Я сидел на юте своей яхты и ел борщ.

В принципе в этом не было ничего особенно необычного. Во-первых, я люблю борщ, и, во-вторых, моя яхта — что хочу, то и делаю. Тем более такое занятие, как употребление борща, общественную мораль никак не шокирует. Так что и с этой стороны никаких претензий ко мне также предъявить нельзя. А если даже и можно, то вот вам визитная карточка моего адвоката. Звоните ему в любое удобное для вас время…

Борщ у меня получился что надо. Густой, наваристый, чтобы, так сказать, ложка стояла. Одна беда — сметаны здесь днем с огнем не сыщешь. Вместо сметаны мне приходилось довольствоваться местным йогуртом, который я купил здесь же, в супермаркете, что на углу торговой галереи. После того как мой повар заявил, что объездил всю Ситонию — и Нео-Мармарас, небольшой городок, до которого можно было добраться отсюда, из марины[1] Порто Каррас, на рейсовом катерке всего за два с половиной евро, и расположенный чуть подальше Никити, и Агиос Николайос, порт, из которого каждый день отправляются круизные суда вокруг того самого знаменитого Святого Афона, и еще с дюжину городков и поселков. И нигде не обнаружил сметаны. Все остальное — запросто, но вот сметана… Вот тогда мне и пришлось самолично переться в этот самый супермаркет и, морща лоб, искать хоть что-то, что могло бы пусть и отдаленно, но заменить сметану.

Вшивый, я вам скажу, здесь магазинчик. Совсем не «де люкс». То есть звездности отеля никак не соответствует… Впрочем, я не думаю, что у них так уж часто останавливаются клиенты, которым взбредает в голову лично заняться приготовлением борща. Или еще чего-то этакого. Да еще при наличии собственного повара. А рестораны у них вполне комильфо. Ну если не забывать, что это все-таки отельные рестораны, куда люди ходят больше от лени, от нежелания куда-то ехать, от общей разморенности, в конце концов. Что и накладывает свой отпечаток на любой отельный ресторан. Будь отель хоть двадцати двух звезд, а ресторан увешан аж десятком мишленовских. Я еще ни разу не встретил по-настоящему хорошего отельного ресторана. Для меня отельный ресторан — это диагноз. Причем окончательный. Потому что не может быть «правильным» ресторан, для того чтобы попасть в который надо всего лишь никуда не ходить. Нет, у меня есть пара знакомых шеф-поваров отельных ресторанов, они могут сделать нечто действительно стоящее. Например, Тьерри в Ницце или Самонере в Ла-Валетте, но для этого они должны знать, что они готовят для меня. А не для своих обычных клиентов. Пусть даже значительную долю их составляют настоящие гурмэ, и среди них вряд ли найдется хоть кто-нибудь «весящий» менее пятидесяти миллионов фунтов стерлингов. И дело вовсе не в том, что я «вешу» больше. Все равно по этому параметру я далеко не в первой десятке клиентов Тьерри или Самонере. Есть и куда более «грузные» дяденьки. Просто я — это я. И они знают, что, несмотря на вполне законно полученные каждым из них три мишленовские звезды[2], я вполне могу кое в чем их удивить. Не во всем, конечно, далеко не во всем, в конце концов, они — профессионалы, а я — любитель, но кое в чем — точно. Потому что я не только люблю, но и умею готовить. Повар у меня чаще используется для того, чтобы шляться по рынкам и набивать холодильник свежими продуктами, чем по прямому назначению. Ну еще и как стюард, конечно…

Впрочем, иногда ему приходится трудиться и по штату. Дело в том, что готовлю я, как правило, исключительно для себя. Редко для кого-то еще. Так что для всяких вечеринок, которые мне, куда уж деваться, время от времени приходится устраивать у себя на яхте и которые пользуются бешеной популярностью как раз благодаря хорошей кухне, готовит у меня повар. Несмотря на то что в тусе ходят слухи, что готовлю для вечеринок именно я. Ну хотя бы главное блюдо. Гвоздь программы, так сказать. Мол, потому оно и получает такое-такое, круче чем в любом ресторане. Но это миф. Стану я еще напрягаться для всякого гламурного быдла. А на вечеринки, за редким исключением, ходит именно оно. Потому что больше ему и заняться-то нечем. Бедные животные… Но я этот миф не развеиваю. К тому же готовит мой повар вполне прилично. Даже по моим меркам. А не устраивать вечеринки нельзя. Они для того, кто хочет оставаться в тусе, — непременная обязаловка. К тому же кое-какую пользу они приносят. Как нормальная среда для сбора информации, завязывания новых знакомств и поддержания старых. Что в бизнесе едва ли не самое важное. Тем более что данное занятие является зоной прямой и непосредственной обязанности именно и почти исключительно владельца бизнеса… Практически все остальное способны взять на себя приглашенные менеджеры, юристы, секретари, а вот непосредственные контакты, так сказать, с первыми лицами — шиш. Тут приходится напрягаться самому. Да еще как напрягаться… Потому что именно во время таких контактов все по большей части и решается. После чего всем этим трудящимся в поте лица менеджерам, юристам, секретарям и иже с ними только и остается правильно и своевременно оформить достигнутые договоренности… Ну и кроме того, между пришедшего стада иногда появляются очень привлекательные экземпляры «тел». Кои затем, покончив с делами, вполне можно придержать на яхте на пару-тройку дней и предаться свальному греху. Дольше — вряд ли. Пары дней вполне достаточно для того, чтобы прочистить мозги и еще раз убедиться, что бабы — зло.

Так вот, я сидел на юте и ел борщ. А что бы кто там ни говорил, в борще главное — это сам борщ. Нет, все остальное — сметана, налитой чесночок, холодная водочка, свежий и ароматный черный хлеб — тоже важно. Но меньше. Как необходимое, но все же дополнение. К тому же чесночок у меня был, вместо сметаны я нашел этот густой йогурт, а с черным хлебом у меня тоже все было в порядке. Хлеб был. Причем правильный. Этакий, с одной стороны, еще свежий, а с другой — чуть зачерствелый. Самое то, что надо. Четыре буханки в вакуумной упаковке мне доставили два дня назад. Мой самолет. Не сюда, конечно, здесь, в Порто Каррасе, полосы нет, а в Салоники. Ну подумаешь, сотня с небольшим километров.

Повар на такси обернулся за три часа. Можно было бы, конечно, не гонять самолет, а просто отправить повара в Салоники, где, несомненно, до черта русских магазинов. Но дело в том, что правильного черного хлеба там отродясь не бывало. И вообще, все, что продается в русских магазинах в Западной Европе, изготовлено отнюдь не в России. Чаще всего в Германии, иногда, при удаче, в Литве или Польше, коих мы за время, что они были в составе Российской империи, все-таки кое в чем слегка поднатаскали, но уж точно не в России. Так что правильного черного хлеба там быть не может по определению. Казалось бы, что мешает повторить такое же со сметаной? Но послать самолет за этим продуктом мешали два обстоятельства. Во-первых, завезя мне несколько буханок черного хлеба, мои «крылышки» улетели на сервис и сейчас торчали где-то в Лютоне[3] со снятыми капотами двигателей. И, во-вторых, я, конечно, временами борзой, как и многие другие мои сограждане из числа таких же, как и я, стремительно разбогатевших нуворишей, но гонять самолет за банкой сметаны специально — это слишком даже для меня. Вот если по пути на сервис, то тогда ладно…

Впрочем, если пойдет слух, что я специально гонял самолет за буханкой черного хлеба, я его опровергать не буду. Пусть так и говорят. Как я понял уже довольно давно, считаться человеком, настолько погруженным в свою причуду, скорее полезно, чем наоборот… Так что оставалось утешаться тем, что борщ у меня получился что надо… ну и что с последним ингредиентом правильного борща — холодной водочкой — у меня все в порядке. За этим-то продуктом мне никогда гонять самолет не придется. Уж будьте уверены. Как бы кому ни хотелось. Потому что, даже если во время вечеринки и случится совсем уж невероятное событие и мне придется распечатывать мой неприкосновенный запас, я скорее выставлю на стол выдержанный вискарь, или граппу, или даже хороший старый шартрез (хотя последний таким образом переводить все-таки жалко), но несколько бутылок водки так и останутся на месте. И вовсе не потому, что я такой уж фанат водки. Я вообще не слишком по этому делу… Но есть у меня несколько любимых блюд, кушать которые «помимо водки», как говаривал мой дедуля, просто грешно. Тот же борщ, например…

— Фэдор?

Я поднял голову. У трапа стоял мрачный Джек. Джек мой сосед по марине. Его яхта припаркована через две стоянки от моей. Ничего так, хорошая яхта, тоже «Falcon», но чуть больше, чем у меня. Тонн на сто двадцать потянет. Причем, в отличие от меня, яхту он брал скорее всего новой, а не как я свою — подержанной. Но Джек яхтсмен опытный, мотается по морям в свободное от бизнеса время уже лет двадцать. А я только шесть. А на «Falcon» вообще всего лишь три года. Мы с ним познакомились в позапрошлом году в Лондоне. Когда я туда приплыл. Сам Джек, представьте себе, там живет. А почему бы и нет, кстати? Ведь он, в конце концов, чистокровный англичанин.

Я махнул рукой — заходи, мол. Джек все с тем же мрачным выражением лица протопал по трапу и уселся на свободный стул напротив меня.

— Дерьмо… — мрачно поприветствовал он меня.

Я кивнул и мотнул головой в сторону своей тарелки:

— Будешь?

— Что это? — скорее из вежливости, чем потому, что это его действительно волновало, поинтересовался Джек.

— Борщ.

— Борч? Борч… — Джек озадаченно попробовал языком незнакомое слово и решил, что оно ему не понравилось. — Нет, борч не буду.

Я понимающе кивнул и, встав из-за стола, сходил в каюту к бару. Уж чего-чего, а рюмок у меня на борту было раза в два больше, чем гостей, которых номинально вмещала моя яхта. А это как-никак двенадцать персон. Впрочем, максимально я яхту еще не загружал ни разу. Не люблю, знаете ли, толпу в том месте, где расположена моя нора. Нет, потусоваться я часто не против, но всегда стараюсь устроить так, чтобы потом, когда мне это дело поднадоест, мне было бы куда уползти. Причем частенько даже одному, а не прихватив с собой одну-двух неутомимых телочек… Хотя и такие варианты отнюдь не редки.

Я грохнул на стол хрустальную рюмку, настоящую, мозерскую, купленную в том самом магазине Реомюра в Карловых Варах, откуда сей предмет сервировки и начал свое победное шествие по миру, и, ухватив запотевшую бутылку, накатил Джеку до краев.

Джек мрачно кивнул и, цапнув рюмку за тонкую ножку, резким движением опрокинул ее в рот. Гулкий глоток, и рюмка вернулась на стол уже пустая. Теперь следовало подождать…

Я дохлебал борщ, отнес тарелку в мойку и вернулся с деревянной миской квашеной капусты и последней упаковкой хамона. Для полной классики вместо хамона должно было бы быть сало, но где его здесь возьмешь? Эх, врут люди, врут, не все в Греции есть…

Разлив по второй, мы с Джеком все так же молча опрокинули в себя водку, зажевали оную хамоном и захрустели капусткой. Нет, Джек, он в принципе парень обученный. Чем правильно закусывать водку знает. И чокаться уже умеет. Но в этом настроении его лучше не трогать. А то он способен разразиться длиннющей речью о том, как неправильно устроен мир, как изменились и обыдлились люди и как все стало хуже со времен королевы Виктории и великого Киплинга. А если так, молча, по чуть-чуть, доливать Джека водочкой или еще чем-то крепким, то минут через двадцать он размякает, теряет, так сказать, дизраэлевский[4] пафос и становится вполне приемлемым в общении. Главное, не спровоцировать его раньше времени…

— Жлобы они, — пожаловался мне Джек спустя несколько минут.

— Кто?

— Греки, — сурово заявил он.

Я отреагировал вскинутой бровью. Если Джек еще не до конца вышел из прежнего состояния, то лучше на его сентенции реагировать именно так, скупо.

— В мире бушует кризис, — столь же сурово продолжил Джек, — все вокруг снижают цены, сокращают издержки, а что делают они? Знаешь, насколько дороже обошелся мне номер в этом году? Немудрено, что они на грани дефолта!

Так вот оно что… Я понимающе кивнул. Джек приезжает в Порто Каррас отдохнуть, что в его интерпретации включает в себя два обязательных пункта. Во-первых, отправиться отдохнуть он должен обязательно на яхте, и, во-вторых, в каком-то из пунктов маршрута ему необходимо ненадолго остановиться, переодеться в смокинг и поиграть в казино. Поэтому он, в отличие от меня, предпочитающего квартировать на яхте, снимает номер здесь, в Порто Каррас, в отеле «Меliton». Впрочем, все эти дополнительные расходы для бюджета Джека что слону дробина. За исключением одного-единственного случая. Если он уж очень сильно примет на грудь и соответственно начнет совсем уж неадекватно оценивать окружающую обстановку. Тогда он перестает играть по маленькой и начинает ставить не на красное-черное, а на номера. И совершенно немузыкально орать что-то из репертуара ливерпульской четверки, распад которой как раз и пришелся на времена его тинейджерства. Что заканчивается вполне предсказуемо… Так что если Джек начал считать деньги, это означает, что сегодняшнее мрачное состояние духа вызвано тем, что он вчера довольно солидно продулся в казино. И, как это все и описано в любом учебнике по психологии, с утра выстраивает некую компенсаторную теорию, долженствующую вывести его проигрыш из области личной ошибки в область неких стихийных явлений или происков других людей. Что ж, раз так, то, пожалуй, еще одна рюмка, и с Джеком уже можно будет нормально разговаривать. С этими мыслями я потянулся к бутылке, но в этот момент на ют вышла Свéтла. Она была в халате, совсем ненакрашенная, с растрепанными волосами и сонным выражением лица, но Джек тут же сделал стойку. Он был тем еще кобелем. Впрочем, на Светлу так реагировали, похоже, даже абсолютные импотенты и стопроцентные геи. Ну есть в ней нечто совершенно первобытное, животное, глубинное, что заставляет мужика непроизвольно выпячивать грудь и напрягать бицепс… ну или грозно взмахивать пухлым бумажником. На это действие современные самки, увы, ведутся куда как успешнее, чем на любой напряженный бицепс…

— Фэдор, ты познакомишь меня с твоей мисс…

— Мисс Светла. — Я добродушно усмехнулся про себя.

Нет, здесь Джеку было полное непрохонже. Светла, конечно, девочка не промах и все время находится в состоянии охоты за будущим мужем, причем наличие у претендента на сей высокий пост собственной яхты после нашего совместного двухнедельного путешествия уже, похоже, внесено в перечень непременных требований, но сейчас она работает по контракту. После нескольких бурных романов я пришел к окончательному и бесповоротному выводу, что бабы — это существа, основное предназначение которых сосать мозг у мужчин, и решил, что семейные узы, пусть даже пока и чисто гипотетические, вещь для меня невозможная. Поэтому я постепенно выстроил такие взаимоотношения с противоположным полом, какие меня абсолютно устраивают. Дамы, сопровождавшие меня в моих путешествиях, особенно если я предпочитал путешествовать на яхте, твердо знали свое место, свои обязанности и… сколько они за это получат. Окончательный расчет я всегда производил в конце. А то еще попадется какая-нибудь необычайно хитрая стерва, разыграет умело скандал, после чего я ее, естественно, выпру. И она отправится домой с моими деньгами, довольная как слон, причем так и не отработав положенного. В принципе денег мне не жалко, таких девочек я могу ежедневно покупать по дюжине зараз, но, когда меня разводят на бабло, это плохо отражается на моей самооценке. И тогда я становлюсь весь такой злой и раздраженный, а, как известно, все болезни — от нервов. А оно мне надо? Себя нужно беречь…

Светла была хорваткой, начинающей моделью и актрисой. Если к перечисленному добавить еще слово «телеведущая», то это бы окончательно дополнило перечень, отпечатанный на визитке любой высокооплачиваемой современной шлюхи. Уж не знаю почему, но сейчас они предпочитают именовать себя именно так. Во всяком случае, я пока еще не сталкивался ни с одной такой «актрисой, моделью и телеведущей», которая не оказалась бы у меня в постели спустя всего лишь… от часа до суток после того, как она представилась мне сим образом. Причем чаще всего время зависело исключительно от моих желания и загруженности. Впрочем, насколько мне помнится, во времена трех мушкетеров такие дамы предпочитали именовать себя белошвейками. Так что какие времена — такие и названия… Что же касается этих самочек, у меня даже сложилось впечатление, что это не я их, а они меня соблазняют. Особенно часто это происходило где-то года полтора назад. По-моему, в моей постели за неполный год побывал весь телевизор. Все каналы, вместе взятые. То есть их женская половина, естественно… Ориентация у меня, к счастью, совершенно не модная… Впрочем, телевизионную жвачку я не смотрю уже давно, невзирая на то что в моем сьюте установлено аж три штуки самых навороченных телевизоров, и у самого маленького экран дюймов пятьдесят по диагонали. Но это заморочки дизайнера, а не мои. Однако когда я в тот период время от времени включал этот зомби-ящик, у меня сразу же возникало дежавю. Потому что вот эта, которая с ослепительной улыбкой на сорок четыре зуба вещает мне с экрана, покинула мое холостяцкое жилище не позже чем полчаса назад… а вот та в этот момент вообще плещется в моем душе. Очень меня тогда это ощущение прикалывало… Впрочем, возможно, дело было в том, что там у них, в телевизоре, как раз засилье людей с «модной» ориентацией и у всех этих «актрис, моделей и телеведущих» просто обыкновенный недотрах?..

Правда, долго эти отношения у меня не продлевались. Потому что уже через несколько дней вовсю разворачивался процесс сосания мозга. Мне начинали звонить, щебетать в трубку, требовать, чтобы я немедленно, сейчас же, и в Париж, и в Лондон, и в Милан, «ну как же так, пусик, ну ты же все равно туда летишь…», так что я плюнул и перешел, так сказать, на более формализованные отношения. А что? Все что мне требуется от баб в этом случае я получаю куда как более аккуратно и куда более высокого качества, да еще и нервы никто не треплет. И по деньгам выходит едва ли не дешевле.

— Мисс Светла, разрешите представиться… — завел Джек своеобычную чечетку, которую я не раз наблюдал в его исполнении в Сохо. Он был слегка двинут на викторианстве, и потому процесс «гона» у него выглядел эдак по-джентльменски старомодно.

Светла бросила на меня настороженный взгляд и, уловив мою разрешающую улыбку, кокетливо улыбнулась и протянула ручку. Джек впился в нее губами. Да уж, так можно девочке и синячок сделать. Вообще-то Джек — истинный англичанин. И по привычкам и по характеру. Со всеми вытекающими отсюда достоинствами и недостатками. Достоинства… ну то есть то, что я считаю таковыми, мне у них нравятся. Например, англичане не шибко ведутся на показную роскошь. Наши нувориши… ну ладно, и я в том числе, чего уж тут скрывать-то… одно время изо всех сил из штанов выпрыгивали, пытаясь сделаться в этой английской тусовке своими. Ибо английская тусовка до сих пор числится самой крутой на планете. То ли по привычке, то ли играет роль наличие конкретно в этой тусе такого крутого девайса, как королева, то ли дело в чем-то еще, чего я пока не сумел обнаружить, но факт остается фактом. Если тебя признали в Лондоне, то во всех остальных крутых туснях по всему миру к тебе будут относиться с уважением. И ты везде будешь считаться человеком «их круга». А вот наоборот — получается не всегда. Даже имея миллиарды, соря деньгами и будучи признанным светским львом в Торонто, Риме или Нью-Йорке (не говоря уж о нашей «деревеньке Ма-асковке»), ты все равно можешь натыкаться на поджатые губы и носить снисходительный титул «этого простоватого парня из Айовы…». Так вот, заработав бабла, мы кинулись в Лондон, чтобы стать совсем уж «как настоящие», но оказалось, что ни безукоризненный английский, ни Vasheron Constantin на запястье, ни прислуга, состоящая сплошняком из индийцев и филиппинцев, ни наемный шофер на личном «Rolls-Royce» не служат пропуском в лондонский свет. Нет, деньги есть деньги, и, что бы там ни говорили всякие интеллигентские морды, к людям, распоряжающимся капиталом свыше тридцати миллионов фунтов, англичане относятся вполне благосклонно. Даже если эти капиталы и слегка, так сказать, с криминальным душком (а других на бывшей одной шестой части суши и не существует). Но… несмотря на то что пацаны буквально выпрыгивали из штанов, пытаясь проканать «за своих», большинство так и остались «простоватыми парнями откуда-то из Азии».

Мне в этом смысле повезло несколько больше. Причем именно повезло. Не скажу, что я как-то это просчитал или, допустим, спланировал. Нет, просто мне в какой-то момент надоело изо всех сил тянуться за «большими дядями» и изображать из себя крутого лондонского тусовщика, и я плюнул и начал жить своей жизнью. Во-первых, я резко сократил походы по ресторанам и вечеринкам и снова стал готовить сам. Ну люблю я это дело, чего уж тут… И, во-вторых, купил себе яхту. Как позже выяснилось, я сделал все абсолютно правильно. Потому что настоящий джентльмен должен иметь какую-нибудь причуду. Нечто такое, что как бы выбивается из некоего усредненного образа настоящего джентльмена. Ну там дом с камином, скотч со льдом, вечер в клубе, скачки в Эскоте и т. д., что так старательно копировали наши пацаны. И именно причуду, а не там… вкладывать деньги в картины, породистых лошадей, футбольные клубы или старинные замки, чем некоторые пытались заниматься. И именно иметь, а не казаться. Если ты будешь просто изображать увлеченного чем-то эдаким, то тебя довольно быстро раскусят. Здесь лохов практически нет, а те, что есть, наперечет… И, раскусив, пренебрежительно скривят губы и окончательно занесут тебя в список этакого разбогатевшего быдла. Причем уже навсегда… А вот если есть нечто, чему ты отдаешься всей душой, да еще и достиг в этом неких вершин мастерства, признаваемого за тобой крутыми профессионалами, — это меняет дело. Поэтому русский мультимиллионер, обладатель роскошных двухсотметровых апартаментов на Piccadilly со штатом прислуги, собственноручно готовящий себе на обед говяжью отбивную с овощами на гриле, сразу стал им неподдельно интересен. И куда как более интересен, чем его соотечественники, толпами шляющиеся по полям пригородных гольф-клубов, проводящие вечера за бриджем и скупающих целые ложи на премьерах в «Covent Garden». И когда позже выяснилось, что это не эпатаж, а действительно настоящая, стопроцентная, классическая причуда, от которой этот русский и не собирается отказываться, я как-то незаметно для себя был признан за почти своего. Почти, потому что совсем за своего тут признаются лишь те, за кем стоят «старые деньги». А значит, никто из моего и еще пары последующих поколений на большее рассчитывать не может. Как мне объяснил как-то по пьяни Малкольм, тоже яхтсмен и миллиардер из Аделаиды, проклятые лаймы[5] считают, что заложенным нами родам (буде они не только продолжатся, но и вообще случатся), надо будет лет сто регулярно стричь свои собственные газоны, прежде чем они соизволят хотя бы рассмотреть вопрос, считать или не считать вот этого конкретного потомка своим в их собственной тусе. Так что в ближайшие сто лет в этой тусе мы можем рассчитывать лишь на вторые роли. В лучшем случае на очень продвинутые вторые роли. Ну как у меня, который внезапно оказался едва ли не круче всей остальной толпы не только из России, но и со всего востока Европы. Но не более… Хотя мне это по большому счету было уже по барабану.

Что же касается недостатков, то больше всего меня напрягает английская манера подгребать под себя все, что им только представляется интересным. Вот так вот просто… Ты создаешь бизнес, выстраиваешь цепочку поставщиков и аутсорсеров или окучиваешь телку, но потом появляется англичанин, одаряет тебя белозубой улыбкой и ничтоже сумняшеся подгребает все под себя… то есть как минимум пытается. Мы же тоже ребята с зубками, знаете ли… И все не потому, что он такой уж крутой пацан или отмороженный подонок. Нет. Он просто считает себя, англосакса, наследника великой Британской империи, в которой никогда не заходило солнце, выше и круче всех на этой вшивой планетке. Мол, трепыхайтесь там, пока «большой дядя» не обратит на ваши дела свое милостивое внимание, а уж если обратил, то извини-подвинься. Это уже не твои дела, а дела «большого дяди». Так что всякое возмущение не только недопустимо, а просто глупо. Мол, ты же не возмущаешься тому, что солнце восходит на востоке, а заходит на западе. Так устроен мир. И здесь все то же самое — ну просто так устроен мир. Англосаксы — это высшая раса. А вам, уважаемый, к сожалению, не повезло родиться англосаксом, о чем мы искренне сожалеем, но ничего поделать с этим, увы, нельзя. Sorry…

И ведь что интересно, такое быкование у них повсеместное. Причем не только в бизнесе. Я знаю одну биксу из числа двинутых на идее осчастливливания человечества такими всеобъемлющими ценностями, как свобода и демократия, которая испытывает страшные душевные муки как раз вследствие того, что ей хотелось бы быть как все. Ну там простой полячкой, украинкой или тартарианкой (это она так татар называет) и мужественно, страдая и не сдаваясь, бороться за правое дело. Но, вот ведь незадача, ей не повезло родиться англичанкой, да еще и, представьте себе, такая засада, в Гринвиче, и именно принадлежность к этому совершенно точно высшему человеческому племени как раз и заставляла ее неподдельно страдать…

Спустя полчаса Светла удалилась в спальню чистить перышки и готовиться к сегодняшнему дню, а я решил немного дернуть Джека за штаны. А то что-то он слишком разошелся.

— Сколько ты вчера продул, Джек? — разливая остатки водки по рюмкам, невинно поинтересовался я.

Джек, все это время самодовольно поглядывавший на двери, за которыми скрылась Светла, тут же помрачнел и, сграбастав рюмку, опрокинул ее в себя.

— …— пробормотал он, — эти хитрожопые греки раздели меня почти на восемьдесят тысяч фунтов, Фэдор. И это за один вечер.

— Сегодня вечером пойдешь отыгрываться? — спросил я.

Джек усмехнулся:

— Я не настолько наивен, Фэдор, чтобы надеяться выиграть у казино. Сегодня я просто попытаюсь ограничиться парой тысяч фунтов за вечер. Я вообще не играю, чтобы выиграть. Тот, кто играет, чтобы выиграть, — глупец… или мошенник. Я играю, чтобы… разозлиться. Когда я проигрываю слишком много, я начинаю лучше работать, чтобы вернуть потери. И возвращаю свое сторицей. А потом мне становится скучно, и я… снова отправляюсь поиграть.

Я удивленно качнул головой. Да уж, неисповедимы пути Господни… Для этих зажиревших европейцев даже деньги уже не стимул! Приходится вот так вот изворачиваться…

— О-о! — Рот Джека восторженно округлился.

Я оглянулся. Светла выпорхнула из дверей уже при полном параде. Что ж, она умела производить впечатление. Славянки вообще очень шикарны, возможно, сказывается смешение кровей и то, что мы своих самых красивых женщин пустили, так сказать, в оборот, а не сожгли как ведьм, как это сделали в просвещенной Европе, но в Светле было еще и личное обаяние. Она умела так подать себя, что казалась одновременно и строгой утонченной леди, и… абсолютно развратной шлюхой. Я на нее и запал когда-то как раз из-за этого… Светла царственно проследовала через ют и, наклонившись ко мне, подставила щечку для поцелуя. Это означало, что она готова отправляться развлекаться.

— О-о, мисс Светла… вы неподражаемы.

Джек вскочил на ноги и также потянулся к щечке Светлы, дохнув ей в лицо водочным перегаром. Но эта стервочка и бровью не повела. Покосилась на меня и, не увидев в моих глазах неудовольствия, позволила поцеловать себя, незаметно попытавшись сунуть в руку Джеку визитку с координатами ее эскорт-агента. Я было напрягся, но затем решил — какого черта! Эта сучка, конечно, — высший сорт, но контракт со мной у нее истекает через четыре дня, а продолжать с ней отношения я в ближайшее время не планировал. К тому же я начал улавливать признаки того, что в эти оставшиеся четыре дня она явно собирается предпринять попытку стать моей если не женой (такой глупости от нее все-таки пока ожидать не приходилось), то хотя бы постоянной, то есть штатной, любовницей. Так что появление Джека и то, что Светла сделала на него стойку (ах, настоящий англичанин, высшее существо, хозяин мира!), пожалуй, можно было бы посчитать даже благом. Оценив ситуацию, я решил отойти в сторону и полюбоваться на вечный ритуал приглашения к осеменению в исполнении Светлы и Джека…

Четыре дня пролетели довольно быстро. Брачные танцы, которые Джек исполнял перед Светлой все эти дни, заметно прибавили мне сил и желания. И последние четыре ночи мы со Светлой, возвратившись на яхту еще до полуночи, тут же прыгали в койку, но засыпали только часов в пять утра. Недаром психологи утверждают, что в сексуальном отношении и мужчины и женщины — настоящие животные. И если на твою женщину претендует другой самец, ее привлекательность в твоих собственных глазах резко возрастает. К тому же все эти четыре дня моя «модель и актриса» была просто паинькой…

Короче, через четыре дня они провожали меня в аэропорту Салоников, где меня ждали мои закончившие регламентные работы «крылышки», уже вдвоем. Джек прямо сиял, а вот в глазах Светлы мне, пожалуй, почудилась легкая грусть. Хотя, возможно, мне показалось.

Москва встретила меня дождем. Забрав со стоянки в Домодедове свой «Morgan» (мне за рулем хорошо думается, поэтому я редко напрягаю своего водителя), я неторопливо катил в сторону города, когда зазвонил мой мобильник. Бросив взгляд на экран, я усмехнулся. Значит, Шурику Легионеру уже доложили, что я прошел погранконтроль…

— Алло?

— Привет. Уже дома?

— Можно сказать и так, — лениво отозвался я. Европа меня всегда немного расслабляет.

— Есть инфа, — коротко сообщил Легионер. — Подкатишь?

— А оно надо? — все так же лениво буркнул я, хотя под ложечкой уже засосало.

Легионер числился в том кругу, к которому я принадлежал, кем-то вроде бюро Пинкертона. Этакой внешней службой безопасности. Нет, своя собственная у меня тоже была, но здесь, по эту сторону границы, я нынче старался быть осторожным и не особенно использовать криминальные методы ведения бизнеса. Тем более что существенная часть моего бизнеса находилась за пределами границ бывшей империи зла. Так что местные расклады мои ребята отслеживали постольку-поскольку, сосредотачиваясь на обеспечении безопасности за рубежами нашей бывшей большой родины. Там тоже были хваткие ребята, с которыми следовало держать ухо востро. А Легионер больше работал здесь. Хотя и там связи имел мощнейшие. Во многом именно поэтому мы с ним и сошлись. Хотя там я предпочитал обходиться собственными силами. Информация владеет миром, знаете ли… дашь кусочек лишней информации — и, глядь, твой бизнес уже и не твой. А сотрудничать не давая информации (причем даже если ты ее заказываешь), пока никто не научился. Так что чур меня…

Сам Легионер был выходцем из того, что называется секретными службами. Откуда конкретно он взялся — из КГБ, ГРУ или там сусловской конторы, я не уточнял. После развала начала девяностых он ушел, помотался по миру и даже умудрился отслужить во французском Иностранном легионе, вследствие чего и обзавелся таким прозвищем. Но, получив вожделенное для многих французское гражданство, отчего-то не остался там, а вернулся. И создал крутейшую охранную фирму, которая имела доступ к такой информации, что любому было совершенно ясно: без тесных контактов со спецслужбами обойтись тут никак не могло. Единственное было непонятно, когда и чьим агентом являлся Легионер — ФСБ (или чего там) во Франции или французских спецслужб (а может, и еще кое-чего) у нас… Впрочем, для меня более важным было то, что Легионер приглашал меня заехать и ознакомиться с инфой. А это означало, что у меня назревают неприятности. Я вздохнул. Ну почему у нас всегда так? Наезды, бомбы, снайперы или, не дай бог, рейдеры. Впрочем, последних я боялся не особенно. Все фирмы, с помощью которых я делал деньги, были не только зарегистрированы в офшорах, но еще и заложены-перезаложены так, что вроде бы уже и не принадлежали мне, а никакой коммерческой или производственной собственности на территории страны у меня не было. Все, чем я пользовался — склады, терминалы, фуры, было взято в аренду и лизинг. Деньги делают деньги, и не хрен их овеществлять — таков мой принцип…

Я лежал на кровати и пялился в потолок. В комнате было тихо. Ну почти… только шелестели по углам и под кроватью лапки многочисленных тараканов… Спать не хотелось. Совершенно. Я специально проспал весь день, чтобы никто не маячил перед глазами и не пытался меня расспрашивать. Потому что отвечать на вопросы я не мог. И, представьте себе, как бы по-идиотски это ни звучало, не столько даже потому, что сам не мог ничего понять и объяснить, а в первую очередь потому, что не знал… русского языка. Ну не анекдот ли? Так что сна у меня не было ни в одном глазу. А встать и заняться чем-то полезным у меня также не было никакой возможности. Потому что если бы я это сделал, то мамка, спящая на лавке в небольшом предбаннике с той стороны двери (хорошо еще, что там, потому что первые два дня они вообще постоянно торчали тут, в моей спальне), тут же кинулась бы за иноземным дохтуром, немчином Клаусом Миттельнихом. А сей дохтур мгновенно влил бы в меня успокаивающую настойку, от которой сознание сразу же становилось мутным, тянуло спать, а потом жутко мучила изжога. У них тут что, медицинские препараты специально делаются такими, чтобы принимать их хотелось как можно меньше? Впрочем, я вообще не знаю медицинских препаратов, даже приятных на вкус, которые нормальному человеку в здравом уме и твердой памяти хотелось бы принимать…

Сюда, в это тело, тело сопливого десятилетнего мальчишки, я попал четыре дня назад… Сначала я воспринял все происходящее как бред. Не, ну славно, вот только что нормально ехал к себе домой, а потом очухиваюсь неизвестно где, без трусов (их здесь не носят, прикиньте?!), лежащим на какой-то огромной и страшно неудобной кровати. А надо мной склоняются какие-то бородатые рожи в высоких шапках. Ну естественно, я заорал! А вы что, не заорали бы, если бы вам приснился такой кошмар? Сильно сомневаюсь. И все эти бородатые рожи внезапно загомонили, заголосили, причем как-то совершенно по-чудному. Причем на совершенно незнакомом мне языке. То есть нечто знакомое как-то… угадывалось, что ли, но было при этом неким образом вывернуто и почти совсем утонуло во всяких там «аз», «еси», «реку», «сиречь» и туевой хуче остального непонятного. Я немного полежал в полной прострации, пялясь на все, что творилось вокруг меня, а затем, слегка очухавшись, попытался собрать мысли в кучку и спустя некоторое время пришел к выводу, что, несмотря на то что не помню, где я, когда и как сюда попал, скорее всего, я где-то за границей. Ну разве может подобный цирк твориться дома? А вот где-то далеко за рубежами… ну ведь разные же места есть. Это только из какой-нибудь Верхней Салды волшебная «заграница» вся скопом кажется землей обетованной, а посмотрели бы салдинцы на какую-нибудь Сомали или Бангладеш… На нашем шарике есть такие места, что тридцать раз перекрестишься, что живешь в каком-нибудь благословенном Урюпинске, а не там. Уж я-то знаю, бывал… как турист, естественно, и в сопровождении пикапа с охраной. Поскольку унылая европейская ухоженность человеку, прошедшему через самую гущу лихих бандитских девяностых, довольно быстро наскучивает, и начинает хотеться чего-нибудь этакого, щекочущего нервы и вбрасывающего в кровь адреналин. Так что у меня и мысли не возникло, что я где-то в России. Поэтому я и заговорил по-английски:

— Excuse me, could you help me to get in touch with the nearest consulate of the Russian Fe…[6]

Причем начал я довольно бойко, но, едва произнеся эту фразу, тут же заткнулся. Потому что голос был не мой. Ну совсем не мой. Какой-то странный, писклявый, совсем детский. Но на окружающих это мое заявление отчего-то оказало совершенно другое воздействие. Гомон стал более громким и, я бы даже сказал, радостным, что ли. Хотя отметил я это как-то мельком, поскольку меня сейчас занимало другое. Я выпростал руки из-под одеяла, которым был укрыт, и округлившимися от удивления глазами уставился на них. Это были не мои руки! Это были руки ребенка! Такие пухлые детские ладошки, ети его мать… А когда в горницу ворвался еще один бородатый мужик, правда, в немного другой шапке, красивой такой, расшитой, с меховой опушкой, с крестиком на макушке, и, наклонившись надо мной, заботливо спросил что-то вроде: «Уз есмь здоровше же ныне санок?» — я не выдержал и заорал во второй раз. А затем потерял сознание.

Следующий раз я очнулся ночью. Еще не открыв глаза, я понял, что лежу все на той же жутко неудобной кровати, представлявшей собой примитивную деревянную раму, на которую было навалено несколько, чуть ли не семь штук (хотя точную цифру я установил много позже), пуховых перин. Так что у меня от совершенно идиотского положения тела жутко затекли руки и ноги, а также разболелась поясница. Рядом с кроватью на чем-то вроде табурета сидела и дремала какая-то бабка, одетая в глухое длинное платье и закутанная до бровей в платок, смутно напоминающий хиджаб. В комнате было сумрачно, но полностью захватить власть темнота не могла, поскольку в углу, под потолком, тускло горел примитивный масляный светильник.

Я осторожно огляделся. С прошлого пробуждения ничего не изменилось. Я задумался. Итак, вариант один — я брежу. Накурился травки, и все, что вокруг меня, это качественный и глубокий наркотический бред. Иного объяснения всему происходящему нет и быть не может. Все! Точка! Правда, я совсем не помнил, когда и с кем решил покурить травки. Последний раз я это делал в прошлом году в Копенгагене, в Христиании, куда я по приколу забурился аж на целую неделю. Классная неделя была, между прочим, но на большее меня не хватило. Совершенно травяное существование там. Не по мне… Да и трава эта тоже поднадоела. От нее после всего так во рту горчит и сушит… и никуда не хочется… Нет, я не исключал, что еще раз, как-нибудь, в будущем, мне опять ненадолго захочется чего-нибудь этакого, полной расслабухи, причудливых глюков и всего такого прочего, и я опять уеду в Копенгаген или в Амстердам покурить травки. О более тяжелых наркотиках и речи не шло. Я имею против них стойкое предубеждение. Но пока такого желания как-то не возникало. Так с чего бы это я? Непонятно… Но по большому счету это неважно. Потом вспомню. Когда выйду из глюка. А пока надо всего лишь немного подождать. Успокоенный этими мыслями, я повернулся на бок и уснул…

Пробуждение было гнусным. Несмотря на то что в комнате было светло — глюк никуда не исчез. Около кровати по-прежнему сидела какая-то старуха, одетая почти так же, как и та, что ночью, и вязала на спицах. То есть это я думаю, что она вязала, поскольку как на самом деле выглядит это занятие, я как-то не удосужился узнать. Не было ни случая, ни интереса. Я некоторое время лежал, разглядывая ее из-под полуопущенных век, а затем не выдержал и зевнул во весь рот. Старуха вздрогнула и, оторвавшись от вязания, уставилась на меня. Ну а я соответственно на нее.

— Поздорову ли, сарвич? — проскрипела она.

Или нечто очень похожее. Во всяком случае, я понял эту фразу как то, что она интересуется здоровьем, причем моим… Тут до меня дошло, что я понемногу начинаю врубаться в то, что говорят. И это снова крепко меня испугало. Я лихорадочно огляделся. Нет, это бред и только бред… А может, меня украли и сейчас держат под наркотиками? Недаром Шурик Легионер предупреждал меня, что моя последняя сделка с малайзийцами очень не понравилась Хромому. Как, несомненно, и моя реакция на это предупреждение… Вот, точно! Так и есть! Поэтому глюк и тянется так долго. Мне просто не дают возможности из него выйти… В любом другом случае эта информация меня вряд ли обрадовала бы, но сейчас я почувствовал себя явно лучше. Потому что любые разборки с Хромым все одно были лучше, чем воплощение в реальности того, что я наблюдал вокруг себя. Нет, никаких ужасов, монстров или прочей мути, совершенно точно показывающей, что я в бреду или в глюке, вокруг не наблюдалось, но признать, что я — это я, причем этот я, который здесь, находится в теле сопливого пацана, было для меня немыслимо. Поскольку это попахивало религиозными бреднями и переселением душ. А я человек жестко конкретный и верю только в то, что можно потрогать руками.

Между тем старуха, безуспешно пытающаяся что-то у меня вызнать, вскочила на ноги и быстро куда-то умелась, хоть ненадолго перестав капать мне на мозги. И я решил воспользоваться моментом и оглядеться. Несмотря на то что все виденные мною в этом глюке мужчины были сплошь бородаты, а женщины одеты в плотные одежды и укутаны в платки, что явно наталкивало на мысль об ортодоксальном исламе, в углу комнаты обнаружились иконы. Вроде бы… Я в этом не большой специалист и иконы видел издалека, в церкви, а дома у меня их как-то не было, но, во всяком случае, то, что там висело, больше всего было похоже именно на них. К тому же тот самый масляный светильник, обнаруженный мною во время прошлого ночного пробуждения, оказался лампадкой. Стены моей спальни были бревенчатыми, причем на них явно пошел настоящий дуб, а не обычная сосна. В углу комнаты, за спинкой кровати, располагалось окно. О нем я не мог сказать ничего конкретного, кроме того, что оно было довольно небольшим, витражным и пропускало свет не слишком хорошо. Само окно с той точки, в которой я находился, было не видно, но на полу виднелся вытянутый прямоугольник, перечеркнутый темными полосами геометрического витража. Я еще раз выпростал руки из-под одеяла и внимательно осмотрел их. Ладошки были небольшие, но с некими уплотнениями на подушечках, какие у меня образуются, когда мой тренер назначает мне курс работы с утяжелениями. Не мозоли, нет, просто уплотненная кожа. Хм, с какими это утяжелениями в этом глюке работают десятилетние пацаны?.. На среднем пальце левой руки имелся небольшой шрамик, как от пореза, а подушечка указательного пальца правой носила уже едва заметные следы чернил. И все это меня очень обеспокоило. Какой-то очень подробный и, как бы это выразиться, бытовой глюк получается. Я покачал головой.

В этот момент за дверью послышались голоса, шум шагов, и спустя мгновение в мою спальню ввалились несколько человек, на которых я отреагировал. Нет, я не заорал, и у меня в голове не возникло никакого нового и до сих пор недоступного мне языка, на котором я вдруг начал изъясняться, как будто я его знаю. В этом смысле все было отнюдь не как в глюке. Но вот на людей, вошедших в мою комнату, мое тело явно отреагировало. Шедший первым мужчина с бородой заставил меня этак облегченно расслабиться, как будто теперь, в его присутствии, все стоящие передо мной проблемы непременно будут решены. Второй, одетый несколько опереточно и с выбритым подбородком, наоборот, заставил настороженно напрячься, а вот третьей, невысокой и сухощавой женщине со смуглым лицом и слегка, совсем чуть-чуть, раскосыми глазами я откровенно обрадовался. То есть не я, конечно, а мое тело. И именно эта реакция внезапно окончательно убедила меня, что все, что происходит со мной, это никакой не глюк, а самая настоящая реальность. Поэтому я несколько мгновений пялился на вошедших совершенно круглыми от ужаса глазами, а затем снова заорал и в очередной раз потерял сознание. Впрочем, как выяснилось дальше, это было в последний раз…

В себя я пришел довольно скоро. Наверное, через минуту-другую. Все, кто ввалился в мою спальню, еще были здесь. Мужик с гладко выбритым подбородком сидел на моей кровати и держал меня одной рукой за запястье. Вторая же рука была как-то странно согнута, так что он касался кончиками пальцев своей шеи. Несколько мгновений я недоуменно взирал на это действо, а потом до меня дошло, что этот дядя, похоже, доктор и сейчас он щупает мой пульс. Вот только что там у него со второй рукой, мне было непонятно. Но непонятного тут вообще было выше крыши. Я решил пока не демонстрировать того, что очухался, а полежать некоторое время с почти закрытыми глазами, изучая обстановку и прислушиваясь. Уж если это не глюк, стоит разобраться, куда это я действительно попал и кем я тут числюсь…

— Угу-м, — глубокомысленно заявил дядя и одновременно изменил положение обеих рук, опустив левую, а правую положив мне на лоб.

После чего он раскрыл мне рот, зачем-то внимательно осмотрел зубы и нёбо, почему-то не обратив никакого внимания на язык, а потом… засунул свой палец мне в нос и очень внимательно уставился на извлеченную оттуда… ну не соплю, конечно, но что-то вроде… Короче, мужик жог!

Рассмотрев все извлеченное из моего носа, доктор ничтоже сумняшеся вытер руки о простыню, на которой я лежал (вот урод!), и, повернувшись к бородатому, заявил:

— Состояние носовой слизи вполне удовлетворительное, вследствие чего я могу сделать вывод, что и головная железа функционирует нормально[7]. Пульсация тела также в пределах нормы. Нёбо и десны — здорового цвета. Так что, херр Тшемоданов, я не диагностирую признаков отравления.

Бородатый озадаченно покачал головой.

— Вишь, оно как… — протянул он.

А до меня дошло, что врач-то, оказывается, говорил по-немецки. Я знаю немецкий не так хорошо, как английский, но гораздо лучше, чем польский и китайский. Тысячи три слов. Вполне достаточно для нормального бытового общения. А для уточнения нюансов всегда можно перейти на английский, им я занимался уже серьезно. А куда деваться? Деловые люди всего мира общаются исключительно на английском…

Так вот, немецкий я знаю. Но этот доктор говорил на другом немецком. Он отличался от того, который я знал, приблизительно так же, как тот язык, на котором говорили те, кого я тут успел услышать, отличался от русского. То есть нечто знакомое слышится, смысл понять можно, но существенная часть слов будто нарочито искажена или подменена другими, похожими лишь отдаленно и скорее смыслово, а не по звучанию. Ну как в украинском железная дорога называется «зелязницей», а в белорусском «чугункой». Во фразе, в контексте — поймешь, а отдельным словом — хрена. Впрочем, и с контекстом тоже иногда были напряги. Хотя это вполне объяснимо. Ну из какого контекста можно понять, что польское слово «урода» означает «красавица»? Максимум что решишь — стебаются…

— А можа, порчу навели? — задумчиво проронил мужик.

— С сим уже не ко мне, — сухо отозвался немец и, соизволив наконец оторвать задницу от моей кровати, поднялся на ноги и расправил торчащие из рукавов манжеты рубашки. — Я приготовлю питье, которое позволит саревиш менее остро реагировать на окружающее, — заявил он, направляясь к двери.

Бородатый проводил его взглядом, а затем повернулся к женщине.

— Ты, знамо, вот что, Суюмбике, — гулко начал он, — тута сидай. Мало оно что… А я-ста пойду… Эх ты! — обрадованно рявкнул он. — Царевич! Оклемался небось?

Я открыл глаза. Раз уж мужик обнаружил, что я очнулся, смысла щуриться больше не было. Мужик расплылся в участливой улыбке, причем она явно была искренней.

— И поздоровша ли? — взволнованно спросил он.

Я робко улыбнулся в ответ и промолчал. А что было ответить. В отличие от попавших в чужие тела героев фантастических романов, читанных мною очень давно, в детстве и самом раннем юношестве, в голове у меня было пусто. То есть не совсем, конечно, все мое было со мной, но никаких чужих воспоминаний, навыков и знаний, ну там языка, умения фехтовать или держаться в седле, не наблюдалось. Хотя проверить последнее пока случая не было. Впрочем, держаться в седле я умел… немного. Ну, скажем, мог, не отбив себе зад, выдержать часовую конную прогулку. Своей лошади у меня не было, но в Малаге, где у меня был дом, я прошел любительский курс обучения верховой езде и частенько арендовал андалузца, на котором катался по окрестностям. Андалузцы мне очень нравились. Конечно, не арабы и англичане, но зато стоят вполне приемлемо, и вообще очень популярная любительская порода, так что я даже рассматривал вопрос купить себе такого и отвезти в Москву, но пока еще не сподобился. Пока еще, ну да… Так вот, никаких таких знаний и умений у меня в голове и остальных частях тела не оказалось, и я счел за лучшее промолчать, чтобы по незнанию не ляпнуть чего-то, что может быть расценено как совсем уж непотребное.

Мужик, глядя на мою улыбающуюся физиономию, задал еще пару вопросов, и с каждым последующим в его голосе звучало все больше и больше беспокойства, а затем обжег взглядом женщину, рявкнул ей:

— Сидай тут! — и вылетел из спальни.

Та послушно шмыгнула на табурет и замерла, уставившись на меня встревоженным взглядом. Я слегка перевел дух. Итак, подведем первые итоги. Я… где? Вариантов было несколько. Например, в программе «Розыгрыш». У них довольно нехилый бюджет и все возможности для найма актеров. К тому же у меня есть масса друзей-приятелей, которым финансы позволяют нанять всю группу (или труппу) программы для устройства мне такового в индивидуальном порядке. Причем не заморачиваясь съемками. Только лишь для получения удовольствия. Но как им в таком случае удалось добиться того, что мне кажется, будто я в теле ребенка? Или не кажется, а так оно и есть? Я покосился на сидевшую у кровати женщину и, решительным жестом откинув одеяло, уставился на свое тело. Нет, все верно — пацан, лет десять, а то и меньше, слава богу, не обрезанный, коленка слегка поцарапанная… Женщина испуганно вскрикнула и заговорила на каком-то языке, в котором вроде как проскальзывали знакомые слова, но от русского он был еще дальше, чем тот, на котором изъяснялось большинство тех, кого мне здесь довелось слышать. Осознав, что я не реагирую, она поднялась и накинула на меня одеяло, чему я не стал препятствовать. Все, что мне нужно, я уже посмотрел.

Ладно, второй вариант, который стоит принять за рабочий, — мое сознание каким-то странным образом удалось переселить в чужое тело. Как? А хрен его знает. Черт! Я же читал нечто подобное в тех материалах, что дал мне Легионер… Тогда мне все это показалось полной мурой, но… отсюда, из этого тела, оно уже таковым не смотрится. Значит, во всем виноват Хромой… Ну сука! Попадешься ты мне… Я разжал непроизвольно стиснутые зубы и тихонько выдохнул. Ладно, Хромой, похоже, тоже попал. Кого бы и как он там ни собирался подсадить в мое тело, тот мужик тоже оказался в крайне неприятной ситуации. Он же тоже ни хрена не знает. Ни паролей, ни кодов, ни номеров счетов… такие вещи я предпочитаю держать в голове. На память, слава богу, я никогда не жаловался. Так что единственное, что этот урод может сделать, — это вынести Хромому содержимое ящиков моего рабочего стола. А стоит ему только начать влезать в дела, как Костя его моментом раскусит. Были у нас с ним некие наработки, тайные жесты, знаки, долженствующие показать окружающим, что я нахожусь под контролем или, наоборот, все в порядке… Ничем эта операция Хромому не поможет. Ладно, оставим его в его юдоли. Мне бы сейчас со своими проблемами разобраться.

Итак, примем как факт, что я в теле десятилетнего пацана, и идем далее. Где находится это тело? Хм… если бы не оно, то программа «Розыгрыш» подходила идеально. Декорации, актеры, язык… но если план Хромого удался, ничего такого он оплачивать бы не стал. Скорее он закатал бы меня в бочку и сбросил с вертолета где-нибудь в море Лаптевых, чтоб помучился… а самое верное — просто и банально пришил бы. Ну или посадил бы на цепь в подвале собственного дома и время от времени спускался полюбоваться, в какое положение загнал борзоту, посмевшую открыть на него пасть. Впрочем, последнее вряд ли. Времена нынче не те. Опасно. Чичу вон аж в Лондоне достали. А что человек сделал-то? Просто проучил урода, залезшего в его карман.

Значит, примем как данность, что все, что меня окружает, — это обычный быт тела, в котором я оказался. Я еще раз огляделся. Бревенчатые стены, иконы, лампада, какой-то странный язык, одежда, очень напоминающая старинную… Таежный тупик? Была во времена моей юности в «Комсомолке» серия репортажей про семью староверов, бежавшую глубоко в тайгу и обустроившуюся там. Но каким боком тут доктор-немец? Тоже старовер? За-абавно… И тут я припомнил, как меня назвал тот мужик, и едва снова не заорал. Потому что это уже не лезло ни в какие ворота! Царевич?!!

В этот момент мне пришлось отвлечься, потому что за дверью снова послышались голоса, топот, и в мою спальню ввалились еще несколько человек, возглавляемых тем самым бородатым мужиком и немцем-доктором. Сзади них мельтешили еще три толстых бородача, отчего-то одетых в огромные, делавшие их фигуры просто необъятными, шубы, и с высокими посохами в руках. Доктор подошел к кровати, уселся на прежнее место и снова ухватил меня за руку, как и прежде расположив свою вторую руку у себя на шее. Я слегка отодвинулся. Если он снова полезет своими пальцами мне в нос — я его двину. Но, слава богу, на этот раз доктор никуда не полез. Только ощупал мне всю башку и живот. Мужик с бородой взволнованно замер рядом.

— Ви есть как шуствовать себья, саревиш? — на сильно ломаном русском спросил у меня немец.

Я снова молча улыбнулся. А что еще, спрашивается, я мог сделать? Заговорить на том русском, к которому я привык? Хрена с два! Судя по одежде, архитектуре (я пока что видел ее лишь изнутри, да еще в одном-единственном помещении), предметам быта, а также тому, что меня именовали царевичем, я, похоже, угодил куда-то в далекое прошлое. Причем в допетровские времена. А тогда, насколько я помню школьный курс, исторические романы и фильмы (не слишком достоверные и точные источники, конечно, но уж что есть…), в ходу были жуть какие суеверия. Еще решат, что в царевича, то есть в меня, бес вселился — и все, кранты. Так что я лучше пока помолчу. Попробую поиграть в потерю памяти. Тоже в принципе рискованное занятие. Ну кому нужны убогие в царевичах? Но тут уж как повезет. Понадеемся на родительскую любовь и большие финансовые и властные возможности папика. Авось вытянет…

Немец нахмурился и неожиданно повторил вопрос по-немецки. Опаньки! Значит, пацан, в теле которого я оказался, учил немецкий. Так-так… уже лучше. Значит, меня тут чему-то основательно и планомерно учат. Следовательно, есть возможность довольно быстро собрать необходимую мне информацию. Конечно, лучшим способом собрать информацию является метод «погружения в среду», что мне здесь вполне обеспечено, но наличие поблизости учителей, то есть людей, в чьих функциональных обязанностях закреплено выслушивать мои вопросы и давать на них ответы, совершенно точно изрядно облегчит мне вживание в местные реалии. Между тем немец, все так же хмурясь, повернулся к бородатому мужику и произнес по-немецки нечто вроде:

— Я констатирую, херр Тшемоданов, что саревиш пришел в себя и находится в удовлетворительном состоянии. Но также я диагностирую, что приступ беспамятства еще окончательно не прошел. И саревиш пока не демонстрирует адекватные реакции. Так что я прописываю ему покой. И вот еще… — Немец наклонился и, покопавшись в своем кошеле, выудил оттуда некую бутыль емкостью где-то в районе литра, изготовленную из мутноватого коричневого стекла.

Я хмыкнул про себя. Да, дядя, пожалуй, жахнуть сто грамм — это как раз самое то, что мне сейчас очень не помешает.

— Я сделал настойку, кою саревиш надобно употреблять. Это поможет ему сохранять внутреннее спокойствие и содержать все телесные органы и железы в надлежащем для выздоровления состоянии.

Э, э!.. Я эту дрянь пить не собираюсь! Кто его знает, что этот докторишка туда намешал? А ну как ослиную мочу или дерьмо летучих мышей. С этих средневековых дикарей станется…

Бородач вздохнул и, ухватив бутылку, сунул ее женщине.

— Скорми, — буркнул он и повернулся к доктору. — Благодарствую, херр Миттельних. Значит, царевич болезный еще?

Немец молча кивнул.

— Ох, горюшко-то царю-батюшке Борису свет Федоровичу… — как-то слащаво-злорадно отозвался один из трех мужиков с посохами. — Ох, беда… А сколь сие длиться будет?

— Сие мне не есть ведомо, — по-русски ответил доктор, причем его тон явно изменился в худшую сторону. Он поднялся, коротко поклонился, затем гордо и даже слегка вызывающе выпрямил спину и, громко стуча каблуками, вышел из спальни.

Хм… а похоже, с теми тремя бородачами в нелепых шубах он на ножах. Ну или как минимум они друг друга сильно недолюбливают. Я пока не знал, как мне это пригодится, но в том, что непременно пригодится, был уверен…

Едва доктор вышел, как вышеупомянутые бородачи тут же прянули вперед и, бесцеремонно оттерев мужика, которого немец называл «херр Тшемоданов», склонились надо мной. Ну и рожи, я вам скажу. Жирные, с почти намертво впечатавшимся этаким нагловато-брезгливо-спесивым выражением, с каким-то злорадным огоньком в глазах, они мне сразу не понравились. Да и тело пацана также отреагировало на них очень отрицательно. Этаким испугом, но смешанным со злостью. Да… похоже, не всё мы знаем про человеческую психику, далеко не всё, не только с сознанием и подсознанием она связана… или подсознание сильнее скреплено отнюдь не с сознанием, а именно с телом, с клетками мозга или там с гипофизом, поджелудочной железой и всякой остальной требухой. Иначе откуда такая реакция-то на совершенно незнакомых мне людей? Да на того же «херр Тшемоданов», кстати. Явно же это кто-то очень для пацана близкий…

— Блазно ли видится, царевич? — очень поганенько проскрипел стоявший впереди тип с козлиной бородкой.

Я нахмурился.

В глазах типа тут же зажегся злобный огонек. Он почесал бородку, а затем шумно вздохнул:

— Онемел, царевич… ох, горюшко-то.

— И ишшо падучая, — тут же отозвался другой, пялившийся на меня из-за правого плеча первого.

Двое остальных согласно закивали.

— Кхым, — грозно прочистил горло «херр Тшемоданов». — А ну-тко, бояре, идите, идите. Дохтур ныне чего велел? Покой царевичу надобен… Суюмбике, ну-тко давай пои царевича, пои…

А я во все глаза пялился на этих троих. Бояре, значит… Интересненько. Это в какие же годы я попал? Может, спросить? Ага, как же, разбежался… молчать надо, в тряпочку. И, как в том анекдоте про летчика, учить матчасть, то есть в первую очередь язык… Хотя звучало это довольно уморительно. Учите русский язык, дядя, пригодится… а я на каком разговариваю?

Наконец «херр Тшемоданов» вытолкал взашей бояр и, стянув с головы шапку, утер лоб. А у меня перед носом в этот момент появилась деревянная ложка, наполненная некой пованивающей субстанцией. И, кстати, форма ее не слишком напоминала ту классическую форму расписных палехских ложек, к которой все привыкли. Интересно, а сколько еще из того, что мы вроде как знаем про нашу старину, окажется всего лишь развесистой клюквой?

— Испэй, царэвич, — чуть смягчая согласные, произнесла женщина, — испэй. И усни.

Я посмотрел в глаза Суюмбике, взиравшей на меня с явной тревогой и заботой, прислушался к своему телу и послушно потянулся губами к ложке. Эта — не предаст…

С того момента как я очутился в этом мире, миновало уже шесть дней. За это время я сумел совершенно точно установить, что я нахожусь дома, в России, в стольном ее граде Москве, и являюсь царевичем Федором. Причем самая жуть была в том, что моего папашку, местного царя, звали Борис Федорович ГО-ДУ-НОВ! Па-ба-ба-бам! Фанфары, занавес!

Выяснилось это сегодня утром. Когда папашка со свитой, в которой я углядел и тех троих бояр, что приперлись полюбоваться на «онемевшего царевича», пришел проведать болезного сына. Кажется, папик направился в мою спальню сразу после какого-то важного заседания, поскольку вся толпа была при полном параде, в шубах и высоченных шапках, а у папика, одетого в густо расшитые жемчугом и драгоценными камнями одежды, на голове наличествовал убор, который, как я подозревал, именовался шапкой Мономаха. Припоминалось мне, что видел я нечто похожее, когда таскал в Оружейную палату партнеров-голландцев. Директор сего учреждения самолично провел для нас экскурсию, с представлением самых важных и знаменитых экспонатов. Правда, я смотрел не очень, поскольку под охи и вздохи иноземных гостей активно окучивал ван Страатена насчет планируемого контракта. Ну некогда мне было особенно пялиться по сторонам. Бизнес делал… Но вот шапку Мономаха увидел. И кое-что про нее в памяти отложилось. И как бы высоко я себя, любимого, ни ценил, не думаю, что сей предмет, являвшийся по своим функциям полным аналогом королевской короны, папашка соизволил бы надеть именно для посещения любимого сына.

Впрочем, возможно, он уже приходил и раньше. Просто последние несколько дней меня усиленно поили той немецкой отравой, от которой все время тянуло в сон. Так что бодрствовал я чаще всего по ночам, когда добровольные помощники лекаря во главе с мамкой по имени Суюмбике предавались спокойному сну. Я же в это время пытался делать хоть что-то, что оказалось бы полезным для моей успешной легализации в этом мире… О как заговорил! Ну чистый шпиён, мать его за ногу… Ну да идем дальше. А то самое единственное, что оказалось мне доступно о ночную пору, это совершенствоваться в языке. И, как бы мое следующее утверждение ни звучало нелепо, продвинулся я в этом направлении довольно далеко. Особенно когда слегка привык к местным реалиям и потому почти перестал отвлекаться на толпы носящихся по полу тараканов…

В принципе я уже на второй день заметил, что как-то неожиданно быстро продвигаюсь в освоении местного варианта русского языка, который вроде как совершенно не знаю. Нет, кое-что похожее было, но похоже это было в равной мере как на современный мне русский, так и, скажем, на украинский. А также на белорусский, чешский, польский и, вероятно, еще на какие-нибудь языки. Ну и на старо- или, вернее, церковнославянский тоже. А его я хоть и знал ничуть не лучше, скажем, чешского, но на слух вполне отличал. А куда деваться? В церковь ходим. И на Рождество и Пасху со свечками и постной рожей перед аналоем стоим. Рядышком с нужными людьми. Они, впрочем, тоже верующие те еще, тоже стоят не потому, что душа велит или к Богу тянутся, а потому, что так положено. Раз сам в церкви, то и самики там же стоять должны… Кое-какие обрывки я начал понимать почти сразу, а буквально через несколько часов уже врубался почти во все. Почему так произошло? А бог его знает. Я вот где-то читал, что когда какие-то чудики проводили опыты с головным мозгом, раздражая его кору слабыми разрядами электрического тока, то одна из подопытных теток внезапно начала наизусть читать стихи на древнегреческом. Притом что сама никогда в жизни ни одного древнегреческого текста не то что не читала, а даже в глаза не видела. Во прикол-то… А потом выяснилось, что у нее был старший брат, он учился в гимназии, в каковой знание греческого и латинского являлось обязательным по программе, и оттого эти самые тексты вынужден был читать. И делал он это вслух. А она, тогда еще соплячка, просто играла рядом. Так что есть предположение, что кроме той самой оперативной памяти, которой мы вполне свободно оперируем, обращаясь к ней, когда нам надо, и извлекая из нее те сведения, что доставили себе труд заучить и запомнить, существует другая, глубинная, и в ней остается все, что наши органы чувств зафиксировали хотя бы мельком. Походя. Вот только что-либо извлечь оттуда по своему желанию мы практически не в состоянии. Оно выходит или при помощи таких вот ученых, действующих методом «научного тыка», или еще при каких-нибудь экстраординарных воздействиях. Ну типа того, что случилось со мной. Мне еще повезло, что пацанчика звали так же, как и меня, Федором, а то точно бы моментально спалился… Понимать все, что мне говорили, я начал довольно быстро, а вот говорить… С этим была проблема. Меня все время тянуло говорить так, как я привык. Поэтому долгими бессонными ночами я лежал и старательно составлял и проговаривал шепотом фразы, привыкая к ним и добиваясь того, чтобы они стали для меня привычными. А утром, выхлебав очередную порцию немчинова зелья, проваливался в глубокий сон.

Однако в то утро мне зелья не дали. И вообще, похоже, в Кремле намечался какой-то праздник, поскольку еще с вечера из-за двери приглушенно доносились суетливый шум, обычно сопровождающий подготовку к чему-то этакому, и слегка тянуло разными вкусными запахами. Да и Суюмбике, которая, видимо, являлась моей старшей мамкой, также была слегка возбуждена и пребывала в предвкушении. А с утра ударили колокола. Да столько, да так величественно… Я проснулся и лежал, слушая и понимая, откуда пошло выражение «малиновый звон». А как его иначе назвать-то? Не-эт, мы там, в будущем, снобы, думаем, что ухватили себе все самое вкусное и полезное, чего наши дикие и дремучие предки были напрочь лишены. Ну кроме экологии… Но такого у нас нет и быть не может. Этот звон совершенно точно что-то со мной делал — лечил, осветлял, поднимал, избавлял от суетного и сиюминутного. Я лежал и просто глупо улыбался… А потом запел хор. Мужской. Многоголосие доносилось из окна глухо и довольно слабо напоминало те церковные хоры, которые я слышал в своем времени. С точки зрения музыкального звучания оно было куда как беднее, но… И вот из-за этого «но» я выбрался из постели, подошел к окну и выглянул наружу. А потом вдруг моя рука сама собой сложилась в непривычное мне двуперстие и осенила меня крестным знамением. А на глаза сами собой навернулись слезы. И я внезапно понял, что же сегодня за праздник. Пасха!..

Когда в спальню, чуть пригнувшись, вошел отец, я тут же сел на кровати. Вернее не я, а мое тело. Оно само отреагировало таким образом, оставив мне лишь ошеломленно пялиться на высокого статного мужчину с гордым и властным выражением лица. Но едва он шагнул ко мне, как это выражение тут же сползло с лица, уступив место искренней тревоге. Он сделал пару торопливых шагов и склонился надо мной.

— Как ты, сынок?

Тут мое лицо, опять же само по себе, скривилось, и я уткнулся в широкую отцовскую грудь и облегченно заплакал… Черт, я действительно плакал. Не только мое тело, тело десятилетнего пацана, все железы внутренней секреции, гипофиз и эпифиз, а также вся остальная требуха которого работали так, как и положено в десять лет, и на психику которого за последнее время столько навалилось, но и я сам, крутой мачо, брутальный самец, жесткий бизнесмен, прошедший в своей жизни все — и бандитские стрелки, и накаты конкурентов, и наезды чиновников… Может быть, еще и потому, что у меня самого отца не было. Не знаю уж, как оно так повернулось, мать мне рассказывала, что батя был офицер и погиб где-то там, в далеких странах, в тех никем не объявленных и неизвестных большинству людей в мире войнах. Но когда я, став взрослее и заимев связи и возможности, попытался отыскать его следы, мне это так и не удалось. Ну не проходил по учетам Министерства обороны СССР офицер с такими именем и фамилией. Так что, может быть, мама мне просто лгала, чтобы не травмировать душу ребенка своими ошибками молодости либо не желая возводить для ребенка в идеал какого-нибудь обманувшего ее подонка. И вот сейчас я впервые в своей жизни уткнулся в широкую грудь отца…

— Ну будет, будет. — Тяжелая отцовская ладонь, будто шлем, почти полностью накрыла мою головенку и ласково потрепала волосы. — Вижу, дело идет на поправку. Дохтур Миттельних говорил, что велел перестать давать тебе настойку… ну будет, сынок. Перестань. Негоже царевичу слезы лить при людях.

Я послушно шмыгнул носом, беря тело под свой контроль, отчего поток слез сначала заметно уменьшился, а потом и вовсе пересох. Отец удовлетворенно кивнул и, бросив взгляд через плечо на небольшую толпу бояр, заполнившую половину отнюдь не маленькой, метров тридцать, комнаты, спросил, чуть возвысив голос:

— А верно ли мне боярин князь Шуйский докладывал, что ты, сынок, совсем онемел?

Я покосился на бояр, среди которых в первом ряду маячила физиономия козлобородого, и, мысленно злорадно усмехнувшись, ответил:

— Нет, батюшка. Неверно.

Отец довольно ухмыльнулся, а потом повелительно махнул посохом, который держал в другой руке: мол, пошли вон, холопы царские! Бояре тут же суетливо задвигались, затолкались и начали просачиваться через дверь обратно в коридор, что с учетом их непомерных шуб было не очень простой задачей. Отец дождался, пока все выйдут, и снова спросил:

— Ну как ты, сынок?

И я решил рискнуть. В конце концов, от кого еще здесь ждать помощи, как не от собственного отца?

— Плохо, батюшка, — глухо отозвался я, отчего лицо царя сразу же стало испуганным. А я продолжил: — С памятью у меня плохо. Будто отшибло. На людей смотрю и понимаю, что знаемы они мне, а кто и как зовут — не помню. Одежка как прозывается — не помню. Дохтур на языке немецком заговорил — знаю, что ведаю его, даже понимаю чутка, а — не помню.

Отец замер. Некоторое время мы сидели молча, не двигаясь. Я гадал, не испортил ли все этим признанием и не грозит ли мне сейчас быть немедленно упрятанным в какой-нибудь каземат, наподобие пресловутой Железной Маски. Ну кому нужен убогий наследник? Батя же сосредоточенно размышлял. А затем он снова вперил в меня обеспокоенный взгляд и осторожно, с явственно чувствуемым напряжением в голосе спросил:

— И что, ничего вспомнить не получается?

— Да нет, батюшка, — тут же отозвался я, — вспоминается. Но медленно, не сразу. Иногда уж спросить тянет, а я опасаюсь. А ну как посмеются или совсем за убогого примут? Я же никому о сем не говорил. Даже дохтуру. А то опять горькой водой поить начнет, а от нее никакого толку. Только все время спать хочется.

Лицо отца заметно посветлело.

— Вот и ладно, если вспоминается, сынок. Инда ничего, потихоньку все и вспомнишь. А что дохтуру не сказал, тоже ладно. Незачем ему все это знать. А я твоему дядьке Федору обо всем обскажу. Пусть все время рядом будет и тебе потихоньку подсказывает. Пока обратно все не вспомнишь. Окольничий Федор человек верный, зря языком трепать не будет, так что и слухов непотребных о тебе по Москве наново гулять не станет. А то и так уже много чего подлого бают… — Тут батя спохватился и оборвал себя. А затем снова погладил меня по голове, глянул совсем ласково и произнес: — Ты же у меня один сынок, наследник! Тебе государство наше опосля меня в руки брать. И продолжать род царей Годуновых… — После чего потрепал меня по макушке, поднялся и вышел из горницы.

А я ошеломленно рухнул на подушки. Ибическая сила! Да что же это за скотство такое?! Сначала вырвать меня из моей собственной, вполне налаженной и обустроенной жизни, забросить хрен знает в какой век, в совершеннейшую дремучесть и дикость, туда, где нет ничего для цивилизованной жизни — ни туалета, ни электричества, ни нормальной кухни, ни бассейнов, ни яхт, ни зубной пасты, ни… да вообще ничего! Да еще в тело десятилетнего сопляка, от которого просто априори ничего не зависит и зависеть не может. А теперь еще выясняется, что этот десятилетний сопляк — сын того самого горемычного Бориса Годунова…

В школе я учился неплохо, но именно неплохо, не более того. И, несмотря на то что история мне в принципе очень нравилась, я весьма смутно помнил, сколько и как процарствовал Борис Годунов. Ну другие были у меня интересы последнюю пару десятилетий, что прошли с момента, когда я читал о нем в школьном учебнике… Но вот что кончил он плохо, я помнил совершенно точно. Вроде как именно с него и началось то, что потом назвали Смутой. А то, что о его сыне я вообще ничего не слышал… ну или не помнил, было еще более неприятным фактом. В нынешние благословенные времена это могло означать нечто совсем уж отвратное — либо задушили, либо зарезали, либо вообще живьем в землю закопали… От этих мыслей у меня мурашки по спине побежали. Ну почему меня занесло именно в это время? В проклятый абсолютизм, когда царь вроде как всевластен, зато и спрашивают с него в случае чего по полной. Со всей семьей в придачу… Бли-ин, хочу демократию! Хочу продажных журналистов, черный пиар, комиссию сената и такой сладкий, приятный и ни для кого не опасный импичмент. Пусть папик спокойно уйдет на покой и будет ездить по странам с миссиями мира и взаимопонимания. И писать книжки о том, каким он был патриотом, опорой свободы и демократии, и как его несправедливо очернили враги. А не тянет за собой в могилу и меня в том числе… Короче, демократию хочу! Хочу, хочу, хочу!!! Ага, щас! А дулю с маслом?.. Нет, надо успокоиться и вспомнить все, что я слышал о Борисе Годунове и его времени.

Спустя полчаса я вынужден был с сожалением констатировать, что не знаю о Борисе Годунове практически ничего. Ни кто он, ни откуда, ни в какое время царствовал. То есть время-то приблизительно, с точностью в лучшем случае до десятилетия, я установить смог. Да и то потому, что, по семейным преданиям, один из моих прапрадедов, до революции относившийся к крестьянскому сословию, сумел пробиться в уездные старшины и так неплохо себя показал, что был приглашен самим государем-императором Николашкой (чтоб ему пусто было, такую империю просрать…) на бал, устроенный в честь трехсотлетия династии Романовых. И состоялся сей бал в городе Санкт-Петербурге, в Зимнем дворце, в тысяча девятьсот тринадцатом году. Отчего простым вычитанием получаем дату воцарения Романовых — тысяча шестьсот тринадцатый. Следовательно, гражданин Годунов царствовал явно до сего года. Но насколько «до», я, хоть убей, совершенно не помнил.

Еще, путем длительного напряжения всех своих способностей, я припомнил, что окончание царствования Годунова ознаменовалось какими-то природными катаклизмами. То ли наводнениями, то ли ранними заморозками, отчего в стране начался повальный голод, который продлился то ли три, то ли пять лет… Нет, пять это уж слишком, вообще бы страна вымерла на хрен. И три-то много… Ну, во всяком случае, голод был. Это я помнил точно. Но вот когда? В каком году? Я нервно хмыкнул. Да уж, и так — жопа, да еще и впереди маячит совсем уж полная. Без дураков. И ведь никакого выхода, блин! Ну не могу же я климат изменить? Или могу?.. После всего со мной случившегося я уже ничему не удивился бы. Но ставить на это собственную жизнь не рискнул бы…

Про Смуту я знал чуть больше, хотя источники этих знаний были далеко не корректными. Так, например, одним из последних был фильм «1612», представлявший собой полнейшую беллетристику. Однако то, что после Грозного и перед воцарением Романовых на Руси успели порулить еще некая Семибоярщина (ее я запомнил только потому, что в веселые времена Борьки Ельцина существовал такой термин, Семибанкирщина, и кто-то из умников пояснил, что это как раз по аналогии с Семибоярщиной), а также еще один царь по имени Василий Шуйский, я помнил (о, кстати, а не тот ли это Шуйский, который так усиленно двигал версию, что я онемел?). Однако правили эти Семибояре и Васька Шуйский до Годунова либо позже — я не помнил абсолютно. Ладно, это установить несложно. Поспрошаю аккуратненько. Если уже правили — значит, о них уже известно, а если нет — значит, их еще не было. Еще там было крестьянское восстание Ивана Болотникова. Но вот когда точно оно состоялось — во времена Бориса Годунова или позже, я, хоть убей, не помнил. Ну и конечно, звезды экрана — Лжедмитрии, которых сажали на престол поляки и всякая местная шелупонь, хорошо погревшая руки на грабежах. А как венец всего, естественно, поход на Москву крутых чуваков Минина и Пожарского, один из них был князь (но кто точно, я не помнил), а второй, кажется, еврей (ну куда уж без них-то). А может, и нет. Но деньги он у себя в Нижнем Новгороде собирал как-то уж очень круто. Типа как братки в лихие девяностые… чуть ли не жен и детей в заложники брал. Во всяком случае, поляков из Москвы окончательно вышибли именно они. На сем вроде Смута и закончилась…

Итак, что мы имеем? Я, успешный российский бизнесмен тридцати семи лет от роду, сумевший на исходе нулевых годов обустроить свою жизнь таким образом, как мне самому нравилось, образование высшее (три штуки, в том числе бакалавриат в Гарварде), холост, не судим (хотя пару раз еле вывернулся, но не по уголовке, а по другим делам), владелец трех квартир (Москва, Лондон и Ла-Валетта), двух домов (Малага и Флом), четырех машин («Morgan Aero 8», «Маrysia B2», «Bentley Continental Flying Spur» и раритетного «Horch», ну люблю я эксклюзив, ничего не поделаешь), а также одной яхты марки «Falcon 102» водоизмещением сто тонн, два двигателя по две тысячи сил, максимальная скорость двадцать семь узлов, интерьеры отделаны корнем ореха и яванским тиком, оказался в глубокой жо… то есть глубоком прошлом. В неизвестно каком году. В теле малолетнего сына горемычного Бориса Годунова. И без какого бы то ни было влияния и возможности воздействовать на ситуацию. Ну кто будет слушать десятилетнего пацана, даже если он и царский сын?..

Я зло ощерился и вцепился зубами в подушку, чтобы не заорать в голос. Нет, ну надо же было так вляпаться…

Чуть успокоившись, я вытер мокрое от слез и пота лицо (вот интересно, мыслю я вполне адекватно своему прежнему возрасту, а стоит только отреагировать эмоционально, как тут же вылезают реакции десятилетнего пацана) и попытался мыслить позитивно. Итак, что я все-таки могу в этой ситуации предпринять? Не может быть, чтобы жопа была полной и окончательной. Надо искать варианты. Тем более что стимул у меня нынче куда как сильнее, чем, скажем, у того же моего приятеля Джека. Собственная жизнь! А мотивация, она… способна творить чудеса. Так, во всяком случае, утверждал тот профессор, к которому я время от времени наведывался, хотя больше следуя моде, чем необходимости. Впрочем, воспоминание о Джеке натолкнуло меня на первый вариант. А может, слинять? Насколько я помню, английские купцы обосновались в Москве чуть ли не со времен Грозного. Ха, чуть ли… Да со времен Грозного и прошло-то всего ничего. Папашка, если я все верно помню, как раз при нем и поднялся. Но, как бы там ни было, англичане в Москве есть. И, как мне кажется, не только они. Тот же дохтур явно немец… Или у них тут еще и Германии-то нет. А на ее месте существует нечто намного более обширное, но совершенно аморфное под названием Священная Римская империя германской нации. Впрочем, на текущую задачу это уточнение никак не влияло. Иностранные государства были, и, значит, было куда линять. Но линять не просто так, а запасшись баблом и приобретя влиятельных друзей, чтобы там, в далеких землях, не сосать лапу и не побираться. В конце концов, царевич я или не царевич? Неужели не найду, что тут во дворце можно, кхе, приватизировать и обратить в стартовый капитал? В конце концов, такие, как я, целую страну приватизировали, и куда пообильней этой, нынешней… Ладно, примем как вариант номер один.

Что можно сделать еще?..

А вот с этим пока был полный пролет. В разных фантастических книжках, которые я читал в далекой юности, такие вот типа меня попадальцы в прошлое отчего-то непременно имели в памяти разные полезные сведения. Тот же твеновский янки, например, откуда-то знал точную дату полного солнечного затмения. Что сразу же позволило ему поставить себя как крутого мэна. Остальные тоже кое-что знали и умели — от технологии производства стали до конструкции паровой машины. Я же был не в состоянии припомнить что-то, что мог бы воплотить в жизнь немедленно, прямо сейчас, и тем самым завоевать хоть какой-нибудь авторитет. Ну или что не требовало бы грамотного подбора и обучения кадров и постановки четкой, но весьма и весьма отдаленной задачи. И это меня заело… Ладно бы я был обычным бычарой, в девяностых под шумок наложившим лапу на ошметки, на которые большие дяди, затеявшие всю эту пресловутую приватизацию, обожравшись самого вкусного, не обратили внимания. Так нет же. Все те уроды либо в бегах, либо в могиле, потому что ничего, кроме как примитивно хапать, не умеют. Я же уже совершенно другое. Нет, ту закалку никуда не денешь. Я тоже могу решать вопросы по-разному. И пули не боюсь, потому как для таких, как я, — это непременная часть всей жизни. Вон живут же итальянцы на Везувии, который уже однажды напрочь завалил целый город и с тех пор не раз просыпался, — и ничего. Радуются жизни по большей части. Вот я тоже. Радуюсь… Но ведь в первую очередь я сегодня — предприниматель. То есть человек, способный создавать нечто, чего до меня еще не существовало, — товар, логистическую схему, торговый узел. Соединить в единую цепочку идею, людей, способных ее воплотить, ресурсы, необходимые для этого воплощения, и получить продукт. Причем получить в нужное время и в нужном месте. Там, где этот продукт окажется востребованным, там, где за него будут готовы отдать самое дорогое, что есть у людей, — деньги… Так что нечего тут сопли разводить, Федя, думай! Что ты такого знаешь и умеешь, что здесь, в этом месте и в этом времени, поможет тебе вытащить твою задницу из той ямы, в которую она угодила?

В этот момент дверь отворилась и на пороге появилась Суюмбике в сопровождении еще трех мамок, держащих в руках чугунки, миски и глиняные кувшины типа крынок. Сама же Суюмбике кроме этого несла еще и набор металлической посуды, судя по всему серебряной. Поскольку я считался больным, кормили меня прямо здесь, в спальне… ну или как это тут сейчас называется. С питанием тоже было все непросто. Во-первых, за все семь дней, что я тут торчал, в меню напрочь отсутствовала картошка, а также помидоры. Хотя само меню было сплошь вегетарианским. Впрочем, это было объяснимо. Если сегодня — Пасха, значит, до нее был Великий пост. Я бросил взгляд на стол. Ага, яйца и кулич присутствовали, значит, я все понял или, вернее, вспомнил верно. Но отсутствие помидоров пост не объяснял. Не созрели еще? А солить и мариновать пока не научились? Да глупости. Огурцы и капусту научились, а с помидорами — пролет? Или они, как и картошка, тоже происходили из Южной Америки и просто еще сюда, в Россию, не добрались? Не помню… Во-вторых, в меню было довольно мало жареного. Зато каш и тушеного было немерено. А также похлебок и квашеного, от банальной капусты до яблок и репы. То есть это я только говорю «банальной». Да вы такой капусты в жизни не пробовали! Это просто праздник какой-то, а не квашеная капуста! Уж я-то знаю… Впрочем, местных поваров я тоже мог бы кое-чему и поучить. Скажем, в области щей… а может, и нет. Я же пока не знаю, какие ингредиенты им доступны. Мне смутно припоминается, что в Средние века пряности ценились на вес золота. Если сейчас — так, то, к сожалению, придется обходиться без перца. А вот хрена! Я, чай, царевич, могу себе позволить!.. Так что, может, у поваров того, что надо, просто нет, вот и обходятся чем есть… ладно, это пока задача не первоочередная. Да и не задача вовсе, а так, если походя занесет, тогда и посмотрим…

Между тем для меня закончили сервировать стол. Отлично! Скоромное тоже имеется. К тому же все время до этого Суюмбике кормила меня сама, с ложечки, как болезного, так сказать, а с сегодняшнего дня, выходит, меня переводят в статус выздоравливающего. Можно попировать в свое удовольствие. Я покосился на мамок и, отбросив одеяло, скинул ноги с кровати. Судя по количеству блюд, меня ждал праздничный пир. Ну да, Пасха же…

— Постой, царэвич, — придержала меня Суюмбике, — нэ торопись! Нэгожэ без молитвы к столу садиться. Сэйчас твой духовник отэц Макарий прийдэ, исповедуэшься, молитву сотворишь…

А я почувствовал, как внутри у меня все похолодело. Вот так и палятся люди. Ну как я могу сотворить молитву, если ни одной не знаю?! А чем это мне может грозить в этой предельно религиозной и пронизанной суеверием среде, где дьявол и бесы не нечто отвлеченное и метафизическое, а совершенно реальны и таятся вон, вон там, в углу, и ждут только малейшего шанса, чтобы оседлать и захватить любого… Я замер, лихорадочно прикидывая, что можно предпринять. Но в этот момент дверь распахнулась, и, к моему облегчению, на пороге появился дядька Федор, тот самый «херр Тшемоданов», который, как я уже установил, являлся моим наставником и доглядчиком. Если он успел переговорить с отцом… успел, по глазам видно. Так что появление в моей комнате худого священника со строгим лицом уже не вызвало у меня такой уж сильной паники. Тем более что в его взгляде явственно читалась жалость. Похоже, дядька Федор успел ему рассказать о моем горе.

Священник подошел к моей кровати, осенил меня крестным знамением и протянул руку, которую я, причем совершенно инстинктивно, на автомате, поцеловал.

— Выйдите все, — коротко бросил священник и, дождавшись, пока мы остались совершенно одни, присел рядом и погладил меня по голове. — Слышал, сыне, о твоей печали, — ласково начал он. — Что, совсем ничего не помнишь?

— Не совсем, батюшка, — отозвался я. — Кое-что помню хорошо, но сего мало, немного больше помню смутно, а по остальному — как в тумане все. Кое-что — угада, а так…

— И молитв не помнишь?

Я в ответ только вздохнул. Священник задумчиво кивнул, а затем снова осенил меня крестным знамением. Но этот жест был уже не тем, что в первый раз. В тот раз он был привычным, ну вроде того как мы протягиваем руки, здороваясь. На этот же раз его крестное знамение больше напоминало этакий тест, проверку, типа, а ну как то, что сидит сейчас перед ним в облике царевича, заревет, засвистит да и отшатнется от Христова знака. Но я отреагировал спокойно. Священник удовлетворенно кивнул и, поднявшись на ноги, поманил меня к углу с иконами. Я послушно последовал за ним. Опустившись на колени, священник указал мне место рядом и сказал:

— Повторяй за мной, сыне…

А все-таки есть, есть эта глубинная, сцепленная с телом память. Знаете же, бывает так, что вроде как ты абсолютно не помнишь ни слова, но стоит кому-то произнести некую ключевую фразу, и все, дальше ты уже продолжаешь ее на автомате. Например, после фразы: «Скажи-ка, дядя, ведь недаром…» сто процентов из ста совершенно точно продолжат: «Москва, спаленная пожаром, французу отдана? Ведь были ж схватки боевые, да, говорят, еще какие! Недаром помнит вся Россия про день Бородина!» А если просто попросить человека вспомнить хоть что-нибудь из Лермонтова, то многие будут просто хлопать глазами и молчать. Вот и сейчас, стоило отцу Макарию произнести:

— Отче наш, иже еси… — как из меня полилось.

Причем, как я припомнил, чему-то подобному меня учили и в том, моем времени. Но там я не дал себе труда запомнить это. А здесь из меня лилось и лилось, бойко, привычно… и рука сама собой в нужный момент совершала крестное знамение, и спина сгибалась, когда надо было отвесить земные поклоны Спасителю. Складки на лбу отца Макария расправились, и он одобрительно кивал, вслушиваясь в тонкий детский голосок. Не успел я закончить одну молитву, как священник начал другую, и я тут же продолжил и ее. Я точно знал, что уж эту-то никогда не учил, но слова лились из меня потоком, и не просто лились, а возникали и оставались в памяти. Так что повторить эту молитву, к тому же с любого места, мне уже не составляло особенного труда. Да если то, что знал и умел этот пацан, будет восстанавливаться так просто, не сглупил ли я, рассказывая отцу о своей временной потере памяти?.. Да нет, не сглупил. Страшно подумать, что бы было, если вдруг внезапно обнаружилось бы, что царевич не знает молитв. А так и было бы, если бы отец Макарий не пришел мне на помощь и не начал молитву сам. И то, что я царевич, меня не спасло бы. Эк он меня крестным знамением тестировал.

— А не вижу я, сыне, что ты что-то забыл, — удовлетворенно произнес священник, когда я оттарабанил третью молитву подряд.

— Забыл, батюшка, — вздохнул я, — как есть забыл. Токмо, едва вы начали, как оно само из уст полилось. Сразу все и вспомнилось. И такое облегчение в душе стало…

Тут я почти и не врал. Действительно, едва мои губы начали шептать молитву, как все тело охватила сладкая истома. Ну типа когда я возвращался домой с какой-нибудь тяжелой, нудной, но необходимой встречи, скажем, со стрелки с ребятами Пугача, с которым у меня в конце девяностых очень большие напряги были, да еще состоявшейся в гнусную погоду и в очень поганом месте, сдирал с себя грязную и мокрую одежду и плюхался в горячую ванну. Вот так и здесь мне почудилось, будто все неприятности и подлости внешнего мира сползают с меня, как грязь под струей горячей воды. Странное, скажу я вам, ощущение и очень необычное… Черт, может, в этой вере действительно есть нечто сильное, и она не просто сказочки для бедных и слабых, как я раньше считал? Или для того, чтобы она так на человека действовала, надобно, вот как этот мальчик, в теле которого я находился, изначально расти в ней? Это ж как же мы в нашем времени себя изуродовали-то? Брр…

— Вот и ладно, — согласно кивнул отец Макарий. — Значит, теперь вспоминать будешь. Псалтырь и часослов читай. Такое тебе мое задание до дня завтрешнего…

А сразу после отца Макария меня ждал еще один сюрприз. Слава богу, на этот раз приятный. Едва только спина священника скрылась в дверном проеме, а я, сглатывая слюну, нацелился на накрытый стол, как в мою комнату ворвалась очень аппетитная девчонка. Она с легким взвизгом бросилась мне на шею, и я едва удержался, чтобы не ухватить ее за вполне аппетитную попочку.

— Братик! — завопила она. — Как здорово, что ты уже встаешь! Я так за тебя боялась! Когда Матрена мне сказала, что ты духа лишился, я так волновалась. И молилась, молилась за тебя…

Опа… Значит, у меня есть сестра? Интересный расклад. А девочка-то самый сок. Ух бы я такую… Я осторожно убрал руки за спину. Спокойно, царевич Федор, спокойно, тебе всего десять лет, и эта девчонка твоя сестра. Поэтому руки не распускать. И вообще, повернись чуть боком, чтобы девочку не сконфузить…

А потом мы с сестрой сели снедать. Она весело щебетала, рассказывая мне о своем путешествии на богомолье, в Троице-Сергиев монастырь, и попутно вываливая на меня туеву хучу всякой информации, которую я старательно укладывал в свою черепную коробочку. Тем более что большая часть ее, похоже, там имелась. Поскольку все эти Бельские, Салтыковы, Романовы, Вельяминовы, а еще целый выводок Годуновых, всяких двоюродных и троюродных дядьев, братьев, племянников и иже с ними, именами Семен, Дмитрий, Иван, Степан, Яков и так далее, и кончая бывшим сестриным женихом Густавом Шведским, коего она до сих пор не могла простить, и ливонцами, коих Грозный ущемлял, а батюшка наш простил и обласкал, вызывали у моего тела вполне живую реакцию. Похоже, мне нужно было лишь немного поразбираться на досуге, чтобы разложить все окончательно по полочкам. Впрочем, возможно, этого будет мало. Ну что может знать обо всех этих людях десятилетний пацан? Этот — добрый, тот — толстый, а вон тот — жадный. Все мы способны собирать информацию об окружающем только в объеме имеющихся у нас интересов. А какие интересы у ребенка? Хотя… это же не просто ребенок, а царевич. А сие в этом времени, когда подобная «должность» была чревата ядом, топором палача или, скажем, пожизненным сырым каменным мешком с максимальным приложением охраной усилий, дабы эта «пожизненность» не слишком затянулось, предъявляло даже к ребенку очень нехилые требования. Так что в этом случае и десятилетний мальчишка мог намотать, так сказать, на ус много чего интересного.

Короче, обед прошел не только весело, но и с огромной пользой. Лишь в самом конце я едва не спалился в очередной раз. Потому что сестренка Ксения, оборвав свою очередную фразу, внезапно уставилась на меня сердитым взглядом и рявкнула:

— А ну, перестань на меня так смотреть!

— Как? — не понял я.

— Срамно! — буркнула она и покраснела.

А я торопливо отвел взгляд, матерясь про себя. Да, парень, осторожнее надо быть, осторожнее. На минном поле находишься. Шаг вправо, шаг влево — все, аллес капут! А ты тут расслабился, на девичью грудь масленые глазки навел. Да еще на сестрицу. Ну не урод ли?..

Проводив сестренку, я почувствовал, что меня потянуло в сон. Ну еще бы, всю ночь не спал, учил «матчасть», собираясь отоспаться как обычно днем, а тут вон оно как повернулось. Да еще такая эмоциональная нагрузка — отец, сестра… Так что я начал зевать, еще прихлебывая кисель. И потому Суюмбике, быстро утерев мою позевывающую мордочку, отвела меня в постель. Уже засыпая, я внезапно подумал, что с гигиеной-то здесь как-то не очень. За все время, что я здесь находился, меня умыли только раза три, а о том, чтобы мыть руки перед едой, тут вообще и слыхом не слыхивали. С этим я и уснул…

— Аким! А-аки-им!

Аким торопливо бухнул бадью с водой на лавку и обернулся к отцу.

— Чего еще надобно, тятя?

Отец добродушно усмехнулся:

— Беги уж, пострел. — После чего ловким движением выудил из горна заготовку сошника и опустил ее на наковальню, указав молотобойцу: — Изначали!

Аким шустро шмыгнул за дверь, сопровождаемый перестуком молотков. Однако, едва переступив порог кузни, Аким вытянул из-за пояса тряпицу и, делая вид, что вытирает измазанные в угле и железной окалине руки, двинулся к воротам. Несмотря на то что для своих девяти годов Аким выглядел очень крупным и сильным парнем, отец его пока не допускал до наковальни. Нет, в кузне Аким уже давно торчал вполне законно. И помогал отцу чем мог. Ну там воды из колодца наносить, пол подмести, струмент после работы очистить и разложить как потребно, иногда ему даже доверяли разжечь горн, но наковальня для него пока что была под запретом. А обидно же. Сколько раз видел, как батя все делает, как калит заготовку, как работает молотом, когда один, а когда на пару с Петрушей-молотобойцем, и вроде было все понятно, как и что делать-то. И сам же батя иногда эдак взглянет сторожливо, примечает ли сын, а когда и прямо скажет: «Ну-тко, примечай», а все одно ни разу молота в руки не дал. Даже на пробу. Но приятелям об этом знать совершенно необязательно. Пусть думают, что он уже вполне взрослый и родителю шибко пособляет…

Отворив сделанную из деревянных плах толстую воротину, Аким степенно оглядел приятелей. Компания у них подобралась ровная. Никому не перед кем особливо кичиться нечем. У Луки отец состоял в гончарной сотне, у Прокопа батя держал паром через Москву-реку у Семиверхой башни, а Митрофан, самый старший в их компании, ему исполнилось уже одиннадцать лет, был сиротой. Но зато он, как дворянский сын, отец коего сложил голову за веру и государя, был приставлен к кремлевским конюшням. Поэтому у всех них был почти беспрепятственный доступ в сам Кремль, а Митрофан, несмотря на сиротство, имел в их компании довольно высокий статус. Хотя, конечно, не такой, как у Акима, сына известного в Белом городе кузнеца-оружейника. Кузнецы в Белом городе вообще были наперечет. Ремесленные слободы еще при Грозном-царе выселили в Скородом[8], окруженный уже при его сыне земляным валом с частоколом и деревянными воротами. Аккурат после того самого набега крымчаков, когда нехристи Москву разорили и пожгли. Так что сам факт того, что тятя Акима имел кузню именно в Белом городе, уже поднимал авторитет его семьи на недосягаемую высоту.

— Ну, чего еще? — тоном занятого человека, которого оторвали от важного дела, пробурчал Аким, продолжая тереть грязной тряпкой свои до начала сего действа вполне чистые руки.

— Айда в Кремль! — возбужденно загалдели мальчишки. — Боярин Гуринов дочку замуж отдает! У Китайгородской стены столы накрыты, а сейчас жених с невестой в Успенский собор пошли!

Это известие мигом сбило с Акима всю его показную серьезность. Боярская свадьба, да еще с венчанием в Успенском соборе… это не каждый день случается.

— Бежим! — тут же решил он, первым срываясь с места.

Ух и весело же будет! Скоморохи с дудками — кто в смешных шапках с колокольцами, кто на ходулях, кто в вывернутых тулупах, — ручные медведи. А как славно полюбоваться на невесту с женихом, поорать здравицы, пообсыпать их крупой-рушаницей из плошек, установленных тут же как раз для этого. А ежели свадьба богатая (а какая же еще, чай, боярин дочку замуж отдает), то жениха с невестой непременно обсыплют еще и деньгой[9]. И можно будет эту деньгу потом пособирать. Правда, на это дело не одна Акимова ватага накинется. Много пацанов на Соборную площадь сбежится. Без зуботычин не обойтись, ну да ничего, не впервой, тем более что в Кремле сильно большую драку затеять не дадут. Как-никак царев дом… Стрельцы рядом, а у Митрофана с ними все накоротке налажено. Так что с прибытком будем. А на одну деньгу на сладком торге аж два леденца купить можно. Короче, боярская свадьба — дело не только интересное, но и полезное, пропустить которое никак невозможно.

В Кремле было людно. Ну еще бы — не каждый день думный боярин дочь замуж выдает, а уж чтобы царь дозволил в Успенском соборе венчание провести, так это вообще знак особого благоволения. На Москве, чай, церквей много. Ребятня шустро пробилась сквозь толпу к боярским рындам, что держали проход из церкви к украшенным возкам, и завертела головами.

— Эх ты, глянь-кась! — ахнул Митрофан, ткнув Акима кулаком в бок. — И царевич здесь…

— Где?!

— Да вона, видишь, промеж двух стрельцов стоит.

— С боярином который?

— Какой это тебе боярин, — снисходительно протянул Митрофан, — окольничий это, дядька царский, Федор Чемоданов.

— А верно ли бают, что царевич болезный, — встрял Прокоп, — падучая у него и немощь в членах?

— Бают, — солидно согласился Митрофан. — У нас на конюшне дядька Никита сродственницу на женской половине палат имеет. Так вот она сказывала, что царевич на Пасху болел сильно. Немчину-дохтура ему вызывали, а сама царевна Ксения за брата молилась жарко. Да вона она…

И все развернулись в ту сторону, в которую указывал Митрофан.

— Лепая какая, — зачарованно произнес Лука.

— А то! — гордо произнес Митрофан. — За нее сам кесарь римский сватается[10].

Но тут толпа заволновалась, закричали:

— Выходят! Выходят! — И мальчишкам стало не до лицезрения царевых отпрысков…

Да уж, удружил мне Хромой, нечего сказать. Я чертыхнулся про себя и зло стиснул зубы.

— Херр тсаревитш, ви опять отвлекайтесь!

Я послушно склонил голову и заскрипел пером. Вот ведь привязался, дубина. Ну за каким чертом мне нужно перерисовывать эту карту? Ладно бы хоть точная была, а тут… По ней выходило, что, скажем, от Нижнего до Казани по Волге плыть едва ли не вдвое дольше, чем на самом деле. Других искажений также, вероятно, хватало, недаром она вся была какая-то искореженная, как нарик во время ломки, что даже моему неискушенному, знакомому с картами только через глобус, автомобильные атласы и GPS-навигаторы взгляду было заметно. Ан нет, рисуй! Вообще-то царевича, то есть меня, учили вполне основательно. Ну по местным меркам, разумеется. Первое и главное, конечно, языки — греческий, латынь, а также татарский, немецкий и польский. Прям полиглота из меня делали. Польский и немецкий я немного знал и в своем времени, так что они у меня пошли на ура, а с остальными я справился, похоже, лишь благодаря тому, что кое-какая информация осталась, так сказать, в теле. Хотя чем дальше, тем меньше это меня выручало.

То ли вызванное, образно говоря, переселением душ возбуждение в коре мозга начало понемногу затихать, то ли знания — штука тонкая, но довольно быстро я понял, что за исключением тех крох, что упали на меня благодатью небесной в первые две недели, все остальное придется учить самому. Ну да невелик и труд, если разобраться. Плотность знаний в это время куда как более низкая, чем в мое, что частично вызвано слабой систематизацией материала и совершенно неотработанными методиками преподавания, а более всего просто малым объемом знаний. Сейчас мне было понятно, как великие ученые Средневековья, типа того же Леонардо из Винчи, могли быть такими разносторонними. Просто ищущий ум, ну и приличная память позволяли накапливать и удерживать в голове достаточно существенные объемы знаний в разных областях вследствие того, что самих этих знаний пока было — кот наплакал. То есть я имею в виду научные знания. Всякого, так сказать, фольклора тут как раз было, наоборот, — хоть жопой жуй. А вот учить здесь пока совершенно не умели. Так, вываливали тебе на темечко некую кучку разных и очень слабо систематизированных сведений и чуть ли не палкой заставляли все это зазубрить. Не слишком напирая на понимание. Такие вот педагогические методики…

Но, с другой стороны, учить четырем арифметическим действиям, отягощенным только лишь простыми дробями, человека, который в свое время освоил актуарные расчеты… Неудивительно, что учителя возымели привычку жаловаться на то, что я стал невнимателен. Правда, пока еще дядьке, а не отцу. Но я надеялся в ближайшее время довести их до того, чтобы вопросами моего образования вплотную заинтересовался и папашка. Зачем мне это надо, спрашиваете? А все дело в том, что это было частью моего плана. Плана выживания.

Получив статус выздоравливающего, я побродил сначала по царским палатам, а затем и по Кремлю, все время сопровождаемый дядькой Федором. Его неизменное присутствие рядом с царевичем, похоже, послужило лишним подтверждением и так ходивших по Москве слухов о болезни и немочи юного наследника царя Бориса. Бояре, дьяки, стрельцы, конюхи, стряпухи, кто в открытую, кто исподтишка, пялились на нас и, покачивая головами, принимались бурно обсуждать животрепещущую новость. Но я не обращал на них никакого внимания. Мне требовалось как можно быстрее разобраться в ситуации и избавиться от опеки дядьки. Ну или заметно ее уменьшить. Потому что у меня были свои планы, в реализации которых подобная опека могла только помешать. Поэтому я, встав рано, почти на заре, что, впрочем, как выяснилось, было вполне в обычаях, причем как знати, так и простонародья, вызывал к себе дядьку и отправлялся в путешествие, неутомимо тыкая пальцем (ну иногда, когда на нас самих пялились уж совсем открыто, кивая подбородком и просто спрашивая) во всех и все, что видел, задавая кучу вопросов: «А кто это? А что это? А как это?» Спустя полторы недели дядька Федор взмолился:

— Царевич, ты меня кое о чем уже по третьему разу спрашиваешь! А про некоторое я тебе и никогда до сего времени не рассказывал.

Вот тут-то я и понял, что, так сказать, пользователь исключен из системы сервисной поддержки. И трюк, так удививший меня с молитвами, более не срабатывает. Но не слишком огорчился. В конце концов, учиться я любил и умел. Ну и к тому моменту у меня уже начал вырисовываться некий план, направленный на то, чтобы резко повысить шансы на выживание сына царя Московского и Всея Руси Бориса Федоровича Годунова. На возможности самого царя-батюшки (моего батюшки, между прочим) я скромно решил не покушаться.

Начал я тем же вечером, когда сей факт родственных отношений был доведен до моего сознания, в первый раз вдоволь помучив дядьку Федора своими бесконечными «зачем» да «почему» и разобравшись с датами. Кстати, никакого, скажем, тысяча пятьсот девяносто девятого года от Рождества Христова, каковой, судя по информации моих учителей-«немцев», вроде как должен был быть, на дворе отродясь не было. А был самый что ни на есть семь тысяч сто седьмой, но уже от Сотворения мира…

Суюмбике, оказавшаяся татаркой, из казанских, да еще из какой-то очень знатной семьи, в детали я не вдавался, по-прежнему перед сном поила меня отваром. Но уже не тем, что прописал дохтур для того, чтобы «сохранять внутреннее спокойствие и содержать все телесные органы и железы в надлежащем для выздоровления состоянии», а чем-то вроде витаминного коктейля. На вкус варево также было не слишком, но, судя по внутренним ощущениям, пользу приносило. Так вот, когда, напоив меня этим отваром, Суюмбике поцеловала меня в лоб и тихо удалилась, я укрылся одеялом по шею и принялся тщательно обдумывать план своих дальнейших действий. Вариант с покиданием страны я решил пока отставить в сторону. Куда бы я ни слинял — такой стартовой позиции, как царевич и наследник престола, мне более нигде не добиться. А она сулит множество возможностей как в настоящем, так и особенно в будущем. К тому же англичане — те еще жучилы. Уж я-то с ними успел пообщаться достаточно. Так что спокойной жизни от них не жди. Обязательно втянут в какие-нибудь свои расклады… или выторгуют у воцарившихся Романовых некие преференции для себя любимых, да и удавят меня по-тихому… Значит, надо разруливать проблемы здесь.

Я вздохнул и вплотную занялся планированием. Итак, что мы имеем? Я — молод, то есть совершеннейший сопляк, ни власти, ни возможностей, ни даже более-менее сносного знания ситуации. Более того, в связи с моим явно неадекватным поведением по Москве уже поползли слухи, что царевич, мол, болезный, страдает падучей и все такое прочее. Иными словами, изначально я ни в каком не авторитете. С окружающей обстановкой тоже не все ясно. Ладно, с Семибоярщиной и Шуйским все прояснилось, дядька Федор просветил — они неизвестны, значит, будут позже, и это дает мне еще года два-три на обоих, что, с учетом Лжедмитриев, переносит срок окончания царствования папика где-то не позднее тысяча шестьсот седьмого года, или по-местному — семь тысяч сто пятнадцатого от Сотворения мира. Ну да мы будем считать как привычнее… Значит, голод начался еще раньше, где-то в тысяча шестьсот третьем — тысяча шестьсот пятом годах. То есть самая ранняя дата начала природных катаклизмов — по моим, надобно заметить, совершенно примитивным и дилетантским расчетам — лето тысяча шестьсот третьего года. От этого и будем плясать. Что я могу сделать? Я задумался. Предупредить папика? И что это мне даст? Да и кто меня послушает? Тем более я не могу гарантировать, что не ошибся в расчетах и что катаклизмы не начнутся намного раньше или заметно позже. Что вполне может поставить меня в положение того пастушка из притчи, который все время орал: «Волки! Волки!» и так приучил всех, что брешет как сивый мерин, что, когда по-настоящему пришли волки, ему никто не поверил и не прибежал на помощь. Ну ничего же не знаю об этом времени, вот ведь зараза! И тут мне в голову пришла мысль. Опаньки! А если сыграть на том поле, о котором мои дорогие современники даже и не подозревают? То есть на поле черного PR. Кто там у нас наиболее опасный? Шуйский, Семибоярщина? Нет, эти вряд ли… Скорее всего, они получили шанс на власть только после того, как папенька ее потерял, ну или помер… ну не помню я, как там все было точно. А вот появление Лжедмитрия вполне могло устроить папику множество неприятностей. Да и остальным тоже. Значит, основным конкурентом будем считать Лжедмитрия. Вернее Лжедмитриев. Хотя если суметь классически «закопать» первого, остальные, возможно, так и не появятся…

Я некоторое время лежал, и так, и эдак крутя в голове пришедшую мне мысль. А затем с сожалением отодвинул ее в сторону. Пока я ее продвинуть дальше не могу. Нужно провести кое-какие исследования, узнать каналы распространения информации, степень доверия социума к разным типам источников, точно спланировать время вброса (а с этим как раз и самая жопа), и многое, многое другое…

Так, что еще? Нужно озаботиться собственной безопасностью. На царских стрельцов надежды мало. Судя по тому, что я знал (или, вернее, не знал) о сыне Бориса Годунова, в классическом варианте истории они моего, так сказать, донора не спасли. Так что мне нужны свои, личные преторианцы. И надо составить план, где и откуда их взять. Лучшим вариантом было бы повторить идею Петруши Первого и обзавестись собственными Преображенским и Семеновским полками, каковые потом, во время его столь знаменитого правления, еще и служили Петруше нескончаемым источником кадрового резерва… Но юному Пете возможность поиграть в этих живых «кукол наследника Тутти» предоставила его собственная сестрица, чтобы настырный братец не лез ей под руку, пока она рулит Русью. Глупая баба была. Этими «куклами» Петя ее потом и похоронил. Меня же, как я понимаю, папик, наоборот, готовит в наследники. А это означает, что развлекаться с собственными полками мне особенно не дадут. Будут мурыжить на приемах, званых обедах и заседаниях Боярской думы. Хотя совсем отбрасывать этот вариант не стоит. Бог его знает, как оно там повернется. Тем более что в тысяча шестьсот седьмом мне будет уже восемнадцать. И свои вооруженные люди мне пригодятся. Но вот готовить из них нужно не только и не столько рубак. Причем набирать их следует из самых низов, чтоб все их планы и надежды были бы связаны лишь со мной. Хотя… насколько я помнил, во времена позднего Рима эти самые преторианцы меняли императоров как перчатки. Да и у нас те же преображенцы и семеновцы тоже оторвались. То Лизу на престол возведут, то в угоду Катьке ее мужа прикончат. Смерть от апоплексического удара табакеркой по голове… юмористы, блин! Нет, с преторианцами надо быть поосторожнее. Лучше попытаться сделать из пацанов именно кадровый резерв, то есть людей, которые сначала помогут мне выжить, захватить власть, а затем и разобраться со столь обширным бизнесом, как Московская Русь. Но, чтобы усилить шансы на то, что они меня не сдадут, они должны со мной вырасти…

О, придумал! Нужно забацать нечто вроде Царскосельского лицея, скажем… школу царскую! И учить там не только воинскому делу, хотя ему обязательно, обязательно, а то как же они меня защищать будут, но и языкам, математике, физике… ладно, программу продумаем позже. Главное, чтобы все эти пацаны со мной, царевичем, не один пуд соли съели… Хотя это тоже не дает стопроцентной гарантии, но оную, как известно, дает лишь Господь Бог или Госстрах. А его, как и Госужас, я пока еще не создал. И это следующая непременная задача. Собственная служба безопасности. Нет, у тятеньки явно такая есть. Ну не может ее не быть, иначе он бы и дня на троне не усидел. Но все это игры взрослых дядей, которые в период междуцарствования вполне способны (и, убей бог, будут) играть в разных раскладах. Я не я буду, если в классическом варианте истории кое-кто из таких дядей не сдал царевича Федора Лжедмитрию или Ваське Шуйскому, в зависимости от того, кто у них там первый до власти дорвался. И мне надо сделать все, чтобы со мной эта история не повторилась. Тут я невольно припомнил классический рассказ Брэдбери о том, как некий путешественник в прошлое случайно придавил бабочку, а когда вернулся, там из-за этого настала полная жопа, и ухмыльнулся. Ну не знаю, как там, в будущем, аукнется, но я собираюсь грохнуть тут столько «бабочек», сколько потребуется, чтобы не грохнули меня.

Итак, подведем итог. Первое — необходимо как можно более детально разобраться в обстановке, причем не только в том объеме, который будет доводиться до царского наследника с расчетом на то, что он еще сопляк, но и гораздо более плотно. Особенно политические расклады. Кто тут числится нашими, солнцевскими, так сказать, а кто держит мазу супротив. Пару-тройку имен я уже знаю, того же Шуйского и, скажем, Романовых, совершенно точно свою игру ведут, даже если прикидываются паиньками, ну а с остальными — проясним. А также весь механизм государственной власти. Кто за что отвечает, каким образом осуществляются назначения и проходят распоряжения, как устроена и кому подчиняется армия, как и кем распределяются ресурсы и какие «мыши» завелись, так сказать, в государственных половых щелях. В том, что они там есть, я ни секунды не сомневался. Ну нет и не может быть такой государственной машины, в недрах которой не имелось бы «мышей», очень хорошо умеющих использовать государевы ресурсы для собственных выгод. А значит, умелый человек всегда сможет использовать этих жирных тварей к своей собственной пользе. Прикормив либо, если уж я наследник и вообще почти государь, придавив в нужный момент, дабы ускорить прохождение необходимых тебе команд и распоряжений или, наоборот, замедлить продвижение ненужных.

Далее: прикинуть, как и из кого создать собственную сеть осведомителей и тайных дознатчиков. С учетом того что ключевой фигурой, на которую сеть будет замыкаться, явлюсь опять же я, в облике десятилетнего пацана. Ну и параллельно с этим провентилировать вопрос о создании некоего учебного заведения для подготовки своих собственных кадров. И здесь у меня сразу появились кое-какие мысли по поводу того, как это можно осуществить. Ну и последнее — подыскать людишек, на которых можно опереться в случае каких-то силовых акций. При условии успешного воплощения в жизнь всех этих задач, шансы на выживание в грядущих катаклизмах царевича Федора, хотя бы даже и не в статусе царевича, повышались до реальных. А если малеха поднапрячься…

С этими мыслями я и заснул…

А пока юная девица,

Тако сиза голубица,

А како мужняя жена,

То тако ж аки сатана!

Ой, горе-горе,

Ой, мужня доля!..

— Тимоша!

Тимофей дернулся и оглянулся. Матушка стояла на взгорке и, приложив к глазам ладонь, смотрела в его сторону. Только вот видела вряд ли. Тимофей забрался в самые заросли, в тень, потому как на дневной клев можно было надеяться только здесь. Добрая рыба солнца не любит, прячется от него на дно, под корягу…

— Тимоша!

Тимофей нахмурился. И чего зовет-то? Ясно же, коли после утреннего клева не пришел, так, значит, прибыток больно малый. Он же не просто ради удовольствия рыбалит. Рыбка — довесок к общему котлу.

Их семья жила бедно. С того момента как батюшкин боевой холоп Козьма возвернулся домой с известием, что сразила батюшку подлая татарская стрела, нужда прочно прописалась в их семье. Хотя и до того жировать не с чего было. Землица в их поместье скудная, сплошной суглинок, потому оброка с одной крестьянской семьи, с коей удалось заключить порядье[23], и прибытка с еще более убогой барщины едва-едва хватало на проживание и содержание в порядке батиного и дядьки Козьмы, коего он был обязан выставлять вместе с собой с поместья, боевых коней и воинской справы. А ведь боевого коня сеном-то не прокормишь, ему овес надобен, да с собой завсегда припас отложен должен быть, на случай если царь волость исполчит. А их рязанскую землю частенько исполчают. Потому как она есть как раз украина[24] обжитых земель. И злобные крымчаки, идучи на Русь, никогда их не минуют. Хоть краем, да непременно зацепят… Причем припас не только коню, а и бате с дядькой Козьмой, а сбруя, а починка доспеха… и столько расходов на дворянском подворье висит, что иное по скудости до справного крестьянского недотягивает.

Одно слово только — служилое сословие, а так хуже тягла[25] живут… Ну а как батюшка преставился, так вообще тяжко стало. Поскольку нонича от поместья никто в Разрядном приказе не состоял, содержание, хлебное и серебряное, которое ранее хоть как-то позволяло сводить концы с концами, выдавать перестали. Так что зиму едва пережили. Хотя совсем уже окрестьянились. Дядька-то Козьма уже стар был и работать в полную силу не мог. А он, Тимофей, хоть и самый старший из детей, наоборот, шибко молод. Силенок еще не хватает. Тятя-то дядьку больше не воем, а слугой при себе брал. А воинскую сбрую боевой холоп Козьма надевал, почитай, когда разрядные смотр проводили, допрежь того как царево жалованное подтвердить. Отец знал, что, коли его боевого холопа в воинском умении проверить решат, тот его не подведет. Дядька Козьма ухватку воинскую имел добрую, столько боев и походов прошел, а вот сил у него уже маловато было, чтобы полный бой выдержать. Потому-то он в той сече, где тятя погиб, и выжил, что отец ему велел в обозе, при лошадях оставаться…

И вообще, ежели бы не заповедные лета[26], то о прошлую осень на Юрьев день они бы и единственного крестьянского подворья лишились. Шумил-крестьянин давно уже на сторону смотрит да неподъемный оброк хает. А куда деваться-то? Зубы, что ли, на полку класть? Вот бы Тимофею поскорее подрасти. Кабы он батино место в строевом разряде занял и жалованное получать начал, они бы и вздохнули. Батину броню и оружие Козьма давно уже разобрал, начистил и смазал. Правда, у кольчуги плечо разрублено, а в байдане с левой стороны нескольких пластинок недостает, но денег на кузнеца пока все одно нет.

— Тимоша, да где же ты?! Подь сюды скорее!

Вот ведь незадача! Теперь весь вечер в животе сосать будет. Потому как те три пескарика, что ему на утренней поклевке удалось споймать, им с матерью, дядькой Козьмой да с тремя Тимохиными сестрами на один зуб, а толокна осталось с дюжину горстей. Одна надежда, что уже крапива поспела да Шумил сподобится прислать пару яичек, чтобы было чем заправить крапивные щи… Тимофей нехотя вытащил из воды уду и выбрался из зарослей.

— Ну чего еще? — недовольно буркнул он, поднимаясь по косогору.

— Пошли, — мать ухватила его за плечо, — там гонец из Москвы приехал, подьячий. Дядька Козьма его сейчас привечает. Да не просто так приехал, а по твою душу.

— По мою? — Тимофей остановился и удивленно воззрился на мать. — Как это?

— Да не знаю я, — досадливо повела бровями мать. — Пойдем, там все и узнаешь.

Дядька Козьма ждал его во дворе.

— Ну-тко, паря, иди сюды, — подозвал он Тимофея, едва тот показался в воротах.

Тимофей дядьку Козьму уважал. Еще бы, не крестьянин какой, а настоящий боевой холоп, верный отцов сотоварищ. Когда отец погиб, именно он его похоронил и всю его воинскую сбрую собрал да и домой привез. И ноне их не бросил и помогает чем может, хотя уже не в силе, потому как не раз ранетый и к перемене погоды хворает сильно. И самого Тимофея начал потихоньку к службе приучать, к седлу, к кистеню, как саблю верно держать. Отцов лук Тимофею пока нипочем не натянуть, но вот пистолю, кою батюшка в давнем походе с мертвого свейского всадника снял, он уже огненным боем снаряжать умел. Хотя Козьма сию пистолю не жаловал. Баял, что бьет она недалеко, неметко, да еще и ненадежна дюже для всадника. Пока скачешь, порох с полки-де стрясет, вот и щелкай потом курком впустую. Лук куда лучше. И бьет дальше, и выстрел точнее, и, пока пистолю во второй раз снарядишь, целый колчан стрел выпустить можно…

— Да, дядька Козьма?

— Матушка тебе уже сказала, что к тебе гонец из самой Москвы приехал?

— Ко мне? — удивился Тимофей.

— К тебе, к тебе, — торопливо пояснил боевой холоп. — Смотреть тебя будет. На Москве новое учение учинить захотели, для недорослей дворянских. Подьячий баял, что вместе с самим царевичем обучать их будут. И сейчас таких, как ты, недорослей, кои царевичу по возрасту в соученики годны, по всем волостям посланные дьяки и подьячие смотрят. Кого годным признают — на полный кошт возьмут. Так что ты давай там, постарайся…

На полный кошт? Это было бы здорово. У Тимофея тут же засосало под ложечкой. Небось на царевом коште так голодать не придется…

Подьячий оказался довольно дородным мужчиной. Он сидел в горнице, на почетном месте, в красном углу, под иконами, и лопал толоконную похлебку, запивая ее домашним квасом. Тимоха невольно сглотнул. Ну верно, матушка последнее толокно на гостя извела, ох, теперь-то им поголодовать и придется. Ну ничего, лето начинается, Шумилова корова опять молоко давать начала, скоро грибы-ягоды пойдут, перебедуем — не впервой. Да и крапива опять же поспела…

— Как звать? — хмуря брови, осведомился дьяк.

— Тимох… Тимофей, — поправился дворянский сын.

— Грамоту разумеешь?

— Разумею, — кивнул Тимоха, хотя это утверждение было некоторым преувеличением.

Нет, буквицы он знал и даже складывать их в слова умел, но плохо… Ну кому его было здесь учить? Только матушке. А она сама в сем не шибко тверда была, только по Псалтырю кое-как читала. Хотя и это было редкостью. У них в округе более никто из вдов или женок дворян да детей боярских грамоту не разумел. Да и сами они тоже в сем не слишком веды были. А с другой стороны, спрашивается, зачем служилому сословию эта грамота-то? От стрелы не защитит, от клинка не оборонит, да и от ядра не спрячет. Делом надобно заниматься, делом! Матушка же сим нелегким ремеслом овладела, поелику евойный покойный батюшка, по первости не пожелав отдать ее за Тимохиного отца, отослал ее в монастырь, где она провела с полгода. Там-то ее монахини в грамоте и поднатаскали…

Подьячий зачерпнул ложкой гущину толокна и отправил в рот. Тимофей снова сглотнул. Вот ведь жрет… и как не подавится? Подьячий же, не обращая внимания на голодный взгляд пацана, быстро прикончил миску, облизал ложку и, запустив руку в лежащую на лавке рядом с ним переметную суму, вытащил оттуда книжицу.

— А ну-тко, вот, прочти, — велел он.

Тимофей с некоторым страхом взял книжицу, раскрыл ее и уставился на четкие красивые буквицы. Не то что в матушкином Псалтыре…

— Где читать-то?

— А где откроешь, там и читай.

Тимофей обреченно вздохнул и, хмуря лоб, начал:

— И… ды… а… ага — да! Ры… а… сы… рас… ты… о… ча… — Спустя десять минут он, вспотев, выдал фразу: — И да расточатся врази Его!

Подьячий махнул рукой:

— Ладно, кончай. Понятно все. А цифирь исчислять умеешь?

— Умею, — кивнул Тимофей уже более уверенно.

— Сколько будет семь прибавить девять?

Тимофей снова наморщил лоб и, поднеся к носу пальцы, принялся решать сложную задачу.

— Шашнадцать, — наконец выдал он ответ.

Подьячий одобрительно кивнул и окинул его цепким взглядом.

— А скажи-ка мне, отрок, не болел ли ты лихоманкою али какой иной болезнью?

Тимофей мотнул головой. Со здоровьем у него всегда все было в порядке. Даже когда позапрошлой зимой под лед провалился, так даже юшка из носа не пошла. Может, потому, что завсегда с дядькой Козьмой после парной в прорубь окунался? А дядька Козьма париться любил. Говорил, что от пара — самое здоровье и есть. И зимой баню топил через два дня на третий. Может, еще и потому, что зимой у него частенько ломаные кости да старые раны ныли, а баня ту боль снимала. Да и летом улучал время попариться.

— А руки-ноги не ломал?

— Нет, — снова мотнул головой Тимоха.

— А ну-тко, разденься.

— Зачем это? — удивился Тимофей.

— А затем, что я так велю, — прикрикнул на него подьячий, но все же пояснил: — Осмотреть я тебя должон. Где какие шрамы, как где кости выпирают, понятно?

Тимоха несколько мгновений пялился на дьяка, потом нехотя потянул рубаху.

Подьячий осматривал Тимофея внимательно — мял пальцами живот, давил на глаза, заставил разинуть рот и высунуть язык. Видно, разумел в лекарском деле. А потом хлопнул его по голой спине и приказал:

— Все, одевайся! Экий ты, братец, мосластый. Одни кости торчат. Ну да ничего. Коль кости есть — мясо нарастет…

Подьячий уехал сразу после того, как закончил осматривать Тимофея, а где-то через два месяца, как раз на Илью-пророка, до них добрался сосед и рассказал, что был-де в Разрядной избе, где для них передали грамотку, из которой следовало, что аккурат к «Первому дню во Году», то есть к первому сентября, доставить «отрока Тимофея, сына Дмитрия, из дворян рязанских» в Москву. Еще в той грамотке был перечень того, что надобно отроку Тимофею иметь с собой. Мать, прочитав сие, долго маялась, потом шушукалась о чем-то с дядькой Козьмой, а когда до указанного времени осталась всего неделя, дядька велел ему собираться.

До Рязани они добрались верхами. Боевого коня в телегу не запряжешь, да и та телега, что у них на подворье была, вся старая и того гляди развалится, а отвлекать Шумила в самый разгар уборки и без того скудного урожая означало обречь себя по весне на настоящий голод. Так что поехали верхами. Но Тимофей этому только радовался, поскольку в Рязань он ехал на настоящем батином боевом коне — Серко. Тот был уже стар, но еще резв и шел ходко.

Рязань Тимоху поразила. Это ж сколько людей в одном месте собралось! Как же это они друг с другом не сталкиваются? Он ехал, разинув рот и крутя головой по сторонам, и, если бы Козьма еще перед городскими воротами не перехватил повод из Тимохиных рук, он непременно потерялся бы.

Устроившись на постоялом дворе, Козьма велел Тимохе ждать его, а сам, достав из переметной сумы батюшкину трофейную пистолю, куда-то ушел. Вернулся он через час, смурной и чем-то недовольный. И уже без пистоли.

— Пошли, — кивнул он Тимофею.

— Куда?

— Снаряжать тебя будем, как в той грамотке указано.

Тимофей удивленно воззрился на дядьку Козьму:

— А денег-то откуда возьмем?

— Есть деньги, есть, — отмахнулся Козьма, и тут до Тимофея дошло, куда пропала батина пистоля.

Он несколько мгновений неверяще смотрел на дядьку, тот же сам его все время учил, что для служилого сословия воинская справа — первое дело. Сам, мол, недоешь, а оружие обиходь! А затем со слезами в голосе произнес:

— Дядька Козьма, как же это? То же тятина сбруя воинская…

Но тот лишь сердито нахмурился и повторил:

— Пошли!

И лишь потом, когда они уже справили Тимофею новый кафтан, и пару нарядных рубах, и настоящие сапоги из отличной юфти, и охабень, и даже нарядный кушак, виновато пряча глаза, пояснил:

— Не переживай, Тимофей Дмитрич, я ж тебе сказал — пистоля сия для всадника не шибко сноровиста. А я на оставшиеся деньги еще и байдану тятину поправлю… — В этот раз он впервые назвал Тимофея вот так, по имени-отчеству.

На Москву они приехали за день до указанного срока. Тимоха, которому казалось, что огромнее и многолюднее Рязани ничего себе и представить нельзя, завидев московские стены, только ахнул и всю дорогу донимал дядьку Козьму вопросами — а как, а что, а почему, а когда? И как это люди сподобились такие великие каменные башни построить? Дядька Козьма отвечал степенно, но, похоже, и сам робел. Тимоха подумал, что, можа, и дядька Козьма тож никогда на Москве не бывал. Смотры, как он сказывал, чаще всего проходили под Коломной или Каширой, а когда и еще дальше, а в Разрядный приказ тятенька, по рассказам матушки, всегда ездил сам-однова. И понятно почему. Эвон сколько им пришлось денег выложить за ночевки на постоялых дворах да ямских станциях.

Деревянные ворота в земляном валу с частоколом они преодолели свободно, а вот в тех, что были в каменной стене, пришлось показывать грамотку.

— Вон вы кто! — весело отозвался нарядный стрелец. — Это вам в Китай-город надо. На подворье боярина Сабурова. Там все ваши собираются…

Когда они проехали через огромадную башню, Тимофей свесился на сторону дядьки Козьмы и тихо спросил:

— Это что ж, дядька, нам таперича дальше от Москвы ехать надобно? В этот самый Китай-город?

Дядька Козьма усмехнулся.

— Да нет, Тимофей Дмитрич, этот Китай-город прям посередь Москвы стоит. Вон его стена впереди виднеется. А прозван так от киты[27], из которой раньше его стены устроены были.

Тимофей ошарашенно кивнул. Да уж, велик город Москва, эвон сколько в нем городов разных построено…

Подворье боярина Сабурова оказалось огромным. И полным народу. Они спешились у распахнутых ворот, и дядька Козьма, стянув с головы шапку, осторожно приблизился к дюжему дворовому, стоявшему у ворот с бердышом в руках.

— Ну чего тебе? — недовольно рявкнул тот. — Не подаю! На паперть иди!

Тимофей насупился. Конечно, дядька Козьма в изношенном армяке смотрелся не очень, но он вой русский, за Русь кровь проливал, так чего этот… этот… мордатый так на него гавкает, аки пес. Па-адумаешь, на Москве живет! Где бы та Москва была, коли не такие, как тятенька и дядька Козьма? Давно бы все в татарской неволе горе мыкали…

Но дядька уже совал дворовому грамотку. Тот, брезгливо кривя губы, скосил взгляд на грамотку, потом поднял взгляд на Тимоху.

— Этот, что ли? Этот — пусть проходит. А сам — ступай. Тут тебе не постоялый двор…

Дядька Козьма униженно закивал головой и торопливо подбежал к Тимохе. Скинув с седла мешок с его рухлядью, он помог мальчику спрыгнуть с лошади и, на мгновение замерев, тихо произнес:

— Ну вот и все, Тимофей Дмитрич, довез я тебя куда было велено.

Тимоха несколько мгновений смотрел на дядьку внезапно повлажневшими глазами, а затем рывком даже не бросился, а влип в его могучую грудь, обхватив его обеими руками. Тот замер, потом шмыгнул носом и сказал таким… напряженным голосом:

— Ну будет, будет… чай, не навек прощаемся. Свидимся еще… А ты… ты вот что… ты учись справно… старайся… чтобы батюшка, с небес на тебя глядючи, радовался…

Через двор Тимофей шел, все время оглядываясь. Но когда он добрался до указанного дворовым крыльца, дядьки Козьмы за воротами уже не было. Тимофей вздохнул, утер предательскую влагу с глаз и двинулся вверх по ступеням.

— Значится, «отрок Тимофей, сын Дмитрия, из дворян рязанских», — пробурчал себе под нос важный дьяк, приняв от Тимохи грамотку, и поставил в длинном списке, что лежал от него по левую руку, жирный крест. После чего повернулся и с силой стукнул в бревенчатую стену.

За стеной что-то стукнуло, брякнуло, и в следующее мгновение в приоткрытую дверь просунулась чья-то заспанная рожа.

— Ты, Паньша, проводи-ка отрока Тимофея к остальным школьным отрокам.

— Слушаюсь, Дамиан Никитич, — отозвалась рожа, и Тимофей двинулся за дворовым холопом в новую жизнь…

Школьные отроки обретались в дальних клетях. И было их, на взгляд Тимохи, едва ли не сотня, а то и поболее. Когда Паньша, толкнув дверь, вошел в большую горницу и, окинув взглядом помещение, кинул мешок с рухлядью Тимохи на свободную лавку, взоры всех присутствующих тут мальчишек обратились на вошедшего. И стоило Паньше выйти за дверь, как Тимоху окружили несколько человек.

— Откуда будешь, новик?

Тимофей слегка набычился. Столько народу и так близко — это было непривычно.

— Из рязанских я…

— А-а, так ты Аникея земляк будешь? Эй, Аникей, тут рязанский приехал!

К Тимофею тут же подскочил парнишка, где-то на полголовы ниже, чем он. Но такой шустрый, что, казалось, и минуты не способен усидеть на месте.

— Ты, что ли, рязанский? Ну давай здоровкаться. Меня Аникеем зовут…

Царская школа оказалась просто находкой. В принципе я рассчитывал, что у меня выйдет нечто подобное помеси суворовского училища с английской частной школой. Англичане, тут стоит отдать им должное, обошли весь мир в одном чрезвычайно важном параметре. Они создали отличную социальную машину по воспроизводству качественной элиты. Она включала в себя два главных, ключевых элемента. Во-первых, предельно формализованный и всем понятный образец, то есть знаменитого английского джентльмена с классическим гуманитарным образованием и так называемой «жесткой верхней губой». И, во-вторых, эффективные социальные фабрики по его производству, то есть классические английские частные школы типа Итона с крайне жестким, практически казарменным режимом, в которых это образование получалось и та самая жесткая верхняя губа вырабатывалась.

Я планировал со временем создать здесь такую же систему и через нее прогонять все дворянство. Уж важность подбора, подготовки и расстановки кадров мне объяснять было не нужно. Я считал, что в первую очередь вследствие своего серьезного отношения к этому вопросу и обошел многих из тех, с кем начинал в девяностые и кто до сих пор мыкался с одним-парой несчастных миллионов. Я же никогда не жалел денег на переподготовку сотрудников, на подбор коуч-тренеров, на курсы английского и времени на их обучение за свой счет, скажем, по программе МВА[29] в Стокгольмской школе бизнеса, где у меня, как у постоянного клиента, были солидные скидки. Так что у меня всегда под рукой была отлично подготовленная, слаженная, профессиональная команда. Нечто подобное я собирался заиметь и здесь.

Однако при этом я вполне допускал, что первый блин окажется комом. Тем более что я слегка увлекся и составил столь разнообразную учебную программу, что даже сам испугался. А ну как будет перегруз для столь девственных мозгов? Большинство же кандидатов писать и читать не умели. Но затем все равно решил попробовать. Объем материала почти по каждому из предметов, за исключением языков, — минимальный. Та же таблица умножения это, считай, университетский курс. Учебных материалов тоже пока нехватка. На том же немецком, не говоря уж о голландском, шведском и остальных языках, текстов, которые можно использовать в качестве учебных пособий, вообще практически нет. На латинском — кот наплакал, да и то большинство религиозные, использовать их можно с очень большой осторожностью. Потому как патриарх и митрополиты на дыбы встанут. Ну как же — православных латинской ереси обучают. Впрочем, я выцыганил у святейшего Иова пару греков, приехавших чуть ли не со Святого Афона, и не только использовал их в качестве преподавателей греческого языка, а еще и засадил за переводы греческих полемических книг «противу ересей латинских». Ну а в качестве учебных латинских — велел сыскать и размножить как раз те книги, которые в этих греческих раскритикованы. Патриарх было поворчал, но потом согласился с моими доводами, что, так сказать, незнание первоисточников снижает ценность критических аргументов. Да и вообще, никаких формализованных учебников в России пока еще практически не существовало.

Так что готового к преподаванию материала имелось буквально кот наплакал. Вот я и решил — вместо того чтобы изо дня в день лишь Псалтырь, молитвослов и часослов с Деяниями апостолов талдычить, пусть хотя бы в объеме ознакомления с основами учатся каменному устроению, лекарству с аптекарским делом, рудознанию и так далее. Кто его знает, как дальше жизнь повернется — может, кто позже рудничок или горную либо литейную мануфактуру в своем поместье или иных жалованных землях заложит либо лекарское дело в стране развивать начнет… Так пусть не с пустого места. Хотя Закону Божьему времени я тоже отвел щедро, почти пятую часть. Да и письмо, и чтение также на церковных книгах и текстах преподавали. Ну а что касаемо языков…

Я по себе понял, что преподавать логику и риторику без знания греческого и латинского — мартышкин труд. Вся база — оттуда. И вообще, очень интересно эти языки мозги переформатируют, по себе почувствовал. Ощущение ну типа как если бы ты на сырую, глючную, постоянно тормозящую и вылетающую «Винду» раз — и установил крутой сервиспак. И она вдруг полетела как ласточка… Похоже, как только в Европе перестали преподавать мертвые языки и этим самым приводить мозги людей в относительный порядок, культура в Европе и закончилась. И спустя всего лишь одно поколение поперло всякое дерьмо — от попсы до моды на голубизну и перфомансы типа рисования картин маканием голой жопы в краски или даже, тьфу, блин, собственным говном… Что же касается остальных, то были у меня планы ребят, после своего утверждения на троне, по примеру Пети Первого, отправить за границу поучиться. Только не так, как он, — мол, езжайте, и все! Там уж как-нибудь и язык выучите, и какую-никакую науку освоите. И осваивали, но едва один из трех, а то и из пяти. А остальные либо спивались, либо, из таких вот бедных дворян, нищенствовали, ничему не учась, а просто повинность отбывая, либо ударялись в куртуазную жизнь и разгулы, никакой пользы ни стране, ни, чего уж там, себе не поимев, кроме дурной болезни да посаженной печени. Потому как в нынешней России, как выяснилось, почитай, и не пили. Что меня по первости в дикое удивление привело. А как же наше исконное пьянство? Как же «веселие Руси питие еси»? Это что, опять клюква какая? Судя по всему — так оно и было. Тем более, как выяснилось, разгром Немецкой слободы Иваном Грозным был вызван как раз тем, что заселявшие ее литвины, коим было разрешено гнать «крепкое» для себя, начали торговать им из-под полы с непривычными к сему русскими. Вот «сатрап и душегуб» на «невинных» немцев и взъелся…

Исходя из всех этих соображений, я и решил ничего из того, что запланировано, не сокращать. Так что первый год для меня скорее пробным был. Ну-ка, чего эти недоросли дворянские, по глухим поместьям собранные, усвоить сумеют? С прицелом на второй год, если многого не осилят, программу подкорректировать. И они меня удивили! Эти туповатые деревенские увальни слопали всю программу просто на раз, ничего не упустив и ни от чего не отступясь. Мотивация ли тут сыграла, потому как практически все были из дальних, медвежьих углов и жили впроголодь, либо просто чистый детский разум так восприимчив к обучению, но учителя, среди которых большинство были иностранцы, только диву давались. Француз де Колиньи, преподававший математику, именуемую здесь цифирью, с восторгом докладывал батюшке, что всех его учеников можно немедленно принимать в Сорбонну. Да и с «жесткой верхней губой» дело также на лад пошло. Очень кстати в царевых архивах обнаружилось сочинение покойного Максима Грека, настоящего ученого-энциклопедиста, этакого обрусевшего Леонардо да Винчи, под названием «Главы поучительны начальствующим правоверно», начинающееся жестким утверждением, что тот, кто идет на поводу у своих страстей и желаний — «ярости и гневу напрасному и беззаконным плотским похотем», не может считаться человеком, но «безсловесного естества человекообразно подобие». И так далее в том же духе. А писал он его для незабвенного Ивана IV Васильевича, именуемого Грозным, что сему документу только добавляло авторитета. Вот на его основании я и велел разработать правила поведения и воспитания в царевой школе…

Впрочем, возможно, дело было еще и в том, что мне повезло с учителями. Действительно повезло. Ну как, скажем, еще назвать то, что в это время в России оказался такой человек, как испанский идальго Варгас, профессиональный солдат, ветеран, начинавший еще при Альбе? Мастер некоего тайного фехтовального искусства, именуемого дестреза[30], о котором я никогда нигде не слышал. Или, как его называли, индийский татарин Раматка, специалист в калари паятту?[31] Если оно в чем-то и уступало прославленному китайскому кун-фу или японскому карате, то я этого обнаружить не смог. Да и было ли это самое карате? Хотя Шаолиньский монастырь уже существовал, точно, это я после тура по Китаю помнил… Впрочем, возможно, таковые люди в России имелись всегда, и не только из иноземцев, просто искать их никому в голову не приходило. Да и таких, как у меня, возможностей в истории случалось — раз-два и обчелся. Ну судите сами: действительно любимый царский сын, при толковом и способном слушать отце, да еще и при полной казне. Только ведь возможности — это еще не все, возможности на нас сыплются часто, не каждый день, конечно, но по несколько раз в год — точно. Но для того, чтобы они стали твоими, ты должен быть к ним готов, должен быть способен их использовать. Скажем, едет человек утром в метро на постылую работу, за которую получает гроши, и тут видит в газете, что читает такой же полусонный заморенный сосед, объявление — срочно и на хорошую зарплату требуется некто со знанием норвежского языка… А он его — не знает. И все — это не его возможность. Но ведь чья-то, точно. Нет, всему научиться невозможно, но чем больше знаний, умений и иных компетенций ты накопишь — тем больше возможностей ты сможешь назвать своими. Кто знает, за какое из своих знаний и умений ты зацепишься ноготком, чтобы начать круто подниматься?..

Так что с учителями мне повезло. Хотя процессу отбора я уделил большое внимание. Батюшка положил учителям царской школы довольно щедрое жалованье, и желающих на такую должность оказалось немало. Комиссию, производившую отбор, возглавлял я лично, а вот входили в нее мой дядька Федор Чемоданов, ближний отцов боярин Сабуров и дьяк приказа Казанского дворца, на который повесили финансирование школы, Калинин. И если на первых двух заседаниях все, кроме дядьки Федора, относились к моему присутствию больше как к некой забаве, мол, царевич в приказного боярина поиграть вздумал, то уже на третьем к моим замечаниям все трое прислушивались со всем возможным вниманием. Потому как выяснилось, что по всем кандидатам, коих мы попервоначалу наметили, у меня оказались гораздо более точные и верные сведения, чем у всех остальных, вместе взятых. Что было вполне закономерно.

Не говоря уж о моей собственной службе мальчишек-наушников, изрядно укрепившейся дедом Влекушей, который работал у меня не только экспертно-аналитическим отделом, но и сам частенько, одевшись в армяк, ходил в город и толкался по кабакам и торгам, возвращаясь изрядно под хмельком, но всегда с прибытком из сплетен и слухов, кои успевал уже проверить и рассортировать, я завел массу друзей-приятелей и в приказных избах, и среди иностранцев-наемников, и в стрелецких слободах, и среди приказчиков и купцов на московских торгах. А уж правилами сбора и обработки информации в этом времени никто лучше меня не владел. Нам, прошедшим жесткую школу российского бизнеса девяностых — двухтысячных, и в наше время в этом деле было мало равных. Еще бы, ведь от того, насколько ты хорошо это дело поставил, не только успех в бизнесе зависел — куда чаще собственная жизнь… Так что я вполне успел за те несколько дней, что прошли между заседаниями, вызнать всю подноготную кандидатов. И на третьем заседании сей высокой комиссии все по ним и выдал. От того, насколько всех их действительно в их науке другие умельцами считают, до некоторых фактов биографии и жизненных привычек, а также кто к какой вдовушке захаживает. Чем и заслужил право понаслаждаться картиной разинутых ртов и вытаращенных глаз.

Из почти трех сотен соискателей были выбраны два десятка человек, а еще одиннадцать были вызваны боярином Сабуровым и дядькой Федором из своих вотчин и иных мест. Как, например, тот же боярин Бязин по прозвищу Грива, имевший славу не только искусного конника, но и знатного обучителя, или татарин Ахметка, бывший пленный крымчак, ведавший у Сабурова всем коновальским делом. Ну и постановлено за год изыскать учителей на предметы, кои пока не преподавались, но были в росписи обозначены, вследствие того что им обучать планировалось позже либо как раз таки вследствие того что учителей требуемого уровня пока не сыскалось. А каких-никаких брать я не хотел… Кроме того, планировалось за год закупить «всяких свитков и книг рукописных и печатных на языках греческом, латинском, свейском, аглицком, немецком, хранцузском, голландском и ином, на коем нужда для школы будет, одобренных патриархом и митрополитами и для обучения отороков опасности ереси не имавшем». На том комиссия перешла уже к более практическим вопросам.

Подворье Сабуровых на Китай-городе, где планировалось разместить школу, было не самым большим, но один курс еще потянуло бы. Затем надо было что-то думать. Причем мне. Поскольку ни комиссия, ни даже сам царь-батюшка не подозревали, что я собираюсь сделать царскую школу заведением постоянно действующим. Но заводить речь об этом сразу я не собирался. Вот подождем, когда появятся успехи, тогда и… А в том, что успехи будут, пусть и не в первый год, я не сомневался. Как только все устаканится… Но, как я уже говорил, к моему удивлению, результаты поперли практически через полгода. А к весне царь-батюшка, весьма увлекшийся сим начинанием, так раззадорился всеми восторженными докладами учителей, что даже загорелся устроить на Москве университет по примеру стран немецких. Чему я, естественно, противиться и не подумал, но и поощрять решил преждевременным. Мне деньги были нужны на другие проекты. К тому же как его тут организуют? Пригласят иноземных ученых, причем тех, кто приедет, а я сильно сомневался, что сюда поедут лучшие. Они тут устроят все как им привычно и не шибко обременительно, после чего все устроенное и объявят университетом. А я считал, что зазывать в Россию нужно именно лучших. И звать их нужно персонально. Мы же пока даже фамилий их тут не ведали. Поэтому я подластился к батюшке и уговорил его на то, что университет, конечно, дело доброе и нужное, но тут уже у него под боком имеется вполне успешное учебное заведение, каковое следует расширять и развивать. Так, может, пока лучше в него вкладываться?.. Таким образом, вопрос с набором нового потока был решен быстро и успешно. Хотя тут же в полный рост встала проблема с размещением. Подворье Сабурова два потока уже, хоть ты тресни, никак не вмещало. Но потихоньку разобрались и с этим, определив первому потоку, с коим я, то есть царский сын, будет продолжать заниматься, на прожилое несколько палат в самом Кремле. Здесь боярских и княжеских подворий, многие из которых частенько впусте стояли, также хватало…

— Эх ты, — прокряхтел дед Влекуша, присаживаясь на скамеечку рядышком с Немым татем, — ой, моченьки нет…

— Чего так? — дежурно отозвался я, торопливо дохлебывая кашу.

Ох и славные здесь каши делали… И чего я раньше на них губы кривил?

Настроение у меня всю весну было приподнятое. С того момента как Немой тать ночной порой подстерег монашка Гришку Отрепьева да свернул его цыплячью шею. Ох, какое я тогда облегчение испытал. Прямо гора с плеч свалилась… Все, салют! Гип-гип-ура! Смуте — кранты! И хотя потом я слегка пересмотрел свои взгляды (ведь то, что Лжедмитрий I, был монахом-расстригой Григорием Отрепьевым, являлось всего лишь одной из версий, пусть и наиболее распространенной, а как оно было на самом деле — никто не знает), настроение — осталось.

— Да, видно, лето будет поганое… — вместо обычной шутки-прибаутки со вздохом произнес дед.

Я замер, не донеся ложку до рта, а затем опустил руку и впился в деда напряженным взглядом.

— С чего так?

— Да ломает меня сильно, батюшка мил-сдарь, — пояснил дед Влекуша. — Допрежь никогда так не ломало.

— И давно?

— Дык как со Сретения началось, так и не отпускает, зараза… — тоскливо отозвался дед. — Видно, времечко мое близится, батюшка мил-сдарь. Скоро не будет твою милость дед Влекуша своими побайками тешить.

Я его уже не слушал. Неужели… Вот черт, я же рассчитывал, что все начнется не ранее семь тысяч сто одиннадцатого, то бишь тысяча шестьсот третьего года. Ныне же только семь тысяч сто девятый. У меня же ничего не готово еще — ни легенда, ни пути распространения информации по стране, ни люди… А может, это еще не то, что я думаю? Такой вариант исключить нельзя. Ну а если — то? Что я теряю и в чем выиграю, если вброшу планируемую информацию сейчас? А если не вброшу, а оно то самое?

— Да ты не смурей, батюшка мил-сдарь, — сразу же уловив возникшее во мне напряжение, но истолковав его совершенно неверно, зачастил дед Влекуша, — то я просто так, по-стариковски ворчу. А так — что мне сделается, пню трухлявому? Это высокие, статные деревья ветер ломит, а пни стоят себе и стоят, гниют помаленьку…

— Вот что, дед, — прервал я его, — задание тебе будет, срочное. Как поешь — беги на конюшню к Митрохе. И вместе розыск учиняйте, одному ли тебе с зимы кости так сильно ломит, или еще кто так страдает? Да, может, кто и какие иные приметы необычные углядел? Ну там вода где необычно высокая на порогах по весне стоит, либо, наоборот, мала больно, снегу также необычно мало бо много в какой земле было. Знамения какие тож, но больше про всякие природные приметы или болезни дознавайтесь.

Дед подобрался. Он чуял меня едва ли не лучше всех остальных, вместе взятых, ну кроме Немого татя, и сейчас сразу понял, что дело ой какое серьезное. Едва ли не серьезнее всего, что я ему поручал до сих пор.

— Так я сейчас и побегу, — вскинулся он.

— Поешь, потом пойдешь, — попытался я его удержать, — не так уж все срочно…

— Так я на кухне чего-нито перехвачу. Много ли мне надо-то? — Последняя фраза донеслась до меня уже из коридора.

Немой тать проводил его взглядом и, обернувшись ко мне, глухо зарычал. Он тоже почувствовал мою тревогу и теперь напоминал, что он здесь, рядом, и готов. Я же бросил ложку и схватился руками за виски. Итак, главное решить — пора ли мне запускать легенду, которая должна была помочь батюшке и мне пережить голод и бедствия и справиться со Лжедмитриями.

Если я запущу ее сейчас, а в это лето ничего не произойдет, то эффективность ее воздействия заметно упадет. Но! Времена нынче неторопливые, новости устаревают медленно, а всякие видения и пророчества помнятся долго. Так что если в этот год ничего и не случится, то через два-три-четыре года, когда все наконец произойдет, — ее припомнят. И скажут, вон, мол, пророчество было. Так все обычно и случается. И хотя к тому моменту мою легенду вполне могут частично нейтрализовать, те же иезуиты, скажем, они-то руку на пульсе очень неплохо держат, да и мало ли кто, сам царь Борис, например… отец-то он отец, но моя легенда кое в чем очень наперекор его политике ляжет… но, даже если я сейчас не попаду по времени, полностью мою легенду убить никто не сможет. А если я опоздаю? Я покачал головой. Это, пожалуй, будет похуже. Много хуже. В такие смутные времена и оглянуться не успеешь, как масса других видений и пророчеств народится, и моя легенда от них уже ничем отличаться не будет. Поскольку также будет толкованием уже случившегося, а не его предсказанием.

Пообдумывав все это некоторое время, я зло стиснул кулак. Эх, как все не вовремя… У меня такие планы были на это лето. В этом году в летнее путешествие царской школы впервые пойдут целых два потока. Да и сейчас дел просто море. Надо что-то срочно решать с царской школой. Еще один поток при удаче можем в Кремле распихать — а дальше что? Я же собирался установить срок учебы лет в шесть-семь, на сколько учебного материала хватит. К тому же держать ее в центре Москвы все одно неудобно. Даже сейчас пешее устроение воинское проводим не слишком потребно, поскольку из пищалей и пистолей стрелять просто негде. А на конное устроение приходится через три стены за город ездить. Так что надобно дожать батюшку, чтобы он позволил царскую школу куда в вотчину перевезти. К тому же я собирался в программу еще и основы земледелия ввести и животноводства, с понятием селекционной работы. Для чего мне Сапеговы кони, которых он, по слухам, все-таки собирает (а куда деваться — шляхетское слово!), очень бы пригодились. Потому как основная масса коней в русском поместном войске — скорее коняги, чем кони. Об этом нам Бязин-Грива не раз с сожалением рассказывал…

А преподавать все это дело без практических занятий особого смысла не было. Ну как на пальцах Камасутру объяснять. Тем более что по моей просьбе многие иностранцы, вроде того же преподавателя царской школы и кремлевского аптекаря голландца Арендта Классена, списались со своими сродственниками и знакомыми, дабы подыскать добрых агрономов и иных людей, в деле ухода за скотом всяким дюже ведающих, для преподавания, ну и для правильного вотчинного обустройства. И кое-кто уже и ответ получил. Так что надо было из батюшки срочно деньги на посольство за ними выбивать. Он, конечно, меня любит и во многом не отказывает, но мозги у него пока еще совсем местные. И гонять посольских дьяков не к государю соседнему либо, по крайности, к вельможе дюже знатному, а к обычному человеку, пусть и мастеру известному или ученому, ему как-то и в голову не придет. Слава богу, он хоть иноземцев привечает и приглашение их на службу всегда одобряет… Но на то, чтобы организовать все правильно, по уму, как должно быть, а не как получится, — тоже время надо. А его нет, нет…

Я вздохнул. Ладно, чего ныть-то? Мы живем в тех обстоятельствах, что нам жизнь подкидывает, а не в тех, что мы хотели бы. Хороший предприниматель тем и отличается от плохого, что умеет подстраиваться под любые обстоятельства и все равно добивается успеха, а не начинает искать оправдания недостигнутым целям в том, что кто-то или что-то его планы нарушило. Мол, вот если бы все по-моему было, то я бы уж… А я — хороший предприниматель! И если в моем случае опоздать значит с большой долей вероятности проиграть, а начать ранее — всего лишь слегка снизить эффективность успеха, следует резко менять планы, от чего-то, пусть даже важного и нужного, вовсе отказываться напрочь и начинать…

К концу недели легенда была в основном отработана. Сведения же, что собрали мне дед Влекуша и Митрофан, ненадолго заставили меня почувствовать себя неуютно. Ну где были мои глаза и уши? Ведь я же знал, что должно произойти… Знал и при этом читал доклады воевод, тех же князей Хилкова, Щетинина, государева гостя ярославца Акинфия Маленина, — и в ус не дул. Да и тот же Классен хвастался, что этой весной торговля всякими порошками и притираниями очень бойко идет. Месяцы, месяцы все вокруг кричало мне о том, что с погодой и климатом творится что-то непотребное! А я ни хрена не замечал… Впрочем, часто ли мы замечаем даже очевидное, если оно не лежит в плоскости наших повседневных и сиюминутных забот? Даже если это способно обрушить все наши собственные планы…

А потом я отпросился у отца на богомолье. Батюшка снова прихворнул, он вообще в последнее время как-то сдал и поначалу опять не хотел отпускать меня одного. Но я напомнил ему про рынд, пообещал ехать не верхами, а в возке, смиренно выслушал наставления и вышел из его палат с разрешением.

Вечером, перед началом, я собрал своих рынд на братчину. Два десятка молодых людей с некоторой опаской заходили в мою горницу и с удивлением пялились на стол, уставленный яствами. Нет, каждый из них по родовитости вполне был достоин сидеть за одним столом и с царевичем, и даже с самим царем, но они были моими рындами. А рындам не по чину пировать с охраняемым лицом в царевых палатах. Где-то на походе — то другое дело… Однако мало-помалу все отмякли, расслабились, пошли разговоры… и вот тут я встал.

— Рынды мои, — начал я, сразу напоминая о дистанции, которая нас разделяла, и тут же резко сократил ее: — сотоварищи мои, вои русские, любите ли вы землю нашу, Русь Святую, более жизни своей?

Все замерли, а затем почти одновременно горячо загомонили. Ребята же были в самом романтическом возрасте, ну там «пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим…» и так далее.

— А верите ли вы мне? — прервал я их горячие изъявления.

На этот раз уверения были еще более энергичными и продолжительными.

— А верите ли вы в то, что и я токмо лишь о нашей земле думу имею, и что за-ради Святой Руси живот положить готов и николи ничего не сотворю, чтобы ей урон нанесло, а токмо лишь то, что ее силу и славу приумножит?

И снова все горячо заверили меня, что полностью доверяют «Генеральному секретарю ЦК КПСС дорогому товарищу Леониду Ильичу Брежневу». Шутка, смайл! Хотя в тот момент мне было совсем не до смеха. Под ложечкой так и сосало, а очко-то как играло… Потому что следующий шаг был моим Рубиконом. Ибо до сего момента все, что я говорил, было всего лишь общими словами, а вот далее…

— Тогда поклянитесь мне и крест в том поцелуйте, что пойдете за мной до конца во всем. Кто бы и как бы меня хулить ни стал и какие бы сомнения у вас самих в душе ни появились — будете верны мне до конца.

На этот раз мои слова сначала были встречены молчанием. Мои рынды некоторое время переглядывались. Уж не знаю, какие мысли у них в головах бродили, может, думали, что я против отца комплот составляю, а может, что куда бежать задумал… но затем Мишка Скопин-Шуйский, дюжий, статный, белокурый красавец (вот бы кого Ксюхе в мужья-то, а то батя все иноземных вельмож сватает), поднялся из-за стола во весь свой немалый рост и, выпростав из-под рубахи нательный крест, приложил его к губам.

— Клянусь тебе, государь мой, быть верным всегда и во всем.

Я кивнул, но ласково добавил:

— Не я государь, Мишенька, а батюшка мой Борис, да пошлет ему Господь наш многая лета.

— После сего ты для меня мой государь, — упрямо заявил Мишка, — потому как уверен я, что ты, Федор Борисович, никогда ничего против отца своего, царя нашего Бориса Федоровича, не токмо не сотворишь, но и не измыслишь.

— То так! — вскричал, вскакивая, младший Голицын. — Я тоже тебе крест целую!

А вслед за ним уже и все остальные…

— Так сие и есть, — подтвердил я и, также выпростав из-под рубахи свой собственный крест, приложил его к своим губам, — и в том я вам сам крест целую. А клятву сию я с вас потребовал только потому, что завтра нам придется не в короткую на богомолье отправиться, а в дальнюю дорогу. И тайно. Потому как сие не чье-то повеление требует, а долг мой перед землей Русской и воля Пресвятой Богородицы…

Все замерли. А я продолжил уже деловым тоном:

— Завтра одвуконь пойдем, ибо дорога нам предстоит дальняя, а двигаться надо быстро. Возьмите с собой припасу вдвое от того, как собирались, да запаситесь пороховым зельем добрым и свинцовым припасом. Серебра возьмите добро. Мне коней заседлайте тож, но ко мне не подводите. Я поначалу в возке поеду…

Они же почти добрались… Их горемычный небольшой караван, состоявший из таких же, как они, беженцев от мора и глада, сведенных вместе только лишь бедой, как раз перевалил седловину. Батюшка, шедший впереди и ведший в поводу их жутко исхудавшую Безгривку, одну из всего трех на весь караван лошаденок, остановился и, утерев пот рукавицей, шумно выдохнул:

— Ну… недалече вроде. Вона и церква сгоревшая… Все, как и было сказано…

И тут от видневшейся в сотне шагов черной стены леса заорали, заулюлюкали, и батюшка, шустро бросив поводья, кинулся снимать с телеги младшеньких и пихать их под телегу. Сами они настолько обессилели от голода, что даже слезть не сумели бы.

— А ты чаво стоишь?! — рявкнул он на Настену. — Давай туда ж!

— А вы как же, батенька? — испуганно бросила она, повинуясь.

— Да уж как-нибудь, — буркнул он и ловко поднырнул под брюхо Безгривки как раз в тот момент, когда до них добрались шиши[32].

Первым к их телеге подбежал худой ражий мужик в нагольном тулупе, вооруженный обычным плотницким топором. Не обращая на них никакого внимания, он запрыгнул в телегу, отчего ее нижняя доска просела и пребольно стукнула Настену по затылку, и принялся копаться в мешке с их рухлядью. Не обнаружив там ничего для себя привлекательного и разметав все по сторонам, он спрыгнул с телеги и, подскочив к отцу Настены, выдернул того из-под брюха лошади, ухватив за куцую бороденку.

— Хлеб где?! — заорал он. — Хлеб есть?!

— Откуда, батюшка? — заверещал отец. — Оттого и с места принялись, что совсем есть нечего… Хоть ложись да и помирай!

— А серебро?

— Дык серебра у нас отродясь не было. Худые мы, — продолжал причитать отец. — Если в добрый год когда одна деньга заводилась, то уж сейчас-то… — И, увидев, как шиш, понявший, что никакого прибытка он с них не получит, замахнулся на него топором, заверещал: — Не погуби, батюшка!

В этот момент под телегу протянулась чья-то рука и, ухватив Настену за волосы, отчего ее платок совсем сбился, выволокла девушку наружу.

— Эх ты! — удивился невысокий шиш в драном армяке, похоже настолько уже изношенном, что он был не способен обеспечить хоть какую-то защиту от холода. И потому шиш поверх закутался в женский пуховый платок, перетянув его на груди крест-накрест. — Тятень, гля-кась, какая девка лепая!

Первый шиш, все пытавшийся ударить батюшку топором, что ему не удавалось, потому как батюшка повис на его руке, замер, затем вырвал руку с топором, пнул батюшку и подскочил к Настене. Ухватив ее крепкими пальцами за подбородок, он резко задрал голову девушки вверх и пару мгновений рассматривал ее, как коновал рассматривает кобылу, а затем осклабился, обнажив крепкие желтые и крупные зубы, даже скорее настоящие клыки, и, повернувшись к отцу Настены, спросил:

— Твоя?

Тот, все это время продолжавший стоять на коленях, мелко закивал головой.

— Хороша! — констатировал шиш, после чего махнул отцу рукой: — Проваливай.

Отец сглотнул, бросил на Настену отчаянный взгляд, но быстро вскочил и, торопливо вытащив из-под телеги младшеньких детей и покидав прямо на них кое-что из разбросанной шишом рухляди, потянул за собой Безгривку, стараясь не смотреть на старшую дочь. Настена же лишь широко распахнула глаза и долго глядела в спину отцу, торопливо пробирающемуся между шишами, продолжавшими с какой-то веселой злостью грабить остальных беженцев, но так ничего и не сказала. И вообще, ей показалось, что все это — беженцы, шиши, отец — внезапно отдаляется от нее, размывается, а звуки грабежа доносятся до нее как сквозь вату…

— Ка-андальныя! — внезапно разнеслось откуда-то сбоку.

Все на мгновение замерли, а затем шиши, кто как был, даже не ухватив с собой никакой уже отложенной рухляди, сиганули с телег и во весь дух ринулись к лесу. Настену обдало легким ветерком, и когда она медленно, как во сне, повернулась, то увидела, что Тятень тоже несется к лесу. Он мчался очень быстро, ноги так и мелькали, полы его тулупа развевались будто куцые, уродливые крылья летучей мыши, а следом за ним, но все больше и больше от него отставая, мчался мелкий шиш в женском пуховом платке…

Далеко они не ушли. Полтора десятка всадников, вывернувшие из-за невысокого пригорка, сразу же припустили галопом и буквально в несколько шагов настигли разбегающихся шишей. Вот упал мелкий в женском платке, получив по затылку кистенем, вот еще один, вот и еще трое… Тятень почти успел добраться до леса, но тут вырвавшийся вперед всадник внезапно вскинул руку с зажатой в ней пистолей, и прогрохотал выстрел…

Тело Тятеня приволокли к дороге за ногу, оставляя на снегу кровавую полосу. Настена молча смотрела, как его раздели, оставив лишь исподнее, и, уже мертвого, сноровисто вздернули на ветке сухого, умершего дерева у самой дороги. За столь короткий промежуток времени судьба девушка дважды резко переменилась, и она находилась в некоторой прострации. Но кое-что она уже успела понять. Потому что когда к ней подскочил отец и принялся ощупывать ее и гладить по голове, приговаривая:

— Доченька, доча… живая, спасибо тебе, Господи, живая… — только молча отстранилась.

Она по-прежнему едва слышала, продолжая воспринимать окружающее как сквозь бычий пузырь, который был натянут на раму крохотного оконца их избы. Отец замер, затем губы его задрожали, на глаза навернулись слезы, и он отвернулся. А что тут было говорить… но ей вдруг стало жалко отца. На него за последнее время столько всего навалилось — неурожай, голод, смерть матушки… Но мерзкое ощущение дикого, ледяного холода внутри, появившееся даже не в тот момент, когда шиш Тятень нагло разглядывал ее, а позже, когда она смотрела в удалявшуюся спину отца, никуда не делось…

Звуки вернулись как-то внезапно и разом.

— Вот дурной, Гаврша, — бубнил кто-то рядом. — И зачем стрелял? Снега-то кот наплакал, лес — голый стоит. Ну куды бы он от нас в лесу делся?

Остальные шиши, которых, как выяснилось, не убили, а только дух повышибали, уже были собраны, сноровисто связаны и теперь сидели в снегу у дороги, тоскливо глядя по сторонам. Беженцы собирали по обочинам свою разбросанную рухлядь, опасливо поглядывая на грозных всадников. Наконец кто-то не выдержал и с испужиной в голосе спросил:

— А вы кто будете, люди добрые?

— Мы-то? — хохотнул один из всадников. — А мы царевичева холопского полка вои.

— Царевичева?! — Люди обрадованно переглянулись. По рядам беженцев пробежало оживление. — А не скажете ли, царевичевы вои, далеко ли нам до Белкино, до царевичевой вотчины?

Вои рассмеялись:

— Туда, что ль, шли?

Беженцы дружно закивали.

— А то ж! — запричитал дедок, ковылявший в самой голове их небольшого каравана с двумя укутанными с головы до ног в какие-то тряпки детишками, видно внуками. — С самого Сретения иду. Совсем мочи нет! Глад и мор. Хлебушек еще в том годе кончился. Летом лебеду, крапиву собирали да сушили, коренья ели, ягоду лесную, да и того уж нет. О-хо-хо… То не голод, не беда, коли ржица не рода, а то голод и беда, коль не родит лебеда, — напевно произнес он. — Из-за них вот, — он кивнул на детишек, — в путь-дороженьку и отправился. А то куды я от родных могил? Бают, царевич всех привечает? — вопросом закончил он свою речь.

— Привечает, — отозвался, похоже, старшой среди воев, — да не всех. Токмо крепких, здоровых и ремеслу какому обученных.

Дед охнул:

— А нам-то куда деваться, мил-человек? Помирать нешто?

Старшой покачал головой:

— Да нет, помирать он никого не оставляет. И накормит, и хлеба чутка даст, да только у себя не оставит. Хошь — сам по себе дальше иди, а хошь — куды он велит. И ежели пойдешь, куды он велит, то и хлеба на дорогу даст, и денежку на обустройство на новом месте. А ты уж сам выбирай, что тебе более по нраву.

— И куды велит-то? — пожевав губами, настороженно спросил дед.

— Да в разные места, — степенно ответил старшой, — но чаще всего на Урал-камень. К Строгановым.

— Эх ты! — охнул дед. — Ой, боюсь, не дойду…

— Ладно, люди добрые, — прервал разговор старшой, — вы тут собирайтесь и эвон прямо по дороге, мимо церквы сгоревшей двигайтесь. А нам пора…

Беженцы заволновались.

— Ой, не бросайте нас, вои царевичевы! — заголосила какая-то баба. — Ой, а ну как налетят на нас снова тати поганыя…

— Не, тетка, — отозвался молоденький вой, — не боись, не налетят. Наш полк всю округу давно повычистил. Нету никого. Эти вон только день назад сюда с Каширской дороги подались. Мы их по следам нашли. А других следов нету. Значит, спокойно все…

— А ну, встали, душегубы! — раздалась команда старшого.

Связанные шиши с кряхтением принялись подниматься на ноги.

— А етих-то куда? — поинтересовался кто-то.

— Етих? Да туда же, к Строгановым. Токмо не в деревни, а на рудники, — отозвался старшой. — Нешто не слышали, как они нас кандальными кликали? Вот сейчас до места доведем, да и в кандалы их. А потом уж и на Владимирску дорожку.

Услышав его, тати нестройно завыли, заверещали, но тут же засвистели плетки — и все утихло.

— Ну давай, душегубы, рысцой вперед… — отдал команду старшой, трогая коня.

А когда вои проезжали мимо, тот молодой всадник, что отвечал блазящей тетке, внезапно ловко наклонился с седла к Настене, все еще стоящей с упавшим на плечи платком, простоволосой, и, обдав ее жарким дыханием, ловко чмокнул прямо в уста. Настена отшатнулась и утерла губы рукой, а парень довольно ухнул:

— Ай вкусно ухватил, ай славно! Ай девка хороша!

Старшой обернулся и, с одного взгляда оценив обстановку, погрозил молодцу кулаком с зажатой в руке плетью. Но тот только рассмеялся…

Их встретили версты через три. То ли старшой воев предупредил, то ли тут уже все так было налажено, токмо, перейдя через небольшой, но широкий и вообще ладно устроенный деревянный мостик, откуда дорога пошла уже по насыпи, они поднялись по косогору и, перевалив увал, едва не уткнулись в несколько длинных деревянных изб, откуда вкусно несло теплом и хлебным духом. Настену, не видевшую хлеба уже с лета, слегка замутило от этого густого духа, но младшенькие, последние несколько дней сидевшие на телеге безучастные ко всему, даже к нападению шишей, зашевелились, высунули носы из того тряпья, в которое были замотаны, и начали принюхиваться…

— Хлебом пахнет… — прошептала самая младшая, трехлетняя Иринейка.

— Сто-ой! — проорал здоровый, явно не голодный мужик в добротном полушубке, подпоясанном нарядным кушаком.

Беженцы послушно остановились.

— Значится, так, — продолжил мужик, удостоверившись, что все его внимательно слушают. — Подходим ко мне. Сразу семейством. Потом идем далее, эвон к тому столбу. А там скажут, куда далее идти. Понятно?

Беженцы ответили нестройно, но дружно…

— Кто таков? — спросил мужик отца Настены, когда подошла их очередь.

— Кудим я, Архипов сын.

— Откель?

— Ась?

— Уезда какого и села бо деревеньки?

Отец ответил.

— Чьих будешь?

— Дык стольника Лапотьева поземельник…

— Беглый?

Отец замотал головой:

— Нет, батюшка, как можно… сам стольник отпустил. Сказал, мол, нет у меня для вашего прокорма хлебца, так что идите и спасайтесь кто как сами можете…

Мужик недоверчиво покачал головой, потом хмыкнул:

— Все так говорят… Да уж ладно. Скольки душ и какого полу и возрасту?

Отец покосился на Настену, но та молча стояла за его плечом, и он торопливо ответил:

— Сам-пят. Мужеского — я, да еще сынок шести годов от роду. А дочерей трое. Четырнадцати годов, девяти и трех. — И тихонько, хоть его никто и не спрашивал, добавил: — Жена два недели как преставилась…

Мужик записал все, что тот сказал, на бумаге, выудил из лежавших подле него двух кип пять небольших деревянных дощечек на тонких шнурках — три липовых и две березовых, что-то на них нацарапал и снова спросил:

— Скотина в хозяйстве есть?

Отец обрадованно закивал:

— Лошадь, Безгривкой кличут…

— То мне без надобности, — отозвался мужик и, наклонившись, достал из большого плетеного ларя дощечку побольше и уже не со шнуром, а с проволокой. Что-то на ней нацарапал и протянул Кудиму. — Вот, на ухо ей прикрути. Сколь долго голодуете?

Тот набрал в грудь воздуха и вытянул губы трубочкой, чтобы затянуть привычную песнь об их бедах, но мужик грубо прервал его:

— Не ври! Правду бай. Ежели долго, так вас поначалу токмо жижей кормить будут. Потому как ежели в брюхе долго маковой росинки не было, сразу есть от пуза — верно помереть! Сколько уже я таких навидался. Сначала соврут от жадности, а потом богу душу отдают, воя и по земле катаясь. Потому как брюхо у них наружу выворачивает. — И после короткой паузы, во время которой Кудим переваривал сказанное, поторопил: — Ну?

Кудим сглотнул и выдавил:

— Три дни. До того еще толокно было. Мало, правда. За всю последнюю неделю что еще ели — ложки по три на кажного выходило…

Мужик кивнул и снова что-то нацарапал на дощечках.

— На вот, надень. Себе и детишкам. Липовые — дочерям, а березовые тебе с сыном. Далее их будешь показывать. Все, иди!

Мужик, что стоял у столба, хмуро оглядел Безгривку, поднял ей копыта, пощупал бабки, посмотрел зубы, глаз на просвет, похлопал по крупу и, вздохнув, пробормотал:

— Эх, до чего животину довели… Давно не кормлена?

Кудим, памятуя все то, что ему говорил первый мужик, ответил честно. Мужик у столба снова кивнул и махнул рукой в сторону огромной, стойл на пятьдесят, конюшни.

— Туда заводи. Там тебя встретят и покажут, где и какого корму взять. Твоей-то скотине пока если только сенного отвару можно… Телегу оставишь слева. Видишь, где другие стоят? Вот рядом с ними и ставь.

Кудим растерянно оглянулся на сидящих в телеге младшеньких. Куды их девать-то? Но мужик махнул рукой:

— Эти вон с девкой пусть далее идут. Вон в ту избу. И там тебя дожидаются…

Потом была еда… Немного, правда, и всего лишь жидкая похлебочка, но у Настены и от этого закружилась голова и желудок подтянуло к горлу. А затем им выдали шайки, веники и по куску чего-то серо-желтого, комковатого и крошащегося. Тетка, выдававшая все это, поймав удивленный взгляд Настены, пояснила:

— Мыло это. Стираться будешь, девка. Одежку помочишь, а потом мыль погуще, пока пена не пойдет… Всю одежку с себя и своих-то собирай, кроме исподнего. Исподнее мужики сами стирают. И вон туда иди. Да сестренок возьми с собой. Там сначала постираетесь, а уж потом и попаритесь.

В той странной мыльне, куда ее отправила тетка, было удивительно. Во-первых, она была просто огромной, во-вторых, там не мылись, а только стирали, в-третьих, это самое мыло оказалось настоящим чудом. Настена сначала замочила все собранное белье, а затем, подглядев украдкой, как соседки старательно водят кусками этого самого мыла по мокрой одежке, принялась делать так же, отчего на одежке тут же начала образовываться густая пена. После Настена прополоскала одежку в тазу и снова намылила. А потом еще раз прополоскала. И еще раз. И еще… Наконец одежка стала такой чистой, какой, наверное, была только тогда, когда ее сшили. Покончив со стиркой, Настена, робея, прошла в дальний угол этой бани, к дородной бабище с длинным железным крюком в руке. Бабища, незадолго до этого громогласно шуганувшая ту самую бабу из беженок, что вопила воям: «Ой не бросайте нас!..», на Настену отчего-то орать не стала. Подцепив крюком, она выдвинула из стены, за которой, как видно, располагалась печь, уж больно от нее жаром перло, здоровенный короб из железной проволоки и, распахнув железную дверцу, вытянула оттуда один из здоровенных железных же противней.

— Клади сюда все… да ровнее клади, не валом. Во-от, твой противень, видишь, шестой сверьху. Запомни, девка! — Задвинула противень в короб, а короб обратно в стену и махнула ручищей: — А теперь давай туда вон, в ту дверь. Баня там. Попарься как следоват быть и потом возвращайся. Все уже сухое будет.

Так все и вышло…

Когда они вместе с отцом и братом, чистые, сытые (потому как после бани их покормили еще раз) вышли из этих просто каких-то волшебных изб, Настене почудилось, что все, что случилось с ними за последнее время — голод, долгая дорога в никуда, смерть матери, нападение шишей, — внезапно отодвинулось так далеко, что теперь казалось, что это было не с ней. Но потом ей на глаза снова попалась сгорбленная спина идущего впереди отца, и у нее внутри снова все захолодело…

Здесь, в длинных избах, почему-то называемых чудным словом «карантин», они прожили цельную неделю. День в день. Все вместе. Всем тем караваном беженцев, которым и пришли. На второй день их еще раз, по новой расспросили. Правда, на этот раз вопросов было больше. Например, не ведают ли они какого мастерства или особенного умения. Ну там, может, кто гончар искусный? Либо кружева плести умеет? Либо кузнец или коновал знатный? Или языки иноземные какие знает? Или грамоте да цифири изрядно обучен? Особливо спрашивали, нет ли среди них боевых холопов. Мастеровыми в их караване назвались восемь человек. Их всех увезли, а через день привезли обратно. Семерых за семьями, а одного только собрать вещи и идти на все четыре стороны подобру-поздорову. Потому как возили их, оказывается, на проверку. Чтобы они свое ремесло другим мастерам показали и доказали бы им, что то, в коем признались, мастерство — ведают. А так быстро обернулись, потому, что, как выяснилось, по всей царевичевой вотчине дороги обустроены видом невиданные. На высокой насыпи сделанные. И не с бродами через реки и ручьи, а с настоящими мостами. Любо-дорого ездить… Деду, кстати, повезло. Он, оказывается, знатным лекарем оказался и травы всякие ведал изрядно. Да настолько, что сумел даже тех, кто его проверял, во главе с самим ученым немцем голландским, кое-чем удивить. А вот тот самый восьмой сбрехнул, из этого волшебного места уезжать не захотевши и на авось понадеявшись. Так что его сразу по приезде взяли под белы рученьки со всем его семейством да и выгнали взашей… Правда, на дорогу сколько-нито муки отсыпали и дали горшок, закрытый плотно притертой глиняной крышкой и увязанный вокруг вервием по-хитрому, с чудным мясным варевом, именуемым «тушенка». В сем горшке, как сказывали, ежели его не открывать, сие мясное варево могло целый год храниться и не портиться. А может, и два. И даже безо всякого ледника…

Приехавшие еще много чего удивительного порассказывали. Например, что ни весной, яровые, ни осенью, озимые, здесь никто не сеял. Царевич запретил. И как ведь угадал-то! Потому как энтим летом, как и прошлым, снова все время дожди лили, а потом опять же ранние морозы ударили. А вот зима, как нарочно, бесснежная выдалась, но морозная. Так что все, что весной посеяли, — либо сгнило, либо померзло, а что осенью — тако же вымерзнуть уже должно было. Многие как раз и в путь тронулись, потому как даже на скудный урожай уже никакой надежды не осталось… Но люди здесь летом без дела не сидели. Эти самые дороги строили, запруды на реках небольших и ручьях ладили, кирпичи лепили и обжигали, да еще удивительную штуку, коей на царевичевом подворье большие терема крыты. Черепицею называется. И сейчас также не сидят — лес валят и свозят, в гончарных мастерских и кузнях работают, уголь жгут. А еще на запрудах большие водяные колеса устроены и еще строятся. А еще в крестьянских избах чудесные печи кладут. Не как обычно, а с настоящими трубами. Ну как у какого знатного боярина. Отчего дым не через вьюнок над дверью вместе с теплом уходит, а сам собой через трубу. И потому в избах потолки совсем не закоптелые… Конечно, полностью всего этого приехавшие не видали, но им про то как раз те мастера, что их проверяли, порассказали. Потому как они сами как раз в таких избах жили.

Все беженцы после таких рассказов ходили смурные, а та тетка, что тогда царевичевым воям вопить начала, принялась мужа пилить да корить, чего это он у нее никакому важному и нужному здесь ремеслу не научился. И как им теперь, бедным, быти? И нешто им теперь снова в путь-дорожку собиратися? И какие ж они все бедныя и несчастныя… Мужик все ее визгливые причитания сносил молча, но было видно, что ему тоже не по себе. Потому как по рассказам выходило, что люди здесь живут мало что не в раю. А затем пришла пора с этим раем, в котором они оказались, прощаться…

На седьмой день после обеда их опять собрал тот самый мужик, что встретил их на дороге в первый день, в полушубке с кушаком. Окинув обреченно молчащую толпу взглядом, он вытянул из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги и, развернув его, наморщил лоб.

— Никодим Кривой! — начал он зычно. Никодим был одним из мастеров. — Ваньша Пегий! Митяй Погребец!.. — Всего он зачитал имена семерых, среди которых оказался и тот дедок с двумя внуками. После чего сложил бумагу и сурово приказал: — Подь сюды!

Названные торопливо вышли из толпы. Мужик окинул их взглядом.

— Царевич, послушав докладчиков про мастерство ваше знатное, дозволяет вам остаться в царевой Белкинской вотчине. — Он сделал паузу и спросил их: — Вы как, имеете на то свое желание?

Мужики слегка опешили. Это кто ж и когда у мужика его желание спрашивает? Но растерянность длилась не более пары мгновений. Все дружно сдернули с головы шапки и закивали.

— Да… да, батюшка… а то ж…

— Тогда берите свои чады и домочадцы и рухлядь какую надобно и собирайтеся вон тама, у столба. — Он повернулся к остальным, понуро глядящим на него. — А вам, народ честной, русский, царевич в милости своей дозволяет выбрать, куда вы дальше двинетесь. По его велению ли — в таком разе он даст вам прокорму, охрану от татей надежную и заботу свою недреманную на все время пути. Либо куда сами захотите — в таком же разе вам выдадут прокорму на одну неделю да и отпустят с миром.

— Ой, бедныя мы бедныя… — затянула давешняя баба.

Мужик с кушаком сурово взглянул на нее и негромко, но эдак веско сказал:

— А ну-тко, угомоните ее…

И ее мужик, до сего момента молча и даже слегка эдак втягивая голову в плечи выносивший все ее вопли и ругань, внезапно все так же молча развернулся и со всего размаху залепил ей кулаком в ухо. Баба вякнула: «Ы-ык!», шмякнулась на задницу и заткнулась. Судя по ошеломленному выражению ее лица, до сего момента он никогда ничего подобного не делал…

Мужик с кушаком одобрительно кивнул и снова спросил:

— Ну так кто куда ийтить думает? Подходите по одному и докладайте.

— А куда царевич ийтить-то повелел?! — выкрикнул кто-то из толпы.

— Далеко, — не стал скрывать мужик с кушаком, — на Урал-камень. И далее. Во Сибирску землю.

— К Строгановым?

Мужик мотнул головой:

— Нет. Вы — нет. К Строгановым в том годе людишек отправляли. А ныне царевич в свою вотчину отсылает. На свои земли. — Мужик сделал паузу и хитро подмигнул им: — Хощет и там тако же, как и здесь, все устроить…

Это было доброй вестью. Ради такого и на Урал-камень идти стоило. Все оживились, загомонили, зачесали затылки. Конечно, доходили слухи, что, скажем, в Северской земле зима вроде как выдалась снежная. И урожай там должен быть добрый. Но ведь туда надо еще добраться. А чем дальше, тем шиши на дорогах больше лютовали, сами же то на своей шкуре испытали. И потом, даже добравшись, до того урожая дожить. А тут царевич и прокорм предлагает, и охрану, и там вроде как все мало-помалу обустроиться должно. А что идти долго — так ноги, чай, свои, не казенные, выдержат. И большинство решило — двинемся. Да ежели там все так обустроиться, то чего более христианину-то надобно?.. К тому же вроде как случайно прибившиеся друг к другу горемыки за прошедшую неделю перезнакомились и даже слегка сдружились. Кудим также толкался промеж остальных, чесал затылок, рубил рукой воздух, однако позже, как все разошлись, скромненько так, бочком-бочком подсел к Настене и, посидев некоторое время, чужим, наигранным голосом спросил:

— А чегой-то ты, дочка, все в избе-то сидишь да сидишь… Вона надела бы платок понарядней, ну тот, что от мамки остался, да и пошла бы, что ли, к колодцу…

Настена удивленно воззрилась на него. С чего бы это отцу такая забота, чтобы ей здесь, где у них всего лишь временное пристанище, у колодца в материном платке красоваться? Но отец продолжал сверлить ее напряженным взглядом, а когда она так и не сдвинулась с места, вытащил из мешка материн платок, самое нарядное, что было у них изо всей их убогой рухляди, и сунул ей в руки:

— Иди-иди. Постой, на людей посмотри… а и улыбнись кому-нито. Можа, тот вой царевичев проедет. А нет — так, можа, еще кто, из тех, кто здесь в силе…

Настена несколько мгновений ошарашенно глядела на отца, а затем отшатнулась, прикрыв рот обеими руками. Отец зло сверкнул глазами, а потом опустил голову и глухо произнес:

— Ну куды нам с малыми-то на Урал-камень?.. Помрут ведь, дороги не сдюжив… — И, предупреждая возможные возражения, добавил: — Здеся-то уже все вона как обустроено. А там когда оно еще будет. И будет ли?..

Когда Настена шла к колодцу, ей казалось, все смотрят на нее как на кабацкую потаскуху, что за деньгу и чарку хлебного вина дозволяет мужикам сделать с ней, чего они сами захотят. И все то время, что она там стояла, прятала лицо за уголком платка. Так что отец, несколько раз выходивший на улицу, подошел к ней и прошептал злым голосом:

— Ты лицо-то не прячь, не прячь… а то и платок с волос скинь… будто случайно само сделалось…

Она уже совсем замерзла, когда внезапно, как раз с той стороны, откуда они пришли, послышался гулкий конский топот, и спустя несколько мгновений к колодцу подлетело около сотни всадников во главе с высоким, богато одетым юношей. При взгляде на него Настена почувствовала, как у нее сладко заныло где-то внизу живота, а материн платок будто сам собой слетел с головы и упал на плечи.

— Эй!.. — весело гаркнул тот, не слишком, впрочем, вглядываясь в нее. Ну и правда, чего смотреть на оборванку в поношенной и застиранной одежонке, у которой по ее собственной глупости на плечах болтался хоть и слегка потускневший, но на фоне остальной одежды вызывающе красный платок. — Эй, красавица, дай воды напиться! — закончил юноша, но затем опустил-таки взгляд на ее лицо, и его брови изумленно поползли наверх.

А у изб кто-то радостно и восторженно заорал:

— Царевич!!!

— Фиуи-уи-уи-уить! — Макарша, молодой боевой холоп из Вятской земли, в отличие от большинства остальных не выгнанный дворянином или сыном боярским от безысходности, а покинувший хозяина только после его смерти, лихим разбойничьим посвистом возвестил округе, что мы едем.

Я усмехнулся. Макарша был лихим парнем, может, иногда и излишне лихим, ну да тут уж как кому на роду положено…

Я возвращался из Москвы, со встречи с отцом. Нет, на этот раз мы не ругались. Даже наоборот. И вообще, за полтора года, прошедшие после того памятного разговора в его кабинете, из которого меня вынесли, мы с отцом крепко поцапались только один раз. Когда он вызвал меня на Москву и повелел вместе с ним идти раздавать хлеб и деньги народу. Ох, как я тогда на него орал! Сам себе удивляюсь… Впрочем, немудрено. Я был на последнем издыхании, уже пару месяцев спал часа по три, ел на бегу, меня чуть только не шатало на ветру. А куда было деваться? Это сейчас здесь все налажено, за всем есть доглядчик, и, почитай, каждый крестьянин или ремесленник во всей вотчине (номинально отцовой, но я уже подспудно считал ее своей) знает, что, когда и как ему делать. А когда все начиналось…

Люди были перепуганы призраком надвигающегося голода. В этих местностях урожаи и в лучшие годы были так себе — сам-третей, максимум сам-четвёрт, а уж сейчас… Корма скоту тоже заготовлено не было. Трава не уродилась. С ягодами да грибами также был напряг. Народец пока бежать не начал, но уже поглядывали, поглядывали… Белкино было не царской, а личной вотчиной Годуновых, и старшим дьяком, ну то есть управляющим, здесь батюшкой был поставлен Акинфей сын Данилов прозвищем Тароватый. Здоровенный мужик лет пятидесяти от роду, державший в кулаке не только всех крестьян и мастеровых, что обретались на подворье, но и собственную семью. Хозяйственник он оказался фантастический. Ну да по прозвищу понятно. Я в очередной раз убедился, что отец — мастер по подбору и расстановке кадров… во всяком случае, был, пока не начал так часто болеть.

С Акинфеем свет Данилычем мы сдружились. Я сразу же выказал ему все признаки уважения, которое, после того как мы прошлись по подворью, а затем и проехались по вотчине, стало абсолютно искренним. Прибывший под охраной сотни стрельцов табор царской школы был пока полностью размещен по крестьянским домам, обустроен, а бригада плотников уже начала строительство для них требуемого количества изб. Это было не совсем то, что я планировал, но сразу рубить сплеча я не стал, а два вечера просидел с Акинфеем Даниловичем, рисуя на бумаге, что мне действительно нужно, и рассказывая, почему все это нужно делать именно так, а не как оно более привычно. Это принесло свои плоды. Акинфей Данилыч если и не стал горячим сторонником всех моих нововведений, то как минимум для себя решил крепко встать на мою сторону и… ну хотя бы посмотреть, что получится. Так что на третий день из сел и деревенек были вызваны старосты, которым было объявлено, что требуются охотники в плотницкие бригады и бригады лесорубов, коим будет уплочено зерном — ржой, овсом и ячменем. Услышав про размер оплаты, большинство мужиков прикинули, что со своих наделов даже при полном напряжении получат в лучшем случае едва половину того, что обещано, и, подпоясавшись, рванули на заработки.

Первым поставили кирпичный заводец. Ну да и делов-то было — соорудить навесы, под которыми кирпич сохнуть будет, обжечь первую партию в кирпично-угольной поленнице и сложить из нее большую печь для обжига. Затем возвели здания трех потоков царевичевой школы. Они были однотипными — учебный корпус с огромной горницей (ее я планировал использовать как для всеобщего сбора всего потока, так и в качестве спортивного и фехтовального зала), затем два этажа классных комнат, теплые туалеты и общежитие. Школьные отроки должны были жить в кубриках на класс, у каждого имелся личный шкафчик для вещей и тумбочка. Еще в общежитии была большая общая горница, кубрик классных дядек и хозяйственные помещения. То есть общая площадь, занимаемая только одним потоком, должна была едва ли не в два с половиной раза превысить всю ту площадь, что занимали два потока царевичевой школы в Москве. Кроме того, в состав комплекса царевичевой школы входили избы для размещения преподавателей, обширные конюшни, склады, баня, а также иные хозпостройки и непременно церковь. Сразу рядом с ними разместили длинные казармы охраны. Большая часть стрелецкой сотни, проводив нас до вотчины, вернулась в Москву, но два десятка во главе со старым, опытным десятским — остались. Казармы, однако, построили просторные, сотни на полторы душ.

Само подворье также расширили, в первую очередь конюшни, потому что три сотни красавцев-коней, что прислал мне Сапега, тоже надо было где-то размещать, и изрядно нарастили склады. Дело в том, что уже имеющегося хлеба, с учетом того что я обещал заплатить плотникам, хватило бы максимум до Рождества. И потому я со всем возможным почтением нижайше отписал батюшке обо всех своих начинаниях и закончил слезной просьбой прислать мне еще хлеба, а если возможно, то и мастеров добрых разных. Ответа я не получил, но через две с половиной недели с Калужских царевых хлебных складов пришел большой обоз с зерном, коего должно было с лихвой хватить на все мои нужды и затеи. Причем охраной этого обоза ведал не кто иной, как тот самый сын боярский Ляпунов, именем Прокопий, который когда-то и словил моего Немого татя. Немой тать, увидев его, оскалил зубы и глухо зарычал, а Прокопий Ляпунов окинул его тяжелым взглядом и сплюнул. Вот такая у них была взаимная нелюбовь. Но мне Прокопий понравился. Образования он был слабого, однако чтение и письмо разумел, а ум имел живой и восприимчивый. Поэтому обо всем, что увидел, он расспросил меня с уважением, но дотошно. А затем со всем уважением высказал пожелание возвернуться попозже и уже поглядеть, как оно все тут будет устроено.

Все эти строения четыре с половиной тысячи плотников, многие из которых, прослышав про невиданно щедрую по нынешним временам оплату, набежали и из других, соседних, поместий, и даже из-под Вереи, Алексина-городка и самой Калуги, поставили за два месяца. После чего пришлые были вознаграждены по-обещанному и отпущены, а вот местные впряглись в тягло. Поскольку по нынешнему урожаю ни о каком оброке и речи быть не могло, старший дьяк Акинфей постановил, что оброк, как и недоотработанное на барщине, будут отрабатывать зимней порой. Зимой крестьяне обычно по большей части сидели по домам, отсыпались, чинили упряжь, шили одежку, занимались кое-каким ремеслом — мужики резали ложки, свистульки, плели лапти, бабы пряли и ткали… И только изредка выбирались в лес или там на ярмарку… В этом же году все изменилось. Едва прошла первая волна трескучих морозов, вереницы саней потянулись в леса, на порубку.

Судя по тому, что я помнил, следующий год, а вероятно, и еще один — также пройдут под знаком погодной аномалии, так что никакого особого смысла пахать и сеять, для того чтобы собрать меньше, чем было в землю брошено, я не видел. Но и просто раздавать хлеб я был категорически не согласен. Человек должен и имеет право зарабатывать себе на пропитание и жизнь. Если же он начинает это пропитание (да и любые иные блага) получать — он становится убогим. Ладно если данный конкретный человек и ранее был убогим — увечным, немощным, тогда в том, чтобы бросить такому копеечку, нет особого греха. Но делать убогими, то есть калечить (пусть и психологически) здоровых, крепких людей — это даже не просто преступление, а настоящая ошибка!

Недаром те из увечных — парализованных, одноногих, слепых… которые не хотят считать себя убогими, неполноценными, никчемными, выкинутыми из жизни людьми, яростно пытаются найти себе дело, занятие, то есть работу и только лишь за исполнение ее согласны получать вознаграждение. И неважно, что это — параспорт[33], рисование картин с помощью ног или рта людьми с парализованными или неразвившимися верхними конечностями, просто ручная сборка на ощупь слепыми электрической арматуры, но именно работа, вернее, то, что они зарабатывают, делает их настоящими людьми. Несмотря ни на какие увечья. А вот здоровый, крепкий и, возможно, даже в чем-то умелый человек, выпрашивающий или просто получающий милостыню, в конце концов превращается в быдло. Кто-то раньше, кто-то позже, но в конце концов всегда.

Именно в таком духе я тогда и орал на отца, вздумавшего было раздавать хлеб и деньги. И его неуклюжие возражения по поводу того, что это, мол, временно, что голод ведь, люди ж мрут, жалко ж людей-то… я отметал на раз. Господь велел в поте лица своего зарабатывать хлеб насущный! Вот и давай людям возможность зарабатывать! Совсем ослабевших — подкорми, организуй столовые дворы, куда можно прийти и получить миску похлебки. Но не более! Да ежели люди прослышат про раздачу, в Москву полстраны сбежится! И что тогда делать? А ежели раздачу в других городах организовать — так разворуют все. Эвон хлеб уже, почитай, в десять раз воздорожал![34] Покрадут — и концов не найдешь. Нет, если уж кому что и поручать, так это не раздачу хлеба, а общественные работы. Пусть дороги строят, мосты, мельницы водяные, нории. И предъявляют для отчета: вот столько хлеба потратил — вот что построил. Все равно разворуют, но меньше, да и после того, как голод закончится, в стране все построенное останется…

Уж не знаю, насколько я тогда отца убедил, но более я ничего о раздаче хлеба и уж тем более денег не слышал. А вот строительные работы на Москве и в иных уездах развернулись изрядные. Да еще по осени отец собрал поместное войско, щедро одарил всех хлебным жалованьем и… прошелся частой гребенкой вдоль дорог и рек, вычищая расплодившихся, как и всегда в подобные времена, шишей и татей. Но вот уж кто неистребим будто лернейская гидра! Поэтому данной меры хватило ненадолго. К середине зимы на вроде как успокоившихся дорогах вновь стали пошаливать… Впрочем, эта мера принесла двоякий результат. На дорогах-то стало поспокойнее, зато людишки, раньше удерживаемые на местах еще и страхом перед татями, теперь осмелели и снялись с места в поисках более сытных краев…

— Эй, царевич-государь, — (так меня стали называть с того момента, как батюшка объявил, что назначает меня своим соправителем, и повелел изготовить для меня личную государственную печать[35]), — глянь-ка…

Я придержал коня и поднял взгляд. На сухом дереве у дороги висел труп худого, но жилистого мужика в одних исподних портах. Хлопок прозвищем Косолап, опытный боевой холоп, начальствующий над моей личной сотней, в которую я отобрал самых умелых, опытных и лихих бойцов, да еще изрядно обученных огненному бою, свесился с седла, вглядываясь в утоптанный снег.

— Козьмы Метелицы десяток работал, — сообщил он мне, выпрямляясь, — тати с леса на обоз беженцев напали, а Метелицын-то десяток, видать, за ними по следу шел. Вот и нагнали здесь… — Он одобрительно кивнул головой. — Повязали всех. — Хлопок поднял голову и окинул висящий труп оценивающим взглядом. — Токмо этого зря стрельнули. Эвон здоровый какой да жилистый. На рудниках долго бы протянул…

— Да, видно, утек почти, — влез в разговор Мишка Скопин-Шуйский. Мои рынды, как всегда, были при мне. — Вон след-то. Его ж, почитай, с самой опушки тащили.

— Да и что за беда, — возразил Хлопок, — снега-то почти нет. Лес — голый стоит. И куды он в лесу делся бы? Все одно нагнали бы. — Он неодобрительно покачал головой. — Нет, знамо дело, поторопился кто-то.

Я кивнул, соглашаясь, и снова задумался, опять вспоминая, как оно начиналось…

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. За окном занималась заря. Скоро должно совсем рассвести. Рядышком, свернувшись калачиком, мирно сопела Настена. Нет, никакой Евангелистой она, конечно, не была, но похожа просто один в один. А Линда Евангелиста была моей первой юношеской мечтой… Это когда меня сюда вынесло, то есть в конце, так сказать, нулевых, сия дама была уже почти пенсионеркой (хотя по-прежнему выглядела на все сто) и уже нигде почти не светилась, а вот когда я учился в своем первом институте и жил в грязной, раздолбанной общаге, плакат с ее изображением в полный рост, причем даже не в неглиже или там в купальнике, а в платье, только с вызывающе поддернутым рукой подолом, украшал с внутренней стороны дверь нашей комнаты. Ох, и перло меня от него. Да и не одного меня, похоже. Поскольку у всей нашей комнаты были сильные подозрения, что один из ее насельников, Саша Перебийнос, по прозвищу Голавль, оставшись один в комнате, запирал дверь, ставил напротив стул, снимал трусы и… ну сами понимаете, чем может заниматься молодой растущий организм со снятыми трусами перед плакатом дико сексуальной телки. Тем более что с женским полом у Голавля чаще случался облом, чем успех. Ну пахло от него… совсем как в том анекдоте, помните: «В елках срал?»

Поэтому когда я увидел ее в первый раз, меня так проняло, ну просто до печенок. Я молча смотрел на лицо девушки, не слыша ни приветственных криков, ни вопроса Мишки Скопина-Шуйского и не ощущая, как сильно натянул поводья, из-за чего мой Сполох протестующе фыркает и пятится. И лишь когда за мое стремя ухватился Филька Почечуйкин, один из помощников Акинфея Данилыча и главный на этом «карантине», я вздрогнул и выскочил из своего оцепенения.

— А-а… что?

— Все в порядке, царевич-государь, — снова повторил Почечуйкин, тут же бросив на девку, стоящую у колодца, проницательный взгляд.

Акинфей Данилыч не испытывал ни малейшего сомнения в своей способности держать в кулаке любых, даже самых умных, волевых и проницательных людей, так что все его помощники отличались изрядным умом и волей. И это очень сильно помогало делу.

— Повелишь чего? — спросил он.

Но наваждение с меня уже спало.

— В порядке, говоришь… Нет, ничего велеть не буду. — Я развернул коня и легкой рысью двинулся в сторону изб карантина. — Сколько народу за последнюю неделю принял?

— Сто двадцать шесть душ, — мгновенно отозвался Почечуйкин, легким бегом поспевая за мной. — Сорок два — неделю назад, а остатние вчерась и седни подошли. Мастеров добрых средь них — шашнадцать душ.

— Боевые холопы были?

Почечуйкин замотал головой:

— Нет, царевич-государь. Токмо лекарей трое. Один шибко старый, но зело умелый. Господин аптекарь сильно хвалили…

На кордоне мы наскоро перекусили и на рысях двинулись далее. Но, как выяснилось, мой завороженный взгляд заметили многие. И сделали далеко идущие выводы. Так что спустя месяц, когда моя «пара пикировщиков» — Аксель Виниус и Акинфей Данилыч уже летали по всей вотчине, организуя весеннюю посевную (так как удержать за штаны Виниуса в этот раз не смогли бы все цари и императоры земли, вместе взятые, да и дед Влекуша доложил, что в этом годе его уже как прежде не ломает), я наткнулся на Настену на подворье, она несла на коромысле воду от колодца к кухне. Когда я резко осадил коня, она замерла, окинула меня испуганным взглядом и, отвернувшись и сгорбившись, торопливо побежала в сторону кухни. Я выругался про себя. Вот ведь услужливые…

Около месяца я старательно не замечал эту копию моей юношеской мечты, но потом не выдержал. Тем более мне уже пошел пятнадцатый год, либидо бушевало — мама не горюй, а я ж ведь не железный. И вообще привык к куда более свободным отношениям, чем было принято здесь… Вот ведь интересно, я раньше думал, что в эти времена все как раз было проще. Мол, коль ты господин — так все дворовые девки твои. Хватай и развлекайся. Ан нет — шиш! И знаете почему? А церковь не разрешает! Потому как блуд и непотребство. А с церковью тут особенно и не поспоришь. Потому как Слово Господне… И шито-крыто ничего не получится. Дело даже не в том, что люди все видят — сам все расскажешь. Потому что как же это можно соврать на исповеди!!! Так что хотя абсолютным целомудрием в этом времени, естественно, и не пахло, но и просто так кувыркаться с какой-нито девкой тут также было не принято. Другое дело, ежели тебя проняло… К моему удивлению, к искреннему чувству местный клир чаще всего подходил с пониманием. И хотя это все равно считалось блудом, в этом случае совсем уж строгие епитимьи накладывались редко. А меня, как выяснилось, проняло. И изрядно. Так что когда эта юная реинкарнация великолепной Евангелисты (ну или предтеча, если уж быть абсолютно точным) в очередной раз попалась мне в коридорах моей личной половины подворья (вот ведь услужливые все вокруг какие, сволочи…), я не выдержал и, прижав девчонку к стене, впился губами в ее губы. Она сначала тихо пискнула, а потом скукожилась, будто ее судорогой свело. Но я продолжал целовать ее губы, щеки, глаза, а затем, сдернув платок, ушко, потом шею, ямку между ключиц… и она, задрожав, обмякла, выдохнула:

— Ох, царевич… — и, несмело вскинув руки, обняла меня за шею и снова, но уже таким жарким шепотом, что у меня просто кровь вскипела, повторила: — Ох, царевич… — И все время, когда я нес ее по коридору, когда ввалился в свою спальню, с грохотом захлопнув дверь ногой, когда сдирал с нас обоих одежду, и дальше, до самого того момента, твердила и твердила: — Ох, царевич… ох, царевич… о-о-ох, царевич… ох, о-о-й, царевич… О-о-о-оий… цареви-и-и-ич…

Короче, свершилось. Как она сама потом мне рассказала, она еще там, у колодца, почувствовала, что встретила меня на свою погибель. Потому как не будет теперь ей ни сна, ни покоя на всем белом свете… И когда батюшка, прибежав к ней вечером, обрадованно заявил ей, что они остаются, Настена восприняла это известие совершенно равнодушно. Ну не все ли равно, как далеко или близко я буду. Все одно она — нищенка, а я — царевич. Но когда оказалась в услужении в поместье, то почувствовала, что нет, не все равно. Ибо будь я далеко, она просто бы потихоньку чахла, а тут, видючи меня едва не каждый день, наоборот, в ней все сильнее и сильнее разгоралась греховная страсть. Она сходила на исповедь, и батюшка наложил на нее строгую епитимью. Но она не помогла. В тот день, когда я прижал ее в коридоре, она от отчаяния решила уже дождаться Пасхи да, помолясь в последний раз, броситься в омут у запруды, что у железоделательного заводика…

В общем, все почти по анекдоту: «Я сегодня спас женщину от изнасилования. — Как это? — Я ее уговорил». Только куда круче. Не от изнасилования, а от самоубийства, и как раз тем, что не стал долго рассусоливать. Ох и времена…

Лето прошло жарко, но результаты принесло невиданные. Отдохнувшая за время недородов земля, да еще обработанная под руководством «колдуна Виниуса» по новым технологиям да новыми сельхозинструментами, полыхнула таким урожаем, что мне удалось за один сезон возвернуть в царевы хлебные склады едва ли не больше половины того, что я из них получил за время моего пребывания в Белкино. А поскольку во всей остальной стране в этот год посеяли плохо, ну отчаялись уже многие за два прошлых года, когда урожай сгнил и вымерз на корню, да и нечем особо было сеять, это оказалось весьма кстати. Батя тут же пустил зерно в оборот, и потому хотя бы его вотчинные и черносошные крестьяне озимые отсеяли хорошо. За зиму я успел еще раз смотаться на Урал, посмотреть на то, как обустроились переселенцы и оставить там, на землях новой вотчины, старшим дьяком Почечуйкина. Поскольку там еще все было по старинке. Пахали сохой, о трассировке полей и речи не шло, а со скотом вообще были большие проблемы. Я закупил у Строгановых по несколько сотен коров, коз и овец и нанял около двух сотен казаков, поставив на тех землях четыре острожка, как раз приблизительно в тех местах, где в моем будущем располагались города. Места те были все еще опасные, сибирцы временами пошаливали, так что все было в тему. Всего на моих землях там поселилось около сорока пяти тысяч человек, что по тем местам ой как немало, хотя плотность населения все еще была кот наплакал. От одной деревеньки до другой редко где было меньше сорока верст, а кое-где и сотня с лихом. Правда, деревеньки были не как здесь, в три — пять дворов, а сразу дворов в двадцать — сорок, ну да на новых землях люди всегда друг к другу жмутся. Так что зима прошла с пользой.

А вот по весне начались проблемы. На этот раз Шуйские и примкнувшие к ним многие другие бояре накатили на меня конкретно. Батюшка сумел затянуть рассмотрение дела насколько мог, ссылаясь то на необходимость строгого разбора, то на свою хворобу, но все рано или поздно приходит к своему крайнему пределу. И вот завтра, вернее уже сегодня, мне необходимо было ехать в Москву и давать отчет, почему это я не исполняю волю царя и отца своего и велю слугам своим непотребным гнать старших дьяков, да старост, да управителей боярских, явившихся в вотчину для сыску своих беглых крестьян да холопов. Потому-то я и лежал без сна, не столько даже обдумывая свою линию защиты (все было спланировано, обсуждено и подготовлено уже давно, по большей части еще прошлой зимой), сколько просто нервничая.

Настена зашевелилась, заерзала и, так по-кошачьи, жутко сексуально потянулась своим упругим молодым телом, что я почувствовал, как все мои тяжкие мысли напрочь вылетели из головы и переместились… ну сами знаете куда. Ох черт, как же меня от нее прет… Я наклонился и, ухватив губами сосок, легонько оттянул его. Настена все еще во сне замерла, затем легонько вздрогнула, а когда я перешел на другой сосок и потом ниже… застонала и проснулась.

— О-ох, царевич, — судорожно выдохнула она, вскидывая руки и… ну короче, сами понимаете…

Когда я бежал в составе колонны своего потока обычный утренний кросс, в голове все время крутились мысли о Настене. О-хо-хонюшки, и что же мне с ней делать-то? Нет, пока все было просто великолепно. В отличие от большинства баб будущих веков, Настена не требовала от меня ничего, лишь малой толики внимания, зато готова была отдать мне всю себя. И будь я действительно пятнадцатилетним подростком, да еще не являясь царским сыном, лучшей жены просто и думать нельзя отыскать. Но… несмотря на весь мой подростковый гормональный баланс, мозгами-то я уже сорокалетний. И к тому же царский сын. Так что жениться мне, совершенно точно, придется исходя из государственных интересов. И детей делать надо лишь официальных. Чтобы в будущем не возникло никаких коллизий и никакой интриган не попытался бы использовать их в своих интересах. Да и вообще как это — две бабы в доме, причем спишь с обеими, только с одной — с удовольствием, а с другой по обязанности? Ну ладно еще, если кого завалишь на пару-тройку раз перепихнуться, но жить так годами… Брр, чудовищная картинка. Нет, не понимаю я всех этих французских королей, хоть убей!

К тому же батюшке уже, похоже, донесли, что у меня тут амуры. И потому на этот раз отец, все еще продолжающий с бешеной энергией продвигать идею о том, чтобы выдать сестренку, превратившуюся в совершенно роскошную юную женщину, на которую с дикой волчьей тоской пялились все мои рынды, за какого-нибудь иноземного принца, всерьез озаботился и матримониальными планами насчет меня. И когда у сестренки сорвалось очередное сватовство, он взялся за новое, решив заодно окрутить и меня. А сватовство у сестренки сорвалось, можно сказать, трагически. Поскольку наконец-то нашелся жених, согласившийся на все батюшкины условия — и перекреститься в православие, и переехать в Россию, короче, на все, что там отцу взбрело в голову, да и сам по себе парень вроде как оказался славный, так что все совсем было сладилось, а он возьми да и помри[38]. Так вот после всего этого отец, выждав положенное, отправил посольство уже к картлинскому, то есть грузинскому царю, на этот раз не только предлагая отдать дочь за грузинского царевича, но еще и сосватать дочь царя за меня[39]. Положение осложнялось тем, что одновременно со всем этим сватовством царь Борис потребовал от картлинца принести присягу о переходе в подданство России, и тот таки ее принес. Мой отказ от сватовства даже не рассматривался, ибо разом рушил все внешнеполитические планы батюшки. Хотя я ему мог бы многое рассказать о том, кого он забирает под свою руку… Впрочем, нет, не мог, да и вообще, по большому счету все эти события 08.08.08 — дело рук всего одного идиота. Ну ладно, пусть группы идиотов. А среди грузин было немало людей, которые не хуже русских служили стране и даже вообще живот за нее клали. Например, тот же Петр Багратион, потомок грузинских царей, сложивший головушку на Бородинском поле, вообще был образцом русского офицера. А все остальное — преходяще…

Так ничего особенного не придумав, я вернулся с зарядки, привычно окатил себя тремя бадьями студеной воды из колодца и двинулся готовиться к завтраку. Свое решение по поводу гигиены и закаливания я проводил в жизнь неукоснительно. Зимой обтирался снегом, купался в проруби, а с началом производства в вотчине мыла и зубного порошка (па-адумаешь, технология — мел с небольшими добавками, голландец-аптекарь в момент разработал) ввел в моду мытье рук перед едой и чистку зубов вечером, перед сном. В царской школе я вообще ввел правила гигиены в обязательство, за соблюдением которого строго следили классные дядьки. Но и во всей остальной вотчине эти «царевичевы причуды» получили распространение. А среди моих рынд, командования царевичева холопского полка и, так сказать, управленческого слоя вотчины это вообще стало практически неукоснительным правилом.

В путь тронулись сразу после завтрака. Но едва я выехал за ворота подворья, как сзади послышалось:

— Тсаревиш-государ!

Я оглянулся. Ко мне торопливым шагом спешил Дитмар, один из голландских мастеров, прибывших с Виниусом. Видно, он торопился, поскольку лицо его было красным и потным, так что я придержал коня. Если голландец бежит — значит, дело действительно серьезное.

— Тсаревиш-государ, — повторил Дитмар, останавливаясь и снимая с головы шапку.

Это не было простым подражанием русскому обычаю, все шестеро голландцев меня действительно уважали. Причем в первую очередь за то, что они называли умом и что на самом деле по большей части являлось просто хорошей памятью. Нет, поймите меня правильно, я отнюдь не считаю себя глупым человеком, но просто в данном случае дело было как раз таки не в уме. Образованный человек двадцать первого века держит в своей голове столько информационного мусора, что, ей-богу, какие-то его обрывки в неких гипотетических ситуациях вполне могут оказаться полезными. Вот и у меня в голове пребывало столько всякой информации, что, несмотря на то что ни в одной профессии, каковая здесь в это время могла бы оказаться востребованной, я не знал практически ни единой полезной технологии, но вот, что называется, подложить язык, вякнуть что-то в тему мог, вероятно, почти по всему спектру. И некоторые из моих вяканий пришлись вполне ко двору, создав мне славу чрезвычайно умного и развитого юноши.

Впрочем, как я думаю, еще больше на этот не совсем заслуженный авторитет сыграло то, что я очень неплохо умел промолчать и не вякать. Почему? Ну вот, например, я откуда-то (ну не могу припомнить, может, из газет) знал про исключительные свойства молибденовой стали. И что? В этом времени молибден — это всего лишь никому не понятное слово. Ну типа как «компьютер» или «подводная лодка». Что толку с того, что я это вякну? Я-то сам не знаю ни что такое молибден, ни каков его состав, ни где он добывается, ни как его используют. Так что даже если у меня с подростковой неуемностью что-то просилось с языка, я взял себе за правило никогда не вякать сразу, а подождать и дать специалистам возможность разрешить возникшую проблему самим, с помощью тех технологий, которые были им известны и доступны в этом времени и этом месте. И лишь если убеждался, что это мое вяканье никак не будет помехой, а, наоборот, может помочь делу, осторожно вносил предложение. Благодаря такому подходу количество моих предложений, принятых специалистами, составило столь большой процент по отношению ко всему высказанному, что не только голландцы, но и все остальные учителя-иноземцы, так же как и русские во главе с Акинфеем Даниловичем, признали меня (меня самого, а не титул) своим, так сказать, вождем и фюрером Тысячелетнего рейха… шутка!

— У нас всио получилось, тсаревиш-государ, — выдохнул Дитмар.

Я досадливо поморщился. И как я мог забыть? А все эта предстоящая свара с Шуйскими. Ну и похоть тешил, конечно…

— Вытащил образцы?

— Я, я, то так. Я ше коворю — всио получилось! Только один образес из пяти тесятков дал признаки ржавшены. Но я считать, что это просто результат недобросовестный работа. Остальные — ф порядке. — Дитмар счастливо улыбнулся.

Да, это была победа. Мы уже почти полтора года мучились, пытаясь научиться изготавливать жестяные банки для консервов, но все наши попытки заканчивались тем, что уже через пару-тройку недель банки начинали отчаянно ржаветь, а через пару месяцев их стенки проржавливались насквозь. И тушенке соответственно наступал аллес капут. Так мы и мыкались, пока месяца четыре назад кому-то из русских кузнецов не пришла мысль лудить полученную жесть оловом. И вот сегодня выяснилось, что это было верное решение. Конечно, над технологией как производства самой жести, так и ее лужения еще работать и работать, но принципиально вопрос был, похоже, решен.

— Отлично, Дитмар, значит, двигайтесь дальше… — Я улыбнулся довольному голландцу и тронул коня шенкелями. Интересно, с чем я вернусь в Белкино из Москвы?

Отец умер в апреле. Когда голубиная почта из Москвы принесла это известие, я торчал в Лекарском доме. Там как раз заканчивали брошюровку последнего из трех рукописных справочников по травоведению. Они были составлены путем опроса собравшихся в Белкино лекарей, а также на основе уже имеющихся лечебников, например «О травах и их действии» выходца из Руси врача Стефана Фалимиржа, служившего в Польше. Это были первые, самые простые варианты, без иллюстраций, над которыми сейчас активно работали трое иноков-иконописцев из расположенного неподалеку Боровского Свято-Пафнутиева монастыря. С его настоятелем я находился в самых дружеских отношениях. Ну еще бы, я изрядно помог ему хлебом в голодные годы, а затем бесплатно оснастил его крестьян плугами. Да еще и одолжил на один сезон «колдуна Виниуса». На голландца батюшка смотрел с опаской, даже вроде повелел одному из дьячков на всякий случай окропить того святой водой, но его работой остался доволен.

Так вот эти самые иноки рисовали все собранные травы и коренья крупно и в двух видах — свежесорванную и высушенную. Но работы у них было еще непочатый край. Но все равно я был в радостном возбуждении. Невозможно развивать какой угодно род человеческой деятельности без создания системы накопления знаний. А такая система всегда базируется на трех китах — сохранении, распространении и обмене информацией. От того, как организованы эти процессы, и зависит в конечном счете, насколько быстро развивается этот род деятельности. Так вот, в первую очередь я собирался резко повысить скорость и эффективность всех этих процессов. В медицине это означало необходимость создания описаний всех болезней и всех лекарственных препаратов, доступных в настоящее время. Причем, по моему плану, в конце концов должен был получиться некий стандартизированный комплект литературы — от справочников всех доступных лекарственных препаратов до справочников, описывающих симптомы всех болезней, да еще с перекрестными ссылками. Плюс описание методов проведения анализов, альбомы и атласы по анатомии человека, а также труды крупнейших специалистов по хирургии, фармакологии, медицинской химии, кои я уже начал собирать, и так далее. Как выяснилось, их уже было довольно много и на русском языке. Я с нескрываемым, но вполне объяснимым для обывателя двадцать первого века, считающего себя православным, но при этом совершенно невоцерковленного, удивлением обнаружил, что вопреки утверждению о непременных гонениях средневековой церкви на науку, очень многие подобные переводы сделаны именно церковными людьми. Так, например, еще в начале пятнадцатого века игумен Белозерского монастыря Кирилл перевел с латинского на русский комментарии Галена на сочинения Гиппократа, не мудрствуя лукаво обозвав свой труд «Галиново на Ипократа». Поэтому, хотя мое собрание, пусть и достигшее уже двадцати томов, еще формировалось, у меня уже зудело в одном месте от желания начать печатать все эти материалы массовыми по нынешним меркам тиражами. Не менее чем по пятьсот экземпляров каждый. Увы, пока это было невозможно. Типографские мощности в Москве на данный момент были представлены всего лишь одним типографским станком в типографии патриарха. Да и тот был загружен до предела. Но для меня это означало только одно — необходимость резко нарастить печатные мощности.

Еще была идея создать стандартный комплект для формирования медицинской лаборатории, ну там всякие микроскопы (или лупы, если микроскопы еще не изобретены), пинцеты, реактивы, лабораторная посуда… Успею ли я сделать все, что запланировал, — я не знал. В конце концов, для воплощения в жизнь всего этого нужны были специалисты, коих пока нет, а по многим направлениям даже и не предвидится, нужно было ввести в практику анатомирование трупов, а я пока не представлял, как это сделать, потому как и церковь, да и большинство населения на дыбы встанут. Но вот создать систему, которая когда-то в будущем, возможно даже после моей смерти, сможет это сделать, я собирался совершенно точно. И не только в медицине, если уж на то пошло. Если, конечно, сумею-таки удержаться у власти…

Так вот, я с огромным удовольствием мял в руках этот экземпляр, которому предстояло отправиться в мою уральскую вотчину, когда в горницу влетел Мишка Скопин-Шуйский. Взъерошенный и с ошалевшим взглядом.

— Случилось чего?

— Царевич-государь… — начал он, но запнулся и поправился: — Государь, царь умер.

Я замер, переваривая эту новость, а затем осторожно положил справочник на верстак и глухим голосом приказал:

— Поднимай холопский полк. Едем в Москву.

— Весь?

— Весь, — подтвердил я. Кто его знает, сколько сил мне там понадобится.

Мишка кивнул и исчез, а я опустился на лавку. Отец умер… Странно, я полностью воспринимал царя Бориса как своего отца. Возможно, потому, что в прошлой жизни у меня такового не было. Хотя отчимы случались, и были среди них вполне неплохие люди… В последнее время отношения у нас были натянутые. Во многом потому, что, возможно вследствие изрядно пошатнувшегося здоровья, он отреагировал на появление известий о Самозванце излишне нервно. Руша этим многое из того, чего добился, и очень осложняя ситуацию мне. Города и веси оказались наполнены наушниками, которые хватали людей при малейшем упоминании имени Самозванца. Повсеместно распространились доносы, их львиную часть составляла ложь, и писались они с целью решить какие-то свои житейские проблемы, ну там не отдать долги, завладеть имуществом, устранить соперника, так как следствие по таким делам велось крайне небрежно и для осуждения человека часто было достаточно наличия обвинения. И во многом благодаря этому слухи не только не исчезли, но еще и усилились. А отношение к ним, поначалу резко негативное, мало-помалу начало меняться. Отец же не понимал, почему, несмотря на все усилия, ему никак не удается переломить ситуацию, а наоборот, она еще больше усугубляется. Может быть, поэтому он кинулся ко всяким гадалкам и знахарям, к чему уже очень неодобрительно отнесся его самый старый и верный союзник патриарх Иов. Короче, за последние полгода ситуация так сильно просела, что я лишь зубами скрипел.

Слава богу, большую часть времени я проводил здесь, в Белкино, где все шло своим чередом и вследствие этого, наоборот, меня радовало. А то бы точно сорвался и сотворил какую-нибудь глупость. Но вот его не стало, и… я понял, что мне больно. Что я действительно, на самом деле осиротел. Черт, да что же это со мной творится-то? Неужто я настолько вжился в этот убогий век, что уже считаю его своим? Я глубоко вздохнул и вдруг осознал — да, это мой век. Мое время и моя страна. Не в том смысле моя, что я в ней живу, а в том, что я ею владею. И потому готов жилы рвать, живот положить, харакири себе сделать, если понадобится, но доказать всем и каждому, и живущим в ней людям (им в первую очередь), и всем прочим разным, что я владею ею по праву. Не забалаболить электорат, не развести людей разными там избирательными политтехнологиями, причем раз в четыре года и только лишь на пару месяцев, пока люди не бросят в урны (вот ведь названьице-то придумали) бумажонку под названием «избирательный бюллетень», а действительно доказать. Так, чтоб ну просто никаких сомнений не было. Ни у кого. Даже у тех, кто меня бы ненавидел. А таковые непременно будут. Ни у кого, кроме разве актеров, то есть профессиональных лицедеев, не получалось нравиться всем поголовно… А затем передать всю ее своему сыну. Потому что передать ее я могу именно только так — всю и целиком, а не маленьким, но чрезвычайно выгодным кусочком типа пакета акций «Газпрома», «Total» либо там какой-нибудь «TEXACO» или «Halliburton», которую подгреб под себя за куцые четыре-пять, ну или в лучшем случае восемь-десять лет своего президентства. И именно сейчас, именно в этот момент я вдруг понял, что такое быть царем...

Я стоял у окна и смотрел на Кремль. Это был один из редких моментов того этапа в моей жизни, который начался сразу после смерти отца, когда я мог позволить себе вот так постоять, ничего не делая, никого не принимая и никуда не несясь галопом, причем часто одвуконь…

Когда я почти шесть с половиной лет назад появился в этом мире, то, постаравшись максимально припомнить все, что знал об этом времени, составил для себя некий перспективный план действий на ближайшие несколько лет. Как выяснилось, помнил я мало и почти все неверно. Следствием этого стало то, что составленный когда-то план все время приходилось корректировать, править, переделывать, а также то, что я практически все время пребывал в жесточайшем цейтноте, с момента смерти отца только обострившемся. Когда-то я, наивный, рассчитал, что отец даст мне срок где-то до семь тысяч сто пятнадцатого года, все это время таща на себе оборону, сбор налогов и податей, отношения с иноземными государствами, текущее государственное управление, дрязги с боярами и всю остальную дребедень, каковая и составляет основное занятие любого правителя любого государства в любые времена. Скажете, в двадцать первом веке нет бояр? Во-от, смеемся вместе, не правда ли? Однако отец умер раньше. И все мои планы полетели вверх тормашками.

Разобравшись с Самозванцем, я вернулся в Москву и, скинув с шеи торжества по поводу венчания на царство, по локоть влез в расследование «боярской измены». Ибо в палатке Самозванца и гусарского ротмистра, куда Митрофан со своими людьми также влез «по недосмотру», сыгравши пьяных и перевернув там все вверх дном, и откуда был вышвырнут ротмистром и его гусарами крепкими тумаками, но зато с добычей, обнаружилось немало интересного. И, вернувшись в Москву, Митрофан принялся за дело. За неделю было взято «в узы» около сотни человек из ближней боярской челяди, Шуйских, Шереметева, Романова и еще около полутора десятков думных бояр и почти полсотни бояр уездных. Челядинов брали тихо — кого подпаивали, а затем «заботливые» собутыльники уводили его в неизвестном направлении, кто-то незаметно получал кистенем по затылку, после чего столь же «заботливые» прохожие, громогласно крича: «Мужу плохо, муж духа лишился!», клали его на так удачно подвернувшуюся подводу и увозили «к лекарю», а кто просто уходил вечером со двора, а утром туда уже не возвращался. Само следствие вел дядька Семен. Он уже в делах такого рода собаку съел. А Митрофан торчал рядом и учился. В том числе, правда, и на ошибках… А вообще, именно в этот момент я оценил устроенную мной школу, так сказать, секретной службы. Всего полгода обучения — а какой резкий рывок в профессионализме. Может быть, дело было еще и в том, что вновь полученные знания легли, так сказать, на старые дрожжи? То есть на достаточно большой практический опыт. Возможно, возможно… И этот вывод заставил меня предпринять еще один шаг, на время отвлекшись от расследования. Тем более что оно и так велось неплохо без моего участия…

За время голода у меня в Белкино скопилось где-то около девяти с лишком сотен мастеров разных специальностей, в основном гончаров, кузнецов, лекарей и строителей разного рода — от каменщиков до плотников. Но и других также было изрядно. Скажем, тех же ювелиров прибрело аж семь человек, а были еще и кожевенники, и столяры, и скорняки, и даже один стеклодув, каковая профессия в эти времена на Руси еще была, прямо скажем, экзотической… И когда я в очередной раз вынырнул из того омута дел, в который ухнул, заняв место отца, и выбрался на неделю в Белкинскую вотчину, то учредил там еще один обучающий курс — как раз для мастеров. Предметов там было всего пять — письмо, цифирь, латинский язык и еще один иностранный, а также то, что можно было бы назвать «секреты мастерства», преподаваемые по принципу обмена опытом. Причем мастера были разбиты на классы по десять-двенадцать человек, как и в царской школе, и для каждой группы иностранный был свой — голландский, немецкий, итальянский, английский, французский, шведский, персиянский и даже чешский (ну нашелся один чех среди изрядно уменьшившегося пула московских иноземцев, чем я и воспользовался).

В принципе задумался я о чем-то подобном уже давно, но никаких действий в этом направлении так и не предпринял. В первую очередь потому, что ресурсов для ее воплощения в жизнь практически не было. В последний год батюшка сделался шибко прижимистым и деньги на мои, как он это называл «забавы», выделял мало и с натугой. Слава богу, все мои нововведения, а также наполнение вотчины даточными людишками практически ушестерили получаемый с вотчины доход, а то была бы совсем труба… К тому же проблема была и с преподавателями. Ибо те, что имелись, были до предела загружены, а других взять было неоткуда. Тех немногочисленных иностранцев, что остались в России после моего «пророчества», отец держал при себе и ценил их на вес золота. А затем, когда я занял место отца и вроде как получил доступ ко всем имеющимся в стране ресурсам, на меня столько всего навалилось, что просто было не до этого… Сейчас же я волевым решением мобилизовал учителей отовсюду, куда смог дотянуться, начиная от отряда наемников под командованием отцова любимца капитана Якова Маржерета и Немецкой слободы и заканчивая монастырями, положил им более чем щедрое жалованье и отправил в Белкино. Заодно «замотивировав» их учеников угрозой еженедельной субботней порки, механизм которой был давно отработан в царской школе. Все «группы специалистов» были разделены на две половины, и, пока с одной половиной проводились занятия, вторая работала, а после обеда они менялись. Поэтому один преподаватель при условии проведения десяти уроков в день имел возможность охватить сразу сто — сто десять человек, то есть десять классов. Ох и стонали они у меня от такой нагрузочки. Впрочем, их ученики стонали не меньше. Ибо в процесс проверки знаний по четырем неспециальным предметам были включены отроки старших потоков царской школы (принцип «обучая — обучайся» в действии). Так что по субботам розги на конюшнях так и летали…

Если уж быть до конца откровенным, эта задумка являлась всего лишь частью, хотя и очень важной, моей более обширной программы, так сказать, по переформатированию всего моего бизнеса, то есть государства под названием Россия. Так, например, наряду с продолжением политики моего отца по приглашению в страну иноземных мастеров и специалистов у меня было и свое тщательно лелеемое детище, которое можно было бы назвать «большой европейской стажировкой». Не столько даже потому, что Европа изрядно опережала мою страну по уровню развития технологий, сколько исходя из неких, так сказать, предельных оснований. Выбора пути, грубо говоря. Потому как по зрелом размышлении я пришел к выводу, что никакого иного шанса у России, кроме как включения, так сказать, в большую европейскую цивилизацию, не было. Уж простят меня за это все наши доморощенные самостийники, а не простят — да и хрен с ними… И вот почему. По моему глубокому убеждению, ключевыми моментами и успешного развития государства, и высокого уровня жизни его населения являются два параметра — эффективность системы управления и уровень развития технологий. Все остальное — государственный строй, форма правления, наличие или отсутствие природных ископаемых — вторично.

Самая развитая и самая богатая по среднедушевому доходу страна нынешнего семнадцатого века — Нидерланды, вообще практически не имеет запасов природных ископаемых. Даже банальную землю под сельское хозяйство они и то вынуждены отвоевывать у моря с помощью дамб (уж мне-то мои голландцы о сем немало порассказали). Причем в моем времени ничего не изменилось — технологически впереди опять же крайне скудно обеспеченные ресурсами японцы. А наивысший уровень жизни в моем времени имели именно монархические страны, как монархо-демократические, где монархия считалась как бы декорацией (почему я так выделяю считалась — отдельный разговор), те же Голландия, Дания, Норвегия, Швеция, Япония и многие другие, так и вполне авторитарные — Саудовская Аравия, Кувейт, Катар, Бруней и иже с ними. Так вот, всей доступной мне для осмысления историей доказано, что наиболее успешными являются те социумы, которые включены в некую международную систему развития и обмена этими самыми управленческими и производственными технологиями…

Я вот думаю: что, если бы сюда свалился не я, а некий специально подготовленный, то есть с ворохом информации, всякими справочниками по технологиям производства стали, сплавов, машин и механизмов, точными географическими координатами месторождений золота, серебра, железных руд и залежей цветных металлов и всем таким прочим, но вполне обычный человек? Пусть он был бы очень умный и образованный, но — без моего опыта, за который в самом деле заплачено и кровью, а уж сколько потом и бессонными ночами… Без моих не только природных (иначе хрен бы мне удалось даже начать раскручиваться в качестве предпринимателя), но и развитых множеством, уж можете мне поверить, о-очень дорогостоящих преподавателей способностей к аналитике и, да простит меня Бог за хвастовство, уже въевшейся в кости и кожу привычки к перспективному планированию и учету не только всех косвенных, но еще и весьма отдаленных последствий. И даже, что, по моему мнению, главное, сумел бы здесь всем этим воспользоваться (что далеко не факт, запросто могли объявить колдуном да и сжечь ко всем чертям либо еще как избавились бы), то вышло бы только хуже, чем в нашей обычной истории. Да, вероятно, сначала страна совершила бы мощный рывок. Но… к сожалению, лишь на время. Прошло бы лет тридцать, и технологии расползлись бы, и все снова выровнялось бы. Конечно, можно было бы попытаться обеспечить максимальную секретность, а технологии распространять лишь «на штыках». Но это лишь усугубило бы ситуацию. Потому как в этом случае удалось бы обеспечить технологическое доминирование лишь ненамного дольше, ну максимум лет на сто. Затем технологии все равно бы расползлись. А вот закрытость привела бы к тому, что дальнейшее развитие технологий внутри страны остановилось бы или как минимум сильно замедлилось. Что, например, произошло в куда более продвинутом в технологическом отношении, причем даже и сейчас еще, Китае, где, кстати, как раз предпринимались все меры (и далеко не безуспешно, секреты производства шелка сотни лет не могли украсть, а технологию производства фарфора так вообще пришлось открывать заново) по обеспечению секретности. А в Европе, уж не знаю вследствие чего, уже была создана высококонкурентная среда развития научной и технологической мысли. Что и определило ее доминирование на планете на все последующие известные мне времена. Ибо даже японское, а затем корейское и все остальные экономические чуда оказались возможны, только когда эти страны в значительной мере смогли стать как бы частью этой самой давно уже перехлестнувшей за свои географические пределы большой Европы…

Так что едва все привнесенные технологии были бы восприняты, а затем, что у меня лично никаких сомнений не вызывает, и развиты, по закрывшейся и не включенной в эту систему обмена информацией, да еще спесиво мнящей себя некой крайне самобытной и совершенно отдельной, самим Господом поставленной во главе всех (а так и было бы) России так бы врезали, что только пух и перья полетели бы. Что, впрочем, и произошло в реальности во время Крымской войны. Поскольку именно так себя Россия и ощущала почти сорок лет после разгрома покорителя Европы Наполеона. Поэтому сейчас я не шибко жалел, что почти ни хрена не знаю ни из практических технологий, ни из истории (впрочем, вру, жалел, и частенько). Главными-то технологиями — управления и создания сред развития — я обладал в достаточной мере. Иначе никогда бы не стал успешным предпринимателем… А все остальное, мне нужное, откроют и изобретут уже обученные по моим планам и под моим управлением специалисты. Так что на данный момент главной моей задачей я считал, во-первых, зачерпнуть из Европы широкой ложкой то, что она уже успела накопить, переварить зачерпнутое, и, во-вторых и главных, сделать Россию частью этой самой Европы, и частью не сырьевой, способной поставлять только, скажем, хлеб либо там вологодское масло, а затем, позже, лишь сырую нефть, лес-кругляк и слабоочищенный природный газ, а вполне конкурентоспособной и равноправной. Короче, куда уж деваться, собирался парадным шагом двинуться по пути Пети Первого, сиречь Великого, причем как раз вследствие этого пути, но всеми силами избегая его ошибок, просчетов и перегибов.

Но это требовало не только и даже не столько желания, а ресурсов, в первую очередь финансовых, каковые, впрочем, благодаря батюшкиному скопидомству у меня были, и, главное, тщательного планирования. Чем я сейчас и занимался. Правда, больше глухими ночами, в свободное, так сказать, от основных обязанностей время… Хотя все время жутко ощущался дефицит информации, который я стремился максимально уменьшить всеми доступными мне средствами. Поэтому в данный момент школьные отроки моего, то есть старшего, и второго за ним потока в свободное от занятий время вовсю совершенствовали свои познания в иностранных языках опросом как старого, так и в основном вновь появившегося контингента учителей по поводу наиболее известных и уважаемых образовательных центров — университетов, школ, академий, а также центров ремесленного и мануфактурного производства. А кроме того, составляли список самых известных ученых, торговцев, банкиров и вельмож по каждой стране отдельно. Ну и куда ж без этого: вооруженные силы каких государств считаются наиболее сильными и боеспособными, а также где и кем производится лучшее оружие. После чего каждый класс обязан был представить мне сводный доклад, изучать и обрабатывать их мне опять предстояло самому.

Я тяжело вздохнул и помотал головой. Ой, бедная моя головушка. Я-то думал, что такого периода, который случился у меня, когда я только начинал обустраивать Белкинскую вотчину, в моей жизни больше никогда не будет. Ох, как я ошибался! Впрочем, чего хотел? Знал же, что так оно всегда и бывает, когда ты только запускаешь новый бизнес, а здесь еще и бизнес был о-го-го…

— Звал, государь?

Я обернулся. В дверях, выжидающе глядя на меня, стоял думный дьяк Иван Тимофеев сын Семенов. После того как из Кремля исчез Семен Ефимьев (ну его понять можно — сначала предал семью царя, а затем уже его противников), что произошло как раз в тот день, когда Хлопок сумел вытащить Митрофана из романовских застенков, я решил как следует прошерстить всех московских дьяков, большую часть которых я вроде бы знал лично. Но так, шапочно, в качестве «дядей, добрых с юным царевичем». Мне же требовалось знать всю их подноготную, связи, привычки, наклонности, потому что, как ни крути, именно они составляли хоть и крайне куцую, но все-таки единственную из имеющихся вертикалей власти Русского государства. Другой (хотелось надеяться, лишь пока) в природе не существовало. И где-то через полгода, поскольку как раз в тот период моя служба наушников оказалась серьезно ослабленной вследствие того, что существенную часть ее персонала пришлось спасать вывозом в Белкино, мне на стол легла пачка досье, где содержалась информация приблизительно на двести человек. Из них только сорок являлись дьяками, остальные — друзьями, сродственниками, покровителями, клиентами и так далее… Но едва я успел начать изучение досье, как умер отец, и события понеслись как пришпоренные. Так что руки до досье дошли только около месяца назад.

— Да, проходи, садись.

Дьяк быстро, но не без достоинства вошел в мой рабочий кабинет и сел на лавку, что стояла сбоку от стола. После смерти батюшки я провел ревизию помещений и, отдав наиболее почетные из них матушке… больше в качестве откупа за то, что так и не последовал основной части ее пожеланий, выбрал себе вот эту «горенку рабочую», которая превышала отцовскую по площади раза в три. Но вовсе не из-за вдруг взыгравшего самомнения, а просто потому, что у меня уже скопилось куда больше необходимой мне для работы документации, чем у отца. Я уже сделал заказ в цареву мастерскую палату на изготовление «шкапов железных бронных, вельми высоких для всякого бумажного и иных вещей сохранения», пока же довольствовался запираемыми сундуками и усиленным ночным караулом моего холопского полка.

Я вернулся за стол и сел в кресло, уставив на дьяка внимательный взгляд. Согласно его досье, это был один из наиболее образованных и думающих людей этого времени, к тому же со способностью оформлять свои мысли на бумаге. А кроме того, что во все времена встречается неоправданно редко, честный и добросовестный. Некоторое время мы молча смотрели друг на друга, я испытующе, а он спокойно, как всегда смотрит человек с чистой совестью. А затем я начал:

— Есть у меня к тебе дело, Иван Тимофеевич… — Подобное наименование, по имени-отчеству, его явно удивило. Он даже эдак подобрался весь… Я же между тем продолжил: — И поручить его никому, кроме тебя, я не могу. — Я сделал паузу.

Иван терпел-терпел и, все ж таки не выдержав, спросил:

— Что за дело, государь? Сказывай, все исполню со всем тщанием.

— На то у меня и надежда, — кивнул я. — А дело вот какое. Хочу я наше государство в больший порядок привести. Вот как ты видишь, доколь пределы царской власти простираются?

Дьяк слегка опешил. Вот вопросец-то… да тут и головы можно лишиться. Куда ни кинь — всюду клин. Я же молча ждал. Иван Тимофеев сын Семенов помялся, но ответить решил осторожно.

— Так ведь… до самых дальних украин земли Русской, государь. Как же иначе-то?

— Ой вертишь, дьяк, — покачал я головой, — а я ж тебя за то избрал, что многие меня заверяли, будто ты разумом шибко умен и многое ведаешь, что другим недоступно.

Дьяк насупился:

— Не понимаю я, о чем ты спрашиваешь, государь. Ибо все так, как я сказал. Нет и пока не было на Руси государя, о котором даже в юности… уж прости, государь, но что ты юн годами, то чистая правда… так вот, даже в юности такие легенды и сказки сказывали. Ибо рази ты не слыхал, какие песни о тебе в народе поют, о «Государе, собой и войско, и страну от колдуна поганого заслонившем»?

Это — да. Пели. Да еще туча очевидцев рассказывала, как гремел гром и сверкали молнии во время нашего поединка. Как бились в небесах над нами небесные вои во главе с самим святым Георгием с ратью черной несчетной. И как снизошла в сиянии ко мне сама Богородица… ну и много всего такого прочего.

— Это-то я ведаю… — усмехнулся я, — да только неужто ты сам не видишь, что царева власть кончается сразу за дверями приказной избы? А далее бояре и воеводы все по своему разумению вертят. Ибо нет над ними никакого пригляда и закона.

Дьяк задумался. Под таким углом он, похоже, ситуацию не рассматривал. Ибо то, как все устроено в Московском государстве, казалось ему привычным, естественным и единственно возможным.

— Может, так оно и есть, государь, — осторожно ответил он мне, — я того пока не ведаю, ибо ведать можно, только если над тем хорошенько подумать, а я пока над сим и не думал николи. Да и как оно может быть по-другому устроено, я тако же нигде не видел.

— О том и речь, — согласно кивнул я. — И вот поэтому я хочу, чтобы ты проехал по разным иноземным государствам и посмотрел бы, как оно там все устроено. А затем доложил мне, что и как у нас сделать надо, чтобы все царевы повеления, во-первых, большую пользу приносили, а во-вторых, исполнялись не токмо с гораздо большим рвением, а еще и с умом. Понимаешь, о чем я?

— Да, государь, — кивнул дьяк.

А что тут было не понять? Временами ретивые воеводы так исполняли царевы повеления, что после этого казалось, что по управляемым ими городам и уездам будто Мамай прошелся. И хрен разберешь, то ли специально все так устроили, чтобы свое собственное кормление прикрыть, то ли просто дурни. Я уже успел прочитать несколько слезных докладов, отправленных теми, кто стал на воеводство после таких горе-управителей… Впрочем, я больше склонялся к варианту, что все-таки прикрывали свои делишки, но при существующей системе управления, при которой полностью отсутствовали любые системы контроля — от прокуратуры до независимых от воеводы налоговых органов и судопроизводства, это было настолько обыденным делом, что даже расследования явных злоупотреблений проводились от случая к случаю. То есть все как в классическом анекдоте про Штирлица, прямо на глазах у всех вытаскивающего секретные документы из сейфа Гитлера: «Кто это такой наглый? — А, это русский разведчик Штирлиц. — Так если знаете, чего же не арестовываете? — Да бесполезно, все равно выкрутится…»

— Так вот, Иван Тимофеевич, — я достал из шкатулки уже подписанный указ, — сим предписывается тебе набрать себе помощников числом сколько надобно и всю зиму готовиться к путешествию — с иноземцами разговаривать, доклады в Посольском приказе читать, людишек, что отберешь, языкам и иному учить. А к Пасхе представишь мне свои соображения о том, куда вначале, а куда затем думаешь направиться. Стран, кои должен посетить, можешь мне предложить не менее пяти, но не более осьми, жить со своими людишками в каждой можешь год, на полном казенном коште. Но не просто жить, а работать — людей, что государством управляют, расспрашивать, по стране ездить, с сим делом знакомясь, приискать возможность всякие письма и документы по сему управлению прочитать и на заметку взять, в судах тех земель побывать и как там дела ведутся, изведать. Жалованье же, что тебе здесь положено, будет полностью твоей семье отправляться, о том можешь не беспокоиться. Ну а по возвращении — представишь мне свои соображения. Понял меня?

Дьяк не отрываясь смотрел на меня. Нет, Митрофановы ребята молодцы, молодцы… Вот ведь стервецы — сумели не только информацию собрать, но и, почитай, в голову человеку залезть. Я же только что предложил дьяку, считай, исполнение его самой заветной мечты…

— Да, государь, — дрогнувшим голосом отозвался дьяк и, внезапно вскочив с лавки, шагнул ко мне и, ухватив мою руку, приник к ней губами. — Да, государь, можешь не сомневаться! Ночей спать не буду, а все исполню, как ты велишь.

Я усмехнулся:

— А вот тут ты неправ, Иван Тимофеевич. Ночами спать надобно, потому как ты мне потом будешь очень нужен для того, чтобы все, что я из твоих предложений решу принять, в жизнь воплотить. Потому-то я тебе и даю волю набирать людишек сколько надобно, что ты с ними не только узнавать и изучать все будешь, но и затем в жизнь воплощать. И мне за сие головой ответишь. О том помни. Потому дельных бери, а не сродственников каких или по приятельству близких, и всегда за ними следи, особливо во время вашей поездки. А ежели увидишь, что они из твоего доверия вышли, — гони взашей. Понятно?

— Да, государь.

— Ну так и иди с богом!

Когда за дьяком закрылась дверь, я откинулся на спинку кресла и сладко потянулся. Уф! Кажется, реформу государственного управления я с плеч скинул. Нет, совсем, конечно, на самотек я ее не пущу, но вот вся рутина — сбор и обработка имеющихся в этой области технологий, анализ их эффективности, приспособляемости к местным условиям и все такое прочее, слава богу, теперь не моя забота. А то и так уже голова пухнет. Эх, побольше бы таких людей…

Я думаю, что такое расположение и моего батюшки, и потом, много позже, царя Петра к иноземцам было вызвано как раз тем, что людей, которым можно поручить разработать и, что я считаю главное, продвинуть нечто новое, но уже необходимое, всегда во все времена было раз-два и обчелся. Причем в любой стране мира. И вовсе не какое-то скудоумие или там природная леность, рабская психология либо какие иные, считаемые многими нашими западноподлежащими или даже западноподмахивающими интеллектуалами «неистребимыми», недостатки русских тут виной. Просто страна слишком сильно отстала. Из нее на протяжении двухсот лет власти чужих ханов (а отсюда, из этого времени, я видел это совершенно ясно, уж больно много доказательств этому — от песен и сказаний до читанных мною реальных документов, кои пока не забылись и не были сожжены во всевозможных бунтах, смутах и войнах) сосали соки — выкачивали оборотные средства, тянули людей, ресурсы (металлы, скот, ткани и так далее). Ну еще бы, это ж стандартная технология перехвата собственности. Сначала вытяни из интересующего тебя объекта оборотные средства, создай затруднения со сбытом, с получением кредитов, короче, обанкроть, а потом скупи за копейки. Вот именно так и поступили с Русью.

Чего уж тут говорить, если едва ли не добрая половина той самой Владимиро-Суздальской Руси сначала была подмята под себя Литвой, а сейчас, уже после Люблинской унии, вообще пребывала под управлением католиков… И вообще, очень интересной история предстает, если смотреть на нее через призму большого бизнеса — все эти рейдерские захваты, перехваты контроля, создание подставных фирм, лишение оборотных средств, источников поставки сырья и рынков сбыта… Так вот именно вследствие этого накопившегося отставания то, что для нас было новым и необычным, там, на Западе, давно стало привычным и рутинным. То есть всем этим званым иностранцам нужно было с некой долей успеха всего лишь повторить на русской почве привычное и рутинное, а способных на это людей куда как больше, чем тех, первых, способных на новое. Этим и вызвано то самое «преклонение» перед Западом многих русских царей — просто обыкновенная прагматика. Ну да если мне удастся хотя бы часть задуманного, то не исключено, что в неком будущем уже некие европейские почвенники будут укорять своих правителей в излишнем преклонении перед русским…

— Государь… — В приоткрытую дверь просунулась голова бойца из состава караула холопьего полка. Нет, пожалуй, пора, пора заводить секретаря. Есть же кандидаты из числа моего потока царевой школы… — Государь, тут дьяк Власьев из Посольского приказа пришел. Пущать?

Я оживился. Значит, Афанасий вернулся из своего посольства к грузинам? Интересно, как там все сладилось? Мне по-прежнему грозит скорый брак с грузинской царевной?

— Давай пускай, конечно.

Власьев с порога отвесил мне поясной поклон, и по его сияющему лицу я понял, что нам все удалось.

— Ну давай, давай, Афанасий, садись да сказывай быстрее.

— А сказывать-то и нечего, осударь, — степенно ответил дьяк, усаживаясь на лавку, — все по-твоему и сладилось.

— Это я уже понял, Афанасий, — нетерпеливо прервал его я, — ты все по порядку сказывай. Да подробно.

— Царевича Хозроя, — неторопливо начал дьяк, — коего, как бают, удержали дагестанские смуты, я застал уже дома, у царя Георгия. Мне баяли, что, дескать, царевич, смуты убоявшись, с полдороги воротился. Я же, как и было тобой, осударь, повелено, сделал вид, будто тому поверил. А затем стал рассказывать, что-де в царстве у нас неспокойно, бояре вольничают, а на границах Самозванец объявился, коий себя русским царем величает. И потому, дескать, осударь мой, царь Федор Борисович собирает верных людей где токмо можно. Так что ныне он требует не токмо подтвердить присягу, кою вы его батюшке, царю Борису, принесли, но и отправить ему в помощь людей верных и воинов добрых числом поболее. А уж он их за службу верную изрядно вознаградит… — дьяк хитро ухмыльнулся, — немедля, как только обратно сможет казной русской распоряжаться всевластно.

Я расхохотался. Такого хода мы с дьяком не обговаривали. Ох и хитрован…

— Ну и конечно, — продолжил между тем Афанасий, — опосля такого царь картлинский заюлил, начал отговариваться, что и в его царстве с верными людьми и воями славными ныне скудно, а когда услышал, что я требую немедля отправить в Москву для венчания евойную дщерь, так и вообще сказал, что сие никак не возможно. Болеет-де и слаба очень. Да и сыну тако же его путешествие, мол, боком вышло. Потому и он сейчас дом покинуть никак не может… А когда я немедленно потребовал хотя бы подтверждения присяги — и сам сказался больным и немочным.

— И что? — Я заинтересованно подался вперед.

Власьев ухмыльнулся и развел руками.

— А ничего, осударь. Целых сорок ден меня на порог евойного царского дворца не пущали. А на сорок первый я-де разгневался, молвил, что мой царь такого обращения не потерпит и тех, кто его в трудную годину так подло обманул, не простит, после чего собрался и двинулся сюда.

Вот и отлично! Изучив вопрос с этим отцовым картлинским предприятием более полно, я просто в ужас пришел. И чем он только думал-то? Престиж заел или извечное желание хапануть земель и людишек побольше? Ведь с этим картлинским царством одна только головная боль — расположено невесть где, причем это невесть где под боком и Персии и османов. Надежных путей до него нет. Населено — да в ином уезде поболе будет. Незаменимых ресурсов там также не имеется. А ведь если туркам и османам не понравится, что картлинский царь под московскую руку ушел, то нам что, войско туда посылать новых подданных защищать? Щас, разбежались. Того войска и так еле хватает, чтобы засечные рубежи держать и от более близких врагов отбиваться. К тому же надо быть полным идиотом, чтобы испортить отношения с Персией, через которую идет все наша индийская торговля, или вляпаться в войну с османами. Да и было бы кого защищать-то. Ненадежны грузины, ой ненадежны. Чуть дашь слабину — мигом отложатся. Весь двадцатый век так и норовили под кого-нибудь сбежать. Сначала под немцев, потом под англичан, а уж потом на рубеже тысячелетия перед америкосами на задние лапки встали и хвостом завиляли. Нет, погодим с ними еще… Ну и конечно, играло роль то, что жениться мне сейчас очень не хотелось. Вот я и разработал, а Афанасий так удачно провернул этот финт с добровольным отказом самого картлинского царя от всех договоренностей с моим батюшкой.

— Ай молодец, Афанасий, — я встал и, обойдя стол, хлопнул дьяка по плечу, — ай молодец! Жалую тебя ста пятьюдесятью рублями[43]. Иди отдыхай…

— Благодарствую, осударь, — ответил дьяк, поднимаясь с лавки.

— Иди, десять ден тебе на отдых даю, ну и чтоб с делами Посольского приказу, что за время твоего отсутствия накопились, разобраться, а затем сызнова готовься к посольству. Да не одно их будет, а целых два.

— И куда, осударь? — поинтересовался дьяк, все еще продолжая улыбаться.

— К османам и крымчакам, — коротко ответил я.

И улыбка сползла с лица дьяка, как сгоревшая кожа…

Когда Власьев ушел, я развернулся и снова подошел к окну. Из окна была видно, как несколько бояр степенным шагом двигались в сторону Патриарших палат. Опять жаловаться побежали… Следствие по делу о «боярской измене» закончилось тем, что восемь великих думных бояр, большинство из которых княжата, и двенадцать уездных были признаны виновными «не токмо в злоумышлении, но и воровском действе противу царя». После чего я жахнул так, что все остальные — от бояр до последнего юродивого — пришли к общему мнению: «дедова кровь». Только в устах бояр это словосочетание звучало испуганно, а в устах большинства народа скорее одобрительно. Ибо, к моему некому удивлению, «кровавого мракобеса и палача» Грозного люди отчего-то не боялись, а любили… Так вот, у всех этих бояр были отняты вотчины, а сами они лишены всех чинов, званий, выкинуты из Разрядных списков и отправлены… Куда? Правильно, в Сибирь. На поселения в земли «за Сургут-городок». То есть в такую отчаянную глухомань, что и представить себе было трудно… Еще трем десяткам бояр, шестеро из которых также были думными, уличенных только «в злоумышлении», было навешено клеймо «повинных, но не повязанных» и по ним был выпущен невиданный прежде царев указ о том, что в последующие десять лет при любой смуте или неустроении немедля брать их под стражу, причем даже если никаких намеков на их участие в этой смуте и неустроении не будет, и расследовать их дела «зело пристрастно». То есть ребята оказались в очень необычном для себя положении «условно-досрочно освобожденных», и вынуждены теперь испуганно вздрагивать и бежать в приказ к дядьке Семену при самом малейшем слухе о чьем-то заговоре. В целом все это дало мне просто невиданно послушную Боярскую думу (ох, надолго ли…), а также приращение в личном владении почти полмиллиона крестьянских душ.

— Государь, тут к тебе это… купцы пришли.

— Зови.

Купцы заходили в мой кабинет, испуганно мяли шапки, непрестанно кланялись и норовили встать друг за другом. Да уж, непривычны здесь бизнесмены с царем общаться, непривычны…

— Садитесь, гости мои русские. — Я радушно указал на лавки.

Купцы нестройно загомонили, уверяя меня, что они и так, стоя, с превеликим удовольствием все выслушают. Но я таки настоял.

— А собрал я вас, гости торговые, вот по какому делу. — Я сделал паузу. — А знаете ли вы, по какой цене наш хлеб свеи в Амстердаме торгуют?

Купцы оживились. А что, не какую заумь царь-батюшка (хоть и молодой, а дедовой крови-то) спрашивает, а дело торговое, привычное.

— Знамо дело, государь, — наконец отозвался один из них, — по семидесяти копеек пуд.

— А по сколько покупают?

— Да по шесть копеек ныне, — влез второй, — в этом годе урожай добрый…

— А почему они, а не вы?

Купцы возбужденно заговорили:

— Так ведь они, окаянные, всю торговлю под себя погребли… Мочи нет, как иноземцы давять… Цену справную не дают совсем…

Короче, пошла скупая, вернее обильная бизнесменская слеза. Знаю, сам так же себя всегда вел на встречах с «государевыми людьми». Но встречались и дельные высказывания. Например, мол, «своих кораблей нет» или «иноземные купцы все в долгие кумпанства соединены»…

— Чушь городите! — прикрикнул я на купцов, когда дельные предложения перестали появляться, а вот толщина слоя слез и соплей приняла угрожающие размеры. Купцы испуганно притихли. Я окинул их тяжелым взглядом. — Ой, гости торговые, ну что вы мне тут наговорили-то? Значит, так. Иноземных купцов я из государства изгонять не буду. Никогда. Так и запомните. Это — раз. И торговлишку их никак особо перед вами ограничивать также не буду. В чем они будут ограничены, в том и вы, так и запомните. Это — два. А вот помочь вам уже у них в стране торговлишку развернуть я готов. И буду. В этом можете на меня, царя русского, полностью рассчитывать. — Я замолчал и, окинув их строгим взглядом, закончил: — Все ясно?

Купцы торопливо закивали головами.

— Тогда слушаю ваши предложения.

На этот раз купцы думали долго. Так долго, что я даже решил слегка, так сказать, интенсифицировать процесс мышления:

— А вот тут кто-то говорил, что у вас, мол, своих кораблей морских добрых нету. Так, может, с этого начать?

Купцы зашевелились, переглядываясь, а потом тот самый, что цену на хлеб на амстердамской бирже озвучил, осторожно ответил:

— Да коль повелишь, государь, мы, конечно, рискнем…

— А в чем риск? — не понял я.

— Дык ведь оно как все устроено, — начал издалека купец, — в море ведь всякое случается. И такие же лихие люди пошаливают, что шиши на дорогах и казачки на порогах. И бури да ураганы всякие. Потому добрую морскую торговлю имают лишь те страны, у коих и военных кораблей добро имеется. А то так можно в море выйти-то, да до того места, где товар продать желаешь, так и не добраться…

Ах вот оно что… значит, страны-лидеры в морской торговле вполне легально просто мочат конкурентов. И пока я не заведу более-менее приличного флота, в морскую международную торговлю (а эта самая международная торговля здесь процентов на девяносто морская) — лучше не соваться… Нет, этот вариант меня никак не устраивает. Мне нужно поднимать товарооборот в стране, причем резко, чего без выхода на международные рынки сбыта и резкого повышения рентабельности сделать не удастся.

— В чем трудность — понял, — кивнул я купцу, — теперь давайте думать, как сию преодолеть.

А вот это предложение вогнало всех в ступор. Ну не готовы они были рассматривать этот вопрос — хоть убей. Просто в их головы было накрепко забито, что этого не может быть, потому что просто не может быть никогда. Ну вот ведь человек летать не может, аки птица, так и чего про то думать… так и здесь. Вот только они не подозревали, что летать аки птица, да даже и куда выше, быстрее и дальше, человек все-таки может. Если приложит к этому свой ум, таланты и упорство. Поэтому с тем, что никаких идей нет, я не согласился. И высказал купцам свое монаршее неудовольствие.

— Значит, так, гости торговые, — подвел я итог встрече, на которую очень рассчитывал, но от которой так и не получил устраивающего меня результата, — на сем пока завершим нашу беседу. Даю вам месяц сроку. Думайте. С гостями иноземными да капитанами и матросами ихними сии вопросы шибко не обсуждайте, если только очень осторожно да подпоив, чтобы поутру ничего, о чем говорили, сей гость не помнил. Да и промеж своих в аккуратности разговор ведите, чтобы ни до чьих лишних ушей чего не надо не дошло. Нам их заранее настораживать не стоит. Потому как ежели мы сами торговлишку в их странах производить будем, они ж каких барышей лишатся… А через месяц я жду вас всех обратно к себе, но уже с предложениями дельными, как вам в странах заморских свою собственную прибыльную торговлишку наладить. И в чем вам для сего моя помощь требуется.

Проводив купцов, я тяжело вздохнул. Вот ведь черт, а я так на эту встречу рассчитывал. Ну не идиот ли? А все кино проклятое… Вспомнил, как в старом, еще черно-белом советском фильме «Петр I» царь Петр только идею подал да купцов по имени-отчеству назвал, как они ему тут же пообещали, что и корабли построят, и торговлю заморскую в момент наладят. Понятно же, что, если нет пока у Руси собственной развитой иноземной торговли с Западом, значит, есть к этому какие-то серьезные препятствия. И не столько отсутствие портов этому мешает. Иностранцы-то вовсю с нами торгуют через Архангельск и в ус не дуют…

И вообще, почему в жизни никогда не бывает так, как тебе хочется, как кажется самым разумным или даже в какой-то момент единственно верным? Попав сюда и наконец-то смирившись с этим фактом, я стал размышлять, как и каким образом выстроить свое правление, если все-таки Господь сподобит меня занять русский трон. И наивно решил, что главной задачей своего царствования надо обозначить такую — не воевать! И все. А знаете почему? Да потому что если посчитать, сколько мы народа за все время в войнах и разных связанных с этим бедствиях потеряли, то мама дорогая… Да если бы не это — мы бы сейчас… ну не сейчас, конечно, а в мое то, старое время, тьфу ты, будущее, конечно, короче, в двадцать первом веке спокойно себе сидели и на всяких там индийцев с китайцами и прочих юсовцев с лаймами сверху поплевывали. Нет, оно понятно, совсем не воевать — не получится. Уж больно в оживленном месте русскому народу довелось расселиться. Где бы ни возникали всякие там Потрясатели Вселенной или Покорители Европы, всегда они и сюда добирались. Но — максимально держаться. Откупаться. Соглашаться на всякие там союзы, уступки и так далее, но самим в войну не влезать. А если уж придется воевать, то делать это быстро и эффективно. А не нашим старым Макаром, ну там — «любой ценой», «до последнего патрона», «все способные держать оружие»… Жуткие слова, если разобраться, людоедские, прямо скажем. Что значит — все способные держать оружие? Бабы тоже, что ли? Или там дети от семи и выше? Тоже ведь автомат поднять могут. И очередь одну дадут. Пока их отдача не унесет. Нет уж. Если уж у меня и будет кто воевать, то только профессионалы — элита из элит, чтобы каждый стоил двух, а то и трех врагов. И беречь я их буду как зеницу ока, а также холить и лелеять! И… гонять как сидоровых коз, чтобы не зажрались, тоже, конечно. Вот так-то господа-товарищи. И никак иначе…

А сейчас, пожив в этом мире, узнав его чуть больше, чем тогда, когда я все это решил, и разобравшись в окружающей обстановке, я со всей ясностью понял, что первое, с чего, вероятно, начнется мое царствование — это война. И деваться от нее некуда. Потому что выбор только один — либо ее начну я, причем в тот момент, когда я сам выберу и когда я буду к ней готов, когда смогу вести ее так, как спланирую (ну насколько это вообще возможно в таком деле, как война), либо ее начнут другие. Так и тогда, когда все преимущества будут на их стороне. А потом еще раз. А затем еще. И так будет продолжаться еще лет сто пятьдесят или двести. Потому что, когда там еще завоюют Крым, я не помнил. Вроде как при Екатерине Великой, что ли…

О том, что крымчаки, эти хищники, живущие за счет грабежа и работорговли, готовят большой набег — стало известно еще при батюшке. Большой, потому как малые случались, почитай, ежегодно. Сотня, две, пять, а то и тысяча-другая крымчаков во главе с мурзами приходили на русские и польские украины с завидной регулярностью. И тянулись после этих набегов в Крым унылые вереницы славянских рабов. И было их столько, что какой-то еврей-меняла, сидящий у Перекопа, спрашивал у татар, а остались ли вообще в тех землях люди или всех уже татары переловили. И как, скажите, с таким беспределом делать бизнес?.. Но то были еще малые набеги. А тут ожидался — большой… Тогда собрали войско, отправили дополнительный огневой припас в засечные города и остроги, и крымчаки не появились. То ли слух был неверный, то ли прознали о наших приготовлениях. Затем, этой весной, снова пришли тревожные вести. Десятки тысяч людей ночевали в седле, у костров в степи, до рези в глазах вглядывались в даль со сторожевых башен, а другие сотни тысяч тревожно вслушивались ночами, не ударят ли в набат, не раздастся ли за околицей грозный топот крымских коней, не засвистят ли арканы… И к настоящему моменту вроде как становилось ясно, что опять пронесло. Что и на этот раз Господь не попустил. Но что принесет следующая весна — никто сказать не мог… А ежели в этот момент начнется война еще где? Желающих пощипать Русь всегда было предостаточно. Те же поляки со шведами. Слава богу, они вроде как заняты сварой между собой. Польский король Сигизмунд, урожденный Ваза, бодается со своим дядей Карлом за шведский престол, на который вроде как не только имеет право, но и который занимал, пока шведы его оттуда не турнули. А значит, самый момент, чтобы разобраться с этим разбойничьим гнездом…

Но во всем этом была одна проблема. И называлась она — Османская империя. Это в наше время турки вполне мирная и некрупная региональная держава без особенных достоинств, кроме дешевизны своих курортов. Впрочем, это достоинство уже тоже стало не столь заметным… А для меня никогда таковым и не было. Поскольку дешевизна — это последнее, на что я в свое время обращал внимание. Короче, сам я в Турции ни разу не был. Ибо пока дешевизна была определяющим показателем, предпочитал мотаться на своей машине, сначала раздолбанном «сорок первом москвиче», а потом престарелой «аудюхе-сотке» на наш юг, в Крым или на Кубань, и отдыхать дикарем. А потом, когда это уже был некритичный фактор — вообще не рассматривал таких вариантов, предпочитая Европу — Грецию, Испанию, Италию и юг Франции, либо по зимнему времени — Мальдивы или Карибы. Так вот, то — там. Здесь же Османская империя представляла собой крупнейшую и мощнейшую в военном отношении европейскую державу. Поскольку не только владела всеми Балканами вкупе с Грецией, Болгарией, Албанией, Сербией и остальной Югославией целиком, но также и Трансильванией, Валахией, Молдавией и существенной частью Венгрии. Причем вовсю чихвостя и нагибая самую мощную на данный момент европейскую христианскую державу — Священную Римскую империю германской нации. А Крымское ханство являлось вассалом этого монстра. К тому же, как я ни ломал голову над картой, никакого надежного способа запереть крымчаков в Крыму без захвата и удержания нескольких стопроцентно турецких крепостей, скажем, того же Азова, найти мне не удалось. И как быть?

Но и отказаться от попытки избавиться от подобной угрозы — также было глупо. Ибо, чего бы я ни добился, как бы ни двинул экономику и промышленность, в любой момент все могло пойти прахом только потому, что крымскому хану срочно понадобились рабы для своих рынков. И потому побрели бы все мои инженеры, лекари, мастера-литейщики, стеклодувы и остальные, в кого я уже вбухал и еще вбухаю столько сил, времени и денег, на юг, в Кафу, на невольничий рынок, чтобы занять место тупых гребцов на турецких галерах. Либо их просто вырезали бы, чтобы не путались под ногами у ценного по-настоящему полона — молодых русских девчонок и мальчишек, которых за большие деньги раскупают в свои гаремы ценящие юную красоту турецкие, египетские и тунисские беи…

Так что мне предстояло пройти по лезвию ножа. Потому что если я ошибусь и не справлюсь, то это означало почти стопроцентно поставить Русь под удар османов, на чем историю мой страны можно будет и закончить…

Тимофей сидел у бойницы и с тревогой прислушивался к выстрелам, звучащим с той стороны городской стены, у ворот. Пока они, слава богу, доносились слитно и мощно… а вот ударили и пушки.

— Ну как там? — послышался голос Бузыки, молодого шустрого стрельца, сидящего через одну бойницу от Тимофея, которому их бездействие, когда рядом с ними идет тяжелый бой, было поперек характера.

— Цыть, глупота, — отозвался от той бойницы, что была в наружной стене, сотский Меркушин. — Сказано было — нишкни. Молчать, будто тебя здесь нет.

— Да мочи ж не-эт… — страдальчески протянул Бузыка. — Так руки и чешутся басурманам наподдать…

— Вот непонятка… — Голос сотского звучал сердито, но в нем чувствовалась некая нарочитость. А и то, ну как басурмане могут услышать тихий разговор изнутри крепостной стены, да еще и в грохоте ружейных залпов… — Да держатся наши, держатся. Эвон басурмане ужо назад покатились…

— Знать, побили мы их! — обрадованно воскликнул Бузыка.

— Да цыть же, дурной, голос-то сдерживай. А побить мы их еще не побили. Это они только на время отскочили. Когда нахрапом гуляй-город[44] взять не смогли. Он для них еще после Молодей[45] хуже горькой редьки. А сейчас спешатся и тогда-то уж полезут густо…

Бузыка поежился, покрепче перехватил свою пищаль и несколько неуверенно пробормотал:

— Ничего, вот мы им ужо…

Тимофей окончил цареву школу этой весной. За то время, что он учился, Тимофей превратился в высокого и стройного парня с пропорциональной фигурой, хорошо развитой мускулатурой и спокойным, но внимательным взглядом серых глаз. В прошлом годе мать уже начала хлопотать, подыскивая ему невесту, ибо они теперь были уже не горемыками-однодворцами, а владельцами вполне крепкого поместья в пять крестьянских дворов. В которых к тому же обработка земли шла по самой передовой технологии… То есть этих слов ни Тимофей, ни кто другой не знал и не говорил, а говорили обычно так: «Как в царевой Белкинской вотчине». И всем сразу было понятно, что это круто, и вообще все кричат «вау!»…

В Разряде Тимофей числился уже два года, с того дня, как ему стукнуло пятнадцать. Но до момента окончания школы царь Федор Борисович, да дарует ему Господь силу и здоровье, а все остальное для Русской земли он и сам способен сотворить, повелел школьных отроков до самого их выпуска из школы не брать и на смотры не имать. Так что все положенные служилому дворянину имания и умения Тимофей два года сдавал Гриве и Кошелету, донскому казаку и учителю огневого боя. И сдавал куда как успешно, за что все это время числился в особом царевом списке «стрелков вельми целких и огненному бою справно обученных». Впрочем, в таковом списке числились практически все выученики царевой школы, начиная с четвертого года обучения. Вот только Тимофей в нем никогда не опускался ниже второго десятка, а однажды был там записан ажно третьим. Именно поэтому почти весь их выпуск и торчал здесь, в Ельце, на верхнем уровне стенных бастионов, сжимая в руках особливые целевые пищали, а не хоронился в лесах и оврагах вместе с остальной поместной ратью, где им вроде как и было самое место.

Приуготовления к войне начались еще поздней осенью. Тимофей тогда учился в царевой школе, но его сотоварищи по стрелецкой сотне сказывали, что царь Федор собрал все войско и устроил большое воинское учение, какого до сего дня еще никогда и не было. Собрали все поместное войско и начали гонять его по увалам и косогорам, добиваясь того, чтобы научилось быстро рассыпаться на мелкие отряды и сотни, а потом быстро собираться в великие тысячи, да поворачивать на всем скаку быстро, будто татары, да стрелять на ходу добро. Их же, стрельцов, коих нагнали не только все пятнадцать московских приказов, числом почти девять тысяч, но еще и почти пять тысяч городовых стрельцов да вполовину от их числа городовых казаков, заставили выстроить снежную стену (ну да то дело нехитрое и привычное, завсегда так делали) да палить по ней посотенно и поприказно. Но ежели ранее этим все и ограничивалось, то нонича с этого только началось.

Потому как после всего велели палить однова, да смотрели меткость, да ругались, оной доброй не обнаруживши, да затем сызнова палить заставили. А потом выстроили помост высокий да велели уже оттуда палить. Да заряжать так шибко и шустро, как никогда допрежь того не требовали. Короче, кажный, почитай, по пяти десятков раз из своей пищали пальнул. Отчего, почитай, у всех ба-альшущий кровоподтек на плече образовался, а еще где-то полторы сотни стрельцов из разных приказов брови и лицо пожгли дюже. Да и иного хватало. Непривычно было так скоро заряжать и палить, как того царь-батюшка требовал, оттого у народа то порох рассыплется, то фитиль с поясного крюка соскользнет, то еще какой огрех случится… Но все одно царь повелел сказать, что недоволен дюже. Мол, и поместное войско шибко неповоротливо — на рысях растягивается, при поворотах весь строй рассыпает и потому с поворота атакует не дружно, а стрельцы стреляют и шибко медленно, и не вельми метко, да и пушкари тоже не порадовали. А посему повелел разработать специальну роспись занятий на цельну зиму, дабы к марту все эти недоделы устранить.

Народ, как услышал, что в марте новый сбор объявляется, так и загудел глухо. Шибко-то супротив царя Федора никто не рыпался. Он уже успел себя показать — так великих бояр в бараний рог скрутил, что они только кряхтели да помалкивали, куда уж простому люду против такого царя. Одно слово — дедова кровь… Но царь смилостивился и заявил, что весенний сбор берет на свой хлебный и зелейный кошт. Да еще и по концу сбора, коли все ему понравится, дополнительно жалованье положит. А вот это уже было совсем другое дело. За-ради такого стоило зимушку тяжеленную пищаль в руках покрутить, дабы к весне наловчиться палить так скоро, как того царь-батюшка требует…

До Тимохи же по осени другие слухи дошли. С их потока десять человек, в татарском и османском языке дюже ведающих, вызвали в Посольский приказ. Потому как на Введение намечалась отправка больших посольств в крымску и османску землю. А за месяц до того всех, кто в то посольство ехать должен был, собрали в царской вотчине, в Белкино, куда и сам царь прибыл. И почти неделю он вместе с главой Посольского приказу дьяком Власьевым шибко людишек приучали, причем всех — от самого главного до последнего конюха, что и как в землях дальних турецких говорить, ежели у кого-то османы да крымчаки либо кто иной, хоть у них служащий, да хоть по виду купец чужестранный или даже какой невольник из православных, о сем спрашивать будет. Приучение-то то было секретным, но от школьных отроков никакой секрет не скроешь. Натасканы ужо. Так вот в том приучении говорено было баять всем, будто в земле Русской великое неустроение, Самозванец-де по весне на границе объявился, бояре смуту сеют, войско поместное после голодных лет слабо да ненадежно, ну и все такое прочее. И вроде как сами послы баять должны были чистую правду, мол, и с Самозванцем расправились, и бояр утихомирили, а что войско поместное да стрельцы царю-батюшке не вельми кажутся, так за-ради того устраивает он по зиме великое воинское устроение, где все и поправит. А вот ребятам, что из школьных отроков в это посольство забирали, чтоб толмачить, как раз наоборот, все как приучено, говорить было велено. Причем по-разному: кому — сделав вид, что какой из татар или османов ему шибко понравился и он с им по дружбе своими тяготами делится, кому — что зелена вина шибко выпил и оттого язык развязался, а кому — даже и деньги за свое слово требовать…

Отчего это делается, Тимофей не понимал, и от этого непонимания у него в жилах кровь стыла. Это ж если басурмане решат, что все так на Руси плохо, они ж непременно в набег кинутся. Зачем же это делать-то? Но Тимофей, как, впрочем, и все остальные, молчал. Потому как верил своему молодому государю. Недаром тот вместе с ними и на одной лавке в классе сиживал, и в летние походы хаживал, и на кулачках либо в «подлой схватке» завсегда в стенку становился. А уж по поводу того, насколько государь разумом крепок, — о том говорить нечего. Да и благодать на нем была Пресвятой Богородицы. О том всем в Русской земле ведомо было…

Разгром крымчаков был полный. Подтянутое к Ельцу, но до момента начала штурма утаившееся по лесам и увалам поместное войско взяло в кольцо остатки совершенно деморализованных потерей руководства и чудовищным разгромом крымчаков и ногайцев, кои не успели втянуться внутрь ставшей ловушкой крепости, и, прижав их к городской стене Ельца и остаткам гуляй-города, устроило форменное избиение. Со стен в этот момент в крымчаков и их союзников палило около двух сотен пушек среднего и малого наряда[49] и подавляющее большинство стрельцов, оттянувшихся от бойниц внутренней стены, поскольку сразу после обрушения приворотных башен в дело вступили гранатометчики и стоять у бойниц стало опасно. Внутри же избиение продолжалось до самой темноты. Попавшие в ловушку крымчаки сначала пытались разбить бревнами, вынутыми из стен того десятка изб, что остались неразобранными около ворот, бутафорские двери домин и входы в бастионы, но бросили эту затею, будучи густо засыпаны гранатами. Затем множество их набилось в те избы, но подобравшиеся к самому обрезу стены стрельцы-гранатометатели закинули внутрь изб по несколько гранат прямо через соломенные крыши, поубивав и поранив тучу народу, так что на сем попытки спрятаться в этих избах и закончились… На ночь сделали перерыв, кидая гранаты на любой шорох у завалов, образовавшихся на месте воротных башен, потом еще полный день стреляли по любому шевелению. И только на третий день, когда валявшиеся буквально навалом трупы уже начали пованивать, стрельцы наконец вышли из своих деревянных бастионов, чтобы принять в полон всего около полутора тысяч выживших в этой бойне и по большей части раненых крымчаков…

Турецкий часовой у ворот стоял, опираясь на копье и мечтательно глядя в степь. Весна… Слава Аллаху, эта зима прошла спокойно. А вот прошлой — было тревожно. Эти проклятые казаки, у-у отродья шайтана, подкрепленные войском русского царя, так и шмыгали вокруг крепости. Один раз они даже попытались приблизиться, но, благодарение Аллаху и всемилостивейшему султану Ахмеду I, на стенах Азова стоят большие и грозные пушки, которые не позволили этим наглым гяурам подойти к крепости слишком близко. А несколько судов этих нечестивцев было потоплено. И ведь какая наглость, они еще посмели появиться у ворот Азова и нажаловаться на то, что доблестные топчу[50] достойно исполнили свой долг. А этой зимой все было тихо… Часовой вздохнул и переступил с ноги на ногу. Скучно. Лето еще не началось, хотя днем уже бывает жарко. Ну по местным меркам, конечно, а не как в его родном Диярбекире. Так жарко, как в Диярбекире, здесь не бывает никогда. Эх, мог ли он знать, что судьба закинет его так далеко от родных мест? Но велика и могуча держава великого Ахмеда I, потомка блистательного Османа, выведшего свой народ к славе и могуществу. И никто не может угадать, в какую точку огромной империи судьба забросит славного аскера…

Смеркалось, скоро наступит срок запирать ворота. Часовой поежился. Вот ведь глупость, ну зачем их сейчас вообще открывать-то? Нет же еще никого… впрочем, и еще долго не будет. Эти отродья шайтана — казаки со своими союзниками с севера два года назад разгромили пошедшую в Русскую землю большую орду крымского хана Газы Герая. Так что незачем кораблям идти к Азову. Нет и еще долго, пока не подрастут у крымчаков и причерноморских ногайцев новые славные воины, не будет богатого ясыря. И за что Аллах так ополчился на правоверных?

На пыльной степной дороге показалось несколько возов, которые тянули уныло бредущие волы. Часовой вскинул руку к глазам, заслоняясь от лучей садящегося солнца. Ногайцы? Странно. Ногайцы в этом году были в Азове редкими гостями. Говорят, прошлой зимой союзные русскому царю башкиры вырезали в степи почти все ногайские кочевья. И потому в Азове этой зимой были большие трудности с продовольствием и фуражом. До этого большую их часть в Азов исправно поставляли ногайцы. Часовой привстал на цыпочки… вроде как возы с сеном. А на сене сейчас можно очень неплохо заработать… Он сунул в руку кошель, эх, болван, взял с собой так мало акче, ну да кто ж знал-то?

Часовой воровато оглянулся. Вообще-то стоять у ворот положено было целым десятком, но в такое тихое и глухое время торчать у никому не нужных ворот такой толпой было бы просто глупо. Поля только-только начали покрываться первой редкой зеленью, а огороды были расположены со стороны других ворот, выходящих к порту, поэтому через их ворота за весь день если и прошло десять человек — то и то было много. Потому-то в это время года обычно стояли еще по двое. Однако его напарник, пользуясь тем, что их смена была последней и, закрыв ворота, они должны были вернуться в караулку, где и дожидаться смены, уговорил его подежурить одного, обещаясь выставить славное угощение. Дело было в том, что он хаживал тут к одной гяурке, гречанке, к которой неровно дышал сотник третьей сотни, уважаемый Мехмед. А она, судя по всему, как раз больше привечала своего более молодого поклонника. Чем уважаемый Мехмед, естественно, был не слишком доволен и потому всюду следил за своим более удачливым соперником. Поэтому тот все время изворачивался, тайком появляясь у вдовушки как раз тогда, когда имел на указанное время надежное алиби. Но сейчас оно, может быть, и к лучшему. А ну как удастся сторговать у ногайцев задешево воз сена? Судя по тому, что таковых в городе не видели уже целую зиму, вряд ли они знают сегодняшние цены. Только бы никто не появился раньше времени. Конкуренты ему здесь не нужны…

Возы подъехали к воротам как раз тогда, когда солнце своим нижним краем уже коснулось степи. Часовой еще раз воровато оглянулся и, оставив у стены мешающее ему копье, шагнул к первому, вскидывая руку. Он даже не успел удивиться тому, что из-под мохнатой ногайской шапки на него взглянуло вполне славянское лицо…

— Вот свезло-то, — бормотал, выбираясь из-под сена и глядя на лежащее у ворот одинокое тело турецкого часового, Егорка Зоб, старшой казацкой сотни, коей была поставлена задача захватить ворота Азова, — вот свезло. Один оказался… — Он повернулся к остальным казакам, также уже выбравшимся из возов. — Тихон, сигналь нашим. Остальные за мной, ребя, эвон там у турков караулка, надобно их по-тихому в ножи поимать, а возы развернем дальше по улице. Как наши подходить начнуть — турки точно тревогу подымуть, у них же тута еще часовые на башнях имеются, так нам надобно супротив тех, кто из города набегать будет, до подхода наших удержаться.

Но взять турок в ножи по-тихому не удалось. Тех в караулке оказалось слишком много. Потеряв в первые же мгновения шестерых, турки завопили, заорали, а их десятский попытался даже пальнуть из пистоли, но провозился с подсыпкой пороха на полку и поймал горлом острие казацкой сабли… Однако шум они таки подняли. Поэтому со стороны города к импровизированному вагенбургу, выстроенному казаками из возов с внутренней стороны захваченных ворот, начали набегать вооруженные турки — солдаты гарнизона и просто вооружившиеся чем попало жители. Уже через пять минут была предпринята попытка атаковать сотню и отбить ворота, и потому казакам, засевшим за возами, пришлось дать два скорых залпа. Это тут же охладило пыл пока еще не слишком многочисленных защитников города. А со степи уже накатывал гулкий топот приближавшегося войска.

— Идут, идут наши, — заорал Зоб, — крепись, казаки!

С одной из башен бабахнула пушка, до которой добрался-таки какой-то топчу, а может, это просто было дежурное орудие… Но остановить накатывающий вал конницы одинокий пушечный выстрел не смог.

— А ну, братцы, — заорал Егорка, — растаскивай возы! Они таперича нашим токмо мешаться будут!

И казаки, шарахнув напоследок по кучкующимся за ближними домами туркам из заново снаряженных пищалей, ухватились за оглобли и, пиная волов, принялись растаскивать возы. А через минуту в город, грохоча копытами и блестя обнаженными наголо саблями, потоком потекло подоспевшее войско. Азов был взят…

— Ну что ж, Аким, ты просто молодец! Надо же сколько всего сумел узнать и освоить. — Тимофей, государев дворянин поместного войска и соученик государя по царевой школе, отложил писанный молодым кузнецом доклад, откинулся на спинку кресла и с удовлетворением уставился на Акима. — А как там Фока и Фома?

Аким степенно кивнул:

— Тоже вельми стараются. Правда, мастер Джереми держит их на совсем простых операциях, но зато они уже совсем освоили аглицкий. Вовсю любезничают со служанками.

Тимофей усмехнулся:

— Этим пусть не шибко увлекаются. На нас и так уже косятся, ежели чего — живо потащат в суд, а затем приговорят к флоту[54]. И как мне потом их вытаскивать откуда-нибудь с Барбадоса?

— Да нет, они парни добрые, — заступился за своих подопечных Аким, — с пониманием. И православную веру чтут. Так что ни-ни, только так, языком потрепать.

— Ну если только… — Тимофей замолчал, потом встал и подошел к бюро, стоявшему в углу занимаемой им комнаты. Достав оттуда несколько листков бумаги, он просмотрел их и повернулся к Акиму. — Слушай, а как ты смотришь на то, чтобы на какое-то время перебраться в Шеффилд?

— В Шеффилд? А где это? — спросил Аким, насторожившись.

В принципе у мастера Джереми он усвоил почти все, чему тот мог его научить. Этот уже пожилой и степенный английский оружейник, специализирующийся на производстве колесцовых пистолетов, которому Господь не дал сыновей, ограничившись лишь четырьмя дочерьми, похоже, имел на Акима виды как на будущего зятя. Поэтому постарался максимально привязать к себе этого юношу из далекой варварской страны, с живым умом и умелыми, ловкими руками, с одной стороны, щедро делясь с ним секретами мастерства, а с другой, постоянно намекая на то, что тот вполне может унаследовать его большую и богатую мастерскую… если, конечно, сумеет правильно себя повести и угодить старому мастеру. Самого Акима такая перспектива не слишком привлекала, его тянуло домой, но все равно уезжать из Лондона ему не очень хотелось. Да и, если честно сказать, последняя дочка мастера Джереми, Элен, единственная пока не выданная замуж, ему тоже нравилась…

— В Южном Йоркшире, ну туда, на север, ближе к Манчестеру, на реке, которая называется, — Тимофей усмехнулся, — ты даже не поверишь — Дон.

— Как-как? — действительно не поверил Аким.

Тимофей повторил еще раз.

— Дело в том, — продолжил он, — что там варят самую лучшую в Англии сталь. Причем много.

— Так это, — замялся Аким, — вроде как для литейщиков, а я кузнец…

— Да есть там литейщики, есть, — досадливо скривился Тимофей, — да только толку от них пока мало. Не допускают их к секретам проклятые англичане, так что они только уголь к печам таскают да потом чушки литья на склад. Мышцы-то накачали будь здоров, а вот в тайны мастерства проникнуть…

Аким сочувственно кивнул, но потом осторожно спросил:

— Ну а я-то чем могу помочь?

Тимофей досадливо махнул рукой:

— Да не знаю я. Просто тупик уже совсем. Никак не подступиться. Хозяин завода прознал, что мы мастера-плавильщика сманить хотели, и взъелся. На пушечный выстрел к печам не подпускает во время плавки. А сталь у него самая добрая во всей Англии. Говорят, из нее прямо так мечи и шпаги куют, так те даже толедским клинкам не уступают. Нигде больше такой не делают. Вот он и трясется над своими секретами, как Кощей… А у тебя глаз легкий, добрый — разок взглянешь и уже секрет видишь. Может, и там так сможешь?

Аким задумался. Нет, насчет того, что он разок взглянет и уже секрет как на ладони, это его начальник в сей земле Тимофей, конечно, неправ. Но вот насчет того, что у него получается всякие секреты и хитрости разгадывать — это да. Это есть. Правда, как раз все наоборот происходит. Просто когда Аким какой-то секрет видит, то сразу покой и сон теряет, и крутит его в голове у себя, и крутит, и так прикидывает, и эдак. Короче, просто болеет, пока этот секрет не разгадает. А как разгадает, так у него на душе так радостно становится, так покойно, такая благодать на него сходит, ну почти как в Писании про рай сказано. И тогда Аким ходит и жизни радуется. Ну пока следующий секрет не встретит…

— Ну так как, поедешь? — с надеждой спросил Тимофей.

И Аким кивнул.

— Поеду. Только сначала надо с мастером Джереми договориться.

— Ну это пожалуйста, — разулыбался мгновенно повеселевший Тимофей, — никто тотчас не гонит. Все дела, какие надобно завершить, — доделай, со всеми с кем надо — договорись и уж потом двигай. Деньги-то еще есть, более не надо?

— Нет, — мотнул головой Аким.

Деньги ему Тимофей давал не свои, а государевы, то есть расходовать их надобно было только на государевы дела. Таковых же пока не предвиделось. А на жизнь Акиму вполне хватало того, что ему платил мастер Джереми. Тимофей закрыл бюро и, довольно потирая руки, вернулся к столу.

— Ну раз уж мы с делами покончили, давай-ка хлебнем сбитня, — предложил он, подхватывая колоколец.

— Сбитня? — Аким удивленно вытаращил глаза и рефлекторно сглотнул.

Сбитня он не пил уже, почитай, полтора года, с того самого момента, как вместе с посольством выехал из Москвы… Хотя нет, пил и позже, чай, до Архангельска по русской земле ехали-то, но последний раз именно там.

— Ага, — рассмеялся довольный впечатлением Тимофей и развернулся к двери, в которой нарисовался его слуга Джек, бывший моряк торгового судна. Вместо одной ноги у Джека была деревяшка, но держал он себя при этом с достоинством как минимум эсквайра. — Сбитня, Джек!

Тот холодно кивнул и исчез. А Тимофей пояснил:

— Тут один наш ярославский купец открыл свой приказной двор, а у него приказчик ох как славно сбитень готовит. Ну я и послал к нему Джека. На обучение. Так что теперь я со своим сбитнем…

Аким понимающе кивнул и, бросив задумчивый взгляд на закрывшуюся за слугой дверь, спросил:

— А почему ты другого слугу не заведешь, Тимофей? Нешто этот с одной ногой успевает со всем справиться?

Тимофей рассмеялся:

— Ты даже не поверишь, насколько Джек расторопный. Кому другому и четырех лошадиных ног не хватило бы, чтобы успеть все, что он успевает на своей одной. К тому же, после того как списался с корабля, Джек долгое время работал в конторе капитана порта и не только знает в Лондонском порту все ходы-выходы, но еще и обзавелся обширными связями среди торговцев и моряков. Так что ему и как советчику, и как доглядчику да дознатчику просто нет цены. А он мне обходится всего в три шиллинга в неделю…

Аким уважительно кивнул. В принципе озвученная его начальником в аглицкой земле сумма оклада для здешней домашней прислуги была очень велика, но в свете всего сказанного… Недаром Тимофей даже про далекий Шеффилд все так подробно знает, небось тоже не птичка в клюве принесла, а Джек либо кто другой такой же, на жалованье, расстарался.

Сбитень оказался не очень — не крепок и чуть излишне горьковат, но Аким все равно выхлебал его с удовольствием. Ибо это был этакий привет с родины, по которой он шибко тосковал. Хотелось повидать батюшку и матушку, да и остальных тоже. Хотелось пройтись по зимней улице, услышать, как похрустывает снег под валенками, скатиться на санях с горки, слепить славный, крепкий, хрусткий снежок, а не как здесь — колкий и водянистый. Хотелось зайти в церковь, постоять перед аналоем, послушать речитатив батюшки, подойти к причастию… да просто в бане попариться и то хотелось ужасно. Здесь-то, эвон, считай, вообще не моются. Он где-то неделю привыкал к вони, что царила в остальном вполне богатом и респектабельном доме мастера Джереми, который по праздникам даже позволял себе топить камин углем. Короче, домой хотелось, и сильно… И если что хоть как-то и примиряло Акима с его пребыванием в этой чужой земле, так это как раз тайны и секреты мастерства. Уж больно много их тут было…

Возвращался от Тимофея Аким уже в сумерках. Одинокие прохожие проскальзывали мимо, кутаясь в серые плащи и стараясь прижиматься к стенам домов. Потому как в Лондоне снова шел дождь…

В это посольство Аким попал потому, что на второй год глада и мора по протекции Митрофана оказался в Белкинской вотчине. Первый год они с батюшкой, матушкой и двумя Акимовыми младшими братьями как-то перебедовали в Москве. Перебедовали, потому что цены на хлеб, а потом и на все остальное продовольствие пошли резко вверх, а вот число заказов, наоборот, покатилось вниз. Хотя им еще было ничего. Его батюшка все ж таки был кузнецом знатным, известным, и потому кое-какие заказы ему еще перепадали. А вот кузнецы Кузнечной слободы, что в Скородоме, совсем, как баяли, по миру пошли… Так что когда наступила осень второго голодного года и всем уже стало ясно, что наступают еще более тяжелые времена, к Акимову отцу пришел Митрофан и предложил перебираться в царевичеву вотчину, в Белкино, что было расположено в трех днях пути по Калужской дороге. О ней на Москве ходили всякие удивительные слухи, но народ покамест не хотел сниматься с обжитого места и идти туда. Заработать хлеба пока можно было и здесь, на Москве. Царь Борис затеял большие каменные и землеустроительные работы, за которые расплачивались не обесценившимися деньгами, а зерном и мукой. Те же, кому было совсем уж невмоготу, а сил работать не было, могли, отстояв длинную очередь, получить миску похлебки с отрубями. Поэтому когда Митрофан пришел к батюшке с таким предложением, тот лично ехать наотрез отказался. А вот Акиму велел ехать непременно. Да еще все выспрашивал у Митрофана, нельзя ли отправить в Белкино еще одного из сыновей. Но Акимову второму брату исполнилось только девять лет, третий был еще меньше, а таковых в вотчине принимали только лишь с семьями. Акиму же тогда исполнилось уже двенадцать, и он уже числился учеником кузнеца, так что его взяли.

В царевичевой вотчине все оказалось даже еще боле удивительно, чем Аким думал. Особливо его поразил водяной молот, огромный железный слиток таким весом, что батюшкиному молотобойцу Петруше ни в жизнь не поднять, не то что ударить. Молот вздымало водяное колесо, а потом он с огромной силой обрушивался на увесистую раскаленную поковку, плюща ее легко и просто. Кузнецу при этом оставалось только лишь удерживать ее клещами и вовремя поворачивать, подставляя под удар тот бок, который было нужно. Возможно, именно там Аким и заболел всякими машинами и механизмами…

Я сидел за столом и, сжав голову руками, тупо пялился на верхний лист лежащей передо мной стопки исписанной бумаги. Это был итоговый отчет приказа Большой казны за истекший семь тысяч сто семнадцатый, то бишь тысяча шестьсот девятый, год. Все шло не так, не так…

— Государь, государь! — послышался из коридора испуганный голос. — Беда, государь! Война! Османы Азов осадили!

Я свирепо вскинулся, собираясь послать отвлекающего меня идиота куда подальше. Какая, на хрен, война?! Я тут деньги теряю!!! А они со своей дурацкой войной… Но затем до меня дошел смысл сказанного, и я выпустил весь уже набранный в легкие воздух сквозь судорожно стиснутые зубы. Ну, б…, началось! Ох, верно говорят — беда никогда не приходит одна…

Зима прошла вроде как нормально. Азов и Перекоп ударными темпами обретали свои величественные очертания, Темрюк и Очаков хоть и отставали от них, но не намного. В первом я повелел сесть десяти тысячам донских, терских и поволжских казаков (за время, что прошло с начала боевых действий, набежало еще народишка), добавив им еще три тысячи из состава поместного войска, а второй занимали двадцать тысяч запорожцев, к которым за лето и осень набежало еще около шести тысяч человек. Атаман запорожцев Сагайдачный подлестился к воеводе Телятевскому, пообещав ему снабдить строительство крепости Перекоп лесом, сплавленным по низовьям Дона, и выпросил у него на две недели голландского инженера. Так что тот съездил в Озю-Кале, проинспектировал имеющиеся там крепостные сооружения и составил план реконструкции твердыни в духе trace italienne, но с учетом имеющегося времени и количества рабочих рук. Впрочем, с рабочими руками он слегка ошибся, поскольку запорожцы всю осень и зиму рыли и копали как проклятые и выполнили все, что наметил голландец, уже к Крещению. Пришлось ему отпрашиваться у воеводы и снова ехать в Очаков, где определять новый объем работ. Из собранных Скопиным-Шуйским по всему Крыму полутора тысяч орудий большинство, около девятисот, оказались мелкого, до двух фунтов, калибра и для вооружения крепостей не слишком годилось, а часть более крупнокалиберных пушек числом около восьмидесяти пришли в полную негодность. Но остальные пять с лишком сотен были по-братски распределены между четырьмя крепостями. Две, которые должны были стать самыми крупными — Азов и Перекоп, получили по двести орудий, а Очаков и Темрюк — по шестьдесят с лишним. Но в каждой из них были еще и свои пушки.

Еще перед своим отъездом я велел отправить две большие группы пушкарей из Перекопа в Азов и Темрюк. С миссией, так сказать, обмена опытом в области подготовки орудийных расчетов. К началу лета, когда опомнившиеся османы могли рискнуть и атаковать захваченные мною крепости, эта практика должна была распространиться на все три моих гарнизона. Вернее, на все четыре, поскольку наблюдательный Сагайдачный явно также намотал на ус это дело. И, хоть из Очакова мне не поступало регулярных докладов — запорожцы продолжали ревниво блюсти свою независимость, — я не сомневался, что атаман уже вовсю гоняет своих пушкарей.

А затем на Крым опустилась тьма… И имя ей было — башкиры.

После разрушения Скопиным-Шуйским Арбатской и Ченишкейской башен Арбатская стрелка оказалась совершенно неприкрыта. И башкиры, окончательно разобравшись с жалкими остатками прикавказских ногайцев и отдельными сотнями добравшись аж до Сухум-Кале, где также оприходовали все, до чего успели дотянуться, решили не останавливаться на достигнутом и, запасшись у моего «начальника тыла» Ивана Годунова овсом и хлебом, двинулись в Крым.

На строительстве крепости Перекоп в это время были большие трудности с пленными крымчаками. Воспитанные всей своей предыдущей историей на том, что крымчак — это прежде всего воин, а копаться в земле — дело всяких там грязных гяуров, крымчаки работали на стройке из рук вон плохо. Их сажали на голодный паек, тысячами пороли и даже вешали, но все было бесполезно. Крымчаки продолжали трудиться кое-как, а при первой возможности бежали. Тем более их старались держать на окраинах лагеря и там же использовать на работах, опасаясь бунта и того, что они прорвутся к оружию или пороховому зелью. Глядя на них, остальные мусульмане полона также начали своевольничать. Но так продолжалось до тех пор, пока в Крыму не объявились башкиры…

За прошедшее время часть башкир, ушедших с табунами и отарами, сумели добраться до своих кочевий и рассказать про богатейшую добычу, захваченную в приазовских и причерноморских степях, так что к этой зиме сюда набежало еще почти шесть тысяч башкир, к которым присоединились охотники из других кочевников, отчего общее число степняков в моем войске возросло до почти пятнадцати тысяч сабель. Но приазовские и причерноморские степи уже были совершенно вычищены от добычи. Оставался только Крым… Спустя месяц после их появления в лагерь под Перекопом толпами повалили ранее бежавшие из него татары, но уже со всем своим жалким скарбом и семьями, валясь в ноги воеводе Телятевскому и умоляя его опять принять их в рабочие. Они клялись Аллахом, что не только сами будут пахать не то что от зари до зари, а чуть не круглые стуки, но и жены их будут работать столь же усердно, и даже дети будут таскать камни, просеивать песок и толочь известь, пока хватит их невеликих детских сил. Что, естественно, тут же резко подняло производительность труда и остального мусульманского полона. Короче, Крым испытал на себе то, что испытывали русские земли, когда на них налетала грозная и неудержимая степная орда…

На Крещение пришло сообщение, что оба казачьих войска — и Донское и Запорожское, принимают мое «Уложение о царевой казацкой службе» и готовы целовать мне в том крест. Обсуждение сего документа проходило довольно бурно. Более всего казакам не понравилось положение о том, что казаки имеют право селиться только лишь на украинах государства Русского. А буде какие земли вследствие расширения пределов государства перестают быть украинами, всем, кто хочет продолжать считаться казаком, может быть велено переселиться на новые украины, а те, кто останется, — перестают быть казаками.

Шум был большой, казаки орали, что Дон, мол, испокон веку был казацким, таким и должен оставаться, но мой посыльный и сродственник стольник Степан Годунов, сын боярина Степана Васильевича Годунова, повел дело хитро. Он успокоил казаков, что сие повеление касается только лишь рязанских и городовых казаков засечных линий, коих после того, как исчезла крымская угроза, ну просто глупо оставлять на старых местах. Дон же, как и, скажем, Днепр, еще долго будет украиной… У казацкой старшины, особенно запорожской, большие вопросы вызвало ограничение казачьего надела, определяемого в поместье казаку для содержания им своей семьи и обеспечение себя «конем добрым, саблей вострой, шеломом, а такоже пищалью». Да и сам набор вооружения тоже многим показался изрядно дорогим. В отличие от того, каким представлялся казак моим покинутым современникам, здешние казаки были в основном не конными, а… стружными, то есть передвигаться и воевать предпочитали на лодках — стругах… Но Степан на второе резонно заметил, что все это по большей части у казаков имеется, а всем недостающим — в частности конем, пищалью и саблей, царь обязуется казака по первости снабдить (на что пошли захваченные в Крыму кони, а также выданное крымскими городами и захваченное в крепостях и во время битв оружие). А уж потом поддерживать себя в постоянной готовности — дело самого казака. На то ему положено государево жалованье — аж пять рублев в год, да весь доход с его надела. Поскольку никакого тягла на казачий надел не накладывается. А что касается размеров надела, то он был весьма большим, его с трудом могла обрабатывать многочисленная семья. И потому все решил вопрос окольничего — а желают ли казаки, чтобы на кого из них вдруг начали работать свои собственные крестьяне? Ответом на него был всеобщий рев — НЕТ! Ну еще бы, большинство казаков как раз и бежали от такого дела… А тогда как же они хотят обрабатывать больший надел? — задал резонный вопрос мой посланник. После чего и эта претензия была снята. А вот положение, что казаком может быть человек любого роду и племени, но обязательно православной веры — пошло на ура. Более того, казаки попросили меня прислать священников, поскольку своих мало, да и те, что есть, — «сами более казаки, нежели духовные пастыри»…

Из Истамбула за все лето, осень и зиму не донеслось ни единого звука. Только через иезуитов (вот ведь вездесущее семя) дошла информация, что все посольство взято в узы, а Афанасий Власьев посажен в Семивратный замок. И что османы серьезно занялись подготовкой войска против меня. Я отправил два письма римскому кесарю, в которых упрекал его в пренебрежении собственным словом, а также богатые дары Аббасу I, велев исподволь заметить, что они-де взяты в турецких крепостях. А ну как у персиянского орла снова проснется алчность, тем более что мне доносили, будто он давно точит когти на Багдад…

Два моих письма к римскому кесарю, отправленных ему вместе с богатыми дарами, захваченными в турецких и крымских крепостях и городах, высокомерно остались без ответа. В них я упрекал его в том, что он так и не выполнил взятые на себя обязательства и не вступил в войну с османами, хотя прошло уже не то что три, а трижды три месяца. Более того, князь Мстиславский докладывал мне, что после второго письма его перестали пускать к кесарю и вообще про наше посольство будто забыли. И в феврале я отправил ему приказ сворачивать посольство и двигаться на родину. Более ничего сделать было нельзя. Но себе зарубочку на память сделал. Ох и поплатятся у меня имперцы за это однажды… если, конечно, я буду жив и государство мое сохранится в силе.

В остальном все шло нормально — нанятые людишки поступали через Архангельск не слишком полноводным, но постоянным потоком. Рассказы о расправах с инородцами, коими пугали бежавшие во время голода из страны иноземцы, уже подзабылись, а деньги предлагались щедрые. Тем более в качестве гаранта выступал русский царь. Так что желающие отправиться к варварам и подзаработать находились. Не много, поскольку я настоятельно требовал отбирать лучших, а не просто тех, кто согласен ехать, а лучшие неплохо обустраивались и дома… С каждым из присланных иноземцев было заключено соглашение, согласно которому он нанимается на работу ко мне, то есть лично к русскому царю, сроком на три года, а затем либо перезаключает договор, либо может затеять собственное дело. Я рассчитывал, что к тому моменту основной персонал новозаложенных заводов и мастерских будет обучен, а руководство смогут принять на себя специалисты, вернувшиеся из «заграничной командировки».

Жалованье каждому иноземцу было положено богатое — по тридцать гульденов в месяц плюс хлебный прокорм, — на круг выходило около двухсот рублей в год. Уже по осени было заложено около сорока больших мастерских, практически мануфактур, в Москве, Серпухове, Туле, Новгороде, Твери, а также в Новгороде Северском и шести моих наиболее населенных вотчинах. В том числе две в новой, Уральской. Большая часть мастерских, шестнадцать, были железоделательными, остальные — лесопильными, ткацкими, кожевенными, скорняжными и всякими иными, а три — стеклянными. Также была заложена большая типография на три печатных станка, но помещение под нее строилось с расчетом, что там будет помещаться шесть станков. Кроме того, в этом помещении были предусмотрены обширные граверные мастерские.

А потом приказ Большой казны не торопясь собрал отчетные росписи воевод, доклады с других приказов, отчеты галицкой, устюжской и остальных четвертей, очень неспешно все это обработал и выложил мне под нос сводный годовой отчет. И я впал в ступор.

— Государь?

Я поднял голову. На пороге моего кабинета, отворив дверь, стоял патриарх Игнатий. Святейший Иов дожил до великой победы в Южной войне и отошел в мир иной, успокоенный тем, что Русь наконец окончательно избавлена от крымской угрозы. Последние полгода он начал слепнуть, а сразу после заключения перемирия и отправки великого посольства к турецкому султану для подписания мирного договора захворал и начал быстро слабеть. Верно, в последнее время оставаться сильным и энергичным ему помогало только осознание того, что Русь ведет тяжкую и почитай священную для страны войну, в коей все должны держаться изо всех сил и стойко нести возложенное на них Господом и государем бремя. А как стало ясно, что дела вроде как пошли на лад, — эта державшая его железная воля ослабела, и уже порядком изношенный организм начал давать сбои. Он ушел тихо и мирно, заснув вечером в своей келье, а утром служка обнаружил его уже бездыханное тело. Мне было немного обидно, что я так и не попрощался со стариком, поскольку все лето мотался по причерноморским и приазовским степям, обустраивая новую южную границу. Но — лучше уж уйти так, чем страдая и мучаясь. Святой был человек, недаром Господь послал ему столь легкую смерть…

— Заходи, святейший, — ответил я, поднимаясь ему навстречу.

Новый патриарх был одним из трех человек, коим я даровал право входить мой кабинет без доклада. Так же как Иов был верен моему отцу, так и Игнатий был верен мне, ибо точно знал, что лишь благодаря мне он, иноземец по рождению, да к тому же пользующийся в церкви не столь уж большим авторитетом, был избран на сей высокий пост. Например, митрополита Казанского Гермогена, человека действительно мощного, волевого и до предела преданного православию и церкви, на Поместном соборе поддерживало куда больше народу. Были и другие сильные кандидаты. Но я сумел продавить кандидатуру Игнатия, лично переговорив с несколькими десятками наиболее авторитетных иерархов и напомнив собору, что Игнатий «стоял вместях» со мной во время поединка с колдуном-Самозванцем. Поединок тот уже стал абсолютной легендой, обрастя таким количеством всяческих слухов и сплетен, что правда оказалась похоронена под их многометровым слоем… Потому что сейчас мне нужен был именно такой патриарх — послушный, гибкий, предпочитающий не столько обеими руками и зубами держаться за древние каноны и установления, сколько способный реально реформировать церковь. Ибо, на мой взгляд, православная, то есть самая древняя, изначальная христианская церковь на данном этапе заметно проигрывала и католицизму, и бурно распространяющемуся сейчас протестантству. А для меня православие было не только самим корнем, духовной основой русского народа, но еще и сильным ресурсом русского государства.

Православная церковь должна была стать мощным инструментом распространения его влияния в мире, так же как и это самое государство должно было всемерно способствовать возрождению влияния православия. Но пока этот инструмент, несмотря на всю свою глубинную, скрытую мощь, был тяжел, неповоротлив, весь в заусенцах суеверия, незнания и рефлекторного отвращения к новому. Так что его предстояло хорошенько перековать. И потому сейчас мне нужен был во главе церкви человек, который будет не только наставлять меня, как с точки зрения церкви, веры и древних традиций следует в том или ином случае поступать государю, и защищать передо мной интересы митрополитов, епископов и игуменов многочисленных монастырей, а, наоборот, проводить в церкви мою политику. И добиваться от церкви изменений в соответствии не столько с теми задачами, которые буду ставить ей я (ну кто я такой, чтобы ставить задачи тому, что имеет за собой опыт тысячелетий?), сколько с теми, что уже поставил перед ней этот меняющийся и начинающий динамично, невиданно для всех предшествующих тысячелетий разгоняться мир. И Игнатий стопроцентно отвечал этим требованиям.

Патриарх степенно и солидно вошел в мой кабинет. Вид этого кабинета за последние пять лет претерпел сильные изменения. Во-первых, я обзавелся более привычной мне мебелью, поставив себе нормальный рабочий стол, с диковинными для сего времени выдвижными ящиками, которые, вследствие того что первый вариант ящиков я даже пустыми с трудом выдергивал из своих ячеек двумя руками, были оснащены маленькими бронзовыми колесиками. Чуть впереди, но не примыкая к нему, располагался стол для совещаний, окруженный ввиду полного отсутствия здесь стульев массивными креслами. Я считал, что те, кто заходит в мой кабинет, должны говорить мало, излагать дело быстро и по существу. Поэтому никаких кресел для посетителей не предусматривалось. А если мне надо пообщаться подольше, так лучше я сам выйду из-за рабочего стола и присяду с человеком или с несколькими людьми за стол для совещаний. Лавки остались только вдоль одной из стен. Вдоль второй выстроились железные, но украшенные витой проволокой и эмалью металлические шкапы для бумаг, а также два шкапа деревянных, с открытыми полками, в которых я держал, так сказать, первоисточники — книги древних авторов, Священное Писание, жития, Деяния апостолов и так далее. По современным традициям в деловой и дипломатической переписке требовалось непременно вворачивать в текст цитаты из Священного Писания, и хотя я теперь благодаря обучению в царевой школе многое знал наизусть, иногда требовалось подсмотреть точную формулировку. У дальней стены, как и прежде, располагалась печь, а вот освещение слегка изменилось. Вместо свечей я велел изготовить свечные лампы, оснащенные зеркалами из полированного серебра. Поскольку стеклянные зеркала в России делать еще не умели. Их вообще умели делать лишь в Венеции, и стоили они просто немерено. За такую сумму, что просили за одно зеркало, во Франции можно было бы купить солидное поместье[1]… Ну, естественно, я сразу же, как услышал эту информацию, тут же сделал стойку. Ибо, вследствие того что наш основной торговый порт Архангельск имел крайне короткий период навигации, в торговле с Европой мне приходилось делать основную ставку на эксклюзивный товар. Так что после того, как я свернул программу массовой стажировки, оставив в каждой стране только по одному своему представителю, в Венеции я оставил аж троих. И велел встать на уши, но сманить-таки несколько мастеров-стекольщиков с острова Мурано. Однако пока результатов не было…

— Пришел ответ от Константинопольского патриарха, государь, — сообщил мне Игнатий и, повинуясь моему жесту, присел в кресло у стола для совещаний.

Я расположился напротив.

— И что он пишет?

— Вот, ознакомься. — Игнатий протянул мне грамоту.

Я быстро пробежал глазами написанный на греческом текст, хмыкнул и вернул грамоту патриарху.

— Ишь как витиевато денег просит… Другой бы сразу и не понял.

Игнатий сдержанно рассмеялся. Он был тот еще пройдоха, да к тому же выходцем как раз из той самой стонущей под османами Греции и все прекрасно понимал.

— Ну… главное, чего мы от него просили, он исполнить согласился, — констатировал я. — А денег — дадим. Деньги есть. Да и отбояриваться тем, что, мол, только эвон отвоевали, — уже невместно. С окончания Южной войны уже пять лет прошло…

За эти пять лет в стране многое изменилось. Была окончательно обустроена южная граница. Вторую крепость на Перекопе решили не ставить, она была не нужна, потому что никаких крымских татар в Крыму больше не было. Жалкие остатки этого народа дружно решили убраться куда подальше, рассеявшись по просторам действительно великой Османской империи. Так что южные границы охраняли две крупные крепости, в которых я держал гарнизоны по пять тысяч человек, и две поменьше — Темрюк, отданный мною донским казакам, уже начавшим перебираться на реку Кубань, и Край, заложенный в устье Дона и занятый малым гарнизоном запорожцев[2]. До конца осады Очакова их дожило всего около шести тысяч, и, поскольку Озю-Кале по подписанному мною и Ахмедом I договору снова переходил османам, я предложил тем запорожцам, что решили перейти под мою руку, построить для них новую крепость. Но Сагайдачный с большинством сотоварищей предпочел сохранить как можно больше независимости и уйти обратно на Сечь. Впрочем, сначала он даже сгоряча предложил мне взять под свою руку Сечь, да и все Запорожье. Но это означало немедленную войну с Польшей. А мне следующая война, едва лишь успели закончить предыдущую, была не нужна. Поэтому я поблагодарил его и сказал, что пока отказываюсь от такого подарка. Он понял. Поэтому расстались мы друзьями, и Петро сказал, что, пока он гетман, ни один казак не вынет саблю из ножен, чтобы идти на Русь. Ну и если православному царю снова понадобятся славные воины, то он знает, где их искать… А кроме того, оставил атаманом над теми, кто решился-таки осесть в новой крепости — Крае, своего ближайшего сподвижника Петра Одинца. Ну, типа, им на турку мимо плыть, так пусть лучше здесь свой сидеть будет, чем неизвестно кто. О крестном же целовании ни он, ни я деликатно решили не упоминать…

Также в Азове были заложены верфи. Я сумел выжать из дивана разрешение русским купцам торговать по всему побережью Черного моря и в Истамбуле, причем на тех же условиях, кои имели до сего момента лишь французские и английские купцы и кои именовались вполне прозрачно «капитуляционными привилегиями», а также добился права заложить в Азове верфи, взамен приняв на себя торжественное обязательство — не строить на них военные корабли. Я дал его с легким сердцем, ибо отлично знал, какими уродцами выходили первые петровские корабли. Один из моих высших менеджеров, Коля Галанин, был из военных моряков и до того, как послать на хер наш доведенный до ручки военно-морской флот, успел дослужиться до начальника БЧ. Так вот он как-то рассказал мне, что наши первые кораблики, сделанные неумело и из сырого дерева, разваливались буквально на второй-третий год, в то время как нормально построенные корабли тех лет служили десятилетия. А уже здесь мои ребятки из выпускников царевой школы, что отправились с посольствами, подготовили для меня развернутый доклад по современным технологиям кораблестроения и подготовки материалов для оного. Так что пока в стране не было никакой отработанной системы современного кораблестроения: ни мастеров, ни производства инструмента и корабельной оснастки, не были заложены морильные пруды, а также не было ни моряков, ни штурманов, ни капитанов, ни даже системы их подготовки, — думать о военном флоте было рано. Пусть пока тренируются на торговом…

Но с моряками вопрос мало-помалу решался, ибо я ввел в практику поставку на нанятые моими купцами иноземные суда молодых крестьянских парней для обучения морскому делу. Английские и голландские капитаны брали их очень охотно, поскольку те обходились им совершенно бесплатно, ибо состояли «на царевом коште», включающем не только оплату, но и кормежку. Уже сейчас я имел возможность перебросить на юг около сотни подготовленных матросов. А вот офицерский состав пришлось нанимать из местных крымских и черноморских греков и готов, а также англичан и даже турок. Уж больно быстро росла черноморская торговая эскадра. Впрочем, турок заменяли как можно быстрее. Ибо на азовских верфях строили самый передовой тип современного корабля — голландский флейт, и готовить для турецкого военно-морского флота капитанов, способных управлять такими кораблями, я не собирался. Потом себе дороже обойдется…

Кстати, работающие на моих купцов англичане и голландцы также весьма оценили мою тушенку, но она пока производилась в слишком малых количествах, и большая часть ее шла на армейские склады, поэтому как товар я ее пока не рассматривал. Хотя, обходясь в производстве копеек в семь за двухфунтовую банку, она при продаже тем же голландцам и англичанам по цене уже шестнадцать копеек уходила буквально влет. Так что по поводу нее стоило хорошенько подумать…

Многое изменилось и внутри страны. Так, например, было окончательно налажено печатное дело. В Московской царевой типографии работало уже девять станков, а этажом выше неустанно трудились нанятые за границей граверы. Но уже подрастала и молодая русская поросль, поскольку в стандартный договор, который заключал со мной любой иностранец, обязательно включался пункт о непременном обучении двух учеников. А подавляющее большинство иностранцев были связаны договорами именно со мной. Никто более не мог предложить лучшие условия, как финансовые, так и гарантийные. Впрочем, и отрабатывать я их заставлял по полной программе. Ребятки у себя на родине даже и не представляли себе, что можно так работать. Я их выжимал буквально досуха. Во всех отношениях. В особенности за обучение. Потому что, поскольку мастера нанимались, так сказать, партиями, я заложил в договор и механизм проверки качества исполнения учителями своих обязанностей в этой области. Так, после года обучения все ученики должны были сдавать что-то типа экзамена, на котором определялось, насколько хорошо ученик овладел преподаваемым ему искусством. По итогам первого года лучший из учителей ежемесячно получал прибавку к жалованью в пять гульденов. А вот по итогам второго теперь уже двум худшим учителям, наоборот, срезалось из оплаты по пять гульденов. Так что общая сумма денег, кои выплачивались иноземцам из моей казны за три года их работы, оставалась неизменной, а вот распределение ее менялось. И, как показала практика, это их шибко мотивировало. Поскольку никаких отговорок типа «рюски ошень глюпы» и тому подобное, что, как свидетельствует история, частенько срабатывало во времена Пети Первого, я не терпел. Мол, твои проблемы, дорогой. Не смог обучить этого ученика, потому что глупый, — ищи умного. Хоть на улице кого подбери, а выучи…

Основной продукцией типографии были, естественно, богослужебные книги, а также издания греческих и латинских авторов. Но два печатных станка уже год с лишним большую часть времени трудились над выпуском другой литературы. Во-первых, там вовсю печатались книги на итальянском, голландском, немецком, испанском, шведском, польском и французском языках, в основном по медицине, математике, фортификации и строительству, военному делу и трактаты по химии. Тираж каждой из таких книг достигал чудовищной в это время величины в тысячу экземпляров, и существенную часть их я, так сказать, протащил контрабандой, заявив, что мне нужно оснастить учебными пособиями на различных языках цареву школу. Во-вторых, печатались книги на русском языке, в частности тот же справочник по травоведению, уже оснащенный великолепными иллюстрациями, и другие книги по медицине. И, в-третьих, совершенно неожиданно для меня у нас появилась и, так сказать, русская беллетристика.

Дело в том, что сразу по возвращении моих бывших соучеников из «зарубежной командировки» я усадил всех их за написание самых подробных отчетов о странах пребывания. Методику сей работы я также выдернул из будущего. Сначала каждый писал личный отчет, затем проходило их обсуждение, сведение всей информации, изложенной в десятках личных отчетов, к общему знаменателю, что частенько сопровождалось жаркими спорами, а затем уже на свет появлялся пухлый рукописный том под названием «Повесть о немецкой (аглицкой, хранцузской, итальянской и так далее) земле, о людях, там проживающих, и ремеслах, коими они владеют». Отчеты в первую голову были предназначены для моих собственных нужд — для подготовки дьяков и иных служащих Посольского приказа, для отроков царевой школы, так что изначально тираж планировался небольшой — экземпляров пятьдесят, и резать его собирались на сосновых досках[3]. Но затем я обнаружил, что за этими «Повестями» начала охотиться грамотная прослойка населения страны, после чего велел подредактировать текст, сделав его более, так сказать, художественным и патриотичным. Поскольку первый вариант отчета был чисто рабочим и потому максимально сухим, ну и в его тексте основное внимание уделялось тому, в чем мы отстали и что следовало побыстрее перенимать, в таком виде его выпускать не следовало. Ибо на неподготовленного читателя он воздействовал, скорее, уничижающе. А затем повелел выпустить новый вариант большим тиражом. Тираж разошелся просто на ура, принеся мне в доход сумму, равную всем расходам на работу типографии за целый год. Я великодушно выделил пятую часть суммы на поощрение, так сказать, авторам, сразу же заложив в стране начала авторского права, а на оставшиеся деньги устроил небольшую, на пару печатных станков, типографию у себя в Белкино.

Я еще застал времена, когда в типографском деле основным лицом был человек, именуемый наборщиком, чья задача состояла в том, чтобы набрать необходимый текст из отдельных букв, именуемых литерами. Так что там, подальше от наполненной иноземцами Москвы, я собирался не торопясь отработать эту технологию, а затем уже выйти с ней на мировой… ну то есть пока на европейский рынок. И опять огрести самые сливки…

Кстати, моя затея с копченой осетриной и черной икрой также принесла плоды. Попробовав осетрового балычка и икорочки, европейская знать жадно облизнулась и сказала: «Хочу еще». И «царевы гости», то есть купцы, облеченные моим личным доверием, ответили: «Да пожалуйста!» И выкатили такие цены, что у ребят аж глаза на лоб вылезли. Потому как я велел не дешевить и просить за пудового осетра половину его веса серебром. А за бочонок черной икры вообще вес на вес. Европейцы ахнули, но… деваться было некуда. На всю торговлю осетром я наложил свою жесткую лапу. Копченый осетр и черная икра после моих великих посольств уже заслужили право именоваться королевским кушаньем, ну а короли не слишком любят отказывать себе в удовольствиях. Подданные же тянутся за ними изо всех своих, уж как кому повезло, маленьких или больших сил. Продаваемые в Европе где-то полторы тысячи осетровых туш и четыре тысячи бочонков с икрой приносили мне в казну почти триста тысяч рублей чистыми ежегодно. Весьма неплохой бизнес, надо сказать. Впрочем, я не обольщался — долго это вряд ли протянется. Те же англичане имели очень неплохой выход на Аббаса I, владения которого располагались с противоположной стороны Каспия, так что моя монополия на осетрину и черную икру протянется всего лишь несколько лет. Затем в игру вступят другие игроки, и, хотя, как я надеялся, «царская осетрина» и «царская икра» все равно останутся на рынке брендом номер один, мне придется снижать цену. Ну да все хорошее в жизни когда-нибудь кончается…

Большой барыш начали приносить и заложенные в моих вотчинах заводы. И вообще суммарный оклад[4] с переустроенных или все еще продолжающих переустраиваться по примеру Белкинской моих вотчин, к настоящему моменту превысил миллион рублей в год. В основном потому, что я, опять же через моих доверенных купцов, сам начал торговать собираемым в них хлебом. Что сразу же вызвало подъем цены хлеба на внутреннем рынке. Но поскольку в стране полным ходом шла налоговая реформа, результатом которой должна была стать замена посошного налогообложения подушным, в ближайшее время площадь поднятой пашни и соответственно объем собираемого хлеба должны были резко увеличиться…

Вообще с этой реформой я намучился. То, что следует уходить от учета тягла по сохе и чети[5], мне было совершенно ясно. Но что взамен? Вводить подоходный налог в тринадцать процентов годовых? Да хоть сразу в пятьдесят, вот только кто будет учитывать доходы? Естественным вариантом учетной налоговой единицы, предложенным дьяками, поначалу стал двор. Вполне нормальная учетная единица. Но после долгих обсуждений пришлось отказаться и от него. Потому что, во-первых, двор двору рознь. И тут также требовалось вводить градацию на «лучшие, средние, меньшие и охудалые дворы», а мне требовалась система простая и эффективная. К тому же введение этого налога мгновенно вызовет к жизни процесс укрупнения дворов. А большой, населенный множеством людей двор тяготеет к натуральному хозяйству. Мне же, наоборот, требовалось резко повысить товарооборот в стране. Потому что, если этого не сделать, все мои поползновения расширить производства, завести мануфактуры и поднять технологии наткнутся на слишком сжатый рынок сбыта. То есть заводы, мастерские, мануфактуры и так далее начнут выпускать продукцию, но вот покупать ее будет некому. Потому как основной потребитель — крестьянин — будет ходить в домотканом, работать самокованым и пользоваться собственноручно изготовленным. Так что вся моя программа ускоренной модернизации страны тут же накроется медным тазом. Нет, ежу понятно, что основной потребитель высоких технологий, как, впрочем, и лучший инструмент преобразования общества, это армия. И не использовать ее таким образом, как наши придурки времен Бори Ельцина, я не собирался. Но, скажем, те же юсы полностью окупили, причем несколько раз, все затраты на разработку и оснащение свой армии, флота и стратегических сил системой GPS только за счет массового ее использования гражданскими лицами по всему миру. И до сих пор продолжают исправно качать бабло на поддержание ее в рабочем состоянии и дальнейшее совершенствование, торгуя по всему миру ключевыми компонентами данной системы, из которых потом собирают вроде как чисто гражданскую и совсем не американскую GPS-аппаратуру. Вот так мы и крепим обороноспособность США…

Поэтому остановились на более сложном варианте — подушной подати, но собирать ее решили именно со двора. Объектом обложения в этом случае становился подданный мужеского полу и возраста не менее шестнадцати лет. Поскольку дети начинали помогать родителям чуть ли не с пяти лет, а с двенадцати-тринадцати уже считались полноценными работниками, это должно было дать еще и демографический эффект. Ибо рожать детей становилось выгодно. Три-четыре года повзрослевший и уже вполне вошедший в силу сын может пахать на родителей, так сказать, совершенно бесплатно, а затем его вполне можно выпихнуть в свой собственный двор. Сумму подушной подати установили в сорок копеек с мужеской души. Каковая при численности населения где-то в одиннадцать-двенадцать миллионов (более точно можно было сказать только после того, как пройдет перепись) и средней численности семьи в семь-восемь душ за вычетом не облагаемых налогом сословий и некоторого процента людей, сумевших так или иначе увильнуть от налогообложения, должна была принести в казну доход от пятисот до шестисот тысяч рублей в год. Что, по прикидкам приказа Большой казны, было процентов на десять — пятнадцать меньше, чем при прежнем варианте. Но бюджет терял всего лишь процентов пять, так как существенную часть доходов казны составляли налоги косвенные, каковые пока оставались практически неизменными… Однако такие же подсчеты должны были бы сделать и мужики. И с энтузиазмом кинуться переходить на новую форму налогообложения. То есть прямо-таки гоняться за дьяками, требуя, чтобы им поскорее насчитали тягло по-новому. Я надеялся, что эти подсчеты устранят негативное влияние извечного опасения людей по поводу любых перемен и налоговая реформа пройдет более легко, чем обычно они проходили в стране… даже и те, что пережил я сам со своим бизнесом в двадцатом и двадцать первом веке.

Но если переход, как я рассчитывал, произойдет более-менее гладко, то вот потом… потом нужно будет создавать свою собственную систему учета населения, а церковные книги, по коим учет осуществлялся сейчас, использовать уже лишь как дополнительную проверочную структуру. А это ставило задачу создания грамотного и подготовленного чиновничества. Поэтому два года назад в моей Одинцовской вотчине была устроена дьячья школа, в которую набирались дети черносошных крестьян и посадских людей, «уже обученные грамоте». А задачу обучения грамоте населения я ничтоже сумняшеся возложил на церковь, поставив перед Поместным собором, как раз в тот момент собравшимся для выборов патриарха, задачу на свой кошт открыть сеть церковно-приходских школ, в коих обучать крестьянских и посадских детей «письму и цифири разной». Поначалу это вызвало у церковных иерархов некую оторопь, ибо даже среди низовых священников грамотными были далеко не все. Довольно существенная часть просто заучивала наизусть наиболее нужные службы и потом остаток жизни жила на десятке треб и двунадесяти молитвах… Но меня такое состояние дел в церкви тоже не устраивало, и я был намерен сдвинуть дело с места еще и таким образом. Впрочем, сначала иерархи попытались отбояриться, уверяя, что «сие есть задача непотребна» и что они ее никак не осилят. Но я твердо заявил, что «людишек потребно грамоте и счету учить», ибо грамотных людей мне в стране с каждым годом требуется все больше и больше. А потом пригрозил, что, если церковь не возьмется, возложу сию задачу на учителей-иноземцев, а уж они пусть учат, как сами считают надобным… Конечно, я блефовал. Ну откуда у меня в казне нашлись бы деньги для такого количества учителей-иноземцев? Но я и там, в своем покинутом будущем, и здесь числился человеком, который слов на ветер не бросает… так что от подобной перспективы собор пришел в ужас и возгласил, что «не есть мочно отдать души людей русских, православных под иноземов надзор и обучение». Поэтому теперь все батюшки обязаны после воскресной проповеди оставлять при церкви детей от семи до десяти годов и обучать их грамоте и счету.

Впрочем, на резкое повышение грамотности населения я не рассчитывал. С такими учителями едва ли один из двадцати детишек освоит хотя бы начала. Но, с другой стороны, пока мне и этого довольно. Получить без особых затрат через пять-семь лет под сто тысяч человек, владеющих азами грамотности и письма, — чем плохо-то? К тому же в этом случае все желающие поступить в новую дьячью школу (а лет через пять уже в систему таковых школ) проходили некий первоначальный отбор. Если уж человек в таких условиях сумел-таки научиться грамоте, то есть шанс, что и остальную программу он освоит нормально. А стимул для ее освоения был, и неплохой. Ибо учеба в школе и получение по ее окончании статуса «писаря государева» мгновенно выводило человека из тяглого сословия и делало его государственным служащим. Со всеми вытекающими отсюда положительными последствиями.

Ну и наконец-то вышла замуж моя сестрица. Причем не только вышла замуж, но еще и успела родить очаровательную девочку. Отчего мой самый боевой воевода Мишка Скопин-Шуйский сразу же заполучил уязвимое место. Я назначил его главным смотрителем новой южной границы, и он месяцами торчал там, гоняя в хвост и в гриву и крепостные гарнизоны, и казачков, и городское ополчение, но едва кому стоило спросить его о дочке, как весь его грозный вид улетучивался, а на лицо наползала дурацкая улыбка. Впрочем, одной дочкой дело явно не ограничится. Ксюха снова была на сносях…

Утром умер Немой тать.

Я как раз собирался завтракать, к тому же не один, а в компании с Митрофаном и моим дядькой Семеном Годуновым, которые после моего разноса нащупали-таки следы смуты среди бояр. Правда, была она какой-то бестолковой — скорее суетливой, чем действительно опасной. Несколько человек о чем-то там уговорились, но никаких конкретных действий никто предпринимать не стал. Людишек оружных в свои московские подворья не стягивали, подметные письма не появлялись, никакие слухи по Москве ходить не начали. Короче, вроде как сговор был, а вот заговора не было… Ну так нам казалось.

Мои завтраки уже снискали славу на Москве, в первую очередь тем, что на них подавали кушанья диковинные и удивительные. Например, гвоздем программы была… картошечка! Да-да, еще в бытность великих посольств я поставил задачу прислать в страну возможно большее количество клубней этого по нынешним временам диковинного растения. А затем отправил их в Белкинскую вотчину с подробным указанием Акинфею Даниловичу по поводу технологии выращивания сей культуры. Мои юные годы пришлись на конец восьмидесятых — начало девяностых, на время «почти что голода», когда по всей стране магазины радовали глаз разве что пустыми полками, с которых смели даже вечно пылящиеся на них в советское время банки бычков в томате и кильки. Поэтому находящаяся на последнем издыхании партия и не менее престарелое правительство страны разрешили раздать почти уже положившим зубы на полку горожанам куски необрабатываемых полей во временное пользование, для самостоятельного решения обострившейся продовольственной проблемы. Так что мы три года подряд батрачили на выделенных матери через ее институт двух сотках, запасаясь картошкой. Поэтому сию агротехнику я освоил на практике и представлял себе весьма хорошо. Вследствие чего спустя всего лишь три года с момента ее появления в стране картошка уже полностью прописалась на моем царском столе. Ну и заодно вовсю пошел процесс распространения этой культуры по русским полям. Причем организовал я его по всем правилам психологии. Изначально картошка вроде как предназначалась лишь для царского стола. Потом, когда ее стало много, я ввел ее в рацион царевой школы и своего холопского полка. А затем велел не увеличивать засеваемые площади. И про нее сразу же пошли слухи, что этот-де «царский овощ» лечит чуть ли не все болезни, что от него резко повышается мужская сила, ну и все такое прочее. Поэтому крестьяне из окрестных деревень принялись потихоньку подворовывать картошку с «царева поля» и рассаживать клубни у себя. Поскольку это самое «царево поле» обрабатывалось барщиной, агротехнику картошки большинство из них уже усвоили. А я еще подлил масла в огонь, издав грозный запрет на открытую торговлю картошкой, из-за чего ажиотаж только повысился. В уездах, где до сих пор ничего не слышали о картошке, узнали о ней из этого указа, собрали ходящие про нее слухи и тут же воспылали желанием приобщиться к чудесной силе заморского «царского овоща». Несколько лет картошкой торговали из-под полы, по бешеным ценам, а этой весной я велел Акинфею Даниловичу засадить картошкой весь «барщинный» клин и собирался по осени объявить народу свое «милостивое» разрешение торговать картошкой невозбранно и предложить на рынок продукцию «личного царева поля». Тем более что за это время неугомонный Виниус сумел провести немалую селекционную работу, безжалостно выбраковывая посадочный материал с малейшими признаками вырождения и отбирая только самые добрые, один к одному, клубни. Так что качество посадочного материала с моих полей должно было быть явно выше, чем у распространявшегося полулегально. Поэтому, похоже, доходы с моих вотчин в этом году должны еще более возрасти…

Кстати, подобный подход принес и еще один неожиданный эффект. Наслушавшись россказней о том, что картошечка повышает мужскую силу, мужики, налупившись драгоценного дефицита, запрыгивали на баб и, явственно чувствуя прилив мужской силы, начинали так наяривать, что в последние три года в стране резко поднялась рождаемость. О чем докладывали дьяки, проводившие перепись населения в связи с налоговой реформой.

Мои завтраки славились еще и тем, что на них подавали не только некие диковинные или уже и не очень продукты, но еще и по-особенному приготовленные. Так, если вся страна употребляла картошечку в основном в вареном виде, у меня на столе она появлялась и в жареном, и с грибочками, и со шкварками, и фри. Поэтому среди бояр, окольничих и стольников, подвизавшихся в Кремле, пышно цвела конкуренция за право поприсутствовать на моем завтраке. Что меня весьма радовало. Ибо сие означало, что вовсю шел процесс, так сказать, абсолютизации власти…

Когда я был по делам в Париже, то сумел выкроить денек и заказать себе индивидуальный тур в Версаль. Ну интересно же было, как там жил король-солнце, которому даже подштанники надевали два графа, а рядом стояли герцог с бароном, держа в руках по чулку. Но гид мне попался великолепный. Старичок из русских эмигрантов, он всю жизнь проработал во французском институте истории… ну или как там он у них правильно называется. Так вот, выяснилось, что я со всеми своими представлениями об изнеженных и ленивых королях — полный дебил! Оказывается, придворный этикет, который разработал Людовик XIV, вовсе не блажь ленивого, развращенного придурка, а имеет глубокий смысл. Начало царствования сего Людовика было ознаменовано приблизительно тем же, с чем сейчас столкнулся я, — всплеском бунтов и заговоров знати. В том числе и знаменитой Фрондой. Хотя, конечно, после Ришелье, показавшем французской аристократии, кто в доме хозяин, она малек попритихла. Так вот, сей незабвенный Людовик, оказывается, жизнь положил на то, чтобы его родимая французская знать, вместо того чтобы конкурировать за власть и влияние с королем, начала бы конкурировать за место при короле. Что ему прекрасно удалось сделать. И уже к середине его правления холеные французские герцоги и графы отчаянно интриговали не против короля, а за право подать королю при утреннем одевании правую подвязку или левую туфлю. А весь двор глубокомысленно обсуждал, что означает факт того, что графу N сегодня доверено подавать левый чулок, а не, как вчера и позавчера, панталоны. Ну, типа, как наши политологи и всякие там светские хроникеры обсуждают, что означает то, что президент в субботу предпочел верховую езду, а не поехал, как премьер-министр, кататься на лыжах, а генеральный прокурор при этом отправился поплавать в бассейн, который расположен на три километра ближе к ипподрому, чем к лыжному склону. И делают из этого глубокомысленный вывод, что расстановка сил во «властной элите» резко поменялась… Кстати, как нам объяснил тогда старичок, весь этот придворный этикет, разработанный королем-солнце, вещь настолько тяжкая, что в полной мере соблюдать его после смерти Людовика XIV не смог больше ни один французский король. «Ниасилили», так сказать…

Аким спрыгнул с коня и быстрым шагом взбежал по ступенькам царевой лечебницы, что была построена в Китай-городе, неподалеку от Проломных ворот. Зайдя внутрь, он быстрым шагом пересек большую присутственную палату, в которую с утра набивалось полно народу, а сейчас уныло сидели по лавкам человек пять, видно заранее занявшие очередь на следующий день, и, подойдя к большим двустворчатым дверям, ведущим во внутренние помещения лечебницы, несколько раз крепко стукнул в них.

— Хтой там? — отозвался хриплый голос больничного служки. — Все, нету приема, закончился.

— Открывай! — проорал только у дверей нагнавший Акима воин охраны. — Государев розмысл к старшему врачевателю!

За дверью тихо охнули, заскрипела задвижка, а затем в приоткрытую щель настороженно просунулась голова больничного служки. Узнав форменный кафтан государева холопьего полка, он облегченно выдохнул и отворил дверь. Дохтура государевых лечебниц обязаны были каждый день попеременно, один дохтур с утра и до полудня, а второй с полудня и до шести часов вечера, принимать бесплатно малоимущих москвичей и приезжих. Поскольку к каждой лечебнице было приписано по десять дохтуров, а каждый из них был обязан иметь при себе для обучения по три ученика, кои помогали ему во всем, эта обязанность для них была не шибко обременительной. Тем более что взамен они пользовались возможностями лечебницы для своей частной практики. А возможности были весьма велики. В любой лечебнице имелась прекрасно обустроенная аптека с лабораторией и запасом лекарств, библиотека и личные апартаменты для каждого дохтура, состоящие из его собственной смотровой палаты, в которой он вел частный прием, и еще одной комнаты, где он жил. Кроме того, в здании лечебницы было обустроено два крыла «приимных палат», в коих каждый дохтур имел закрепленные за ним двенадцать коек — шесть в крыле для малоимущих и еще шесть в другом, для тех, кого он помещал под свое наблюдение в процессе частной практики.

Однако разница в потоке частных, оплачиваемых посетителей и неимущих была так велика, что очень многие не успевали попасть на осмотр к дохтуру до окончания приема (хотя приемные часы сплошь и рядом затягивались, ибо дохтура старались обиходить как можно больше страждущих, но есть же предел человеческим силам)… И некоторые буйные нравом, не желая ждать следующего дня, иногда начинали возмущенно колотить в дверь, требуя непременно принять их сегодня, сейчас же, грозя в противном случае разнести двери в щепы. В то же время за любым из дохтуров в любой момент мог прислать кто-то из частных клиентов. Так что служка дежурил у дверей во внутренние покои лечебницы круглосуточно.

— Чичас позову, — отозвался больничный служка, запирая дверь на задвижку.

— Не стоит, — остановил его Аким, — лучше покажи, где его палата.

— Так нетути его там, — отозвался больничный служка. — Господин главный врачеватель в приимных палатах ноне. Там, почитай, все наши дохтура собрались. Свежего болезного смотрят. Только седни в обед положили…

Аким растерянно оглянулся на воина.

— Зови! — решительно рубанул тот воздух ладонью. Он уже давно понял, что государев розмысл, конечно, голова и во многих хитрых и ученых вещах дока, но вот в делах житейских временами что малое дите.

Служка обрадованно кивнул и быстро зашаркал по коридору. А Аким присел на лавку, на которой служка как раз и нес вахту у дверей, и задумался…

В государевы розмыслы он попал совершенно неожиданно для себя. По возвращении из Англии он три года буквально разрывался, одновременно обустраивая новые большие оружейные мастерские в Туле и литейное и железноделательное дело в Твери, Кашире, Серпухове и в новой царевой вотчине на Урале. Уж больно добрые там оказались руды. Бо-огатые… По реке Турье даже обнаружились золотые россыпи, и как государь с этими землями угадал-то? Впрочем, всем же известно, что ему Богородица помогает… Так вот, три года Аким буквально жил в седле и на лодье. Так уж ему удружил его начальный человек в аглицкой земле Тимофей — так зело расхвалил его перед государем, что тот его тако ж и нагрузил… А когда дело наконец пошло на лад и можно было перевести дух, Акима внезапно вызвали к самому государю…

Робко отворив дверь в небольшую палату, в дальнем углу которой за высоким деревянным бюро, кои кузнец до сего дни видел токмо в Англии, сидел молодой, не старше его самого парень, Аким почувствовал, как его сердце отчаянно колотится. И что с того, что он видел государя вблизи, еще когда тот был сопливым мальчишкой? Вернее, нет, не так. Государь сопливым мальчишкой не был никогда. Ибо из него и тогда уже, в совсем юном возрасте, все равно перла какая-то могучая сила, явственно ощущаемая окружающими. Именно она заставляла людей много старше его почтительно склоняться перед царевичем, а вовсе не то, что он был наследником царя… И что с того, что двое его приятелей еще с детских лет теперь шибко близкие к царю люди и видят его чуть не каждый день? Он-то, Аким, прекрасно понимает, кто он, а кто государь! Один из знакомых ему по Белкинской вотчине молодых кузнецов, вельми славный мастер, коему выпало, так же как и Акиму, провести три года на чужбине, но токмо не в Англии, а в германских землях, рассказывал, как к нему подкатывали иезуиты. И уж так речами прельщали, так прельщали, уговаривая в свою веру перейти… А ему ажно смешно было. Ну что эти латиняне тут плетут-то? Это ж ведь у нас, у нас на Руси, государь-чудотворец, благодатью Пресветлой Богородицы осененный. Ну какие тут могут сомнения в том, чья вера истинная и чья земля более благословенная? Не говоря уж том, что не успел государь воцариться, как и крымскую угрозу, о спасении от которой столько годов молились, тут же под корень извели. И чего они тут бормочут, глупые?..

— Аким-кузнец? — спросил молодой государев помощник, едва Аким успел затворить дверь за своей спиной, хотя кузнец мог поклясться, что до сего момента помощник никогда его не видел.

— Д-да…

— Присядь. — Помощник указал тот на лавку. — Государь занят сейчас. А как освободится — сразу и зайдешь.

Аким слегка покраснел, хотел было сказать, что он может и дольше подождать, ежели государю некогда, но все же решил ничего не говорить. А то подумают еще, что он государю советовать вздумал. И просто присел на лавку. Напротив него в углу сидел воин в кафтане государева холопского полка, а еще двоих он миновал, когда входил в палату. Они стояли снаружи, у двери. Но глаза Акима будто магнитом притягивал не этот дюжий и явно опытный вой, а… широкая лавка, что стояла напротив бюро. Прямо в центре нее лежала алая шапка с околышем из медвежьего меха. Именно там, как Аким знал по слухам и рассказам Митрофана, ранее сиживал знаменитый Немой тать, коий уберег государя от яда, подсыпанного ему подлыми изменниками. Люди баяли, что государь изо всех сил пытался его спасти, даже сам, своими руками, еще до появления дохтуров из царевой лечебницы устраивал ему извержения из желудка, а когда тот все-таки помер — долго горевал и плакал. А затем велел эту лавку никуда из палаты не уносить и положить на нее шапку Немого татя. Ну навроде как он все одно еще здесь и по-прежнему бережет государя…

Тут дверь, противоположная той, через которую вошел Аким, отворилась, и из личной палаты государя вышел высокий светловолосый человек. Аким признал в нем славного государева воеводу боярина-князя и царева зятя Скопина-Шуйского, о коем в войсках просто легенды ходили. Он мгновенно вскочил с лавки и согнулся в низком поклоне.

— Кто таков? — удивленно произнес боярин, останавливаясь и поворачиваясь к молодому государеву помощнику.

— Кузнец и литейщик Аким, — отозвался из угла государев помощник, — по личному государя приглашению.

— Аким? — Воевода на мгновение задумался, а затем его лицо озарила добрая улыбка. — Это ты, что ли, придумал, как новую добрую сталь варить, и в Туле мастерские пистолей колесцовых наладил?

— Я, князь-воевода, — кивнул Аким, выпрямляясь.

Воевода рассмеялся и, шагнув к нему, внезапно обнял его и прижал к своей груди.

— Так то не ты мне, я а тебе кланяться должен, мастер Аким! Такое дело сотворил! От всего русского воинства тебе, мастер, земной поклон…

Поэтому в цареву палату Аким ввалился уже совершенно ошеломленным. Но то, что с ним произошло там, ввергло его в еще большее ошеломление…

— Прошу простить, что заставил ждать, — донесся до Акима голос с дальнего конца коридора.

«Высокоблагородным воеводам, каштелянам, старостам, державцам, властям земским и городским, а также бурмистрам, советникам, лавникам наших королевских городов и иным всем чинам в. к. Литовского объявляем, что некто Смотрицкий и Борецкий, как они сами себя называют, и некоторые другие из подданных нашего государства сговорившись с подданным турецкого государя, врага христианской веры и нашего, который, нарушив свою присягу, вновь идет на наше государство войной, и у этого же его подданного самозванца, якобы Константинопольского патриарха, который прислал от себя и своего турецкого государя в наши государства шпиона, именуемого митрополитом Киевским, прозываемым Гермоген, в помощь сказанному неприятелю, на гибель нашего государства, уничтожение и пренебрежение власти нашего королевского величества, дерзнули без воли, ведома, одобрения и позволения нашего принять от сего шпиона, поставленного на митрополичью кафедру, свое постановление на другие духовные должности русского вероисповедания. А это все сделано внушениями, советами, помощию, средствами, убеждениями и частными-тайными совещаниями некоторых из среды магистрата и некоторых виленских мещан, а также других наших подданных русской религии, которые часто посылали свои послания к этому обманщику. При большом стечении народа и попов виленских выправляли сказанного Смотрицкого на этот злой умысел, а потом рукоположенного псевдовладыкой, как бы данного от нашего имени и законно утвержденного владыку, ввели в г. Вильну, приняли его, частными складками доставили ему содержание, помогали ему пользоваться принадлежностями присвоенного им титула в церкви и др. местах, с великолепными церемониями и одеждами, ему не свойственными, подчинялись его правлению, приказаниям и теперь его содержат, помогают ему и во всем подражают.

Затем, взбунтовав некоторых других из наших подданных, между казаками и другими людьми разных сословий, в разных местах отклоняют от должного повиновения, склоняют к таким же дурным намерениям и делам с тем, чтобы в случае объявления нашим врагам войны произвести бунт и тревогу и затем, чего Боже упаси, привлекши к себе других (врагов), Речь Посполитую подвергнуть величайшей опасности. Поэтому, заботясь о поддержании нашей королевской власти, хотим и приказываем, чтобы вы, любезно нам верные, разведали, где эти подозрительные люди находятся, и чтоб и они, и названный выше якобы митрополит Киевский, именуемый Гермоген, как шпионы и возмутители республики, не только не были вписываемы в города и местечки, вместе с их сотоварищами, но и чтобы были пойманы, посажены в темницы и по мере своей вины были наказаны, дабы этим загородить дорогу всем шпионам и изменникам Речи Посполитой и предупредить все их враждебные замыслы и уловки.

А чтобы этот наш универсал знали все, повелеваем городским чинам внести оный в свои акты и оповестить в известных местах, исполняя это по своей обязанности и ради нашей милости.

Писан в Варшаве дня 22 марта месяца, лета Господня 1620, царствования нашего польского 32 года.

Сигизмунд король.

Александр Гонсевский, референдарий и писарь»[11].

Добротная, но не слишком богато украшенная карета притормозила у крыльца богатого особняка, расположенного на самой окраине лондонского предместья Челси. Несколько мгновений ничего не происходило, а затем дверца кареты распахнулась, и из нее ловко выскочил еще довольно молодой мужчина, одетый в добротный, но неброский костюм, единственным украшением которого было кипенно-белое жабо из брабантских кружев. Это явно был дворянин, на что указывало оружие, висевшее у него на боку. Вот только это оружие не было привычной всем и общепринятой в Лондоне шпагой. Оно явно было массивнее, имело крестовину, а не развитую гарду и изогнутый клинок. Короче, любой знаток сразу узнал бы в нем восточную, как здесь часто ее именовали, «турецкую» саблю. Но никаких знатоков поблизости не оказалось. Поблизости вообще никого не было. Ну откуда в этом захолустье в такое позднее время могут взяться люди? Мужчина огляделся, а затем скосил глаза, расправил скорее мнимую, чем реально наличествующую складку своего кружевного жабо и, положив руку на рукоять сабли, неспешным шагом двинулся вверх по ступеням крыльца.

— Как прикажете доложить? — чопорно осведомился дворецкий, принимая у гостя шляпу.

— Доложите — барон Конвэй, — отозвался посетитель, окидывая небрежным и чуть ироничным взглядом несколько затрапезную обстановку небольшого холла, скорее подходящую дому бережливого купца, чем особняку лорда, да еще такого — бывшего лорда-канцлера и хранителя королевской печати.

— Лорд ждет вас в кабинете, сэр, — сообщил вновь появившийся в холле дворецкий. — Я провожу…

Хозяин дома сидел в кресле у камина, закутавшись в плед. Он был уже в возрасте, но еще крепок.

— Барон… — произнес он, когда посетитель вошел в кабинет, — надеюсь, вы извините меня за то, что я не встаю. Подагра, будь она неладна… Присаживайтесь вот сюда, в это кресло.

— Не стоит извинений, — отозвался гость, устраиваясь в предложенном хозяином кресле и снимая перевязь с саблей. — Рад, что вы нашли для меня время.

— Время-время… — пробурчал хозяин, — его-то как раз у меня теперь много. Вот друзей и знакомых изрядно поубавилось. Не рискнете предположить почему?

Ответом на этот вопрос стал негромкий добродушный смех, к которому присоединился и хозяин дома… Отсмеявшись, хозяин спросил:

— Плед? Сегодня довольно зябко… Впрочем, о чем это я? Уж вам-то, верно, наша промозглая лондонская погода кажется жаркой Италией.

Гость усмехнулся и отрицательно качнул головой.

— Ну я не знаю человека, который был бы равнодушен к лондонской сырости, но от пледа откажусь. В отличие от, скажем, чего-нибудь согревающего внутрь.

— Внутрь… — Хозяин откинулся в кресле и, протянув руку, взял со столика, стоящего рядом с креслом, колокольчик, тряхнул его, отчего по кабинету, да и по всему дому разнесся мелодичный звон. — Что бы я делал без этой штуки, — пробурчал он. — Уильям шляется непонятно где, когда он нужен. А ваш господин также пользуется колокольчиком, чтобы подзывать слуг? — внезапно спросил он.

Гость снова отрицательно качнул головой.

— Нет, у него для этого есть свисток. Но чаще всего и он ему не особенно нужен, потому что поблизости всегда есть человек, готовый ринуться исполнять его повеление.

— Вы тоже? — несколько сварливо спросил хозяин дома.

Но гость не успел ответить, поскольку на пороге наконец появился дворецкий.

— Уильям, сделай нам… о, ты уже приготовил? Ну ставь это горячее вино с пряностями сюда, на столик. И ступай. Мы сами за собой поухаживаем. Да… принеси еще кувшин с водой и это… русское мыло. — Он повернулся к гостю и осведомился: — Я правильно помню ваши привычки?

Гость с улыбкой кивнул.

Когда с гигиеническими процедурами было покончено и дворецкий удалился, хозяин разлил грог по стаканам, ухватил свой, сделал добрый глоток и откинулся в кресле, слегка распахнув плед.

— Скажите, барон, а что вы пьете у себя в Тартарии, когда вам холодно?

— Сбитень, — отозвался гость. — И мы предпочитаем называть свою страну Россией.

Хозяин расхохотался.

— Да знаю, знаю… можете мне поверить, я давно слежу за вашей страной и вашим царем. Чрезвычайно способный молодой человек. Да что тут говорить, достаточно посмотреть на его преданных слуг. Вот вы уже небось половину мастеров Бристоля и Ливерпуля отправили в эту вашу Московию, вкупе с двумя третями Манчестера и всеми глостерскими овцами. Подумать только! Ваше сукно начинает конкурировать с голландским… Остается возблагодарить Бога, что у вас имеется лишь один порт, через который вы можете торговать с Европой, да и у того навигация очень ограничена по времени. А то бы вы завалили своей дешевой шерстью всю Европу. И нашему лорду-председателю палаты общин стало бы не на чем сидеть.

Гость усмехнулся.

— Боюсь, вы сильно преувеличиваете возможности моей страны, как и мои собственные… Мы еще в самом начале того пути, по которому Англия движется уже десятилетия.

— Да бросьте, — хозяин дома махнул рукой, — тем более что я на вас не в обиде. Из-за этого затянувшегося глупого противостояния короля и парламента Англия теряет прекрасную возможность утвердиться в лидерах мировой торговли. В то время как ваш монарх использует для развития своей державы любые подвернувшиеся возможности. Странно, что Вильерс этого не видит… — Хозяин дома замолчал и уставился на огонь.

Гость тихо сидел рядом со стаканом горячего вина в руке. В кабинете повисла не слишком веселая тишина.

Наконец хозяин дома пошевелился и, бросив рассеянный взгляд в сторону гостя, задержал его на ножнах с саблей, прислоненных к креслу гостя. Его лицо прорезала хитрая усмешка.

— Как, кстати, ваша слава бретера и дуэлянта? Сумели за время моей отставки прибавить в свою копилку еще парочку голов?

Гость улыбнулся и качнул головой.

— Нет, с возрастом я стал более мирным… Да и как-то в последнее время никто не цепляется.

— Ну еще бы… — хохотнул хозяин. — После всех-то ваших побед… Кстати, всегда хотел спросить, где вы научились так хорошо фехтовать? У нас всегда считалось, что в поединке один на один шпага предпочтительней сабли. Но вам удалось заметно поколебать это мнение. Однако я никогда не слышал, чтобы русские считались знатными фехтовальщиками.

— Возможно потому, что они больше заняты более подобающим для дворянина делом, чем дуэли? — делано равнодушно предположил гость.

— И каким же? — хитро прищурился хозяин дома.

— Ну, например, войной. За свою страну.

Хозяин дома рассмеялся.

— Почему-то я ожидал именно такого ответа. Хотя некоторые горячие головы из молодых эсквайров, не говоря уж о подвизающихся в нашем высшем свете французах и итальянцах, с вами бы поспорили.

— Ну… им я бы об этом не сказал, — улыбнулся гость.

— Опасаетесь? — поддел его хозяин дома.

— Нет. Просто предпочитаю не метать бисер перед свиньями, — спокойно отозвался гость.

Хозяин дома в ответ одобрительно хмыкнул.

— Гордо, гордо сказано… но так все же, где вы учились? И почему сабля?

— В ответе на ваш вопрос «у кого» гораздо важнее, чем «где», — несколько витиевато начал гость. — У меня были те же учителя, что и у моего государя. Надо ли говорить, что они были лучшими из всех, кого в тот момент удалось найти? В частности, фехтованию меня учил один из испанцев — знаток той самой дестрезы, кою не все испанские идальго сумели освоить. Причем к тому моменту, когда он начал обучать нас, он изрядное время пожил не только в России, но еще и в Венгрии, и в Речи Посполитой. Поэтому и с саблею был знаком не понаслышке. А поскольку на Руси сабля распространена куда как более шпаги, он учил нас именно ей. Так что шпагой-то я владею как раз не слишком хорошо. Но сражаться саблей против шпаги или рапиры обучен ничуть не хуже, чем против сабли. А моим противникам сражаться против сабли как раз таки шибко непривычно. В этом и есть секрет моих многих побед, — скромно закончил гость и после короткой паузы добавил: — Ну и саблей гораздо легче довести схватку до первой крови либо до того момента, как изрядно порезанный противник окажется не в состоянии продолжать схватку. Чего мне обычно хватает. Я предпочитаю не доводить дело до смертоубийства. Это… не слишком поможет исполнению мною моих обязательств перед моим господином.

Хозяин дома усмехнулся.

— Так вот в чем дело? И в дуэлях дипломатию блюдете. А то в свете многие считают вас не слишком крепким духом. Мол, смерти опасаетесь, избегаете оную… — Он мотнул головой. — Да уж, смерть, как правило, непоправима. Ну если вы не совершенный праведник, конечно… Что ж, могу только порадоваться, что ваша холодная голова сохранила Англии множество юных отпрысков благородных семей. Кстати, такому хладнокровию вас также научили ваши учителя?

В ответ гость процитировал какой-то текст на непонятном хозяину дома языке и перевел:

— «Тот же, кто влеком по жизни яростию и гневом напрасным, сластолюбием и беззаконными плотскими похотеми, не человек суть, но безсловесного естества человекообразно подобие».

Хозяин дома ответил не сразу. Он некоторое время сидел, размышляя над сказанным, а затем покачал головой.

— Значит, вот как вас воспитывали. Да вы, московиты, оказывается, совсем как наши пуритане…

Гость неопределенно пожал плечами:

— Ну… можно провести кое-какие параллели. Хотя мне одно время больше нравился образ мальчиков-спартанцев. У нас даже были такие «дни молчания». Когда разговаривать дозволялось только по разрешению старших. От самой заутрени и до следующего дня.

Хозяин дома снова покачал головой. Но более ничего спрашивать не стал, а снова разлил по стаканам грог.

— А что вас привело ко мне? — спустя несколько минут поинтересовался он.

— Воля моего господина, конечно, — невозмутимо отозвался гость.

— Вот как? — Хозяин дома удивленно вскинул брови. — И что же ему потребовалось от старого, больного человека, лишенного всех своих прав и осужденного судом короля?

— Вот именно он и понадобился, — улыбнулся гость.

— Кто, король?! — сурово нахмурив брови, вскричал хозяин дома.

— Да нет, что вы. — Гость вскинул руки в эдаком нарочито шутливом паническом жесте. — Как вы могли такое подумать? Ни в коей мере. Короля мы оставим Англии. Мой господин претендует только на… — Он сделал короткую паузу и произнес, явно передразнивая хозяина дома: — Старого, больного человека, лишенного всех своих прав и осужденного судом короля.

Хозяин дома удивленно воззрился на своего собеседника.

— Вот как? Хм… странно… и зачем же я ему понадобился?

— Ответ прост. Еще батюшка моего господина мечтал открыть в Москве университет. И мой господин считает, что настало время воплотить в жизнь его мечту.

После этого заявления хозяин дома снова впал в задумчивость.

— Университет… — протянул он спустя некоторое время. — Хм, довольно забавно… Но с чего вы взяли, что я на старости лет соберу в кучу свои больные кости и отправлюсь в вашу дикую, жуткую и холодную Тартарию, где займусь этим вашим чертовым университетом?

— А чем еще вам заниматься? — удивился гость. — Сидеть у камина и жаловаться на судьбу? Это вам-то, мой лорд? Да побойтесь Бога!

Хозяин дома насупился. Похоже, гость действительно знал его довольно хорошо, поскольку никаких возражений на этот его посыл у хозяина дома не нашлось.

— Но почему именно я? — вновь спросил он, но уже гораздо более спокойным тоном.

— А кто, сэр? — Судя по выражению лица гостя, этот вопрос его просто шокировал. — Кто еще? Ведь мой господин хочет не просто учредить еще один университет, да к тому же расположенный где-то на задворках Европы. Нет, он считает, что достойным памяти его отца может стать только самым лучший, самый блистательный, самый великолепный университет всего христианского мира. И кому еще можно поручить его организацию, как не вам, сэр? — Он наклонился к своему собеседнику и произнес доверительным тоном: — Хотите знать, сколько мой господин ассигновал на организацию университета?

Хозяин дома поощряюще кивнул.

— Миллион рублей!

— Рублей… а сколько это будет в фунтах стерлингов?

Гость ответил.

— Мой бог, — пораженно воскликнул хозяин дома, — да этого хватит, чтобы пять лет содержать все университеты Англии и Шотландии вместе взятые! — Он покачал головой. — И кто будет распоряжаться этими деньгами?

— Вы, сэр, — коротко ответил гость.

— Я?

— Да.

— И… насколько свободно?

— Полностью свободно. Причем в эту сумму не входит стоимость зданий факультетов, которые уже обустраиваются. В самом центре Москвы. Рядом с резиденцией моего господина — Кремлем.

Хозяин дома потрясенно покачал головой.

— То есть если я захочу положить все эти деньги в карман…

— Они окажутся в вашем кармане, — кивнул гость. — Если, конечно, вы найдете способ создать лучший в мире университет, не задействовав ни пенни этих денег. Моему господину нужен университет, все остальное он оставляет на ваше усмотрение.

Хозяин дома некоторое время сидел задумавшись, затем грузно поднялся с кресла и, скинув плед, прошелся по комнате. Гость усмехнулся:

— А как же ваша подагра?

— Ах, оставьте… — досадливо сморщился хозяин дома. — Мой бог, ваш господин — настоящий сумасшедший! Тратить деньги на подобное… — Он зарычал. — Ну почему Господь не дал Англии такого короля?! Наш умеет только делать долги и грызться с парламентом! Знаете, какую сумму должна королевская казна? — в запальчивости начал он, но тут же осекся.

— Знаю, — спокойно отозвался гость, — миллион фунтов стерлингов.

Хозяин дома рассмеялся.

— Ну да, конечно, кого я вздумал спрашивать? Вы знаете о том, что происходит в старой доброй Англии, едва ли не больше, чем мы, англичане… И почему это вы еще не в Тауэре?

— Может быть, потому, что мы не враги, — спокойно отозвался гость.

— Не враги… да, пожалуй, пока не враги. Но кто знает, как оно повернется в будущем?

— Кто может ведать будущее? — усмехнулся гость. — Один Господь. Но пока, — он подчеркнул это слово голосом, — мы не враги. Пока мы как минимум партнеры. Причем во многом благодаря терпению и воле моего государя и вопреки глупости некоторых подданных вашего короля.

— Да успокойтесь же наконец, столько лет прошло, — устало отозвался хозяин дома. — Вы же знаете, что это была инициатива этого ублюдка Карра. Он вообще был большим любителем ядов. Да и ваш господин тоже хорош… Одним махом отправить на тот свет столько подданных короля… И вообще, — в тоне хозяина дома послышались сварливые нотки, — у вас странный способ уговаривать меня принять предложение вашего господина. Припоминая старые обиды…

— А я не уговариваю.

— Вот как? И почему же?

Гость улыбнулся.

— Да потому, что вы его уже приняли!

Хозяин дома несколько мгновений изумленно пялился на гостя, а затем громко расхохотался. Так, что дверь кабинета даже приоткрылась и в узкую щель заглянул встревоженный дворецкий.

— Нет, ну вы наглец, наглец… Если все агенты вашего господина такие же, я понимаю, как вам удалось обскакать на повороте нашего малыша Карла и уломать эту итальянскую сучку пообещать отдать вашему господину руку ее младшей дочери. — Он замолчал и некоторое время сверлил гостя взглядом. А затем внезапно подошел к креслу, уселся в него и накрылся пледом. — Да, вы правы, — произнес он уже вполне спокойным голосом, — я принял его. Но… вас не смущает, что я под эдиктом?

Гость сделал рукой некий неопределенный жест.

— Нет. К тому же не думаю, что это надолго.

Хозяин дома слегка подался вперед.

— Не думаете или…

— Не думаю, — спокойно отозвался гость. — Ну посудите сами — после таких обвинений такого должностного лица его либо отправляют на плаху или уж в самом крайнем случае в Тауэр, либо… в конце концов прощают. — Гость демонстративно окинул взглядом кабинет, в котором они находились, как бы намекая, что это место никак не может быть Тауэром. — А вот в политику вас несомненно больше не пустят. Если только в качестве чьей-то марионетки. Впрочем, вы и сами это понимаете и, я думаю, на марионетку никогда не согласитесь. А торчать в своем поместье, ожидая, когда за вами придет смерть, противно вашей деятельной натуре и острому уму. Так что… — И он развел руками, показывая, что у его визави нет иного выхода.

Хозяин дома несколько мгновений переваривал его слова, а затем усмехнулся.

— Я должен благодарить Бога, что вы не подданный британской короны, иначе всю мою карьеру вы были бы одним из самых опасных моих противников… — Он замолчал, пожевал губами и спросил: — И когда для меня будут доступны деньги, обещанные мне вашим господином?

— Когда пожелаете, — пожал плечами гость.

— Вот как? То есть уже сейчас это тоже возможно?

Гость в очередной раз улыбнулся.

— Ну… всю сумму я с собой не захватил. Очень, знаете ли, обременительно ходить по Лондону с миллионом рублей в кошеле, но если вы соблаговолите принять вексель…

Хозяин дома покачал головой.

— Да уж… — Он помолчал и решительно махнул рукой. — Нет, пока не нужно. Для начала мне необходимо списаться с некоторыми людьми. Ведь для того, чтобы создать лучший университет, его кафедры должны возглавить лучшие профессора. А… вы имеете возможность переслать деньги, скажем, в Италию или в Соединенные провинции?

— В Соединенные провинции — без проблем, да и в Италию тоже, — кивнул гость.

— Ну да, у вашего господина такие нежные отношения со штатгальтером… да и связи ваших… — Тут хозяин дома слегка напрягся и искривил рот, поскольку то, что он собирался произнести, явно напрягало его непривычным произношением, но сумел-таки выговорить: — Торговых товариств с ломбардскими банкирами также не являются таким уж секретом. Эвон как вы опустили цены на венецианские зеркала… Кто бы мог подумать, что московиты научатся делать зеркала лучше венецианцев! Интересно, как вам удалось заставить венецианских мастеров поделиться секретами? И уж не на эти ли деньги ваш господин собирается организовывать этот университет? — Он рассмеялся, показывая, что это шутка, а если и нет, то ему происхождение этих денег не так уж интересно.

Гость ничего не ответил, вежливо улыбнувшись.

— Ну ладно, хорошо! — Хозяин дома энергично кивнул. — Я сделаю вам университет. Действительно лучший в мире. Такой, что все ахнут. Но имейте в виду: это будет не совсем такой университет, какими их все привыкли видеть! Не тихая заводь для престарелых пасторов и теологов, не видящих далее собственного носа и продолжающих из года в год вдалбливать в головы студентов давно избитые истины! Нет! Знание — сила! Господь дал человеку разум, дабы он проникал в суть сотворенных им вещей…

Его гость сидел и молча смотрел на вещающего хозяина дома, время от времени кивая или поддерживая его страстный спич одиночными возгласом. Он читал «Новый органон», более того, он переправил его своему государю, и тот прислал ему огромное письмо с развернутыми комментариями и требованием приобрести еще не менее пяти экземпляров сего труда. Так что сейчас хозяин дома не сообщил ему ничего нового. Но пусть… Как видно, ему надобно выговориться. К тому же, похоже, государь в очередной раз угадал с мечтой. Сидевший перед ним человек явно мечтал создать нечто, способное пережить его в веках. Но не просто абы что, ну чтоб говорили, а то, что двинет вперед главное детище его жизни — процесс познания человеком природы вещей. Ну а что могло сделать это лучше, как не созданный им и по его собственному усмотрению и разумению университет?

— Так как? — спросил хозяин дома, когда наконец выговорился. — Ваш господин окажет мне поддержку на таких условиях?

— Должен вам сообщить, — спокойно ответил гость, — что мой господин читал ваш «Новый органон».

— Вот как?

— Да, и оценил его весьма высоко. И именно вследствие своего согласия с изложенными там мыслями он и принял решение поручить организацию университета именно вам. Так что вы можете полностью рассчитывать на его поддержку.

— Мм… а клирики ортодоксов? Они не вздумают мне мешать?

Гость успокаивающе смежил веки. Он не знал ответа на этот вопрос, но был уверен в том, что государь что-нибудь придумает…

Особняк гость покинул где-то через час, обсудив с хозяином дома все детали, которые ему пришли на ум, и мягко разъяснив про те, которые хозяину дома на ум в этот вечер так и не пришли, зато были заранее тщательно продуманы гостем. Усаживаясь в карету, он внезапно вспомнил разговор, состоявшийся пару лет назад, когда он побывал дома с очередным личным отчетом.

Они все тогда съехались в Белкино, все, кто жил при самых крупных европейских домах. И Белкино, и их школа сильно изменились. Вокруг плаца прибавилось учебных корпусов, а вместо старой школьной церкви высились леса, окружавшие стены нового, каменного собора. За околицей, там, где раньше располагались школьные огороды, ныне размещались странные площадки с непонятными приспособлениями на них. По краям одной, самой большой площадки, высились странные примитивные прямоугольные арки из тонких бревен с крупноячеистой сетью на них. А на другой, немногим меньшей, по краям вообще стояли какие-то сооружения из голых бревен в виде гигантской буквы «Н». Ну а посредине тех площадок, что были еще меньше, также была натянута сетка, но не от земли, а как-то по-чудному — начинаясь от уровня груди и заканчиваясь так, что до ее края можно было с трудом дотянуться кончиками пальцев.

— Что это? — спросил он тогда у Акима, ставшего теперь куда как важным человеком, ни много ни мало царевым ближним помощником.

Тот усмехнулся.

— А это новая забава для школьных отроков. Игрища на воздухе для сил телесных развития и командного духа сплочения. Эвон на том поле с воротами, сетью укрытыми, — для ножного мяча, в коей игре по мячу токмо ногами или, скажем, головой бить дозволено, вон те для ручного — коий, наоборот, в руках носить надобно, а вон эти, с сеткой над площадкой, — для летающего. В ем мяч в руках держать не дозволяется, только бить по нему, чтобы он все время от игрока к игроку перелетал. Вот так-то…

— Да, — влез в разговор Трифон, коий при дворе французского короля государеву службу справлял. — А нам в сии игрища поиграть дадут?

Аким усмехнулся и пожал плечами. И все понимающе переглянулись. Как же, поиграть… да до постели бы успеть доползти! Как государь возьмет в оборот, так света белого невзвидишь. И тому стоит порадоваться, что сегодняшний день с друзьями провели и свою учебу вспомнили. Благо нынешние школьные отроки сейчас все в летних путешествиях, так что можно занять свою старую койку и немного поностальгировать.

Так вот припомнился ему разговор, что состоялся уже перед самым отъездом. Когда государь каждому из своих бывших соучеников, коих в Белкино собрал, время для прощальной личной беседы уделил. Тимофей припомнил только один ее кусочек, как раз когда речь зашла о том, как лучше всего иное какое дело сделать. Государь ему тогда попенял, что он завсегда сам за все берется.

— Знаешь, Тимофей, — с легкой усмешкой спросил он, — как добиться того, чтобы некое дело было сделано наилучшим образом?

Тимофей многое знал об этом и многое мог бы порассказать, но… в тот раз отрицательно мотнул головой.

— Надобно отыскать человека, который способен сделать его самым наилучшим образом и… дать ему все для того, чтобы он смог его сделать. И все.

Тогда Тимофей не понял. Ну не то чтобы совсем. В общем, в теории, он даже был с этим согласен, но… Вот именно, рядышком существовало множество «но» — контроль, поощрение, наказание, управление и исправление ошибок и оплошностей и так далее. Как же без этого? Но вот сейчас, сегодня, он внезапно понял, насколько государь был прав. Если ты найдешь человека, который способен сделать какое-то дело самым наилучшим образом, — ничего этого не надо. Ни контроля, ни поощрения. Ибо человек устроен таким образом, что лучше всего делает то, что нравится, о чем он и сам мечтает. И возможность делать это и будет для него самым лучшим поощрением. Да вообще за возможность заниматься тем, о чем он сам мечтает, человек готов еще и доплачивать… Тимофей усмехнулся. Государь оказался прав — вот ведь, блин, открытие сделал!

Он откинулся на подушки тронувшейся кареты и смежил веки. Государь получит свой университет, причем именно такой, который хочет. Потому что в мире есть только один человек, который способен создать для него такой университет. И имя его — сэр Фрэнсис Бэкон, барон Веруламский, виконт Сент-Олбанский, бывший лорд-канцлер, великий философ и ученый. И… этот человек сегодня получил возможность сделать это.

«…А правят там нонича охолощенные мужи, кои в слугах у императора пребывали, о сем я тебе, Государь, уже писал. Но с того разу они еще более сил набрали и совсем под свое нэйгэ[20] все подгребли. И я с главным их охолощенным мужем именем Вэй Чжунсянь вельми добрые короты завел, хоть и каюсь в том кажин день, и у отца Исидория епитимьи испрашиваю. Муж сей спесив дюже, но мзду вельми любит. И потому со всеми твоими поручениями я, Бог даст, справляюсь добро. Благо меховая рухлядь из сибирских городков поступает исправно, и потому казны пока хватает. Те мастера, что поначалу сманили из-под Цзиндэчжэня, оказались не шибко добры. Мастерские, что твоими людишками, Ивашкой Подгребельным и Петром Горелым, царевой школы выучениками, были с их помочью на пробу устроены под Калганом, фарфор дают плохой. Мастера бают, что печи у них не шибко славные, а как оные исправить — того никто из них не ведает. Оттого Ивашка Подгребельный со товарищи мною внове в Цзиндэчжэнь отправлены, дабы приискали на сей раз мастеров добрых и дело ведающих. Но как оно повернется — не ведаю. Ибо на нас тута уже косо поглядывают. И Вэй Чжунсянь шибко бранится и грозится перестать нам благоволение оказывать. А повинны в том более всего езуиты римския, кои здесь аки змеи всем иным христианам козни ацкие строють. И ежели не было бы у меня сколько есть стрельцов да детей боярских, так давно бы нас тут всех в узы поимали, а то и посекли бы насмерть. А покамест опасаются. Но более оставаться здесь опасно вельми. Так что я, Государь, думаю, как Ивашка Подгребельный со товарищи из Цзиндэчжэня возвернется, так и трогать в обратну сторону. Более не дожидаясь, покамест людишки, ушедши в тот ихний монастырь, о котором ты, Государь, баял, возвернутся. А то и сами сгинем, и тех мастеров — и по фарфоровому делу, и лекарей знатных, и тех, что бумагу не токмо из тряпок, но и из камыша и травы делать умеют, и иного всякого мастерового и ученого люда, что мы добро набрали, не уведем…»

Я стоял у ворот, окруженный нарядно одетыми боярами и отрезанный от столь же нарядно одетой толпы ровными шпалерами моих кирасир в начищенных доспехах и алых парадных плащах с нашитыми на них величественными двуглавыми орлами во всю спину. Таковых здесь было ровно четыре сотни… по числу всех изготовленных на данный момент в моих мастерских комплектов доспехов. Более не было… Далее стояли одетые в парадные красные кафтаны московские стрельцы с ярко начищенными бердышами. Над празднично сиявшей золотыми куполами Москвой, что раскинулась за моей спиной, плыл малиновый звон колоколов сотен московских храмов, слегка заглушая возбужденный гул толпы. Рядом стоял патриарх, а чуть далее несколько группок людей в европейской одежде. От одной из таких группок сейчас отделился человек и двинулся в мою сторону. Святейший Игнатий тут же насупился и, наклонившись к моему уху, даже не зашептал, а зашипел:

— Не понимаю, государь, как ты этого безбожника терпишь!

Я усмехнулся. Патриарх к моему университету и особенно к его ректору дышит очень неровно. Несмотря на то что самой мощной кафедрой в нем была именно богословская. Впрочем, надо признать, что с университетом я слегка лоханулся. Ну да кто же мог знать, что существенная часть наиболее продвинутых ученых этого времени, как, например, тот же Ян Баптист, возглавивший в университете кафедру химии, окажутся каббалистами и мистиками. Ох уж эта интеллигенция… вечно вляпаются то в лужу, то в говно. Ну нет, нет во всем этом никаких тайных истин. Были бы — не возникало бы необходимости просто и тупо двигать науку и технологии. Но им поди объясни! Уверены ведь, что вот-вот нащупают во всей этой мишуре нечто, что раз — опля! — даст им невиданную силу и невероятные знания, которые моментом осчастливят все человечество, кое, благодарное, немедленно окружит их имя всеобщим почетом и уважением и воздвигнет им самый большой и красивый памятник. Не то что этим глупым и бестолковым королям и кровавым убийцам-полководцам, кои приносят людям только беды и страдания.

Ну да ладно, разберемся. Пусть сначала сделают то, зачем я их сюда выцыганил… ну не сам, конечно, а с помощью Бэкона, а именно — поставят, как благоговейно, эдак воздевая пальчик, говаривал нам, студентам, профессор Катышев, «процесс научного познания», ну и создадут университету хороший европейский пиар. А потом можно будет от них потихоньку избавляться. Заменяя своими людьми.

У меня вообще на университет были свои планы. Конечно, конкретики я ни хрена не знал, но вот сведений общего порядка в голове современного человека накапливается до черта… например, по той же медицине. Каждому известно, что человеческая кровь бывает четырех групп, а здесь это пока тайна великая есть. Многие знают, что есть большой и малый круг кровообращения и что кровь в первую голову переносит кислород. И что мозг — это орган, которым человек думает, а не железа, вырабатывающая носовую слизь, сиречь сопли. Ну а о том, что болезни вызываются некими мелкими микроорганизмами, именуемыми бактериями и вирусами, я даже не говорю. Уж про то, что свиной грипп вызывается вирусом A/H1N1, нам с телеэкранов все уши прожужжали… Короче, если любой из современных мне людей со средним уровнем освоения школьной и институтской программ и таким же средним жизненным опытом сядет, возьмет лист бумаги и поднапряжется, то сможет исписать целый лист, а то и больше вполне обыденными и всем известными вещами, каковые в этом времени будут звучать как невероятные откровения. Но вот дальше-то что с этим листом делать? Так вот, я собирался для начала создать в стране более-менее крупный пул людей, обладающих некими базовыми знаниями и навыками и избравших продвижение науки и практики в этом направлении в качестве жизненного поприща, для чего мне и был нужен этот университет, а уж потом озадачивать их этими своими откровениями. В разных областях — в медицине, химии, физике и так далее. Что сумею вспомнить. Для чего уже лет десять редкими свободными вечерами грязнил бумагу…

Совершенно понятно, что сведения, которые я смог вспомнить и, главное, изложить на бумаге более-менее внятно, были крайне отрывочными и хаотичными, ну да разберутся. Для откровений вообще характерна запутанность. А представить я их собирался именно как откровения, то есть как некий очередной посыл от Богородицы, с коей у меня уже давно… ну вы понимаете. Чем надеялся заодно и вышибить из интеллигентских мозгов всю эту муть насчет мистики и каббалистики. Ибо ежели мистика и каббалистика только, эвон, покамест обещает, а Пресвятая Богородица — прямо вознаграждает своего избранника эдакими великими знаниями, значит, в чем больше толку? Правильно, в вере и благодати. А не во всякой муре. К тому же один очень продвинутый коуч-тренер, которого я нанял для проведения тренинга с моими топами, как-то признался мне, что они там, в своих методологических высях, как-то проводили сравнительный анализ методов интенсификации мышления. Так вот, к их собственному удивлению, выяснилось, что и молитва, и литургия занимают в этом перечне одно из высших мест по эффективности. Ежели, конечно, совершаются искренне и честно. Так что пусть молятся и… обрящут. Уж я позабочусь. Ну а всей Европе сразу станет ясно, почему это русские вдруг да так скакнули. Ведь у них же кто научную школу создавал? Сам Фрэнсис Бэкон, сам Ян Баптист, сам Уильям Гарвей, сам Снел ван Роен, сам Генри Бригс… ну и чего вы хотите-то? Да с такими светилами медведи математиками и химиками станут, хоть русские от них не шибко далеко и ушли…

Между тем ректор университета сэр Бэкон подошел ко мне вплотную. Патриарх демонстративно отвернулся. Все-таки гибкость Игнатия имела свои пределы. Ну да и ладно. Будем благодарны хотя бы за то, что он пока отбивал все попытки совсем уж дремучей части духовенства предать это «гнездо латинской ереси», как они именовали университет, анафеме. Впрочем, университет был хоть и заметным, но отнюдь не главным раздражителем церкви. Самым большим раздражителем стала она сама. Ибо внутри нее вовсю развернулись оченно бурные процессы. Я даже начал опасаться — не случится ли у меня тут раскола, чего я всеми силами старался избежать… Две тысячи монахов и священников, несколько лет стажировавшихся в греческих монастырях и епархиях, три года назад возвернулись, да не одни, а прихватив с собой еще несколько сотен греков, жаждавших сделать карьеру в самой мощной и сильной в мире православной церкви. Возвернувшись, они где-то еще с полгодика пооглядывались, и началось… И то не верно, и это не по книгам и канонам делается, и в сем неправильно изложено… Местное духовенство встало на дыбы. Игнатий едва не упустил ситуацию из-под контроля. Пришлось влезать мне и устраивать терки, беззастенчиво пользуясь своим статусом богоизбранного и осененного благодатью, а также пустить в ход то, что называется административным ресурсом. Ну да опыт разруливания взаимных наездов у любого, кто прошел бизнес-школу девяностых и нулевых, бога-атый. Так что кое-как разрулили. А тут я им еще ежа подкинул, против которого они тут же заключили союз, на время притушив страсти. Впрочем, это была отнюдь не моя идея, но насколько же она оказалась в тему…

Дело в том, что мне удалось почти невероятное. А именно — уговориться о собственном браке с младшей дочерью ныне покойного короля Франции Генриха IV Наваррского Генриеттой Марией. Причем обскакал в сем деле наследника английского короля Якова I — Карла. Хотя по возрасту он ей подходил, пожалуй, больше. Я-то старше невесты на целых двадцать лет… дедушка, блин. Но уж таковы в этой королевской тусовке правила. В браке коронованных особо главное — интересы государства, все остальное второстепенно. С остальных же точек зрения это был выигрыш, и какой! Поскольку сим фактом определялось, что в перечне великих европейских государств однозначно появилось еще одно — Россия. То есть сам факт моей женитьбы на французской принцессе сработал покруче кредитного рейтинга S&P или Moody’s. Хрен бы Бэкон согласился ехать сюда, ежели бы не известие об этой моей помолвке. И ломбардские банкиры, с коими у меня и моих купцов отношения складывались хоть и плодотворно (а куда деваться, европейский рынок давно поделен, и без связей и союзов с местными — никуда), но очень непросто, тут же заметно снизили тон. Да и контингент людей, обращающихся в мои конторы по найму, расположенные в Амстердаме, Данциге, Лондоне, Лионе, Милане и Кутной горе, заметно изменился. Среди всякого отребья, никому не нужного дома и пытавшегося развести русского царя на бабло, рассказывая про то, какие они все великие мастера и славные воины, увеличилась доля действительно неплохих профессионалов… А вы как думали? Да, пришлось учреждать конторы по найму. Промышленность-то росла довольно бурно, и своих кадров не хватало дико. У нас тут флот, чай, и армия профессиональная формируется. Ох, бедная моя казна! Но рынок сбыта охрененный.

Временами я нервно хмыкал, припоминая анекдот о дилере, менявшем рубль на девяносто восемь копеек. Ну тот, где его спросили, в чем смысл, он ответил: «Да я и сам пока не понял, но, ребя-ата, обороты — бешеные!» Так и я порой не совсем понимал, на хрена я тут со всеми этими пиками, ружьями и пушками вожусь. Ведь воевать-то не собираюсь! Украину эту отвоевывать, Грузию — да на хрен все! У нас и так территории немерено — заселяй не хочу. Ну, может, только какой из балтийских портов прихватить, уж больно у Архангельска навигация короткая… Хотя потом с этими эстонцами и латышами говна не оберешься. Впрочем, пока никакими латышами и эстонцами в прибалтийских городах и не пахнет. Немцы там живут, немцы… Но потом бросал взгляд на запад, затем на север, на юг и скрепя сердце подписывал очередное платежное требование (да-да, я завел у себя нормальный документооборот, но, блин, как же не хватало привычной внутренней сети и возможностей того же Excel). Сельское хозяйство росло тоже. Я тут почитал в подлиннике Антуана де Монкретьена, то есть не «Сфонисбу», «Лакедемонянок» и другие драматические опусы, а более мне интересный «Трактат о политической экономии», а также еще кое-каких ныне современных мне авторов, пообщался с купцами и решил пойти по пути тех же Англии и Голландии.

Что сделало Англию промышленно развитой державой? Шерсть. А Голландию? Да селедка! И то и другое в чистом виде экспортный товар, вокруг которого закрутилась и вся остальная промышленность — пришлось создавать целую индустрию по производству, там, прялок, чесалок, бочек, корабли пришлось строить для организации вывоза, ну и так далее по цепочке. Чего у нас почему-то никак не сделают вокруг нефти… Так вот, для России таким экспортным товаром я решил сделать тушенку, масло, сыры и… сгущенное молоко. А что? Процессы производства достаточно простые, технология по тушенке уже вполне отработана, по сырам и маслу тоже. Правда, по сырам не нами, но у меня в вотчинах уже трудилось около двух дюжин сыроделов из Франции, Ломбардии и Швейцарии, осталось придумать некие изюминки, ну там орехи в сыры добавлять или паштет из куриной печени, или что еще сделать, чтобы европейским сырам конкуренцию составить и высшую ценовую категорию занять… А наше вологодское масло вообще когда-то было мировым ну или как минимум европейским брендом. Вагонами и пароходами в Европу гнали… По сгущенному молоку особых проблем также не предвидится, технологией-то только я обладаю, и все благодаря своей сдвинутости на кулинарии, остальным даже в голову не приходит, что молоко можно сгущать… Правда, уж больно дорог сахар, который пока умеют изготавливать лишь из одного сырья — сахарного тростника. А о сахарной свекле здесь пока никто не слышал… Впрочем, нет, слышал. Виниус. Я его уже озадачил. Но как скоро ждать результата, я даже приблизительно не представлял. Может, десять лет, а может, сто. А пока был один вариант — закупать сахар в Вест-Индии, для чего срочно налаживать заокеанскую торговлю.

Шанс на это теперь был, и неплохой. Поскольку и собственный военный флот у меня теперь имелся. Пока небольшой, всего с десяток флейтов, на большее я из торговых флотов купецких товариств изъять личного состава не рискнул, и пока совершенно неавторитетный, но он активно строился и еще более активно плавал. Большинство капитанов пока были иностранцы — по большей части голландцы и частично англичане, но и из русских уже появилось двое. Один уже командовал кораблем, а второй пока ожидал, когда его корабль будет достроен. Так что шанс наладить вест-индскую торговлю был… ну а в крайнем случае можно было организовать товариства с голландскими купцами. Хотя те уже начинали поглядывать в сторону моих гостей нахмурившись. Ну кто бы мог подумать, что эти русские так развернутся?! Однако до серьезных разногласий дело еще не дошло. В общем, варианты были…

Но до тех пор, пока сахар не подешевеет, сгущенка останется дорогим и эксклюзивным лакомством. Впрочем, с нашим архангельским «игольным ушком» только таким товаром и торговать. Эх, видимо, придется воевать со шведами… а как не хочется! Но тушенку через это игольное ушко особо не протащишь. А ведь самый тот товар! И брать его готовы — сколько ни дашь. Распробовали уже. А как бы крестьяне на этом деле поднялись! Тут ведь никакого особого ума не надо — выращивай бычков и отправляй на бойню. И все дела. Тем более какой резкий рывок в развитии товарно-денежных отношений! Бычков-то будут продавать за деньги!..

— Как я выгляжу?

— Как всегда великолепно, ваше высочество. Но я бы советовала накинуть подаренные вам вашим женихом меха. Они смотрятся просто роскошно. К тому же здесь просто ужасные морозы, а, как говорят, les palat, в которых будет проходить пир, расположены довольно далеко. Поэтому нам нужно будет ехать туда в этом ужасном русском le vozok.

— Почему ужасном, Мишель?

— Ну он такой маленький, тесный, и вообще… — Камеристка принцессы изобразила рукой нечто вроде «ну вы же сами понимаете» и снова склонилась над подолом, который сейчас торопливо подшивала.

Генриетта Мария бросила еще один взгляд в высокое венецианское зеркало, привезенное из Франции вместе с несколькими возами иного приданого, и едва заметно поморщилась. Великолепно, как же… Тощая шея, торчащие ключицы, а грудь… ну ведь просила же подложить побольше ваты! Вот кожа — да, кожа у нее великолепная, этого не отнять. И глаза тоже… ну так говорят. Интересно, а она понравилась русскому царю? Кардинал Джеронезе и ее духовник, отец Бартоломео (мама предпочитала иметь в семье итальянских священников), все уши ей прожужжали, рассказывая, какая на ней лежит важная миссия. Привести к подножию Святого престола столь обширную и богатую страну. Которая к тому же имела и весьма сильное войско. Недаром до сих пор лишь ее армия, единственная из всех, сумела не только дать отпор безбожникам османам, но еще и завоевать у них для царя новые земли и города. Отпор-то, как говорил отец Бартоломео, сумели дать многие — те же императоры Римской империи не раз крепко били османов, а также и венецианские дожи, или вот недавно христианнейший король государства со странным названием Речь Посполитая Сигизмунд III, но вот захватить и удержать земли и города пока никому не удавалось. А ему…

Принцесса замерла, припомнив, каким предстал перед ней царь московитов. Высокий, стройный, с аккуратно подстриженной бородкой, и в то же время сущий дикарь в лохматых и совсем почти ничем не украшенных меховых одеждах… которые, однако, подчеркивали его мужественную фигуру. А вокруг возвышались на конях его великолепные рыцари в сверкающих доспехах. С одной стороны, вроде и похоже на то, как она себе представляла. А на самом деле все совсем, совсем по-другому… И совсем он не старый, как говорила эта несносная Мариетта де Сен-Шамон… ну то есть старый, конечно, но по нему этого совсем не видно. Неужели он будет ее мужем?

Генриетта Мария тихонько вздохнула. Для этого ей, как истинной католичке, надлежит вырвать его из тенет греха и мрака, в коих он пребывает, будучи ортодоксом, и привести к свету истинной католической веры, так же как увидел свет истинной веры и ее отец, тоже изначально пребывавший в ереси… ну так ей все время говорят кардинал Джеронезе и отец Бартоломео. И она непременно сделает это. И даже вовсе не потому, что он ей понравился, нет. Просто долг каждого истинного христианина — сделать все для спасения ближнего своего. А спасение возможно только лишь в лоне истинной, католической церкви, возглавляемой наместником Бога на Земле светочем веры папой… Но тут ее отвлекло от размышлений еще одно соображение, внезапно возникшее в ее прелестной головке.

— А почему мы должны в le vozok, а не в карете?

— Ну не знаю, ваше высочество, спросите у этой русской. — Камеристка махнула рукой в сторону старушки, которая была представлена ей при заселении в эти les palat как старшая над русскими слугами.

Она носила странное имя, что-то вроде Syumbike, и вроде как когда-то была няней самого царя. Впрочем, у русских вообще странные имена. Ol-ga, Dom-na, Gla-sha, Ly-sha… и вообще они очень странные. Год назад ее жених прислал ей шесть молодых русских дам, дочерей русских графов, кои носили здесь название le boiarin, которые должны были стать ее фрейлинами. Так они первое время категорически отказывались надевать французские платья, заявляя, что это sramno, а даже легкий флирт вгонял их в жуткую краску и понуждал к паническому бегству. Ну прямо крестьянки какие-то, а не представительницы высшего света. Впрочем, чего еще ожидать, если, как позже выяснилось, они все время сидели в своих les terem, выходить откуда им разрешалось только лишь в церковь и непременно в сопровождении дуэний, именуемых здесь la mamka. Сейчас они, конечно, слегка пообтесались, но все равно… хотя фрейлинами они были старательными. И о ее будущем женихе рассказали многое, очень лестное, прямо скажем. Он здесь считался прямо отмеченным Богом. А это означало, что если она, Генриетта Мария, сумеет убедить его принять истинную веру, то вся страна непременно последует за своим государем… А она сумеет!

Принцесса гордо вскинула головку и бросила в зеркало горделивый взгляд. Да… она сумеет! Она понравилась русскому царю, принцесса увидела это в его глазах, когда он встречал ее у того земляного вала со стеной, что окружал его столицу. А женщина может сделать с мужчиной, которому она понравилась, практически все. Ну так говорили ей старшие и намного более опытные дамы…

Однако действительно стоит поинтересоваться, почему они должны ехать в этом тесном le vozok, а не в просторной и удобной карете? Принцесса нахмурила лобик и старательно задала вопрос на русском языке. Несмотря на то что можно было бы и не напрягаться, а позвать кого-нибудь из ее русских фрейлин, которые сейчас так же поспешно наряжались и приводили в порядок прически в соседних комнатах. Они уже довольно сносно болтали по-французски. Но она сама приняла решение в России стараться больше говорить по-русски. Надо же изучить язык своего будущего народа… Тем более что дома, во Франции, она уже начала учить этот язык. Сначала с фра Диего, которого нашел ей отец Бартоломео, иезуитом, долго прожившим в Польше, где он и сумел научиться этому, как выяснилось, весьма сложному языку, а затем, когда прибыли эти фрейлины, уже с ними. Но во Франции она продвинулась не очень, как-то все время что-то отвлекало, а вот когда они сошли с корабля в русском порту, Генриетта Мария взяла за правило приглашать в свою карету по одной русской фрейлине и практиковаться с ней в языке, расспрашивая ее обо всем, что видела из окна кареты. Как, впрочем, и ее брат. Хотя она была не уверена, что он с фрейлинами занимался у себя в карете именно изучением языка…

— Да ведь это, государыня-царевна, — отозвалась старушка, закутанная в платье и платок до самых бровей… а она-то считала, что так обычно укутываются только мусульманки, — эвон ваши колымаги-то высокие какие. А улицы у нас на Москве круты, узки, ненароком завалитесь… да и теплее в возке-то. Пока в вашей колымаге-то надышишь…

Принцесса некоторое время стояла, морща лоб и переводя все, что ей сказали, а затем радостно улыбнулась и сообщила камеристке:

— Она говорит, что здесь крутые и узкие улицы и… я не все поняла, но вроде как в нашей карете почему-то плохо дышать… — Конечно, говорить об этом камеристке не было никакой необходимости, но принцессе необходимо было с кем-то поделиться своим успехом в деле дешифровки столь сложного языка.

В этот момент в дверь ее la palat постучали. Старушка тут же порскнула к двери и, приоткрыв ее, вгляделась в щель, потом поджала губы и, покачав головой, нехотя распахнула дверь. В комнату, шелестя роскошным платьем, стремительно вошла графиня д’Обри, которой королева поручила присматривать за дочкой и быть ей подругой и наставницей. Графиня была почти на десять лет старше принцессы и в совершенстве владела искусством шикарного луврского флирта. За время путешествия она, несмотря на присутствие мужа, успела соблазнить начальника сопровождавшего их конвоя лейтенанта королевских мушкетеров шевалье де Бресси, потом маркиза д’Аренкура, капитана корабля, на котором они плыли, и… того русского, что подвизался при дворах ее матери и ее брата, со смешным именем мсье Trifon. Он сопровождал их посольство из Парижа. После чего сообщила принцессе, что он является соучеником русского государя. Поэтому Генриетта Мария с братом начали попеременно приглашать его в свои кареты и однажды даже поссорились из-за того, в чьей он поедет прежде, но ничего особенно нового про своего жениха Генриетта Мария не узнала. Приблизительно то же он уже рассказывал ее матери в те времена, когда этот союз еще обсуждался…

— О, моя принцесса, вы выглядите просто изумительно! Клянусь, к вашим ногам свалятся не только все русские, которым достанет счастья вас увидеть, но и все медведи в их лесах!

— Ой, Мадлен! Вы выглядите очень довольной. Уже успели еще кого-нибудь соблазнить? — рассмеялась принцесса.

— О нет! — Графиня лукаво покачала головой. — Пока — нет! Но я уже наметила объект для атаки. Видели того дюжего русского, что стоял за спиной вашего жениха?.. Ну такой высокий, белокурый красавец. Представьте себе, это ближайший родственник царя и его самый знаменитый генерал. Князь… э-э-э, Skopin-Shyiski… Его зовут Михаил… как одного из архангелов. Это очень, очень интригующе… — И графиня шаловливо рассмеялась.

Принцесса погрозила ей пальчиком:

— Когда-нибудь Бог вас накажет, Мадлен. И будет прав. Нельзя быть такой… непостоянной.

Но в ее голосе невольно промелькнуло нечто вроде зависти. Нет, сама принцесса еще никогда, нигде и ни с кем… да и пока, если честно, не слишком-то и хотела… ну почти… Но ведь это было еще до того, как она была помолвлена, а тот юный виконт был таким, такой… Нет, все, прочь, прочь эти воспоминания! Она добрая католичка и приехала к своему жениху. Тем более что на самом деле ничего и не было. Только девичьи мечты…

— А зачем еще жить? — легкомысленно взмахнула рукой графиня. — Лишь любовь делает жизнь волнующей и привлекательной!

В этот момент камеристка закончила наконец подшивать подол. За время дороги принцесса слегка вытянулась, поэтому платье и пришлось подгонять по фигуре. А в комнату принялись одна за другой входить ее фрейлины. И русские, и француженки. Это означало, что все уже одеты, причесаны и можно отправляться на пир.

Le vozok действительно оказался ужасным. Из-за пышного платья Генриетта Мария с трудом пролезла в дверцу, а внутри оказалось так узко и тесно, что более никто не поместился. А она рассчитывала проехаться до царских les palat вместе с графиней, чтобы обсудить с ней кое-какие уловки и женские хитрости. И еще, несмотря на меха, сначала оказалось жутко холодно. Но затем выскочившая вслед за ней на улицу старушка укутала ей ноги лежащей на полу меховой полостью и накинула поверх тех мехов, что Генриетта Мария взяла с собой, еще целую гору меха, и принцесса, к своему удивлению, согрелась. И всю дорогу с любопытством глазела по сторонам сквозь маленькие окошки из пластинок слюды, вставленных в свинцовый набор. Странно, в Париже слюда черная, и ею кроют крыши, а здесь — прозрачная, и ее вставляют в окна…

Пир оказался довольно скучным. Ну не то чтобы совсем, все-таки там выступали русские уличные артисты les skomorohi с дрессированным медведем. Но не было никаких танцев. И, как ей удалось выяснить у мсье Trifon, не будет. Все будут только есть и пить. Причем, к удивлению Генриетты Марии, и сам царь, и все его придворные очень ловко владели вилкой и ножом. А фра Диего рассказывал ей, что русские вилки и ножа не знают, едят руками и лишь для жидкой пищи пользуются деревянными ложками… А вот пахло от них действительно довольно странно — не ароматными маслами, а… мытым телом. Неужто они действительно, как рассказывал фра Диего, в темноте своей множат болезни и хворости и часто моют тело? Вот и еще одно направление улучшения нравов этой пока еще погрязшей в дикости страны — внушить им пагубность частого мытья. Генриетта Мария тихонько вздохнула. Русская природа нанесла ей страшный удар. Из-за этих ужасных морозов в ее платьях напрочь передохли все вши, поэтому она была вынуждена оставить в своих les palat все свои изящные вошницы[25]. А ведь дамы при дворе говорили, что эта маленькая изящная вещица в любовной игре вполне заменяет веер…

Принцесса покосилась на Мадлен и досадливо сморщила носик. А, графиня-то взяла одну из своих и тонко делает вид, что морозы ей никак не помешали. Все-таки Мадлен настоящая мастерица флирта. Вон как изящно изобразила, что снимает с волос предмета своего внимания… Ого! Генриетта Мария удивленно вскинула брови. Вместо того чтобы лукаво усмехнуться тонкому, но совершенно понятному намеку графини на то, что она не прочь поискать вшей и на более интимных частях тела кавалера (иначе она либо не заметила бы, либо просто указала бы собеседнику на вошь, не став снимать ее собственноручно), русский князь внезапно подпрыгнул на лавке и, густо покраснев, максимально отодвинулся от графини. Мадлен несколько мгновений озадаченно смотрела на него, а потом очень поощряющее улыбнулась. Но тот покраснел еще гуще и спустя некоторое время, улучив момент, покинул пир. Когда графиня обнаружила его отсутствие, она была явно шокирована. Ну как же, не сработала одна из ее наиболее безотказных уловок…

А потом все пошли на улицу смотреть русскую народную забаву — борьбу с медведем. Царские ловчие поймали по окрестным лесам дюжину огромных зверей, и эти странные сумасшедшие русские выходили бороться с ними вообще с голыми руками! Это было так страшно! Но так волнующе! Генриетта Мария уже несколько раз участвовала в королевских охотах во Франции, но там охотники всегда были вооружены как минимум копьем, а здесь…

Нет, на пасти у всех медведей были надеты прочные кожаные намордники, но когти никуда не делись. А ударом тяжелой лапы, как пояснил ей оказавшийся поблизости мсье Trifon, медведь способен переломить хребет лошади. Русские же отважно бросались вперед и, обхватив медведя руками, начинали сами ломать его, рыча при этом ничуть не тише медведя. Борьба обычно заканчивалась тем, что медведя опрокидывали на спину, после чего просто отпускали. Обессиленный мишка принимался ловчими и, потешно мотая головой и обиженно взрыкивая, возвращался в клетку. А мокрый и шатающийся от усталости победитель в разодранном медвежьими когтями тулупе, покряхтывая, шел к толпе зрителей, где ему тут же жаловали взамен пришедшего в негодность тулупа меховую шубу с царского плеча. Все было нормально до тех пор, пока против очередного медведя не рискнул выйти шевалье де Бресси. На первый взгляд он ничем не уступал тем русским, которые боролись с медведем до него, — лейтенант королевских мушкетеров был никак не менее высок и могуч. И успел до сего момента посмотреть уже десять схваток. Так что, как надо действовать, он вполне представлял. Но…

В тот момент, когда де Бресси бросился к вставшему на задние лапы медведю, тот внезапно качнулся вперед и свирепо рыкнул прямо в лицо французу. От неожиданности де Бресси отшатнулся и не успел как следует обхватить огромную тушу. И медведю хватило места для удара своей чудовищной лапой, отчего гиганта де Бресси, одетого в тяжелый тулуп, отшвырнуло шагов на десять. А в следующее мгновение медведь ударом лапы сорвал намордник…

Все, что случилось потом, на всю жизнь врезалось в память Генриетты Марии. Русский царь заорал:

— Козьма, рогатину! — и бросился вперед, крича: — Прочь! Я сам! — размахивая при этом откуда-то появившимся у него в руке тяжелым копьем с длинным и широким наконечником.

Принцесса завизжала от ужаса. Но царь даже не обернулся. Он с размаху вогнал острие копья в зад рвавшего де Бресси медведя. Тот взревел и молниеносно, как будто был весом с кошку, развернулся к царю. А царь сорвал с головы шапку и швырнул ему в морду. Медведь взревел и поднялся на задние лапы, запрокидывая голову и озираясь. Царь резким движением вогнал наконечник копья ему в грудь, после чего быстро опустил затыльник и упер его в землю, да еще придавив ногой. Медведь взревел и качнулся вперед, всей своей огромной тушей насаживаясь на копье. Копье затрещало. Генриетта Мария снова отчаянно завизжала и… потеряла сознание.

В себя она пришла на какой-то кровати. Она лежала в платье, укрытая меховой полостью, а рядом сидела Мадлен и держала ее за руку. Услышав ее вздох, графиня склонилась над ней и встревоженно спросила:

— Как вы, дитя мое?

Принцесса несколько мгновений непонимающе смотрела на графиню, а затем в ее памяти внезапно всплыли последние увиденные ею мгновения борьбы с медведем, и она судорожно стиснула руку своей наставницы.

— Мадлен, как он? Он жив?

— Не волнуйтесь, принцесса, — Мадлен пренебрежительно взмахнула свободной ручкой, — жив и даже не сильно ранен. Его спасла эта толстая русская одежда — le tulup. Медведь только слегка подрал его когтями, а так все…

— Но на нем же не было никакого тулупа! — изумленно прошептала принцесса.

— О ком это вы? — удивленно спросила графиня, а затем понимающе кивнула. — А, вы о царе? Не беспокойтесь. На нем нет ни царапины. Я говорила о де Бресси…

— Ах, при чем здесь де Бресси! — Принцесса облегченно выдохнула.

Мадлен окинула ее проницательным взглядом.

— Похоже, дитя мое, вы на грани того, чтобы влюбиться в этого русского дикаря.

Щечки принцессы порозовели.

— О чем вы, Мадлен?

— О-о, не лгите мне. Я же вижу. — Графиня мечтательно закатила глаза. — О да, в такого можно влюбиться. Он настоящий дикарь! И настоящий рыцарь…

— Мадлен! — рассерженно воскликнула принцесса, садясь на кровати.

Графиня рассмеялась.

— О, не волнуйтесь, дорогая. Я вовсе не претендую на вашего жениха. И вообще, флиртовать с королями, конечно, довольно волнующе, но… довольно опасно. Тем более там, где замешана la politik. Но я должна вас предупредить. Если вы влюбитесь, то вам вряд ли удастся сделать то, чего так желают получить от вас кардинал и папа.

— Почему?

— Потому, дитя мое, что из двоих всегда один ведет, а другой подчиняется. Так вот, подчиняется всегда только тот, кто влюблен. Им вертят как хотят, а он способен лишь покорно следовать за предметом своей страсти. И упаси нас с вами Бог оказаться в таком положении.

— Почему? — вновь спросила принцесса.

— Потому что мужчины безжалостны! — страстно произнесла графиня. — Он дики, неукротимы и совершенно несносны. Они все время заняты своими делами. И подчинить их себе женщины могут только одним способом — влюбив их в себя. Привязав к себе этой любовью, будто поводком. Но при этом они сами должны оставаться в душе холодными и расчетливыми. Так было и так есть от времен Елены Троянской и до нашего скучного времени. И так будет в веках… уж можете мне поверить.

Принцесса некоторое время молчала, а затем тихо спросила:

— Но разве нельзя любить… вместе?

— Нет, — жестко ответила Мадлен. — Любит всегда кто-то один. А второй лишь позволяет себя любить. Запомните это накрепко.

— Но ведь Тристан и Изольда…

— И чем они закончили? — жестко отозвалась графиня. — Вспомните, принцесса, чем заканчиваются все эти рыцарские баллады о великой и неземной люб… — Но окончить мысль она не успела, потому что в дверь покоя осторожно постучали. Мадлен тут же встрепенулась, торопливо оправила платье и, приняв эдакую немного кокетливую позу, с легким придыханием произнесла: — Можете войти!

Дверь отворилась, и в покой вошел кардинал Джеронезе, а следом за ним… он. Генриетта Мария мгновенно порозовела, но затем ей на ум пришли последние поучения Мадлен, и она сердито выругала себя мысленно. Нет-нет, она не должна, не будет… Но тут он улыбнулся и заботливо спросил на латыни:

— Как вы себя чувствуете, ваше высочество? Вы так нас всех напугали…

Напугала? Генриетта Мария несколько удивленно покосилась на графиню. В Лувре благородные дамы лишались чувств по дюжине раз на дню. Это считалось признаком тонкой душевной организации и, наоборот, несомненным достоинством, однозначно подтверждающим знатность и утонченность дамы. Нет, все знали, что большинство случаев было простым притворством, но тем более ценились те, кто действительно был способен по-настоящему лишиться чувств…

— Благодарю вас, сир. Мне уже лучше, — скромно потупив глазки, отозвалась принцесса. Латынь она знала.

— Принцесса происходит из знатнейшей семьи. Ее предки по отцу правили Францией, а предки ее матери дали христианскому миру нескольких пап. Поэтому, ваше величество, вам следовало учитывать, что юная дама обладает очень тонкой душевной организацией, — спесиво возгласил кардинал, также на латыни.

Графиня д’Обри изменилась в лице. Принцессе и самой стало не по себе. Вот уж спасибо, ваше высокопреосвященство, расхвалили, будто породистую лошадь на торгах. Всю родословную выложили…

— Я непременно это учту, — вежливо отозвался он. А затем вновь повернулся к ней. — Не надобно ли вам чего? Может быть, опять прислать доктора?

— Нет-нет, я уже совершенно в порядке… — поспешно отозвалась принцесса и тут же поймала осуждающий взгляд Мадлен, мгновенно припомнив один из ее уроков, когда она наставляла ее в том, что женские слабости являются лучшим инструментом управления мужчиной. Мужчина должен быть приучен к тому, что, как только женщине становится плохо, он должен бросать все свои дела и становиться перед ней на задние лапки…

Но все равно было уже поздно что-то менять, тем более что… Тут Генриетта Мария бросила на него внимательный взгляд. Она не уверена, что с ним это пройдет. Он такой сильный, спокойный, скорее норманн, чем француз, итальянец или англичанин. Ну… какими она этих норманнов представляла.

— Что ж, тогда, я думаю, нам, мужчинам, — он сделал едва заметный акцент на последнем слове, — стоит покинуть принцессу и дать ей возможность восстановить силы.

Генриетта Мария рефлекторно бросила на него умоляющий взгляд, просивший: нет, подожди, не уходи, ну побудь еще немножко, — но тут же испугалась своего душевного порыва и потупилась. А кардинал и здесь все испортил.

— Да, конечно, идите, ваше величество. Я же — духовное лицо и обязан находиться рядом со страждущими столько, сколько им будет необходимо…

Принцесса прикусила губу и бросила на кардинала полный ярости взгляд. Как же, необходимо… Да лучше бы удалился этот напыщенный индюк, а он остался! И испугалась своих мыслей. Нет-нет, нельзя так думать, кардинал Джеронезе — посланец самого папы. Он очень достойный и… Додумать мысль она не успела. Потому что он вежливо поклонился ей и сказал:

— Что ж, в таком случае я оставляю вас и… Графиня, — повернулся он к Мадлен, которая тут же приняла кокетливую позу, — если вам что-нибудь понадобится, слуги будут ждать за дверью.

— Благодарим вас, сир, — своим самым завлекающим голосом отозвалась Мадлен, заставив принцессу сердито насупиться.

А он еще раз поклонился и двинулся на выход. Но у самой двери остановился и, бросив взгляд на принцессу, внезапно улыбнулся и… как-то эдак лукаво подмигнул ей: держись, мол, и, если что, зови, помогу. После чего вышел из покоев.

Кардинал ничего не заметил, потому что в этот момент смотрел на Генриетту Марию, с нетерпением ожидая, когда наконец закроется дверь и он сможет приступить к своим наставлениям. А принцесса почувствовала, как ее щеки вновь наливаются румянцем. Но ничего не могла с этим поделать…

— Отлично, дитя мое, просто отлично! — возгласил кардинал, едва они остались в комнате втроем. — Этот московит явно очарован вами! Вон как засуетился, когда вы лишились чувств. Немедленно послал за врачами, велел взять вас на меховой полог и нести в его личные покои. Да и сам тоже вцепился в угол…

— В его покои?! — одновременно вскричали обе женщины и сразу же принялись оглядываться.

— Ну да, ну да — он так и повелел, — удовлетворенно кивнул кардинал. — Отец Зешко знает русский, и он переводил мне… Но я не об этом. Нам надобно обсудить, как лучше…

— Ваше высокопреосвященство, — мягко прервала его Мадлен, — принцесса еще слаба. Ей необходим покой. Я бы просила вас немного повременить с наставлениями, до тех пор пока она не восстановит силы.

Кардинал осекся и недовольно воззрился на Мадлен. Потом перевел взгляд на принцессу. Генриетта Мария ответила ему таким страдальческим и опустошенным взглядом, какой только смогла изобразить. Кардинал нахмурился, но нехотя кивнул.

— Ах да, конечно… Вам требуется мое участие, дитя?

— Нет, ваше высокопреосвященство, — слабым голоском отозвалась принцесса. — Я чувствую себя нормально. Только вот слабость…

— Тогда поговорим позже. Отдыхайте. — И кардинал также покинул покои.

Едва за ним закрылась дверь, как Мадлен вскочила и принялась вертеть головой, пробормотав:

— Конечно, грех обманывать столь высокопоставленное духовное лицо, но у меня уже везде свербело от желания как следует здесь осмотреться. Хм… а он весьма скоромен. Не сказала бы, что это настоящие королевские апартаменты…

— А что это? — робко спросила Генриетта Мария, указав в дальний угол, где под потолком были закреплены какие-то странные портреты на деревянных досках, многие из которых были в рамах из серебра и даже золота.

— Это иконы, дорогая, — наставительно произнесла Мадлен. — Они заменяют русским распятие. Вот именно здесь ваш суженый молится на ночь… Кстати, — Мадлен весело подмигнула принцессе, давая понять, что и она заметила подробности его ухода. — Советую вам хорошенько изучить кровать. Ибо именно на ней вам царствовать.

— Изучить? — Генриетта Мария озадаченно огляделась.

— Ах да… — графиня весело рассмеялась, — бедняжка. У вас же в этом пока никакого опыта. Знаете, почему большинство из нас, женщин, предпочитают принимать любовников в спальне? Просто на своей собственной кровати любая из нас становится совершенно неотразимой. Это очень важно — точно знать, каково расстояние до спинки, можешь ли ты в момент вот этого порыва страсти вытянуть ножку и насколько изящно ты способна изогнуться, когда распаленный мужчина уже вдавил тебя в подушку… О-о, дитя мое, вы покраснели… Ну будет, будет, такие хитрости рано или поздно осваивает любая женщина. К тому же вы сейчас в постели вашего жениха, то есть, по существу, в вашей собственной. Так пользуйтесь моментом. И… я бы советовала вам сказаться совсем слабой и остаться в этой кровати на ночь.

— Но… где же будет спать он?

Мадлен легкомысленно махнула рукой:

— Ах, не думайте об этом! В любом королевском дворце достаточно покоев, чтобы… А это что за дверь?

Графиня потянула небольшую дверцу, притаившуюся за высокими шкапами в дальнем конце покоев, а затем скользнула в дверной проем, и тут же послышался ее голос:

— Хм, интересно… какие-то металлические штучки… и вот еще, и… — Она вдруг отчаянно завизжала.

Генриетта Мария вздрогнула и, вскинув стиснутые кулачки к груди, испуганно замерла. А в распахнувшуюся с грохотом дверь покоев ввалились люди, которые ошеломленно замерли, изумленно уставившись на выскочившую из загадочной комнатки насквозь мокрую графиню.

— О боже, — испуганно произнесла она, — что это?

— О, это всего лишь douche, графиня, — раздался голос мсье Trifon.

Принцесса оглянулась. Среди полудюжины тех, кто ввалился в покои, оказались этот русский и ее брат. Остальные, похоже, были слуги.

— Оно… оно зарычало, а потом обдало меня водой… горячей.

— Ну да, это механизм, предназначенный для мытья. Неудивительно, что в нем есть горячая вода.

— Но оно рычало…

Мсье Trifon пожал плечами.

— Видимо, эти звуки издает вода, когда льется по трубам.

Мадлен подняла руки и обхватила себя за мокрые плечи.

— Я… мне холодно. И я должна переодеться.

— Прошу следовать за мной, сударыня, — галантно поклонился мсье Trifon.

Когда графиня покинула покои, Гастон жестом отослал слуг и присел на край кровати.

— Как ты, сестренка?

— Ничего.

Но брат ее не слышал.

— Представляешь, — воскликнул Гастон, — он свалил этого медведя одним ударом! Пеший! И без собак!!! Я не знаю никого, кто мог бы повторить такое! Да… Как ты?

Генриетта Мария улыбнулась и потрепала своего братика по волосам.

— Все хорошо.

— Я уже послал за твоими вещами.

— За вещами? Зачем?

— Ну… царь сообщил, что ты можешь остаться в его покоях на ночь. А он сам уехал ночевать в какую-то пригородную деревню. В это… как его, Kolomenskoe. Там у него еще один дворец. Только деревянный…

Уже ночью, лежа в широкой кровати под толстым, но очень теплым медвежьим пологом, Генриетта Мария внезапно поймала себя на том, что настороженно прислушивается к своим ощущениям. К тому, как пахнет эта кровать, подушка, что чувствует кожа, касаясь белья, которое еще недавно касалось обнаженной кожи сильного и храброго мужчины, способного один на один расправиться с разъяренным зверем. Властвующего над огромной и дикой страной. И… такого красивого. А затем с каким-то внутреннем трепетом поняла, что… ей нравится быть в этой кровати. С этим она и заснула.

— Господу помолимся…

Я сидел на царском месте, смотря прямо перед собой. Чуть впереди, шагах в трех и немного правее, стоял патриарх, который и вел службу. Справа возвышался Мишка, а чуть далее виднелась гордая фигура митрополита Гермогена. Кроме того, в Успенском соборе присутствовали главы всех делегаций православных церквей, прибывшие на диспут. Даже униатской. Хотя Гермоген поначалу возражал…

Московский диспут по вопросам веры начался с грандиозной православной литургии. Католики провели свою, оборудовав походную церковь в одной из предоставленных их делегации палат. Кардинал Джеронезе было потребовал, чтобы для них построили костел, хотя бы деревянный, но я на это не согласился. Даже под угрозой того, что делегация папы немедленно покинет Москву и увезет с собой мою невесту. Впрочем, подобными взаимными наездами и претензиями как раз и были заполнены все три недели подготовки к диспуту. А кроме того, дрязгами между знатью, подготовкой Грановитой палаты и тучей всяческих развлечений и увеселений, от которых я уже настолько устал, что был совершенно счастлив, что все наконец закончилось. Нет, не привык я к столь долгим празднествам, пирам и охотам. Ну это как в моем времени, когда я с очередной пассией улетал куда-нибудь на Мальдивы или Карибы, то уже через пять-шесть дней начинал потихоньку звереть от совершенно непродуктивного убивания времени. А ведь перед полетом обычно уже просто мечтал о возможности какое-то время ничего не делать… Здесь же я никогда не позволял втянуть себя в круговерть празднеств более чем на два-три дня. Ну до сего времени…

Первый день был посвящен тому, что высокие диспутирующие стороны изложили свои позиции. Строго и спокойно. Каждая по очереди. Оная была определена жребием, который тянули патриарх и кардинал. Позицию Русской церкви определено было излагать первой. Кардинал нахмурился, а вот в его делегации сей факт, наоборот, вызвал всяческое оживление… И кто ж его такого назначил главой? Или в Риме все-таки предполагали, что из этой затеи все равно ничего не получится, и спихнули сию почетную обязанность на кого ни попадя, заранее определив будущего козла отпущения? Да нет вроде. Судя по тем досье, что прислали мне мои ребята из Ломбардии, Вены и Речи Посполитой, команда подобралась серьезная. Основу ее составляли иезуиты, но были и светила риторики и полемики из других орденов и даже напрямую из Ватикана. Причем большая половина — профессура итальянских, французских, немецких и испанских университетов. Короче — зубры… Может, просто чей-то выкормыш… ведь ни один из правителей, каким бы абсолютным монархом он себя ни изображал… ну там «Государство — это я» и так далее, не может быть всегда и во всем свободен в выборе. Вот и тут папу вежливо «попросил» некто, кому он просто не смог отказать…

Ладно. Дело не в нем. Кардинал мог лишь немного помочь нашей команде, дела у которой обстояли, как я и предполагал ранее, прямо скажем, не очень. Так что приходилось работать с судьями. Ну… братика моей невесты мы практически перетянули на свою сторону. Этот сумасшедший молодой человек носился по оврагам и буеракам вместе с Мишкой и самозабвенно травил зверя. Слава богу, в этом времени пока нет «зеленых», а то Москву точно заполнили бы стотысячные толпы разъяренных защитников дикой природы… А Мишка его вообще очаровал рассказами о Южной войне. Кроме того, Гастон пришел в полный восторг от подаренного ему набора кремневого оружия — пистолетов с новыми замками и ружья, которые наконец-то смогли довести до ума в пищальной розмысловой избе. Количество безосечных выстрелов было доведено на серийных образцах до вполне приемлемой цифры в тридцать — тридцать пять залпов. Потом начинались осечки, и замок необходимо было чистить. А образцы индивидуальной сборки могли дать и все пятьдесят. Вследствие новой технологии производства ствола путем навивки стальной полосы на оправку[26] удалось повысить его прочность и достичь того же убойного действия при гораздо меньшем калибре. Причем настильность траектории и дальность эффективного огня довольно заметно возросли. Так что эти ружья теперь могли обеспечить поражение одиночной цели обученным стрелком на дистанции не менее ста шагов, а дальность залповой стрельбы по групповой цели достигла чуть ли не двухсот шагов. Затем кучность резко падала. Но даже это обеспечивало увеличение практически в два раза дальности эффективной стрельбы на поле боя. А заметное снижение веса ружья вследствие уменьшения калибра позволило вести огонь не только с упора, но и при необходимости с руки. Ну и вообще изрядно облегчить стрельца, одновременно увеличив носимый им боезапас. Еще одним усовершенствованием был приклад нового образца, в котором любой мой соотечественник моментом узнал бы слегка огрубленный и чуть более массивный приклад охотничьих ружей (а куда деваться — с охотничьими ружьями в рукопашную не ходят). И вот это было единственным усовершенствованием, к которому я приложил если не свою руку, то хотя бы язык. Все остальное Акимовы ребята допетрили сами. Чес-слово.

Так что Гастон уже был наш… Я, конечно, понимал, что подаренное мною ружье сразу же по возвращении герцога домой станет предметом тщательного изучения в королевских оружейных мастерских… ну или где там у них во Франции делается оружие. Но перетянуть герцога Орлеанского на свою сторону я посчитал более важным, чем сохранить данное усовершенствование в секрете. Причем, по моим прикидкам, максимальный срок соблюдения данного секрета составлял максимум еще лет пять. Больше все равно не получится. К тому же не такой уж это и секрет. По внешнему виду кремневый замок был очень похож на таковые, изготавливаемые в Турции, причем уже давно. Все дело в том, что те были известны своей крайней ненадежностью. В нашем случае дьявол, как обычно, таился в деталях. В сорте металла. В технологии оттяжки пружин. В угле наклона и степени закалки ребер терки. И так далее… В общем, повторить все это в массовом масштабе в ближайшие пять лет вряд ли кому удастся… К тому же против Франции, если я правильно помню, мы не воевали где-то года до тысяча восемьсот пятого, что ли, до коего еще почти сто восемьдесят лет. Так что пусть французы слегка продвинутся в этом направлении, нам это ничем не грозит… вроде бы. Да и не во всем они продвинутся. Скажем, для того чтобы выйти на приемлемую по себестоимости технологию изготовления тех же прикладов и ложа, им придется сначала разработать аж три вида станков… а вот эти технологии я старался прятать так далеко и сурово, как только мог. А с оружием… да пусть балуются.

А вот с остальными все было не так просто. Поляков нам на свою сторону не склонить ни в каком случае. Они и так в бешенстве от того, что столь важное международное событие, как диспут по вопросам веры, проходит под, так сказать, эгидой русского царя. До сих пор подобные вопросы обсуждались, как правило, лишь на Вселенских соборах. Немцев… ну они все ж таки католики. По большей части. И сейчас вовсю давят у себя в империи протестантов. У них вроде как также полное непрохонже. Однако граф Ольмшуц, глава имперской делегации, очень активно меня обхаживает на предмет нового союза. На этот раз против их собственных протестантов и их возможных союзников, при этом весьма недобро поглядывая в сторону Франции… Я-то хрен теперь пойду на союз с ними, после того как они меня так подставили в Южной войне, но графу об этом знать совершенно не обязательно. Поиграем. Шведы… те тоже, пожалуй, не на моей стороне. Но назвать их противниками я бы все-таки не решился. Протестанты как-никак… С англичанами тоже все сложно. Хотя Бэкон с ними работает очень активно. Так что еще посмотрим. А вот голландцы однозначно за меня. Если мои диспутанты не облажаются совсем уж публично, есть гипотетический вариант свести дело к почетной ничьей, поскольку «мнения судей разделились». Но все зависит от них. Ну не мне же в диспут вступать? Нет, абсолютным лохом в вопросах веры, как многие мои бывшие соотечественники, при этом гордо именующие себя православными, я уже не был. Но лезть в теологическую дискуссию… упаси господь! К тому же у меня и своих дел много. Мне вон еще надо к окончанию диспута окончательно очаровать мою принцессу, чтобы она в индивидуальном порядке согласилась принять православие…

— И всего, государь, проживает там на сей день шесть тысяч двести осьмнадцать душ.

— Точно? — недоверчиво прищурился я.

Боярин Семен Головатный, глава Сибирского приказа, только что закончивший доклад о том, как обустроились на Амур-реке изгнанники, коих я выслал из Москвы более десяти лет назад, степенно кивнул. Из четырех боярских семей «с чады и домочадцы» до Амура добралось три — одна ушла куда-то налево, хотя до Томска все четыре добрались вместе. Ну да и бог с ней, теперь им всю жизнь прятаться и скрываться. А эти, эвон, гонцов прислали, выполнения обещанного требуют…

Общее число высланных, с учетом того что бояре забрали с собой и часть служилых дворян и иной дворни, холопьев, а также крестьян, пребывавших у них в долгах и потому никак не способных выйти «из крепи», составило на тот момент около тысячи душ. Год они просидели в Томске, собирая сведения о том, где расположена эта самая проклятая Амур-река, на которую их выслал государь. Но никто ничего путного про эту реку сказать не смог. Поэтому следующей весной, наняв проводников, бояре двинулись на восток, по направлению к какой-то большой воде, уповая на то, что это будет упомянутое в той куцей грамотке, коей снизошел до них царь, великое озеро Байкал.

Так оно и оказалось. На Байкале зазимовали, по осени наловив и насолив рыбы (солью запаслись сразу, в обжитых местах, и обильно, потратив на нее много денег), а кроме того, отослали в Тобольск по зимнику караван за хлебом, которого оставалось уже шибко мало. Хлеба купили на два года, на что ушли практически все остатние деньги. А по весне, перейдя озеро по уже хрупкому льду и переждав на другом берегу еще месяца полтора, пока не подсохло, двинулись далее на восток, так как в грамотке было сказано, что река Амур протекает где-то на востоке, за Байкалом, и впадает в «дальнее море». Именно тогда произошел первый большой конфликт, закончившийся тем, что один из бояр отказался идти далее и решил повернуть назад. Остальные трое ослушаться государя не осмелились и двинулись далее Удой-рекою, выспрашивая во всех встречных становищах о неведомой реке и какой-нибудь еще большой воде, могущей оказаться тем самым «дальним морем». Шли медленно, поскольку хлеб берегли, питаясь более охотой, благо зверя было много, но от почти исключительно мясной диеты у многих заболели животы…

До первых заморозков успели добраться до Шилки-реки, где с радостию великой узнали, что она есть приток той самой давно разыскиваемой ими Амур-реки. Но бежать на нее сразу же, этим годом, не рискнули, порешив зимовать здесь. А обустроившись, зимой спуститься по реке на санях до этого самого Амура и заранее присмотреть место, где можно осесть.

В этот раз снова зимовали тяжко, причем еще тяжелее, чем в прошлую зиму. Умерли сорок детей, по большей части из тех, что народились уже в дороге, и двенадцать взрослых. Почти закончилась соль. Пало восемьдесят лошадей, но сие обратили себе на пользу, потому что их мясо помогло перезимовать. Планируемую экспедицию на Амур-реку также не совершили, потому как лошади шибко ослабли. Да и людям тоже было несладко.

В путь тронулись ранней весной, даже еще до того, как земля подсохла. Лето здесь, как они успели узнать, было короткое, так что требовалось как можно быстрее найти место под посев, потому что хлеба оставалось всего ничего, огненного припасу тоже, и стало совершенно ясно, что будущей зимы они не переживут…

В этот раз ушли недалеко, токмо спустились по Шилке до Амура-реки и сразу начали обустраиваться. Особливо доброго поля не нашлось, а жечь лес было уже поздно, и пришлось засевать все обнаруженные поляны и прогалины. Однако свежая земля, хоть и засеянная старым зерном, полыхнула невиданным урожаем сам-шесть, на который и не рассчитывали, изрядно запася рыбы, мяса, орехов и ягод. Кроме того, за осень успели поставить настоящий острог, обнеся его частоколом. На этот раз зимовали куда веселей, чем в прошлый, всю зиму рубя лес и выжигая пни — готовили поля под посадку. За зиму троих лесорубов порвал невиданный зверь навроде кошки, но размером больше медведя, однако рыжий и полосатый. Зверя в конце концов скрали и убили.

Следующее лето отъедались и накапливали запас. Каждый из бояр собирался взять под свою руку возможно более большой край, так что садиться всем на одном месте никакого резону не было. Но и рвать вперед без припасу также никто не собирался. После того как Амур встал и морозы добро прихватили лед, собрали и отправили по реке несколько разведывательных отрядов — подыскивать место для двух других боярских острогов и деревенек. Потому как садиться все трое решили по Амуру-реке. Кому какое место достанется, пока не определили, решив по весне бросить жребий, коий и определит, кому где садиться в вотчину. Оттого все отряды, хоть и были составлены дворянами да детьми боярскими разных бояр, свое дело учинили добросовестно. Потому как, может, самим это место обживать и придется.

Отряды обнаружили местных, ликом башкир, однако крестьянствовавших, именем дауры. Местные платили оброк и ясак какому-то народу, именуемому журжени, коий жил далеко на юге. Поэтому решили остеречься.

Мест для поселения отыскали много, но на первый случай наметили заложить два острога и еще десяток деревенек. А по возвращении принялись ладить лодьи. Кроме того, охотники отыскали в предгорьях солончаки, что сняло проблему с солью.

По весне, отсеявшись, бросили жребий, и те, кому выпало уходить в иные места, загрузив основной скарб, двинулись к намеченным для поселения местам, где сразу же принялись рубить лес и заготавливать сено. А как крестьяне убрали урожай — повезли их на место, где они тут же принялись ладить избы. Лодьи оказались слажены не шибко добро, поэтому по осени большинство разобрали на дрова.

Еще одну зиму снова провели тяжело, но более не от недостатка пищи, той уже было добро, а от того, что всю зиму много трудились, снова валя лес и расчищая поля под будущие посевы. К тому же за время дороги все уже изрядно поистрепались, а семян льна никто взять не догадался. Ну и с овцами тоже была беда, так что и прясть было не из чего. А устроить мену с местными пока было не на что. Топоров, кос и пил самим было мало, а ничего более для мены не было. Отнимать же не решились… Но — перезимовали.

По весне посеяли и принялись обживаться. На всех шесть сотен человек, что добрались до Амура-реки, был только один священник, увязавшийся за ними с Нарыма-городка, и по осени уже начали потихоньку играть свадьбы.

На следующий год уже отсеялись и озимыми, семян хватило. К тому же по осени выменяли у дауров на зерно несколько коров, овец и с полсотни кур, так что появилась и живность. В общем, жить стало куда веселей. С рухлядью дело тоже поправилось. Поскольку зверя было немерено, а торговать мехом было не с кем, шубы шили из того, что добывали. Так вот, даже у кого из крестьян ноне имелись собольи шапки…

Следующие два года прожили почитай добро. Яйца первое время совсем не ели, потому уже через год кур развели изрядно. Хотя курятники приходилось крыть не соломой, а дранкой, да дюже толстой, иначе сильно озоровали куницы и горностаи. Кроме того, обжившись, начали переманивать и сажать в свои деревеньки дауров. Те жили куда как худее, избы добрые строить не умели, бани не знали, да и пахали не шибко добро. Поэтому, когда бояре стали предлагать им на порядье дом и иное обустройство, что в барщину строили пришедшие с ними русские крестьяне, дауры вельми быстро побежали в новые деревеньки. А насчет журженей выяснилось, что те в этих краях не жили, а только приезжали за ясаком. Причем числом небольшим и гораздо южнее. Местные сами отвозили ясак на юг. Так что бояре порешили разузнать насчет них все получше, да и забрать себе дауров под руку, буде такое дело сладится. Положив им вдвое меньший ясак. Он здесь и так был дюже богатый…

Однако под Рождество умер один из бояр. Поэтому по весне было решено отправить ко мне гонцов, дабы доложили, что они-де свою долю уговора выполнили. И ждут от меня того же. Ну а также продать запасенной меховой рухляди и купить огненного припасу, да кос, да топоров, да всего иного, чего было надобно. Ну и сманить еще людишек сколько получится…

Я покачал головой. Да… вот оно как повернулось. Если честно — не ожидал. Нет, Урал и Сибирь я, особенно первое время, заселял активно. В моей уральской вотчине, коя раскинулась аж на территорию нынешних Свердловской и Челябинской областей, да еще, похоже, прихватив часть Пермской, Курганской и Оренбургской, уже жило около шестисот тысяч душ. Из них тех, кто переселился моим тщанием, было не более половины. Остальные — из приехавших ранее, перебравшихся самостийно и уже народившихся на месте… В остальной же Сибири, по прикидкам, обитало еще где-то столько же, и из них русских поселенцев опять-таки также было не более половины. Остальные — местные. Но поток мало-помалу рос. Однако уже как два года тому я перенаправил свою переселенческую программу с Сибири на юг. Потому как заселение Сибири было эдакой мечтой, идефиксом, а вот заселение южных степей, то есть Дикого поля, — прямой экономической выгодой. Ибо земли там лежали добрые, черноземные, а и османы, и немцы охотно покупали хлеб, да и для моей программы экономического развития, базирующейся на тушенке, требовалось довольно зерна. А с зерном в последнее время в стране начались напряги. В первую голову потому, что по северным и центральным уездам начали активно сажать картошку. Так что заселение южных степей было насущной необходимостью. Поэтому я скрепя сердце притормозил заселение Сибири, коей, как говаривал (ну или еще скажет) Ломоносов, богатства России прирастать будут, и принялся сколь возможно активно заселять Дикое поле…

— Хорошо, — кивнул я, — я свое слово сдержу. И даже более того. Выпиши им бумаги на вотчинное владение всеми землями, кои они смогут взять под свою руку. Причем не до смерти старших, а… — я сделал паузу, — в ближайшие двадцать лет. И на сей срок я их ото всех податей освобождаю. Но токмо земли те они должны имать лишь по правому берегу Амур-реки и далее на юг…

Боярин, все это время смотревший на меня все с большим и большим удивлением, понимающе кивнул. Дело в том, что я уже успел «прославиться» крайней прижимистостью по отношению к землице. Практику вотчинного беспредела, с коей начал бороться еще Иван Грозный, я окончательно свел к нулю, поощрения воевод раздачей больших поместий также не практиковал, предпочитая денежные вознаграждения. Дворян да детей боярских испомещал по минимуму, где-то в районе по сотни четей лучшей земли, а что поохудалей — то поболее. Но это-то как раз было вполне в традиции. Так что в этом слое все были мною довольны. А недовольство среди бояр, кои могли претендовать на крупные вотчины, было изрядно притушено той моей жесткой реакцией на заговоры, кою я показал еще в самом начале своего правления, поэтому большинство предпочитало молчать в тряпочку и заниматься уже имеющимися вотчинами. Тем более что пример моих собственных вотчин наглядно показывал: при умелом хозяйствовании и всемерном внедрении самых передовых технологий из уже имеющихся территорий можно выжать в разы, а то и на порядки больше средств… Поэтому мои столь щедрые земельные пожертвования, да еще опальным боярам Головатного явно удивили. Пока я не упомянул про направление дозволенной экспансии. Те самые журжени, что принудили дауров платить ясак, как раз таки и обретались на юге. Так что так уж просто вотчины сим боярским родам не достанутся… Я же помнил, что в мое время граница с Китаем шла как раз по Амуру. Если боярам удастся отодвинуть ее хоть сколько-нибудь на юг — то пусть. Нехай русскую землю приращают.

— Кроме того, вели собрать для них караван охочих людей да дать из государевых запасов порохового зелья и иного припасу вдвое от того, что их гонцы закупят, а также пусть получат из Оружейного приказу пять сотен пищалей… — Я задумался. Чем бы еще укрепить столь внезапно образовавшийся форпост?.. — И еще: от меня пойдешь к патриарху. Попросишь его от моего имени отобрать десяток священников. Да покрепче, тех, кто истинно к подвигу[28] готов. А также монахов столько же, и дать им игумена. Пущай сразу ставят церкви и монастырь. Да составь им грамоту поручительную. Местных чтобы не шибко притесняли. Вотчина вотчиной, а государевы законы и они соблюдать обязаны. За сим пусть батюшки и монахи надзирают. А через сколько-нито лет я еще и с проверкой кого пришлю. Ну и пусть с землицей поначалу не жадничают. Не спешат. Сил прикопят, а уж потом и двигают свои пределы потихоньку. А то журжени их быстро к ногтю возьмут…

Судя по всему, под именем журжени скрывались маньчжуры. А они ребята серьезные. Как раз где-то в этом веке, как я смутно припоминал, маньчжуры начнут вовсю мочить минский Китай. И замочат-таки, гады… Так что лучше будет дождаться, пока они как следует завязнут на юге, в Китае, и уж потом начать двигать границы.

— Да… и земли по правому берегу им дозволено под свою руку брать лишь до впадения в Амур Сунгари-реки. А далее — государева земля будет.

Боярин снова кивнул, ни словом, ни жестом не выказав удивления по поводу того, что царь-батюшка свободно оперирует названиями рек, о коих никто пока и слыхом не слыхивал. А чему тут удивляться-то? Первый раз, что ли? Эвон этих трех отослал на никем не знаемую Амур-реку. И ничего — нашли. И вотчины себе еще отхватят немалые. Во Сибирской-то земле землицы немерено. А энти еще и такую отыскали, где уже и крестьяне имеются…

Когда боярин вышел из кабинета, я еще некоторое время сидел, смотря в одну точку и размышляя над неисповедимостью путей Господних. Если бы не было того боярского заговора, то я бы не потерял моего Немого татя… и сейчас не заполучил бы нового форпоста на Амуре. Причем как раз тогда, когда вынужден был полностью остановить организованную колонизацию Сибири… Ну да ладно — вернемся к нашим баранам. То есть начнем наново кроить тот тришкин кафтан под названием бюджет.

Когда все только начиналось, я считал, что сумею тут разобраться со всем довольно быстро. Тем более, учитывая местные цены, денег для запуска бизнес-проектов нужно было не шибко много. И поначалу так оно и было. Помнится, где-то к семь тысяч сто двадцать третьему… тьфу ты, еще же в прошлом году на новый календарь перешли… так вот, к тысяча шестьсот пятнадцатому году я довел суммарный профицит бюджета практически до трети собираемой суммы. Правда, сам бюджет-то все равно оставался дефицитным, зато мои личные доходы, то есть мои как владельца земель, заводов и долей в торговых товариствах, покрывали все это с огромной лихвой. Впрочем, на таком посту, как царь, никаких личных доходов по идее быть не может. Все идет в одну трубу… Но чем дальше, тем, несмотря на практически ежегодный рост суммарных доходов, этот разрыв уменьшался. И вот уже три года как я сводил годовой реестр доходов и расходов с дефицитом. Ну еще бы, одни образовательные расходы уже тянули почти на миллион в год, причем без учета расходов на университет и Сергиевопосадскую академию, кои шли в бюджете отдельной строкой. Одних дьячих школ уже было открыто двенадцать, а также два навигацких училища — торговое в Азове и военное в Архангельске. Торговое я собирался передать на «гостевой» кошт, для чего усиленно продавливал создание попечительского совета. Организовывал, так сказать, частно-государственное партнерство. Ну да ничего, раскошелятся. На одном персидском шелке восьмикратную прибыль имеют. А я забираю в казну только треть выручки…

Еще было открыто шесть ремесленных училищ — кузнечного и литейного дела, гончарное, стекольное, ткацкое, рудное и аптекарское. В принципе, такой уж острой необходимости в их открытии не было. Во всех этих областях подготовка кадров еще долго вполне могла оставаться на уровне «мастер — ученик», но мне нужны были площадки по обмену информацией и головные организации по установлению корпоративных стандартов и совершенствованию технологий. Пришлось организовывать и их. Хотя ремесленные училища я со временем также планировал отдать на частный кошт. После того как организую «царевы обчества», коих предполагалась аж дюжина — на базе аптекарского планировалось создать более объемлющее медицинское, а также организовать еще обчества кожевников и шорников, деревообделочников, коневодов, ну и так далее… По числу ключевых промышленно-ремесленных отраслей. Короче, я вовсю предпринимал шаги для организации среды развития и площадок обмена внутриотраслевой информацией и технологиями в масштабах страны. До чего современной мне Европе было еще как до Луны пешком. Если все планируемое удастся воплотить в жизнь хотя бы процентов на сорок, в ближайшие лет тридцать страна должна совершить жуткий рывок во всем комплексе технологий и первой войти в период промышленно-технологической революции, оставив остальную Европу далеко позади. То есть, по существу, занять место лаймов. Впрочем, люди — такие твари, что, если прижмет, довольно быстро учатся, и, возможно, насчет большого отрыва от Европы я погорячился. Но и это не страшно. К тому моменту мы совершенно точно уже будем если и не наиболее развитой, то как минимум абсолютно равноправной частью Европы, так что если когда где и отстанем — подтянемся…

Ну и конечно, военные школы — пехотная, инженерная, пушкарская и кавалерийская, готовившие сержантов, и Военная академия. Набор в цареву школу, что в Белкино, возрос до трехсот отроков на поток. Были открыты еще шесть таковых — в Новгороде, Ярославле, Нижнем Новгороде, Вятке, Казани и Воронеже. А куда деваться? Местничество вследствие моей жесточайшей позиции окончательно сошло на нет. Карьера теперь складывалась почти исключительно благодаря личным качествам. Выученики царевой школы явно превосходили остальную дворянскую массу по всему комплексу знаний, навыков и умений, вследствие чего активно делали карьеру, в результате на меня пошло такое давление, вызванное желанием пристроить своих чад в это заведение, что деваться стало действительно некуда. Впрочем, меня это только радовало. Именно этого я по большому счету и добивался… Кроме того, у меня лежала челобитная с просьбой об открытии подобных школ для «отроков торгового и посадского сословий». Причем именно подобных, а не просто неких иных школ. Уж больно царева школа по организации процесса обучения отличалась от всех иных учебных заведений. В этом времени учили долго, неторопливо и вальяжно. Достаточно сказать, что минимальный университетский курс составлял семь-восемь лет, а полный вообще шестнадцать-семнадцать. Что было неудивительно, учитывая, что суммарная учебная нагрузка на студента часто составляла не более восьми часов в неделю. Ну еще бы в этом случае не учиться по семнадцать лет… В царевой же школе таковая достигала в старших потоках с учетом самостоятельной работы десяти часов в день. То есть в неделю выходило до шестидесяти часов. Уж с чем с чем, а с адаптацией современных мне методик преподавания я в свое время сильно постарался… Так вот, хотя те школы и предполагалось содержать на средства городских советов, кои уже действовали практически во всех городах страны (ну за исключением сибирских острожков и крепостей, пока таковыми не объявленных), но зачинать их все одно придется мне…

И вообще, я ввел для городов некий адаптированный под мое самодержавие вариант Магдебургского права[29], о коем мне мой глава Земского приказа уже давно все уши прожужжал. Правда, в полном, так сказать, объеме его правами могли пользоваться лишь «государевы города», в которых право высшей апелляции принадлежало только мне, и налоги с них также шли в казну напрямую. А таковых в стране насчитывалось десяток — Москва, Ярославль, Нижний Новгород, Казань, Астрахань, Смоленск, Великий Новгород, Псков, Вологда и Великий Устюг. Еще около сорока городов, со статусом «губернские», пользовались чуть более урезанными правами, так как входили в состав двадцати вновь образованных губерний, и там право высшей апелляции сначала осуществлял назначенный мною губернатор. Управлявший губернией, однако, при помощи трех собраний. Причем столицами губерний эти города не являлись, поскольку было совершенно ясно, что в этом случае основная масса аккумулируемых в губернском земстве средств однозначно пойдет в эти города. А мне нужно было развитие и самих территорий… Остальные города, коих насчитывалось еще почти две сотни, пока остались в прежнем, уездном статусе. Но зато уездами теперь управляли выборные, избираемые из числа уездного дворянского собрания членами таких же, как и в губерниях, трех уездных собраний — общинного, куда входили гласные от всех приходских общин и посадских общин уездных городов и слобод, епархиального и того же дворянского. Можно было ожидать, что расходы на обустройство городов, строительство дорог, мостов, содержание начальных школ, а в перспективе лекарских пунктов, землемерных контор и так далее с бюджета будут сняты. И сие означало, что реформа государственного управления, кою у меня продвигал Земский приказ под руководством Ивана Тимофеева сына Семенова, в основном завершилась. Теперь мое государство стало из феодального неким вариантом сословно-представительского. И в ближайшие лет сто, а то и двести этого во как хватит. А Солженицын, насколько мне помнится, и в конце двадцатого века считал сословное представительство лучшим способом организации власти. Знаю, читал его «Как нам обустроить Россию», кажется, «Комсомолка» публиковала. Так что кто его знает, как оно потом обернется. Ну да я сейчас сделал как посчитал нужным, а потом пусть потомки башку ломают…

Но были и расходы, кои мне ни на какие чужие плечи не скинуть. Например, армия и флот. Я совершенно точно знал, что чем дальше, тем все больше и больше будет возрастать роль двух родов войск, пока еще находящихся в русской армии в эдаком подчиненном положении — артиллерии и пехоты. Вернее, с артиллерией ситуация начала уже потихоньку выправляться. С полевой все было уже почти совсем хорошо. Артиллерийские полки были наконец-то полностью сформированы и дооснащены вооружением и транспортом, на что пошла почти вся племенная выбраковка табунов ольденбургских и фризских лошадей, в силу чего обозные роты всех остальных войск по-прежнему довольствовались плохонькими беспородными крестьянскими лошаденками… Так что осталось только окончательно отработать тактику применения артиллерии в полевом сражении и личному составу артиллерийских полков приобрести боевой опыт.

С полковой и осадной артиллерией дело пока обстояло похуже. Поскольку полков нового строя, в которых капралами, сержантами и частью офицерами служили те дворяне и дети боярские, кои до сего проходили службу в войсках Мориса Оранского, и в которых по штату как раз и имелась полевая артиллерия, пока была всего лишь дюжина. Но лиха беда начало. Осадной же пока был лишь один полк, да и убедиться в его боевой эффективности пока случая не было. Остальная осадная артиллерия была представлена системами старого образца, крайне громоздкими и с малой скорострельностью…

А вот с крепостной артиллерией дела обстояли совсем швах. Единственное, что там было сделано, так это подготовлены штатные расчеты. Но, поскольку большая часть состава таковых была набрана из городского ополчения, уровень этой подготовки по разным гарнизонам отличался очень разительно. Если на юге, скажем, в том же Азове, он был вполне приемлем, то в центральных, северных и особенно восточных губерниях дела обстояли совсем грустно. А кроме того, пока имелись серьезные трудности и с подготовкой флотских артиллеристов…

С пехотой же пока дело обстояло довольно жидко. Двенадцать полков нового строя уже были сформированы и вооружены, причем капралы и сержанты стрелецких рот в них уже получили на вооружение кремневые ружья, в пикинерских же, а также все офицеры — кремневые пистолеты с уже не колесцовыми, а ударными замками. Остальной личный состав пока довольствовался старыми фитильными. Уровень боеспособности полков нового строя по отношению к старым стрелецким приказам я оценивал не менее как три к одному, поскольку в этих полках впервые в русской армии была введена ежедневная боевая подготовка, а сами полковые городки были оснащены всем необходимым — от плаца, используемого для начальной строевой подготовки и парадных построений, до так называемого тактического поля. На нем стрельцы полков нового строя отрабатывали как передвижения и перестроения на пересеченной местности, так и всякие инженерные работы: рытье апрошей и окопов, обустройство редутов и иных полевых укреплений и так далее. Достаточно сказать, что стрелец полка нового строя делал не менее двух, а некоторые даже и трех выстрелов в минуту из обычной фитильной пищали, в то время как стрельцы — один, и лишь очень немногие, лучшие, — два. Не говоря уж о том, что старые стрелецкие приказы на поле боя были совершенно неспособны ни к какому маневрированию, и при изменении обстановки им оставалось лишь умирать на том месте, где они были поставлены в начале боя.

Однако новых полков, как я уже упоминал, было всего двенадцать, с общей численностью личного состава в пятнадцать тысяч человек. И каждый такой полк обходился мне в сумму, превышающую содержание старого стрелецкого приказа сходной численности в три с половиной раза. Более-менее быстро увеличить количество этих полков, да и то на не слишком впечатляющую цифру, я мог, только совсем распустив старые стрелецкие полки. Что неминуемо привело бы если не к бунту (все-таки я в народе любим и уважаем, а военная реформа, как все знают, стопроцентно мое детище), то как минимум к серьезным волнениям. Так что я решил пойти путем эволюции и просто запретил московским стрелецким приказам принимать на службу новых стрельцов, а также предложил старым переходить на службу в полки нового строя, ожидая, что лет через двадцать старые стрелецкие приказы исчезнут сами по себе. Но сие дело шло очень туго. Оклад у стрельцов новых стрелецких полков был куда выше, чем в старых приказах, но им запрещалось иметь двор и хозяйство, да и полковые городки я велел выстроить эдакими «кустами» — по нескольку рядышком, в отдалении от городов, не слишком, впрочем, большом, чтобы военные при наличии свободного времени могли добраться до города и потратить там жалованье. Так, скажем, московский «куст» из двух кирасирских, четырех стрелецких нового строя, двух артиллерийских полевых и одного артиллерийского осадного полков был расквартирован в Одинцове. Но все же для стрельцов переселение в эти городки означало бросить нажитое и оторваться от семьи. А бросать нажитое старые стрельцы никак не хотели…

Ну а в этом случае бюджет позволял увеличивать количество пехотных полков нового строя максимум на один в год. Так что до приемлемой численности полевой пехоты, кою я определил в пятьдесят тысяч человек, моя армии должна была дорасти лет через пятнадцать. И лишь после этого я мог бы приступать к кардинальным реформам гарнизонных войск. А сейчас я ограничился в отношении них регулярными смотрами-учениями, которые проводил назначенный генерал-инспектором крепостей воевода Федор Шеин. А в Сибири все вообще шло само по себе. До тех гарнизонов у меня руки ну никак не доходили. Ну да и хрен с ним. Все равно воевать ни с кем не собираюсь…

В дверь кабинета тихо стукнули, и в проем просунулась голова Аникея.

— К вам сэр Бэкон, государь…

— Зови, — кивнул я, вставая из-за стола и потягиваясь. Эк спину прихватило…

— Ваше величество. — Ректор университета поприветствовал меня легким поклоном.

— Заходите, Фрэнсис, — радушно улыбнулся я. — Не желаете ли взвару зверобоя? А то я немного засиделся, даже спину прихватило, и как раз думал отвлечься.

— Кто я такой, чтобы оспаривать желание самого царя? — шутливо вскинув руки, отозвался Бэкон.

— Вот вы-то как раз частенько и оспариваете, — парировал я его шутливый выпад.

— Но исключительно по делу, кое именно ваше величество и возложило на мои плечи, — делано возмутился он.

Я рассмеялся.

— Да, с этим не поспоришь. — Я повернул голову и, повысив голос, крикнул Аникею: — Зверобойного взвару неси! — А затем снова развернулся к ректору университета. — Что же привело вас ко мне на этот раз, Фрэнсис?

— Увы, как обычно, дела моего университета.

Я вскинул руки в деланном испуге:

— Неужто опять собираетесь просить денег?

Бэкон рассмеялся.

— Не только, ваше величество, но и денег тоже. Несомненно. К тому же вы мне задолжали, сир. Вы обещали оснастить университетскую типографию шестью печатными станками, мы же пока имеем лишь два. И я намерен свирепо потребовать как можно более скорого возвращения долга, — приняв горделивую позу, заявил Бэкон.

А я смотрел на него с легкой грустью. За последнее время я буквально подсел на беседы с ним. Сэр Фрэнсис Бэкон действительно был гением. Но отнюдь не «своего времени». Он был просто гением. Любых времен. После бесед с ним я даже начал испытывать ощущение, что люди с течением времени сильно поглупели. И уж точно понял, что вся наша бытовая кичливость достижениями науки начала двадцать первого века не имеет под собой никаких оснований. Да, Бэкону не хватало того, что я для себя назвал «примитивной арифметикой», то есть неких элементарных знаний, усвоенных нами даже не столько в школе или институте, в которых многие из моих современников учились не так чтобы очень хорошо, а скорее из всего массива обрушивающейся на нас разными путями информации. А таковых путей было немерено. Просто навскидку — печать, телевидение, книги (ну для тех, кто их читает), радио, нравоучения родителей и обсуждения с друзьями, чаты, блоги и просто примитивное рытье в Интернете, да мало ли… Но зато он умел мыслить цельно. Так, как люди двадцать первого века совершенно не умели. Он жил в некоем неразделенном мире, в котором все было взаимосвязанно — от маршрута миграции журавлей до глубины залегания руд в Уральских горах и численности студентов в Московском университете. И он умел видеть именно такие взаимосвязи. А не просто курс голубых фишек на РТС или стоимости нефтяных фьючерсов на Нью-йоркской и Лондонской биржах. Такие примитивные взаимосвязи его не слишком интересовали, но я теперь был уверен, что если бы он действительно заинтересовался подобными вещами, то всякие там финансовые гуру типа Джорджа Сороса или Уильяма Баффета очень быстро отошли бы нервно курить в сторонку… Возможно даже, люди информационного общества совершенно утратили способность мыслить так. И это означало, что никаких гениев у нас нет и быть просто не может. Что для человечества очень печально. И ему остается только надеяться на то, что когда-нибудь появится некий могучий искусственный интеллект, который вновь обретет способность существовать в цельном мире. Однако, если сие случится, это будет означать, что человек окажется по отношению к этому интеллекту в глубоко подчиненном положении. Что ж, мы сами делаем с собой то, за что потом и отвечаем полной мерой…

Так вот, я буквально пристрастился к беседам с Бэконом. Мы с ним часто сиживали вечерком у меня в палатах за чашечкой-другой кофе. Я все время своего царствования придерживался политики, кою в оставленном мной времени называют «поддержкой отечественного производителя», но от кофе отказаться не смог. Однако употреблял его строго в собственных покоях, по вечерам и непублично. И в крайне ограниченном кругу людей. Но Бэкон в нем обосновался очень прочно. Иногда мы беседовали вдвоем, чаще втроем, с Машкой, которая тихонько сидела в уголке и то вязала, то плела кружева. В Подсосенском монастыре она пристрастилась к мелкому женскому рукоделию… А иногда и более расширенным составом, с Митрофаном, Мишкой Скопиным-Шуйским, Акимом и другими моими людьми из ближнего круга. И я жутко любил такие вот вечера… Но в последнее время Бэкон сильно сдал. И это было заметно.

— Что, мой друг, — усмехнулся ректор (мы уже давно в интимной, так сказать, обстановке обращались друг к другу именно так), когда Аникей принес чай с калачами, — изучаете приметы времени на моем лице?

Я слегка смутился.

— Ну… не совсем, мой друг. Скорее, стараюсь насладиться каждой минутой нашего общения.

— Да, это разумно, потому что оно продлится не так уж и долго, — вздохнул Фрэнсис, аккуратно наливая себе взвар зверобоя в фарфоровую чашку производства моей новой фарфоровой мануфактуры.

Посольство Мстиславского возвернулось уже два года назад. Поэтому новые мануфактуры по производству фарфора, бумаги и иных товаров, мастеров по коим удалось сманить из Китая, уже вышли, так сказать, на проектную мощность. Причем та же фарфоровая сейчас практически на сто процентов работала на экспорт, так как я установил на ее продукцию просто чудовищные наценки. В Амстердаме, Лондоне и Париже мой фарфор продавался по цене в двадцать три раза выше себестоимости…

— Но ничего, будем утешаться тем, что оно все-таки было.

Я тряхнул головой, отгоняя грусть.

— Да, это точно… Так сколько вы хотите у меня попросить?

Бэкон усмехнулся.

— И вы даже не спросите на что?

— Нет, — я рассмеялся, — избавьте меня от необходимости забивать себе голову еще и нуждами университета. Я уже нашел человека, на которого можно свалить все эти заботы, — вас, вот вы и крутитесь. А у меня и без того столько всего, чего без меня никто сделать не может…

— Черт возьми, — вскричал Бэкон, — где же вы были раньше?! Я всегда мечтал иметь сюзерена, который бы сразу и без разговоров оплачивал все мои идеи! Я чувствую себя обманутым. Оказывается, я всю жизнь занимался не тем и не там!

— Ничего, — вернул я «мяч» на его поле, — утешьтесь тем, что все-таки наконец-то сумели найти такого…

И мы рассмеялись уже оба. А потом ректор приступил-таки к обстоятельному изложению того, сколько ему нужно денег и для чего. И, несмотря на большие предстоящие расходы, большинство из изложенного меня радовало. Ибо в первую очередь деньги требовались на существенное увеличение штата преподавателей. Потому как общее число студентов росло довольно быстрыми темпами, и, судя по всему, года через три в этом мы догоним всех своих соседей — и Польшу, и Швецию. Правда, они имели куда более низкую, в разы, а шведы даже на порядок с лишним, численность населения. Так что суммарный образовательный ценз у них был намного выше. Но лиха беда начало…

— А как здоровье царицы? — поинтересовался сэр Френсис, когда мы покончили с обсуждениями.

— Неплохо, — отозвался я, расплываясь в улыбке, — тошнота совсем прошла. Токмо спина болит, да спать из-за живота не шибко удобно.

Бэкон усмехнулся.

— Ну ничего. Через это проходят все женщины… — Он слегка оживился. — А знаете, она должна быть сейчас очень счастлива. Ведь она так страдала…

— Страдала?! — Я вытаращил глаза. — От чего?

Тут уже удивился Бэкон:

— Как от чего? Да от того, что никак не могла забеременеть.

— То есть… как это… — Я ошарашенно сглотнул.

Это, значит, я четыре года после свадьбы аккуратно вычислял циклы именно для того, чтобы дать возможность моему чуду подрасти и окрепнуть, а она все это время молча страдала, ни разу не намекнув мне об этом ни словом, ни жестом. Вот ведь гадство, опять на автомате перенес в это время представления из моего покинутого будущего. Там ни одна из тех, с кем у меня завязались более-менее близкие отношения, совершенно не рвалась завести ребенка, предпочитая, как они это называли, «пожить для себя». Впрочем, возможно, поэтому я с ними всегда и расставался…

— Но… с чего вы взяли, что она страдала?

Бэкон покачал головой.

— Да-а-а… как часто мы, даже те, кто способен разглядеть великое и грядущее, не замечаем того, что находится у нас прямо перед глазами… Ну подумайте, ведь самая главная обязанность супруги монарха — рожать ему и его народу наследников. А ваша супруга — чрезвычайно ответственная женщина.

— Но… она мне никогда и ничего… — в приступе отчаянно жгучего раскаяния прошептал я.

— Я же сказал, царица Мария — чрезвычайно ответственная женщина. И не хотела отвлекать вас от государственных дел своими проблемами. Ибо она считала, что все дело в ней. И потому пыталась решить вопрос самостоятельно. Посещая монастыри и скиты и даже обратившись ко мне…

— К вам?! — Я побагровел. — Ну, сэр Бэкон… неужели вы не могли сказать мне…

— Нет. — Ректор мотнул головой. — Не мог. И даже не собирался. И помогать ей в этом деле тоже не стал. Ибо был уверен, что дело совершенно не в ней. А именно в вас. Причем в вашем желании. Мне… ну то есть до меня дошли слухи, что вы до свадьбы… ну что у вас уже была какая-то крестьянка… — Тут Бэкон, заметив, что я готов взорваться, вскинул руки. — Простите, ваше величество, в этом нет ничего оскорбительного. Просто научное исследование. Это было необходимо сделать, чтобы сформулировать рекомендации для вашей супруги… Так вот, она также не имела от вас никаких детей, причем на протяжении многих лет. И судя по тому, что мне удалось от нее узнать, вы сами каким-то образом добились этого результата. — Он замолчал.

Я же несколько мгновений сидел, стиснув зубы. А потом не выдержал и рассмеялся. Так, Митрофана мне… сразу же после того, как уйдет Бэкон. Это что же, оказывается, можно вот так вот запросто собирать информацию обо мне, а моя секретная службы при этом ни сном ни духом?..

— Тем более, — вновь заговорил Бэкон, — что какой-то из этих ортодоксальных христианских мистиков, которые у вас называются starets, уже сказал ей, что все будет в порядке. Как точно это звучало, я не помню, но что-то типа: не волнуйся, дева, все исполнится в свой срок… Так что мне оставалось лишь повторить эти слова.

Я некоторое время переваривал услышанное, а затем глубоко вздохнул. Ладно. Проехали. Впредь не буду таким идиотом. Да и поздно уже что-то исправлять. Машка на сносях, и срок уже совсем близко. Ой, бедная моя, как же ты настрадалась из-за одного тупого идиота…

На мгновение кольнула мысль о Настене, но тут же развеялась. Что было — то прошло. Да и было ли? Так, марево. Не могло у нас быть детей, а без них — не может быть семьи. Просто не может. В принципе. Баба на содержании — да, может быть, а семья — нет. Как бы это ни называлось. И потому сожалеть не о чем… Хотя мне и кажется, что есть в том, что я отослал Настену в Уральскую вотчину и там выдал замуж за одного из управляющих моими рудниками, некая… подлость, что ли. Несмотря на то что все это вполне в духе этого времени…

— Друг мой, — негромко подал голос Фрэнсис, когда я вдоволь настрадался.

Я встрепенулся.

— Извините, друг мой, просто…

— Я понимаю, — Бэкон вздохнул, — в моем возрасте волей-неволей становишься философом…

Волей-неволей?! Я едва не задохнулся от такого заявления, прозвучавшего из уст… Фрэнсиса Бэкона!

— …и я нередко ловил себя на мысли, как часто мы делаем нашим близким больно просто потому, что считаем, что лучше них самих знаем, как будет лучше для них…

Да уж… не поспоришь.

— Но… я хотел бы поговорить с вами не об этом… вернее, не только об этом. — Бэкон сделал паузу, собираясь то ли с мыслями, то ли с духом, и продолжил: — Мне уже немного осталось…

Я протестующее вскинул руки, но Фрэнсис остановил мои возмущенные крики одним мягким, но властным (да уж, вот что значит бывший лорд-канцлер Англии) движением ладони.

— Не спорьте, друг мой. Я знаю. Более того, то, что я покинул сырой и стылый Лондон, а главное, что благодаря вам я взялся за дело, да еще такое, — явно продлило мои годы. Дома я бы умер гораздо раньше… Но все когда-нибудь приходит к своему пределу. А… мне очень не хочется лишать вас так милых вашему сердцу вечерних бесед. — Бэкон замолчал, глядя на меня с некоторой хитринкой.

Я тоже молчал, ожидая, что придумал этот великий ум.

— Я нашел вам нового ректора.

Я напрягся.

— И уже вызвал его сюда. — Бэкон снова вскинул ладонь, призывая меня потерпеть еще несколько мгновений, дав ему возможность закончить мысль. — Не беспокойтесь. Я сам оплатил ему дорогу. И я не собираюсь уходить со своего поста до тех пор, пока Господь дает мне силы оставаться на нем. До этого момента этот человек будет просто моим гостем. — Он несколько неловко развел руками. — Дело в том, что этот человек, этот воистину великий ученый сейчас подвергается преследованиям у себя дома, и я хотел бы предоставить ему убежище и создать условия для работы. К тому же я уверен, что вы не откажетесь поближе познакомиться с господином… Галилео Галилеем!

Я замер, ошарашенный прозвучавшим именем, но тут дверь кабинета внезапно распахнулась, и в проеме возникла голова Аникея.

— Государь! Беда!

— Что? — раздраженно развернулся я, не успев отойти от магии имени Галилео.

— Весть голубиная пришла. — Аникей вошел в кабинет и протянул мне узкую полоску голубиного письма. — Свеи войну учинили. Корелу, Ям и Копорье взяли. Ивангород в осаду сел. К Ладоге и Пскову двигаются…

Я сидел на коне и осматривал из-под ладони окрестности, внутренне продолжая кипеть от возмущения. Ну, Густав Адольф, ну, сука, ты у меня за это поплатишься! Ну чего тебе, уроду, не сиделось в своей Швеции? Тебя что — трогал кто? И так уже оттяпал от Польши всю Лифляндию с Курляндией. Чего тебе еще надо-то?

— Государь! — Ко мне рысью подлетел Мишка Скопин-Шуйский, на которого я возложил командование войском, двинувшимся навстречу шведам. Ну не мне же, в самом деле, ими командовать? Какой из меня генерал… — Татары Селим-хана свеев отыскали.

— Где?

— А эвон. — Мишка указал рукой. — Верст за двенадцать отсель. Много. Лагерем стоят.

— Король там?

— Не ясно пока. Но войско большое. Может, и там.

Я глубоко вздохнул и выпустил воздух. Между зубов. Нет, надо успокоиться. Нельзя так заводиться. А то в самый неподходящий момент поддамся эмоциям и точно как-нибудь напортачу. Скажем, влезу и примусь отдавать распоряжения…

К Ладоге мы успели. Густав II Адольф не учел скорости прохождения информации и сбора войск, увеличившейся вследствие создания сети голубиных почтовых станций. Так что Москву и ближайшие губернии удалось исполчить за полторы недели. Ну а Ладогу, к которой также вследствие быстрого получения известия о начале войны успело подойти подкрепление из Новгорода и окрестных земель, а ее воевода — возвести вокруг города дополнительные укрепления, взять с ходу, как те же Корелу и Копорье, шведам не удалось. Но в ее окрестностях они порезвились знатно… И не скажешь, что цивилизованные европейцы. Впрочем, чего это я… это только у наших западноподлежащих интеллигентов Европа, мол, всегда была, есть и будет светочем цивилизации и непременного соблюдения прав человека. А на самом деле они сейчас режут и грабят ничуть не меньше, чем те же крымчаки. Даже еще хлеще. Те просто полон имали да мошну набивали, вырезая народ лишь в рамках этой задачи, а эти уроды-протестанты ведут себя так, будто землю от недочеловеков-православных очищают. Давить, давить гадов! Уф, нет, надо успокоиться… Но перед глазами стояло грубое распятие из растущей во дворе березки и прибитой к ней жерди, на котором повисла уже немолодая русская баба. С распоротым животом. И ее годовалый ребятенок, насаженный на тот кол забора, от которого и была оторвана жердь. Я даже сначала поверить не мог, что оно вот так вот… думал, просто какой-то садист попался. Ну, мол, солдаты, ремесло такое, и времена ноне суровые — так что встречаются… А потом снова нечто подобное увидел. И еще… А уж затем мне отец Исидор все и разъяснил. Мол, для их богословов все, кто не их веры, вроде как и не люди вовсе. А грязь. Вот они, мол, землю от грязи и очищают. А я еще в подтверждение этому вдруг вспомнил рассказ того же Легионера. Ну мы как-то на охоте разговорились, отчего у вроде как отсталых и забитых русских все народы, что они под свою руку взяли, — на месте. Как по описи. Да еще и умножились числом… Нет, сейчас многие сокращаются, но опять же в соответствии с общероссийской тенденцией, вызванной массовым падением рождаемости. А так — жили себе и множились. А вот во вроде как куда более, как считается, цивилизованной и правовой Америке индейцев вытравили почти поголовно. И Легионер выдал. Оказывается, в начале колонизации Америки все конфессии столкнулись с необходимостью определиться по отношению к индейцам. В смысле — считать ли индейцев людьми. Так вот, испанцы, рассмотрев этот вопрос, пришли к выводу, что индейцы все-таки люди. Ну или как минимум могут ими стать, пройдя таинство крещения. А англичане решили, что нет. Индейцы не люди. И потому можно совершенно спокойно освобождать землю от этой «грязи» для расселения настоящих людей. Вот такая вот чисто протестантская этика… А с другой стороны — вполне себе правовой подход, коим лаймы всегда так гордятся. Есть решение, что индейцы — не люди, значит, какие вопросы-то? Права, гуманизм или хотя бы справедливость и милосердие — это ведь только по отношению к людям… А мы-то, идиоты, считаем, что расовую теорию в широкое, так сказать, обращение Гитлер ввел…

И я ведь, когда Легионер это все рассказывал, как-то к себе, ну и вообще к нам, русским, это и не отнес. Индейцы — это ведь где-то там, далеко, на другом континенте… А тут вот оно как оборачивается, значит. Ну что ж, с волками жить — по-волчьи как там оно будет? Так вот потом не забижайтесь…

— Что делать думаешь?

Мишка упрямо набычился.

— Лагерь ставить будем, укрепленный.

— А не навстречу свеям идти? Псков-то в осаде сидит. Отбивать надо.

— Нет. Они сами к нам придут. Им, чтобы Псков поимать, наше войско разгромить надобно. Иначе никакой осады у них не получится. Придется от Пскова уходить. Так что непременно на нас пойдут. А мы покамест приготовимся, позиции обустроим, пушки развернем.

Я согласно кивнул.

Основополагающей мыслью всей нашей новой полевой тактики было утверждение, что солдаты должны лить пот до боя, а не кровь во время. Вследствие чего она предусматривала максимально широкое использование полевой фортификации. Что, впрочем, было вполне в духе как современной, так и перспективной военной мысли. Вон во время Бородинской битвы наши так же еще и редуты, и флеши, и простые окопы использовали. Так что все в тему…

Войска начали разворачиваться прямо с марша. На вершине не слишком крутого холма споро застучали топоры. Там оборудовались артиллерийские позиции. Батареи двенадцатифунтовых орудий устраивались на древо-земляных бастионах, представляющих собой срубы, заполненные землей. Позиции гаубиц были в промежутках между этими бастионами. Общая глубина нашего боевого порядка не должна была превысить двухсот пятидесяти саженей, поэтому дальности стрельбы гаубиц хватало для того, чтобы накрыть подходившие шведские шеренги как раз где-то на дальности действительного огня из стрелкового оружия (правда, в обрез). А далее должны были работать пушки.

К вечеру на опушке леса были замечены разъезды шведских рейтаров, а рано утром татары Касимовского уездного главы Селим-хана принесли весть, что шведы снимаются с лагеря.

С оборудованием позиций было закончено часа за полтора до подхода шведов. После этого я велел пристрелять орудия. Что оказалось весьма полезным, ибо, как выяснилось, углы возвышения на двух гаубичных батареях были высчитаны неверно и при открытии огня они накрыли бы свои войска. Вот что значит отсутствие боевого опыта. На учениях-то все получалось отлично, а тут мандраж, а старшие командиры не проверили, ну и так далее по цепочке…

Шведы подошли к полудню. Наши войска к тому моменту уже были полностью развернуты. Основу позиции составляли пехотные полки нового строя и стрельцы, занимающие центр боевого порядка. Стрельцы занимали левую окраину центра, укрепив свою позицию гуляй-городом, полки нового строя были выстроены в две линии по пять полков в каждой, первая из которых была укреплена редутами. Еще два полка Мишка оставил в третьей линии, служившей резервом. А вся полоса перед редутами и гуляй-городом была засеяна рогатками. В промежутках между полковыми колоннами и баталиями стрелецких приказов располагались батареи шестифунтовых орудий, а трехфунтовые полковые были установлены непосредственно на редутах. Конница, коей в войске общим числом пятьдесят тысяч человек было ровно половина, располагалась по обоим флангам. Причем все кирасирские полки Мишка сосредоточил на правом фланге, рассчитывая в нужный момент опрокинуть шведскую кавалерию и ударить шведам в тыл.

Шведы развернулись быстро, где-то за час. Мишка даже губу закусил от обиды. Наше-то войско строилось часа три. Даже новые полки и то разворачивались и занимали позиции где-то часа полтора, про стрельцов и поместную конницу вообще говорить нечего, а тут вот так, прямо с марша… Внезапно он привстал на стременах и торопливо выдвинул подзорную трубу. Я лишь завистливо вздохнул. Таковых во всем войске имелось лишь пять штук. Их производство только налаживалось на Гусской стекольной мануфактуре… Ой, да что там, оно уже лет пять как налаживалось. Ну не получалось пока у мастеров нормальных линз. Остальное-то стекло уже шло вовсю. Даже с листовым, то бишь оконным, кое-что стало получаться. Для его производства додумались использовать подложку из расплавленного олова, на кое и опускали раскаленный стеклянный лист, вылезший из валков. Впрочем, его пока вовсю использовали для производства больших, так сказать, широкоформатных зеркал, которые шли исключительно на экспорт, потому как стоили совсем уж неприличные деньги. А вот с линзами было плохо. Девяносто пять процентов продукции уходило в брак. Так что во всей армии имелось только пять подзорных труб — у командующего, воевод большого полка и полков левой и правой руки (так здесь обзывались центр и фланги), а также у начальника над всей артиллерией. Царю не досталось…

— Вона, гляди, государь, штандарт королевский… — повернул ко мне возбужденное лицо Мишка, а затем, вспомнив, что мне глядеть-то не во что, протянул свою трубу. — Там вон, у опушки.

Я уставился в указанное место. Точно так и есть… а вон, похоже, и сам Густав II Адольф, его величество король шведский. У, сука… Я смачно сплюнул. Ладно, не хрен заводиться. Сам я тоже хорош — воевать не собираюсь, мир, мол, нужен. Тоже мне еще Резун номер два выискался. Мол, Гитлер напал потому, что Сталин его спровоцировал, потому как сам напасть собирался. А так бы он, сука, не напал бы… Ха-ха три раза. Нет, хрен тут получится не воевать. Но такого вот как сейчас, с бухты-барахты, в тот момент, когда наиболее готовы к войне не я, а всякие уроды, я более не допущу. Хватит с меня той распятой бабы…

Со стороны шведских позиций послышался грохот барабанов. Мишка шумно выдохнул и прошептал:

— Двинулись…

Шведы шли красиво. Били барабаны, развевались знамена, строгие шеренги пикинеров с длинными, не менее четырех метров, пиками, мерно покачивающимися над головой, словно причудливый лес, обрамленные мушкетерами, несущими на плечах тяжелые мушкеты и подставки для стрельбы, неуклонно надвигались на мое войско. Шведов было меньше, но ненамного, тысяч тридцать пехоты и около семи конницы. Ну и три десятка орудий гораздо более скромного калибра… По артиллерии наше преимущество было более чем трехкратным, а по массе залпа чуть ли не шестикратным. Так же сильно мы превосходили их конницей. Хотя по поводу качества можно было спорить… Все-таки поместные сотни являлись конницей иррегулярной, а кирасирские полки еще ни разу не были испробованы в бою. А вот по пехоте они имели превосходство. Причем с учетом того что в войске Густава Адольфа все солдаты были сплошь ветеранами Датской и Польской войн, оно могло оказаться решающим…

Вот первые шеренги преодолели мысленную линию досягаемости огня двенадцатифунтовых пушек. Но наши орудия молчали. Я нервно оглянулся. Мишка с каменным лицом стоял рядом с бароном фон Шульце, командующим нашей артиллерией. Именно ему принадлежала идея расположить орудия именно так, чтобы они вели огонь не прямой наводкой, а через голову своих войск. Барон держал в руках еще одно техническое устройство, каковое ныне стало едва ли не главным отличием артиллерийского офицера в моем войске, — часы. Причем не обычные, а с секундной стрелкой. Часы наши часовые мастерские пока выпускали не шибко точными, за сутки они убегали где-то на минуту, так что, например, морские хронометры мне приходилось закупать в Англии и Голландии, но зато часы с секундной стрелкой начали производить именно мои мастерские. Как раз для артиллерийских офицеров. Кои использовали их, например, для засечки времени от момента выстрела до момента падения бомбы, выпущенной из гаубицы или мортиры при данном угле возвышения ствола. Очень, знаете ли, помогает при стрельбе по двигающимся пехотным колоннам…

Я снова повернулся и уставился на приближающихся шведов. До полосы рогаток им оставалось пройти еще где-то около сотни саженей, и тут… я оглох! Белоснежный Бурко, на котором я восседал, вздрогнул и присел на задние ноги, несмотря на то что его уши были заботливо заткнуты берушами. Ни хрена себе рев! И это всего от выстрелов ста с небольшим орудий. Это что же тогда творилось на Бородинском поле, где стреляло в десять раз больше?.. Но эти мысли промелькнули как-то так, вскользь, потому что я во все глаза пялился на поле боя.

Первый залп не впечатлил. Ну не то чтобы он оказался неудачным или наши сплошь промазали… Просто во время Южной войны во время полевых сражений я еще ни разу не оказывался на столь великолепной наблюдательной позиции, когда все поле боя и все войска были передо мной как на ладони. Да и стреляли тогда по большей части в упор, а не как сейчас — через голову своих войск. Поэтому особо смотреть было не на что. Так вот, этот залп ничем не напоминал кино. Никаких зрелищных разрывов. Никакого воя падающих снарядов. Залп — а затем еле слышные шлепки упавших ядер и совсем глухие и не шибко впечатляющие разрывы упавших бомб. Нет, какое-то количество солдат были убиты, другие вывалились из строя и, придерживая обрубки рук или окровавленный бок, поковыляли в тыл, стараясь сразу же уйти с направления движения полков второй линии. Но таких было не слишком-то и много. Потому что часть ядер и бомб, к тому же едва ли не большая, вообще просто взрыхлили землю в промежутках между стройными линиями пехоты. Навскидку, приближающееся войско потеряло, причем и убитыми, и ранеными, которые сейчас ковыляли в тыл, не более нескольких десятков солдат…

Я потряс головой и поковырял пальцем в ухе. Бесполезно. Звенит. Я оглянулся. Орудия уже подкатили к прежним позициям, и сейчас вокруг суетились расчеты, торопливо заряжая их… И в этот момент грянул залп снизу. Я живо обернулся. Это вступили в бой полковые пушки. Шведы уже приблизились к рогаткам на три десятка саженей, войдя в радиус досягаемости «дальней картечи», каждый шарик которой весил четверть малой гривенки[30], а было их в увязке двадцать пять штук. «Ближняя картечь» весила вдвое меньше, но зато в увязке их было аж восемьдесят штук… И почти сразу же после этого снова загрохотали батареи на бастионах. Споро…

Я тут как-то попытался подложить язык, предложив сделать нечто вроде зарядного картуза, то есть заранее отмеренный и уложенный в холщовые мешочки заряд, которым прямо так и заряжать пушки. Как выяснилось — идея оказалась глупой. Холст горит много хуже пороха, и уже после трех-четырех залпов казенник орудия забивался так, что новые заряды не влезали. А перейти на обычное заряжание — насыпным порохом — не получалось, поскольку, вследствие того что в стволе оказывалось множество тлеющих волокон холста, порох загорался еще в процессе заряжания. И потому в этом случае перед заряжанием необходимо было выцарапать из ствола весь тлеющий холст и только потом можно было снова стрелять. Так что получалось не ускорение, а многократное замедление стрельбы… Хотя идею с отмеренным зарядом приняли. И сейчас заряжающие рысью таскали от зарядных ящиков к орудиям отмеренные заряды, упакованные от сырости в толстую вощеную бумагу, которая производилась на «китайской» бумажной мануфактуре. Но засыпались они в ствол обычной шуфлой[31].

Снизу грянул пищальный залп. Шведы уже подошли к рогатками и шустро принялись их растаскивать. Потом опять подали голос полковые пушки, и почти сразу же снова пищали. Первая же отстрелявшаяся шеренга уже быстро отошла за спины товарищей и споро заряжала пищали. Это называлось «караколирование» и в теории выглядело весьма эффективно, но полковник ван Хаансен, командир Серпуховского полка, рассказывал мне, что сие срабатывает так, как нужно, только в случае, если в войсках соблюдается крайне высокая дисциплина. Потому что, когда ты шибко бежишь в тыл от свирепо накатывающего на тебя вала вражеских войск, бывает очень трудно остановиться там, где нужно, а не продолжать нестись во все лопатки от приближающейся смерти… Что ж, сражение началось. Мне оставалось только ждать…

Шведы ударили сильно. Так, что первая линия поддалась. Не вся. Полки нового строя сумели устоять, а вот стрельцы… Гуляй-город был довольно быстро разнесен в щепы легкими гаубицами, передвигавшимися прямо в боевых порядках шведской пехоты, совсем как это было предусмотрено для наших полковых орудий, а затем шведы остановились и дали по стрельцам несколько убийственных залпов. Те пытались отвечать, но не выдержали сумасшедшего темпа огня шведских мушкетеров и покатились назад, обнажая фланг упорно сражающихся полков нового строя. Я вцепился в узду, изо всех сил сдерживая желание броситься навстречу стрельцам… но тут мимо меня сверкающей молнией пролетела фигура моего командующего.

— Мишка! Стой! Куда?!

Вот ведь черт. Сам-то куда? У него же есть воевода большого полка. Я яростно выругался и оглянулся. Басманов, потрясая обнаженной саблей, под грохот барабанов выводил полки резерва на позицию перед артиллерией. Да, если мы пропустим шведов к пушкам, то сражение можно считать полностью проигранным… А чуть дальше точно так же под барабанный бой разворачивались в сторону наступающих шведов полки второй линии, закрывая обнажившийся фланг первой. Я снова повернулся к накатывающейся шведской волне. Ну он у ме… Я вздрогнул и похолодел. Мишка плясал на коне перед слегка замедлившимися стрельцами, превратившимися в неорганизованную толпу, что-то горячо им втолковывая. Но тут приблизившиеся шеренги шведов остановились и дали залп. И его снесло с седла…

Когда я опомнился, то обнаружил, что и сам галопом лечу к снова ударившимся в бегство стрельцам. В голове было пусто, ни одной цельной мысли, только какие-то обрывки типа: «Как их остановить-то?.. Что я Ксюхе-то скажу?..» Но тут кто-то из стрельцов, видно, сумел сфокусировать взгляд на приближающемся к ним всаднике, и по бегущей толпе зашелестел легкий шепот: «Царь… царь… царь…» А я резко осадил коня и заорал:

— Молодцы, стрельцы!

Бегущие ошарашенно притормозили. А я резко развернулся и, ну как в той внезапно пришедшей мне на ум байке про Суворова, махнул рукой, заорав:

— Ничто! Заманивай их, братцы, заманивай!..

Стрельцы недоуменно переглянулись, но как-то подобрались. Я же продолжал скакать легкой рысью перед толпой, крича:

— Заманивай их, братцы, давай заманивай!.. Да строй-то держите, а то прям толпой несетесь! Десятские, чего молчите-то? Строй держать!

В бегущей толпе раздались неуверенные голоса стрелецких десятских и сотских, и спустя где-то полминуты она начала снова постепенно принимать некое подобие строя. Я скакал, закусив губу и бросая отчаянные взгляды то на начавшую приходить в себя толпу стрельцов, то на мерно накатывающуюся несокрушимую фалангу шведской пехоты. Ну же… орлы, быстрее, быстрее приходите в себя!..

— Стой! — заорал я, вскидывая руку. — Хватит! Более не надо! Кругом! Заряжа-ай!

И еще несколько минут назад беспорядочно отступавшая толпа остановилась и, обернувшись, принялась деловито и споро заряжать пищали. Я оглянулся через плечо. Батареи дальнобойных орудий и гаубиц продолжали мелко сотрясать склон холма, посылая залп за залпом в сторону шведов, а перед ними торопливо разворачивались резервные полки. Ну еще бы минут пятнадцать продержаться…

— Пали! — послышался рев стрелецких голов, и остановившаяся стрелецкая шеренга окуталась клубами порохового дыма.

Но спустя мгновение приблизившаяся на дистанцию эффективного огня шведская шеренга ответила слитным залпом, и… я почувствовал, что лечу по воздуху, нелепо растопырив руки и ноги.

Приземление было жестким. Похоже, я на несколько мгновений потерял сознание. Потому что, когда очухался, вокруг толпилось несколько стрельцов и отовсюду слышались крики:

— Государь! Государя убило! Свеи государя подстрелили…

Я дернулся, собираясь подняться, но грудь пронзило такой болью, что я чуть снова не потерял сознание. Вот гадство!.. Однако мое движение не осталось незамеченным. Надо мной склонилось лицо, заросшее косматой бородой, и обеспокоенно выдохнуло:

— Живой?

— Да, — с натугой выдавил я из себя.

— Живо-ой! Живой государь-то! — разнеслось вокруг.

А потом откуда-то из первых рядов внезапно послышался дикий, почти медвежий рев:

— А-а-а, нехристи! В бердыши их, робяты! За государя!

И вся еще мгновение назад растерянная масса стрельцов, остервенело взревев, метнулась вперед, на секунду тому назад еще отчаянно страшную шведскую фалангу. И я мгновенно остался один. Несколько минут я лежал, молча глядя в небо, а затем, собравшись с духом, медленно приподнялся на локтях.

— Государь! — послышалось сзади.

Но повернуться и посмотреть, кто там, не было никакой возможности. Спустя мгновение рядом рухнула грузная фигура Хлопка, начальника моей личной сотни, которого я в начале сражения отослал с поручением к командиру правого крыла воеводе Беклемишеву. Тем более что и всю сотню я отослал туда же, считая, что здесь, рядышком с артиллерийской позицией, в самом сердце войска, мне уж точно ничто не грозит, а вот там может понадобиться каждое умелое копье…

— Ах ты, бог ты мой… — покаянно пробормотал Хлопок. — Где ранен?

— В грудь! — придушенно отозвался я. — А ты что… здесь? Почему?..

— Так опрокинули шведа-то, — отозвался Хлопок, сноровисто ощупывая меня. — Эвон он назад покатился. Ох ты… прости, государь!

Я взвыл. Очередное его движение отозвалось в теле такой дикой болью, что мамочка моя…

— Так ведь не ранен ты, государь, — облегченно выдохнул Хлопок, — эвон, обе пули в кирасе торчат. Не пробили.

— А чего ж больно-то так?

— Да, видать, ребра сломаны… — с готовностью пояснил Хлопок. — А то и вовсе треснуты токмо. Когда ребра треснуты — завсегда так болит.

Я скосил глаза на кирасу. Точно. Вот они, голубушки. То есть в кирасе торчит только одна. А от второй осталась рельефная вмятина. Ну, Аким, непременно штоф тебе поставлю. Экую добрую сталь сварил…

— Помоги встать, — прошипел я.

— Так это… лучше тебе лежать, государь, — озабоченно отозвался Хлопок. — Не дай бог, ребра сломаны…

— Заткнись, — просипел я, — помоги встать… Тоже мне няня нашлась…

Шведы действительно отступали. Как это ни казалось удивительным, но на левом фланге четыре тысячи шведских рейтар смогли сдержать удар почти втрое большего числа всадников поместной конницы, но вот удар четырех кирасирских полков на правом фланге им удержать не удалось. Как выяснилось, воевода полка правой руки боярин Давыд Жеребцов велел сызнова пустить вперед тяжелых те сотни, что были обучены рейтарскому бою. Более опытные шведские рейтары повыбили их почти подчистую, но зато разрядили оружие, и противопоставить выходящим на атакующий аллюр и уже склонившим копья кирасирам им оказалось нечего. Таранный копейный удар кирасир оказался страшен, а сразу ударившие в сабли поместные сотни, следовавшие вплотную за ними, довершили разгром шведской кавалерии, а затем развернулись и ударили во фланг шведской пехоте. Но… это не было разгромом. Шведы потеряли большую часть кавалерии… кирасиры, не останавливаясь, проскочили до шведских батарей, принудив шведские пушки замолчать… армия шведов оказалась в полуокружении, но… отступала в полном порядке. Железные шеренги шведской пехоты раз за разом отбрасывали от себя накатывающиеся на них волны поместной конницы, продолжая отходить к лесу и огрызаясь со всех сторон слитными залпами.

Я помотал головой. Да уж, шведы… и этих железных воинов мне предстояло разгромить? Черт, похоже, я со своим… ну… скажем так, «рациональным пацифизмом» зашел слишком далеко. Это Жуков, что ли, говорил, что долго не воюющая армия превращается в бесполезную, бюрократическую организацию? Или как-то еще… но смысл точно был такой. Да и пацифизм мой, как уже видно, оказался не таким уж и рациональным. Ну да ладно. Хоть не проиграли…

Вечером, когда я лежал у себя в шатре (моя грудь была обмотана тряпицей, которую изгваздали в какой-то вонючей мази, призванной облегчить снятие здоровенного кровоподтека), ко мне приковылял Мишка. А все ж таки Господь правду видит. И не дает погибнуть тем, кто свой живот готов положить за его землю — Святую Русь. Мишка также получил три пули, в кирасу и набедренник, последняя пробила-таки доспех и прошила мякоть бедра. Но остальные две застряли, поэтому, если не считать ранения бедра, он отделался почти так же, как и я, — трещинами в ребрах. А не попасть в плен ему помогло то, что он потерял сознание, и… отменная дисциплина шведов. Шведские солдаты просто перешагнули через валявшееся на земле тело какого-то знатного русского и двинулись дальше, спеша добить побежавших русских. Никто не сделал ни малейшей попытки выскочить из строя и хотя бы ощупать карманы… А затем точно так же откатились назад, оставив уже очухавшегося, но притворившегося мертвым Мишку лежать на том же месте, где он упал.

— Ты как? — морщась, поинтересовался Мишка.

— Так же, как и ты, — тоже морщась, ответил я и, скривившись, буркнул: — Да уж, тоже мне видок у царя и командующего победоносным войском.

Мишка удивленно воззрился на меня, а потом зашелся в хохоте, тут же превратившемся в лающие, кашляющие звуки.

— Ох… не смеши. Больно…

Я покосился на него с сочувствием. Да уж знаю. Сам такой…

— Ладно, как там наши дела?

Мишка посмурнел.

— Стрельцы старых приказов полегли почти все. Дай бог, пять сотен осталось. В новых полках потери невелики. С шесть сотен убитыми и вчетверо от того ранеными. В артиллерии потеряно десяток пушек и шестнадцать расчетов. Это те, кто рядом со стрельцами стоял… Так же много полегло и у поместной конницы. Тысячи полторы убитыми и почти шесть ранеными. А в кирасирских… — он вздохнул, — тяжелые сотни почти без потерь — под сотню раненых и шестеро убитых, а легкие повыбило почти все. И хотя убитых всего сотни три, но остальные почти поголовно раненые.

— Та-ак, — тяжело протянул я. — Вот и столкнулись с европейской армией. Первое же сражение — и войска почитай нет.

— Ну почему нет?! — возмутился Мишка. — Пехота почти вся боеспособна, ну кроме стрельцов… артиллерия — тоже, да и конницы поместной еще тысяч…

— Ну и много она навоевала? — оборвал я его. — Поместная-то эта?

Мишка притух. Отвечать было нечего. Если против татар или там увлеченно вцепившихся друг в друга башкир и ногайцев поместные сотни еще представляли некую и иногда грозную силу, то на этом западном театре боевых действий… Да что тут говорить!

— А как наши иноземцы?

Существенную часть офицеров-артиллеристов, а также офицеров пехотных полков нового строя составляли иностранцы. Ну не было у нас еще подготовленных командиров, способных управлять новыми частями в бою. Совсем новое дело ведь — тактика совершенно незнакомая, команды…

Мишка недоуменно покосился на меня. И я пояснил:

— Так ведь тоже ж эти протестанты, мать их…

Скопин-Шуйский задумался.

— Да вроде как ничего. Добро командовали. Я специально-то не интересовался…

— Так поинтересуйся, — ворчливо пробурчал я, но затем сбавил обороты: — Токмо осторожно. Чтобы ежели чего — людей не обидеть… Да, а шведы как отделались?

Мишка слегка повеселел.

— Да тоже не шибко. Конницы у них ноне почитай и нет. Хорошо, если тысячи три осталось. Пехоты мы у них тоже тысячи четыре положили. Причем, считай, половину стрельцы. По большей части бердышами. И еще мы двадцать три пушки захватили. Правда, исправных всего осьмнадцать. И пленных поимали почти семь тысяч. По большей части, раненых, ну тех, что на поле боя остались либо потом отстали, когда шведы побегли.

Как же, побегли они… Отступили в полном порядке. Но вследствие того, что поле боя осталось за нами, действительно много раненых шведских солдат досталось нам в качестве пленных.

— И сколько у них всего осталось?

Мишка задумчиво пожал плечами.

— Да, я думаю, с половину от того, что было. Ну ежели еще и тех раненых, что смогли с ними отступить, считать.

Я слегка повеселел. Густав Адольф, выходит, потерял половину армии… Но затем вспомнил, что у него еще есть войска, которые держат в осаде Псков и Ивангород, и мне снова стало плохо.

— Ну и что будем делать?

— Ну… — Мишка снова пожал плечами. — А что? Воевать будем. Эвон подтянем стрельцов и ополчение из Новгорода и Ладоги, да и еще поместные сотни подойдут. А в артиллерии новые расчеты сформируем. Пушки-то целы, так возьмем пушкарей из того же Новгорода… — Мишка держался спокойно, но было ясно, что армии, чтобы биться со шведом на равных, у нас пока нет.

Борт флейта «Тюлень» мягко ударился в пеньковые кранцы, и Пахом Лабушкин зычно приказал:

— Концы на пирс!

Матросы швартовочной команды лихо швырнули стоящим на пирсе портовым швартовщикам толстые пеньковые канаты, которые те тут же сноровисто навертели на массивные чугунные кнехты. Рулевой мгновенно отработал рулем. Канаты натянулись, а потом чуть провисли. Пахом еле заметно выдохнул. Все. Дошли. Долгое и трудное путешествие через океан закончилось…

Четыре месяца назад караван из трех флейтов, возглавляемый его «Тюленем», покинул устье Северной Двины и двинулся в далекий путь. Из капитанов трех кораблей только Пахом ранее ходил этим маршрутом. К тому же его флейт, в отличие от судов остальных купцов, числился «государевым дозорным»[32]. Вследствие чего ему ранее, до того как открылся нынешний маршрут, частенько приходилось ходить Белым морем до Пустозерского острога и далее, аж до самой Мангазеи, гоняя иноземных купцов, пытавшихся обойти «цареву монополь» на пушную торговлю. Что далеко не всегда проходило мирно. Так что и команда у него была самой слаженной и опытной. Потому-то он, первый раз в жизни, и был назначен старшим конвоя. То есть ему на время похода было присвоено звание «флаг-ман». Что означало — человек флага, человек, чей флаг во всем конвое являлся для остальных главным…

На Фарерах к конвою присоединились еще два флейта, закончившие килевание, из тех, что курсировали между Европой и Вест-Индией, так что число подчиненных ему вымпелов выросло до пяти. Это уже была какая-никакая эскадра, и втайне Пахом слегка возгордился, но забот тоже прибавилось шибко. Вести через океан конвой с таким числом судов было нелегко.

Пока шли до Флориша, попали в сильный шторм. И потом Пахом несколько дней собирал разметавшиеся по океану корабли. Одного, флейта «Белёк», так и не сыскали. Но, слава богу, на второй день стоянки в Санта-Круш-даш-Флореш он сам появился на рейде. Однако корабли потрепало изрядно, на неделю пришлось задержаться в Санта-Круш-даш-Флореш, для ремонта. И лишь седьмого августа двинулись в последний рывок…

— Ать-два, ать-два, ать-два… Стой! Кру-гом!..

Я оторвался от стола, за которым писал, и повернул голову в сторону окна.

— Заря-жай!

Рота новобранцев, выстроившаяся на плацу, принялась нервными, дергаными и не шибко умелыми движениями торопливо заряжать ружья. Выстроившаяся в двадцати шагах прямо напротив них рота ветеранов Костромского полка делала это с куда большим спокойствием, я бы даже сказал, с ленцой. Тем не менее ровный ряд ружейных дул оказался направлен в грудь новобранцам уже тогда, когда большинство из них еще прибивало пороховой заряд…

— Пали!

Ружья ветеранов грянули слитным залпом.

— Эх, соплюта господня, ну кто ж так под залпом стоить-то?! Да вас же свеи в момент…

Я усмехнулся. Ну да, все как всегда. В момент залпа в шеренге новобранцев кто-то отчаянно вскрикнул, человек пять или шесть упали, еще несколько выронили ружья. Ну и мокрых штанов также было немало — это уж к дохтуру не ходи…

Сие действо называлось «обстрел». Я придумал эту фишку, когда вспомнил, как нам на срочной устраивали то, что называлось «обкатка танками». Ведь вроде все понятно — ничего особенного случиться не должно, танкисты — свои парни, все давно отработано, сотни тысяч солдат уже так до нас обкатали и еще черт знает сколько после нас так будут обкатывать. И все равно, когда лежишь в куцем окопчике, а на тебя, рыча, надвигается сорокатонная машина, на сердце немного сосет. А ну как вот сейчас, именно на тебе, в ней что-то заклинит и… Зато потом, когда ты, пропустив ее над собой, приподнимаешься и швыряешь на моторные жалюзи болванку, которая обозначает противотанковую гранату, все в твоей жизни уже кажется немножко другим. И на те же танки ты уже смотришь несколько свысока, мол, плавали — знаем. Здесь, разумеется, никого ничем не обкатывали за отсутствием танков как факта. Просто где-то на третьей-четвертой неделе обучения, когда новобранцы уже худо-бедно осваивали приемы заряжания ружья, их выводили на плац и ставили напротив шеренги ветеранов. А потом приказывали палить друг в друга холостыми. Естественно, ветераны успевали сделать залп первыми. А когда тебе в лицо одним махом разряжают сотню ружей, то с непривычки обделаться или там ружье выронить — да раз плюнуть! А еще некоторые ветераны, негласно, поелику сие было строго запрещено, снаряжали ружье не бумажным, а войлочным пыжом — на такой дистанции тот вполне долетал до противостоящей шеренги и награждал новобранца неопасным, но заметным ударом, коий многие с перепугу принимали за попадание пули. И частенько валились наземь, кто молча, а кто и вопя, что его убили… А капралы да сержанты примечали, кто на коленки слаб, а потом гоняли таковых пуще прежнего.

— Пали!

За окном снова грянул залп, но шибко затянутый, считай, и не залп, а разнобой. Похоже, сержанту, начальствующему над новобранцами, удалось-таки навести порядок и заставить их сделать первый залп.

— Заря-жай!

И почти сразу грянул еще один залп. Но на этот раз настоящий, слитный. Я с интересом наблюдал за новобранцами. Во второй раз никто не упал, но руки у парней явно дрожали. Ветераны же работали с эффективностью станков-автоматов. Поэтому следующий залп снова успели дать они. И лишь после него прозвучал второй залп новобранцев. Снова довольно затянутый и разнобойный. После чего шеренга ветеранов четко повернулась и, вскинув ружья на плечо, браво умаршировала с плаца. А перед шеренгой новобранцев вышел сержант и начал распекать их, рассказывая, скольких бы они уже недосчитались с такой стрельбой, ежели бы все происходило на поле боя… Да никого бы недосчитались. По большому счету. С такого-то расстояния, да из новых кремневых ружей…

Новобранцам предстояло пройти подобный «обстрел» еще шесть раз. Три раза с такого же короткого расстояния и еще три с разных — от ста до сорока шагов. И показать при этом обстреле собственную скорость стрельбы не менее двух залпов в минуту. Не менее, поскольку уже на третьем обстреле, коий проходил как раз с дистанции ста шагов, у новобранцев, к тому времени они уже осваивали процесс заряжания ружья и производства выстрела до автоматизма, закипала в жилах кровь от азарта обогнать ветеранов…

Я отвернулся от окна и вновь склонился над записями. Процесс формирования новых полков практически завершился. Сегодня я мог поставить, так сказать, под ружье сто тридцать тысяч человек. Из них восемьдесят тысяч составляла пехота, сорок тысяч кавалерия, и еще десять тысяч служили в артиллерии. И это только регулярная армия… С учетом стрелецких и казацких гарнизонов крепостей, казаков на государевой службе, а также отрядов данников это число возрастало тысяч на пятьдесят… Впрочем, эта армия, скорее, показывала, насколько Россия отстает от наиболее развитых стран Европы — той же Голландии или Швеции. При шестнадцати миллионах населения я мог вытянуть сто восемьдесят тысяч войска лишь при помощи чрезвычайного налога. Шведы же при своем миллионе вполне могли себе позволить не напрягаясь содержать пятьдесят, а при некотором напряге и все восемьдесят тысяч солдат.

К тому же реально у меня сейчас под ружьем находилось всего пятьдесят тысяч. Остальных я распустил, как здесь говорили, «на жилое». Не хрен бюджет напрягать… Нет, даже на них у меня деньги были. Пятилетний чрезвычайный десятипроцентный налог принес в казну совершенно охрененную сумму — почти двадцать пять миллионов рублей. Около восьмидесяти миллионов гульденов. И мог бы принести больше, просто вследствие этих чудовищных сборов в стране сразу же начались напряги с серебром. Это означало, что суммарный оборот достиг умопомрачительной суммы не менее чем в пятьдесят миллионов рублей. Да у Голландии, самой на нынешний день богатой страны мира, всего лишь в два раза больше! Ну и что, что там населения, если считать и Соединенные провинции, и ту часть, что еще под испанцем, всего четыре миллиона, а у меня, как я уже говорил, — шестнадцать. Надо ж учитывать, кто с чего начинал… И вообще население — это ресурс, а не обуза. Уж я-то, имея возможность бросить взгляд из двадцать первого века, знаю это точно. Голландцам надо бы картошечки больше есть. Очень помогает…

Так вот, деньги на такую армию были. Но на кой черт держать столько людей под ружьем, если в войну я пока что ввязываться не собираюсь? До окончания, так сказать, всей программы военной реформы. Так что налицо у меня было только двадцать пехотных полков, общим числом штыков (здесь пока еще не изобретенных) в двадцать пять тысяч человек. Полный корпус артиллерии в шесть полков полевой артиллерии, три — осадной и десять крепостной, в коих численность личного состава была немного сокращена, поскольку незачем иметь такой большой обоз. Возить далеко заряды и снаряды в крепостях не требуется. И пятнадцать полков кавалерии, из коих шесть было кирасирские, а девять драгунские. Но вот вооружение и снаряжение для статридцатитысячной армии у меня имелось… ну почти. Ружей для пехоты было только на сорок пять полков из шестидесяти пяти, поскольку мои мастерские были неспособны делать более двадцати тысяч ружейных и карабинных стволов в год. Да и на эту производительность они вышли токмо пару лет назад. Но и это было очень добро…

Вся фишка в том, что две трети рядовых в пехотных и драгунских полках были… призывниками. Ну это я их так обозвал. То есть они приходили на службу на три-четыре года. Уж кому сколько хватало. А затем отправлялись обратно, откуда пришли. Пехотинцы по большей части были набраны из крестьян, из даточных людишек, ну и из посадских тоже. А в драгуны набирали служилое сословие да городских и низовых казаков. Вернее, служилое сословие набирали во все войска. Дворянин или сын боярский обязан был начать службу рядовым — стрельцом (я не стал вводить итальянский термин «солдат»[36]) или драгуном, но вследствие того, что служба в кавалерии считалась более престижной, основная масса служилого сословия шла в драгуны. Впрочем, в пехотных полках были свои преимущества. Там дворянину или сыну боярскому, как более мотивированному на службу, чаще всего удавалось гораздо быстрее продвинуться в командиры…

Так что за эти прошедшие после войны с Густавом Адольфом пять лет я сумел подготовить именно такое количество солдат. А также благодаря бесперебойной работе военных школ и академии — необходимое число офицеров, капралов, сержантов, ландпассатов, писцов, барабанщиков, горнистов, старшин, армейских лекарей и так далее. Вообще у меня в роте на восемь десятков рядовых приходилось двадцать две единицы старших начальников и командиров. Чуть меньше, чем в армии Оранского, где таковых было двадцать восемь, но мне и того хватало. Как-никак методики обучения в моей армии, как я надеялся, были чуть более продвинутыми. Один вон «обстрел» чего стоил. Ежели бы в моей Уральской вотчине рудознатцы не отыскали залежи селитры, именуемой здесь ямчугой, я бы на одном порохе в трубу вылетел. Ранее-то ее приходилось из-за границы завозить — из Персии да Англии…

Но, как бы то ни было, к концу года военная реформа, в принципе, была бы окончательно завершена. Ежели бы Густав Адольф напал нынче, то он бы так легко, как в прошлый раз, не отделался. Но на сие рассчитывать было нельзя. Шведский король уже два года как воевал в Германии, вовсю громя имперские армии, предводительствуемые ее самыми лучшими полководцами.

То военное столкновение, которое решено было даже и войной-то не объявлять, закончилось подписанием Ямского договора. По этому договору ситуация практически возвращалась к статус-кво. То есть шведы освобождали занятые ими Ям, Копорье, Корелу, снимали осаду с еще державшегося Ивангорода и… выплачивали России «за обиды» пятьдесят тысяч риксдаллеров. Я настаивал, чтобы русским купцам еще разрешили напрямую торговать с иностранцами в Ревельском порту, до коего уже были налажены торговые маршруты из Пскова и Новгорода Великого, а также им был бы разрешен транзитный проход через отвоеванную шведами у поляков Ригу, однако тут Густав II Адольф уперся рогом. Ну да еще бы — монополизация нашей торговли на Балтике приносила шведам по миллиону риксдаллеров в год… Поэтому переговоры были тяжелыми и долгими и закончились компромиссом. Шведам удалось отстоять сохранение торговых пошлин и сборов за проход русских торговых кораблей по Западной Двине (Нева и так была нашей), а мне — свести их к крайне незначительным величинам. Кои к настоящему моменту вообще были практически обнулены.

Густав II Адольф, перед тем как по примеру датчан ввязаться в свару в германских землях, решил обезопасить себя с этой стороны и прислал ко мне своего ближника Александра Лесли с объявлением об обнулении тарифов и просьбой подкрепить старый Ямский мирный договор еще и «сердечным согласием между христианскими государями». То есть как бы прямым обязательством одного короля не нападать на земли другого «на все то время, кое им Господь отпустит». Кому там у них пришла в голову эта идея, в коей по существующим правилам никакой необходимости не было (мирный договор же есть), — не знаю, но, как видно, этот человек меня очень хорошо изучил. Только договор меня бы точно не остановил. Ибо шведы уже раз нарушили действующий мирный договор. И, по моим представлениям, я вполне имел право ответить им тем же. А вот мое слово… Поэтому я было заартачился. Вся моя военная реформа как раз была и затеяна для того, чтобы подготовить армию, коей затем наподдать этим уродам. А кроме того, шведы затянули с выплатой пятидесяти тысяч риксдаллеров, к тому моменту заплатив лишь половину. Так что и формальный повод для начала войны у меня имелся. Но, как выяснилось, Лесли привез с собой недостающую сумму, а также еще двадцать тысяч компенсации за задержку. А я успокоился и подсчитал, что я теряю и выигрываю, согласившись со шведами. Как выяснилось — выигрываю я довольно много. Моя торговля сейчас уже буквально задыхалась вследствие малого периода навигации у Архангельска. Именно поэтому мои проекты насчет тушенки и остального волей-неволей лежали в долгом ящике. А тут появлялась возможность без всякой войны начать раскручивать балтийские торговые маршруты. Плюс в германских землях вовсю бушевала война. И народец бежал от нее куда ни попадя. Я тут с некоторым удивлением узнал, что слово «банда» здесь означает не разбойную ватагу, а является вполне официальным современным именованием отряда ландскнехтов, а Мародер — вообще фамилия одного из их предводителей. Ох, видно, оторвались ребятки… Так что, по моим прикидкам, существовала возможность, пока оно у них там не успокоится, заманить какое-нито число беженцев от войны на свои земли. А то людишек у меня все еще сильно не хватало…

Прикинув таким образом, я скрепя сердце подписал-таки запрашиваемое и даже пожелал шведам удачи. Ибо чем больше они порезвятся на германских землях, тем больше у меня прибавится народишку… Впрочем, эти надежды пока оправдывались не слишком. Армия у Густава II Адольфа оказалась довольно дисциплинированной, грабила не шибко, и немцы по большей части предпочли остаться дома. Через мои карантинные дворы, кои я открыл в Ивангороде и новом Охтинском остроге, что заложили у слияния Невы и Охты (вот и весь Питер), за те три года, что минули с подписания того пресловутого «сердечного согласия», прошло, дай бог, тысяч пять человек. Потому и запланированные более обширные карантинные дворы в Пскове, Ладоге и Новгороде Великом так и не были выстроены. Ивангородского и Охтинского вполне хватало.

Все прибывшие, согласно старому, еще времен Грозного закону, жили там две недели, за кое время писцы и дьяки выспрашивали у них, кто какому ремеслу обучен. Затем вновь прибывших распределяли по разным землям. В принципе, никаких особых ограничений не существовало, за исключением того, что, в отличие от прежних времен, я запретил селить иноземцев селами и слободами. Все иноземцы непременно расселялись одиночными семьями, а забота об их первоначальном обустройстве возлагалась на общинные советы. Поначалу случались неприятности. Так, двадцать семей из-под Штеттина чуть ли не бунт учинили, требуя дать им возможность поселиться всем вместе. Пришлось высылать стрельцов, имать мужчин в железа и проводить расследование. Как выяснилось, воду там мутил евангелистский проповедник, имевший над всеми крестьянами почти абсолютную власть, упускать которую ему дюже не хотелось. Вот и подбил мужичков на бунт. Проповедника и еще парочку его наиболее упертых подручных, кои по его приказу даже отходили палками тех из крестьян, кто не шибко хотели бунтовать, заковали в кандалы и отправили «на уральские руды», а остальных раскидали по одной семье по деревенькам трех новых губерний. Но затем все наладилось.

А через пару лет я послал дьяков с поручением посмотреть, как обустроились переселенцы, и набрать у них грамоток к их сродственникам, кои еще оставались в Германии. Как выяснилось, практически все устроились неплохо. Все в первый же год получили избы, кои им построили общины, и принялись обживаться с немецкой основательностью. Так почитай все завели сады, чего русские крестьяне до сего не делали, а в огородах принялись выращивать те овощи, которые в этих местах пока еще особо не культивировались. Да и к выбору лошадей немцы подошли куда как более основательно, не гонясь за дешевизной и предпочитая переплатить, но заиметь добрую скотинку. Поэтому немецкую «инъекцию» в русское село я посчитал вполне удавшейся. Несмотря на всю ее малочисленность…

Дьяки привезли несколько сотен писем переселенцев, из которых при просмотре (ну не дурак же я отправлять письма, кои планировал использовать для увеличения волны переселенцев, без какой бы то ни было цензуры) было забраковано около полутора десятков. В основном тех, где переселенцы жаловались на отсутствие евангелистских и лютеранских кирх и невозможность их построить. Нет, официально я ничего такого не запрещал, но… попробуй-ка построить кирху, ежели людей протестантского вероисповедания на сорок (а то и на сто сорок) верст окрест — одна твоя семья. То-то. А так все должно было получиться славно. Обязанности батюшек обучать детишек — никто не отменял, за сим общине велено было приглядывать строго, соседи все православные, говорят только по-русски — и куды бедному крестьянину остается податься? К тому же ничего необычного в этом нет. Все вполне в духе их же немецких традиций. Куда, например, подевались довольно многочисленные полабские славяне или те же балты-пруссы? Да ассимилировались напрочь. И к девятнадцатому веку слова «пруссак» и «прусский» уже являлись полным олицетворениям эдакого настоящего, истинно немецкого духа. Ну если они, конечно, не применялись по отношению к тараканам…

Так вот, остальные письма, в коих переселенцы вовсю похвалялись, как оне в русской земле обустроились, были пересланы в их земли. Каковую обязанность я возложил на купцов, повелев им непременно доставить письма лично в руки адресатам и запретив передавать с оказией. Но пока шибкого возрастания потока переселенцев это не принесло. Может, купцы еще пока с поручением не справились, а может, просто народец еще не так подперло.

— Государь!

Я оторвался от записей и поднял голову.

— Николай? Заходи.

Дверь распахнулась, и в горницу, пригибаясь, вошел окольничий Николай Качумасов. Он был из третьего выпуска царевой школы и в последние годы сумел стать ближним помощником Афанасия Власьева. Впрочем, в Посольском приказе людей из царевой школы было немало. Сказывался великолепный уровень образования и отличное знание языков… После смерти Афанасия Посольский приказ я поручил именно ему. Вид у Николая был благодушный, так что, как видно, вести, что привели его из Москвы сюда, в Одинцовскую вотчину, были не страшными.

— Ну, чем порадуешь?

— Государь, Густав Адольф, король свейский, погиб.

— О как! — Я удивленно покачал головой. Густав Адольф был моложе меня на пять лет. Еще и поэтому я так не хотел подписывать то самое «сердечное согласие», а ну как помру раньше, и, пока мой наследник будет в дела входить, шведы и ударят. — Как это случилось?

— Да в битве с цесарцами. Под Лютценом. Свеи там с Валленштейном сцепились. Ну и вот…

— С Валленштейном? — Я наморщил лоб.

У меня были заведены «особливые списки», то есть досье на всех главных европейских полководцев, да и вообще на всех, кто сколь-нибудь что-то значил при дворах всех европейских королей, а тако же персидского шаха и султана османов. И пополнение сих было едва ли не самой важной задачей моих агентов при европейских дворах. Таковых уже насчитывалось двенадцать. Кроме всех тех, что сидели там со времени первых посольств, добавились еще посольства в Данию и Испанию, а дьяк Висковатый прочно осел при султанском диване. Ну и в Китай я снова отправил посольство, однако малое, всего из десятка человек. Да и остальные агенты уже пребывали в своих странах не в одиночестве. У каждого было еще человека по три-четыре, один из коих числился по Митрофанову ведомству, а остальные были по большей части из школьных отроков… Так вот, в сих «особливых списках» Альбрехт Валленштейн значился как опальный.

— А он-то там откуда объявился?

Качумасов пожал плечами.

— Да объявился вот, государь. Видать, цесарь римский Фердинанд II вновь его на службу позвал. Да и то, с тех пор как свеи Тилли убили, у цесарцев-то и воевод знатных, окромя Валленштейна, нетути.

Я кивнул. Все так… А потом встал и прошелся по горнице, задумчиво покачивая головой. Значит, «сердечное согласие» можно считать аннулированным… Я бросил задумчивый взгляд в окно. Новобранцы старательно месили грязь на плацу, а вдалеке ротные и батальонные шеренги ветеранов мерно перемещались в разных направлениях, тренируясь держать и не разрывать строй и разворачиваться, не теряя его, не на ровной площадке плаца, а на тактическом поле, изрытом полузасыпанными окопами, апрошами и кое-где перегороженном остатками рогаток и частоколов. Да… ох как руки чешутся! Армия-то вот она, готовая. И обязательств почитай никаких… Более того, Фердинанд II чего мне только не обещает уже, умоляя как раз по шведам врезать. Уж больно они его прижали. Да, кстати…

— Так свеи, стало быть, проиграли?

Окольничий мотнул головой.

— Нет, государь, выиграли!

Я снова удивленно качнул головой.

— А Густав Адольф-то когда погиб? Во время битвы или уже после?

— Да по докладу выходит, что во время, государь, — доложил Качумасов.

— И все одно выиграли?

Качумасов кивнул. А я задумался. Нет, пожалуй, сейчас на шведов лезть не стоит. Армия у них еще о-го-го… Да и французы благоволят им. И активно помогают субсидиями. Ришелье им за прошедшие годы уже не один миллион отправил. Так что если сунемся — война долгой будет. Да и смысла в ней покамест никакого… Вряд ли Оксеншерна[37] рискнет сейчас пошлины да сборы поднимать. Наоборот, можно будет у него под сие дело еще какие послабления вытребовать. Например, разрешение основать на том острове, где был Кронштадт построен, — город и верфи. Там, где в мое время Питер-то был, строить — глупость. Эвон его как все триста лет заливало, да и иной необходимости, что заставила Петра прямо-таки вырвать столицу со старого места и перенести в совершенно новый город, у меня не было. «Европеизация» Руси шла вполне удовлетворявшими меня темпами, причем с сохранением необходимой доли национальной самобытности. Так что в устье Невы строить ничего более не будем, а вот на острове, да и не очень большом — вполне можно. И военный порт там же заложим… Эдак нам и Рига-то не шибко нужна будет… Хотя нет, все одно нужна. Уж больно удобный маршрут для торговли по Западной Двине получается. Впрочем, он и сейчас нам доступен. Вот и подождем, пока шведы не начнут пошлины задирать да сызнова свою монополию вводить, а пока кого бы повоевать-то?.. Я усмехнулся. Вот ведь как меня корячит! Сделал себе армию, и уже руки чешутся кого-нибудь повоевать. Прям как у американцев… Да успокойся, болезный! Сам же мечтал ни в какие войны не ввязываться — целую теорию развел. А теперь туда же…

— Ну ладно, — произнес я, разворачиваясь к Качумасову, — значит, будем ждать послов от Оксеншерны. Посмотрим, что он нам предложит…

Окольничий удивленно воззрился на меня, а затем перевел взгляд на окно, как бы говоря: а это тогда все зачем? Я усмехнулся про себя. Ну вот, еще у одного руки чешутся. И ведь таких много. Ну да ничего — перебьются…

А вечером мы с Качумасовым присутствовали на финале первенства по ручному мячу, сиречь регби. Когда я понял, что стажировки в иноземных странах наряду с нужными знаниями и навыками все одно затягивают в страну и всякую муть, которой я хотел избежать, например тот же театр, я решил противопоставить ему нечто более полезное и не менее, а как бы не более массовое, а именно — спорт. А что — тоже зрелище то еще, но куда как полезнее театра… во всяком случае, пока не коммерциализируется. Обкатать все я решил, как обычно, на царевой школе, и уже в тысяча шестьсот пятнадцатом году в Белкино были размечены несколько полей для игры в футбол, названный ножным мячом, регби, именуемый ручным мячом, и конное поло, а также пара площадок для игры в волейбол — названый мячом летающим. Ни точный размер площадок, ни полные правила никакого из этих видов спорта я досконально не помнил, но хватило и того, что припомнилось. Школьные отроки вовсю гоняли, бросали и отбивали мяч, не только развивая группы мышц, но и накапливая нужные навыки и умение работать в команде… Через пять лет, когда в Белкино уже существовал регулярный чемпионат… то есть, конечно, первенство, я ввел спортивные состязания в программу подготовки полков нового типа. Причем, к моему удивлению, драгуны и кирасиры с огромным удовольствием играли в футбол, хотя изначально он не был включен мною в их программу, а офицеры и сержанты пехотных полков, коим были положены лошади, в свою очередь вовсю гоняли в конное поло, именуемое здесь конным мячом… А после того как первые подготовленные резервные (то бишь «призывные») полки были распущены «на жилое», эти игры начали победное шествие по всей стране…

Качумасов болел шибко, со страстью, вопя и размахивая руками, я же был более степенным. Если честно, я и в своем времени был не особым спортивным болельщиком, предпочитая другие способы релаксации, но здесь старался присутствовать на как можно большем количестве матчей. Я собирался сделать все, чтобы спорт здесь еще долго оставаться непрофессиональным, то есть системой физического и психологического развития, а не профессией для зарабатывания бабла, так что вменил себе в обязанность задавать тренды и присматривать за их развитием.

В конце недели, закончив инспектирование Одинцовских казарм, я вернулся в Москву, в коей явственно ощущалось подспудное бурление страстей. Как я и предполагал, мое решение не идти воевать Швецию действительно пришлось не по вкусу многим. Более всего недовольным оказалось служилое сословие. Потому как отсутствие войны означало невозможность проявить себя, завоевать славу, заработать и, что самое главное, получить за службу поместье. А неиспомещенных подросло уже довольно много. К тому же сам новый порядок службы, определенный для служилого сословия, им очень не нравился, и его терпели только из-за ожидания скорой войны. В целом он выглядел так. Каждый дворянин сначала призывался в поместный пехотный или драгунский полк, кои именовались по тому уезду или губернии, из выходцев которых они формировались, рядовым стрельцом или драгуном. Через три года те, кто остался в рядовых либо дослужился до чина ефрейтора или капрала и в отношении коих у командования не имелось дальнейших планов, возвращались в свои поместья. Тем, кто выделялся статью и выучкой, предлагалось пополнить кирасирские полки. А иным, наиболее смышленым, — пойти на обучение в одну из военных школ, из коей выходили уже сержанты. Они служили еще пару-тройку лет, после чего наиболее расторопных сержантов отправляли в Военную академию, где они изучали историю, фортификацию, артиллерийское дело и иные науки, а также как минимум один иностранный язык. И по прошествии двух лет им присваивалось звание лейтенанта… Сержанты и офицеры, в отличие от остальных, считались на службе постоянно. Так что, даже если их полки были распущены «на жилое», им все одно ежемесячно насчитывалась часть жалованья… Что вызывало явную зависть остальных дворян, коим выплаты были положены только на время сборов и военных действий. Основное же недовольство проистекало от требования начинать службу с рядового, так же как какие-то посадские и даточные людишки. Но, как я уже говорил, в ожидании войны это терпели, а вот когда выяснилось, что войны не будет…

Мое решение вызвало недоумение и у остальной массы народа. Потому как эвон какие тяготы несли, и все заради того, чтобы свеев наказать, — а царь-батюшка возьми да и пойди на попятный. Однако, хотя недоумение и было, недовольства, в отличие от служилого сословия, здесь особо не наблюдалось. Все ж таки война означала как минимум продление тягот. А так вроде как с нового года они должны быть отменены. Чего все ждали. Пятнадцать лет мира, до той войны со шведами, всеми воспринимались как некое золотое время, и страна с нетерпением ожидала его возвращения…

Кроме того, мое решение вызвало недовольство и у клира. Впрочем, здесь оно было еще меньшим, чем у народа. Ибо основное недовольство иерархов церкви вызывало не это, а наличие в Москве иезуитского коллегиума. Все остальное пока было сбоку припека, но против иезуитов православный клир боролся отчаянно. Однако мне они пока были еще нужны. Несколько лет назад в Россию начали возвращаться монахи, прошедшие посвящение в Шаолине. И клир снова забурлил. Уж больно странные идеи принесли эти монахи… хотя в буддизм не перешел ни один. И, вот ведь зараза, опять-таки из-за меня… все же наличие в государстве живого подтверждения благоволения Пресвятой Богородицы оказывает на умы очень полезное воздействие… Более того, вместе с ними пришло и несколько десятков буддистских монахов, наслушавшихся рассказов обо мне и почему-то решивших, что я могу быть кем-то вроде живого воплощения Будды. Я дал им аудиенцию, на которой вывалил на них все те обрывки знаний и представлений о буддизме и всякой восточной мистике, коими в той или иной мере забиты головы любого моего современника начала двадцать первого века. М-да… впечатление на них это произвело неизгладимое. Но результат сего моего действа оказался для меня совершенно непредсказуемым. Вероятно, они посчитали меня либо совершенно сумасшедшим, который несет невесть что… либо охрененно просветленным, высокий смысл речей которого они, недостаточно просветленные, просто не понимают. В конце концов, я же был дико великим государем, перед которым благоговела такая большая страна… Так что они решили остаться и попытаться разобраться с этим сколь возможно детально… а я вследствие этого решил вопрос с учителями «подлой схватки» для всех новых царевых школ.

Год быстро катился к своему окончанию, и Москва постепенно погружалась в предрождественские хлопоты. Перед самым Рождеством объявилось и шведское посольство. Его возглавил сам Оксеншерна. Учитывая то, что королеве Швеции Кристине на данный момент исполнилось всего восемь лет, сие означало, что я и на этот раз буду вести прямые переговоры с главой государства.

Эти переговоры оказались чрезвычайно сложными, я снова требовал отмены пошлин и торговых сборов, а также территориальных уступок и выплаты Дерптской недоимки, но в конце концов позволил уговорить себя всего лишь на сохранение нулевых пошлин и на строительство нового города и порта на острове напротив устья Невы…

Весна началась дружно. Народ вздохнул посвободнее. В апреле притащилось очередное посольство цесарцев с очередной мольбой ударить по шведам. Но я сообщил им, что уже заключил новое «сердечное согласие» с новоиспеченной шведской королевой, поклявшись о том на Святом Писании, и даже не стал напоминать им о том, как они прокатили меня во времена Южной войны, чем с удовольствием занимался все предыдущие разы… С тем они и удалились. Я мало-помалу начал доставать из загашника разные проекты, отложенные в связи с тем, что до сего момента практически все финансы строго уходили на военную реформу. Например, по строительству мостов и оборудованию дорог на наиболее важных участках торговых путей, а также прокладке канала между реками Цной и Тверцой. Он должен был сделать возможным прямой водный путь из Каспийского моря в Балтийское, каковой теперь, после получения возможности прямой торговли на Балтике, имел смысл, как вдруг…

Сообщение пришло по голубиной почте. Вечером. Я как раз торчал в горенке сына и рассказывал ему очередную сказку. «О Тверце — ловком купце». Я вообще, к своему удивлению, оказался тем еще семьянином. И это я-то?! Тем более что уже здесь, став царем, я решил для себя, что семья, брак и все такое для такой фигуры, как царь, — дело сугубо политическое. И любые чувства в сем этом не только не могут быть по определению, но еще и прямо вредны. Эвон, Николашка II в свою «гессенскую муху» втрескался — и все. Огромная страна накрылась медным тазом. Так что когда я почувствовал, что Машка меня сильно зацепила, то… испугался даже. Однако есть бабы и… ну… даже как и назвать-то не сразу поймешь. Есть стервы, есть дуры, есть шлюхи, и всеми ими я в свое время активно пользовался (а что еще с такими делать-то, любить их, что ли?), как, впрочем, и они — мною, а есть… я даже не знаю, как их назвать. ЖЕНЩИНЫ. Вот так если только… Все буквы — большие. И моя Машка оказалась такой. Да чтобы я из ее уст услышал хоть одну жалобу — да ни в жисть! Зато даже если я засиживался в кабинете допоздна — то в точно отмеренный час дверь открывалась, и на пороге появлялась она. С подносом, уставленным едой и питьем. Молча так входила, ставила все и, если я был шибко занят или у меня были люди, так же молча удалялась, не произнеся ни звука и не задерживаясь ни на секунду. А если я был один — могла подойти, обнять, прижаться, но и все. Мол, муж сам знает, что и как ему делать и насколько задержаться. И вообще, вела себя так, будто муж знает все! Уж не знаю, на самом ли деле она так считала или просто делала вид… Скорее второе, потому что я время от времени встречал разные… ну вроде намеки, напоминалки — ну там письмо от ее матери на прикроватном столике обнаружится, типа, давно не писал, либо молитвенник с закладочкой на нужном месте, да еще и с как бы случайно отчеркнутой строчкой и все такое прочее… То есть не оставляла она меня совсем уж без внимания, но… куда бы я ни отправлялся — домой меня теперь тянуло так, что я на себя лишь диву давался! И, прикиньте, мне это ощущение нравилось…

Когда родился первенец, коему я дал имя Иван (а какое еще имя более пристало русскому царю?), моя «семейственность» еще сильнее возросла. Ванька как-то очень быстро (ну по моим ощущениям) проскочил этап пускающего пузыри младенца и вырос в весьма шустрого и любознательного пацана. И я… начал рассказывать ему сказки. Разные. Какие сам помнил и другие, какие придумывал. Об Илье Муромце и Добрыне Никитиче, о Даниле-мастере, о Тимофее-корабеле, о Дмитрии-князе, о Тверце — ловком купце, о Пересвете-иноке и так далее…

В детей надо вкладывать. Причем не деньги, хотя и их тоже, куда без этого, а в первую очередь время. Свое время. Я знавал в оставленном мною двадцать первом веке немало «крутых», сильно поднявшихся в постсоветские времена — владельцев, так сказать, заводов, газет, пароходов, которые к концу нулевых просто за голову хватались! Потому как пока папашки рубили бабло, отстреливались от наездов, покупали и переоснащали либо возводили с нуля заводы, выбивали из банков кредиты, трахали топ-моделей и спускали бабки в Монте-Карло и Лас-Вегасе… ну жили, короче, по полной — оставленные без присмотра детки вырастали в такое говно… Так что престарелые крутые перцы и плейбои, к концу жизни забравшись вроде как на самую вершину, внезапно понимали, что все, чего они добились за свою жизнь, — пыль и тлен. Потому что ему-то осталось еще лет десять-пятнадцать, а там либо инфаркт, либо тромб оторвется (с такими-то нервными нагрузками), а вот это… ну что выросло — все просрет. И ничего уже с этим сделать нельзя. Потому что как-никак — свой выкакыш, а слов он уже не понимает. У него уже есть свое мнение, и оно само знает, что лучше, продвинутее, креативнее, ну и тому подобное. А предок — полный отстой и нужен исключительно для того, чтобы отстегивать бабло на телок, дурь, вечеринки и так далее. Причем это еще и голос повышает. Потому что предок, оказывается, неприлично жадный. У самого бабок — куры не клюют, а для любимого чада, у которого не только запросы, но и еще ибическая сила, и права имеются, — нет. Ну не то чтобы совсем нет, но не столько, сколько ему надобно, а даются же всего лишь жалкие гроши, копейки (а его отец, когда только еще начинал, умудрялся на них жить годами)… И потому чадо начинает активно ждать, когда же предок скопытится. А некоторые даже еще и предпринимают усилия, чтобы помочь предку отправиться туда, куда ему давно дорога… Впрочем, ничто не ново под Луной. Скажем, у того же Пети Первого с сыном были такие же заморочки. Так вот, я — такого не хотел. А хотел сделать из сына… из всех сыновей, которыми одарит меня Бог, продолжателей моего дела. И потому для начала принял на себя обязанность рассказывать сыну сказки. Сказки о русских…

Итак, я сидел у кровати сына, лежащего на боку, заткнув кусок одеяла между коленок (совсем как я), и рассказывал ему сказку. Вдруг в дверь горенки постучали. Ванька, уже почти задремавший под мой тихий голос, тут же встрепенулся и заморгал. Я досадливо поморщился, но сдержался. Как видно, сообщение стоило того, чтобы потревожить меня за почти святым для меня занятием.

— Государь… — тихо послышалось в приоткрытую дверь.

— Что случилось?

— Украины польские взволновались…

Я замер. Вот дьявол… вроде ведь уже решил ни в какую войну не ввязываться.

— Хорошо. Я понял. Ступай, — отозвался я и снова развернулся к сыну, в глазах которого не было уже ни тени сна. — Ты чего это тут? А ну-ка, давай клади ручку под щечку.

— Пап… а это значит, война будет? — блестя любопытными глазенками, спросил Ванька.

— Может, и будет, — не стал спорить я, поскольку взял себе за правило никогда не врать сыну.

Нет, я, конечно, не настолько продвинутый родитель, чтобы рассказывать ребенку всегда и всю правду. А то есть такие… на вопрос пятилетнего ребенка «А откуда я взялся?» начинают ему честно и откровенно рассказывать про взаимоотношения мужчины и женщины, половой акт, мастурбацию и так далее… На это — меня не хватало. Если Ванька задавал вопрос, коий я считал щекотливым, то я старался как-то обойти его, ну там заболтать, отвлечь, но из-за Ванькиной настырности делать это становилось все сложнее и сложнее. А если уж не удавалось — то прямо говорил, что этот вопрос мы обсудим позже, когда он подрастет. Да еще и обставляя условием, что ежели он хочет узнать ответ на него от меня, то более никому он его задавать не должен… Но врать — нет, никогда.

— А ты меня с собой на войну возьмешь?

— Нет, — прямо и без увиливаний ответил я.

— Почему? — после некоторого сопения обиженно спросил Ванька.

— Потому что война — не для детей.

— А я не дите, — гордо заявил Ванька, — я — царевич!

— То — да, — согласно кивнул я, — ты — царевич. Но… маленький еще. Когда боярских да дворянских новиков в строевые Разрядные списки вносят, знаешь?

— Не-а.

— В пятнадцать годов.

Ванька разочарованно скривился.

— Это я до пятнадцати годов на войну не попаду?

Я едва не рассмеялся. Ох, мальчишка мой родной… Но сдержался и ответил серьезно:

— Нет, ты — попадешь. Потому как ты — царевич. Но пока — рано.

— А ты мне скажешь, когда можно будет? — даже не столько спросил, сколько попросил сын.

— Непременно скажу, — пообещал я. — А теперь — спи. Люди, они ведь во сне растут. Когда снится, что летишь. Вот тогда-то самый рост и идет.

— А мне такое часто снится… — сказал Ванька удивленно. Ну еще бы… Папка-то, оказывается, и про сны ведает. Ну дела…

— Ну вот и хорошо. — Я поцеловал его в теплую щеку и поднялся на ноги. — Спи. А я пошел.

— На войну собираться? — догнал меня Ванькин вопрос, заданный уже сонным голосом.

Я усмехнулся и, не ответив, вышел из горенки.

Когда я подошел к кабинету, Аникей, как обычно, торчал за своим бюро. Я иногда даже удивлялся — когда он спит? Когда бы я ни пришел — хоть в самую ночь-заполночь, он всегда встречал меня за конторкой… В кабинете меня уже ждали. Мишка Скопин-Шуйский, патриарх Дионисий, избранный на сей пост после смерти Игнатия четыре года назад, Качумасов, Митрофан… ближний круг.

— Ну что, орлы, — приветствовал я их, — войны хотели? Так вот она вам. — Я покачал головой. — А подумайте, что бы мы сейчас делали, если бы в свару со шведами вляпались?

Все, кто был в кабинете, переглянулись. Да уж… А я невольно прикусил губу. Это ж ведь опять пойдет гулять байка о том, как Пресвятая Богородица своему избраннику наказала со свеями в войну не вступать, потому как грядет другая, святая, на коей за православных вступаться придется. А то и чего похлеще придумают…

В принципе, бунт православных в Речи Посполитой зрел уже давно. И причин для его возникновения было множество. После Брестской унии новоиспеченные подданные папы стали столь рьяно помогать иезуитам, коих при Сигизмунде появилось в Речи Посполитой великое множество, склонять православных к принятию католичества, будто это действо не сокращало их собственной паствы. А может, они чувствовали, что она очень недолго будет оставаться их собственной… Тогда бунт, по существу, удалось предотвратить нашей совместной со Вселенским патриархом операцией по восстановлению Киевской митрополии Константинопольского патриархата. Ну да Константинопольские патриархи и Московских митрополитов всю жизнь интронизировали, да и первого русского патриарха, коий появился только лишь (а может быть «уже») сорок три года назад… Тогда нам удалось поставить на киевскую кафедру одного из самых волевых и энергичных иерархов Русской церкви — Казанского митрополита Гермогена. Я считал это двойным выигрышем. Во-первых, Гермоген был настолько сильной личностью, что имел все шансы на избрание патриархом. Да и даже если мне удалось протолкнуть на этот пост Дионисия, Гермоген, останься он в России, скорее всего, стал бы очень сильным центром влиятельной группы в среде церковных иерархов. А это привело бы к тому, что мы с ним точно бы сцепились. И не раз. А так — мы получили весьма сильного лидера православной церкви в Речи Посполитой, и вся головная боль по поводу его характера и способностей досталась Сигизмунду. И когда он умер, а на Киевскую митрополичью кафедру взошел опять же русский архиепископ Исидор, хоть и интронизированный Вселенским патриархом, но прибывший в Киев напрямую из Новгорода Великого, Сигизмунд даже не пикнул. Наоборот, на радостях велел отслужить молебен «во избавление». Что едва не привело к бунту… А во-вторых, были и другие причины. Обман и подавление казачества. Жестокость магнатерии, зарабатывающей огромные деньги на торговле зерном и потому выжимающей все соки из южных, зерновых районов страны, заселенных преимущественно православными. Да мало ли… Оставалось лишь удивляться, почему котел взорвался только сейчас. К тому же одним из самых важных причин этого взрыва являлось то, что недалеко, на востоке, лежала огромная страна, истинная земля обетованная, в коей православные жили так, как можно было только мечтать. Ну или так оттуда казалось…

— Исполчаемся? — негромко поинтересовался Скопин-Шуйский. — С утра велеть рассылать по губерниям голубиных вестников?

Я отрицательно качнул головой.

— Нет. То есть вестников рассылать надобно. Но вот с исполчением подождем.

Все присутствующие удивленно переглянулись.

— Так зачем же рассылать?

— А вы что, думаете, я вот так брошусь помогать бунту против законного государя? — Я наставительно поднял палец. — Бунт против законного государя — преступление, кое должно быть наказано жестко и до конца…

Ну да, только раз дай слабину, и пойдет. Всякие там Разины, Пугачевы, Булавины… а закончится все семнадцатым годом. И сотней миллионов жизней, выпущенных в трубу. Знаем, учили… Но на всех присутствующих этот мой пассаж произвел неизгладимое впечатление. Лица моих ближников окаменели. Нет, не таких речей они ждали от своего государя. Да и… он же вроде и сам о войне говорил. Ну вот только что…

Я мысленно усмехнулся.

— Но отреагировать нам, конечно, все одно надо. Ведь православные от безысходности взволновались-то. Да и народ там русский живет. Нечто о сородичах не порадеем? Так что… — Я сделал короткую паузу, обвел всех несколько насмешливым взглядом и закончил: — Будем собирать Земский собор. Всей землей Владиславу Жигмонтовичу поклонимся, челом ударим, попросим не лить православную кровь да облегчить православным их страдания…

На лицах всех присутствующих отразился крайний скепсис. Сейчас, как же, разбежался… да и хрен тут что от Владислава, лишь полгода назад занявшего польский трон, зависит. Польская шляхта и магнатерия церемониться не будут. Кровавой косой пойдут по землям православных… Да и глупо упускать момент возвернуть под руку русского царя исконные русские земли. Я снова усмехнулся и заметил эдак небрежно, опустив очи долу:

— А вот уж ежели он не соизволит… а меня весь народ попросит, тут уж… — И я замолчал, увидев, как светлеют лица моих соратников.

А что вы думали? PR еще никогда и никому не мешал, и начинать войну без информационного обеспечения и думать не стоило. Эвон в августе две тысячи восьмого в Южной Осетии начали, так потом не знали, как от грязи отмыться…

— О-берегись!.. — донесся с соседней батареи протяжный крик.

Я торопливо приоткрыл рот. Резкий звуковой удар от выстрела крупнокалиберной пушки надобно переносить именно так… И спустя несколько мгновений — жахнуло. Это означало, что еще полтора пуда раскаленного чугуна унеслись в сторону видневшихся вдали крепостных бастионов. Я захлопнул рот и снова зачерпнул ложкой гречневую кашу с тушенкой. Эх, до чего же вкусная еда. Может, потому, что она оттуда — из оставленного мира. Из студенчества, из армии, из беззаботной молодости…

— О-берегись!..

Ну вот, еще одного монстра зарядили. Я торопливо проглотил не до конца прожеванную кашу и опять послушно открыл рот. Орудие жахнуло, и почти сразу же вслед за ним спереди, от циркумвалационной линии, послышался грохот двухпудовой осадной мортиры. Я вскинул голову и проследил взглядом путь двухпудовой бомбы. Она летела столь медленно, что полет был виден очень ясно. Со стороны вражеских бастионов донесся отчетливый грохот взрыва, и над одним из них вспухло огромное облако пыли. Я усмехнулся. Что ж, еще пару дней такого обстрела, и Львов мой. Тем более что помощи ему ждать было просто неоткуда…

Польская война тянулась уже третий год. В мае тысяча шестьсот тридцать третьего года я собрал Земский собор, на который прибыли посланцы от взолновавшихся Волыни, Подолии, Киевщины и Запорожья. Они расписывали ужасы, коим подвергались православные в Речи Посполитой, клялись в страстном желании населения и шляхты этих земель, а также казачества перейти под руку Московского государя и умоляли немедленно послать войско на помощь своим собратьям. И, как мне докладывали, до начала собора, так сказать в кулуарах, весьма сильны были настроения насчет того, чтобы немедленно выступить на помощь восставшим. А что мешает-то? Армия — вот она. Для того чтобы собрать распущенные «на жилое» полки, требуется не больше месяца. Шведы замирены. Молодой султан османов Мурад IV, токмо вырвавшийся из-под опеки своей матери Кесем, тут же ввязался в очередную войну с персами. Иных угроз на границах России не предвиделось. Чего не воевать-то? Но я выступил на соборе довольно резко. Шибко попенял посланникам восставших на то, что они бунтуют противу своего короля. Заявил, что ежели бы у меня в царстве кто такой бунт поднял — то я бы раздавил его со всей строгостью. Напомнил собору о том, что пять лет все царство кряхтело под тяжелым налогом, коий только в этом годе должен был быть снят, а коли ввязаться в войну, то налог сей непременно сохранить надобно. А еще попенял посланникам, что они-де пришли предлагать земли под свою руку не по закону и правде, не единой душой, а токмо лишь от сеймиков взволновавшихся воеводств, на коих, судя по тем грамотам, что привезли послы, присутствовало даже менее половины шляхты. А в моем государстве право голоса имеют еще и крестьяне и посадские. В принципе, это все были придирки… но они давали мне возможность не ввязываться в войну немедленно. Несмотря на то что этого же хотело и большинство моей страны.

Поэтому собор прошел как-то растерянно. Нет, что хотелось — всем было понятно. Но это что же, против царя идти? Да еще такого… Так что я добился того, чего хотел. Более того, в конце даже пришлось закатывать еще одну речь, уже по поводу того, что своим православным братьям помочь все одно таки надобно. А посему я, государь, выделяю им с государевых хлебных складов сорок тысяч пудов хлеба и двадцать тысяч рублев денег помощи. И прошу собор кликнуть клич по русской земле также собрать братиям сколько кто сможет…

На том собор и закончился. Я отправил письмо с просьбами о сдержанности в наказании нерадивых подданных королю Владиславу и второе, с просьбой повлиять на короля Речи Посполитой, папе римскому Урбану VIII и принялся шибко обустраивать в Северских, Брянских и Смоленских землях карантинные избы, ожидая массового бегства крестьян из пределов Речи Посполитой. Прослышав о сем, туда же потянулись и помещики. Средний размер поместий составлял около ста четей доброй пахотной земли, крестьянская же семья способна была обрабатывать максимум десять, а редко в каких поместьях было более трех-четырех семей. Так что рабочие руки требовались. Но тут их догнал царский указ не брать по одной семье зараз. Мол, взяли одну, отвезли, посадили на землю — вернулись за другой. Черносошным землям также требовались крестьяне. К тому же практика распределения эмигрантов посемейно отныне становилась стандартной, так как при таком подходе резко снижалась вероятность того, что в одном поместье окажутся несколько семей-земляков. Что и было надобно. Быстрее ассимилируются.

Лето прошло для восставших с переменным успехом. На юге казаки под руководством избранного гетманом Тараса Трясило, да наняв за полученное от меня серебро едисанских ногаев, разгромили посланное против них войско польного гетмана литовского Криштофа Радзивилла, но на Волыни войско восставших под командованием православного шляхтича Миколая Прозорова потерпело сокрушительное поражение от Альбрыхта Радзивилла. И в мои пределы с Волыни устремился бурный поток беженцев…

Я же отправил посольство к шведам, прощупать почву. Они, конечно, сильно заняты в войне с Германией, но с поляками у них до сих пор мир не заключен. Вполне могут ввязаться, воспользовавшись случаем половить рыбку в мутной воде, так что лучше уж все обсудить заранее. Чтобы потом не цапаться по пустякам. К тому моменту я уже получил ответы из Рима и Варшавы. Папа скорбел вместе со мной, но настаивал на праве католического короля наказывать взбунтовавшихся против истинной власти, освященной его собственным, папы, авторитетом, схизматиков, как ему то заблагорассудится. Тем самым давая понять, что, если бы я в свое время принял католичество, к мой просьбе отнеслись бы куда более внимательно, а так, мол, сам виноват. Король же Владислав высокомерно посоветовал мне не лезть в дела его страны и заниматься своей собственной. Если честно — я не обиделся. Сказать по правде, я на подобное письмо ответил бы точно так же, если не более грубо. Так что письма Владиславу IV, как, впрочем, и Урбану VIII, были не более чем PR-акцией. Поэтому я постарался, чтобы об их содержании узнало как можно больше народу — как среди моих подданных, так и при европейских королевских дворах. Персы с османами тоже были введены в курс дела.

С наступлением зимы военные действия поутихли. К Рождеству через мои карантинные избы прошло уже около сорока тысяч душ беженцев, рассказывающих страшные истории о зверствах клятых «латинян». И страна глухо заворчала, косясь на своего государя, который допускает такое. Но по весне в войну вмешался еще один фактор — османы…

— А вот кому сбитень, сбитень…

— Ткани персиянские, русские, голландские, немецкие…

— Валенки, а вот валенки… серые-дешевые, белые-узорчатые, на любу ножку — выкидывай рогожку!

Аким шел через торг, почти не оглядываясь. Новые Замоскворецкие торговые ряды, построенные на средства «московской гостевой тысячи» и открытые токмо в прошлом годе, шумели и бурлили. Москва разрасталась. Со всех сторон огромной страны сюда тянулся предприимчивый торговый и ремесленный люд, создавая шум, гам и толчею и стараясь ухватить свою копейку. По сравнению с тем, что он помнил с детства, город сильно изменился. Скородом, тогда застроенный не слишком плотно, так что кое-где люди еще держали обширные огороды, теперь представлял собой огромный лабиринт узких кривых улочек. Почти исчезла стрелецкая слобода, а ремесленные и торговые, наоборот, разрослись. В его родном Белом городе почти совершенно не осталось деревянных домов. Только лабазы, конюшни и заборы все еще оставались деревянными. Но зато все крыши теперь были крыты почти исключительно черепицей, а не соломой либо дранкой, как то было обыкновенно в его давно ушедшем детстве. Да и в Скородоме те дворы, что побогаче, примыкавшие к Стенной улице, тянувшейся вокруг стены Белого города, также сверкали нарядной черепицей. И там тоже кое-где уже высились каменные палаты.

— Шубы, шубы овчинные, полушубки смушковые, каракулевые…

Аким обогнул немного выступавшую из ровного ряда лавку (некоторые купцы таким образом расширяли свои лавки, прихватывая часть общего пространства) и остановился, любуясь открывшейся панорамой. Впереди, перекидываясь с одной стороны Москвы-реки до другой семью каменными арками, красовался первый московский каменный мост. Вернее, арки еще только возводились. По две ближние к берегам с каждой стороны уже были возведены, и сейчас рабочие разбирали ажурные деревянные подпоры, на кои и укладывались камни, а вот три центральных, самых широких пролета — еще строились. На двух дело дошло уже до выведения арки, а в проеме самого высокого центрального еще возводили подпору. Прежде чем ее собирать, пришлось почти две недели намораживать лед, ибо существовала опасность того, что тот может не выдержать самую тяжелую конструкцию.

Мост возводил Карло Домьери, итальянский архитектор… впрочем, на самом деле всеми работами заведовал старый знакомец Акима — Прокопий Полежаев, царев дьяк и мастер каменного устроения. За прошедшее время в России появилось несколько тысяч умелых зодчих каменного устроения, и приглашение итальянца на сии работы было вызвано скорее давней традицией и тем, что каменных мостов, да еще таких больших, на Руси давно не строили. И потому решили проявить опаску и пригласить иноземца, коий таковые мосты уже строил. А Прокопия и еще трех мастеров дали ему в помощь, дабы те все досконально изучили. Потому как через год, когда договор с итальянцем истечет, Московская дума планировала затеять постройку еще трех мостов и поручить их уже тем трем русским зодчим, кои ноне ходили под итальянцем. Домьери, в принципе, был бы не прочь и сам заняться этими тремя мостами, но уж больно дорого он обходился, и договор с ним решили не продлевать.

Впрочем, как стало известно, итальянец все одно не прогадал. Его уже дожидался договор с думой другого «государева города» — Ярославля, коя ждала, когда архитектор закончит этот мост, дабы оценить его прочность, удобство и красоту, а потом и затеять таковой у себя. А что, война с Польшей завершилась полной победой, введенное на ее время «большое военное тягло» с этого года было полностью отменено, так что деньги в кошельках не только Москвы, но и иных «государевых городов» должны были появиться очень быстро. А Москва эвон и при этом тягле умудрилась затеять большое каменное строительство…

Грабеж Польши принес более шестидесяти миллионов рублей только весовым серебром и золотом.

К планированию сего действа я подошел со всем тщанием. К августу я практически ограбил приказы, государевы мытни и остальные государственные структуры, вызвав к себе в Сандомир более половины всех наличных дьяков. Там им в течение двух недель ставилась точная и скрупулезная, со всеми моими: «Понял? А теперь повтори, что понял. А теперь напиши, что понял», задача. А восьмого сентября, в день великой Куликовской битвы, в покоренной Варшаве был дан прием и бал для всех офицеров чином выше капитана, а также для наиболее отличившихся лейтенантов. Присутствовало почти семь тысяч человек. Три тысячи блестящих русских офицеров и около четырех тысяч поляков из самых благородных семей… вернее, по большей части полячек. Мужская половина благородных семей была крайне немногочисленна, поскольку в большей своей части либо полегла на полях сражений, либо месила грязь и таскала землю в верховьях Цны, либо околачивалась у короля в Кракове… То есть на самом деле это был не один бал, так как помещения, в коем можно было бы собрать такую тучу народу, в Варшаве просто не было, а целая серия балов в самых престижных дворцах и замках польской столицы…

А на следующий день все прибывшие на бал офицеры были вывезены в лагерь под Варшавой, где им в обстановке строжайшей секретности была поставлена задача на ближайшие полгода. Во-первых, я объявил, что войска, ранее стоявшие гарнизонами только в крупных городах, отныне будут размещены и в иных, более мелких, чтобы взять под свой контроль все захваченные воеводства до самого последнего староства. Во-вторых, всем назначенным начальниками гарнизонов господам офицерам предписывалось озаботиться наведением на подконтрольных территориях доброго порядка, приняв меры к поиманию в железа имеющихся на подведомственной территории разбойников и воров. В-третьих, под предлогом сего им дозволялось входить в дома, трактиры, монастыри и костелы в целях розыска упомянутых лиц и удостоверения того, что в сих местах все в порядке. В-четвертых, во время производства сих действий строжайше предписывалось соблюдать вежество, вести себя с достоинством, русскому воину подобающим, и соблюдать все правила, как то: в костелах шапки снимать, в женские покои без стука не входить, над не противоборствующими гражданскими и духовными лицами никакого, ни словесного, ни действием, насилия не чинить. В-пятых, во время сих действий самим, а также с помощью присланных дьяков и особливо подобранных нижних чинов примечать всякие ценности и дорогую утварь, в сих местах имеющиеся, но делать сие скромно, не выдавая своего интереса. А обо всем замеченном после прибытия в казармы докладывать присланным дьякам, кои будут заносить сие в особливые списки.

В-шестых, обо всем этом соблюдать строгую тайну. Разговоров об этом не вести, а буде таковые начнутся промежду нижних чинов, немедленно сии пресекать, вплоть до применения телесных наказаний. Особливо обращая внимание на то, чтобы даже тени таковых разговоров не возникало в присутствии слуг и помощников из местного населения, кои будут так или иначе принимать участие в размещении войск. Стоять на том, что все действия вызваны токмо лишь заботой о наведении порядка. В-седьмых, внимание сие уделить: монастырям — всем, костелам городским — не менее половины, и самым богатым, а сельские оставить без внимания, кроме тех, чье убранство шибко уж богатством глаза режет, буде таковые окажутся. Магнатерии и шляхте — домам и поместьям самым богатым, но не более чем четвертой части. Торговцам и цеховым людям — опять же не более четверти от общего числа и тако же самым богатым. Остальным мещанам и иным поселенцам — не более каждого десятого, ежели обнаружатся таковые, живущие в большом достатке, но не вошедшие в число уже упомянутых сословий. Сии доли уменьшать возможно, увеличивать же строго воспрещается. В-восьмых, после окончания составления списков вместе с приданными дьяками разработать планы по изыманию всего в них упомянутого, где указать, с каких мест и какими силами начать и далее каким образом и за сколько времени сие действие осуществлять. Дабы за первые два дни поимать наибольшее количество всякого ценного. А тако же что предпринять, буде народ в возмущение придет, дабы до прямого бунта дело не довести. В-девятых, немедля по получении царева указа о сих действиях объявляющего, приступить к действию, кое проводить опять же со сколь возможным вежеством, одновременно организовав оглашение указа и развешивание грамот с ним на видных местах. Соблюдение чего будет впоследствии непременно проверено специально назначенными царскими прокурорами. В-десятых, по окончании организовать отправление собранного с дьяками и охраной по указанному маршруту…

Задача сия ставилась три дня, за кои каждому из офицеров была предоставлена возможность задать царю любой касаемый этого вопрос. Впрочем, особых вопросов не возникло. Грабеж захваченных земель в эти времена был привычен, так что самой распространенной реакцией было удивление столь скрупулезным подходом. И… робкий вопрос — а нам? Потому как во время только что закончившейся войны грабить было строго воспрещено. И лиц, застигнутых за сим, велено было вешать без всякого снисхождения к их прежним подвигам… На этот вопрос я ответствовал, что никто не останется без поощрения. Мол, во многом для раздачи войскам все и собирается. А насчет того, почему грабежу подвергаются не все, пояснил, что одно дело, когда грабеж идет сразу, пока победные войска разгорячены штурмом, а проигравшие в панике, и совсем другое — вот так. Сейчас, ежели грабить всех, — бунт неминуем. Чего нам не надобно. К тому же с самых богатых, коих всегда не более четверти, взять можно раз в сто раз более, чем с остальных трех четвертей. Так что их и грабить особливого смысла не имеет. К тому же в этом случае остальные три четверти не присоединятся к этой четверти, а наоборот, будут улюлюкать и злорадствовать. Если еще и нам же не помогать. С тем офицеры и прикомандированные к ним дьяки и разъехались…

Царев указ, в коем возглашалось, что вину за притеснения и тяготы, кои привели войну на эти земли, царь возлагает на тех, кто наиболее на сем наживался, а именно — на торговцев, неправедных церковных слуг, возбуждавших ненависть противу христиан иной традиции, и вообще всех, кои за все время неправедных и противных учению Христову о любви и сердечном согласии действах большие капиталы заимел, появился через четыре с половиной месяца. Уж за этот-то срок все подготовительные мероприятия всяко должны были быть закончены… Так вот, указанные в нем лица подвергались особливой каре, заключающейся в том, что все то, что было-де неправдой нажито, изымалось. В домах, мастерских, тавернах велено было не трогать вещей носильных и не оставлять проживающих совсем уж без утвари и прибору, дабы каждый мог пищу принимать, но не более чем по одной вещи на каждого и лишь те, что из дерева, глины и простого металлу сделанные. В костелах и монастырях — также не лишать насельников носимого и утвари, а тако же иного всякого, для богослужения потребного, однако лишь из дерева, глины и простых металлов сделанных. Ибо непотребно церкви в годину бедствий народа, в кои она сама сей народ ввергла, драгоценной утварью и богатым облачением щеголяти…

Операция прошла не без эксцессов, но в целом нормально. К сему моменту все ценное действительно было запримечено, учтено и даже перепроверено. Собраны сведения о возможных ухоронах, и… развеяны опасения. Когда в монастырях, домах и костелах в первый раз появились вооруженные команды, после их ухода жители и ксендзы, перекрестясь, принялись было прятать все самое ценное от греха подальше. Однако проходил день, другой, затем неделя, а ничего худого не приключалось. Лазать же в ухоронки всякий раз, как появлялась необходимость достать деньги или еще что нужное, было неудобно. И шкатулки с серебром вновь извлекались на свет божий. Так что к тому моменту, как началась акция по изъятию, большинство ценностей вновь вернулось на свои законные места. А к ухоронкам были протоптаны буквально тропы. Да и если даже и нет, дьяки не так просто торчали у меня в Сандомире две недели. За это время молодцы из Митрофановой службы изрядно поднатаскали их насчет разных хитростей по поводу укрытия ценного, и большинство схороненного дьякам удалось отыскать. Причем вся злость по этому поводу опять же падала на дьяков, кои должны были исчезнуть сразу же по окончании акции. Военные же, получилось, были как бы и не слишком при чем, вроде как всего лишь повиновались приказу. Что также, по моему мнению, должно было способствовать снижению напряжения между остающейся армией и местным населением. Да и сами капитаны и лейтенанты просто на уши вставали, стараясь исполнить приказ и в то же время не довести дело до бунта. Так, когда дьяк изъял из одного из костелов трехпудовую серебряную крестильную чашу, капитан обеспечивающей его действия роты презентовал брызгающему слюной ксендзу взамен нее новенький медный котел такого же размера, который он заранее заказал у также подвергнувшегося изъятиям местного цехового старосты, а потом просто изъял его и доставил в костел. И иных придумок было немало.

Караваны собранных ценностей тут же были отправлены в Смоленск, где была произведена предварительная сортировка. Золотые и серебряные монеты были напрямую направлены частью обратно в Киев, Минск и Варшаву для обеспечения выплаты содержания армии, а большей частью в Белоозеро, в казну. Утварь и посуда, наиболее искусно исполненные, итальянской, французской, испанской, чешской, голландской, английской и немецкой работы, ну и наиболее удачные из польской, отправились в кремлевскую сокровищницу, для последующего использования по прямому назначению либо дипломатических подарков, а та же, что попроще, коей оказалось множество, — на переплавку. Часть церковной утвари, кою можно было использовать без передела и удаления неподобающих православию символов, была передана церкви, а остальное — на переплавку. Вылущенные из предназначенной на переплавку утвари драгоценные камни также ушли в кремлевскую сокровищницу.

Европа вздрогнула… от восхищения! Так ограбить страну и при этом избежать массового бунта… да-а-а, такое еще никому не удавалось. Впрочем, совсем избежать волнений не удалось. Но, к моему удивлению, направлены они в подавляющем большинстве были отнюдь не против моих войск. Во Львове, Галиче, Тарнополе, Остроге, Луцке и еще десятке городов, которые по Сандомирскому договору уже относились к моим землям и в коих никакого изъятия не было (на хрен грабить собственных подданных-то?), взволновалось местное население. И под предлогом того, что у них-де тоже имеются эти «разжигатели войны», принялось грабить богатых и разорять костелы. Но я предполагал, что в период проведения этой операции вероятность возникновения проблем резко возрастет на всей оккупированной территории, а не только там, где она будет проводиться. Поэтому всем начальникам гарнизонов в присоединенных областях были разосланы приказы не допустить волнений, выступившим разъяснять, что они-де живут ныне уже в ином государстве, где за бунты наказание куда как строго, а буде не поймут — не останавливаться для наведения порядка ни перед какими мерами. Что и было сделано. Все волнения практически мгновенно сошли на нет. На участвовавших в бунте, коих удалось установить, был наложен штраф, около тысячи зачинщиков были выпороты, около десятка наиболее упорствующих — повешены, разграбленное — конфисковано в государеву казну, а возле подвергнувшихся грабежу и насилию домов и костелов выставлены «во избежание» караулы. В польских же и литовских землях отчего-то прошел слух, что-де сами москали до сего додуматься не могли. И что во всем этом виноваты проклятые евреи. Вот уж многострадальное племя… После чего пришлось разбираться и с попытками еврейских погромов.

Но мало-помалу все успокоилось. К концу года даже удалось собрать кое-какие налоги с польских и теперь совсем уже куцых литовских земель, расположенных к северу и западу от Вильно, в коих, как хоть и не вошедших в мое государство, но все же считающихся православными, никакого ограбления не было (только в рамках нескольких попыток еврейских погромов). А с тех земель, что по договору вошли в состав России, — и того более. Быстрая и жесткая реакция на попытки самостийных разборок с «разжигателями войны» послужила неплохим уроком для населения, которое быстро почувствовало, что оно живет уже в совсем другой стране. Так что налоги были собраны аккуратно. Ну и пребывание на этих территориях стотысячной армии, коей регулярно выдавалось жалованье, также не могло не оживить денежное обращение. Кроме того, за первые два военных года образовался и установился новый маршрут транспортировки хлеба по Днепру и Дону, а затем через несколько коротких рокадных путей, построенных по большей части пленными поляками, по Неману и Западной Двине, а далее морем по Балтике в северогерманские города, а также в Швецию, Данию и Соединенные провинции. Причем, к моей вящей радости, на организацию сих маршрутов я не потратил не то что ни копейки, а и даже ни минуты времени. Все сделали сами купцы. Вернее, нет, минут пять я все-таки потратил, подписав два распоряжения — о своем согласии войти во вновь созданное товариство и о выделении ему на год тридцати пяти тысяч имеющихся на тот момент в наличии пленных, с необходимой охраной… В состав этого товариства вошли не только купцы из «гостевой сотни», но еще и несколько дюжин рангом поменее. Так что мои купцы меня очень порадовали. Похоже, мозги у них заработали в нужном мне направлении… Так вот, новое товариство реализовало в тысяча шестьсот тридцать восьмом году около ста тысяч ластов хлеба по цене около ста двадцати рублей за ласт. Что принесло в мой личный (ну ладно, пусть государственный) карман еще около шести миллионов рублей. Но купцы тоже внакладе не остались. Разница между ценой хлеба на внутреннем и на внешнем рынках составляла на тот момент более семи раз. Что, с учетом всех затрат, принесло им не менее чем четырехкратную прибыль. Так что в этом году деньги просто размножались!

Впрочем, начавшаяся реализация моих планов по массовому производству тушенки должна была скоро изрядно сократить этот поток зерна. Ибо оно непременно окажется востребовано на внутреннем рынке. Одним сеном нужного количества говядины не выкормишь. Но ничего, пока производство тушенки наберет темп — лет шесть у них есть. Пусть купчишки слегка жирком обрастут. А там уж и на что другое переключатся. Эвон какую мобильность мышления показали — и тогда сдюжат.

Мне же лично проект тушенки (делаться-то она должна была на моих собственных заводах) должен был на пике приносить, по расчетам, миллионов по десять-двенадцать в год. Ну а когда спадет первоначальный ажиотаж, стабилизироваться на уровне все тех же четырех-пяти миллионов. И держаться где-то на таком уровне лет десять-пятнадцать. Пока наконец в других государствах не отработают (ну или не украдут у меня) технологию и не начнут собственное производство… Но при этом в карманах крестьян должно было за это время оседать миллионов по двенадцать ежегодно, что должно было дать прирост среднегодового дохода на один двор в размере одного-полутора рублей дополнительно. И где-то половину его я планировал опять же вернуть в казну путем повышения подушной подати копеек до семидесяти пяти, а то и до рубля. Поднимать уровень благосостояния населения страны, а особенно крестьянства, было необходимо, но не шибко резко. Иначе мои перспективные планы по развитию промышленности пойдут псу под хвост из-за отсутствия свободных рабочих рук. А платить рабочим зарплату, коя сделает труд на заводе более привлекательным, чем крестьянствование, — пока тоже не выход. Потому как это резко повысит себестоимость продукции и соответственно конечную цену товара. Я-то ведь знаю, как англичане обскакали (ну или скоро обскачут) голландцев со своим сукном-то. Об этом в любой толковой бизнес-школе рассказывают. Просто голландцы — платили, а лаймы — вешали. Голландцам приходилось нанимать рабочих, а англичане, устроив у себя знаменитое огораживание, согнавшее с земли сотни тысяч, а то и миллионы крестьян, приняли жесточайшие законы против бродяжничества, просто вынудив выгнанных из своих домов людей идти на фабрики и работать не то что за гроши, но просто за еду и место в рабочей казарме…

Впрочем, я надеялся еще и на уже куда более высокий уровень механизации производства, который непременно должен был в скором будущем еще сильнее повыситься. Все страны в конце двадцатого — начале двадцать первого века были вынуждены либо переносить производство в Азию, по месту наличия дешевой рабочей силы, либо завозить гастарбайтеров… кроме Японии. Она вполне свободно обходилась без этого, используя вместо гастарбайтеров роботов. Ну вот и я собирался двинуться их путем. Тем более Аким докладывал, что в Верхотурье заработал прототип паровой машины. Он вообще вернулся оттуда полный каких-то нереальных надежд… ну типа тех, что испытывали в восемнадцатом веке Вольтер и Дидро (а в девятнадцатом — народовольцы) в отношении народного просвещения, а советские интеллигенты в конце двадцатого — в отношении демократии. Я же давно вывел для себя, что на самом деле ключевыми факторами развития любого бизнеса являются два — уровень используемых технологий и качество управления. А все остальное, может, и важно, но вторично. И вот эти-то факторы я собирался развивать изо всех сил…

Так вот, мне пришлось слегка притушить энтузиазм Акима насчет непременного и близкого светлого будущего человечества и повелеть сосредоточиться на доведении прототипа до ума. То есть до того момента, когда эксплуатация паровой машины в виде источника энергии будет обходиться в годовом исчислении выгодней, чем водяного привода. Причем первый образец, а также еще пару таковых, после того как они будут построены, я велел не разбирать ни в коем случае. Потом в музей поместим…

А первого января из Москвы, куда я отбыл, убедившись, что в Польше все успокоилось и вероятность бунта практически сошла на нет, было объявлено по армии о жалованной царем награде. Каждый рядовой получал по десять рублев. И далее все шло по нарастающей. Капитану уже выдавалось сто. Полковнику пятьсот. А генералу-воеводе князю Скопину-Шуйскому жаловано было аж десять тысяч. Кроме того, офицерам рекомендовалось из выделенных сумм кого-то из наиболее отличившихся поощрить и самостоятельно… Но также было объявлено, что сии жалованные деньги будут вручены лишь после вывода войска на места постоянной дислокации. Еще более оживлять денежное обращение в Польше и Литве я не собирался…

По весне был аннулирован чрезвычайный военный налог, введенный на время войны. А также развернуты работы по строительству новых мощных крепостей и широкой перестройке старых по новым южным и западным границам страны. Всего было решено перестроить и наново возвести пятнадцать крепостей. Каменец, Журавно, Галич и три новых по Днестру — на юге, Львов, Белз, Брест-Литовский, Гродно и пять новых — на западе. Все восемь новых крепостей планировались в первую очередь как военные городки, в коих и будут в основном стоять гарнизонами защищающие новые границы войска и обучаться пополнение. Там же разместилось и восемь полков крепостной артиллерии, а еще два были розданы по ротам в перестраиваемые старые крепости. Причем я планировал, что в новые крепости будет в основном призываться пополнение из старых земель страны, а новики и охочие люди с новых земель будут отправляться в военные городки в старые губернии. По моему разумению, требовалось как можно быстрее перемешать и, так сказать, привести к общему знаменателю все вновь приобретенные земли, дабы никаких различий напрочь не осталось.

Каждая из новых крепостей бастионного типа должна была с учетом всех затрат и артиллерии обойтись не менее чем в пятьсот тысяч, да и ремонт и перестройка старых также требовали больших затрат, но благодаря проведенной операции деньги на сие были. Так что работы развернулись немедленно.

Кроме того, еще триста тысяч рублей были ассигнованы на перестройку системы государственного управления в трех новых губерниях — Минской, Пинской и Киевской. Коя прошла довольно быстро. И уже на следующий год местная шляхта с некоторым раздражением обнаружила, что их «холопы» обнаглели настолько, что смеют подавать голос в их присутствии…

Я же приступил к двум давно ожидаемым делам — денежной реформе и организации банка…

Еще в самом начале своего пребывания в этом времени я, к своему изумлению, обнаружил, что деньги здесь чеканило отнюдь не только государство, а все кому не лень[42]… ну практически. Я тогда даже плотоядно помечтал, как я бы здесь развернулся… ежели бы не был тем самым государством. К тому же ходило монет в обращении великое множество. Одних серебряных копеек было два вида — московки и новгородки. Кроме того, на территории страны имели хождение немецкие и чешские талеры, голландские левендалеры, ефимки, представлявшие собой те же талеры, но с русской монетной печатью, золотые и серебряные флорины, венецианские цехины, турецкие акче и еще туча всякой иной монеты. А вот русского рубля не было. Ну не чеканили его вообще. Однако, поскольку это работало, причем не так уж чтобы и худо-бедно, я решил сразу ничего не ломать. Но теперь я решил, что пришло время навести порядок в денежном обращении и исправить эту прямо-таки вопиющую несправедливость. Ибо сейчас для сего — самый удачный момент, ведь вследствие операции по ограблению Польши у меня в руках оказался излишек весового серебра и золота где-то миллионов на тридцать, и я совершенно не был способен придумать, каким образом мне потребуется вводить его в обращение в ближайшие пару лет. Так что можно было начать чеканку монеты, не изымая серебро из оборота, а саму реформу провести мягко, допустив на некоторое время параллельное хождение старой и новой валюты, чтобы денежная реформа не стала шоком для моей растущей экономики.

Сама реформа заключалась в следующем. Начал я с того, что облегчил рубль и привел его в соответствие с наиболее распространенной западной монетой — талером. И начал чеканить его в двух металлах — серебре и золоте, равных в пересчете на стоимостный вес чистого металла. В дальнейшем планировалась чеканка золотых пяти- и десятирублевых монет, а также серебряной полтины. Копейка становилась медной, так же как гривенник, алтын и деньга. Причем по весовой стоимости металла планирующиеся к наибольшему распространению медные деньги в реальном стоимостном выражении должны были проигрывать серебру в два с половиной раза. Ну то есть если мерить металл по стоимости на вес, то серебряная полтина должна была равняться ста двадцати пяти медным копейкам… Каковая операция должна была принести в мою казну не менее трех миллионов рублей. Впрочем, кто сказал, что художественное исполнение не имеет цены? Новые монеты должны были стать, по местным меркам, настоящим произведением искусства. Потому что мои монетные чеканы были заказаны лучшим художникам этого времени — Рембрандту, Лорену Клоду, ван Дейку, Пуссену, Рубенсу. Кстати, образцы таковых они резали на камеях из топазов и сапфиров (на что пошли камни с отправленной на переплавку золотой и серебряной утвари). А изготавливать уже непосредственно чеканы должен был Аким из тигельной стали с последующей закалкой и оттяжкой. Так же как и новые станки, способные выдавать до шести тысяч монет в час. Все изложенное давало мне все основания предполагать, что новая монета будет начеканена быстро, не более чем за год, а замена чеканов по мере их износа не будет представлять никаких проблем. И вообще, денежное обращение в стране я окончательно возьму в свои твердые руки. Для чего в Белоозере сейчас строился специальный казенный острог Монетного двора с плавильными печами и монетными станками. А также с двумя рядами стен и специально разработанной мной системой безопасности.

Ну а организация банка должна была, как я надеялся, предоставить мне возможность вообще перевести существенную часть денежного обращения на вексельную схему. Для чего вывезенные из Китая бумагодельные мастера сейчас активно работали над разработкой особенной, с очень сложной рецептурой бумаги, да еще и со специальными невиданно сложными и причудливыми водяными знаками, а тем же художникам по выполнении ими заказа на штампы планировалось заказать граверные штампы для производства многоцветных бумажных векселей на двадцать, пятьдесят, сто, двести и пятьсот рублей. То есть на самом деле это должны были быть уже не векселя, а бумажные деньги, то есть ассигнации, но сего здесь пока еще не знали и пока продолжали именовать их по-привычному. А около сотни дьяков под руководством трех десятков наиболее расположенных к сему бывших выпускников царевой школы, откомандированных из армии, сейчас торчали в Ломбардии и Тоскане, усиленно изучая опыт итальянских банкиров. Там же усиленно трудились и несколько десятков приказчиков, откомандированных «государевой гостевой сотней». Все они должны были провести в Италии год, после чего я собирался организовать нечто вроде научной конференции с участием купцов, земцев и большинства крупных вотчинников для широкого разъяснения того, зачем нужно это самое «Государево-гостевое денежное товариство» и какие выгоды от него можно будет поиметь. После коей вновь разослать эту итальянскую команду еще странам по пяти-шести. В Голландию, к Фуггерам, в Священную Римскую империю, во Францию, Англию и Швецию для ознакомления с состоянием дел в этой области еще и в них… ну если получится. А то после Польской войны на меня в Европе уже стали поглядывать не без настороженности. Русский медведь, которого до сих пор никто не считал европейским игроком, а только лишь ресурсом, коий с той или иной степенью вероятности можно было бы использовать в своей игре, внезапно проснулся. И это многим, да что там стесняться, никому не нравилось. Ну да привыкайте, родные, вам теперь придется с этим жить…

Так что и с банком у меня все более-менее двигалось своим чередом…

К осени я вывел из Польши треть армии, коей сразу же были выданы ранее объявленные наградные деньги, а затем полки сдали на склады вооружение и были распущены на полтора года на «жилое». Дворяне и дети боярские, ранее не имевшие поместий, после Польской войны были испомещены основной массой на южных и заволжских землях, и потому большинство таковых из распущенных полков торопливо отправилось посмотреть, что за землица им досталась. Землица оказалась в основном доброй, вот только большая ее часть лежала «впусте». И потому в старых землях тут же возник ажиотаж, вызванный тем, что получившие содержание и «царевы награды» и потому весьма денежные офицеры и сержанты принялись сманивать крестьян из старых земель. Пришлось вмешаться и законодательно ограничить число крестьянских семей, поряжавшихся (то есть заключивших порядный договор, или порядье) на новые поместья, двумя. Тем не менее новоиспеченным помещикам было выдано дозволение порядить еще и по одной семье из немецких переселенцев, кои довольно плотным потоком текли в Россию через карантинные дворы. Письма первых переселенцев наконец-то сработали… а может, главной причиной явилось начало в Священной Римской империи очередного этапа их уже ставшей привычной мясорубки. За три года Польской войны ко мне притекло почти двести тысяч душ, которых я попытался размазать ровным слоем по северным, центральным, уральским и сибирским губерниям. В южных и приволжских и так уже было довольно немцев. В иных деревнях уже осело по две семьи немцев, что было совсем уж против моих планов. Впрочем, ассимиляция ранее осевших, к моему удивлению, шла очень неплохими темпами. У меня имелись сведения как минимум о двенадцати приходских советах, где старостами являлись перекрестившиеся в православие немцы, завоевавшие уважение своих новых русских односельчан честностью и скрупулезностью подхода к общинным делам. Кроме того, как выяснилось уже заметно позже, кое-кто из наиболее ушлых новоиспеченных помещиков шустро смотались в оккупированные польские земли, в места, с коих их только что вывели, да сманили оттуда еще и некоторое число поляков. Как им это удалось — я не понял, но однако же…

А первого января нового тысяча шестьсот сорокового года состоялся первый в России Новогодний бал….

К этому балу все шло уже давно. Через год после свадьбы я выбил-таки из патриарха Дионисия и синода благословение на проведение «увеселения для мужчин и женщин совместного», в коем участвовало около сотни бояр, окольничих и стольников «со жены и дщери». А также несколько десятков иноземцев семьями или в одиночестве. И не то чтобы я не мог бы провести его сам, ни на кого не оглядываясь, — патриарх и синод от меня приняли бы и не такое, но зачем порождать проблемы там, где они могут быть предупреждены заранее…

На сие мероприятие Машкой были выписаны из Франции шесть музыкантов, кои весь вечер играли «музыки разныя, слуху приятныя». Но танцевали на первом балу только две дюжины пар. Я с моим чудом (шибко неуклюже, ибо тренировался вельми мало и от случая к случаю), восемь ее фрейлин-боярышень, кои успели пожить во Франции, некоторая часть русских из числа тех, кто более-менее долго пожил за границей, и чуть больше полутора дюжин иноземцев. Вся остальная толпень торчала по стенам и пялилась на нас во все глаза.

Следующие несколько месяцев восемь боярышень и десяток иноземцев, показавших класс европейских танцев, а также все шесть музыкантов были просто нарасхват. Трое из иноземцев даже вообще решили было бросить свое ремесло и заделаться исключительно учителями танцев. Уж больно выгодным оказалось занятие. Но Иноземный приказ быстро привел их в чувство, напомнив об условиях контракта, коий они заключили с царем. Мол, три года пройдет — да хоть утанцуйтесь, а покамест — токмо в свободное время. А в рабочее — делать дело да учить учеников… Но они и в свободное весьма постарались. Поэтому на следующем балу число танцующих пар в пике достигло сорока, заставив меня задуматься о подыскании более обширного зала, а то и о постройке нового дворца. А что — оконное стекло уже производилось, причем его объемы все росли и росли, цена зеркал на внешнем рынке неуклонно ползла вниз, а сантехническое оборудование уже заимели почти три сотни домов и палат в Москве и иных городах. С деньгами тоже было все более-менее… Так что из Италии был выписан шибко известный архитектор Бернини, работавший на самого папу, коему была поставлена задача создать проект нового дворца. Но не по итальянским образцам, а по русским и византийским. То есть, конечно, не полностью отрицая итальянское, ведь в настоящий момент итальянская архитектура считалась самой-самой, наиболее передовой и продвинутой, а скорее адаптируя его, дополняя русским и византийским. Ну и учитывая погодные условия, ибо камины в России годились только в качестве интерьерного объекта, но никак не системы отопления. А изготовленные по привычным европейцам стандартам купола — рухнули бы в первую же зиму под весом накопившегося на них снега.

Бернини полгода ездил по старым русским городам — Киеву, Владимиру, Суздалю, Ростову Великому… потом еще на полгода сплавал в Стамбул, где изучал оставшиеся образцы византийской архитектуры — Святую Софию, Палатий и остальное, а затем вернулся ко мне с грандиозным планом перестройки всего Кремля. Он предлагал построить огромный, даже больше все еще строящегося собора Святого Петра в Риме, православный храм в русско-византийском стиле, но украшенный в лучших итальянских канонах, и целый дворцово-административный комплекс. Я схватился за карман. Но затем скрипя зубами велел-таки ему разработать необходимый проект. И прикинуть смету. Он сделал это. Я окаменел… а потом осторожно выдохнул. Бернини уже обошелся мне в двадцать тысяч рублей, его же проект должен был стоить мне около десяти миллионов рублей. Да Версаль в свое время обошелся в полтора раза дешевле![43] Я не сказал ни да ни нет, и Бернини продолжал вдохновенно работать, собираясь убедить наглядностью и проработанностью проекта.

К тому же он разработал еще и проект перестройки Китай-города и Белого города, правда, скорее эскизный, но все равно воплощение всех его планов даже в расчетах увеличивало мои расходы еще где-то на миллион… ну с размахом был человек, бо-ольшого таланта… Но тут, на мое счастье, на нас полезли шведы, а затем все деньги были перенацелены на военную реформу. Так что Бернини разочарованно убыл в Италию, продав мне напоследок все результаты своей работы за шесть тысяч рублей. А я положил их в дальний ящик и постарался забыть. Ухнуть такую сумму на свой домишко и церквушку… да никогда! Но забыть не удалось. Потому что ушлый и талантливый итальянец сотворил… сказку. И потому я время от времени доставал чертежи и рисунки Бернини и разглядывал их, мечтая совсем как когда-то, очень давно, когда я перебивался с картошки на хлеб, что «вот если бы у меня было много-много денег…».

Так вот, как бы там ни было, к моменту рождения моего первенца в Москве начала потихоньку устанавливаться традиция балов. Они еще не были привязаны ни к какой дате и проводились нечасто, но они появились. Причем году на шестом, когда я не выдержал и озадачил пару уже работавших на меня итальянцев-архитекторов калибром поменьше Бернини постройкой большого бального зала, коий был возведен как раз на том месте, где он и должен был бы размещаться согласно планам Бернини, вот только по ним — не в качестве отдельного помещения, а как часть большого дворца, с просьбой о разрешении об устроении ими своего бала и личном моем и царицы на нем присутствии ко мне обратилась «государева гостевая сотня». Так что первый бал в новом царевом зале устроили купцы, не поскупившиеся ни на украшение зала, ни на угощение, ни на музыкантов…

А мое чудо озарила еще одна идея. Она наслушалась рассказов о том, что первый набор в мою цареву школу был из числа сынов воинов русских, оставшихся без отцовского призрения из-за гибели родителя в боях за государя и землю русскую, и воспылала желанием организовать такую же для их дочерей. И тут же принялась деятельно претворять эту свою идею в жизнь. Ибо я ее поддержал, а настойчивости и целеустремленности ей было не занимать. А я еще раз тихо порадовался тому, какой верный выбор сделал за меня Господь (ну не я же сам его сделал, в конце-то концов, ведь женился-то на той, кого смогли сговорить). Только она, царица Мария, урожденная принцесса Генриетта Мария де Бурбон, воспитанная во Франции матерью-итальянкой, носившей фамилию Медичи, но понявшая и принявшая Россию всей душой и всем сердцем, могла так тонко, аккуратно, но непреклонно перевернуть все царившие в России порядки в отношении женщин. Потому как до ее появления я просто голову сломал, думая над тем, как мне это сделать. Ничего, кроме методов Пети Первого с его насильственным одеванием в европейское платье и насильственными же, под угрозой царева гнева, балами, на кои опять же насильно заставляли свозить барышень из девичьих теремов, на ум не приходило. Но ведь во всем остальном я, полностью разделяя цели Петра, как раз его методов старался избегать изо всех сил. Делать же что-то было надо, ибо женщина — это главная половина семьи. Ее основа, опора и надежа. И без изменения ее положения — я никогда не получу семьи, в коей будут рождаться, расти и взрослеть нужные мне и стране люди… А она пришла и — раз! — все перевернула! Так что Машка — это мое чудо, это мое Божье благоволение, она — ответ Господа на мои просьбы помочь мне приподнять его землю — Святую Русь. Теперь я знал это совершенно точно…

Так вот, осенью тысяча шестьсот тридцать пятого года в новеньком здании, построенном на территории памятного Машке Подсосенского монастыря, были собраны на казенный кошт сто четырнадцать испуганных девчонок десяти-одиннадцати годов от роду. Девочек должны были обучать письму, чтению, цифири, языкам разным, лекарскому делу и травознанию, кашеварству, а так же рукоделию всякому. Ну и танцам…

И вот первого января тысяча шестьсот сорокового года девочки первого потока этой царицыной школы, коим к тому моменту исполнилось по пятнадцать-шестнадцать годов, одетые в нарядные, но одинаковые платьица, представлявшие собой некую смесь российского и французского покроя (но отнюдь не помесь французского с нижегородским), над коими мы с женой колдовали вместе, вступили на сияющий паркет кремлевского бального зала… Жена смотрела на них повлажневшими глазами. А я… внезапно понял. Вот оно. Вот таким и должен быть первый официальный бал в году. И участвовать в нем непременно будут именно те, на кого я возлагаю основные надежды на то, что после того, как Господь заберет меня из этого мира, Россия не остановится и не покатится назад. А начнет набирать, набирать и набирать… Вот эти совершенно по-новому воспитанные и обученные девчонки, мои самые смелые и доблестные молодые офицеры, мои самые лучшие молодые розмыслы, дохтура, купцы. Даст бог, сладится у них — вот и возникнут те самые семьи, о которых я мечтаю… Короче, это будет бал молодости и будущего.

Похоже, все эти мысли отразились у меня на лице, потому что мое чудо, идя за моей рукой в очередной фигуре, тихонько наклонила ко мне голову и шепнула:

— Ты что-то придумал, мой любимый? Что-то очень хорошее, я вижу…

— Да, — я тихонько рассмеялся, — я понял, каким должен стать этот Новогодний бал. — Запнулся, еще немного подержал на языке следующую фразу, понимая, что, если я ее все-таки произнесу, все, пути назад не будет… но даже не произнес, а скорее выдохнул: — И где он должен проходить!

Мое чудо на мгновение широко распахнула глаза, а затем ее лицо осветилось несмелой улыбкой.

— Ты… решился?

Ну а что вы думали-то? Она сразу поняла, потому как частенько вместе со мной сиживала вечерами, разглядывая чертежи и рисунки Бернини. Поэтому я легонько кивнул и прошептал ей на ушко:

— Да…

Я стоял у окна и смотрел на зарево, поднимавшееся над Москвой. Москва горела, горела страшно, так, как, вероятно, она горела в далеком тысяча пятьсот семьдесят первом, во время набега Девлет-Гирея (когда я учился в царевой школе, после сего прошло тридцать лет, и те бедствия были еще достаточно свежи в памяти у всех поголовно). И я знал, что именно мое решение начать огромную, доселе невиданную стройку послужило причиной этого огромного пожара. Ну не непосредственно, конечно… Просто вследствие этого в Москву набежало столько народу, что подобная скученность не могла не привести к тому, что кто-то где-то… Москва горела. На наше счастье, пожар разгорался неторопливо. В Москве почти совсем уже не осталось соломенных крыш, коим было достаточно одной искры, дабы заняться быстро и страшно, да и крыш из дранки, кои после стоявшей недели жаркой суши, также занимались не шибко хуже, уже оставалось мало. Поэтому Москва разгоралась несколько часов. Временами казалось, что — все, управились и огонь остановлен, но перенесенные ветром искры разгорались где-то в стороне, и пожар вновь набирал силу, почти всегда снова возвращаясь к уже вроде как затушенному, но с другой стороны. Однако неторопливое распространение давало надежду на то, что погибших будет не так уж много.

Дверь моего кабинета тихо распахнулась, и по полу прошелестели легкие шаги. Я не обернулся. Я знал, кто пришел…

— Не вини себя, — тихо произнесла моя Машка, прижимаясь ко мне и касаясь губами моего плеча. — То не твоя вина… Все равно это рано или поздно должно было случиться. Деревянный город…

Бог мой, как она меня читает… Ведь ни слова, ни звука, ни жеста — а все поняла.

Я вздохнул и, подняв руку, обнял ее за хрупкие на вид плечи, которые, как я знал, на самом деле были прочнее любого гранита…

— Может быть… ладно. — Я усмехнулся, а затем, повинуясь какому-то наитию, тихо прошептал внезапно всплывшие в памяти слова какой-то песни, ни начала, ни конца которой я не помнил, только пару строчек: — Но мы, мы должны победить — иначе для чего на свет мы рождены. И пусть этот путь неудачно начат, будем до конца ему верны.

Но на душе щемило. Ой, как бы это не начало черной полосы! Уж больно в последние десять лет все складывалось удачно. И Польская война началась удачно, как раз к моменту окончания военной реформы, то есть аккурат под новую армию, и промышленность и торговля росли так, что я диву давался, и «Вест-индское торговое товариство» эвон как развернулось… С ним все началось с того, что в приданое Машке французы отдали нам Гваделупу. Я-то на что-то реально полезное и так не рассчитывал, ну не с таким хитрованом, как Ришелье, но острову слегка обрадовался. Сахар-то для сгущенки все равно возить надо. Так чего бы не самим, а не через третьи руки. А так — база появлялась. Однако торговать через океан, не имея никаких промежуточных опорных баз, было немыслимо. А снабжаться, а также килеваться и докероваться в чужих портах — означало лишиться большей части прибыли. Уж на чем, на чем, а на вест-индской торговле все государства занимались самым прямым и наглым протекционизмом. Так что я начал водить рылом на предмет промежуточных баз. И первую удалось ухватить всего через год, причем буквально наудачу…

Дело в том, что, как выяснилось, Шетлендские острова изначально принадлежали датчанам. То есть на самом деле норвежцам, но в тысяча триста сорок седьмом году Норвегия пострадала от Черной смерти и потому в тысяча триста девяносто седьмом году вошла в Кальмарскую унию с Данией. И все было нормально, пока королем в Дании не стал Христиан I, который (вот неожиданность-то) испытывал шибкие финансовые затруднения. Дело в том, что его дочь Маргарет была обручена с Яковом III Шотландским в тысяча четыреста шестьдесят восьмом году, и он нуждался в средствах на приданое. Ну и придумал решить этот вопрос по-родственному. И, не ставя в известность рискрод, Христиан заключил восьмого сентября тысяча четыреста шестьдесят восьмого года соглашение о закладке будущим родственникам-шотландцам сначала Оркнейских островов — за пятьдесят тысяч гульденов. Но этого ему показалось мало, а может, просто во вкус вошел, поэтому двадцать восьмого мая следующего года он заложил им же еще и Шетленды, причем всего за восемь тысяч. Но (на мое счастье) он оставил в контракте пункт о возможности выкупа островов за фиксированную сумму в двести десять килограммов золота или две тысячи триста десять килограммов серебра.

Так вот, в то время как я усиленно водил рылом насчет баз, уже английский король Яков I, он же шотландский король Яков VI (в настоящее время Англия и Шотландия оставались еще строго различными государствами, объединенными только лишь королем), испытывал дикие трудности с деньгами. Такие, что даже торговал титулами, вследствие чего мой агент при английском дворе официально стал английским бароном. У датчан вследствие их перманентных войн со шведами с финансами тоже все было не слава богу, к тому же как раз вследствие этих войн они усиленно старались задружиться со мной. Чему я отнюдь не противился, не доводя, однако, дела до самого главного и значительного подтверждения этой дружбы, которое так жаждали получить от меня датчане, а именно — до ввязывания в войну со Швецией. Так что после полутора лет сложных переговоров и… отнюдь не двух с небольшим, а почти шести тонн серебра, две трети которого получил англо-шотландский Яков I–VI, а остальное — датчане, Шетленды сначала вернулись под сень датской короны, а затем были благополучно проданы мне. Причем уже без всяких левых пунктов насчет возможности последующего выкупа. И это обошлось мне еще в полтонны серебра. Но дело того стоило…

После смерти Якова его сынок Карл I начал было разевать рот, но, узнав о сумме, которую он должен был бы мне вернуть в случае расторжения договора, быстренько заткнулся и подтвердил договор. Ибо проблемы с деньгами с окончанием правления его батюшки отнюдь не исчезли, а еще более усугубились. Я же за это время успел создать на Большом Тароватом, как теперь стали именовать Мейнленд, сильную опорную базу с доками, двумя большими фортами и довольно крупным торговым городом. Кроме того, туда было переселено около сотни семей поморов и две сотни семей крестьян, а также размещен гарнизон из двух сотен стрельцов с пушкарями и сотни казаков. Ну и до кучи на его порт базировалась конвойная эскадра из шести флейтов. Так что отобрать у меня как минимум этот остров у Карла тоже бы не получилось. Шотландскому флоту он просто был не по зубам, а нацелить на него куда более сильный английский флот король без согласования с парламентом, коий он все время разгонял, просто не мог.

Приблизительно такую же операцию я планировал провернуть и с португальцами, сначала арендовав у них на Флорише, расположенном на далеком отшибе Азорского архипелага островке, землю под факторию. Вернее, с испанцами, поскольку в настоящее время Португалия находилась с Испанией в так называемой Иберийской унии, ну типа как та же Норвегия с Данией. Но с Испанией у меня вследствие моих близких и по большей части дружественных контактов с Соединенными провинциями, независимость коих испанцы все никак не хотели признавать, отношения были не очень. Так что никаких особенных подвижек не произошло. А тут еще начались напряги со шведами, и все мои планы пошли прахом. Однако торговая линия оказалась установлена и начала активно использоваться…

— Ну что, Петро? Видно что?

— Нет, батько, темно… вода вокруг.

Кошевой атаман Андрий Перебийнос тяжело сгорбился. Но тут беглая волна ударила в борт лодьи, и та завалилась набок. Сидевший за рулевым веслом атаман тут же вцепился в руль и заорал:

— Навались, браты-казаки, навались!..

И казаки навалились. А куда было деваться? Шторм мотал их по этому чужому, холодному морю уже третий день. Застывшие руки уже еле ворочали ставшие почти неподъемными весла, глаза слипались, в желудках урчало, потому что то, что им удалось кинуть в брюхо за эти три дня, могло бы уместить на малой в ладонь тряпице. К тому же кончалась пресная вода. А берега все не было…

Какой черт занес их сюда, на самый край земли, за тысячи и тысячи верст от родимого Чигирина? Атаман вздохнул. Да кто ж знал, что оно так повернется-то?

В тот день, когда все началось, он стоял в казачьем круге и вместе со всеми ржал над царевым дьяком, прибывшим требовать от присягнувших царю казаков согласно принятому ими «Уложению о царевой казацкой службе» покинуть свои дома и любовно высаженные и лелеемые уже десятилетия сады и переселиться невесть куда — в пустые и необжитые степи, где испокон веку промышляли лишь казацкие ватаги и никогда не было постоянного людского жилья, кроме редких запорожских зимников…

— Остерегитесь, казаки, — вещал дьяк, — не гневите царя-батюшку. Не рушьте данного слова! Царь наш русский, православный, батюшка Федор свет Борисович, строг, но справедлив. Коли попросите от него вспомоществования на обустройство на новом месте или еще какой легкости, то может и встречь пойти. А вот отказу не потерпит. Ибо сам слову верен и от всех иных того же ждет!

— А не было уговору дома да хозяйство кидать! — заорал Пилип Жаворонок.

— Так! — подхватили казаки. — Добре! Не было такого уговору! Любо говоришь!

— Так как это не было? — изумился дьяк. — Вот же, гляди, что в «Уложении» написано…

— Да гнать его… — заорал кто-то, — да и вся недолга!

— Верно! Верно баешь!

Атаман перестал смеяться. Казаки заводились. И это вполне могло окончиться для царева дьяка шибко худо. Нет, королевских посланников казаки не раз гнали взашей, а то и пороли, но ныне они уже не под польским королем, а под московским царем. А это совсем другое дело. Так что лучше поберечься, а то как бы оно чего не вышло…

— Ты вот что, государев человек, давай-ка тикай потихоньку отсель, с круга, в полковую избу. От греха подальше. Сам видишь, казачки разошлись, можешь и плеткой по телесам схлопотать… — Атаман потянул дьяка за рукав.

Дьяк окинул его мрачным взглядом и, не сопротивляясь, двинулся за Перебийносом.

— Ох не дело вы затеяли, казачки, ох не дело… — вздохнув, покачал головой гость, когда они вошли в горницу и уселись за стол, на который хозяйка тут же принялась метать румяные пампушки.

— Ну ты сам посуди, государев человек, — ласково начал атаман, — ну как можно дома да хозяйство бросить? Никак на такое казачки не согласятся. А в остальном мы государю — верные слуги…

Дьяк досадливо сморщился. А Перебийнос продолжил:

— И опять же с Дону-то эвон вы никого не переселяете. Как жили казачки, так и живут.

— Так, да не так… Дон-то пока еще украина и есть. Да и то там из реестровых токмо тысячи три осталось. Остальные уже на Кубань и Терек перебрались. А кто уже и на Яик подался… К тому же те украины покамест тихие, османы там не шибко озоруют. А вот новые границы… э, да что там говорить! Одно то, что вы царского повеления не выполнили, все разговоры всякого смыслу лишает…

— Так вот ты и поясни царю-батюшке, что нельзя так с казаками-то… — снова начал атаман, но дьяк уже смотрел на него как-то… ну как на обреченного, что ли… И вот именно тогда у Перебийноса впервые как-то защемило на сердце.

Дьяк уехал. И без урону. Так что атаман понадеялся, что все обойдется. Но ровно через две недели атамана разбудил громкий барабанный бой…

— К торжественному маршу!..

Я сидел на смирном белоснежном Испогане, присланном мне еще десять лет назад персидским шахом, уж не помню по какому случаю, сурово сдвинув брови и выпятив уже наполовину седую бороду. За моей спиной расположилась живописная группа из десятка бояр и великих бояр. Я принимал парад по случаю очередного выпуска пушкарской военной школы. В принципе, на самом деле таковых выпусков было пять, поскольку помимо пушкарской в строю стояли еще и выпуски пехотной, кавалеристской и военно-инженерной школ, а также Военной академии. Однако для меня наиболее важным был выпуск именно пушкарской. Потому что в первой шеренге выпускников возвышался довольно-таки долговязый молодой человек двадцати лет от роду именем Иван, фамилией Годунов, являющийся моим первенцем и ныне занимающий государственную должность наследника престола. Впрочем, Годуновых сегодня на этом плацу, на коем выстроились еще и первые роты всех полков, составляющих гарнизон Одинцовского военного городка, было трое. Кроме меня и Ваньки в строю первой роты Калужского драгунского полка стоял рядовой-новик Данила Годунов, коему через месяц должно было исполниться семнадцать лет, лишь этой весной окончивший Белкинскую цареву школу. Ну а в сорока верстах отсюда, как раз в этой Белкинской царевой школе, еще только постигал науки и ремесла двенадцатилетний Федор Годунов-младший. Ну это уже к слову… Так вот, именно таким скоплением Годуновых на этом плацу и было вызвано мое здесь присутствие. Впрочем, в Одинцово я и так приезжал гораздо чаще, чем в иные военные городки. Ибо оно было расположено наиболее близко от Москвы…

— Поротно!..

Я повел взглядом по замершему строю, найдя высокую и худую фигуру сына. Он стоял третьим в шеренге. Рослый малый вымахал. И толковый. Через год службы выбился в капралы, а затем и в военную школу попал. И окончил ее ноне вторым по списку. Причем, судя по всему, мог бы и первым. Это инструктора расстарались. Всем известно, как я всех гоняю, требуя спрашивать со своих отпрысков еще куда более, чем с любого другого. Вот и, желая мне потрафить, подзавалили парня…

А куда деваться-то? У ребят не будет, как у меня, опыта двух жизней и возможности смотреть на мир из временной растяжки в четыреста лет. А страна им достанется ох какая непростая. Так что необходимо закладывать традиции семейного воспитания. Я ведь почему принял решение и далее множить и развивать дворянство-то? Как раз именно из-за этих традиций семейного воспитания. Нет, социальные лифты в государстве необходимы. Дворянство не должно превратиться в замкнутую касту, свысока взирающую на остальных. Плохо кончится, причем и для дворянства, и для государства… Но вот то, что первую скрипку в государстве должны играть люди, превыше всего ставящие служение, — несомненно. А насчет социальных лифтов — я это дело уже предусмотрел. Так, два года назад по примеру Петра Первого я ввел в стране Табель о рангах. Правда, о десяти, а не о четырнадцати классах. Гражданские ранги начинались с писца и заканчивались великим боярином. Личное дворянство давалось только с пятого ранга — со стольника, а потомственное — с седьмого, с окольничего. Да и сама табель была слегка изменена. Скажем, думных дворян там не было вовсе, а бояр было аж два чина — просто бояре и великие бояре. Скажете, писец — не шибко благозвучно звучит? А типа какой-нибудь коллежский асессор, значит, благозвучнее…

А вот у военных личное дворянство давалось с первого же ранга — лейтенант, а потомственное с пятого — с майора. И начинать службу все дворяне все одно должны были с рядового того полка, к коему были приписаны Разрядным приказом. Только выпускникам царевых школ давалась возможность выбрать род войск и полк, в коем они хотели бы начинать службу. Ну в пределах имеющихся квот, конечно. Спросите, почему им и уж тем более всем, а не, там, десятку лучших? Да потому, что, так сказать, по заслугам и честь. В царевых школах нерадивых неучей не было. Требования к уровню знаний и навыков, кои должны были показывать школьные отроки, — и ранее были вельми суровы, а теперь и еще ужесточились. Хотя в первые три года никого не отчисляли, предпочитая пороть. Даже Ваньке, коий все время обучения никогда не опускался ниже пятого результата на потоке, и то досталось раз шесть. Данила же, по характеру более мамин, чем мой, то есть натура куда более романтическая, сумел набрать такой результат за один первый же год. А Федьку мне даже пару месяцев назад, когда заезжал по делам в Белкино, пришлось успокаивать. Он был твердо уверен, что ему назначили порку несправедливо. Что, впрочем, на самом деле могло быть и недалеко от истины. Ибо в царевых школах действовал негласный принцип: как минимум раз в год каждый отрок должен побывать на конюшнях. Дабы знал и не забывал, каково оно… Но зато на четвертом году слабо успевающего выученика, по субботам не вылезающего из конюшен, где обычно и происходила порка, вполне могли выпереть из стен сего учебного заведения с формулировкой «за нерадение в учебе».

— Бей! Бей!

— Все на Песчаную дорогу! В Русскую деревню[1]! Бей русских!

— Бей! Бей!

— Эгей! Вперед, к Пороховой башне!

Отто Циммерман несся вперед, сжимая палку и разрывая рот в надсадном крике. Рядом с ним, потрясая не только палками, но и топорами, а кое-кто даже кинжалами и шпагами, бежало еще около сотни таких же, как он, молодых и не очень мелких торговцев, ремесленников и приказчиков, многие из которых состояли в древней и весьма уважаемой в городе гильдии Черноголовых[2]. Наконец-то! Началось! Засилью этих проклятых русских в славном вольном городе Риге наступает конец! Честные рижане единым порывом поднялись на защиту своих прав и свобод, гнусно попираемых этими варварами с Востока…

— Бей! Бей!

Толпа выскочила к Песчаной, или, как ее стали именовать не так уж и давно, где-то после осады Риги шведами, Пороховой башне и ринулась мимо нее на Большую Песчаную дорогу, в район, именуемый Русской деревней, в котором еще с конца двенадцатого века селились русские ремесленники и купцы. За последние десять лет этот район неимоверно разросся. Ну еще бы, с той поры как проклятый швед Оксеншерна, чтоб его наконец-то черти забрали, установил для русских варваров нулевые таможенные пошлины, через Ригу валом пошел русский хлеб, лен, тушенка, фарфор и остальные товары. Вот только честному рижскому купцу от сего не было никакого прибытка. Потому что все эти товары везли сами русские купцы, на своих же русских кораблях… ну не совсем русских, конечно. Когда это русские могли сделать хоть что-то путное своими кривыми руками? Совершенно понятно, что все эти корабли русским кто-то построил. И товары, которыми они торгуют, также для них кто-то произвел. Ну не сами же они это сделали, в конце-то концов? Даже смешно такое предполагать! Они просто нагло воспользовались чьим-то трудом, присвоив себе исконно немецкое право торговать на балтийском побережье. Ну всем же известно, что это право со времен Ганзы принадлежит только немецким купцам! И в старые добрые времена, при благословенном Ливонском ордене, русские знали свое место. Тихонько доплывали до Риги и сбывали весь свой товар местным купцам. А куда деваться — таковы законы! Ну а с другой стороны Балтики приплывали собратья-ганзейцы и тут же весь товар у рижских купцов и покупали. Вот это было время… И плыть никуда не надо — и прибыль в кошельках знатная! Впрочем, при поляках тоже было куда ни шло, поляки же тоже славяне и потому, так же как и русские, совершенно неспособны к торговле. Поэтому им все равно приходилось обращаться за помощью к купцам славного немецкого города Риги. Да и шведы вначале вели себя как приличные люди. А вот когда покойный шведский король Густав II Адольф надумал ввязаться в не так уж давно закончившуюся войну в Германии, которую все уже начали называть Тридцатилетней, все и началась…

Я сидел и смотрел на человека, стоящего передо мной. Узкие раскосые глаза, черные волосы, смуглая кожа и угадываемые под рясой кривые ноги — наследство сотен поколений степных всадников. Кто же он такой? Какого роду-племени? Я хмыкнул, потому что вопрос был глупым. Он — русский…

Последняя перепись населения, которую впервые осуществили совместно два приказа — Большой казны и Большой счетный, принесла мне очень интересные сведения. Численность населения страны уже перевалила за двадцать три миллиона. И это счетных! То есть только тех, на ком лежала та или иная тягота — служба государева, божье моление и сиротское бо старческое призрение, коим облагались монастыри и епархии (у меня не поотлыниваешь), государева казачья служба, подушная подать либо ясак. Кроме того, по прикидкам дьяков Счетного приказа, на территории страны проживало где-то около миллиона несосчитанных — среди которых были и калики перехожие, и скоморохи, ватаги, коих удалось-таки отучить от татьбы, но по большей части таковые жили, конечно, в совсем уж глухих таежных, степных и тундровых стойбищах. Эта перепись, проводимая в первую очередь для приказа Большой казны, нуждающегося в регулярном обновлении базы подушного налогообложения, впервые прошла по более расширенному списку параметров.

Я решил поставить многие свои экономические и демографические программы на научную основу, для чего и основал Счетный приказ, повелев ему неустанно собирать сведения откуда только возможно — из таможенных и карантинных изб, от царевых мытней, из общинных списков и так далее. Ну и регулярно работать «в поле». Так что нынешняя перепись развернула передо мной куда как более обширную картину современного состояния России, чем та, которой я обладал ранее. И вот тут-то выяснилось, что на вопрос, какого ты, родимый, роду-племени, подавляющее большинство населения ничтоже сумняшеся ответствовало — русский. А конкретно — таковыми объявило себя почти двадцать два миллиона человек. При том что ранее считалось, что в стране живет не менее четырех миллионов инородцев — татары, мордва, чуваши, тунгусы, ногайцы, башкиры, вотяки, монголы и так далее. Не говоря уж о не так давно переселившихся немцах и всяких там поляках с молдаванами, также активно бегущих кто от своих панов, а кто от османов на мои западные и южные земли.

Я так сильно заинтересовался такой странной статистикой, что даже повелел провести специальное расследование, которое поручил игумену основанного еще моим батюшкой Заиконоспасского монастыря Григорию. А тот отрядил на сие дело инока Иону, оказавшегося крещеным ногайцем, взятым в Божьи слуги малым ребенком, из числа тех отроков, коих я повелел принять в обучение в монастыри после той давней уже замятни, случившейся между башкирами, казанскими татарами и ногайцами аккурат опосля Южной войны. Заиконоспасский и еще три монастыря числились ставропигиальными только формально, а на самом деле состояли в так называемом особливом списке, то есть управлялись напрямую не только патриархом, но и царем. Все четыре монастыря имели свой особенный устав, возглавлялись игуменами из числа тех, что в свое время сумели освоить школу Шаолиня и, по существу, являлись моим православным ответом на существование иезуитов. А что?

Именно иезуиты в свое время сумели окрестить всю Латинскую Америку и Африку, коя в двадцатом — двадцать первом веках в основном и будет содержать Престол святого Петра. И именно латиноамериканцы и африканцы составляют три четверти того самого миллиарда католиков, коим так гордятся папы, именуя свою паству самой многочисленной христианской конфессией в мире. Так разве нам, православным, помешает специализированная структура, заточенная под подобные задачи? Вот и я так считаю… То есть как оно будет на самом деле, надо еще, конечно, посмотреть, но попробовать сотворить с Божьей помощью (потому как без нее в таком деле все равно ничего не получится), нечто такое я рискнул. И пока поводов для разочарования не просматривалось…

Так вот сейчас инок Иона, поедая меня своими раскосыми глазами, докладывал мне результаты своего расследования. Я сделал жест рукой, прерывая доклад, и некоторое время размышлял над изложенным. А затем задумчиво переспросил:

— Значит, говоришь, среди тех, кого ранее считали казанскими татарами, православных и русскими себя считающих таперича более половины выходит?

Инок смущенно кашлянул.

— Не совсем так, государь. Среди татар число магометан за сорок лет токмо на треть упало. Ну, может, чуть больше… Просто опосля той замятни… ну которую казанцы, башкиры и ногайцы между собой учинили, многие роды вырезаны были либо зимой повымерзли. А в те земли другие пришли — и из русских уездов, а тако же мордва и чуваши. А оне спокон веку уже как православные. И многие, пришедши, жинок себе из татарок взяли, ну покрестив их, конечно. А потом так и пошло… У новых поселенцев твоей волей, государь, да патриарховым радением церкви строиться начали, а мечетей в округе мало. Почитай, токмо в городах. Потому и остальной народишко-то начал креститься, чтобы не во блуде, а по закону жить. Да и ремесло какое иное токмо православным доверяли.

Например, лодьи торговые от Астрахани до торгового тракта, что между Волгой и Доном проложен, токмо тем ватагам водить дозволялось, кто крестное целование давал. А то дело выгодное. Ватаги, что лодьи купеческие бечевой да волами вверх по Волге таскают, более всего в тех краях серебра имают. Потому и женихи из них знатные, и семьи у таковых завсегда многочисленные… И царь-рыбу опять же ловить токмо те артели могли, кто крест целовал по цареву закону сие справлять. Вот много татар и покрестилось. А там и школы приходские, тако же твоим тщанием и патриаршим радением устроенные… Так что ежели отцы более по житейскому умыслию крестились, то дети, батюшками в приходских школах обученные, в вере уже куда тверже стояли. А ноне, как внуки пошли, и вообще… — Инок махнул рукой.

А я мысленно усмехнулся. Значит, вот как они самоидентифицируются-то. Считай, по-казачьи. Потому как казаки своего каким образом определяли? По-русски говоришь, по-православному крестишься, кругу казачьему крест целуешь? Все — казак! Так и тут. По-русски говоришь? Веры православной? Следовательно — русский, и никаких гвоздей!

Скажете — а как же чистота крови?!

А никак! Еще в двадцатом веке генетикой однозначно доказано, что смешение кровей всегда потомству на благо идет. А вот близкородственный инбридинг однозначно приводит к вырождению. Американцы вон в оставленном мной будущем даже целую лотерею из-за этого затеяли по своим грин-картам. Подал в посольство анкету на английском языке — считай, лотерейный билет купил. Более чем пятидесяти тысячам человек каждый год в страну въезжать дозволяли. Ну ежели те деньги на билет и жизнь найдут. Именно для поддержания генетического разнообразия. Поскольку большинство участников такой лотереи как раз из самых бедных и отсталых стран были — из Бангладеш, Ганы и иных задворков цивилизации. Потому как, чтобы в Штаты из той же Европы попасть, никаких особенных усилий не требовалось, а вот для таких задворок цивилизации подобная лотерея — едва ли не единственный шанс перепрыгнуть из глухого угла третьего мира в первый. Пусть даже на его помойки, потому как ничего более таким иммигрантам по первости там не светило… Да еще и самые сливки наловчились снимать. Ведь чтобы в этой лотерее участвовать — английский язык знать надо, а его еще попробуй в этих странах выучи. Очень большое упорство и волю иметь надобно…

Впрочем, у нас, русских, нечто подобное вообще спокон веку как бы само по себе творилось. Вот, скажем, я — русский? Да стопроцентно! Не просто русский, но еще и русский царь. А по Разрядным книгам (уж не знаю, насколько им можно верить) предком Годуновых был татарский князь Чета, перешедший на русскую службу во времена Ивана Калиты. И мы, Годуновы, такие не одни. Недаром моя тетушка… ну та, которая аккурат в самом конце двадцатого века преставилась, говаривала: «Колупни русского — отыщешь татарина». И вообще, среди предков русской знати кого только не встречается. О скандинавах, татарах, литвинах и греках я уж и не говорю — сплошь и рядом, так ведь совсем экзотические предки есть — от гишпанцев до шотландцев и персиян. Кого только на службу к русским князьям не заносило, и кто только здесь, на Руси-матушке, не оседал, за верную службу князем поместьем, а то и вотчиной пожалованный… Да и простой народ, вроде как испокон веку здесь проживавший, возьми — так тоже с этой исконной русскостью (коей так кичились в покинутом мною времени всякие крайние русские националисты) проблема вылезает. Стоит только чуть в глубь веков залезть, так среди своих предков можно и такого отыскать, коий на тебя, назови ты его русским, с кулаками полезет. И орать будет, что не хрен обзываться, потому как он тебе никакой не русский, а самый что ни на есть полянин, или древлянин, или кривич, или вятич, или радимич, или чистокровный мурома! Из коих, как известно, самый главный русский богатырь — Илья Муромец и был. О-хо-хонюшки, нет, если в эти национальные дела углубляться, так вообще мозги закипят…

Ну да и не хрен углубляться! Потому как, по моему мнению, все идет ну просто преотлично: число русских — множится, и они друг за дружку тут крепко держатся, не глядя на то, у кого какие волосы и глаза. А не как в мое время, когда в той же Чечне, Таджикистане и иных национальных окраинах русские семьи вырезали, а их такие же русские соседи, за которыми ну совершенно точно должны были прийти уже завтра, молча сидели по своим дворам и молились, чтобы вот сегодня, сейчас, пронесло бы. То есть умри ты сегодня — а я завтра. Так, кстати, со многими там и произошло… А на рожу смотреть — последнее дело. Эвон так почитай большую часть русского населения Сибири можно нерусскими объявить. Ведь почти все казачки́ сибирские себе в женки якуток, тунгусок да вогулок взяли[5], и ребятенки у них с очень характерным разрезом глаз понарождались. И что теперь?..

Вот только немцы-то как шустро себя в русские записали. Еще поколение не сменилось, а уже обрусели. Значит, сработала моя идея их по одной семье в русские деревни расселять…

— Фи-фи-фиу! — Лихой свист разнесся окрест, сбив с деревьев нахохлившихся снегирей и синиц.

Олениха с тремя уже заматеревшими молодыми оленями, продолжавшими следовать за матерью скорее по привычке, чем по какой-то особенной необходимости, прянула ушами и легким шагом двинулась в сторону противоположную той, откуда донесся этот лихой свист. Ибо он означал опасность. Так шумно вели себя в лесу только чужие. Эти чужие появились здесь не так уж и давно. И были очень похожи на один из народов леса, поскольку так же ходили на двух задних лапах, одевались в не свои шкуры и пахли опасным дымом, но тот народ знал и чтил лесные законы. Эти же вели себя как хотели, не соблюдая законов и не уважая установлений, и потому добра от них ждать не стоило. Следовательно, хотя ничто и не говорило за то, что чужие затеяли здесь свой буйный охотничий гон, поскорее убраться с их пути — было самым разумным поступком. А еще никто в лесу не мог упрекнуть олениху, что она хоть раз не прислушалась к голосу разума…

— Эй-гей-гей! — заорал шедший ходкой рысью в голове довольно многочисленной, под сотню всадников, кавалькады высокий молодец, одетый в форменный драгунский полушубок с погоном на левом плече, на котором посверкивали знаки различия лейтенанта. В руках он держал пику, увенчанную небольшим штандартом, означавшим, что в составе отряда едет член царской фамилии.

Ехавший в паре шагов вслед за ним всадник усмехнулся:

— Эк тебя, Лукьян, и свербит!

— Так домой же едем, царевич-государь! — весело отозвался драгун. — Жуть как по русским бабам соскучился. Эти дючерки надоели хуже горькой редьки. Потны, грязны — мочи нету.

— Угу, то-то ты с их деревни и не вылазил, — тут же поддел его другой всадник, — наверное, от шибкого отвращения.

Вокруг тут же охотно разлился громкий хохот. Сразу было видно, что кавалькада состоит из молодых, здоровых и полных энергии парней, которые всегда готовы всласть позубоскалить и повеселиться.

— Ты давай, Лукьян, похоть-то свою поумерь, — отсмеявшись, снова свернул на поучительный тон всадник, коего лихой драгун назвал царевичем-государем. — А то вскоре на уральских рудах окажешься. Это здеся, у диких народов, русскому девку подложить — в обычае и правиле. А мы ноне на Русь-матушку возвращаемся. Там ежели кого недобрым обычаем снасилишь — тут же в железа угодишь.

— Да почто ж недобрым-то, царевич-государь? — весело отозвался драгун. — Нешто на такого молодца, как я, какой горячей вдовушки не отыщется? Ни в жисть не поверю!

И все снова засмеялись.

Из Сунгаринской крепости царевич с конвоем выехал через несколько дней после ледостава. Вышли одвуконь да с вьючными, взяв во вьюки добро овса, поэтому шли ходко и за четыре дня добрались до Яроцкого острога, что стоял при слиянии Амура и Сунгари. Могли и быстрее, но на Сунгари лед пока был хрупкий, потому шли сторожко, часто уходя с реки на берег, что немного замедляло движение. В Яроцком остроге дали коням двухдневный роздых, да и сами попарились в баньке, отдохнули и отоспались в тепле. После чего, взяв проводников из местных, Амуром двинулись к Албазину.

В Албазине встренулись с конвоем среднего брата царевича Ивана — Данилы, коий еще по чистой воде убыл на Амур встречать вызванных им из Уральской царской вотчины рудознатцев. Братья обнялись, потом Данила ехидно поддел брата:

— Что, старший, жениться едешь?

Официальной причиной того, что наследник престола следовал в столицу, действительно считалась его предстоящая женитьба. Нареченная невеста царевича, дочь нового португальского короля Екатерина Браганская, коей только-только исполнилось шестнадцать лет, аккурат по весне должна была отправиться в путешествие к своему будущему мужу.

— Еду, — усмехнувшись, отозвался Иван, а затем прищурился и подковырнул брата в ответ: — И надеюсь, что у меня первая брачная ночь сразу же опосля венчания будет. А не как у некоторых…

Данилу, несмотря на то что он был младше брата на три года, уже оженили. На дочери вассала Российского государства герцога Курляндского Якоба Кеттлера — Луизе Елизавете. По личной просьбе самого герцога. Якоб Кеттлер мечтал о развитии колониальной торговли, но втиснуться в эту чрезвычайно выгодную нишу можно было, только заимев собственные колонии, поскольку колониальная торговля была крайне монополизирована и ни испанцы, ни голландцы, ни французы, ни англичане, ни даже русские иностранных купцов в свои колонии не пускали. Более того, корабли под чужим флагом, застигнутые в собственных водах, считались призом. Герцог предпринял несколько попыток организовать свои собственные колонии — в Вест-Индии, на острове Тобаго, и в Африке, на острове Святого Андрея. Но ему было совершенно ясно, что сил одного его герцогства для их удержания крайне недостаточно. И потому он сделал хитрый ход, сосватав дочь за русского царевича и отдав в приданое за ней свои колонии, но оговорив при этом права своих купцов торговать в них беспошлинно. Как там дело пошло дальше, обоим царевичам было неизвестно, но, зная волчью хватку батюшки, а также уже имеющуюся у России в Вест-Индии опорную базу в виде полученного за их матушкой в приданое острова Гваделупа, ныне переименованного в Святую Марию, как раз в честь матушки, можно было предположить, что все курляндские колонии уже прочно закреплены за Россией…

Но дело было в том, что столь ранняя женитьба никакой регулярной семейной жизни Даниле не принесла, потому как брак был чисто политическим. Жена его была покамест шибко мала, ей только исполнилось восемь лет, и она жила в семье отца, однако через пару лет должна была отправиться в Россию для обучения в организованной матушкой царицей Подсосенской монастырской школе.

Так что Данила в ответ на подначку лишь расхохотался.

— Что нового слышно? — спросил Иван, когда брат успокоился.

В конце концов, Данила был на двадцать дней пути ближе к столице, чем он сам. И уже встретил пару зимних караванов, везших в Приамурье хлеб, коего там выращивалось еще сильно недостаточно, железо, свинец, а также иные необходимые товары и… людей. Организованное переселение даточных людишек в эти края государь приостановил уже давно, снова занявшись заселением Восточного Поволжья и Дикого Поля, но охотников переселиться на новые русские земли все равно было немало. Бывало, и до десяти тысяч за зиму набегало.

Данила пожал плечами:

— Много разного. Ольку за сына римского кесаря Фердинанда сватают.

— За какого?

— За Леопольда… он ноне у кесаря один остался.

— А старший где, Фердинанд Венгерский?

— Помер.

— Эх ты, так это Олька у нас императоршей станет? — поразился старший брат.

— Похоже, — снова пожал плечами Данила, его титулы волновали мало. Гораздо больше его волновала всякая техника. — Потом королева свейская Кристина от престола отреклась, и ноне ее брательник Карл Густав у свеев царствует. А еще свеи летом наших купчишек в Риге побили да пограбили.

— Свеи?

— Ну… вообще-то шепчут, что немцы рижские. Но поскольку они под свеями ходят, то…

Иван понимающе кивнул. А что тут говорить-то? Чья власть — тому ответ и держать. И вся недолга.

— А еще ходят слухи, что батюшка войска исполчает.

Иван радостно сверкнул глазами и хлопнул себя по коленке.

— Ну наконец-то! Эх и ввалим мы свеям, чтобы неповадно было…

— Ох, братик, — снисходительно посмотрел на него Данила, — все бы тебе воевать…

Иван рассмеялся:

— Ну, братик, ты прям как батюшка! И с чего бы это всё? Ну где я здесь-то воевал? За три года, что я здесь, токмо два рейда и было. Да и в них не воевали вовсе, а замиряли. Эвон, восемнадцать монгольских родов ныне не под журженями, а под нами ходят. Нечто плохо?

— А ну как журжени обидятся?

Но старший брат махнул рукой:

— Ништо! Им сейчас совсем не до нас. Наоборот, еще сильнее в друзья набиваются и снова пушек и пищалей просят. У них на юге такие дела творятся, им там еще колупаться и колупаться. В общем, лет десять у тебя, братик, есть. Ежели… — Иван хитро прищурился, — батюшка тебя обратно раньше не потребует. Супружеский долг сполнять…

— Венчается раб божий Иван с рабой божьей Екатериной…

Я стоял и смотрел на сына и его невесту. Очень красивая получилась пара. Он — высокий, сильный, могучий, а она — хрупкая, гибкая, но горячая. Дай им Бог такой же любви, как и у нас с Машкой. И такой же верности. Впрочем, Иван у меня не шибкий гулена. Как мне докладывали, за все время, что он провел в Приамурье, завел токмо двух полюбовниц. Да и то, похоже, потому, что молодому, крепкому организму необходимо было куда-то сбрасывать лишние гормоны. Ну да дючеры своих девок с большим удовольствием подкладывали под «длинноносых белых воинов». Улучшали породу. Наши-то людишки в среднем едва не на голову их выше и куда могутнее… Впрочем, с Иваном у них случился облом. Я ему перед отправкой на восток подробно рассказал о методе высчитывания женских циклов. Так что он никаких байстрюков в Приамурье не оставил. А за полгода перед отъездом и вообще удалил от себя последнюю «жену», дабы даже и мыслей никаких не возникло, что где-то на востоке растет некий внебрачный отпрыск наследника русского престола. Он вообще у меня парень разумный, а взбрыки да глупости — от молодости. Ну да это тот недостаток, который со временем проходит…

Катюша принесла стране ошеломляющее наследство. Вместе с вожделенным Флоришем Жуану IV отдал за ней еще город и порт на острове в устье реки Улхас. Там, где располагалась бухта, которую они называли Бом Баи, то есть, как я понял, будущий Бомбей! Оговорив, правда, право своих собственных торговцев продолжать торговать там беспошлинно.

Ну да страна-то у него покамест вельми слаба, боится не удержать в одиночку-то. А я уже прославился способностью быстренько наводить порядок во вновь зацапанных землях. На Святой Марии, ну коя ранее Гваделупой звалась, английским пиратам хороший отлуп дали. А на Тобаго — голландцев в порядок привели. У курляндцев-то там едва три сотни человек жило, а у голландцев поболее тысячи. Вот оне их и задирали шибко[12]. Так я быстро по казачьим землям велел охотников набрать. Им, опосля того как я под свою руку и Поднепровье взял, стало очень стремно за зипунами ходить. Потому как я это дело запретил. Не хрен мне проблемы с истамбульским диваном создавать, как полякам. А тут такое приключение намечается! Так что набралось почти полторы тысячи человек, коих я шустро на Тобаго и перебросил. Так оне моментально всех там в порядок привели. А сейчас докладают, что мои казачки уже совсем освоились, обзавелись тартанами и шхунами и начали понемногу там за зипунами да невестами хаживать… Ох, чую, взвоет скоро карибское береговое братство, ох взвоет…

Но Бомбей, конечно, — подарок царский. Я даже слегка растерялся. Нет, Бомбей, несомненно, жемчужина Индии, да и сама Индия — не менее чем бриллиант, но это ж сколько бабла надобно, чтобы поднять еще и ост-индскую торговлю. Причем практически с нуля. Потому что никто из моих капитанов туда не ходил, маршруты неизвестны, опорные базы и промежуточные пункты не оборудованы. А у меня тут, знаете ли, война на носу. Впрочем… уже завтра, то есть в первый же день после венчания и наутро после первого свадебного пира, у меня была назначена аудиенция членам «государевой гостевой тысячи». Да-да, уже тысячи. Поскольку число богатейших торговцев России, чей годовой доход превышал сто тысяч рублей, давно перевалило за сотню. Вернее, уже за две. Потому сотня и была переименована в тысячу. На вырост, так сказать. Ну да когда я на царство повенчался, «гостей государевых» и всего-то чуть больше дюжины было. Да и годовой доход лишь у самых богатых из них до ста тысяч едва-едва дотягивал. А нонеча сей доход у «гостей государевых» лишь начальным числится… А сделано сие переименование было одновременно с введением ежегодного взноса за пребывание в сей тысяче размером в десять тысяч рублей. Торговый народец-то, конечно, был не шибко доволен, но деваться ему было некуда. Поскольку только члены «государевой гостевой тысячи» обладали правом самой прибыльной — зарубежной — торговли. Впрочем, и остальные купцы также были обложены этаким налогом. Кроме «государевой гостевой тысячи» я ввел еще «губернские гостевые тысячи», пребывание в коих стоило уже тысячу рублей. Им было предоставлено право торговать по всему государству Российскому, а также с иноземцами, но токмо на русской земле.

Всем же, кто торговал в пределах своей губернии, платить за права торговли не требовалось. Они платили только обычные торговые сборы и налоги. Вот такое вот послабление для мелкого и среднего бизнеса… Впрочем, согласно докладам, Россия все одно оставалась страной с самыми низкими налогами. Я добирал свое сельскохозяйственным и промышленным производством в собственных вотчинах и на черносошных землях, а также участием в десятке крупнейших в стране торговых товариств, в коих нагло получал порядка трети всей выручки. А что вы хотели? За крышу так и платят. Тем более что большинство денег я как раз и расходовал на обеспечение максимально авторитетной и сильной крыши, то есть на армию и флот… а также на развитие той же торговой инфраструктуры — порты, каналы, дороги. Ну и на представительские цели, опять же. Столицу-то не для себя строю. Точно ведь тушку мою закопают раньше, чем она во всем благолепии предстанет. Эвон даже сейчас, во время венчания, новый-то собор весь в лесах стоит…

Так вот, «гости государевы» неспроста прямо завтра на аудиенцию напросились. Прослышали, видать, о Бомбее-то. И так и рвутся поучаствовать… Ну да и что ж, пущай. Чем более денег в границах страны копиться будет — тем лучшими окажутся стартовые возможности для промышленного рывка. А то эвон Витте пришлось столько французских кредитов набрать, что потом Россия у Франции на таком крючке оказалась, что ничем, кроме революции, это окончиться не могло. Это только красиво звучит: «Берите кредиты — и стройте. Деньги — дым, а все построенное у вас на земле и останется». Деньги — те же вожжи. И ежели их чутка у кого перебрать — опомниться не успеешь, а уж внуздан. И никуда дернуться не можешь. Так и идешь телком по прямой дороге к революции и ипатьевскому подвалу. И ладно бы одной семьей все ограничилось! Хотя Николашку с семьей все-таки жалко. Не самые худые люди были, токмо дурные, ну да не живота ж за это лишать… Так ведь сколько еще народу после этого положить пришлось!

Поэтому я Путина с его Стабфондом таперича очень хорошо понимаю. Пусть будет. Пригодится…

Новобрачные пошли за патриархом, коий самолично совершал таинство венчания, вокруг алтаря. Я повернулся и бросил взгляд на жену, припомнив, как мы с ней так же… Ох, лет-то уж прошло. Ваньке-то уж двадцать шесть! А и он только на пятый год нашей семейной жизни народился.

Крещение дочки Жуану IV на этот раз прошло без тех страстей, что сопровождали крещение моей Машки. Иннокентий X, коий был папой в то время, когда мы с Жуану токмо сговаривались, особым авторитетом не пользовался. Поскольку уже в начале правления показал себя подкаблучником матери своего кардинала-непота Камилло Барберини Олимпии Маидалькини, получившей вследствие этого прозвище «папесса». Весь его двор погрузился во внутренние интриги, из-за чего сил и внимания на интриги внешние осталось не слишком много. Так что Жуану IV плюнул на возможные возражения папы, между верой и выгодой выбрав союз с богатой и могущественной Россией. Ну а к тому моменту, когда планы дошли до реального воплощения, Иннокентий X так и вообще преставился. А избрание нового папы оказалось обставлено такими бурными дебатами и борьбой между Францией, Испанией, Австрией и могущественнейшими итальянскими кардиналами, что никакого дела до Жуановой дочки никому не было. Катенька прибыла в страну, месяц погостила под нашим с Машей крылом, в течение коего моя жена рассказала будущей невестке о своем собственном обращении из католичества в православие. А потом убыла все в тот же Подсосенский монастырь, коий после учреждения там первой царицыной женской школы стал, по существу, Машкиной личной епархией, где под все той же непрекращающейся опекой моей жены после сорокадневного поста и была крещена под именем Екатерины. Ну чтобы к новому имени не привыкать…

Сын же все это время мотался по стране, обустраивая войсковые магазины, строя бараки для будущих рабочих, размещая заказы на лопаты, топоры, тачки и иной инструмент… то есть готовясь выжать из предстоящей, вернее, уже начавшейся войны максимум пользы для государства. Начавшейся — поскольку шведы уже к началу июля захватили Данциг, Эльблонг, Мальборк и продвинулись до Хелмно на юге и до Хайльсберга на востоке. И, похоже, останавливаться на этом не собирались. Ян Казимир обивал пороги всех соседей от короля Чехии, Венгрии и императора Священной Римской империи германской нации Фердинанда III до государей Дании и России, но немцы помогать ему не очень рвались. У самих после еще десяти лет не прошло как закончившейся Тридцатилетней войны силенок было не шибко, да и османы с юга особливо расслабиться не давали. А мы с датчанами были не против, но все еще торговались между собой насчет Зундской пошлины. Я настаивал на заключении «выкупного договора» сроком на сорок лет, подобного тому, что был только что отменен с Нидерландами. Ну да те должны были платить триста пятьдесят тысяч гульденов в год, я же продавил сумму в сто тысяч, взамен пообещав выплатить первый транш сразу за десять лет. Чему мой зятек был очень рад, поскольку в преддверии войны ему очень нужны были деньги на наем и оснащение армии и флота. Сейчас спор велся только об одном: с какого момента считать сорок лет. Датчане предлагали с того года, как я заплачу деньги, я же, понимая, что с момента начала войны балтийская торговля сразу же резко упадет, а также имея задней мыслью то, как скакнет торговлишка после того, как мои купчишки развернутся в Бомбее, что также требовало некоторого подготовительного срока, настаивал, что срок следует считать с того момента, как мы победим Швецию и заключим с ней мирный договор. Хотя это была уже борзота… ну да на том стоим. Все одно датчанам деваться некуда…

Так что на свою свадьбу сын еле успел, добравшись до Москвы только за два дня до того как и не успев даже толком отоспаться.

Столы для пира накрыли в бальной зале, поскольку она была практически единственным полностью законченным помещением в новом дворце. А ни в каком ином помещении в Москве разместить тысячу шестьсот гостей было невозможно… Ну не то чтобы полностью — ее собирались еще перестраивать и украшать, но позже, а пока не трогали. В принципе по плану возведение стен и подведение под крыши большинства зданий в Кремле должно было закончиться года через три. А потом наступал долгий период отделки и украшения. Материалы для строительства везлись отовсюду — мрамор из Италии, малахит и порфир — с Урала, лазурит из державы Великих Моголов, нефрит из Китая, да всего и не перечислишь. Еще в самом начале строительства были отобраны две с лишним сотни отроков из числа одаренных «к лепке фигурной и богомазству лепому» и отправлены на учебу в Италию, Францию и Голландию к тамошним скульпторам и живописцам. Часть из них уже возвернулись и сейчас активно участвовали в украшении домов, кои уже были почти все построены в Белом и Китай-городе (ну да почти пятнадцать лет прошло с того, как начали), прекрасно осознавая, что лучшим из них будут даны заказы на украшение кремлевских дворцов и собора. Так что чертова европейская культура начала потихоньку проникать в пределы государства Российского. Кое-где уже и театры завелись, черт бы их побрал… Нет, мое негативное отношение к сему непотребству (ну так Синод постановил, я-то что) было всем известно. Поэтому непотребством сим баловались считай тайно, потихоньку. В дальних вотчинах. Но я прекрасно осознавал, что долго это не продлится. Ежели уж вошли в европейскую цивилизацию, то черпать будем оттуда полной мерой — и хорошее, и не очень.

Нет, в принципе насчет театра как такового или, если брать в более широком смысле, шоу вообще я не имел ничего против. У нас на Руси сие тоже вполне присутствует. Тех же скоморохов возьми. Но сколько же дерьма вокруг всего этого и сейчас уже образуется, а уж в будущем… И от этого никуда не деться. Уж так артисты устроены. Они же суть сосуды греха. А все потому, что актерская игра построена в первую очередь на излучении эмоции. Чем большую эмоцию ты способен продуцировать — тем более талантлив как актер. Причем ведь известно, что те эмоции, кои Божьи, то есть любовь, радость, счастье, — всегда индивидуальны. От лицедеев же мы способны получить лишь их жалкие суррогаты — страсть, похоть, торжество, злобу, гордыню, гнев, ненависть… Они буйны и необузданны, и тем привлекательны, но не возвышают душу, а губят ее. И не думайте, что мне тут дремучее средневековое окружение к концу жизни окончательно голову задурило. Просто я, уже вторую жизнь доживая, многое понимать стал. Не так-то уж по большому счету человек за четыреста лет изменился. Это нам всякие гаджеты глаза застят, а так — просто людям легче выживать стало, вот многие до седых волос по существу детьми остаются, а то и вообще до гробовой доски. Отсюда всякие новые и современные формы семьи, то есть всякие «пробные браки» да «гостевые браки», и образуются. Нет там ничего нового. Просто это недосемьи. Ну решили «дитятки» в семью поиграть, но как бы не всерьез, так, слегка, понарошку, не принимая на себя всех положенных обязательств… так и играют. И еще здесь, в этом времени, тоже не только любят, но и еще, как в оставленном мною будущем, любовью занимаются, только называется это более точно — похоть тешить. Ох как много понятно становится, когда на жизнь смотришь не токмо из растяжки в четыреста лет по времени, но еще и между материалистическим и религиозным мировоззрением…

Ну и, ежели вернуться к театру, мое негативное отношение к нему объяснялось еще и тем, что это было дело шибко затратное. Эвон, по сообщению моего агента при французском дворе, незабвенный братец моей Машки Людовик XIII, большой любитель этого дела, вовсю сочинял музыку и воодушевленно танцевал в разных придворных балетах, в том числе (зацените, чего мне стоило в тот момент не заржать) в Мерлезонском! Так вот, как я специально разузнал, средняя постановка подобного балета обходилась ее братцу в пять-семь тысяч ливров. А некоторые и тысяч в двадцать. Причем таковых балетов за год ставилось несколько десятков. А ведь все эти денежки на развлечения пары-тройки тысяч человек из числа высшего света не из воздуха брались, а с крестьян да посадских. Нет, мое убеждение такое: место дворян — во главе стрелецких рот, на качающихся палубах кораблей, на стенах острогов, возводимых в дальних землях, а не в ряду пышно разодетых придворных, приплясывающих на театральных подмостках… А посему пусть таковые здесь появятся как можно позже!

Свадебный пир длился почти восемь часов. Впрочем, я и здесь не упустил своего, представив сотням высокопоставленных гостей, почти половина которых были иностранцами, прибывшими с посольствами иноземных государей на свадьбу наследника российского престола, новые продукты. А именно — красную икру, кою начали заготавливать на Камчатке и доставлять в Архангельск из Нижнеколымского зимовья Северным морским путем, ныне ставшим хоть и весьма опасной, но довольно оживленной торговой магистралью. И хотя навигация там была рискованной и ее длительность не превышала пары месяцев, но русские корабли по большей части проходили его за всего одну навигацию. За три десятилетия активного плавания в тех водах корабли Архангельской государевой дозорной эскадры и купеческие кочи и флейты успели составить очень неплохие карты и накопить статистику ледовой обстановки…

А еще шоколадные конфеты. Оба продукта пошли просто на ура. Ибо шоколад, скажем, здесь употреблялся исключительно в жидком виде. Так что надобно было ожидать, что с будущего года просвещенная Европа жадно набросится на новинки. Ну да все уже привыкли, что русские регулярно балуют Европу новыми изысканными товарами и кушаньями. А открытая при моем дворе школа поваров вообще пользовалась таким успехом, что меня даже обвиняли в том, что я использовал разрешение на прием в нее поваров некоторых европейских властителей в качестве рычага дипломатического воздействия. Напраслина! Ну ладно, пару раз всего-то и было. Вот только война все испортит. Ну да что делать… Ничего, в конце навигации все одно собираемся три четверти балтийского торгового флота в Архангельск перебрасывать. До конца войны основной поток товаров опять через этот северный порт пойдет — никуда не денешься…

Свадебные торжества длились почти целую седмицу. Судя по весьма удовлетворенным лицам молодых, с коими они появлялись на завтраках, они друг другу понравились, да и в постели у них все неплохо сладилось. Совет да любовь… Авось еще и внуков успею понянчить.

Между тем дела шли своим чередом. «Гости государевы» действительно прослышали о Бомбее и рвались организовать новое товариство. Я повелел организовать цельных два, в кои благосклонно согласился войти на прежних условиях. А также организовать при каждом ссудный банк, дабы возможно больше купцов могли бы войти в число «гостей государевых» и вступить в сии товариства. А тако же в любые другие. Число «гостей государевых» надобно было множить всеми возможными путями, уж больно добрый доход оне государству приносят… Подготовка же к войне вышла на завершающую стадию. Я наконец-то договорился с датчанами, а с южных и восточных границ государства стронулись-таки даточные отряды кочевников. Они должны были добраться до Полоцких, Себежских, Псковских и Новгородских земель, в коих и предстояло сосредоточиваться армии, месяца через три с половиной. И начать действовать они должны были прямо зимой, для чего в армейских магазинах сейчас накапливались запасы овса. И тут пришло известие, каковое я посчитал прямо подарком. Хотя оно слегка нарушало наши планы…

Мы как раз закончили семейную трапезу, после которой Катенька весьма бойко со мной пощебетала (по-русски она говорила уже весьма бегло, с небольшим милым акцентом), когда в трапезную буквально влетел взъерошенный Качумасов.

— Государь! Голубиная почта пришла. Свеи Ивангород осадили.

Все замерли. Мы с Иваном скорее обрадованно, а наши женщины испуганно. Я несколько мгновений переваривал известие, а затем ухмыльнулся. Ну, Карл Густав, такого подарка я от тебя не ожидал! Это ж как пренебрежительно надо было к нам относиться, ежели в том состоянии, в коем сейчас находилась Швеция, рискнуть самолично напасть на Россию. Я протянул руку, и Качумасов отдал мне узкую полоску голубиного письма. Ах вот как… значится, они сие совершают для «предупреждения необдуманных действий государя московитов, вступившего в тайные сношения с поляками, и понуждения его к миру», да еще обещают «вернуть город царю после окончания военных действий и заключения мира с Речью Посполитой, ежели царь московитов будет следовать голосу разума». Ну-ну. Я ухмыльнулся и передал полоску голубиного письма сыну. Он быстро пробежал ее глазами, а затем поднялся, сопровождаемый испуганными взглядами двух женщин — матери и жены и одним восхищенным — сестры Ольги, и спросил:

— Выступаем, государь?

Я мотнул головой:

— Нет.

Иван замер, потом медленно кивнул и опустился на место. Ай, молодца! Не полез тут же в бутылку — люди гибнут, на помощь идти надо, врежем по шведу и так далее! Молчит — сам думает и моих разъяснений ждет. Толковый государь растет, ой толковый…

— Ну не здесь же о сем говорить. Пошли в кабинет, — распорядился я.

В кабинете нас уже ждали. Пошибов, Беклемишев и генерал Турнин, инспектор крепостей. Интересно, а его кто додумался позвать? Если Аникей — так то понятно, а если Беклемишев — то молодец, хвалю. Ну да потом уточню…

— Ну-с, давайте думать, как дальше действовать будем, — начал я заседание нашего штаба.

— Надобно помощь Ивангороду послать. Там большие магазины накоплены. Ежели свеи его возьмут — изрядный убыток войску будет, — подал голос Беклемишев.

— А возьмут? — усомнился я. — Комендант пишет, что свеи малым войском подошли — в двенадцать тысяч, не более. И артиллерии у них всего-то полсотни стволов, да и та вся небольшого калибру. Нешто гарнизон крепость не удержит?

Беклемишев молча развернулся к Турнину.

— Ежели таким числом да с не шибкой артиллерией — то не должны взять, государь, — отозвался инспектор крепостей. — Я в Ивангороде по весне дважды был. Учения проводил. Гарнизон там добрый. Крепостной артполк тако же вельми обучен. И ополчение неплохое. К тому же там инженерная рота стоит, коя магазины строила, так что и минную войну свеям куда как сложно вести будет. А припасу там ноне действительно на десять лет осады хватит. Вот ежели больше подойдет, да с хорошей артиллерией… Крепость-то там старая, бастионов нету, стена прямая, кирпичная. Такую крепость взять — не вельми большой труд надобен.

Я почувствовал в его голосе оттенок неудовольствия. И действительно, Беклемишев мне докладывал, что ежели западная и юго-западная граница страны крепостями укреплены добро, то вот на северо-западе дело обстоит не шибко хорошо. Крепости старые, еще при дедах-прадедах строенные и правильную осаду выдержать неспособны. Но я денег на обустройство этих крепостей не давал. Все одно границу переносить думаем, да и нет их особенно. На другое были надобны…

— А ежели все-таки потеряем город и магазины в нем — насколько все хуже будет?

— Намного, государь, — вздохнул мой генерал-воевода, — почти четверть всех запасов там. Может, еще и поэтому свеи на город напали, что до них слухи дошли о тех воинских запасах. Им сейчас в Речи Посполитой оне шибко надобны.

Я откинулся на спинку своего кресла. Итак, следовало решить, что делать дальше. Ломать весь тщательно продуманный и разработанный план кампании этого года (всю войну планировать смысла не было, так, прикидки были, а там — бой покажет) и быстрее бросаться на помощь Ивангороду либо продолжать следовать плану, внеся, естественно, в него необходимые коррективы.

— Что скажешь, боярин? — обратился я к Качумасову.

Тот ответил не сразу.

— Я так думаю, государь, то, что Карл Густав на нас сам напал, это и плохо, и хорошо. Плохо, потому как наши людишки гибнут, да еще те, коих, по нашим планам, война вообще коснуться не должна была, и эвон запасы военные под угрозой. А хорошо то, что сим он с нас всю, даже малую вину за наше вступление в войну снял. И перед народом нашим, коий нам на Земском соборе уговаривать бы пришлось, а ноне, я считаю, он нас сам уговаривать начнет. Да еще и попеняет, что со свеем так долго тянули. И перед иноземными государями, об убеждении коих в свейском недобром противу нас умыслии мы так крепко думали. — Глава Посольского приказа замолчал и обвел всех присутствующих спокойным взглядом.

Все тоже молчали. Даже Ванька. Что меня снова порадовало.

— Поэтому я думаю, торопиться нам не след, — продолжил Качумасов, — надобно на силу и стойкость людей русских уповать и все по нашему раннему плану делати. Войско развернуть. Королям и народам иноземным о свейском вероломстве как можно шибче рассказать. А и к самому Карлу Густаву послов направить с увещеванием, о сем действе погромче раструбив. Дабы потом, когда мы их шибко давить будем, как можно более многие считали, что свеи-де сами в своей судьбе виновны. Пусть не в том, что мы с ними воевать начали, потому как мы к сему готовились и это многим ведомо, так в том, как мы с ними воюем. Я эвон до сего дня едва голову не сломал, думая, как тех же англичан да французов с голландцами убедить не встревать, когда мы уже Финляндию под себя подгребать будем. Им-то любое наше усиление ой как поперек горла встанет. Тут же вой подымут да на защиту свеев кинутся.

— А так не кинутся? — усмехнувшись, спросил я.

Уж на что-что, а на продажность, самовлюбленность и меркантильность западного так называемого общественного мнения я вдоволь насмотрелся еще в двадцать первом веке. Одна осетинская война чего стоила. Ребятки даже разобраться не удосужились — просто брали ролики, где грузины на своих танках вступали в южноосетинскую столицу Цхинвал, постреливая по окнам жилых домов из крупнокалиберных зенитных пулеметов и танковых пушек, и ставили их в эфир, давая подстрочный комментарий, что вот так вот, мол, русские варвары вступают в грузинский город Гори…

— Кинутся, конечно, государь, — вздохнул Качумасов, — да токмо, надеюсь, чуток позже, числом меньшим, да и пылу хоть чуть поменее будет.

Я молча кивнул и развернулся к Беклемишеву. Тот сидел, наморщив лоб, но, заметив мой взгляд, по военной привычке поднялся.

— Я тоже думаю, государь, что надобно и далее плану следовать. Даст бог, выстоит Ивангород, ну а коли нет — обойдемся без тех запасов. Все одно с излишком копим. Да и, как было запланировано, первыми в Лифляндию даточные кочевники войдут. Людишек имать и местность зорить. Дабы свеям армию, кою они непременно пошлют, когда увидят, как дело поворачивается, из самой Швеции снабжать да содержать надобно было. А кочевники завсегда с добычи жили. Прокормятся. А что люди наши, коль свеи крепость возьмут, под них угодят — так ведь ненадолго сие. Не позднее Рождества крепость возвернем. Точно.

Я повернулся к сыну. Он молча кивнул.

— Ну что ж, значит, так и порешим, — закончил я обсуждение.

Когда мои ближники покинули кабинет, я повернулся к сыну, коий остался сидеть, задумавшись.

— Ну что, спросить что хочешь?

Иван кивнул и, подняв на меня взгляд, тихо заговорил:

— Понимаешь, отец, ты сам меня всю жизнь учил, что своих сдавать нельзя, что если где-то кому-то из своих плохо — то нужно мчаться ему на помощь, не теряя ни мгновения. И я всегда считал, что это — абсолютная истина. Но…

— Сегодня мы решили оставить без помощи своих, коим она необходима, так? — спросил я прямо, освобождая Ваньку от необходимости смягчать формулировки.

— Где-то так, — кивнул сын.

— А чего ж ты сразу о сем не спросил?

Иван вздохнул:

— Да потому, что за те два месяца, что прошли с момента моего возвращения, я научился от тебя едва ли не большему, чем за предыдущие лет десять…

— Почему так? — заинтересованно прервал его я.

— Ну… мне кажется, потому, что снова, но уже по-другому, по-взрослому, что ли, начал учиться, перестав наконец считать, что сам уже все лучше знаю и понимаю. Как, например, когда только уезжал в Приамурье. Ох каким умным и все на свете знающим я тогда себя чувствовал… — Ванька тихонько рассмеялся. — Встань этот вопрос передо мной — тем, ух какую речь я закатил бы!

— А сейчас не закатишь? — улыбнулся я.

— Да нет, — мотнул головой Ванька, — но вот понять — хочу. Где я недодумал? Что не до конца понял?

— А вариант, что я тебе просто врал тогда — не рассматриваешь? Ну, может, не нарочно, а так, по малолетству, мол, когда подрастешь, жизнь узнаешь, вот тогда я тебе и расскажу, как оно все на самом деле устроено. И как государю поступать должно?

— Нет, — твердо ответил сын. — Уж что-что, а врать ты мне никогда не врал. Даже в малом. Ну там в обещании сладостей или еще в чем таком. И… большое тебе за то спасибо. Потому как я теперь уже знаю, что далеко не все родители со своими детьми так поступают.

И от этих слов у меня на душе потеплело. Это очень важно, когда дети наконец-таки вырастают настолько, что могут понять и отдать должное словам и поступкам своих родителей. Значит, их правильно воспитывали. И в таких семьях поколения никогда не расходятся навсегда, оставляя в душе одних горечь — мол, растили-растили, ночей не спали, во всем себе отказывали, и вот благодарность, а в душе других крик — ну как же вы меня достали, когда ж вы меня в покое оставите?!

— Ну что ж, тогда я скажу тебе просто. Остальное ты сам поймешь. — Я сделал паузу, задумываясь, как бы поточнее сформулировать. Вот бывают иногда такие моменты, когда вроде как сам все понимаешь, а как это все словами выразить — мозги закипают. И очень часто такое бывает как раз в разговоре с детьми… Умеют же поставить в тупик. — Есть многое, что дозволено государю. Всего не перечислишь. И среди этого всего — есть право послать на смерть. Верных. Лучших. Родных. Их послать, а самому остаться, не пойти. Но! Запомни это сын. Накрепко! Нет и не может быть у государя никакого права допустить, чтобы погибшие — погибли зазря. Потому что тогда дерьмо он, а не государь. Каждая, ты понял, сынок, каждая смерть должна быть окуплена. Понимаешь?

Иван медленно кивнул.

— Так вот сейчас я не токмо те смерти на весах взвешиваю, кои вои наши в Ивангороде без нашей скорой для них помощи примут, а вообще все, кои в этой будущей войне случатся. И думаю не токмо о том, как их общее число уменьшить, но и как за них возможно большую выгоду для страны поиметь. Вот так вот…

Генерал Якоб Тотт был разбужен какими-то странными звуками. Быстро накинув мундир, он выскочил из палатки и недоуменно уставился на противоположный берег реки, где разворачивалась весьма необычная картина. Над шведской крепостью Нарвой с громким шипением вздымались яркие, медленно летящие… ядра? Нет, это были не ядра. Но явно какие-то снаряды, в прозрачном рассветном воздухе очень напоминавшие тех существ, звук коих они так похоже имитировали. То есть змей. Массивная голова и длинный огненный хвост… Это снаряды плавно и величественно отрывались от земли, затем взлетали над городом, а потом, неспешно развернув голову вниз, со странной, этакой плавной стремительностью бросались на свою жертву.

— Что это такое, черт возьми?! — раздраженно бросил в пространство генерал.

— Я думаю, господин генерал, это московиты, — почтительно ответил генералу капитан Йохансон, один из офицеров его штаба.

Он, как выяснилось чуть позже, как раз направлялся к палатке генерала, чтобы разбудить его и доложить, что канаты наплавного понтонного моста, выстроенного через реку Нарву, внезапно оказались перерезаны и остатки моста теперь плывут вниз по течению. И что вследствие этого вся их армия, осаждавшая это проклятый московитский город, внезапно оказалась отрезана от Нарвы, являющейся ее основной базой снабжения.

Первые известия о появлении русских генерал получил около пяти дней назад. Из Нарвы прискакал гонец, привезший письмо, в котором комендант города извещал командующего шведской армией о том, что в окрестностях города появились кочевники-московиты, вооруженные луком и саблей, кои занимаются разбоем и похищением крестьян. Но он уже послал против них отряд драгун, так что к вечеру с ними должно быть покончено. Но на всякий случай он все равно решил известить о сем генерала.

Якоб Тотт отослал гонца с вежливым ответом, в коем информировал коменданта, что ценит его любезность, но даже не предлагает помощи, поскольку, так же как и комендант, считает, что четырех десятков драгун вполне достаточно для разгона этой банды московитов. Даже если их неожиданно окажется не полсотни, как сообщали испуганные крестьяне, кои, как известно, вообще склонны преувеличивать опасность, а в два или даже в три раза больше.

Обменявшись любезностями с комендантом, он тем не менее велел выставить караулы у понтонного моста, коий до сего дня не охранялся, ну и поставить еще пару караулов вокруг лагеря. Внезапной атаки он не опасался. Местность вокруг лагеря регулярно прочесывали конные патрули из тех же драгун, а еще он в первый же месяц этой проклятой осады велел возвести и циркумвалационную, и контрвалационную линии, как бы это ни выглядело смешным в войне против такого слабого противника, как московиты. Он был опытным генералом, поэтому предпочитал лить пот солдат, нежели их кровь. И хотя его не слишком большая армия занималась этим нелегким трудом целый месяц, как раз вследствие малочисленности рабочих рук, зато теперь он мог быть спокоен на случай попытки внезапного нападения.

Следующие несколько дней принесли еще сюрпризы. Причем по большей части неприятные. Так, например, выяснилось, что посланный драгунский отряд был перебит. И еще один, коий комендант отправил через два дня после первого, собрав туда всех драгун, остававшихся у него в гарнизоне, тоже. Солдат гарнизона генерал Тотт забрал в свою армию, посчитав, что рядом со столь сильной армией городу ничто угрожать не может, а солдаты в осаде ему не помешают, драгунов же брать не стал. Для несения патрульной службы ему хватало и своего полка, а отправлять драгун штурмовать стены он бы решился только в самом крайнем случае. Что случилось с этими отрядами, генерал и комендант смогли выяснить только после того, как генерал отправил на поиски аж три роты драгун. Те попали в засаду московитов, но сумели прорваться сквозь их неожиданно дружный огонь и опрокинуть противника. Однако, начав преследование, они нарвались на еще одну засаду и сочли за лучшее прекратить погоню. После чего неподалеку от места первой засады были обнаружены тела драгун обоих предыдущих отрядов. Не все. Примерно половину тел обнаружить не удалось. Но генерала это отнюдь не обрадовало, ибо, скорее всего, участью необнаруженных стал плен. Из тех же, что отыскали, десятая часть драгун была побита стрелами, а тела остальных имели отметины огнестрельных и сабельных ран, вероятно и ставших смертельными.

Приблизительно у четверти погибших было перерезано горло, что привело шведских солдат в крайнее негодование. Убивать пленных?! Неслыханная жестокость! И хотя большинство зарезанных, судя по характеру ранений, вряд ли прожили бы более часа, все одно — это московитов никак не оправдывало. Правда, капитан фон Штайн, немец, служивший в шведской королевской армии по контракту (многие немецкие офицеры после окончания Тридцатилетней войны разлетелись по разным странам, предлагая свои услуги), предположил, что, похоже, тут действовали не совсем московиты. Судя по описанию — низкорослые лошадки, луки, халаты и мохнатые шапки — скорее, это был южный народ, называемый тартары. Подданным императора не раз приходилось сражаться с ними, поскольку они всегда входили в состав османских армий. И занимались в них тем же, чем, похоже, занимались и здесь, — грабежами и поимкой пленных, коих потом с большой выгодой продавали османским работорговцам. При этом в их обычае было безжалостно вырезать тех из пленных, кто не мог передвигаться достаточно быстро… Вот только как они оказались здесь, на севере, так далеко от своих кочевий, да еще в армии московитов, с коими они обычно воевали, фон Штайн предположить затруднился. Как и то, откуда у диких кочевников огнестрельное оружие, да еще в таком количестве, что закаленные шведские ветераны не смогли выдержать обстрел.

Впрочем, и до этих известий дела у шведов обстояли не слишком хорошо. Осада города просто неприлично затянулась. Впрочем, тому были объективные причины. Осадной артиллерии у генерала не было, а обстрел хоть и старых, но еще довольно прочных стен московитского города из полевых орудий наносил им столь слабый ущерб, что генерал уже через неделю приказал прекратить бесполезную трату пороха. Его и так было не слишком много. А стало еще меньше, после того как русские сумели вычислить обе заложенные шведскими инженерами сапы[13] и подорвать первую из них, вследствие чего генерал лишился большинства своих инженеров и саперов, а вторую перенять, захватив весь заложенный в пороховую мину заряд пороха. Слава богу, с остальным у его армии проблем не было. Сказывалась близость Нарвы, через которую в войска генерала бесперебойно поступало все необходимое. Ну до сего дня…

— Капитан Йохансон, организуйте поимку лодок из распавшегося понтонного моста, и… полковников Фергюссона и Горна ко мне, — коротко распорядился генерал, разворачиваясь и направляясь в свою палатку, чтобы привести себя в порядок.

День начался гораздо раньше, чем он рассчитывал. Ну да, значит, так захотел Господь. Ибо он никогда не оставлял своим благоволением своих верных сынов, коих вся Европа, кто со страхом, кто с благоговением, именовала северными львами. Московитский медведь рискнул вылезти из своей берлоги. Что ж, шведский лев быстро загонит его обратно…

Командиры Далекарлийского полка полковник Свен Фергюссон и драгунского Седерманландского полковник Клаас Горн прибыли в палатку генерала ровно через полчаса. За это время Тотт успел умыться и одеться и как раз завтракал приготовленной ординарцем яичницей. Впрочем, к приходу полковников он уже закончил и смог сразу же приступить к постановке боевой задачи.

— Итак, господа, я расцениваю произошедшее как попытку московитских разбойников лишить нас базы снабжения. И должен признать, начали они неплохо. Разрушение понтонного моста лишило нас возможности немедленно оказать помощь городу, который, как вы знаете, почти не имеет гарнизона. Но торжество московитов продлится недолго. Обстрел их новыми снарядами, на мой взгляд, не выглядит достаточно эффективным, к тому же в городе распоряжается толковый шведский комендант, так что даже если московиты и решатся на немедленный штурм, уверен, Нарва сумеет продержаться столько, сколько понадобится, чтобы мы успели прийти на помощь. Оказать ее я поручаю именно вам, господа. Вам, полковник Горн, надлежит выслать людей вдоль берега реки, они должны отыскать и перехватить те лодки из разрушенного московитами понтонного моста, кои успели отплыть далеко от лагеря, затем вы вместе с полковником Фергюссоном посадите своих людей на…

— Господин генерал, — бесцеремонно прервал его буквально ввалившийся в палатку капитан Йохансон, — Нарва горит!

— Горит? — Генерал недовольно свел брови. Что бы там ни происходило, шведский офицер не должен забывать о субординации и правилах обращения младшего к старшему. — Ну и что? Обстрелы часто приводят к пожарам, так что не вижу никакого основания удивляться тому, что…

— О, господин генерал, — крайне невежливо прервал его капитан, — вы посмотрите, как она горит!

На этот раз генерал уже едва удержался от того, чтобы отчитать своего офицера за вопиющую несдержанность, но он знал капитана Йохансона уже давно, поэтому нотки отчаяния, явно слышавшиеся в его голосе, заставили Якоба Тотта на время отложить разбор возмутительных манер капитана и встать и выйти из палатки.

— Да-а-а, — протянул генерал после трехминутного молчания, — я ошибся, господа. Московиты применили воистину дьявольское оружие. И Господь непременно покарает их за это. Такое чудовищное пламя… — Генерал вздохнул. — Что ж, господа. Я отменяю свой предыдущий приказ. Московиты совершенно точно не будут штурмовать город. Там нечего штурмовать… — Будто в подтверждение его слов, из-за стен Нарвы донесся грохот взрывов. Генерал горько усмехнулся и добавил: — И у нас больше нет никаких запасов. Поэтому… капитан, сообщите всем командирам полков, что я хочу видеть их у себя через час. Мы… снимаем осаду. Она более не имеет смысла.

Но через час генералу Тотту пришлось обсуждать совсем не тот вопрос, что он планировал, поскольку примчавшийся драгунский патруль сообщил, что к лагерю его армии приближается большое войско московитов.

Карл X Густав не только изначально ошибся, послав на границы московитов армию, дабы, как он считал, предупредить их от ввязывания в его войну, но, к несчастью, умудрился еще и усугубить эту ошибку. Вследствие своего, как выяснилось позже, необоснованного пренебрежения московитами. Когда до него дошли первые известия о появлении русских в Лифляндии, шведская армия как раз осаждала Варшаву. И взятие сего города, столицы Речи Посполитой, шведский король посчитал куда более важным, чем необходимость выгнать из Лифляндии промышляющие грабежами и разбоями разрозненные отряды московитов… Ну потому что любому разумному человеку было понятно, что ни на что большее эти московиты все равно не были способны. Поэтому, прочитав письмо, отправленное ему комендантом Вендена, он лишь брезгливо скривил свое украшенное тонкими щегольскими усиками и уже слегка располневшее лицо и пренебрежительно произнес:

— Сообщите генералу Тотту, что я жду от него, чтобы он еще до зимы покончил с этими разбойниками, — после чего снова поднес подзорную трубу к правому глазу и уставился на вожделенную Варшаву.

Я сидел за столом и тупо пялился на отчет приказа Большой казны. Ничего нового для меня он не содержал. Я и так знал, что я — банкрот. Полный и окончательный! Северная война сразу потребовала куда больших расходов, чем я предполагал. Во-первых, на землях Лифляндии и Финляндии, как выяснилось, проживало куда больше людей, чем ранее считалось. А степняки проявили себя куда более умелыми людоловами, чем я рассчитывал, и не признавали никаких иных расчетов, кроме как в серебре. Так что и на выкуп, и на содержание людей в карантинных лагерях, и на перевозку к местам работ и поселений, да и на дальнейшее их содержание, например, при использовании их в том же дорожном строительстве, потребовались куда большие средства. А еще и потому, что я дрожал над каждым человечком, поскольку единственный из всех ныне живущих представлял себе, какой это важнейший ресурс для государства — люди!

В это время в любой стране, считай она себя хоть какой цивилизованной, к простонародью отношение скорее было пренебрежительным. В Англии согнанных с земель огораживанием крестьян ничтоже сумняшеся вешали, просто застав на дорогах по закону о бродяжничестве. Во Франции — обдирали как липку, вынуждая массово голодать. Не лучшим отношение к людям было и в Испании, Германии, да и в остальных странах. Мол, чего людишек жалеть — бабы еще нарожают. А вот в России — уже нет. Поскольку я, то есть царь, на протяжении более пятидесяти лет постоянно и неуклонно демонстрировал совершенно другое отношение к людям, что сильно сказалось на изменении отношения к людям и всего остального правящего слоя.

Все-таки в области социальных отношений собственный пример и целенаправленное внедрение образца имеет очень большое значение. И как раз благодаря подобному отношению дворянства к простонародью страна уже много десятилетий не знала потерь от голода вследствие недородов в каких-то губерниях. Насмотревшись на государя, дворяне во время недорода предпочитали вообще отказаться от оброка (лишь наиболее жадные просто откладывали его на будущее, то есть на более успешные года, но всеобщее отношение к поступавшим таким образом было негативным), но сохранить людишек. Более того, в среде дворянства не считалось из ряда вон выходящим за свой кошт прикупить и раздать крестьянам хлеба из государевых хлебных складов. Или еще как облегчить тяготу плохого года… А уж только на втором месте после этого стояло прямое хлебное вспомоществование из государевых хлебных складов, сеть коих, созданная сразу после Великого глада и мора 1603–1604 годов, постоянно развивалась и совершенствовалась, сдвигаясь на юг и восток вслед за границами заселяемых русскими земель.

Кстати, сейчас именно эта сеть позволяла, несмотря на почти полное отсутствие денег в казне, продолжать, и не абы как, а невиданными еще три года назад темпами, строительство царевых дорог. Потому что количество рабочих в дорожном строительстве, ранее не превышавшее цифры в пятьдесят тысяч даточных людей, да еще и привлекаемых всего на пять-шесть месяцев в году, теперь возросло до почти трехсот тысяч человек, и большинство трудилось на строительстве круглогодично. По подсчетам дорожных розмыслов, одна погонная сажень царевой дороги обходилась в шестьдесят человекодней. Что при условии примерно сотни нерабочих дней в году (один выходной в седмицу плюс около двенадцати праздничных дней и некое количество непригодных для работы вследствие погодных условий) должно было дать ежегодный прирост в тысячу двести верст дорожного полотна. И какого полотна! Так, как царевы, дороги пока не строили нигде в мире. Даже римские виа времен расцвета Древней Римской империи и те были гораздо уже и не так оснащены гидротехническими сооружениями. Ну нет у них в Италии столь широких рек, да и с разливами оных тоже все не так остро… И это при том, что за шесть предвоенных лет было построено только семьсот верст, то есть чуть более тысячи четырехсот километров царевых дорог! Всего же общая запланированная протяженность двух царевых дорог составляла около шести тысяч верст. Такими темпами всего четыре с половиной года работы. Я было начал даже подумывать, а не продлить ли цареву дорогу до Приамурья, но деньги, деньги…

Эти же хлебные склады давали возможность не останавливать осуществление гигантской программы переселения на вновь захваченные территории. Впервые она осуществлялась напрямую, без, так сказать, годичной «стажировки» в царевой вотчине. Ну да уровень агротехнической и животноводческой культуры по стране за последние тридцать лет почти выровнялся. Поскольку новые черносошные земли заселялись как раз таки через такую годичную «стажировку», а также через испомещение дворянства. Во-первых, дворяне почти поголовно были знакомы с передовыми агротехническими приемами, кто вследствие учебы в царевых школах, кои практически все располагались на землях моих личных вотчин, а кто знакомился с ними уже во время службы, потому как военные городки также по большей части находились на этих землях. И, во-вторых, вследствие перевода армии на регулярное жалованье, а также осуществление премиальных выплат по итогам Южной и Польской войны дворянство обладало достаточными финансовыми возможностями для внедрения этих самых наиболее передовых технологий в своих поместьях. Ну и вообще испомещение дворян являлось мощным инструментом заселения новых земель, поскольку они без дополнительных нагрузок на бюджет создали и поддерживали еще один дополнительный мощный миграционный поток, втягивающий людей в свои новые поместья, кои я, как правило, выделял на еще не заселенных землях…

Кроме того, в этот раз, также впервые, даточные люди привлекались со всего населения, а не только с моих вотчинных, дворцовых и черносошных земель. Все население страны — ну за исключением подчиненных кочевых народов и коренного населения Сибири, приуральских и приамурских земель, где и так ощущался недостаток русских, — то есть и мордва, меря, чуваши, оседлые татары и иные народы, обязано было выделять по одному двору из сотни для заселения вновь присоединенных земель на северо-западе. При численности крестьянского и тяглового посадского населения в наиболее густонаселенных северных и центральных губерниях где-то в восемнадцать миллионов душ общее число обложенных даточной повинностью дворов составило чуть менее миллиона семисот тысяч. Подушная реформа налогообложения слегка сократила среднюю численность крестьянского двора… Поэтому уже в первый год программы переселения на новые земли должны были заселиться около семнадцати тысяч семей. С учетом того, что общины, как правило, выделяли для переселения либо совсем уж худые, либо совсем молодые, не обзаведшиеся хозяйством семьи, и потому численность таковых составляла в среднем четыре-пять человек, за год на новых землях должно было осесть более шестидесяти трех — шестидесяти семи тысяч человек. Ну с учетом частичных потерь в дороге… А всего на эти земли планировалось переселить около шестисот тысяч человек — триста тысяч в бывшую Лифляндию и столько же в бывшую Финляндию. Если, конечно, мои планы не рухнут из-за полного отсутствия денег.

Впрочем, большая часть расходов на переселение была натуральной, в основном на питание переселенцев в дороге и пополнение их запасов семян и кормов. А эти расходы пока вполне возмещались из государевых хлебных складов, кои вследствие этого нынче оказались опустошены более чем на три четверти и продолжали опустошаться не меньшими темпами. Так что, ежели в будущем году вдруг грянет голод, подобный тому, что случился в 1603–1604 годах, полстраны вымрет на хрен…

— Государь, к тебе боярин-князь Трубецкой.

Я оторвался от отчета и устремил взгляд на гостя. Все-таки генетика — великая вещь. Казалось бы, уж сколько я давил бояр-княжат, вотчины отнимал, ссылал, а эвон оно как получается. Едва только эти самые княжата перестали остервенело цепляться за свои старые местнические привилегии и начали отправлять своих отпрысков в царевы школы, очень многие из них вновь так поднялись, что у меня в самом ближнем круге таковых снова едва ли не половина. Причем свои таланты они проявляли в очень разных областях. Ну кто бы мог подумать, что наследник долгих поколений служилой княжеской фамилии окажется блестящим специалистом по финансам? Все-таки порода есть порода…

Глава приказа Большой казны вошел в мой кабинет с довольно сумрачным лицом. Я аж застонал:

— Только не говори ничего!.. И без того не знаю, какую дыру раньше заткнуть.

— Как скажешь, государь, — послушно ответствовал Трубецкой.

Я вздохнул. Ну почему я не страус? Спрятал бы голову в песок — и вся недолга. Так нет ведь…

— Ну ладно, что у тебя там?

— «Гость государев» Терентий Поклашкин отказывается брать в оплату вексель банка. Бает, что итальянцы серебро требуют, а у него свово мало.

Я посмурнел. Денежное обращение в стране еще держалось только потому, что оплата девяноста процентов всех сумм выше пяти рублей осуществлялась только с помощью векселей/ассигнаций (их реальный статус до сих пор не устоялся), выпускаемых Большой казной в Белозерском казенном остроге Монетного двора и запускаемых в оборот через Государев ссудный банк. Сам Монетный двор в Белоозере сейчас был переведен на казарменный режим и взят под охрану кирасирским полком. По стране ходили слухи, что все это из-за того, что там скопились невиданные запасы золота и серебра. Но на самом деле золота в остроге не было совсем, а серебра, по последним докладам, там находилось всего пять пудов. И полк сторожил вовсе не несметные богатства, а скорее информацию об их полном отсутствии. Зато станки, печатавшие векселя, работали беспрерывно…

— Сколько у нас серебра?

Трубецкой вздохнул:

— Полтора пуда, государь…

— Как полтора?! Было ж пять!

— Так вышел срок серебро зарубежным посольствам отправлять. Опять же войску платить. Это еще хорошо, что добыча с уральских рудников пришла да с Медвежьего острова. А то бы никак не выкрутились.

Я выпустил воздух сквозь стиснутые зубы. Да… государь ты мой расейский, Федор свет Борисович. И как это тебя угораздило-то? Уму непостижимо! Во всей российской казне полтора пуда серебра. А ведь считал же, насколько снизятся поступления от торговли вследствие того, что Балтика окажется почти полностью перекрыта шведским флотом… Ну как можно было настолько ошибиться?!

— А сколько он просит-то?

— Да двести рублев.

— Двести? — Это было еще терпимо. — А чего привез-то?

— Да мрамор италийский для дворца да собора.

— Мрамор!!! — Я грубо выругался сквозь зубы.

Вот без чего бы я ныне точно обошелся, так это без мрамора. А все дурацкая привычка из покинутого будущего всегда держать хорошую мину, даже при плохой игре. Уж сколько раз я в том покинутом времени выгребался из жутких неприятностей на одной силе воли, убеждая и компаньонов, и конкурентов, что мои дела обстоят ну просто отлично. Вот и здесь так же решил… Мол, все под контролем. Денег — море. Никаких строек и иных проектов и не думаем останавливать. И ведь верят пока все, сука! Может, поэтому все еще пока и держится. А стоит только раз слабину показать…

— Ладно. Заплатим. Но после этого негласно распространи информацию, что более ничего казна у Поклашкина ныне покупать не будет. А то вслед за ним целая очередь за серебром выстроится. — Я вздохнул. Все равно ведь выстроится, ну да, может, чуток поменее… — И это, давай-ка половину бригад каменных дел мастеров покамест с кремлевских строек эвон на мосты для царевых дорог командируем. Мол, там мосты по срокам шибко отстают. А без них дорога не дорога. Ну а под этой маркой намекни, что закупки мрамора и всего такого остального иноземного покуда резко сокращаем. Строить будем только то, на что наш местный камень идет. А то ишь моду взяли…

После того как в прошлом тысяча шестьсот пятьдесят шестом году венецианцы разгромили османский флот под Дарданеллами и едва не захватили Истамбул, итальянские корабли в пределы османских территориальных вод не допускались. Так что все поставки из Италии взяли на себя исключительно русские купцы, образовавшие товариства с крымскими греками. И радостно сим пользовались. Так вот пусть пока поумерят аппетиты-то. Эх, нам бы еще год продержаться… Хотя это, скорее, просто заклинание. И через год весь наличный драгоценный металл будет просто со свистом уходить в многочисленные бюджетные дыры. Хотя все одно должно стать немного полегче.

В январе армия под командованием сына по льду перебралась через Ботнический залив и вышла на исконную шведскую территорию. Стокгольм, устрашенный судьбой Нарвы, Риги, Дерпта, Ревеля, Гельсингфорса и большинства остальных городов, сожженных ракетами, сдался немедленно. Шведский король Карл X Густав со скудной армией, представлявшей скорее набранное с бору по сосенке ополчение, сейчас держал оборону в Евле, с которого ныне и начиналась территория, пока еще подчиняющаяся шведскому королю, поскольку весь центр страны перешел под наш контроль, а южные районы Швеции вплоть до Линчепинга, Йенчепинга и Гетеборга были оккупированы датчанами, разгромившими и те небольшие силы, кои он успел вывезти из Гельсингфорса. Поляки же, расправившись с остатками шведских войск в Поморье, лихорадочно строили флот и радостно точили зубы на Готланд, коим собирались заняться по весне. Благо, что большинство кораблей шведского военного флота армия моего сына захватила в Стокгольмской гавани вмороженными в лед или вытащенными на зиму на берег… И сейчас мой Иван вместе с Беклемишевым и дьяком приказа Большой казны Пудлиным, выходцем из псковских купцов и правой рукой Трубецкого, организованно грабил Швецию. Но результаты сего грабежа финансово не слишком впечатляли. До Польши Швеции было далеко. Я мог с налету назвать с десяток фамилий вельмож Речи Посполитой, из чьих замков и дворцов, которых к тому же зачастую у них было не по одному, вывезли добра куда более, чем из дворца шведского короля. Так что, похоже, я вычислил истоки строгого скандинавского дизайна. Он — всего лишь наследие долгих и долгих веков скромной и достойной бедности…

Но большая часть всего, что уже было и еще будет награблено, должно пойти на жалованье войску и… на организацию главного грабежа шведской державы. Потому что я собирался лишить шведов не только и даже не столько денег, сколько их главного достояния — людей. Нет, никаких массовых акций по примеру Лифляндии и Финляндии не планировалось. Все изъятия должны были осуществляться точечно, так сказать… Забирать предстояло мастеров — работников королевских верфей, финспангских и фалунских литейщиков, мастеров железоделательных и стекольных мануфактур — короче всех, кто был способен приносить своими руками наибольший доход, и носителей наиболее продвинутых шведских технологий. И не то чтобы в России с мастерами были такие уж невероятные трудности, своих умельцев было немало, причем не только ни в чем шведским не уступающих, а во многом их и превосходящих, но… лишними не окажутся. Точно. А самой Швеции, чтобы возродить свою технологическую и, соответственно, военную мощь, понадобится ой как много времени и еще больше средств. И ладненько. На границах подольше спокойнее будет. А за это время я окончательно укреплюсь в новых землях…

Все это — что уже делалось и что еще собирались сделать — непременно должно было резко усилить страну. Причем не в далеком будущем, а буквально через десять-пятнадцать лет. Но… только если это действительно будет сделано, шанс на что существовал лишь в том случае, если я смогу удержать финансовую систему от краха. А вот как это сделать — я пока не представлял. Ситуация все больше и больше скатывалась к катастрофе. И как это ни парадоксально, в том, что война, пусть и столь разорительная, еще продолжалась, был и положительный смысл, поскольку, памятуя Польскую войну, все ожидали, что сразу после заключения мира армии будет выплачена крупная премия. Этого ждала армия. Этого ждала страна. Этого ожидали и все мои иностранные контрагенты. И если бы я этого не сделал, то это бы показало всем, что Россия — банкрот. Вследствие чего денежная система страны рухнула бы уже непременно и однозначно. Но где взять около четырех миллионов рублей для осуществления выплат, хотя бы по номиналу совпадающих с таковыми, сделанными по итогам Польской войны, я не представлял. По номиналу — поскольку содержание серебра в нынешнем, современном рубле по отношению к тому, что действовал во времена Польской войны, было заметно уменьшено. В первую очередь чтобы приравнять его достоинство к немецкому рейхсталеру. Для упрощения взаимных расчетов. Так что спасти меня от краха могло бы только чудо…

— А может, приостановим кремлевскую стройку-то, государь? Сразу б такая экономия образовалась, — снова робко предложил Трубецкой. Уже в шестой раз, вероятно…

Нет, по меркам текущего века, да, пожалуй, и будущих, он был гением, финансовым кудесником, способным держать в голове сотни цифр, дат и статей доходов и расходов, но… он не представлял, что едва ли не самым важным в финансовом мире являются не факты, а представления людей о том, каковы эти факты. Да, остановив кремлевскую стройку, мы тут же снизили бы финансовую нагрузку на казну почти на сто тысяч рублей, что при нынешнем отрицательном платежном балансе являлось для бюджета довольно значимой суммой. Но, продемонстрировав наличие у казны финансовых затруднений такого порядка, мы обрушили бы курс наших ценных бумаг, коими мы ныне столь широко расплачивались с контрагентами вместо серебра, до цены той бумаги, на которой они были напечатаны. Никакие слухи о несметных запасах золота и серебра, охраняемых целым кирасирским полком, в этом случае не помогли бы. А это привело бы к катастрофе и полному хозяйственному коллапсу…

Я стиснул зубы. Ну не идиот ли?! Пороть меня некому, да и поздно уже. Нет, теоретически комплексный подход, соединивший в одном, так сказать, проекте войну за присоединение новых земель, переселенческую программу заселения этих земель и несколько иные задачи, например тот же дорожный проект, суливший резкий рывок в развитии транспортной инфраструктуры, должен был обойтись стране в сумму намного меньшую, чем если бы все эти задачи решались по отдельности. Не говоря уж о иных, например социальных, издержках. Человек, вырванный из собственного дома войной и прошедший плен, на очень многие вопросы готов смотреть более покладисто и работать только за еду и теплое место для сна. Но, блин, говорят же: по одежке протягивай ножки! Лучше выполнить одну задачу, чем не выполнить целых три.

— Нет, боярин, кремлевскую стройку останавливать не будем. Будем продолжать крутиться, как угри на сковородке. И точка.

— Понял, государь, — кивнул Трубецкой.

Я даже пожалел его. Ведь явно считает, что государь слегка умом тронулся, а все одно будет верно исполнять указания этого ненормального.

— Ничего, Петр Васильевич, выкрутимся. С будущего года нам еще доходы с Восточной Пруссии должны пойти.

— Сговорились-таки с императором? — чуть оживился Трубецкой.

— Сговорились… — кивнул я.

Прямой вассалитет императора над Восточной Пруссией, оставшейся как бы бесхозной после разгрома Речи Посполитой в Польской войне, я передал императору Священной Римской империи германской нации около двадцати лет назад. Сразу после окончания войны. И после ухода моей армии с территории Польши ни Владислав IV, ни нынешний польский круль Ян II Казимир обратно его не требовали, прекрасно осознавая собственную слабость. Но связь между этим анклавом и остальной частью империи поддерживалась скорее моим благоволением к подобному варианту решения вопроса, чем реальными возможностями, доступными императору. Поэтому, когда я в процессе переговоров о браке мой младшей дочери Ольги с сыном Фердинанда III Леопольдом сообщил, что был бы не прочь получить вассалитет над Восточной Пруссией, ее отпадение от императора стало лишь вопросом времени. Потому что без поддержки России удержать Восточную Пруссию за собой императору не светило.

Даже если бы я не то что заявил о своем интересе, но хотя бы просто провозгласил нейтралитет по данному вопросу, император неминуемо потерял бы Восточную Пруссию. Интрига в этом случае могла бы быть лишь в том, к кому она отпадет. К Польше, Саксонии или Бранденбургу. Причем шансы последнего были наиболее велики, так как до Польской войны Пруссия находилась под управлением бранденбургских курфюрстов, назначенных польским королем в качестве управляющих Пруссией после пресечения династии Альбрехта I Гогенцоллерна, чей сын Альбрехт II Фридрих страдал слабоумием. Так что Фердинанд III кочевряжился недолго. И едва только до него дошли сведения о вступлении в пределы Восточной Пруссии шведской армии, что по всем законам и правилам потребовало от него немедленно выступить на защиту своего вассала, он тут же согласился с моей просьбой и сразу же возложил на меня все заботы о защите своего нового вассала. Впрочем, никаких специальных действий по его защите мне совершать не потребовалось. Все проблемы разрешились в процессе военных действий, идущих своим чередом. А полмесяца назад по завершении переговоров о браке все это было оформлено и официально…

— Да и балтийская торговля в этом году куда как лучше должна пойти. Шведский-то флот частью сынок в гаванях захватил, частью датчане побили. Не должны шведские военные корабли да каперы так же шибко, как в прошлом году, свирепствовать.

— Дай-то бог, государь, — вздохнул Трубецкой, — дай-то бог… Хотя и сего маловато будет. Ну да твоя покровительница Пресвятая Богородица не раз нам через тебя чудо являла. Понадеемся, что и на этот раз она нас своим благоволением не оставит. А более и не знаю, на что надеться…

И чудо случилось. Вот и утверждай после этого, что Бога нет…

В кормовую каюту большого линейного галеона «Три святителя» осторожно постучали. Адмирал Лабушкин с легким кряхтеньем сел на постели и хриплым со сна голосом прокаркал:

— Чего там?

— Господин адмирал, Бомбей на горизонте, — послышался из-за двери голос старшего помощника капитана галеона капитан-лейтенанта Воронцова.

Адмирал потер ладонью заспанное лицо и, скинув ноги с постели, нащупал ими войлочные опорки. Долгая морская служба наградила адмирала целым букетом болезней, коим он, однако, с упорством старого морского волка предпочитал не поддаваться.

— Понял, скоро буду.

Эскадра из девяти русских кораблей отправилась в Бомбей в начале лета тысяча шестьсот пятьдесят восьмого года. В ее составе было четыре линейных галеона, два флейта и три транспорта. Кроме того, они конвоировали семь русских купцов, поскольку в районе Мадагаскара, по словам купцов, пошаливали пираты. Да и воды у выхода в Индийский океан из Красного моря также были неспокойны. Вот для сколь можно быстрого успокоения всех неспокойных вод и была отправлена столь сильная эскадра. Ну и для получения опыта в плавании и всемерного освоения кораблей, половина которых ранее состояла на службе в шведском флоте и была передана русскому токмо прошлой весной, по славном окончании Северной войны. Русский флот на Балтике внезапно оказался самым многочисленным и сильным, поскольку ни у немецких прибалтийских княжеств, ни у поляков никакого особенного флота не было. А Курляндский флот был как бы частью русского. Да и по большому счету даже уже и не как бы. Переходы офицеров с корабля русского флота на курляндский и обратно ноне стали вполне обыденными… Единственным соперником русскому на Балтике мог бы стать только датский флот. Однако и он ныне заметно уступал русскому и в числе кораблей, и в числе пушек, и в численности команд. Да и датчане после Северной войны, выигранной по существу именно русскими, но зато принесшей Дании многие приобретения, считали русских верными союзниками и вообще скорее опорой в возможных осложнениях с голландцами и англичанами, чем соперниками и уж тем более противниками. Так что в Дании ноне русских любили, русскими восторгались, и содержать столь значительный Балтийский флот России не было никакого резону.

Во многом именно поэтому и было принято решение послать военные корабли на юг, в не так давно обретенную колонию, расположенную в сказочной Индии. И образовать там Бомбейскую эскадру. Ну а возглавить ее поручили едва ли не самому известному русскому адмиралу, прославленному еще Карибскими и Северными конвоями, Пахому Лабушкину.

На мостик адмирал поднялся через десять минут. Он привык одеваться быстро. Да и форма русского флота сему оченно сильно способствовала. Как любил говаривать адмирал, эвон, пока какой иноземный капитан все свои чулки-сюртуки да кружева-жабо на себя напялит, кто иной и выспаться успеет. То ли дело русская форма — раз-два, и уже одет. Нигде не жмет, ни за что не цепляет, хоть сразу же на ванты лезь. И глазу весьма приятственна. Хоть иные иноземные офицеры-моряки губы и кривят. Мол, штаны суть одежка простонародная, дворяне, мол, токмо в чулках ходят. Ничего, у нас и царь-батюшка не в зазор себе считает в штанах походить…

Я сидел и страдал, рожая документ, коий до последнего времени даже и не думал писать. А именно — «Поучение об армии».

Лорд Самуэль Висбю стоял у высокого окна и смотрел на улицу. Вернее, так могло бы показаться. Потому что глаза лорда Висбю вряд ли видели то, на что они были направлены. Ибо англичанина сейчас более волновало не то, что видели его глаза, а то, что занимало его мысли.

Самуэль Висбю принадлежал к боковой ветви чрезвычайно древнего рода, корни которого восходили к самому королю Ричарду III. Но род этот, однако, за многие столетия своего существования, как это обычно и бывает, успел разбавить сильную кровь своего родоначальника появлением множества бастардов и боковых ветвей и вследствие этого растерять существенную часть своего могущества. А его богатство оказалось размазанным по большему числу прямых и не очень потомков. Впрочем, последнее принесло роду не только проблемы, но и преимущества, позволив некоторым образом компенсировать ослабление крови. Поскольку все большее число его потомков, дабы иметь возможность занять в жизни место, кое они считали для себя достойным, вынуждены были брать решение сей задачи в свои руки, не полагаясь на родовой авторитет или богатство. Таким образом, слабейшие из потомков естественным путем выбраковывались, а сильнейшие продолжали поддерживать и преумножать славу предков. К сильнейшим причислял себя и сам лорд Висбю. И теперь ему предстояло доказать это. В первую очередь самому себе.

Хотя начало его жизни скорее указывало на то, что у него будет немного шансов предъявить миру лучшие качества, коими обладают потомки такого предка… Он родился в принадлежащем его отцу не слишком большом, но и не особенно маленьком поместье, вольготно раскинувшемся между зеленых холмов Корнуолла. Он был из семьи лендлордов[23], поэтому уже изначально юный Самуэль имел очень неплохие стартовые возможности. Еще его дед успешно согнал своих крестьян с исконно занимаемых ими земель, поэтому взор юного аристократа совершенно не раздражали грубые крестьянские лица, а также их блеклые одежды и угрюмые глаза. Нет, взор юного отпрыска древнего рода радовали пасторальные картинки изумрудно-зеленых лугов и пасущихся на них милых овечек.

Достигнув пятнадцати лет и получив достаточное домашнее образование, Самуэль Висбю был отправлен в Кембридж, где поступил в знаменитый своей башней Queen’s College, окончив который он совершил обычный для отпрыска благородного сословия grand tour[24], посетив Францию, Италию, несколько германских княжеств и Данию, после чего вернулся в Лондон, где был представлен ко двору самого лорда-протектора сэра Оливера Кромвеля. И был принят там весьма благосклонно. В первую очередь, естественно, благодаря наличию весомых покровителей, обеспеченного ему отцовскими связями.

Вследствие столь значимых преимуществ карьера отпрыска древнего рода развивалась вполне благополучно. Тем более что среди его покровителей был один из ближайших помощников сэра Кромвеля прославленный генерал Джон Ламберт. Сэр Самуэль довольно быстро пошел вверх, начав с небольшого поста в казначействе, потом передвинувшись в кресло помощника государственного судьи, а затем получив должность в военном ведомстве, кое при Кромвеле было самым могущественным.

Ну еще бы, всей страной управляли двенадцать военных губернаторов в чине генерал-майоров. Так что перспективы лорда Висбю, коий проявил себя весьма ловким человеком, к тому же не слишком обремененным обычно столь мешающими быстрому преуспеянию моральными ограничениями, рисовались просто блестящими. И так продолжалось до прошлой весны…

Вернее, на самом деле проблемы начались несколько раньше. После смерти позапрошлой осенью благодетеля всей Англии сэра Оливера Кромвеля. Лорд Висбю тяжело вздохнул. Да… а ведь тогда какое-то время даже казалось, что все пойдет еще лучше, чем прежде. Его покровитель, генерал Ламберт, в короткий срок набрал очень большой вес. Настолько большой, что едва не унаследовал покойному Кромвелю, отстранив от власти его единокровное, но крайне бледное подобие — третьего сына этого великого человека Ричарда Кромвеля. В этом случае сэр Самуэль вполне мог бы рассчитывать на пост одного из двенадцати военных губернаторов. Генерал делал очень прозрачные намеки на это. Но потом вмешался этот Монк…

Я сидел на кровати и этак слегка повизгивал от боли. А Машка стояла передо мной на коленях и старательно втирала мне в колено мазь, приготовленную Полуяном Косым, моим личным врачом. Полуян был уникумом, гением от медицины, поэтому составленная им мазь мне все-таки помогала. Вроде как. Ну или как минимум не мешала тому, чтобы оно само прошло. Артрит, будь он неладен… ну да лет-то уж мне сколько — семьдесят три! Столько не живут. Особенно в этом времени. А я вон еще пыхтю потихоньку. Хотя песок уже сыплется. Но Машка и Полуян с ним самоотверженно сражаются, собственноручно законопачивая все более и более множащиеся дырки. Короче, моя жена ведет себя совершенно не так, как оно вроде положено царицам. Ну если ориентироваться на мою матушку. Хотя как оно действительно положено вести себя царицам, я не представляю.

— Тебе бы полежать, старый, — с некоторым укором сказала мне жена, поднимаясь с колен.

— Не-а, — мотнул я головой, улыбаясь. — Не могу. Дел много. И вообще, разлеживаться нельзя. Тиран должен быть постоянно деятельным и страшным. Иначе подданные могут почувствовать слабину и взбунтоваться… Да и ты ж меня тогда точно разлюбишь. Ну кому я буду такой немощный нужен?

— А вот язык бы тебе укоротить, — усмехнулось мое чудо, целуя меня.

— Да как ты токмо смеешь так с кровожадным тираном-то? — расхохотался я.

Машка рассмеялась в ответ. Про бредни того англосакского индюка я ей рассказал в подробностях тем же вечером, когда состоялась встреча. Машка сначала слушала с удивленно распахнутыми глазами, что ей, впрочем, очень шло, потом начала похрюкивать, а в конце уже просто заржала в голос. Ох уж эти англосаксы… Нет, любой народ непоколебимо уверен, что его собственные обычаи — самые правильные, самые разумные и самые достойные. Но в случае с англосаксами это преклонение перед, так сказать, их законом и обычаем как единственной и неизбывной истиной всегда было прямо-таки неприличным. Будто нет и не может быть ни на земле, ни на небе ничего более разумного, достойного и соответствующего Божьему провидению (ну или правам человека и идеалам демократии), чем то, что создано и принято к исполнению англосаксами. Однако этот беглый лорд поразил меня не только и даже не столько этим. Он, с абсолютным апломбом вычислив (ну из своей, конечно, системы координат, то есть своего собственного представления, что такое хорошо, плохо, достойно, недопустимо), что я являюсь тираном, предложил мне вариант, как затиранить «бессловесное русское быдло» (ну таким ему представлялся русский народ) еще больше. Ох уж эта извечная англосакская привычка всех поучать, как оно наиболее правильно… и, как правило, к собственной выгоде. А как же, себя не забывают. Куда деваться — протестантская этика! Протестант изначально предопределен Господом к получению наибольшей выгоды в этой земной жизни, и поэтому, не добиваясь сего от всяких там неполноценных народов (ну мы же умные люди, понимаем, что вслух этого говорить не стоит, но между своими…), ты не просто наносишь себе материальный ущерб, что уже само по себе неприятно, но еще и (внимание, грозный рокот барабанов) не исполняешь предначертанное Господом!

— И все-таки почему ты его не выгнал? — с укором спросила Машка.

Я усмехнулся.

— Да так… понял, что испытываю непреодолимую тягу к просвещению идиотов. К тому же путешествие с ним послужит хорошей школой для тех двоих… ну может послужить. А у меня на ребят большие планы. Так что если справятся — быстро двинутся вверх по иерархической лестнице.

— А если нет?

— Если нет, — я пожал плечами, — на нет, как говорится, и суда нет. Найдем для тех должностей, на кои я их планирую поставить, других начальников.

Машка снова улыбнулась.

— Ну в чем-то он все-таки прав. Ты действительно жесток.

— Не жесток, а требователен, — воздел я вверх указательный палец. — Не путай! Этот индюк считает, что я заставил народ слепо повиноваться себе, мы же прекрасно знаем, что народ сам решил, что царь-батюшка на своем месте и потому не хрен голову ломать. Ну на кой черт влезать в управление санями, если кучер вполне приемлемо справляется с сим делом, а долгий опыт совместного путешествия доказывает, что ежели кучер вдруг попросит наклониться к левому боку саней или привстать, то это всегда на общую пользу. Тем более что у седоков и своих дел немерено.

— А если нет? — лукаво склонив головку к плечу, спросило мое чудо.

— А если нет, то… «мудрый государь, заботящийся о благе своего народа, должен непременно отыскать среди окружающих его людей такового, коий более всего способен к мудрому и твердому управлению государством, и поручить ему заботу о подданных», — процитировал я меморандум англичанина. — Ишь ты, в фавориты, козел, метил! В первые министры. Да еще и с неограниченными правами. Да не бывает правителей с неограниченными правами! Ну если только, — я зло ухмыльнулся, — очень ненадолго. Каким бы абсолютными властителями они кому бы то ни было ни казались! Даже себе. Правитель всегда ограничен. Экономической ситуацией, имеющимися ресурсами, другими государствами со своей армией и флотам, а главное, главное — коренными интересами своего народа. Есть ли для этого… — я снова вернулся к цитированию меморандума англичанина, — «механизм, доносящий до правителя волю его подданных» или нет такого механизма… припрет — найдется. Если не в виде парламента, так в виде всенародного бунта, мятежа гвардейских полков или заговора знати. Так что, если правитель действует в соответствии с этими главными, коренными интересами и умеет подчинить этому действию элиту — любым способом, принуждением или убеждением, все нормально. Даже если в этот конкретный момент всем и тяжело — кряхтят, но терпят. А ежели нет — какими бы репрессиями и словесами это ни маскировалось — слетит, и мама не горюй…

Машка покачала головой.

— Ну ты и оратор, дорогой. Не подозревала за тобой такого.

Я смутился.

— Ладно, не дразнись… Так ты поедешь?

Она пожала плечами.

— Даже и не знаю. Давно надобно. Только вот ты что-то разболелся…

Маша уже давно рвалась в свою Подсосенскую школу. Царицыных школ ныне насчитывалось уже десять. Столько же, сколько и царевых. И располагались они по всей России… вернее, по старым губерниям ее Европейской части. В Сибири, а также в землях, отобранных нами обратно от Литвы после Польской войны, я никаких царевых школ пока не затевал. И сыновьям наказал еще лет пятьдесят их там не устраивать. Будущая элита страны должна учиться в метрополии, а таковыми присоединенные земли станут как раз еще лет через пятьдесят, не ранее. А то и вообще через сто. Моисей недаром свой народ сорок лет по пустыне водил, вот пусть и там умрут не только те, кто сам помнил, что эти земли раньше были другим государством, но и те, кто слушал их рассказы. И вот тогда уж…

Так вот, у нее в Подсосенском монастыре, на базе первой из таких школ, уже три дня продолжался сбор начальниц всех таких школ и их старших дам. А тут я со своим артритом. Все-таки когда жена на двадцать лет младше мужа, это, знаете ли, создает определенные трудности. Да нет, не в том смысле, что вы подумали…

— Езжай уж, — махнул рукой я, — вроде как мне полегче, да и найдется кому мне коленку те четыре дня, что ты будешь в Подсосенском, натирать.

Мое чудо с сомнением покачала головой, но сразу же в отказ не пошла. Значит, у нее там действительно припекает, иначе хрен бы она когда от меня даже на день отъехала…

Но, несмотря на мою браваду, до кабинета я добрался с трудом. То есть под самый конец вроде как было и ничего, нога разошлась, но сначала держался только на характере… ну и на том, что Машку надобно было убедить, что со мной все нормально. Так что из столовой, в которой мы с моей любимой вместе завтракали, я вышел едва не строевым шагом, хотя коленку крутило так, что хоть на стенку лезь! Ну да я знал, что рассчитывать на здешний уровень медицины — бесполезно. Токмо терпеть. И так мои дохтура совершили просто великий прорыв, токмо-токмо закончив опыты с прививками, долженствующими обезопасить страну от одной из страшнейших болезней нынешнего мира — оспы. Китайцы помогли да англичане. У китайцев давно существовала практика прививок жидкостью из пузырьков людей, уже переболевших оспой, а у англичан существовала примета, что доярки, переболевшие коровьей оспой, болезнью, коя для человека не опасней обычной простуды, уже никогда не болеют оспой человеческой. Вот мои дохтура и совместили два знания в одно умение…

Отто спрыгнул со сходней и остановился, обводя взглядом знакомые места… которые выглядели не очень-то и знакомо. Война не обошла добрую старую Ригу стороной, и никаких сомнений в этом у капрала Циммермана и ранее не было. Вот только война закончилась уже пять лет тому как. А добрая старая Рига все еще выглядит так, будто война если еще не идет, так только-только завершилась. Куда смотрит магистрат? Отто недовольно хмыкнул и, закинув за плечи выцветший, потрепанный, но еще вполне прочный стрелецкий вещмешок со своим нехитрым скарбом, двинулся в сторону лавки Старины Михеля.

Лавка была на месте, но Старины Михеля там уже не было. Того же, кто сидел на его месте, Отто узнал не сразу. Когда он вошел внутрь, человек, сидевший там, где обычно сидел старый хозяин, окинув его быстрым оценивающим взглядом, сорвался с места и склонился перед Отто в низком поклоне.

— Господин капрал, исключительно рады вас видеть! Чем я могу быть вам полезен?

— Шульц… — неуверенно произнес Циммерман по-немецки, вглядываясь в макушку кланяющегося. В горле слегка царапнуло. Да, давненько он не разговаривал на этом языке…

Тот на мгновение замер, а затем резко разогнулся и напряженно всмотрелся в посетителя.

— Отто? Ты?!

— Привет, старина, — улыбнулся Циммерман, скидывая с плеч вещмешок. — А где Старина Михель?

— Умер… — растерянно отозвался Шульц, — уже четыре года как… Отто Циммерман, неужели это ты?

— Я, я, — кивнул Отто. — Жаль старика… Ну да жизнь есть жизнь. Ладно, непременно помянем его. А пока давай рассказывай, как вы тут поживаете.

— Нет, погоди, — нахмурился Шульц. — Почему на тебе эта форма? Если ты ее украл, то мне совершенно не нужны неприятности с…

— Да успокойся, — махнул рукой Циммерман, — ничего я не украл. Я действительно капрал шестого Сунгаринского стрелецкого полка. Наш полк сейчас распустили на жилое. На четыре года. Вот я и решил добраться до Риги и посмотреть, как все здесь устроилось.

— Сунгаринского? — удивился Шульц. — А это где?

— Далеко, — отозвался Отто, — достаточно сказать, что до Риги я добирался почти год. При том что старался двигаться побыстрее… Ну да что мы тут стоим? Посетителей у тебя, как я вижу, немного, так что пойдем-ка к старому Карлу, пропустим по кружечке пива и поговорим. Я угощаю…

Шульц еще несколько мгновений постоял, недоверчиво разглядывая старого знакомого, появившегося на его пороге в столь необычном виде, а затем тяжело вздохнул и двинулся в сторону выхода.

— С торговлей дела вообще не очень, — рассказывал он Циммерману, пока они шли знакомой улицей в старый трактир, коий много лет назад служил им местом встреч и горячих споров. — Русские построили целый город там, — Шульц махнул рукой в сторону устья реки, — за стенами Риги. Там и порт, и склады, и магазины. А здесь — захолустье… Причем у нового города нет даже стен. Да и, как видишь, рижские стены тоже по большей части разобрали. Не понимаю, почему они это сделали… — Шульц пригорюнился. — Впрочем, говорят, что Динамюнде… то есть, как они теперь его называют, Страж-городок они сильно расширили и укрепили. Говорят, его пушки теперь могут вдребезги разнести любой корабль одним залпом. Но если враг придет по суше? Кому мешали наши стены?

— А магистрат что говорит?

Шульц вздохнул.

— Так нет теперь магистрата.

— Как нет? — удивился Циммерман. — А куда он делся?

— Из старого магистрата все разбежались. А новый так и не выбрали. Сам видишь, сколько теперь в Риге народу живет. Тысячи две всего. Да и из тех — половина русские, причем большая часть — просто на постое. Царь-то сразу после войны указ издал, что в течение года все, кто сбежал от войны, могут вернуться и поселиться в своих старых домах. Но вернулись немногие. А из людей с деньгами вообще почитай никого. Говорят, когда русские обстреливали Ригу своим дьявольским оружием, тут творился настоящий ад. Люди сходили с ума и сами прыгали в огонь… А все из-за этих проклятых шведов. Этот чертов полковник Бойе отказался сдать город! А ведь ему уже было известно о том русском оружии и о том, как русские поступают с непокорными городами.

— Говорят? — удивленно переспросил Отто.

— Ну да. Меня же не было в городе, когда все это началось. Дядя Михель еще за две недели до подхода к городу русских отправил меня со всем товаром в Динабург… э-э-э, Двинск. К своему русскому партнеру, Рукавьишникоффу. Там я и пересидел всю осаду. А вернулся, когда русские уже ушли к Выборгу. Ты же знаешь, они в первый год после захвата Лифляндии здесь даже ни в одном городе гарнизонов не оставляли. Все было так разорено, что удерживать хоть что-то не имело смысла.

— Понятно… — задумчиво отозвался Циммерман, толкая знакомую дверь. В прежние времена он просиживал в таверне «У старого Карла» все вечера. Как, впрочем, и Шульц.

Внутри изменилось немногое. Как видно, пожар, охвативший город при обстреле, не обошел таверну стороной, но хозяин восстановил ее практически в прежнем виде. Только контраст старого, закоптелого дерева и новых, хотя уже слегка потемневших от дыма очага и табака из трубок посетителей балок немного резал глаз. Отто задержался на пороге, окидывая взглядом зал. Никого из знакомых видно не было. Да и вообще посетителей было немного. Ну да оно и понятно. Во-первых, белый день на дворе, все трудятся, а во-вторых, в сегодняшней Риге было слишком мало народу, чтобы таверна имела шанс заполниться хотя бы вечером…

— Чего желает господин капрал? — тут же нарисовался перед Циммерманом трактирный служка.

Эк они тут разбираются в русских знаках различия… ну да, вероятно, русские военные здесь самые денежные посетители.

— Пива. И соленых крендельков. На двоих. А пока мы будем пить пиво, сделай-ка нам кабанью ногу. Что-то я проголодался, — распорядился Отто и, кивнув Шульцу, направился в дальний угол, к столу, за которым он любил обычно сиживать по вечерам.

— А ты к нам надолго? — поинтересовался Шульц, когда им принесли кружки, увенчанные густой, плотной пеной. Уж что-что, а пиво у старого Карла варить пока не разучились…

— Не знаю пока, — пожал плечами Циммерман. — Завтра наведаюсь к коменданту, похожу по городу, там решу.

— А… ты уже где-нибудь остановился? — вкрадчиво спросил Шульц. — А то я могу сдать тебе твою старую комнату. Она сейчас стоит пустая… Она в отличном состоянии. Наш дом пожар почти не затронул. Только крыша сгорела. Но мы ее давно починили, а запах уже почти выветрился. Марта там приберет, и… я недорого возьму!

Отто усмехнулся. Русский на месте Шульца предложил бы ему просто пожить у себя, а племянник Старины Михеля не упустил возможности слегка подзаработать.

— Недорого — это сколько?

— Ну… десять копеек в день, — живо отозвался Шульц.

— Четыре, — больше наобум и зная жадноватую натуру Шульца, чем действительно будучи в курсе местного уровня цен, рубанул Циммерман.

— Согласен, — торопливо кивнул Шульц, хотя в голосе его явно слышались нотки разочарования.

Они некоторое время помолчали, прихлебывая пиво и хрустя солеными крендельками, а потом Шульц поинтересовался:

— А как тебя взяли в стрельцы?

— Повезло, — задумчиво отозвался Отто, как будто размышляя, действительно ли повезло, или ему просто так кажется по привычке. Но потом решительно кивнул. Нет, точно повезло! — Когда мы побежали громить Русскую деревню, меня там взяли в плен.

— Кто? — удивился Шульц.

— Один русский офицер. Кирасир. И забрал с собой в Полоцк. Ну и… потом я оказался в Москве. Где меня расспрашивали о Блюхе, Рабке, Штаубе и остальных…

— Рабке, Штаубе… — Шульц испуганно оглянулся. — А ты слышал, что с ними случилось?

— Нет, — покачал головой Циммерман. — А что? Что-то неприятное?

— Да уж куда неприятнее… — хмыкнул Шульц. — Их повесили.

— Кто, русские? Немудрено, — усмехнулся Отто.

— Да нет, не русские… то есть никто не знает, кто это сделал. И вообще, все это произошло не здесь, а в Данциге. Там повесили семерых, в том числе, говорят, двух иезуитов. Вроде бы они все встречались где-то в пригороде Данцига, в каком-то доме, а наутро их нашли развешанными по соседним с домом деревьям. Вот так-то… А почему ты сказал — немудрено?

Циммерман покачал головой и ответил по-русски:

— Да так, мысли ни о чем…

Шульц уважительно кивнул.

— Да уж, ты ловко выучился говорить по-русски.

— Пришлось, — снова усмехнулся Отто, вновь переходя на немецкий. — Неужели ты думаешь, что в русской армии команды и распоряжения отдаются на каком-то ином языке, кроме русского?

В этот момент к столу подошел служка с подносом, на котором возвышалось блюдо с запеченной кабаньей ногой и столовыми приборами. Быстро расставив все на столе, он нагнулся к Циммерману и тихо произнес:

— Я очень извиняюсь, господин капрал. Но человек вон за тем столом интересуется, не Отто ли Циммермана он имеет честь видеть за этим столом?

Отто оглянулся. Через два стола от него сидел его старый приятель Клаус Ульке. Шульц тоже его разглядел и, наклонившись к Циммерману, зашептал:

— Не подавай виду, что его узнал. Ульке теперь — настоящая рвань. С тех пор как сгорели склады его отца, он так и не смог подняться. И теперь живет тем, что набивается в компании, пьет за их счет и рассказывает, как раньше было хорошо.

Но Отто не обратил на его слова никакого внимания. Он приподнялся, широко улыбнулся и призывно махнул рукой.

— Клаус, давай сюда… и это, еще пива и крендельков и еще одну тарелку.

— Слушаюсь, господин капрал!

После того как они с Ульке обнялись, тот устроился за столом и ухватил принесенную служкой новую кружку пива.

— Эх, Отто, как я рад тебя видеть! — расчувствовался Ульке, одним махом уполовинив кружку. — Ты — будто глоток свежего воздуха, как будто привет из той самой доброй старой Риги!

Циммерман хмыкнул. Ну да, доброй, старой… а сколько разговоров они вели тогда о том, что Рига-де ныне далеко уже не та добрая и старая, коей она была когда-то. Что Рига почти погибла. Что надобно непременно что-то делать, чтобы восстановить ее силу и богатство… А теперь те времена кажутся славными и благополучными. И уже не хочется ничего более того, если бы они вернулись…

— Эх, ты бы знал, — продолжал между тем Клаус, — как я скучаю по старым временам. Помнишь, какие компании собирались здесь, «У старого Карла»? Помнишь, как мы тогда спорили? Как грезили о свободе и справедливости? — мечтательно произнес Клаус.

— Да уж помню, — усмехнувшись, отозвался Отто, — и как нами воспользовались — тоже.

— Сейчас все по-другому, — пригорюнившись, отозвался Ульке, никак не отреагировав на слова Циммермана. — Слава богу, русские угнали всех этих ливов, латгалов, латов и остальных — у-у, мерзкие рожи, — но зато теперь всюду мерзкие рожи русских…

— По-моему, — добродушно отозвался Отто, — это не та тема, которую стоит обсуждать с капралом русской армии.

Клаус недоуменно посмотрел на него. Похоже, он как-то не обратил внимания на то, во что одет его старый приятель, и только теперь это обнаружил. Поэтому на его лице сначала нарисовалось удивление, затем испуг и только после этого интерес. Шульц же все это время смотрел на Ульке крайне осуждающе.

— Прости… — несколько обескураженно произнес Клаус и после паузы осторожно поинтересовался: — А можно узнать, как ты им стал?

— Да я вот как раз перед твоим появлением и начал рассказывать об этом Шульцу, — добродушно отозвался Циммерман, ловко отделяя от кабаньей ноги здоровенный шмат и отправляя его в рот. Запив мясо пивом, он некоторое время сосредоточенно жевал, а затем шумно выдохнул: — Уф, у старого Карла по-прежнему легкая рука.

— Старого Карла нет, — печально сообщил Ульке. — Погиб, когда тушил свою таверну. Так что сейчас готовит его двоюродный племянник. Ты его не знаешь. Он появился в Риге перед самой осадой. У брата Карла был хутор неподалеку, там на него работало три семьи латов, но как пришли известия, что союзные русским кочевники захватывают в плен людей и угоняют куда-то на восток, брат Карла решил перебраться к нему в город. Он тоже погиб, а его семья уехала в Любек. Один только племянник остался. Он женился на внучке Карла и унаследовал его таверну. — Клаус тяжело вздохнул, парой громких глотков окончательно осушил кружку и недоуменно уставился в ее пустое жерло, будто говоря: «Как, и это все?»

Отто вежливо-печально кивнул, подвинул к Ульке одну из полных кружек и произнес:

— Жаль старика… Но все равно кабанью ногу здесь по-прежнему готовят отменно! И… знаете что, давайте помянем всех, кто ушел за те годы, что меня здесь не было, — Старину Михеля, старого Карла, других… короче — всех! — Циммерман поднял кружку с остатками пива и резким движением опрокинул ее себе в глотку.

Шульц и Ульке молча последовали его примеру.

— Ну так вот, — продолжил Отто, ставя кружку на стол с громким звуком, что испокон веку означало в этой таверне требование новой порции пива, — после того как я оказался в Москве и стал не нужен тем, кто меня пленил, передо мной встал вопрос — что же дальше? Я мог бы попытаться пойти в Немецкую слободу, кою основали пленные лифляндцы, захваченные русскими еще в прошлой, Ливонской войне. Там время от времени появлялись немецкие купцы. Хотя очень мало. Сами ж знаете: сегодня русские торгуют по всему миру, и ехать за каким-то русским товаром даже в их порт, не говоря уж о самой столице, не имеет особого смысла. Дома все есть и не настолько уж дорого… Но, как мне сказали, немецкие купцы иногда появлялись. Однако сколько мне придется их ждать — никто уточнить не мог. Может, месяц, а может, и год!

— Я бы на твоем месте попытался устроиться к какому-нибудь русскому купцу, — с ноткой зависти в голосе от представившихся Отто возможностей заявил Шульц. — Русский язык ты знаешь, чего же еще?

Циммерман хмыкнул.

— Это не так-то просто. Они не очень охотно берут иностранцев. Да и требования к тем, кто желает пойти в приказчики к купцам, там, в России, куда как строги! Не то что здесь. Требуется знать счет намного лучше, чем у нас. Уметь вычислять дроби, причем не только обычные, но и считаемые по десяткам…

— Как это? — удивился Шульц.

Отто махнул рукой:

— Потом объясню. Это придумал фламандец из Брюгге Симон Стевин, а усовершенствовал сам великий Кеплер![27] Но я не о том. Короче, чтобы пойти в приказчики к русскому купцу, мне не хватало знаний. А чтобы научиться — денег. Возвращаться сюда особого смысла не имело. Здесь шла война, и вряд ли во время нее имелись большие возможности зарабатывать торговлей… А садиться на шею Старине Михелю еще одним нахлебником я не желал. Да еще и не факт, что он бы меня принял…

Сверкнувшие при этом пассаже глаза Шульца подтвердили Отто, что его предположения были довольно близки к истине.

— Ну я и стал думать, как дальше жить. А тут выяснилось, что таких, как я, вполне готовы принять на службу в русское войско, кое стоит у них далеко на востоке. В армию, что воевала здесь, меня бы, понятное дело, не приняли… да я и сам бы не пошел. А вот туда решил пойти… — Циммерман сделал паузу и отправил в рот еще один шмат мяса, не обращая особого внимания на озадаченные взгляды соседей по столу.

Не пошел… не приняли… с чего бы это? Всем было известно, что солдатское дело такое: что приказано — то и делаешь. Во времена закончившейся аккурат перед Северной войной войны Тридцатилетней армии противников частенько, разорив какую-то местность, объявляли набор пополнения, и только что начисто ограбленные солдатами крестьяне спокойно шли наниматься в наемнические роты. Чтобы уже через несколько дней совершенно спокойно и на законных основаниях грабить бывших односельчан… Но их старый приятель говорил об этих странных вещах так, будто все это само собой разумелось. Да-а, странноватые, однако, порядки в русской армии.

— Вот так я и попал в Сунгаринскую крепость, — закончил свой рассказ Отто.

Некоторое время его приятели молчали, осмысливая услышанное. А потом Ульке осторожно спросил:

— А каково у тебя жалованье?

— Ну… сейчас два рубля в месяц. А когда рядовым стрельцом был — так рубль, — ответил Циммерман.

Двое его сотрапезников удивленно переглянулись. Негусто.

— Так тратить-то их особенно и не на что, — пояснил Отто. — Мундир, сапоги, ремень и остальное снаряжение — выдают. Все оружие — тоже. Спим в казенной казарме. Кормят тоже за казенный кошт. А если когда в выходной пропустишь стаканчик-другой ну или женщину наймешь естество потешить, так только тогда деньги и нужны. К тому же там, в Приамурье, можно и так женщину найти. Без денег. У местных племен обычай такой — своих женщин иноземцам подкладывать. Вот все и пользуются… Правда, в последнее время среди них много крещеных стало и сие уже не так распространено, как ранее. Но еще есть…

Глаза Шульца затуманились, похоже, он старательно что-то подсчитывал в уме.

— А кормят как? — закончив подсчеты, заинтересованно спросил он. — Живот не сводит?

— Да нет, — мотнул головой Циммерман. — В походе так вообще от пуза. Да и в военном городке всегда добавки попросить можно. Свои же повара готовят, из роты. Так что ежели что — с ними разговор у стрельцов короткий. — И он внушительно показал кулак.

— А ежели, к примеру, сапоги развалятся или мундир порвется?

— Так их по сроку выдают. Сапоги — на год. Мундир — на два. Остальному также свой срок имеется. Ежели раньше порвешь — за свой счет покупаешь с полкового складу. Так что все «дежурный рубль» завсегда на всякий случай имеют. Ну а в походе — так вообще бесплатно все спортившееся возмещают.

— А остальное?

— А остальное, — Циммерман оторвал от почти обглоданной кабаньей ноги еще шматок мяса и поднес его ко рту, — кто как тратит. Кто на женщин и выпивку. Кто копит до жилого, а тратит уже дома. Кто в рост в государев банк кладет. Там с каждого рубля за год пять копеек лишку набегает. — И он захрустел косточкой.

— А ты?

— А я, — Отто сплюнул застрявший в зубах мелкий осколок косточки и усмехнулся, — я жене отдаю.

— Так ты женился?! — изумленно воскликнул Ульке. Его лицо слегка перекосилось, и на нем появилось этакое слегка брезгливое выражение. — И на ком? На русской? Или… на какой-нибудь из местных племен, которая до тебя по их обычаю уже спала с сотней мужчин? — В его голосе явно чувствовалось неодобрение.

— Да нет, — не реагируя на явный вызов Клауса, добродушно ответил Циммерман. — На шведке. Ее зовут Маргрете. У нас уже пятеро детишек.

Его сотрапезники недоуменно переглянулись. Потом Шульц осторожно спросил:

— Отто, насколько я понял, от твоей Сунгаринской крепости до Риги год пути?

— Да, — ухмыляясь, кивнул Циммерман, весело глядя на своих приятелей.

— Значит, до Швеции еще дальше? — скорее утвердительно, чем вопросительно продолжил Шульц.

— Да, — снова согласился Циммерман.

— А есть ли там поблизости море?

Отто, явно забавляясь недоумением приятелей, отрицательно мотнул головой.

— Нет, поблизости моря нет. До моря надо плыть где-то около месяца. А пешком по прямой выйдет если только чуть быстрее.

— Но где тогда ты нашел там шведку?

Циммерман довольно рыгнул, выразив сим свое благорасположение к местной кухне, затем ухватил расторопно поднесенную трактирным служкой, явно прислушивавшимся к разговору, свежую кружку с пивом, сделал добрый глоток и нарочито небрежно заявил:

— Так их там много было. — И, насладившись выражением абсолютного недоумения, нарисовавшимся на лицах окружающих, снисходительно пояснил: — Отсюда их привезли. Русские тех, кого кочевники поймали, всех выкупали. И взрослых всех похолопили. Мужчин отправляли свои дороги строить, а баб и девок — к нам. В услужение. Там-то женского полу, которые лицом белы и с нашими бабами схожи, не шибко много. Местные-то все ликом чинцы. Вот они их туда и послали. Там и ливки, и финки, и латгалки, и эстки были, и иные, кои тут местные, тоже.

— И что, можно было себе бабу купить и что хочешь с нею делать? — недоверчиво, но с явной завистью переспросил Клаус.

— Кто тебе сказал? — удивился Отто.

— Да ты.

— Когда?

— Да только что! — сердито рявкнул Ульке и повернулся к Шульцу. — Мы все слышали!

Циммерман покачал головой.

— Слышали, да не то. Купить-то я ее купил, но не для «все что хочешь», а для услужения в доме. А ежели кто вздумал бы какую холопку к тому «что хочешь» принуждать, так живо бы покупку конфисковали да штраф платить заставили в ее пользу. Да еще и батюшка бы епитимью такую наложил — мало бы не показалось… Мы же, чай, русские люди, православные, да еще армия — а не бандиты какие.

Тут глаза обоих сотрапезников стали просто как блюдца.

— Отто… ты что? Крестился в православные?!

Циммерман одним глотком осушил кружку и поставил ее на стол.

— Да, — спокойно ответил он. — И не жалею. Я-то из Риги раньше самое большее в Динабург ездил. Ну еще в Митаву один раз. Ничего не видел и не знал. А как по всей стране проехал, посмотрел, какова она ныне, сколь широка и обширна, сколько народу в ней живет и какого, так и понял, что без Божьего соизволения такую страну создать невозможно! Да и про царя нашего такие сказы по стране ходят… Так что все, что нам раньше патер про православных говорил, ложь. Точно.

После его слов не только за их столом, но и во всей таверне, в которой уже появились посетители, почти сразу затихавшие и начинавшие прислушиваться к громкому голосу этого русского капрала, так хорошо говорящего по-немецки, установилась ошеломленная тишина. А Отто достал из-за борта мундира платок, аккуратно вытер рот и руки и жестом подозвал трактирного служку.

— И… ты решил жениться на своей холопке? — очнувшись от задумчивости, поинтересовался Ульке.

— Почему это на холопке? — усмехнулся Циммерман. — По цареву указу и приговору Земского собрания православный в России холопом быть никак не может. Так что как только Маргрете покрестилась, так и перестала быть холопкой. Ну мы сразу и поженились.

— А если бы она за тебя не пошла?

— Не пошла бы, так все равно перестала бы, — пояснил Отто.

— И ты бы потерял деньги?

— Да нет, денег не потерял бы, — мотнул головой Циммерман. — Просто на ней бы получился долг в ту сумму, за которую я ее купил.

— И она бы работала на тебя, пока бы все не отработала, — кивнул хитроумный Шульц, понимающе улыбаясь.

— Да где хотела, там бы и работала, — снисходительно пояснил Отто. — Она же свободным человеком стала. Как я ее удержать смог бы?

Шульц недоуменно наморщил лоб и некоторое время раздумывал над странной коллизией. Местные ливы и латгалы, работавшие на немецких хозяев, тоже были не все закрепощены, но зато опутаны такими долгами, что уйти от хозяина были просто неспособны. А там-то что не так?

— А… на то чтобы ей покреститься, требовалось твое разрешение?

— Как это? — удивился Циммерман. — Какой человек между другим человеком и Богом встать может? Если решилась — так пошла бы в церковь и покрестилась. Никто бы не воспрепятствовал.

Шульц и Ульке снова озадаченно переглянулись. Как-то все в рассказе их старого приятеля выходило неправильно… Вот вроде есть повод возмутиться совершенно варварскими обычаями, а тут вдруг раз, поворот — и вроде как обычаи какие-то уже и не варварские, а совсем наоборот. Затем варварство вдруг уходит на задний план, открывая очень радужные коммерческие перспективы, и снова — раз, и перспективы быстро становятся какими-то непонятными, но уже явно нерадужными. Сложно все, запутано…

— Значит, она сначала была у тебя в услужении, но ты ее не трогал, а потом, когда она и ты окрестились, ты на ней женился, хотя она была совершенно не обязана выходить за тебя, который купил ее как холопку, но она все-таки вышла, — попытался резюмировать услышанное Шульц.

— Ну где-то так, — согласно кивнул Циммерман, доставая из кошеля медь и расплачиваясь с трактирным служкой.

— Как все запутано… — покачал головой Ульке и спросил: — А чего ж ты не привез ее и детей?

— А зачем? — пожал плечами Отто. — Да и лавку не на кого было оставить.

— Лавку?

— Ну да, — кивнул Циммерман и пояснил: — Я же говорил, что жалованье особенно тратить было некуда. Вот после первых трех лет службы у меня и скопилась довольно круглая сумма. Так что когда нас первый раз распустили на жилое, я и завел скобяную лавку. Я же поэтому Маргрете и купил, что, пока я за товаром ездил, надо было кому-то за лавкой и домом смотреть… ну и понравилась она мне, не скрою. Так мы и стали жить. Она первое время все ко мне присматривалась, а уж когда окрестилась, так сама и предложила идти венчаться. А я что, я не против был. Мне тоже местные бабы уже надоели. Вот так мы хозяйством и обзавелись. Я сюда просто на родные места посмотреть приехал, а не оставаться. Поживу сколько-нито и домой двинусь… ну, может, прикуплю чего, чтобы о Риге напоминало…

При этих словах Шульц тут же подобрался, как, впрочем, и большая часть посетителей таверны, сидящих за соседними столиками. В сегодняшней Риге было довольно туго с денежными покупателями.

— …там-то у меня дела идут неплохо, — продолжал между тем Циммерман, — денег вполне хватает. А как после жилого еще три года отслужу, так и вообще свободен буду. Я же поэтому-то и в сержанты не соглашаюсь идти. Хотя ротный капитан давно предлагал в сержантскую школу отправиться. Сержантам положено еще пять лет в запасе состоять и еще два года в учебной роте отслужить, а капралам — нет. Пятнадцать лет в строю и резерве отслужил — и свободен как ветер…

Карету заметно трясло. Я, морщась, сидел, откинувшись на мягких подушках, укрытый легким пледом. На ногах, явно не по сезону, были валенки с кожаными калошами. И все равно я мерз. И страдал от тряски. О-хо-хонюшки, в старости многие вещи, которые юность просто не замечает, становят причиной для страданий. Вот та же булыжная мостовая. Слава богу, в розмысловой избе торговых и военных возов и повозок разработали систему кожаных рессор, изрядно уменьшивших просто дикую тряску экипажей на булыжных мостовых. А то бы я вряд ли решился на столь дальнюю поездку. По местным меркам, конечно. В оставленном мною времени я до Сергиева Посада долетал за полчаса, ну когда выбирался из московских пробок…

Терентий Шамшурин, мой новый государев розмысл, хотя и не обладал талантами Акима в области технического и технологического чутья, но администратором показал себя куда лучшим, чем покойный Аким. И быстро привел всю систему государевых розмысловых изб в куда более эффективное состояние. Так, например, в литейной уже шли эксперименты с переплавкой чугуна в выложенной огнеупором ванне без дополнительного топлива с помощью нагнетаемого водоприводными мехами воздуха. Да еще с его предварительным подогревом с использованием тепла, получаемого в процессе плавки. Если я правильно помню главу из учебника физики, нечто подобное называлось конвертором. И ведь без какой-то подсказки с моей стороны догадались, стервецы… А в той же розмысловой избе торговых и военных возов и повозок придумали вот эти кожаные ременные рессоры. Причем потом уже, когда мне показали первый вариант, я вспомнил, что видел нечто подобное. То ли в Оружейной палате, то ли в Вене, рядом с Хофбургом, где торчат упряжки лошадей, катающие туристов. Но вот вспомнил тогда, когда все было уже сделано…

Однако массовое производство подобных экипажей пока возможно, пожалуй, только в России. Ибо только здесь вследствие массового производства говяжьей, а теперь уже и свиной тушенки резко упали цены на кожу. Что, скажем, позволило мне обуть всю армию в кожаные сапоги, а для стрельцов и драгун наладить производство кожаных полукирас, способных остановить ружейную пулю, выпущенную на дистанции тридцати шагов, а пистолетную даже при выстреле в упор. Это, по рассказам моего сына, снизило потери при атаке пехоты драгунами почти на треть, а потери стрельцов в перестрелке — и вообще наполовину. Впрочем, дело было не только в кожаных кирасах. Просто мини-пушка под названием мушкет, обладавшая пушечным калибром 20–22 мм, разработанная для пробивания рыцарских лат, но страшно громоздкая, неуклюжая и малоскорострельная, постепенно уходила в прошлое во всех армиях мира, уступая место более легкому и скорострельному оружию с калибром 17–18 мм и гораздо более легкой пулей.

Карета свернула к Кремлю и въехала в ворота. Дробный грохот копыт коней конвоя сместился с боков кареты назад. Еще минута, и карета остановилась. Я облегченно вздохнул и начал выбираться из-под пледа. Ну наконец-то дома.

Эта поездка на богомолье вытрясла из меня всю душу. Но не совершить ее я не мог. Потому что вследствие то ли накопленной годами жизни мудрости, то ли развивающегося старческого маразма стал много задумываться о том, что там, за пределами. После жизни. В том времени, которое я покинул, об этом говорилось и писалось много. По большей части откровенной околонаучной чуши. Но после стольких лет здесь я начал относиться к науке как таковой очень скептически. Здесь же тоже были ученые, причем гениальные, куда там нашим, уже во многом ставшим приложением ко всяким там синхрофазотронам, электронным микроскопам и адронным коллайдерам. Эти же с помощью самых примитивных приборов и силы собственного разума вычисляли такие глубинные закономерности, что можно было диву даваться. Но я-то знал, что ныне кажущиеся столь стройными и логичными научные воззрения лет через пятьдесят будут опровергнуты и заменены другими, еще через пятьдесят — следующими, а потом еще одними. Причем все они отчего-то в момент своего господства считались абсолютной истиной.

Религия же таких многоколенчатых вывертов за свою историю не допускала. Результаты исканий ведущих богословов, скажем, того же Иоанна Дамаскина, Максима Исповедника, Иоанна Златоуста и других, и сейчас, спустя сотни, а то и тысячи лет с того момента, когда они были озвучены, и даже в покинутом мною будущем все равно являлись частью некой всеобщей христианской истины. А большинство представлений о некой религиозной дремучести являются общественным мифом, использующим в качестве персонажа этакого гротескного попа типа героя пушкинской сказки о попе и его работнике Балде. Впрочем, в жизни таковые, конечно, встречаются. Даже и в покинутом мною времени. Хотя, судя по всему, основное гнездовье таковых все-таки не в православии, а в протестантизме, в коем предпочитают читать и понимать Библию тупо и прямо. Например, в покинутом мною времени я слышал, что в США существовала некая особая организация пилотов из прямолинейных протестантов, члены которой были уверены, что вследствие их прямого и непоколебимо тупого следования всем, даже малейшим предписаниям, изложенным в «инструкции по вознесению на небо», сиречь Библии, они ну точно будут вознесены на небо, причем вживую. Более того, члены этой организации не только были уверены в этом, но и ждали вознесения буквально со дня на день. Поэтому основной целью этой организации был контроль за тем, чтобы два пилота — члена этой организации даже случайно не попали на один рейс. Мол, а вдруг вознесение на небо состоится именно в тот момент, когда они будут в полете? Кто же тогда посадит самолет, коий пилотировали два вознесшихся пилота?..

В православии, как самой древней и много познавшей и пережившей ветви христианства, этих глупостей практически не было. А когда я в беседе с отцом Никифором заикнулся о слишком уж примитивной картине мира, сложившейся в христианстве, он лишь спокойно улыбнулся.

Спросите, почему я завел такой разговор именно с ним, а не, скажем, с патриархом? Просто отец Никифор был настоятелем Заиконоспасского монастыря, считавшегося как бы кузницей кадров для всех монастырей «особливого списка», число коих уже изрядно увеличилось, а наиболее продвинутые богословы были сосредоточены именно в них. Он занял этот пост после кончины отца Григория, о коем я искренне скорбел. Ох и долгонько ж живу. Стольких уже похоронил… Монастыри же «особливого списка» в свою очередь являлись кузницей кадров богословов, проповедников и полемистов для всей православной церкви. Кроме того, и сам отец Никифор считался одним из наиболее выдающихся православных богословов нашего времени. Еще молодым монахом он прошел с нашей с патриархом Игнатием подачи стажировку в греческих монастырях, а затем много беседовал с буддистскими монахами, которые пришли тогда из Китая, и совершил поездку в Западную Европу, в Кельн, Рим, Венецию, Бари и другие религиозные центры. Ну а кроме того, он являлся профессором Московского университета и главой его кафедры богословия, и большинство ученых, работавших в этом университете, относились к нему с огромным уважением. Даже сам Декарт уже через полгода после назначения отца Никифора на этот пост начал почтительно здороваться с ним, отдавая должное уму и отточенной логике этого человека. И, похоже, отец Никифор был одним из очень немногих людей, к кому этот несомненно великий ученый, но человек с совершенно несносным характером (а что вы хотели от создателя метода радикального сомнения) испытывал искреннее уважение. Даже у меня отношения с этим французом не сложились…

Так вот, улыбнувшись, отец Никифор сказал:

— Ты неправ, государь. Это не христианская картина мира. Христианство вообще не об этом.

Я слегка удивился. Как это? Всем же известно, что церковь настаивает, что земля плоская, накрыта твердым куполом неба, ну и так далее…

Отец Никифор покачал головой.

— Это вовсе не воззрения церкви. Христианство вообще не говорит об этом. Наоборот, это — научная картина мира, созданная величайшими умами человечества и общепринятая всем ученым миром того времени, когда люди получили откровение от Спасителя. И все.

— Но… — помнится, озадаченно проблеял я, — а как же костры? Да и нашего старину Галилея эвон как затравили. И именно церковь, причем христианская…

— Пусть их, — махнул рукой отец Никифор. — Латиняне и так присвоили себе многое, чем церковь заниматься не должна. Папа — светский владыка. Пристало ли это церкви? Многие князья церкви в Германии так же правят людьми, избирают императора, содержат и предводительствуют армиями… Все это гордыня людская. Какое это имеет отношение к христианству? Христианство — сокровенное знание только об одном, о спасении души. Все остальное — от мира сего. А значит — неважно.

— Но… а как же откровения о создании мира за семь дней? — слегка поерничал я. — Ветхий Завет как-никак?

Отец Никифор посмотрел на меня осуждающе.

— Государь, ты же сам изведал откровения. Неужто тебе в них все было так уж понятно? Человек слаб и невежественен. И познать божественную истину в полном объеме ему не дано. Потому он воспринимает посланное ему откровение через искажающую призму своего собственного опыта. Что такое день? Срок, когда солнце встает на востоке и заходит на западе. И ныне брат во Христе Николай Коперник[28] доказал, что сие происходит вследствие оборота Земли вокруг своей оси. День Земли таков. Но сколько длится день Солнца? Или день Вселенной? И какой из дней имел в виду Господь, осеняя откровением услышавшего его?

Я задумался. А ведь действительно… Люди все воспринимают через, как очень точно сказал отец Никифор, искажающую призму собственного опыта. Помнится, я где-то читал, что когда те же дикие горцы Кавказа, солидные мужики, смелые, много повидавшие, прожившие жизнь отцы семейств, впервые увидели автомобиль, то первым делом попытались исподтишка «прикормить» незнакомое животное свежим сеном. А охотники, кажется, из австралийских аборигенов, ну или еще какого племени, храбро атаковали технику копьями в фары. Их жизненный опыт утверждал, что атака в глаза — смертельна для любого существа, потому как глаз располагается в отверстиях черепа, даже если он сам и очень прочен, и что глаза очень недалеко до мозга… И с какого это чуда люди чуть ли не бронзового века (или когда там было написано Бытие?) сумеют верно интерпретировать обрушившееся на них сокровенное знание?

Отец Никифор несколько снисходительно наблюдал за моими потугами разобраться во всех этих логических построениях, кои явно были написаны у меня на лице. А затем завершил нашу беседу предложением:

— Коль когда пожелаешь поговорить об этом со мной — зови, государь, приду безотлагательно.

С этого момента и начались мои теперь уже религиозные искания…

Ехавший впереди лейтенант кирасир внезапно натянул поводья коня и замер, прислушиваясь. Лорд Самуэль Висбю тоже остановился и нервно огляделся.

— Что?

Кирасир молча махнул рукой, тихо, мол… а потом быстрыми движениями выудил из седельных кобур два пистолета и со щелчками взвел курки, продолжая все так же напряженно вглядываться в лесную чащу, вплотную подступавшую к дороге. В этот момент у левой ноги сэра Самуэля бесшумно мелькнула какая-то тень. Он вздрогнул и выругался сквозь зубы. Опять этот монах с его привычкой передвигаться совершенно бесшумно. И когда успел слезть с коня? Тут кирасир внезапно вскинул руку с пистолетом и выстрелил куда-то в лес. Почти одновременно оттуда послышался ответный выстрел, и кирасир громко выругался, схватившись за правое плечо. Но разряженный пистолет, однако, не выронил, а перехватил левой рукой и быстро сунул в седельную кобуру, одновременно с этим шенкелями посылая коня вперед, в лес. Лорд Висбю испуганно оглянулся. Если это засада на него, то вот в этот момент он остался совершенно без охраны. А ну как с другой стороны дороги из чащи выскочит какой тать? Но двинуться за кирасиром он все-таки не решился. Выскочит, не выскочит — еще большой вопрос, а в лесу явно разгоралась схватка. Вон кирасир и из второго пистолета выстрелил…

Схватка закончилась быстро. Сэр Самуэль еще не успел и три раза вытереть выступивший на лбу пот, как двое его сопровождающих — кирасирский лейтенант с очень неудобоваримым славянским именем Евлампий и монах, представившийся при первой встрече иноком Парфеном, — показались из леса. Монах шел размеренным шагом, все с тем же обычным для него спокойным и даже отрешенным выражением лица, а на лице кирасира играла лихая улыбка. Поперек седла у него лежал какой-то полуржавый мушкет.

— Чухонцы! — сообщил он, как будто это слово могло хоть что-то пояснить сэру Самуэлю. — В Северную войну их тут татары да башкиры имали. Да не всех поимали. Кто в чаще сохранился, кто к карелам утек. А ныне вернулись и озоруют. Их тут немного осталось, тыщ тридцать. И большинство мирные. Но кое-кто злобится. Тут поселенцев-то по старым лопарским мызам да деревням селили. Так что некоторые вернулись, а дом-то и хозяйство — заняты уже. Кто мирно рядом отстроился да и живет, а кто обиду затаил и в шиши подался. Или вообще днем крестьянствуют, а ночами татьбу ведут. — Кирасир оглянулся и бросил взгляд на лесную чащу. — Но эти — не такие. Эти — чистые шиши. Эвон на них одежка какая — рвань одна. И посмотреть не на что. Токмо на бумагу годна. И эвон мушкет старый… А вот мундир мне порвали. А я токмо перед путешествием за него медью взял!

Лорд Висбю насторожился:

— Медью?

— Ну да, — добродушно кивнул кирасир. — Нам же ведь кажные два года новый мундир положен. А коль у тебя старый еще не заношен, так можно заместо его деньгами взять. Первые-то два все получают. Потому как за два года мундир точно заносишь. А вот когда у тебя один новый, чистый, а второй для работ всяких и не на службе носить, так новый за эти два года уже и не занашивается. Сукно-то на мундире доброе, толстое. А надеваешь его, токмо когда непременно при полной справе выглядеть должон — в караул там, либо на смотр, али на битву.

Сэр Самуэль торопливо извлек из седельной сумки небольшую книжицу, ухватил прикрепленный к ней тонким кожаным шнурком русский грифельный карандаш и попытался торопливо записать то, что ему только что рассказал кирасир. Он упорно изучал Россию. Потому что, похоже, именно этого от него и хотел этот тиран и всевластный владыка — русский царь Федор. Висбю старался замечать и фиксировать все, даже самые малейшие детали. Вот и здесь — отличный способ сократить расходы на армию. Если солдат за отведенный срок не занашивает мундир, значит, срок можно продлить!

Тот разговор в кабинете царя лорд Висбю запомнил накрепко. Все его прикидки и предположения оказались полной чушью. Нет, это явно был тиран, но отнюдь не варвар. Человек, сидевший перед ним, знал семь языков, читал «Новый органон» и лично спорил с самим Бэконом, знал Галилея, Декарта, дружил с Пьером Гассенди. И обладал безупречной логикой. Сэр Самуэль слушал, как русский царь, чей английский был несколько необычен, но вполне понятен, спокойным тоном по пунктам разбирал его меморандум, свободно цитируя не только труды отцов церкви, но и современных философов, а также Аристотеля, Платона и Геродота. Уже к середине их разговора лицо лорда Висбю залила краска стыда. Однако желание быть рядом с таким властителем, наоборот, стало почти нестерпимым. Когда царь наконец закончил, сэр Самуэль потратил пару минут на то, чтобы привести свои мысли в порядок, а затем осторожно начал:

— Ваша критика моего меморандума, ваше величество, абсолютно справедлива.

— Не величай, — сердито буркнул русский властитель.

Лорд Висбю озадаченно переспросил:

— Э-э-э, прошу простить, что?

— Нет у нас никаких величеств, — сурово пояснил царь. — Ни величеств, ни высочеств, ни сиятельств, и, даст бог, не будет. Так что говори просто — государь.

— Как пожелаете, сир… э-э-э, прошу прощения, государь! — Сэр Самуэль слегка сбился с мысли, но он был слишком опытным царедворцем, чтобы не суметь вновь собраться достаточно быстро. — Так вот, государь, я признаю, что мой меморандум — неверен, более того, местами даже глуп… — Англичанин заметил, как во взгляде русского тирана появилась заинтересованность, и немного воодушевился. — Основной причиной сих недостатков я вижу то, что я действительно, вы абсолютно правы, не знаю вашу страну и ваш народ. Но я готов устранить этот недостаток. Если вы повелите, я немедленно отправлюсь в путешествие по вашей стране, дабы как следует изучить ее, узнать, чем и как живет народ, в чем его сила, в чем слабость, где есть какие недостатки и как их можно исправить. — Лорд Висбю сделал короткую паузу и, заметив, что его царственный собеседник выглядит уже менее сердито, поспешно продолжил: — Ведь согласитесь, ва… э-э-э, государь, что иной раз взгляд со стороны, взгляд человека, способного к глубокому анализу и прибывшего из-за пределов вашего государства, то есть как бы из чужой культуры и с иным жизненным опытом, бывает очень полезен.

Заинтересованность во взгляде русского царя заметно увеличилась. Он некоторое время задумчиво теребил бороду, а потом хмыкнул:

— Значит, желаешь, за мой кошт по России прокатиться…

— Если… э-э-э, государь сочтет это полезным, то, получив от вас письмо к вашим… э-э-э, губернаторам, я мог бы…

— А вот этого не надо, — мотнул головой царственный собеседник англичанина. — Вот еще, губернаторам забот прибавлять… Вот что, англичанин, так уж и быть, согласен я помочь тебе твою темноту да глупость поуменьшить. Но токмо не сам поедешь, а с парой людишек. Они ж тебя и удовольствовать будут. Но без разносолов и особых привилей. А чтоб тебе совсем не оскудеть — положу тебе жалованье. Скажем… — царь ненадолго задумался, а потом решительно кивнул, — тысячу рублев в год. Все ж царевым слугой числиться будешь… Токмо выплачу я его тебе лишь по твоем возвращении, когда ты мне полный доклад представишь. Ну как, согласен?

Лорд Висбю горделиво вскинул голову. Это было, конечно, не то, на что он рассчитывал, отправляясь в эту страну, но… государь дал ему задание и пообещал аудиенцию по его выполнении. Что ж, неплохое начало. А дальше все зависит от него.

— Да, государь!

Вот так и началось его путешествие…

В дорогу он тронулся спустя неделю, когда русский царь подобрал ему двоих сопровождавших, у коих и находились все бумаги, которые должны были обеспечить содействие местных властей. Вот этих самых кирасирского лейтенанта и инока монастыря, чье название англичанин мог до сих пор только прочитать по бумажке, но никак не произнести на память, — Zaikonospassky. Ужас, да и только!

В Смоленске англичанин прожил неделю. Он ходил на торг, приценивался к товарам, беседовал с купцами, ремесленниками и крестьянами и все появившиеся в ходе этих бесед мысли записывал в специально приобретенную для сих целей книжицу отличным русским грифельным карандашом, коих купил целых две дюжины. Да и книжиц тоже пять. Ибо подозревал, что одной не хватит. Ехать ему предстояло далеко и долго, а недостатка в мыслях у него никогда не было…

Следующим пунктом путешествия был Минск. Там лорд Висбю задержался на две недели. Город был куда больше Смоленска, к тому же в нем имелось высшее учебное заведение — Минский университет. Он сейчас находился в процессе переезда. Число студентов в нем с момента основания увеличилось в несколько раз, и университету стало тесновато в тех расположенных в самом центре города зданиях, кои он занимал. Так что государь выделил университету двести десятин из черносошных земель в двенадцати верстах от Минска, где сейчас ускоренными темпами возводились новые учебные и жилые корпуса. Сэр Самуэль встретился с ректором, побеседовал с преподавателями, съездил на место стройки, где отметил явное сходство если не архитектуры, то принципов размещения колледжей университета, кои здесь именовались факультетами, с тем, что он имел возможность наблюдать во время учебы в Кембридже. Также он, уже перед самым отъездом, посетил бал, коий давал местный начальник гарнизона в ознаменование годовщины победы русского оружия в Польской войне. До Усть-Двинска, где располагалась ставка наместника русской Прибалтики, коим в данный момент являлся наследник престола царевич Иван, англичанин и сопровождающие его лица добрались только к исходу июля.

В Усть-Двинске он задержался на неделю. Город ему понравился. Он был этакой уменьшенной копией Москвы, где Кремль располагался не в центре, а даже далеко за окраиной, и именовался Страж-городок, и представлял собой не средневековую, а вполне современную крепость бастионного типа. Архитектура новых зданий более тяготела к немецкой, но тихие пруды, широкие улицы и тенистые аллеи, постепенно становившиеся едва ли не главным отличительным признаком русских городов, явственно говорили, что ты именно в русском городе. Царевич дал ему одну аудиенцию, внимательно выслушал все, что лорд Висбю записал в своей книжице, и предложил проехаться до всей русской Прибалтике и посмотреть, где и что, на его взгляд, требует особливого присмотра. И сэр Самуэль незамедлительно тронулся в путь. Состоявшийся разговор он счел весьма полезным и даже многообещающим. Нет, от планов стать приближенным именно царя Федора он не отказался, его по-прежнему буквально завораживал этот могучий старик, но… царь уже стар, годы идут, кто знает, кто будет царем к тому моменту, как англичанин вернется из своего многолетнего путешествия по России? А так есть надежда, что его труд будет востребован и следующим заказчиком и обещанное жалованье будет ему выплачено.

За конец лета и начало осени он успел посетить восемь городов, в том числе Сыренск, Ракобор, Колывань, Юрьев и Ругодив, а затем через Охтинск двинулся к Выборгу…

Небольшой караван из трех крестьянских телег, сопровождаемый четырьмя десятками крестьян, медленно двигался по лесной дороге. Телеги были тяжело груженными. На них навалом лежали узлы, сидели дети и несколько стариков. А впряженные в них лошаденки были весьма худосочны. Ну да что еще можно ждать от крестьянской лошади? Здесь, чай, не благословенная Россия, где, говорят, крестьяне живут в домах с настоящими кирпичными печами, все поголовно ходят в сапогах, их птичники ломятся от гусей, уток и кур, а в холопстве почитай никого и нет. Ну да всем известно, как живут крестьяне в этой самой России. Не то что здесь… В Люблинском воеводстве в этом году урожай был не очень. Дожди, черт бы их побрал! Но начетника пана Володарского объяснения старосты их деревеньки не удовлетворили. Вынь ему да положь весь уговоренный оброк. Пану-то дом в Варшаве содержать надобно, да и жениться пан собирается, богатую невесту панну Яну Козильчик, дочку пана Казимира Козильчика, обхаживает. Надеется за ней богатое приданое взять. Пан-то Козильчик куда как богат. Уж точно за дочкой не поскупится. Но это когда еще будет. А пока пану Володарскому самому надобно себя показать. Что и он, мол, не голь перекатная. И что панна Яна ему не из-за богатого приданого надобна, а исключительно из-за великой любви. Ради которой никаких денег не жалко… А то, что крестьянским семьям от такой любви остается только зубы на полку положить, так на это всем наплевать.

А вот в России, говорят, когда в какой местности недород, так дворяне сами хлеб прикупают и своим порядчикам в помощь выдают. Хотя оброк-то там, конечно, потяжелее будет. Но, видно, могут крестьяне такой оброк тянуть. И на себя остается. А то разве в сапогах ходили бы? А Россия-то — вот она, рукой подать! Токмо через Буг перебраться. Эвон, сказывают, три года назад семья из соседней деревеньки как-то ночью собралась да и утекла втихую через границу. На больших-то дорогах, известно, заставы стоят, но мало ли тут узких лесных дорожек. На всех заставы не поставишь. А потом их кто-то из земляков на ярмарке в Бресте видел. Ва-а-ажные. Уже все в сапогах. Баяли, что уже заключили порядье с помещиком из-под Царева-Борисова. И тот им на обустройство ажно пять рублев положил. И на три года оброк облегченный. Ну чтоб обустроились, хозяйство завели справное. Требует, чтоб не менее десятка гусей в хозяйстве содержалось, десятка два кур, пять свиней и пять голов скотины — две коровы для себя и оброка и три бычка на откорм. Ну и лошадей не менее трех. Мол, так положено… Это ж кем положено-то, чтоб крестьянин как барин жил, такое богатство имея? Понятно, почему оне все в сапогах ходят…

Так что как выгреб пан начетник все из крестьянских амбаров, да еще и выпорол десяток мужиков, чтобы не смели впредь спорить с господином, да уехал, сели крестьяне, порядили и поняли, что остается им либо в бега подаваться, либо помирать. На лебеде-то до весны не проживешь. Не растет столько лебеды, сколько надобно, чтоб зиму пережить. И корой дубовой не спасешься. И ветками еловыми. Да до веток еще и дожить надобно. Они ж только еще по весне будут. Потому-то собрались споро, загрузили на телеги нехитрый скарб, а также стариков и детишек, да и двинулись в бега…

До Буга они дошли на второй день, считая от начала своего побега. И два дня рубили и вязали плоты. Опыта в этом деле ни у кого из крестьян не было, однако с топором все управлялись споро. И потому бревен для шести больших плотов и десятка малых нарубили быстро. А женщины покамест готовили ивовые прутья, чтобы связывать бревна. Плавать-то никто не умел, поэтому плоты надобно было связать основательно, чтобы не оказаться в воде посередь реки. Так что, несмотря на то что не терпелось на ту сторону, а также было боязно (оброк-то они заплатили сполна, сам пан начетник лично амбары обыскал, а ну как кто из людей пана Володарского заглянет еще чего приглянувшееся взять али с какой примеченной холопкой в сене покувыркаться да и увидит, что деревенька пуста), плоты вязали старательно. И, как выяснилось, опасались они не напрасно, потому как едва успели. Едва только отчалили и, отталкиваясь шестами и гребя вытесанными из расколотых небольших древесных стволов досками, добрались до середины Буга, как на берегу появились всадники. Числом двенадцать. И во главе даже не с паном начетником, а с самим паном Володарским!

— Стой! — заорал ясновельможный пан. — Стой, пся крев! Запорю!

На плотах тут же кинулись грести все, кто только был способен и кто чем мог — кто сковородами, кто ложками, а кто и просто руками.

— Стой! — Пан Володарский в ярости хлестнул коня, отчего тот взвился на дыбы, но затем, удержанный рукой опытного наездника, коим непременно являлся любой польский шляхтич, вновь опустился на передние ноги. — А-а, сволота, курва, быдло… Всех, всех запорю!

Пан Володарский белыми от бешенства глазами глядел на уплывавшее от него богатство. Нет, недаром его начетник опасался, что после того, как по его повелению с крестьян был собран полный оброк, да еще с лишком, они могут удариться в бега. Пся крев, ну почему это быдло такое упрямое? Ну не мог, не мог он уменьшить оброк. Деньги нужны срочно! Ведь уже почти все уговорено. Сразу после Рождества он делает предложение панночке Яне, а после Пасхи они поженятся. Ему же еще только несколько месяцев продержаться осталось. Три-четыре дорогих подарка невесте и ее матушке преподнести. Кунтуш-другой сменить, в доме у будущего тестя появившись. И все! Так нет же, надо было этому быдлу все испортить! Он развернулся к одному из прискакавших с ним гайдуков и приказал:

— Збышек, а ну-ка проучи их!

Дюжий гайдук в расшитом кунтуше сдернул с плеча ружье, на всякий случай прибил уже снаряженный заряд деревянным шомполом, подсыпал на полку пороха и, понудив коня войти немного в воду, привстал в стременах и прицелился.

Бабах!

Бултых!

Со стороны заполненных крестьянами плотов раздался тоскливый крик, скорее напоминающий вой. Потому что один из мужиков, остервенело гребший импровизированным веслом-доской, молча, не успев даже вскрикнуть, рухнул в реку безжизненным телом.

— То-то, сволота! — обрадованно проорал пан Володарский.

Но крестьян эта смерть не остановила. Наоборот, они принялись грести более остервенело. Увидев это, ясновельможный пан еще некоторое оглашал берег реки заковыристыми ругательствами, а затем развернулся к гайдукам и приказал:

— А ну в воду — быстро за ними!

Гайдуки, поеживаясь, переглянулись. Октябрьская водица к купанию не очень-то располагает.

— Ясновельможный пан, я это, плавать не можу, — робко заметил один из них.

— Не можешь? Приказ твоего пана исполнить не можешь?! — взревел пан Володарский. — Так вот же тебе! — И, выхватив саблю, он рубанул гайдука по левому плечу.

Тот тонко закричал и рухнул с коня. А пан Володарский обвел гайдуков налитыми кровью глазами и снова приказал:

— В воду! Поймать их!

Гайдуки поспешно двинули коней в реку…

На противоположный берег пан Володарский с гайдуками выбрались, когда крестьяне успели скрыться в лесу. Они даже не стали останавливаться, чтобы впрячь в телеги лошадей, коих везли на отдельных плотах, опасаясь потерять скарб, ежели непривычная к такому способу передвижения лошадь прыгнет в реку. Так и поволокли телеги сами, уцепившись руками за борта и оглобли. Но далеко от верховых они уйти не смогли…

— Ну что, быдло?! — торжествующе провозгласил пан Володарский, когда его мокрые, продрогшие и потому очень злые гайдуки согнали крестьян в нестройную толпу. — От меня убежать вздумали? От меня не убежишь! Я вас научу слушаться своего господина, пся крев! Запорю! Неделю кровью харкать будете!

— Рази ж можно так с людьми? — послышался откуда-то из-за спины пана Володарского тихий голос.

— Что?! — взвился ясновельможный пан, разворачиваясь. — Что? Да кто ты та… — Он осекся.

На самом краю поляны стоял монах. Обычный такой православный монах-странник, коих в последнее время довольно много встречалось на дорогах Польши. С тех самых пор, как в Подлясском старостве учредили этот непотребный православный монастырь, посвященный, Езус Кристос, прости схизматикам, ведь не ведают, что творят, Святой Троице. Они, так же как и монахи католических орденов, бродили по дорогам, но в отличие от уже привычных бенедиктинцев или доминиканцев подаяния не просили, на монастыри или костелы не собирали, а, наоборот, частенько помогали людям совершенно бесплатно. Более того, денег в оплату своего труда они не брали категорически, довольствуясь оплатой лишь едой. А пользу зачастую приносили немалую. Поскольку, несмотря на то что большинство монахов были русскими (ну еще бы), польским письмом все они владели отлично. И законы польские знали, куда там иному судейскому. Так что и челобитную составить, и жалобу, и еще чего, что надобно, умели весьма ловко. А кроме того, и врачевали, и кости вправляли, и скотину могли обиходить. Причем любому. Без различия, православный ты, униат или самый что ни на есть честный католик. Ну по слухам… Сам-то пан Володарский ни разу с ними не общался. Хотя на дорогах видел не раз. Вот точно таких же. С посохом, котомкой за спиной и в поношенной рясе с капюшоном. Но вот что этот божий слуга делает в лесу? И вообще, пся крев, кто давал какому-то схизматику право вмешиваться в разборки ясновельможного пана со своими холопами?!

— А ты кто таков? — подбоченясь, спросил пан Володарский.

— Да прохожий, слуга Божий, — спокойно отозвался монах. — Шел лесом, услышал шум, вышел поглядеть, не нужно ли добрым людям помощи какой…

— Как вышел, так и проваливай, пока цел, — оборвал его пан Володарский. — Не твое тут дело, понятно? То мои холопы, и я сам разберусь, что и как с ними делать.

— А ты меня, пан, не гони, — отозвался монах. — Тут, чай, не твоя земля, а русская. И законы тут тоже русские. Государем русским установленные. А по ним, говорю тебе, коль сам не знаешь, православный человек ничьим холопом быть не может.

Пан Володарский расхохотался.

— Ой и хитрый ты монах! А только нет здесь ни твоей, ни твоего царя власти. Потому что нет среди моих холопов ни одного схизматика. Все они добрые католики, и вашей собачьей веры…

— А неправду баешь, пан, — нагло прервал его спокойный голос монаха, — эвон те по-православному, а не как католики крест святой кладут. И эти вон тож. Да и с остальными, даже если они и католики, рази ж можно так? Одной же с тобой веры люди, одним образом перед Богом стоите, как же можно с людьми, как со скотом бессловесным?

— Кто тут православный? — Пан Володарский хищно развернулся в сторону крестьян. — Збышек, Адам, Богуслав, а ну-ка, в плети их, схизматиков поганых, в плети!

Трое гайдуков тронули коней, но почти сразу были вынуждены остановиться. Потому что дорогу им заступил монах, воздевший вверх посох.

— Еще раз говорю тебе, ясновельможный пан, не на своей ты земле, а на земле, где действуют законы государя русского. Никто не может православного, да и любого иного человека за просто так плетьми бить. Токмо по приговору суда. Ежели эти люди нанесли тебе какие обиды либо недодали чего положенное — обратись в суд да взыщи с них. А самоуправство творить — невмочно.

— Я?! Судиться?!! Со своими холопами?!! — Морда пана Володарского стала аж лиловой от ярости. — Да ты… да я… да… Збышек, Адам — в плети его! В плети!!!

Гайдуки на мгновение замешкались, но ослушаться своего пана не решились. И, воздев над головой плети, тронули коней, примеряясь, как бы половчее огреть монаха плетью. Но удалось это только один раз. Монах вскинул руку и вскричал:

— Остановитесь, люди, не принимайте греха на душу, поднимая руку на невиновного, да еще на слугу Божьего…

Но Збышек с хриплым хеканьем махнул плеткой, опуская ее на прикрытое рясой плечо. Удар был силен. Но по монаху почти не попал. Тот качнулся в сторону, как-то очень грациозно переступил ногами, и плетка лишь распорола рукав рясы.

— Пори! Пори! — надсаживаясь, орал ясновельможный пан, но трое гайдуков все никак не могли попасть по будто танцующему монаху, продолжавшему увещевать своих противников:

— Одумайтесь! Перестаньте! Не берите грех на душу…

— А, пся крев, — задыхаясь от ярости, прохрипел пан Володарский и потянул из ножен саблю, — ну, курва, гореть тебе в аду, схизматику проклятому!

Он дал коню шенкеля, взметнул клинок и… полетел из седла вверх тормашками. Монах, еще мгновение назад находившийся к нему спиной, внезапно развернулся и, ловко поддев своим посохом левую ногу ясновельможного пана, подбросил ее вверх, выбив пана из седла.

О землю пан грянулся довольно сильно. Так что даже зубы хрустнули. И несколько мгновений лежал, приходя в себя. А затем медленно приподнялся и, отхаркнув натекшую в рот сукровицу, выдохнул:

— Руби его!

Но и следующая попытка сделать это не удалась. Спустя пару мгновений Адам, первым выметнувший из ножен саблю, тонко заверещал, придерживая левой рукой правое запястье, по которому пришелся сильный и точный удар монашеского посоха, а Богуслав шмякнулся на землю, да так и остался сидеть, недоуменно хлопая глазами. И тогда Збышек, зло оскалясь, потянул из-за спины ружье…

— Ну все, чертов схизматик, — злорадно прошипел пан Володарский, — молись!

И монах… послушался его. Он твердо посмотрел в глаза Збышеку, который уже забил заряд в ружье и теперь, глядя на монаха злобно прищуренными глазами, не торопясь насыпал на полку пороховую мякоть, тихо произнес:

— На все воля Божия! — и этак мягко упал на колени, положив перед собой на землю посох. — Отче наш, — тихо начал монах, сложив руки и чуть прикрыв глаза, — иже еси…

Все замерли.

Бабах!

Выстрел раздался неожиданно. И совсем не с той стороны, с которой ожидался. И совсем не с тем результатом. Збышека снесло с седла, а его ружье, кувыркнувшись в воздухе, грянулось о землю.

— Связать, — негромко приказал кирасирский сержант, выезжая на поляну и разворачиваясь в сторону монаха. — Отче, вы как?

Монах дочитал до конца молитву, затем открыл глаза и улыбнулся.

— Спасибо, сын мой! Господь не оставил мои молитвы, прислав тебя тогда, когда ты оказался нужен.

Сержант улыбнулся в ответ.

— Господь никогда не оставляет молитвы, что творятся на Руси.

Оба прекрасно поняли друг друга. Сержант знал, что монах заметил его патруль, а монах был уверен, что сержант не позволит причинить ему вред. Поэтому и не стал предпринимать ничего для своей защиты.

— Кх… кхто вы такой? — проскрипел пан Володарский.

— Я? — Сержант ловко развернулся вместе с конем, показав недюжинное мастерство вольтижировки, и бросил на ясновельможного пана холодный взгляд. — Начальник над патрулем Брестского гарнизона, сержант второго взвода четвертой роты Смоленского кирасирского полка Феоктист Павлов. А вы кто? И что здесь делаете?

— Я — пан Володарский, товарищ поветового маршалка. — Ясновельможный пан до сего момента так и не удосужился снова взгромоздиться в седло, а сейчас, под взглядом этого сержанта, делать это было уже глупо. Поэтому он просто отставил ногу и принял горделивый вид. — Я догнал своих беглых холопов! И веду их обратно.

— Святой отец ваш беглый холоп? — удивленно произнес кирасир.

— Он мешал мне! — вскинув подбородок, заявил пан Володарский.

— Мешал чему? Вы собирались отвести этих людей в Брест, на суд, как это и положено по закону, а он противился этому?

— Ты не понял, офицер: это — мои холопы. Я их поймал и веду домой.

Сержант пожал плечами.

— Я слышал все, что ты сказал, ясновельможный пан. Но ты не на своей земле. Ты на земле, на коей действует закон русского государя. Поэтому я еще раз спрашиваю: чему мешал святой отец?

Пан Володарский громко выругался и отвернулся. Ну до чего же эти схизматики все тупые! Кирасир еще несколько мгновений терпеливо ожидал ответа, а затем развернулся к остальным.

— Почему этот человек стрелял в святого отца?

Гайдуки угрюмо молчали. Крестьяне тоже, испуганно опустив глаза. Сержант нахмурился:

— Я жду ответа…

И тут из толпы крестьян кто-то робко произнес.

— Так это, ясновельможный пан офицер, нас он защищал. Пан Володарский нас своим гайдукам пороть приказал, а отче… это… ну…

— Понятно, — кивнул сержант и, на мгновение задумавшись, задал следующий вопрос: — А сам гайдук решился стрелять либо ему приказали?

— Ты что, совсем тупой, пан офицер?! — взревел пан Володарский, не выдержав разворачивающегося на его глазах издевательства не только над суверенными правами ясновельможной шляхты, но и вообще над здравым смыслом… ну как он его понимал. — Я же сказал, это — мои холопы…

— Я уже слышал, — холодно оборвал его кирасир. — Достаточно. — И, снова повернувшись к крестьянам, повторил вопрос: — Ну так сам или нет?

— Сам, пан офицер, сам… — уже более смело загомонили крестьяне. — Стрелять-то он сам, а вот рубить святого отца саблями, то наш пан приказал. Это так… Это было…

— Вот как… — Голос сержанта стал столь холодным, что казалось, будто на этой поляне сейчас пойдет снег.

— Да, пся крев! — заорал пан Володарский, у которого уже никаких сил не было наблюдать это глумление над установленным Богом порядком вещей. — А ну, ребята, руби их! В сабли! Живо!

Но гайдуки даже не пошевелились. Что такое царевы кирасиры, было хорошо известно не только по обоим берегам Буга, но и от Черного моря до студеной Балтики. Вступать в схватку с бойцами, в кои отбирали самых лучших, самых умелых, самых отчаянных и коих ни на день не распускали на жилое, дураков не было. Будь еще тут драгуны, кои обычно и патрулировали берега Буга, может, и был бы какой-то шанс, а с этими волками…

— Ну же, ребятки! — надсадно орал пан Володарский. — Их же всего шестеро! В сабли их, в са… ык…

Каблуки щегольских сапог пана Володарского взлетели вверх, после того как носок ботфорта кирасирского сержанта врезался ему прямо в разверстый рот. Сержант проводил взглядом кувыркнувшегося несколько раз ясновельможного пана, потом наклонился, разглядывая носок сапога, измазанный в крови, и, распрямившись, коротко приказал:

— Этого — тоже связать.

— Посматривай!

Мастряй Данилыч, управляющий Верхнетуринскими царевыми заводами, повернул голову и посмотрел в ту сторону, откуда приближался грохот. Вереница «колесных железных туесов», которую тащила упряжка волов, медленно въезжала в ворота завода. С тех пор как от рудника до завода была проложена трехверстная железная дорога, он получил возможность увеличить число плавильных печей в два раза, а их производительность почитай в три. Мощностей водяного привода из-за этого уже не хватало, поэтому Первой Дружинич, выученик самого главного розмысла паровых машин Иринея Акинфиевича, ныне ладил у новых печей два паровика. Для снабжения их углем также строилась еще одна ветка железной дороги.

— Тпру! Стой, залетные! — скалясь, заорал погонщик волов, сидевший на первом туесе, на коем для этого через борта была переброшена толстая дубовая доска.

Старшой бригады разгрузчиков тут же бросил на рельс (откуда взялось сие название, управляющий не знал, но сам он узнал его от государева розмысла) перед передней осью последнего туеса тяжелый сосновый брус, как и шпалы пропитанный для предохранения от гниения смесью жженной смолы и дегтя. Брус нужен был для того, чтобы после выпряжки волов туеса не покатились бы далее. В конце пути, конечно, стоял упор, так что с самими туесами ничего бы не случилось, но когда эта дорога токмо вошла в действие, был случай: одному из разгрузчиков тронувшимися туесами размозжило палец на ноге. И хорошо еще ногу не отрезало напрочь, бригадир успел выдернуть. Вот нонеча туеса на всякий случай брусом и затормаживали.

Между тем возница, сын заводского мастера-плавильщика Черепана, споро выпряг волов и погнал их на водопой. Волы дышали не слишком тяжко, как будто они только что не тянули груз, для доставки коего, доставляйся он обычным способом — возами, потребовалось бы шесть, а то и десять воловьих упряжек. Железная же дорога была сделана хитро, с малым уклоном от рудника, так что железные туеса с рудой еще и помогали движению собственным весом. А малым уклон сделали, чтобы та же одна упряжка была способна доставлять уже опустошенные туеса обратно к руднику.

Вообще-то сначала проложили обычную дорогу. Ну не совсем обычную, а похоже на то, как делали царские. На насыпи, с водоотводными ямами. Доставка руды с рудника упростилась, но не шибко. Ежели без дороги воловьи упряжки, возившие руду, успевали сделать за день три ходки кажная, то с дорогой — едва четыре. И это при том, что возчики из числа отрабатывающих барщину крестьян заканчивали рабочий день на полтора часа позднее и шибко ворчали, что-де приходится перерабатывать и загонять скотину. Затем прошел слух, что на нижнетагильских заводах розмыслы из избы торговых и военных возов и повозок такую хитрую дорогу учинили из дубовых плах, по коим одна упряжь волов могла ажно стока руды тащить, что обычно целых четыре, а то и пять упряжей таскали. Мастряй Данилыч живо собрался и поехал посмотреть. Дубовая дорога ему в общем понравилась. Но не понравилось, что дубовые плахи, из коих дорога была сделана, едва сезон выдерживали, а потом их требовалось наново перекладывать. Да и дубу на три версты дороги должно было уйти — уйма. То есть почитай раз в полгода цельную дубовую рощу вырубать придется. А никакого иного дерева на плахи пускать невозможно. Ибо и дуб-то токмо сезон держится. А ежели ее из сосны либо там ели ладить — то кажный месяц поправлять придется. И опять же по цареву указу все вырубленное надобно заново засаживать. Дабы не скудела земля русская лесами да борами. А это снова расходы. Мастряй Данилыч потому и на уголек перешел, чтобы лишних лесничих за счет завода не содержать. Один есть — и ладно. Лес-то все одно рубить приходится на всякое заводское устроение, но с высадкой деревьев взамен порубленного покамест один лесничий справляется. А что касаемо того, что людишки для добычи угля надобны, так и для заготовки дров порубщики нужны, да возчики, да углежоги. Так что ежели по людишкам взять — так на так и выходит.

Долго тогда управляющий Верхнетуринскими заводами над той дубовой дорогой думал. И так, и эдак прикидывал, как поступить. А по осени приехал государев розмысл Терентий Кузьмич Шамшурин и огорошил его известием, что на его Верхнетуринских заводах будут строить новую дорогу. Железную.

— Я-то царю-батюшке нашему Федору Борисовичу обо всех придумках наших розмыслов и просто какого работного люда смышленого непременно по его повелению докладываю, — рассказывал управляющему государев розмысл после доброй баньки, когда они сидели с Мастряем Данилычем за самоваром со сбитнем. — Уж оченно он сему всегда радуется. И часто жалует придумщиков серебром, али меховой рухлядью, или иным отличием. Вот и насчет той дубовой дороги доложил. И государь тут же повелел пожаловать тех придумщиков, кои такое дело учинили, серебром. Главному придумщику ажно двадцать рублев, а остальным поменее — кому пятнадцать, кому дюжину, а кому десять.

Мастряй Данилыч уважительно покачал головой. Да уж, десять рублев! Это ж за раз хозяйство завести можно! Дом справный поставить, да с теплым скотником, с подклетями. Коров завести, гусей, кур… Заводской работник за год столько не зарабатывает! У него самого в год дай бог пятьдесят рублев выходит. А тут за раз…

— А потом начал меня выпытывать: скольки та дорога без поправки служит? Да как часто ее наново перекладывать надобно? Да всякие иные про нее важества. А потом задумался и говорит: «Собирай, мол, Терентий, розмыслов. То дорога нужная, однако до ума ее доводить надобно. Чтобы служила она долго, забот требовала куда менее, да и железные туеса с рудой таскать по ней было удобнее». — Терентий Кузьмич отхлебнул сбитня и, ухватив пышный свежий калач, откусил от него добрый кус. — Ну так вот, собрались мы, значить, розмыслы-то московские, да и принялись думать, как сию дорогу улучшить. Думали долго. И так прикидывали, и этак. Да с первого разу ничего путного и не надумали. Все что ни предлагаем — царю-батюшке не ндравится. Поехал я тогда сызнова на ту дорогу. С придумщиками ее думать да советоваться. А затем и в Москву их забрал, чтобы уже вместе с ними думать да рядить. И вона чего мы в конце концов придумали. — Государев розмысл бросил на управляющего победный взгляд. — Дорогу надобно ладить не из дуба, а из железа. И не желоба для колес делать, как это в дубовой дороге устроено, потому как на такую дорогу стольки железа понадобится, что она дороже золотой выйдет, а наоборот — выступ железный. И опять же, желоба-то чистить надобно от мусора всякого там копящегося, а с выступа все само падает. А колеса, чтобы не соскакивали, — с боковинами, на сем выступе энти колеса удерживающими. Да скошены, чтобы ежели поворот какой делать, то колесо бы можно было не поворачивать. Так пройдет. То, кое внутри поворота, по узкому, наружному скосу пойдет, а то, кое снаружи, по более широкому, внутреннему.

Мастряй Данилыч задумался. Эвон как все повернулось-то. Ну ничего от того, что оне с мастерами думали, — не совпадает, но, похоже, куда более разумно придумано. А все ж таки верно, что самые мудрые головы в Москве у государя собраны. Эвон как все надумали ловко. Будто не наново придумано, а уже не раз опробовано и улучшено.

— А кто все сие придумал-то? — осторожно спросил управляющий.

— Дык так точно и не скажешь… — пожал плечами государев розмысл. — Все понемногу. Придумаем чего — и к государю. А он выслушает, вопросы задаст, потом скажет что по нраву, а что не нравится. Да пожурит нас, что мы-де розмыслы, а вот про то да это не подумали. Ну не царю же над сим думать-то? И мы идем и сызнова думаем. Вот так тишком да ладком все и придумали. Ну а поелику ковать сей рельс для железной дороги дюже тяжко, то решили его через вальцы катать. А оголовье, по которому аккурат колеса ходить будут, еще и закалить. Ну и поелику у тебя, Мастряй Данилыч, на всем Урале самые шибкие валки прокатные стоят, то первую такую дорогу решено у тебя строить.

Вот так и появилась на заводе железная дорога.

Исаак затворил дверь и, подняв с пола мешок с вещами и увязанные книги и инструменты, двинулся по коридору. Его снова ждал Вулсторп. Исаак перехватил поудобнее связку книг и тяжело вздохнул. Вот ведь незадача! И когда же окончится эта чума?!

Первый раз он уехал из любимого Кембриджа в свою родную деревню Вулсторп, что в графстве Линкольншир, в августе прошлого, тысяча шестьсот шестьдесят пятого года. На Англию опустилась тьма под названием чума, и потому занятия в Тринити-колледже были прекращены. Он провел в деревне восемь месяцев и в марте, не выдержав, вернулся обратно. К его радости, никто из смельчаков, оставшихся в колледже, не пострадал, и Исаак с радостью присоединился к маленькому студенческому братству. Как же ему в Вулсторпе не хватало этой атмосферы! Нет, там тоже были близкие люди — мать, учитель Стокс, дядя Уильям, дядюшка Кларк… Но там для его пытливого ума было слишком серо, душно и тесно. Там была не жизнь, а выживание. Исаак чувствовал, что живет только здесь, среди книг, приборов, многие из которых изготовил он сам, и друзей, с коими надобно было так много обсудить. И вот он сызнова вынужден возвращаться в Вулсторп. Исаак вздохнул и толкнул входную дверь. На улице было солнечно, что никак не соответствовало настроению молодого человека. Исаак притормозил, бросил взгляд на часовую башню, снова вздохнул и двинулся в сторону дороги, у которой торчал какой-то богатый экипаж. Интересно, кого это принесло в Кембридж в самый разгар чумы?

— Извините, молодой человек, не подскажете ли, где я могу найти студента по имени Исаак Ньютон?

Исаак обернулся. Около замеченного им экипажа стоял довольно богато разодетый господин средних лет и требовательно смотрел на него. Молодой человек невольно поежился. Да уж, ну и взгляд. Перед таким сразу же хочется вытянуться во фрунт. Верно, какой-нибудь генерал. И что ему от него понадобилось? На мгновение Исааку захотелось соврать, сказать, что не знает такового, но затем он решительно вскинул голову.

— Это я. Чем я могу вам помочь?

Взгляд человека тут же смягчился.

— Прошу прощения. Разрешите представиться — Савелий Костин. Мне о вас рассказал мой хороший знакомый Исаак Барроу. Он очень высоко отзывался о ваших способностях. И я решил познакомиться с вами поближе.

— Савелий? — Исаак наморщил лоб. — Вы поляк?

Представительный мужчина тихо рассмеялся.

— Нет, русский. Но живу в Англии уже довольно давно, десять лет, и время от времени исполняю мелкие поручения моего государя. Он у нас, знаете ли, большой поклонник наук. Вот я и интересуюсь молодыми людьми, одаренными в этом отношении.

Исаак облизнул мгновенно пересохшие губы. Да уж… о том, что русский царь является большим поклонником наук, не ведал только глухой. Во всем научном сообществе было известно, какие деньги он предложил сэру Фрэнсису Бэкону на организацию своего университета. И среди студентов не раз возникали споры о том, на что они потратили бы такие деньжищи, если бы им самим привалила такая удача. Исаак в них не участвовал, но иногда вечерами, лежа в кровати, пытался подсчитать, а сколько бы ему самому было надобно, чтобы воплотить в жизнь все свои задумки. Нет, лично Исааку для жизни требовалось мало, но как много он мог бы сделать, если бы имел возможность тратить на исследования столько средств, сколько надобно! Пару лет назад он составил список из сорока пяти пунктов, в котором перечислил нерешенные проблемы в природе и человеческой жизни, и озаглавил его «Questiones quaedam philosophicae», но, чтобы решить эти проблемы, надобно было многое. А с финансами в Англии было трудно. Денег Кембриджскому университету выделялось мало. Король Карл II вообще не благоволил университетам, считая их рассадниками либерализма и революционного духа, и потому ужимал их в чем только можно. Студенты и преподаватели Тринити-колледжа даже были частенько принуждены за свой счет кормить двадцать нищих, коим по уставу колледж должен был давать подаяние. Впрочем, во многом для столь скудного финансирования были объективные причины — чума, разорительная война с Голландией…

Между тем мужчина, представившийся труднопроизносимым именем Савелий, предложил:

— Вы куда-то торопитесь? Я могу вас подвезти.

— Нет… то есть, — Исаак, смущенно повел плечами, — я собирался уехать домой, в Вулсторп. Занятия в колледже из-за чумы отменены, и многие разъехались. Я и сам уезжал. Но в марте вернулся и… но теперь снова все разъехались, и я решил…

— Вот как? — Мужчина задумался. — А вы так уж непременно хотите поехать в Вулсторп? Либо едете туда просто потому, что не можете оставаться здесь и вам просто некуда больше податься?

Исаак опустил голову. Ну да, некуда податься. Но не говорить же об этом стоящему перед ним представительному мужчине с взглядом генерала. Еще подумает, что Исаак напрашивается…

— Я это к чему, — продолжил между тем Савелий, — если сие вас не слишком затруднит, молодой человек, то я приглашаю вас погостить у меня в поместье недалеко от Хартфорда. Там мы можем спокойно поговорить и познакомиться поближе. Кстати, у меня в поместье неплохая библиотека, но я бы не отказался от того, чтобы кто-нибудь более осведомленный глянул на нее и посоветовал бы мне, что еще стоит приобрести.

Исаак колебался. Этот русский жгуче его интересовал. В своей записной книжке Исаак записал: «В философии не может быть государя, кроме истины… Мы должны поставить памятники из золота Кеплеру, Галилею, Декарту и на каждом написать: «Платон — друг, Аристотель — друг, но главный друг — истина»». И все трое упомянутых им великих ученых работали в России. Неужели и ему может подвернуться шанс поработать там, где работали и еще работают такие величайшие умы, как Бэкон, Галилей, Декарт, Пьер Гассенди, Паскаль и многие, многие другие? Нет, он просто не может упустить такой шанс. Тем более что здесь, в Англии, делать пока что нечего. Нет, здесь есть друзья, семья, близкие, но нет никакой возможности для работы. А он, Исаак, ясно осознает, что Господь призвал его на этот свет именно для того, чтобы он использовал свой мозг и свои силы для работы на благо науки, для установления или хотя бы всемерного приближения человеческого разума к истине, кою пока знает лишь сам Господь!

— Да, господин Савелий… э-э-э…

— Да просто Савелий, — добродушно отозвался русский.

— …спасибо, так вот, я согласен поехать с вами и помочь вам разобраться с вашей библиотекой.

Я сидел на царском месте в соборе Всех Святых Апостолов, отныне ставшем главным православным храмом России. Впрочем, при определенном развитии событий, возможно, и не только России. Недаром он был назван так, как именовалась церковь в Константинополе, являвшаяся усыпальницей не только великих византийских императоров, но и мартирием, хранившим мощи трех апостолов — Андрея Первозванного, евангелиста Луки и Тимофея, еще одного из апостолов от семидесяти[37].

В соборе еще продолжались отделочные работы, но основное уже было закончено. И впечатление он производил сногсшибательное. По моему мнению, куда круче, чем собор Святого Петра в Риме. Впрочем, возможно, я пристрастен. Мое ж детище-то… Столько денег в него вбухано. Причем не только в стройку и отделку…

Сообщение о том, что в русском соборе Всех Святых Апостолов, самом большом и величественном храме православного мира, ныне захоронены мощи сразу пяти апостолов, вызвало в мире настоящий шок. Нет, про то, что епископ Сент-Эндрюса, церковной столицы Шотландии, одарил представительную делегацию Русской православной церкви ковчежцем с частью мощей апостола Андрея, кои, по преданию, хранились в кафедральном соборе этого города, известно было всем. Хотя, конечно, никто не знал, чего это мне стоило. В поте лица пахали все. И мой агент в Англии Савелий Костин. И приданная ему в помощь команда из семи сотрудников моей секретной службы, сумевшая накопать очень много интересного о тонкостях взаимоотношений епископа с мальчиками из католического приюта и с его собственным секретарем. И несколько купцов с Большого Тароватого, имеющих шибко плотные контакты с шотландскими контрабандистами, кои очень сильно постарались, чтобы за это деяние с епископа не сняли скальп его же прихожане.

Но вот о том, что эскадра русских военных кораблей, находящаяся в тренировочном плавании по Средиземному морю, наткнулась на флот берберийских пиратов, совершивших налет на Амальфи и разграбивших его напрочь, вплоть до того, что они разгромили собор и захватили выломанные из него ковчеги с мощами святых, христианский мир узнал много позже. Вскоре после того, как эскадра вернулась в русские пределы и часть ковчегов, содержащая мощи святых, почитаемых исключительно католиками или вообще лишь итальянцами, была передана в иезуитскую коллегию в Москве. То есть все, за исключением ковчега, в коем, по утверждению амальфийцев, хранились мощи апостола Андрея Первозванного.

Это произвело эффект разорвавшейся бомбы. Папа Александр VII было возвысил голос, требуя возврата всех ковчегов. Но ему было тут же указано, что даже и этот возврат всего лишь показатель доброй воли русских, ибо до сего дня никто никаких церковных мощей по месту прежнего пребывания не возвращал. И пусть католики вспомнят, сколько всего вывезли из Константинополя. А еще Господь сам избирает орудия своей воли. И ежели он пожелал, чтобы его первый апостол вернулся на ту землю, на коей проповедовал[38], то для исполнения своей воли он может избрать и магометан. Отповедь была довольно резкой и даже провокационной, и я слегка опасался, что отношения со Святым престолом могут обостриться, вследствие чего у моих подданных, коих на «сапожке» сейчас пребывало несколько тысяч, могут возникнуть трудности. Это были художники, скульпторы, около двух сотен мастеров каменного устроения с почти тысячей своих учеников, за мой счет изучавшие итальянские города и римские мосты и дороги, и многие другие. Несмотря на то что в России были созданы центры подготовки по всем имеющимся на сегодняшний день в Европе профессиям, Италия по-прежнему оставалась, да и, вероятно, навсегда останется самой большой натурной школой для многих и многих мастеров… Но характеристика папы, составленная моим агентом в Ломбардии, оказалась довольно точной.

Он писал, что личный секретарь Александра VII Джакомо Квирини отозвался о своем патроне так: «Александр — папа только по названию. Вопросы управления церковью он отодвигает от себя и думает только о том, чтобы жить в ничем не нарушаемом спокойствии духа». Поэтому Александр VII довольно быстро пошел на попятный, сообщив в следующем письме, что его не так поняли, да еще и поблагодарив меня за возврат католических реликвий. Так все и разрешилось, оправдав мои инвестиции почти в миллион акче[39] в двух османских беев, приближенных к султанскому дивану, чьими усилиями и был организован налет берберов. А уж рассчитать, каким маршрутом и в какие сроки должна следовать эскадра, чтобы пересечься с возвращающимися из налета берберами, было делом техники. Конечно, имелась некая опасность, что в сражении ковчеги с мощами могут быть полностью утеряны, например вследствие потопления корабля, на коем находились, но тут приходилось рисковать. Варианты, которые гарантировали сохранность ковчегов в гораздо большей степени, были чреваты намного большей вероятностью раскрытия всей операции… Но все обошлось. Так что я посчитал, что мое утверждение о том, что Господь сам желает, чтобы его первый апостол оказался в России, имеет под собой все основания. А какие еще могут быть доказательства воли Господней, как не столь явное благоволение нашим почти авантюрным планам? В результате в распоряжении Русской церкви оказались частички мощей из обоих мест, в коих настаивали, что мощи Андрея Первозванного находятся именно у них.

Конечно, все подозрения развеять не удалось. Те же иезуиты явно не слишком (мягко говоря) доверяли нашей версии, но доказать ничего не смогли. Епископ Сент-Эндрюса твердил, что ему-де во сне явился сам Андрей Первозванный и повелел поделиться с русскими тщательно хранимой реликвией. А возможностей проследить финансовый поток, подвигнувший берберов на набег, через всю Африку и причудливые коридоры османского дивана у иезуитов не было. Мехмед Кепрюлю умер, но с его сыном Фазыл Ахмедом у нас установились не менее близкие и взаимовыгодные отношения. Вообще эти двое — сын и отец — оказались редчайшим образцом честных османов, действительно радеющих о благе своего государства и потому ценящих то, что русские уже долгое время не доставляют им никаких хлопот, а русская торговля приносит в тощую османскую казну немалые деньги. Поэтому большинство серьезных вопросов нам в Истамбуле удавалось решать за столь жалкие деньги, что произносить эти цифры вслух в коридорах дивана было нельзя. На смех поднимут. Так что таких возможностей в Истамбуле, кои имелись у русских, более не имел никто в мире. Мы обошли в сем даже французов, ранее просто царствовавших при султанском диване. И все эти возможности до последней были использованы на то, чтобы максимально прикрыть всю операцию. У иезуитов не было никаких шансов.

Следующим ударом стало сообщение о том, что экспедиция Русской православной церкви во главе с протопопом с памятным здесь только мне именем Аввакум (вот хоть убей не знаю, тот ли самый это Аввакум или просто тезка, но истовости у него было вполне соответственно имени), работавшая в древнем Иераполе, неподалеку от османского Денизли, обнаружила нетленные мощи еще одного из двенадцати апостолов, святого Филиппа. Так это было или не так — я не знал. Да даже если Аввакум и принял желаемое за действительное, сколько десятков тонн древесины, являющихся частичкой животворного креста, на коем был распят Спаситель, и железа, являющегося остатками гвоздей, коим Иисус Христос был прибит к тому самому кресту, хранится по католическим и протестантским церквям и соборам Европы? Да на тех гвоздях пол Малой Азии развесить можно! Так что я решил считать, что если даже это и ошибка (что далеко не есть факт, ибо протопоп действительно обнаружил нечто уникальное и некоторым образом нетленное), то Господь нам это простит… Сама эта экспедиция была инициативой патриарха Афиногена, избранного в предстоятели Русской церкви всего четыре года назад, с коим вместе мы и порешили собрать в соборе мощи апостолов сколько сможем. Причем моей в сем решении была только идея. А разработка детальных планов, как и их воплощение, лежали на патриархе. Ну за исключением акции в Сент-Эндрюсе и налета берберийских пиратов, где потребовалось задействовать силы секретной службы и организовать мощное финансирование… Афиноген был чрезвычайно умным и образованным человеком, и я полюбил с ним беседовать. Не менее чем с отцом Никифором.

Нет, вообще-то с высшими церковными иерархами я приватно беседовал регулярно. Начал я лет десять назад с ректоров семинарий, ибо именно они отвечали за воспитание новой смены православного клира. А я посчитал жизненно необходимым приложить все усилия для того, чтобы новые поколения священнослужителей оказались подготовлены к буквально взрывному развитию науки и техники, кое должно было начаться по существу в ближайшее время. Ну в исторической перспективе… Но чуть позже выяснилось, что этого мало. С ректорами я беседовал о том, сколь могучим разумом одарил Господь человека, и что мы даже не понимаем, сколь много было обещано человеку, когда Господь повелел ему владеть этим миром, и что это означает не одни лишь токмо поля, леса и горы, но и глубины морские, и небеса, в кои человек тако ж рано или поздно взлетит… Тут обычно у собеседников следовал некий затык, вызванный тем, что вот этот сидящий перед ними человек говорит не то что богохульные, а и просто невозможные вещи, но… это ж царь, да еще избранник Пресвятой Богородицы! Надежа и опора всего православного мира!

Но беседе к третьей этот затык обычно успешно преодолевался, а если нет — я уделял время еще на пару бесед. Так вот, этих моих уже прошедших закалку необычным взглядом на мир ректоров принялись гнобить более высокие иерархи. И как раз именно за эти внушенные мною, но казавшиеся этим иерархам богохульными идеи. Мне пришлось ввести в круг церковных иерархов для приватных бесед еще и всех вновь назначаемых епископов и игуменов монастырей, а также всех членов Синода. Но и сие не принесло полного облегчения, пока в Москву не прибыл великий Паскаль и не замутил бодягу со своим янсенизмом[40], из-за которого он имел столь много проблем с католическим клиром и особенно иезуитами в своей Франции, но проповедовать который он считал своим непременным долгом. Так что наиболее упертые были вынуждены переключиться на него…

Так вот, с патриархом я встречался регулярно не столько по возложенной мною самим на себя обязанности, а по собственному желанию. Уж больно интересные у нас беседы происходили. И как раз во время одной из таких бесед он, посмеиваясь, сообщил мне, что имел очередную беседу с преподобным Винченцо Джованьоли, главой московской иезуитской коллегии, коий этак тонко намекнул ему, что Святой престол рассматривает Русскую православную церковь как главную среди всех православных церквей, что бы там греки ни говорили по поводу старшинства православных патриархов. Вот только, посетовал иезуит, в отличие от католического мира, где все богослужебные книги и ритуалы приведены к единому канону, все православные церкви имеют разный канон. И это, пожалуй, служит единственным серьезным препятствием для того, чтобы Русская церковь заняла положенное ей место во главе всех православных церквей…

И меня будто прострелило! Так вот, значит, откуда растут ноги у нашего раскола?! Ну латиняне…

По-видимому, эти мои чувства явственно отразились на моем лице, поскольку Афиноген поспешил меня успокоить.

— Не страшись, государь, — патриарх поднял ладонь, — иезуиты нам о сем еще со времен Грозного царя и митрополита Филарета усиленно намекают. Но впустую. Незачем нам это.

— Незачем? — зло осклабился я. — А почему?

— Да зачем нам свои книги-то по греческим образцам переписывать? — слегка удивился Афиноген. — Греки-то уже давно под магометанами. Те многие их порядки поковеркали. Ежели и не особливым умыслом, так всем укладом жизни. Эвон греки ноне свои храмы в ямах, в земле выкопанных, строят. Потому как магометане запрещают возносить церковные купола выше своих мечетей. Вот и приходится изворачиваться. И в колокола бить, опять же османы не разрешают, так греки придумали в доски бить. Так нам что ж…

— Э-э, погоди, святейший, — прервал я патриарха, — а почему это нам надобно свои книги по их образцу переписывать? А не им по нашему?

Патриарх молчал. Похоже, такая идея ему в голову не приходила. Константинопольский Вселенский патриарх считался главным среди всех православных патриархов и соответственно Греческая церковь — старшей среди православных церквей. Поэтому мысль о том, чтобы греки каким-то образом согласились изменить свои книги по русским образцам, была для патриарха едва ли не крамольной.

— Нет, государь, — мотнул головой Афиноген. — Не согласятся греки на сие. Горды больно.

Я зло прищурился.

— То есть те деньги, кои Вселенский патриарх от моего престола получает, для них — тьфу? Они без них запросто обойтись способны и потому могут себе позволить артачиться сколько заблагорассудится?

Афиноген вздохнул.

— Прости, государь, но то ты недобро подумал. Нельзя нам так. Беда будет. Кого-то, возможно, даже и самого патриарха Константинопольского, ты к сему принудить сможешь, да только… буча большая пойдет. Как бы и не новый раскол. А рази ж нам сие надобно? Да еще ежели мы сами причиной сего раскола будем?

Я сразу и не понял, о каком расколе речь. Ведь вроде как не было его на Руси при мне-то? А потом вспомнил, что первый-то, еще именуемый Великим, раскол единой тогда христианской церкви произошел ажно в тысяча пятьдесят четвертом году от Рождества Христова. После него-то и появились католики…

— Ладно, — выдохнул я. — Понятно. Но задачу это не снимает. Давай думать, как нам греков в сем убедить. Ну ежели не полностью все свои книги по нашим образцам переписать, так баш на баш. Часть они — по нашим образцам, часть мы — по их. А потом соберем совместный Собор и утвердим. Ну или как-то еще…

Вот тогда и родилась идея собрать на русской земле мощи изначальных святых, времен еще единой христианской церкви. А лучше апостолов. И Афиноген с жаром взялся за осуществление этих планов. Которые, впрочем, были всего лишь частью другого, более обширного. Основным содержанием его были не поиски мощей, а целенаправленная работа с греческим клиром. Что было вполне осуществимой задачей. В конце концов, вот уже более сорока пяти лет греческие священники обучались в наших, русских университетах и академиях. И к настоящему моменту практически все греческие епископы и даже сам Вселенский патриарх являлись нашими бывшими выпускниками. Так что с ними можно было аккуратно поработать.

Но основную работу решено было вести среди тех, кто учился в наших семинариях, университетах и академиях ныне. А также развернуть работу в самой Греции, среди насельников монастырей и широкого клира. Ну и остальные православные церкви не забывать. Операция с мощами апостолов должна была послужить причиной, а то и просто поводом, а если точнее, даже одним из поводов для того, чтобы идея о сведении русских и греческих богослужебных книг к единому знаменателю получила широкую поддержку в обеих церквях. И была благосклонно принята всеми остальными. Короче, вся операция была рассчитана не на один год, а то и не на одно десятилетие. И должна была принести совершенно не те результаты, на которые так рассчитывали подбросившие эту идею иезуиты…

Я протянул руку и поплотнее запахнул шубу. Эхма, старость — не радость. Уже летом в шубу кутаюсь… Ну да ничего. Последний раз на сем месте сижу. Не мое оно более. Сын корону принимает. Эвон уже и на колено перед патриархом опустился, коий над его головой шапку Мономаха вознес. А может, стоило все-таки для сего повелеть новую корону изготовить? Уж больно на фоне великолепного собора эта шапочка не смотрится. Я усмехнулся. Нет. Пущай так будет. Связь времен. И будущим царям-императорам напоминание, с чего все начиналось. Чтоб не больно-то возносились…

Я огляделся по сторонам. Да уж, большинство иноземных гостей не церемонию смотрят, а исподтишка по сторонам пялятся. Любуются. А может, и прикидывают, как по окончании церемонии извернуться да в апостольские приделы завернуть, в коих ковчеги с мощами установлены. Внутри роскошных саркофагов. У Андрея Первозванного — из драгоценного оникса, у Филиппа — из лазурита, у Евода Антиохийского — из каррарского мрамора, у Иакова, брата Господня, — из малахита, а у Марка-Иоанна — из порфира. Эвон сколько уже насобирали. А заодно и почитай создали такую науку, как археология. Ну с небольшой моей помощью. Я в свое время довольно сильно интересовался полемикой между Фоменко с Носовским и их оппонентами — Пономаренко, Новиком, блестящим Зализняком и другими (ну да кто в мое время фоменковские опусы не читал). К окончательной точке зрения на версию Фоменко — Носовского я тогда не пришел, но аргументация и доводы сторон в памяти отложились.

В первую очередь как сильный образец жесткой критики и пример вскрытия слабостей в позиции оппонента. И когда Аввакум торжественно приволок свою находку в Патриаршие палаты, я задал ему два десятка тщательно сформулированных вопросов, на большинство из которых ни у него, ни у патриарха ответов не оказалось. А когда Аввакум под воздействием своей истовой натуры попытался было начать качать права и давить на чудесное «явление», я усмехнулся и пообещал отправить его в Рим, к папе, отвечать на те же самые вопросы, после того как их зададут нам иезуиты. После чего патриарх Афиноген серьезно пересмотрел весь свой план, и в результате три состоявшиеся к данному моменту попытки католиков и части протестантских богословов оспорить результаты изысканий, произведенных Русской православной церковью на территории дружественных османов, были безупречно отражены блестяще подготовленной суммой доказательств. Так что все прибывшие на церемонию были к настоящему моменту совершенно уверены, что в саркофагах лежат мощи именно апостолов. И явно жаждали к ним прикоснуться. Это на коронацию в собор всех высоких гостей пустили, без различия вероисповедания, а так-то большинству из них путь сюда заказан. Чай, не православные.

Готовиться к передаче короны сыну я начал уже давно. Но все время возникали причины, по коим это было делать еще рано. Сначала надобно было принять целый пакет новых законов и уложений, причем сделать это не токмо своей волей, а с утверждением на Земском соборе. В Европе ныне бурно разворачивались процессы абсолютизации власти, даже английские короли вовсю бодались с парламентом, разгоняя его через раз, а во Франции уже взошла звезда Машкиного племянника, коий через некоторое время возгласит: «Государство — это я». Я же двигался в обратном направлении. И вовсе не мои демократические взгляды были сему виной. Нет их у меня. Я, по ходу, прожженный монархист. Просто до меня наконец-то дошло, что демократия — это никаким образом не власть народа, как считают наши западноподмахивающие придурки, но и не всегда большое народное разводилово, как к моменту моего проваливания сюда было уверено большинство адекватного народа. Это просто технология управления. Не хуже и не лучше любой другой. То есть в чем-то хуже, в чем-то лучше, а в целом та же фигня, но вид сбоку. И ее основная ценность заключается не в том, что, мол, она создает некий особливо уникальный механизм выражения народом своей воли и чаяний. Ничего такого особенного она не создает.

Наличие или отсутствие таких механизмов отнюдь не уникальное преимущество демократии. И вообще это вещь скорее связанная с историей, культурой и современным состоянием умов, чем с общественной системой. А основными преимуществами демократии, из-за которых я бы считал необходимым включать хотя бы ее элементы в любую систему государственной власти, в том числе и в наиболее эффективную, на мой (ну да, абсолютно субъективный и сугубо пристрастный) взгляд, — монархию, являются всего две вещи. Первая — это разделение ответственности. То есть коль не токмо царевой волей сие принято, а еще и Земским собором рассмотрено, обсуждено и утверждено — все. Все заткнулись и исполняют волю Земли русской. И второе — создание некоего буфера в виде парламента, то есть сосуда для всяких пиз… кхм, болтунов, кои вследствие того, что будут собраны в одном месте и заняты друг другом, не будут особливо мешаться под ногами у нормальных людей. А что наличие сего органа может быть каким-нибудь препятствием для толкового и умного монарха — да ни в жизнь не поверю. Таковой всегда найдет способ свое решение через любой парламент так или иначе продавить. Не мытьем, так катаньем. И все сделать как надобно. А коли нет — значит, такой же болтун. Вот пусть поселяется в парламенте и препирается сколько душе угодно, пока умные люди спокойно работать будут…

Так вот, сначала надобно было принять новые законы, уложения и поправки к Табели о рангах. Затем добиться, чтобы все принятое, особливо новое судебное уложение (мой привет еще не принятому лаймами Хабеас корпус акт[41]), заработало как надо. Потом окончательно привести в порядок финансовую систему. Далее — закончить перестройку всей системы государственного управления. Ну и всякие мелочи. Так, например, вследствие принятия мною мер, направленных на стимуляцию деловой инициативы, полетел вверх тормашками мой запрет на строительство паровых машин. Поскольку вступил в жесткое противоречие с этой самой бурно всколыхнувшейся деловой активностью… И я наконец понял, что все эти важные, неотложные и давно назревшие дела — как ремонт, коий, как известно, никогда нельзя окончательно завершить. Токмо прекратить. Поэтому, когда жена Ивана Катенька, у коей к нашему общему семейному горю уже дважды случались выкидыши[42], наконец-то разрешилась от бремени крепеньким мальчуганом, я разослал по всем местам, в коих ныне пребывали мои сыновья, известие, что жду их в Москве не позднее начала лета тысяча шестьсот шестьдесят восьмого года.

А сам начал потихоньку готовиться к тому, что отойду от дел. Нет, не совсем, конечно. Кое за чем я пока поприглядываю. Но не как царь, а как частное лицо. Ну как Дэн Сяопин, отказавшийся от своих постов, кроме, по-моему, президента Всекитайской федерации бриджа, но все равно до самой смерти обладавший таким влиянием, что все властные структуры тщательно отслеживали любое движение его пальца. Вот я побуду президентом… ну скажем, недавно образованного Русского географического общества. Присмотрю за новыми географическими открытиями и организацией и обеспечением экспедиций для их совершения. Лучше уж Ванька при мне живом корону наденет да во власти освоится. А то при передаче короны всякие непотребные дела могут сотвориться. Декабристы там заведутся или еще чего непотребное… Впрочем, это вряд ли. У меня дворяне действительно служат, а не просто в гвардейских полках числятся, на самом деле по балам шляясь да по кабакам пьянствуя и под французское шампанское политические прожекты выдумывая, как всем принести всеобщее счастие. А себе любимым еще и остального до кучи. Да и Ванька у меня далеко не тот человек, при коем безобразничать можно…

Впрочем, не так уж долго мне и осталось. Стар я. А по нынешним временам так и невообразимо стар. Природа ли так это тело одарила, или я еще подмог закалкой да умеренностью, но столько в это время ну точно не живут. И немного горько осознавать, что на самом деле ничего еще не решено окончательно. Чего бы я тут ни создавал и ни выдумывал — пройдет время, и все поменяется. Впереди еще просветители с их яростными нападками на церковь, впереди куртуазность и либертарианство, отвергающее долг ради наслаждений, впереди расцвет масонства — тайной, но дюже привлекательной структуры, в кою люди будут липнуть как мухи, не осознавая, что управляющие центры ее расположены за пределами страны и посему просто обречены действовать против ее интересов, впереди промышленная революция с ее социальными битвами. И, возможно, уже лет через тридцать-сорок дворянство, насмотревшись на то, как жируют их европейские коллеги по сословию, также добьется некоего очередного варианта «Манифеста о вольности дворянства»[43] — и все покатится по наклонной. К очередным революциям. Как это предотвратить? И в моих ли это силах? Нет, нет ответов на эти вопросы…

— Ну что, сегодня выписываешься? — спросил Легионер.

— Да уже… — хмыкнул я, умащиваясь в роскошном, с вентиляцией, массажером и тучей иных прибамбасов пассажирском кресле моего «Александра-Енисей».

При выписке врачи настоятельно рекомендовали мне не садиться самому за руль хотя бы месяц. Так что из Центральной клинической больницы, в которой моя находящаяся в глубокой коме тушка провалялась почти полтора месяца, я отбывал на этой шестиметровой представительской дуре, в этом варианте мира заменившей мне мой Bentley Flying Spur. К удивлению меня, воспитанного постсоветскими ГАЗом и ВАЗом в уверенности, что русские никогда не научатся изготавливать и уж тем более разрабатывать нормальные автомобили, здесь практически половина самых престижных автомобильных (ну или, если быть точным, электромобильных, поскольку двигатели внутреннего сгорания здесь практически сошли со сцены) брендов были именно русскими. И представительские электромобили «Александра» здесь являлись неким аналогом Rolls-Royce моего мира… причем вследствие развития электротранспорта нефть здесь сегодня никому особенно была не нужна. Эра нефти закончилась тут лет сорок назад.

Кстати, одна из основных проблем, стоявшая перед электромобилями в моем времени, тут была решена не технологически, а скорее социально. Емкость-то аккумуляторов здесь сумели поднять радикально, а вот скорость их подзарядки так и осталась медленной. Но зато все города планеты были усеяны парковочными комплексами, оборудованными зарядными терминалами. Так что на улицах практически не было видно припаркованных машин. Все загоняли машины на паркинги, подключали их к зарядным устройствам и отправлялись по делам или спать. А утром либо после окончания рабочего дня садились в машину с уже полностью заряженными батареями, причем зимой уже в теплую, а летом в комфортно-прохладную — температура поддерживалась климатической установкой, запитанной все по тому же зарядному кабелю. Оплата за парковку и закачанную в аккумуляторы и использованную климатической установкой энергию производилась мгновенно, с помощью мобильных телефонов, которые здесь имели тучу разных функций, в том числе и расчетно-финансовую.

— Отдохнуть сначала думаешь или как? — поинтересовался Легионер.

Он был единственным, кто навестил меня в больнице сразу после того, как я пришел в себя. Скорее всего, потому, что позаботился о том, чтобы именно ему сообщили, что я пришел в себя. Легионер не только присутствовал в этом варианте реальности, но и занимался приблизительно тем же, чем и в том варианте, который остался, похоже, только в моей памяти.

Как выяснилось, все, кто был связан со мной непосредственно, отчего-то остались на своих местах. То есть умудрились родиться, получить похожее образование, ту же или близкую профессию и пройти приблизительно схожий жизненный путь. Так что в настоящий момент они занимались приблизительно тем же, что мне помнилось. Ну с поправкой на то, что Российская империя в этом варианте истории сохранилась и к настоящему моменту занимала не одну восьмую, как та Россия этого времени, которую я помнил, и даже не одну шестую, как бывший СССР, а почти третью часть суши. И обладала более полутора миллиардами населения, из них почти миллиард триста тысяч причисляли себя к этническим русским. Впрочем, остальные также именовали себя русскими. Это было самоназвание всех живущих в границах самого большого государства планеты. Просто некоторые именовали себя еще и русским поляком, русским пруссаком, русским курляндцем или русским евреем, ну как в начале шестнадцатого века на Руси всех иноземцев, кроме близких соседей, именовали немцами — аглицким немцем, шпанским немцем или хранцузским немцем… Вот такое вот закрепление индивидуальных линий получилось.

Так вот, Легионер новой для меня реальности занимался тем же, чем и Легионер прежней. Вот только свое прозвище он получил за службу не во французском Иностранном легионе, а за службу в таком же, но русском, созданном сразу после Мировой войны, когда просто гигантское количество народа стремилось получить российское подданство. И у меня в этой реальности также были проблемы с неким криминализированным бизнесменом по кличке Хромой. Хотя здесь уровень криминализованности бизнеса… прошу прощения, предпринимательства был куда меньше, чем я помнил. То есть никакого убийства обычным способом Хромой здесь планировать не мог в принципе. Потому что это почти стопроцентно означало бы его собственный крах и тюрьму. Уж что-что, а полиция здесь работала как часы. А вот этаким необычным, похоже, решил-таки попробовать. И ему это почти удалось. Во всяком случае, до моей беседы с Легионером в больнице, сразу после того, как меня притянуло обратно в мое тело, которое вопреки моим предположениям никто так и не занял, произошедшее со мной никто с Хромым не связывал…

Я все еще привыкал к этому миру. И, как это ни выглядело смешно, так же как тогда, когда я попал в шестнадцатый век, здесь я начал с того, что учил язык. Нет, во многом он был похож, но… из него исчезло большинство англицизмов. Скажем, никакого Интернета здесь не было, зато был Узор. Всякие электронные штучки назывались не гаджетами, а прибамбасами, скорость измерялась в верстах в час, а многоразовые космические корабли повсеместно именовались не шаттлами, а вполне употребляемым и в моей прошлой реальности словом «челнок». Ну и так далее. Так что поначалу мне пришлось довольно туго, потому что на язык все время просились всякие дресс-коды, хедж-фонды, IPO, тайм-лайны, рейтинги, мейнстримы, тренды и EBIJDA, а здесь этого никто не понимал.

— Да, думаю, денька три отдохну, — отозвался я.

— Ну тогда не буду пока отвлекать, — закруглил разговор Легионер, — но как решишь приступить к делам, загляни ко мне. Есть кое-что по твоему покушению.

— Договорились, — кивнул я и сжал руку.

Местные мобилы не только по набору функций, но и по внешнему виду заметно отличались от тех, что я помнил. Впрочем, отличий в быту было просто великое множество. Например, вместо паспорта, кредитной карты и медицинской книжки с полным медицинским описанием организма использовалась вживленная в руку капсула, взаимодействие которой с внешним миром осуществлял все тот же мобильный телефон, а вернее даже мобильный многофункциональный терминал, больше всего смахивающий на наручные часы. Он имел встроенную проецируемую голоклавиатуру и такой же голоэкран диагональю в одну пядь (то есть семь дюймов), а простейшие функции управлялись движениями пальцев, улавливаемыми датчиками в браслете. Ну да здесь мир к началу двадцать первого века успел продвинуться заметно дальше нашего. Видно, мои усилия по созданию социальных структур промышленного развития, а также гораздо более раннее начало промышленной революции, подстегнутое такой технологией, как паровой привод, дали этому миру хорошего пинка. Вот он и покатился побыстрее. Так, здесь уже существовал промышленный термояд, Луна была включена в мировую промышленную систему, а постоянные научные станции работали на Венере и Марсе. Что же касается бытовых гад… кхм, прибамбасов, то здесь также все было куда продвинутей.

Вообще-то этот мир, похоже, оказался более счастливым, чем наш. Он не узнал концлагерей, боевых газов, массированных и атомных бомбардировок городов (и Дрезден, и Хиросима с Нагасаки здесь вполне мирно просуществовали до настоящего времени), и даже массового геноцида индейцев. То есть порождений не столько технического прогресса, сколько безнаказанного протестантизма. А Мировая война была только одна. И велась она именно против Российской империи. Причем по инициативе лаймов. Все как я и предполагал. Россия стала слишком сильной, и это всем не понравилось, а лаймов просто взбесило. Так что в тысяча восемьсот шестом году Англии удалось сколотить коалицию из Франции, уже довольно дряхлой Священной Римской империи германской нации, Турции, Персии, Южного, миньского Китая, Японии и даже САСШ, с коими до того у нее были просто жуткие отношения. Но тут столковались-таки… А также выкручиванием рук принудить к «благожелательному нейтралитету», заключавшемуся в согласии правительств на нахождение на их территории армий Антирусского договора, большинство остальных европейских стран. И атаковать Россию.

По экономическому потенциалу на начало войны державы Антирусского договора превышали Россию в полтора раза, а по людскому где-то на четверть. Сказались почти двести лет бурного роста численности русских. Так что шансы у Антирусского договора были. Но зато по военно-промышленному производству Россия договор как бы даже и превосходила. Достаточно сказать, что едва ли не половина всех армий Антирусского договора оказались вооружены именно русским оружием. Россия вовсю торговала своим оружием, уже в те времена по праву считавшимся лучшим в мире. И война началась с того, что из русского оружия начали убивать подданных русского царя… Но когда года через три-четыре интенсивных боевых действий оружие, состоявшее на вооружении армий до начала военных действий, сильно износилось, а в существенной части и вообще пришло в негодность и стало требовать замены, Антирусский договор столкнулся с большими проблемами. А у России, вследствие подобной политики обладавшей избыточными мощностями по производству оружия, да еще и нарастившей их, никаких проблем с оснащением сильно увеличившейся армии, а затем и с перевооружением ее не возникло. Это, а также то, что коммуникации стран Антирусского союза, особенно его станового хребта — Великобритании, оказались слишком растянуты и уязвимы, в конце концов и свело на нет все превосходство в промышленном потенциале и людских ресурсах.

Война шла долгих двенадцать лет, причем к ее концу стороны уже вовсю применяли дирижабли, стальные корабли, а стрелковое оружие и артиллерия стали исключительно нарезными и казнозарядными. И закончилась она не чьей-то победой, а просто вследствие полного всеобщего истощения сторон. Она унесла восемь миллионов жизней, из которых на долю Российской империи пришлось три. Впрочем, почти две трети этой цифры были потеряны в первый же год, когда армии Турции и Персии ворвались в русское Закавказье и устроили массовую резню православного населения. А существенная часть потерь противной стороны пришлась на пятый год войны, когда уже русская Закавказская армия, окончательно разгромив турецкие и персидские войска, вошла во внутренние районы Турции и Персии. Потому что почти наполовину она состояла из добровольческих дружин, сформированных из выживших при «резне шестого года» армян, грузин и крещеных азербайджанцев…

Но, несмотря на вроде как ничью, эта чудовищная по меркам девятнадцатого века бойня в перспективе привела к существенному усилению именно Российской империи, в последний раз заметно раздвинув ее границы. Причем по большей части отнюдь не путем военных захватов. А просто потому, что русским удалось не допустить существенного вторжения вражеских сил на свою территорию и основная часть боевых действий развернулась на территории стран, принужденных к «благожелательному нейтралитету» и потому к исходу войны превратившихся в разоренную пустыню. Большинство населения этих стран, коему удалось убежать от войны, сбежало именно в Россию, так что по их возвращении началось мощнейшее движение под лозунгом «Никогда более!», приведшее эти страны под руку русского императора. Как русские защищают земли, которые считают своими, эта война показала очень явственно… Кроме того, у инициатора этой коалиции — Великобритании начались проблемы в ее раскинувшихся на полпланеты колониях, это привело к тому, что уже через пять лет после окончания войны из состава Соединенного Королевства вышла Индия, кою им удалось-таки полностью взять под свой контроль, буквально в первый же год войны заставив русских эвакуировать население своей индийской колонии в Заморье, как теперь именовалась Австралия, а также Ирландия. А Канада получила права столь широкой автономии, что даже заключила союз с врагом Британии по отгремевшей войне — Российской империей. Благо граница России в Северной Америке проходила по большей части по водоразделу Кордильер и страны граничили друг с другом. Кстати, Ванкувер здесь, будучи русским городом, все одно носил то же самое название…

Более попыток развязать мировую войну никем не предпринималось. Хотя европейские войны регулярно полыхали до того же тысяча девятьсот сорок пятого года, после которого была создана Организация сотрудничества европейских наций. Что-то типа ООН, но в европейском масштабе. Впрочем, к настоящему времени ОСЕН уже стала мировой структурой, потому что в тысяча девятьсот семьдесят шестом году, после последней войны между Канадой и САСШ, в нее также вступила последняя, присмиревшая от поражения, а после нее и большинство остальных значимых стран. В отличие от ООН всех поголовно в эту организацию, сейчас находящуюся в процессе реорганизации и переименования, не брали. И в настоящий момент в ней состояло всего пятьдесят три страны. Кстати, война тысяча девятьсот семьдесят шестого года была последней, в которой участвовали Вооруженные силы Российской империи. Естественно, на стороне Канады…

Но… Россию в этом мире не любили так же, как и США в моем. Ну, может, не так же, поменьше, в конце концов, на Востоке у нас были вполне дружественные отношения и с Индией, и с Объединенным Китаем, ставшим таковым, как и в том варианте истории, что остался лишь в моей памяти, именно с нашей помощью. Хотя жило в нем чуть ли не вполовину меньше народу. Сказались почти двухсотлетние непрерывные войны между Северным, циньским, и Южным, миньским, Китаем. Да и в Европе те же немцы, вышедшие из Мировой войны первыми из европейцев и даже успевшие напоследок слегка повоевать против бывших союзников, были настроены к нам благожелательно. Но англосаксы продолжали нас не любить не менее упорно. Ну за исключением канадцев… Хотя поделать с этим, в отличие от прежнего варианта истории, ничего не могли. Только гадили где только возможно. И, вот ведь интересно, совершенно тем же образом, как я и помнил. То есть не прямо, а возбуждая где только возможно поползновения «к свободе и независимости».

Впрочем, возможно, дело в том, что эти идеи наиболее легки для некритичного восприятия неподготовленными умами и потому сопровождающая их демагогия просто наиболее эффективна? То есть позволяет наиболее легко задурить голову людям и подвигнуть их на то, на что в ином случае большинство, будучи в здравом уме и твердой памяти, никогда не подвигнется. Мне, обладающему этаким «сокровенным знанием» того, как оно случилось в другом варианте истории, и потому имеющему возможность смотреть на мир в растяжке двух мировых историй, было особенно очевидно, сколь много раз то, что именуется «борьбой за свободу и демократию», являлось всего лишь обычной информационно-военной операцией противника, в которой борцы за эту самую свободу в лучшем случае использовались втемную. А в худшем просто были выкормленными шавками. Тем же, кто шел за такими лидерами совершенно искренне, обычно приходилось хуже всего. Потому что обретенная ими в этом случае «свобода», как правило, была очень специфична…

И чаще всего она отнюдь не означала, что борющиеся за нее действительно получали шанс как-то увеличить, расширить границы своих возможностей, заметно поднять горизонты развития, увеличить свободу передвижения, ну и так далее, что, как правило, и понимается под свободой, а совсем наоборот. Иногда напрямую, законодательно, например, получив на ставшей «свободной» территории «священные» законы шариата, а иногда просто вследствие разрыва устоявшихся связей и просто общего обнищания. Ведь подавляющее большинство населения «освободившихся» стран — от африканских и азиатских до, скажем, постсоветских республик, которые в известном ныне лишь мне варианте истории, сбросив «имперский» или там «колониальный» гнет, стало жить гораздо несвободнее, да и просто беднее, тяжелее и, чего уж там говорить, меньше.

То есть, как ни анекдотично это звучит, «выбравшие свободу» между жить богатыми и здоровыми либо жить бедными и больными — при всей вроде бы очевидности выбора отчего-то почти всегда выбирали именно последнее. Исключая, конечно, узкую прослойку новой «национальной» элиты, получившую в свое полное распоряжение кормушку в виде полностью зависимого теперь только от них куска территории планеты Земля. Потому как назвать государством то, что образуется после распада, можно будет только через очень долгое время, да и то, скорее, при удаче. Но вот территорию национальная элита получает в свое распоряжение точно. Со всякими расположенными на ней или в ее недрах вкусностями, коими можно было теперь «совершенно свободно» с кем-нибудь поделиться в обмен на что-нибудь еще. Однако, как я уже говорил, большинству населения этих «завоевавших свободу» территорий вследствие этой самой «свободы» становится ой как несладко…

Так и здесь лаймы по-прежнему пытались где только можно — в Африке, в Латинской Америке, на Ближнем Востоке — изо всех сил двигать светлый образ своего варианта свободы и всячески очернять все остальные. В первую очередь, конечно, тираническую имперскость русских. И культивировали зависть к тому, как живут «полтора золотых миллиарда». Ну что ж, хоть что-то в этом новом мире осталось неизменным…