боль, жжение и… желание.
Оно было внезапным ошеломляющим и мучительным. Любовь давно умерла, похороненная вместе с Лизеттой и младенцем. Но за два прошедших года Тристан понял, что любовь и влечение — не одно и то же. С тех пор он пылал желанием ко многим женщинам и без труда получал то, чего хотел. Но на этот раз его охватило особенно острое вожделение.
Оно, как пламя, пожирало Тристана изнутри. Незнакомка была прекрасна. Ее волосы… Он представлял себе, будто они обволакивают его, точно шелк. Золотистые пряди. Таких огромных, миндалевидных и серебристых глаз он еще никогда не видел. Эта женщина, наделенная таинственной властью, заставляла мужчину неутомимо стремиться к ней, вызывала в нем жар и смятение, боль и желание забыть обо всем на свете. Только бы дотянуться до нее, сорвать одежду, овладеть ею прямо здесь, среди камней, узнать, что таится в глубине этих глаз!
Однако она не только притягивала к себе, но и отталкивала, держась холодно, гордо и надменно. Женщина высоко держала голову, в ее глазах не было ни тени смирения. А как выглядела Лизетта в ту страшную ночь? Как умоляла о пощаде? Как просила о милосердии? Но не дождалась его…
Тристан хрипло рассмеялся. Женщина просчиталась, надеясь обольстить его.
— Что вы предлагаете, леди?
— Себя, — коротко ответила она.
— Себя? — Тристан подошел ближе и всмотрелся в ее лицо. — Леди, завтра мы выломаем ворота и сами возьмем все, что пожелаем.
Ее глаза на миг вспыхнули, но ресницы быстро опустились, и Тристан изумился, услышав протяжный трепетный вздох.
— Я могу предложить только одно: прекратить кровопролитие. Завтра милорд, здесь потекут реки крови. Вы ворветесь в замок, нам придется отбиваться, сражаясь не на жизнь, а насмерть. А если вы возьмете меня в жены, замок по праву достанется вам.
— Возьму вас в жены? — Он едва сдержал негодование. Эта женщина — сторонница Йорков! Коварная, хитрая особа, убежденная в своей неотразимости! Значит, последние несколько дней защитников замка возглавляла она! Тристан отчетливо вспомнил стоны своих умирающих воинов. — Мне не нужна жена.
Женщина не поднимала головы, поэтому он не увидел, какая ярость полыхнула в ее глазах.
— Я — леди Иденби, — холодно напомнила она. — И останусь ею навсегда…
— Вряд ли. Как только Тюдор взойдет на престол, он одним росчерком пера лишит вас титула и владений.
— Для этого ему придется отправить меня на плаху. Решится ли Тюдор зайти так далеко? Значит, он намерен уничтожить всех своих противников? Тогда у палачей прибавится работы!
Тристан усмехнулся:
— Таковы законы войны, миледи. Я всего лишь воин короля, которому достанется ваша собственность и титул. Вы никто, миледи.
— А вы — прислужник самозванца! Король Англии — Ричард!
— Считайте, как вам угодно, миледи. До Лондона далеко: никто не услышит ваши жалобы, никто не рискнет прийти к вам на помощь. Мне нет дела до вас: я захвачу этот замок и стану его хозяином. Мне не нужна жена, даже богатая и красивая. Так что не трудитесь понапрасну!
Женевьева опустила голову; ей хотелось броситься на врага и вонзить в него ногти. Напряжение стремительно нарастало.
— В таком случае, — тихо промолвила она, — я согласна стать вашей любовницей, наложницей, рабыней. — На ее губах заиграла нежная улыбка. — Какой завоеватель откажется от такой добычи?
Тристан высоко поднял бровь, обдумывая ее слова. Что она затеяла? Незнакомка изображала смирение, которого явно не испытывала. Несмотря на свою гордость, она стояла перед ним, не поднимая глаз. Будь эта леди шлюхой из таверны, он охотно принял бы ее предложение, ибо никогда еще не ощущал такого острого и неукротимого желания! Она опьяняла его, завораживала, проникала в кровь, подобно смертельному яду. Тристан понимал: чтобы забыть незнакомку, он должен овладеть ею.
Эта женщина — враг, тут же напомнил он себе, а врагам нельзя доверять.
— Леди, — ответил Тристан, — я не уверен, что хочу вас. Может, в замке найдется другая, более соблазнительная добыча?
— Что?! — вскипела она. Ее серебристые глаза вспыхнули, пронзив Тристана.
— На мой взгляд, вы не слишком привлекательны.
— А на мой взгляд, вы — гнусный… — начала она, но осеклась и вновь потупилась. — Лорд де ла Тер, речь идет о примирении. О тех людях, которые давным-давно прикончили бы вас, если бы не мой приказ. Еще одно сражение — и Иденби затопит кровь! Неужели вы так недогадливы? Вы так и не догадались, зачем я пришла сюда?
— Вы, должно быть, воплощение великодушия? — съязвил Тристан. — Удивительно, как легко благородная леди жертвует священными узами брака ради позорного положения наложницы!
Женевьева не дрогнула; не спуская с него сверкающих глаз, она иронично отозвалась:
— Лорд Тристан, сложись обстоятельства иначе, я ни за что не согласилась бы испортить родословную своей семьи браком с вами.
Тристана, потомка древнего и славного рода, позабавил ответ леди Иденби.
— Дерзкая, но неудачная попытка! Вы заботитесь о своей родословной. А у меня нет ни малейшего желания жениться — особенно на надменной, глупой девчонке, не умеющей признавать поражения. И все-таки я хотел бы знать, зачем вы явились сюда и предложили мне взять вас в наложницы. Почему не побоялись запятнать свое доброе имя?
Помедлив, Женевьева подняла руку. Она оделась с таким расчетом, чтобы соблазнить его, понял Тристан. Белое струящееся одеяние окутывало ее, мягко обрисовывая холмы грудей и глубокую ложбинку между ними, подчеркивало изящную линию бедра, молодость и красоту.
Ее рука безвольно опустилась.
— Я в отчаянии, — призналась Женевьева, и Тристан решил, что она впервые сказала правду.
— Сказать по правде, миледи, мне не по душе убийства и насилие. Я предпочитаю кротких и покорных женщин, влюбленных в меня. Очевидно, вы сознаете свою красоту, иначе не осмелились бы предложить мне себя. Но я равнодушен к вам. На свете полным-полно красавиц. Среди них попадаются и такие, которые наслаждаются мужскими объятиями, отдаваясь не во имя долга и не считая это самопожертвованием.
Наконец-то ему удалось вогнать ее в краску! Но даже если она рассердилась, то ничем не выдала себя. Женевьева улыбнулась — гордо, а не надменно.
— Я… долго наблюдала за вами, лорд Тристан. Со стены. Уверена, мне удалось бы… исполнить все ваши желания.
— И не относиться ко мне как к презренному врагу? — скептически уточнил он.
— Нет.
Тристан отвернулся, перекинул плащ через плечо и устремил взгляд вдаль, на ночное море. Прошло немало времени, прежде чем он вновь посмотрел на девушку.
— Не унижайтесь понапрасну, леди. Если мир можно восстановить, он будет восстановлен. Богатства замка достанутся моим воинам, сам замок — мне, но при этом больше никто не погибнет. Я сумею обуздать своих людей. Знатные дамы будут довольны, потаскухи разбогатеют. — Он пошел вниз по склону.
— Лорд Тристан!
Он обернулся. Женевьева догнала его, ее лицо было взволнованным, грудь вздымалась. Она коснулась руки Тристана и, задыхаясь, начала:
— Я.
— В чем дело? — «Черт возьми, оставь меня в покое! — взмолился он. — Уходи, иначе станешь для меня наваждением. Я не справлюсь с желанием овладеть тобой, хотя ненавижу и тебя, и все, что тебе дорого. Мне ненавистно даже собственное вожделение…»
— Так нельзя! У вас ничего не выйдет. Мои слуги взбунтуются, если вы выгоните меня из замка. Прошу вас ради всего святого, приходите в замок! Мы с вами… должны встретиться как друзья, и не только как друзья…
Он вопросительно взглянул на нее:
— Миледи, о чем вы говорите?
— Я молю вас… прийти ко мне.
— Объяснитесь.
— Вы должны навестить меня, как возлюбленный!
— Я завоеватель. А вы хотите, чтобы я изображал вашего любовника, да еще в замке?
— Да!
На миг Тристан закрыл глаза, вспомнив свою жену — прекрасную, нежную, любящую…
Все его тело напряглось от мучительной боли. После гибели Лизетты женщины часто баловали его вниманием. Что же случилось на этот раз? Ему не нужна самоотверженная мученица! И все-таки эта девушка задела его — она блистала не только красотой и холодным изяществом, в ней, было нечто манящее и обольстительное, намекающее на чувственность, страстность и силу воли. Он пожал плечами. А если она не девственница? Может, у нее уже были любовники? Ангельская невинность и чистота сочетались в ней с обаянием. Должно быть, стоит прикоснуться к этой девушке — и вулкан страсти проснется.
Тристан знал, что даже самые надменные дамы не пренебрегают знаками внимания со стороны конюхов. Наверное, хозяйка замка Иденби знает толк в любовных утехах.
Его вновь окатила горячая волна желания. Виной тому была незнакомка, которая умоляла, соблазняла, пробуждала к жизни самые потаенные низменные инстинкты. Рядом с ней Тристан вновь ощутил себя живым. Пожалуй, он смог бы забыть, что она — сторонница Йорков. Ночью все кошки серы.
— Прошу вас! — еще раз прошептала она, и ее голос пробудил в душе Тристана мучительную жалость.
Он понимал одно: этой женщины следует остерегаться. Но разве мог Тристан, в ушах которого еще звучали стоны умирающих воинов, отвергнуть предложение о мирных переговорах? Отказать противнику в милосердии?
Свое вожделение он находил крайне неуместным и досадовал на себя. Ему нет дела до судьбы этой женщины! И все-таки она была небезразлична Тристану.
— Леди, это безумие, — сухо бросил он. Она не ответила. — Вы слышали?
— Да.
— Я ничего не требую от вас в обмен на милосердие.
— Неужели вы ничего не поняли? Этого недостаточно! Но если мои подданные увидят нас вдвоем, если поймут, что я давно капитулировала, они тоже согласятся сдаться.
— Нет, это вы не поняли меня, леди. На свете полно блудниц.
Она окинула его властным и невозмутимым взором. Тристан вздохнул.
— Мы никому не станем мстить, никто не пострадает. Но повторяю: мне не нужна жена! Этим вы ничего не добьетесь. Замок в моих руках, все золото, драгоценности, припасы и земли будут поделены между моими воинами.
— Когда вы придете? — спросила она, вздохнув с явным облегчением. «Лгунья, ведьма! Что ты затеяла?» — гадал Тристан.
— Днем. Мои люди голодны. Если хотите прослыть гостеприимной хозяйкой, приготовьте побольше еды и вина.
Она кивнула:
— Мы будем ждать вас, лорд Тристан.
Он начал было спускаться по склону, но вдруг почувствовал на себе взгляд и обернулся. Луна посеребрила ее волосы и глаза, придавая ей таинственную, чарующую прелесть. И все же Тристан не доверял ей, понимая, что у нее не осталось другого выхода. В глубине души она наверняка презирала его и мечтала о мести.
Не важно. Пусть презирает.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Женевьева.
Тристан замер. Теперь, когда девушка добилась своего, ее голос зазвучал язвительно. Он впервые почувствовал, какая ненависть таится в этом хрупком существе.
Гнев охватил его мгновенно. Она затеяла опасную игру. Но… вожделение по-прежнему терзало Тристана — несмотря на мысли о возможном предательстве и лживости хозяйки Иденби.
Он вдруг метнулся к девушке, охваченный желанием схватить ее за плечи и хорошенько встряхнуть. Она не дрогнула. Тристан остановился прямо перед Женевьевой, так близко, что отчетливо видел серебристые глаза, ощущал жар ее дыхания, замечал, как приподнимается грудь. Под его взглядом Женевьева потупилась, а он усмехнулся, увидев, как на ее белоснежной шее быстро забилась тонкая жилка. На лице Тристана застыла пренебрежительная улыбка, маскирующая холодную ярость.
Она не чувствовала смирения и просила о милосердии совсем не так, как следует это делать. Она играла с ним… Но Лизетта мертва.
Что это — гнев или нечто иное? Его сердце болезненно сжалось. Тристан знал, что он гораздо опытнее Женевьевы, крепче шелковой паутины, которой она пыталась обвить его. Он поклялся себе сломить ее волю, рассеять чары и узнать правду. Его губы растянулись в ехидной улыбке.
— Я никогда не покупаю товар, не узнав, каков он на вкус.
С этими словами Тристан стиснул Женевьеву в объятиях и впился в ее губы.
Она издала странный звук и напряглась от страха. Он слышал частые удары ее сердца.
Губы, сладкие, как вино, затвердели под его напором. Значит, ей еще не знакома страсть, догадался Тристан, но это не смягчило его. Он заставил Женевьеву приоткрыть рот и просунул язык между ее губ дерзким, почти оскорбительным движением.
Она ощутила его прикосновение. Он подхватил ладонью грудь Женевьевы и снова почувствовал, как колотится ее сердце. Изучая ее тело, Тристан пришел в восхищение от полной и упругой груди, тонкой талии, которую можно было обхватить ладонями, от плавного изгиба бедер.
Издав сдавленный крик, Женевьева отпрянула. Казалось, она хотела бы наброситься на Тристана, осыпать его проклятиями. Но ничего подобного не произошло. Рука, поднятая, чтобы оттолкнуть Тристана, опустилась.
Ему самому пришлось оттолкнуть ее — ради собственного спасения. Женевьева вздрогнула, ее глаза изумленно расширились, влажные, чуть припухшие губы крепко сжались. Потрясенная, она не сводила глаз с Тристана.
— Вы изменили решение, миледи? — холодно осведомился он.
Она мгновенно опомнилась:
— Нет, что вы, милорд!
Но жилка на шее билась так же часто. Ее пальцы дрожали, ресницы опустились.
Минуту Тристан пристально разглядывал Женевьеву, пытаясь оценить ее холодно и беспристрастно. Блестящие, роскошные волосы окутали Женевьеву золотистым плащом. Но если их отрезать… она останется такой же изумительно красивой. Ее кожа безупречна, нежна и благоуханна, точно лепестки роз, черты лица тонкие, но значительные. Изящно очерченные губы — полные и свежие. А глаза… их нельзя назвать ни серыми, ни голубыми. Они то дымчатые, то блестят, как клинок.
— Что ж, думаю… вы ничем не хуже других.
Она вздрогнула так, что Тристан чуть не рассмеялся. Леди с трудом сдерживала ярость! А сам он сгорал от вожделения.
Тристан отвернулся, убежденный по крайней мере в том, что она не попытается убить его ударом ножа в спину.
— Всего хорошего, леди Женевьева, — сказал он. Отойдя футов на пятнадцать, он обернулся, не в силах удержаться от последней шпильки. — Миледи!
— Да, милорд?
— Я бы предпочел, чтобы вы относились ко мне иначе.
Даже в темноте он увидел, как хозяйка замка вспыхнула от ярости.
— Так вы исправитесь?
Помедлив, она ответила еле слышным шепотом, звучавшим как шорох шелка на ветру. Ее голос соблазнял и очаровывал. Это наваждение…
— Обещаю, лорд Тристан. Я… постараюсь угодить вам.
Взмахнув рукой, она скрылась в ночной тьме.
Глядя туда, где мгновение назад стояла Женевьева, Тристан мысленно дал себе клятву быть бдительным и осторожным.
Ей придется сдержать обещание. Во что бы то ни стало.
Оказавшись в своей комнате над большим залом, Женевьева, охваченная яростью, начала ходить из угла в угол. Взволнованно рассказывая о случившемся, она бурно жестикулировала.
— Как он посмел? Как посмел? Он был холоден как лед, презрителен и жесток, как вся его свора! Я едва вынесла это унижение. Мне хотелось выцарапать ему глаза, вспороть живот, сбросить его на камни. О, я смогла бы, Эдвина, — клянусь, у меня хватило бы сил! Будь у меня меч, я пронзила бы его насквозь! Мы могли бы уже сегодня разделаться с ним. Это было так…
— Унизительно? — подсказала Эдвина.
— И постыдно! — Женевьева стиснула кулаки и с трудом сглотнула. Она сгорала от унижения и стыда! Умолчав о поцелуе Тристана и его последнем оскорблении, сама она не забыла о нем! Она знала, что на всю жизнь запомнит прикосновение губ Тристана, его грубую силу, мужской запах, сильные руки. Этот поцелуй намертво врезался в ее память. Никогда, ни за что она не забудет это лицо — холодное, презрительное и безжалостное!
Женевьева запрещала себе думать об этом, но у нее ничего не получалось. Она поминутно вздрагивала, ощущая в себе лед и пламень. Ее тянуло прикоснуться к губам, вытереть их и очиститься от воспоминаний.
— Я готова убить его своими руками! — беспомощно, с отчаянием прошептала Женевьева. Она боялась своего врага.
— Что же будет дальше? Мне страшно. Если бы он выдвинул достойные условия…
— Достойные условия! — вскричала Женевьева, вновь вскипая от бешенства. — Ему достанутся замок, наши земли и наши подданные! И я впридачу! Какие же это «условия»?
Эдвина прерывисто вздохнула.
— Напрасно мы не впустили его в замок в первый же день. Если бы только Эдгар… — Она осеклась, увидев на прелестном, искаженном мукой лице Женевьевы неукротимый гнев.
— Если бы только отец впустил их? — Женевьева горько усмехнулась. — Отец и Аксель мертвы — как и многие другие!
— Мы защищались, Женевьева. В обороне замка участвовали все мужчины и женщины — от арендаторов до воинов. Мы испробовали все, что могли.
— Но по-настоящему рискнули только теперь. Эдвина, ты же знаешь, этот план пришел в голову не мне!
— Да, не тебе, а сэру Гаю, который, казалось, был без ума от тебя. Не понимаю, зачем ему это понадобилось. Может, он сам мечтает завладеть замком… и тобой?
— Исключено! Эдвина, он пытался отомстить за смерть отца и Акселя! Неужели все наши усилия тщетны?
— Не знаю, не знаю… — Эдвина вздрогнула и в отчаянии прикрыла глаза. Она опасалась, что уже сегодня сторонники Ланкастеров выломают ворота, ворвутся в замок, перережут всех его обитателей. Но этого не случилось, и Женевьева с согласия всех подданных решила вечером привести план в исполнение. С тех пор как началась осада, Эдвина не находила себе места от волнения. Она знала, что вся добыча достается победителю, который распорядится ею, как ему вздумается. За свою недолгую жизнь Эдвина видела, как корона Англии то и дело переходит из рук в руки: от Генриха VI — к эрлу Марчу, Эдуарду VI, от Эдуарда — к его стороннику Уорику, который помог Генриху вновь взойти на престол. Затем к власти вернулся Эдуард и удерживал ее довольно долго — на протяжении сравнительно мирных пятнадцати лет. Но Эдуард умер, на престол вступил Ричард, принцы исчезли в Тауэре, и по стране прошел слух, что они убиты.
Эдгар часто повторял, что у Ричарда не было выбора: он предпринял единственный шаг, позволяющий сохранить мир в стране. Лорд Иденби был беззаветно предан Ричарду, и вот теперь его родные втянуты в войну, а те, кто перебегал из одного лагеря в другой, остались невредимы. Внутренние войны в стране всегда развивались по своим законам, от них страдали отнюдь не все. Торговцы и земледельцы продолжали заниматься своим делом, но там, где сталкивались воюющие стороны, воцарялось опустошение.
Та же участь ждет и замок Иденби, как поняла Эдвина. Между тем она жаждала покоя. Довольно военных хитростей и сражений, хватит смертей! Сторонник Ланкастеров заявил, что все обитатели замка могут остаться в нем. Что такое владения и сокровища по сравнению с жизнью?
— Мы должны смириться, — упавшим голосом промолвила Эдвина.
Женевьева поежилась, и на мгновение Эдвине показалось, что племянница вот-вот согласится с ней. Женевьева ухватилась за столбик кровати, ее лицо побледнело. Закрыв глаза, она покачала головой и чуть слышно возразила:
— Так нельзя, Эдвина. Я поклялась, что не сдамся.
— Знаю, но мне страшно, — призналась Эдвина. — У него глаза, как у ястреба или волка. Он видит людей насквозь.
— Рассуди здраво: он всего-навсего человек. Приспешник Ланкастеров, посланный, чтобы уничтожить нас. Клянусь, я не дрогну перед ним! Из-за него погиб мой отец. Мы не отступим, Эдвина.
— Но у него столько воинов, пушек, катапульт и ружей…
— Нет лучше оружия, чем добрый английский арбалет!
— Арбалетов у него тоже хватает.
— А у нас есть ружья!
— Которые не принесли нам победы, — грустно заметила Эдвина.
— Неужели ты согласна всю жизнь прислуживать людям, погубившим всех, кто тебе дорог?
— У меня есть дочь, Женевьева, ради нее я готова умереть. Да, я стану служанкой наших врагов! Ради спасения дочери я готова начищать им сапоги собственными волосами!
Женевьева решительно покачала головой:
— Мы не сдадимся, замок останется нашим. Если я пережила сегодняшний вечер, мне уже ничто не страшно! О, гнусный мерзавец! Он не пожелал жениться на мне, словно уверен, что я все равно никуда не денусь! Эдвина, он странный и ни на кого не похож. Я догнала его и попыталась снова убедить принять предложение. Но если бы не сделала этого…
— Пожалуй, так было бы лучше, — со вздохом прервала ее Эдвина.
— Это еще почему? — Женевьева нахмурилась. — Темкин и Майкл спрячутся за потайной дверью. К тому времени лорд Тристан уже будет пьян. Темкин огромный и сильный, а Майкл мощный, как бык. Они…
— Женевьева, я тоже видела лорда Тристана. Его заметил бы любой: он сидел не шелохнувшись под градом стрел! А эти глаза! Он еще молод, бдителен и осторожен — и похоже, у него есть причины ненавидеть сторонников Йорков. Говорят, Тристан никогда не проигрывал на турнирах и ошеломлял противников своим проворством.
— Да, Эдвина, он рослый и широкоплечий. Пожалуй… — Женевьева помедлила, моля Бога о том, чтобы помог ей забыть этого человека. «Думай о смерти, о крови, о мести! — приказала она себе. — Следуй примеру Тристана, будь холодна и исполнена решимости!» — Этот мужчина молод, у него каменные мускулы, он всегда начеку. Но при всем том он только человек, Эдвина, в его жилах течет кровь. Как и каждый другой, Тристан умрет, если нож пронзит его сердце!
— Это убийство, Женевьева.
— Убийство?! Убийство — то, что он сделал с нами! Он убил моего отца! Боже милостивый, Эдвина, разве я могу забыть об этом? Отец умер у меня на руках! Мне принесли тело Акселя. Подумай о том, сколько вдов и сирот осталось в замке. Мы просто оказались на пути этого чудовища. Мы не сделали ему ничего плохого. Он убийца!
— Значит, нам придется прикончить всех его воинов?
— Нет, в замок они не войдут. Завтра он приведет с собой не более пятидесяти человек. Мы никого не станем убивать без необходимости, даже Тристана, если с ним удастся справиться. В противном случае он умрет. Как и те, кто попытается помешать нам, — но разве у нас есть выбор? А те, кто злоупотребит вином, отправятся в подземелье.
Женевьева опустилась на кровать рядом с теткой.
— Эдвина, мне тоже страшно… Никогда еще я не дрожала так, как сегодня вечером, встретившись с ним. Тристан безжалостен. Его глаза… они пронзают, точно нож. Его руки…
Женевьева осеклась и снова задрожала. Ее бросало то в жар, то в озноб. Так больше не может продолжаться! Она пыталась успокоить Эдвину, а вместо этого напугала себя.
— У нас все получится, Эдвина.
А если нет? Сумеет ли она завтра, сидя рядом с Тристаном в большом заде, приветливо улыбаться и при этом знать, что он следит за каждым ее движением? Женевьева вздохнула. Улыбаясь, Тристан становился почти красавцем. Все-таки он существо из плоти и крови. С ним можно справиться.
Совершить убийство, как сказала Эдвина. А ей, Женевьеве, предстоит заманить его в ловушку. Но что еще остается? Обречь всех обитателей замка на участь слуг и рабов? Она уверяла, что никто не посмеет завладеть ее титулом — но разве это правда? Если Генрих Тюдор взойдет на престол, он отдаст владения и титул, кому пожелает.
Нет, Генриху не видать короны! У Ричарда вдвое больше воинов, чем у этого выскочки Тюдора! Женевьева не могла забыть отца и прежнюю мирную жизнь. И Акселя, свою мечту о будущем. Коснувшись губ, она припомнила их последний поцелуй, но почему-то воспоминания стали размытыми. Перед глазами упорно вставало лицо Тристана де ла Тера. Она невольно вспомнила, как он впился в ее губы, как ее охватил нестерпимый жар…
— Нет! — ужаснувшись, крикнула Женевьева.
— Что? Что такое? — перепугалась Эдвина.
Ее племянница решительно покачала головой, стараясь преодолеть страх:
— Я справлюсь! Я способна убить его своими руками!
— Не выдумывай!
— Ладно, не стану пачкать руки. Удар нанесет Темкин, как только мы с де ла Тером войдем в спальню.
— А если напоить его не удастся?
— Тогда завяжется драка, но она кончится быстро. — Женевьева поднялась. Ее кровать стояла на невысоком помосте под балдахином. Рядом размещался массивный деревянный комод, стены были обшиты дубовыми панелями. За некоторыми из этих панелей находились потайные ходы, где могло бы разместиться двое человек. — Темкин будет ждать сигнала вот здесь, в четырех шагах от кровати. А по другую сторону кровати спрячется Майкл. Даже если де ла Тер обыщет комнату, он ничего не заподозрит.
Эдвина молчала.
— О Господи! — раздраженно воскликнула Женевьева. — Говорю же тебе, это не моя затея. План придумал сэр Гай, а друзья отца одобрили.
Эдвина метнулась к племяннице и порывисто обняла ее.
— Просто мне страшно. Но надеюсь, я не подведу вас.
— И не помышляй об этом.
— Спокойной ночи. Прислать к тебе Мэри?
— Нет, только попроси ее разбудить меня пораньше завтра утром.
Поцеловав племянницу, Эдвина покинула спальню. Женевьева потерла холодные руки. Они почему-то мерзли, хотя и камине горело ровное пламя.
Внезапно ей стало одиноко, несмотря на то что замок был переполнен людьми — ее преданными защитниками. Должно быть, внизу, в зале, Майкл, Темкин, сэр Хамфри и сэр Гай до сих пор потягивают эль и обсуждают подробности плана. Воины в казармах тоже готовятся к бою. Все до последнего крестьянина с нетерпением ждут утра, надеясь отомстить за то горе, которое обрушилось на них.
Женевьева подошла к кровати, быстро разделась и нырнула под меховое одеяло, подтянув его до подбородка. Ее все еще била дрожь. Завтра ночью, в это же время, все уже будет кончено. Они отомстят врагу.
— Господи, только бы это случилось! — воскликнула Женевьева. Она попыталась заснуть, но сон не приходил. Стоило ей задремать, как перед глазами вставали страшные видения. Женевьева видела, как истекающий кровью отец смотрит на нее затуманенным взором, и кричала от ужаса. Перед ней положили труп Акселя, покинувшего ее навсегда.
— Любимый… — прошептала Женевьева и попыталась представить себе Акселя живым. Но перед ней настойчиво появлялось другое лицо — с темными как ночь глазами дьявола. Они горели огнем и обжигали холодом. Ужасали и притягивали. Это лицо ей никогда не удастся забыть. — Господи, помоги мне! — застонала она, сев на постели и обхватив руками колени. — Сделай так, чтобы я забыла его!
Пальцы сами потянулись к губам. Даже сейчас она ощущала его поцелуй. Вскочив с постели, бросилась к умывальнику, торопливо плеснула воды в таз и начала усердно тереть лицо. Наконец, глубоко вздохнув, Женевьева вернулась под одеяло.
Но едва задремала, ей вновь приснился сон. Мужчина с черными глазами приближается к ней, язвительно улыбаясь. Он был загорелым с высокими скулами и изогнутыми бровями…
Мужчина прикоснулся к ней, положив ладонь на грудь.
От этого властного прикосновения Женевьева задрожала.
— Чтоб ему сгореть в аду! — выкрикнула она и в изнеможении откинулась на подушки, неотступно преследуемая зловещим образом Тристана де ла Тера. Женевьева отчетливо помнила не только его лицо, но и густой, низкий голос.
Завтра он умрет, ее видения прекратятся. Даже погибшие отец и Аксель перестанут приходить к ней, взывая о мщении.
Издалека донесся крик петуха, солнце окрасило небо у горизонта в бледно-розовый цвет. Наступало утро. Сегодня Тристан умрет.
Мэри, служанка Женевьевы, пришла будить ее с первыми лучами солнца. Эта ширококостная, крепко сбитая деревенская девушка отличалась жизнерадостностью.
Но сегодня утром непривычно молчаливая Мэри помогла Женевьеве выкупаться и тщательно вытерла ее длинные волосы, не произнеся ни слова. Расчесывая длинные пряди, служанка так больно дергала волосы, что Женевьева решила причесаться сама.
— Простите, простите, госпожа! — воскликнула Мэри, и ее веснушчатое лицо так сморщилось, словно она собиралась заплакать.
— Принеси мое зеленое бархатное платье, — сухо сказала Женевьева, стараясь сохранять сдержанность и спокойствие: теперь все зависело только от нее. Служанка бросилась исполнять приказание, а Женевьева проговорила ей вслед: — Мэри, держи себя в руках. Сегодня решится наша судьба.
— Мне так страшно! Что будет с нами, когда они войдут в замок? А если у нас ничего не выйдет? Нам нечего надеяться на милосердие…
— Мэри, они же англичане!
Нижняя губа служанки задрожала.
— Но за них нам могут жестоко отомстить!
— Нельзя сидеть сложа руки, — возразила Женевьева. — Выше нос, Мэри! Мне пора сойти вниз и приготовиться к встрече наших… гостей.
Женевьева спустилась по длинной каменной лестнице в большой зал. Сэр Хамфри и сэр Гай уже ждали ее у очага вместе с Майклом и Темкином. Темкин, дюжий детина, с малолетства служивший Эдгару Иденби, первым заметил Женевьеву и почтительно склонил нечесаную голову. Она по очереди протянула руку друзьям. Все они были преданными сторонниками ее отца и жили в замке постоянно.
— Итак, мы готовы? — спросила она.
Сэр Гай торжественно кивнул. Его лицо выражало озабоченность.
— Во дворе на вертелах жарятся десять кабанов, в печах — пироги с говядиной и почками, угрями и щукой. Еды у нас вдосталь.
— А питья? — спросила Женевьева, пытаясь проглотить ком в горле.
— Позаботимся о том, чтобы лорд пил не эль, а вино, — отозвался сэр Гай. — От того, сколько он выпьет, зависит наше будущее.
Женевьева кивнула. Ее ладони стали влажными. Она окинула взглядом зал. В прежние времена на кухне и в зале всегда хлопотало десять слуг. Четверо из них погибли во время осады, поэтому Женевьева решила взять на их место четырех деревенских парней. На столе уже стояла лучшая оловянная посуда с узором из лилий, привезенная матерью Женевьевы из ее родной Бретани. Казалось, все готово к возвращению Эдгара с соколиной охоты.
Майкл положил ладонь на ее плечо:
— Тебе не о чем волноваться, Женевьева. Мы будем рядом.
Затем к ней подошел бородатый, седовласый сэр Хамфри — лучший друг Эдгара, взял ее руки в свои и с тревогой заглянул в глаза:
— Я беспокоюсь за тебя, Женевьева. Этот план мне не по душе.
— Я не позволю этому похотливому чудовищу обидеть тебя, — заверил Женевьеву сэр Гай. Она опустила голову, умолчав о том, как ей удалось уговорить «похотливое чудовище» явиться в замок. Все знали, что гибель Тристана — залог их успеха: лишившись вожака, враги наверняка прекратят осаду.
— Я ничего не боюсь, — солгала Женевьева, прислушиваясь к звукам труб, возвещающим о прибытии гостей. — А где моя тетя? — вдруг спохватилась она, почувствовав, что без помощи Эдвины ей не обойтись.
— С ребенком, — ответил сэр Гай.
— Эдвина должна немедленно спуститься! — заволновалась Женевьева. — Сэр Гай… нет, я сама схожу за ней!
Взбежав по лестнице, она увидела, что Эдвина и Мэри играют с ребенком. Малышка баюкала красивую тряпичную куклу.
— Эдвина! — воскликнула Женевьева.
— Уже пора?
— Конечно! Мэри, останься здесь, с Анной. — Маленькая кузина уставилась на Женевьеву широко раскрытыми голубыми глазами. Подойдя, Женевьева обняла ее. — Анна, сегодня тебе нельзя выходить из комнаты. Будь умницей, не плачь и не зови маму.
Личико Анны сморщилось, но Женевьева ласково улыбнулась малышке и приложила палец к губам.
— Анна, это игра, очень важная игра. Мэри побудет с тобой.
Анна кивнула. Еще раз обняв девочку, Женевьева взяла Эдвину за руку и повела ее в зал. Сэр Гай и сэр Хамфри уже нетерпеливо переминались у дверей, поджидая их. Правила вежливости требовали встречать гостей на пороге замка.
Сторонники Ланкастеров уже въезжали в ворота. Поеживаясь от утреннего холодка, Женевьева сосчитала своих воинов. Пятьдесят человек… На первый взгляд — слишком мало, но когда она оглядела этих закованных в доспехи мужчин с мечами и щитами, ей показалось, что их целая сотня.
Женевьева сразу узнала Тристана, ибо долго наблюдала за ним со стен замка. Он ехал впереди отряда на своем огромном пегом жеребце. Ошибиться было невозможно: на щите Тристана красовался его герб, поверх кольчуги он надел блестящий голубой плащ. В прорезях шлема холодно поблескивали глаза.
Женевьева почувствовала, что его взгляд остановился на ней: казалось, Тристан насмехается, читая ее мысли. Женевьеву опять охватила дрожь. Ноги у нее подкашивались. А вдруг не удастся обмануть врага? Господи, как страшно! Если она допустит ошибку, то погубит весь план!
— Женевьева… — тихо произнес сэр Гай.
Теперь все зависело только от нее; она не могла подвести друзей. Сэр Гай слегка подтолкнул Женевьеву, она выступила вперед и склонилась перед гостями в низком, грациозном поклоне.
Смелость вернулась к ней в самый отчаянный миг — по крайней мере видимость смелости. Женевьева поняла, что должна вести себя как гостеприимная хозяйка, держаться любезно и сдержанно, иначе все погибло.
— Замок Иденби и все владения лорда Иденби, — начала она, не смея взглянуть на Тристана, — отныне принадлежат вам, милорд. Здесь вы у себя дома.
Сторонники Ланкастеров, издав громкие возгласы, начали спешиваться. Но Женевьева не замечала ничего, кроме пронзительных, темных, загадочных глаз Тристана. Внезапно отведя взгляд, он отдал краткий приказ своим людям.
Слова Женевьевы де ла Тер оставил без ответа. Облизнув пересохшие губы, она сделала шаг вперед:
— Мы приготовили жареных кабанов и фазанов, угрей с пряностями и бочонки вина, милорд. За столом в большом зале замка смогут разместиться пятнадцать человек.
— Пятнадцать моих воинов, миледи? — учтиво уточнил Тристан.
Женевьева склонилась в поклоне, надеясь, что выглядит смиренно.
— Нас шестеро, лорд Тристан. Мы с тетей… — она помедлила, дожидаясь, когда Эдвина присядет, — сэр Гай, сэр Хамфри, Майкл и Темкин. Майкл возглавляет… то есть возглавлял воинов моего отца, Темкин управляет поместьями и арендаторами, а сэр Гай уже давно ведет наши расходные книги. Сэр Хамфри знает преимущества и недостатки замка Иденби, как никто другой.
— Как вы думаете, мне понадобится надежный замок, миледи? — осведомился Тристан. Сняв шлем и перчатки, он отдал их одному из воинов. Женевьева увидела его лицо — привлекательное, мужественное, но вместе с тем холодное и надменное. Она невольно вздрогнула и попятилась.
Огромный рост Тристана внушал робость. Несмотря на вежливые слова, выражение его лица было холодным и насмешливым, а улыбку заменяли едва заметные движения уголков губ.
Тристан откинул волосы со лба.
— Леди Женевьева, я не привык повторять свои вопросы. Понадобится ли мне надежный замок?
— Крепости нужны всем — разве не так, милорд?
— Хорошо, ради вас я поставлю вопрос иначе. По какой причине, мне может в ближайшее время потребоваться надежная крепость?
— Угроза нападения со стороны моря всегда велика, — уклончиво ответила Женевьева. — И если не ошибаюсь, престол до сих пор принадлежит Ричарду. Я думала, вам пригодятся любые советы, какие только мы сможем дать…
— Очень любезно с вашей стороны. И предусмотрительно.
— Мы просим мира.
— И, как я понимаю, милосердия?
— Милосердие — свойство, присущее ангелам, — сладким голосом отозвалась Женевьева. — И вы уже обещали пощадить нас. Не угодно ли вам осмотреть замок, милорд?
— Непременно.
Тристан кивнул ее спутникам, едва взглянув на них. Но Женевьева почему-то не сомневалась, что он запомнил лица и имена всех до единого обитателей замка.
— Прошу вас пройти в большой зал. — Женевьева указала путь. — Наши соседи часто собирались здесь. Но с недавних пор нам не до гостей. — Она с ненавистью наблюдала за воинами Тристана, расхаживающими по залу ее отца. Чем дольше она смотрела на этих людей, тем отчетливее сознавала, что это всего лишь мужчины разного возраста.
Внезапно у Женевьевы закружилась голова, ей захотелось присесть. Эти ненавистные ей существа — всего-навсего люди из плоти и крови, как она сама напомнила Эдвине. Чьи-то сыновья, мужья, отцы, возлюбленные… Не следовало впускать их в замок. Они вдруг стали чересчур реальными. Сражаться лучше с безликим врагом. А еще лучше…
— Миледи, что с вами? — Тристан с любопытством поглядывал на Женевьеву, которая вдруг осознала, что он поддерживает ее под локоть. Его лицо было таким же бесстрастным и любопытным, но не насмешливым.
Они настоящие, все они живые, даже этот привлекательный и отвратительный Тристан де ла Тер! Женевьева поспешно отвела взгляд. Да, она ненавидела и презирала его! Как жаль, что он не отступил и не оставил их в покое! Как досадно, что ему предстоит умереть!
— Миледи, вам нездоровится?
«Еще бы!» — подумала Женевьева. Как еще она может чувствовать себя, когда враги вторглись в ее дом? Однако она с улыбкой отвела его руку.
— Со мной все хорошо. Прошу меня простить… — Она обернулась. — Сэр Гай, не замените ли меня? Я прикажу подавать еду.
Покинув зал, Женевьева поспешила по коридору к кухне. Оставшись одна, она прислонилась к стене. Из дверей кухни выглянул худощавый Грисвальд. Над огромным котлом поднимался пар.
— Накорми их! — крикнула Женевьева. — Неси скорее вина, обед начинается!
— Слушаюсь, миледи. — Грисвальд крикнул в глубину кухни: — Вина! — И сам потащил по коридору большую флягу, но проходя мимо хозяйки, остановился. — Мы рядом, миледи, можете рассчитывать на нас. — Женевьева кивнула и вздохнула свободнее. Предстоящий день казался ей бесконечным. Она направилась в зал.
Рыцари собрались вокруг очага и тихо переговаривались. Женевьева не слышала слов, но догадывалась, что некоторые из них недовольны решением Тристана. Кое-кто, поглядывая на накрытый стол, должно быть, размышлял, чем можно поживиться в замке.
Едва Женевьева вошла в зал, все взгляды устремились на нее. Один из рыцарей, коренастый малый с крохотными алчными глазками, пробормотал что-то неразборчивое. Второй громко загоготал, а третий заявил, что лучше было бы выломать ворота, ворваться в замок и поделить все его богатства поровну.
И это люди?! От их грубости Женевьеву охватило негодование. Прищурившись, она окинула рыцарей надменным взором.
Слуги хлопотали вокруг гостей. Тристан, небрежно держа кубок, облокотился на каминную полку и поставил ногу на каменное ограждение очага. С ним беседовал сэр Гай. Но Тристан не спускал глаз с Женевьевы, словно читая ее мысли.
Внезапно их взгляды встретились, и она отметила, что лицо Тристана несколько смягчилось. Он громко засмеялся какой-то шутке сэра Гая. Только теперь Женевьева поняла, насколько красив ее враг, когда его лицо освещает улыбка.
Она невольно прикоснулась пальцем к своим губам и залилась краской, вспоминая насмешки Тристана.
Этот человек виновен в смерти ее отца, он вел себя с ней грубо и возмутительно. Рослого красавца Тристана следовало бы живьем сварить в кипящем масле! Он себялюбив, деспотичен и до отвращения высокомерен. И потом, Тристан не забыл о войне: его меч висит на боку, из ножен торчит кинжал.
Тристан улыбнулся Женевьеве издалека.
Она отвела взгляд и, медленно пройдясь по залу, мимоходом отметила, что Эдвина беседует с одним из сторонников Ланкастеров. Собеседник тетки, молодой красавец, рослый, подтянутый и аккуратно одетый, дружелюбно улыбался. Настолько дружелюбно, что убить его будет нелегко, с досадой поняла Женевьева. На миг она прикрыла глаза и припомнила коренастого рыцаря, который растерзал бы ее в клочки, не переставая смеяться. Как она завидовала победителям!
Выждав время, Женевьева прервала рассказ сэра Гая о том, как следует возводить лестницы.
— Милорды, прошу всех к столу.
Вскоре все разместились у стола, Женевьева заняла место во главе его, рядом с Тристаном. Слуги сновали по залу так расторопно, словно в замке собрались на самый обычный пир. Но Женевьева не могла проглотить ни крошки, и потому говорила лишь о ловле угрей и другой морской рыбы.
Тристан не сводил с нее внимательного, оценивающего взгляда. Они сидели слишком близко, его колено касалось бедра Женевьевы, вгоняя ее в краску. А когда он шевелил рукам и, под тканью рубашки перекатывались упругие мускулы. И это тоже волновало ее. Она видела, как бьется жилка на горле Тристана, заметила, что он недавно побрился, его прикосновения упорно напоминали о себе. Чувствуя, что Тристан догадывается, о чем она думает, Женевьева опасалась покраснеть и выдать себя.
Она сознавала, что утратила самообладание, тогда как Тристан был невозмутим. Ей предстояло очаровать этого человека. Он уже насладился вкусом ее губ и, видно, испытал только разочарование. И кроме того, Тристан почти не пил вина. Очевидно, придерживался умеренности во всем.
— …кабана следует жарить на медленном огне несколько часов подряд, чтобы… — услышала Женевьева свой голос и осеклась. Губы Тристана искривились в усмешке, он не спускал с нее глаз.
— Перестаньте развлекать меня пустой болтовней, леди Женевьева. — Тристан поморщился. — Но если захотите сказать что-нибудь важное — милости прошу. — Он обратился к сэру Хамфри: — Сколько арендаторов работают на ваших полях? Сколько в замке ремесленников?
Сэр Хамфри прокашлялся и начал подробно перечислять всех местных крестьян, домашних слуг, кузнецов, гончаров и других ремесленников. Тристан внимательно слушал его, время от времени задавая разумные вопросы о качестве шерсти, количестве коров и крестьянских дворов.
Женевьева потягивала эль, но почти не притрагивалась к еде. Услышав голос Тристана над самым ухом, она вздрогнула.
— Довольно резкий поворот — не правда ли, леди Женевьева?
— О чем вы?
— Несколько раз я предлагал вам сдаться на более выгодных для вас условиях, — Взмахом руки он обвел сидящих за столом мужчин. — Завтра я отберу у вас украшения и просмотрю книги расходов. Я намерен поселиться здесь. Вам не останется ничего. Вы избавили бы себя от лишних мучений, сдавшись пораньше, однако предпочли сражаться до конца. А теперь вы готовы лечь со мной в постель, хотя даже самые знатные дамы каждый вечер молятся о том, чтобы Бог избавил их от подобной участи! Это возбудило мое любопытство, миледи. Я жду объяснений.
Женевьева попыталась взглянуть на него в упор, но не смогла. Сложив руки на коленях, она опустила глаза и мельком заметила, что одна из собак, до сих пор лежавших у очага, направилась к столу в надежде на подачку.
— Зная, сколько рыцарей в вашем отряде, лорд Тристан, я из двух зол выбрала меньшее, то есть вас. А что касается более выгодных условий, не принятых мною… — Она пожала плечами. — Я боролась, пока могла, ибо не думала, что нам придется сдаться. Но когда исчезла последняя надежда, а вы пригрозили, что не пощадите никого, я изменила решение.
— Вот как? Стало быть, вы не забыли свое обещание?
— Какое? — удивилась Женевьева.
— Не разыгрывать жертву, а быть нежной, как невеста.
Она напряглась, пораженная вкрадчивостью его голоса.
Охваченная слабостью, Женевьева снова утратила самообладание. Обернувшись, она заметила издевку в темных глазах Тристана.
— Невесты не всегда бывают нежны, милорд.
— Я имел в виду влюбленную невесту, — с горечью уточнил он, потом как ни в чем не бывало отвернулся и заговорил с молодым добродушным рыцарем с приятной улыбкой.
Женевьева вытерла о юбку вспотевшие ладони. Что это за человек? Она окончательно растерялась. Казалось, он презирает ее, даже не находит привлекательной…
Но, несмотря на все насмешки и оскорбления Тристана, его голос возбуждал ее. Он завладел Женевьевой, притом безо всякого труда.
«Тебе незачем понимать, что происходит, — напомнила она себе. — Надо просто очаровать его».
Между тем обед продолжался, разговоры за столом становились все громче. Рыцарям надоело воевать; вино оказалось сладким, угощение — вкусным. Постепенно все развеселились. Женевьева подозвала Грисвальда.
— Кубки опять пусты, — заметила она. — Эти люди сегодня празднуют победу, — добавила Женевьева, вновь почувствовав на себе пристальный взгляд Тристана. Румянец вспыхнул на ее щеках. — Пожалуй, пора пригласить жонглера. — Грисвальд кивнул и удалился.
В глазах Тристана застыл вопрос.
— Если вы что-то задумали, леди, — беспечно промолвил он, — то горько об этом пожалеете. Я справедлив к тем, кто служит мне верой и правдой. Но предательства не прощаю.
Женевьева подняла свой кубок и посмотрела поверх него на Тристана.
— В чем же вы видите подвох, милорд? Вы — хозяин этого замка. Все здесь принадлежит вам.
— Слишком уж легко вы смирились с поражением. Что-то я не вижу здесь ни одного рыцаря, готового защищать вашу честь. Странно, не правда ли?
Женевьева потупилась и трехзубой изящно изогнутой вилкой — еще одним предметом из приданого матери — начала ковырять ломтик баранины.
— Что же в этом странного, милорд? — спокойно отозвалась она. — В замке остались одни старики, ремесленники и фермеры. Кому из них придет в голову защищать меня?
Тристан скептически приподнял бровь и кивнул в сторону сэра Гая.
— За этого юношу я бы не поручился. Мне следовало бы отвергнуть ваше брачное предложение. Этому человеку оно придется не по душе: он не сводит с вас влюбленных глаз. Похоже, он попал в ваши сети. И все-таки улыбается мне и жмет мне руку. Любопытно!
Женевьева сладко улыбнулась. Только глаза выдавали ее сарказм.
— Вы имеете в виду сэра Гая? Он всего лишь был другом моего жениха, убитого вашими рыцарями. Уверена, сэр Гай до сих пор скорбит о смерти Акселя. Но мы побеждены, тут уж ничего не поделаешь. Нельзя же допустить, чтобы наших подданных перебили одного за другим, а урожай сожгли на полях. Наши люди измучены, многие из них наверняка мечтали о смерти. Потому мы и смирились с поражением. Но позвольте спросить: что, если Генриху Тюдору не удастся взойти на престол?
— Удастся.
— Да? Надо полагать, он намерен одержать победу над Ричардом в открытом бою и прикончить его. Но как же быть с наследниками? У Эдуарда IV пятеро дочерей, и если его сыновья исчезли, это еще не значит…
— Их убили по приказу Ричарда, — невозмутимо перебил ее Тристан.
— Однако никто не знает точно, живы принцы или мертвы. К тому же, кажется, у короля Эдуарда осталось несколько племянников. Любой из них вправе претендовать на престол. Эдуард, эрл Уорик, способен править страной. Ваш отпрыск Тюдоров — просто-напросто ублюдок, лорд Тристан!
— Пощадите! Слышать такие слова из уст леди просто невыносимо. Генрих — потомок древнего и славного рода. Джон Гонт женился на женщине, которая стала матерью Бофоров. Нас, сторонников Генриха, не смущает едва заметное пятно на репутации его предков.
— А если все же — я только высказываю предположение, лорд Тристан, — если ваш Тюдор все-таки не взойдет на престол?
— В таком случае, миледи, мне останется замок, за который вы так долго сражались. Он мой! — Женевьеву охватило желание вцепиться ногтями в лицо Тристана.
Внезапно он схватил ее за руку. От напряженного взгляда Тристана по телу Женевьевы прокатились горячие волны.
Чтобы не выдать себя, Женевьева вспомнила о погибших родных.
— Значит, все здесь мое? — уточнил он.
Нахмурившись, Женевьева кивнула.
Тристан улыбнулся и неторопливо коснулся пальцами ее щеки. Его голос зазвучал отстраненно, холодно, почти безразлично, но слова поразили ее, как удар:
— Тогда, леди Женевьева, я приказываю вам проводить меня в спальню. Осада была долгой.
Сердце Женевьевы затрепетало, страх усилился.
— Но я задумала развлечения, милорд, и…
— Меня устроит только одно развлечение. — Тристан обвел ее ленивым взглядом, словно потешаясь над ее страхом. Наклонившись, он прошептал: — То самое, которое вы так стремились устроить для меня…
Женевьева оглядела комнату. Зимнее солнце уже садилось, но сумерки еще не наступили. Рыцари Тристана были навеселе, но еще не забыли, что при них оружие. Они громко хохотали, требуя еще вина и развлечений.
— В чем дело? Что означает ваша нерешительность, миледи? Неужто вы передумали?
— Я…
Он поднялся, увлекая ее за собой. К ужасу Женевьевы, Тристан вознамерился произнести речь и постучал кружкой по столу, требуя тишины. Голоса смолкли, все взгляды устремились на него.
— Друзья, сегодня нам предложили мир. Это не значит, что вы лишитесь пира или других удовольствий. Пейте и веселитесь, ищите любых развлечений, однако помните о нашем соглашении и не пытайтесь взять то, что вам не предложили. — Он поднял руку Женевьевы. — Эта леди принадлежит мне, и не важно, когда я предпочту воспользоваться своим правом — сейчас или потом. Она… — Тристан сделал паузу и цинично усмехнулся, — сама так пожелала. Тем, что принадлежит мне, я ни с кем не делюсь. Тибальд, Джон, вы остаетесь за старших. Желаю всем вам приятного вечера.
Сэр Хамфри, казалось, поперхнулся. Майкл привстал. Тристан повлек Женевьеву за собой.
— Минутку! — взмолилась она. Тристан мгновенно остановился, глядя на, нее с насмешливым любопытством. — Позвольте мне прежде зайти на кухню, чтобы вечер мог продолжаться без нас.
Он отпустил ее руку. На лицо Тристана падала тень, глаза зловеще поблескивали.
— И только-то? В таком случае — ступайте, исполните свой долг. Я не допущу, чтобы мои люди почувствовали себя брошенными. Впрочем, думаю, вы сюда еще вернетесь — проверить, достаточно ли пьяны мои люди и удастся ли обезоружить их.
Женевьева облизнула пересохшие губы и с усилием улыбнулась:
— Нет, что вы! Я просто хотела…
— Тогда ступайте. Похоже, вы считаете меня виновником смерти вашего отца. Сидя рядом с вами, я вдруг почувствовал, что вы меня презираете. Вы не отвечали на мой прикосновения, миледи. Но я уже принял ваше предложение и буду искренне разочарован, если вы передумаете.
Как он издевался над ней! Тристан понял, что она ненавидит его!
Женевьева покачала головой:
— Нет, я не передумала. Прошу меня простить, я скоро вернусь. — И она поспешила прочь. Майкл и Темкин поднялись, притворно потягиваясь и зевая. Но рыцари Тристана, похоже, ничего не заметили.
С облегчением вздохнув, Женевьева вбежала в кухню и схватила за руку Грисвальда.
— Грисвальд, останься с ними да проследи, чтобы кубки были наполнены доверху. Они должны напиться, и как можно быстрее!
Слуга кивнул. Женевьева в изнеможении прислонилась к стене кухни. Сколько времени у нее в запасе? Секунды и минуты стремительно истекали.
Вернулся встревоженный Грисвальд.
— Он ищет вас, миледи.
Кивнув, Женевьева расправила плечи и легкой походкой вошла в зал. Обходя вокруг стола, она вновь ощутила на себе пристальные взгляды мужчин и покраснела.
Тристан беседовал с добродушно улыбавшимся мужчиной по имени Джон, но, едва заметив Женевьеву, направился к лестнице. Не спуская с нее любопытных и умных глаз, Тристан взял ее за руку.
Перед глазами все поплыло, она не видела ничего, кроме сильных длинных пальцев Тристана, ощущала тепло его руки, мощь мускулов. Женевьева даже слышала его дыхание — они стояли так близко, что ей показалось, будто она чувствует биение его сердца.
Сердца, которое вскоре замрет навсегда.
Она вдруг подумала, что Тристан — великолепное животное вроде жеребцов отца, рожденное сражаться и побеждать в бою. Ей было даже досадно, что такой красавец должен умереть в расцвете сил. Женевьева задрожала.
— Вам холодно? — спросил Тристан.
— Нет, нет… не знаю.
Даже голос Тристана волновал ее. Когда он говорил негромко, его низкий голос казался бархатным, но иногда становился громоподобным. Если бы они познакомились при других обстоятельствах, будь Тристан другом ее отца, а не его убийцей, Женевьева, возможно, увлеклась бы им или немного пофлиртовала, дразня Акселя…
Она бросила взгляд на суровое лицо Тристана.
Нет, флиртовать с таким человеком она не осмелилась бы. Кем бы он ни был, другом или врагом, Тристан внушал странную робость… и волновал. Да что это с ней сегодня?
На миг Женевьева прикрыла глаза. К счастью, любой ночи приходит конец! Скоро Тристан де ла Тер умрет.
Такое решение она приняла не сама. Все в замке сошлись на том, что у них остался единственный шанс победить — заманить врага в ловушку.
— Миледи! — преувеличенно любезным тоном сказал Тристан.
— Сюда, прошу вас. — Женевьева остановилась перед дубовой дверью своей спальни.
Открывая ее, она чувствовала на себе взгляд Тристана. Взгляд темных, обжигающих глаз, который проникал в душу, пробуждая незнакомый трепет, нечто большее, чем страх и волнение, но что именно — Женевьева не понимала. В этом человеке было что-то загадочное и манящее.
Он был неуловим, как пламя… и порождал пламя в ней. Женевьева слишком хорошо помнила его объятия.
Она взмолилась о том, чтобы Майклу и Темкину хватило времени спрятаться.
Войдя в спальню, Тристан осмотрелся: время от времени он бросал взгляды и на спутницу. Женевьева не сомневалась, что Тристан проверит, нет ли кого-то в комнате. Она нервничала, потому что Тристан заметил ее усмешку. В комнате никого не было, и все же он ожидал нападения.
Сложив руки за спиной, Тристан начал расхаживать по спальне, поражавшей воображение, как и весь замок Иденби.
В центре просторной комнаты на возвышении стояла широкая кровать. Полог и занавески, привязанные лентами к резным столбикам, были сшиты из дорогой парчи — желтой и зеленой. Изголовье кровати, украшенной резьбой, представляло собой настоящий шедевр. На нем была изображена сцена охоты — мчащиеся лошади, всадники в развевающихся плащах, ястребы и соколы с расправленными крыльями.
За кроватью, в уютном уголке, находился большой камин, особенно манивший к себе в прохладный день. Перед огнем стояли кресла с изогнутыми ножками. Здесь хозяин замка мог неспешно беседовать со своей женой или потягивать подогретое вино, глядя на огонь.
Стены спальни были побелены, дальнюю украшала роспись, подобная рисункам на гобеленах. Узкие высокие окна напоминали бойницы, но каменные карнизы создавали впечатление изящества и красоты. Вдоль стен стояли сундуки, у самой двери разместился массивный дубовый шкаф, а рядом с ним, между двумя сундуками — изящный резной дубовый туалетный столик с аккуратно разложенными на нем серебряными гребнями, костяными шпильками и флаконами. Здесь же Тристан заметил умывальник с расписным кувшином и тазом; на сиденьях стульев лежали мягкие подушки.
Тристан понял, что Женевьева Иденби привыкла к роскоши. Впрочем, каждая вещь здесь свидетельствовала о достатке и власти. Замок, построенный на вершине скалы, мог выдержать любую, даже самую ожесточенную атаку. Проезжая мимо внутренних укреплений замка, Тристан догадался, почему его обитатели так упорно не желали сдаваться. Они были вполне способны постоять за себя. Еще бы, ведь толщина стен замка достигала шестнадцати футов! Разрушить такую преграду немыслимо. Помимо каменных башен и стен, он увидел в замке множество деревянных построек: казармы для воинов, дома и мастерские кузнецов и ремесленников, кухни, покрытия над глубокими колодцами Над каменными стенами возвышалось семь оборонительных башен, а еще одна стена — из другого камня, сложенная в другое время, — окружала крестьянские дома. Осмотреть главную башню замка Тристан еще не успел. Он побывал лишь в большом зале и вот теперь — в спальне хозяйки, но ему уже было ясно: этот замок построили не только для удобства, но и для защиты. Старик сэр Хамфри рассказал Тристану, что часовня, прилегающая к большому залу, — настоящее произведение зодчества, с высокими витражными окнами, огромными арками, красными бархатными шторами, мраморным алтарем и громадной резной панелью с изображением святого Георгия, побеждающего дракона.
«И все это принадлежит мне», — вдруг с ликованием подумал Тристан. Вот она, награда! Замок перейдет к нему по закону, как только Генрих станет королем.
Однако радость сменилась привычной болью, и такой острой, что, будь Тристан один, он застонал бы. С какой радостью он отдал бы Иденби и все остальное за то, чтобы вернуть прошлое! Если бы Тристан мог отвоевать то, что принадлежало ему, спасти Лизетту…
Ему ничего не надо. Он не стремился подчинить себе этих людей, не желал им зла, не хотел видеть вокруг смерть. Но мысль завоевать замок Иденби казалась Тристану заманчивой. Появись у него новый дом, ему не пришлось бы возвращаться на север, в Бедфорд-Хит, туда, где погибла Лизетта.
Поэтому неприступная крепость на берегу моря была для пего желанной добычей. Здесь он мог бы жить, пожалуй, даже обрести покой. Тристан не сомневался, что Генрих выиграет борьбу за престол, а народ вскоре привыкнет к нему и смирится. Люди ко всему привыкают. Тристан не убивал Эдгара — тот погиб в бою, отстаивая свои убеждения. Благородная; смерть. А что касается дочери Эдгара…
Тристан стиснул зубы, и с внезапным отвращением уставился на женщину, молча стоящую рядом. Ее серебристые глаза блестели упрямо и вызывающе, но нежности в них не было, и даже когда голос Женевьевы звучал сладко, слова жгли, как каленое железо. Эту редкостную красавицу природа одарила невероятным изяществом и грацией. Волосы она не заплела и не уложила, и они рассыпались по плечам, обещая неведомое блаженство. Тем не менее Тристан до сих пор считал, что ей нельзя доверять. Он видел, что она нервничает: пальцы ее были стиснуты так, что костяшки побелели. Но, судя по тому, как высоко Женевьева держала голову, гордости и надменности у нее ничуть не убавилось. Пламя тлело в ее серебристых глазах под длинными ресницами. Нежные щеки слегка разрумянились. Несмотря на вызывающую манеру держаться, она была порядком смущена.
Тристану хотелось дать этой особе пощечину, чтобы не видеть больше холодного вызова и надменности в ее глазах, и вместе с тем он жаждал нежных и страстных прикосновений, мечтал насладиться ее прелестью и забыть о боли. Ему не терпелось проверить, прав ли он был, заподозрив, что в этой женщине таится неистовая страсть.
Жаль, что ей нельзя доверять. Какая досада, что она так двулична! Тристан уже предупредил Джона о возможной опасности и отослал половину капитанов отрядов назад к воинам — на случай нападения. Женевьева завораживала его, манила к себе. Он не знал, что ощутит в ее объятиях и сумеет ли овладеть ею… Да, сумеет.
«Если вы так настаиваете, миледи, я согласен. И все же дам вам последний шанс расторгнуть нашу сделку».
— Вам… нравится здесь? — спросила Женевьева.
— Очень. — Тристан подошел к креслу у камина и сел, опустив локти на резные подлокотники и сложив ладони в молитвенном жесте. Он слегка постукивал указательными пальцами по губам. Расположившись спиной к камину, Тристан мог следить и за Женевьевой, и за дверью спальни. Он запер ее изнутри, но пустота в спальне насторожила его. Тристан сидел неподвижно, не сводя с Женевьевы прищуренных черных глаз. Чем дольше он оставался в такой позе, тем сильнее сжимались пальцы Женевьевы. Наконец она не выдержала и снова заговорила:
— Милорд, вам наверняка не терпится избавиться от доспехов. Разве удобно сидеть, если на поясе висит меч?
— Мой меч? — удивился Тристан. Он настолько привык к нему, что не замечал мерных ударов ножен по ноге. — Это почти часть меня.
Женевьева смутилась и прикусила нижнюю губу мелкими перламутровыми зубами.
— Он беспокоит вас? — небрежно осведомился Тристан.
— Да. — Она мило улыбнулась, но не подошла ближе. Казалось, девушка не прочь пококетничать, но боится пробудить в собеседнике зверя.
— Почему же?
— Видите ли, лорд Тристан. — Она наивно захлопала ресницами. — Меч — боевое оружие, он напоминает о крови и смерти. Возможно, именно им был убит…
— Я не убивал вашего отца, миледи, — перебил ее Тристан. — Я сразу понял бы, что мой противник — хозяин замка, но этого не случилось. Я не видел его герба, стало быть, мои руки чисты.
— Но вы объявили ему войну…
— Нет, я пришел просить еды и ночлега! Только и всего. Затем я вернулся и потребовал, чтобы он отказался от присяги на верность, которую дал убийце короля. Однако Эдгар не сделал этого. Как и подобает рыцарю, он погиб в бою, вот и все.
Пламя гнева взметнулось в глазах Женевьевы, розовые губы побелели и сжались в прямую линию. Тристан приподнял бровь, удивляясь, куда девалось притворное смирение его собеседницы. Он любезно улыбнулся, и Женевьева опустила ресницы, а когда заговорила вновь, ее голос звучал вполне беспечно:
— Милорд, ваш меч внушает мне опасения. Я боюсь за себя…
— Я не воюю с женщинами.
— Но я же сторонница Йорков. — Женевьева подошла ближе к нему.
— И все-таки мне незачем убивать вас.
— В таком случае… — Она осеклась, глубоко вздохнула и нетерпеливо спросила: — Тогда почему же вы просто сидите? Вы привели меня сюда…
— Вы взволнованы, леди Женевьева? Неужели так стремитесь поскорее отдаться мне?
— Я стремлюсь покончить со всем этим!
— Как вы сказали? — Тристан умело изобразил обиду и удивление.
— Я…
— Если вы не рветесь ко мне в объятия, миледи, тогда ступайте.
— Что?! — ахнула она, изумленная его словами. — Я только хотела сказать… видите ли, я и вправду взволнована… Мне еще… — Она осеклась. Чем больше времени проходило, тем быстрее нарастал страх. Ей казалось, что над головой рокочет гром, хотя небо за окном было ясным. Тристан вел себя совсем не так, как предполагала Женевьева, она просчиталась. Будь этот человек очарован ею, он охотно снял бы меч и не стал осматривать комнату. Прежде она боялась, что не сумеет защититься, пока не подоспеет подмога, но Тристан к ней и пальцем не прикоснулся. Он казался невозмутимым.
Тристан был невозмутим, а вот она дрожала под его пристальным взглядом. От этого лукавого и настороженного взгляда предательский холодок пробегал по спине Женевьевы и сворачивался в тугой клубок внизу живота. Тристан сидел совсем рядом, и теперь вместо безликого ненавистного врага перед ней был живой человек. Женевьева не сожалела о том, что он умрет, но сомневалась, справятся ли с Тристаном ее слуги. Надо убедить его снять меч, и поскорее.
Он вновь улыбнулся — отчужденно, издевательски, и Женевьева осознала: Тристан презирает ее, угадав, что за внешней приветливостью кроется неукротимая ненависть.
И все-таки он не прибег к грубой силе, а позволил ей уйти. Вот если бы Тристан оказался жестоким, уродливым чудовищем, она возненавидела бы его по-настоящему и не приняла от него никаких подачек. Тогда ей не пришлось бы признаваться себе в том, что он немыслимо притягателен.
В этот момент взгляд Тристана стал особенно проницательным. Женевьева с трудом сглотнула, силясь представить себе умирающего отца. Опасаясь потерять самообладание, она хотела выбежать из комнаты, но не могла позволить себе этого. Поступив так, она предала бы самых верных своих сторонников. Если она уйдет отсюда, Тристан де ла Тер вскоре обнаружит Майкла и Темкина и убьет их.
— Куда завели вас мысли? — вдруг спросил он, должно быть, заметив страх Женевьевы. Тристан поднялся, и она попятилась, содрогнувшись от вида перекатывающихся под рубашкой мускулов.
«Все повторится», — в панике думала девушка. Он схватит ее за плечи, притянет к себе и обожжет рот своими губами. Ощутив его прикосновение, она вновь задрожит и растает, как масло в огне. Ей не хватит сил даже на то, чтобы удержаться на ногах, не говоря уже о борьбе. И даже когда все будет кончено, на ее губах навечно останется клеймо его поцелуя…
Но Тристан не подошел к Женевьеве. Облокотившись на каминную полку, он уставился в огонь.
— Вы на редкость загадочное существо, леди Женевьева. — Тристан так неожиданно окинул ее взглядом, что она чуть не вскрикнула. — Хотел бы я знать, что движет вами?
— Желание спасти своих подданных.
Тристан направился к ней, и она сжалась. Он коснулся пряди волос, упавшей на щеку, приподнял шелковистый локон и обвил его вокруг пальца. Каким-то чудом Женевьева удержалась на ногах, хотя и боялась лишиться рассудка. Близость Тристана привела ее в полное замешательство. Она заметила, что от него исходит чистый и свежий запах — он явно вымылся и побрился. Вдруг Тристан посмотрел на нее в упор, и Женевьева почувствовала себя его пленницей.
Затем он отпустил ее локоны, словно утратив к ней всякий интерес, не спеша вернулся к огню, поставил ногу на каминную решетку и снова облокотился на полку.
— Итак, — произнес он, не сводя с нее глаз, — вы намерены сдержать свое обещание?
— Какое? — растерялась Женевьева.
Тристан скривил губы в усмешке и приподнял бровь.
— Обещание развлекать меня. И угождать мне.
— Да, конечно.
Он улыбнулся:
— Предупреждаю вас заранее, миледи: нарушить это обещание вам не удастся.
Ее обдало могильным холодом. Да, она солгала — ну и что из того? Через несколько минут все будет кончено. Это война, сражение, где любые средства хороши. На мгновение Женевьева лишилась дара речи.
— Клянусь Богом и всеми святыми, миледи: вы сдержите свое обещание. Даю вам последний шанс. Уходите немедленно или запомните, что отныне я считаю ваше обещание священной клятвой. Вы исполните ее? — вкрадчиво осведомился он.
Господи, когда же это кончится?
— Да, да! — нетерпеливо выкрикнула Женевьева.
Последовала томительная пауза. Напряжение в комнате нарастало, как перед грозой. Наконец Тристан заговорил:
— Можете начинать. — Заметив недоумение Женевьевы, он пояснил: — Угождать мне.
— Но я… я не… Что вы хотите этим…
— Я хотел бы увидеть редкостный дар, который мне преподнесли. — Женевьева ахнула. — Надеюсь, теперь вы все поняли? Или я выразился слишком витиевато? — Тристан слегка поклонился. — Будьте добры раздеться, миледи.
Он усмехнулся. Ошеломленная Женевьева вдруг заметила, что глаза у него не черные, а синие. Такого глубокого, темного оттенка синего цвета она еще не видела. Ей хотелось броситься бежать в слепой панике, но ноги словно приросли к полу. Положение становилось отчаянным.
Надо что-то предпринять, и поскорее — убедить его снять меч и повернуться спиной к потайной двери. Не раздумывая Женевьева метнулась к Тристану, упала перед ним на пол, обхватила его колени и запрокинула голову.
— Лорд Тристан! — взмолилась она, поняв, что застала его врасплох. Он попытался поставить ее на ноги. — Милорд, я сдержу обещание — иначе мне не спасти своих людей. Я дала вам клятву! Но умоляю вас, снимите меч и позвольте мне потушить свечи! Будьте снисходительны!
В порыве жалости Тристан взял ее за подбородок. «Как она прекрасна, — думал он, поглаживая большим пальцем нежную щеку. — Прекрасна как солнце, особенно в эту минуту, когда волосы расплескались по ее спине, точно сияющий плащ, а глаза наполнились мольбой. Они вовсе не холодные и серебристые; у них легчайший фиолетовый оттенок». Руки, обхватившие его колени, были хрупкими и тонкими, изящными и женственными. От внезапно вспыхнувшего желания кровь застучала у него в ушах. Тристан почти забыл, что перед ним — опасный противник, ибо она могла утолить терзавший его голод. Если он овладеет ею, у него на время притихнет боль в сердце…
— Встаньте, — мягко начал Тристан, но вдруг услышал странный шум. Оглядевшись, он отстранил Женевьеву, бросился к потайной двери, которая начала приоткрываться, и рванул ее на себя. Из-за дубовой панели выскочил Майкл с мечом в руках.
— Майкл! — предостерегающе крикнула Женевьева, но было уже поздно. Ошеломленный Майкл попятился и занес меч над головой. Женевьева побледнела, увидев, что губы Тристана плотно сжались, а лицо побагровело от ярости.
— Брось меч! — приказал он. Майкл вздрогнул. Тристан с лязгом выхватил меч из ножен и нанес стремительный, молниеносный удар. Вместо крика с губ Женевьевы сорвался вздох.
Великан Майкл рухнул на пол, его взгляд остановился, и кровь хлынула из рассеченной шеи.
— Нет! — выдохнула Женевьева, и Тристан обернулся к ней. Никогда в жизни она не видела столь гневного и презрительного взгляда. Она отошла к стене и попыталась подняться на ноги. Тристан медленно приближался. Женевьева следила за ним с отчаянием, близким к безумию, напряженно думая о том, что случилось с Темкином. Оглядевшись, она вдруг увидела чугунную кочергу, но испугалась, что не сумеет нанести верный удар.
Между тем Тристан с мечом в руках приближался к ней. И тут вновь послышался скрип. Тристан быстро обернулся и увидел Темкина, выходящего из другой потайной двери. Темкин, готовый к встрече с врагом, держал меч наготове.
Мечи лязгнули, искры посыпались по комнате. После первого удара враги отскочили друг от друга.
— Женевьева! — вскрикнул Темкин, рухнув на колени от следующего удара Тристана. Он попытался встать, но был сражен очередным взмахом меча. Сердце девушки замерло. Она поняла, что в этом поединке победит Тристан. Темкин бросил на нее беспомощный и отчаянный взгляд. В пылу сражения Тристан забыл о пленнице. Потянувшись, она схватила кочергу, крепко сжала ее в кулаке и начала подкрадываться к Тристану, увлеченному схваткой. Мечи врагов вновь скрестились.
Тристан вдруг почувствовал, что его силы иссякают. Казалось, теплый прилив омывал его тело и утекал вместе с жизненной энергией. Почти готовый бросить меч, Тристан замотал головой, стараясь стряхнуть оцепенение, и вдруг с болезненной ясностью осознал, что его опоили. Мало-помалу вино или яд делали свое дело. Значит, он был недостаточно осторожен и хотя не доверял хозяйке замка, но не думал; что она способна…
Меч становился все тяжелее, Тристан едва поднимал его. Пора прекратить поединок, пока не слишком поздно. Хорошо еще, что он велел Джону быть начеку. Надо крикнуть, позвать своих воинов, предупредить, что они в ловушке.
В последний раз Тристан с трудом вскинул меч. Его противник, искусный воин, намеревался сражаться до конца. Однако Тристан отразил его удар и выбил из его рук меч, с грохотом отлетевший в глубь комнаты.
Женевьева поняла, что другого шанса ей не представится. В удар следовало вложить всю силу. Стиснув кочергу обеими руками, она обрушила ее на голову Тристана.
Он выронил меч, схватился за голову и пошатнулся. Ужаснувшись, Женевьева попятилась. Тристан обернулся и устремил на нее взгляд, полный боли и горечи.
Она думала, что он бросится к ней, схватит за горло и задушит. Но Тристан только молча смотрел на нее. Он понял, что Женевьева обманула и предала его, именно она нанесла роковой удар.
Слезы душили ее: Тристану было суждено умереть. Женевьева отчетливо слышала, как хрустнули кости черепа, видела струящуюся кровь.
Взгляд Тристана был зловещим и пристальным, он словно обещал мстить ей даже после смерти.
— Будь ты проклята, — хрипло выговорил он. — Будь ты проклята, тварь из Иденби, предательница, блудница! Молись, чтобы я умер!
— Нет… — Женевьева покачала головой, с трудом сдерживая слезы.
Но Тристан уже отвернулся, шатаясь прошел мимо застывшего от неожиданности Темкина, поднял засов и медленно направился в коридор.
— Надо остановить его! — опомнилась Женевьева. — Он переполошит всех! — Она бросилась за Тристаном. Ее охватил ужас при мысли, что придется нанести еще один удар. Темкин схватил упавший меч и устремился вслед за ней. Но было уже слишком поздно.
— Мы в ловушке! — взревел Тристан, остановившись на верхней ступени лестницы. Его крик разнесся по замку. — Тревога!
Он вдруг упал на колени и схватился за голову. Внизу поднялся шум, но Женевьева ничего не замечала. Не отрываясь, она смотрела на кровавый след, тянущийся за Тристаном по коридору.
Внезапно, к ее огромному облегчению, Тристан повалился ничком, глухо ударившись о каменный пол. Она замерла, не смея даже дышать. Темкин тоже молчал. Им не верилось, что Тристан наконец повержен.
Однако он не шевелился. Кровь струилась из раны на голове, заливая волосы. Лицо его стало пепельно-бледным. Тристан не дышал.
— Он умер… — в ужасе прошептала Женевьева. — Господи! Это я убила его!
Она задрожала. Темкин бросился к ней, встряхнул за плечи и заглянул в глаза.
— Вы спасли мне жизнь. Останьтесь здесь, будьте осторожны, а мне пора вниз.
Женевьева кивнула и устремила взгляд на труп поверженного врага. Она пыталась убедить себя, что поступила правильно, но не могла. Медленно осев на пол, она плакала и смеялась, то запускала пальцы в волосы, то прижимала их к ноющим вискам. Наверное, стоит закрыть глаза — и все пойдет по-прежнему. Исчезнут сторонники Ланкастеров, шум битвы, огромное мужское тело…
Но открыв глаза, Женевьева увидела, что бездыханный Тристан все так же лежит на верхней площадке лестницы. Его глаза закрыты, на темных волосах запеклась кровь. А Женевьеву преследовал взгляд Тристана — мстительный, яростный, сулящий ей все муки ада. Она сильнее прижала ладони к вискам. Шум внизу усиливался, постепенно выводя ее из оцепенения. Видно, в зале разгорелась нешуточная схватка. Все пошло кувырком, осуществить задуманное не удалось. Внизу сражались и гибли люди.
Женевьева была не в силах сдвинуться с места. В большом зале решалась участь замка Иденби, а она неотрывно смотрела на тело Тристана, лежащее на холодных камнях, и молилась, чтобы оно исчезло.
Битва в зале была не такой яростной, как полагала Женевьева. Если бы не громкий крик Тристана, никто из его рыцарей не успел бы выхватить оружие.
Но Джон, предупрежденный заранее, был начеку с того момента, как Тристан покинул зал. Он немного расслабился, лишь когда на галерее появились музыканты и заиграли старинную балладу. Большой зал замка Иденби изумил Джона своей роскошью. Поразила его и леди Эдвина.
Уже не такая молодая — должно быть, на пару лет старше его самого, — она двигалась с грацией юной девушки, а ее красота приковывала взгляд. Эдвина, стройная, элегантная и приветливая, была чем-то явно встревожена.
Большую часть дня и начало вечера Джон провел рядом с Эдвиной, пытаясь приободрить ее. Они беседовали о разных пустяках и чудесах замка Иденби, где она выросла. Эдвина рассказала о своем браке, с грустью заметив, что муж погиб не в бою, а от болезни. Брат Эдвины, покойный лорд Иденби, привез ее сюда с севера, решив выгодно выдать замуж, как только представится возможность.
— И вы согласились? — спросил Джон.
— Согласилась? — удивленно переспросила Эдвина, раскрыв глаза — голубые, как дикие цветы на прибрежных лугах. Наконец, поняв его вопрос, она улыбнулась и потупилась. — А что я могла сказать? — Эдвина помолчала. — Хотите еще вина?
Но Джон решил больше не пить: в отсутствие Тристана он остался за старшего, а тот ожидал ловушки. Понаблюдав за своими воинами, Джон заволновался. Многие уже хохотали во все горло, перебивали музыкантов, затягивали веселые песни. Тристан запретил им напиваться, и все-таки воины захмелели. Тибальд тоже волновался. Этот рыцарь средних лет сидел у стола боком, нахмурившись так, словно ждал беды. Но какой? Ужин шел как по маслу. Сторонники Йорков и Ланкастеров болтали, шутили, поднимали кубки. Крестьянские девушки, подававшие вино, молодые и миловидные, охотно смеялись вместе с гостями и принимали грубоватые ласки.
Возможно, простым обитателям замка Иденби нет дела до того, кто взойдет на престол или станет хозяином замка? Но зачем же они тогда так долго сопротивлялись и понесли такие огромные потери?
Как раз в тот момент когда Джон в очередной раз оглядывал зал, до него донесся громкий крик Тристана, эхом отразившийся от стен зала.
Взгляд Джона упал на Эдвину. На ее лице застыл ужас — теперь он понял, что эта женщина весь день ждала беды. Не сводя с нее глаз, ошеломленный и разъяренный Джон выхватил меч.
— К оружию! — крикнул он.
Но большинство рыцарей не обратили внимания на его возглас, вскочили лишь Тибальд и Мэтью Уоллингем. В зал ввалилась толпа стражников замка. Джон увидел неподалеку старого сэра Хамфри с обнаженным мечом.
В этот миг один из стражников бросился на Джона, но тот нанес смертельный удар в живот противнику, который рухнул на пол, обливаясь кровью.
Услышав пронзительный визг, Джон увидел, что Эдвина прижалась спиной к каменной стене, во все глаза уставившись на мертвого стражника. Вокруг царил хаос, кричали воины, лязгала сталь, стонали умирающие. Джон понял, что надо прорваться из башни замка во двор и увести отсюда всех, кто еще жив.
Никогда еще он не испытывал такой острой горечи. Поймав взгляд Эдвины, Джон слегка поклонился и процедил сквозь зубы:
— Миледи, молитесь о том, чтобы меня убили, ибо если я выживу… — Он не договорил: путь ему преградил еще один стражник, через секунду осевший на пол. — Тибальд! Мэтью! Отступаем!
Краем глаза Джон заметил, что Тибальд услышал его. Пожилой воин начал пробиваться к Джону, за ним последовал Мэтью. Они выстроились в ряд, образовав живую стену. Оглядевшись, Джон увидел, что несколько его рыцарей уже погибли. Еще четверо лежали неподвижно, уткнувшись лицами в обеденный стол. Из пятнадцати мужчин, вошедших в большой зал, только пятеро выжили после «гостеприимной» встречи в замке Иденби.
Наконец они добрались до дверей зала; Джон отбивал атаки противников, а Тибальд поднял тяжелый засов. Вскоре сторонники Ланкастеров вырвались во внутренний двор. Но здесь их тоже подстерегала неожиданность: воины, оставшиеся во дворе, либо сражались с обитателями замка, либо лежали мертвые.
— Отступаем! — крикнул Джон, с досадой понимая, что теперь каждому придется сражаться за себя, и им ничего не остается, как бросить в замке большую часть воинов, которых наверняка убьют или закуют в кандалы; К Джону уже спешил Тибальд, ведя на поводу коней. Джон вскочил в седло и вновь подал сигнал к отступлению.
Они едва успели проскочить под острыми прутьями опускающейся решетки ворот. Копыта лошадей прогрохотали по мощенному булыжником спуску. Подвесной мост уже поднимался. Конь Джона попятился, увидев впереди пропасть. Всадник пришпорил лошадь, и она легко перескочила на другой берег рва. Услышав крик Тибальда и конское ржание, Джон обернулся. В прыжке жеребец Тибальда сломал ногу.
Джон протянул другу руку, тот сел на его коня, и они помчались прочь от стен замка, пригибаясь под градом стрел.
Добравшись до долины, Джон придержал коня и попытался оценить положение. Из пятидесяти мужчин, вошедших сегодня в замок, в живых осталось меньше двадцати пяти, да и те истекали кровью, стонали и бессильно приникали к шеям лошадей.
— К лагерю, — хрипло скомандовал Джон. — Мы еще вернемся!
Самым сокрушительным ударом для Джона стала гибель Тристана. Джон слышал, как Тристан выкрикнул предостережение, как внезапно оборвался его голос. Именно Тристан решил пощадить обитателей Иденби — несмотря на то что гнусные убийцы погубили в Бедфорд-Хите всех, кто был дорог ему.
Его вновь предали. Теперь Тристан наверняка погиб или погибнет — сторонники Йорков ни за что не пощадят его. Джон вспомнил, сколько раз друг спасал его в бою. Он пришпорил коня и обогнал кавалькаду измученных воинов, не желая, чтобы они заметили слезы у него на глазах. Джон не сумел спасти Тристана, своего друга, наставника и товарища по оружию, который нуждался в помощи. Внезапно он осадил коня и оглянулся на замок.
— Клянусь Богом и всеми святыми, я не уйду отсюда без тела Тристана!
Воины молчали.
— Мы останемся здесь, — сказал Тибальд.
— И будем продолжать осаду, пока живы, пока наши враги не умоются кровью! — вставил Мэтью. — Отомстим за лорда Тристана!
Воины разразились криками. Они понимали, что могут погибнуть во время осады, но это не поколебало их решимости отомстить за смерть предводителя. Джон кивнул и направился к лагерю. В пути его неотступно преследовали мысли об обитательницах Иденби, готовых сражаться вместо своих мужчин, пуская в ход красоту и коварство. Он мечтал схватить обеих и отдать на потеху своим воинам, а затем бросить на растерзание грифам. Но даже такой мучительной смертью не искупить предательства.
Шум сражения давно утих, а Женевьева все сидела не шевелясь и закрыв лицо ладонями.
На лестнице послышались осторожные шаги, слишком легкие для мужчины, но Женевьева не обратила на них внимания. Она не подняла голову, даже услышав приглушенный возглас. Но затем прозвучал голос Эдвины: «О Господи!», и Женевьева наконец убрала ладони от лица.
Эдвина стояла перед телом Тристана, не решаясь обойти его. Женевьева попыталась заговорить, но рыдания душили ее.
— Он мертв, Эдвина. Мертв. Я убила его!
Эдвина перешагнула через распростертое тело, бросилась к племяннице, присела рядом и обняла ее за плечи. Женщины крепко прижались друг к другу, всхлипывая и дрожа.
— Все кончено, — наконец выговорила Эдвина. — Все кончено.
На лестнице загромыхали тяжелые шаги. В башню поднимался сэр Гай, за ним шел Темкин. Сэр Гай опустился на колено перед Женевьевой.
— Миледи, вы спасли нас всех. Вы победили, сумели одолеть их де ла Тера; и они бежали, бросив его на произвол судьбы. Вы убили его, вы…
— Нет, нет, нет! — выкрикнула Женевьева. — Не благодарите меня! Лучше унесите его отсюда!
Сэр Гай кивнул Темкину, и они с трудом приподняли огромное тело поверженного врага.
— Миледи… — смущенно пробормотал Темкин, не глядя на Тристана, — как прикажете поступить…
— Уходите же! — взмолилась Женевьева.
Мужчины пожали плечами и побрели вниз со своей ношей.
В большом замке слуги стаскивали в подземелье тела раненых и погибших воинов Тристана.
— Куда отнесем его, сэр Гай? — спросил Темкин.
— Через задний двор, — решил Гай, — к берегу моря. Там мы похороним его в песке, под скалой.
— Но христиане так не поступают, — возразил Темкин, считая, что тело Тристана следует отдать его воинам, чтобы они похоронили его со всеми почестями.
— Ему самое место среди камней! Ты слышал — леди Женевьева приказала убрать его из замка!
Сэр Гай был рыцарем, а Темкин — простым стражником, назначенным капитаном замковой стражи. Поэтому, прикусив язык, он вместе с сэром Гаем разыскал носилки. Они вынесли труп на задний двор, прошли мимо сгоревших крестьянских домов и мастерских, а затем через ворота — к морю.
— Здесь, — сказал сэр Гай, остановившись неподалеку от узкого песчаного пляжа.
— Здесь? Но среди камней нам не вырыть могилу…
— Забросай его камнями. Если грифы не выклюют ему глаза, пусть посмотрит, куда завела его глупость!
Он бросил носилки и брезгливым жестом отряхнул ладони. Внезапно Темкин заметил, что отделанный мехом плащ сэра Гая, шерстяные чулки и туника выглядят безупречно. На них не было ни дыр, ни пятен крови. Где же он находился во время сражения? Темкин насторожился. А может, сэр Гай так ловко владеет мечом, что ему удалось выйти из схватки невредимым?
— Займись трупом сам. — Сэр Гай направился к воротам.
Переведя взгляд на человека, который чуть не убил его, Темкин поежился. Такой рыцарь не заслуживал поспешного погребения и язвительных замечаний сэра Гая. Но в замке Иденби и без того много дел. Пора привести в порядок стены и парапеты — на случай, если противник возобновит атаку, да еще ухаживать за ранеными, убирать в зале…
Темкин поспешно завалил труп камнями, чувствуя, что поступает несправедливо: даже поверженный лорд остается лордом. Темкин не был священником, а во время церковных служб обычно клевал носом. Но теперь он опустился на колени и прочел молитву за упокой души лорда, глядя в темнеющее небо.
Сегодня они победили, но Темкин не испытывал радости: напротив, ему было не по себе. Он не сумел защитить хозяйку замка — это она защитила его и теперь казалась подавленной. Победа, достигнутая благодаря коварству, не приносит удовлетворения. Прочитав еще одну молитву, усталый Темкин вернулся в замок.
В ту ночь Женевьева, лежа без сна в полутьме в своей постели, боялась закрыть глаза. Стоило сделать это, и перед ее мысленным взором возникал мрачный, разъяренный ее предательством Тристан. Она вновь видела, как он падает, вспоминала, что творилось в зале, когда она спустилась туда. Весь пол был усеян телами стражников замка и трупами врагов.
В ушах Женевьевы звучали скорбные рыдания матерей, детей и девушек, нашедших среди погибших своих близких, потерянных навсегда. Никто не упрекал хозяйку замка, не бросал на нее укоризненных взглядов. И все-таки, какое дело простым людям до того, кто взойдет на престол? Они зависят от мелких землевладельцев и рыцарей; их кормят труд и земля. По старинному обычаю, крестьяне объединялись в испытаниях и в труде, вместе платили налоги и боролись за выживание. Они редко покидали свои деревни, никогда не бывали в Лондоне. Женевьева считала, что обязана обеспечить им не только победу, но мир и покой.
Но как позаботиться о подданных отца, отказавшись от борьбы? В дни осады в замке ручьями лилась кровь, люди страдали и умирали. Женевьева не отворачивалась при виде раненых. Она тоже похоронила близких и оплакала их вместе с другими обитателями замка. Но сегодня что-то изменилось, на сердце Женевьевы лежал тяжелый камень.
Боясь закрыть глаза, она вся дрожала, и хотя в комнате жарко пылал камин, натягивала до подбородка теплое меховое одеяло. Ей никак не удавалось забыть ненавидящий взгляд Тристана. Она убила его. Господи, это лицо будет преследовать ее до самой смерти!
В дверь постучали. Женевьева вздрогнула. Где же Темкин? Он обещал не отходить от двери спальни. С тех пор как началась осада, на пороге ее комнаты всегда стояли двое стражников с волкодавами.
— Женевьева! — послышался голос Эдвины. Обрадованная девушка вскочила, босиком подбежала к двери, распахнула ее и увидела тетку в одной ночной сорочке, закутанную в шерстяное одеяло. Ее глаза в полутьме казались огромными. Оглядевшись, Женевьева заметила у двери спящего Темкина, рядом с которым свернулись псы.
— Входи. — Она пропустила Эдвину в комнату. — Мне не спалось…
— Мне тоже. Мы победили, но теперь мне страшнее, чем прежде!
Женевьева давно привыкла утешать тетку, забывая о своих опасениях.
— Все будет хорошо, Эдвина. Мы и вправду победили.
Эдвина подошла к камину и уставилась на огонь.
— Нет. — Она покачала головой и поежилась. — Он вернется.
По спине Женевьевы пробежали мурашки, словно кто-то приложил к ней ледяной клинок. Внезапно перед ней вновь возникло лицо Тристана, его взбешенные глаза, насупленные брови. Неужели тетка считает, что он воскреснет из мертвых?
— Эдвина. — Она приблизилась к тетке и положила ладонь на ее плечо. — Тристан… не вернется. Он мертв. Я убила его. Его вынесли из замка и где-то похоронили. А мертвецы не встают из могил, чтобы отомстить живым.
— Мертвецы? Он жив!
— Тристан мертв! — почти выкрикнула Женевьева. — Я сама убила его. Клянусь тебе, это правда!
Эдвина усмехнулась:
— Лорд Тристан тут ни при чем. Я имела в виду его помощника, Джона Плизенса.
Нахмурившись, Женевьева опустилась в кресло, но вдруг вспомнила, что еще сегодня днем в нем сидел Тристан, и вскочила. Улыбка Эдвины ничуть не успокоила ее. Они сражались с врагом и победили — это правда. Тристан не восстанет из мертвых, чтобы отомстить.
— Джон — это тот юноша с дружелюбной улыбкой? — уточнила Женевьева.
Эдвина кивнула:
— Но едва он понял, что очутился в ловушке, как тут же перестал улыбаться.
— Джон спасся бегством? — Эдвина кивнула, и Женевьева продолжала: — Пожалуй, я даже рада этому. Он показался мне слишком молодым, учтивым и…
— Да, он был учтив, пока не заподозрил неладное. — Эдвина обняла племянницу. — Господи, когда же это кончится? Мне так страшно! Они непременно вернутся, перережут нас всех и не оставят от замка камня на камне!
— Эдвина, не бойся. С первым же лучом солнца наши каменщики начнут заделывать бреши в стенах. Кузнецы уже куют новые мечи и доспехи. Сэр Гай отправится за подмогой к королю — мы ведь послали в армию такой многочисленный отряд! Сэр Гай привезет пушки и порох, и мы вновь будем неуязвимы!
— Хотелось бы верить в это, — всхлипнула Эдвина.
— Поверь, так все и будет.
— Женевьева, ну что со мной такое? Ты моложе меня, но гораздо сильнее духом!
«Ошибаешься, — мысленно возразила Женевьева. — Я трусиха, мне страшно даже закрыть глаза. Я до сих пор помню его прикосновения, огонь глаз Тристана и его смерть!»
— Нам надо выспаться, — ответила она.
— Я боюсь оставаться одна, — призналась Эдвина. — А место рядом с Анной уже заняла Мэри…
— Тогда давай ляжем вместе. Ночь пройдет, а вместе с ней исчезнет и страх. Вот увидишь!
Они улеглись в постель и прижались друг к другу, как дети. Женевьева поежилась, размышляя о том, что случилось бы, если бы Тристан остался жив.
В конце концов она пришла к выводу, что день завершился удачно. Враги могли расправиться с ней, а вместо этого она одолела их. Заснула Женевьева только на рассвете.
Вокруг царил мрак — непроглядный, бесконечный, пугающий. В нем не существовало даже боли, в нем не было ничего, кроме кромешной тьмы.
Он не видел себя, но чувствовал, как бредет сквозь этот мрак. Прошло много часов, прежде чем темнота начала рассеиваться и сменилась тусклым сероватым светом — словно густой туман над болотом. Серая мгла клубилась, окутывая его.
Сквозь нее проступили смутные фигуры. Оказалось, что вокруг лежат трупы. Остановившись, он перевернул один из них на спину и узнал своего воина, молодого сквайра из Нортумбрии, еще не посвященного в рыцари.
Тристан не сразу заметил, что у юноши нет глаз — их выклевали грифы. Рот его был широко открыт, черные глазницы с упреком смотрели на Тристана, вызывая мучительные угрызения совести. Он отпрянул, схватившись за голову.
И споткнулся о другой труп. Из горла Тристана вырвался пронзительный крик: перед ним лежала Лизетта. Ее каштановые волосы спутались, на шее ярко выделялись черные пятна, кожа посерела, а на юбках запеклась кровь…
У Лизетты тоже не было глаз. Вид пустых черных глазниц мучил Тристана, рвал ему душу. Вдруг Лизетта пошевелилась, словно пытаясь протянуть ему что-то — еще один труп, совсем крошечный, который мог бы поместиться на ладони Тристана. Это был ребенок, так и не успевший родиться.
Он вновь ощутил резкую, мучительную боль в голове, стиснул ладонями виски и закричал… В рот набилась земля.
Еще много долгих минут Тристан лежал неподвижно, с ужасом вспоминая сон, думая, откуда взялась земля и почему вокруг темнота. Голова разрывалась от боли.
Он попытался сдвинуться с места. Земля зашуршала, послышались скрежещущие, надрывные звуки… Тристан застыл, пораженный страшной догадкой: его погребли заживо! Этот скрежет — его дыхание в могиле, где песок и земля набивались в рот.
Ужас охватил его, вызвал неудержимую дрожь, от слепой ярости боль в висках усилилась. Кругом вновь потемнело, и Тристан понял, что должен успокоиться. Ему не хватало воздуха. Он сглотнул, заставляя себя дышать медленнее и шевелиться осторожно.
Поначалу ему казалось, что он не сумеет сдвинуться с места. Руки и ноги не подчинялись ему, тело было расслабленным. Тристан собрался с силами и шевельнул пальцами. Его прошиб пот — предвестник страха. Поразмыслив, Тристан рассудил, что эта наспех вырытая могила никак не может быть глубокой. Двигая пальцами, он ощупывал камни. Пальцы начали кровоточить. Земля и камни мало-помалу раздвигались; наконец руку овеял прохладный воздух. Тристан осторожно стал высвобождать вторую.
Никогда в жизни ему не случалось выполнять столь тяжкую работу. Силы то и дело покидали его. Стиснув зубы, Тристан напрягся.
Наконец и вторая рука пробилась сквозь слой камней и земли. Господи, его едва забросали землей! Только из-за слабости все это показалось ему непробиваемой толщей. Он сбросил камни и землю с головы, встряхнулся и вздохнул.
Чтобы сесть, Тристану пришлось собрать остатки сил, сосредоточиться и осторожно приподнять торс. Но невыносимая боль в голове снова погрузила его во мрак.
Однако даже во мраке Тристан чувствовал, что жив. Через несколько минут тьма рассеялась. Он открыл глаза, огляделся и понял, что сейчас ночь. Внезапно Тристан закашлялся — свежий воздух обжег легкие. Успокоившись, он глубоко вздохнул и уловил соленый запах моря. Где-то рядом плескались волны.
Тристан вновь закрыл глаза и вдохнул сладкий ночной воздух, очищенный морем. Боль в голове понемногу утихала. Сделав над собой еще одно усилие, он сел.
Неярко светила луна, что было даже к лучшему: глаза Тристана не вынесли бы сейчас ослепительного солнца. Разглядев поблизости большой валун, он оперся об него и принудил себя встать. Но едва Тристан сделал шаг, как глаза опять заволокла серая пелена, и он упал. Выждав минуту, снова сел, убеждая себя набраться терпения. Ему пришлось долго ждать, пока клубящаяся серая мгла рассеялась.
В эти минуты он вдруг отчетливо вспомнил недавние события. С воспоминаниями вернулась и ярость. Его предали — вероломно, коварно предали. И опоили. Тристан так и знал, что эта особа лжет. Но лгала она так искусно, что уличить ее не удалось.
Еще больше его злило то, что он, с первых минут почуяв подвох, все-таки поддался ее чарам. Тристан вспомнил, как Женевьева Иденби упала на колени, моля и обещая, очаровывая, взывая к милосердию так искренне и трогательно, что он дрогнул, — и в ответ она нанесла ему смертельный удар. Да, эта «леди» своими руками попыталась убить его, почувствовав угрозу.
Тристан задрожал, понимая, что побывал на грани смерти.
— Я встану! — вдруг яростно воскликнул он. — Встану и буду жить! — Тристан уцепился за выступы камня и попытался выпрямиться. — Хотя бы для того, чтобы отнять у этой дьяволицы все, что ей принадлежит — замок, земли, честь… и гордыню, всю, до последней капли!
Клятва, произнесенная тихим и слабым голосом, все же подействовала на него. Угрожая отомстить Женевьеве, Тристан медленно поднялся, судорожно сглотнул, убрал ладонь с валуна и выпрямился.
С того места, где он стоял, открывался вид на замок Иденби. В глазах Тристана вновь помутилось. Покачнувшись и поняв, что вот-вот лишится чувств, он прислонился к валуну и торопливо огляделся. Тристан стоял среди мшистой низины, окруженной кустарником. Шатаясь и моргая воспаленными глазами, он попытался сделать шаг. Ноги отчаянно дрожали, он упал на колени и пополз на четвереньках, а затем глубоко вздохнул и лег, прикрыв глаза и борясь с тошнотой. Перед ним опять поплыл туман.
Проклятое вино! Вот если бы только смочить водой пересохшее горло! Но воды нигде не было. Тристану оставалось уповать лишь на то, что постепенно боль и тошнота утихнут.
Повернувшись на бок, он устремил взгляд на луну и вдруг понял, что надо делать: думать о Женевьеве Иденби. Вспоминать ее шелковистые волосы, умоляющие глаза, подкупающие и лишающие воли.
Тристан снова зажмурился, ощутив странное спокойствие. Казалось, неподвижные конечности начали наливаться силой. Сердце забилось быстрее.
А все потому, что он считал своим долгом отомстить ей. Месть неизбежна — как морские приливы, как восход солнца. Он обязан отомстить!
Тристана разбудил рассвет. Осторожно открыв глаза, он понял, что видит все вокруг ясно и отчетливо. Тристан прищурился, поглядел на восходящее солнце и улыбнулся, словно приветствуя золотистое светило, поднимающееся из розоватой дымки.
Наконец он осторожно сел, ощупал рану над виском и поморщился: до нее нельзя было даже дотронуться. Но несмотря на зверский голод, жажду и слабость, Тристан уже не испытывал унизительного головокружения, которое свалило его с ног прошлой ночью. Поднявшись, он приободрился, ибо мог стоять прямо!
Тристан внимательно огляделся. Прямо перед ним находились задние ворота замка Иденби. Он отметил, что здесь замок защищает только стена — и море. Ни одно судно не подошло бы к этому берегу: из воды торчали острые камни. Небольшой пляж неподалеку был окружен неприступными скалами. Пожалуй, здесь не нашлось бы серьезных препятствий для лодки… или для пловца.
Через замок Иденби не пробраться — это ясно как день. Ему не хватит ни сил, ни проворства, для того чтобы взобраться на стену или проскользнуть по двору словно тень. Единственная возможность — обогнуть замок вплавь.
Пора было действовать, принимать решение. Жажда нестерпимо мучила его: Тристан впервые узнал, что значит всем существом мечтать о глотке воды. Но к счастью, рассудок не покинул его. Если он доберется до воды, то прилив и волны помогут ему обогнуть скалу и, с Божьей помощью, доплыть до той бухты, на берегах которой раскинулся его лагерь. На краткий миг Тристан закрыл глаза. Сначала придется спуститься с почти отвесного утеса.
Утес порос сырым мхом. Тристан начал спускаться к берегу, цепляясь за выступы камней, хватаясь за листья папоротника, похожие на перья. Внезапно он потерял опору, чертыхнулся и кубарем покатился вниз. Бешеное движение вдруг прекратилось, и мгновение спустя Тристан рухнул на белый песок.
Несколько секунд он лежал, оглушенный падением, а зачем расслабился и громко рассмеялся. Его тело покрывали ссадины и синяки, но все кости были целы. Под ним был чистый мягкий песок, Тристан вслушивался в плеск волн, впивал запах моря, точно крепкое вино. Эти запахи и звуки дарили ему надежду и решимость. Накатила волна, омыла его тело и лениво отступила. Поднявшись, Тристан направился к воде и слегка поморщился: она оказалась холодной. Не раздумывая он зашел поглубже — и поплыл.
Плыть было нелегко: волны прилива норовили выбросить его на берег. Он быстро устал, От ледяной воды Тристана клонило в сон. Появилось опасное желание перестать бороться за жизнь, уйти в аквамариновую глубину и уснуть…
«Не останавливайся, не сдавайся!» — твердил он себе. И хотя с каждым движением мышцы ныли все сильнее, продолжал плыть.
Каждый раз, когда Тристан уже был готов сдаться, соленая вода обжигала воспаленные глаза, и он вспоминал о леди Женевьеве — самой прекрасной и самой коварной женщине на свете. Ему нужно выжить, иначе она не узнает вкуса поражения. Тристан заставит ее поплатиться за обман и предательский удар. А еще — за неглубокую могилу, вырытую наспех.
Гнев придавал ему сил. Гребок, вздох, гребок… и так без конца.
Внезапно скала, вздымавшаяся слева, исчезла. Тристан моргнул, стряхивая с ресниц соленую воду. Но зрение не подвело его: рядом тянулся пологий берег.
Он коснулся ногой каменистого дна. Берег, берег — и совсем рядом! Та самая бухта! Тристан разглядел на берегу воинов, лошадей и горящие костры.
Спотыкаясь о камни, он ринулся вперед, и тут его вновь обступила темнота.
Пелену забвения разорвали голоса. Кто-то схватил Тристана за плечи, приподнял его, вырвал из мокрых объятий моря.
— Тристан! Клянусь Богом и пресвятой Девой — это лорд Тристан!
Он открыл глаза. Рядом стоял на коленях человек с красной розой Ланкастеров на доспехах.
— Пить! — хрипло прошептал Тристан и снова смежил веки. Теперь, оказавшись среди своих, он мог себе это позволить.
К середине утра у Женевьевы разыгралась такая головная боль, что перед ней отступили воспоминания минувшего дня.
Мэри разбудила хозяйку с первым лучом солнца: обитатели Иденби ждали приказаний. Она растерялась. Отец не часто утруждал ее делами. Обычно он управлял замком сам, с помощью многочисленных помощников. Несмотря на хаос в стране и постоянную смену монархов, лорд Иденби сумел сохранить свою собственность. Он обожал охоту и подолгу беседовал с друзьями о философии и богословии. О делах замка и арендной плате Эдгар вспоминал лишь от случая к случаю.
При управляющем лорда Иденби, Майкле, дела шли как по маслу — и в самом замке, и в окрестных фермах. Он собирал плату с арендаторов, следил за работой соседней мельницы. Короче, все лежало на нем. До сегодняшнего утра Женевьева даже не представляла себе, что значит быть хозяйкой огромного поместья.
После смерти отца она с готовностью взяла на себя его обязанности, а отдавая приказы воинам, ощущала ни с чем не сравнимое удовлетворение. Ей не хватало времени подумать о том, не ошиблась ли она, и у нее даже не возникало мысли о возможном недовольстве подданных.
И вот теперь Женевьева растерялась. Майкл был мертв — как и ее отец, и Аксель. Сэр Гай собирался в путь. Половина грозного замка превратилась в руины, над Иденби по-прежнему нависала угроза.
Мэри сообщила госпоже, что отец Томас и сэр Хамфри ждут ее в кабинете Эдгара. Эдвина еще спала. Женевьева решила не будить тетку, а посетителям велела передать, что вскоре придет.
Она оделась в темно-серый бархат под стать своему настроению, заплела волосы в длинную косу и спустилась вниз. Увидев Женевьеву, сэр Хамфри и отец Томас встали. Сэр Хамфри вышел из-за массивного дубового стола и предложил девушке присесть, смущенно пожелав ей доброго утра.
Она села и встревоженно взглянула на отца Томаса. Предыдущий день он провел в часовне, стоя на коленях. Отец Томас не одобрял планы защитников замка, но смирился с ними. Высокий и худощавый священник отличался проницательностью.
Простолюдин, он предпочел духовный сан тяжелому труду батрака не из лени, а по велению сердца. Женевьева обрадовалась появлению отца Томаса в Иденби: этот суровый человек не заставил бы ее целыми днями молиться, но приступил бы к обязанностям духовного наставника. Обычно он обращался с ней как старший и мудрый товарищ и при необходимости всегда оказывался рядом. Темноволосый и зеленоглазый, священник был очень хорош собой, и Женевьева подозревала, что он водит дружбу с дочерью одного из ремесленников. При всей преданности церкви отцу Томасу недоставало фанатизма. Пожалуй, это особенно нравилось Женевьеве: отец Томас жил, руководствуясь заповедями Бога и правым смыслом.
— Мы должны позаботиться о покойных, миледи. — Он сразу приступил к делу.
— Предадим их земле так, как пожелают их родные, — отозвалась Женевьева. — Прикажите Джеку высечь надписи на надгробиях. Я заплачу.
Отец Томас кивнул и спросил:
— А как быть с Майклом?
— С Майклом… — Женевьева нахмурилась. — Он должен быть похоронен рядом со своим хозяином, моим отцом.
— Разумное решение, леди Женевьева, — заметил отец Томас, но ее почему-то насторожили его укоризненные взгляд и тон. Она вызывающе вздернула подбородок, но тут в разговор вступил сэр Хамфри:
— Стены замка необходимо починить, но нам не хватает рабочих рук. А если поручить это арендаторам, они не смогут заработать, чтобы заплатить вам. И еще одно — насчет стражников. Нам нужны воины. Кому из наших подданных вы окажете такую честь?
На столе лежало перо. Женевьева взяла его и начала задумчиво постукивать по пергаменту с перечнем доходов.
— Что касается стен, сэр Хамфри, то всех работников следует разделить на две группы. Пусть сменяют друг друга через день — при этом никто не пострадает. По поводу стражников я спрошу совета у Темкина. Жиля из кухни можно назначить управляющим вместо Майкла — он знает замок как свои пять пальцев. Сэр Хамфри, будьте любезны, поговорите с ним и приведите его ко мне. И поручите Темкину собрать новый отряд стражников немедля, иначе противник застигнет нас врасплох.
Сэр Хамфри вздохнул с явным облегчением, поклонился и отправился на поиски Жиля. Женевьева посмотрела на отца Томаса.
— Так в чем дело, святой отец? — сухо осведомилась она. — Я же чувствую — вы чем-то недовольны. Чем я оскорбила вас?
Священник отошел к высокому окну, выходящему во внутренний двор замка. Солнце еще не успело подняться, над землей стлался розоватый туман. Отец Томас обернулся.
— Миледи, я ужаснулся, узнав, что вам предстоит соблазнить врага и заманить его в ловушку, но возразить не посмел. А потом мне стало известно, что вы сами нанесли роковой удар и отказали рыцарю-христианину в, погребении по христианскому обычаю.
Женевьева ощутила раздражение.
— Отец, я нанесла удар человеку, который чуть не прикончил Темкина. У меня не оставалось выбора. Возможно, я поступила неправильно, отказав ему в посмертных почестях, но я в то время была сама не своя. В чем еще я провинилась, отец? На богослужении я помолюсь не только за моих близких, но и за врага.
— Дитя мое…
Женевьева раздраженно отбросила перо.
— Прошу вас, отец, не обращайтесь со мной как с несмышленым младенцем! Я делаю все, что в моих силах!
Священник улыбнулся, подошел поближе и взял ее за подбородок.
— Прошу прощения. Я понимаю, как трудно вам сейчас: вы потеряли и отца, и возлюбленного. На ваши хрупкие плечи легла тяжкая ноша…
— Они выдержат, отец Томас.
— Женевьева, я беспокоился о вас. Вчера я молился лишь о том, чтобы вы не пострадали. План казался мне слишком рискованным. А теперь я молюсь о том, чтобы вы поскорее забыли о случившемся — я-то знаю, как вы чувствительны. По-моему, мы поступили недостойно, мне тягостно думать об этом.
— А они? — возмущенно перебила его Женевьева. — Они поступили достойно, напав на Иденби безо всякой причины?
Отец Томас вздохнул:
— У вашего отца была возможность сдаться. Он мог бы остаться в живых и сохранить свое положение. Для этого ему понадобилось бы лишь принять условия Тюдора.
— Но в таком случае он нарушил бы клятву! Мой отец, присягнул на верность Ричарду, а с такими вещами не шутят.
— Может быть. И все-таки сторонники Ланкастеров сражались честно, а мы — нет.
— Они ничем не лучше нас. Зачем понадобилось поджигать дома наших подданных? Почему убили моего отца? Мы просто сделали то, что было в наших силах. Сторонники Ланкастеров не горевали о смерти моего отца, так почему же я должна оплакивать их предводителя? Победы обходятся недешево, но все же дешевле, чем поражения!
— Неплохо сказано, — заметил священник. — И все-таки прошу вас, распорядитесь, чтобы тело лорда Тристана передали его сторонникам. Пусть они похоронят его с почестями. Сегодня утром за ним прибыл гонец.
Женевьева небрежно взмахнула рукой.
— Поступайте, как сочтете нужным. — Она вздохнула. — А теперь мне пора — надо еще осмотреть замок и выяснить, каков нанесенный нам ущерб. И побывать на полях — не хватало еще, чтобы зимой нам пришлось голодать.
— Наш разговор не закончен, миледи, — покачал головой отец Томас. — Осталось обсудить еще один вопрос.
— О чем?
— О вашем браке.
Женевьева изумленно посмотрела на священника. Ее сердце пронзила боль, к глазам подступили слезы.
— Тело Акселя еще не остыло в могиле, а вы уже заводите речь о браке? — Мысленным взором она отчетливо увидела погибшего жениха — молодого учтивого красавца, всегда готового улыбнуться ей.
— Женевьева, я вовсе не хотел причинить вам боль. Однако вы должны укрепить свое положение. Теперь вы — хозяйка огромных владений, заманчивая добыча. Не забывайте, сколько в мире людей, которым чуждо благородство.
— Нельзя принудить к браку силой, отец. Даже если меня свяжут и принесут к алтарю, я не произнесу ни слова. Да, теперь я хозяйка замка. И останусь ею. Стены Иденби прочны. Мы сумеем защититься.
Священник смутился.
— Женевьева, поскольку ваш отец умер, сэр Гай обратился ко мне, как вашему духовному наставнику, с просьбой обвенчать вас.
— Сэр Гай?!
— Да.
Священник умолк. Женевьева медленно поднялась и подошла к нему.
— Отец, вас что-то тревожит. Пожалуйста, поделитесь со мной своими мыслями. Сегодня я не расположена выслушивать намеки.
Отец Томас нахмурился:
— У меня нет причин возражать против такого брака. Сэр Гай молод и полон жизни, он из хорошей семьи, но при этом беден, у него нет своей земли. По-моему, вы могли бы стать женой одного из самых богатых лордов побережья…
Женевьева поняла, что священник уклоняется от ответа.
— Отец, предложение сэра Гая ничуть не удивило меня: он был близким другом Акселя. Моя судьба небезразлична ему. Сэр Гай нравится мне, но пока я не желаю даже думать о браке. Я не вправе предать погибшего жениха. — Сделав паузу, Женевьева с любопытством спросила: — Вы недолюбливаете его, отец?
— Нет, дело не в этом. Я почти не знаю сэра Гая, и все же… Если вы действительно хотите знать мое мнение, Женевьева, то вот оно. Рыцарь не вправе предлагать благородной леди стать наложницей врага. Настоящий рыцарь умрет, но не допустит такого позора.
— А по-моему, эта мысль была удачна — и потом, сэр Гай очень беспокоился за меня, отец. Если бы мы не потеряли Майкла… — Она помедлила. — Пожалуй, мне придется в самом ближайшем времени совершить паломничество, отец. И помолиться — не только за погибших, но и за себя. А теперь мне пора идти. Передайте сэру Гаю, что пока я не расположена говорить о браке.
— Он скоро покинет замок. Вы согласны встретиться с ним до отъезда?
— Да. Он едет просить о помощи… — Женевьева осеклась, услышав громкий стук в дверь. Отец Томас открыл дверь.
На пороге стоял возбужденный и раскрасневшийся сэр Гай.
— Женевьева! — Он бросился к столу, но тут же опомнился и поклонился священнику. — Добрый день, отец. Женевьева, стражники на северной башне заметили отряд, приближающийся с севера. Воины одеты в цвета Ричарда, на их знамени — белая роза Йорков!
— Впустите их!
— Я уже отдал приказ.
Женевьева нахмурилась, услышав, что сэр Гай взял на себя такую смелость, но тут же смягчилась: должно быть, он слишком взволнован, чтобы думать об этикете.
— Они прибыли просить у нас помощи!
— Помощи? У нас? — ахнула Женевьева.
— Да. Ричард собирает войска. Генрих Тюдор готовится к сражению с королем, Ричард созывает своих сторонников. Говорят, численный перевес на его стороне, так что у самозванца нет ни малейшей надежды!
Женевьева опустила глаза на лист пергамента. Стало быть, приближается решающее сражение за королевский трон! С Божьей помощью Генрих Тюдор будет повержен. Женевьеве следовало бы радоваться, однако в эту минуту она надеялась, что король поможет ей, а не попросит подкрепления.
Она вздохнула:
— Сэр Хамфри уже слишком стар. Отпустить Темкина я не смогу. Соберите десяток воинов. Лошадей пусть разыщут сами, а доспехами мы их обеспечим. Если же кто-нибудь из молодых крестьян пожелает стать пешим воином, я благословляю их — но лишь в том случае, если они пойдут не вопреки воле родителей.
«Разве у меня есть выбор?» — с горечью подумала Женевьева.
— Скоро все будет кончено! — радостно заверил сэр Гай и склонился над столом, чтобы поцеловать ее в лоб. — А когда я вернусь…
Отец Томас недовольно кашлянул.
— Мы должны оказать гонцам короля достойный прием.
— Я позабочусь об этом… — начал сэр Гай, но Женевьева перебила его:
— Разумеется, отец. Как хозяйка Иденби, я сама приму гостей. — Она величественно поднялась. На Женевьеву легла ответственность — и она не уклонится от нее. Отец Томас ошибался, считая, что ей не справиться с делами одной. Она выдержит все, и ни Гай, ни священник, ни кто-то другой не отнимут у нее то, что принадлежит ей по праву. Власть слишком дорого досталась Женевьеве.
— Сэр Гай! — с достоинством проговорила она. — Не согласитесь ли вы собрать отряд воинов в помощь королю?
— Я готов, Женевьева! — Он схватил ее руку, запечатлел на ней пылкий поцелуй и выбежал.
Отец Томас усмехнулся:
— Похоже, он уже считает себя хозяином замка.
— Возможно, когда-нибудь он и станет им, — отозвалась Женевьева. — А может, и нет. Отец, я вдруг осознала, что мне нравится повелевать. Допускаю, что я никогда вообще не выйду замуж!
Священник неодобрительно нахмурился, но Женевьева улыбнулась, поспешив успокоить его.
— Отец, всему свое время, верно? Пока нам следует накормить гонцов короля и отправить их назад вместе с подкреплением — хотя, Бог свидетель, подкрепление сейчас нужнее мне, чем королю! А уж потом… Потом мы отслужим мессу по погибшим, — тихо закончила она и протянула священнику руку. — Не согласитесь ли остаться со мной и помочь мне принять гостей? Никому другому я не могу довериться…
Он улыбнулся:
— Конечно, Женевьева, я останусь с вами. А еще… помолюсь за вашу душу во время мессы.
— …Если мы обогнем замок с тыла, — продолжал Тристан, указывая на рисунок, нацарапанный на земле, — с небольшим отрядом на плотах или лодках, то застанем стражников дальней башни врасплох. Взобравшись на стены, мы заставим их отпереть ворота — прежде чем стража главной башни заподозрит неладное. Одновременно мы отправим двоих воинов в подземелье, чтобы они освободили наших людей, запертых там. До того как поднимется тревога, мы захватим весь замок.
Присев на корточки, Тристан посмотрел на Джона и Тибальда. Оба сосредоточенно изучали его рисунок, словно стараясь найти уязвимое место в плане, но ничего не находили.
— Когда? — живо откликнулся Джон.
— Пожалуй, сегодня ночью.
Тибальд с укором покачал большой растрепанной головой:
— Милорд Тристан, вы только начали поправляться. И выжили чудом. Подумать только, ведь мы уже примирились с вашей смертью!
Тристан поморщился, затем усмехнулся и встал. Он чувствовал себя превосходно. Чудо сотворили чистая вода, сытная еда и морская соль, промывшая раны. Он был еще слаб, но приступы головокружения уже прекратились. Побрившись и переодевшись в чистое, Тристан ощутил себя фениксом, воскресшим из пепла.
— Тибальд, еще никогда в жизни я не был так готов к бою, как теперь! И кроме того, — добавил он, помрачнев, — в подземельях замка томятся наши воины. Боюсь, промедление нам дорого обойдется. Джон, ты пойдешь со мной. Мы с десятью воинами обогнем замок со стороны моря. Тибальд, а ты возглавишь наш основной отряд, когда ворота замка откроются.
— Что приказать воинам на этот раз? — осведомился возбужденный Джон.
Тристан подошел к столу, сел и задумался. Очнувшись в могиле, он был готов перерезать всех обитателей замка, от воинов до детей, не пощадить даже собак и скот. Но мало-помалу его гнев утих. Вместе со здоровьем к нему вернулась и рассудительность. Тристан хотел поступить справедливо — со всеми, кроме одной-единственной женщины.
— Джон, Тибальд, — наконец заговорил он, барабаня пальцами по столу и глядя в пустоту, — бойня не принесет нам пользы. Если мы убьем каменщиков, некому будет чинить стены. Если погибнут крестьяне, никто не соберет урожай. Нам понадобится шерсть для торговли с фламандцами, поэтому мы должны пощадить и пастухов.
— Неужели зло останется безнаказанным? — удивился Джон.
— Нет, этого я не говорил. — Тон Тристана сразу успокоил Джона. — Самым страшным испытанием для меня, — продолжал он, — стал не роковой удар, а размышления о том, что случилось бы со мной, не сумей я вывезти из могилы и добраться до лагеря. Неуверенность и страх — надежное оружие. Подземелья замка Иденби вскоре будут переполнены.
— Если мы проявим милосердие, — напомнил Тибальд, — то не добьемся уважения к себе. Нас не станут бояться.
— Мы устроим порку, — заметил Тристан. — И заставим: ремесленников и арендаторов принести присягу новым хозяевам. За любую провинность будем строго карать. Пусть знают, что мы не потерпим ни малейшего неповиновения.
— А что будет ночью, когда мы ворвемся в замок? — допытывался Джон. — Что мне передать воинам?
Тристан горько усмехнулся.
— Скажи им, что все молодые женщины замка достанутся им. Мы не тронем крестьянских жен, но позабавимся с их дочерьми. — Он прищурился. — И предупреди, чтобы никто не прикасался к леди Иденби. Как только ее схватят, пусть ведут прямо ко мне.
— Тристан, прошу тебя об одолжении. — Джон опустил глаза. — Отдай мне леди Эдвину.
— Она твоя. — Тристан посмотрел на Тибальда. — А ты ничего не хочешь попросить для себя, дружище?
Тибальд усмехнулся:
— Для счастья мне хватит и пятерых крепких крестьянских девчонок. А еще мне нужен клочок земли, чтобы построить на нем дом. Больше я ни о чем не прошу.
— Я исполню твою просьбу, — кивнул Тристан и добавил: — Теперь нам осталось только привести наши планы в исполнение. И проверить, не вернулась ли к нам удача. Предупреждаю вас и всех воинов: с этими людьми надо держать ухо востро. Не поворачивайтесь к ним спиной. Не верьте сладким речам, мольбам о пощаде и…
Он нахмурился. Снаружи послышались топот копыт и взволнованные голоса, затем — звуки трубы и глухие шаги.
Тристан встал и направился к выходу из шатра, чтобы приветствовать гостей. Джон и Тибальд последовали за ним.
Воины Тристана столпились вокруг вновь прибывших, обмениваясь с ними шутками и радостными возгласами. Гости несли знамена цветов Ланкастеров, на их плащах выделялись алые розы. В такое время было опасно путешествовать по стране немногочисленными группами, но, видно сторонники Ланкастеров не принадлежали к робкому десятку. Тристан узнал среди них сэра Марка Тейлора — одного из ближайших советников Генри Тюдора. Марк протянул ему руку.
— Лорд Тристан! Мы прибыли по срочному делу.
Сэр Марк, смуглый, стройный, крепко сложенный и подтянутый мужчина, с ранней юности узнал вкус битвы. Он был старше Тристана на добрый десяток лет, но не имел ни владений, ни титула. Тристан знал: Марк примкнул к Ланкастерам для того, чтобы получить и то и другое, однако он не скрывал своих намерений — в отличие от многих гораздо менее откровенных сторонников будущего короля.
Тристан пригласил Марка в шатер. Рыцарь в массивных доспехах остановился над рисунком Тристана.
— Разве вы еще не взяли замок Иденби? — удивился Марк.
— На этот раз он будет моим, — твердо ответил Тристан. — В этом нет сомнений.
— С замком Иденби придется подождать.
— Это еще почему? — удивился Тристан. — Мне нужна всего одна ночь…
— Нам предстоит решающее сражение за корону. Ричард собрал войска, многократно превосходящие наши. Ты и твои люди поедут с нами. Таков приказ Генриха Тюдора. Ему понадобится каждый мужчина, способный носить оружие.
Тристан стиснул кулаки. Подойти вплотную к победе — только для того, чтобы отказаться от нее! Он чувствовал горечь неутоленной мести. Возможно, он погибнет в бою и никогда уже не вернется сюда.
Но наступал решительный момент: королю из рода Йорков предстояло встретиться с Ланкастером, претендентом на престол. У Тристана не было выбора.
— Я прикажу воинам собираться в путь. — Словно забыв про сэра Марка, он направился к порогу.
Отсюда открывался вид на поля, утесы и замок Иденби — неприступный, мрачный и манящий.
— Я вернусь, — мрачно бросил Тристан. — Леди, я еще вернусь.
Он уверенно направился к костру. Плащ развевался у него за спиной.
— Сворачивайте шатры! — громко приказал Тристан. — Мы идем на помощь дому Ланкастеров! Пора рассчитаться с самозванцем!
Женевьева поднялась на парапет над главными воротами замка, огляделась и удовлетворенно вздохнула. Ее подданные были умелыми строителями. На месте сожженных кузниц и мастерских уже росли новые строения, и хотя починка стен, поврежденных ядрами, могла затянуться на несколько месяцев, Иденби вновь стал неприступным. Появились еще одни железные ворота и новые бойницы в главной башне. Даже если врагу удастся выбить тяжелые деревянные ворота во внешней стене, он попадет в ловушку, а с башни на него выльют кипящее масло. Сэр Хамфри заверил Женевьеву, что теперь у защитников замка гораздо больше преимуществ.
Когда она взглянула в другую сторону, на юго-восток, то увидела мирный и безмятежный пейзаж. Приближалась осень, пора сбора урожая. Овцы уже начали обрастать густой зимней шерстью. Казалось, кругом царит спокойствие.
Услышав за спиной шаги, Женевьева вздрогнула, обернулась, но тут же с облегчением вздохнула. К ней приближался отец Томас. Она упрекнула себя за излишнюю пугливость. Чего бояться в собственном замке?
Ночных кошмаров. Каждую ночь они продолжали терзать ее. Женевьева думала, что ей будут сниться отец, Аксель, бедняга Майкл, но каждую ночь ее неизменно посещал Тристан де ла Тер.
Она пыталась с головой уйти в работу, руководила починкой стен, вместе с Темкином и Жилем осматривала запасы провизии. Вероятно, ночные кошмары объяснялись тем, что днем Женевьеве было некогда вспоминать о близких, а ночью ее измученный мозг рождал страшные образы.
Во сне она брела одна среди утесов, под низко нависшим грозовым небом. Не сумев отыскать дом, она бросалась бежать — и натыкалась на какое-то препятствие. Она поднимала голову и видела перед собой Тристана де ла Тера, такого же могучего и мрачного. Он усмехался, протягивал к ней руки, уверял, что она поплатится за все и умрет вслед за ним. Женевьева пыталась спастись бегством, но Тристан хватал ее за волосы, заставляя заглянуть в его глубокие темные глаза, которые завораживали и подавляли волю, лишали Женевьеву дара речи и желания бороться. Она чувствовала, как этот взгляд воспламеняет кровь, пробуждает пламя, угрожающее поглотить ее…
А потом Тристан крепко обнимал Женевьеву. Она ощущала силу его рук и трепетала от грубого, продолжительного и обжигающего поцелуя. Чувствуя эти прикосновения, она испытывала мучительный стыд…
Затем ее пронзал холод. Его руки и губы становились ледяными. На лице Тристана появлялась издевательская усмешка, и он шептал, что это был поцелуй смерти.
— Миледи Женевьева! — сказал священник.
Женевьева встрепенулась:
— Что, отец?
— Ничего заслуживающего вашего особого внимания. Прибыл фламандский купец за шерстью. Он и его спутники расположились в зале, и леди Эдвина оказала им радушный прием.
— Пожалуй, мне следует выйти к гостям.
— В этом нет необходимости, — возразил священник.
— Так о чем же вы хотите поговорить?
— Дело не во мне, а в вас. В последнее время вы очень молчаливы.
Женевьева посмотрела вдаль.
— Отец, не проводите ли меня к задним воротам? Мне захотелось погулять по берегу.
— Вам не следовало бы покидать замок без стражи…
— Тогда позовите стражников.
Священник нехотя подчинился. Через несколько минут они подошли к задним воротам. Узкая тропа, заросшая чертополохом, вела вниз, к песчаному пляжу. Стражники держались поодаль. Отец Томас не отходил от Женевьевы ни на шаг. Рассмеявшись, она бросилась навстречу волне, замочившей подол платья, и тут же отскочила.
— Отец, неужели вы никогда не купались в море?
— Я родился вдали от моря. — Священник улыбнулся, впервые за несколько дней увидев Женевьеву в хорошем настроении.
— Вы многое потеряли! Подойдите поближе к воде!
Священник осторожно переступал по песку. Женевьева уже сидела возле самой воды, наслаждаясь плеском волн. Отец Томас присоединился к ней, морщась от холодной воды, замочившей рясу.
Женевьева опять взглянула вдаль.
— Отец, вы вернули труп лорда Тристана его воинам? — спросила она.
Священник не решился сказать о том, что найти труп не удалось. Он не винил Темкина, сделавшего неглубокую могилу: копать каменистую почву было нелегко. Поиски пришлось прекратить. Очевидно, погибший стал добычей волков или грифов.
— Об этом вам незачем беспокоиться, — наконец ответил отец Томас.
Женевьева бросила на него быстрый взгляд:
— Отец, покойники не выходят из могил, правда?
— Конечно, нет. А почему вы спросили об этом?
Женевьева покачала головой:
— Кажется, я знаю, в чем дело… А сейчас я думала о другом. Когда я была еще девочкой, отец часто приводил меня сюда. В то время меня не считали «взрослой леди», поэтому мне позволяли плескаться в воде и играть на берегу. Эдвина тоже приходила с нами, мы брали с собой еду, ярко светило солнце. Какие это были беззаботные, сказочно прекрасные времена! — Она вздохнула и начала водить пальцем по мокрому песку. — Хотела бы я знать, отец, можно ли вернуться в детство? Что значит жить в стране, где царит спокойствие? Как бы я мечтала вернуться в прошлое, в то время, когда еще был жив отец. И Аксель, и Майкл. До того, как…
Она вдруг осеклась и прикусила губу.
— До того, как умер сторонник Ланкастеров? — Отец Томас не успел придержать язык.
— Да. Если бы вернуться в прошлое! Господи, как это ужасно! У меня просто не было выбора. Я… совершила непоправимое. Иногда я жалею… — Женевьева грустно покачала головой, глядя вдаль, туда, где золотисто-синее небо и темно-синее море сливались на горизонте. — Жалею о том, что отец отказался впустить Тристана в замок. Будь он чуть покладистее, все повернулось бы по-другому!
— Вы жалеете, что вам пришлось совершить… — Отец Томас ласково положил руку на плечо Женевьевы.
— Как вы думаете, я попаду в ад?
Он покачал головой:
— Женевьева, у вас не было другого выхода. Вам пришлось воспользоваться тем оружием, какое оказалось под рукой. Вы просто защищались.
— Мне все время снится ад. Так вы уверены, что я не попаду туда?
— Я убежден: Бог знает, каковы люди на самом деле. Вы чисты душой, Женевьева.
Но она была убеждена в обратном и не верила, что Бог простит ее за предательство и убийство человека. Но может быть, Господь поймет, что у нее действительно не было выбора.
— И все-таки мне страшно…
— Вы боитесь предстоящего сражения?
— Да. И без него в стране пролилось много крови! Как вы думаете, Ричард победит? Тогда войны наконец прекратятся…
Отец Томас вновь задумался. Он сам несколько раз видел во сне, будто страна наконец объединилась, и на нее снизошли мир и покой. Но в этих видениях замок Иденби неизменно заволакивала пелена, словно ему предстояло тяжкое испытание.
— Мир достается нелегко. Однако вы слышали гонцов короля: воины Ричарда многократно превосходят сторонников Генриха Тюдора!
Женевьева поднялась.
— Последнюю весть нам принес странствующий менестрель. По его словам, войска стягиваются к городу Маркет-Босуорт. Вероятно, скоро мы услышим, что все обошлось благополучно.
— Надеюсь.
Женевьева лукаво улыбнулась. Свежий морской воздух изгнал воспоминания о ночных кошмарах.
— Отец Томас, не отвернетесь ли вы? Не хочу искушать вас, но я мечтаю искупаться…
— Миледи…
— Ну пожалуйста! Подождите меня вон там, возле утеса. Обещаю вам, я не задержусь!
Отец Томас выполнил ее просьбу, и Женевьева сразу забыла о ней. Сняв бархатное платье, она вошла в воду в одной льняной рубашке, радуясь прохладе и ощущению свободы. Давно уже она не чувствовала себя такой юной и беспечной и потому на время забыла обо всех горестях. Казалось, море смывает с ее души груз воспоминаний, а с рук — чужую кровь.
На берег она вышла оживленная и преисполненная уверенности. Волосы окутали ее мокрым плащом. Женевьева с радостной улыбкой подошла к отцу Томасу.
— Теперь мне стало гораздо легче.
— Женевьева, знатной даме не пристало уподобляться рыбке.
— Но я чудесно развлеклась.
— Что ж, я рад. Но ваш муж был бы недоволен.
Женевьева нахмурилась, а священник вновь пожалел о сказанном.
— Отец, разве я плохо справляюсь со своими обязанностями? Мне не нужен муж.
— Сейчас вы еще скорбите о смерти Акселя, раны слишком свежи. Но когда-нибудь вам придется выйти замуж.
Женевьева вызывающе тряхнула головой:
— Ни за что! Я слишком долго боролась и многое потеряла. Таких мужчин, как Аксель, больше нет. Мужья желают править не только землями жен, но и самими женами. А я не хочу никому подчиняться, отец. Я уже не ребенок.
Священник невольно вздрогнул: Женевьева говорила то, что думала. Темная пелена, заволакивавшая Иденби в его снах, сгустилась. Отец Томас предчувствовал беду.
Но Женевьева снова улыбнулась:
— Пожалуй, нам пора устроить праздник. Не найдется ли в календаре дня какого-нибудь святого? Люди изнемогли от работы. Май давно прошел, но мы поставим майский шест, будем жарить мясо и танцевать при луне!
Отец Томас признал, что это удачная мысль. Женевьева сумела завоевать преданность своих подданных. Ее, прекрасную молодую аристократку, многие считали героиней. Самой Женевьеве тоже было полезно повеселиться и забыть на время о своих заботах.
— Конечно, мы найдем подходящий повод, — согласился священник, с тревогой глядя на меркнущий солнечный свет. С запада, со стороны Маркет-Босуорта, надвигались грозовые тучи. Что сейчас происходит на поле боя?
В ночь на 21 августа Тристан бродил под звездным небом, глядя на сотни костров, окружающих Эмбиен-Хилл. Он ждал утра.
Дозорные Генри не сводили глаз с вражеского лагеря. Передвижения войск противника Тристан знал как свои пять пальцев. Этим утром король Ричард выехал из Лестера под звуки труб, в сопровождении оруженосцев, лучников и кавалерии. Даже в доспехах он казался худощавым. Любой житель страны узнал бы монарха по золотой короне.
Тристан засмотрелся на костры, склонив голову набок. Ричарду было не занимать отваги, доблести и других достоинств. Но на его душе лежало немало грехов. Стремясь к власти, он забывал об осторожности. «Завтра, — думал Тристан, — Бог выберет будущего короля».
Он встал на колени и попытался молиться, но вдруг обнаружил, что забыл, как это делается. Пламя костров казалось пронзительно-ярким в смоляной черноте ночи. «Вот и моя жизнь черна, как ночь», — решил Тристан, пытаясь припомнить слова молитвы.
«Сохрани мне жизнь, Отче. Дай нам победить. Смерти я не боюсь: мне страшно только, что, если я умру, не успев отомстить, моя душа никогда не узнает покоя. Я не стану убивать эту женщину, только отниму у нее то, что обещал отнять…»
Может, нельзя молиться о том, чтобы Бог помог ему отомстить? Откуда ему знать? А если Бог тоже воин?
Тристан встал, взглянул на небо и усмехнулся.
— Завтра все станет ясно, — прошептал он.
Тристан направился к своему шатру. Часовые отдали ему честь. Где-то совсем рядом был разбит лагерь Ричарда. Тристан проскользнул в шатер, заставляя себя думать о предстоящей битве и стратегии.
В двух футах от него мирно спал Джон. Тристан сцепил пальцы на затылке и уставился в темноту. Он видел эту женщину даже с закрытыми глазами. Она была во всем белом, ее окутывало золотистое сияние, волосы искрились, глаза переливались серебром, губы изгибались в улыбке, сулящей страсть и вымаливающей жалость…
— Если завтра я останусь жив, Женевьева Иденби, твой замок станет моим, — прошептал Тристан вслух и улыбнулся, ощущая нетерпение. Страсть нужно удовлетворить, чтобы забыть о ней. Пожалуй, месть — это все-таки неплохая выдумка. Она вернула ему волю к жизни, стремление побеждать. Сражение должно было начаться на рассвете.
Двадцать первое августа, лето Господне тысяча четыреста восемьдесят пять…
День выдался ненастным и серым, с грозовыми тучами смешивались клубы порохового дыма, поднимающегося над землей. Распаленный битвой, Тристан снял шлем. Его лицо почернело от копоти.
Он уже давно отшвырнул мушкет, поняв, что в схватке это оружие бесполезно. С мечом в руках, верхом на коне, Тристан разил каждого, кто пытался убить его или выбить из седла.
Численный перевес приверженцев Йорков не поколебал решимости сторонников Ланкастеров. Они сражались свирепо и отчаянно, зная, что в случае поражения им нечего рассчитывать на милость победителей.
Тристан дрался бок о бок с Генрихом Тюдором и стражниками будущего короля. Генрих Тюдор, еще не достигший тридцатилетия, держался смело, ибо был готов воевать за вожделенную корону. Этот человек обладал проницательным умом и даром военного стратега. Среднего роста и сложения, решительный и умный, он, однако, не производил такого внушительного впечатления, как многие другие претенденты на престол.
Увидев, как дюжий йоркист прорвался сквозь строй защитников Генриха и потрясает пикой, Тристан пришпорил жеребца. Тот взвился на дыбы и ринулся вперед. Вскинув меч, Тристан с силой обрушил его на пику прежде, чем ее наконечник задел Генриха Тюдора. Противник взвыл от досады и бросился к Тристану, норовя выбить его из седла. Под вопли, грохот стрельбы топот и отдаленный гром пушек противники покатились по полю, влажному от крови убитых и раненых людей и лошадей.
Сторонник Йорков наседал на Тристана, молотя его кулаками. Тристан вывернулся, сбросил врага и мгновенно вскочил. Схватив наконечник сломанного копья, он метнул его в спину врага с такой силой, что наконечник вонзился в нее по самый обломок древка. Йоркист, взревев как раненый зверь, рухнул в грязь.
Тристан поспешил на поиски коня и меча, чтобы его не застали безоружным. Коня привел ему сам Генрих.
— Ты спас мне жизнь, — сказал Тюдор. Тристан взял поводья.
— Осталось только выиграть битву, — промолвил он.
Сколько еще продлится сражение? Тристан видел, что небо быстро темнеет. Повсюду лежали трупы. Алые и белые розы были втоптаны в грязь.
Исход битвы решили лорд Стенли, его сын и три тысячи их воинов. Лорд и его сын считались сторонниками Ричарда, но, когда Ричард на своем белом жеребце бросился навстречу Генриху, Стенли перешли на сторону Тюдора и напали на бывшего союзника.
Тристан знал, что Генрих тайно встречался с сэром Уильямом Стенли и выяснил, что получит поддержку только в том случае, если окажет достойное сопротивление Ричарду. Вплоть до переломного момента Стенли хранили верность Ричарду. Когда же стало ясно, что сражение затягивается, Стенли пришли на помощь Тюдору.
Ричард оказался в «клещах» — между отрядом Генриха и войском лорда Стенли, однако и не подумал сдаться.
Внезапно Тристан услышал ликующие крики:
— Он мертв! Король мертв! Ричард III убит — мы видели, как бывшие подданные обобрали труп и выставили его на потеху, перекинув через седло!
— Сторонники Йорков бегут в панике! Они отступают! Мы победили!
Тристан увидел, как отступают враги, а вдалеке мчится обезумевшая лошадь, через седло которой перекинут нагой труп.
Пеший воин подбежал к Генриху, держа в руках сверкающую золотую корону Ричарда, и протянул ее победителю. Тюдор расхохотался — громко и звучно.
— Друзья мои, мы и впрямь победили!
— Ваше величество! — почтительно произнес пехотинец. Лицо Генриха омрачилось.
— Я еще не король, меня никто не короновал. Но это вскоре произойдет, мои верноподданные! Благодарю вас всех. Обещанные награды достанутся вам, а еще я клянусь, что мы сделаем эту страну сказочно богатой! — Он повернулся в седле. — Сэр Марк, отправляйся за Элизабет Йорк и привези ее в Лондон.
— Вы женитесь на ней, сир, и титул окажется в надежных… — начал сэр Марк, но Тюдор прервал его:
— Я женюсь не ради титула! Да будет всем известно, что я просил руки Элизабет задолго до победы! Титул будет принадлежать мне одному. Она станет моей женой лишь после коронации. Я женюсь ради мира и спокойствия в стране. Дома Ланкастеров и Йорков должны соединиться.
Генри взглянул на Тристана:
— А о чем мечтаешь ты, лорд Тристан? Отправишься со мной в Лондон, чтобы смыть кровь с рук и отдохнуть в роскоши? Проси чего хочешь, дружище: я всегда плачу долги, а тебе я обязан жизнью!
Тристан улыбнулся и покачал головой:
— Я предпочел бы вернуться в Иденби и захватить замок, сэр. Мне надо кое с кем свести личные счеты. Если желаете наградить меня, отдайте мне этот замок… и его хозяйку.
Генрих Тюдор осадил гарцующего на месте коня.
— Как угодно. Тебе нужны воины?
— Нет, я взял бы с собой только свой отряд. Мне известию, как захватить замок без лишних жертв.
Генрих задумчиво посмотрел на него:
— Тристан, я действительно стремлюсь к миру. Нам пришлось долго воевать; я не прочь лишить некоторых лордов власти и бросить их в Тауэр. Кое-кто из них лишится и головы, ибо, если они осмелятся выступить против меня, я обвиню их в измене. Но устраивать бойню я не намерен: пусть за свою шкуру дрожат только те, кто откажется принять мои условия. Иденби твой, но помни: он должен процветать и платить налог в казну. Война изнурила Англию. Надеюсь, ты понял мои намерения.
— Но леди Иденби… — начал Тристан. Генрих нетерпеливо перебил его:
— До женщины мне нет никакого дела. Поступай с ней, как знаешь.
Тристан улыбнулся:
— Ваше величество, дайте слово, что она останется моей.
— С чего ты так настаиваешь на этом?
— Она молода, очень красива, у нее прекрасное происхождение. Я не допущу, чтобы эта женщина стала чьей-то добычей или пешкой в игре. Как бы я с ней ни обошелся, она принадлежит мне.
— Да, да, обещаю! — вскипел Генрих. — Боже милостивый, сколько слов из-за какой-то женщины! Оставь меня в покое, больше я не желаю слышать об Иденби. Меня ждут государственные дела!
Развернув коня, Генрих поскакал прочь.
Тристану казалось, что солнце вдруг разорвало густые тучи и озарило поле битвы. Охваченный ликованием, он громко закричал.
Перепачканный кровью, усталый Джон подъехал к другу.
— Неужели ты так рад нашей победе?
— Нам разрешили захватить замок Иденби, но предупредили, что налоги придется платить сполна. А в остальном предоставили свободу действий!
Повеял легкий прохладный ветер, обещавший дождь. Тристан торжествовал. После всего, что с ним случилось, после всех пережитых испытаний теперь до победы рукой подать. Он посмотрел на Джона возбужденно блестящими глазами.
— Собери наших людей. Мы отправимся в путь сегодня же вечером. Нельзя терять время.
Ветер казался сладостным — как предвкушение долгожданной мести.
Женевьева сидела в кабинете, просматривая с Темкином счета арендаторов. Буквы и цифры расплывались у нее перед глазами. Вчера ночью жители замка устроили себе «майский праздник». Женевьева пила эль вместе с крестьянами, плясала с ними вокруг шеста, веселилась вовсю, а сегодня утром бурно проведенная ночь напоминала о себе мучительной головной болью.
Внезапно дверь с треском распахнулась, и она увидела на пороге бледного сэра Хамфри.
— Все кончено! Мы проиграли битву при Босуорте. Ричард убит.
— Что?!
Сэр Хамфри кивнул:
— Генрих Тюдор отправился в Лондон, на коронацию.
— Откуда вы узнали? — воскликнула Женевьева, борясь с нарастающей тошнотой. Этого не может быть! Перевес был на стороне Ричарда! Что произошло?
— В замок вернулся один из наших воинов. Он ранен и очень слаб, но утверждает, что сам видел труп короля Ричарда. Войско йоркистов разбежалось. Генрих Тюдор победил.
— Боже мой! — Женевьева уронила голову на стол. — Но… может, это еще ничего не значит. Найдутся и другие претенденты на престол. Этот выскочка Тюдор наверняка погибнет!
В комнату вошла Эдвина.
— Женевьева, мы должны смириться! У нас нет другого выхода. Если мы не признаем этого человека королем, он прикажет разрушить замок. Прошу тебя, дорогая, подумай о нас! Если ты сама поедешь к нему и принесешь ему присягу, нас, возможно, пощадят!
Женевьева вопросительно посмотрела на сэра Хамфри.
Он грустно покачал головой:
— Другого пути я не вижу, миледи. Леди Эдвина права: мы должны присягнуть на верность новому королю. И молиться о том, чтобы он проявил к нам милосердие!
— Пожалуйста, Женевьева! — Эдвина бросила на племянницу умоляющий взгляд.
У Женевьевы застучало в висках, и она прижала к ним похолодевшие ладони.
— Вы правы. Мне придется просить нового короля о снисхождении! Если он действительно станет королем, половина дворян Англии наверняка угодит в Тауэр или на плаху. Что ж, я поеду к нему и принесу присягу.
— Я помогу тебе собраться, — сказала Эдвина. — Король молод. Если ты наденешь свое лучшее платье и драгоценности, он не откажет тебе.
— Я слышала, что он хитер, проницателен, бесстрастен и любит шиллинги и фунты больше, чем женщин. Но я послушаюсь твоего совета, Эдвина. Если мне придется молить о пощаде, надо сохранить достоинство хотя бы в одежде…
Эдвина вышла. Устало поднявшись, Женевьева взглянула на сэра Хамфри:
— Сэр, вы отправитесь со мной. Мы возьмем Мэри и пять…
— Лучше десять, леди Женевьева, — перебил сэр Хамфри. — Страна кишит воинами и разбойниками. Мы должны быть готовы к нападению.
— Ладно, берем десять стражников. — Женевьева вздохнула. — Поедем сегодня же: надо добраться до Лондона как можно скорее.
Менее чем через два часа Женевьева и ее спутники были готовы покинуть замок.
Отец Томас и Эдвина вышли во двор пожелать им доброго пути.
— Когда вернутся наши воины, позаботьтесь о них. Они верно служили Иденби и дому Йорков.
Священник кивнул.
— А если вернется сэр Гай, встретьте его, как полагается.
— Я сама приму его, — отозвалась Эдвина.
Малышка Анна стояла рядом с матерью, широко открытыми глазами глядя на всадников. Женевьева спрыгнула с седла и поцеловала девочку.
— Анна, детка, я еду в город! Будь умницей, и я привезу тебе красивую куклу. Или паяца — хочешь? Да, да, чудесного паяца!
Анна улыбнулась и поцеловала Женевьеву. Та обратилась к отцу Томасу и Эдвине:
— Не беспокойтесь, все будет хорошо. Я буду молиться всю дорогу!
— Женевьева, будьте осторожны, — промолвил отец Томас.
— Постараюсь, отец. У меня нет ни малейшего желания расставаться с замком или с собственной головой. С Божьей помощью, я скоро вернусь. Удачи!
— Да благословит вас Господь, дитя! — Священник пожал руку Женевьевы. Она держалась гордо и надменно, но пальцы слегка дрожали.
— Отец, подумайте: если бы мы согласились приютить Тристана де ла Тера и его воинов, сейчас мне не пришлось бы унижаться! Мы избежали бы войны и потерь… А на мне не лежал бы груз предательства и убийства. Я была бы чиста перед Богом.
— Женевьева, забудьте о прошлом. Помните, что я вам говорил? У вас не было выбора. Вы просто подчинились велению сердца и желанию защитить своих подданных.
— Спасибо, отец. — Она взмахнула рукой. — Все будет хорошо!
Огромные ворота открылись. Женевьева и ее спутники покинули замок Иденби.
Луна уже взошла. Ее серебристый свет едва пробивался сквозь туман, который окутывал утес и придавал кустам причудливый вид.
Вода была почти ледяной. Тристан и его двенадцать воинов дрожали от холода, их сапоги промокли и отяжелели. Но никто ни на что не жаловался. Маленький отряд собирался штурмовать утес и стену замка.
Тристан вел своих воинов по знакомому пути. Его лицо выражало решимость. Джон следовал за ним, время от времени тихо чертыхаясь и хватаясь за крючья, с помощью которых отряд взбирался по скале. Вокруг слышались только тяжелое дыхание да звук скатывающихся вниз камней.
Наконец отряд взобрался на вершину утеса. Усталость Тристана сняло как рукой при виде места, где обитатели Иденби похоронили его, кое-как забросав камнями.
Джон подошел к другу. Тристан поднял руку и указал на стену, освещенную луной.
— Мы взберемся на нее вон там. Ты пойдешь за мной, мы обезоружим стражников, а затем подадим сигнал остальным.
Джон кивнул. Расстояние от края утеса до стены казалось огромным, но Тристан уже шагнул в темноту. Остальные бесшумно двинулись за ним. Добравшись до вершины утеса, подступающего к стене, Тристан напружинился, согнул колени. Затаив дыхание, Джон следил за его прыжком. С глухим стуком Тристан опустился на парапет стены. Джон коротко помолился, взмахнул руками и перескочил туда же. Он едва не упал, но друг вовремя поддержал его.
— С минуты на минуту здесь будет стражник! — прошептал Тристан.
Ждать пришлось недолго. Неподалеку показался ни о чем не подозревающий стражник, без доспехов, с одним ножом. Джон решил, что на месте стражника тоже проявил бы беспечность. Кому пришло бы в голову ожидать нападения со стороны моря и скалистого берега?
Стражник приближался. Тристан подскочил к нему, даже не притронувшись к мечу: чтобы обезвредить стражника, хватило удара кулаком.
— Он будет жить, — пробормотал Тристан, глядя на поверженного противника сверху вниз. — И навсегда запомнит, что терять бдительность опасно!
Тристан и Джон прокрались вдоль ограждения стены ко второму стражнику, который задумчиво смотрел вдаль. Джон легонько хлопнул его по плечу и опрокинул мощным ударом в челюсть.
В башне над задними воротами трое воинов громко переговаривались, играя в кости. Тристан осторожно вынул меч и жестом велел Джону сделать то же самое. Они ворвались в комнату, потрясая оружием.
Стражники вскочили и бросились к своим мечам.
— Не советую. — Тристан поднял руку. — Стоит вам коснуться оружия, и вы умрете. Сидите тихо и молитесь, тогда мы не тронем вас. Джон, возьми фонарь и подай сигнал.
Джон схватил фонарь и выбежал из комнаты. Стражники переглянулись, оценивая свои шансы на победу над Тристаном. Он усмехнулся:
— Моя сила известна всем. Вас трое, но у меня в руке меч. На вашем месте я бы не рисковал.
Стражникам не представилось случая умереть достойно: вскоре вернулся Джон, а за ним — еще пятеро воинов.
— А теперь, — сказал Тристан, — проводите нас в подземелье замка.
Один из стражников выступил вперед:
— Лорд Тристан, мы сдаемся. Но проводить вас в подземелье не можем. Оно находится под главной башней.
Тристан нахмурился:
— Как тебя зовут?
— Джек Хиггинс, милорд.
— Джек Хиггинс, в подземелье мы спустимся вместе с тобой. Один из твоих товарищей отдаст мне плащ — кстати, вам известно, что белые розы уже не в моде? — и нас никто не остановит. Сколько человек охраняет вход в подземелье?
— Двое.
— Не лги, иначе поплатишься жизнью.
Джеку Хиггинсу не было еще и двадцати. Этот рослый и стройный юноша явно не хотел умирать.
— Клянусь пресвятой Девой, там всего двое воинов. — Он пожал плечами. — Зачем охранять подземелье неприступного замка?
Тристан кивнул.
— Джон, жди меня здесь. Потом Джек проводит нас к большим воротам.
Накинув плащ с белой розой и гербом Иденби, Тристан поспешил вместе с Джеком вниз по лестнице, ведущей во внешний двор замка. Подгоняемый уколами кончика ножа в спину, Джек поздоровался со стражником, стоящим в воротах внутреннего двора. Двое мужчин, миновав мастерские ремесленников и дома торговцев, бесшумно приблизились к главной башне, где возле дверей застыли еще два воина.
— Это единственный вход? — спросил Тристан, снова касаясь ножом спины Джека.
— Нет. Обогнув башню справа, мы увидим лестницу, ведущую в подземелье.
— Что там находится? — допытывался Тристан.
— Под часовней — склепы.
— А стражники?
— Там, возле лестницы, стоит один человек.
— Отлично. А теперь улыбнись.
Джек улыбнулся дрожащими губами. Тристан одобрительно кивнул.
— Эй, что вам здесь нужно? — воскликнул стражник. Тристан толкнул Джека на стражника и оба упали. Сорвав плащ, Тристан набросил его сверху на барахтающихся мужчин и столкнул обоих с лестницы. Они покатились кубарем, глухо стукаясь о ступеньки и стены. Тристан поспешил за ними. На шум прибежало еще двое мужчин, но к тому времени Тристан уже выхватил меч.
— Одно движение — и в Иденби не останется ни одного живого человека.
Стражники узнали его, в их глазах отразился ужас. Тристан кивнул на связку ключей, висящую на гвозде возле двери:
— Поменяйтесь местами с моими людьми.
Дрожащими пальцами старший стражник отомкнул замок.
Из подземелья друг за другом вышли воины Тристана, а их место заняли стражники замка — все, кроме Джека.
— Лорд Тристан! — радостно воскликнул один из бывших пленников. — А мы думали, вы погибли…
— И уже не надеялись выбраться отсюда…
— Да благословит вас…
— Тише! — резко перебил их Тристан. — Нам предстоит трудная ночь.
Он велел своим людям накинуть плащи замковой стражи и предупредил, что за главными воротами большой отряд ждет сигнала.
Затем все разделились надвое: одни последовали за Тристаном и Джеком, другие — к задним воротам, чтобы увести плененных стражников в подземелье. Только теперь Тристан понял, как огромен замок. Составленный им план показался ему опрометчивым, исполнить его помогло только чудо.
Шагая через двор бок о бок с Джеком, Тристан настороженно озирался и не выпускал из рук ножа. Через несколько минут замок будет принадлежать ему. И она… тоже достанется победителю. Тристан еще не знал, как поступит с предательницей, но испытывал удовлетворение при мысли о том, что возмездие неминуемо. Его сердце часто забилось. На этот раз он не проиграет.
— Скажи страже у ворот, что отряд из Босуорта просит приюта в Иденби, — велел Тристан Джеку. Паренек судорожно сглотнул. Для убедительности Тристан кольнул его ножом в спину.
Джон торопливо прокричал стражникам у ворот то, что велел ему Тристан. Начальник стражи задумчиво почесал в затылке.
— Я знаю их! — воскликнул Тристан, уверенный, что начальник стражи не разглядит его в темноте. — Это друзья!
Створки ворот приоткрылись, а деревянный мост за ними начал опускаться. Тристан затаил дыхание. Внезапно ночную тишину взорвал воинственный крик Тибальда, и в ворота потоком хлынули всадники.
Стража Иденби спохватилась слишком поздно. Через несколько минут все было кончено. Окруженным стражникам оставалось только сдаться. Тристан крепко пожал руку Тибальду.
— С пленными разберись сам. И поставь у ворот наших людей. Теперь замок мой. Пусть до утра в большом зале побудут десять воинов, чтобы нас не предали во второй раз.
— Как скажете, милорд! — радостно откликнулся Тибальд. Тристан направился в башню, держа наготове обнаженный меч. За спиной послышались шаги, и он быстро обернулся, готовый к нападению. Но к нему спешил Джон.
— Мне тоже надо кое с кем свести счеты, — напомнил Джон.
Тристан обнял его за плечи и улыбнулся:
— Месть неизбежна — верно? Человек жаждет осуществить ее, чтобы вновь стать таким, как раньше. Жажда мести гложет его изнутри, рвет ему сердце!
Джон внимательно взглянул на друга. Да, он желал отомстить и надеялся после этого обрести покой.
Однако он ни за что не хотел бы оказаться сейчас на месте Женевьевы Иденби. Джон впервые видел Тристана таким непреклонным.
Они поднялись в башню вдвоем.
Эдвина спала. С тех пор как сторонники Ланкастеров, впервые появились у ворот замка, она брала дочь к себе в постель и всю ночь обнимала ее.
Шум во дворе разбудил Эдвину, но все быстро стихло. В полусне Эдвина решила, что стражники разобрались, в чем дело. Она вновь закрыла глаза, обняла Анну и томно вздохнула.
В этот момент дверь спальни с грохотом распахнулась. В тусклом свете, проникающем из коридора, Эдвина увидела на пороге высокую фигуру.
Она тихо ахнула. Ужас сковал ее сердце, она привстала, загородив собой ребенка. Нежданный гость шагнул в комнату. Его глаза зловеще мерцали, губы кривились в усмешке, еще недавно добродушное лицо стало суровым. Он явно не собирался шутить. Гость с горечью рассмеялся:
— Леди Эдвина! Вот мы и встретились вновь!
Он беспечно прошелся по комнате. Эдвина встала с постели и застыла, не сводя с него глаз. Мужчина сбросил плащ и невозмутимо положил меч.
— Вы проглотили язык? Что же не приветствуете гостя? — язвительно спросил он.
— Я… — У Эдвины подкосились ноги, и она опустилась на пол. — Джон, я была против этого плана! Клянусь, я не желала тебе зла! — Эдвина не осмеливалась поднять глаз, охваченная смертельным страхом за дочь. Пусть Джон поступит с ней, как пожелает — лишь бы пощадил Анну!
Эдвина и не подозревала, насколько правильно повела себя. Джон долго смотрел на ее склоненную голову и каштановые волосы, разметавшиеся по спине, прикрытой тонкой ночной сорочкой. Ткань мягко облегала полные груди Эдвины и ее гибкую талию.
Джон подошел к ней и взял за подбородок.
— Ты готова поклясться, Эдвина, что не участвовала в заговоре?
Ее глаза наполнились слезами. Эдвине и в голову не приходило оттолкнуть его и убежать. Она пыталась заговорить, но не смогла и только покачала головой. Джон отошел. Эдвина всхлипнула:
— Я не желала твоей смерти! Что бы ты ни сделал, пощади мою дочь. Ей всего пять лет, она не знает, что такое предательство!
Эдвина умоляюще смотрела на Джона, и ее сердце неистово колотилось, ибо он был не только суров, но и привлекателен. Впервые за много лет в ней пробудилось чувство. Должно быть, она сошла с ума. Но не успел Джон ответить ей, как дверь снова распахнулась.
Тристан застыл в дверях — высокий, мощный и разъяренный. Его глаза метали молнии, лицо затвердело, как гранит, губы сжались в тонкую линию.
Он жив! Эдвина обезумела от ужаса. Поистине этот человек воскрес из мертвых! Она едва не потеряла сознание. Обменявшись взглядом с Джоном, Тристан подошел к ней, взял за плечи и с силой встряхнул.
— Где она? — взревел он. — Где она?
Он спрашивает о Женевьеве, в полуобмороке догадалась Эдвина.
— Уехала!
— Что?!
Тристан пришел в бешенство. Эдвина никогда еще не испытывала такого животного ужаса. Поняв, что должна объясниться, она облизнула губы и умоляюще заглянула в сверкающие глаза Тристана.
— Женевьева сегодня уехала в Лондон, чтобы предстать перед Генрихом Тюдором и принести ему присягу.
Тристан все еще сжимал плечи женщины, глядя ей в глаза с недоверием и гневом.
— Будь она проклята! — Отпустив Эдвину, он направился к двери, но возле Джона остановился. — Я должен сегодня же вернуть то, что принадлежит мне. Присмотри за замком в мое отсутствие. Никого не выпускай отсюда. Как быть с пленниками, мы решим потом. Вы с Тибальдом остаетесь за старших.
Джон кивнул. Тристан покинул комнату; плащ развевался у него за спиной, точно боевое знамя.
Эдвина с беспокойством взглянула на Джона. Тот закрыл дверь. По спине женщины пробежала дрожь — то ли страха, то ли предвкушения… Она знала, что должна опасаться за Женевьеву, но пока беспокоилась лишь о собственной участи.
На миг Эдвина закрыла глаза. Ее судьба решена: по гневным глазам Джона она поняла, что сегодня же будет принадлежать ему.
Она с удивлением осознала, что почти рада этому. Ее загнали в угол, отрезали все пути к бегству. Помимо воли Эдвина стала сообщницей предателей. Теперь пришла пора поплатиться за это.
И все-таки она видела, что Джон молод, прекрасно сложен и силен. Эдвина вспыхнула, охваченная желанием прикоснуться к нему и ощутить ответное прикосновение. Ей следовало бы сгорать от стыда; будь она невинной девушкой, то покраснела бы до корней волос. Но Эдвина уже знала тайны супружеского ложа. Джон ничем не напоминал ее покойного мужа, и Эдвину неудержимо влекло к нему.
Внезапно она поднялась.
— Моя дочь здесь, она спит…
— Позови служанку. Пусть унесет девочку.
Эдвина не верила своим ушам, ее ноги приросли к полу. Джон открыл дверь и сам позвал слуг.
Вскоре в спальню заглянула старая судомойка Мэг, бледная от ужаса.
— Забери ребенка, — приказал Джон. — И спи с девочкой до утра.
Мэг, не посмев взглянуть на Эдвину, осторожно взяла на руки Анну.
— Прикажете отнести ее в детскую, миледи?
— Да, — прошептала Эдвина.
Мэг ушла с Анной. Джон запер дверь на засов. Подойдя к Эдвине, он приложил ладони к ее щекам и заглянул в глаза.
Она не шелохнулась. Джон улыбнулся и дотронулся до ее груди:
— Сердце у тебя трепещет, как у птички.
Эдвина затаила дыхание, когда Джон обхватил ее грудь. Он снял с женщины сорочку, и обнаженная Эдвина потупилась. Джон отступил на шаг, с восхищением оглядывая ее.
Затем он вновь шагнул к ней и заключил в объятия. Поцелуй был пылким и продолжительным. От прикосновения теплых губ Джона у Эдвины закружилась голова. Этот поцелуй возбудил обоих. Джон нежно гладил Эдвину по спине, а она обвила руками его шею и тихо застонала.
Джон подхватил ее на руки и опустил на постель.
Он ласкал Эдвину ладонями и губами, шептал слова, которых она не понимала, но впитывала всем существом. Эдвина даже не пыталась протестовать.
К тому времени как Джон сбросил одежду и лег рядом с ней, уже не сдерживая возбуждения, она поняла: сегодня ночью ее ждет отнюдь не наказание и не боль, а наслаждение. Бесконечное блаженство, подобное смерти и возрождению.
Женевьева беспокойно ходила по коридору Виндзорского дворца, изредка переглядываясь с сэром Хамфри. Они провели во дворце уже три дня и до сих пор ждали аудиенции нового короля.
Чтобы поскорее добраться до Лондона, они провели в пути несколько дней и ночей, довольствуясь лишь краткими привалами. В Виндзоре Женевьеве отвели комнату, которую занимало несколько знатных дам, для Мэри нашлось место в людской, а сэр Хамфри остановился у старого друга. Воины Женевьевы расположились в конюшне.
Лондон переполняли беженцы, торговля шла полным ходом, купцы наживались. А король Генрих VII устраивал аудиенции с щедростью скряги.
Сэр Хамфри прокашлялся.
— Женевьева, вам не о чем беспокоиться.
— Но мне так тревожно! Напрасно мы не остались в Иденби. Может, стоило подождать и отправить королю письмо, заверив его в нашей преданности?
Сэр Хамфри покачал головой и взял девушку за руки.
— Женевьева, если бы я был помоложе! — он смущенно улыбнулся. — Увидев вас, король будет очарован. Он простит вам все, и вы сохраните Иденби!
В платье из серебристого атласа, с глубоким декольте, с пышными рукавами, отделанными мехом редкой белой лисы и элегантным шлейфом, Женевьева была необычайно хороша собой. Волосы она распустила по спине, а голову украсила маленьким головным убором из полудрагоценных камней. Если бы только король согласился принять их! И тут перед ними появился паж.
— Леди Женевьева Иденби? — Он учтиво поклонился. — Его величество просит вас.
Улыбнувшись сэру Хамфри, Женевьева последовала за пажом. И вдруг почувствовала, как кто-то положил руку ей на плечо. Она обернулась.
Перед ней стоял сэр Гай, привлекательный и невредимый, в мантии с алой розой.
— Гай!
— Тише, тише! — Он увлек ее в сторону. — Женевьева, это долго объяснять, но я здесь для того, чтобы встретиться с вами, подбодрить вас. В Босуортской битве я сражался на стороне Генриха.
— Генриха?
— Я сделал это ради Иденби. Мне известно, что сейчас вам назначена аудиенция. Что бы он ни говорил, соглашайтесь. Потом я постараюсь убедить его изменить решение. Он поймет, что я предан не только ему, но и вам. — Гай улыбнулся.
— Леди Женевьева! — окликнул ее паж. Гай быстро поцеловал девушку в щеку и затерялся в толпе придворных.
Женевьева ослепительно улыбнулась и догнала пажа. Она старалась держать себя в руках — чтобы спасти Иденби, пожертвовав достоинством.
Вместе с ней в зал для приемов вошли еще несколько высокопоставленных особ. Женевьеву оттеснили в угол зала, где она и остановилась, разглядывая нового короля.
Он был молод, но некрасив: лицо казалось слишком узким и худым, длинный нос сильно выдавался вперед, из-под бровей поблескивали маленькие темные глазки.
Короля обступили советники, и каждый раз, когда к нему подводили новых подданных, советники что-то нашептывали монарху, а тот, подумав, принимал решение.
Женевьева вздохнула свободнее, увидев, что новый король снисходителен к подданным. К нему подвели дворянина из Корнуолла — старого рыцаря, давнего сторонника Йорков. Старик объяснил Генриху, что исполнял свою клятву, но теперь Ричард мертв, и он рад завершению войн. Старик добавил, что готов принести присягу Генриху Тюдору и хранить ему верность. Король ответил, что для примирения достаточно присяги и небольшой пени, размер которой показался Женевьеве огромным.
После старика пришел черед других собравшихся. У Женевьевы гулко заколотилось сердце, когда она услышала свое имя, произнесенное пажом. Пройдя через зал, Женевьева остановилась перед королем, опустилась на колени и, когда поднялась, с удивлением заметила в глазах Генриха насмешку.
— Стало быть, вы и есть Женевьева Иденби. И вы просили нашей аудиенции?
Женевьева смутилась: король взглядом раздевал ее, при этом так бесстрастно, словно прикидывал, чего она стоит.
— Да, ваше величество. — Женевьева улыбнулась. — Как и большинство благородных лордов, мой отец поклялся в верности Ричарду III. Он сдержал слово чести. Но теперь Ричард мертв, и мы свободны от обязательств перед ним. Защитники Иденби с радостью сложат оружие, стремясь к миру, который вы обещали стране.
Генрих загадочно усмехнулся:
— Леди Женевьева, вы на редкость красивы.
Женевьева, подавив вздох облегчения, вдруг ощутила радость. Даже если король назначит ей такую же пеню, как лорду из Корнуолла, она постарается заплатить ее — лишь бы получить взамен мир.
— Очень красивы, — повторил король, и девушка нахмурилась, увидев похоть в его глазах. Генрих смотрел на нее в упор, явно любуясь собой. Женевьеве вдруг стало страшно. Почему король не назвал ей размер пени? Может, он ждет от нее еще каких-то заверений?
— Ваше величество, — продолжала она, — мы клянемся в верности вам…
— Да. — Король вздохнул. — Боюсь, миледи, вам незачем приносить такую клятву.
— Простите, сир?
Он улыбнулся:
— Иденби давным-давно сложил оружие, леди Женевьева.
— Простите? — Она уже поняла, что случилось непоправимое. Король устремил взгляд на толпу. Женевьева услышала глухой звук шагов по ковру и, обернувшись, пришла в смятение.
Тристан!
Не может быть! Он мертв и похоронен! Она сама убила его!
Тристан медленно приближался. Он был не в доспехах а в элегантной одежде придворного — темно-синей тунике, от деланной белым горностаем. С плеч ниспадал алый плащ, схваченный на плече изумрудной пряжкой. Тристан улыбался — холодно и язвительно.
Казалось, он заполнил собой весь зал. Женевьева пошатнулась. Тристан слегка наклонился и в упор посмотрел на нее. У нее подкосились колени.
Отец Томас солгал ей! Мертвые выходят из могил, ибо лорд Тристан сделал это! Мрачный, зловещий, сильный, мускулистый и грозный. Он смотрел на нее не отрываясь. Его глаза метали молнии. Он ничего не забыл!
— Леди… — Тристан чуть кивнул и повернулся к королю. — Ваше величество…
— Это и есть женщина, которую ты искал, Тристан?
— Да, ваше величество. Вижу, вы уже познакомились. И все-таки позвольте представить вам леди Женевьеву, мою любовницу. Спешу заверить вас, что моей любовницей она стала по собственному желанию.
Зал завертелся перед глазами Женевьевы. Король Генрих расхохотался так, словно услышал удачную шутку.
— Мы были рады познакомиться с ней, Тристан. Теперь я понимаю, почему ты так настаивал — на твоем месте я поступил бы так же… — Двусмысленная фраза повисла в воздухе. В зале воцарилась мертвая тишина, все взгляды устремились на Женевьеву. С мучительной болью она поняла, что не сможет ни объясниться, ни оправдаться. Тристан явно взял с короля какое-то обещание, которое касалось ее.
У нее перехватило дыхание. Значит Иденби уже давно не принадлежит ей?!
— Забирай ее, — коротко бросил Генрих, жестом отпуская обоих.
Перед глазами Женевьевы поплыл туман. Он жив. Тристан жив, стоит рядом и предъявляет на нее права. Самый страшный из кошмарных снов внезапно стал явью! Если он решил завладеть его, то лишь для того, чтобы убить, обречь на медленную смерть за предательство.
Железные тиски пальцев Тристана сжались на запястье Женевьевы. Увидев в его глазах холодное торжество и ненависть, она вырвалась, бросилась к трону и упала на колени перед королем.
— Ваше величество! — Если вам угодно, бросьте меня в Тауэр, предайте суду! Сир, сжальтесь, ибо я не предавала вас — я только хранила верность королю, которому принес присягу мой отец! Сир…
За ее спиной негромко рассмеялся Тристан, Он шагнул вперед, и из глаз Женевьевы хлынули слезы: Тристан нарочно наступил ей на волосы.
— Это она умеет — не правда ли, сир? Она умоляет так, что заслушаешься. В такой же позе эта леди стояла передо мной — за несколько секунд до того, как на меня предательски напали ее люди.
— Ваше величество! — перебила Женевьева. — Но вы же понимаете, что преданность…
— Преданность — и нож в спину — разные вещи, миледи.
— Ваше величество!..
— Миледи! — Генрих наклонился, завороженный серебристым блеском ее глаз и золотистыми волнами волос. Он уже жалел о том, что пообещал эту красавицу Тристану. — Миледи, боюсь, ваша участь решена. Я тоже верен своему слову. Вы должны понять меня. А теперь ступайте, миледи, — я все сказал. Вы находитесь под охраной лорда де ла Тера.
Женевьева покачала головой, не в силах поверить, что король отказал ей. Он отдал ее Тристану, как вещь, которую можно выбросить, если хозяин того пожелает. Тяжелая ладонь опустилась на ее плечо, она услышала издевательский шепот, от которого по ее телу прошла дрожь:
— Женевьева, не выставляйте себя на посмешище перед всем двором! Вставайте и пойдемте со мной, иначе мне придется опозорить вас перед королем, перекинуть через плечо и унести из зала, как непослушную девчонку, да вдобавок хорошенько отшлепать!
— Нет! — в отчаянии крикнула она, охваченная животным страхом, и тут же совершила серьезную ошибку. Проворно вскочив, Женевьева поклонилась королю и бросилась бежать. Все разразились хохотом.
Она не успела сделать и пяти шагов, как кто-то схватил ее за волосы. Не сознавая, что происходит, девушка обернулась так резко, что у нее закружилась голова и подкосились ноги. Тристан вскинул ее на плечо, точно мешок с пшеницей, и потащил из зала под перешептывания и смех придворных.
Должно быть, это просто кошмарный сон, и она вскоре проснется. Ведь Тристан мертв! Господи, неужели воспоминания о нем будут преследовать ее вечно? Он же умер!
Однако Тристан был жив и сжимал ее сильными руками. Женевьева стала его пленницей по приказу короля.
Ах, лучше бы она лишилась чувств и погрузилась в забытье, где нет и воспоминаний о реальности.
Но к несчастью, Женевьева слишком отчетливо сознавала происходящее. Пока Тристан нес ее по коридорам Виндзорского дворца, она не знала, что мучает ее сильнее — унижение или ужас. Их повсюду сопровождало молчание, нарушаемое лишь редкими взрывами смеха. Приблизившись к группе оживленно болтающих женщин, Тристан учтиво поклонился:
— Дамы, позвольте пройти…
Женщины поспешно расступились. Женевьева видела, как они удивленно приоткрыли рты, а затем снова встали в кружок и весело защебетали.
Потрясенная, она была в полной растерянности. Воскресение Тристана так перепугало ее, что она не сопротивлялась и даже не задумывалась о будущем. Но когда сплетницы остались позади, в Женевьеве проснулся инстинкт самосохранения. Схватившись за плащ Тристана, она извернулась так, что оказалась лицом к нему.
Он уставился на нее прищуренными глазами, и отвага на миг покинула ее. Она до сих пор помнила, как Тристан смотрел на нее в ту роковую ночь, после удара. Не забыла Женевьева и того, как он поклялся отомстить. И все-таки она решила найти путь к спасению.
— Отпустите меня, — попросила девушка. — Я… пойду сама. — Помедлив, она добавила: — Прошу вас.
Тристан остановился и поставил ее на пол. Женевьева отпрянула.
— Куда вы ведете меня?
Он окинул ее язвительным взглядом:
— И это все, миледи? «Куда вы ведете меня?» А где же приветствие: «С воскресением из мертвых, лорд Тристан! Рада видеть вас живым!»?
— Нечему тут радоваться!
Тристан сухо и горько усмехнулся, схватил ее за руку повыше локтя и повел за собой по коридору. В этой части дворца было пустынно; Женевьева поняла, что они направляются к жилым покоям, где им может встретиться только заблудившийся гость или слуга. Помощи ждать неоткуда. И вправду, ей не у кого просить защиты. Никто не осмелится нарушить приказ короля.
Тристан шагал стремительно, не отпуская руку Женевьевы. Она задыхалась, едва поспевая за ним; у нее путались мысли. В голову ничего не приходило — она боялась думать, строить планы. Пока она была уверена лишь в одном: Тристан жив и в ярости. Ему только что предоставили право поступить с ней, как ему заблагорассудится.
— Куда вы меня ведете? — снова спросила Женевьева.
— К себе в покои.
— Как вы намерены… поступить со мной?
Тристан расплылся в улыбке:
— Пока не решил. Поначалу я хотел сварить вас живьем в масле, но потом понял, что такая участь станет для вас избавлением. Мне вспоминались и другие казни, но я отверг их — так вы слишком легко отделались бы.
— Вы не посмеете! — воскликнула Женевьева. — Король не давал вам права убить меня…
— Точнее — «казнить». Да, для этого потребуется указ с королевской подписью. Но думаю, до этого дело не дойдет. Пожалуй, я остановлю выбор на какой-нибудь пытке. Скорее всего поставлю клеймо раскаленным железом — дабы предупредить тех, кого пленит ваша красота, о том, что вы склонны к предательству. Нет, так не пойдет. Сначала мы загоним вам под ногти гвозди…
— Прекратите!
Неужели он не шутит? Глаза Тристана были непроницаемы, голос звучал учтиво и убедительно, в нем не слышалось и тени насмешки.
— Мои подданные взбунтуются. Они разыщут вас…
— Искать меня им не придется. Мы возвращаемся в Иденби. И сомневаюсь, что они осмелятся перечить мне. До сих пор они подчинялись беспрекословно.
— О чем вы говорите?
— О том, что Иденби принадлежит мне, Женевьева. Мы вернулись туда в ту же ночь, когда вы отправились в Лондон. — Тристан снова повлек ее за собой. Перед мысленным взором Женевьевы встал замок Иденби. Боже милостивый, сколько ее людей осталось в живых? Что стало с бедняжкой Эдвиной и с Анной? А Темкин? Он ведь был с ней в спальне в ту роковую ночь! Господи! Она содрогнулась, вспомнив о милой, беззащитной Эдвине, не способной на предательство.
— О Боже… — простонала Женевьева.
Тристан остановился и уставился на нее с холодной усмешкой.
— Ну, что еще, миледи?
Она рывком высвободила руку, решив любой ценой скрыть от него свой страх.
— Что стало с Иденби? Вы убили ни в чем не повинных людей?
— Вот именно. — Тристан беспечно махнул рукой. — Жители Иденби повешены на стенах. Я не пощадил никого, миледи!
Она попятилась, не зная, верить ему или нет. Тристан шагнул к ней и схватил за руку так крепко, что у Женевьевы вырвался крик. Он подвел ее к одному из высоких окон.
— Посмотрите вниз, миледи. — Она подчинилась. Во дворе был установлен позорный столб. К нему подводили мужчин, закованных в кандалы и приговоренных к порке новым королем. Женевьева хотела отойти, но Тристан удержал ее на месте и взял за подбородок.
— Тюдор суров, но справедлив. Если вы и впредь намерены противиться мне, перед отъездом я отправлю вас вон к тому столбу! Может, наказание заставит вас смириться.
— Какая мне разница? — пожала плечами Женевьева. — Не все ли равно, от кого терпеть муки? Пожалуй, здешние палачи будут снисходительнее вас. Я предпочитаю такое правосудие.
— Вот как? Точно так же, как предпочитаете быть узницей Тауэра, а не моей пленницей?
— Да!
— Из Тауэра никто не выходит живым, — сухо заметил Тристан.
— Хороший палач по крайней мере не станет мучить жертву! — выкрикнула Женевьева и, к своему ужасу, услышала в своем голосе страх. Тристан тоже заметил это и расхохотался.
— Ах да! Я и забыл, как вы преуспели в искусстве убивать, леди Женевьева!
Она вытерла влажные ладони о юбку.
— Если мне суждено умереть, лорд Тристан, пусть это случится здесь и сейчас.
— Нет, в мои планы пока не входит ваша смерть. И если уж вам суждено отведать кнута, я ни за что не лишу себя удовольствия высечь вас! Но по-моему, вы слишком спешите свести счеты с жизнью. Идем, не стоит терять время.
Терять время! В душе Женевьевы вновь всколыхнулась паника. Господи, она и вправду теряет время! А ей необходимо выиграть его! Неужели Тристан решил отвести ее к себе — и прикончить? Или сначала изнасиловать? Нет, он слишком ненавидит ее, чтобы пылать желанием, пусть даже грубым. И все-таки Тристан намерен помучить ее…
Да, до убийства дело дойдет не скоро. Пройдет еще много времени, прежде чем он отнимет у нее жизнь. Судя по всему, Тристан торопится в Иденби — надо же показать своей пленнице, что стало с ее родным домом! Женевьева задрожала, а он вновь повлек ее за собой. Только у двери Тристан выпустил руку девушки.
Женевьева замирала от страха. Она была свободна, молода и проворна — но коридоры дворца казались бесконечными. Не раздумывая, она сорвалась с места, но не успела сделать и шага, как вскрикнула от боли. Тристан вцепился в ее волосы. Вывернув шею, она взглянула на него. Ее зубы стучали. Женевьева попыталась высвободить волосы. Почему она не заплела их в косы! Тристан притянул ее к себе. Похоже, он не сердился, а, напротив, забавлялся.
— Миледи, — издевательски начал Тристан, почти касаясь губами ее щеки, — зарубите себе на носу, что впредь я не буду доверять вам. Я никогда — слышите, никогда! — не повернусь к вам спиной.
Он втолкнул ее в комнату и вошел следом. Женевьева застыла, боясь взглянуть на него. Наконец, собравшись с силами, она решила, что вынесет все уготованное ей судьбой.
Тристан, не обращая на нее внимания, расхаживал по комнате и собирал вещи. Женевьева следила за ним, готовая метнуться к двери, но сомневалась, что побег удастся. Мимоходом она отметила, что Тристану отвели отдельные и роскошные покои. Король Тюдор и впрямь высоко ценил его.
Ножны и меч Тристана лежали на кровати. Когда он потянулся к ним, Женевьева инстинктивно вздрогнула. Он усмехнулся, вешая меч на пояс.
— Дорогая моя леди Женевьева, вы что-то слишком взволнованны.
Не удостоив его ответом, она гордо вздернула подбородок, но потом быстро подошла к нему.
— Отвечайте! Говорите сейчас же: как вы намерены поступить со мной?
Он обернулся и устремил на нее долгий взгляд. И вдруг расплылся в улыбке. Женевьева содрогнулась. Она прекрасно помнила эту улыбку, широкий чувственный рот, твердые губы, прикосновение которых ощущала до сих пор. Воспоминания нахлынули на нее, лишив силы и смелости.
— Да не молчите же! — снова выкрикнула девушка.
Тристан пожал плечами.
— По правде говоря, миледи, я еще и сам не знаю. — Он взял кожаную сумку и с легким поклоном осведомился: — Так мы идем, миледи?
— Да! — чуть ли не с радостью прошептала Женевьева, чувствуя, как в груди колотится сердце. Значит, Тристан уведет ее из этой комнаты! Какое-то время она будет в безопасности — он не посмеет обидеть женщину в присутствии посторонних! А может, это не так? Ведь не постыдился же он унести ее из приемного зала… Тристан взял Женевьеву за руку и открыл дверь.
— Мои вещи… — спохватилась она, но он резко перебил ее:
— Мэри соберет их и привезет в замок. Да, Женевьева, я уже повидался с вашей горничной. Эта кроткая девушка боится навлечь на себя гнев короля. И нового хозяина Иденби.
Они вновь вышли, в коридор. Женевьева едва поспевала за Тристаном.
— А сэр Хамфри? — вдруг вспомнила она. — Неужели вы…
— Убил его? — подсказал Тристан. — Нет. Женевьева, довольно вопросов. — Он угрожающе прищурился, всем видом давая понять, что его терпение на исходе. — Сэр Хамфри старый и преданный рыцарь. И хотя он был участником заговора, я не держу на него зла — да, Женевьева, я не злопамятен. Я предупредил сэра Хамфри, что если он явится в Иденби, то окажется в подземелье. Он волен остаться в Лондоне.
Женевьева опустила голову и послушно пошла за Тристаном, размышляя о судьбе несчастного сэра Хамфри. Тристан шагал так стремительно, что вскоре они уже оказались во дворе, залитом солнечным светом. Неподалеку от двери Женевьева заметила мужчин, гербы на доспехах которых были ей знакомы. Все они сидели на лошадях и ждали.
В душе ее вспыхнула надежда. Она была отличной наездницей. Как только они покинут Лондон, надо попытаться бежать!
— А где моя лошадь? — спросила Женевьева. Тристан не ответил, и она удивленно вскинула голову. Он с насмешкой смотрел на нее.
— Леди, однажды вы уже совершили глупость, напав на мужчину и приказав похоронить его. Не пытайтесь второй раз провести меня. Вашу лошадь приведут в замок позднее. А это путешествие вы проделаете в экипаже!
И, не дожидаясь ответа, Тристан потащил ее по грязной дороге к плетеному возку и втолкнул в него, Женевьева попыталась вырваться.
— Постойте! Так я никуда не поеду! Мне станет дурно! Выпустите меня отсюда!
Дверца за ней захлопнулась и тут же была закрыта на засов. Беспомощно толкая ее, она услышала резкое щелканье бича. Возок качнулся, и ее отбросило к другой стенке. Ударившись о противоположное сиденье, она вскрикнула.
Пытаться удержать равновесие в шатком возке было нелепо. Под деревянными колесами захлюпала дорожная грязь, застучали камни. Прошла целая вечность, прежде чем экипаж покатил медленнее, покачивание стало монотонным, Только тогда Женевьева задумалась о своей судьбе. Она сердито сбросила головной убор, который еще сегодня утром был элегантным и роскошным. Тристан не станет спешить с убийством. Он будет ждать, придумывать для нее новые и новые муки, чтобы насладиться местью…
Нет! Такого удовольствия она ему не доставит! Он не узнает, как ей страшно. Никогда! Женевьева мысленно повторила клятву и стиснула кулаки. «Будь гордой и твердой», — сказала она себе, и эти слова приободрили ее.
Наступила ночь, но экипаж все катился вперед. Неужели Тристан решил загнать лошадей? Женевьева усмехнулась. Впрочем, какая ей разница? Измученная тряской, она устроилась в дальнем углу и мгновенно уснула.
Женевьева проснулась, и ее тотчас охватило смятение. Сначала ей показалось, что она видит очередной сон. В предыдущем она бежала куда-то и наткнулась на Тристана. Страх сковал ее тело, лишил возможности двигаться, бороться с притягательным огнем его глаз…
Она вздрогнула, осознав, что давно не спит. И тут же вспомнила, как оказалась в этом душном и тесном возке. Сквозь прутья пробивался свет — значит, наступило утро. Экипаж стоял на месте.
Женевьева вдруг поняла, что ей срочно необходимо выйти, и как раз в этот миг дверца распахнулась. Яркий свет ослепил девушку, она прикрыла ладонью глаза.
— Доброе утро, леди Женевьева. — Тристан преувеличенно низко поклонился. — Надеюсь, вам хорошо спалось?
— Мне надо выйти, милорд, — смущенно пробормотала она.
— Разумеется. — Он подал ей руку. Поняв, что выбора нет, Женевьева приняла ее. Едва коснувшись ногами земли, она чуть не упала от усталости. Тристан поддержал ее, обхватив за талию и обдав теплом. Женевьева поспешно высвободилась и огляделась.
Они остановились в дремучем дубовом лесу. Между деревьями стлался таинственный туман. Вокруг было тихо, лишь изредка вскрикивала утренняя пичуга, да пересмеивались мужчины, которые сидели у костра, поедая какое-то ароматное кушанье.
Неужели Тристан не предложит ей позавтракать? Может, для начала он решил помучить ее голодом?
— Так мы идем? — поторопил он.
— Куда? Мне надо остаться одной.
— Это невозможно.
Женевьева изумленно взглянула на него. Должно быть, Тристан задумал устроить ей самую жестокую пытку. По натуре она была довольно застенчива и даже не могла себе представить, как…
— Прошу вас! — в отчаянии прошептала девушка.
— В прошлый раз, поддавшись вашим уговорам, я оказался в каменной могиле, — сухо напомнил Тристан.
— Но куда же я денусь? Что мне делать?
— По-моему, ваша находчивость безгранична, — возразил он. Вздохнув, Тристан добавил: — Идемте к ручью. Но предупреждаю: не пытайтесь сбежать, иначе больше я не оставлю вас одну ни на минуту.
Они углубились в лес, где слышалось журчание ручья. Над землей и там висел утренний туман, поэтому идти было страшновато, но еще страшнее — ощущать прикосновение руки Тристана. Женевьева украдкой метнула на него взгляд, не понимая, почему он вдруг смягчился. Но лицо Тристана по-прежнему напоминало маску; он презрительно усмехнулся, и вдруг ей показалось, что этот человек похож на ястреба, высматривающего добычу.
Мирное журчание ручья почему-то насторожило Женевьеву. Наконец Тристан отпустил ее.
— Кусты впереди, — сказал он. — Возвращайтесь немедленно — иначе поплатитесь за это.
Оставшись одна, Женевьева с тоской огляделась. Лес казался ей таким густым и дремучим! В нем было так легко спрятаться! Но не прошло и минуты, как она вернулась к Тристану. Он ждал, поставив ногу на ствол поваленного дерева и скрестив руки на груди. Женевьева подошла к берегу ручья.
Тристан бесшумно догнал ее и схватил за руку, окончательно напугав. Должно быть, ее глаза выдали страх, поскольку он вдруг рассмеялся.
— Я лишь придержал ваши волосы, чтобы они не намокли! Только и всего.
— Это ни к чему. — Женевьеву пугали прикосновения Тристана, его близость, ощущение силы и чистый мужской запах. Ее мучила жажда. Заставив себя не думать о Тристане, она напилась. Он бесцеремонно потянул ее за волосы:
— Довольно! — и повлек к экипажу.
Она с вожделением взглянула на костер. От голода у нее урчало в желудке, предстоящее путешествие в тряском возке вселяло ужас.
— Нельзя ли мне немного побыть у костра? — спросила Женевьева. Тристан покачал головой — с таким видом, словно она смертельно надоела ему.
— Я принесу вам поесть.
Он подсадил ее в экипаж и захлопнул дверцу, а немного погодя вернулся с куском жареного мяса, жилистого и подгоревшего. Однако Женевьеву это не смущало. Экипаж тронулся с места, пока она доедала мясо.
Весь день она провела в размышлениях, гадая, что ее ждет и есть ли надежда на спасение. Днем Женевьеве принесли немного эля — не Тристан, а один из его воинов, учтивый парень по имени Роже де Трейн. Судя по всему, он не сочувствовал пленнице.
На следующее утро Роже выпустил Женевьеву из экипажа. Грустно улыбнувшись, она попросила проводить ее к ручью — так настойчиво, что он согласился. Войдя в воду, приподняла подол и огляделась.
Доплыть до противоположного берега было бы нетрудно. Тристан вряд ли ждет от нее столь дерзкого поступка. Берега ручья густо заросли кустарником, и там можно спрятаться надежно.
Роже стоял поодаль, из уважения повернувшись к ней спиной. Не теряя времени, она нырнула и поплыла под водой, вынырнув только у противоположного берега. Но едва выйдя из воды, она с ужасом вскрикнула: Тристан поджидал ее, прислонившись к стволу векового дуба.
От неожиданности Женевьева застыла, внезапно почувствовав себя совсем нагой и уязвимой. Льняная рубашка облепила тело, обрисовала очертания груди и бедер. Она поняла, что выглядит, как напуганный зверек. А Тристан держался на редкость надменно. Он бросил ей свой плащ, велев прикрыться.
— Не пытайтесь уговорить моих людей помочь вам бежать, Женевьева, — холодно посоветовал Тристан. — Я выбрал тех, кто верой и правдой служил мне. Все они побывали в подвалах Иденби — по вашему приказу.
— Вы… вы негодяй, — выговорила Женевьева, стуча зубами.
Тристан улыбнулся и указал на плот, покачивающийся у берега.
— Вернемся назад?
Чтобы переплыть ручей, хватило нескольких движений шеста. Тристан взял у Женевьевы плащ и протянул ей сброшенное платье. Пока она одевалась, он ждал, а затем схватил ее за руку и потащил к плетеному возку. Его пальцы казались Женевьеве железными цепями. К раздражению и досаде примешивалось чувство страха. Он и вправду напоминал ей ястреба — или огромного кота, безжалостно играющего с добычей!
Женевьева вдруг обернулась.
— Стойте! — воскликнула она. — Задушите меня, убейте, снимите шкуру живьем! И покончим с этим!
Он ответил ей любезной улыбкой.
— Вы хотите лишить меня радостей мести? Нет, миледи, так не пойдет. Вам предстоит испытать всю горечь поражения.
— Ни за что! — Девушка скрестила руки на груди. — Я не сдвинусь с места! Я…
Тристан пожал плечами и одним движением подхватил ее на руки. Женевьева с яростью заколотила по его спине кулаками, начала царапаться и кусаться, стараясь причинить ему боль.
Но на Тристана ее усилия не произвели ни малейшего впечатления. Через несколько мгновений он втолкнул Женевьеву в возок. Она съежилась на полу. Мучитель не сводил с нее глаз.
— Неужели у вас нет других занятий, кроме как истязать женщину!
— В настоящее время я ничем не занят. И к тому же вы, леди Женевьева, ничуть не похожи на других женщин.
Тристан вышел и захлопнул дверцу, словно не слыша пронзительных криков пленницы.
На следующее утро за Женевьевой пришел сам Тристан. Она встретила его молча и держалась с ним настороженно. Но едва она умылась, он велел ей встать на колени.
Неужели Тристан?.. Да, так и есть. Как же он намерен поступить с ней — убить или искалечить? Тихо ахнув, Женевьева вспомнила о том, что поклялась не выдавать свой страх.
Тристан нетерпеливым жестом опустил ладони ей на плечи, заставляя встать на колени. От ужаса она похолодела и вся сжалась, ожидая прикосновения холодного клинка к горлу. А потом вздрогнула от удивления, ощутив, что длинные ноги Тристана касаются ее спины. Взяв гребень, он начал осторожно расчесывать ей волосы.
От неожиданности Женевьева совсем растерялась. Долгое время оба молчали. Наконец, расчесав густые шелковистые пряди, Тристан велел ей встать.
Женевьева поднялась и посмотрела на неге. Он не дрогнул. Ее била дрожь, она боялась упасть. Тристан протянул к ней руку и нахмурился, заметив, что она боится. Женевьева поспешно опустила глаза.
— Я думала… что вы хотите…
— Убить вас ударом в спину?
Она кивнула.
— Миледи, нож в спину — ваше излюбленное развлечение, а не мое.
— Сэр, я не ожидала, что вы способны заботиться о волосах пленного врага.
— Значит, вы ошиблись. Эти волосы — сокровище, а оно принадлежит мне.
Не зная, что и думать, Женевьева бросилась к экипажу и впервые забралась в него без посторонней помощи.
На следующий день к вечеру путники добрались до Иденби. Солнце уже садилось, тени удлинились, все вокруг словно купалось в нежнейшем малиновом свете и золоте. Убаюканная монотонным покачиванием возка, Женевьева внезапно проснулась и услышала, как Тристан переговаривается со стражниками замка. От отчаяния у нее упало сердце. Значит, он и вправду захватил Иденби. Она до сих пор не верила в это. Сидя в душном возке, Женевьева отчетливо представляла себе тела своих стражников, фермеров и ремесленников, повешенных на стенах замка. Охваченная горем, она вновь задумалась о судьбе Эдвины и Темкина. И малышки Анны… Неужели Тристан не пощадил даже ребенка?
Возок въехал в ворота, прокатился по двору и остановился. Тристан распахнул дверцу, расплывшись в издевательской улыбке. В его глазах по-прежнему светился зловещий огонь.
— Мы в Иденби, Женевьева. — Протянув руку, он вытащил ее из возка и притянул к себе. — Ваше время пришло, миледи.
Девушка вывернулась и отступила. С дьявольским смешком Тристан поймал ее за запястье и заставил вернуться на прежнее место.
— Значит, сегодня вы не намерены молить о пощаде, миледи? Неужели откажете мне в удовольствии выслушать ваши мольбы о спасении бедных обитателей замка и заверения в преданности Ланкастерам?
— Не дождетесь! — крикнула Женевьева, но ее колени предательски дрожали. Приехавшие с ними стражники разбрелись по двору. Девушка огляделась, ожидая помощи. Но помочь ей было некому. Тристан повел пленницу к дверям зала. Что там, за дверью? Должно быть, сторонники Ланкастеров разграбили замок…
— Вы идете? Или вас придется нести? Сожалею, но мы должны повременить с общими делами — мне необходимо выяснить, что происходит в замке.
Женевьева решительно направилась к дверям и вдруг остановилась.
— О, прошу прощения! Может, я не туда иду? Наверное, мне следовало бы направиться прямо в подземелье…
— Еще успеется, — беспечно отозвался Тристан, и на его бронзовом лице вновь сверкнула усмешка. — Я слишком долго ждал этого момента — пожалуй, целую вечность, миледи. — Он поклонился с изысканной галантностью, а затем бросил сквозь зубы: — Живо!
Господи, в какой трепет приводил Женевьеву его голос, то резкий, то вкрадчивый. Его тепло обволакивало ее, вызывая желание забыться.
Повернувшись, она бросилась бежать. Если удастся добраться до задних ворот, она вскарабкается на утес и окажется на свободе. Женевьева совершила опрометчивый шаг и прекрасно понимала это, но не желала покорно терпеть издевательства.
На этот раз Тристан поймал ее за шлейф, вздохнул и перебросил через ее плечо. Женевьева яростно отбивалась, но тщетно — Тристан внес ее в большой зал. На глазах у нее появились слезы.
— Тристан! — Молодой и привлекательный сторонник Ланкастеров усмехнулся при виде ноши на плече друга.
— Что вы сделали с моей тетей? — в бешенстве выкрикнула Женевьева.
— Подожди, сейчас я утихомирю леди, — сказал другу Тристан, — и поговорю с тобой в кабинете.
— Подождите! — воскликнула Женевьева. Да, она совершила предательство, но если у Тристана каменное сердце — он не достоин жизни! — Прошу вас, объясните! Что случилось с…
— Эдвина сидит у огня, — негромко ответил Тристан и понес девушку через весь зал. У очага и вправду расположилась Эдвина — бледная, с несчастными глазами, однако вполне здоровая на вид и, как всегда, изысканно и элегантно одетая.
— Эдвина! — выдохнула Женевьева.
Тетка бросилась к ней, но была остановлена молодым другом Тристана.
— Нет, Эдвина, — мягко возразил он. — Не вмешивайся.
Ошеломленная Женевьева смотрела через плечо на тетку, пока Тристан нес ее к винтовой лестнице. Эдвина не сводила с нее огромных, голубых и влажных глаз.
— Она жива! — Женевьева с облегчением вздохнула.
— Конечно, жива, — раздраженно подтвердил Тристан. — Она же не имеет привычки наносить удар в спину!
Значит ли это, что Эдвина останется жива, а ее ожидает смерть? Женевьева вновь попыталась вырваться. Тристан намотал ее волосы на руку и повел за собой. Оказавшись перед дверью своей спальни, Женевьева увидела на ней засов, которого раньше не было. Тристан втолкнул ее в комнату и остановился в дверях.
— Весьма жаль расставаться с вами, но увы — меня ждут дела! А вы пока искупайтесь и отдохните, миледи. Обещаю вернуться сюда при первой же возможности. — Улыбнувшись, он поклонился и вышел.
Женевьева услышала, как лязгнул в петлях засов.
Джон и Тибальд сидели в кабинете и казались вполне довольными жизнью, что порадовало Тристана. Он знал, что им пришлось пережить. Тристан расположился за столом. Тибальд сообщил, что прежние стражники замка брошены в подземелье и выпускать их оттуда он пока не намерен. Крестьяне и ремесленники уже принялись за работу, слуги временами грубоваты и мрачны, но никто не протестует против новых порядков.
— Темкина я тоже велел бросить в подземелье, — сообщил Джон. — Но затем запер его в одной из башен. Он знает, сколько платят арендаторы и вообще сведущ в делах замка. Знаю, Темкин напал на тебя той ночью, но как с ним поступить — решай сам. Он с ужасом ждет твоего возвращения.
Тристан, что-то пробормотав, сделал глоток эля.
— Какие же у тебя планы? — с любопытством спросил Джон.
— Пока не знаю, — отозвался Тристан. — Сначала надо завоевать уважение этих людей. Может, стоит кого-нибудь высечь — так, чтобы человек остался жив, но остальные поняли, чем им грозит мятеж. — Он глубоко вздохнул. Поездка утомила его, а еще предстояла встреча с Женевьевой.
Тристан и сам не знал, чего хочет от нее и как быть с ней дальше. Но был уверен лишь в одном: она возбуждает в нем острое желание, неведомый ему прежде голод, грызущий плоть и терзающий душу. Тристан снова и снова убеждал себя в том, что Женевьева всего лишь женщина.
Горечь его усиливалась, когда он вспоминал о ее предательстве. Будь она мужчиной, Тристан вызвал бы ее на поединок и убил. Но поступить так с женщиной невозможно, тем более с той, которую так страстно желаешь.
«Она принадлежит мне, — думал Тристан, — и сегодня же ночью должна понять это. А что будет дальше — увидим». В тот роковой вечер Женевьева сама пригласила его к себе в спальню, она умоляла и настаивала. Сегодня он исполнит ее просьбу, нравится ей это или нет.
— Пожалуй, остальное отложим до утра, — наконец сказал Тристан. — Джон, здесь есть комната, где я могу выспаться?
— А я думал…
— Да, я навещу леди Женевьеву, — сухо перебил его Тристан, — но спать рядом с ней не стану! Иначе моя жизнь не будет стоить и ломаного гроша.
Джон хмыкнул:
— Спальня хозяина замка находится дальше по коридору. Я велю приготовить ее.
Джон и Тибальд поднялись, но не успели они выйти, как за дверью послышались шаги. В кабинет вбежала леди Эдвина, упала перед Тристаном на колени и умоляюще подняла на него залитые слезами глаза.
— Не убивайте ее, милорд, умоляю вас! Она еще так молода, у нее не было выбора! Поверьте, Женевьева сама не радовалась такому решению, но ведь она сражалась с врагом! Я знаю… Джон рассказал мне про вашу жену. Лорд Тристан, будьте великодушны! Прошу вас, милорд!
— Эдвина! — Тристан приложил ладони к ее щекам и посмотрел в огромные блестящие голубые глаза, заворожившие Джона. Он был раздосадован тем, что Джон рассказал о нем Эдвине. — У меня нет никакого желания убивать. — Тристан метнул взгляд на Джона. — И еще я прошу не обсуждать подробности моей жизни. — Он снова посмотрел на Эдвину. — Успокойтесь, Женевьева не умрет. Но она пленница, и останется ею. Никакие слезы здесь не помогут.
Эдвина поблагодарила Тристана, встала и подошла к двери, но на пороге оглянулась:
— Милорд, но я ведь не пленница. Почему же…
— Да, вы не пленница, миледи, но только потому, что смирились со своим положением. Если вздумаете бунтовать, вас ждет совсем иная жизнь.
— Милорд, но наверняка… — начала Эдвина.
— Джон, Тибальд, леди Эдвина, спокойной ночи! — Тристан нахмурился. Джон обнял Эдвину и поспешно увел из комнаты. Тибальд усмехнулся, покачал головой и вышел следом за ними.
Задумчиво допив эль, Тристан решил, что и без того слишком долго ждал. Чем дальше, тем сильнее в нем разгорался гнев. Закрыв глаза, он представил себе прекрасную леди, стоящую на коленях; а затем в памяти всплыло другое видение — Женевьева с окровавленной кочергой в руках. Тристан решительно поднялся.
Пора напомнить ей о том, что лучше не давать невыполнимых обещаний.
Женевьева ходила по спальне, все больше впадая в панику. Когда-то — целую вечность назад! — она поклялась больше не бояться Ланкастеров, будь они крестьянами или королями. Но это случилось прежде, чем она встретилась с Тристаном при дворе. Он держался зловеще спокойно, в его глазах полыхало адское пламя, а во вкрадчивом голосе слышалась такая угроза, что Женевьеву бросало в дрожь при одном воспоминании об этом. Уже в сотый раз она попыталась открыть дверь и расплакалась от досады. Дверь не поддавалась.
Девушка вернулась к чану, стоящему у огня. Над водой поднимался пар. Кто-то знал, что сегодня вечером Женевьева вернется домой и пожелает искупаться. Возможно, Тристан послал всадника предупредить слуг. Она наспех выкупалась, с тревогой прислушиваясь к доносящимся снизу звукам. Опасаясь, как бы ее не застали нагой, Женевьева не успела насладиться горячей водой.
Она напоминала себе, что Тристан занят и вряд ли придет. Вытершись, Женевьева надела голубое бархатное платье, заботливо разложенное кем-то на кровати, и снова начала ходить по комнате. Она бессознательно дергала тесемки низко вырезанного лифа, жалея о том, что он слишком сильно обнажает грудь.
Наконец Женевьева оставила это занятие, закрыла глаза и мысленно попросила Бога дать ей смелости. Неужели Тристан прикончит ее своими руками? Может, той же кочергой, которой она ударила его?
Будь он проклят! Тристан и вправду знал толк в мщении и пытках. Вместо того чтобы обезглавить ее во дворце, где она еще сохраняла видимость спокойствия, он повез ее сюда и заставил томиться в неизвестности.
Женевьева открыла глаза, и ее взгляд упал на гобелены, прикрывающие окна — узкие и высокие, как бойницы. При ее стройности и ловкости ей удалось бы протиснуться в такое окно и спрыгнуть на парапет. Она, конечно, понимала, что может сломать ногу. Но что значит сломанная нога по сравнению с безжалостными пытками, уготованными Тристаном де ла Тером?
Она подошла к окну и сорвала гобелен с изображением сцены охоты. Он упал на пол, и Женевьева с досадой осмотрела окно. Подоконник был довольно высоким, а само окно — более узким, чем она предполагала. Но если повернуться боком, втянуть живот, просунуть в окно сначала плечи, а затем бедра…
Обернувшись, Женевьева заметила табурет перед туалетным столиком и подтащила его к окну. Вскочив на табурет, она встала на подоконник и взглянула вниз. Расстояние до парапета показалось ей огромным.
Внезапно хлопнула дверь. От этого звука Женевьева похолодела и от испуга чуть не свалилась с подоконника. Обернувшись, она увидела Тристана, невозмутимо стоящего в дверях. Он наблюдал за ней. Как всегда, на боку у него висел меч, он стоял подбоченившись и заполнял собой почти весь дверной проем, а голова его почти касалась притолоки. Он казался огромным и безжалостным.
Застонав, Женевьева вцепилась в стену. Отпущенное ей время истекло. Она все же сделала попытку протиснуться в окно, но сильные руки обхватили ее за талию, стащили с подоконника и бросили на пол. Больно ударившись, она вскрикнула.
— По-моему, это было просто глупо. — Тристан протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но Женевьева не приняла ее. Покачав головой, она вжалась спиной в стену, а он подступил ближе, не прикасаясь к ней, но не сводя с нее пылающего взгляда. Вздрогнув, она прижала ладони к стене, словно прося поддержки.
Невесело усмехнувшись, Тристан отстегнул ножны и бросил их на кресло перед камином.
— Вы хотели сбежать или свести счеты с жизнью?
— Какая разница?
— Никакой. — Глядя на нее загадочным взглядом, он начал стаскивать сапоги. Взгляд Женевьевы упал на ножны с мечом. Заметив это, Тристан усмехнулся. — Вы хотите убить меня моим же мечом?
Она вздернула подбородок.
— Да, у меня была такая мысль. — Оттолкнувшись от стены, девушка бросилась к двери. Она успела приподнять засов, но сильная рука, опередив ее, опустила его на место. На глаза девушки навернулись слезы, но она поспешно сморгнула их, ибо не желала унижаться перед этим человеком и поклялась не бояться его. Не выдержав напряжения, Женевьева бросилась на Тристана с кулаками.
Он схватил ее за запястья, но она ударила его коленом в пах. Чертыхнувшись, Тристан отпустил ее. Женевьева как молния бросилась к мечу, выхватила его из ножен и занесла над головой. Улыбнувшись, Тристан поклонился:
— Может быть, устроим поединок?
— Да! И я проткну вас насквозь! — Женевьева направила на Тристана острие меча. Он расплылся в мальчишеской улыбке. — Клянусь, я убью вас! — крикнула она.
— О, в том, что вы попытаетесь сделать это, я не сомневаюсь! Поверьте, Женевьева, я ничего не забыл. Но убить меня не так-то просто.
— Я не желаю…
Она не договорила: молниеносно вскинув ногу, Тристан выбил у нее меч, который отлетел в другой угол комнаты. Женевьева вскрикнула, а Тристан невозмутимо поднял меч с пола. Она не успела пошевелиться, как Тристан обернулся и приставил к ее горлу холодное острие.
— Леди, вы играете со смертью.
— Так убейте меня! И покончим с этим!
Но дрогнувший голос выдал ее.
Тристан окинул девушку насмешливым взглядом. Мускулы перекатывались под его рубашкой, горячее дыхание обдавало лицо Женевьевы, сталь холодила кожу. Она была уверена, что Тристан убьет ее, — на миг он плотнее прижал меч к ее горлу, но лезвие не оставило царапины. Взмахнув оружием, Тристан рассек тесемки лифа, ткань разошлась и обнажила грудь.
Она застыла от ужаса. Ее мучитель направился к камину, поигрывая мечом.
— Я не намерен убивать вас, Женевьева. Бог свидетель, я вправе сделать это, но чту рыцарский кодекс чести. Тем не менее я без малейших угрызений совести могу приказать высечь вас у столба. Это слишком легкое испытание для лгуньи, убийцы и предательницы.
— Я никогда не предавала короля, которому принесла присягу, — пробормотала она, потупив взгляд, и услышала, как сзади что-то упало. Краем глаза Женевьева заметила, что Тристан снял кожаную тунику и бросил ее на кресло поверх меча. Под туникой оказалась белая сорочка. Увидев обнаженную грудь и широкие плечи Тристана, она поспешно отвела глаза.
— Ну? — нетерпеливо и требовательно произнес он. — Я жду.
— Чего?
— Исполнения обещания.
Отблеск камина играл на его плечах и груди, золотил их, обрисовывал выпуклые бугры мышц. В глазах Тристана тоже плясало пламя. Он напоминал дьявола, рослого, могучего и злобного. Тристан издевательски усмехнулся:
— Если не ошибаюсь, именно так все и началось? Нет, не совсем так. Я сидел у огня. А вы упали передо мной на колени, умоляя, чтобы я взял вас вот в этой самой постели. Вы забыли, как обещали угодить мне? А я не забыл. Я несколько раз давал вам возможность отказаться, но вы сами настаивали, леди! Разумеется, мне и в голову не приходило, что у вас на уме. Я предупредил вас, Женевьева: если вы дадите мне обещание, то исполните его. Так и будет.
— Вы… презираете меня!
— Да, — с горечью подтвердил он. — Но я понял, что хочу вас, Женевьева. И одно чувство не имеет ничего общего с другим.
— Где же ваша утонченная галантность?
— Похоронена в каменной могиле на берегу.
— Вы говорили, что не воюете с женщинами!
— Леди, вы лишились всякого права на снисходительность, обманув меня. Ваше обещание будет исполнено, хотите вы этого или нет. Я дал клятву, когда умирал в каменной могиле. — Он склонил голову набок и горько улыбнулся. — Идите сюда, миледи. Мы начнем немедленно.
Женевьева покачала головой:
— Я ни за что не подойду к вам.
— Тогда я подойду к вам. — Тристан издевательски поклонился.
— Нет, нет! — выкрикнула она в ярости и отчаянии. Но он надвигался на нее, и Женевьева обвела комнату взглядом, ища спасения. Тристан стремительно протянул руки, вцепился ей в волосы и подтащил к себе. Она вскрикнула от боли и досады и попыталась вырваться. Золотистые волосы рассыпалась по его плечам и груди.
Руки Тристана двигались уверенно и быстро, касаясь ее шеи, скользя по голым плечам, спуская с них разорванное платье. Женевьева задохнулась, когда ее обнаженная грудь соприкоснулась с его грудью, поросшей жесткими волосками. Она хотела ударить Тристана, но он взглядом заставил ее опустить руки. Еще одна попытка ударить его коленом кончилась неудачей. Объятия Тристана казались каменными, в его глазах она не видела и намека на жалость, губы были презрительно сжаты. Словно не слыша ее криков, он уверенно подошел к постели и раздвинул полог.
— Я даже не успел хорошенько рассмотреть свою добычу. — Потянувшись к свече, стоящей на столике у постели, Тристан высоко поднял ее и начал разглядывать свою пленницу — измученную, задыхающуюся и дрожащую. Пренебрежительно хмыкнув, он задул свечу и поставил ее на прежнее место.
Наконец он поднялся, и Женевьева услышала, как на пол упали кожаные штаны.
Словно раненый зверь, Женевьева продолжала бороться за свою жизнь. Она перекатилась по постели и вскочила на ноги, но в темноте было труднее двигаться. Споткнувшись, Женевьева вскрикнула и снова почувствовала прикосновение рук Тристана. Он приподнял ее над полом, и в тусклом свете луны Женевьева увидела блеск его глаз.
— Вы чудовище, злобный зверь! — крикнула она. — Я никогда не видела таких свирепых и жестоких мужчин!
— Жестоких, леди? Да вы еще не знаете, что такое жестокость! Это нож в живот, кровь на горле, убийство неродившихся младенцев!
Внезапно Женевьеву охватили ужас и раскаяние. Что такого она сказала? Почему его лицо вдруг исказилось от боли? Девушка задрожала, неожиданно осознав, что он полностью обнажен, как и она. Прикосновение его рук словно оставляло на коже пылающие клейма, тело было твердым, как камень, а внутри его таилась взрывная, мощная сила. Ошеломленная этой переменой, Женевьева перестала отбиваться. Тристан бросил ее на кровать и лег сверху. Она почувствовала, как его достоинство прижимается к ее бедру, пробуждая в глубине тела трепет. Это огромное копье пульсировало! Не ведая, что такое слабость и жалость, он сейчас даст выход своей ненависти к ней. Женевьева, ошеломленная грубой мужской силой, не решалась пошевелиться.
Когда Тристан приподнялся над ней, девушка не выдержала.
— Прошу вас! — прошептала она.
Он просунул колено между ее ног, и Женевьева почувствовала, что Тристан прикасается к внутренней поверхности бедер, вблизи врат ее девственности. Слезы хлынули из ее глаз, и, ненавидя себя, она взмолилась: — Я боролась так, как могла. Я никогда никого не хотела убивать, но пришла в отчаяние! Сила была и остается на вашей стороне, вот мне и пришлось воспользоваться тем оружием, какое оказалось под рукой. Я… — Она осеклась и беспомощно уставилась на него огромными глазами.
Ее слова произвели на Тристана странное воздействие: его решимость не ослабела, он не отодвинулся, но устало опустил ресницы.
— О чем вы просите? — хрипло осведомился он. — Думаете, ваши люди ждут на пороге спальни, миледи? И в любой миг явятся к вам на помощь? Этого не будет, уверяю вас. Сегодня вы сдержите свое обещание. Скажите честно — если способны на честность, — чего вы добиваетесь?
Она закрыла глаза и еле слышно прошептала:
— Прошу, не причиняйте мне боли…
— Тогда вспомните свое обещание, Женевьева. Вы поклялись, что ночью будете нежны со мной, как влюбленная невеста. Не станете пытаться причинить мне боль. А я пострадал не только от удара кочергой, но и от ваших кулаков, ногтей, зубов — и колена.
Она не смела открыть глаза, но ощущала его всем своим существом, всей кожей и плотью — его сильные ноги и грудь, бедра, оплетенные мускулами, пульсирующее копье… Тристан все так же нависал над ней и оставался в таком положении еще очень долго. Внезапно Женевьеве стало легче дышать, но она не открыла глаза.
А потом он опять коснулся ее, и это прикосновение было таким легким, что Женевьева сама пожелала продлить его. Ладонь Тристана скользила по ее телу, животу, бедрам медленным, ласкающим движением. Пальцы легли на грудь и слегка сжались, задев сосок. Женевьева чуть вскрикнула, и Тристан прошептал что-то, чего она не расслышала, но задрожала от его ласк.
— Лежи спокойно…
Это продолжалось целую вечность — она лежала неподвижно, а он ласкал ее и что-то шептал. Женевьева чувствовала себя побежденной: больше она не могла бороться.
Тристан был нежен и терпелив, и вскоре ее начала бить совсем другая дрожь. Он убаюкивал и завораживал ее. Постепенно страх исчезал, движения рук Тристана успокаивали, пробуждали в глубине тела что-то неведомое и необъяснимое. А он продолжал колдовать в бледном свете луны. Его терпение казалось безграничным. Женевьева вдруг поняла, что не просто подчиняется его ошеломляющей силе.
От его прикосновений она словно ожила. Ее тело не было холодным, в нем вспыхнули жар и нетерпение. Рядом с Женевьевой был уже не враг Тристан де ла Тер, а олицетворение мужской силы. В душе она знала, кто он такой, но эти мысли вытеснились сладостными ощущениями. Впервые в жизни Женевьева чувствовала себя такой живой.
Она снова вздрогнула, когда он передвинулся, склонил голову, вобрал ее сосок в рот и начал дразнить его кончиком языка. Движения становились все быстрее и настойчивее, он обводил сосок языком, играл с ним, осторожно сжимал его.
Женевьева сама не помнила, как запустила пальцы в волосы Тристана, бессознательно приподняла колени и развела ноги в стороны. Она вдыхала чистый, острый мужской запах, окружавший ее точно туман, проникающий сквозь кожу и опьяняющий.
Его губы переместились в ложбинку между грудями, помедлили и занялись вторым соском. Женевьева задохнулась. Уронив руки на плечи Тристана, она задрожала от движений его пальцев. Как мужчина, он был неотразим — сильный, гибкий, здоровый, полный сил…
Наконец Тристан поднял голову, посмотрел на Женевьеву в темноте, а затем приложил ладони к щекам и коснулся ее губ. Он увлажнил их языком и осторожно приоткрыл. Поцелуй был долгим и требовательным, его язык проникал все глубже, и эти движения тоже завораживали Женевьеву. Ей следовало бы ненавидеть Тристана, но ничего подобного не случилось: эта ночь казалась полной очарования.
Она невольно ахнула, когда его ладони вновь прошлись по ее телу, поглаживая бедра, заставляя сильнее раздвинуть колени. Женевьева попыталась было воспротивиться, но Тристан прошептал, касаясь губами ее губ:
— Тише, успокойся… дай прикоснуться к тебе…
Она вцепилась в его плечи, и их губы опять встретились, но на этот раз поцелуй не отвлек ее от движения его ладони к внутренней поверхности бедер. Задохнувшись от наслаждения, Женевьева вонзила ногти ему в спину. Он взглянул на нее с усмешкой — дьявольской, язвительной, не похожей на те, что так пугали Женевьеву. Потом снова зашептал успокаивающие слова и легко коснулся ее губ. Женевьева затрепетала, ощутив, как его копье трется о холмик меж ее ног. Тристан опять начал ласкать ее грудь языком, постепенно спускаясь вниз, к животу, он раздвинул ее ноги — и наконец прикоснулся губами к тому местечку, которое давно пылало огнем. Женевьева вскрикнула и выгнула спину. Он крепко взял ее за руки и продолжал покрывать холмик поцелуями, от которых по ее телу пробегали молнии. Она запрокинула голову, бормоча, что ненавидит его и больше не выдержит ни секунды… Тристан усмехнулся, приподнялся, и на миг Женевьева действительно возненавидела это ликующее лицо. Он снова прильнул к ее губам, медленно-медленно опускаясь всем телом, заставляя еще сильнее развести ноги в стороны. Она дрожала и извивалась, вожделея его и горя желанием освободиться, и все-таки не сопротивлялась, а отчаянно льнула к нему.
— У тебя это впервые? — шепотом спросил он. Она гневно бросила, оскорбленная вопросом:
— Да!
Женевьева пришла в ярость от того, что он заговорил и разрушил чары.
— В таком случае я ничем не смогу тебе помочь, — сказал Тристан, и она побледнела от бешенства. Для него эта ночь была одной из многих, а для нее — той, которая больше никогда не повторится.
— Ненавижу! — прошептала Женевьева. Тристан вновь завладел губами девушки и она обняла его за спину, чтобы выдержать поцелуй — проникновенный, требовательный, обжигающий, вновь уносящий ее в мир ощущений. Он передвинулся и вновь начал ласкать Женевьеву.
Но когда Тристан придвинулся в следующий раз, ее пронзила жгучая боль; вскрикивая и задыхаясь, она попыталась высвободиться, но он крепко держал ее. Теперь в его голосе не слышалось и тени насмешки.
— Тише, тише… успокойся… — повторял Тристан лежа неподвижно и позволяя ей привыкнуть к новым ощущениям. Горячие слезы обжигали щеки Женевьевы, а он все шептал и целовал ее со всепоглощающей страстью.
Она не заметила, когда боль сменилась невыносимым, сводящим с ума блаженством. Поначалу он казался таким чужим — рвал ее на части, был слишком горячим, твердым, проникал слишком глубоко и резко. Но постепенно ее тело привыкло к нему, смирилось с вторжением и подстроилось к его ритму. Движения Тристана, плавные и медленные, внезапно ускорились, набрали ошеломляющий темп. Какая-то нежная, обволакивающая мелодия звучала в ушах Женевьевы. Она дрожала и вскрикивала, ощущая плавные толчки, скольжение твердого копья, игру мышц Тристана, прикосновение упругих бедер. В ее недрах что-то забилось, удары копья участились, и она уткнулась лицом в плечо Тристана, продолжая вскрикивать. Неукротимое желание нарастало в ней. Захватывающий ритм уносил ее на небеса и повергал в бездну, в волны, без устали бьющиеся о берег моря. И вдруг что-то воспламенилось и вспыхнуло, и на один восхитительный момент перестало существовать все, кроме пронзительных и сладостных ощущений. Женевьева почти не заметила, как он в последний раз погрузился в нее сокрушительным ударом, застонал и излился.
Устремив невидящий взгляд в темноту, она вдруг с мучительной ясностью поняла, что капитулировала перед ним. Не осталось ни гордости, ни страха. Сегодня ночью она проиграла свою единственную настоящую битву.
Женевьева отвернулась и уткнулась лицом в подушку. Ее плечи покрывала испарина. Из горла вырвался сдавленный стон, она попыталась отстраниться еще дальше, но не смогла: Тристан придавил всем телом ее волосы и коснулся пальцем щеки.
— Ты плачешь? — спросил он.
Забыв о боли, она яростно отдернула голову.
— А как же? Ведь меня только что изнасиловали!
Он засмеялся, окончательно унизив ее.
— Леди, надеюсь, вы никогда не узнаете истинный смысл этого слова. Такое вам придется пережить еще не раз. Вы и понятия не имеете о том, что такое жестокость и насилие. И хотя не упали сами ко мне в объятия, для первого раза постарались на славу и выполнили свое обещание.
— Нет! Я ненавижу вас!
— Как вам угодно, моя дорогая наложница. Но это лишь начало. — Он провел пальцем по ее руке, и Женевьева отдернула ее.
— Не смейте! Вы уже сделали свое грязное дело! Оставьте меня в покое!
В комнате раздался его смех — на этот раз дружеский и ободряющий. Тристан повернул Женевьеву лицом к себе.
— Ну и ну! «Грязное дело»! Нет, дорогая, мы только начали! Я намерен узнать все, на что вы способны, и обрету истинное блаженство!
— Блаженство?! Мне противны ваши прикосновения!
— Вы всегда лжете, Женевьева? Ладно, попробую отучить вас от этой скверной привычки!
Она замахнулась, но Тристан со смехом перехватил ее руку, а когда наклонился, чтобы поцеловать ее, Женевьеву охватил трепет; она горела и дрожала от предвкушения. Но он вскоре отстранился, продолжая усмехаться.
— Какая жалость, что меня клонит в сон! — Тристан потянулся за своей рубашкой. — Но не отчаивайтесь — я позабочусь о том, чтобы вы не страдали от одиночества.
Женевьева натянула на себя одеяло и с настороженным удивлением уставилась на него. Он сказал, что хочет спать, но почему-то одевался. Слава Богу! И все-таки она не понимала, почему Тристан уходит.
— Вы… оставляете меня одну? — наконец спросила она.
— Я же говорю — мне надо выспаться. И запомните, леди: впредь я никогда не повернусь к вам спиной.
Подхватив сапоги, он двинулся к двери, но Женевьева окликнула его:
— Вы оставите меня здесь, в моей спальне? Одну?
Тристан улыбнулся:
— Да, вы будете одна, за исключением тех случаев, когда я пожелаю разделить с вами ложе. Конечно, вы останетесь здесь, разумеется, если я не пожелаю наказать вас и не велю бросить в подземелье. Но как быть дальше, я еще не решил.
— Боже милостивый… — Женевьева начинала понимать, какое место отведено ей в жизни этого человека. — Вы — самый гнусный, отвратительный, подлый…
— Спокойной ночи, Женевьева, — холодно перебил он и вышел.
Посмотрев на захлопнувшуюся дверь, она спрыгнула с постели и всем телом налегла на дверь, но, как и следовало ожидать, та была заперта снаружи. Охваченная ознобом, Женевьева опустилась на пол и обхватила себя руками. На ее коже до сих пор горели следы его поцелуев.
Она разразилась яростными, беспомощными рыданиями.
Женевьева просыпалась медленно, испытывая смутное неудобство. Огонь в камине погас, в комнате стало холодно. Утро уже наступило, в узкое окно заглянуло солнце.
Слезы навернулись ей на глаза, когда она вспомнила минувшую ночь. Спрятав голову под подушку, Женевьева съежилась. Она хотела сохранить тепло, снова заснуть и мечтала, чтобы Тристан де ла Тер никогда больше не появлялся в ее жизни. При мысли о нем тело Женевьевы воспламенялось, и она задыхалась от стыда. Когда Тристан ушел, она дала волю долго сдерживаемым слезам. Только бы не разрыдаться перед ним… Только бы не сломаться… Но ее воля уже была сломлена.
Закрыв глаза, она прикусила нижнюю губу и дала себе слово, что больше такого не допустит. Вчера ночью была проиграна одна битва, а не вся война. Да, сила на его стороне, но у нее есть свое оружие. Даже если Тристан заставил ее подчиниться, ему не дождаться ни ласк, ни смирения. Тело всего-навсего оболочка. Женевьева задумалась. Ей не хотелось признавать свое поражение. Она не собиралась обвинять или жалеть себя.
Комнату залил яркий солнечный свет. Женевьева решила встать, но тут почувствовала, что тело не повинуется ей так, как прежде.
— Грязный ублюдок! — яростно воскликнула она, понимая, что вот-вот вновь разразится слезами. Женевьева обхватила руками колени и вдруг поняла, что лгала, предлагая Тристану убить ее, отправить в Тауэр или на плаху. Нет, на самом деле она не хотела умирать. Женевьева ненавидела, презирала его за то, что случилось вчера ночью. И еще больше за то, что он заставил ее почувствовать… И все-таки это лучше, чем смерть. Лучше, чем ожидание казни.
Она пошла по холодному полу к сундуку и быстро открыла его, предполагая, что вещей в нем не окажется. Однако вся ее одежда была на месте. Накинув халат, она нахмурилась. Было уже позднее утро, а в комнату до сих пор никто не входил. Робкая надежда снова проснулась в ее душе. Женевьева побежала проверить, заперта ли дверь.
Разочарованная, она отступила, стараясь забыть о том, что оказалась пленницей в собственном доме. В приливе решимости Женевьева поклялась сбежать отсюда. Корона Англии — заманчивая добыча. В стане Йорков найдутся люди, более достойные ее, чем Генрих Тюдор! Они поднимут восстание — ведь и он восстал против Ричарда. И братоубийственная война продолжится. Правда, погибнет еще много благородных людей.
Обдумав это еще раз, Женевьева вздохнула. Для Англии будет лучше, если войны прекратятся. А вдруг Генрих Тюдор окажется опытным и мудрым правителем и сумеет примирить враждующие стороны? Уж пусть лучше народ объединится и направит усилия на процветание страны.
Горькая улыбка скользнула по губам Женевьевы. Мир — это благо, но она не могла желать его душой и сердцем, оказавшись узницей в собственном замке. Воспоминания минувшей ночи были еще слишком свежи, Женевьева еще чувствовала запах Тристана, вспоминала каждую мучительную минуту. «Нет, пленницей я не останусь, — думала она. — Ни за что…»
У нее не было никаких планов, только убежденность в своей правоте, и Женевьева отчаянно цеплялась за это. Необходимо вспомнить, кто она такая, собрать остатки гордости и чести.
Подойдя к двери, она постучала, всей душой желая вымыться. Собственное тело, оскверненное руками Тристана, было противно ей. Но на стук никто не отозвался, хотя в коридоре наверняка были люди. Женевьева озадаченно нахмурилась. Внезапно ее взгляд упал на постель, на сорванный гобелен… Она выругалась, забыв про обещание хранить сдержанность и оставаться гордой, в порыве гнева сорвала простыни с постели и швырнула на пол.
Наконец буря миновала, и Женевьева затихла. Стиснув зубы, она велела себе подавить гнев. Иначе не вернуть спокойствия и терпения, а без них не обойтись, когда ищешь путь к спасению. Если удастся убедить его, что случившееся ничуть ее не задело, она спасена.
Женевьева вздрогнула. Кто поможет ей, если она вновь решится бросить ему вызов? Тристан проявил снисходительность — снисходительность завоевателя! — и столкнулся с предательством. Вспомнив о темных глубинах его глаз и жажде мести, Женевьева поняла, что он вряд ли когда-нибудь поверит ей… Услышав смех и голоса в коридоре, она метнулась к двери и закричала, чтобы ее выпустили. Однако шаги утихли. Пораженная Женевьева нахмурилась. Это ее замок, ее слуги! Этих людей освободил отец! Увы, Тристан дал ей ясно понять, что она уже не хозяйка в замке.
Наверное, он догадывается, как она мечтает вымыться! Тристан нарочно заставил ее страдать, мучиться и теряться в догадках. Подумав, Женевьева снова подошла к двери и громко закричала:
— Пожар!
Дверь открылась так быстро, что Женевьева догадалась: стражник все время стоял за ней. Она опрометью выскочила в коридор и успела добежать до лестницы.
Большой зал был пуст; из кабинета доносились голоса. Увидев вышедшего из кухни Грисвальда, Женевьева вскрикнула от радости и крепко обняла его.
— Леди, вы живы! И вы здесь! А я слышал…
Грисвальд не успел закончить: по лестнице сбежал стражник, из кабинета вылетели Тристан и Джон. Стражник смущенно потупился под укоризненным взглядом Тристана. Старый Грисвальд скрылся на кухне. Тристан обратился к стражнику:
— Что все это значит?
— Милорд Тристан, леди закричала… я услышал слово «пожар» и бросился в комнату, а она…
— Если вновь услышишь такой же крик, Питер, не обращай внимания — пусть она сгорит заживо. Ясно?
Питер опустил глаза, а Женевьева пришла в ярость, поняв, что Тристана ничем не проймешь. Взглянув на Женевьеву, он насмешливо поклонился и жестом приказал увести ее.
Она сделала вид, что ничего не заметила. Она не могла признаться даже себе, как жаждет ощутить прохладное прикосновение ветра к щекам. Женевьева направилась к очагу, где приветливо горел огонь, и встала к нему лицом. Надо вновь обрести смелость — или по крайней мере выказать ее. Потерев рука об руку, она холодно заговорила:
— Прошу прощения, если отвлекла вас от грабежей и подсчетов награбленного, милорд Тристан, но меня мучила жажда и желание вымыться.
— Женевьева! — Это слово прозвучало как приказ. Она невольно затрепетала. Если бы удалось добраться до двери!
Тристан раздраженно повторил ее имя, но она не шелохнулась. Выругавшись, он направился к ней.
— Тристан!.. — воскликнул Джон, но остановить его было невозможно. Чувствуя, как он приближается, Женевьева не выдержала и обернулась.
Он взял ее за плечи. Вздернув подбородок, она в упор посмотрела на него и была награждена мрачным, холодным взглядом. От этого взгляда она внутренне содрогнулась.
— Вы пойдете сами, или?..
— Отдавайте приказы своим слугам, лорд Тристан, а я не служанка. Пока сила, преимущества и победа на вашей стороне — но только до поры до времени. Я никогда не сдамся. Можете мстить мне как угодно. Я не отступлю ни на дюйм!
Долгую минуту он смотрел на нее со странным выражением лица — Женевьева так и не поняла, что оно означало: уважение, насмешку или ярость. В какой-то миг она решила, что Тристан задумал нечто ужасное, но ошиблась.
— Да будет так. — Он бесцеремонно перекинул ее через плечо. Женевьева повела себя совсем не так, как подобало даме: униженная и оскорбленная, она выкрикивала проклятия, отбивалась ногами и руками. Но Тристан со стоическим спокойствием направился к лестнице, на ходу бросив Джону:
— Прошу меня простить… я сейчас вернусь. Нет, подожди. Мы встретимся… скажем, через час.
Женевьева не слышала, ответил ли Джон. Паника охватила ее, она вдруг поняла, что бороться бесполезно. Да, ей удастся стать для него извечным источником раздражения, но какой ценой?
— Нет! — выкрикнула Женевьева, молотя кулаками по плечам Тристана и пытаясь высвободиться. — Нет, храбрый победитель! Не отвлекайтесь от грабежей ради презренной пленницы!
В его темных глазах блеснул дьявольский огонь.
— Ничего, с грабежами можно подождать. — Он скривил губы в усмешке, ясно давая понять, что выходка Женевьевы не останется безнаказанной.
— Я пойду сама! — задыхаясь закричала она и, к своему удивлению, заметила, что коридор начинает наполняться людьми — воинами Тристана, слугами и даже ее близкими. Среди них стояла смертельно бледная Эдвина, прижав ладонь к сердцу. И Темкин, дорогой Темкин ждал возле лестницы…
Они явно были в ужасе, но не осмеливались вмешаться. А Женевьева невольно втягивала их в борьбу. Нет, она не допустит, чтобы они пострадали из-за нее!
— Я пойду сама, — яростным шепотом повторила она, но было уже поздно. Не обращая внимания на молчаливую толпу, Тристан пошел вверх по лестнице, кивнув Эдвине и Темкину.
Эдвина что-то проговорила, но Тристан не остановился, и она схватила его за руку.
— Тристан, прошу вас, позвольте мне поговорить с ней! — От этих слов растаяло бы даже каменное сердце, но только не его. Он вежливо, но твердо отклонил просьбу.
— Нет, Эдвина. В другой раз.
— Тристан, даже пленникам Тауэра позволяют повидаться с близкими! — продолжала Эдвина. Женевьева обернулась, изумленная ее тоном и фамильярностью обращения к нему. Судя по всему, тетка смирилась с победой Ланкастеров.
— Нет, леди, иначе эта фурия лишит вас покоя. Она втянет вас в заговор, а этого я не допущу. Со временем, возможно, я удовлетворю вашу просьбу.
Догадавшись, что тетка готова разрыдаться, Женевьева крикнула:
— Ради Бога, Эдвина, не унижайся! Не надо умолять о пощаде грабителей и убийц!
Она извивалась, пытаясь взглянуть на тетку. Руки Тристана сжались, и Женевьева поняла, что пробудила в нем ярость. И все-таки он держался вежливо с Эдвиной. Женевьева горько пожалела о том, что тетка так легко смирилась со своей участью.
Эдвина молча отступила. Женевьеве все же удалось поднять голову и посмотреть на нее. Тетка была очень бледна, ее лицо исказилось от боли, в глазах светилась мольба. Но Женевьева не вняла ей.
Тристан пинком распахнул дверь спальни и бросил ее на постель. Быстро приподнявшись на локтях, она приготовилась отразить нападение. Но на нее никто не собирался нападать. Тристан подбоченился и расставил ноги.
— Впредь не вздумайте поднимать ложную тревогу, миледи. Неужели вы никогда не читали басни Эзопа? Даже если здесь и вспыхнет пожар, никто не придет к вам на помощь — потому что не поверит.
— Если вы прикажете своим людям исполнять мои просьбы, мне не придется прибегать к уловкам.
— Мадам, со временем так и будет. Я был занят, иначе пришел бы сам.
— Вы мне не нужны. Я звала слуг!
— Не бойтесь, вам не дадут умереть с голоду.
— Эдвина сказала правду, благородный лорд, — с безмерным презрением процедила Женевьева. — Даже в Тауэре узников кормят и позволяют встречаться с родными!
— Но вы не в Тауэре, леди Женевьева.
— Уж лучше бы я попала туда! Я вправе…
— У вас нет прав. Ровным счетом никаких, леди. Вы лишились их в ту ночь, когда пытались убить меня.
Женевьеве показалось, будто стены просторной комнаты сдвигаются вокруг нее. В присутствии Тристана спальня казалась тесной.
— Не понимаю, почему вы отказываете мне в таких простых вещах, как горячая вода и помощь слуг…
— Вам ни в чем не отказывают. Просто вы здесь больше не хозяйка: это мои слуги, а не ваши. И когда я сочту нужным…
Женевьева поняла, что рядом с этим человеком ей не удастся сохранить самообладание. Она схватила подушку и запустила ею в Тристана, громко и хрипло выругавшись.
Он поймал подушку на лету и помедлил, очевидно, набираясь терпения, а затем повел бровью, давая понять, что она совершила глупость. Женевьева была готова признать это, но от его взгляда ее охватила тревога.
Внезапно заметив на полу простыни, Тристан посмотрел на нее и издевательски усмехнулся:
— Вы слишком строптивы.
Женевьева отвернулась, чувствуя себя побежденной и беспомощной. В этот миг ей хотелось лишь одного: чтобы он ушел.
— Я больше не буду обманывать стражников, — пообещала она. — Идите и управляйте своим поместьем.
Тристан сухо рассмеялся:
— Украденным поместьем?
— Да, и это невозможно отрицать! — крикнула Женевьева, недоумевая, зачем вообще отвечает ему.
— Вам не о чем беспокоиться, леди. Вы переполошили весь замок и добились своего. Да, вами пренебрегли, вам отказали в необходимом. Но теперь я здесь и исправлю это упущение. — Подойдя к двери, Тристан приказал стражнику принести еду. — И воды — да, миледи? Чан горячей воды?
Женевьева яростно покачала головой. Она хотела только одного — чтобы Тристан убрался отсюда.
— Но вы же требовали воду! По крайней мере мне так послышалось. Вы просили ее? Питер, прикажи, чтобы сюда немедленно принесли чан с горячей водой.
Он закрыл дверь и прислонился к ней. Женевьева спиной чувствовала, что Тристан не сводит с нее холодного, безжалостного взгляда.
Горячий трепет охватил ее. Когда Тристан держал ее в объятиях, его взгляд был совсем другим. Но это еще ничего не значит. И ее сопротивление ничуть не задело его.
— А вот и слуги. — Он открыл дверь, услышав негромкий стук. Женевьева не обернулась. Она сидела неподвижно, слушая, как юноши вносят тяжелый чан и наполняют его водой из ведер. Какая-то женщина тихо обратилась к Тристану — судя по голосу, это была Эдди из кухни. Наконец шаги смолкли, тяжелая дверь закрылась, засов опустился на место. Где же Тристан?
Женевьева обернулась и увидела, что он стоит на прежнем месте. Поставив ногу на крышку сундука, Тристан не сводил с нее глаз. На туалетном столике стоял поднос с едой, над водой поднимался пар.
— Вы требовали чан, миледи.
Он насмехался над ней, наслаждаясь ее замешательством. Заставив себя улыбнуться, она саркастически отозвалась:
— Да. Никогда в жизни не чувствовала себя такой грязной. — Женевьева опустила глаза и чуть вздрогнула, понимая, как глупо сердить Тристана. Но он лишь покачивал головой, словно сочувствуя ей.
— Что ж, миледи, я сейчас же помогу вам.
Женевьева нахмурилась, глядя, как он подошел к туалетному столику и перебрал стоящие на нем флаконы. Наконец Тристан взял один и обернулся к ней с притворной улыбкой.
— Розы! Думаю, аромат роз вас устроит?
Она не ответила, а Тристан подошел к чану вылил в него ароматную жидкость и принюхался.
— Хотел бы я знать, что это за запах — алых роз или белых? А может, это не так уж важно?
Она не шевелилась и не отвечала, настороженно наблюдая за ним. Его улыбка стала шире, и это особенно встревожило Женевьеву. Игривость Тристана пугала ее сильнее, чем его гнев.
— Разве вам не пора вернуться в кабинет? — спросила она, отступая. — Вы же обещали Джону, что вскоре придете.
— Нет, леди, у меня в запасе еще много времени. Я искренне раскаялся, услышав ваши упреки в том, что жестоко обращаюсь с пленниками! И верно: моя пленница буквально тонет в грязи. Каким же надо быть негодяем, чтобы бросить ее в такую минуту?
Он шагнул к ней, обнял за талию, и Женевьева зажмурилась, ощутив его трепет. Напряжение быстро нарастало, угрожая взрывом. Посмотрев в сверкающие глаза Тристана, Женевьева вдруг поняла, что для него она — отнюдь не пленница, а игрушка.
— Не смейте! Я закричу во весь голос! Все в замке узнают, что новый хозяин…
Он расхохотался:
— Само собой, миледи! Услышав такие вопли, все тотчас поймут, что здесь происходит… а кричать вы будете довольно долго. Но время еще не пришло…
— Ненавижу вас! Пустите! — Она увидела, как улыбка сбежала с его лица, оно вновь стало суровым. И Женевьева дрогнула. Разве можно так ненавидеть и вместе с тем испытывать такое… желание? Его она распознала безошибочно: этот жар, возбуждение, дрожь и слабость нельзя иначе истолковать. Только не это!
Тихо вскрикнув, Женевьева высвободилась из объятий Тристана, но поняла, что ей некуда сбежать. Можно было попытаться лишь выиграть время и убедить себя в том, что ей ненавистны эти прикосновения. То, что объятия Тристана возбуждали в ней желание, казалось ей нелепым, неуместным и пугающим.
Он схватил ее за руку и в упор посмотрел на нее.
— Не надо! — воскликнула Женевьева, но Тристан уже притянул ее к себе и, сорвав халат, понес пленницу к чану. — Прошу вас, не надо…
Она погрузилась в ароматную и горячую воду. Тристан подхватил ее волосы и перекинул их через край ванны, чтобы они не намокли. Действуя проворно и уверенно, он освободился от сапог, чулок, туники и прочей одежды и застыл перед ней, невозмутимый и великолепный.
«Красивое животное, — подумала Женевьева. — Молодое сильное тело, состоящее из мускулов, мощное, сметающее все на своем пути»…
Тристан взял мыло и присоединился к ней. Женевьева увидела, как вода переливается через край чана; сердце ее учащенно стучало. Несмотря на весь ужас происходящего, его тело завораживало ее, не позволяло отвести взгляд. Их колени соприкоснулись; чан был слишком тесным для двоих, и потому Женевьева остро ощущала близость Тристана, испытывала то, чего не желала знать… Их обволакивал аромат роз — алых или белых…
Грубая мужская сила Тристана опьяняла ее, его руки творили чудеса, мощь тела возбуждала. От жаркого поцелуя Тристана у Женевьевы закружилась голова. Ее подхватило и понесло в загадочный мир, где ей оставалось только шептать его имя и подчиняться — не мужчине, а ощущениям, древней пляске внутреннего огня и извечному ритму…
Внезапно на его лице сверкнула дьявольская усмешка, от которой он сразу помолодел.
— Леди, я опять забыл о своем долге — помочь вам отмыться!
Она пыталась разрушить чары, вскочить, но их руки и ноги переплелись. Засмеявшись, Тристан взял ее за руки и притянул к себе, коснулся грудью ее высокой и упругой груди. Их глаза встретились, Женевьева не отвела взгляд.
Она была словно загипнотизирована этими полыхающими глазами.
Мучительный холод исчез. Ее окутало тепло, она не видела и не чувствовала ничего, кроме глаз и рук Тристана, а его поцелуй, горячий, как вода в чане, пробудил в ней страсть. Его ласки обжигали тело.
Наконец он поднялся, увлекая Женевьеву за собой и не сводя с нее пристального взгляда. Вода струйками стекала по обнаженным телам. Тристан перенес Женевьеву на постель. Насмешки прекратились, боль ушла — осталась только страсть, глубокая и всепроникающая. Женевьеву захватил вихрь движений Тристана, она впилась ногтями в его плечи и вскрикнула, ощутив первое прикосновение стального копья. Все завершилось восхитительным взрывом, от которого Женевьева окончательно обессилела. Тристан затих, продолжая обнимать ее. Постепенно оба успокаивались.
Придя в себя, Женевьева закричала от ярости, высвободилась, спрыгнула с кровати и набросила халат. Тристан следил за ней насмешливым взглядом. «Он вправе смеяться надо мной, — с горечью подумала Женевьева, — ведь он так легко подчинил меня себе!»
Но он не смеялся, а лишь задумчиво наблюдал за девушкой, пока она не отвернулась. Охваченная отчаянием, Женевьева пошла к камину. Плакать нельзя, даже после того, как он уйдет. А Тристан скоро уйдет. Оденется, вернется к Джону и через несколько секунд забудет о ней, тогда как она…
Так он и сделал. Ею овладел страх: на миг показалось, что Тристан направляется к ней, но он приблизился к чану и плеснул водой себе в лицо. Продолжая исподтишка наблюдать за Женевьевой, он взял полотенце, вытерся и тут заметил, что она дрожит.
— Не забудьте, миледи, что ваш завтрак на подносе, — сказал Тристан. — Поешьте, пока еда не остыла.
— Убирайтесь отсюда!
Он усмехнулся — негромко и горько.
— Ах да! Вы же с ног до головы покрыты грязью! Прошу меня простить, миледи. Но должен признаться, вы постепенно начинаете выполнять свое обещание. — Его голос звучал гневно. Женевьева съежилась, услышав гулкий стук захлопнувшейся двери.
— Чудесный день! — сказал Джон. Он и Тристан шагом ехали по дороге, ведущей из Иденби.
День и вправду выдался славным — такие воспевают в стихах поэты. Высоко в небе сияло солнце, легкий ветерок овевал холмы, луга и поля. Осенние листья окрасились в золотистые, оранжевые и красные тона. Наступило время сбора урожая, обещавшего изобилие. Это чуяли лошади, коровы и овцы, пасущиеся в полях, ощущали кружащиеся в воздухе бабочки и пчелы.
Тристан только хмыкнул. Джон видел, что его друг мрачен. Казалось, на его лицо набежала тень грозовой тучи.
— Не забывай, дружище, — мягко заметил Джон, — что мы — люди доброй воли. Маска тирана нарушает мир и гармонию.
Тристан встрепенулся.
— Да, Джон, день прекрасный. Осень предстала сегодня во всей красе. Все вокруг говорит о величии природы и щедрости Бога. Похоже, земля не подозревает о том, что Ричард убит, а королем стал Генрих. — В голосе Тристана по-прежнему сквозила горечь. Джон, пришпорив коня, поравнялся с другом. — А теперь хмуришься ты, — заметил Тристан.
Джон пожал плечами:
— Я видел тебя всяким, Тристан, — и в ярости, и в муках. Мне известно, как ты умен, добр и милосерден. Я видел, как ты смотрел в глаза смерти, оставаясь прочным, как кремень, и невозмутимым. Но я еще никогда не видел тебя таким встревоженным, разгневанным и угрюмым.
— Таким я стал с тех пор, как Генрих взошел на престол. Страна должна обрести покой.
— И ты тоже.
— Человек обретает покой только после смерти, — возразил Тристан. — Свернем вон туда, где пасутся гуси. — И он пустил коня рысью. Вздохнув, Джон последовал за ним.
Они подъехали к глинобитной хижине, крытой соломой. Навстречу гостям вышли крестьянин-арендатор, седеющий мужчина, трое его сыновей и крупные щенки мастифа. Ответив на поклон хозяина дома, Тристан объяснил, что отныне в Лондоне правит Генрих VII, Тюдор, а он сам, Тристан де ла Тер, стал владельцем этих земель. Однако ничего не изменилось и арендная плата не увеличилась.
Крестьянин слушал его, разинув рот; сыновья почтительно молчали. Наконец один из них заверил Тристана, что они расплатятся вовремя, ибо земля плодородна, а они умеют работать.
— Какая нам разница, кто сидит на троне — Ричард, Генрих, Том или Пит, — продолжал он, глядя на двух могучих рыцарей. — Лишь бы нам не мешали работать в поле!
Из двери хижины выглянула женщина и вышла поздороваться с гостями. Она была дородной и румяной, с узловатыми натруженными руками. Покраснев, она низко присела перед рыцарями, признавая их господами, и объяснила, что ее зовут Мэг, а мужа Сетом. Женщина спросила, не хотят ли благородные господа выпить эля и отведать жаркого.
— У меня больше ничего нет, но я предлагаю вам угощение от чистого сердца, милорды.
— Мама отлично готовит, — вставил один из сыновей. Тристан и Джон переглянулись.
— Искренне благодарю вас и принимаю ваше приглашение. — Тристан кивнул Джону, и они спешились;
— А я присмотрю за этими красавцами, сэр. — Парень с восхищением взглянул на лошадей.
— Конечно, — ответил Тристан. — Как тебя зовут?
— Мы назвали его в честь святого Матфея — Мэтью, — ответила Мэг.
— Ладно, Мэтью, бери поводья. Вижу, ты любишь лошадей.
Парнишка кивнул, а Мэг опять зарделась, гордясь сыном. Взволнованная, она поспешила в хижину. Входя, Тристан пригнулся. В своем пурпурном плаще и начищенных сапогах он казался здесь человеком из другого мира, однако сам чувствовал себя как дома, и хозяйка быстро освоилась в его присутствии. Джон радовался: Тристан вновь помолодел, обрел способность смеяться и болтать, чего не случались со времен осады Иденби.
Эль и жаркое им подали на грубо сколоченном столе, стоящем перед очагом. Сыновья крестьянина остались во дворе, сам крестьянин не посмел сесть, а Мэг хлопотала вокруг гостей, болтая без умолку — она рассказывала, каков нынче урожай, о соседях, а потом вдруг пробормотала:
— Жаль только нашего долгого лорда Эдгара. Какой был прекрасный человек! Он погиб в бою… — Ее муж задрожал, Мэг, поняв, что натворила, пролила эль на стол. Тристан взял ее за руку:
— Смерть храброго человека в бою надо оплакать, мистрис. А лорду Эдгару было не занимать храбрости. Не смущайтесь. Вы не сказали ничего плохого.
Мэг и ее муж с облегчением переглянулись. Женщина вытерла пролитый эль и вернулась к очагу, где кипел котел. Прислуживая, она то и дело поглядывала на Тристана. Наконец любопытство возобладало над страхом, и Мэг спросила:
— А леди Женевьева… как она?
— У нее все хорошо, — ответил Тристан.
Но непринужденность исчезла. Быстро покончив с трапезой, гости собрались в путь, и Тристан вежливо поблагодарил Мэг. Они вышли из хижины, и Тристан предложил Мэтью работу конюха в замке. Паренек вспыхнул от радости.
— Я приду, милорд, обязательно приду!
— Сет, ты слышал? — в восторге шепнула Мэг.
— Еще бы! — Сет приблизился к Тристану, который садился в седло. — Да благословит вас Бог, милорд!
— Парень знает толк в лошадях. Он станет хорошим конюхом. — Тристан взмахнул рукой в перчатке и пустил коня быстрой рысью. Джон последовал за ним.
— Ты осчастливил беднягу! Избавил его от тяжелого труда, от нищенской жизни, от…
— Джон! Что ты говоришь? Эти люди гордятся тем, что честно зарабатывают свой хлеб. Я не сделал ничего особенного.
— Ты вправе рассчитывать на преданность, лорд Тристан. Вчера ты взял в горничные для миледи дочку вдовы, сегодня — назначил деревенского парня конюхом…
— В любом поместье нужны работники, Джон.
— Да, но все-таки ты облагодетельствовал этих людей.
— Не в этом дело, Джон: многие слуги старого Эдгара погибли в бою. Чтобы проявлять великодушие, не обязательно быть великодушным.
Тристан осекся и замолчал. Осенний день вдруг утратил свою красоту: оба путника вспомнили убийство в Бедфорд-Хите. Тристан дорого поплатился за службу у Ричарда и за свою попытку выяснить, что случилось с принцами.
«Он лишился всего, и тут уж ничего не поделаешь», — думал Джон. Мягкий ветер сменился резким и холодным. Джон вздрогнул, вспомнив и о том, что леди Женевьева нанесла удар уже раненому противнику.
— Забудем об этом, — мрачно пробормотал Тристан, пришпоривая пегого жеребца и вырываясь вперед. Встревоженный Джон последовал за ним, размышляя, как быть: продолжить разговор или замолчать. Возможно, со временем гнев Тристана утихнет. Джон от души надеялся на это, зная, что время исцеляет. Ричард III мертв, Генрих занял престол Англии. Иденби и даже Женевьева достались Тристану. Он отомстил сполна. И близок час, когда Тристан вновь научится смеяться. Но Джона беспокоило то, что даже в самые трудные времена Тристан не был столь мрачным и угрюмым.
Поднявшись на утес, откуда открывался вид на замок, Тристан придержал жеребца. Стены замка уже приводили в порядок, кузницы работали, крестьяне собирали урожай. Раны Иденби затягивались. Исцелиться оставалось только новому хозяину владений.
— …Тридцать восемь, тридцать девять, сорок.
Сорок. От двери спальни до противоположной стены было ровно сорок шагов. Сколько раз Женевьева пересчитывала их? Сколько еще раз ей придется проделать этот путь, прежде чем она окончательно лишится рассудка?
Она вернулась к камину и подержала над огнем озябшие ладони. В комнате было прохладно. Солнце уже не согревало толстых каменных стен. Женевьева решила, что уже сошла с ума — ведь сейчас она обрадовалась бы даже приходу Тристана.
Но он не появлялся в спальне уже три дня. По утрам слуги убирали в комнате, приносили воду и еду и тут же уходили. Каждый вечер один из стражников стучал в дверь и вносил поднос с ужином. Все три дня Женевьева провела в одиночестве.
Откуда-то снизу, со двора, послышался шум. Она бросилась к окну, шелестя шелковой юбкой. Выглянув, она увидела Джона и Тристана, вернувшихся из какой-то поездки. Тристан сидел верхом на своем рослом пегом жеребце. Конюхи бросились к нему, чтобы принять поводья. Мужчины спешились.
Женевьева вдруг попятилась, заметив, что Тристан смотрит на ее окно. Тристан не видел ее — окно было слишком узким, но ее поразило мрачное, даже угрюмое выражение его лица.
Оно испугало ее. Она поняла, что Тристан не забыл про нее и ничуть не смягчился. Женевьева покачала толовой, признавшись себе, что более импозантного мужчины еще не встречала. Высокий, сильный, привлекательный и загадочный, он казался к тому же воплощением благородства.
— Нет, это сущий дьявол! — выдохнула она, зная, что Тристан не только красив, но и безжалостен.
— Джон! Тристан!
Услышав детский крик, Женевьева замерла. Анна! Девчушка выбежала во двор, придерживая клетчатую юбку. Джон со смехом подхватил ее на руки, и Женевьева с изумлением увидела, как Анна улыбнулась Тристану. Тот засмеялся, забрал девочку у Джона и посадил к себе на плечи, чтобы малышка могла погладить огромного пегого жеребца. Анна залилась счастливым смехом и гордо огляделась.
— О Анна! Даже ты предала меня! — воскликнула Женевьева, но тут же одернула себя: ей следовало бы порадоваться тому, что Анна живет как маленькая леди. Ведь так когда-то жила и она сама. Ее вновь охватил озноб, и она отошла от окна.
Но что же будет дальше — когда Эдвина надоест Джону, а Тристан пресытится местью? Может, всех их вышвырнут отсюда?
Услышав, что подняли засов, Женевьева обернулась. Ее сердце неистово заколотилось. Нет, это не Тристан. Он наверняка еще во дворе, да и не успел бы так быстро подняться в башню! В дверь постучали.
Тристан никогда не стучал! Он входил в спальню, когда вздумается.
— Войдите! — отозвалась Женевьева.
Вошла молоденькая девушка с огромными карими бархатистыми глазами, пышной грудью и округлыми бедрами. Она уставилась на Женевьеву, а затем, вспомнив о хороших манерах, присела.
— Миледи, меня зовут Тэсс, я ваша горничная. Я буду убирать в комнате и приносить то, что понадобится.
— Тэсс? Как… мило…
Похоже, служанка и вправду так думала — в отличие от Женевьевы. А где же Мэри? Милая Мэри, по которой она так скучала? Женевьева вдруг пожалела, что ей нечем заняться — у нее не было здесь ни вышивания, ни книг. Она подошла к камину и стояла перед ним, пока Тэсс ходила по комнате, наводя порядок и поминутно вздыхая.
Наконец любопытство победило, и Женевьева оглянулась. С мечтательным, выражением лица Тэсс водила ладонью по покрывалу. Почувствовав, что Женевьева смотрит на нее, девушка смущенно улыбнулась. Казалось, ей нравилось быть горничной госпожи, но вместе с тем она сознавала, что положение ее госпожи более чем непрочное.
— Так, значит, вот где он спит! — вздохнула Тэсс.
— Кто? — Женевьева подняла брови.
— Лорд Тристан.
Женевьева ощутила мучительную боль в висках, но принудила себя улыбнуться. О Господи! Только этого не хватало! Эта маленькая вертихвостка влюблена в Тристана де ла Тера! Откуда она взялась? Скорее всего ее прислал Тристан… Где он провел эти три дня? Решил оставить ее в покое или нашел себе другое развлечение?
Женевьева стиснула кулаки.
— Тэсс, по-моему, в комнате уже все в порядке.
— Но мне велено прислуживать вам…
— Я хочу остаться одна.
Горничная нехотя двинулась к двери.
— А я-то думала, — пробормотала Тэсс, — что она мне обрадуется!
Дверь громко хлопнула, и Женевьеву охватило желание чем-нибудь запустить в нее. Поднос с нетронутым завтраком ждал на столе. Она поспешила к нему, мечтая швырнуть весь поднос через комнату, но тут заметила на нем полную бутылку бордо. Вино должно ей помочь.
Не прикоснувшись к еде, Женевьева залпом выпила бокал вина, что оказалось совсем не трудно. За первым бокалом последовал второй, третий, и вскоре боль притупилась.
Она опять начала ходить по спальне, чертыхаясь и обещая себе сбежать отсюда. Надо только быть осторожной и набраться терпения. Возможно, скоро стражники перестанут торчать у дверей. Нельзя же сидеть сложа руки! За горами есть монастырь. Сестры наверняка приютят ее, и даже король не посмеет вторгнуться в это святилище.
В конце концов Женевьева решила уехать во Францию или Бретань, к дяде. Да, так она и сделает! Опустив бутылку бордо, она упала на колени перед очагом, затем вытянулась на полу, положив разгоряченную щеку на руку. Почему внутри у нее бушует такая буря? Она презирала Тристана, не желала его прикосновений, клялась, что больше никогда не допустит этого, но… Он словно околдовал ее. Какой стыд!
Женевьева ощутила приятное тепло, которое быстро распространилось по всему телу.
— Я должна найти выход! — громко прошептала она, снова впадая в отчаяние.
Тристан не вышел к ужину.
За длинным столом сидели Джон, Эдвина, Тибальд и отец Томас. Подумав, что это весьма пестрое сборище, Джон усмехнулся. Впрочем, священник ни в чем его не упрекал, и Джону даже казалось, что этот проницательный человек читает его мысли. Он был влюблен в Эдвину, в ее удивительные глаза. Господи, найдутся ли на земле еще одни такие же огромные глаза? Джона восхищал мелодичный голос этой женщины, улыбка, с которой по вечерам она раскрывала объятия. Эдвина была немного старше его, к тому же недавно овдовела. И все-таки он любил ее. И похоже, отец Томас догадывался об этом, поэтому относился к нему дружелюбно. Собравшиеся за столом вели легкую беседу и иногда смеялись.
Но Тристана среди них не было. Как и Эдвина, отец Томас часто посматривал на закрытую дверь кабинета, где работал Тристан. Джон решил, что священник отнюдь не труслив: он уже давно заявил Тристану, что обращаться так с бедной пленницей не подобает христианину. На это Тристан предложил ему поискать паству в другом месте. Отец Томас умолк, но глаза его выражали укоризну.
Когда ужин закончился, отец Томас сказал, что пойдет навестить новорожденного, матери которого нездоровится. Эдвина мило улыбнулась ему и пробормотала, что хочет пожелать Анне спокойной ночи, а Тибальд отправился проверять, на месте ли стража.
Джон сидел в одиночестве и потягивал эль, глядя на дверь кабинета. Наконец он поднялся. Джон знал Тристана всю жизнь и не мог видеть, как мучается его друг. Постучав в дверь кабинета и получив разрешение войти, он открыл ее. Тристан сидел за столом, над книгой расходов, но, судя по всему, не видел ни одной цифры. Взглянув на Джона, Тристан вопросительно приподнял брови. Дружески улыбнувшись, Джон опустился в кресло.
— Ты не вышел к ужину.
— Мне надо было кое-что выяснить. Смотри. — Тристан подвинул книгу Джону. — От этих ферм до Иденби — день пути верхом.
Изучив цифры, Джон просмотрел список земель и их размеры.
— Хотел бы я знать, известно ли тамошним жителям о недавних событиях?
Тристан вздохнул и вышел из-за стола.
— Завтра я поеду туда и все выясню. Там живет по меньшей мере сотня человек.
— Я поеду с тобой, мы возьмем небольшой отряд. В тех краях часто вспыхивают бунты…
— С собой я возьму Тибальда, а ты останешься здесь. Мы вернемся через день.
— Поспеши. Замку Иденби давно уже пора начать жить привычной жизнью.
— И почувствовать власть хозяина, — добавил Тристан, наполнив оловянный кубок вином из фляги. — Да, жить привычной жизнью! О чем еще может мечтать человек, будь он беднейшим из крестьян или королем? За жизнь, здоровье и счастье! — Он поднял кубок.
— Тристан, я беспокоюсь за тебя. — Джон нахмурился.
— А в чем дело?
— Тристан, все осталось в прошлом! Ричард мертв. Ты отомстил за Лизетту и родных, наказал предателей, тебе достался Иденби. Чего же еще?
Нахмурившись, Тристан глубоко вздохнул и осушил кубок.
— Не знаю.
— Тристан, она тоже принадлежит тебе.
— Да, мне.
— Но ты не видел ее уже три дня!
— Ты следишь за мной?
— Просто я слишком хорошо тебя знаю.
Тристан горько улыбнулся:
— Мне казалось, я отомщу, потребовав то, что принадлежит мне по праву, а затем успокоюсь. Но… ничего не вышло. Я надеялся унять лихорадку, но она нарастает. Я не могу ни отпустить ее, ни прийти к ней.
Джон растерянно покачал головой:
— Но ведь она… твоя. Если в этом причина твоего беспокойства, ступай: к ней. Люби ее…
— Нет, о любви нет и речи, дружище.
— В таком случае… обойдись без любви. — Джон налил себе вина. — Так или иначе — действуй! Пощади нас, твоих верных слуг!
Тристан усмехнулся:
— Ты сказал «действуй»? Хорошо. Завтра я уезжаю, поэтому последую твоему совету сегодня же. — И он широкими шагами покинул комнату. Посмотрев ему вслед, Джон допил вино и улыбнулся. Сегодня вечером он неплохо потрудился.
Поднимаясь по лестнице, Тристан дивился себе: у него слишком часто стучало сердце, срывалось дыхание, тело охватил странный трепет. Вожделение походило на ненасытный голод. Он сдерживал желание, потому что ничего не понимал и даже боялся своих чувств. Но отпустить ее Тристан не мог. Он взял то, чем хотел завладеть, но не утолил страсть.
Подойдя к двери, Тристан поднял засов и улыбнулся. Сегодня он не станет искать ответы на вопросы.
Тристан тихо закрыл за собой дверь. В комнате было темно, свечи не горели, угли в камине погасли. Он не сразу заметил Женевьеву.
Боже милостивый! Она лежала на полу, положив голову на руку. Ее длинные изящные пальцы казались мертвенно бледными и хрупкими. Волосы окутали девушку плащом — золотистые, длинные, как у ангела. Она поразительно напоминала… Лизетту.
Внезапно ослабев, Тристан закрыл глаза. Его охватил животный ужас. Женевьева мертва. Да, да, мертва, она покончила с собой… К нему вдруг вернулись силы. Подскочив к Женевьеве, он схватил ее на руки. Голова ее безвольно откинулась — на горле не было крови.
Когда же Женевьева приоткрыла глаза, Тристан чуть не вскрикнул от облегчения. Она просто заснула! Прилегла у очага и уснула. После сна ее затуманенные глаза напоминали нежные фиалки.
— Тристан? — удивленно прошептала она, и по его спине пробежала дрожь. Он тихо засмеялся.
— А кто же еще, миледи?
Инстинктивно она обвила руками его шею. Тристан опустил Женевьеву на постель, и ее глаза тут же закрылись, она снова заснула. Он тихо разделся в темноте, лег рядом с ней, спустил с плеч лиф платья и начал нежно ласкать ладонями обнаженную грудь, приникая к ней легчайшим, как дуновение, поцелуем.
Ее губы были сладкими, как вино. Тристан пробовал их на вкус еще и еще раз. Даже во сне она отвечала на поцелуи, но должно быть, ей снился совсем другой мужчина.
Застонав, Женевьева обняла его и изогнулась, прижимаясь к нему. Освободив от одежды, Тристан неистово ласкал ее, любуясь совершенством форм, полной грудью, розовыми сосками, тонкой талией, округлыми бедрами и теплой шелковистой кожей…
Дыхание Женевьевы стало прерывистым, изо рта вылетали протяжные стоны. Жар нарастал. Минуты текли, тела сливались воедино. Тристану не терпелось избавиться от напряжения, достигшего пика, и наконец он выплеснулся в нее.
Наслаждаясь покоем, Тристан вздохнул и снова прижал Женевьеву к себе. Ее роскошные волосы окутали его, и он заснул.
Проснувшись на рассвете, Тристан пришел в ужас. Он поклялся себе никогда не спать рядом с этой женщиной. За окнами пробивались первые лучи солнца, окрасившие небо в малиновые и золотистые тона. Вскочив с постели, Тристан быстро оделся, стараясь не смотреть на Женевьеву.
Она лежала на боку, нагая и невинная в утреннем свете. Тристан невольно залюбовался ею. Кожа девушки была чиста, как фарфор, форма груди — безупречна, розовые соски выглядывали из-под разметавшихся волос.
Золотистые пряди покрыли ее плечи, изгиб бедра, округлости ягодиц, рассыпались по постели. На щеках играл легкий румянец. Женевьева улыбалась во сне, пухлые и влажные губы были соблазнительно приоткрыты.
Ему хотелось забраться в постель, лечь рядом и разбудить ее. И Тристан понял: стоит ему помедлить еще секунду, так он и сделает. Застонав от досады, он вышел.
Кивнув стражнику, Тристан расправил плечи. Почему каждый раз, давая волю страсти, он ощущал такой гнев? Его жажда не утихала. Неужели ему никогда не избавиться от этого наваждения?
В коридоре Тристан отдал приказания. Многие слуги еще не проснулись, и он велел поторопить их — пора было отправляться в путь. Тибальд уже собрался: во дворе ждали оседланные кони. Взъерошенный и заспанный Джон вышел проводить друзей. Эдвина следовала за ним. Увидев Тристана, она бросилась к нему.
— Тристан, позволь мне увидеть ее! Хотя бы принести ей книги!
— Пока я буду в отъезде, выпускайте Женевьеву из комнаты на час каждое утро. Пусть погуляет, побудет с Эдвиной. — Он бросил взгляд на синеглазую возлюбленную Джона. Та в порыве благодарности поцеловала ему руку, и он смущенно нахмурился. — Эдвина, это еще зачем?
— Благодарю, Тристан. — В ее глазах застыли слезы.
— Только хорошенько присмотри за племянницей, Эдвина, — она очень хитра.
— Непременно!
Тристан вдруг ощутил раздражение: он согласился только потому, что Эдвина была так чиста и простодушна. А еще — потому, что Джон любил ее. Но Тристан не знал, заслужила ли Женевьева такую поблажку. Он вспомнил минувшую ночь, ее сладость и горечь — вкус самой жизни. Натянув поводья, Тристан огляделся.
— Джон, совсем забыл. Вели принести леди Женевьеве ящик нашего лучшего бордо.
— Целый ящик? — изумился Джон. — Как скажешь.
Тристан с улыбкой, принял из рук Эдвины кубок с вином, залпом осушил его, пожелал всем удачи и выехал из замка в сопровождении стражников и Тибальда.
Женевьева испытывала странное чувство защищенности. Ей снился прекрасный сон — нежный, томный, наполненный ласковым шепотом. Он окружал ее словно кокон.
Сквозь дрему она слышала шум во дворе, но чтобы проснуться, ей пришлось продираться сквозь густую паутину. Голова налилась свинцом, а глаза резало от яркого света. Несколько минут Женевьева не могла пошевелиться и упрекала себя за то, что выпила слишком много красного вина. Ведь каждый знает, что от него болит голова.
Наконец она села, стиснула виски ладонями, застонала, но, не выдержав, снова упала на подушку. Понимая, что во дворе что-то происходит, Женевьева не могла заставить себя подняться и подойти к окну. Закрыв глаза, она задумалась о том, почему чувствует себя так свободно, и вдруг вскочила и уставилась на холодный камин. Боже, да она нагая! Значит, это был не сон!
Голову снова пронзила боль. Как он мог! Будь Тристан тысячу раз проклят! Он бросил ее на несколько дней, а затем вернулся в тот самый момент, когда она пребывала в блаженном опьянении. И виной всему ее отвратительная невоздержанность! Думать об этом было невыносимо.
Внезапно Женевьева услышала лязгающий гулкий звук. Кто-то поднял засов. Нырнув под одеяло, она натянула его до подбородка. Если это опять Тристан, если он вернулся, то больше она не станет терпеть унижения и выцарапает этому негодяю глаза. В дверь постучали, и она вздрогнула. Нет, это не Тристан. Он никогда не стучал.
К ее досаде, в комнату вошла румяная и полногрудая Тэсс.
— Доброе утро, миледи! Я принесла вам еду. — Она кивнула на поднос, который держала в руках. — А еще вы должны решить, будете мыться или нет. Надо вымыть вам голову, чтобы волосы высохли на солнце…
— На солнце? — оживилась Женевьева.
— Да, миледи, пока вы будете гулять…
— Гулять? — Она чуть не спрыгнула с постели, но вовремя вспомнила, что неодета. — Тэсс, где же мне гулять? — Сердце ее затрепетало. Гулять… неужели он решил отпустить ее? Или куда-нибудь отослать?
— Да, да, миледи. Леди Эдвина сказала, что вы можете выйти с ней на час и что вы наверняка стосковались по солнцу и свежему воздуху. Вот… — Тэсс прошлась по комнате, глядя, куда бы поставить поднос. Женевьева удивленно нахмурилась, озадаченная неожиданно дарованной свободой. Тэсс взглянула на нее. — Так я прикажу принести воды?
Не успела Женевьева ответить, как в дверь вновь постучали, и этот стук отозвался в ее висках. А это еще кто? Прежде спальня напоминала келью отшельника, а теперь — оживленный лондонский перекресток.
— Кто там? — спросила Женевьева. В комнату вошел юный Роже де Трейн, тот самый воин, который выказал ей сочувствие во время долгой поездки из Лондона в Иденби. За ним в коридоре виднелось еще несколько мужчин. Они болтали и пересмеивались, пока не увидели, что Женевьева в постели. Она залилась краской. Роже застыл, не сводя с нее широко открытых глаз.
— Что здесь происходит? — послышался новый голос, и в комнату вошел Джон. Заметив лежащую Женевьеву, он тоже остановился в дверях, но вскоре овладел собой и похлопал Роже по плечу. — Поставь, поставь его на пол!
Только тут Женевьева увидела в руках Роже большой ящик.
— Это от Тристана, — объяснил Джон. — Роже, отнеси его в угол и ступай!
Роже повиновался, но перед тем, как уйти, отвесил Женевьеве низкий и галантный поклон.
— Миледи, я счастлив видеть вас.
— Спасибо, Роже, — пробормотала она.
— Роже, Тристан скоро вернется, — предупредил Джон. Роже еще раз поклонился Женевьеве и поспешно ушел. Она посмотрела ему вслед. Неужели Тристан такое чудовище, что его боятся даже воины?
Джон стоял в дверях, и она обратилась к нему:
— Что происходит? В чем дело? Тэсс сказала, что…
— Этот ящик — подарок Тристана. Действительно подарок: мы привезли его с собой, а не нашли здесь, в Иденби. А через час мы с Эдвиной зайдем за вами. Успеете собраться?
— Чтобы выйти отсюда? — Женевьева рассмеялась. — Джон, мне понадобится не больше пяти минут!
— У вас есть час, миледи, — усмехнулся он и закрыл за собой дверь.
— О, миледи! Он преподносит вам подарки! — мечтательно вздохнула Тэсс.
Женевьева взглянула на нее и встала с постели, закутавшись в одеяло. Она быстро догадалась, что находится в ящике. Когда же вынула оттуда бутылку, ее щеки вспыхнули еще ярче. Она сгорала от стыда и бешенства. Забыв про Тэсс, она гневно вскрикнула: Тристан опять посмеялся над ней, прислав целый ящик гадкого зелья!
— Миледи! — испуганно воскликнула Тэсс.
Бутылка ударилась об стену и разбилась, струйки красного вина потекли на пол.
— Я убью его! — поклялась Женевьева и начала расхаживать по комнате, плотнее завернувшись в одеяло. — Будь он проклят! Чтоб ему вечно гореть в аду, терпеть страшные муки и…
— Миледи, не надо! — Чуть не плача, Тэсс приблизилась к ней, не зная, бежать отсюда или остаться в комнате. Судя по всему, ей велели прислуживать помешанной. Женевьева бросила на нее гневный взгляд.
— Приведи его сюда, — потребовала она и, не дождавшись ответа, схватила служанку за плечи. — Немедленно! Скажи, чтобы он пришел!
— Миледи, я не могу! Я…
— Делай, что велено!
Тэсс испуганно заколотила в дверь. Та распахнулась, и на пороге вырос Джон.
— Что здесь происходит?
Тэсс попыталась было объяснить, но так сбивчиво, что Джон отстранил ее и пристально взглянул на Женевьеву. Она подошла ближе, закутанная в одеяло; волосы развевались за ее спиной, как золотистый флаг. Женевьева раскраснелась, в ее глазах появился серебристый блеск. Очарованный, Джон не сразу понял, что она на грани истерики.
— Женевьева, что…
— Передайте Тристану, что я хочу видеть его!
— Это невозможно. Тристан уехал.
— Уехал? Навсегда?
Джон поспешил спрятать усмешку: в голосе Женевьевы явственно прозвучало разочарование.
— Нет, миледи, на время — осмотреть дальние владения. Через пару дней он вернется.
— А! — Успокоившись, она одарила Джона чарующей улыбкой. — Уехал… на пару дней… Стало быть, за предстоящую прогулку я должна поблагодарить вас, Джон.
— Нет, таков приказ Тристана.
— Вот как? И это он приказал принести сюда вино?
— Вижу, вам это не понравилось…
Женевьева быстро подошла к Джону, опустилась на колено и поцеловала ему руку.
— Благодарю вас, Джон. Через час я буду готова.
— Хорошо, миледи. Прислать к вам Тэсс? Может, принести воды?
— Да, будьте так добры, Джон.
Когда дверь закрылась, Женевьева с трудом сдержала радость. Тристан уехал! Ей предстоит прогулка с Джоном и Эдвиной, которых легко обвести вокруг пальца!
И вдруг она растерялась. Джон и Эдвина — единственные люди в замке, которые вступились за нее; они не заслужили гнева Тристана. Впрочем, он вряд ли обвинит в случившемся Эдвину, да и Джона наверняка простит. К тому же сейчас следует думать только о себе.
В комнату вернулась Тэсс. Женевьева радостно улыбнулась горничной, искупалась, а потом позволила Тэсс расчесать себе волосы. Одеваясь, она выбрала самые прочные чулки, самое удобное платье и самый теплый плащ с капюшоном. Пока Тэсс застилала постель, Женевьева украдкой вынула из шкафа свой маленький, отделанный драгоценными камнями охотничий кинжал.
Когда Джон и Эдвина зашли за ней, она была уже готова. Чувство вины охватило Женевьеву при виде неподдельной радости тетки, которой вскоре предстояло столкнуться с предательством. Только бы потом она поняла ее!
— Мы решили устроить пикник. — Эдвина переглянулась с Джоном.
— О, какая прелесть! Спасибо вам! — Женевьева опустила глаза. — А нельзя ли устроить его на лугу?
— Нам не стоит покидать замок… — начал Джон.
— Джон! — перебила его Эдвина. — Она же еще так молода, а ты — опытный воин! Неужели не сумеешь справиться с ней?
Джону пришлось согласиться.
— Ну хорошо. Идем?
— Да, да! — воскликнула Женевьева. — Еще один вопрос… Этот подарок Тристана предназначен для меня? Да? Отлично. — Она взглянула на Тэсс. — Возьми себе это вино. Как ты знаешь, я не люблю бордо.
— Но я не могу…
— Прошу тебя, возьми. — Женевьева направилась к двери. Вот так! Ему явно нравится Тэсс, он предпочитает захмелевших женщин. Вот и пусть развлекается с этой пышнотелой милашкой!
Пикник обещал быть удачным. Осенние листья поражали разнообразием оттенков, высоко в небе сияло солнце. В корзине, которую Эдвина взяла с собой, был свежий хлеб, сыр и пирожки с почками, приготовленные старым Грисвальдом. Джон предусмотрительно захватил бочонок эля.
Наслаждаясь яствами, Женевьева вдруг поняла, что ей симпатичен Джон, улыбчивый, остроумный и влюбленный в Эдвину. Это чувство светилось в его глазах, сквозило в словах, в бесконечном внимании к ней. Наблюдая за ними, Женевьева украдкой вздохнула: о такой любви она могла только мечтать. Джон проявил твердость лишь однажды — когда Женевьева начала расспрашивать о прошлом Тристана. Тетка хотела ответить, но Джон остановил ее:
— Эдвина! Ты помнишь, что он сказал?
Та робко пояснила:
— Джон и Тристан родом с севера. От тех мест до Лондона день пути.
Женевьева насторожилась: так, значит, без позволения Тристана Эдвине запрещено даже разговаривать! Женевьева попросила Джона подлить ей еще эля, стараясь ничем не выдать себя. Скоро она будет свободна и постарается забыть о нем. Впредь ей не придется подчиняться ему. Как бы там ни было, он всего-навсего забавлялся с ней.
Женевьева не сомневалась, что Тристан — жадный искатель наслаждений. Подумав об этом, она вспомнила про Тэсс. Однако она не понимала, почему это так больно задевает ее. Радостная и спокойная Эдвина улеглась на расстеленное одеяло, смеясь шуткам Джона. Он склонился над ней, что-то шепча. Влюбленные забыли обо всем на свете. Они расположились посреди огромного луга; к западу от него вздымались поросшие лесом холмы. Женевьева поднялась.
Но как выяснилось, Джон наблюдал за ней. Вскочив, он вопросительно взглянул на нее.
— Я хочу набрать опавших листьев и украсить ими комнату.
— Только не уходите далеко!
— Конечно!
Сначала Женевьева держалась поблизости, прислушиваясь, как Джон объясняется в любви Эдвине, а она отвечает ему с нежностью и благоговением. Постепенно, шаг за шагом, она приближалась к опушке леса. Прежде чем скользнуть за деревья, она еще раз оглянулась и чуть не расплакалась — так прекрасна была эта пара.
На минуту ее одолели сомнения. Она представила себе, как Тристан склоняется над ней — но не в порыве животной страсти, а с нежностью. Тристан… ее рыцарь, любящий и внимательный… Женевьева встряхнула головой, прогоняя видение. Боже милостивый, неужто она сошла с ума? Тристан ненавидит ее. Она должна спастись любой ценой! У нее не хватает сил, чтобы сопротивляться — значит, остается только решиться на побег. И она бросилась бежать.
— …Будь моей женой, — попросил Джон.
Эдвина изумленно уставилась на него синими глазами.
— Но…
— Ты же сказала, что любишь меня.
— Да, люблю, и ты это знаешь. Но ты же… а я…
— Я мужчина, а ты женщина, — подсказал он. — Мы совершенно разные.
Эдвина горько усмехнулась:
— Джон, разве ты забыл, что я — твой враг?
— Ты — прекраснейшая в мире женщина.
— Нет, это ты — лучший из мужчин. Я никогда не испытывала такого… Джон, разве так бывает? Я вдова, уже немолода, у меня есть дочь…
— Клянусь, я буду любить ее, как родную. Так ты выйдешь за меня?
Эдвина расплакалась. Обняв, она осыпала его поцелуями.
— Да, да, я буду твоей женой, Джон!
Он окончательно утратил власть над собой, стал пленником ее глаз, поцелуев и объятий. И вдруг Эдвина в панике огляделась.
— Джон, а где Женевьева?
— Черт! — Он вскочил.
Быстро осмотревшись, Джон бросился к опушке леса, густого и темного. Будь она проклята! Тристан же предупреждал, что ей нельзя доверять.
Джон вернулся к Эдвине, которая укладывала припасы в корзину.
— Это ты все подстроила! — крикнул он. — Ну и как, забавно вышло? «Джон? С ним я справлюсь. Я соблазню его, а ты беги!»
— Что?!
— Да, вы сговорились сегодня утром! Помнишь, как ты уверяла: «Она еще так молода, а ты — опытный воин!» Эдвина, какая же ты дрянь! — Он отвернулся.
— Джон, поверь мне! Клянусь, я ничего не…
Им овладела ярость. Он обернулся и ударил Эдвину с такой силой, что она рухнула на землю и зарыдала. Но Джону было все равно — он поспешил прочь, призывая стражников.
От стремительного бега боль в боку стала невыносимой. Задыхаясь, Женевьева огляделась. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем ее хватятся? Надо убежать как можно дальше — ведь за ней погонятся верхом. Она снова побежала. Хорошо еще, что она молода и проворна! И все-таки скоро Женевьева выбилась из сил. В этот миг издалека донесся шум погони — топот копыт, звуки труб, крики.
Джон переполошил ползамка! Женевьева пришла в отчаяние. Ей не спрятаться от них. Только бы не спустили собак! Она подняла голову: надо забраться на дерево и дождаться, пока всадники проедут мимо. Женевьева колебалась, а между тем крики слышались все ближе. Наконец она ухватилась за ветку и подтянулась.
Всадники промчались мимо. Сквозь листву она видела, как Джон и Роже переговариваются между собой. Женевьева не смела даже дышать.
— Нет! — гневно возразил Джон. — Мы будем искать ее, пока не найдем.
Роже что-то ответил, и Джон горько усмехнулся:
— Что ж, пусть — я заслужил! Эта женщина околдовала меня. Если бы он предупредил меня не только о Женевьеве, но и об Эдвине!
Пришпорив лошадей, они понеслись прочь. Женевьева прикусила губу. «Глупец, — подумала она. — Ведь Эдвина любит Джона! Что же я натворила? Погубила счастье тетки, которая так решительно вступилась за меня». Ей стало тошно. Но вернуться она не могла. Оставалось только молиться, чтобы Тристан и Джон пощадили Эдвину.
У Женевьевы ныли руки и ноги, но спуститься она не решалась. Терзаясь угрызениями совести, она ждала наступления ночи.
«Все складывается удачно, — думал Тристан, — на редкость удачно». Арендаторы щедро одарили его. Многие из них никогда не видели Эдгара и не скорбели о его гибели. Тристан поговорил с крестьянами о новых способах выращивания зерна, а с пастухами — о ценах на шерсть. Он испытывал легкое чувство стыда, вспоминая о том, как обошелся с Женевьевой. Эти люди не видели Эдгара, но знали его дочь.
— Она приезжала сюда, когда здесь началась лихорадка, — сказала одна старуха. «Значит, Женевьева старается завоевать уважение и любовь страждущих», — решил Тристан.
Итак, он дома. Тристан окинул взглядом замок, который и вправду стал для него домом. Тристан ощущал радость и тревогу, трепет и усиливающийся жар. Перекусив, он сразу отправится к ней. Пусть сопротивляется или притворяется равнодушной — ему все равно, Тристан заставит Женевьеву подчиниться, будет любить ее, потому что ему это необходимо, и, если захочет, проведет рядом с ней всю ночь.
Он отпустил отдыхать Тибальда и остальных спутников. Застенчиво улыбающийся Мэтью в новой ливрее подхватил поводья пегого жеребца. Но, не успев подойти к двери, Тристан понял: что-то случилось. На пороге стоял непривычно мрачный Джон, через его плечо были перекинуты седельные сумки казалось, он ждал только Тристана, чтобы отправиться в путь.
— Она сбежала, — смущенно проронил он. — Обманула меня: Я пренебрег твоими предостережениями. Клянусь, я найду ее! Тристан, я так виноват перед тобой…
— Перестань! — устало прервал его Тристан. Как ни странно, он не сердился на Джона, только чувствовал опустошенность. Пройдя мимо друга, он вошел в большой зал, где его встретил Грисвальд.
— Тристан, я… — начал Джон, войдя вслед за ним. Тристан принял от Грисвальда кубок и жадно напился.
— Джон, вели Мэтью накормить пегого, но не расседлывайте его. Я сам поеду искать ее.
— Черт побери, Тристан, это моя вина!
— Вовсе нет, Джон. — Он улыбнулся. — Я предоставил ей свободу, а этого делать не следовало. Останься здесь, присмотри за замком. А ты, Грисвальд, принеси мне в кабинет что-нибудь перекусить. И уложи снедь в дорогу. Только не забудь про эль!
Джон удивленно уставился на друга.
— Я только переоденусь. — Тристан направился по лестнице в большую спальню, но проходя мимо двери Женевьевы, вошел в ее спальню и сразу заметил красное пятно на стене. У себя он переоделся, жалея о том, что ему некогда умыться. Роскошный плащ Тристан сменил на толстый шерстяной, так как его знобило. Тристан и сам не понимал, злится ли он. Скорее всего да. А все потому, что Женевьева предала его — в тот момент, когда он нуждался в ней.
Джон ждал в зале. Тристан зашел в кабинет, где нашел блюдо с жареной бараниной. «Жизнь в замке наладилась», — мимоходом подумал он. Он вытащил карту окрестностей, уже догадываясь, куда могла сбежать Женевьева, отметил возможное место ее нахождения, свернул карту и взял с собой.
Потом принялся за баранину — не потому, что проголодался, а потому, что силы были на исходе.
— Тристан! — послышался тихий женский голос. Подняв голову, он увидел на пороге Эдвину. Войдя в кабинет, она опустилась на колени и умоляюще взглянула на него. — Клянусь, я здесь ни при чем! Я ничего не знала! Мне следовало догадаться, но я думала…
Присмотревшись, он нахмурился, взял Эдвину за подбородок и тут заметил синяк на щеке. Она густо покраснела и отвернулась, пробормотав:
— Джон решил, что это я подстроила побег…
— Боже милостивый! — Тристан вскочил и выбежал в коридор. — Джон, как ты мог! Ты ударил ее!
Джон побагровел от гнева:
— Ты учишь меня, как обращаться с женщинами?
— Ты ударил ее!
— Это она во всем виновата.
— Не верю!
Эдвина, стоя у него за спиной, едва сдерживала рыдания.
— Джон, клянусь тебе, это не моя вина!
— Дружище, да что это с тобой? — Тристан угрожающе посмотрел на друга.
— Джон, умоляю… — Эдвина встала между ними, покорно опустив голову, и вдруг упала на колени. — Прости! — в отчаянии прошептала она.
— Неужели тебе не жаль ее? — крикнул Тристан.
— С какой стати? Ты же не знаешь жалости!
— Меня предали, а тебя — нет!
Тристан забрал из кабинета немногочисленные вещи и снова вышел в коридор. Эдвина уже стояла и плакала, а Джон что-то шептал ей. Заметив Тристана, он отстранился.
— Я поеду с тобой. Это моя вина.
— Нет, я сам разыщу ее.
— Прошу вас! — воскликнула Эдвина. — Здесь в лесах водятся медведи, волки и… — Она осеклась, поняв, что Женевьева предпочтет встретиться с волком, лишь бы не с Тристаном. — И бродяги…
— Тристан, я отправил на поиски пятьдесят человек и ничего не добился! — сказал Джон. — Прошу, по крайней мере позволь мне…
— Я сам найду ее — я знаю, куда она направилась. Ее мысли мне известны лучше, чем кому-либо другому. Даже лучше, чем Эдвине. Надеюсь, она ушла пешком? — Джон и Эдвина покраснели и переглянулись.
— Да, пешком, — заверил его Джон.
Тристан пошел прочь, но обернулся.
— Эдвина, кажется, комната в маленькой башне пустует?
— Да, — ответила она, не понимая, к чему он клонит.
— Прикажи перенести туда вещи Женевьевы, а мои — к ней в спальню.
К ночи похолодало. Он мимоходом подумал, что Женевьева наверняка замерзла. Уже садясь в седло, Тристан вдруг вспомнил, какой ужас охватил его несколько дней назад, когда он застал ее спящей у камина и решил, что она мертва. Выезжая за ворота; Тристан устремил взгляд на восходящую луну.
— Только бы с ней ничего не случилось! — прошептал он, пуская коня галопом. Сейчас время решало все.
К концу второго дня пути Женевьева окончательно изнемогла. Одну холодную ночь под открытым небом она вытерпела с трудом, только теперь поняв, как страшна темнота. Ей всегда нравилось гулять в лесу, но то, что происходило сейчас, ничем не напоминало приятную прогулку. Вчера ночью она прилегла под деревом и ненадолго задремала, но от холода проснулась еще до рассвета. Каждая ветка казалась Женевьеве змеей, ее пугали непривычные звуки — шорох падающих листьев, свист ветра. Совсем некстати она вспомнила о волках, которых часто видели в этом лесу, и медведях, иногда появляющихся в долинах.
К утру ее начала мучить жажда, но, к счастью, Женевьева знала, где найти ручей, чтобы напиться и умыться. Все утро она шла по лесу и к полудню проголодалась. Теперь места уже не казались ей знакомыми. От пригоршни ягод аппетит только усилился. В конце концов она призналась себе, что не готова к такому путешествию.
Прежде она была равнодушна к еде, но теперь только о ней и думала. Женевьева убеждала себя, что если переживет еще один день, то вскоре окажется в монастыре сестер Доброй Надежды. Там она пробудет до тех пор, пока не убедится, что ей ничто не угрожает, а затем покинет эту страну и отправится на родину матери, в Бретань.
Стараясь избавиться от страхов, Женевьева шла вперед. Сумерки наступили очень рано. Ветви отбрасывали призрачные тени, которые словно тянулись к ней, листья касались ее щек, как паутина. Под ногами потрескивали сучья. Несмотря на все усилия, Женевьеве не удалось избавиться от страха. Через некоторое время она свернула с тропы и утолила жажду, подойдя к ручью.
Пожалуй, здесь можно было провести предстоящую ночь — только не рядом с водой, где водятся змеи, и не слишком далеко от нее, чтобы, проснувшись, напиться и умыться. Женевьева прислонилась к стволу дерева и опять задумалась о еде. Об испеченном Грисвальдом ароматном свежем хлебе… жарком и пирогах с почками… Но тут же одернула себя. Она здорова и тепло одета. Еще одна ночь на свежем воздухе ей не повредит — лишь бы только убежать…
Что может быть хуже смерти? Она усмехнулась, вздохнула и попыталась отвлечься от мрачных мыслей. Ее томила тоска по дому, странная и нелепая, поскольку дом теперь принадлежал ненавистному человеку. Где-то поблизости хрустнула ветка. Насторожившись, Женевьева огляделась. Она чуть не вскрикнула, но все же сдержалась.
Возможно, это волк или другой хищник. Или человек — отшельник, охотник или бродяга. В лесу опасно доверять незнакомцам. Женевьеву охватил ужас. Если какой-нибудь грязный мерзавец прикоснется к ней так, как это делал Тристан, ей больше незачем жить. Затаив дыхание, она снова прислушалась. Треснула еще одна ветка.
Сердце Женевьевы ушло в пятки. Заметив толстую палку, она схватила ее, а свободной рукой вынула из кармана юбки кинжал. «Если это волк, — рассуждала девушка, — то очень крупный. Но волки обычно охотятся стаями, выбирая добычу поменьше. Так говорил отец. А вдруг крупный волк счел меня подходящей добычей?»
Внезапно заухала сова и пронеслась над самой ее головой. Взвизгнув, она дико замахала руками и нечаянно ударила себя палкой. И вдруг…
Она могла бы поклясться, что слышит тихий смех. Женевьева напряженно вгляделась в темноту, но не заметила ничего подозрительного. Смех утих, в лесу слышался только шепот листьев и отдаленное журчание ручья, бегущего по каменистому дну.
Снова прислонившись спиной к дереву, она села и обхватила руками колени. Заснуть Женевьева не решалась, поэтому только дремала, поминутно вздрагивая. Наконец наступило утро, в лесу стало светло.
Она с облегчением вздохнула. Вместе с рассветом к ней вернулась смелость. Потянувшись, Женевьева потерла затекшую спину и огляделась. Вокруг не было ни души. Женевьева улыбнулась солнцу, проглядывающему сквозь ветви. Оно уже согрело ее и сделало серебристой воду в ручье. Взяв палку и нож, она сбросила плащ и спустилась к ручью.
Вода приятно холодила кожу. Какое-то странное ощущение заставило Женевьеву оглядеться, однако она никого не заметила. Сняв платье, бросила его поверх плаща. Скромность не позволяла ей снимать нижнюю блузку, но Женевьева рассудила, что в мокром белье вскоре замерзнет, поэтому сняла ее, бросилась в воду и вскрикнула от холода. Но вскоре вода взбодрила Женевьеву. Волдыри на ногах перестали ныть. Закрутив волосы узлом на макушке, она с удовольствием помылась.
Теперь она чувствовала себя так, словно родилась заново. Скоро, скоро она будет у цели!..
И вдруг Женевьева замерла: на берегу, небрежно привалившись к дереву, стоял Тристан и вертел в руках ветку. Рядом мирно пощипывал траву пегий жеребец.
— Доброе утро, — улыбнулся Тристан. — Хорошо ли вам спалось, миледи? Признаться, здесь весьма подходящее место для купания.
От неожиданности она совсем растерялась. Сердце судорожно билось в груди, отчаяние захлестнуло ее. Не может быть! И все-таки это был он.
Отбросив ветку, Тристан слегка поклонился, присел, и она увидела, что он разводит костер. С собой у него оказался даже котелок. Он-то подготовился к путешествию — в отличие от Женевьевы, которая стояла обнаженная и была не в силах сдвинуться с места.
Тристан снова взглянул на нее, и она подумала, что его равнодушие — самое настоящее притворство. Выражение его лица говорили о том, что он жаждет ее.
Очевидно, Бог не хочет помогать ей. В присутствии Тристана она неизменно теряла рассудок. Сейчас Женевьеве не пришло в голову добраться до другого берега ручья или просто броситься бежать. И вдруг ее осенила мысль, что Тристан не умеет плавать! По пути из Лондона он переплыл ручей на плоту. Значит, догадка верна. И тут она бросилась в воду.
В течение нескольких минут Женевьева ликовала от пьянящего чувства свободы. Он не погнался за ней! А между тем противоположный берег приближался. Еще несколько взмахов руками, и она будет спасена. Еще десять футов — и все…
Вдруг девушка захлебнулась, закашлялась и подумала, что тонет. Тристан схватил ее за плечи, вцепился пальцами в волосы, вытащил из воды и поволок к берегу, гребя одной рукой. Женевьева с досадой поняла, что вновь ошиблась: этот человек умел плавать.
Он вытащил задыхающуюся Женевьеву на берег ручья. Оглядевшись, она поняла, что Тристан не поспешил за ней сразу, не желая мочить одежду. Встряхнув рубашку и надев ее, он молча встал перед ней.
— В таком виде вы мне особенно нравитесь, миледи, — ледяным, как вода, голосом произнес Тристан. — Однако мне совсем не хочется, чтобы вы умерли от простуды. Одевайтесь.
Несчастная и дрожащая Женевьева надела блузку. Тристан приблизился, чтобы помочь ей застегнуть платье. Когда она полностью оделась, он закутал ее в плащ и усадил под деревом. Оба долго молчали. Наконец Тристан подал Женевьеве жестяную кружку, над которой вился ароматный пар.
— Это подогретый эль. Мне уже известно, что вино вы не признаете.
— Преподнесенное, чтобы оскорбить меня, — нет.
— Я просто хотел поблагодарить вас.
— За то, чего я не желала!
— Напротив, Женевьева, вы сами великодушно предложили мне такой дар.
— Грязный, мерзкий ублюдок! — крикнула она, но Тристан не ответил. Женевьева глотнула теплый эль, стараясь избавиться от озноба. — Как вы нашли меня? — устало спросила она.
— Я догадался, куда вы направляетесь, миледи. — Он указал в сторону отдаленного холма. — Вы были почти на месте. Монастырь вон там, за холмом.
Женевьева пришла в отчаяние: он настиг ее у самой цели! Зачем она только решила переночевать у ручья!
— Я могла бы успеть…
Она не заметила, как эти слова вырвались у нее, но Тристан вдруг расхохотался.
— Нет, миледи, вы бы не успели! Я выследил вас вчера вечером, но понял, что вы не нуждаетесь в моей помощи. Как храбро вы защищались от злобной совы! — Он разразился таким хохотом, что чуть не опрокинул кружку.
— Так вы были здесь!
— Все это время.
— Негодяй! — Охваченная бешенством, Женевьева вскочила. Она перепугалась до смерти — и все по его вине!
— Если я правильно понял, вы опасались волков? — Он усмехнулся.
— Нет, только одного волка. И не без причины! — Эти слова еще сильнее рассмешили Тристана. Она метнулась к нему, собираясь плеснуть в него элем. Но он отскочил и схватил ее за руку.
— Женевьева, разве это разумно?
В его словах отчетливо слышалось предостережение. Прикусив губу, она отступила.
— Да, вы правы. Незачем тратить на вас эль!
Пламя зашипело. Тристан присел на корточки, а голодная Женевьева уставилась на котелок. В нем варились две крупные рыбины, на земле были разложены ломти сыра и хлеб.
В желудке у Женевьевы громко заурчало. Она отвернулась, не желая, чтобы Тристан заметил ее состояние. Ей так хотелось рыбы! Она присела на мягкий мох и вперилась взглядом в пространство. К счастью, Тристан не обращал на нее внимания.
— Отлично! — сказал он, и Женевьева услышала, как Тристан выкладывает рыбу на тарелку. Не предложив Женевьеве присоединиться к нему, он принялся за еду. — Гораздо вкуснее вчерашнего кролика!
Не выдержав, она обернулась.
— Сукин сын! Вчера вы ели кролика, а я умирала с голоду! Вы заставили меня ждать утра, хотя я извелась от страха и…
— И, вероятно, это пошло вам на пользу, дорогая.
— Мерзавец! — вскричала она, но Тристан пропустил оскорбление мимо ушей. Он ел рыбу, облизывая пальцы.
— Вы голодны? — наконец спросил Тристан.
— Нет!
— Вот и хорошо. Значит, и вторую я съем сам.
— Прекрасно! Странно, что до сих пор вам не приходило в голову морить меня голодом.
— Удивляюсь сам себе.
— Вы и вправду ненавидите меня.
— А вы наблюдательны! — усмехнулся он и устремил на нее долгий взгляд. Его голос неожиданно смягчился: — Сказать по правде, миледи, я и сам не знаю, что чувствую. Зато я уверен в одном: вы будете принадлежать мне до тех пор, пока я не решу отказаться от вас.
Внезапно охваченная надеждой, Женевьева бросилась к Тристану, опустилась на колени и заглянула ему в глаза.
— Почему бы вам не отпустить меня сейчас же? Монастырь уже близко. Прошу вас, умоляю! Тристан, я не взяла с собой ничего — кроме одежды, которая на мне…
— И кинжала.
— Но я не взяла ни драгоценностей, ни…
— О них вы просто не подумали.
— Какая разница? Тристан, я ничего не значу для вас, вы могли бы…
Он коснулся ее щеки, заставляя замолчать.
— Неправда. — Тристан подхватил ее влажные волосы. — Вот это дороже любых драгоценностей, Женевьева. — Отдернув руку, он уставился в тарелку и резко добавил: — К сожалению, пока я не могу отпустить вас. — Когда Тристан вновь поднял голову, Женевьева изумилась: его глаза стали черными — они меняли цвет в зависимости от настроения. Отставив тарелку, он нашел в кожаном мешке вторую, прихваченную для Женевьевы, и положил на нее рыбу, хлеб и сыр. Она решительно покачала головой и отвела глаза от аппетитной снеди.
— Ешьте! Только медленно, иначе вас стошнит.
Женевьева деликатно приступила к еде, но тут в ней проснулся такой голод, что она стала жадно поглощать рыбу. Тристан отнял у нее тарелку.
— Я же сказал — ешьте медленно.
Женевьева кивнула и снова взялась за еду. Тристан отошел и негромко заговорил с жеребцом. «Интересно, способен ли он так же ласково обращаться с женщиной?» — подумала Женевьева. Покончив с едой, она вымыла в ручье тарелки и вытерла их юбкой, а вернувшись, увидела, что Тристан затаптывает костер.
Он сложил посуду в седельный мешок. Женевьева подошла ближе. Огромный жеребец обнюхал ее и толкнул носом.
Она рассмеялась и потрепала его по морде. Конь потерся головой о ее ладонь.
— Вы ему понравились, — сухо заметил Тристан.
— Почему бы и нет? — Женевьева почесала коня за ухом. — Привет, дружище! — Она взглянула на Тристана. — Как его зовут?
— Пай.
— Пай… Такой огромный, и такой послушный!
— Как щенок, — подтвердил Тристан.
— И он участвовал в сражениях, слышал стрельбу и лязг мечей…
— Как и многие мужчины. Самых отважных из них можно уподобить укрощенным зверям. Пай отлично вышколен, можете не сомневаться.
— А я и не сомневалась.
— Вот и хорошо. Мы едем в замок, и немедленно. И впредь не пытайтесь бежать, Женевьева. В этом лесу водятся звери — их больше, чем вы думаете.
— А какое вам дело до того, что станет со мной?
— Терпеть не могу терять боевые трофеи.
Она промолчала. Пай фыркнул и снова толкнул ее носом. Он казался Женевьеве совсем не норовистым. Тристан повел коня из чащи леса к тропе, и Женевьева последовала за ним. Только теперь она разглядела то, чего не увидела в темноте: стены монастыря возвышались на расстоянии полмили. Свобода была совсем рядом. Возможно, ей уже никогда не представится такого шанса.
— Вы натерли ноги? — спросил Тристан. Она кивнула. — Я пойду пешком, а вы сядете в седло.
Она опустила ресницы. Тристан обхватил ее талию и подсадил в седло. Женевьева взяла поводья и шагом пустила коня по тропе. Тристан скоро отстал, и тогда она склонилась, прошептала что-то на ухо жеребцу и вонзила пятки ему в бока. Конь послушно свернул вправо. Этот огромный жеребец оказался поразительно проворным и так взял вправо, что она чуть не вылетела из седла, но вскоре конь перешел на плавную рысь. Пригнувшись к шее коня, Женевьева вцепилась в гриву. Холодный ветер развевал ее волосы, жег глаза. Но от этого полет к свободе был еще более прекрасным.
Копыта Пая глухо постукивали. Монастырь быстро приближался. Женевьева отчетливо видела низкую ограду сада, а чуть дальше — вторую стену, за которой монахини, похожие на неуклюжих птиц в своих мешковатых черных одеяниях и апостольниках, возделывали грядки. Казалось, они совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. Наверняка ее заметили… Но тут послышался резкий свист.
Услышав его, Пай остановился как вкопанный, а затем развернулся и сбросил всадницу. Женевьева ударилась о землю так, что из глаз посыпались искры. Она была уверена, что конь затопчет ее, но Пай стоял неподвижно. А звук шагов приближался. Она попыталась встать, прикидывая, удастся ли убежать. Монахини спасут ее! Приставив ладони ко лбу, они наблюдали за происходящим.
Женевьева бросилась вперед. Расстояние до стены и до Тристана было одинаковым. Если она доберется до стены, Тристан едва ли посмеет увезти ее — тем более на виду у святых сестер. Женевьева задыхалась, ее ноги саднило, в икры словно вонзились иголки. Но все это не имело значения. Она уже видела удивленное лицо одной из молоденьких монахинь, почти добралась до стены…
И вдруг рухнула, придавленная к земле чем-то неимоверно тяжелым. Над ней стоял мрачный Тристан.
— Боже милостивый! — послышался возглас, и Женевьеву охватила радость: одна из монахинь смотрела на них из-за ограды. Но тут Тристан одним махом разрушил ее надежды.
— Женевьева, любимая, дорогая! Я же предупреждал: будь осторожна с этой лошадью! — воскликнул он и крепко поцеловал ее.
Женевьеве казалось, что жизнь вот-вот покинет ее.
— О Господи! — пробормотала вторая монахиня.
Тристан оторвался от губ Женевьевы, когда у нее уже закружилась голова и она потеряла дар речи. Тристан поспешно вскочил, поднял девушку на руки и поклонился сестрам.
— Добрый день, леди! Прошу простить нас. Да благословит вас Бог! — Он расплылся в обаятельной улыбке. — Мы только что поженились.
Из-за ограды донеслись обрадованные голоса и смешки. Опомнившись, Женевьева выпалила:
— Поженились?! Да это же… — Она не успела договорить: закрыв ей рот новым поцелуем, Тристан изящным жестом поднял руку и помахал сестрам. К ужасу Женевьевы, монахини замахали в ответ, а несколько совсем молодых как зачарованные наблюдали за происходящим. Только старые женщины неодобрительно качали головами. Вскоре все вернулись к работе.
Тристан быстро и бесцеремонно посадил Женевьеву в седло. Едва она собралась позвать на помощь, он зажал ей рот ладонью.
— Одно слово — и да поможет мне Бог, у вас появятся волдыри не только на ногах! И никакие святые сестры вас не спасут!
Измученная и взволнованная, Женевьева приникла к шее Пая и тяжело вздохнула. Тристан вскочил в седло и стиснул ее талию. Поводья он держал сам. Пай сразу двинулся рысью. Тристан молчал, сидя за спиной Женевьевы. Она изнемогала от усталости.
— Когда мы будем в Иденби?
— К ночи.
На глаза девушки навернулись слезы. А она шла так долго! И все напрасно! Ей следовало отправиться в путь верхом.
Но раньше она об этом не подумала. Пай преодолел расстояние до замка вдвое быстрее, чем Женевьева.
В пути они остановились только однажды, Тристан молча протянул Женевьеве хлеб с сыром и перекусил сам. Еду они запили элем из одной кружки.
Когда они двинулись дальше, она уже не могла прямо держаться в седле: усталость и бессонница сломили ее. Она устало закрыла глаза и прислонилась к груди Тристана.
Женевьева проснулась, как от резкого толчка. Она и вправду падала — но только в руки Тристана.
— Где мы? — сонно прошептала Женевьева.
— Дома, — ответил он, и она тут же начала отбиваться. — Нет, миледи, даже не вздумайте! — Тристан стиснул ее в объятиях.
Передав поводья конюху, он понес Женевьеву к двери. Дверь открылась, из зала пахнуло теплом. Джон и Эдвина посторонились, пропуская Тристана.
— Вы нашли ее! — Эдвина даже не взглянула на племянницу, и та поняла, что тетка глубоко оскорблена. Все правильно, подумала Женевьева, она предала их.
— Да, нашел. — Тристан прошел мимо них, девушка снова забилась у него в руках.
— Тристан, прошу, позвольте только объяснить им… Эдвине и Джону… что мне очень жаль…
Он скептически посмотрел на нее:
— Жалеете о том, что сбежали?
— Нет! Я должна сбежать от вас, и когда-нибудь вы поймете это! Мне жаль, что я…
— Предала их?
— Черт возьми, отпустите меня…
— Они не станут вас слушать, Женевьева.
Она промолчала. Тристан прошел мимо двери ее спальни и стал подниматься по лестнице в маленькую башню.
— Вы прошли мимо моей комнаты.
— Моей, миледи. Она пришлась мне по душе.
Удивленная Женевьева промолчала. Тристан распахнул дверь комнаты, расположенной в башне, и она огляделась.
Комнату убрали и приготовили к ее возвращению. В очаге пылал огонь. Широкая мягкая кровать была застелена, возле нее стояли стол и стулья, а вдоль стен — сундуки.
Здесь не было окон — кроме одного, почти под потолком. Комната не казалась мрачной и неуютной, но она находилась в стороне от остальных покоев замка. Тристан поставил Женевьеву на ноги, но, крайне утомленная, она чуть не упала, поэтому он отнес ее на постель.
— Вы решили запереть меня здесь? — спросила она. Тристан кивнул. — Вы так долго преследовали меня, чтобы притащить в замок и запереть в башне?!
— Вот именно, миледи.
Обезумев от ярости, Женевьева вскочила с постели, как разъяренная тигрица, и ударила его. Ее ногти оставили кровавые полосы на щеке Тристана. Схватив ее за волосы, он дернул их так резко, что она с криком упала на пол. Тристан тут же отпустил ее, но Женевьеве казалось, что она избита до полусмерти. Устремив на него ненавидящий взгляд, она молчала, а по щекам ее текли слезы.
— Вы чудовище, — тихо вымолвила она. — Я никогда не встречала более бессердечного существа.
— Я пытался проявить милосердие, миледи.
— Вы сама жестокость!
— Нет, миледи. Объяснить вам, что такое жестокость? — Глаза Тристана вдруг потемнели, и Женевьева поняла, что в этот момент он не видит ее. — Жестокость… — В его голосе слышалась такая боль, что у Женевьевы сжалось сердце. — Жестокость — это когда людей убивают среди ночи, в постелях. Жестокость — это когда крестьянок убивают возле печей, где они пекут хлеб, а седых мужей этих женщин приканчивают их собственными серпами. Жестокость — это насилие, грубое насилие, за которым следует смерть… несмотря на все крики женщины, мольбы о пощаде, о том, чтобы ее не калечили и не убивали хотя бы ради ребенка, которого она ждет… — Он осекся. Казалось, Тристан вновь увидел Женевьеву но это было для него невыносимо. Он поднялся. Она уже не сознавала, что по ее щекам струятся слезы. Кто-то вошел в комнату.
Тэсс. Краснощекая, большеглазая, готовая угодить. Тристан прошел мимо нее, даже не обернувшись.
— Милорд? — обратилась к нему Тэсс. Он раздраженно оглянулся и пожал плечами.
— Приведи ее в порядок. — Звуки его шагов быстро стихли вдали, на винтовой лестнице.
— Я выхожу замуж!
Эдвина произнесла эти слова с таким ликованием, что Женевьева радостно улыбнулась и крепко обняла тетку. Это и вправду было чудом. Эдвина всей душой любила Джона, несмотря на то что вместе с ним в замок явились горе и смерть. Однако Эдвина твердо решила забыть о недавних бедствиях.
— Я так рада за тебя. — Женевьева старалась не выдать досады. Она удивилась и смутилась, когда сегодня утром к ней вошла Эдвина, ибо полагала, что Тристан намерен держать ее взаперти, под присмотром вертихвостки Тэсс. А еще ее мучил вопрос: простила ли ее тетка.
Глаза Эдвины сверкали как звезды.
— Завтра, Женевьева! Отец Томас обвенчает нас завтра! Боже мой, как я счастлива!
Женевьева потупилась. Она любила Эдвину и всей душой желала ей счастья, но вместе с тем ощущала опустошенность. Господи, что здесь происходит? Жизнь продолжается: отец Томас молится в часовне, крестьяне работают на полях, старый Грисвальд трудится в кухне. Можно подумать, что недавняя осада им только приснилась… Даже у Эдвины все сложилось превосходно — она влюбилась в недавнего врага. За предательство поплатилась только Женевьева, став пленницей и вызывая всеобщее недоброжелательство: именно ее обвиняли во всех бедах.
«Впрочем, — задрожав, подумала Женевьева, — именно я нанесла удар Тристану и была твердо убеждена, что он умер и похоронен». Она помнила слова Тристана и выражение его лица. Почти ничего не поняв, Женевьева испытала жалость к нему, которой он, конечно, не хотел вызвать, и потому особенно опасалась за свое будущее. Ждать милосердия от этого человека нечего.
Женевьева отвернулась, не желая, чтобы Эдвина увидела ее слезы.
— Я буду думать о тебе. Уверена, все пройдет замечательно.
Иначе и быть не могло. Эдвина собиралась замуж, Бог свяжет ее и Джона священными узами, а после церемонии предстоят пиршество, танцы и… Но Женевьева понимала, что ничего этого не увидит. Ее, как пленницу, оставят здесь, в башне.
— Ты непременно должна увидеть это! — заявила Эдвина. — Попроси Тристана — и он согласится.
Женевьева подавила вздох разочарования. Эдвина не знала, каким был Тристан вчера ночью. Если бы она видела его гнев, отчужденность и боль, то промолчала бы.
— Сомневаюсь, что он посетит меня сегодня, а уж тем более не станет выслушивать просьбы. И кроме того… — Женевьева помедлила, не зная, как объяснить тетке, что бесполезно умолять столь жестокого человека. — Словом, я не могу просить его. Если я попрошу его прийти сюда, он откажется. В сущности, мне некого даже послать за ним.
— Если хочешь, его попрошу я. Или Джон.
— Эдвина, это ни к чему. Тебя ждет самый чудесный день в жизни. Это твой день. Не надо ничем омрачать его. И пожалуйста, не беспокойся. Мысленно я буду рядом с тобой, обещаю!
Эдвина приуныла.
— Женевьева, ты не так ведешь себя с ним…
— Я не так веду себя с ним? Эдвина, он отнял мое наследство! Убил моего жениха и отца…
— Они погибли в бою.
— Тристан вторгся в мой дом и обесчестил меня, а ты говоришь, что я не так веду себя с ним!
— Женевьева, он мне нравится, я восхищаюсь им. Тристан не только любезен, но и справедлив. И если бы ты смирилась…
— Вот как? Он притащил меня в замок, запер меня здесь и…
— Он взял то, что ему предложили с самого начала. Дорогая, так уж устроен мир. Тристан победил, а мы проиграли. И если бы ты не принимала все так близко к сердцу…
— Эдвина, довольно! Ты полюбила Джона — что ж, я рада. За твое будущее можно не опасаться. Но не жди смирения от меня! Я ненавижу Тристана, считаю его зверем, я… — Женевьева вдруг осеклась, размышляя, в какой момент начала лгать. Помолчав минуту, она спросила: — Эдвина, что с ним случилось?
— Он… не любит, когда говорят о его прошлом, и до сих пор злится на Джона за то, что тот рассказал мне все.
— Эдвина, мы здесь вдвоем! Ты упрекаешь меня в непокорности, но не хочешь даже помочь мне понять, в чем дело. Кое-что я знаю… на его людей напали, и…
— Но не в бою, — перебила ее Эдвина. — Родные Тристана были сторонниками Йорков, а сам он — приближенным Ричарда…
— Что?! — изумилась Женевьева.
— Когда король Эдуард умер, а власть попытался захватить Вудвилл, отец Тристана был в числе тех, кто верил, что правление Ричарда станет благом для страны. А затем маленьких принцев отправили в Тауэр. Тристан открыто выступил против Ричарда, требуя пощадить детей. Он не мог поддерживать короля, ибо подозревал, что тот приказал убить племянников. После этого Тристан и Джон вернулись домой и обнаружили, что случилось самое страшное. Деревни сожгли дотла, женщин изнасиловали и зарезали, мужчин перебили. Но это еще не все. Погибли все родные Тристана — его отец, брат, жена брата и жена самого Тристана. Джон говорил, что это был кошмар. В то время Тристан и его жена ждали первенца. И вот Тристан нашел младенца рядом с трупом жены… — Помолчав, Эдвина добавила: — У нее было перерезано горло.
Женевьеве стало дурно. Похолодев от ужаса, она опустилась на постель.
— Я сочувствую ему, — вымолвила она, — как посочувствовала бы любому. Но все это не моя вина. Я…
— Да, ты обманула его, зазвала к себе в спальню и попыталась убить кочергой.
— Черт побери, Эдвина! Это не я затеяла!
— Знаю, — негромко отозвалась Эдвина и быстро сменила тему. — Смотри, я принесла тебе Чосера, Аристотеля и того итальянца, которого ты так любишь. А теперь мне пора — пока кто-нибудь не заподозрил, что мы опять строим козни. — Она крепко обняла Женевьеву. — Ты еще будешь свободной. Только наберись терпения, молчи и жди. И… попроси его о милости. Объясни, что сидеть здесь в одиночестве тебе тяжело.
Женевьева горько усмехнулась:
— Ладно, если смогу — попрошу.
Эдвина ушла, после нее в комнату ненадолго заглянула Тэсс, а когда удалилась и она, Женевьева расплакалась. Как повезло Эдвине! Ничего не понимая, она живет в своем уютном раю, где царит любовь. Ей не приходилось заглядывать в мрачные глубины души человека, которого непрестанно терзают воспоминания… Эдвина не знает, какой страх временами одолевает Женевьеву.
Покориться было бы глупо и опрометчиво. Тристану все равно — она и так принадлежит ему. Для него она всего лишь игрушка. Со временем он наверняка пресытится ею. И если помнить, что ее тело — всего лишь оболочка, она выживет. И сможет начать жизнь заново.
«Он отнял у меня все. За одно это я вправе презирать его», — подумала Женевьева, уверенная в своей правоте. Может, Тристан вовсе не зверь — вероятно, ему не чуждо милосердие, хотя он предпочел забыть о его существовании.
Она открыла томик Чосера. Как ни странно, строки давно умершего прославленного поэта Джеффри Чосера пришлись как нельзя более кстати. Его невестка была возлюбленной Джона Гонта, прожила с ним долгие годы, стала матерью Бофора и в последние годы сочеталась с любимым узами брака. Какая прекрасная и печальная история! А Генрих, нынешний король, был правнуком ее действующих лиц… Женевьева закрыла книгу. Ее глаза блестели от слез. Прежде она не раз плакала, читая эту чудесную книгу. Но сейчас ей стало горько совсем по другой причине. Она не знала, кого оплакивает, — себя, Тристана или то, что судьба сделала их заклятыми врагами.
К концу дня одиночество стало так тяготить ее, что Женевьева начала ходить по тесной комнате, опасаясь сойти с ума. Она пробыла здесь совсем недолго, но если Тристан продержит ее взаперти несколько дней, недель, лет… Время тянулось так медленно!
Она выкупалась и, чтобы скоротать время, долго расчесывала длинные волосы, штопала одежду, читала и даже придумывала узоры для вышивания. А день все не кончался.
Наконец Женевьева бросилась на постель и свернулась клубком. Ее вновь охватила злость на Тристана, но она не понимала почему. От него девушка ничего не ждала. Однако грудастая Тэсс тоже не появлялась, и перед глазами Женевьевы встало мучительное видение: Тэсс и Тристан вдвоем. Забыв о гневе, Тристан смеялся и поддразнивал вертихвостку; его глаза стали ярко-синими, волосы разметались. А Тэсс хихикала, опьяненная вином, превратившим ее в податливую игрушку… не умеющую требовать. Дочь крестьянина никогда не осмелится поднять на Тристана руку, доставить ему хоть какое-то неудобство. О, из нее получится чудесная подружка! С такой незачем считаться. Конечно, он никогда не женится на этой девчонке, но Тэсс будет рада и подаркам, полученным, от такого благородного лорда. К тому же он молод, силен и привлекателен…
Женевьева со стыдом прижала к вискам ладони. «Забирай себе Тэсс, люби ее, только оставь меня в покое!» Он и вправду будто забыл о ней. Она вдруг расхохоталась. Гордость не позволяла ей послать за Тристаном стражника — а может, и не гордость, а твердая уверенность в том, что он не придет.
Но вопреки всем доводам рассудка она надеялась увидеть его. Если Тристан появится, она воспользуется случаем и попросит разрешения не присутствовать на свадьбе тети. Подумав об этом, Женевьева смутилась. Нет, она попросит об обратном, а если он откажет, промолчит. Она будет холодна и отчужденна. Но Тристан не приходил.
Женевьева с ужасом представила себе бесконечную вереницу одиноких дней и ночей. Ей предстояло просыпаться каждое утро только затем, чтобы дождаться вечера и заснуть. Узница замка Иденби… Так пройдут годы. Когда-нибудь люди будут спрашивать, кто эта древняя старуха из башни Иденби…
В дверь тихо постучали. Она попыталась взять себя в руки. Возможно, сейчас войдет сияющая Тэсс… Дверь отворилась, и на пороге появился Джон. Женевьева вспыхнула. С Эдвиной она уже помирилась, но знала, что Джон возмущен ее предательством. Он поклонился.
— Джон, мне очень жаль.
— Не сомневаюсь.
— Мне действительно неприятно, что я предала вас. Джон, ну как вы не понимаете! Попробуйте поставить себя на мое место! А вы выдержали бы такое? Неужели вы молча покорились бы?
— Идемте, — сказал он.
У Женевьевы екнуло сердце.
— Куда?
— Тристан велел привести вас.
Она затрепетала. Да, ей хотелось увидеться с Тристаном, но теперь… Неужели он придумал какую-то новую пытку в наказание за побег?
— Скорее, Женевьева.
Едва преодолевая страх, она последовала за Джоном.
— Джон, я очень рада за вас и Эдвину.
— Вот как? — холодно бросил он.
— Конечно! Эдвина — моя тетя, и я люблю ее.
Он не ответил, и разговор оборвался. На площадке второго этажа Джон взял ее за руку, подвел к двери, впустил в комнату, а сам остался снаружи. Женевьева замерла.
За окнами было уже темно, но комната была освещена мягким светом. В камине пылал огонь, пламя свечей трепетало. Тристан стоял спиной к двери, у камина, в белой сорочке, кожаных штанах и высоких сапогах. Все казалось Женевьеве нереальным.
Но, дрожа, она думала лишь о том, почему он не оборачивается. Наконец он посмотрел на нее непроницаемым взглядом.
— Добрый вечер.
Она кивнула.
— Зачем вы послали за мной?
Его бровь иронически приподнялась.
— Это вам известно.
Уловив в этих словах намек, Женевьева вспыхнула и потупилась. И тут она снова ясно представила себе, как он обнимает Тэсс. В ней вспыхнул гнев. Значит, Тристан нашел себе две игрушки — одну для ночей, другую для дней? Эта мысль невыносимо терзала ее; такого оскорбления Женевьеве еще никто не наносил. Ее сердце сжалось от боли. Внезапно осознав, что это ревность, она тут же прибегла к уловкам, отвергающим подобное предположение. Тристан отошел от камина, однако не приблизился к ней. Только теперь Женевьева заметила, что на столе возле камина приготовлен ужин — два блюда с серебряными крышками, два бокала с золотыми ободками и длинными ножками, наполненных какой-то прозрачной жидкостью. Тристан взял их и направился к Женевьеве. Ее самообладание бесследно улетучилось.
Тристан улыбнулся, и его глаза вновь стали темно-синими. В них мерцали огоньки. Никогда еще она не видела его таким молодым, привлекательным и… опасным.
Он протянул ей бокал, и Женевьева, рассеянно взяв его, поднесла к губам и глотнула. Сладковатая жидкость приятно согрела горло.
— Что это?
— Уверяю вас, не яд. Зная вашу неприязнь к бордо, я выбрал белое немецкое вино.
Нахмурившись, она отпила еще немного вина, но тут же вспомнила, что оно вызывает ужасную головную боль. Тристан жестом пригласил ее к столу, и Женевьева опустилась на стул.
— Хотите есть? — спросил он.
— Нет, не очень.
Он положил ей на тарелку жареную дичь, пирожки с яблоками и осеннюю зелень.
— Странно. А мне казалось, вы умираете с голоду, — заметил он.
Женевьева не сводила с Тристана глаз. Теперь она видела в нем уже не врага, а мужчину.
— Я полагала, что вам нет до меня никакого дела. — Женевьева взяла вилку и без всякого энтузиазма приступила к еде.
— Вот как? — отозвался Тристан.
— Я знаю, что вызываю у вас только гнев. Мне и в голову не приходило, что вы… — Женевьева смущенно потупилась.
— И мне тоже, — ответил он. — Жаркий румянец залил ее щеки, и Тристан понял: она думает, будто он позвал ее сюда, чтобы утолить страсть. Его мучило раскаяние.
— Я думал, вы не откажетесь выпить вина, поужинать и…
Язвительно усмехнувшись, она перебила его:
— О, разумеется! Вот теперь я чувствую себя придворной куртизанкой, а не деревенской шлюхой!
Он поднялся и подошел к камину.
— Тогда чего же вы хотите от меня?
— Свободы, — бросила Женевьева.
Тристан метнулся к ней и взял ее за подбородок.
— Свободы? У вас она уже есть, а вы мечтаете неизвестно о чем! Вы хотите скитаться по лесу? Голодать, изнывать от жажды, бояться хищников и самого злобного зверя — двуногого? Скажите, Женевьева, что стало бы с вами, столкнись вы с таким чудовищем? Вы могли вновь оказаться в плену, и в куда более затруднительных обстоятельствах! Или вам все равно? Говорите же, я хочу знать!
— Мне больно! — вскрикнула Женевьева и попыталась отвернуться. Тут в дверь постучали, и в комнату впорхнула Тэсс.
— Прикажете унести подносы, сэр?
— Что? Подносы? Да, унеси.
Глядя на горничную, Женевьева почувствовала отвращение. «Это же моя комната, моя кровать!»
Тристан снова отошел к камину и уставился на огонь. Торжествующе улыбнувшись Женевьеве, Тэсс собрала посуду, присела и вышла.
— Женевьева… — начал Тристан. Она в бешенстве вскочила на ноги.
— Я предпочту быть пленницей дровосека — даже седого, беззубого и дряхлого! Глупец! И все это вы называете милосердием? Вы пригласили меня поужинать в моей собственной комнате, предложили пищу, которая принадлежит мне!
К ее удивлению, Тристан не разозлился, а рассмеялся.
— Вы просто спятили! — не помня себя, вскричала Женевьева.
Он направился к ней с улыбкой — но не злобной и не саркастической. Она вдруг осознала, что стоит у самой кровати. Тристан провел пальцем по ее щеке.
— Чем вызвана эта внезапная вспышка?
— Внезапная? Что же в ней внезапного?
— Все! Появившись здесь, вы вели себя тихо, согласились поужинать со мной. У вас было спокойное, нежное лицо. Даже заподозрив, зачем я послал за вами, вы не стали бить тревогу. А вот теперь опять в ярости. При чем тут эта девица, Тэсс?
— Мне все равно, с кем вы спите — с Тэсс или еще с десятком таких же коров!
К ее величайшей досаде, он разразился хохотом и бросился на постель, Женевьева удивилась. Тристан смеялся так, словно никогда не слышал более забавной шутки. Наконец он вскочил и взял ее за плечи.
— Вы заблуждаетесь, миледи. Да, да! Заблуждаетесь, считая, что на вас напали, взяли силой. Бедняжка! Это же наглая ложь! Есть то, что известно нам обоим… — Он галантно поклонился. — Миледи, Ричард III мертв, Англией правит Генрих. Вы сражались и проиграли. Иденби принадлежит мне, как и вы. Мы оба знаем это, но почему-то вы выбрали странный способ выражать смирение!
— Не глупите! Нам обоим известно, что кое у кого в Англии есть гораздо больше прав на престол!
— Вы хотите вновь поднять восстание? Но ведь ясно как день, что оно обречено на провал. На этом ваши ошибки не кончаются: вы уверены, что я околдован чарами этой деревенской простушки!
— Вздор! — бросила Женевьева. Радуясь, что Тэсс оставила на столе бокалы, она взяла свой и залпом осушила его.
— Женевьева, идите сюда.
Она обернулась. Он сидел на постели, скрестив руки на груди. Она не шелохнулась.
— Идите сюда.
Она могла бы воспротивиться. За такие оскорбления Тристан заслуживал пощечины. Но вдруг Женевьева ощутила усталость и страх выдать себя: она слишком хорошо помнила, что сказал ей Тристан в приступе ярости и горечи. Когда-то давно он, вероятно, был обаятельным, веселым и нежным юношей. Наверное, жена считала его самым галантным из рыцарей, охотно принимала его ласки и смеялась шуткам, и это было прекрасно.
А Женевьева видела перед собой совсем другого человека — воина, завоевателя. Именно ему она принадлежала сейчас и не могла ослушаться приказа. Подойдя к нему, Женевьева остановилась. Обняв за талию, Тристан уложил ее на постель рядом с собой и заглянул ей в глаза.
— Женевьева, я привез Тэсс сюда только потому, что ее мать овдовела и в поле было некому работать. Им обеим грозила нищета.
Женевьева судорожно сглотнула.
— Очень жаль… Она без ума от вас.
— Правда? Откуда вы знаете? Женевьева, я к ней и пальцем не притронулся. Теперь вы довольны?
— Я же говорила…
— Я помню, что вы говорили. Но то, что вы слышите, правда. Мне не нужен никто — кроме вас, моя прекрасная белая роза с острыми шипами.
Как ни странно, от этих слов Женевьеву охватила радость. «Все дело в том, что я вновь оказалась в своей спальне», — уверяла она себя. Но когда Тристан прильнул к ее губам в нежном поцелуе, она ответила ему. Обоих охватило желание. Когда же Тристан начал расстегивать ее платье, Женевьева заговорила:
— Тристан… я солгала. В лесу мне и вправду было страшно. Я холодела при мысли, что столкнусь нос к носу с каким-нибудь чудовищем…
Он ласково коснулся губами мочки ее уха, и она вновь ощутила себя живой. Одежда Женевьевы куда-то исчезла, но она не прикрылась руками. Вспыхнув, она опустила ресницы и украдкой поглядывала, как раздевается Тристан. Как бы там ни было, она радовалась тому, что он так силен и красив и что выбрал ее. Подумав об этом, Женевьева снова покраснела.
— Тристан… мне очень жаль.
Он понял, что она имеет в виду, но упоминание о прошлом вызвало у него досаду.
— Не будем об этом, — хрипло отозвался Тристан, а Женевьева, к своему удивлению, протянула ему руку. Их пальцы сплелись, и он придвинулся ближе. — Значит, ты жалеешь не о том, что оказалась здесь?
— Нет, милорд, не о том.
Этой ночью она сама ласкала его, робко водя ладонями по груди, восхищаясь пружинистыми волосками, касаясь пальцами его плоти, прикладывая ладони к щекам.
Они вновь перенеслись в свой мир — туда, где не имело значения ничто, кроме страсти. Женевьева смутно вспомнила предостережение Эдвины — о том, что страсть причиняет мучительную боль. Но пока происходящее казалось ей величайшим чудом — прикосновения, вихрь ощущений, обжигающий жар, блаженство…
Вскрикнув, она смутилась, ибо считала, что леди должна проявлять сдержанность. Но разве можно бороться с собой, когда Тристан рядом? Они соединились, и Женевьева вновь испытала наслаждение. Заглянув ему в глаза, она шепнула:
— Хорошо, что ты позвал меня сюда.
Он улыбнулся, приподнялся на локте и распустил ее косу. Волосы рассыпались по подушке, и Тристан зарылся в них лицом. Женевьева застонала от его ласк, и в ней вспыхнуло неукротимое пламя. Поцелуй пробудил ее к жизни. А Тристан что-то шептал ей на ухо, нежно и успокаивающе.
Она заснула в изнеможении, лежа в своей комнате, в его объятиях.
Женевьева пошевелилась под одеялом. Впервые в жизни ей было так тепло и удобно. Рядом послышался шорох, но она не открыла глаза. Погруженная в дремоту, девушка слышала, как в комнату вошел Роже де Трейн и тихо заговорил с Тристаном. Женевьева смутилась оттого, что ее видят рядом с ним.
Но она не спряталась под одеяло — ведь все знали, что связывает с ней Тристана. Как только Роже ушел, Тристан вскочил с постели и чертыхнулся, снова услышав робкий стук в дверь.
На этот раз их покой нарушил Джон. Женевьева не слышала, о чем они говорили, но вскоре Тристан вышел из комнаты. Она вдруг вспомнила, что сегодня Эдвина и Джон должны пожениться.
— Женевьева!
Девушка открыла глаза и увидела тетку.
— А где Тристан? — спросила Эдвина.
— Не знаю. Здесь его нет.
Эдвина присела в ногах у Женевьевы.
— Ты спросила у него? Он разрешил тебе присутствовать на нашей свадьбе?
Женевьева покачала головой.
— Пока нет, но… — Она вспомнила, как сегодня ночью они с Тристаном сделали друг другу почти невероятные признания. — Эдвина, наверное, я приду в часовню!
— Я же говорила, Женевьева! Тебе надо лишь немного уступить! Действуй лаской, а не враждой, и все будет чудесно!
Вскочив, Эдвина бросилась вон из комнаты, а Женевьева задумалась над ее словами. Но вдруг тетка застыла, столкнувшись в дверях с Тристаном. Он поклонился Эдвине, а та, покраснев, проскользнула мимо него.
Тристан усмехнулся:
— Вы хотели о чем-то попросить меня?
Она молчала, прижимая к груди одеяло.
— Так просите! Вы ведь хотите побывать на свадьбе Эдвины?
Женевьева кивнула.
— Ну разумеется! — расхохотался он. — Само собой! И потому пошли на подкуп! Нет, миледи, я не против таких сделок, но предпочитаю заранее знать все условия!
— Не понимаю, о чем вы…
— Все вы понимаете! «Тристан, мне очень жаль…» — похоже передразнил он. — А эти прикосновения — ласковые, как и голос! Ладно, Женевьева, впредь я запомню, что вы и пальцем не шевельнете просто так, задаром, и буду осторожен, принимая от вас знаки внимания!
— Что?! — вскрикнула она, готовая расплакаться, — Глупец! Ничего я не…
— Пощадите, дорогая! Разумеется, вы будете присутствовать на церемонии. — Тристан вышел и с грохотом захлопнул дверь.
Эдвина венчалась в той же часовне, где ее крестили, и хотя гости представляли собой пестрое сборище, церемония прошла очень удачно. Слушая, как молодые обмениваются клятвами, Женевьева поняла, что Эдвина в глубине души благодарит Бога: если бы Генрих Тюдор не пришел к власти, Эдгар выдал бы ее замуж за знатного человека, и ей пришлось бы подчиниться воле брата, так и не узнав любви.
После церемонии начался пир и танцы. Тристан, с утра не подходивший к Женевьеве, повел ее танцевать под звуки лютни. Он издевательски усмехнулся.
— Наш брак завершен, миледи. Как по-вашему, овчинка стоила выделки?
— Вы обесчестили меня!
— Само собой, миледи. Овладевая женщиной, я не оставляю ее девственницей.
— Милорд, да вы попросту глупы…
— Я притворяюсь глупцом. Хотел бы я знать, что еще вы придумаете, решив попросить об очередном одолжении?
— Вы уже получили все, чего добивались!
— Ошибаетесь, миледи. Этого было бы мало любому мужчине! Ну, что я должен пообещать на этот раз? Переселить вас в прежнюю комнату? Предоставить вам больше свободы? Признаться, такая сделка мне по душе! Так назовем же цены и условия!
Женевьеву никогда еще так не унижали и не высмеивали. Она высвободилась из его объятий.
— Ничего вы не поняли! «Сделка»! — с отвращением передразнила Женевьева. — Вам наверняка известно, сэр: есть то, что не продается, и это исходит от… — Она осеклась, чуть не выговорив «сердце». Но сейчас это слово было бы неуместным. — Идите ко всем чертям, Тристан де ла Тер! Убирайтесь к дьяволу, а я вернусь к себе в башню — притом с превеликим удовольствием! — Она бросилась к лестнице.
— Женевьева!
Она не остановилась и, перепрыгивая через две ступеньки, взбиралась по винтовой лестнице. Ей не нужен ни стражник, ни тюремщик. Захлопнув за собой дверь, Женевьева прислонилась к ней спиной и осела на пол.
Тристан последовал за девушкой, но не успел он дойти до первой площадки, как в большом зале воцарилась тишина. Прибыл новый гость — королевский гонец. Тристан направился к нему. Гонец поклонился.
— Ваша светлость, король Генрих приказал мне срочно доставить вас ко двору.
— К чему такая спешка?
— Бунт, сэр! Королю нужна ваша помощь.
— Я еду с вами. И немедленно.
Поручив Джону управление замком Иденби, Тристан поскакал в Лондон.
В атмосфере королевского дворца не ощущалось никакого беспокойства — напротив, в коридорах Вестминстера бурлила жизнь.
Арфисты, трубачи и другие музыканты настраивали инструменты, дожидаясь выхода короля. Сэр Роберт Джентри, давний знакомый Тристана, приветствовал его в просторном зале. На его руке сидел один из лучших охотничьих соколов — эту птицу он собирался преподнести Генриху. Да, Тристану показалось, что при дворе тихо и спокойно.
Писец Генриха сообщил Тристану, что король знает о его приезде и примет его, как только найдет время. Писец удалился, вполголоса бормоча: «Музыканту — два шиллинга, за португальских соколов — один фунт…»
— Любопытное место, да? — спросил Роберт.
— Двор всегда одинаков, — отозвался Тристан, вызвав усмешку сэра Роберта.
— Всегда, да не совсем. Генрих решил сделать все возможное, чтобы о войнах Алой и Белой розы навсегда забыли. Я видел, как он беседовал с писцами. Уверяю вас, Тристан, это мудрый человек. Он сумеет удержать власть. Более того, наш король велел выстроить для своего предшественника прекрасную усыпальницу! — Роберт пожал плечами. — Говорят, наступают новые времена. Наш король верен традициям и очень умен.
Тристан рассеянно кивал, но вдруг побледнел. Окинув взглядом молодую танцовщицу и парня с медвежонком, он вдруг увидел поодаль человека, с которым не предполагал встретиться. Тристан долго присматривался, желая убедиться, что не ошибся. Его сердце заколотилось быстрее, в ушах загудела кровь, рука легла на рукоять меча. Сэр Роберт схватил его за рукав.
— Тристан, мы стоим в зале дворца, среди менестрелей и танцовщиц, а вы, судя по всему, узрели призрак чумы! Сэр, будьте осмотрительны!
Тристан тряхнул головой и указал Роберту на того, за кем наблюдал.
— Этого человека я видел перед Босуортским сражением. Его зовут сэр Гай, он служил старому лорду Иденби. Я сражался с ним. Что он здесь делает?
Сэр Роберт присмотрелся:
— Вон тот юноша? Это сэр Гай Толлигер, он недавно из Иденби. Да, он был в стане йоркистов, затем перешел на сторону Стенли и, как я слышал, участвовал в сражении. Он оказался искусным воином, рубил врагов налево и направо, презирая смерть. Король благоволит к нему.
— Что?! — удивился Тристан.
— Мне известно одно: король Генрих называет его героем, а с королем нельзя не считаться — кто не с ним, тот против него. И если Генрих называет сэра Гая своим преданным рыцарем, значит, так оно и есть!
— Преданным? Да этот человек был участником заговора. Я думал, что он погиб, сражаясь на стороне Ричарда, а не Генриха…
— Тристан!
Тристан быстро обернулся, услышав знакомый голос. В зал вошел Генрих Тюдор. Женщины низко приседали, когда он проходил мимо, мужчины замирали в поклоне.
— Тристан, ты прибыл как раз вовремя — Король обнял за плечи старого друга. — Пойдем, нам надо поговорить.
— Конечно, ваше величество.
Они вышли в соседний зал. Король закрыл за собой дверь, преградив доступ в зал придворным.
— Черт побери! — выругался Генрих. — Опять! — Заложив руки за спину, он начал расхаживать по залу. — На севере, в Ирландии! Тристан, я не настолько глуп. Мне предстоит выдержать борьбу с потомками Плантагенетов! Но с претендентами на престол можно подождать — им понадобится еще несколько лет, чтобы войти в силу! — Король подошел к столу и ударил кулаком по лежащему на нем свитку. — Сэр Губерт Жиль из Нориджа! Мне донесли, что он собирает войска и готовит поход на Лондон! Сэр Губерт — ничтожество! Ему следовало бы посадить на престол Уорика! Безмозглый болван…
— Да, Генрих, знаю, — осмелился перебить его Тристан. — Как по-вашему, с какой стороны он нанесет удар? И почему это вас так беспокоит, ваше величество?
Генрих рухнул в массивное кресло с ножками в виде львиных лап.
— Как страшно быть королем, — вздохнул он. — Но я намерен разумно распорядиться своей властью. Ты должен узнать, что происходит. Мне ни к чему еще один поворот истории. Бог в своей бесконечной мудрости знает, что войны Алой и Белой розы не довели страну до разорения — а только уничтожили пэров. В моем парламенте их всего восемнадцать, а до начала правления Эдуарда было пятьдесят! И все они — потомки норманнов, и это через столько лет после покорения норманнами Англии!
Тристан приподнял бровь. Он сам носил норманнское имя и был потомком норманнов, как Плантагенеты, а также Джон Гонт, которому Генрих приходился родственником. К чему же клонит король?
Генрих встал.
— Я обеспокоен, Тристан. Ты только посмотри; какие междоусобицы разгораются по всей стране, повсюду убийства и грабежи! Тристан, довольно с нас войн. Вспомни хотя бы… Бедфорд-Хит, — негромко добавил он. — Ужасная трагедия! Такое больше не должно повториться! Я не стану торопиться раздавать титулы и земли. Бароны обретут власть не сразу — иначе они ополчатся против меня и перебьют моих преданных вассалов. Нашим бедам должен прийти конец!
При упоминании о его фамильном поместье Тристан вздрогнул. Генрих проницательно взглянул на него и снова устало опустился в кресло.
— Я посылаю тебя на север, Тристан. С собой ты возьмешь мой отряд. Кроме того, я вызвал из Бедфорд-Хита сэра Томаса — он поможет тебе, а в поместье обойдутся и без него. Джон присмотрит за замком Иденби.
Тристан насторожился. Да, Джон может присмотреть за поместьем, но Тристан не желал надолго уезжать из дома. Иденби был слишком дорог ему. Для него стало целью жизни восстановить замок, обеспечить ему мир и процветание. Но как осуществить это в отсутствие хозяина?
— Генрих…
— Тристан, ты нужен мне.
Тристан склонил голову. Он все понял. Генрих хочет, чтобы мятежников втянули в открытую борьбу, и считает, что Тристан способен на это. Человеку, который собирался вести мирную жизнь, не подобало отказывать королю.
— Хорошо. — Тристан вздернул подбородок, намереваясь бросить королю вызов. — Генрих, сегодня в зале я увидел сэра Гая.
— Ах да, сэр Гай! Он поедет с тобой.
— Что?! — Тристан не хотел иметь дело с предателем. Он вообще не желал встречаться с сэром Гаем. — Сэр, я никогда не рассказывал вам о том, что произошло в Иденби. Его защитники сдались, разработав дьявольский план. Нам отдали замок, нас подпоили и перебили многих воинов. И сэр Гай, ваш герой Босуорта, участвовал в этом заговоре.
Генрих пристально посмотрел на Тристана, и тот понял, что ему давно все известно.
— Знаю, знаю. Сэр Гай явился ко мне с повинной. Он сообщил мне о предательстве, но заверил, что не имел к нему никакого отношения. В битве он проявил истинную отвагу — я сам видел его, Тристан. Он яростно сражался с моими врагами и будет верно служить тебе.
Тристан не поверил в это, но как убедить короля, что он ошибается?
— Когда мы выезжаем?
— После заседания парламентских палат. А пока, дружище, ты — мой гость. Готов предложить тебе все, что только пожелаешь, — пиры, развлечения, состязания в стрельбе из лука или турниры… — Король, любитель подобных зрелищ, явно радовался тому, что теперь может себе это позволить.
Тристан поклонился. Он не желал бездельничать в Лондоне — его тянуло домой.
— А как идут дела в Иденби? — внезапно осведомился Генрих.
— Хорошо.
— Что с леди Женевьевой?
— Ей живется неплохо.
Генрих усмехнулся. Аудиенция подошла к концу.
— Ты поступил мудро, взяв с меня обещание отдать тебе эту девицу. Если бы я сам выдал ее замуж, это принесло бы мне солидные барыши! Мне следовало стать опекуном Женевьевы и самому распоряжаться ее состоянием.
— Но вы дали мне обещание, ваше величество.
— Да. А как ты намерен поступить дальше? Ты женишься на ней?
Тристана охватила мучительная боль: его предыдущий брак закончился трагически. Поэтому даже упоминание о браке он считал оскорблением памяти Лизетты.
Брак? С Женевьевой… светловолосой колдуньей, которая попыталась убить его, приказала похоронить, а теперь стала его собственностью. Его любовницей, наложницей, шлюхой… нет, она не имеет права занять место его жены.
— Я больше никогда не женюсь.
— Ты слишком серьезно относишься к браку, Тристан, — вздохнул Генрих. — Это скорее сделка между двумя семействами, нежели союз мужчины и женщины. Ты еще молод, и непременно женишься.
— Вряд ли, — усмехнулся Тристан.
Генрих пожал плечами:
— Тогда, возможно, когда-нибудь эта девица достанется мне.
Тристан стиснул зубы, понимая, что король желает вернуть себе Женевьеву. Но монарх не может нарушить клятву. А Тристан не собирался расставаться с Женевьевой.
Обменявшись с королем еще парой слов, он покинул зал и расположился в своих покоях. Сгущались сумерки, приближался ужин, но Тристану было не до еды.
Лежа на кровати, он уставился в потолок. Мысли о сэре Гае не давали ему покоя. Как посмел мужчина позволить Женевьеве участвовать в заговоре? Неужели она сама попросила об этом? Ни отец, ни брат, ни жених ни за что не разрешили бы ей предлагать себя завоевателю.
Тристан видел, какими глазами Гай поглядывает на Женевьеву. В тот роковой вечер Гай не сводил с нее глаз, его передергивало каждый раз, когда Тристан прикасался к ней. Стало быть, он влюблен в Женевьеву… А может, Гай просто глупец, ибо только глупец способен полюбить такую фурию. Подумав о себе, Тристан удивился тому, что его неотступно преследует желание. «Я околдован, — решил он. — Но ей не видать моей любви».
Вся его любовь принадлежала Лизетте; за нее она пообещала подарить ему сына. Как давно это было! Резкая боль пронзила его сердце, но вскоре утихла, и Тристана вновь охватила страсть к Женевьеве.
— Да, я околдован! — воскликнул Тристан и чертыхнулся, ибо его одолевало желание вернуться в Иденби, к ней. Он с беспокойством вспомнил, что должен выйти к ужину, иначе до утра останется голодным. Но появляться среди придворных ему не хотелось.
Наконец Тристан поднялся. В комнате уже стемнело, и он зажег свечу, чтобы одеться. Иденби и Женевьева никуда не денутся, спешить незачем. Она дождется его в башне — по той простой причине, что он одержал победу.
Выйдя из комнаты, Тристан вновь подумал о Гае. Да, у Женевьевы нет выбора. Она должна дождаться его возвращения. А сэр Гай, который однажды уже устроил заговор, поедет вместе с ним… Тристан мрачно усмехнулся. Какая ирония судьбы!
— Благодарите Бога, сэр Гай, что она не досталась вам, — пробормотал он. — Любите ее издалека, если вам угодно, но не вздумайте приблизиться. Ибо со временем я докажу вашу вину! И если вы мечтаете завладеть замком Иденби и Женевьевой, вас ждет смерть: я никому не позволю отнять то, что принадлежит мне!
Тристан расхохотался, осознав, что разговаривает сам с собой. Он шел по темным пустым коридорам. Неподалеку от большой столовой ему стали все чаще попадаться друзья и знакомые. Тристану отвели место за королевским столом, установленным на возвышении. Он сидел рядом с одной из кузин Элизабет Вудвилл — миловидной и обаятельной особой. Постепенно Тристан успокоился и выпил вина — по обычаю у него и соседки был один кубок на двоих — и вскоре почувствовал себя непринужденно. Но опять насторожился, заметив, что сэр Гай направляется к нему.
— Милорд, мне поручено служить вам, и поэтому я решил представиться… — Сэр Гай низко поклонился.
«Он выбрал самый подходящий момент, — подумал Тристан, изучая врага. — Какой из гостей короля решится затеять ссору в большой столовой?»
Светловолосый и кареглазый, Гай источал свежесть беспокойной юности. Его щеку пересекал шрам — несомненно, след раны, полученной в Босуортском сражении. Тристан был уверен в том, что Гай — опытный рыцарь; сомнения вызывала лишь его преданность.
— Я слышал, при Босуорте вы сражались на стороне Генриха, — начал Тристан. — Скажите, сэр, чем вызвана столь внезапная перемена?
— Множеством причин, милорд, — отозвался Гай, — надеюсь, за время путешествия на север я сумею назвать их вам.
— Непременно выслушаю вас, — пообещал Тристан. Низко поклонившись ему, Гай отошел. Тристан долго смотрел ему вслед.
Как член парламента, Тристан участвовал в очередном заседании. Пэры выслушали Генриха, и начались прения.
Дни шли чередой, почти ничем не отличаясь друг от друга. Тристан встретился с Томасом Тайдуэллом, выслушал отчет о состоянии дел в Бедфорд-Хите. Ричард отдал было поместье Тристана кому-то из вельмож, но ничем не подкрепил свой жест. Генрих, взойдя на престол, вернул Бедфорд-Хит Тристану.
Каждый вечер во дворце устраивали пышные пиры и увеселения. Однажды, глядя на гибких танцовщиц, Тристан попытался возбудить в себе хоть толику желания к одной из них. Его выбор пал на рыженькую девушку, грациозную, как серна. Но когда король подозвал девушку поближе, Тристан заметил, что у нее слишком круглое лицо и слишком полные бедра. К тому же она охотно услужила бы благородному рыцарю.
Бросив ей монету и отослав прочь, Тристан ушел спать. Перед сном он написал Джону письмо и рассказал о новостях из Бедфорд-Хита и о встрече с сэром Гаем. Потом лег, надеясь заснуть. Но его разбудил ночной кошмар: Тристан вновь видел Лизетту и младенца в лужах крови. Ему захотелось немедленно вернуться в Иденби, к Женевьеве. Только в ее объятиях он забывал о страшном прошлом.
Заседания парламента закончились, и Тристан наконец отправился на север. Томас ехал рядом с ним, а сэр Гай — чуть поодаль. Замок мятежников пришлось осадить. Тристан действовал осторожно, но замок был не так неприступен, как Иденби. Благодаря хитрости и терпению, Тристан не потерял ни единого человека. Защитники замка через восемь дней сложили оружие, запросили пощады и поклялись верой и правдой служить королю. Тристан приказал доставить в Лондон зачинщиков заговора, принял присягу от остальных и помиловал их от имени короля.
Сэр Гай повсюду следовал за ним, и Тристану представилась возможность внимательнее понаблюдать за врагом. Гай и вправду оказался храбрым рыцарем: первым ворвавшись в замок, он не выказал и тени страха. Его доблесть во время подавления мятежа была беспримерной, а к Тристану он относился с величайшим почтением.
Но Тристан, постоянно вспоминая, как проснулся в каменной могиле, понимал, что не сможет простить его. Что-то в поведении Гая настораживало Тристана. Гай не упоминал про Иденби и Женевьеву до тех пор, пока они не отправились в обратный путь. Разговор он завел, когда отряд приближался к Лондону.
— Милорд…
— Да, сэр Гай?
— Простите, я хотел спросить… Иденби мне не чужой. У меня дом неподалеку от замка, в лесу. Что сейчас в замке? Я часто вспоминаю старого Грисвальда, Мэг и…
— Леди Женевьеву? — холодно осведомился Тристан.
— Да. Как поживает миледи?
— Хорошо. Эдвина недавно вышла замуж.
— Вот как? Позвольте узнать, за кого?
— За моего друга Джона, По-моему, вы с ним знакомы — он был с нами в ту ночь, когда Женевьева чуть не убила меня. Помните?
Гай не отвел взгляд и продолжал расспросы:
— А леди Женевьева?
— Она до сих пор не замужем, если вы спрашиваете об этом.
Поблагодарив Тристана, Гай отъехал. Обдумывать разговор Тристану было некогда: впереди показался шпиль Вестминстерского дворца.
В Лондоне, в декабре, Тристан провел всего один день, показавшийся ему вечностью, и наконец Генрих отпустил его домой. Подгоняемый нетерпением, он проделал путь быстрее, чем обычно, лишь однажды заночевав в аббатстве францисканцев. Иногда Тристан отдыхал несколько часов, расположившись в лесу. Скоро, совсем скоро он будет дома…
На последнем привале Тристан задремал, но перед рассветом с ужасом проснулся от собственного крика. Он видел во сне свои руки, обагренные кровью Лизетты и младенца. Забыть это жуткое видение Тристан не мог и уже не надеялся когда-нибудь обрести покой.
Услышав свист хозяина, подбежал Пай. Тристан нашел поблизости ручей, напоил коня, а сам умылся обжигающе холодной водой. К середине утра он увидел вдали Иденби. Его сердце радостно забилось, Тристан пустил коня галопом. Стражники у ворот, узнав его, издали приветственные возгласы. Во дворе уже ждал конюх Мэтт, в дверях стояли Эдвина и Джон.
Наконец-то он дома! Эдвина поцеловала его и повела к. очагу, Грисвальд принес теплый медовый напиток с корицей. Потягивая его, Тристан рассказывал Джону о том, что творится в Лондоне, о битве в Норидже. Однако говорил он торопливо, постоянно сбиваясь. Не выдержав, Тристан спросил у Джона:
— А как дела здесь? Что Женевьева? — Он посмотрел на Эдвину. — Больше не пыталась сбежать? — Его голос звучал холодно, хотя в душе бушевало пламя. Эдвина смущенно покраснела, а Джон нахмурился.
— Нет, не пыталась.
— Где она?
— Как ты и приказал, мы держим ее в башне.
— Она… — начала Эдвина и осеклась, увидев предостерегающий взгляд Джона. — Каждый день я провожу с ней по несколько часов, мы ходим на прогулки. Чтобы размяться. Мы заботимся о здоровье Женевьевы. Если бы мы не выпускали ее гулять, она лишилась бы рассудка. А еще племянница…
— Что? — вскипел Тристан. — Что здесь творится?
Его собеседники смущенно потупились. Тристан раздраженно махнул рукой. Он уже здесь, и это главное. И зря так долго сидел в зале, делая вид, что ему вовсе не хочется взбежать в башню и оказаться в постели со своей пленницей, хотя до ночи еще далеко!
— Не важно. Не пойму только, что с вами стряслось!
Тристан поднялся и широкими шагами направился к лестнице.
На втором этаже Тристан, помедлил, удивленный своим нетерпением и внутренним трепетом. «Ну и ну, — подтрунивал он над собой, — значит, ты все-таки уязвим. Тебе же известно, что она ведьма, дочь дьявола или ангелов, прекраснейшая женщина мира, более соблазнительная, чем спелый плод…»
У двери комнаты Тристан задержался, жестом велел молодому стражнику уйти и поднял засов.
Женевьева, вся в белом, неподвижно лежала на постели. Волосы ее разметались, и в чреслах Тристана вспыхнул жар при мысли о том, как эти золотистые пряди обвиваются вокруг его руки, накрывают их обоих, скользят по бедрам… Испугавшись, Женевьева обернулась, схватила подушку и прижала к себе. Ее серебристые глаза широко раскрылись.
«Она сразу узнала шаги, поняла, кто идет, даже не глядя на дверь, и все-таки удивилась, поскольку никто не знал, когда я вернусь, — думал Тристан. — Так рада она или нет?» Оба молчали. Тристан подошел к Женевьеве, присел на постель, взял ее за подбородок и вгляделся в нее.
Красота девушки ничуть не померкла: серебристые глаза, белоснежная кожа, розовые, как лепестки розы, губы… Но присмотревшись, он заметил перемену: Женевьева была бледнее, чем обычно, и осунулась.
— Ты больна? — спросил он. Она попыталась высвободиться, и Тристан не удерживал ее. Обняв подушку, девушка прислонилась к изголовью кровати с таким видом, словно перед ней заклятый враг. — Я спрашиваю, ты больна?
Она покачала головой.
— Иди сюда.
Женевьева вздрогнула, а в ее изумительных глазах полыхнул огонь.
— Что вы о себе возомнили, милорд де ла Тер? Вы пропадаете на несколько месяцев, затем возвращаетесь и…
— Мои дела вас не касаются, миледи. Довольно и того, что я здесь. — Он притянул ее к себе. Она яростно выругалась, но Тристан только рассмеялся и поцеловал Женевьеву так жадно и страстно, что у нее перехватило дыхание. А когда он поднял голову и снова взглянул на нее, она показалась ему еще прекраснее: ее глаза ярко блестели, влажные губы приоткрылись, грудь высоко вздымалась под белой тканью.
— Отпусти!
— Не могу.
— Сейчас еще день…
— Я соскучился по тебе.
— Не сомневаюсь! Ты побывал при дворе Генриха, затем вновь затеял войну — сражался, жег, грабил, убивал, насиловал…
— А, так ты ревнуешь? Тебе хочется знать, кого я насиловал? — Тристан рассмеялся. — Миледи, да будет вам известно: большинство женщин были бы рады стать моими жертвами.
— Самодовольный болван! Ублюдок! Мне все равно! Отправляйтесь к ним, а меня оставьте в…
Она осеклась, прижала ладонь к губам и судорожно сглотнула. В ее глазах отразились отчаяние и тревога.
— В чем дело? — насторожился он и разжал объятия. Она проворно вскочила с постели, дрожа и продолжая зажимать рот. — Женевьева, если ты сейчас же не…
— Прошу, умоляю — оставь меня на минуту!
Растерянный Тристан встал. Хрупкая и взволнованная, она еще больше побледнела.
Догадка пришла к нему не сразу. Как в полусне, он направился к ней. Женевьева попыталась ускользнуть, но деваться было некуда. Тристан расстегнул ее ночную сорочку, подхватил ладонью грудь и заметил, что тонкие синие жилки на ней стали заметнее, а соски потемнели и набухли… Так же деловито он провел ладонью по ее животу, и Женевьева вздрогнула, как зверек, попавший в ловушку.
— Будь ты проклят! — крикнула она. — Уходи! Меня тошнит!
Тристан задрожал, сердце его сжалось от боли, перед глазами замелькали кровавые пятна…
— Я сверну тебе шею!
Никогда еще Женевьева не слышала в голосе Тристана такой безудержной ярости. Она была испугана и совершенно беспомощна, каждое утро ее тошнило и преследовали мысли о том, что жизнь никогда уже не вернется в обычную колею, а все надежды на будущее погибли.
— Это не моя вина, — спокойно заметила она. Тристан молча устремил на нее суровый взгляд. Женевьева не знала, как он воспримет новость, но ничего подобного не ожидала. Ей казалось, что Тристан посмеется, а он рассвирепел. В мертвенно-холодных глазах Тристана сверкнула такая ненависть, что у Женевьевы душа ушла в пятки. — Но не беспокойся, это тебя не касается. — Поскольку он молчал, девушка добавила первое, что пришло в голову: — Меня можно убить и таким образом избавиться от него.
Он ударил ее наотмашь. Она рухнула на колени и вскрикнула; Тристан рывком поставил ее на ноги.
— Никогда, слышишь, никогда больше не говори об этом! Ты сама понимаешь, что сделать уже ничего нельзя. Клянусь всеми святыми, если ты хоть что-нибудь предпримешь, я покажу тебе, что значит жестокость. Я спущу с тебя шкуру!
Тристан покинул комнату.
В нем проснулись мучительные воспоминания, боль рвала его на части, и казалось, будто в череп вонзился меч. Он спускался по лестнице, обхватив руками голову, смутно припоминая, что сказал и как ударил ее, и презирал себя за это. Но исправить Тристан ничего не мог, поэтому ощущал только боль. Его сапоги гулко стучали по ступеням. На площадке он схватился за стену, постоял и быстро сбежал в большой зал. Джон и Эдвина сидели перед очагом. Оба обернулись, но Тристан даже не заметил их и пошел во двор, не обернувшись на оклики Джона.
Он знал, куда спешит — к морю, к зимнему ветру, который наверняка еще холоднее, чем его сердце. Там Тристан надеялся излить ярость и муку, сводившие его с ума. Свои слова и поступки он почти не помнил, зато в памяти у него отчетливо запечатлелись слова Женевьевы.
В Иденби кипела жизнь. Кузнецы и крестьяне предлагали свой товар, стражники приветствовали Тристана, но тут же испуганно замолкали: он не слышал и не видел их. Ему не терпелось добраться до стены, обращенной к морю, — туда, где он останется один.
Наконец Тристан добрался до песчаного пляжа. Присев на камень, он уставился на серые волны, без устали бьющиеся о берег. Ветер налетал порывами, взметались белые гребни и тут же рассыпались мириадами брызг. Воздух, влажный и холодный, пах морской солью. Тристан глубоко вздохнул, прижал ладони к вискам, закрыл глаза и попытался овладеть собой.
Господи, как он ненавидел ее! За то, что изнывал от желания, мечтал прикоснуться к ней и не мог. Тристан не понимал, что с ним стряслось. Любому мужчине известно, чем заканчиваются супружеские утехи! Только глупец мог рассчитывать, что женщина, которой он не раз овладевал, останется бездетной!
Он устремил взгляд на небо, где из-за серых туч иногда выглядывало бледное зимнее солнце. Вытянув руки, Тристан заметил, что они слегка дрожат. Еще бы, он вел себя как безумец! Застонав, Тристан поднялся и подошел к воде. Под ногами скрипел влажный песок.
Все дело в прошлом, решил он. Виной всему трагедия, разыгравшаяся в Бедфорд-Хите. Тристан снова чертыхнулся, стиснул зубы, запрокинул голову и втянул солоноватый воздух. Она предложила убить ее и таким образом избавиться от ребенка. И эта женщина взывала к милосердию!
Закрыв глаза, Тристан ощутил холод. Женевьева всегда казалась ему прекрасной. И держалась вызывающе, неизменно готовая дать отпор. Но эту битву она проиграла.
— Тристан!
Удивившись, он обернулся на крик. Неподалеку стоял Джон. Помахав рукой, он направился к Тристану, недовольно хмурясь.
— Тристан, что с тобой? Она носит твоего ребенка!
— Напрасно ты не предупредил меня.
— Тристан, так не поступают даже с врагами. Помнишь, как ты рассвирепел, когда я ударил Эдвину? Но я люблю ее, я женился на ней! А ты…
— Черт побери, Джон, если бы ты предупредил…
— О чем? Ты старше меня, тебе известно, как устроен мир! Неужели ты рассчитывал, что все обойдется? Ради такой женщины можно пожертвовать многим.
— Джон! — угрожающе прервал его Тристан, но Джон продолжал:
— Если кто-то и способен понять тебя, так только я. И все-таки скажи, почему ты так жесток с ней?
— Нет, Джон, ничего ты не понимаешь! Сколько раз она твердила, что у меня нет сердца! А теперь хочет…
— О чем ты?
— Она хочет избавиться от…
— Да ты спятил!
— Напротив! Я был у нее, я все слышал! Ты же знаешь, как она презирает меня. С какой стати ей любить моего ребенка?
Джон покачал головой:
— Да, в ее сердце нет места любви — но что тут странного? Зато я могу поручиться, что она не ужаснулась и не удивилась. Женевьева не так наивна, как ты. Позволь задать тебе вопрос, герцог Иденби, эрл Бедфорд-Хита — или кем ты там еще станешь после очередного подвига во славу короля? Как ты воспринял эту новость? С таким же мрачным лицом? Тогда почему же ты ждал от нее радости?
Внезапно Тристан улыбнулся. Джон тоже улыбнулся, и они обнялись.
— Дружище, она до сих пор надеется сбежать, но клянусь тебе, у нее и в мыслях нет повредить ребенку, — заверил его Джон.
— Сбежать? — изумился Тристан. — Но зачем? Что она намерена делать дальше?
— Кажется, отправиться на материк.
Тристан ковырнул каблуком песок.
— Значит, она безнадежно глупа. Я никогда не женюсь, но ее ребенок может стать моим наследником.
— По закону незаконнорожденные не имеют прав на наследство.
— Но лишь в том случае, если у их отцов есть законные наследники. Странно… — пробормотал Тристан. — А я думал, она смирилась, в надежде, что я женюсь на ней и наш ребенок родится в законном браке.
— Она никогда не согласится стать твоей женой, Тристан.
— Это еще почему?
Джон рассмеялся:
— Тристан, ты и вправду лишился рассудка! Ты осадил Иденби, отнял у нее все, и… Она никогда не сдастся, вот и все.
— Пусть так, — тихо ответил Тристан. — Но и отсюда никуда не сбежит. Особенно теперь.
— Неужели ты и впредь намерен держать ее взаперти?
— Нет. Она будет со мной, Джон.
Но тут Джон заметил, что кто-то бежит к берегу. Женевьева! Она казалась лучом солнца на фоне серого зимнего неба. Ее золотистые волосы развевались, она держалась гордо и прямо, статная и грациозная в белом бархате, и казалась неземным видением, танцующим среди камней.
«Но это вовсе не танец», — подумал Тристан и вдруг вспомнил, что не запер дверь в ее комнату и отослал стражника. А хитрая плутовка не преминула воспользоваться случаем и улизнула!
Она тоже надеялась обрести покой у моря. Белые гребни волн и хмурое серое небо стали бы бальзамом для ее души.
Тристан усмехнулся: в поисках спасения Женевьева бросилась сюда — прямо к нему в объятия. Внезапно увидев его и Джона; она вскрикнула и хотела убежать, но со стены на нее смотрели стражники. Она очутилась в ловушке.
— Женевьева! — в тревоге вскрикнул Джон, а Тристан сразу понял, что ее легкие туфельки скользят на обледенелых камнях. Она выросла в этих местах, была легка и проворна, но рисковала упасть и разбиться, быстро прыгая с камня на камень.
— Она остановится, ручаюсь, — пробормотал Тристан. Но Женевьева не замедляла бег. Она спускалась вниз все быстрее, волосы, развевались за ее спиной, белое бархатное платье казалось облаком.
— Женевьева, стой! — крикнул Тристан. Она не услышала его — или пропустила слова мимо ушей, выбирая кратчайший путь к берегу. — Черт бы ее побрал! — воскликнул Тристан.
Он бросился за ней. Сосредоточенная, она не сразу заметила преследователя.
— Женевьева, ни с места!
— Нет! — крикнула она.
— Не бойся, я не обижу тебя.
Но Женевьева не поверила ему. Оступившись, она вдруг упала на камень на четвереньки. У Тристана замерло сердце: ему тут же представилось, как она ударяется виском об острый камень и падает на песок, потемневший от крови.
— Женевьева, стой, кому говорю! Куда это ты собралась? Не двигайся. Сейчас я подойду…
— Нет, нет!
Он приближался, не сводя с нее глаз.
— Женевьева, что ты делаешь?
Ее глаза блестели и Тристан догадался, что она с трудом сдерживает слезы.
— Я просто хочу… уйти. Я вовсе не пытаюсь сделать что-нибудь с…
— Стой, здесь некуда…
Она перебила его торжествующим смехом:
— А вот и есть, милорд! Вы слишком плохо знаете Иденби!
И Женевьева снова стала перескакивать с камня на камень. Чертыхнувшись, Тристан рванулся за ней. Однако она была проворна, как дикий зверек, и прыгала, пока не добралась, до песка. Джон тоже бросился к ней. Женевьева направлялась на север, к скале. Разглядев в ней пещеру, Тристан понял, что она опять решила сбежать.
— Черт! — Он прибавил шагу, стараясь опередить ее. Задыхаясь, Тристан настиг девушку на песке, сбил с ног и придавил собой. Она вскрикнула и начала отбиваться; по ее щекам катились слезы. Он успел схватить Женевьеву за руку, и она затихла, задыхаясь и дрожа.
Тристан посмотрел в ее искаженное отчаянием лицо, увидел влажный блеск глаз, заметил, что она перепачкана песком. И вдруг он расхохотался и приник к ее губам в нежном поцелуе, забыв о песке, море и бегущем к ним Джоне. Тристан впитывал вкус ее слез, чувствовал на губах песчинки и не переставал смеяться, пока Женевьева не замерла, уверенная в том, что он сошел с ума. Едва Тристан разжал объятия, она проворно вскочила и отбежала подальше.
— Женевьева…
— Не подходи ко мне!
Он с улыбкой протянул ей руку.
— Ты спятил!
— Нет, миледи, я в здравом рассудке. Просто… я сожалею.
— О чем? — удивилась она. Тристан шагнул к ней, и она отпрянула, но он успел схватить ее за руку и притянуть к себе. — Тристан, тебе незачем ненавидеть меня, или бить, или…
— Мне очень жаль, Женевьева. Умоляю, прости меня.
Она держалась все так же напряженно. «А почему бы и нет, — с горечью подумал он, — ведь Женевьева почти не знает меня. Будь я проклят, если еще раз покину замок, пусть, даже по приказу короля!»
— Если бы ты только дал мне сбежать…
— Этого я позволить тебе не могу.
— Тристан, ты был так зол, но я ни в чем не виновата… я не хотела…
— Успокойся, Женевьева.
Слезы навернулись ей на глаза.
— Клянусь, Тристан, я вовсе не собиралась убивать…
— Знаю.
Подоспевший Джон встал рядом, тяжело отдуваясь.
— Тристан, здесь слишком холодно, — заметил он. Тристан кивнул, подхватил Женевьеву на руки, а она обняла его за шею. Он двинулся в обратный путь.
— Я никогда не оставлю попыток сбежать, — прошептала Женевьева. — Как нам быть дальше? Война между нами никогда не кончится.
В эту минуту она казалась совсем юной и растерянной. Ее руки нежно обвивали его шею, ресницы блестели от слез.
— Давай заключим перемирие, — предложил Тристан.
Войдя во двор замка, он направился прямо к двери большой башни. Увидев их, Эдвина бросилась к ним, но Тристан сразу проследовал в спальню Женевьевы. Здесь в камине весело плясал огонь. Прижимая дорогую ношу к себе, Тристан опустился в кресло у камина.
— Тристан…
— Тише, тише. Клянусь, больше я никогда не обижу тебя.
Напряжение медленно ослабевало. Женевьева слегка успокоилась в кольце его рук и начала засыпать. Прижавшись щекой к ее макушке, он тоже закрыл глаза. Сейчас Тристан чувствовал к ней только безграничную нежность.
Поняв, что Женевьева заснула, он отнес ее на постель, заботливо укрыл одеялом и смущенно улыбнулся, коснувшись пальцем ее щеки. Тристан не запер дверь на засов. На лестнице ему встретилась радостно улыбающаяся Тэсс. Он сухо поздоровался с ней и велел не будить леди Женевьеву, а перед ужином принести ей горячей воды.
— Она будет ужинать у себя? — спросила Тэсс.
— Нет, с нами внизу, если захочет.
Тристан быстро спустился вниз. Джон и Эдвина, сидевшие у камина, посмотрели на него. В их глазах читался вопрос. Тристан протянул ладони к огню, улыбнулся и бросил взгляд на Джона.
— Похоже, тебе не терпится сообщить, что творилось в замке во время моего отсутствия. Идем, Джон. — И он кивнул в сторону кабинета, куда Грисвальд предусмотрительно принес подогретый эль.
Женевьева проснулась внезапно и подумала, будто ей только приснилось, что Тристан вернулся. Но ощутив на руках песчинки, вспомнила, что он и вправду в замке. Да, Тристан вернулся.
Она вскочила, огляделась и поняла, что находится вовсе не в башне. Нет, она лежала в постели в своей спальне. Сегодня она выспалась впервые за много недель.
Подтянув колени к груди, Женевьева с содроганием вспомнила о том, как Тристан воспринял известие о ее беременности, и задумалась, не упустила ли сегодня возможность сбежать. Она и сама не знала, что чувствует. Дрожь перестала бить ее. Женевьеву согрели воспоминания о ласковых словах Тристана, как искренне он извинился перед ней и с непривычной нежностью предложил ей мир.
Чуть не рассмеявшись, она прижала ладони к раскрасневшимся щекам. Слишком долго копилась в ней усталость, слишком долго Женевьева изнывала от неизвестности. Много ночей провела без сна, с нетерпением ожидая возвращения Тристана. А теперь радовалась тому, что он вернулся, и не радовалась, а была счастлива, ликовала! Предложение заключить перемирие вселило в нее надежду.
Теплее ей стало, когда она вспомнила, как он обнимал, смотрел на нее темно-синими глазами, нежно улыбался и обещал, что больше никогда не обидит.
Она вдруг вздрогнула, подумав, что это обещание он не сможет сдержать. Да и ее ничто не заставит забыть все, что произошло между ними. Женевьева боялась строить планы на будущее, хотя охотно говорила о Тристане с Джоном и Эдвиной. Она не смела признаться себе, что тошнота, мучающая ее каждое утро, — свидетельство начала новой жизни. Внезапно осознав это, она преисполнилась нелепой гордости, решив, что ее ребенок будет сильным и благородным, похожим на отца… пусть даже внебрачным. Оставалось лишь надеяться, что Тристан не скоро пресытится ею и местью. Но когда-нибудь он все равно приедет в замок вместе с невестой, выбранной для него королем — богатой и знатной наследницей.
Женевьева отказывалась размышлять о том, почему этот человек, причина всех ее бед, так дорог ей. Она поднялась, тряхнула головой и пожалела, что не может вымыть волосы и избавиться от песка. Стоя возле кровати, она вдруг бросила взгляд на дверь и в порыве надежды направилась к ней. К ее величайшему изумлению, дверь была не заперта. Снова прикрыв ее, Женевьева застыла на месте. Он пообещал ей перемирие… Значит, можно сбежать. Правда, с риском вновь очутиться в замке.
А можно принять его условия и остаться здесь. Как же она устала! У нее не хватит сил на еще одну напрасную попытку. Тристан уже доказал, что сбежать от него невозможно. Грызя ноготь, она направилась в глубь комнаты. Ее мысли прервал негромкий оклик и стук в дверь. На пороге стояла Тэсс — как всегда, жизнерадостная.
— Я разбудила вас, миледи?
Женевьева покачала головой.
— Вот и хорошо. Мне запретили будить вас, а уже поздно, скоро ужин. Сейчас сюда принесут горячей воды. Какое платье вы наденете к ужину?
— К ужину? — Сердце Женевьевы екнуло.
— Да, миледи! — Тэсс широко улыбнулась, и Женевьева пожалела о том, что прежде питала к ней неприязнь. Судя по всему, Тэсс радовалась ее свободе. — Внизу, в большом зале. Вы займете свое место за столом, миледи!
Женевьева рассмеялась, обняла горничную и дружески похлопала ее по спине. Вскоре слуги принесли ванну и горячую воду. Женевьева удовлетворенно вздохнула, но тут же одернула себя: глупо радоваться тому, что принадлежит ей по праву. Но, хотя будущее по-прежнему оставалось туманным, сейчас ее охватила радость. Женевьеве хотелось мира и покоя. И, чтобы Тристан был рядом.
Тристан появился в зале уже в сумерках, объехав вместе с Джоном вокруг замка и осмотрев стены. Он думал о том, как будет держаться Женевьева — вызывающе, холодно или просто гордо? А может, она вообще откажется покинуть комнату? Войдя в зал, он замер.
Женевьева стояла у камина, задумчиво глядя на огонь. На ней было темно-синее платье с золотистой отделкой, отороченное мехом. Как всегда безмятежная, Эдвина сидела рядом и вышивала. Обе женщины обернулись, но Тристан видел только одну из них.
Он заглянул в ее глаза и заметил, что они стали синими, под цвет платья. Отблески огня освещали Женевьеву, играли в волосах, подчеркивая их красоту. И она улыбалась — робко и смущенно. Тристан не мог сдвинуться с места, не мог заставить себя подойти к камину.
Прошло времени, прежде чем он подошел к огню и стянул перчатки, чтобы согреть руки.
— За стеной продают все, что только можно пожелать, — сообщил он. — Зима привела сюда торговцев.
— Да, но должно быть, в Лондоне выбор гораздо богаче! — откликнулась Эдвина. Тристан с улыбкой кивнул: Лондон и вправду был наводнен всевозможным товаром — торговля опять процветала, и ввели новую моду в одежде. Обменявшись с Эдвиной несколькими фразами, Тристан предложил поужинать. Вышедший из кухни Грисвальд доложил, что все готово — обитатели замка ждали только возвращения Тристана. Улыбнувшись Женевьеве, старик сообщил, что приготовил ее любимые блюда. Она зарумянилась и украдкой взглянула на Тристана.
Он предложил Женевьеве руку, подвел ее к почетному месту и помог сесть. Тристан знал, что сегодняшний ужин в замке не сравнится с пышными королевскими пирами, но он был ему куда милее. Вино казалось Тристану особенно сладким, за столом шла непринужденная беседа, и даже Женевьева время от времени вставляла слово. Тристан рассказал Эдвине о нынешних модах, а Джону — о заседаниях парламента, битве при Норидже и положении дел в столице. Он упомянул про Томаса Тайдуэлла, и Джон начал оживленно расспрашивать о давнем друге. Тристан взглянул на Женевьеву.
— Кстати, я встретил и вашего знакомого, миледи.
— Сэра Хамфри?
— Нет, его я не видел, но слышал, что с ним все хорошо. Я говорю о сэре Гае.
Она нервно сжала ножку бокала.
— Сэр Гай в Лондоне? В Тауэре?
— Нет, нет — дела у него идут отлично. В последнюю минуту сэр Гай перешел на сторону Генриха и храбро сражался за него.
— Что?! — ахнула Женевьева. Тристана вдруг охватила неистовая ревность. — Этого не может быть!
— И все-таки это правда.
Она опустила глаза, а Тристану отчаянно захотелось узнать ее мысли. Эдвина сменила тему.
В тот вечер они засиделись за столом допоздна, сознавая, что в их жизни произошел важный поворот. Никто не упоминал о положении Женевьевы и событиях минувшего дня. Они стали просто двумя влюбленными парами и наслаждались обществом друг друга.
Украдкой поглядывая на Женевьеву, Тристан заметил, что она тоже наблюдает за ним. От ее взгляда он задрожал. Выждав некоторое время, Тристан поднялся, предложил Женевьеве руку и извинился перед Джоном и Эдвиной, сказав, что поездка утомила его. Он очень опасался, что Женевьева вновь вступит в борьбу с ним.
Но она оперлась на его руку. Ее пальцы слегка дрожали, пока они поднимались по лестнице. Войдя в комнату, Тристан направился к ярко пылающему камину, сел, снял сапоги и засмотрелся на огонь. Когда же он взглянул на Женевьеву, она затрепетала от желания прикоснуться к нему.
Должно быть, Тристан угадал ее мысли. Поднявшись, он притянул ее к себе и легко коснулся губ. Чуть погодя Тристан развязал тесемки ее лифа, и Женевьева задрожала от волнения. Спустив платье с плеч девушки, он опустился на колени и вобрал в рот один сосок, затем другой.
Она запрокинула голову, охваченная сладостными ощущениями, и вцепилась в его плечи.
— Я тебя не обидел? — спросил Тристан. Она вспыхнула и покачала головой:
— Нет, нет!
Стыдясь своих чувств, Женевьева обвила руками его шею и уткнулась лицом в плечо.
— Слава Богу! Иначе сегодня ночью я умер бы от желания!
Он отнес Женевьеву в постель и предался с ней любви с такой нежностью и пылом, что ей казалось, будто она умирает от наслаждения… и обретает рай.
Женевьева задумчиво коснулась подбородка.
— Пожалуй, нет — Милдред слишком слаба. Но Тэсс уверяет, что она умеет чудесно прясть. Поселим ее в комнате в восточном крыле, там ей хватит света.
Темкин начал что-то записывать, а Женевьева подошла к высоким окнам, выходящим во двор.
Сегодня утром выпал первый снег, все вокруг преобразилось и теперь напоминало дворцы из волшебной сказки, укрытые белоснежными облаками. По двору ходили лошади, позвякивая сбруей. Плечи и спины конюхов засыпал снег. Первый снег…
Женевьева удовлетворенно вздохнула. Час назад Джон, Тристан, юный Роже де Трейн и отец Томас с сокольничими отправились на охоту. Женевьева проводила их взглядом, тоже мечтая поехать с ними. Но попросить об этом не решилась.
Теперь она получила полную свободу, и праздность больше не мучила ее. Она имела право отдавать распоряжения слугам, но Тристан все еще не доверял ей, поэтому повсюду стояли стражники. К тому же Женевьева была уверена, что Тристан не позволит ей сесть на лошадь. Сегодня утром, когда он упомянул об охоте, она взглянула на него с мольбой, заранее зная ответ, ибо помнила, как близко находится монастырь святых сестер.
Женевьева снова вздохнула и, отведя штору, залюбовалась снегом. С тех пор как Тристан вернулся из Лондона, ее жизнь изменилась к лучшему. Они с Тристаном как бы заключили молчаливое соглашение. Темкин оставался узником, но помогал управлять поместьем и теперь часто работал вместе с Женевьевой: они заботились о благополучии арендаторов и крестьян.
Сколько недосказанного осталось между ними! Женевьева нахмурилась. Что ж, придется набраться терпения и ждать. Странная все-таки штука жизнь. В ней есть место не только бедам и страданиям. По утрам она занималась обычными делами, днем присматривала за слугами, потом встречалась с Эдвиной и Анной, шила, беседовала, смеялась, играла, читала и упражнялась в игре на арфе. А когда Анна уходила спать, в зале появлялись Тристан и Джон. За ужином к ним часто присоединялись отец Томас и Тибальд. А затем… Затем Женевьева с Тристаном оставались вдвоем, и ночи напоминали волшебный сон. Они никогда не говорили о будущем, не упоминали о ребенке, Женевьева вообще обычно молчала. Тристан держал свои планы в тайне. Она давно поняла, что он пробудил в ней не только страсть, но и более глубокое чувство, но гнала от себя подобные мысли. Тристан оставался врагом, а она — боевым трофеем, пленницей в собственном доме, игрушкой, которая пока не надоела ему.
Но Женевьева уже не чувствовала себя несчастной. Теперь, когда осенняя апатия прошла, она могла оказать настоящее сопротивление, но тем не менее бездействовала. Она более не краснела под любопытными взглядами слуг. Не смущал ее и сочувственный взгляд отца Томаса. Только близкие знали о том, что она ждет ребенка, поскольку беременность протекала благополучно. Зато всем было известно, где она проводит ночи. Тристан не находил нужным скрывать ее позорное положение. Но на первый взгляд ничего не изменилось. Никто не притронулся к сундукам Женевьевы. Она носила свою одежду, меха и драгоценности и выглядела так же, как прежде. Однако покинуть замок не могла.
— Миледи!
Женевьева обернулась. Темкин стоял, вертя перо в руках, — видимо, он давно что-то говорил ей, а она не слышала ни слова.
— Вы не слушаете меня. — Темкин укоризненно покачал головой.
Она смущенно улыбнулась:
— Простите, Темкин. Так о чем вы говорили?
— Я просил вас… замолвить за меня словечко перед лордом де ла Тером. Он так и не простил мне предательства. Другие стражники уже давно получили свободу, а я… про меня забыли. Каждую ночь меня запирают на замок. Миледи, я верой и правдой служил вашему отцу, защищал его, но теперь ничего не могу изменить, я не в силах вернуть к жизни Ричарда! Мне остается лишь воздать должное Генриху и его приближенным. Я готов принести присягу Тристану де ла Теру. Так вы вступитесь за меня, миледи?
— Темкин, я тоже пленница.
— Но пленница, которой дорожат.
Вспыхнув, Женевьева отвернулась к окну и тотчас забыла о разговоре, заметив необычную суету во дворе. В ворота въезжал многочисленный отряд. Присмотревшись к знаменам, девушка ахнула.
— Темкин, сюда!
— У них на знаменах дракон! Дракон — герб Кадваллона Уэльского! Миледи, этих людей прислал сам король!
Женевьева встревоженно наблюдала за гостями, слышала звуки труб. Темкин не ошибся: на знаменах прибывших действительно красовались дракон, леопард и лилии.
— Боже милостивый! — вдруг воскликнул Темкин. — Смотрите! Это же сэр Гай! Неужели он так глуп… или надеется на чудо? Он вернулся сюда…
— Сэр Гай перешел на сторону Генриха, — объяснила Женевьева, и ее сердце тревожно забилось. Ее старый друг спешился и отдал поводья конюху. Гай смотрел на окна, и хотя Женевьева была уверена, что он не видит ее, сама она отчетливо разглядела светловолосого кареглазого гостя. Она была бы рада встретить друга, однако хорошо помнила, как говорил о нем Тристан, да и сама не знала, хочет ли видеть его здесь. Все ее прежние сторонники понесли наказание и теперь привыкали к новой жизни, в которой Гаю не было места.
— Перешел на сторону Генриха? — фыркнул Темкин. — Предатель!
Женевьева устало пожала плечами. Предатель — или единственный умный человек среди них? Гай не пострадал, более того, весьма преуспел. А Женевьева и Темкин — пленники Тристана де ла Тера.
— Благородный сэр Гай! — саркастически воскликнул Темкин. — Тот, кто подбил нас на предательство, за которое вам приходится расплачиваться!
— Темкин, по-моему, его нельзя осуждать. Насколько я понимаю, он участвовал в Босуортском сражении вместе со Стенли, а Стенли внезапно перешли на сторону Генриха. Возможно, Гай явился сюда в надежде спасти нас. Прошу вас, Темкин, не надо больше говорить об этом!
— Не буду. Но знайте, что на душе у меня неспокойно. Только почему же вы все еще здесь, миледи? Это гонцы короля, их нужно встретить.
— Но я здесь не хозяйка… — Женевьева растерялась.
— Тогда кому же принадлежит замок?
Ей вдруг захотелось, чтобы ее вновь заперли в башне.
— Не знаю… пожалуй, Тристану. А в его отсутствие — Джону.
— Но их здесь нет.
— Тогда Эдвине…
— Она слишком застенчива, миледи. Не встречать же гостей старому Грисвальду.
— Сейчас иду. — Взглянув на Темкина, Женевьева улыбнулась и направилась к двери, но остановилась. — Похоже, к нам и вправду прибыли посланцы короля. Пожалуйста, спуститесь в кухню и предупредите, чтобы готовили торжественный ужин.
Темкин оторопел, но быстро овладел собой. Женевьева сбежала по лестнице. Эдвина стояла у очага с дочерью.
— Женевьева! Слава Богу, ты здесь! Что же нам делать?
— Открыть дверь. Скорее, идем со мной. Анна, детка, дай мне руку.
Первый из гостей назвался Джеком Гиффордом, эрлом Пеннингтоном, слугой его величества короля Генриха VII, прибывшим сюда приветствовать герцога Иденби и эрла Бедфорд-Хита.
Женевьева отступила в сторону, приглашая его войти и стараясь не смотреть на Гая. Джек Гиффорд велел своим людям подождать во дворе, а сам в сопровождении четырех мужчин вошел в зал. Одним из четырех оказался Гай.
— Женевьева! Эдвина!
Лорд Гиффорд снял перчатки и, улыбаясь, наблюдал, как Гай обнимает женщин и девочку. Женевьева удивленно взглянула на Джека Гиффорда.
— Как я понимаю, — сказал он, — вы знакомы с сэром Гаем. Вы — дочь Эдгара Левеллина, а это — его сестра и племянница. Позвольте представить вам отца Джеффри Ланга, сэра Томаса Тайдуэлла и сэра Брайана Ли.
Женевьева, поклонившись гостям и пригласив их подойти ближе к камину, объяснила, что Тристан уехал на охоту. К облегчению Женевьевы, Грисвальд принес вино и шепотом сообщил ей, что оленина, отменные фазаны и голуби уже почти готовы. Женевьева пригласила гостей сесть. Ей очень хотелось забросать Гая вопросами. Гости не сводили с нее глаз. Джек Гиффорд, производивший впечатление человека добродушного, светским тоном заговорил о надвигающейся зиме и обменялся с Эдвиной и Женевьевой несколькими замечаниями о погоде.
Когда кубки опустели, Женевьева поспешила на кухню, но, услышав сзади шаги, обернулась. Перед ней стоял Гай. Он положил ладони на плечи девушки.
— Женевьева! Не бойтесь, я приехал за вами!
Она попыталась высвободиться:
— О, Гай, я так рада вас видеть! Но прошу, отпустите меня, и поскорее!
Он впился в ее губы, даже не заметив, что она не отвечает на поцелуй.
— Женевьева, игра слишком затянулась. Любимая, как он к вам относится? — Гай внимательно взглянул ей в глаза, и Женевьева отступила.
— Со мной все хорошо, — отозвалась она, и вдруг кровь отхлынула от ее лица: она услышала, как в зал вошел Тристан и приветствует гостей. — Гай, уходите! Скорее!
Помрачнев и утратив недавнюю уверенность, он легко коснулся ладонью ее щеки.
— Женевьева, скоро мы будем вместе. Я кое-что придумал! — И Гай быстро ушел, а она со вздохом облегчения проскользнула в кухню. Грисвальд и Мэг уже ставили на поднос новые бутылки, и Женевьева предупредила их, что Тристан вернулся с охоты. Грисвальд, кивнул и достал с полки еще два кубка. Взволнованная Женевьева последовала за старым слугой в зал.
Когда она, робко склонив голову, вошла в комнату, Тристан и Джон беседовали с сэром Томасом Тайдуэллом. Но, подняв глаза, Женевьева увидела, что Тристан смотрит на нее в упор с холодным удивлением. В этот момент Джек Гиффорд поблагодарил Тристана за радушный прием.
Тристан кивнул и поднял кубок, не сводя глаз с Женевьевы.
— Леди Женевьева родилась и выросла здесь — впрочем, сэр Гай наверняка сообщил вам об этом. Он сам тоже жил здесь. Но в наши времена людей все сильнее манит Лондон — не правда ли, сэр Гай?
— Лондон — удивительный город, — откликнулся Гай. Одарив его небрежной улыбкой, Тристан снова обратился Джеку Гиффорду.
— Милорд, вы хотели поговорить со мной о деле?
— Сначала — подарки, Тристан. От его королевского величества Генриха Седьмого! Пойдем во двор, ты сам их увидишь!
Тристан вышел вслед за Джеком, а Женевьева, внезапно обнаружив, что ноги не держат ее, опустилась в кресло.
— О Господи! — простонала Эдвина. — Нам опять грозит беда…
— Мама! — Анна чуть не плакала.
— Я уведу ее, — пробормотала Эдвина.
— Тетя Женевьева, что с мамой?
— Не беспокойся, милая. — Женевьева погладила малышку по голове. — Я сама уведу ее, — сказала она.
— Гай здесь, да еще в такое время… О Женевьева!
— Все будет хорошо.
— Но Тристан в ярости.
— Он ведет себя так, как и подобает гостеприимному хозяину.
— Но он не может не знать, что Гай…
— Ему известно только то, что Гай жил здесь. Тристан и не подозревает, что заговор задумал Гай. Они заключат мир, иначе Гай не осмелился бы явиться сюда! — Женевьева взяла Анну за руку и тут увидела, что мужчины возвращаются в зал. Тристан что-то говорил о «великолепном животном» и о том, что он благодарен королю за подарок. Женевьева повела Анну к двери, но Тристан остановил ее.
— Куда вы, миледи?
— Только уложу Анну и вернусь.
— Только? — переспросил он и крикнул: — Мэг, отведи леди Анну в спальню. Уверен, миледи не терпится побеседовать с давними друзьями.
Мэг подошла и взяла девочку на руки.
— Пойдем со мной, детка.
Женевьеве казалось, что в зал вдруг ворвался пронизывающий ветер.
— Тристан… — Джек Гиффорд откашлялся. — Ты позволишь?..
— О, разумеется. — Не спуская глаз с Женевьевы, Тристан заговорил с гостями, а Джек поднес ей огромный сверток, обернутый в грубую кожу.
— Это вам, миледи, — объяснил Джек. — Да, да — это подарок короля. Прикажете открыть?
Он развернул кожу и вынул шубу из изысканного, редчайшего золотистого меха. Женевьева ахнула. Такого меха, роскошного и мягкого, как шелк, она никогда не видела. Она смущенно взглянула на лорда Гиффорда.
— Что это? Ничего не понимаю… я…
— Миледи, это редкий соболь, привезенный шведским послом. Его величество пожелал подарить его вам, сказав, что представляет вас именно в таком одеянии.
Женевьева нерешительно посмотрела на Тристана. Он подошел и накинул шубу ей на плечи.
— Это рождественский подарок от его величества. Ты должна принять его.
Девушка потупилась, удивленная тем, что Генрих запомнил ее, а тем более прислал эту шубу. Ведь он отдал все, чем она владела, Тристану.
— А теперь нам надо поговорить, Тристан, — сказал лорд Гиффорд и удалился с хозяином в кабинет. Джон помог Женевьеве снять шубу и велел Тэсс отнести ее в спальню. Обернувшись, Женевьева обнаружила, что Гай не сводит с нее влюбленного взгляда. Он шагнул было к ней, но ему помешал Томас Тайдуэлл.
— Миледи, мы слышали, что часовня замка — истинный шедевр, и отец Ланг был бы не прочь осмотреть ее. A еще нам хотелось бы встретиться с местным священником.
Где найти отца Томаса, Женевьева не знала, но охотно согласилась показать гостям часовню.
В этот вечер ужин стал для Женевьевы сущим испытанием, хотя разговор тек плавно, а гости и хозяева держались дружелюбно. Обаятельный лорд Гиффорд беседовал с Тристаном о подаренном коне, а с Женевьевой — о нарядах, заказанных для будущей королевы. Выяснилось, что лорд Гиффорд — страстный поклонник Чосера. Словом, ей не приходилось скучать. Но она постоянно чувствовала на себе взгляд Гая.
Когда ужин закончился, Тристан предложил перейти в музыкальный салон. Эдвина и Женевьева согласились развлечь гостей, сыграв на арфе и лютне. Когда звуки музыки утихли, Тристан положил руки на плечи Женевьевы, склонился к ее уху и попросил проверить, готовы ли спальни для гостей. Покраснев, она сказала, что все комнаты в западном крыле уже проветрены и убраны, а слуги перенесли туда вещи гостей. Тристан взял ее за руку и, притянув к себе, улыбнулся.
— В таком случае, дорогая, нам пора спать. Господа, прошу нас простить. В последнее время Женевьева быстро устает.
Женевьева вскипела от ярости: он посмел унизить ее при гостях! Но бросить ему ответный вызов она не решилась — Тристан явно что-то задумал.
— Женевьева ждет ребенка, господа, — продолжал он, — и потому чувствует себя неважно.
Гости удивленно переглянулись, а ей захотелось провалиться сквозь землю. Взглянуть на давнего друга она не решалась. Тристан повел ее в спальню, и Женевьева послушно последовала за ним, ничего не видя от гнева.
Когда дверь спальни закрылась за ними, она вырвалась и с ненавистью посмотрела на него.
— Ты сделал это нарочно! Как ты мог? Зачем тебе это понадобилось?
Тристан прислонился спиной к двери, молча выслушал ее и стал раздеваться. Женевьева даже не пыталась унять гнев. Тристан сел, стянул сапоги и чулки и встал, потягиваясь. Женевьева подошла к камину и упала в кресло. Она слышала, как он улегся в постель. В комнате воцарилось напряженное молчание. В тишине слышался лишь треск поленьев в камине. Наконец Тристан проговорил:
— Ложись в постель, Женевьева.
— О, еще бы! Всем уже известно, где я сейчас!
— А разве я сказал неправду?
Она вцепилась пальцами в изогнутые подлокотники кресла. Почему слова Тристана так уязвили ее? Может быть, потому, что сегодня вечером она на краткое время опять стала хозяйкой поместья, знатной леди? Да, Женевьева чувствовала себя дамой, а не наложницей Тристана де ла Тера.
— Женевьева!
Ей хотелось послать его ко всем чертям, но слезы подступили к глазам, и чтобы не расплакаться, она промолчала.
Выждав минуту, Женевьева попросила:
— Тристан, умоляю, оставь меня в покое. Хотя бы сегодня.
Она никак не ожидала, что эти слова так разъярят его. Он вскочил, обнаженный и мощный, и бросился к ней. Схватив Женевьеву за руку, Тристан притянул ее к себе и приподнял над полом.
— Сегодня, миледи? Оставить вас в покое? Чтобы не мешать вам мечтать?
— Тристан, что с тобой? Черт побери, неужели я прошу слишком много?
Он швырнул ее на постель. Она проклинала его и неистово отбивалась, радуясь, что Тристан наг и уязвим. Вскрикнув от боли, он схватил ее за волосы и разорвал платье.
— Тристан! — испугавшись, взмолилась Женевьева. — Тристан, умоляю! Я хочу только сегодня побыть одна! Я не стану сопротивляться…
— Ты уже начала, дорогая, но я заставлю тебя подчиниться. Именно сегодня ты будешь спать здесь, со мной. Я не позволю тебе вспоминать прошлое, былую любовь и мечтать о другом мужчине. Ты…
— Безумец! Ублюдок! — Женевьева отчаянно забилась, но он только сильнее сжал ее ногами. — Я должна была выйти замуж за его лучшего друга — юношу, который погиб и похоронен в часовне! С Гаем мы всегда были только друзьями! Я ни о ком не мечтаю, просто хочу побыть одна — и подумать о том, как хорошо живется в монастыре!
Од вдруг расхохотался:
— Дорогая, там тебе не место. Женевьева, ты просто глупа: Гай пожирает тебя глазами…
— Он помог мне в беде! Он видел, как тяжело я переживала потерю близких! И даже если бы Гай любил меня — что в этом плохого? А вот ты относишься ко мне, как к вещи, как к игрушке! И зачем только ты объявил во всеуслышание, что я жду…
— Что ты беременна.
— Это было жестоко!
— Но зато я сказал правду.
— Правда — то, что тебе нет дела до меня! Что твоя жестокость…
— Нет, Женевьева, жестокость тут ни при чем. Появление сэра Гая грозит тебе бедой. Пусть сразу поймет, что ты принадлежишь мне. Возможно, зная, что ты беременна, он откажется от намерения спасти тебя. Дорогая, если он прикоснется к тебе, ему не жить.
Она растерянно покачала головой:
— Ошибаешься! Я вовсе не мечтаю о нем, а он — обо мне. Гай всего лишь осознал весь ужас моего положения…
— И это весьма забавно, дорогая. В таком положении ты оказалась по своей воле, когда галантный сэр Гай еще находился здесь. Помню, как в ту далекую ночь мы все сидели за столом. Сэр Гай видел, как мы ушли с тобой в спальню.
— Тристан, ты ничего не понимаешь…
— Напротив, Женевьева! Я считаю, что в ту ночь ты поступила безнравственно, задумав убийство. Скажи, неужели такой план предложил любезный и отзывчивый сэр Гай?
— Нет! — выдохнула Женевьева. — Тристан, я хочу одного: чтобы сегодня мы перестали спорить…
— А я прошу тебя лечь в постель, где, впрочем, ты и находишься.
Тристан прижался к ней, и в трепещущем свете свечей Женевьева увидела, что он смотрит на нее с вожделением, а его зубы поблескивают в полутьме. На попытки Женевьевы высвободиться Тристан отвечал тем, что все сильнее прижимал ее к себе, пробуждая в ней страсть.
— Да, миледи, сегодня это более необходимо, чем когда-либо еще. Завтра Гай найдет возможность поговорить с тобой. И спросит, предавались ли мы любви. А ты будешь сгорать от стыда и все отрицать — этого я не допущу. Когда он задаст вопрос, ты вспыхнешь — так, как сейчас. Я читаю каждую твою мысль.
— Как бы не так! — воскликнула Женевьева, молясь о том, чтобы больше Тристан не прочел ни слова, ибо желание все больше охватывало ее. Несмотря на весь гнев, досаду и ярость, ее неудержимо влекло к Тристану, потому что его прикосновения вызывали в ней внутренний трепет. Он улыбнулся, словно догадавшись о том, что она чувствует.
— Женевьева, доверься мне. О тебе мне многое известно, и я стараюсь понять тебя. Ты — словно чудесная книга в роскошном переплете. Меня завораживает каждая фраза. Я хочу заглянуть в твое сердце и душу, спрятанные глубоко под сафьяновым переплетом, который ни за что не решусь испортить.
Тристан просунул ладони под разорванный лиф, лаская грудь нежно и пылко, продвигаясь ниже и снова разрывая ткань.
— Так о чем ты мечтаешь, дорогая? — Женевьева вскрикнула, когда он отстранился, разглядывая ее с благоговением, словно произведение искусства. — Шелк и бархат… и позолота — нет, чистое золото, самой изысканной работы. Это так завораживает, что любой мужчина будет стремиться дочитать эту книгу, пусть даже вопреки своей воле. Вырваться из плена этих чар ему не удастся. Поэтому я предупреждаю, дорогая: ты не будешь мечтать ни о ком, пока в твоей жизни есть я. Я без ума от этого переплета, изысканных слов, сюжета, который сплетаю сам… — Тристан снова скользнул по легкой округлости живота и упругой груди.
Удивленно взглянув на него, она прошептала:
— Ты и вправду сошел с ума!
— Думаешь? А кто в этом виноват? Да, это правда. Я обезумел от нестерпимого желания проникнуть в суть этой книги, выучить наизусть каждую страницу!
— Тристан…
Она попыталась встать, но он обвил ее руками и закрыл ей рот жадным поцелуем. Женевьева поникла под ним, тоже охваченная желанием познать его, прочесть, как книгу, разобраться, как в запутанном сновидении. Тристан перевернул ее на живот и покрыл спину поцелуями — от затылка до поясницы.
Женевьева смеялась, пока смех не сменился страстными стонами, и она, обвив руками его шею, содрогнулась от восторга. Теперь оба они стали героями одной прекрасной повести. Потом наступило радостное облегчение, и вскоре они затихли, держа друг друга в объятиях; Женевьева не понимала, как Тристану удается заставить ее не только извиваться и пылать от страсти, но и смеяться.
Утром ее разбудил яркий солнечный свет. В зале уже слышались голоса гостей. Сев на постели, Женевьева увидела, что Тристан смотрит на нее в упор, любуясь блеском солнца на распущенных волосах, которые прикрыли грудь. Смутившись, она попыталась встать, но он жестом остановил ее.
— Не надо, Тристан! — воскликнула Женевьева, но он уже прильнул к ней. Она опасалась, что гости услышат их, Тристан решительно тряхнул головой.
— Я должен оставить здесь свое клеймо. Из-за этого человека.
— Я уже ношу твое «клеймо»!
— Миледи, женщина, только что узнавшая всю прелесть любовных утех, должна светиться от счастья. Пусть он увидит это.
Возразить Женевьева не успела. Когда она наконец встала, умылась, оделась и спустилась в зал, у нее в ушах эхом отдавались его слова. Она поминутно краснела. Если бы не Тристан, она сумела бы держаться с достоинством…
— О да! Сияющая роза… — прошептал Тристан. Она украдкой толкнула его в бок. — Алая роза, — иронически продолжал он. — Чудесная, но неприступная, с острыми шипами.
Если бы не Гай, Женевьева была бы рада приезду гостей. Близилось Рождество, снегопад продолжался, в замке царило веселье. Каждый вечер Грисвальд готовил настоящий пир, в зале показывали свое искусство музыканты и акробаты.
Лорд Гиффорд и его спутники намеревались провести Рождество в Иденби. Женевьева не знала, о чем Гиффорд беседовал с Тристаном, но поняла, что его призывают ко двору. В присутствии гостей она не решалась спросить об этом Тристана. Они оставались наедине только по ночам и сразу забывали о дневных заботах.
Тристан и Джон дружески беседовали с Томасом Тайдуэллом, вспоминали о бурной юности, о ее ошибках и удачах. Позабыв о былых бедах, они смеялись и поддразнивали друг друга. В сочельник в зале замка собрались крестьяне, торговцы и ремесленники с женами и дочерьми. По традиции Тристан и все домочадцы омыли ноги бедным и страждущим и раздали им монеты, а когда ритуал завершился, священники Томас и Ланг благословили всех собравшихся. После этого начались танцы. Босоногая Тэсс радостно кружилась по залу в объятиях Тристана, а затем ее подхватил Тибальд. Гай попытался пригласить Женевьеву, но лорд Гиффорд вовремя избавил ее от слишком пылкого поклонника.
Женевьева и Эдвина танцевали и с крестьянами, и с пастухами, а Тристан и гонцы короля приглашали на танец молочниц. По обычаю в этот день никто не вспоминал о сословных различиях. Подали пунш в огромной чаше; всю ночь гости ели, пили и веселились.
Для Женевьевы эта ночь стала особенной: несмотря на усталость, ее охватило радостное возбуждение. Наконец священники удалились в одну из комнат замка, чтобы обсудить богословские вопросы, а гости начали постепенно расходиться по домам. Усталая Эдвина ушла спать вместе с Анной. Гай куда-то исчез. В большом зале перед очагом сидели Джон, Томас Тайдуэлл и Тристан. Женевьева хотела покинуть их, но Тристан усадил ее к себе на колени.
В такие минуты Женевьеву переполнял восторг, она жалела, что не познакомилась с Тристаном в прежней жизни, много лет назад — до того, как свершились страшные преступления.
— …Видел бы ты его лицо! — восклицал Томас Тайдуэлл. — Тристан решил во что бы то ни стало доказать отцу, на что способен. Он вздумал укротить огромного черного жеребца, а тот сбросил его прямо в канаву!
— Тогда мне было всего девять лет, — напомнил Тристан. — Я был младшим в семье. Мне казалось, что я должен совершить такой подвиг.
— Твой брат хохотал до упаду, — улыбнулся Джон.
— Да, как и сам эрл. А потом отец задал тебе хорошую трепку!
— И поделом! — засмеялась Женевьева. — Жаль, что я не видела этого!
— Но ты все же укротил этого коня, — продолжал Джон.
— Да, а справиться с Паем было уже гораздо легче. Кстати, Женевьеве известно, на что способен Пай, — заметил Тристан.
Она опустила глаза, удивляясь тому, что этот рассказ так развеселил ее. Удовлетворенно вздохнув, Женевьева поудобнее устроилась на коленях Тристана и начала задремывать. Когда Тристан поднялся, у нее едва хватило сил попрощаться с гостями. Добравшись до постели, она устало опустилась на нее и сразу закрыла глаза.
— Женевьева, в туфлях спать неудобно.
— Я не могу пошевелиться… — простонала она. Тристан разул ее, гладя усталые ступни, пальцы и пятки.
Женевьева задумчиво улыбалась, не открывая глаз, и вздыхала. Она почти не почувствовала, как он снял с нее платье, заключил в объятия и пожелал приятных сновидений.
Женевьева проснулась утром, когда в спальне появилась Тэсс. Тристан был уже одет, в комнате пахло шоколадом. Женевьева услышала, как Тристан шутит с Тэсс, желая ей хорошего Рождества. Она хотела откинуть одеяло, но, вспомнив, что раздета, снова укрылась до подбородка. Тэсс вышла, закрыв за собой дверь. Женевьева ласково и смущенно пожелала Тристану счастья. Он улыбнулся в ответ, но не сразу подошел к кровати, а сначала наполнил чашку шоколадом.
Женевьева подвинулась, освобождая для него место, взяла чашку и отпила ароматной жидкости.
От близости Тристана ей стало тепло и уютно.
— Мне надо поскорее встать. Скоро начнется праздничная служба…
— Еще не скоро. — Тристан взял ее за подбородок. Сегодня его глаза казались особенно светлыми и глубокими, волосы были взъерошены, на губах играла улыбка. Никогда еще он не казался таким мягким и привлекательным. — У нас еще есть время. Я не позволю королю перещеголять меня.
Женевьева удивленно смотрела, как он направился к креслу, где лежал его плащ, и вскоре вернулся с маленьким свертком в голубом бархате, который и подал ей. Тристан снова присел на постель, развернул сверток и вынул оттуда золотое украшение для волос, усеянное сверкающими камнями.
— Эти камни, — сказал он, — напоминают мне твои глаза — они так же часто меняют цвет. Твои глаза становятся то сиреневыми, как аметисты, то синими, как сапфиры, а в минуты страсти и гнева сверкают, как бриллианты.
У Женевьевы гулко забилось сердце. Она не могла вымолвить ни слова, не могла разобраться в своих чувствах. Радовалась ли она тому, что Тристан преподнес ей такой чудесный подарок? А может, стыдилась — того, что он счел необходимым отблагодарить ее? О если бы только Тристан не пытался завоевать Иденби! Они могли бы стать возлюбленными и друзьями!
Не прикоснувшись к украшению, девушка отвела глаза.
— Какая прелесть… — Она натянула одеяло. — Тристан, твой подарок прекрасен. Но мне… нечего подарить тебе в ответ.
Он, видимо, угадал ее мысли.
— Я купил его в Лондоне, Женевьева. На деньги, полученные из северных поместий. И сделал это не для того, чтобы подкупить тебя или отблагодарить. Это рождественский подарок женщине, которая заслуживает большего. Вот и все.
Она с трудом сдержала слезы. Тристан взял украшение и надел ей на голову, и Женевьева засмеялась, вспомнив, что не причесана.
— Мне нравится, когда твои волосы в беспорядке. — Тристан отстранился, любуясь ею. Выражение нежности не сходило с его лица, и Женевьева вдруг растрогалась.
— Но мне нечего тебе подарить, — повторила она.
Он вдруг встал и направился к камину, отчужденный и молчаливый.
— Тристан, я не хотела обидеть тебя…
Он обернулся.
— И все-таки ты можешь сделать мне подарок. — Тристан поднял руку, пресекая возражения Женевьевы, указал на ее живот, укрытый одеялом. — Ты согласна подарить мне его на Рождество? Сделать драгоценный подарок, который позволит мне спокойно спать по ночам? Если да, то поклянись, что будешь осторожна и убережешь ребенка — даже если в душе ты по-прежнему считаешь меня заклятым врагом. Поклянись заботиться о своем здоровье и здоровье малыша.
Женевьева залилась краской. Тристан заговорил о ребенке впервые после возвращения, после бурной и странной ссоры. Она не понимала чувств Тристана, но догадывалась, что ее беременность мучительно напоминает ему о былом счастье. Должно быть, тогда, молодой и веселый, он искренне радовался беременности жены. От волнения у Женевьевы закружилась голова. Возможно, они все еще враги, и тут уж ничего не поделаешь. Мир суров, но жизнь быстро меняется. Может, у нее еще есть надежда? Хотя бы на то, что на трон взойдет один из Йорков?
Этого она не знала. Наступало Рождество; отец и Аксель лежали в могиле. Женевьеве следовало бы презирать Тристана всей душой, но она обязана уберечь ребенка — хотя бы из благодарности. Судя по всему, он не питал ненависти к ней.
— Женевьева!
Она наконец взглянула на него и вновь удивилась тому, что Тристан смотрит на нее так ласково. Она боялась заговорить. «В моем сердце нет места для ненависти! — хотелось сказать ей. — Я не могу ненавидеть тебя. Но должна хранить свою честь и помнить, что ты враг, который пришел, взял то, что пожелал, и погубил моего отца…»
В замешательстве покачав головой, она срывающимся голосом прошептала:
— Милорд, я буду осторожна. И позабочусь о ребенке. — Это признание испугало Женевьеву. Ей не хотелось признаваться в том, что она способна полюбить зародившуюся в ней жизнь и своего врага. Она вскочила, прикрываясь одеялом и смущенно смеясь. — Но это, милорд, не рождественский подарок! — Она грациозно присела. — Вы преподнесли мне драгоценности…
— А ты даришь их мне каждую ночь, — возразил с поклоном Тристан. — Я сплю укрытый этими золотыми прядями. И очень ценю их.
— Пожалуй, их стоит отрезать…
— Не вздумайте, миледи!
— В таком случае попробую снова укрыть вас ими. И немедленно. — Женевьева сбросила одеяло и застыла перед ним — нагая, гордая и прекрасная, не чувствуя стыда. Ошеломленный Тристан молчал.
Она медленно направилась к нему, соблазнительно, как кошка, слегка покачивая бедрами и бесшумно касаясь пола узкими ступнями. Ее волосы, увенчанные сияющим убором, струились вдоль тела и чуть колыхались, сверкал золотистыми искрами, нежно касались груди и бедер, окутывая девушку великолепным плащом.
Тристан замер. Никогда еще Женевьева сама не прикасалась к нему, поэтому сейчас мгновенно воспламенила его. Он изумленно смотрел на нее.
На губах Женевьевы играла легкая и беспечная улыбка под стать ее чувственным движениям. Она казалась искушенной, как Ева, опытной соблазнительницей. Остановившись перед Тристаном, она провела ладонями по бедрам, вызывающе вздернула подбородок и сверкнула глазами.
Привстав на цыпочки, она прильнула к нему, обвила руками его шею — так, что теперь их тела соприкасались. Женевьева ощущала его затвердевшую плоть, но с лукавой усмешкой, едва позволив ему ощутить ее тепло, отстранилась.
— Пожалуй, мне надо одеться! — Она прикрыла грудь волосами, оставив на виду глубокую ложбинку между сливочными холмами. Потом закружилась. Волосы развевались, как золотой водопад, манили и притягивали, скрывали и вновь обнажали ее женственную фигуру, безумно волнуя его. — Пожалуй… — начала Женевьева, но опомнившийся Тристан уже метнулся к ней и заключил ее в объятия.
— Что «пожалуй», миледи?
— О нет, милорд! — с притворным ужасом воскликнула она. — Вы одеты!
— Это легко исправить.
— Мне бы не хотелось доставлять вам лишние хлопоты…
— Вам я ни в чем не могу отказать. Как и самому себе!
С этими словами он бросился на постель. Глаза Женевьевы засверкали от возбуждения, она простерла к нему руки, ее густые волосы покрыли плечи и шею Тристана. Он зарылся в них лицом и начал осыпать торопливыми и пылкими поцелуями ее тело. И вскоре Женевьева забыла обо всем, шепотом призывая его к себе.
— Думаешь, это так просто, плутовка? Ты довела мужчину до помешательства, а теперь не позволяешь ему вкусить медленного и томительного наслаждения! Ну уж нет!
— Тристан… сжалься!
— Увы, миледи, сейчас мне не до милосердия!
Поцелуями и страстными ласками он вновь довел ее до блаженного экстаза, заставил трепетать от нетерпения и умолять… и начал все сначала. В комнате было светло, но Тристан не выказывал ни толики смущения, опуская голову между ее бедер, вызывая в ней дрожь поцелуями и прикосновениями. Наконец Женевьева простонала, что дольше терпеть не в силах.
И сказала правду — она ослабела от наслаждений, но испытывала неутолимое желание. Когда Женевьева попросила его раздеться, он предложил ей помочь ему. К своему удивлению, она обнаружила, что способна без тени смущения касаться языком его груди, опускаться ниже… возбуждать в нем страсть, приближая желанный миг. Рывком притянув ее к себе, Тристан приподнялся и они соединились — так, как никогда прежде.
Услышав резкий стук в дверь и голос Джона, Женевьева вздрогнула. Тристан рассмеялся, натянул на них одеяло и велел Джону войти. Женевьева залилась краской. Джон, стоя на пороге, пожелал им счастливого Рождества, улыбнулся и напомнил, что уже поздно, а гости собрались в зале.
Тристан усмехнулся, привлек Женевьеву к себе и пообещал скоро спуститься. Ни Тристан, ни Женевьева не заметили, что рядом с Джоном в коридоре стоит еще один человек и видит их. Поэтому они не видели и того, что дикая ярость исказила его лицо.
Дверь закрылась. Женевьева вскочила и бросилась к сундуку с одеждой. Тристан тоже встал и начал одеваться. Но, застегивая крохотные пуговки сзади на ее платье, он вдруг повернул ее к себе.
— Я хотел бы получить от вас еще один подарок, миледи.
Удивленная его тоном, она молча ждала продолжения.
— Сегодня мне придется уехать, Женевьева. Я возвращаюсь ко двору вместе с лордом Гиффордом и остальными.
— Что?!
— Да, мне придется вернуться ко двору. Генрих призывает меня. Не хочу опять запирать тебя в башне, поэтому пообещай, что больше не попытаешься сбежать.
Женевьева поразилась, почему ее пронзила такая боль при мысли о скором расставании. Утро, начавшееся так чудесно, закончилось бедой… Боже милостивый, неужели вместе со свободой и честью она утратила гордость и достоинство?
— Тристан, это несправедливо…
— Женевьева, не заставляй меня поставить стражников возле твоей двери.
Ее глаза выражали страдание.
— А если я дам тебе слово, ты поверишь мне? Я до сих пор не понимаю, как ты решился спать рядом со мной. Ты же поклялся, что никогда не сделаешь этого!
— Возможно, я ошибся.
— Пожалуй!
Вдруг Тристан протянул ей меч.
— Возьми! — Ошеломленная и встревоженная, она отступила. Его глаза стали почти черными, на шее вздулись жилы. Тристан схватил ее за руку и притянул к себе — так, что меч оказался зажатым между их телами. — Возьмите его, миледи, и немедленно!
— Тристан, перестань! — Женевьева едва сдерживала слезы.
— Дай мне слово! — потребовал он. — Возьми меч и дай слово.
— Хорошо, только отпусти меня, Тристан…
— Поклянись именем всемогущего Бога.
— Клянусь именем Бога и всех святых! Прошу, Тристан, отпусти меня и не смотри так…
Он разжал пальцы, отвернулся и вложил оружие в ножны, а когда снова взглянул на Женевьеву, в его глазах светилось желание.
— Идем, нас ждут.
Окончательно растерявшись, она робко подала ему руку, и они вышли из комнаты.
День еще не кончился, и Тристан не отходил от Женевьевы, но она уже ощущала боль разлуки. Он стоял рядом с ней во время службы, пока священники Томас и Ланг читали проповеди, и она постоянно чувствовала на себе укоризненный взгляд святых отцов.
«Я ни в чем не виновата!» — хотелось крикнуть ей. Но все-таки Женевьеву терзали угрызения совести — ведь уже много ночей подряд она отдавалась Тристану по своей воле, пригревала врага на груди. Она опустила голову, но не могла молиться. Эдвина как-то рассказала ей, будто отец Томас упрекнул Тристана в том, что тот сделал Женевьеву наложницей. Священник требовал, чтобы Тристан либо женился на ней, либо отпустил. Но тот заявил, что и отец Томас не безгрешен — об этом знал, но помалкивал весь замок.
Значит, Тристан не помышлял о браке, и это вполне устраивало Женевьеву. Отказаться от участи его любовницы она не могла, но ни за что не согласилась бы стать женой — тогда ей пришлось бы поклясться любить Тристана и повиноваться ему. Женевьева не решилась бы на такой шаг. Пусть он лишил ее невинности, но она сохранила честь, поэтому считала, что обязана исполнить долг перед отцом, Акселем и всеми, кто погиб при осаде Иденби.
И все-таки ей было страшно. Тристан уже сказал, что никогда и ни на ком не женится. А Женевьева, несмотря ни на что, мечтала о браке. Что же принесет ей будущее? Одно дело — скитаться одной, искать убежища, голодать, но совсем другое — заботиться о малыше. Что делать, когда Тристан пресытится ею? Не желая поддаваться страху, она обычно уверяла себя, что с нетерпением ждет такой минуты.
Но сердце сыграло с ней злую шутку. Узнав об отъезде Тристана, Женевьева ощутила ужас и чуть не расплакалась. Бог свидетель, ей уже сейчас недоставало Тристана, его ласк и поцелуев. Она не могла дождаться, когда вновь останется с ним наедине…
— Женевьева, служба кончилась! — прошептал Тристан. Она кивнула и поднялась с колен. Сказав, что в кабинете его ждет Джон, Тристан грустно усмехнулся и попросил уложить его одежду. Женевьева собрала вещи и спустилась в большой зал, где сегодня намечался шумный пир. В зале уже собрались гости. Женевьева проскользнула в часовню и затаилась за колонной. Отец Томас вышел из алтаря, огляделся и скрылся за дверью. Тогда она направилась к склепу родителей, коснулась его рукой и дала волю слезам.
— Отец, дорогой… я люблю тебя, я не хотела тебя опозорить… — Как только Женевьева коснулась холодного камня, боль и замешательство покинули ее, и она грустно улыбнулась. — Зато теперь у тебя будет внук, его сын. Если бы ты знал его, то наверняка все простил бы. Ты даже пригласил бы его за стол, оказал ему радушный прием, потому что он замечательный… Но с ним сыграли жестокую шутку… — Она осеклась, вспомнив, что отец мертв и не может освободить ее от обещаний. Он не мог встать и сказать, подобно Иисусу: «Возлюби врага своего».
Затем Женевьева приблизилась ко второму склепу, где покоился Аксель. Искусный скульптор сумел передать выражение его лица. Мраморный Аксель выглядел ученым, мыслителем, а не воином. Сквозь слезы Женевьева подумала, что Аксель давным-давно простил ее. Он никогда и никого не осуждал.
— Мне так недостает тебя, любимый! — шепнула она. Почему именно ему было суждено умереть?
— Так ты скучаешь по нему! — Этот шепот резанул ее слух. Женевьева испуганно обернулась и увидела побледневшего от ярости сэра Гая.
— Гай! Как ты меня напугал…
Взмахнув рукой, он отвесил ей звонкую пощечину. Вскрикнув от неожиданности, она схватилась за щеку и попятилась. Должно быть, не понимая, что делает, обезумевший от ревности Гай осыпал ее грязными словами. Но хуже всего было то, что они напоминали Женевьеве о стыде и унижении, об угрызениях совести, ужасе и боли.
— Неужели это ты, Женевьева — дочь Эдгара, возлюбленная Акселя? Леди Иденби? О нет, не подходи к склепу, не оскверняй память родителей! Где же твоя гордость? Ты, герцогиня, — шлюха!
— Прекрати! — ударив кулаками в грудь Гая, она заметила, что к нему возвращается рассудок. — Прекрати! — шепотом повторила она, тревожно взглянув на дверь и вспомнив, что Тристан подозревает ее в нежных чувствах к Гаю.
— Почему? — Откинув со лба прядь светлых волос, Гай с укором посмотрел на нее. — Твой любовник занят в кабинете.
— Гай, я ни в чем не виновата! Я прибегла к помощи единственного оружия! А когда проиграла, мне пришлось поплатиться — тогда как ты покинул замок и стал предателем…
— Нет, я сражался на стороне Стенли, но они поддержали Генриха, и мне пришлось смириться. Ричард был обречен, я боролся за Иденби, Женевьева! Я рисковал жизнью, чтобы Генрих оценил мою преданность — и отдал мне Иденби. И тебя.
Женевьева печально смотрела на него.
— Гай, замок принадлежит Тристану, и ты это знаешь…
— А ты продолжаешь расплачиваться за свои ошибки. О да! Ты дорого платишь за них, бедняжка Женевьева! Что-то я не заметил, чтобы он бил тебя! Напротив — он держит тебя за руку, нежно пожимает твои тонкие пальцы. Я не видел, чтобы он силой уносил тебя в спальню — ты сама следовала за ним. От меня не укрылось, как округлился твой живот, как ты вспыхиваешь, едва он прикасается к тебе. А еще, миледи, я видел вас разгоряченной и дрожащей, свернувшейся в его объятиях, — после того, как его меч пронзил вас!
— Гай, как ты можешь!
— Ты шлюха, Женевьева. Всему Лондону известно, что ты — наложница приспешника Ланкастеров. Скажите мне, миледи, чем еще вы намерены осквернить память отца, Акселя и Майкла, убитых вашим любовником? Может быть, браком? Стало быть, вы извиваетесь и стонете в его объятиях, надеясь когда-нибудь стать его женой?
Она возненавидела Гая, хотя понимала, как ему больно. Но он ничего не желал понимать. Женевьева сгорала от стыда.
— Прошу прощения. — Она высоко вскинула голову. — Мне пора идти. — Гай схватил ее за руку и привлек к себе. Отбиваясь, она заметила, как увлажнились его глаза. Значит, он жалел о том, что оскорбил ее.
— Женевьева, прости! — Упав на колени, Гай прижался щекой к ее ладони. — Я люблю тебя и буду любить вечно. Это невыносимо…
— Гай, прошу тебя! — Она тоже опустилась на колени и заглянула ему в глаза. — Не надо! Не надо любить меня, не надо жалеть. Он…
— Он умрет.
— Нет, Гай, не смей! — вскрикнула Женевьева. — Если он погибнет, Генрих…
— Я тоже служу Генриху.
Она нетерпеливо покачала головой:
— Тристан давно служит Генриху они близкие друзья. Если Тристана не станет, Генрих отдаст замок кому-нибудь другому.
— Мне! — заявил Гай, и Женевьева содрогнулась, увидев ликование в его глазах.
— Нет!
— Женевьева, я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось. Не бойся, я спасу тебя — и Иденби. Я тоже умею действовать коварно и осторожно. Наберись терпения, любимая, и жди меня.
— Гай, ты спятил! Прошу тебя, забудь об этом. Иденби процветает, в нем налаживается жизнь, я не могу подвергать своих людей опасности. Не вздумай…
Он вдруг отдернул руку и поднялся. Женевьева удивленно огляделась и услышала шаги. Размеренные шаги по каменному полу, неумолимо приближающиеся к ним. Страшась обернуться, девушка взглянула через плечо и побледнела.
Посреди часовни стоял Тристан, мощный и величавый в тяжелом малиновом плаще, скрепленном на плече новой пряжкой, на которой белая роза переплеталась с алой. Его голова была непокрыта, а выражение лица было таким зловещим, что Женевьева невольно содрогнулась, подумав о том, слышал ли он недавний разговор. Наверное, Тристан решил, что она сама подстроила эту встречу…
Неожиданно улыбнувшись, он поклонился. Его холодные глаза горели.
— Миледи, сэр Гай…
— Тристан…
Зачем она заговорила? Он ни о чем не спрашивал, но голос ее звучал виновато. Тристан кивнул ей и перевел взгляд на Гая. Потом подошел, взял Женевьеву за руку и сразу почувствовал, что она дрожит.
— У вас покраснела щека, миледи. — Еще никогда он не говорил с ней таким угрожающим тоном.
— Я… упала, — солгала Женевьева. — Сегодня Рождество, мне хотелось навестить родителей. Я оступилась…
Тристан осмотрел статую, стянул перчатку и обернулся к Гаю.
— Это правда, сэр Гай?
— Да, милорд. Я просто помог миледи подняться, ничего более.
Тристан снова посмотрел на Женевьеву. Если бы взглядом можно было убить, она рухнула бы замертво!
Небрежно коснувшись холодного мрамора, он задержал взгляд на безмятежном лице Акселя.
— Красивый юноша. Жаль, что он погиб.
— Да, — отозвалась Женевьева. Нет, она не дрогнет перед Тристаном.
Она коснулась пальцем мраморных губ. Слезы навернулись на ее глаза.
— Он ненавидел войну, — сказала она. — Считал, что те, кто жаждет воевать, должны сражаться друг с другом, а мы — ждать, как и большинство жителей Англии! Но… он поддержал моего отца. Аксель был преданным и отважным.
— Как и прочие обитатели Иденби, — оборвал ее Тристан и обратился к Гаю: — Генрих должен быть благодарен вам, Гай.
Тот промолчал. Тристан сжал запястье Женевьевы.
— Мы уезжаем немедленно, миледи. — Он склонил голову. — Тэсс уложила вещи. Зимой темнеет рано, а нам предстоит долгий путь. Гай, полагаю, вы готовы к отъезду?
Гай сдержанно кивнул, и Тристан пошел прочь, увлекая за собой Женевьеву.
Во дворе уже собрались те, кто готовился в путь. Здесь же стояли Эдвина, Грисвальд и несколько слуг; конюх Мэтью держал на поводу Пая. Только во дворе Тристан отпустил руку Женевьевы. Гай следовал за ней по пятам, и она не смела обернуться.
Увидев Женевьеву, лорд Гиффорд галантно поклонился и выразил признательность за радушный прием. Томас Тайдуэлл, друг Тристана, обнял ее и пожелал удачи. Она слабо улыбнулась, зная, что теплым приемом гости обязаны Тристану. Эдвина, стоя поодаль, еле сдерживала слезы. Тристан сказал ей, что погода портится, а им предстоит провести в дороге много часов. Закончив разговор, он вскочил в седло, и Пай нетерпеливо заплясал на месте. Тристан подъехал к Женевьеве и, пронзив ее мрачным взглядом, холодно поклонился.
— Миледи, отныне вы лишаетесь свободы, — заявил он и кивнул Тибальду.
Сердце Женевьевы упало: теперь ей опять придется сидеть взаперти… Тибальд получил приказ. Он будет спать под ее дверью — вероятно, сменяя на посту Роже де Трейна. Облизнув пересохшие губы, она обратилась к Тристану:
— Милорд, я не…
Он наклонился и с яростью прошептал:
— Будьте осторожны, миледи. Если я снова застану вас с ним, то с удовольствием высеку. А его убью. Я дал слово. Так что вы предупреждены.
Он выпрямился, вскинул руку, и кавалькада устремилась к воротам Иденби.
Всю дорогу до Лондона Тристан держался поближе к лорду Гиффорду — и подальше от Гая. В первую ночь он так и не заснул от ярости. Ему хотелось вскочить, разбудить Гая и задушить его.
Тристан не слышал, о чем говорили Гай и Женевьева, но видел, что они стояли рядом. И он знал, чувствовал: Гай что-то замышляет. Но как сделать упреждающий ход, не имея улик против этого человека? Обвинив Гая без доказательств, Тристан наверняка вызовет недовольство короля. Значит, остается набраться терпения и ждать. Пусть Гай ударит первым. Но ожидание казалось Тристану пыткой.
Джон и Томас сопровождали его, их предостережения помогали ему держать себя в руках. Джон не раз говорил, что, возможно, Гай в чем-то виновен, а Женевьева — ни при чем. Иногда такие слова Джона раздражали Тристана. По его мнению, Женевьева что-то скрывала. Он подозревал, что она солгала, защищая Гая. Но зачем? Неужели Гай и вправду был лучшим другом Акселя? Или это очередная ложь? Не исключено. Тристан помнил, как смотрел Гай на Женевьеву в ту роковую ночь, когда он сам впервые оказался в замке Иденби. Уже тогда Тристан ожидал подвоха, настороженный тем, что влюбленный мужчина с такой готовностью предложил свою возлюбленную в дар победителю.
По прибытии в Лондон настроение Тристана ничуть не улучшилось. Едва войдя в королевский дворец, он окунулся в атмосферу заговоров и предательства, царящую здесь долгие годы. Генрих никому не доверял и был готов к любым неожиданностям. Мать Элизабет, вдовая королева и герцогиня Йоркская, давно задумала возвести дочь на престол. Генрих не предпринимал никаких мер, хотя знал, что при дворе она принимает йоркистов, в том числе Фрэнсиса, виконта Лоуэлла, одного из ближайших друзей Ричарда, и Джона де ла Пола, эрла Линкольна, которого Ричард вполне мог объявить наследником после смерти своего младшего сына в 1484 году.
Не последнее место при дворе королевы занимал и другой претендент, Ламберт Симнел, сын оксфордского плотника, которого выдавали за десятилетнего эрла Уорика, сына герцога; с ним соперничал Кларенс, потомок сына Эдуарда III Лайонела.
Генриху было точно известно, что Симнел самозванец, ибо настоящего эрла Уорика держали в Тауэре, под неусыпным надзором. Казалось, волнения в стране никогда не кончатся. Убежденный, что вскоре вспыхнет восстание, Генрих призвал ко двору Тристана. Король понимал: мятежникам понадобится время, чтобы объединить силы и выступить против него. Несколько ирландских лордов уже встретились в пригородах Дублина. Однако король считал, что сумеет предотвратить вторжение и смуту.
Короли-йоркисты на некоторое время предоставили Ирландии независимость, поэтому ирландцы были заинтересованы в их реставрации. Но мятежники еще не обрели могущества, так что у Генриха было время.
Тристану не хотелось отправляться в Ирландию. Он был так мрачен, что однажды вечером Джон посоветовал ему попросить у короля позволения послать в Иденби за Женевьевой.
— К тому времени, как ты вернешься, она уже будет здесь. Вместе с Эдвиной, — добавил он. — Тристан, ведь Гай едет с тобой…
Тристан вскипел.
— Я не желаю видеть ее! — Он вышел и хлопнул дверью, сам удивляясь, что так разгневался. Одиночество и прохладный ветер немного успокоили его. Идя по улице, Тристан размышлял, почему он так зол на Женевьеву и почему так уверен, что она готовит против него заговор.
Не выдержав, он застонал, закрыл ладонями лицо и прислушался к своим ощущениям. Одно дело испытывать желание к этой женщине, думать о ней каждую минуту. Но совсем другое — неукротимая страсть, невыносимая и непонятная. Тристан был готов смириться с тем, что иногда чувствует к ней нежность, радуется, когда она весела. Он с нетерпением ждал рождения ребенка, но не мог забыть о прошлом и бороться с болью. Ему постоянно вспоминалась Лизетта — в тот момент, когда он в последний раз держал ее в объятиях. Когда-то они мечтали и строили планы. Тристан давал ей ласковые прозвища, выбирал имя будущему ребенку… Лизетта обещала подарить ему сына, а он уверял, что будет рад и дочери. Оставаясь наедине, они вели себя как беззаботные дети; их объединяла нежность.
Женевьева ни разу не сказала о том, что хочет малыша. Она считала его исчадием ада, плодом насилия, постоянно пыталась сбежать, была готова на предательство. Тристан пытался трезво обдумать все, что так раздражало и тревожило его. Он был бы не прочь, чтобы Женевьева оказалась рядом, ему недоставало ее пылкости и тепла. И вместе с тем Тристан ненавидел ее всей душой.
Вздохнув, он побрел обратно.
Из зала доносилась музыка. Тристан мог бы пойти послушать ее, потанцевать, повеселиться. Возможно, завтра он покинет дворец, а потом погибнет в войне с ирландцами — еще никто не упрекал этих людей в малодушии! Но вернуться в зал Тристан был не в силах. Наконец он решил лечь спать пораньше: отправиться в путь предстояло ранним утром.
Едва опустив голову на подушку, Тристан провалился в глубокий сон. И перенесся в прошлое, в мир воспоминаний. Он снова скакал верхом и хохотал, Джон и Томас шутили; над ними нависало серое небо. Откуда-то доносился запах гари. Дым окутал его, сбил с ног, исказил видения, перенес из одного места в другое. Тристан увидел разграбленный крестьянский дом, убитого старика и его жену, а потом очутился в своем поместье, прекрасном и уютном доме с огромными окнами, благодаря которым внутри было так светло. Но сейчас свет потускнел, повсюду висел туман. А сам он куда-то бежал — так стремительно, что сердце колотилось, пот заливал глаза, кололо в боку. Тристан очень торопился, но в тумане не видел, куда бежит.
И вдруг перед ним возникла детская. Лизетта, склонив голову и простерев вперед руки, лежала поперек детской кроватки. Еще не успев прикоснуться к ней, Тристан вздрогнул: она мертва и залита кровью. Но внезапно он понял, что перед ним не Лизетта, а Женевьева. Ее волосы потемнели от крови, прекрасные глаза закрылись навсегда. Вопль ужаса вырвался из его горла.
— Тристан!
Он проснулся, сел и тряхнул головой.
— Тристан!
Это был голос Джона. Из коридора в комнату просачивался свет, Тристан понемногу пришел в себя и понял, что близится рассвет.
— Что случилось, Тристан?
— Видел сон.
— Что с тобой? — Джон взял его за плечо. Крик друга он услышал еще в коридоре — как и многие другие. Тристан накинул плащ, застегнул пряжку и прошел мимо Джона. — Подожди!
Тристан бросил через плечо:
— Ты прав. Надо привезти ее сюда.
— Отлично. Удачная мысль, но где…
— Я поговорю с королем. Он посылает меня в Ирландию, так пусть сделает любезность!
— Тристан, сейчас еще слишком рано…
У дверей королевской спальни застыли стражники. Как и следовало ожидать, они скрестили пики, преграждая Тристану путь. Но он не желал ждать, о чем и заявил во всеуслышание. На шум из спальни вышел хмурый Генрих, но, увидев Тристана, улыбнулся и пригласил его войти.
Пока Тристан объяснял, в чем дело, Генрих, сидя в постели, не сводил с него проницательного взгляда. Напомнив королю о своих заслугах перед ним, Тристан попросил его позаботиться о безопасности Женевьевы Левеллин, доставить ее ко двору и опекать, пока сам он не вернется.
Наконец Генрих поднялся и сочувственно улыбнулся, ибо знал, чего опасается Тристан.
— Решено. Джон не отправится с тобой, а вернется в Иденби за Женевьевой. Я распоряжусь, чтобы ее удобно устроили здесь, в твоих покоях, и исполняли все ее желания. За ней будут неотступно следить. Уверяю, Женевьеве ничто не угрожает.
Но Тристан считал, что сдержать это обещание королю будет нелегко. Он колебался, глядя на Генриха.
— Это все, милорд Иденби? — нетерпеливо осведомился король.
— Да. — Тристан смущенно кивнул.
— В таком случае позвольте мне снова лечь спать.
— Благодарю вас, ваше величество.
Покинув спальню короля, Тристан вздохнул и сказал Джону:
— Хорошо, что король позволил тебе остаться здесь. Я рад. Ты присмотришь за ней.
Джон похлопал друга по плечу.
— К тому времени, как ты вернешься, она будет ждать тебя здесь.
Проводив Тристана в его спальню, Джон помог ему облачиться в доспехи. Вскоре Тристан покинул Лондон во главе королевского отряда.
— Король желает видеть тебя!
Женевьева, испуганно вскочив, уронила на пол недошитое белое шелковое детское одеяльце.
— Когда? — спросила она у Эдвины, которая стояла в дверях, точно громом пораженная. Женевьева попыталась сохранить спокойствие: Генрих не желал ей ничего плохого, в этом она не сомневалась. Но за шесть недель, проведенных во дворце, она еще ни разу не видела его, он не приглашал ее к себе, и вот теперь… Все это выглядело очень странно. Однако побежденным всегда досадно видеть торжествующих победителей. Женевьеву охватила тревога.
Тристан! Господи, король хочет сообщить ей, что Тристан погиб в Ирландии! Что ее ребенок родится не только вне закона, но и останется без отца! Иначе зачем она ему понадобилась? Здесь Женевьева чувствовала себя пленницей, а не гостьей — стражники день и ночь стояли возле дверей ее комнаты. Правда, Женевьеву приглашали на званые ужины, но она каждый раз отклоняла приглашения, ссылаясь на неважное самочувствие. Она надеялась, что король поймет: в ее положении лучше не появляться среди людей, Женевьева посылала ему благодарственные письма, он вежливо отвечал на них. Так продолжалось до сих пор. Она уже подумывала…
— Женевьева!
— Эдвина, в чем дело? Неужели Тристан?..
Тристан. Она тосковала по нему, терзалась страхом за него. Когда Джон сообщил, что Тристану поручено усмирить восставших ирландцев, Женевьева испытала негодование, но, оставшись одна, разразилась слезами, а потом горячо молилась, чтобы человек, которого она когда-то пыталась убить, не пал на войне.
Зимой ребенок в ее чреве начал шевелиться. Чувствуя толчки крохотных ножек, Женевьева нежно улыбалась. Она давно уже любила этого малыша и потому не могла ненавидеть его отца, однако признавалась себе, что дело не только в ребенке. Иногда Женевьева опасалась, что Тристан коротает время в объятиях какой-нибудь ирландской красотки.
И ее снова охватывал страх. Но она тут же говорила себе, что лучше пусть развлекается, чем лежит мертвый в земле Эйр…
— Женевьева, нет! Король улыбался, говоря о тебе! С Тристаном ничего не случилось.
Женевьева радостно кивнула, но вдруг подумала о том, что не готова к встрече с королем: ее волосы были распущены, сегодня с утра она надела простое голубое платье без всяких украшений. Более того, Женевьева сидела босая, опустив ноги на мягкую шкуру, разложенную у камина.
— Эдвина, я не могу…
Но было уже поздно: король вошел в спальню, быстро постучав в приоткрытую дверь. Эдвина присела в глубоком реверансе, и Женевьева, опомнившись, сделала то же самое.
Любезно поздоровавшись с Эдвиной, Генрих выразил желание поговорить с Женевьевой наедине. Поклонившись, Эдвина вышла.
Женевьева вдруг осознала, что в упор смотрит на Генриха. Она невольно вспомнила предыдущую встречу с ним, когда он отдал ее Тристану и отослал прочь. Ей была известна репутация Генриха, всегда державшегося невозмутимо. Его считали хитрым, осторожным, проницательным и весьма прижимистым человеком. С любопытством разглядывая величественного короля, Женевьева подумала, что он, вероятно, войдет в историю. Он был еще молод и недурен собой, хотя Ричард казался Женевьеве более привлекательным. Однако Генрих умел производить впечатление. Эдвина слышала от придворных дам, что король щедро швыряет монеты босоногим сиротам, танцующим на улицах. Слуги любили Генриха. Не потакал он и своим прихотям; его династический брак с Элизабет был безупречен. Все предполагали, что Генрих намерен сделать Англию процветающей страной и положить конец междоусобицам. Король увлекался астрологией, покровительствовал искусствам и науке. Говорили также, что он умеет развлекать гостей.
— Вы нашли меня достойным внимания? — добродушно осведомился Генрих, заметив, что Женевьева внимательно смотрит на него. — Или по-прежнему считаете чудовищем?
— Ваше величество, я никогда не считала вас чудовищем.
— Вот как? — Он шагнул ближе. Женевьева видела, что король быстро оглядел ее комнату, однако не поняла, остался ли он доволен.
— Это правда. В свое оправдание могу лишь сказать, что была верна присяге…
— А что же теперь? Вы замышляете заговор?
Предположение о том, что беременная затворница способна готовить заговор, рассмешило Женевьеву. Она потупилась.
— Не пугайтесь. Я ценю непосредственность. Но скажите мне, вы счастливы?
— Счастлива? Не понимаю, что вы имеете в виду.
Король опустился в кресло и жестом предложил Женевьеве сесть.
— Да, миледи. Так вы довольны жизнью?
— Пожалуй, не совсем… — Она покраснела.
— Вы предпочли бы покинуть Англию?
— Пожалуй, да. — Она растерялась. — Поймите, ваше величество, я давно признала вас королем. Поскольку Ричард погиб, я была готова присягнуть на верность вам. Однако… — Женевьева грустно улыбнулась. — Став королем, вы отдали мои владения Тристану. Вернуть их не в моих силах. Поэтому я не чувствую себя счастливой.
— Вы ненавидите его?
Вопрос застал Женевьеву врасплох, и она осторожно ответила:
— А разве побежденный, потерявший все, не имеет права ненавидеть победителя?
— Миледи, вы не ответили на вопрос. — Генрих подался вперед. — Я хочу знать, презираете ли вы Тристана де ла Тера.
Румянец вновь залил ее щеки.
— По-моему, наши взаимоотношения очевидны…
— Они были очевидны с самого начала, детка, — мягко заметил король. Внезапно он встал и подошел к окну. — Вы избегаете людей. Неужели стыдитесь своего положения? Каковы ваши намерения?
— У меня их нет, ваше величество.
— Вас пугает то, что вы дадите жизнь внебрачному ребенку?
— Ваше величество, внебрачные дети нередко весьма преуспевают.
Он рассмеялся, довольный ответом:
— Ах да! Вы намекаете на моего предка Бофора! Верно, но Бофоры не остались внебрачными. Джон Гонт женился на своей любовнице, и все уладилось. Вам никогда не приходило в голову, что Тристан может жениться на вас?
— Нет, ваше величество. Потому что я сама никогда не выйду за него замуж. Не могу.
— Не можете? — Король высоко поднял брови. — Не можете стать женой отца вашего ребенка?
— Этот человек виновен в смерти моего отца, ваше величество. И он уже отнял у меня все. Но я сохранила способность любить и быть верной, и эти достоинства отдам кому пожелаю.
Генрих внимательно посмотрел на Женевьеву:
— Скажите, миледи, а вы готовы отдать их мне? Я имею в виду любовь и верность, леди Иденби. Вы преданы мне?
— Да, ваше величество — ведь вы король.
— Но если представится случай, вы сбежите в Бретань?
— Не вижу в этом ничего предосудительного.
— С герцогом Бретани я поддерживаю тесные отношения. Он был моим опекуном и остался другом.
Женевьева молчала, и король спросил, удобно ли ей в отведенных покоях. Она заверила его, что ни в чем не нуждается. Вскоре король собрался уходить.
— Ваше величество, позвольте задать вам один вопрос… каковы вести из Ирландии?
— Кампания прошла успешно, но вскоре нам предстоит сражаться уже на английской земле. А пока непокорных удалось усмирить.
Сердце Женевьевы учащенно забилось.
— Значит, Тристан скоро… вернется?
— Вернется? — переспросил Генрих. — Миледи, он вернулся вчера вечером. Всего хорошего.
Король вышел, а ошеломленная Женевьева упала в кресло. Ее охватил гнев.
Тристан вернулся в Лондон, он здесь… Он приказал привезти ее из Иденби, посадить под замок во дворце, а сам после стольких месяцев разлуки не удосужился даже навестить ее!
— Что случилось? Что он сказал?
Женевьева даже не заметила, что Эдвина вернулась.
— Тристан вернулся. Ты знала об этом?
— Нет, что ты! — искренне удивилась Эдвина.
— Он наверняка встречался с Джоном…
— Клянусь, Женевьева, Джон ничего не говорил мне.
— Но это еще не значит, что они не виделись. — И тут Женевьева дала волю гневу. — Подлец, негодяй, сукин сын! О, почему его не убили в Ирландии?
— Женевьева! — разволновалась Эдвина, видя, как взбешенная племянница мечется по комнате, бранится и колотит по каминной полке. — Женевьева, прошу тебя! — Она схватила племянницу за плечи и усадила на постель. — Женевьева, а как же малыш? Осталось ждать меньше двух месяцев! Ты хочешь погубить его?
— Это он во всем виноват!
— Но если с ребенком что-то случится, тебе не станет легче.
Наконец Женевьева успокоилась. Тетка убедила ее лечь и прикрыла одеялом.
Эдвине не составило труда разыскать Тристана. Она узнала бы о его приезде гораздо раньше, если бы не провела все утро с Женевьевой. В коридорах дворца только и говорили, что о блестящем тактическом маневре против мятежных ирландских лордов. Дамы восхищались победителем. Эдвина вышла в сад. Хотя этот мартовский день выдался прохладным, вокруг фонтана собралась толпа. Менестрель играл на лютне и пел пикантные песенки. Графиня Хирфорд и еще несколько дам смеялись, сидя на скамейке; мужчины попивали из кубков медовый напиток.
Эдвина увидела, что неподалеку расположились Джон и Тристан, а между ними вдовая, но весьма привлекательная графиня с пышной грудью.
Эдвина направилась к мужу и Тристану. Они громко вторили менестрелю, поднимая кубки. Заметив приближающуюся жену, Джон протянул ей руку и усадил рядом с собой.
— Так вы уже дома, милорд Иденби! — воскликнула Эдвина.
— Да, милая Эдвина!
— Рада видеть вас живым и невредимым, Тристан.
— Само собой, он жив! — воскликнула графиня, проведя тонкими пальчиками по щеке Тристана. — Разве грязные ирландцы способны одержать верх над таким благородным и доблестным рыцарем?
Тристан досадливо поморщился.
— Ирландцы — славные воины, — возразил он.
Глядя на него, Эдвина подумала, что Тристан хорош собой, закален в боях, выдержал все тяготы трудного похода, однако войны, вероятно, так же ненавистны ему, как и пустое веселье. Его явно что-то мучило.
— Вы еще не повидались с Женевьевой, — тихо заметила Эдвина.
— Да, я решил продлить удовольствие.
Как мрачно и горько он это произнес! В этот момент графиня коснулась плеча Тристана. Эдвина понимала, что соседка ничуть не интересна ему, но вдруг ей захотелось отомстить Тристану за Женевьеву.
— А я-то думала, вы не останетесь равнодушны, узнав, что ребенок, родившийся до срока, вряд ли выживет.
Эти слова попали в цель.
— Эдвина! — с упреком воскликнул Джон, но Тристан уже схватил ее за руки.
— Что она сделала?
— Ничего, милорд. Только выяснила, что вы уже вернулись.
Тристан вскочил и бросился прочь.
— Эдвина, как ты могла! — упрекнул жену Джон.
— Если они сейчас же не встретятся, случится так, как я сказала. Она обезумела.
Джон явно испугался, и Эдвина вдруг поняла, как ей повезло. Их губы встретились, и она забыла обо всем на свете, кроме тревоги за племянницу.
Должно быть, Женевьева заснула. Открыв глаза, она ощутила тупую боль в висках и острую — в сердце. Давно поняв, что остается для Тристана врагом, упорство которого надо сломить, она старалась не думать об этом. Ей никак не удавалось избавиться от боли. Она провела здесь столько времени, боясь показаться на людях и вынашивая его ребенка, а он не удосужился даже проведать ее!
Внезапно Женевьева почувствовала, что в комнате кто-то есть. И верно, Тристан стоял на пороге, неотрывно глядя на нее. Он заметил, что она проснулась, но не подал голоса. Поначалу Женевьева молча отвечала на его раздраженный взгляд. Глаза Тристана были темными и настороженными, плечи напряглись под темно-синей туникой, сильное тело закаменело. Волосы упали ему на лоб, и от этого он казался юным, но суровым.
Женевьева вспыхнула от смущения, вспомнив, что растрепана, волосы в беспорядке разметались по подушке, а ноги босы. Да еще этот унизительно огромный живот. Она села, прислонившись спиной к спинке кровати.
Как ни странно, только теперь Женевьева поняла, как любит Тристана, как отчаянно жаждет ответного чувства. Да, она забыла о чести. И это больно ранило ее — потому что еще никогда Женевьева не чувствовала себя такой одинокой. Он даже не подошел к ней — у него появились другие интересы, другие женщины.
— Стало быть, вы вернулись, — холодно обронила она. Тристан напрягся и молча подошел к постели.
— Ты здорова?
— Нет! Я не хотела приезжать сюда, я… перестаньте!
Бесцеремонно подняв подол ее голубого платья, Тристан скользнул ладонями по икрам, бедрам, добрался до живота. Женевьева попыталась остановить его, но безуспешно.
Стиснув зубы и едва сдерживая слезы, она с ненавистью уставилась на него. Но он смотрел только на живот и ощупывал его обеими руками.
— Не смейте! — содрогнувшись, вскрикнула Женевьева.
— Это мой ребенок.
— А тело — мое!
Он улыбнулся, и от этой улыбки у Женевьевы дрогнуло сердце: кому он улыбался раньше? Кого соблазнял, ласкал и целовал все эти месяцы?
— Я чувствую, он шевелится.
— Он не хочет вас видеть!
— Но я уже здесь.
— Слишком поздно.
Тристан поднялся.
— По-моему, ты ждала кого-то другого.
— Это вы велели привезти меня сюда.
— Но не я страстно прощался с тобой в часовне.
Боже милостивый, она совсем забыла про Гая! Забыла, что он уехал вместе с Тристаном, забыла про друга, которому грозила смерть!
— Больше тебя никто не навещал? — язвительно осведомился он.
— Если даже и навещал, то мне об этом не известно. Стражники никого не впускали.
— Это стража короля, миледи.
— Какая разница?
— Мне хотелось знать, что вы всегда спите в своей постели.
— С какой стати? Где спите вы, я понятия не имею!
— А вам не все равно?
Тристан стоял, повернувшись к ней спиной, и голос его звучал беспечно. Не дождавшись ответа, он обернулся с таким выражением лица, что Женевьеве захотелось спрятаться. Что с ним такое? Если ему все равно, почему же он не уходит?
Опустив глаза, она одернула платье, и Тристан снова засмеялся и прижал ладони к ее животу. Это прикосновение было легким и нежным, пальцы осторожно шевелились. Женевьева закрыла глаза, думая о том, как она сейчас уродлива, беспомощна и как неприятна ему. Ей страстно хотелось вновь стать стройной и изящной.
— Он снова зашевелился. Ты ошибаешься: я нравлюсь ему, и мои прикосновения — тоже. Малыш все понимает…
Женевьева открыла глаза: Тристан все еще улыбался, глядя на нее нежно и заботливо. Он вовсе не пытался унизить Женевьеву — просто требовал — так, как привык делать всю жизнь.
— Какие сильные толчки! — В его голосе послышалась боль. Женевьева вцепилась пальцами в одеяло, мечтая коснуться его лица, облегчить боль.
Она подняла руку, но тут в дверь постучали. Тристан быстро оправил на ней платье.
— Кто там?
— Лорд де ла Тер, король ждет вас у себя в кабинете!
Тристан насмешливо поклонился Женевьеве.
— Прошу меня простить. — Он вышел и последовал за пажом к кабинету короля.
Ну что там еще? Тристан терялся в догадках. Больше он не хотел уезжать, ибо не мог жить без Женевьевы, быть в неведении, что с ней. Необходимо наверстать упущенное!
Генрих ждал его, сидя за столом и барабаня по нему пальцами. Тристан стиснул зубы. «Умоляю, ваше величество, довольно войн и походов!»
Он настороженно поклонился.
— Тристан, я благодарен тебе за преданность и службу.
Тристан выжидательно кивнул. Генрих поднялся.
— Я хочу, чтобы ты женился на Женевьеве Левеллин.
— Женился?
— Да. Я уже говорил тебе: брак — это сделка. Возьми ее в жены.
— Не могу…
— Сможешь. Я отдал тебе ее владения. К ним я добавлю поместье Трейврилл, и ты станешь одним из самых богатых людей королевства.
— Но мне достаточно своих владений.
— Ты женишься на ней, потому что об этом прошу я.
— Но почему?
— Тристан, повторяю: это всего-навсего сделка! Способ упрочить узы и добиться преданности! Она ждет от тебя ребенка. К тому же эта женщина из рода йоркистов. Считай это договором Алой и Белой роз.
Тристан удивленно смотрел на него. Сделка… всего лишь сделка. Нет, брак — это любовь и… Закончить мысль он не осмелился. Тристан растерянно наблюдал, как Генрих взял перо, написал строку и снова поднял голову.
— Тристан, я повелеваю — как король. Если откажешься исполнить мой приказ, я отдам Иденби и Женевьеву кому-нибудь другому.
— Но она ждет моего ребенка!
— Найдется немало мужчин, которые пожелают усыновить ребенка такой красавицы и получить Иденби.
— Черт… — начал Тристан, но вспомнил, что говорит с королем. Будь он проклят, если отдаст кому-нибудь Иденби и Женевьеву! — Генрих, здесь есть одно затруднение. Эта женщина не выйдет за меня.
— Уверен?
— Абсолютно.
Король пожал плечами и снова принялся за работу.
— Так подумай, Тристан. Свадьба должна состояться до появления на свет ребенка. Если родится мальчик, он станет твоим законным наследником.
Тристан не сводил с короля удивленных глаз.
— Это все, — заключил Генрих, и Тристан вышел.
Он остановился в коридоре, отказываясь верить в то, что Генрих принуждал его к браку. Затем Тристан вспомнил о Лизетте. Она умерла, и тут уж ничего не поделаешь. Женевьева ни за что не согласится стать его женой. Но ей придется подчиниться, и тогда ребенок будет законным наследником, а она — женой. Навсегда. И если Гай попытается прикоснуться к ней, муж вправе дать ему отпор. Внезапно на душе у Тристана полегчало. Он улыбнулся и, насвистывая, пошел по коридору. Женевьева подчинится ему. У него созрел отличный план.
— Не говори глупостей — я знаю ее! — уверял Тристан Джона. — Она никогда не согласится!
Первым делом Тристан разыскал друга. Тот играл в шахматы с лордом Уиггином. Эдвина наблюдала за ними. Уиггин слыл опытным игроком, поэтому Тристан подсказал Джону несколько ходов — с таким расчетом, чтобы его друг поскорее проиграл. Как только Джон поднялся из-за стола, Тристан обнял его за плечи и, извинившись перед Эдвиной, сказал, что хочет поговорить с ним. Они вышли на улицу и направились к пристани. Стоял ясный холодный день, в воздухе уже пахло весной. Друзья миновали лавку, на вывеске которой красовались ступка и пестик: здесь торговали целебными снадобьями. Неподалеку виднелась вывеска цирюльника. Перед небольшой толпой прохожих плясали уличные мальчишки, а странствующий менестрель исполнял хвалебную песнь новому королю. В открытые двери кузницы было видно, как полыхает пламя в горниле.
— Но попытаться все-таки стоит, — возразил Джон, потирая озябшие руки. — Вон таверна. Давай зайдем? За кружкой славного эля легче принять решение.
Через десять минут их провели в отдельную, жарко натопленную комнату и поручили заботам смущенной служанки. Тристан уселся, протянул ноги к огню, обхватил ладонями оловянную кружку и задумался. Джон воодушевленно убеждал его в том, что достаточно заручиться согласием.
— Скажи ей, что ты готов забыть о прошлом. Нельзя допустить, чтобы пострадал ребенок.
— Джон, я знаю: она не согласится.
— В таком положении любая женщина пожелает выйти замуж за отца будущего ребенка. Напомни ей о грехе и искуплении!
— Слишком поздно. Женевьеве известно, что я сказал нашему доброму отцу Томасу из Иденби.
Джон глотнул эля, стукнул кружкой об стол и развел руками.
— Скажи, что это приказ короля!
— Ничего ты не понимаешь, дружище. Королям подчиняются из политических соображений. Отцы повинуются королям, дочери — отцам. Каждый из них боится что-нибудь потерять. А Женевьеве терять нечего.
Велев служанке подать еще эля, Джон вернулся к разговору:
— И все-таки напрасно ты это задумал!
— Отчего же? Подкуплю священника, и делу конец. Подкупить его несложно, достаточно объяснить, что он исполняет волю короля.
Служанка принесла поднос с полными кружками и поставила его перед Тристаном, наклонившись при этом так, что ее грудь чуть не вывалилась из глубокого выреза платья.
Тристан мимоходом улыбнулся миловидной и пухленькой девушке, с веселыми карими глазами и румяными щеками уверенный, что она уже прикинула, сколько запросить с него за услуги.
«Когда-нибудь она растолстеет, — думал он, — а эти румяные щечки поблекнут…» Тристан вдруг понял, что стал циничным. В молодости он счел бы эту милашку соблазнительной и провел бы ночь в бесхитростных развлечениях, уступая естественным желаниям.
Но теперь он сравнивал ее с Женевьевой, и это сравнение было явно не в пользу служанки. Долгими, бесконечными ночами в Ирландии Тристан представлял себе Женевьеву, видел изысканные очертания ее лица, высокие скулы, полные губы, словно нарисованные кистью искусного художника, ее стройную спину, длинные изящные ноги великолепной формы…
Вот и сейчас он думал о Женевьеве, а не о Лизетте. Пока служанка игриво поглядывала на него, расставляя на столе немудреную снедь, Тристан ощущал трепет желания и понимал, что наконец вернулся домой, где пустил корни, о чем раньше и не помышлял. Он не просто желал Женевьеву, а не мог без нее. Его завораживали ее пылкость, голос, нежность к близким. Он восхищался упорством этой женщины и преданностью погибшим. За все это время Тристану так и не удалось сломить ее волю — она покорялась, но вскоре вновь начинала бунтовать.
Вернувшись из-за моря, он не навестил Женевьеву не из желания наказать ее. Просто в его душе все еще бушевала война. За ее неистовством он не расслышал опьяняющий шепот любви.
— Ваша светлость!
— Что? — Тристан отрицательно покачал головой, догадавшись, что девушка спросила, голоден ли он. Служанка принесла ему лучшую еду, какая только нашлась в заведении. Печально взглянув на него, она удалилась, а Тристан снова мрачно уставился в огонь.
«Стало быть, ты любишь ее, глупец. Ты готов забыть о прошлом и любить Женевьеву не потому, что Генрих приказал тебе жениться, а по своей воле. Ты уже все решил — зная, что она по-прежнему строит козни, что ей не терпится поплясать на твоих костях. Женевьева встречалась с сэром Гаем в часовне, а этому человеку нельзя доверять. Только идиот мог полюбить ее…»
Он взял со стола полную кружку и осушил ее залпом, а затем усмехнулся Джону, радуясь теплу и легкому головокружению. Тристан никогда не злоупотреблял вином, но сегодня решил напиться. Джон подошел поближе к другу.
— А если она раскроет твои замыслы?
Тристан расхохотался.
— Ни в коем случае! — Он припомнил тот день, когда Женевьева чуть не улизнула в монастырь. — Такой возможности я ей не дам!
Из-за двери вдруг донесся взрыв грубого хохота. Джон встал и с любопытством выглянул в общий зал. Там собрались ремесленники одной из городских гильдий, они ели, пили и смеялись шуткам молодого музыканта, юноши лет двадцати.
Джон вышел туда и обратился к дюжему горожанину:
— Что происходит?
Увидев изысканную одежду Джона и герб на пряжке, удерживающей плащ на плече, горожанин поспешно поднялся:
— Милорд, вон тот паренек поет непристойные песенки про женщин.
Джон, уже захмелевший, направился к юноше, с усмешкой взял его за плечо и велел следовать за собой. Тристан удивленно поглядел на вернувшегося друга и зардевшегося музыканта, который робко проговорил:
— Ваша светлость, я не знаю, зачем меня позвали сюда.
— Дружище, нам нужен твой совет, — сказал Джон.
— Вот как? — Тристан улыбнулся, вытянул ноги и сделал глоток из кружки. — Пожалуй, да. Итак, Джон, действуй!
Посмотрим, что скажет нам менестрель.
— Его светлость — влиятельный человек, — объяснил Джон юноше. — Герцог Иденби, эрл Бедфорд-Хита. И это не просто титулы — его земли простираются, насколько хватает взгляда; он любимец его величества Генриха Седьмого. Но у него возникло… затруднение. — Джон налил смущенному юноше эля и велел выпить.
— Женщина? — спросил юноша. Джон кивнул. — Красивая?
— Как ни одна другая.
— Молодая?
— Почти дитя.
— Нежная и ласковая?
— Неприступная, как роза с острыми шипами! — Тристан засмеялся и подлил себе эля. Позабыв о разнице в положении, юноша сел рядом.
— Роза среди шипов… — задумчиво повторил он.
— Белая роза — единственная среди алых, — уточнил Джон. Менестрель понимающе кивнул. — Но это еще не все. Он должен покорить ее. Заставить выйти за него замуж.
— Она откажется, — заявил Тристан.
Юноша в раздумье склонил голову и вдруг просиял.
— Украдите ее, милорд! Посадите в седло, умчитесь в темноту и сделайте вашей женой! Тогда она наверняка согласится.
— Это он уже сделал, — мрачно сообщил Джон. — Он собирается заманить ее в ловушку, подвести к ней вплотную, а когда она откажется, будет уже поздно.
— А если она никуда не пойдет?
— Тогда он понесет ее.
— По-моему, милорд, план более чем рискованный! Но я всего лишь бедный музыкант — где уж мне читать мысли этой леди…
— Мы тоже ее не понимаем, — усмехнулся Тристан.
— Значит, роза с шипами? Леди, уже знакомая с рыцарским мечом, однако предпочитающая поступать так, как ей заблагорассудится? Но тот, кто хочет сорвать розу, должен знать, что она всегда с шипами. Я бы попытался убедить ее, а если не получится — применил бы силу! Это надежный способ, милорд. Силе покоряются даже самые упрямые.
— Знакома с рыцарским мечом! — Джон расхохотался. — Более того — она ждет от него ребенка!
— И все же отказывается? — изумился менестрель. Тристан и Джон кивнули. — Ваша светлость, в таком случае я отшлепал бы ее и силой приволок к алтарю!
Джон рассмеялся и поднял кружку.
— За Женевьеву! Так или иначе, ей придется смириться!
Тристан и музыкант тоже подняли кружки. Как только менестрель запел, все забыли о времени. Втроем они съели две бараньи ноги, выпили целое море эля, полюбовались плутовкой-служанкой, уютно устроившейся на коленях менестреля, и наконец Тристан с Джоном под руку вышли на улицу, продолжая распевать.
Тристан решил поговорить с Женевьевой, а если разговор не состоится, убедить Эдвину помочь ему. Эдвина согласится, она желает Женевьеве только добра и способна вразумить ее.
— Без Эдвины в этом деле нам не обойтись… — начал Джон и осекся, борясь с опьянением. Тристан вгляделся в темноту. Где-то мяукнул кот, послышался шорох. Крысы? Здесь, неподалеку от пристани, их множество.
Мгновенно протрезвев, Тристан поманил Джона за собой. До дворцовых ворот было еще далеко, идти предстояло по темным и извилистым улочкам. Внезапно Джон услышал за спиной крадущиеся шаги. Тристан продолжал говорить, но Джон понимал: он делает это в расчете на преследователей. Они свернули за угол, и шаги вдруг стали громкими и торопливыми. Джон глубоко вздохнул, готовясь к схватке.
Когда Тристан обернулся, в его руке уже сверкал обнаженный меч. Беззубый верзила в грязной кожаной рубахе прыгнул на него с ножом, а его сообщник, долговязый и увертливый, вскинул боевую палицу.
Схватка кончилась, едва успев начаться: Джон и Тристан отлично владели оружием. Глядя на двух противников, которые корчились на земле, истекая кровью, Тристан чертыхнулся и наклонился над ними.
— Воры и разбойники, — мрачно бросил Джон. — Куда катится мир!
Тристан вздрогнул.
— Они мертвы.
— Уж лучше они, чем мы! Мерзавцы, которые убивают из-за кошелька…
— По-моему, это не просто грабители.
— А кто же еще?
— Не знаю. — Тристан выпрямился и покачал головой. — Но воры не нападают на двух вооруженных рыцарей. Гораздо проще подстеречь в темном углу богатого купца, ученого или ремесленника.
— Стало быть, это наемные убийцы? Но кто мог знать, что мы придем сюда?
Тристан похолодел, вспомнив взгляд Женевьевы. Неужели это она приказала убить его? Однажды Женевьева уже пыталась сделать это сама и почти преуспела. Можно ли доверять ей? Она о чем-то шепталась с Гаем в часовне. А еще раньше они вдвоем подстроили ловушку. Тристан не сомневался в том, что Гай желает ему смерти. Но как это доказать? И надо ли доказывать, что красавица, ждущая от него ребенка, его единственная радость и любовь, желает ему смерти?
Женевьева вздрогнула, услышав стук камешка об стекло, вскочила, оставив книгу мистера Клэкстона в кресле у камина, бросилась к окну и выглянула во двор. Ей удалось разглядеть только тень — такую зловещую, что она содрогнулась. Но вскоре она поняла, что во дворе стоит Гай.
Накинув плащ, Женевьева метнулась к двери, ведущей во двор. Здесь было темно, свет падал только из окон королевских покоев, но его было достаточно. Не успела она заговорить, как Гай закрыл ей рот поцелуем. В его глазах светилась такая мука, что Женевьева не решилась оттолкнуть его.
— Гай, я так рада тебе! Но…
— О Женевьева! Как мне больно видеть тебя такой! — Он отступил так поспешно, словно живот вырос у нее из-за болезни. — Но твои беды скоро кончатся, клянусь. Ты будешь со мной.
Женевьева опустила голову.
— Гай, а Тристан?..
— С Тристаном будет покончено, миледи, — усмехнулся Гай. — Женевьева, ты все так же прекрасна. Ты снилась мне каждую ночь.
— Гай, не надо. — Она встревоженно посмотрела на галерею и взмолилась о том, чтобы никому не вздумалось прогуляться по ней. Женевьеву оскорбляло пренебрежение Тристана, но она не хотела, чтобы он еще раз застал ее наедине с Гаем.
— Не беспокойся, Женевьева, — с горечью заметил Гай. — Твой любовник сидит сейчас в таверне. Он не вернется.
— До утра?
— Вообще не вернется. О Женевьева! — Он коснулся ее живота, и она отстранилась, удивляясь неприязни к нему. — Будем надеяться, что родится девочка. Король наверняка отдаст ей владения отца. Сын представляет большую угрозу.
— Гай, о чем ты говоришь?
Он покачал головой и усмехнулся.
— Впрочем, этот жеребец наверняка обзавелся в Ирландии дюжиной ублюдков!
Женевьеву охватила ревность. Она поняла, что сделала глупость, выйдя во двор, и была готова разразиться слезами. Женевьева могла бы поклясться, что Тристан желает ребенку только добра и мечтает о ней. Он отдал ей так много… Но никогда не уверял, что их связь будет продолжаться всегда. — Возможно, Тристан и вправду переспал с десятком ирландских красоток и считал, что вправе так поступать. Женевьева для него — лишь боевой трофей, ибо досталась ему вместе с замком, мебелью и гобеленами. Господи, ну почему она так глупа? Почему позволила ему завладеть ее сердцем?
— Гай…
— Нет, любимая, не смотри на меня так! Я не причиню вреда ребенку, но законным наследником станет мой отпрыск. Если родится мальчик, мы отдадим его в монастырь. Он станет епископом…
— Гай, это невозможно!
Он коснулся ее щеки и вновь забормотал, задыхаясь:
— Он должен жениться на тебе — ты знаешь? У меня есть свои люди среди слуг короля. Король восхищается тобой, он заставит де ла Тера сделать предложение. Если он не женится на тебе, Генрих отнимет у него Иденби. Возможно, это только угроза, но зато у меня есть шанс…
— Что?!
— Король потребовал, чтобы Тристан взял тебя в жены, даже назначил тебе приданое — гораздо богаче, чем Иденби. Тристану обещаны огромные владения. На этот раз Генрих изменил своему правилу — не давать подданным слишком много власти, чтобы не стать жертвой предательства.
Женевьева была потрясена, ноги не держали ее. Но едва собравшись ответить Гаю, услышала за спиной странный звук. Он доносился из ее комнаты. Туда никто не входил без предупреждения. Кроме Тристана.
— Гай, уходи отсюда! Тристан вернулся!
— Этого не может быть. — Гай самодовольно ухмыльнулся.
— Женевьева! — послышался из комнаты глубокий баритон. Гай вздрогнул.
— Я же говорила! Уходи, пожалуйста! Скорее, Гай, он убьет тебя!
Гай метнулся через двор, перебрался через ограду и растворился в темноте. Дверь, к которой Женевьева прислонилась спиной, задергалась.
Во двор вышел Тристан. От него сильно пахло элем.
— Что ты здесь делаешь? — спросил он.
— Ничего.
— На улице холодно.
— Я… вышла полюбоваться луной.
— Луны не видно.
Внезапно она вспомнила слова Гая, и в ней вскипела ярость.
— Не твое дело! — Женевьева попыталась уйти, но Тристан схватил ее за руку, притянул к себе и коснулся рукой живота.
— Напротив — мое, дорогая.
— Ты пьян!
— Совсем немного. А ты бы предпочла, чтобы я не дышал?
— Черт побери, Тристан, отпусти меня! Ты же говорил, что не желаешь мне зла, — вот и убирайся отсюда!
— Нет, миледи, вчерашний день был исключением из правила. Я дома. А здесь холодно, и ты сейчас пойдешь со мной.
Его лицо оставалось в тени. Женевьева попыталась высвободиться, но безуспешно. Ее вдруг затошнило. Ей хотелось, чтобы он удерживал ее в объятиях нежностью, а не силой, она так ждала его три долгих месяца… А потом Женевьеве снова вспомнились слова Гая.
— Домой, миледи!
Она запротестовала, но Тристан поднял ее над землей, внес в дом и крепко закрыл за собой дверь. Не глядя на него, Женевьева прошла к камину. Будь он проклят и за то, что где-то пьянствовал весь день…
— Нам надо поговорить, — начал Тристан. Заметив зловещий блеск в его глазах, она почувствовала желание. Да, Женевьева хотела его, жаждала поцелуев и прикосновений! Ее тело изнемогало от страсти, ибо разлука была бесконечно долгой. Несмотря на ненависть к Тристану, Женевьеве хотелось обнять его. Она снова уставилась на огонь, напоминая себе о гордости. Пусть говорит! Коварный шантажист! Значит, король восхищен ею…
— Я долго думал о нас. Ради будущего Иденби и нашего ребенка я женюсь на тебе.
— Вот как? — Она презрительно усмехнулась.
— Через три недели. О свадьбе объявят заранее. А еще я должен предпринять поездку в Бедфорд-Хит.
— А мне казалось, милорд, будто вы уверяли, что больше никогда не женитесь.
— Женевьева, ты рискуешь родить внебрачного ребенка.
— Вот как, милорд? А я слышала, что Ирландия перенаселена — с тех пор как там побывали вы! Можете делать предложение очаровательным ирландкам! — Она топнула ногой и чуть не залилась слезами. — Я никогда не стану вашей женой! Вы убили моего отца, отняли мой замок! Когда-нибудь я получу свободу — не только для себя, но и для своего ребенка!
— Женевьева…
— Лживый, гнусный негодяй! Клянусь, я никогда не выйду за вас! Даже по приказу короля! Я буду счастлива, когда он лишит вас власти!
Вопросительно приподняв бровь, Тристан шагнул к ней. Она почувствовала тепло его тела и оказалась в кольце сильных рук. У нее закружилась голова. Женевьева не находила в себе сил оттолкнуть Тристана и потому уставилась в его глаза — темные как ночь и исполненные решимости.
— Миледи, через три недели вы станете моей женой.
— Думайте, что вам угодно, милорд. Но с моих уст никогда не слетят слова клятвы!
— Посмотрим.
— Повторяю: этого не будет!
— Можете говорить, что хотите.
Некоторое время они стояли неподвижно, глядя друг другу в глаза. Отпустив Женевьеву, Тристан пошатнулся и схватился за каминную полку.
— Вы пьяны! — выкрикнула она в ярости и досаде. Как он посмел предлагать брак после того, как запер ее, а сам целыми днями развлекался? Этого она не потерпит; больше Тристан не прикоснется к ней!
— Да? — Он расхохотался, поскольку и вправду был пьян. Потом снова потянулся к ней, но она увернулась. Однако бежать было тяжело, и Тристан схватил ее за плечо. От рывка платье треснуло. Смеясь, он притянул Женевьеву к себе и мгновенно раздел. В его глазах горела страсть.
— Нет, я не стану вашей игрушкой после того, как вы проводили дни в пьянстве, разврате и… Тристан!
Она вновь очутилась в его объятиях. Не сводя с нее загадочного взора, он настороженно улыбался. Женевьева ударила его кулаком в грудь.
— Тристан… — выдохнула она. — Я не могу… До родов осталось совсем немного времени и…
— Тише, Женевьева. Я просто хочу уснуть, обнимая тебя и ребенка.
Он бережно уложил ее в постель и задул свечи. Она услышала, как Тристан раздевается, и с горечью подумала, что, желая ненавидеть его, испытывает к нему другие чувства — ревность, боль, негодование… и любовь. Он улегся рядом. Женевьева ощутила чудесное тепло его нагого тела и силу рук. Тристан ласково погладил ее по голове. Время шло, а он по-прежнему только обнимал Женевьеву.
— Я не стану твоей женой, Тристан. — Ее голос дрожал от слез.
— Спи, Женевьева.
— Я рада, что ты жив, Тристан, честное слово. И с нетерпением ждала тебя. Но замуж за тебя не пойду.
— Тише, Женевьева, спи.
Она умолкла. Он поцеловал ее в макушку и задумался. Сегодня ночью кто-то пытался убить его. И кажется, во дворе, где была Женевьева, мелькнула чья-то тень.
Следующие несколько дней Тристан провел в обществе короля и его приближенных. Генрих интересовался мнением Тристана о внешнеполитических делах, но кроме того, решил даровать Иденби королевскую хартию, тем самым превратив его из замка в укрепленный город. Это пришлось по душе Тристану: новый статус должен был способствовать процветанию ремесленников и крестьян. Он знал, что Генрих не прочь иметь еще один город, откуда английские товары увозили бы за границу, а пошлины отправлялись бы в королевскую казну.
Женевьева по-прежнему отказывалась покидать свою комнату. Как ни странно, Тристану нравилось проводить с ней время и даже выслушивать ее колкие замечания. Она твердо вознамерилась одержать победу, но и он не думал уступать ей. Тристан не доверял Женевьеве, но любил ее и тосковал о ней. Ему было достаточно лежать рядом с Женевьевой по ночам. Он умиленно улыбался каждый раз, когда она шевелилась.
Зная, что Женевьева приготовилась отразить атаку, он больше не упоминал о браке, однако сделал все, что считал необходимым для этого. Она постоянно утверждала, что не выйдет за него замуж, и он может принудить ее стать наложницей, но не женой. Тристан хмурился, но молчал.
Встретив Женевьеву, он потерял интерес к другим женщинам. Задолго до того как Тристан признался себе в том, что любит ее, он видел, как она прекрасна и загадочна. И кроме того, Тристан никогда еще не встречал женщины с таким характером.
Оставалось предпринять еще одну поездку. Однажды утром в середине апреля, поцеловав полусонную Женевьеву, он сообщил, что покидает ее на неделю. Ему показалось, что в ее глазах мелькнуло отчаяние, но он уверил себя в том, что ошибся.
— Не скучай, — сказал Тристан, — и не беспокойся, к свадьбе я вернусь.
В Бедфорд-Хите он не был уже три года, ему давно следовало проверить, что происходит в поместье. Его сопровождали Джон и Томас Тайдуэлл. Все было почти так, как в тот давний роковой день, когда все трое увидели последствия жуткой бойни.
Погода была хорошая, сумерки подступали медленно. Тристан заметил, что поля уже вспаханы, дома с соломенными крышами восстановлены. В полях трудились крестьяне, а их жены выбегали навстречу Тристану и радостно приветствовали его.
Этим вечером он поужинал в зале вместе с Джоном и Томасом, в окружении преданных слуг. Здесь собрались стражники и священники, стряпчие и ремесленники. Позвав управляющего и начальника стражи, Тристан занялся делами. Только поздно ночью он лег спать.
Ему снилась Женевьева — она то грациозно шла по коридору и галерее, то сидела с рукоделием перед камином, то играла на арфе, то раскладывала пасьянс, то радостно улыбалась. Он слышал ее шепот, чувствовал ласки. Встав, Тристан направился в детскую, улегся там и долго смотрел в темноту, предаваясь воспоминаниям. На следующий день состоялась церковная служба по усопшим. Глядя на мраморные надгробия, Тристан понял, что испытывала Женевьева на Рождество.
Скульптору удалось передать черты Лизетты. Казалось, ее глаза вот-вот откроются, а губы тронет улыбка. Она как будто хранила какую-то тайну. Тристан надеялся, что теперь Лизетта на небесах и забыла о земных страданиях.
В последующие несколько дней у него не выдалось свободной минуты. В отсутствие Тристана Бедфорд-Хит процветал, но последние несколько месяцев Томас провел в Ирландии, поэтому дел скопилось немало. Прежде Тристан думал, что никогда не вернется сюда и уж тем более не захочет здесь жить. Но эта земля, титул и дом принадлежали ему. Он собирался жениться на Женевьеве и хотел, чтобы его наследник жил здесь в довольстве и покое.
Священник предупредил, что в доме несколько раз видели привидения, но Тристан прервал его нетерпеливым взмахом руки. Что ж, пусть отец дает ему советы, брат смеется его шуткам, Лизетта навещает его… Вернувшись сюда, он с удивлением обнаружил, что не чувствует прежней режущей сердце боли. Тристан сразу смирился с приказом Генриха, более того — порадовался ему. Он был готов жениться, начать все сначала и здесь, у мраморного надгробия Лизетты, понял, что вправе любить. Нельзя допустить еще одну ошибку. Женевьева станет его женой, он усмирит ее и выкажет нежность.
Вечером Тристан отправился в обратный путь, пробыв в поместье дольше, чем рассчитывал. Повидавшись с королем, он поспешил в комнату Женевьевы. Сердце его неистово колотилось. «Ты закаленный в боях воин, — сказал себе Тристан, — и должен хранить спокойствие».
Джон и Эдвина встретили его в коридоре. Эдвина мило покраснела.
— Тристан, Женевьева ни о чем не подозревает, но так сердится на тебя! Я уверяла, что ты вернешься, но… — Она потупилась. — Роды приближаются, она в растерянности…
— А значит, стала еще вспыльчивее, чем прежде! — заключил Тристан.
Эдвина кивнула.
— Я сказала, что мы едем в город, туда, где не встретим ни одного знакомого. Женевьева предположила, что король пригласил нас в новый дворец…
— В таком случае ведите ее сюда.
— Может, вам лучше поехать вдвоем?
— Эдвина! — укоризненно протянул Джон. — Ну что ты такое говоришь! Она наверняка заподозрит неладное…
— Решили оставить меня наедине с этой фурией? — насмешливо осведомился Тристан.
— Нет! Просто я не желаю участвовать в обмане!
— Вы не хотите, чтобы ваша племянница стала хозяйкой поместья, а ее ребенок — законнорожденным?
— Ну хорошо! Идем! — смирилась Эдвина и вместе с Джоном направилась за Женевьевой.
— Вы должны вести себя, как влюбленные после долгой разлуки, — напомнил им Тристан.
— Лучше уж я притворюсь, что навеселе, — отозвался Джон.
Тристан открыл дверь комнаты и улыбнулся. Женевьева выглядела великолепно. Его охватила нежность: она надела на голову подаренное им украшение. Ее локоны падали на щеки и блестели в лучах солнца. Платье было подпоясано под самой грудью, пышная юбка, отделанная мехом, скрадывала живот. Женевьева поднялась. Ее глаза сверкали как звезды, губы дрожали. Тристан понял, что она соскучилась и с нетерпением ждала его…
— Доброе утро, Женевьева.
— По-вашему, оно доброе?
— Женевьева, не затевай ссору! — Эдвина нахмурилась. Тристан, предложив Женевьеве руку, сказал, что им пора.
— Мы поедем в экипаже?
— Нет, нельзя, чтобы тебя растрясло.
Они быстро прошли по коридору. В длинной галерее им повстречался эрл Ноттингем. Тристан помахал ему и двинулся дальше, мимо ночных стражников, к большим воротам. Увидев, куда они направляются, Женевьева покраснела.
— Тебе нездоровится? — встревоженно спросил он.
— Нет, все хорошо.
— Ты… стыдишься своего положения?
Она вспыхнула:
— Да!
— Зря.
— Я не стану твоей женой, Тристан.
— Тогда Генрих отдаст тебя какому-нибудь безобразному старику.
— И поделом тебе!
— Но пострадаешь-то ты, а не я.
Томас, который шел следом, услышал их разговор.
— А еще у него могут оказаться жирные губы. И он будет рыгать в постели.
— Томас, не найдете ли себе другую жертву? — возмутилась Женевьева.
— Ни в коем случае! Поскольку Тристан — мой господин, у меня на это нет времени.
— Когда родится ребенок, — отозвался Тристан, — у тебя появится время, ты вернешься в Бедфорд-Хит, а мы уедем в Иденби.
— Кто это «мы»? — изобразила удивление Женевьева. — Ведь я принадлежу старому лорду с жирными губами.
— Какая горькая участь! — воскликнула Эдвина. Все рассмеялись и двинулись дальше.
Женевьева взглянула на Тристана и, охваченная желанием, заставила себя припомнить их поединки и свое поражение.
— Я не стану твоей женой, Тристан. И никакими ужинами и развлечениями ты не заставишь меня изменить решение. Клянусь, такого удовольствия я тебе не доставлю.
Он улыбнулся. Через несколько минут они подошли к живописному каменному дому. Слуга в ливрее встретил их у двери, но Женевьева не узнала ни цвет ливреи, ни герб на плече.
— Кому принадлежит этот дом? — спросила она.
— Одному из друзей короля, — уклончиво ответил Тристан и провел ее в столовую.
Женевьева помедлила у стола. С высоких потолочных балок свисали знамена, стены были украшены разнообразными гербами. Тристан подошел к ней и галантно отодвинул кресло.
— Садись, дорогая.
— Я тебе не «дорогая» и вполне могу постоять.
— Это ни к чему. Не бойся, я расположусь подальше.
Наконец все разместились за столом. Слуги в роскошных черных ливреях с бледно-зеленой отделкой прислуживали гостям. Разлили вино, подали множество блюд — от угрей до нежнейшей говядины, рыбу, дичь, редкостные фрукты. Ужин занял немало времени. Тристан, пристально наблюдавший за Женевьевой, радовался тому, что она нервничает и часто подносит к губам кубок.
Эдвина направляла беседу, Джон и Томас часто смеялись. Только Женевьева и Тристан молчали. Наконец назначенное время наступило, Тристан кивнул Джону и направился к Женевьеве, которая в этот момент говорила Эдвине, что этот дом ничуть не похож на постоялый двор или таверну. Переглянувшись е Джоном, Тристан повел Женевьеву по коридору, но не к той двери, через которую они вошли.
— Тристан, это дом короля? — спросила она. — Ты никому не заплатил за еду и услуги! А где же другие гости? И потом, ты сбился с пути. Не припомню, чтобы мы шли по этому коридору.
Тристан ввел ее в часовню епископа Саутгейта, и Женевьева сразу заподозрила неладное. Еще бы, у алтаря ждал сам епископ с двумя причетниками.
— Нет! — воскликнула Женевьева. — Нет, Тристан, этого не будет! Эдвина, нет! Это незаконно! Вы не посмеете! — И она попыталась высвободиться.
— Черт побери, Эдвина, она слишком мало пила! — С яростью прошептал Тристан.
— А что мне было делать? — возразила Эдвина. — Не могла же я напоить ее силой!
Тем временем задыхающаяся Женевьева колотила Тристана в грудь обоими кулаками.
— Женевьева, ты выйдешь за меня, даже если мне придется связать тебя и заткнуть рот.
— Тише, тише! — К ним приблизился епископ — седовласый мужчина с суровым лицом и добрыми глазами. — Детка, ты ждешь ребенка от этого человека. Король желает, чтобы вы поженились. Рассуди здраво…
Но Женевьева не слушала: она взмахнула рукой, задев плечо епископа. Тристан перехватил ее руку и извинился перед священником.
— Я подожду вас у алтаря, — сказал епископ.
— Женевьева! — взмолилась Эдвина.
— Сукин сын! — выпалила Женевьева, глядя на Тристана горящими глазами. — Ублюдок, подлец, негодяй!
Он зажал ладонью ее рот и повел к алтарю. За ними в тревожном молчании следовали Томас, Джон и Эдвина. Тристан остановился у алтаря, не выпуская из объятий Женевьеву и продолжая зажимать ей рот. Его рубашка была разорвана, волосы упали на лоб, он тяжело отдувался.
— Прошу вас, святой отец. Мы готовы.
Служба началась. Епископ явно спешил, читая молитву, предшествующую брачной церемонии. Тристан охотно принес клятву верности. Пришла очередь Женевьевы. Она ждала, едва сдерживая слезы. Тристану придется разжать ей рот, и вот тогда…
— Женевьева Левеллин… — епископ перечислил все ее титулы. — Согласны ли вы…
«Никогда! Еще чего! Повиноваться, любить и беречь? Этого не будет!»
Наконец Тристан убрал руку, и Женевьева открыла рот.
— Да я…
Ладонь Тристана вновь зажала ей рот — как в тот день, когда она пыталась позвать монахинь на помощь. Женевьева чуть не задохнулась. Она забилась, пытаясь вывернуться из кольца крепких рук, но Тристан велел епископу продолжать. Священник даже бровью не повел.
Женевьева слышала его слова как сквозь гул. Перед ее глазами поплыли черные пятна, она начала слабеть. Тристан прильнул к ее губам. Она почти не сопротивлялась. Церемония была окончена.
— Нет! — вдруг опомнилась Женевьева, но Тристан снова зажал ей рот. У нее почти не осталось сил. Она пошатнулась и поняла, что не сможет стоять без поддержки.
Тристан осторожно подвел ее к столу и указал на бумаги, в которых уже расписались свидетели.
— Я не подпишусь! — вскрикнула Женевьева, но безжалостные пальцы стиснули ей руку, вложили в пальцы перо и заставили сделать росчерк. — Это незаконно! — крикнула она, наконец оказавшись на свободе. Епископ выступил вперед:
— Миледи, все законно! Я слышал, как вы произнесли клятву. Уверяю вас, дорогая: вы вступили в самый что ни на есть законный брак.
На глаза Женевьевы навернулись слезы. Ее губы опухли, мощные руки Тристана оставили синяки на запястьях.
— Ненавижу тебя — и Эдвину, и Джона, и Томаса! Вы не имели права, вы…
Она вдруг осеклась — ей в спину будто вонзили нож, Женевьева ахнула и затихла, чувствуя, как на пол льется вода. Ребенок!.. Все уставились на нее. Она была точно в тумане.
— Тристан! — Женевьева судорожно вцепилась в его руку. Он поддержал ее, прежде чем она потеряла сознание.
— Боже мой! — пробормотал епископ. — Еще немного — и было бы слишком поздно!
— Успокойся, Женевьева, — говорила Эдвина. — Чтобы ребенок появился на свет, нужно время!
Она осторожно вытирала мокрый от пота лоб племянницы, глядя в потемневшие от боли фиалковые глаза. Женевьева напрасно испугалась: она не родила в часовне, на глазах у епископа. После церемонии прошло уже несколько часов. Тристан перенес ее сюда, в самую теплую комнату дома, и уложил в постель. Он сидел рядом, застыв от напряжения, стиснув зубы и держа ее за руку. Рядом с ним Женевьеве было спокойнее. Ей хотелось обнять его.
В комнате появилась стройная седовласая решительная женщина. Епископ назвал ее Кэти. Она велела мужчинам, в том числе и Тристану, выйти из комнаты, застелила постель грубыми простынями и, надев на Женевьеву свободную рубашку, сказала, что она была первенцем в семье, где родилось двенадцать детей, поэтому привыкла принимать роды. Дрожащая Женевьева с мольбой посмотрела на нее:
— А он… не умрет? — Она облизнула пересохшие губы. — Малыш должен был родиться через месяц…
— Только Богу известно, что ждет каждого из нас, миледи. Но у вас нет никаких оснований считать, что вы потеряете малыша.
Прошло несколько часов — или дней? Ей хотелось забыть обо всем и громко закричать — схватки шли одна за другой, — но она только стонала. Помогать пришли и две горничные, поэтому Женевьева старалась держаться с достоинством. Однако нож по-прежнему врезался в ее спину. Чтобы не кричать, она стискивала зубы и задерживала дыхание.
— Больше я никогда, никогда не решусь на такое! Подумать только — мы, женщины, по своей воле соглашаемся терпеть подобные муки! Эдвина, как же ты снова вышла замуж, уже пройдя через этот ад? Как можешь спать с мужчиной, зная, чем это кончится?
Эдвина рассмеялась:
— Женевьева, ты все выдержишь и забудешь.
— Миледи, вам станет легче, если вы не будете сдерживаться. У вас все хорошо. Скоро появится ребенок, — заверила ее Кэти.
Женевьева с надеждой взглянула на нее, но тут началась очередная схватка, немилосердно скрутила ее, и она, вцепившись в простыню, подавила крик и слезы.
— Миледи, а теперь тужьтесь изо всех сил! — скомандовала Кэти. — Задержите дыхание и напрягитесь!
Женевьева так и сделала и вскоре откинулась на спину, задыхаясь от усилий.
— Еще раз, — попросила Кэти, Измученная Женевьева только кивнула. — Значит, он жив?
— Будем надеяться, — отозвалась Кэти.
— Эдвина! — Женевьева схватила тетку за руку. — Больше я никогда… никогда этого не сделаю! Если Тристан посмеет прикоснуться ко мне, я разорву его в клочья!
— Ты только что вышла за него замуж.
— Неправда!
— Правда, правда миледи, — уговаривала Кэти. — Ребенок будет его законным наследником!
Женевьеву вновь пронзила нестерпимая боль. Заливаясь потом, она сотрясалась от озноба. Мокрая, с осунувшимся лицом, Женевьева тужилась, следуя советам Кэти и Эдвины. Наконец, не выдержав, она издала пронзительный и протяжный крик.
Тристан мерил шагами столовую, вышагивая вдоль ряда гербов, под развешанными знаменами. Джон, стоя у огня, переглядывался с Томасом, Томас посматривал на епископа. Тот сказал что-то ободряющее, но Тристан прервав его; запустил пальцы в волосы и уставился в пространство.
— Слишком рано! Что же случилось?
— Тристан, не вините себя.
— А кого же еще винить? Кто притащил ее сюда? Кто заставил дать клятву?
— Сын мой! — начал епископ. — Вы заключили союз пред всемогущим Господом. Не сомневайтесь, с вами пребудет божественная благодать.
Тристан с криком хватил по стене кулаком. Куда смотрел Бог, когда совершалось злодеяние в Бедфорд-Хите, где Он сейчас? За какие грехи Он погубил Лизетту и ее нерожденного младенца, зачем так мучает Женевьеву?
— Это я во всем виноват… — выдохнул он и сел перед камином.
Джон подал Тристану крепкого подогретого вина, и тот машинально сделал глоток.
— Ты женился на ней, — мягко напомнил Джон. — И поступил правильно.
— Ну разумеется! Конечно!
Тристан вскочил и снова начал расхаживать по комнате.
— Я должен был жениться на ней, как только обо всем узнал. Напрасно я…
Прикасался к ней? Любил ее? Что задевало Женевьеву сильнее? Несмотря на все протесты, он притащил ее сюда, заставил подписать брачный договор. А теперь она лежит наверху, изнемогая от боли, а ему остается только бессильно стискивать кулаки и молиться, чтобы Бог простил его и не дал умереть этому ребенку. «Господи, сжалься надо мной, пощади Женевьеву, и больше я ни к чему не стану принуждать ее…» В этот миг тишину разорвал пронзительный вопль, исполненный муки.
Тристан рванулся к двери. Джон попытался остановить друга, но тот оттолкнул его. Взлетев по лестнице, он ворвался в комнату. Сначала ему показалось, что она лежит неподвижно, с закрытыми глазами и бледная как смерть. Кэти отвела со лба ее мокрые волосы. Тристану вдруг представилось тело, лежащее в луже крови, и он с хриплым стоном рухнул на колени.
— Лорд Тристан, наберитесь терпения. Нам надо еще вымыть миледи и малышку, и…
— Что?!
— Милорд, с ней все хорошо, она просто устала. А малышка — просто прелесть.
— Она жива?!
— Обе живы, лорд Тристан.
У Тристана подкосились ноги, а перед глазами поплыли темные круги.
— Тристан, только взгляните на нее! Какое чудо! А эти волосы — темные, как зимний вечер! — воскликнула Эдвина.
Она вложила ему в руки тугой сверток, и он увидел… свою дочь. Ее еще не успели вымыть, волосы облепили крохотную головку. Малышка хмурила темные бровки, морщилась, молотила кулачками и требовательно кричала.
Растерянный и радостный Тристан боролся со слезами. Десять пальчиков на руках, десять на ногах, пухленький животик, с пуповиной, нежная кожа…
— Она бесподобна! — прошептал он и мысленно возблагодарил Бога.
— Да, прелестная девчушка!
Усталая Эдвина протянула к нему руки, чтобы забрать малышку.
— Тристан, она будет красавицей! Стройной, сильной и гордой!
Эдвина взяла ребенка, а дрожащий Тристан подошел к кровати. Кэти укрыла Женевьеву чистой простыней. Она была настолько бледна, что казалась прозрачной. Опустившись перед Женевьевой на колени, он коснулся ее неподвижной руки.
— Женевьева…
Ее ресницы затрепетали, она открыла глаза и тут же закрыла их.
— Я знаю, ты хотел сына. Мне… очень жаль… — Женевьева умолкла, словно эти несколько слов отняли у нее слишком много сил. На ресницах заблистали слезы. Тристан осторожно и нежно сжал ее пальцы.
— Сына? Миледи, я хотел иметь жену и ребенка. Женевьева, такого чудесного подарка мне еще никто не преподносил. Она восхитительна, превосходно сложена и…
— Милорд! — прервала его Кэти. — Прошу вас, идите выпейте с друзьями за свою дочь — нам надо искупать и мать, и ребенка. Вы нам мешаете.
Тристан кивнул и поцеловал Женевьеву, поняв, что она засыпает.
— Спасибо тебе, любимая, — шепнул он и поднялся. Еще раз взглянув на ребенка, Тристан рассмеялся, а Эдвина улыбнулась.
— Тристан, уходите. Ее надо обмыть. Теперь у меня есть внучатая племянница! Подумать только, я почти бабушка! Ступайте вниз… Джон, а ты что здесь делаешь? Уходи сейчас же!
Обернувшись, Тристан увидел, что Джон стоит в дверях, широко улыбаясь от радости. За его спиной виднелся смущенный епископ.
— Немедленно уходите все! — Эдвина топнула ногой. — Тристан, — умоляюще добавила она, — Женевьеве надо отдохнуть. Прошу вас, выпейте или займитесь еще чем-нибудь. — Удовлетворенно вздохнув, Эдвина прижала к себе ребенка. Впервые в жизни она видела, чтобы мужчина так радовался рождению дочери. — Ступайте и напейтесь допьяна!
Она была влюблена, испытывала блаженный трепет и понимала, что никогда в жизни не чувствовала такого счастья. Глядя на дочь, лежащую рядом, Женевьева восхищалась ее красотой. И вправду, на земле еще не появлялся такой прелестный ребенок. Крохотная и хрупкая девочка казалась самим совершенством. Кэти надела на малышку длинное платьице одной из племянниц епископа, и Женевьева решила, что в таком наряде ее дочь выглядит еще лучше. Очарованная малышкой, она забыла о боли и ощущала только легкую слабость и удовлетворение.
Смущенно и гордо улыбаясь, Женевьева думала, что действительно околдована чарами любви. Смутно припоминая ошеломляющую усталость, она не понимала, почему прежде так горевала. Когда Женевьева проснулась, чистая и отдохнувшая, а Эдвина подала ей ребенка, она мгновенно воспрянула духом. Какая малютка! Девочке достались глаза отца — темно-синие, почти черные, и его волосы. «Если в ней и есть что-то от меня, так только пол», — с улыбкой решила Женевьева. Внезапно малышка взглянула на нее, недовольно вскрикнула, и Эдвина объяснила, что девочка проголодалась. А когда малютку впервые приложили к груди, Женевьева была навсегда покорена ею.
Она так увлеклась, что не слышала, как открылась дверь. Войдя, Тристан упрекнул себя за то, что помешал Женевьеве. Она лежала во всем белом, ее волосы, вымытые и тщательно расчесанные, Струились по подушке золотистым дождем. Его дочь тоже нарядили в белое, и она лежала рядом с матерью. Они смотрели друг на друга и казались прекрасными и безупречно чистыми.
Тристан смутился. Ему было совестно вторгаться в этот мир. Но белокурая красавица в белоснежной одежде была его женой, а ребенок — плодом их любви. Напомнив себе об этом, он подошел к постели.
Женевьева встревоженно подняла голову, точно боясь, что у нее отнимут малышку. При виде Тристана ее глаза подернулись поволокой.
Он смотрел на нее, не зная, что сказать, и размышляя, помнит ли она его слова. Переведя взгляд на девочку, Тристан присел на край постели и нежно коснулся ее щеки. Крошечный розовый ротик мгновенно сжался, и Тристан отдернул палец.
— Она голодна. — Женевьева залилась прелестным румянцем. Но смущение быстро прошло: развязав ворот сорочки, она поднесла младенца к груди. Тристан засмеялся и почувствовал себя непринужденнее, увидев, как крошка прильнула к набухшей груди матери.
— Как громко она сосет!
Женевьева бросила на него укоризненный взгляд и пригладила темные волосы дочери.
— Да, у нее еще не очень изящные манеры.
Охваченный небывалой нежностью, Тристан обнял Женевьеву и коснулся волос дочери. Помня, что поклялся любить и почитать эту женщину, он был готов защищать теперь не только жену, но и дочь.
— Надо выбрать ей имя, — тихо сказал Тристан. — Епископ предлагает сразу же окрестить малышку.
— Но почему? — насторожилась Женевьева. — Она крепкая и здоровая… Или я ошибаюсь?
— Ты права. — Он успокаивающим жестом коснулся ее руки. — Она здорова и прекрасна. Но окрестить ребенка надо как можно скорее. Как мы ее назовем?
— Ты позволишь мне выбрать имя? — удивилась Женевьева.
— Только такое, чтобы оно понравилось и мне.
Женевьева затрепетала, не зная, имеет ли для Тристана значение имя дочери. Он заметил ее колебания.
— Прости, я обманула твои ожидания… милорд, вы так мечтали о наследнике…
— О чем ты говоришь? — нахмурился он.
— Она же девочка… — виновато протянула Женевьева.
— Да. — Тристан нежно посмотрел на нее. — И такая прелестная, что я уже поклялся посвятить ей всю жизнь.
Женевьева не осмеливалась выразить радость.
— Может быть, назовем ее Кэтрин? — прошептала она.
— Кэтрин… Кэтрин-Мария де ла Тер. Сим окрещаю тебя, малютка!
Женевьева ощутила его горячее дыхание на щеке и силу руки, обнявшей ее за плечи. Она — его жена: вспомнив об этом, молодая женщина вздохнула. Все, что было между ними, осталось в прошлом, теперь они одна семья. «Я люблю тебя, — хотелось сказать ей. — Разве ты не видишь, как я тебя люблю, и боюсь, и помню, что любовь причиняет боль?»
Опустив голову на подушку, она услышала, как маленькая Кэтрин делает последние жадные глотки. Тристан тихо засмеялся и подхватил с губ дочери каплю молока.
— Кэтрин…
Женевьева улыбнулась и закрыла глаза. Положив руку ей на бедро, Тристан наблюдал за дочерью. Это был прекраснейший момент в жизни Женевьевы, но от усталости у нее уже слипались глаза.
— Спи, Женевьева, — прошептал Тристан, снова обдавая ее щеку горячим дыханием.
— Не могу. За ней надо присмотреть…
— С этим я справлюсь сам. А теперь спи. Ты обещала слушаться меня.
— Нет, не обещала.
— Я сам слышал. Ты дала мне клятву. Закрой глаза и спи.
Она послушно смежила веки, позволив Тристану взять у нее девочку. Протяжно зевнув, Женевьева забылась сладким сном.
Женевьева провела в доме епископа две недели — никто не ожидал, что она так быстро оправится после родов. Чувствовала она себя превосходно, хотя из-за слабости не могла подолгу оставаться на ногах. С каждым днем она все сильнее привязывалась к дочери. Тристан был бесконечно внимателен к ней. На следующий день после родов он преподнес жене инкрустированный изумрудами медальон в золотой оправе. Украшение очень понравилось Женевьеве. Тристан пообещал заказать миниатюрный портрет малышки Кэтрин, чтобы Женевьева всегда могла носить его на груди, и ласково поцеловал ее в лоб.
Она жаждала поцелуя в губы, но он быстро отстранился. Тристан не мог проводить с женой все время: его отвлекали дела. Он составлял хартию, согласно которой Иденби становился городом, и возвращался в дом епископа только к ночи. Спал Тристан в отдельной комнате. Женевьева понимала, что оправится полностью только через несколько недель, но ей очень хотелось ощутить прикосновения мужа. Она мечтала лечь рядом с Тристаном и прижаться к нему…
Однажды днем, когда Женевьева стояла у окна с малышкой на руках, ее вдруг охватил страх. Неужели она стала женой Тристана только затем, чтобы навсегда потерять его? Как понимала Женевьева, дела складывались удачно: хартия была уже составлена, и днем ее муж вместе с другими рыцарями упражнялся с мечом.
Тристан сообщил жене, что ему необходимо закончить дела при дворе, вернуться в Бедфорд-Хит, уладить кое-какие мелочи и поручить управление поместьем Томасу. Когда же Кэтрин исполнится два месяца, они отправятся в Иденби. Женевьева удивилась, узнав, что Тристан привязан к ее дому сильнее, чем к своему. Впрочем, Бедфорд-Хит напоминал ему о смерти Лизетты.
Каждый день она с нетерпением ждала его прихода. Епископ оказался радушным хозяином. Женевьева уже извинилась за то, что случайно ударила его, но епископ заверил ее, что он не в обиде. Когда он высказал осторожное предположение, что брак не радует Женевьеву, та покраснела и опустила голову. Больше всего она радовалась рождению дочери, была готова отдать за нее жизнь.
Но вместе с тем Женевьева считала, что потеряла Тристана. Она его жена, а он не только не любит ее, но даже и не желает! Тристан больше не пытался покорить ее, сделать своей, отпраздновать победу.
Он был просто ее мужем — привлекательным, сдержанным, неизменно учтивым. Появляясь по вечерам, Тристан брал на руки ребенка и не спеша рассказывал о том, как прошел день. Женевьеву уязвляло его пренебрежение. Да, она не хотела выходить за него замуж, но смирилась со своим положением. Но если прежде он добивался ее, то почему теперь охладел?
Может, Тристан недоволен тем, что ребенок родился раньше положенного срока? Прежде они оба впадали в гнев, иногда ненавидели друг друга, порой вместе смеялись. Каким бы ни было прошлое, их связывала страсть. А теперь осталась лишь пустота. Их соединял только ребенок.
На крестинах присутствовали Генрих и Элизабет, король даровал Женевьеве земли, предназначенные для ребенка, чем обрадовал и удивил ее. Она не упрекнула короля за то, что он принудил Тристана к браку. Генрих и сам понимал, что творится у нее в душе.
— Кэтрин… — сказал он, точно пробуя имя на вкус. — В честь кого вы назвали девочку? Может, в честь моей прекрасной предшественницы, возлюбленной Джона Гонта?
Женевьева улыбнулась:
— Я люблю книгу, написанную о них, ваше величество.
— У Кэтрин не будет отбоя от поклонников, — заметил король, и Женевьева поцеловала перстень на его руке. Так как Тристан был рядом, Генрих подмигнул ей, словно обещая хранить общую тайну.
Но даже в эту ночь Тристан не остался с Женевьевой.
Утром, на пятнадцатый день пребывания в доме епископа, Женевьева проснулась от умиленных возгласов. Открыв глаза, она увидела, что у кроватки стоит Тристан и прижимает к себе голенькую Кэтрин, а та колотит его по груди кулачком. Ласково приглаживая ей волосы, он целовал дочь и объяснял:
— Ты поедешь в прекрасной карете, запряженной четырьмя лошадьми, детка! Карета вся позолоченная. У ворот тебя встретят самые благородные рыцари страны, но ты не обратишь на них никакого внимания! Ты будешь носить мягкий бархат, нежный шелк и бриллианты… — Он осекся, заметив, что Женевьева проснулась. Их взгляды встретились. Женевьеве безумно хотелось заговорить с ним, протянуть к нему руки, позвать его к себе. Но в этот момент в дверь постучали.
— Войдите! — отозвался Тристан и улыбнулся жене. — Кэтрин срыгнула себе на платьице и мне на сорочку. А вот и подмога!
Кэти принесла чистое платьице для Кэтрин и темно-синюю сорочку для Тристана. Когда муж оделся и застегнул пояс с мечом, Женевьева подумала, что на свете нет человека красивее. С болью в сердце она попросила подать ей малышку и приложила ее к груди. Кэти сказала, что принесет завтрак через несколько минут, а затем уложит вещи миледи. Когда она вышла, Женевьева вопросительно взглянула на Тристана.
— Малышка проголодалась, — улыбнулся он.
— Мы возвращаемся ко двору?
— Ты возвращаешься в сопровождении Джона и Томаса. А я уезжаю в Бедфорд-Хит. Женевьева, береги малышку.
Она прижала к себе ребенка, чувствуя, что Тристан бесконечно далек от нее.
— Я предпочла бы уехать домой.
— Не теперь. Ты еще слишком слаба для такой поездки.
— Я вполне здорова.
— Как только я вернусь, мы отправимся домой.
На ее глаза навернулись слезы. В чем дело? Откуда эта невыносимая пустота? Может, у него и вправду осталась возлюбленная в Ирландии? Почему он утратил к ней всякий интерес?
Тристан вновь стал прежним — далеким и невозмутимым. Присев на постель, он погладил дочь по голове.
— Я отправляюсь через несколько минут, Женевьева.
— И оставляешь меня на попечение Генриха, Джона и Томаса.
— И что в этом такого, миледи?
Она не могла смотреть на него, смущенная тем, что приходится кормить дочь в его присутствии. Женевьева прикрыла грудь простыней.
— Малышке неудобно, — заметил Тристан.
— Не беспокойся, я все знаю сама!
— Если ты не желаешь кормить ее…
— Отправляйся по делам. О своих я позабочусь сама.
Он раздраженно поднялся.
— Я пришлю к тебе Эдвину. — Сдерживая гнев, Тристан кивнул ей, поцеловал дочь и направился к двери. Подавив рыдания, Женевьева крикнула:
— Почему я всегда должна оставаться с твоими сторожевыми псами? Когда же ты начнешь доверять мне?
Он обернулся.
— Миледи, вам нельзя доверять.
— Но я родила тебе ребенка!
— Да, и я желаю ему только добра.
— У меня и в мыслях нет отнять дочь у тебя!
— Я позабочусь о том, чтобы этого не случилось.
— Мы женаты!
Тристан скрестил руки на груди.
— Да, миледи, я женился на вас. Но вы не желали быть моей женой. У меня есть бумаги, согласно которым мы являемся мужем и женой, но это всего лишь бумаги, подписанные вами не по вашей воле… за несколько минут до трагедии. — Он горько усмехнулся. — Мне пора, Женевьева. Джон и Томас — твои друзья. Если хочешь, можешь звать их сторожевыми псами и тюремщиками. Я оставляю тебя на попечение Генриха, поскольку здесь ты в безопасности. Всего хорошего, жена. Я постараюсь вернуться поскорее — хотя и знаю, что такой тюремщик, как я, вам ненавистен.
Тристан поклонился.
Осторожно положив ребенка на кровать, Женевьева бросилась за ним. Кэтрин заплакала.
— О Кэтрин! — Почувствовав себя виноватой, Женевьева дала волю слезам, взяла дочь на руки и приложила ее к груди. Малышка удовлетворенно зачмокала.
Женевьева будто окаменела. Чтобы подавить рыдания, она прикусила губу, но слезы бессилия и боли струились по ее щекам.
— Томас, если ты не возьмешь меня с собой, клянусь, я найду другой способ уехать! — решительно заявила Женевьева. Джон увильнул от разговора, ограничившись неопределенными обещаниями, поэтому сегодня она решила заручиться согласием Томаса. Искать его не пришлось. Он следовал за ней по пятам. А когда исчезал, тут же появлялись Эдвина и Джон.
Кэтрин крепко спала в колыбели, подаренной Элизабет Йоркской. Томас пребывал в благодушном расположении духа — благодаря подогретому вину, поданному Женевьевой. К делу следовало приступить немедленно.
Томас окинул Женевьеву скептическим взглядом и допил вино. Она казалась такой же непреклонной, как при осаде Иденби.
«Она похожа на легендарную воительницу, — думал Томас, — особенно сейчас, с распущенными волосами и пылающими глазами». О такой мужчина может только мечтать. Женевьева и женственна, и упорна. Маленькой леди Кэтрин не исполнилось и пяти недель, а ее мать уже снова стала стройной, как тростинка, и соблазнительной, как юная девушка.
Какого черта Тристан отказывается от такого подарка судьбы? Почему до сих пор так мрачен, зачем усугубляет ее страдания? Томас напомнил себе, что некогда Женевьева пыталась убить Тристана, однако от его руки полегло немало доблестных противников. Если бы причина была в том заговоре, Тристан давно простил бы Женевьеву. Но удивительнее всего то, что Тристан любит ее — в этом Томас не сомневался.
— Томас! — Она чуть не плакала от отчаяния. — Я знаю, что меня стерегут днем и ночью, но прежде мне удавалось сбежать. Томас, пожалуйста! Его нет уже три недели…
Томас грустно усмехнулся:
— Теперь Тристан редко будет засиживаться дома. Он унаследовал целое графство, король пожаловал ему титул герцога Иденби, как своему верноподданному. Не надейтесь понапрасну: ему еще не раз придется вступать в битву с претендентами на престол.
Женевьева подошла к колыбели.
— Это мне известно. Но зачем он снова уехал в Бедфорд-Хит? Вы и без него справитесь с делами.
Томас пожал плечами и отвел взгляд.
— Томас, прошу вас! Вы в долгу передо мной. Разве вы не помните, что участвовали в заговоре против меня?
— Женевьева, Тристан отправился в Бедфорд-Хит потому, что даже самые преданные слуги и стражники убеждены: в поместье появились привидения. — Томас смущенно развел руками. — Там пролилось немало крови, и мне бы не хотелось…
— Он запретил вам привозить меня туда?
— Нет. Никому и в голову не приходило, что вы пожелаете посетить поместье! И вправду, Женевьева, зачем это вам? А как же быть с Кэтрин? Неужели вы поручите заботам няни такую крошку?
— Я оставлю ее на попечение Эдвины и Мэри. Мэри пообещала найти хорошую кормилицу. У дочери плотника молока с избытком хватит и для Кэтрин.
Женевьева уже переселилась в просторные покои при дворе, и в ее жизни произошло немало приятных перемен. Мэри вновь стала прислуживать ей! Кроме того, вернулся сэр Хамфри, который, по требованию Тристана, встретился с ним у короля, попросил помиловать его и получил прощение. Но Женевьева все так же тосковала по Тристану и стремилась к нему, рискуя навлечь на себя гнев. Если уж она стала его женой, Тристану от нее не отделаться!
Посмотрев на молодую женщину, Томас вздохнул. Не сказать ли Тристану, что она ускользнула из-под стражи? Или признаться, что у него не хватило сил переубедить ее? А может, разрешить Женевьеве отправиться в Бедфорд-Хит? Это пошло бы на пользу им обоим…
— Так и быть. — Томас развел руками.
— Томас, вы согласны? — Женевьева бросилась к нему, крепко обняла и поцеловала в щеку. Томас улыбнулся. Если когда-нибудь она смотрела и на Тристана таким взглядом, то он наверняка влюблен.
— Мы выезжаем на рассвете. Вы поедете в экипаже.
— Спасибо, Томас!
В конце концов Джон и Эдвина решили сопровождать их. Джон считал, что эта затея безнадежно глупа, но не решился отпустить Женевьеву одну, и она взяла с собой Мэри и Кэтрин. Все они разместились в экипаже, а мужчины поехали верхом. На дверце экипажа красовался герб эрла Бедфорд-Хита.
Карета оказалась не только красивой, но и удобной; в ней с избытком хватило места Женевьеве, Эдвине, Мэри и малышке. Стояла весна, все вокруг цвело. Выехав за пределы Лондона, путники увидели в полях крестьян, занятых севом. Дикие цветы пестрели на лугах, слышалось гудение пчел.
Время от времени Джон садился в карету, иногда его сменял Томас. Путешественники перекусили на постоялом дворе, где им подали сметану, хлеб и форель, только что выловленную в ближайшем ручье. Снова сев в экипаж рядом с Женевьевой, Томас пояснил:
— Отсюда начинаются владения эрла Бедфорд-Хита, миледи.
Близилась ночь, и праздничное настроение вдруг покинуло Женевьеву. Она нервно прижала Кэтрин к груди, убаюкивая ее. Темнота наступила неожиданно. Молодая женщина видела только, что земли, по которым они проезжали, на редкость обширны. Им все чаще попадались строения — большей частью крестьянские дома с освещенными окнами, кузницы и мастерские. Вдалеке показалось несколько величественных кирпичных особняков.
Томас указал на широкую подъездную аллею и двор.
— Это дом Тристана. Унаследовать его должен был старший брат Тристана. Это поместье было построено через пять лет после битвы при Тьюксберри.
Экипаж остановился перед входом. Томас вышел первым, опустил подножку и помог спуститься Женевьеве. Пока остальные высаживались, Женевьева с любопытством разглядывала огромный особняк — не дом, не замок, а нечто среднее между ними.
Внезапно, увидев, что в окне второго этажа мелькнула тень, она вдруг почувствовала тревогу. Но почему? В доме наверняка полным-полно слуг. И Тристан, должно быть, здесь. Но вдруг Женевьева поняла, в чем дело: тень двигалась крадучись.
— Женевьева! — окликнула ее Эдвина. Двери распахнулись, из дома выбежали слуги. Томас заговорил с коренастым мужчиной в ливрее, молодые парни начали вносить в дом сундуки. Поднимаясь по ступеням, молодая женщина нервничала все сильнее. Муж так и не вышел встретить ее.
Между тем Джон радостно обнял коренастого мужчину, а Томас рассмеялся и представил его Женевьеве и Эдвине, назвав Гейлордом. Джон заверил дам, что Гейлорд исполнит любое их желание. Женевьева улыбнулась, увидев, что Гейлорд пристально разглядывает ее. Он спросил о ребенке. Этот вопрос удивил ее, но Джон объяснил, что Гейлорд помнит детьми и его самого, и Тристана. К радости Женевьевы, ее дочь ничуть не испугалась, когда Гейлорд взял ее на руки и понес в дом.
Последовав за ним, Женевьева зацепилась за дверной косяк. Томас быстро пришел ей на помощь. Она взглянула поверх его головы в темноту и вновь ощутила страх. За поместьем, прямо за строениями, начинался лес. Там, среди вековых дубов, Женевьева снова заметила тень — она медленно удалялась, унося крохотный огонек.
— Томас!
— В чем дело?
Но огонек уже исчез за деревьями.
— Кажется, я видела… впрочем, не важно. — Женевьева решила промолчать. Если в округе и вправду считают, что в доме есть привидения, не стоит говорить о тени никому, кроме Тристана. — Томас, а где же Тристан?
— Улаживает земельные тяжбы.
— Сегодня он вернется?
— Да, поздно ночью, как сказал Гейлорд. И это к лучшему. Иначе он спустил бы с меня шкуру, застав вас здесь. Пойдемте, я покажу вам дом. — Томас взял ее за руку и ввел в великолепный холл. Слева размещались столовая и галерея, справа — кабинеты и кухня. Войдя в большой зал, Женевьева ахнула от восторга. На широких подоконниках лежали бархатные подушки, на полах — экзотические ковры. На стенах висели изысканные гобелены, мягкие кресла стояли у камина.
— Как он может ненавидеть этот дом? — удивилась Женевьева.
Гейлорд, державший на руках Кэтрин, нахмурился. Малышка расплакалась, напомнив Женевьеве о том, что она голодна и измучена — в экипаже девочке не спалось. Улыбнувшись, Женевьева взяла дочь. — Будьте любезны, покажите, где мне уложить ребенка.
— Миледи, — почтительно отозвался Гейлорд, переглянувшись с Томасом, и Женевьева поняла: старый слуга считает что Тристан не захочет видеть ее здесь.
— Гейлорд, мне надо покормить дочь, — спокойным и властным тоном добавила она. Он быстро кивнул одному из лакеев.
— Я провожу вас…
— Нет, Гейлорд, я сам. Иначе его светлость убьет меня, — вздохнул Томас.
— Благодарю. — Женевьева улыбнулась Эдвине и Джону. Ей показалось, что они слишком бледны. Джон пожелал ей спокойной ночи, и мысленно Женевьева назвала его трусом: он спешил улечься с женой в постель, прежде чем Тристан вернется домой. Но разве она вправе винить Джона? Приезд в поместье — не его затея.
Второй этаж дома был отделан так же изысканно, как и первый. Комнаты и коридоры были отделены друг от друга высокими арками, на стенах висели портреты. Томас доказал Женевьеве двери библиотеки и музыкального салона, прилегающих к кабинету хозяина. Наконец он остановился у одной из дверей, взялся за медную ручку и пропустил Женевьеву вперед. Затрепетав, она переступила порог.
И застыла, разглядывая пушистые ковры и плотные шторы на окнах. Посреди комнаты возвышалась огромная кровать с четырьмя резными столбиками: с каждого свешивались занавески из плотного Дамаска. В таких домах супруги предпочитали иметь отдельные спальни, но, судя по всему, Лизетта и Тристан проводили ночи вместе.
— Я пришлю Мэри и лакея с вашими вещами, — сказал Томас. — Хотите выкупаться?
Женевьева кивнула. Да, она мечтала о ванне! Ей не терпелось смыть дорожную пыль и пот, а потом соблазнить того, кого она ждала. Томас направился к двери, а Женевьева, вновь устремив взгляд на окна, вдруг поняла, что именно за этим окном заметила промелькнувшую тень.
— Томас, подождите. Вы уверены, что Тристана здесь нет?
— Разумеется. Гейлорд не мог ошибиться. А почему вы спрашиваете?
Она смущенно улыбнулась, похлопывая Кэтрин по спинке.
— Просто так, Томас. Идите.
Едва он ушел, Женевьева прилегла на постель имеете с малышкой. Пока девочка с жадностью сосала молоко, молодая женщина еще раз обвела глазами комнату. Здесь было так чудесно, тепло, уютно. Она попыталась представить себе Лизетту — грациозную, стройную, в шелестящем шелке, загадочную красавицу, сидящую за туалетным столиком. Вновь вспомнив про тень, Женевьева почувствовала, как по ее спине пробежал холодок, но постаралась отогнать пугающую мысль. Она не верила в то, что злые духи являются на землю и мстят живым. Более того, Лизетта была добра. Женевьева не сомневалась, что эта женщина поняла бы ее и стала бы ей лучшей подругой.
Наконец Кэтрин уснула. Появилась Мэри, а следом за ней — лакеи с тяжелой медной ванной и ведрами горячей воды. Женевьева мылась долго и тщательно, стараясь избавиться от тревоги. Как поступит с ней Тристан? Этот вопрос она задавала себе множество раз. Отошлет обратно? Но даже если, он будет недоволен, застав ее здесь, едва ли откажется повидаться с дочерью.
Мэри расчесывала волосы хозяйки, пока они не заблестели. Женевьева надела белую ночную сорочку из тончайшего шелка, отделанную воздушным кружевом. Ванну унесли, в комнате убрали. Затем зашел Гейлорд, чтобы показать Мэри ее комнату на верхнем этаже, и Женевьева опять осталась одна.
Она взглянула на свою обожаемую дочь, мирно спящую на большой кровати, и прикусила губу. Спросить она не догадалась, а ни Гейлорду, ни другим слугам и в голову не пришло найти колыбель для Кэтрин. Разумеется, их здесь никто не ждал.
В глубине комнаты виднелась еще одна дверь, вероятно, ведущая в детскую. Если бы Женевьева собиралась провести ночь одна, она оставила бы Кэтрин рядом с собой. Но сегодня она ждала Тристана.
Взяв дочь на руки, молодая женщина направилась к двери. Судя по чистоте, которой блистала комната, слуги Тристана были трудолюбивы и расторопны. Но не успела Женевьева сделать и нескольких шагов, как в дверь постучали.
На пороге стоял Томас. Он держал в руках поднос с графином, наполненным вином, и бокалами.
— Я думал, это вам понадобится, — смущенно проговорил он, и Женевьева улыбнулась, понимая, как он встревожен.
— Спасибо, Томас, заходите. Мне необходима ваша помощь, — шепотом добавила она.
Заинтригованный Томас последовал за ней, поставив поднос на стол. Женевьева поманила его ко второй двери.
— Томас, там детская?
Он не ответил. Женевьева толкнула дверь, и та открылась.
— Томас, принесите свечу. — Молодая женщина вошла в прохладную темноту. Через секунду Томас внес в детскую свечу.
— Женевьева…
Увидев колыбель, она радостно ахнула. Кто-то приготовил все, что могло понадобиться Кэтрин. Женевьева увидела свежие простыни на комоде и заметила, что нигде нет пыли. Осторожно уложив Кэтрин в колыбель, она обернулась. Томас стоял сзади, держа свечу. Свет падал на его бледное лицо.
— Женевьева, отойдите. — Он указал на пол. Отступив, Женевьева увидела большое темное пятно прямо под колыбелью. — Она умерла здесь, — мрачно сообщил Томас. — Здесь Тристан и нашел ее. Должно быть, кто-то и вправду приготовил комнату для Кэтрин, но по-моему, вам не следует…
Женевьева упала на колени и прикоснулась к пятну, думая о женщине, которая когда-то жила здесь и умерла над колыбелью для первенца.
— Женевьева, не знаю, что и сказать…
— Так придумай что-нибудь, Томас, и побыстрее! — донесся от двери хриплый и зловещий голос. Женевьева обернулась и вскрикнула, увидев Тристана.
На нем были кожаные штаны, сапоги до колен, свободная белая рубашка и куртка из грубой кожи. Он небрежно прислонился к дверному косяку, а глаза его сверкали от ярости. Тристан подошел поближе, не сводя глаз с Томаса и держа ладонь на рукояти меча. Томас поднялся.
— Так обнажите меч, милорд! Я служил вам долгие годы, а вы сомневаетесь во мне. Вам прекрасно известно, что я не замышлял ничего дурного.
Бросив взгляд на Женевьеву, Тристан опустился в мягкое кресло и указал на ночную сорочку жены.
— Ты привык навещать мою жену в такой час?
— Вовсе нет! — с жаром возразил Томас. — Я пришел объяснить…
— Тебе незачем объясняться с ней! — рявкнул Тристан. Женевьеве хотелось плакать, она предчувствовала схватку, но не могла поверить, что муж ополчился против Томаса.
— Милорд, — холодно ответил Томас, — если вы считаете…
— Прекратите, Томас! — воскликнула Женевьева. Ее сердце ушло в пятки, но она была готова навлечь на себя гнев Тристана. — Разве вы не видите? Он злится не на вас. Он просто не может простить мне то, что я не Лизетта!
— Женевьева! — Тристан зловеще прищурился.
— Прошу простить меня, Тристан. Бог свидетель, я…
Он вдруг вскочил, и Женевьева невольно попятилась. Теперь его гнев обратился на нее. Обернувшись к другу, Тристан осведомился:
— Что она здесь делает?
— Женевьева ваша жена. Она потребовала, чтобы ее доставили сюда. Что я мог возразить?
Тристан вперил взгляд в Женевьеву.
— Вы потеряли ребенка, — наконец сказала она. — Но у вас появился другой. И если это произошло вопреки вашему желанию, то в этом виноваты вы сами.
Только теперь Тристан увидел Кэтрин. Его губы побелели. Он выхватил девочку из колыбели и бросился прочь, не взглянув на Женевьеву и Томаса.
— Тристан, малышка устала, она только что заснула! — Женевьева кинулась за мужем, но остановилась, увидев, что он нежно прижимает спящую малышку к плечу. Не оглядываясь, Тристан проговорил:
— Томас, ты не мог бы оставить нас?
Тот смущенно посмотрел на Женевьеву, понимая, что не вправе задерживаться и вмешиваться в супружескую ссору, и вышел.
— Что здесь происходит, черт возьми? — закричал Тристан, как только дверь закрылась.
— Не знаю, — с горечью ответила Женевьева и, вспомнив про принесенное Томасом вино, отпила глоток. — Ради Бога, Тристан, сжальтесь над своей дочерью! В колыбели ей будет удобнее! Прошу вас…
Помедлив, он направился к двери детской. Дрожащая Женевьева подошла к камину, потерла руки и вскрикнула — Тристан вернулся и смотрел на нее так мрачно, что ей захотелось убежать. Не сводя с нее глаз, он подошел к столу, налил себе вина и выпил его залпом, как эль.
— Что вы здесь делаете? — спросил он. Она не ответила. Тристан видел, как на ее шее судорожно бьется жилка. Но вместе с тем он заметил, что грудь жены высоко вздымается под полупрозрачным лифом. Под сорочкой вырисовывались изгиб бедер и изящные округлости — молодое прекрасное тело, которого он так давно жаждал.
Ей не следовало приезжать сюда. Тристан никак не мог подавить досаду, он еще не освободился от груза прошлого. Тристан понимал, что Лизетту ему не вернуть, — иначе спустился бы за ней в преисподнюю. Не верил он и в привидения в Бедфорд-Хите, но все же держался настороже и не желал, чтобы Женевьева оставалась здесь, ибо боялся за нее.
Тристан поклялся Богу, что больше никогда и ни к чему не станет принуждать ее. Но устоять не мог: волнение охватило его, едва он увидел Женевьеву в своей спальне. Желание сжигало его. С горькой улыбкой Тристан поставил бокал и снова обратился к жене:
— Спрашиваю еще раз, миледи: что вы здесь делаете? — И он шагнул к ней, увидев блеск в ее глазах. Она молчала, от нее исходил легкий аромат роз. Внезапно Тристан схватил ее в объятия и, с силой впившись в ее губы, властно раздвинул их. Когда же Женевьева уперлась ладонями в его грудь, он невесело рассмеялся и прижал ее к себе еще крепче, давая волю страсти.
— Похоже, миледи, вы явились сюда с одной-единственной целью, и я не могу отказать вам в этом удовольствии!
— Тристан! — Женевьева чуть не плакала. Подхватив жену на руки, он понес ее к постели. О, как она мечтала о нежном воссоединении! О том, как они будут шептать друг другу ласковые слова у огня! Но ее возлюбленный не проявлял и тени нежности, и Женевьеве стало страшно: оказывается, она его совсем не знала.
— Тристан! — Женевьева попыталась вскочить, но он схватил ее в объятия и мгновенно спустил до пояса соблазнительную белую сорочку. Не отпуская жену, Тристан начал раздеваться, его тело пылало огнем. Глядя в его суровое лицо и холодно поблескивающие глаза, Женевьева поняла: от этого человека нечего ждать, милосердия. — Тогда зачем ты приехала сюда? — сухо спросил он. — Другой причины я не вижу.
— Тристан, не надо! Только не так!
Но он, казалось, не слышал ее; очевидно, демоны этого поместья вселились в него. Женевьева попыталась высвободиться, но безуспешно. Его горячие губы прижались к ее шее, ладони подхватили набухшую грудь. Она ощутила, как его мощное, разгоряченное копье проталкивается в нее, и вскрикнула, потому что не ожидала боли. Женевьева не знала, что после рождения Кэтрин ей следует беречься.
Ее крик насторожил Тристана. Он страстно желал ее, но не хотел причинять боли. Резко отстранившись, Тристан замер. Женевьева тоже не шевелилась, не пыталась прикрыться или одернуть подол. Наконец она поднялась и уселась у огня, обхватив колени и притянув их к груди. Тристан с ужасом увидел, что ее плечи вздрагивают.
— Женевьева, зачем ты приехала? — шепотом спросил он. — Ты же ненавидишь меня…
Она расхохоталась сквозь слезы:
— Я ненавидела тебя потому, что… любила. Мне были ненавистны мои чувства. Я здесь потому, что люблю тебя.
Эти слова согрели его, как жаркие лучи солнца, окутали, как белое облако. Не веря своим ушам, он внимал ее словам, но не смел задуматься о них. Ему следовало бы подойти к жене, нежно обнять, зарыться лицом в блестящую копну волос, раствориться в тепле ее тела, а затем погрузиться в нее — не только плотью, но и душой и сердцем. Голос и слова Женевьевы тянулись к нему, точно серебряная нить, оплетали его и влекли к ней.
Тристан подошел к камину, присел рядом с Женевьевой, заключил ее в объятия, поцеловал в лоб и щеки, шепча что-то бессвязное. И она прильнула к нему, как потерявшийся ребенок, а затем начала что-то шептать, всхлипывая и смеясь. Наконец он встал вместе со своей драгоценной ношей. Пока Тристан нес жену к постели, она дрожала, а он тихо обещал любить ее так долго и нежно, чтобы она не чувствовала боли.
Он исполнил обещание, наслаждаясь Женевьевой, удовлетворяя ее желания, разжигая страсть поцелуями и прикосновениями и сам сгорая от страсти. Женевьева покоряла Тристана и утоляла его жажду, наполняла его силой и отдавалась ему, помогая стать прежним. Ничто не мешало теперь Тристану — ни мысли, ни воспоминания о прошлом. Женевьева казалась благоуханной, нежной розой среди грязи и смерти поля брани. Она лежала в его объятиях, была его жизнью. И любила его.
Неподалеку от поместья располагался крестьянский дом, окруженный со всех сторон вспаханными полями. На пастбище резвились новорожденные телята, взбрыкивали, носились кругами, высоко задрав хвосты. Повсюду расцвели нарциссы, позолотив землю. На фоне голубого неба узловатые ветви дуба напоминали старческие пальцы. Женевьева слышала мелодичное журчание мельничного ручья.
Удовлетворенно вздохнув, она пожала руку Тристана, положила голову ему на грудь и покрыла ее легкими поцелуями. Внезапно Женевьева втянула в рот кончики его пальцев, лаская их языком.
Тристан, прислонившийся к стволу векового дуба, задумчиво улыбнулся жене и провел влажным пальцем по ее губам.
— Миледи, такие ласки здесь вряд ли уместны.
Покраснев, она с улыбкой приложила ладонь к его щеке.
— А разве я соблазняю вас, ваша светлость?
— Вот именно. Будьте осторожны, иначе узнаете, на что способен разгоряченный лорд, — отозвался он. Рассмеявшись, Женевьева вскочила и вошла в воду, чтобы остудить ноги. Она весело вскрикнула, когда Тристан догнал ее, обнял за талию и заявил, что она бессердечная мучительница. Обвив руками шею мужа, Женевьева поцеловала его. Она таяла от полноты чувств, от нежности в глазах Тристана, от любви которая наконец стала взаимной.
Взявшись за руки, они пошли вдоль ручья. С тех пор как Женевьева приехала в поместье, они говорили без умолку. Перед камином в спальне она призналась, что вовсе не хотела, убивать его, но поклялась отцу не сдаваться. Женевьева рассказала, как постепенно поняла, что любит его, как влечение к нему побуждало ее к бегству.
— Мне казалось, что ты никогда не полюбишь меня, — заключила она.
Тристан, ласково обняв жену, сказал, что не хотел любить, боялся этого чувства, но был околдован ею. Его неудержимо влекло к ней, а он не осмеливался дать себе волю. Показывая Женевьеве окрестности Бедфорда, Тристан рассказывал о Лизетте. Впервые воспоминания о ней не вызывали у него боли, ее сменила светлая грусть. Он поведал Женевьеве о своем отце и брате, даже рассказал, как в роковой день возвращался домой вместе с Джоном и Томасом, посмеиваясь над милой, но безобразной женой Томаса, которая тоже погибла.
Внезапно Тристан повел жену к молодой рощице, притянул к себе и закрыл ей рот продолжительным поцелуем, а затем вздохнул.
— Пора возвращаться. Должно быть, Кэтрин уже проголодалась.
Однако он опустился на мягкий дерн, уложил Женевьеву рядом с собой и залюбовался ею, приподнявшись на локте. Видя, как муж лежит рядом, покусывая длинную травинку, Женевьева дала волю чувствам. Как она любила его! Теперь в глазах Тристана часто вспыхивали веселые огоньки. Он помолодел и стал настоящим красавцем. Его сила, прежде пугавшая ее, стала неудержимо притягивать. Женевьева завладела не только телом, но и сердцем Тристана.
Тристан вдруг ощутил укол ревности.
— Ты любила его? — тихо спросил он.
— Да. — Она опустила ресницы. — Тристан, ты тоже полюбил бы этого человека. Он никогда и никого не судил сгоряча. Аксель учился в Итоне и Оксфорде, любил поэзию и музыку, но ненавидел войну. Он уговаривал отца сдаться, утверждал, что английские и уэльские дворяне не должны ввязываться в схватку. Но мой отец был прирожденным воином и дорожил своей честью. Аксель же был очень предан ему. Он был смелым, умным, внимательным и милым. Да, я любила его. — Женевьева улыбнулась Тристану. — Но не так, как люблю тебя. Никогда в жизни я не испытывала такой…
— Страсти? — подсказал Тристан, и она залилась румянцем.
— Нет, скверный мальчишка! Это не подобает леди!
— И все-таки я прав. И я люблю мою страстную леди, клянусь Богом!
— Где же ваши манеры, милорд?
— Манеры? — Он поймал ее руку и поцеловал ладонь. — Они здесь ни при чем. Я счастлив. Нет, я не стану ревновать к несчастному человеку, погибшему на войне, в которую он не хотел ввязываться.
— Ревновать? М-да…
Тристан вдруг прильнул к ней.
— Женевьева, мое сердце было переполнено горечью, пока ты не избавила меня от нее. Лизетта…
— О Тристан! — Она коснулась его щеки. Их овевал ветерок, листья шелестели, ручей тихо журчал. Впервые в жизни Женевьева была так счастлива. — Тристан, поверь: я не ревную тебя к прошлому. Я рада, что однажды ты уже испытал любовь.
Он с улыбкой поцеловал ее, и этот поцелуй был таким пылким, что Женевьева застонала, шутливо хлопнула мужа по шине и отстранилась.
— Нет, сэр, давайте объяснимся! Я слышала, что на земле Эйр у Кэтрин есть по меньшей мере дюжина братьев и сестер! Да, да — так говорят.
— Что?! — Тристан поднялся, поставил жену на ноги и заглянул ей в глаза. — Это ложь! К тому времени, как я отплыл в Ирландию, меня так околдовала одна уэльская ведьма, что я не мог смотреть на других женщин.
— Ты говоришь правду?
— Да, да! Но кто тебе сказал эту чушь?
Женевьева вспомнила, что услышала это от Гая. Она опустила глаза, и сердце ее сжалось от страха. Тристан постепенно простил всех, кто предал его. Даже старому сэру Хамфри позволили вернуться в Иденби. Но Гая он возненавидел. Женевьева была убеждена, что, если бы не Генрих, Тристан давным-давно вызвал бы Гая на поединок и прикончил. Она подняла голову, ненавидя себя за вынужденную ложь, и улыбнулась.
— Не помню. Но эти слухи больно ранят меня.
Он прижал ее к груди.
— Напрасно. Мое сердце переполнено любовью и нежностью.
— О Тристан! — Женевьева обняла его за шею и поцеловала, жалея о том, что им нельзя побыть в роще еще немного. — Надо вернуться к Кэтрин.
— Да, любимая, идем.
Они вновь поспешили к ручью, где под дубом нашли свою обувь. Тристан помедлил.
— Я так благодарен тебе за этот приезд… — Он усмехнулся и добавил: — Больше, чем за вспышку страсти! Женевьева, это было прекрасно. Я и не подозревал, что такое возможно. — Тристан вздохнул. — Пора домой. Мне не терпится превратить Иденби в богатый город. Я только хотел… уладить здесь все дела. Ни Лизетта, ни мой отец не появляются в доме, но здесь творится что-то странное. На нас с Джоном напали в Лондоне…
— Тристан, что же ты молчал?
Он пожал плечами.
— В то время мне казалось, что тебе все равно, но… — Тристан умолк, засмотревшись в ее фиалковые встревоженные глаза. Он хотел сказать, что напавшие были не просто уличными грабителями, но передумал, боясь встревожить жену. — Пустяки, Женевьева. Все обошлось. Не знаю, почему я вдруг вспомнил об этом. Просто… видишь ли, мне хотелось убедиться в том, что здешние «призраки» — на самом деле существа из плоти и крови. Томас останется в поместье и в конце концов найдет виновных. Жаль только, что я не успел сделать это сам.
Женевьева колебалась, не зная, стоит ли упоминать о тени, которую видела в ночь приезда. С тех пор она не замечала ничего подозрительного и не собиралась говорить Тристану, что верит в существование призраков.
Тристан свистнул, и Пай, который мирно пощипывал травку неподалеку, послушно подбежал к нему. Тристан подсадил Женевьеву в седло и сел у нее за спиной. Прижавшись друг к другу, они направились к дому.
У крыльца дома поводья Пая принял молодой конюх. Тристан и Женевьева рука об руку поспешили в дом. На пороге их встретила Эдвина. Она держала на руках истошно вопящую Кэтрин.
— Слава Богу, вы здесь! — с упреком воскликнула Эдвина. — Женевьева, девочка проголодалась, а она еще вспыльчивее, чем ты!
— Вовсе я не вспыльчивая. — Женевьева взяла дочь на руки, наслаждаясь чистым и легким младенческим запахом. Кэтрин ткнулась носом ей в грудь, нетерпеливо отыскивая сосок. — Я унесу ее наверх, — сказала Женевьева мужу.
Он удовлетворенно улыбнулся.
— Я скоро приду. — Поблагодарив Эдвину за заботу, он вдруг окликнул Женевьеву: — Миледи, сегодня вечером Мэри соберет ваши вещи. Завтра мы возвращаемся ко двору.
Кивнув, Женевьева взбежала по лестнице — Кэтрин уже не скрывала нетерпения. В комнате было тепло, повсюду горели свечи — здесь явно ждали хозяев. На постели кто-то заботливо разложил одежду для малышки. Мэри знала, что Женевьева любит кормить дочь лежа и глядя ей в лицо. Ласково уговаривая Кэтрин потерпеть, молодая женщина обнажила грудь и направилась к постели, но вдруг замерла, заметив в окне удаляющуюся искру.
Она бросилась к окну и нахмурилась. В роще за домом трепетал огонек, высвечивая две тени. Женевьева прижалась к стеклу, чтобы как следует разглядеть их, но Кэтрин закричала, и мать приложила ее к груди, не отрывая взгляда от окна.
Двое неизвестных шептались о чем-то в тени деревьев, и обменивались какими-то предметами — возможно, совершали сделку.
Пораженная Женевьева бросилась к двери, чтобы позвать Тристана, но не решилась. Один из неизвестных вышел из-за деревьев, ведя за собой коня. Он был элегантно одет, на темном бархате рубахи поблескивал золотой медальон. Женевьева не разглядела его лицо, но походка показалась ей знакомой. И в этот момент она узнала коня — гнедого жеребца с белым чулком на передней ноге. Это был жеребец из конюшни ее отца. На нем отправился на битву при Босуорте сэр Гай.
Крик застрял в горле Женевьевы. Что он здесь делает? Надо предупредить мужа… нет, это невозможно. При упоминании о Гае Тристан словно терял рассудок, он мог воспользоваться любым предлогом, чтобы прикончить заклятого врага.
Женевьева прикусила губу. Она считала себя в долгу перед Гаем — он заботился о ней и хранил верность. Рассказать о нем Тристану она не могла. Оставалось только самой встретиться с Гаем и выяснить, что происходит.
Встревоженная, она улеглась на постель. Малышка вскоре заснула, и Женевьева перенесла ее в колыбель. Затем пришла Мэри, чтобы уложить вещи, а позднее в спальне появился Тристан. Женевьева могла бы завести разговор, но в его объятиях забывала обо всем. К худу или к добру, но вскоре говорить о случившемся стало уже поздно.
Как только они вернулись ко двору, Женевьеве представился случай встретиться с Гаем — точнее, он сам нашел ее. В первый же вечер пребывания во дворце король призвал Тристана на встречу с лордом-мэром Лондона. Женевьева позволила Анне, дочери Эдвины, поиграть с Кэтрин. Как объяснили Анне, малышку подарил Женевьеве Тристан, и та серьезно заявила, что непременно попросит его подарить ребенка и Эдвине. Женевьева, рассмеявшись, предложила ей попросить об этом Джона.
Вскоре Мэри увела Анну в спальню Эдвины и отчима. Женевьева стояла над кроваткой дочери, когда распахнулась дверь. Она с улыбкой обернулась, уверенная, что пришел Тристан, но увидела Гая. Он огляделся и захлопнул дверь.
— Женевьева!
— Гай, нам надо поговорить. Что…
— Женевьева!
Он бросился к ней и заключил в объятия. Она пыталась оттолкнуть его и отчаянно отбивалась, боясь, что их застанут вдвоем. Как он отважился явиться сюда? Впрочем, Тристан, давно перестал стеречь ее днем и ночью.
— Гай, прекрати! Если Тристан застанет нас вдвоем, он убьет тебя!
— Он не придет. Сейчас Тристан у короля, меня предупредят, когда встреча закончится. Доверься мне, любимая: я не допущу, чтобы погибло дело всей моей жизни. Женевьева, наше время уже близко! Я все продумал, ему не спастись.
— Гай, прошу, перестань…
— Мы наконец-то будем вместе.
— Гай, ты спятил! Он мой муж, это наш ребенок. Все, что было между нами, давно в прошлом. А теперь объясни мне…
— Неужели ты ничего не понимаешь, дорогая? — Гай печально улыбнулся. Женевьеве вдруг вспомнилось, как она вместе с Акселем и Гаем ездила охотиться, как они смеялись в большом зале замка, еще не зная, сколько в мире страданий и войн. — То, что ты замужем, не важно! Вскоре он умрет. И когда его голова скатится с плахи, Тристан больше не будет стоять между нами!
Женевьева в ужасе отпрянула:
— С плахи?! Этого не будет! Гай, что ты натворил? Отвечай сейчас же. Я все знаю, я видела тебя в Бедфорд-Хите, я…
Он расхохотался:
— Все дело в бумагах, Женевьева! Да благословит Бог наследников Плантагенетов! Эдуард, Ричард, Генрих… и снова Эдуард и Ричард… Эти имена повторяются из поколения в поколение!
— Гай, о чем ты говоришь?
— О заговоре, Женевьева! — воодушевленно откликнулся он. — Нанять соглядатая было проще простого! Он на редкость умен. Его брат погиб от руки Тристана после резни в Бедфорд-Хите. Охотно взяв мои деньги, этот человек стал «призраком» Бедфорд-Хита. Поскольку он служил на кухне, то легко получил доступ в дом. И представь себе, теперь у меня в руках вся переписка десятка наследников Плантагенетов! Адресованная эрлу Бедфорд-Хита и подписанная эрлом Уориком и другими! Женевьева, ты понимаешь, в чем дело? Это неслыханная удача. Мне достались письма давних времен, когда королем еще был Эдуард, но они выглядят так, словно эрл Бедфорд-Хита, благородный Тристан де ла Тер, замышляет заговор против короля! Как только я найду способ подбросить эти письма королю, с Тристаном будет покончено, а ты станешь свободной. И король отдаст мне Иденби — вместе с тобой. — Он снова обнял Женевьеву в порыве безумной радости.
— Гай, остановись! Послушай меня внимательно. Ничего подобного ты не сделаешь! Это безумие! — Женевьева задрожала. Генриху известно, что Тристан предан ему всей душой… или он все-таки под подозрением?
Ее бросало то в жар, то в холод. Она должна остановить Гая. Генрих, несомненно, благоволит к Тристану, однако он опасается заговоров, а еще больше — появления новых претендентов на престол. Он не захочет устраивать кровопролитие, но ему придется проявить твердость. Поверив в то, что Тристан восстал против него, король будет безжалостен.
— Женевьева, я люблю тебя давно и буду любить всю жизнь. Ты должна стать моей. И будешь моей! Я отомщу за твоего отца и Акселя, за твою погубленную честь, сотру с твоего имени клеймо позора!
— Гай! — Она удивленно смотрела на него, не зная, спятил он или без памяти влюблен. В своем желании отомстить за нее Гай выглядел трогательно. — Прошу, не мсти за меня! Даже не пытайся. Послушай. Ты мой друг, и самый близкий. Мне не хотелось бы причинять тебе боль, но я не люблю тебя. Неужели ты не понимаешь, он мой муж, я люблю его и хочу только…
— Женевьева! — Он схватил ее за плечи и встряхнул, с невыразимой нежностью заглядывая ей в глаза и словно пытаясь образумить. — Я знаю, чего ты боишься, и не виню тебя. Бедная моя, скоро все уладится. Клянусь тебе, я позабочусь обо всем.
— Не надо, Гай!
Он впился в ее губы. Женевьева вырвалась, но Гай уже разжал объятия и метнулся к двери.
— Скоро, любимая, уже скоро! — поклялся он и закрыл за собой дверь.
— Постой! — Женевьева выбежала в коридор, но Гай уже скрылся из виду. В комнате заплакал ребенок. Она вернулась, взяла Кэтрин на руки и начала убаюкивать. Наконец Кэтрин задремала. Охваченная страхом, Женевьева ходила по комнате.
Что же делать? Рассказать обо всем Тристану? Но тогда погибнет Гай, и его смерть ляжет тяжким грузом на ее совесть. Ничего не предпринимать? Позволить Гаю подбросить письма королю и навлечь подозрения на Тристана? А если… если Генрих отправит Тристана в Тауэр? У Тристана, как и у всех влиятельных людей, найдутся враги. И возможно, эти враги напомнят Генриху, что когда-то Тристан де ла Тер был сторонником Йорков.
Застонав от ужаса, она опустилась на пол. Внезапно ее осенило: письма находятся у Гая! Женевьева видела, как соглядатай передал их ему, как Гай увез их из Бедфорд-Хита. Но куда? В Лондон? В свои покои во дворце? Если обыскать их, можно найти бумаги и уничтожить! Гай ничего не сможет доказать, а Тристан никогда не узнает, какая опасность ему грозила!
Она понимала, что ее решение более чем опрометчиво, но, охваченная отчаянием, выбежала из комнаты, нашла Мэри и велела ей остаться с Кэтрин. Убедившись, что малышка под присмотром Женевьева побежала по коридорам, но вдруг поняла, что не знает, куда идти. Наконец она спросила у стражника, где покои сэра Гая, и тот указал ей дорогу. Женевьева молилась о том, чтобы Гая не оказалось дома и ей никто не помешал. Прежде чем войти в комнату, она огляделась.
Закрыв за собой дверь, Женевьева снова огляделась. В чисто убранной комнате было холодно. Здесь стояло несколько сундуков, кровать и письменный стол с горящей свечой. Женевьева замерла: Гай мог вернуться в любую минуту.
Обыскав стол, она ничего не нашла. С досадой молодая женщина бросилась к первому сундуку, но там были только перчатки, кожаные куртки и чулки. Быстро роясь в других сундуках, она расшвыривала одежду. Коснувшись дна сундука, Женевьева нащупала замок второго дна, надавила на него и вытащила из тайника свернутые и перевязанные лентой письма. Развязав ленту, она быстро просмотрела бумаги и похолодела. Это и вправду были письма, адресованные эрлу Бедфорд-Хита из стана Йорков; в них его просили о помощи В то время отец Тристана готовился к участию в сражении при Тьюксберри. Тристан не имел к письмам никакого отношения, но мог поплатиться за них головой.
В коридоре послышались шаги. Быстро сунув письма под платье, Женевьева захлопнула крышку сундука и выбежала в коридор. Пламя свечей, укрепленных в шандалах по, стенам коридора, трепетало. Тень Женевьевы на стене казалась огромной, эхо ее шагов гулко разносилось по коридору.
— Стой!
Ее охватила паника: она была уверена, что вернулся Гай. Поймав ее, он отберет письма невозможно, сразу отнесет их королю! Женевьева снова бросилась бежать.
— Стой! Именем короля!
Поняв, что это не Гай, а стражник, Женевьева вздохнула и обернулась. Стражник с разбегу налетел на нее, и она упала на холодный каменный пол. От удара головой об стену у нее потемнело в глазах.
— Миледи…
Кто-то бросился ей на помощь, кто-то спрашивал, почему она убегала, Женевьева попыталась подняться, но тут письма вывалились на пол. Прежде пустынный коридор вдруг ожил, отовсюду послышались шаги и голоса.
— В чем дело?
Письма начали подбирать.
— Как вы смеете? — воскликнула Женевьева. — Я — графиня Бедфорд-Хит и герцогиня Иденби, вы не имеете права брать мои письма! Я…
— Боже милостивый! Ты только взгляни, Энтони! Это письма предателей!
— Она заговорщица! Сейчас же доложите королю.
— Леди Иденби! Сторонница Йорков! Она давно строила козни против Генриха!
Эти возгласы доносились до нее как сквозь туман. Десять королевских стражников окружили молодую женщину.
— Нет, это не заговор! — крикнула она. — Это…
— Здесь замешан лорд де ла Тер! — воскликнул кто-то. Подошел еще один мужчин и взглянул на письма. Женевьева узнала сэра Невилла — члена могущественного и многочисленного клана, рвущегося к власти. Он состоял в родстве с королевской семьей.
— Сэр… — начала она, но он оборвал ее.
— Мадам, я обвиняю вас в государственной измене. Отведите ее в Тауэр. А я немедленно извещу обо всем лорда де ла Тера.
Сэр Невилл пошел прочь, Женевьеву поставили на ноги. Она попыталась высвободиться.
— Я пойду сама! Не прикасайтесь ко мне!
Сердце ее неистово колотилось, ноги подкашивались. Тауэр… узников из Тауэра обычно отправляют на плаху… А сэр Невилл ушел за Тристаном. И унес письма. Теперь Тристану предъявят обвинения и…
Кэтрин! Наверное, она уже проснулась, плачет и ждет мать. Девочка голодна… Господи, если бы это было страшным сном! Что станет с ее малышкой, если они с Тристаном окажутся в Тауэре?
Женевьева пошатнулась. Один из стражников подхватил ее за локоть, но она отдернула руку и высоко подняла голову.
— Вы не могли бы… Не могли бы найти леди Эдвину, жену Джона, и поручить ее заботам мою дочь?
— Слушаюсь, миледи! — Один из стражников поклонился и отошел. По бесконечным коридорам Женевьеву вывели к черному ходу и Темзе. У причала ждала барка.
Женевьева услышала плеск воды о борта лодки, запрокинула голову и увидела небо, усеянное мириадами звезд. В вышине сияла полная луна. Смотреть на нее было легче, чем на воду. Весла опустили. Барка двинулась. Женевьева старалась ни о чем не думать, не упрекать себя, но не могла совладать со страхом. Что она натворила! Ей следовало сразу уничтожить письма! А теперь Тристана казнят… или Гай погибнет, а Тристана обвинят в убийстве. Тристан. Где он сейчас?
Тристан с холодным бешенством уставился на сэра Невилла, не сказав ни слова в свою защиту. Невилл застал Тристана у короля в тот момент, когда оба потягивали прекрасное бордо, уютно устроившись у камина.
— Как видите, ваше величество, — продолжал Невилл, обращаясь к Генриху, перед которым была разложена заготовленная для Иденби хартия, — эти письма — неопровержимое доказательство тому…
— Что мой отец и прочие родственники сражались за короля Эдуарда в битве при Тьюксберри, — пренебрежительно перебил его Тристан. Он указал королю письма. — Взгляните! Сейчас эрлу Уорику десять лет, а это почерк взрослого человека!
— Вздор! — фыркнул Невилл. — Письмо было написано под его диктовку!
— Ваше величество, если пожелаете проверить архивы, вы убедитесь, что это почерк Эдуарда Третьего.
Генрих оттолкнул письма и посмотрел на Невилла.
— Мне незачем рыться в ветхих бумагах, я повидал их слишком много. Это почерк Эдуарда. Пергамент старый, уже пожелтевший, только слепой может решить, что письма написаны недавно. Сэр Невилл, откуда они у вас?
— Их нашли у герцогини Иденби, ваше величество. У жены лорда де ла Тера, сторонницы Йорков.
Тристан похолодел. Женевьева! Гнев застилал ему глаза, Женевьева приехала в Бедфорд-Хит, соблазнила его, нашептывала ему слова любви. Он уступил, это было уже не раз, попал в ее ловушку, стал жертвой ее чар… и очутился в аду.
Она снова предала его! Сколько раз Женевьева лгала ему, завладевая его сердцем, душой и рассудком, заставляя поверить ей! Тристан был готов на все, опьяненный ее сладким ароматом…
Нестерпимая боль пронзила сердце Тристана. Но перед Невиллом он не имел права дрогнуть. Женевьева — его жена. Вражда между ними никого не касается. К тому же она мать Кэтрин… нет, Невилл ничего не заподозрит!
— Где моя жена?
— Ее везут в Тауэр.
— Такого приказа я не давал, — сказал Генрих.
— Ваше величество, она изменница!
— Ваше величество, я хотел бы во всем разобраться сам. И наказать виновных, — поклонился Тристан.
Генрих вздохнул:
— Ты спешишь с выводами.
— Нет, — с горечью возразил Тристан. — Она опять предала меня, и это мое дело. Прошу вашего позволения увезти ее из дворца. Наше дело завершено. Жену я буду держать в башне замка.
Король кивнул, и Тристан покинул комнату.
— О Господи! — вырвалось у Женевьевы, когда над ней нависли Ворота изменников, точно челюсти смерти. Она невольно задрожала.
Констебль ждал их у причала, сваи которого обросли мхом. Сердце Женевьевы упало, она боялась, что вот-вот лишится чувств.
— Ни с места! — послышалось сзади. Она обернулась в раскачивающейся барке. К причалу приближалась еще одна лодка, где во весь рост, в развевающемся плаще стоял Тристан. Боже милостивый, он не был закован в кандалы и держал в руке какие-то бумаги, которые и подал констеблю, когда барка пристала.
— Эта леди не узница Тауэра — она принадлежит мне.
Увидев на бумаге подпись короля, констебль кивнул. Один из стражников протянул Женевьеве руку, помогая выйти из лодки.
— Мадам. — Тристан кивнул, указав на скамью в своей лодке. Перешагнув в нее, Женевьева споткнулась, и он поддержал ее, но так, что чуть не вывернул ей руку. Превозмогая боль, она села.
В зловещей тишине лодочник оттолкнулся от причала, Ворота изменников остались позади. Налетел ветер, и Женевьева вновь услышала плеск воды. Ей хотелось заговорить, обнять Тристана, рассказать о том, какой ужас она пережила, и объяснить, как рада, что он не пострадал. Но во рту пересохло, а Тристан казался совсем чужим человеком. Страх снова охватил Женевьеву.
— Тристан… — наконец выговорила она. Он наклонился и больно сдавил пальцами ее подбородок.
— Не сейчас, мадам. Я выслушаю вас позднее.
Больше она не пыталась заговорить — до тех пор пока лодка не пристала к берегу, откуда длинная аллея вела к дворцу. В комнате встревоженная Эдвина укачивала Кэтрин в колыбели.
— Женевьева! — радостно воскликнула она. — Тристан! Как я беспокоилась! Я…
Тристан не позволил Эдвине обнять Женевьеву.
— Найди Джона, — коротко бросил он. — Передай, что утром мы отправляемся домой. Пусть зайдет к королю за нашими бумагами и предупредит об отъезде.
Эдвина растерянно кивнула и вышла.
Женевьева смотрела на него, и сердце ее разрывалось от боли. Не выдержав, она вскрикнула и бросилась к мужу, протянув к нему руки. Но он отбросил ее на кровать пощечиной.
— Нет, мадам! Довольно! Больше это не повторится! Никогда в жизни я не стану жертвой вашей красоты, лжи и собственного желания! Как убедительно вы говорили о любви! Настолько, что я, глупец, уже испытавший на собственной шкуре ваше коварство, поверил вашим словам и объятиям. Зачем вы приезжали в Бедфорд-Хит? Чтобы встретиться со мной? Как бы не так! Вы искали способ нанести мне удар, но и на этот раз промахнулись! Король неглуп, он понял, что обвинения против меня беспочвенны!
Потрясенная и растерянная, Женевьева смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ее щека горела от удара, на глаза навернулись слезы. Значит, Тристан решил, что это она похитила бумаги! Что она рылась в сундуках в его доме… собиралась упрятать его за решетку. Он счел ее лгуньей, а ее любовь — притворством.
— Тристан!
В ее крике было столько муки, что он застыл. Ему нестерпимо хотелось поверить Женевьеве, помочь ей подняться, сжать в объятиях, стереть слезы и прильнуть к ее губам.
Нет! Она еще раз обманула его, обвела вокруг пальца, пользуясь своей красотой как оружием! Как глупо было, что он опять уступил страсти!
— Леди, вы слишком часто предавали меня.
— Это неправда, Тристан!
— Так в чем же дело? — Он вцепился в ее плечи.
В глазах Женевьевы сверкали слезы. Она развела руками. Стоит сказать, что виновник случившегося — Гай, и Гай будет обречен. Но даже это не спасет ее от гнева Тристана — он отомстит за встречи с Гаем. Помощи ждать было неоткуда.
— Тристан, умоляю…
— Говори, Женевьева!
— Не могу…
Он оттолкнул ее. В эту минуту заплакала проголодавшаяся Кэтрин. Сердце Женевьевы сжалось от боли. Как же она устала! У нее не было сил даже пошевелиться, а уж тем более подойти к дочери.
Тристан вскочил, вынул Кэтрин из колыбели и понес ее к двери.
Женевьева встревоженно посмотрела на него.
— Тристан! — Она бросилась за ним, но натолкнулась на ледяной взгляд. Слезы струились по ее щекам. — Что ты делаешь?
— Леди, вы недостойны воспитывать Кэтрин.
— Но она моя дочь!
— И моя, мадам.
— Тристан, ради Бога! Не будь таким жестоким! Сжалься, не отнимай ее у меня! — Упав перед ним на колени, она склонила голову. — Господи, Тристан, делай со мной все, что хочешь, только оставь ее мне!
Тристан молча смотрел на склоненную белокурую голову. Больше всего на свете он желал бы поверить ей, мечтал, чтобы она доказала свою невиновность. Ему хотелось заключить Женевьеву в объятия — он любил ее всем сердцем. Ему казалось, что его сердце истекает кровью.
Глаза Тристана затуманились. Аромат Женевьевы опьянял его. Она склонилась в мольбе к его ногам. Кэтрин громко расплакалась.
Тристан протянул жене руку и помог подняться. Отдав ей дочь, он услышал жаркие, сбивчивые слова благодарности.
Тристан наблюдал, как Женевьева легла вместе с ребенком в постель, как малютка обхватила набухший сосок, и это приводило его в трепет.
Наконец, овладев собой, он вышел.
— Поднимаю тост! — провозгласил мистер Кроули, золотых дел мастер. — За город Иденби! И за его основателя — лорда Тристана де ла Тера!
Ему ответил хор голосов. Купцы и ремесленники, собравшиеся в зале, дружно подняли кубки. Тристан, сидевший во главе длинного стола, с улыбкой передал бумаги сэру Хамфри — он уже решил, что лучшего мэра ему не найти. Поместье сэра Хамфри располагалось у границы нового города; жители знали и любили его. Он сражался и трудился вместе с ними, пользовался доверием и уважением.
— Благодарю вас, джентльмены! — Тристан поднял бокал. — И желаю всем вам процветания!
Появившийся Грисвальд кашлянул, и жители только что основанного города Иденби поставили кружки и начали покидать зал. Однако сэр Хамфри медлил у камина. Тристан устроился в кресле перед огнем, вытянул ноги и, медленно потягивая вино, ждал, когда сэр Хамфри заговорит — несомненно, он хотел замолвить слово за Женевьеву.
— Мы очень признательны вам, Тристан.
— Благодарю.
— Вы проявили необыкновенное великодушие и милосердие по отношению к врагам. Мне вы вернули дом. Темкин получил место управляющего и снова стал свободным человеком. Леди Эдвина и Джон счастливы в браке. Все это…
— Все это я уже слышал, — нетерпеливо перебил его Тристан. Он нахмурился и подлил себе еще вина. Сколько болтовни! К чему? После приезда в Иденби Тристан трижды решал повидаться с Женевьевой. Три раза он подходил к двери, переступал через порог и, борясь с желанием, требовал от нее объяснений.
И каждый раз она молча опускала голову: Леди Иденби вновь стала его пленницей, а Тристан занял главную спальню замка.
Часто он размышлял о том, что ему живется ничуть не лучше, чем Женевьеве. Бессонными ночами Тристан ходил по спальне, изнывая от боли, и мечтал о ней. Ему представлялось, как он держит Женевьеву в объятиях. Однако Тристан хотел не покорности, а любви — от женщины, которая снова предала его.
Он усмехнулся, понимая, что Женевьева завладела его душой с первой же встречи. Тристан поставил бокал на стол так резко, что стекло чуть не хрустнуло, и поднялся, решив избавиться от наваждения. Не глядя на сэра Хамфри, он подошел к лестнице и крикнул:
— Джон, спустись вниз!
Через несколько минут появился Джон и с любопытством взглянул на Тристана — такой беспечности в голосе друга он не слышал уже давно.
— Джон, идем! Пирс открыл постоялый двор у самой границы города. Пойдем, выпьем эля и пожелаем ему удачной торговли! — Он обернулся к сэру Хамфри: — Не хотите ли присоединиться к нам, сэр?
— Нет, спасибо.
— Тристан… — начал Джон.
— Мне не терпится напиться — так, как бывало прежде. — Тристан дружески обнял его за плечи.
— Утопить свои печали, — подсказал Джон.
— Нет, просто забыть о них! Найти утешение в кружке эля — и, может статься, в объятиях пылкой молодой плутовки! Идем!
Тристан помахал рукой сэру Хамфри и велел Мэтью подать лошадей. Джон последовал за ним: он старался не оставлять Тристана в одиночестве. На пороге он обернулся к сэру Хамфри:
— Будьте добры, передайте моей жене, что я изо всех сил пытаюсь поймать тигра за хвост.
Сэр Хамфри кивнул, а Джон прибавил шагу, догоняя Тристана.
— Мне ясно, что ты не желаешь говорить с Тристаном, но не понимаю, почему ты отмалчиваешься со мной! — сетовала Эдвина. Женевьева раздраженно ходила по комнате. Держа на коленях маленькую Кэтрин, Эдвина думала, что она вырастет настоящей красавицей — у девочки глаза Тристана и тонкие черты матери. В последнее время Эдвина посматривала на Кэтрин с особой нежностью, поскольку надеялась подарить Джону малыша. С племянницей она спорила потому, что с душевной болью видела, как страдают Женевьева и Тристан.
— Нам не о чем говорить, Эдвина. — Женевьева вздохнула. — Ты обо всем расскажешь ему.
— Но я же твоя тетка! Мы родные люди!
Женевьева устало усмехнулась и посмотрела на Эдвину.
— Прости, но я не могу доверять тебе, поскольку ты всегда поступаешь так, как считаешь нужным. Вместо того чтобы помочь, ты можешь мне навредить.
— Женевьева, что такое ты говоришь?
— Я все понимаю. — Женевьева снова заходила по комнате. — Он считает, что я приезжала в Бедфорд-Хит, чтобы отыскать улики против него. Но клянусь, что такого у меня и в мыслях не было! — Она бросилась на постель и уткнулась в подушку, готовая разрыдаться. Женевьева ненавидела себя за слабость, однако ее донимали не только душевные муки — утренняя тошнота возобновилась. Она не раз думала о том, как воспримет Тристан известие о новой беременности.
Жить так, как они живут сейчас, немыслимо. Женевьева вздрогнула и прижала руки к груди. Тетка сообщила ей, что Тристан и Джон уехали вдвоем, намереваясь напиться. Значит, она ему больше не нужна? И вправду, зачем нужны жены, если не для того, чтобы рожать наследников? Может, на этот раз родится мальчик… а потом Тристан совсем перестанет замечать ее.
— Женевьева, клянусь Богом, я не выдам тебя. Ты должна все открыть, иначе ты сойдешь с ума!
— У меня скоро снова будет ребенок.
Несколько секунд Эдвина молчала.
— Конечно, он будет рад, но…
— Но вряд ли простит меня. Господи, Эдвина, что же мне…
— Рассказать обо всем мне.
— Эдвина, если ты проболтаешься, будешь гореть в аду!
— Объясни, в чем дело.
Радуясь возможности наконец-то излить душу, Женевьева рассказала тетке о том, как видела Гая в Бедфорд-Хите и как решила выяснить все сама.
— Эдвина, пойми меня, он верно служил моему отцу и был другом Акселя. Я не могла допустить, чтобы он погиб!
— Продолжай!
— Во дворце Гай сам пришел ко мне, уверял, что любит меня и все уладит. Он сказал, что похитил письма. И я…
— И ты решила украсть их у Гая. Но стражники заподозрили неладное, погнались за тобой и нашли их.
Женевьева печально кивнула.
— Расскажи ему все! — потребовала Эдвина.
— Не могу! Он решит, что я сговорилась с Гаем!
— Объясни все по порядку и начни с того, как увидела сэра Гая в его поместье.
— Может, и вправду стоит попробовать… Нет, вряд ли… Ничего не понимаю… — Она вдруг уставилась на дверь. На пороге стоял сэр Гай в черном плаще с капюшоном. Его светлые волосы падали на лоб. Гай улыбнулся Женевьеве.
— Я приехал за тобой, любимая. Чтобы спасти тебя.
Она растерялась. Как он сюда попал? Ее должен был охранять Роже де Трейн. Куда же он девался?
Женевьеву охватили страх и гнев.
— Гай, что ты здесь делаешь? Разве тебе не приходило в голову, что я могла во всем признаться Тристану? Уверена, ты слышал, что меня довезли до самых Ворот изменников.
Эдвина ахнула, и Женевьева поняла: тетка знает, что означает появление Гая здесь, в этой комнате.
— Прости, — прошептал Гай. — Женевьева, как глупо ты поступила! Но уверен, ты не выдала меня мужу. Иначе он не уехал бы без тебя… и ты не ждала бы меня здесь.
— Я не ждала тебя! — Женевьева вскочила с постели. — Из-за тебя я чуть не поплатилась жизнью, Гай!
Он метнулся к ней и схватил за руку.
— Скорее, Женевьева! Нам пора уходить.
— Гай, с тобой я никуда не пойду. Я жена Тристана! Я…
— Я люблю тебя, Женевьева! Я хочу тебя…
— Гай, ты всегда был моим другом и другом Акселя. Я никогда не любила тебя, не понимаю, с чего ты взял…
В его глазах вспыхнула злоба.
— Женевьева, если ты не со мной, значит, против меня! Иденби должен стать моим…
— Что?! — Она попыталась вырваться и в отчаянии обернулась к Эдвине. Та сидела, обнимая маленькую Кэтрин. Поймав взгляд племянницы, она чуть заметно покачала головой, и Женевьева ужаснулась. Она догадалась, что хотела сказать Эдвина: «Будь осторожна — этот человек способен причинить боль не только тебе, но и всем нам». — Гай, я никогда не собиралась за тебя замуж…
— Довольно, Женевьева. Долгие ночи я лежал без сна и представлял себе, как мы будем вместе. Как ты встанешь передо мной, разденешься и ляжешь рядом…
— Гай, я ничего тебе не обещала. Я любила Акселя.
— Так ты идешь со мной, Женевьева? Мне необходим замок Иденби, и он станет моим. Я видел сторонников Йорков в Ирландии — когда-нибудь они выступят против Генриха, и мы вернемся сюда. Надеюсь, мне позволят самому обезглавить Тристана де ла Тера.
— Гай, неужели ты ничего не понял? Я люблю его! С тобой я никуда не пойду! Уходи же скорее — пока он не вернулся, пока стражники не застали тебя здесь! Послушай, я действительно люблю его. Я…
Она вскрикнула, рухнув на пол от удара, и замерла. Гай смотрел на нее с нескрываемым бешенством.
— Нет, ты уйдешь отсюда вместе со мной. Без сопротивления. Ты будешь моей, тварь, пока мне не надоест твоя надменность. Глупая, Акселя убил вовсе не сторонник Ланкастеров, а я. И старого Эдгара тоже.
— О Боже! — выдохнула Женевьева.
— И я буду убивать, Женевьева. Убью и тебя — лишь бы ты не досталась ему. Но я бы предпочел, чтобы ты ушла со мной.
Она пронзительно закричала, но он пнул ее в бок. Эдвина вскочила, но не успела подбежать к двери, как незнакомец с ножом преградил ей путь. Эдвина попятилась, прижимая к груди малышку, и обернулась к Гаю, дрожа всем телом.
— А где же…
— Малышка Анна? С ней все хорошо. Она заперта вместе с Мэри и другими слугами.
— А сэр Хамфри? — Эдвина облизнула пересохшие губы.
— Истекает кровью на полу, — с отвращением бросил Гай. — Как и старик Грисвальд… впрочем, он выживет. А остальных слуг было легко запугать. Кое-кого мы загнали в башню. А сосунок де Трейн пытался отбиваться, но мы нанесли удар сзади — верно, Филберт?
Его сообщник усмехнулся.
— В замке множество стражников… — проговорила Женевьева, но Гай только хмыкнул.
— Мы покинем его прежде, чем они успеют опомниться. Эдвина, дай сюда девчонку.
— Нет! — Эдвина отскочила.
Женевьева поднялась и бросилась на Гая, как тигрица, но он ударом сшиб ее с ног. Настигнув Эдвину, Гай схватил ребенка. Эдвина снова закричала, но Филберт схватил ее за волосы и оттащил. Кэтрин расплакалась на руках у Гая, словно предчувствуя беду.
Женевьева с трудом поднялась на ноги и направилась к Гаю, но он остановил ее словами:
— Опомнись, Женевьева, иначе я с радостью перережу ей глотку. Напрасно она появилась на свет… Итак, миледи, одевайся и иди со мной.
— Но я здесь пленница! — Женевьева была в ужасе: Гай держал в руках ее плачущую дочь и мог исполнить угрозу не задумываясь. Господи, почему она раньше обо всем не догадалась? Ее отец не погиб в бою, а пострадал от руки человека, которого считал другом. И Аксель, милый Аксель… Гай не только жесток, но и безумен — почему раньше она этого не замечала?
— Не бойтесь, миледи. Я уже сказал конюхам, что возьму тебя с собой на прогулку. Мальчишки только заухмылялись — видишь, дорогая, твой муж не удосужился сообщить слугам, что ты здесь пленница.
Что же ей делать? Здесь помощи ждать неоткуда. Но если поднять крик во дворе, стражники поймут, что в замке враг.
— Я… пойду с тобой, — наконец решилась она. — Прошу, отдай ребенка Эдвине, а я…
— Нет, миледи, девчонку я понесу сам. А ты будешь идти и ослепительно улыбаться, и если посмеешь поднять крик, я мгновенно вышибу из нее дух.
— Ублюдок! Мерзавец, исчадие ада… — Разъяренная Эдвина рванулась к Гаю, но он ударил ее по голове. Эдвина рухнула на пол и затихла.
Женевьева вскрикнула и в ужасе бросилась к тетке.
— Эдвина, дорогая…
Гай бесцеремонно дернул ее за волосы.
— Она жива, оставь ее в покое. Надевай плащ. Мы уходим.
Дрожащая Женевьева накинула легкий летний плащ, не сводя глаз с лежащей на полу Эдвины.
— Пожалуй, перед уходом мне следовало бы прикончить ее — чтобы ты больше ни в чем не сомневалась.
— Я иду. — Женевьева шагнула через порог и ахнула, увидев лежащего в коридоре Роже де Трейна. На его лбу запеклась кровь, но, похоже, он был еще жив. Кэтрин плакала все громче, и Гай зажал ей рот.
— Помни, Женевьева: я могу заставить ее замолчать навсегда.
Опустив глаза, она направилась к лестнице. Кэтрин хныкала, чувствуя, что мать рядом. Через несколько секунд они оказались во дворе. Стражники у дверей отдали честь. Женевьева слышала смех, доносящийся из кузницы. Мэтью приблизился к ней, и она с улыбкой объяснила, что едет на прогулку с сэром Гаем. Он сказал, что сейчас же оседлает лошадь.
Мэтью, Мэтью… он так и не понял, что произошло. Солнце раскалило каменные плиты двора, веял теплый ветер, небо стало лазоревым. Голоса таяли в жарком воздухе. «Тристан, я люблю тебя, — думала Женевьева, — я люблю тебя всем сердцем. Как же глупа я была! Прошу, поверь — я подчинилась ему вопреки своей воле».
Эдвина расскажет ему правду. Только бы он поверил ей! Только бы пришел на помощь… Но найдет ли он ее? Неужели Гай решил увезти ее в Ирландию? Или спрятать где-нибудь поблизости, а потом убить вместе с Кэтрин, как убил многих других?
Она чуть не вскрикнула, почувствовав его прикосновение. Через минуту Мэтью привел лошадь и подвел ее к тумбе, Женевьева забралась в седло. Гай легко вскочил на своего жеребца, прижимая к себе Кэтрин. Женевьева боялась, что он задушит ребенка или уронит его, нарочно бросив под копыта лошади…
— Мы погуляем в лесу, — объяснил Гай улыбающемуся Мэтью.
— Да, сэр Гай.
— Беги вперед и вели стражникам открыть ворота. — Гай бросил конюху монету.
— Слушаюсь, сэр. — Мэтью побежал к воротам. Гай подхлестнул гнедую кобылу Женевьевы, и та послушно пошла вперед. Через несколько секунд стражники помахали им вслед, и ворота Иденби закрылись. Гай опять хлестнул лошадь Женевьевы, и они рысью поскакали вдоль моря.
Кэтрин разразилась слезами, Женевьева подъехала ближе к зловеще усмехающемуся Гаю.
— Прошу тебя, Гай, отдай ее мне! Здесь я не стану поднимать тревогу. Отдай мне дочь!
Гай небрежно протянул ей ребенка.
— Возьми. И заставь ее замолчать. Немедленно!
Женевьева прижала к себе Кэтрин. Гай схватил поводья ее кобылы. Малышка продолжала плакать.
— Пусть заткнется! — рявкнул Гай.
— Она голодна…
— Так накорми ее!
— Но не могу же я кормить ее в твоем присутствии! Надо остановиться, найти место…
Он рассмеялся так, что по коже Женевьевы побежали мурашки.
— Корми сейчас, при мне. Мы не остановимся, пока не отъедем далеко от замка.
— Тристан догонит нас.
— Тристан занят. — Он усмехнулся так, что Женевьеву снова охватил леденящий страх. Гай указал назад. Женевьева обернулась и увидела, как над замком в воздух поднимается столб дыма.
— Замок горит! — ахнула она.
— Верно. — Гай опять засмеялся. — Я же говорил, Женевьева: если он не будет моим, то не достанется никому. — Его губы сжались, лицо стало безжалостным. — Я уничтожу его.
— Ты убил их! Всех, кто был в замке! — вскрикнула она.
— Кое-кто спасется. Молись за них, Женевьева. И едем!
Мэтью сразу заподозрил неладное: леди Женевьева улыбалась, но казалось, она вот-вот разразится слезами. Сэр Гай и прежде бывал в Иденби, вместе с посланцами короля, но этот приезд был неожиданным. Мэтью помнил: как бы ни ссорились милорд и миледи, они были нежны с малышкой. Леди никому не доверяла ребенка… почему же теперь отдача его почти незнакомому рыцарю?
К счастью, он размышлял не долго. Уверенный в том, что случилась беда, Мэтью бросился в большой зал и увидел сэра Хамфри, лежащего на полу. Из кухни доносились звуки, которые разбудили бы и мертвеца. В воздухе пахло дымом.
Мэтью выбежал из зала, призывая на помощь. Через секунду в замке поднялась суматоха. Взбежав наверх, Мэтью чуть не упал, споткнувшись о лежащего на полу человека. Роже де Трейн, застонав, пришел в себя.
— Пожар, сэр, пожар! — закричал Мэтью. Шатаясь, Роже поднялся и вошел в комнату Женевьевы. Шторы и постель уже полыхали вовсю. А у постели лежала леди Эдвина.
Роже бросился к ней. Пламя потрескивало. Преодолевая головокружение, Роже подхватил Эдвину на руки и успел выбежать из комнаты прежде, чем обрушилась одна из потолочных балок.
Роже остановился только во дворе, постанывая и хватая ртом воздух. Эдвина открыла глаза, и ее лицо побелело.
— Анна! Моя дочь! Роже, скорее…
— Миледи, она уже здесь! — Мэтью вел за собой маленькую леди Анну, Мэри, Мэг и других слуг. Зарыдав, Анна прижалась к матери. Эдвина начала успокаивать ее, но вдруг вспомнила все.
— Женевьева! Они увезли Женевьеву! Надо срочно найти Тристана и Джона…
— Я еду за ними, — сказал Роже.
— Нет, постой! Он не поверит тебе, зато наверняка выслушает меня! Она покинула замок не по своей воле, — объяснила Эдвина, и Роже кивнул.
— Сейчас приведу лошадей, — сказал Мэтью.
— Сэр Хамфри, какое счастье, что вы живы! — воскликнула Эдвина. — Надо потушить пожар. Грисвальд, займись слугами! Анна, дорогая, с тобой останется Мэри. Я скоро вернусь.
Усевшись в седло, Эдвина рысью последовала за Роже.
Испытанное средство не помогло. Он пьянствовал допоздна, но уныние не покидало его. Тристан только усмехался блудницам из таверны, которые умильно поглядывали на него и вкрадчиво обещали исцелить от всех печалей. Он знал: ничто не избавит его от мучительного желания. Только одна женщина могла бы пролить бальзам на его душу, опьянить, как крепкое вино.
«Ступай к ней, — сказал себе Тристан. Это был вопль сердца и души. — Ступай к ней и заключи ее в объятия». Он ударил кружкой по столу. Джон, украдкой посматривавший на него, вздрогнул.
— Тристан…
Тристан поднялся и швырнул на стол монету.
— Едем домой.
Джон с облегчением вздохнул. Он не понимал, в чем дело, но обрадовался и поблагодарил кокетливую девицу, которая прислуживала им и была явно разочарована равнодушием благородных лордов. Тристан решительно направился к двери, но она вдруг распахнулась.
— Эдвина!
При виде перепачканного копотью лица жены Джон бросился к ней.
— Эдвина, Роже, что все это значит?
— Что произошло, черт возьми? — спросил Тристан.
Эдвина заговорила сбивчиво и быстро:
— Сэр Гай… увез Женевьеву и Кэтрин… поджег замок, но это уже не важно. Тристан, никакой это не заговор! Гай украл твои бумаги, а Женевьева пыталась спрятать их, чтобы ты не убил Гая и не попал в Тауэр. Но это еще не самое страшное. Тристан, он безумен! Гай сам сказал, что убил отца Женевьевы, Акселя и собирается прикончить твою жену. Сейчас она с ним и… — она всхлипнула, — и малышка тоже! Они уехали неизвестно куда. Гай знает эти места. Тристан, найди Женевьеву, иначе ей конец! Она отбивалась изо всех сил, пока он не пригрозил убить ребенка! Долго ехать верхом она не может, иначе потеряет малыша…
— Когда? — рявкнул Тристан. — Кто с ним? Сколько у него людей?
— Час назад. Один человек. Он назвал его Филбертом…
Тристан яростно выругался.
— Филберт! Слуга из Бедфорд-Хита! Клянусь, я убью его. Если он прикоснется к ней, если дотронется до Кэтрин… — Он выбежал. В его глазах пылала ярость. Через секунду Тристан уже сидел верхом на пегом жеребце. Переглянувшись, Роже и Джон последовали за ним.
Но они не могли угнаться за Паем, который несся галопом. Крик огласил всю округу. Это был боевой клич, леденящий кровь, ужасный, древний, как вражда Ланкастеров и Йорков.
Женевьева уже не раз пожалела о том, что они едут по тропе, ведущей вдоль моря, между густым лесом и скалистыми утесами. Эти места она знала как свои пять пальцев. Гай тоже часто бывал здесь. Тревога Женевьевы не утихала. Если кобыла оступится, она вместе с Кэтрин рухнет на острые, как кинжалы, камни. За себя Женевьева не волновалась, но малышка…
Наступил вечер, а Гай все скакал вперед. Отчаяние и усталость Женевьевы усиливались. К счастью, Кэтрин мирно спала у нее на руках, ни о чем не подозревая, и ради нее Женевьева считала необходимым цепляться за жизнь.
Следом за ней скакал Филберт. Внезапно Гай остановился, и Женевьева прикусила губу: тропа в этом месте была особенно узкой. Гай улыбнулся, радуясь, что она боится.
— Потерпи, дорогая, скоро мы сделаем привал. Поблизости есть глубокие пещеры. Там мы проведем несколько дней, нас никто не найдет.
Женевьева знала, о чем он говорит: в детстве они называли эти пещеры, тянущиеся до самого моря, «берлогами дьявола». Здесь прятались мятежники, кельты, спасающиеся от римлян, англы, сбежавшие от саксов, и саксы, преследуемые норманнами и ютами.
Женевьева опустила голову. Гай хотел запугать ее, но вместо этого пробудил в ней надежду. Эти пещеры она хорошо знала, поскольку выросла неподалеку. Если ей повезет, она сумеет сбежать. Чтобы не сойти с ума, Женевьева ухватилась за призрачную надежду и провела весь день, страстно молясь. Если бы еще знать, что Эдвина, Анна и остальные уцелели во время пожара! Но все могло кончиться плохо. Возможно, Тристан уже разыскивает ее. Да, он наверняка гонится за ними. Если не за ней, то за Кэтрин…
Гай двинулся вперед и, к облегчению Женевьевы, вскоре свернул в сторону от отвесных скал. Они выехали на поляну перед первой из пещер. Гай спешился и повел кобылу Женевьевы ко входу. Филберт последовал за ним с факелом в руке. Женевьева поняла, что Гай все продумал заранее. Дождавшись, когда Тристан покинет Иденби, он привел свой план в исполнение.
Гай обратился к Филберту:
— Охраняй вход в пещеру и не беспокой меня.
Филберт молча удалился.
— Ну, что вы скажете о моем гнездышке, миледи? — усмехнулся Гай.
— Ты серьезно болен.
— Нет, я абсолютно здоров. И силен как бык. Скоро сама в этом убедишься.
Он протянул к ней руки, и Женевьева не стала сопротивляться, опасаясь разбудить Кэтрин. Она спешилась, прижимая малышку к себе. На миг ее охватило головокружение. Прикосновения Гая внушали Женевьеве отвращение. Она бы спрыгнула со скалы, лишь бы не видеть его, не чувствовать его рук.
И тут ей в голову пришла спасительная мысль: надо бороться. Она вырвалась.
— Не прикасайся ко мне!
Он рассмеялся, но отпустил Женевьеву, уверенный в том, что ей некуда бежать.
— Женевьева, как ты надменна! Твоя гордость очаровывает и завораживает. Но вскоре ты станешь совсем другой.
Гай отошел и занялся седельными сумками. Женевьева с досадой увидела, что он собрался, как на пикник: прихватил с собой мех с вином, свежую булку и ломоть сыра. Все это Гай разложил на лоскуте, расстеленном перед очагом.
— Положи куда-нибудь девчонку, Женевьева, и садись рядом.
Она ответила ему дерзостью.
— Какой слог, миледи! Значит, вот что вы шепчете своему рыцарю в порыве страсти? Это он научил вас таким словам и объяснил, как надо пользоваться ими?
Женевьева с ненавистью и презрением смотрела на него. Гай вскочил, но, увидев, что она попятилась, рассмеялся.
— Незачем медлить, Женевьева. Ребенок спит и не помешает нам. Возьми одеяло и уложи ее. Но если она опять начнет реветь, я заставлю ее замолчать навсегда.
Женевьева отшатнулась, не желая, чтобы он увидел слезы ужаса и отвращения в ее глазах. Вытащив одеяло из седельной сумки, она уложила Кэтрин подальше от Гая, в маленькой каменной нише, откуда начинался длинный извилистый ход, выводящий в соседние пещеры.
Глядя в темноту, Женевьева подумала, что это ее единственный шанс: надо схватить Кэтрин и бежать туда. Но если Гай схватит ее, то наверняка убьет малышку немедленно. Пожалуй, надо придумать что-то другое… Женевьева знала, что за голенищем сапога Гай носит маленький кинжал. Если усыпить его бдительность хотя бы на несколько секунд, выхватить кинжал и всадить ему в грудь…
Она села рядом с Гаем. Он протянул ей кубок с вином, Женевьева сделала маленький глоток и приняла от Гая кусок хлеба. Он следил за ней с удовлетворенной улыбкой.
— Знаешь, Женевьева, что мы сделаем, когда все останется позади? — спросил он.
Она молчала. Гай придвинулся к ней, и на миг его лицо осветила обаятельная улыбка. Женевьева вздрогнула: рядом с ней вновь сидел привлекательный, покладистый светловолосый рыцарь, друг Акселя. Десятки раз они выезжали втроем в лес, устраивали пикники на расстеленном одеяле, с аппетитом ели хлеб, сыр, фрукты, пили вино. Гай часто смеялся и шутил, подтрунивал над ними, увлекательно рассказывал о походах и турнирах.
Сердце Женевьевы сжалось. Обезумев от жадности или желания, Гай убил ее отца, заколол лучшего друга.
— Так ты знаешь, Женевьева? — повторил он и прикоснулся к ее подбородку кончиком пальца.
— Ты изнасилуешь меня, — отозвалась она.
— О нет, Женевьева! Ни в коем случае! Дорогая, ты сама придешь ко мне. Ты станешь моим волшебным сном в этой грязной пещере, благодаря тебе она засверкает чистым золотом! Ты улыбнешься мне так, как улыбалась ему. От такой улыбки любой мужчина потеряет голову. Медленно, соблазнительно ты сбросишь одежду и распустишь волосы. Они опутают меня золотым водопадом, укроют все мое тело…
— Ты болен!
Он усмехнулся:
— Вот увидишь, так и будет. Потому что если ты откажешься, я убью Кэтрин одним ударом.
Женевьева быстро отвернулась. Господи, подумать только, сколько страданий она вынесла по вине этого человека! Даже навлекла на себя подозрения Тристана! С какой радостью она вонзила бы нож в сердце Гая!
— Ты убил моего отца.
— Однако, миледи, вы отнеслись к де ла Теру весьма благосклонно, хотя считали, что его руки перепачканы кровью.
— Это была битва, а не убийство! — крикнула Женевьева, но вдруг умолкла. Чтобы завладеть кинжалом, надо застать Гая врасплох. И все-таки она не могла прикоснуться к нему, даже ради этого.
Ее сердце заколотилось. Женевьеве вспомнилась давняя ночь, когда она так же боялась прикосновений Тристана. Даже замышляя предательство, она воспламенялась от его взгляда. Женевьева ненавидела его, но восхищалась внешностью Тристана, знала, что перед ней настоящий рыцарь, отважный и галантный. Время показало, что первое впечатление не обмануло ее. Время научило Женевьеву любви, которую она уже не надеялась изведать. А теперь ей казалось, что она больше не увидит Тристана, не услышит низкого, бархатистого голоса. Никогда больше не сядет к нему на колени, не поверит свои тайны, не попытается завоевать его доверие… О Господи!
Женевьева похолодела. Наконец, взяв себя в руки, она посмотрела на Гая и усмехнулась. Он высоко поднял бровь.
— Вы смеетесь, миледи? Рад, что вы в хорошем настроении.
— Я думала об иронии судьбы, Гай. Призраки водятся не только в Бедфорд-Хите, но и здесь, в Уэльсе. Об этом я даже не подозревала. — Она осторожно придвинулась к нему. — Гай, отец перед смертью завещал мне не сдаваться. Он так ничего и не узнал. А затем ты предложил заманить Тристана в ловушку и убить его… и так галантно попросил моей руки! Как истинный рыцарь, ты отправился воевать, но как только понял, что Ричард проиграет, переметнулся на сторону Генриха. Представляю, как тебе было горько узнать, что замок достался другому! Ты хамелеон! Удивительно — ты меняешь цвета по желанию! — Женевьева сидела совсем рядом с ним, и Гай смотрел ей в глаза как завороженный. Вот он, долгожданный момент!
Она сунула пальцы за голенище его сапога, осторожно вытащила кинжал и приставила его к животу Гая. Поначалу он широко усмехался, но почувствовав прикосновение лезвия, нахмурился.
— Убери его, Женевьева.
— Нет. Попробуй только пошевелиться…
— Женевьева… — Он смотрел поверх ее плеча и улыбался. От этой улыбки она задрожала. — Обернитесь, миледи, — сказал Гай.
— Не двигайся! — Женевьева кольнула его острием кинжала, но, обернувшись, увидела, что в пещеру прокрался Филберт и теперь стоял над Кэтрин. В его руке поблескивал охотничий нож. Женевьева ахнула.
Воспользовавшись ее замешательством, Гай стиснул Женевьеве запястье. Она инстинктивно сжала кинжал, но Гай заломил ей руку и пригнул к полу. Лезвие скользнуло по земляному полу пещеры. Гай навалился на Женевьеву и отвесил такую хлесткую пощечину, что у нее зазвенело в ушах. Как дикий зверь, она отбивалась, царапалась, тянулась к его горлу, но он прижал ее к себе так крепко, что Женевьеву чуть не стошнило. Она задыхалась от его дыхания и собственной ярости.
— Это твой последний шанс, Женевьева! Еще одно движение — и он убьет ее.
— Нет! — задрожав, вскрикнула она.
Гай улыбнулся и велел Филберту возвращаться на пост.
— А теперь, тварь, все будет так, как пожелаю я. И тебе придется постараться! — Он рывком поставил ее на ноги. Женевьева пошатнулась и чуть не упала, но Гай грубо поддержал ее. — Это случится сейчас же, Женевьева! Или я убью ее у тебя на глазах — медленно, чтобы она умерла в страшных муках! Видя это, ты сойдешь с ума. Я позволю тебе посмотреть, как она корчится в луже крови!
— Прекрати! — Она оттолкнула его. Женевьева была на грани безумия. Сорвав плащ, она отшвырнула его. — Я презираю тебя!
— Она умрет.
— Нет! — Женевьева начала снимать туфли — так, как приказал Гай, медленно и соблазнительно, желая выиграть время. — Мне не терпится плюнуть тебе в лицо!
— Советую вам этого не делать, миледи.
Она стянула чулок и сделала это так, что явно угодила ему. Он не спускал с нее злобно горящих глаз. Женевьева еще раз оглянулась на ребенка, прежде чем погрузиться в бездну ада, и замерла. Кэтрин исчезла.
На полу не было крови, в пещере стояла тишина. Ребенок исчез, словно провалился сквозь землю.
— Чертова сука! — Гай рванулся к ней, схватил за плечи и сервал платье. Женевьева закричала от ужаса.
Ей ответил рев, подобный грохоту шторма, он отражайся от стен пещеры, слышался сразу отовсюду. Когда она вновь обернулась, в пещере уже не было пусто. Неподалеку стоял Тристан — разъяренный, прекрасный, сильный и гибкий. Он сделал гигантский прыжок, и они с Гаем сплелись в рукопашной схватке. Женевьева вскрикнула, опасаясь, что Филберт нападет на Тристана сзади. Но в пещере никто не появился. Обернувшись, она увидела, что Гай тянется к… Тристан придавил его к земле и душил обеими руками. Но пальцы Гая уже нащупали кинжал.
— Тристан, нож! — вскрикнула она.
Тристан увернулся от удара: кинжал вонзился не в сердце, а в бедро. Воспользовавшись преимуществом, Гай вырвался, снова схватил кинжал, но не бросился на Тристана, зная, что с ним не совладать. Он рванулся к Женевьеве и притянул ее к себе за волосы. Услышав крик жены, Тристан застыл на месте. Гай приставил кинжал к ее груди.
— Не двигайся, де ла Тер.
— Тристан! — крикнула Женевьева. — Унеси Кэтрин!
— Молчи! — Гай начал двигаться к выходу из пещеры, увлекая ее за собой. Он сжимал Женевьеву так крепко, что она задыхалась. Камни царапали босые ступни. Женевьева успела заметить, что бездыханный Филберт лежит у входа, а затем у нее потемнело в глазах. Из-под острия кинжала, прорезавшего кожу, сочилась струйка крови.
Тристан следовал за ними, глядя на Гая в упор. Скалистый берег был совсем близко. Женевьева поняла, что сейчас все они скатятся вниз и разобьются об острые камни.
— Отпусти ее! Сразимся! — потребовал Тристан.
— Не двигайся!
Женевьева услышала мерный плеск волн, доносящийся снизу. Гай продолжал пятиться, таща ее за собой. Камни срывались из-под ног, скатывались по крутому склону и падали.
— Отойди, Тристан, иначе я сброшу ее в пропасть, клянусь тебе! Не вздумай преследовать нас. Ты же получил девчонку, вот и бери ее. Женевьева тебе не нужна. Она останется со мной, де ла Тер, понял? Твоя драгоценная жена была со мной с начала до конца. И она будет моей, когда…
— Пригнись, Женевьева! — вскричал Тристан. Она не поняла, что произошло, но услышала свистящий звук и увидела, как Тристан сорвался с места. Выхватив кинжал из-за голенища, он метнул его. Свист прекратился. Кинжал пронзил плечо Гая.
Услышав крик, Женевьева ударила Гая локтем в бок. Он ухватился за кинжал, засевший в плече, однако не отпускал ее. Женевьева вскрикнула, увидев далеко внизу белые гребни волн. Она не могла высвободиться. Ей предстояло погибнуть вместе с Гаем.
— Женевьева! — Тристан бросился к ней.
Пальцы Гая сомкнулись на ее шее и сжимались, пока Тристан не оторвал их.
— Женевьева! — снова крикнул Тристан, и она застыла, ошеломленная неожиданной свободой. Женевьева не сразу увидела клубы пыли, а присмотревшись, поняла, что двое мужчин, сцепившись, подкатились к самому краю пропасти…
Раздался вопль — протяжный, мучительный, предсмертный. В непроницаемой темноте, обступившей ее, Женевьева тоже закричала. Она видела, как тело ударилось о камни, подскочило и снова упало, точно тряпичная кукла. Труп докатился до самой воды.
Женевьева кричала, пока чьи-то теплые руки не обняли ее и не увели подальше от жуткого зрелища.
— Тристан! — Она обвила руками его шею и уткнулась ему в грудь, всхлипывая от невыразимого облегчения. — Тристан…
Поцеловав жену в лоб, он понес ее к пещере.
— Кэтрин! — опомнилась Женевьева. — Тристан, где…
— В пещере, дорогая. С Джоном. Я велел ему не отходить от малышки.
— Но как ты?..
— Эдвина предупредила нас. Я не рискнул напасть на Гая на тропе — она слишком узка и опасна. Джон, Роже и Эдвина следовали за мной по пятам. Эдвина объяснила, где находятся пещеры. Но ворваться сюда сразу мы не могли… пока ты и малышка были во власти этого мерзавца.
— Я чуть не умерла, когда увидела, что она исчезла. Слава Богу!
— Я видел, в каком ты состоянии. И не выдержал.
— О Тристан!
У входа в пещеру они остановились, глядя друг на друга. Свет и тени играли на запыленном лице Тристана, но еще никогда он не казался ей более прекрасным и благородным. Женевьева дрожала в его объятиях, чуть не плача от облегчения. Прерывистым шепотом она начала говорить о том, о чем следовало сказать давно:
— Тристан, Гай солгал. Я ничего не знала! Это он убил моего отца и Акселя. Убил их и убедил меня, что они погибли в бою… Он прикончил их своими руками и поклялся быть мне другом, и… Тристан, клянусь: я пыталась защитить Гая только потому, что помнила о его дружбе с Акселем!
— Знаю. — Тристан нежно улыбнулся.
— Знаешь?
— Я был глупцом, любимая. Боялся довериться тебе. Ты простишь меня?
Ее глаза наполнились слезами, она осторожно коснулась пальцем ссадины у него на щеке.
— А ты меня? Тристан, если бы я предупредила тебя еще в Бедфорд-Хите, рассказала, что он замышляет недоброе…
— Не вини себя, любимая.
— Но из-за моего молчания чуть не пострадали мы все. Господи, Тристан, не могу представить себе, что Кэтрин…
— Я боялся не только за нее, но и за тебя. Я понял, что не смогу жить без этих волос, голоса, этой души. Мое сокровище, любимая, моя жизнь! — Его голос переполнила нежность, он прижался щекой к голове жены и привлек ее к себе. — Страх был так велик, что я растерялся… но к счастью, всемогущий Бог дал нам шанс выжить. И любить…
— Простите, но с этим можно подождать!
Оба вздрогнули, обернулись и увидели, что Джон держит на руках Кэтрин, раздраженно потирающую кулачками лицо.
— Кэтрин! — радостно воскликнула Женевьева и, высвободившись из объятий Тристана, прижала к себе дочь.
— Она… вся мокрая, — смущенно сообщил Джон.
— Драгоценная моя крошка!
Женевьева расплакалась, прижавшись лицом к дочери. Тристан подошел и обнял их обеих, напомнив Джону, что ему пора привыкать к мокрым пеленкам и плачущим детям.
Джон с усмешкой согласился, а затем предложил привести коней — должно быть, Эдвина и Роже уже извелись от беспокойства. Бросив взгляд на труп сообщника сэра Гая, он заметил, что его следовало бы похоронить. Тристан велел Женевьеве одеться и немного подождать, но войти в пещеру она не решалась, поэтому он сам принес ей туфли и плащ и укутал им ее плечи. Женевьева подождала, пока мужчины закопают труп ее мучителя. Вглядываясь в темноту, она укачивала ребенка. В замок Женевьева ехала верхом на Пае, вместе с Тристаном. Роже и Эдвина устремились навстречу, едва завидев их. Они громко кричали от радости, говоря, что до смерти перепугались. Наконец все двинулись домой, в Иденби.
Прошло несколько часов, прежде чем они увидели озаренные луной стены и башни замка. Облака то и дело заволакивали ночное светило, и путникам казалось, что луна игриво подмигивает им. Близилось утро.
Роже, Джон и Эдвина ехали впереди. Эдвина прижимала к себе малышку. Тристан обнимал Женевьеву, а Пай двигался медленной рысцой.
— Все кончено, — пробормотала Женевьева, — и никто из нас не пострадал. Нас уберег Бог, любимый.
— Да, он благословил нас. — Тристан поцеловал ее в макушку. — Но как же мне быть дальше, милая? За какими стенами спрятать мою мятежную, дикую розу?
Женевьева улыбнулась и, обернувшись, посмотрела на мужа.
— Вам давно уже незачем прятать меня, милорд. Я навеки прикована к вам золотыми цепями.
Он усмехнулся:
— Скорее уж шелковистой паутиной и нежным шепотом! Леди, я давным-давно стал вашим пленником.
— Тристан, как я люблю тебя!
— И я тебя, Женевьева.
— Домой… — мечтательно протянула она, радуясь тому, что не чувствует запаха гари. Под домом она подразумевала не только сам замок, но и бурное море, и утесы, и обитателей Иденби. Теперь все это станет городом — благодаря Тристану. — Придется перестроить замок.
— Да.
— Чтобы он стал просторнее. А еще… Тристан, мне так понравился Бедфорд-Хит! Нельзя ли и здесь сделать такие же чудесные окна?
— Все, что пожелаешь, дорогая.
— И повсюду постелить мягкие ковры, особенно в детской. А еще мне понадобится классная комната. И теплые, уютные комнаты для гостей — чтобы ученые всего мира съезжались к нам в гости. Не только ученые, но и лучшие музыканты! И…
— Классная комната?
— Да! Анна должна научиться не только рукоделию, да и Кэтрин не помешает образование. А к тому времени у Джона и Эдвины родится сын, и у нас…
Он крепче обнял ее. Женевьева рассмеялась.
— Скверный мальчишка! Ты уже все знаешь!
— Да, Эдвина сказала об этом… Но я надеялся услышать радостную новость от тебя.
— На этот раз у нас родится сын, — прошептала Женевьева.
— Возможно. — Тристан остановил Пая, крепко обнял жену и прильнул к ее губам в продолжительном нежном поцелуе. Наконец он отстранился, и они вновь посмотрели друг другу в глаза. При пожаре замок пострадал, но каменные стены остались величественными и гордыми. Небо над Иденби постепенно светлело.
— Тристан, смотри, как лучи солнца играют на парапетах! — шепнула Женевьева. — Знаешь, я безумно счастлива… может, напрасно?
— Нет, любимая. Счастьем надо дорожить. Что касается меня, леди Иденби, то и я безумно счастлив. О таком счастье я даже не мечтал. Леди, вы не устаете радовать меня.
— Скверный мальчишка! — со смехом повторила она.
— Нет, влюбленный, околдованный и почтительный муж. Алая роза Ланкастеров жаждет сплестись с белой розой Йорков. Англия объединилась… теперь у нас один дом.
— Это правда? — взволнованно прошептала Женевьева. — Неужели война наконец-то кончилась?
— Наша война — да, любимая. Наш дом стал общим.
Женевьева удовлетворенно улыбнулась.
— О лорд из стана Ланкастеров! Не забывайте, что у белой розы есть шипы!
Тристан усмехнулся и пришпорил Пая, направляясь к воротам и шепча жене на ухо:
— Идем, любимая. Где бы нам ни пришлось спать сегодня, у нас будет ложе из роз, благоуханных и шелковистых, без единого шипа.
Солнце поднималось над скалами и над стенами Иденби. Небо переливалось всеми оттенками золотого и малинового цветов, радуясь началу нового дня!!!