Джон Джордж Ричи родился в 1922 году в Милуоки, штат Висконсин. После службы в Тихом океане во время второй мировой войны, Ричи решает заняться писательским трудом. Первый рассказ «Always the Season» он продал в 1953 в «Нью-Йорк дейли ньюс». Джек Ричи скончался в 1983 году в возрасте 61, оставив более трёхсот опубликованных новелл, написанных в разных жанрах.

Посмертно в 1987 был опубликован необычный роман «Tiger Island», в котором основное внимание на сосредоточено проблемах человеческих взаимоотношений.

Я выжимал около восьмидесяти миль, но на прямой, ровной дороге казалось, что скорость вдвое меньше.

Глаза рыжеволосого паренька, который слушал автомобильный радиоприёмник, были блестящими и несколько диковатыми. Когда сводка новостей закончилась, он выключил звук.

— Пока они нашли семь его жертв. — Он вытер рукой уголок рта.

— Я слышал, — кивнул я.

Я снял одну руку с руля и потёр затылок, пытаясь ослабить напряжение.

Он посмотрел на меня и хитро улыбнулся:

— Ты из-за чего-то нервничаешь?

Я бросил на него быстрый взгляд.

— Нет. С чего бы мне?

Он продолжал улыбаться.

— Полиция блокировала все дороги на пятьдесят миль вокруг Эдмонта.

— И это я тоже слышал.

Паренёк почти хихикал.

— Он слишком хитёр для них.

Я взглянул на сумку на молнии, которую он держал на коленях.

— Далеко едешь?

Он пожал плечами.

— Не знаю.

Паренёк был немного ниже среднего роста и хрупкого телосложения. Он выглядел лет на семнадцать, но, поскольку у него был детский тип лица, мог быть лет на пять старше.

Он вытер руки о штаны.

— Ты не задумывался, что заставляет его делать это?

Я продолжал смотреть на дорогу.

— Нет.

Он облизнул губы.

— Может быть, им слишком много помыкали. Всю его жизнь кто-нибудь всегда давил на него. Кто-то всё время решал за него, что делать и чего не делать. В какой-то момент это давление стало невыносимым.

Паренёк пристально смотрел вперёд.

— Он взорвался. У каждого есть свой предел. Потом что-то рвётся.

Я ослабил ногу на акселераторе. Он посмотрел на меня.

— Почему ты сбавляешь скорость?

— Мало бензина, — сказал я, — бензостанция впереди — первая, которую я вижу за последние сорок миль. Может быть, другая будет ещё через сорок.

Я свернул с дороги и остановился на стоянке рядом с тремя бензоколонками. Пожилой мужчина обошёл машину и приблизился со стороны водителя.

— Наполните бак, — сказал я, — и проверьте масло.

Паренёк рассматривал бензостанцию. Это было небольшое здание, единственная постройка в океане пшеничных полей. Окна были пыльными. Я едва мог различить внутри настенный телефон. Парень покачивал ногой.

— Старик долго копается. Я не люблю ждать.

Он смотрел, как тот поднимает капот, чтобы проверить масло.

— Почему такие старики хотят жить? Ему бы лучше умереть.

Я зажёг сигарету.

— Он бы с тобой не согласился.

Парень снова посмотрел на бензостанцию и ухмыльнулся.

— Там есть телефон. Ты не хочешь кому-нибудь позвонить?

Я выпустил струю сигаретного дыма.

— Нет.

Когда старик вернулся, паренёк наклонился к окну:

— У вас есть радио, мистер?

— Нет. Я люблю, чтоб было тихо, — покачал головой старик.

— Точная мысль, мистер. Когда всё тихо, живёшь дольше, — ухмыльнулся парень.

Выехав на дорогу, я снова довёл скорость до восьмидесяти. Некоторое время парень молчал, а затем сказал:

— Нужна немалая выдержка, чтобы убить семерых человек. Ты когда-нибудь держал в руках пистолет?

— Я думаю, почти каждому приходилось.

Его вздрагивающие губы обнажали зубы.

— А ты когда-нибудь на кого-то наставлял его?

Я взглянул на него. Его глаза блестели.

— Это здорово — заставлять людей бояться тебя, — сказал он. — Если у тебя в руках оружие, ты уже больше не маленького роста.

— Да, — сказал я. — Ты уже не карлик.

Он слегка покраснел.

— Ты высочайший человек на свете, — сказал я, — до тех пор, пока ни у кого другого нет оружия.

— Чтобы убить, нужны крепкие нервы, — повторил парень. — Многие этого не знают.

— Один из этих убитых был мальчик пяти лет, — сказал я. — У тебя есть что сказать по этому поводу?

Он облизнул губы.

— Это могла быть случайность.

Я покачал головой.

— Никто так не подумает.

В его глазах как будто на мгновение мелькнула неуверенность.

— Почему, ты думаешь, он мог убить ребёнка?

Я пожал плечами.

— Трудно сказать. Он убил одного, потом ещё и ещё. Возможно, с какого-то момента ему стало безразлично, кто они такие. Мужчины, женщины, дети. Все они были одинаковы.

Парень кивнул.

— Может развиться вкус к убийству. Запросто. После нескольких первых уже перестаёт иметь значение. Ты уже к этому пристрастился.

В течение пяти минут он молчал.

— Они никогда его не поймают. Он слишком хитёр для этого.

Я ненадолго оторвал взгляд от дороги.

— Как ты себе это представляешь? Вся страна ищет его. Все знают, как он выглядит.

Парень пожал тощими плечами.

— А может, его это не волнует. Он сделал то, что не мог не сделать. Люди будут знать, что теперь он большой человек.

Мы молча проехали милю, потом паренёк повернулся на сиденье.

— Ты слышал его описание по радио?

— Конечно, — сказал я. — Всю прошлую неделю.

Он серьёзно посмотрел на меня.

— И ты не побоялся подсадить меня?

— Нет.

Он всё ещё хитро улыбался.

— У тебя что, железные нервы?

Я покачал головой.

— Нет. Я вполне могу испугаться, если на это есть причина.

Он продолжал смотреть на меня.

— Я вполне подхожу под описание.

— Это точно.

Дорога уходила вперёд, и по обе стороны не было ничего, кроме гладкой равнины. Паренёк хихикнул.

— Я выгляжу точь-в-точь как убийца. Все пугались меня. Мне это нравится.

— Я надеюсь, ты развлекался.

— За два последних дня полицейские трижды забирали меня на этой дороге. У меня такая же известность, как и у убийцы.

— Я знаю, — сказал я. — И я думаю, что ты получишь ещё большую известность. Я предполагал, что найду тебя на этой дороге где-нибудь.

Я сбавил скорость.

— А как насчёт меня? Подхожу ли я под описание?

Парень полупрезрительно усмехнулся.

— Нет. У тебя каштановые волосы. Он рыжий. Как я.

Я улыбнулся.

— Но я мог их перекрасить.

Глаза у парня расширились, когда он понял, что должно было случиться.

Он будет восьмым.

Как обычно, наша встреча проходила в одном из кабинетов ресторана «Блутов» на Шестой улице.

— Кто-то из нас троих убивает остальных членов клуба! — убеждённо заявил Альберт Флориан.

«Ты прав, — подумал я. — Интересно только: кто из вас, помимо меня?»

— Когда мы организовались в сорок шестом, — продолжал Флориан, — нас было двенадцать. В таком составе мы провели уже тринадцать ежегодных встреч. И теперь вдруг выясняется, что за последний год девять членов нашего клуба стали жертвами несчастных случаев со смертельным исходом. — Он хмуро оглядел нас с Джеральдом Эвансом. — Согласитесь, это выглядит довольно подозрительно.

Мы с Эвансом кивнули.

— Итак, Карсон, Эбернети и Томпкинс попали в автомобильные аварии… — начал перечислять Флориан.

С первыми двумя разделался я, причём очень просто. Их дома, как на заказ, стояли на высоких холмах, откуда к шоссе вели асфальтовые подъездные дорожки. Достаточно было ослабить тормозные колодки в машинах, и оба отправились на тот свет прямиком из своих гаражей.

Но кто убрал Томпкинса?

— Фелпс… Либо упал, либо сам прыгнул с крыши десятиэтажного дома…

Знали бы вы, как трудно в современном здании, оборудованном кондиционерами, найти окно, которое бы открывалось, да ещё достаточно широко! Пока я втащил старину Фелпса на крышу, намучился так, что потом неделю не мог разогнуться.

— Шеллера ударило током — в ванну упал радиоприёмник..

Да, это можно было принять за несчастный случай. Если не знать, что Шеллер предпочитал душ.

— Винтер случайно застрелился, когда чистил пистолет. — Флориан покачал головой. — А ведь он терпеть не мог оружия и дома ничего такого не хранил.

Лично я планировал столкнуть Винтера со скалы.

— Льюис попал под поезд…

Тоже не моих рук дело.

— Найсону на голову упал кирпич, когда он во время прогулки проходил мимо стройки. — Флориан зло усмехнулся. — Дело было поздно вечером, никакие работы уже не велись. И наконец, Додсуорт — упал в озеро с причала возле своего летнего коттеджа и утонул.

Именно так я и собирался с ним поступить. Мне тоже было известно, что Додсуорт не умеет плавать.

— И, думаю, всё было проделано не только для того, чтобы завладеть этой бутылкой. — Флориан указал на бутылку шампанского, стоявшую на почётном месте в центре стола.

Что верно, то верно.

Мы познакомились во время войны, когда служили младшими офицерами на крейсере «Невада». Перед самой демобилизацией решили устроить прощальную вечеринку.

По мере того как вечер становился всё прохладнее, а сожаления о неминуемом расставании всё жарче, кто-то предложил раз в год встречаться. Идею встретили с восторгом, не прошло и часа, как на свет появился устав «Клуба Последнего». Никаких конкретных задач, кроме обязательных ежегодных встреч, мы перед собой не ставили. Переживший всех — Последний — удостаивался чести выпить заранее припасённую для такого случая бутылку шампанского. В качестве места проведения наших «заседаний» был выбран город, расположенный в географическом центре Штатов.

Если бы мы на этом и остановились, большинство из нас, а возможно и все, сейчас сидели бы за столом. Но не тут-то было. Понимая, что жизнь имеет обыкновение меняться — и не всегда в лучшую сторону, — мы внесли в общий котёл по пятьсот долларов — на тот случай, если у кого-то не будет денег на дорогу. Согласно уставу, остаток суммы переходил в распоряжение Последнего вместе с шампанским.

По настоянию Томпкинса, которого вид денег, не приносящих дохода, буквально выводил из себя, наши шесть тысяч были вложены в акции небольшой нефтедобывающей компании. Через десять лет она стала одним из гигантов индустрии, и теперь наши акции стоили под миллион. Именно это обстоятельство и сыграло роковую роль в столь стремительном сокращении наших рядов.

Флориан в упор посмотрел на меня:

— Прости, Генри, но я думаю, что убийца — ты. Ты единственный из нас окончил Гарвард, а не Принстон.

— Странно, что у полиции не возникло таких же подозрений, — с глубокомысленным видом изрёк Эванс.

Эванс величает себя художником. Мне доводилось видеть его мазню, и хотя я не слишком разбираюсь в живописи, всё же считаю, что парню крупно повезло: он получил наследство и ему не приходится зарабатывать на жизнь искусством.

— Ничего странного, — покачал головой Флориан. — Все эти «несчастные случаи» произошли в разных штатах, и, по-видимому, никто, кроме нас, не догадывается, что они как-то связаны между собой.

— Тогда почему бы нам не сообщить об этом куда следует? — предложил я. Мне хотелось посмотреть, кто из них будет возражать.

— У нас могут возникнуть проблемы, — буркнул Флориан. — Стоит хотя бы одному из родственников… э… наших безвременно ушедших коллег обратиться в суд и заявить, что, доживи его папаша или дядюшка до преклонного возраста, ему мог бы достаться миллион, как на нас обрушится лавина исков.

— Тогда давайте распустим клуб, — пожал плечами Эванс. — Поделим всё на троих и разбежимся.

Флориан тяжело вздохнул:

— Не забывайте, что я юрист и лично разрабатывал устав клуба. Причём с таким расчётом, чтобы исключить любую возможность его досрочного роспуска. И если мы захотим сделать друг другу ручкой, все деньги достанутся Обществу выпускников Йельского университета.

Какая глупость! Если бы я знал… Впрочем, сам хорош — мог ведь поинтересоваться, что там намудрил этот умник!

— Значит, остаётся только ждать, пока нас не перещёлкают одного за другим? Ничего не скажешь, приятная перспектива.

— И не говори! — поддержал меня Эванс. — Получается, мы нигде не можем чувствовать себя в безопасности!

Некоторое время мы продолжали дымить сигарами, недовольно разглядывая друг друга. Первым нарушил молчание Флориан:

— Вы согласны, что все убийства были совершены, чтобы завладеть деньгами клуба?

Мы вновь кивнули.

— Вообще-то у меня и так четыреста тысяч… — выдержав паузу, сказал Эванс.

— Обычно я про своё состояние помалкиваю, — проворчал Флориан, — однако в данных обстоятельствах… У меня четверть миллиона. А у тебя, Генри?

— Раза в два больше, — с готовностью ответил я.

На самом деле у меня на счету было меньше тысячи. Три года назад я получил наследство и почти всё вбухал в акции «Тальяферро транзит». Увы, на мою беду совет директоров состоял сплошь из выпускников Принстона.

— Господи! — неожиданно просиял Флориан. — Да нам ничего не грозит!

— Ты в своём уме? — осторожно поинтересовался я.

— Неужели непонятно? Если произойдёт новое убийство, в клубе останутся только двое. И тогда станет ясно, кто убийца!.. Второй тут же побежит в полицию. Не будет же он дожидаться, пока очередь дойдёт и до него! — Флориан потёр руки. — Вот ему-то все денежки и достанутся. Да ещё шампанское в придачу.

— А как же насчёт «лавины исков»? — напомнил Эванс.

— Что ж, ему придётся рискнуть — всё-таки жизнь дороже. Так что руки у убийцы связаны.

— Верно, — кивнул Эванс. — Иначе он выдаст себя.

— Поэтому мы можем спокойно продолжать встречаться! — с энтузиазмом воскликнул Флориан.

— Лет пятьдесят! — Эванс возбуждённо хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. — На вид мы все здоровячки.

Я решил слегка остудить их пыл:

— Так-то оно так, но не исключено, что и тогда убийца может пережить всех остальных.

— Верно, — помрачнел Флориан. — Это я упустил из виду. Гм… А что, если двоим из нас — тем, кто знает, что они невиновны, — пойти в полицию? Нет, не годится. Если убийца об этом узнает, он постарается разделаться с обоими. Даже не знаю, как и быть…

Тут вошли официанты с подносами, и мы поспешно сменили тему.

Зазвонил телефон, и я снял трубку.

— Алло?

— Здравствуй, дорогой, это Эмили.

Я замялся.

— Что ещё за Эмили?

Моя собеседница негромко рассмеялась.

— Очнись, милый. Эмили — твоя жена.

— Извините, должно быть, вы ошиблись номером. — Я повесил трубку, не сразу попав на рычаг.

Миллисент, двоюродная сестра Эмили, пристально посмотрела на меня.

— Альберт, вы побелели, как простыня! — Я украдкой взглянул на себя в зеркало, а Миллисент добавила: — Конечно, я выражаюсь фигурально, и на самом деле вы другого цвета. Но мне кажется, вы чего-то испугались. Даже сказала бы, что пережили потрясение.

— Вздор!

— Кто звонил?

— Номер спутали.

Миллисент отпила глоток кофе.

— Да, Альберт! Между прочим, мне показалось, что вчера я видела в городке Эмили. Но, конечно, я понимаю, это невозможно.

— Конечно, невозможно Эмили — в Сан-Франциско.

— Да, но где именно?

— Она не сказала. У кого-то из подруг.

— Я знаю Эмили всю жизнь, у неё от меня почти нет секретов. В Сан-Франциско у сестры нет ни одного знакомого. И когда же она вернётся?

— Может, нескоро.

— Так когда же?

— Она не сказала.

Кузина улыбнулась.

— Вы ведь уже были женаты, Альберт?

— Да, был.

— Кажется, вы вдовствовали, когда повстречали Эмили?

— А я и не пытался этого скрывать.

— Я слышала, ваша первая супруга трагически погибла пять лет назад, катаясь на лодке. Упала за борт и утонула.

— Увы, да. Она плавала, как кирпич.

— Был ли на ней спасательный круг?

— Нет, она говорила, что он стесняет её движения.

— Получается, вы — единственный свидетель того несчастного случая?

— Выходит, так. По крайней мере, больше никого не нашлось.

— Она оставила вам какие-то средства?

— Миллисент, это не вашего ума дело! — взорвался я.

Имущество Синтии состояло из страхового полиса на пятьдесят тысяч долларов, согласно которому, единственным наследником был я, сорока тысяч в акциях и ценных бумагах и небольшого парусного судёнышка.

Медленно помешивая свой кофе и слегка успокоившись, я снова обратился к Миллисент.

— Послушайте, Миллисент, я подумал, что мог бы предоставить первый шанс вам.

— Первый шанс? О чём вы?

— Дело в том, что мы с Эмили решили продать этот дом. Он слишком большой для двоих. Найдём себе что-нибудь поменьше, может, даже квартиру, Я подумал, может, вы захотите купить по дешёвке. Уверен, мы могли бы с вами договориться.

Миллисент захлопала глазами.

— Эмили ни за что не продаст его. Это её дом. Мне хотелось бы услышать это предложение из её собственных уст.

— В этом нет необходимости. У меня есть её доверенность. Вы знаете, что в деловом отношении она бездарна и безоговорочно доверяет мне. Всё законно.

— Не будем говорить об этом. Мне пора. — Миллисент поставила чашку. — Альберт! Что вы поделывали перед тем, как встретить Эмили? Или Синтию?

— Я работал управляющим.

Когда Миллисент ушла, я отправился на прогулку к дальней границе нашего владения. Пришёл к неглубокому овражку и уселся на поваленное дерево. Здесь было так спокойно, так мирно. Хорошее место для отдыха. За последние несколько дней я часто приходил сюда.

Миллисент и Эмили — двоюродные сёстры. Они занимали почти одинаково большие дома по соседству, стоявшие на обширном участке земли. И, учитывая это обстоятельство, можно было подумать, что они одинаково зажиточны. Однако это было не так, что я и обнаружил после женитьбы на Эмили.

Имущество Миллисент наверняка выражалось едва ли не восьмизначной цифрой, так как, вдобавок к управляющему Амосу Эберли, работавшему на полную ставку, оно ещё требовало личного адвоката и финансового советника. У Эмили же, кроме дома и участка земли, почти ничего не было, и ей приходилось одалживать деньги на содержание имения. Она даже сократила штат прислуги до двух человек — четы Брюстерc. Миссис Брюстерc, угрюмое неприветливое создание, стряпала и убиралась в доме. Её муж, формально — дворецкий, был понижен до «мастера на все руки» и следил ещё за земельным участком. Хотя, по существу, территория требовала заботы, по меньшей мере, двух садовников.

Миллисент и Эмили. Двоюродные сёстры. Трудно представить себе двух более непохожих созданий, сотворённых природой.

Миллисент — довольно рослая, поджарая, уверенная в себе, с претензией на интеллект, жаждущая управлять окружающими и, конечно, в первую очередь, Эмили. Для меня было очевидно, что Миллисент впала в бешенство, когда я выдернул Эмили из-под её башмака.

Эмили — ниже среднего роста, килограммов на двенадцать-тринадцать тяжелее, чем следовало бы. Никаких претензий на ум. Легко управляема, хотя может быть на удивление упрямой, если ей что-то втемяшится.

Когда я вернулся, то обнаружил, что меня ждёт Амос Эберли, мужчина лет пятидесяти с небольшим, в сероватом костюме.

— Где Эмили? — спросил он.

— В Окленде. Я имею в виду Сан-Франциско. Окленд — он ведь на другой стороне залива, не так ли? Я обычно думаю о них, как об одном целом, что, конечно, неверно по отношению и к тому, и к другому.

Эберли нахмурился.

— Сан-Франциско? Но я её видел сегодня утром в нашем городке. Она замечательно выглядит.

— Это невозможно.

— Что невозможно? Хорошо выглядеть?

— Невозможно, что вы её видели. Она всё ещё в Сан-Франциско.

Амос припал к бокалу.

— Уж мне ли не узнать Эмили! На ней было сиреневое платье с пояском и голубая косынка из газа.

— Вы обознались. Кроме того, в наши дни женщины не носят косынок из газа.

— На Эмили была именно такая. Могла она вернуться, не дав вам знать?

— Нет.

Эберли внимательно посмотрел на меня.

— Альберт, может, вам нездоровится? У вас руки дрожат.

— Так, загрипповал слегка, — поспешно ответил я. — А что привело вас сюда, Амос?

— Ничего особенного, был по соседству и решил проведать Эмили.

— Какого чёрта? Я же сказал, её здесь нет.

— Хорошо, хорошо, Альберт, — примирительно проговорил он. — У меня нет причин не верить вам. Если вы сказали, что её здесь нет, значит, её здесь нет.

Молодая женщина в отделе объявлений прочитала текст, переписала его карандашом и неуверенно взглянула на меня.

— Это нужно перепечатать точно так же?..

— Да. И я хотел бы заказать абонентский ящик для ответов.

Объявление, которое я намеревался поместить в «Гералд Джорнэл», гласило: «Вы прикованы к своему супругу или супруге и у вас нет выхода? Возможно, в вашей ситуации есть только одно решение. Конфиденциальное обращение с клиентами гарантируется. Письма отправляйте по адресу: «Гералд Джорнэл», отдел объявлений».

Девушка нервозно покусывала карандаш.

Я изобразил на лице нерешительность.

— Что? Что-нибудь не так?

— Я здесь недавно и ещё не знаю установки редакции. — Она позвала мистера Уилсона, очевидно, старшего по должности. Он прочёл моё объявление.

— Вы адвокат?

— Нет.

— Я полагаю… Стало быть, вы хотите заниматься разводами?

— Нет.

Он откашлялся.

— Как в таком случае понимать ваше «только одно решение?».

— Ответ на этот вопрос — в моём объявлении.

Тогда меня пригласили наверх и привели в кабинет Бингхэма, руководителя отдела объявлений.

Моё объявление опередило меня и уже лежало на его столе. Он сразу, без обиняков, начал разговор.

— Я настаиваю на том, чтобы вы сделали более ясным текст вашего объявления, иначе мы не сможем его напечатать.

Я вздохнул.

— Итак, если без условностей, меня зовут Джеймс Паркерсон, я работаю в университете. Профессор психологии.

Он указал на листок с моим объявлением.

— И ваше объявление имеет какое-то отношение к вашей профессии?

— Конечно. В настоящее время я работаю над практическим подтверждением моих тезисов, что браки заканчивались бы убийством одного из супругов почти в десять раз чаще, если бы определённые психологические условия не сдерживали бы партнёра, готового к убийству.

— Боязнь быть разоблачённым?

— Конечно, это также играет существенную роль, но я считаю другой фактор столь же важным, если даже не более важным. Я думаю, что большинство людей боится самого акта насилия. Если бы они могли доверить это кому-нибудь другому, например профессиональному убийце, то намного большее число наших сограждан умерло бы насильственной смертью.

Бингхэм нахмурился.

— Вы совершенно серьёзно хотите предложить себя в качестве убийцы? Это значит, что кто-нибудь случайно клюнет на ваше объявление?

— Само собой разумеется, они клюнут. Если бы вы знали, как много людей обращаются с любыми вопросами, даже с глупейшими бессмыслицами! Приведу пример: несколько лет назад в крупном журнале появилось объявление следующего содержания: «Это ваш последний шанс. Отправьте доллар на почтовый ящик № 107». Всё, ни единого слова об ответной услуге. Однако тысячи людей отправили доллар. Что означает моя формулировка, которую я преднамеренно выбрал? «Только одно решение». Слово «убийство», естественно, испугало бы всех, кроме нескольких душевнобольных, а на мою фразу будут реагировать. Я думаю, что те, кто откликнется, разделятся на две группы. Первые примут меня за юриста и будут ждать нового разъяснения бракоразводных законов, но с такого рода письмами я не стану возиться. Они не продвинут меня ни на шаг.

Я говорил стоя, но тут Бингхэм предложил мне стул, и я сел.

— Письма второй группы едва ли будут отличаться от первых при поверхностном чтении, но между строк в этих письмах можно будет прочесть нечто иное, а именно — замысел убийства, и я считаю себя способным распознать этот замысел. Авторы писем будут разгадывать моё объявление, колебаться между сомнением и надеждой и спрашивать себя, действительно ли объявление означает то, что им нужно. И тогда они потратят немного времени и почтовую марку, чтобы прозондировать моё предложение.

Бингхэм засомневался.

— Если эти люди обнаружат, кто вы и какую цель преследуете на самом деле, они как можно скорее разорвут с вами всякие контакты.

— Я, естественно, не расскажу им, кто я на самом деле, пока не сделаю опрос. До тех пор всё будет выглядеть так, будто я — профессиональный убийца, который продаёт свои услуги.

Бингхэм погрузился в раздумья. Затем почесал затылок.

— Так, хорошо. Вообще говоря, я не должен принимать ваше объявление, но вы меня заинтересовали. Я разрешаю его опубликовать. Когда это нужно?

— Лучше сегодня.

Прежде чем я ушёл, Бингхэм дал мне ещё один добрый совет.

— Будет лучше, если за письмами вы будете приходить прямо сюда, в мой кабинет. Кто знает, может быть, вас будет подстерегать внизу у почтовых ящиков какой-нибудь потенциальный клиент или любопытный репортёр.

Моё объявление появилось в тот же день в вечернем выпуске «Гералд Джорнэл», и на следующий день после обеда, как только закончился мой последний семинар в университете, я зашёл в кабинет Бингхэма за почтой.

Бингхэм несколько смущённо представил мне коренастого мужчину, который сидел около двери.

— Сержант Ларсон из отдела по делам мошенничества. Он только что объяснил мне — его основной задачей является ежедневный просмотр газет с целью поиска подозрительных объявлений, особенно маленьких.

— В моём объявлении нет ничего противозаконного, — сказал я. — Будьте любезны, расскажите, пожалуйста, сержанту Ларсону о моих намерениях, мистер Бингхэм.

— Он уже сделал это, — возразил сержант. — Я должен убедиться сам в достоверности вашего объявления. Могу я взглянуть на ваш бумажник? Но сначала освободите его от денег.

Я повиновался, протянул ему бумажник, и он проверил его содержимое.

— В целом всё в порядке, — сказал он. — По крайней мере, у вас документы Паркерсона. Я ещё съезжу в университет и позволю себе проверить эти данные.

Бингхэм придвинул ко мне маленькую пачку писем, лежавших на столе.

— Они пришли сегодня рано утром на ваше имя.

Только шесть писем. Я был немножко разочарован.

Ларсон обстоятельно рассматривал меня, пока я укладывал письма в сумку.

— И вы верите, что часть этих писем пришли от людей, которые хотят убить своего партнёра? — спросил он.

— Я ещё не читал их, но не исключено.

Он протянул руку.

— Отдайте их мне.

Я проигнорировал его требование.

— Сожалею, — сказал я. — Корреспонденцию, адресованную мне лично, я не дам никому.

— Я не понимаю вас, профессор! — со злобой выпалил сержант. — Неужели вам нет дела до того, чтобы не допустить деяний убийц?

— Меня это даже слишком волнует, — ответил я. — На это, в конце концов, направлены мои исследования. Но ведь прежде чем уничтожить эпидемию, нужно иметь ясное представление о границах её распространения. Кроме того, люди, которые обращаются ко мне, могут быть опасны лишь в том случае, если найдут того, кто совершит задуманное ими, вам это не понятно? Таким образом, пока я занимаюсь с ними и удерживаю их, всё равно ничего не произойдёт.

Сержант Ларсон принял мои аргументы, правда, с неохотой.

— Но если вы свяжетесь с этими людьми, то мы хотим знать их фамилии. Мы обязаны отговорить их.

Я согласился.

— Вы требуете от меня нарушения доверия, — сказал я. — Но вы имеете право на знание фамилий, с этим я согласен.

Я приехал домой и хотел сразу же пройти прямо в рабочий кабинет, но Дорис, моя жена, задержала меня в прихожей.

— Ты уже обдумал, как мы проведём в этом году твой отпуск, Джеймс?

— Как проведём? — спросил я. — Мы останемся дома. Я работаю над новым проектом и буду продолжать над ним работать и во время отпуска.

— Ты перегружен работой, дорогой, — сказала Дорис и вздохнула. — Я пролистала проспекты, и мне приглянулось предложение совершить кругосветное путешествие. Знаешь, на таком небольшом пароходе, который вмещает несколько пассажиров?.. Было бы очень мило провести отпуск на судне, ты не находишь?

Я хотел заняться, наконец, чтением писем и нетерпеливо ответил:

— Дорис, чего ты ждёшь от этого путешествия?

— Как чего? Встреч с новым людьми и…

— Люди везде примерно одинаковы, ты согласна с этим или нет?

— Ну да, это так, но…

— Поэтому ты хочешь истратить кучу денег, чтобы проверить подлинность того факта, который тебе уже известен?

Я оставил жену, прошёл в кабинет и начал читать письма. Четыре из них однозначно относились к первой группе, но два оставшихся заинтересовали меня. Я ещё раз перечёл первое из них.

«Глубокоуважаемый господин!

Я прочитала ваше крайне интересное объявление в вечернем выпуске «Гералд Джорнэл» и задалась вопросом, представляете ли вы себе возможные интерпрэтации своей формулировки «только одно решение»? Или же нет? Если вы заинтересованы в переписке со мной, то в следующем объявлении в «Гералд Джорнэл» дайте мне, пожалуйста, такой ответ: «Потерялась собака. Колли. Кобель. Отзывается на имя Регис».

Письмо было не подписано.

Я принялся под лупой рассматривать на листе машинописный шрифт. «О» и «е» были характерно смазаны, и остальным литерам не повредила бы хорошая чистка. Цветная лента тоже нуждалась в замене. Шрифт был бледный. Судя по правописанию «возможные интерпрэтации» и по лишнему слову «собака», автор письма был явно необразованным человеком.

Или всё-таки «интерпретация» пишется через «э»? Я поискал словарь, который обычно лежал на моём столе, но напрасно — словаря не было. Тогда я встал и крикнул в открытую дверь:

— Дорис, как бы ты написала слово «интерпретация»?

— Ин-тер-прэ-та-ци-я.

Прозвучало фальшиво.

— Где словарь?

— На секретере в комнате, дорогой.

Я пошёл за ним и принёс его в кабинет. «Интерпретация» была написана через «е». Второе письмо этой группы было похоже на первое. В нём не было ни обращения, ни подписи, и оно было крайне коротко.

«Бар Макса. На углу 21-й-стрит и Уэлса. Сегодня вечером в 20.00. Закажите шотландское виски. Развяжите шнурок на правом ботинке и вновь завяжите».

Это нужно сделать, подумал я. Во всяком случае, я обязательно появлюсь там в это время. Я снял телефонную трубку, набрал номер «Гералд Джорнэл» и продиктовал текст объявления о Регис, убежавшем колли. Напечатали бы его завтра! Я положил трубку и взглянул на эти два письма. Минут пять я сидел неподвижно и пристально смотрел на бумажные листы.

Наконец я достал из письменного стола чистый лист, вставил его в машинку и напечатал: «Интерпретация моего объявления вынуждает читателя поверить». И ниже: «Тщательно изучить, затем интерпретировать». Я осмотрел шрифт. Он был тёмный и чёткий, а буквы «о» и «е» красовались, как выгравированные. Я скомкал лист и ухмыльнулся. Иногда человеческий мозг соблазняется абсурднейшей идеей.

После ужина я надел пальто.

— Я съезжу в университет. Пробуду там некоторое время. Когда вернусь, точно не знаю.

— Хорошо, — сказала Дорис. — Ты даже не заметил, что я почистила твою пишущую машинку. Я и ленту заменила.

Шляпа, которую я только что намеревался надеть, осталась висеть в гардеробе.

— Когда ты это сделала?

— Сегодня до обеда, дорогой.

Я вышел в моросящий дождь.

Миллионы людей пишут слово «интерпретация» с ошибкой, говорил я себе, в то время как с излишней агрессивностью пытался завести автомобиль. И ежедневно миллионы людей чистят пишущие машинки и ставят новые цветные ленты…

Мотор, наконец, завёлся, и я поехал в бар Макса.

Высмотрев в переполненном зале свободное местечко, я заказал шотландское виски.

Затем я склонился над правым ботинком, развязал шнурок, снова завязал и огляделся, полный ожидания.

Никто, казалось, не интересовался мною.

Спустя десять минут в бар вошёл мужчина среднего телосложения. Мой фужер уже был пуст, поэтому я громко и внятно заказал ещё порцию шотландского виски и повторил манёвр со шнурком. Вновь вошедший не обратил на меня никакого внимания.

Я терпеливо стал ждать следующего посетителя.

После восьмого я решил оставить эту затею. Кроме того, шнурок на правом до того запутался, что я не мог его больше развязать.

Когда я возвратился домой, Дорис, по-видимому, была уже в постели. По крайней мере внизу её не оказалось. Я опустошил кулёк с чипсами, который купил — я вспомнил это, но очень смутно — во время вечера в баре Макса, с трудом поднялся по лестнице и отправился спать. Наутро я проснулся с ужасной головной болью — вероятно, аллергия на картофельные чипсы — и с некоторыми усилиями повозился с узлами на шнурке. Во время завтрака у меня не было никакого аппетита, и я лишь выпил чашку кофе.

Дорис озабоченно смотрела на меня.

— Ты случайно не болен?

— Возможно, — сказал я. — Возможно, что у меня лёгкий грипп.

Я проглотил две таблетки аспирина и ушёл.

Казалось, что мои лекции и семинары никогда не кончатся, и я почувствовал облегчение, когда подошел, наконец, обеденный час.

Я перекусил в факультетской столовой и решил немного прогуляться в университетском саду. Свежий воздух и движение пошли бы мне на пользу. Я остановился рядом с памятником, чтобы раскурить трубку, и сквозь пламя спички заметил высокого, хорошо одетого мужчину, который направлялся прямо ко мне.

Он таинственно улыбнулся.

— Как вы чувствуете себя сегодня?

Я никогда с ним прежде не встречался и нашёл его вопрос просто наглым. Какое ему дело до моего здоровья? Он посмотрел на мои ботинки.

— Ага, как вижу, вы всё-таки развязали узлы.

Я пристально посмотрел на него.

— Вы были?.. Вы меня?..

Он кивнул.

— Да. И, кроме того, я был вчера вечером в баре Макса.

— Отчего же, дьявол, вы не дали о себе знать? Прежде чем я купил эти проклятые чипсы? Вы были обязаны это сделать хотя бы из вежливости!

— Я осторожный человек, — ответил он равнодушно. — В таких делах нужна осторожность. — Он внимательно осмотрел меня. — Что вы понимаете под «только одно решение»?

Я всё ещё не отошёл от гнева.

— Отгадайте с трёх раз! — ответил я грубо.

Он непринуждённо улыбнулся.

— Убийство?

— Верно, — согласился я после некоторого колебания.

Он испытующие посмотрел на меня.

— Сколько вы попросите за убийство моей жены? — спросил он наконец.

Я назвал первую попавшуюся сумму, пришедшую мне в голову.

— Десять тысяч долларов.

Величина суммы, казалось, ничуть не удивила его.

— И как бы вы это осуществили?

— Сначала мы сделали бы алиби для вас, а затем я застрелил бы вашу жену, — пояснил я. — Я целиком вывел бы вас из игры.

Он кивнул.

— Весьма просто, стало быть, уладится, профессор Паркерсон.

Мне стало немного жутко.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Вчера вечером я проследил за вами до вашего дома, а сегодня утром проехал за вами до университета. Само собой разумеется, я хотел знать, с кем имею дело. И если вам интересно, профессор, я отказываюсь верить, что человек вашего социального положения является убийцей или что он занимается убийствами как своего рода хобби.

— Сэр, — возразил я жёстко. — Вы хотите переложить на меня убийство своей жены или нет?

— Нет, — сказал он. — Я не женат. Итак, профессор, что это за игра, в которую вы играете?

— Это моё дело.

Его глаза сверкали.

— В таком случае я лучше сообщу о вас в полицию. Она заинтересуется вами.

— Полиция уже в курсе, по крайней мере — среднее начальство.

— Тогда, может быть, я обращусь к газетчикам. Из моей информации наверняка получится стоящая история.

Это немного вывело меня из себя. Газета была мне нужна, но только для публикации объявлений. А статья обо мне самом спутала бы все мои планы. Она отпугнула бы сразу и навсегда всех моих потенциальных клиентов.

Мужчина не отступал.

— Ну так как, мне обращаться в газету?

Я вздохнул.

— Нет.

Мы сели на скамью, и я рассказал о своём проекте. Когда я закончил, он некоторое время в задумчивости смотрел на землю. Затем спросил:

— Кто-нибудь уже дал о себе знать после вашего объявления?

— Да. Я получил шесть писем.

Несколько минут он обдумывал мой ответ и снова спросил:

— Не могли бы вы дать мне имена ваших корреспондентов, если вам удалось их узнать, профессор? Я имею в виду лиц второй группы.

— Что? Как вы смеете?

— Я заплачу вам пятьсот долларов за каждое имя, конечно, при условии, что я сам займусь этими людьми.

Наконец кое-что стало проясняться в моей голове.

— Почему вы хотите знать именно эти имена?

Он улыбнулся.

— При моей специальности трудно установить контакт с клиентами. Я не могу афишировать свои услуги, как вы.

Мой вопрос был излишним, но, несмотря на это, я выдавил его из себя.

— Вы профессиональный убийца?

— Может, вместо пятисот долларов мы договоримся на комиссионные для вас? — ответил он уклончиво. — Скажем, процентов пятнадцать от моих доходов?

Я встал.

— Думаю, сейчас моя очередь отправиться в полицию.

Он пожал плечами.

— У вас есть доказательства против меня? Я буду отрицать, что мы с вами о чём-либо разговаривали, а отпечатки моих пальцев не найдут ни в одной полицейской картотеке.

Его глаза заблестели.

— По-видимому, вам не ясно, какое колоссальное дело мы можем из этого сотворить. Вам нужны исследования, не ограниченные рамками города. Вы могли бы провести национальный референдум и написать целый статистический отчёт по результатам такого референдума. А ваша профессия стала бы превосходной рекламой.

— Никогда! Никогда, и ещё раз — никогда!

Мужчина продолжал.

— Подождите с выводом, профессор. И не забудьте, что сотни ваших коллег подрались бы из-за моего предложения.

Я посмотрел ему вслед: как он пересёк улицу и открыл дверцу элегантного новёхонького кабриолета.

После вечерней лекции я приехал домой в своём уже почти что древнем лимузине.

Дорис разбирала кучу одежды.

— Для благотворительного базара в приходском доме, дорогой.

Я просмотрел вещи, которые она хотела отдать.

— Что здесь делает мой коричневый свадебный костюм?

— Он уже давно изношен, Джеймс. Я не знала, что ты сентиментален к таким вещам.

— Это не имеет ничего общего с сентиментальностью. Костюм вполне послужит ещё некоторое время. Повесь его обратно в шкаф.

— Хорошо, дорогой. Но сейчас в таком костюме только венчаются и хоронят.

Я с удивлением посмотрел на неё. Почему она употребила этот речевой оборот: венчаться и хоронить?

Я пожал плечами, затем прошёл в свой кабинет и достал из письменного стола почтовую бумагу. Население Соединённых Штатов в настоящее время составляет около ста восьмидесяти шести миллионов. Из них, по меньшей мере, сто тысяч хотят отделаться от своих партнёров. Но зачем ограничиваться только жёнами и мужьями?

Есть ещё тёти, дяди, племянники, племянницы, друзья…

Учитывая, что пять тысяч таких людей были бы согласны на коммерческую сделку и каждый из них заплатил бы по пять тысяч долларов, в итоге получилась бы сумма в двадцать пять миллионов долларов. А пятнадцать процентов от двадцати пяти миллионов долларов…

Я скомкал листок, бросил его в корзину и принялся ожесточённо проверять стопку экзаменационных работ.

В четверг после обеда я приехал в «Гералд Джорнэл» и нашёл в почтовом ящике № 1183 ответ на моё объявление о Регис, убежавшем колли.

Я вскрыл конверт и прочёл письмо.

«Глубокоуважаемый господин!

Я прочла ваше объявление о Регис, вашей собаке колли, и готова найти время, чтобы встретиться с вами.

В качестве места встречи предлагаю ресторан «Леони» на углу 27-й-стрит и Гералд-стрит. Я буду там в пятницу вечером около восьми часов, и на мне будет розовый шифоновый шарф. Приколите, пожалуйста, холостяцкий букетик в петлицу. Я обращусь к вам со словом «Регис» и буду ждать от вас ответ «Чёрное ожерелье»».

Я прочёл письмо ещё раз. Оно пришло от женщины, насколько я понял, и в этот раз машинописный шрифт был тёмный и чёткий.

«Леони»? Ах да, ресторан, в котором год назад мы с Дорис обедали. Или прошло уже два года?

Я думал об этом по дороге домой. Войдя в комнату, я сказал:

— Мы уже давно никуда не выходили вместе, Дорис. Как ты смотришь на то, если в пятницу вечером мы пойдём в «Леони»?

Она оторвала взгляд от журнала.

— Мне жаль, дорогой, но в пятницу у меня вечер в женском клубе. Я бы отказалась, но в этом году меня избрали секретарём, и поэтому не могу пойти с тобой. Когда тебя избирают на такую должность, нужно появляться регулярно.

Я снова надел шляпу.

— Ещё немного прогуляюсь.

— Но ты ведь только что пришёл, дорогой!

— Ну и что? Я выйду ещё на некоторое время.

Вечер был тёмный и ветреный. Хотела ли Дорис только подшутить надо мной? Но как тогда она раскрыла мой новый проект?

Я из принципа ничего не болтаю о своей работе, пока не добьюсь результатов. Это обережёт меня от позора на тот случай, если я натолкнусь на непреодолимые препятствия и проиграю.

Или она действительно вынашивала фантастическую мысль убить меня?

Мы были женаты десять лет. Брак был счастливый — по крайней мере, так я думал до сих пор. Конечно, наша жизнь текла очень спокойно и однообразно, но, в конце концов, была привычной. Я сознательно выбрал жену из своего круга. Отец Дорис был специалистом по романской филологии в нашем университете, а её мать — профессор зоологии. Её модель экологии пруда оценивалась зоологами как образцовый научный труд.

Поговорить ли мне с Дорис? Потребовать ли объяснения? Я покачал головой. Нет.

Она ничего мне не расскажет откровенно. Я должен сам понять, чем вызван её замысел убийства. Приделать ли мне усы, бороду или какие иные элементы маскировки для свидания в «Леони», чтобы быть неузнаваемым? Я обращусь завтра к профессору Тиббери, нашему заведующему кафедрой изобразительных искусств, и посоветуюсь с ним.

Элегантный кабриолет проехал медленно мимо и остановился в нескольких шагах от меня. Стройный незнакомец, чья жизнь служила убийству чужих жизней, вышел из автомобиля и подождал меня.

— О чём это вы думаете, профессор? Вы уже готовы к сотрудничеству?

Почему этот мужчина решился на такую профессию? По каким мотивам люди становятся убийцами? Жадность, страсть, хотя, возможно, и самозащита.

Внезапная мысль озарила меня. Не имею ли я морального права убить Дорис, пока она не воспользуется случаем уничтожить меня? Кого я должен для этого нанять? Может быть, этого мужчину, который стоит передо мною, полный ожидания? Я не открывал глаз, пока холодная логика и горячие эмоции боролись во мне. Нет, исключено, я не могу убить Дорис. Она моя жена, и брак был союзом и в хорошие, и в плохие времена, хотя я и не предполагал, что всё это когда-нибудь дойдёт до такой скверной ситуации.

— Ну, профессор, — сказал незнакомец. — Как наше дело?

Я открыл глаза.

— Я не знаю, о каком деле я должен говорить с вами.

Он наклонил голову и молча посмотрел на меня. Затем достал из внутреннего кармана пальто визитку и дал её мне.

— Я останусь ещё на день в отеле «Уэстланд». Буду ждать вашего решения. Кроме того, я хотел бы ещё раз напомнить вам, что есть другие психологи, которые не упустили бы такой шанс.

— Пожалуйста, — ответил я. — Воля ваша!

Когда его автомобиль исчез за углом, я подошёл к фонарному столбу. Кроме имени Чарльз А. Хаскер на визитке ничего не значилось. Действительно ли его так звали?

Вполне возможно, если его нет ни в одной полицейской картотеке преступников. Но это не имеет отношения к делу. Я мог бы передать сержанту Ларсону, где найти Хаскера. Хотя у полиции в настоящее время нет против него никаких улик, необходимо сообщить ей о нём и его занятии. Тогда они смогут взять его под наблюдение и рано или поздно арестуют.

По возвращении я застал дома соседа, профессора Коннера. Он сидел за шахматной доской и ждал меня. Я понятия не имел, почему он пришёл ко мне. Он — зоолог, и между нами было мало общего. Я сыграл с ним шахматную партию, потому что предпочёл игру разговору.

Около одиннадцати он съел два бутерброда с тунцом, которые предложила нам Дорис, и ушёл.

В пятницу после ужина Дорис поднялась наверх, чтобы переодеться для клубного вечера. Через полчаса она спустилась по лестнице на первый этаж и слегка поцеловала меня в щёку.

— Я не знаю, когда точно я сегодня вернусь, дорогой. Темой для дискуссии мы выбрали Кастро, мы будем вырабатывать резолюцию. Поэтому при всём желании не могу предсказать, когда всё закончится.

Я посмотрел на неё печально.

— Ты ничего не забыла? Розовый шифоновый шарф, например?

— Он у меня в сумочке. Могу я взять автомобиль?

— Профессор фрау Бронсон не заедет за тобой, как всегда?

— Я ей сказала, чтобы она не беспокоилась. С машиной я чувствую себя независимой. Иначе мне всегда приходится следовать за ней и уходить, когда соберётся она.

Как только Дорис ушла, я открыл маленький платяной шкаф и достал реквизит, который мне дал перед обедом профессор Тиббери. Я ещё раз прокрутил в голове его указания и сел возле зеркала.

Почему Дорис из всех людей в мире захотела убить меня? Что она получит от этого? Деньги? Смешно. Наши сбережения были весьма скромными. Моя страховка? Сумма страховки была велика, но не настолько, чтобы ввести кого-то в искушение.

Появился другой мужчина в её жизни? Я улыбнулся. У неё нет ни малейших оснований для…

Лишь спустя несколько минут я вышел из оцепенения.

Почему профессор Коннер так часто посещал нас? Только для того, чтобы сыграть в шахматы? И почему Дорис регулярно делает эти отвратительные бутерброды с тунцом, когда он приходит? Она знает, что я их не люблю.

А Коннер — зоолог и специализируется на позвоночных. Тот, кто очень долго занимается низшими позвоночными, рано или поздно проявляет интерес к высшим…

Некоторое время я рассматривал своё бородатое отражение, затем надел тонированные очки и достал из холодильника холостяцкий букетик в петлицу, спрятанный за банкой с огурцами.

Я подошёл к «Леони» около восьми и встал у входа, откуда любому хорошо был виден букетик в петлице моего пиджака. Это было скромное заведение примерно с двенадцатью столиками в середине зала и с таким же их количеством в нишах вдоль стен. Я пробежал взглядом по залу, но не увидел никакой женщины с розовым шарфом. Может быть, она сидит в нише, и я не смог её заметить. Минут пять я стоял на своём наблюдательном посту и думал, проверить ли мне все ниши, когда вдруг женщина двадцати пяти лет встала из-за стола и подошла ко мне.

— Регис? — спросила она и подозрительно посмотрела на меня.

Я был поражён.

— Но ведь на вас не розовый шифоновый шарф!

— Однако!

Я почувствовал, как кровь хлынула к моим щекам. Конечно! Мои зелёные очки! Я снял их. Шифоновый шарф был розового цвета.

Я никогда раньше не видел её.

— Чёрное ожерелье, — проговорил я, совершенно оцепенев.

Женщина провела меня к столику и рассказала свою историю. Она хотела убить мужа, но молчала о своих мотивах. Наверное, деньги, но мне это было безразлично.

Мы без обиняков договорились о гонораре в десять тысяч долларов и о второй встрече, чтобы уже обговорить детали, но я не намеревался ещё когда-либо увидеть эту женщину. Сержант Ларсон может вразумить её; я сообщу ему её имя и адрес.

Что касается меня, то это был конец моего нынешнего проекта. Я мог бы во время отпуска заняться вместо этого личностным анализом государственных контролёров, то есть исследованием, которое я предусмотрел как возможную запасную тему.

Я зашёл в другой бар и заказал шотландское виски с содовой. Я ощущал огромное облегчение. Я чувствовал себя прямо-таки окрылённым; наверное, это нормальная реакция мужчины, который сделал открытие — его жена, вопреки его опасениям, всё же не хочет его убить.

Часы показывали половину одиннадцатого, когда я пропустил третью порцию виски и решил отправиться домой. От бара до дома было около трёх миль, месяц уже находился высоко в небе, но я пошёл домой пешком.

Улицы были так тихи и пустынны, что я не мог не обратить внимания на автомобиль, который обогнал меня за пару кварталов до моего дома.

Это был мой собственный автомобиль. Дорис возвращалась из клуба. Она проехала ещё квартал и остановилась в конце улицы. Ага, она увидела меня и хочет взять с собою, подумал я. Но в следующий момент я вспомнил, что не снял бороду. Странно.

Как она узнала меня с бородой, да ещё к тому же при рассеянном лунном свете?

Озадаченный, я направился к своему автомобилю. Расплывчатая, удивительно массивная фигура, которая вырисовывалась на фоне ветрового стекла, внезапно превратилась в две отчётливые фигуры. Дорис была не одна. Я остановился, наклонился к автомобильному стеклу и заглянул внутрь. Дорис и… профессор Коннер! Две пары глаз, холодно окинувшие меня взглядом, не оставили сомнения, что мой интерес они расценили как грубое вмешательство. Голос жены, необычно резкий, проник мне в ухо.

— Что вы здесь потеряли, мистер? Убирайтесь прочь!

Я ушёл. Я завернул за угол и прополз за кустами обратно, в конец улицы, откуда мог без помех наблюдать за машиной. Я не ошибся. Они снова обнимали и ласкали друг друга. И это в моей машине!

Я посмотрел на часы и стал считать минуты. Десять… пятнадцать… и конца не видно. Наконец я поднялся и направился к освещённой светом фар телефонной будке.

Что потребует Хаскер за то, чтобы помочь мне навсегда отделаться от Дорис? И от профессора Коннера тоже? Наверное, ростовщическую цену. Даже при пятнадцатипроцентной скидке я едва бы мог позволить себе такую роскошь.

Но если мы договоримся о сотрудничестве, возможно, он согласится сделать это бесплатно.

Из-под двери моего номера торчал краешек конверта цвета лаванды. Я поднял его, вскрыл и увидел внутри листок бумаги с машинописным текстом: «Уважаемый господин Уокер, если завтра в финальном туре меня не изберут «Мисс Пятьдесят Штатов», я вас убью. Даю вам в этом слово. Я не шучу. Жизнь моя кончится, так почему бы мне не прикончить и вас? Может, мне это даже понравится».

Я тотчас показал записку Стаббинсу и Макги. Макги почесал подбородок.

— Довольно любопытно.

Я смерил его холодным взглядом.

— Это чересчур мягко сказано. Мне угрожают убийством.

— Любопытно, что на бумажке нет подписи. Как вы догадаетесь, за которую из девиц голосовать?

Я перечитал записку ещё раз.

— Хм. А ведь верно. Я поначалу и не заметил. Тогда за каким чёртом мне вообще прислали эту писанину?

— Может, она просто забыла расписаться? — предположил Макги.

Стаббинс, Макги и я судим конкурс красоты «Мисс Пятьдесят Штатов», но поскольку главным арбитром был я, а Макги со Стаббинсом наверняка поддержали бы любое моё решение, соискательницы этого вожделенного титула, естественно, норовили оказать давление на меня.

— Вы хотите выяснить, кто это написал? — спросил меня Стаббинс.

— Конечно. Но ведь у нас десять финалисток.

Стаббинс проворно перелистал личные дела девушек.

Судя по его виду, он знал, что ищет. Наконец Стаббинс отложил в сторону три папки.

— Ну, вот, — сказал он.

— Что — ну, вот? — спросил я, заглядывая через его плечо.

— Как вы успели заметить, записка отпечатана на машинке. Текст красиво расположен, и в нём нет ни единой помарки. Иными словами, трудился не новичок, — Стаббинс кивнул на три отложенные папки. — Из всех наших финалисток с пишущей машинкой знакомы только эти трое — «Мисс Висконсин», «Мисс Нью-Йорк» и «Мисс Южная Каролина».

Я нахмурился.

— Всё равно не понимаю, почему нет подписи. Неужели и впрямь забыла?

Макги улыбнулся.

— А вдруг она сначала хотела посмотреть, как вы будете реагировать на угрозу, пусть и анонимную? Увидев, что вы перепугались, она попытается развить успех и назовёт себя.

— В таком случае её ждёт разочарование, поскольку я ничуть не перепугался, — ответил я.

— Да, конечно, — согласился Макги. — Но что, если вы сделаете вид, будто струхнули…

Я понял, куда он клонит.

— Что ж, очень хорошо. Позовите сюда этих троих девиц.

Мои помощники быстро выполнили поручение и привели девушек вместе с их наставницами. Оставив последних томиться в коридоре, я пригласил девушек в номер и предъявил им зловещую записку.

Гретхен («Мисс Висконсин») с милой улыбкой вернула её мне и спросила:

— А почему там нет подписи?

— Не знаю. Возможно, автор забыл поставить своё имя. — Я оглядел девиц. Ответом мне было их невинное молчание.

Оливия («Мисс Нью-Йорк») тоже оказалась большой мастерицей по части милых улыбок.

— А почему вы подумали на нас троих? Финалисток-то десять.

— А потому, что только вы трое умеете печатать на машинке! — бодро сообщил Стаббинс.

Слегка дрожащими руками я сложил листок и запихнул его в карман.

— Не понимаю, зачем кому-то убивать меня из-за какого-то там конкурса красоты. Разве я не был доброжелателен ко всем вам?

— Конечно, были, мистер Уокер, — поспешно заверила меня Мелисса («Мисс Южная Каролина»), — Вы такой милый, славный, воспитанный…

Я кивнул.

— Судить конкурс красоты — та ещё работёнка, но я стараюсь быть справедливым и беспристрастным. — Я достал платок и промокнул лоб. — Мне хочется, чтобы та из вас, которая сочинила эту записку, ещё раз хорошенько всё обдумала. Ведь не собираетесь же вы и взаправду меня убить!

Стоявший за спиной девушек Макги поднял со стола толстую книгу и вопросительно взглянул на меня. Я едва заметно кивнул. Макги выпустил книгу, и она с оглушительным хлопком шлёпнулась на стол. Я подскочил в кресле и дико заозирался по сторонам.

— Что это было? Кто стрелял?!

— Прошу прощения, мистер Уокер, — извинился Макги. — Я нечаянно выронил книгу.

Я нервно хихикнул.

— А звук был такой, словно кто-то пальнул из пистолета. — Я снова вытер лицо платком. — Вот что, девочки, не забывайте, что я — ваш друг. Я здесь затем, чтобы оказывать вам любую посильную помощь, и если вас что-то беспокоит, я охотно… нет, я с огромной радостью сделаю всё, что только можно, чтобы… — И так далее в том же духе.

Молния бьёт только раз — так мне говорил много лет назад продавец громоотводов. То, что со спичками нельзя играть — если мне не изменяет память, я слышал от матери, когда я был ребёнком, и вскоре, играючи, чуть не спалил дотла очень приличный домик, в котором мы жили. Наш рассказ вносит свою лепту в эту кладезь человеческой мудрости: бомбы, бывает, дают потрясающий результат — и ещё о них известно, что они разрушают устоявшиеся человеческие связи.

Большая квадратная коробка одиноко лежала на островке свободного пространства возле окон выдачи багажа. Эта была четырнадцатая за последние шесть лет, и нам предстояло позаботиться о том, чтобы не было пострадавших. Мы с Питом изучали лица в толпе по ту сторону протянутой верёвки. В этом и заключалась наша доля работы — смотреть, не облизывает ли кто-либо свои губы чаще, чем прочие.

— Каждый раз всё те же зеваки, и так всегда, когда ждёшь, как какой-нибудь идиот выпрыгнет с двадцатого этажа небоскрёба. Готов биться об заклад, что половина города уже знает о том, что произошло, — сказал Пит, жуя сигару.

Верёвки держали любопытных метрах в сорока от коробки, хотя я считал, что можно и подальше, но этот вопрос был уже не в моей компетенции.

Спецбригада закончила укладывать доски 12*2 на бетонные ступени, и грузовик минёров заехал по импровизированным подмосткам в большой зал вокзала. Это была неповоротливая колымага с высокими бортами из переплетённых железных прутьев и сеток, которые помогла бы направить взрывную волну вверх и тем самым снизить до минимума разрушительные последствия.

Грузовик остановился метрах в пяти от коробки, и тогда О'Брайен и Хейстингз выпрыгнули из машины. Пит затоптал сигару:

— Начинается самое главное, — сказал он и подошёл к ним. Я секунду помешкал и двинулся следом, стараясь перемещаться так, чтобы между мной и коробкой была машина.

О'Брайен ухмыльнулся:

— Настраивают камеры. Не забыть бы, что в профиль справа я неотразим.

Пит помог ему застегнуть защитный жилет.

— Восхищаюсь этими геройскими парнями, им сам чёрт не брат.

О'Брайен шагнул к коробке.

— Стой! — крикнул я. — Если ты не против, мы с Питом сначала отойдём чуть подальше.

Мы вернулись туда, где стояли раньше — за одну из мраморных колонн.

Один из патрульных отошёл от верёвки и приблизился к нам и тихо проговорил:

— Вон тот парень со светлыми волосами, в тёмной куртке — там, около кондитерского ларька. Клянусь, я видел его в толпе возле библиотеки на прошлой неделе.

Мы отыскали его глазами среди людей за верёвками. Невысокий, белёсый мужичонка. Глаза его были прикованы к тому, что происходило возле грузовика.

Пит двинулся было, но я удержал его за руку:

— Он никуда не денется.

О'Брайен и Хейстингз действовали одни. Они пошли к грузовику и взяли оттуда длинный шест со стальной плетёной корзиной на конце.

Над толпой нависла тишина, когда О'Брайен склонился над коробкой. На мгновение он поднял глаза и, как мне показалось, усмехнулся под маской. Потом стал осторожно двумя руками поднимать упаковку. Взрыв несколько раз прокатился эхом по зданию вокзала.

Я услышал проклятье Пита и вышел из-за колонны. О'Брайен и Хейстингз, словно два манекена, лежали, скорчившись, на мраморном полу.

Я продрался сквозь визжащую толпу к тому маленькому человечку. Он не заметил меня даже тогда, когда я схватил его за тонкую руку. Он думал о чём-то своём. Его рачьи глаза вперились в два искалеченных тела на полу, он улыбался.

Адам Карлсон услышал едва различимый вой собаки, а через пятнадцать секунд — гул летящего самолёта. Шум двигателей быстро нарастал, самолёт пролетел прямо над домом.

При свете мощной лампочки без абажура, висевшей под самым потолком, он по часам определил время: два часа тридцать две минуты ночи.

Адам сел на койку и ещё раз внимательно осмотрел комнату. Три с половиной на четыре метра. Без окон. Стены, пол и потолок из прочного бетона. Толстая дубовая дверь. Почти полностью звуконепроницаемая, но не совсем. Собака воет где-то поблизости.

Сколько времени он здесь находится? Кажется, что прошло несколько дней, хотя на самом деле всего около восьми часов. Всё началось вчера вечером. Каким будет конец?

Ребята явно обознались. Они-то думали, что умыкнули Харли Пендлтона. Мы с ним и впрямь похожи, только он — владелец фирмы «Аэросани Пендлтона», а я — всего лишь его служащий.

Дело было в понедельник, около полудня, когда мистер Пендлтон приоткрыл дверь своего кабинета, оглядел приёмную и увидел, что в ней всего один человек — ваш покорный слуга.

Он бросил мне ключи от машины.

— Уилбер, заправьте мою машину, проверьте уровень масла и давление в шинах. Вечером я еду в Мэдисон, у меня нет времени…

— Хорошо, сэр, — ответил я и, накинув пальто, спустился вниз. Яркая вывеска на автостоянке сообщала всему миру: «Пендлтон». Я подошёл к «линкольну» своего начальника.

Но, не успел я вставить ключ в замок, как за моей спиной остановился салатовый седан, и оттуда выскочили двое парней. Они схватили меня и запихнули в свою машину, прижав к полу у заднего сиденья.

— Послушайте, в чём дело? — спросил я.

Сидевший на мне парень хмыкнул.

— Это похищение? — не унимался я.

— Вот именно, мистер.

Я рассмеялся.

— Ну, тогда вы дали маху, ребята. Моё имя Уилбер Кроуфорд. А вы, насколько я понимаю, охотились за мистером Пендлтоном.

— Умолкни, — равнодушно обронил мой всадник.

Я снова завёл свою песню, но получил пинок в рёбра и решил покориться судьбе.

Человеку, лежащему на полу машины, любая поездка кажется бесконечной. По моим прикидкам, прошло не меньше двух часов, прежде чем машина, прошуршав покрышками по мелкому щебню, остановилась.

Из разговора, который мои похитители вели между собой по пути, я узнал, что водителя зовут Макс, а парня, сидевшего на мне, — Кларенс.

Наконец этот последний убрал ноги с моих боков.

— Вылезай, приехали.

Мы были в какой-то убогой деревушке, возле фермы. Я хотел было дать дёру, но Кларенс крепко схватил меня за локоть и втолкнул в дом. Там я снова попытался внести ясность.

— Меня зовут Уилбер Кроуфорд, никакой я не Пендлтон. Я служу в фирме, но не владею ею.

— Ну-ну! — юродствуя, пролаял Кларенс. — Святая правда!

Он потащил меня на второй этаж и втолкнул в тесную спальню. Лязгнул замок, и я остался в одиночестве. Единственное окно было забрано крепкой решёткой. Похоже, они продумали всё загодя.

Я пригляделся к стоявшей перед домом машине. Может, она угнана? Хотя нет: слишком опасно два с лишним часа раскатывать на краденом автомобиле, да ещё с заложником. Скорее всего, машина принадлежит одной из этих образин. И тут я подумал: надо бы запомнить номер.

Осмотревшись, я заметил в полу вентиляционную решётку и опустился на карачки. Внизу, в гостиной, Макс и Кларенс смотрели по телевизору выпуск новостей.

«Сегодня в полдень с автостоянки у завода «Аэросани Пендлтона» похищен Уилбер Кроуфорд. Свидетель, видевший, как двое людей увозили его на машине, был слишком далеко, чтобы рассмотреть номер. По его словам, машина была салатовым седаном последней модели. Полиция предполагает, что похитители обознались, приняв Кроуфорда за Харли Пендлтона, президента фирмы…»

Кларенс чертыхнулся и встал со стула. Я услышал на лестнице его шаги. Распахнув дверь, он уставился на меня.

— Так ты и правда не Харли Пендлтон?

— О чём я вам и толковал.

Он смерил меня злобным взглядом.

— Значит, за тебя мы не получим и цента.

— Вот видите, — я улыбнулся. — Теперь меня можно и отпустить.

Кларенс помолчал.

— А почему это мы должны тебя отпускать?

Я едва не поперхнулся. Надо было потянуть время.

— Вообще-то я мог бы принести вам кое-какую выгоду. Неплохой куш. Направьте Пендлтону письмо с требованием выкупа.

— Зачем? Он что, выложит за тебя двести тысяч? За рядового служащего?

— Ещё как выложит! Испугается газетчиков. Представляете, что они напишут, если он бросит меня на произвол судьбы? Скажут, что он зверь, а не человек. Зачем ему такая реклама? А если он выложит эти жалкие двести тысяч, народ будет считать его героем.

— Пожалуй, в этом что-то есть, — поразмыслив, согласился Кларенс.

Я энергично закивал.

— Вот-вот. Вся Америка начнёт приобретать его аэросани. Ему ещё придётся расширить производство. Деньги потекут рекой…

— Ладно, не увлекайся! — рявкнул Кларенс. Он повёл меня вниз и снабдил листом бумаги и шариковой ручкой. — Пиши под диктовку: «Они требуют за меня двести тысяч долларов. Переведите деньги на закрытый счёт в банке. Срок — неделя».

Я надписал конверт и наклеил марку, после чего Кларенс вновь препроводил меня наверх. Теперь можно было надеяться, что меня не убьют. А вдруг придётся сочинять ещё одно письмо?

Миновали понедельник, вторник, среда… В четверг утром я начал беспокоиться, дошло ли письмо по назначению.

В два часа пополудни я увидел из оконца, как в полумиле от дома остановились машины. Из них высыпали люди, разбежались по полю и принялись крадучись приближаться к ферме.

Я приник к вентиляционной отдушине, наблюдая за Кларенсом и Максом, смотревшими телевизор. Полиция ворвалась в комнату. Застигнутые врасплох похитители тотчас сдались.

Когда я спустился вниз, Кларенс громогласно удивлялся происшедшему.

— Как вы нас нашли? — вопрошал он старшего полицейского.

Тот ухмыльнулся.

— По конверту с письмом. Почтовый индекс был неправильный, письмо пришлось задержать. Индекс оказался настолько дурацким, что мы задумались, а вдруг мистер Кроуфорд хотел сообщить нам что-то важное, к примеру, номер машины. Так и вышло. Мы проверили номер и узнали, кому принадлежит этот салатовый седан.

Макс угрюмо взглянул на Кларенса.

— Как тебя угораздило отправить письмо с номером моей машины?

Кларенс передёрнул плечами.

— А откуда мне было знать этот чёртов номер?

На службе меня встретили как героя. А в следующий понедельник мистер Пендлтон открыл дверь своего кабинета, огляделся и, не увидев никого, кроме меня, бросил мне ключи от машины.

— Уилбер, заправьте мою машину, проверьте уровень масла и давление в шинах. Вечером я еду в Мэдисон, у меня нет времени…

На этот раз никто не стал похищать меня.

Джек вызвал меня около одиннадцати, и полтора квартала до «Зелёного доллара» я прошёл пешком. За столами для блэкджека игра шла хорошо, около автоматов жизнь просто кипела, но я подумал, что с «фараоном» надо что-то делать. Клиенты определённо не жаловали эту игру.

Я начинал с «Зелёного доллара», но теперь мне принадлежали ещё два игорных дома. И если я уходил, то оставлял за себя Чарли.

Когда я открыл дверь кабинета, он сидел за столом, а на его лице отражалась тревога.

— У нас проблемы, Томми, — порадовал он меня.

Я сел в кресло, закурил.

— Разве их когда-нибудь не бывает?

— Тут другое дело. Может, волноваться не о чем, а может, на нас крепко наехали.

Я сломал спичку и бросил в пепельницу.

— Кто-то хочет урвать свою долю?

— Похоже на то. Здоровенный верзила тыкал мне пальцем в грудь в этом самом кабинете. Сказал, что он и его дружки желают получать пять сотен долларов каждую неделю.

— Тебе следовало вышвырнуть его за дверь, — я затянулся и выпустил струю дыма.

— Я — осторожный женатый человек, у которого растут двое детей. Я не знал, кто его друзья, и у меня не было желания это выяснять.

— Кто-нибудь из наших знакомцев?

— Судя по выговору, он со Среднего Запада. Наверняка не местный. Он думал, что заведение принадлежит мне.

— Так ты полагаешь, что он может работать в одиночку?

— Не совсем. Мне сказали, что его напарник крутился на другой стороне улицы. А верзила должен скоро появиться в «Четырёх тузах».

Я положил ноги на банкетку.

— Никаких имён он не упоминал?

— Сказал, что я должен называть его Душегубом.

Чарли взял сигару из деревянного ящичка на столе, откусил кончик.

— Соседи голоса не подавали?

— Как я понимаю, эти ребятки только начали, — Чарли раскурил сигару. — Все затаились и ждут твоей реакции, — он поймал мой взгляд. — Я волнуюсь, Томми.

Азартные игры в этом штате разрешены законом и практически не связаны с криминалом. Я бы не хотел, чтобы что-либо менялось.

В «Четырёх тузах», моем самом новом и большом игорном доме, был и ночной клуб, чтобы гости могли поразвлечься, отойдя от столов для игры в карты или кости.

Еда приносила мне убытки, на спиртном я не зарабатывал ни цента, но низкие цены привлекали народ. И в итоге, благодаря картам, костям и автоматам, я каждый день оставался в плюсе.

Войдя в кабинет, я обнаружил там Хуаниту Риас. Она сидела, положив ноги на стол, со стаканом «манхэттена» в руке.

В ночном клубе у неё был сольный номер в костюме из фазаньих перьев, и смотрелась она в нём очень даже неплохо. Кроме перьев, костюм состоял из нескольких клочков блестящей парчи, а перья она оставила в гримёрной.

Хуанита ослепительно улыбнулась.

— Я знала, что ты вернёшься. Я же неотразима.

Она убрала ноги со стола и лениво потянулась, чтобы я мог полюбоваться её фигурой.

— Как тебе нравится мой новый костюм? Ты только пощупай материю. Самая лучшая.

— Почему бы тебе его не снять? — предложил я. — Ночь жаркая и душная.

Она взбила чёрные мексиканские волосы.

— Тебе, должно быть, особенно жарко.

— Да уж, — я с улыбкой смотрел на её длинные, стройные ноги, высокую грудь, которая при вдохе едва не рвала бюстгальтер.

Она уже потянулась к застёжке на спине, когда на столе загудел этот чёртов аппарат внутренней связи. Я щёлкнул переключателем и услышал голос Сида, старшего управляющего.

— Какой-то здоровяк очень хочет тебя видеть. Я чую беду. Хочешь пообщаться с ним, или кликнуть вышибал, чтобы выкинули его?

— Пришли его ко мне, — ответил я. — И держись поблизости, на случай, если позову на помощь, — я взглянул на Хуаниту. — Ты иди. Если останешься, будешь меня отвлекать.

— Нет, — она мотнула головой. — Я хочу посмотреть. Буду сидеть тихо, как мышка.

Вошёл мужчина ростом под шесть футов, но веса в нём было на добрых семь. А по физиономии чувствовалось, что она пережила не одну драку.

Он приподнял кустистую бровь, увидев Хуаниту, она же ему подмигнула и крутанула бёдрами. Тут уж он просто вытаращился на неё, забыв обо всём на свете.

Встав из-за стола, я пару раз щёлкнул пальцами.

— Я здесь.

Он сурово глянул на меня, оно и понятно, кому охота отрывать взгляд от Хуаниты, но решил, что пора переходить к делу.

— Ты — Томми Гарригэн, хозяин этого заведения?

— Это я. А это — моя куколка. Так что не вздумай зариться на неё.

Его физиономия стала ещё суровее.

— Перейдём к делу. С этого момента каждую неделю ты платишь мне пять сотен. И тогда я буду паинькой. А иначе — пеняй на себя.

— Я готов спорить, что он может почесать колено, не нагибаясь, — сказал я Хуаните. — Узнай, пожалуйста, нет ли у повара бананов.

— Лично я думаю, что он просто душка, — ответила Хуанита.

Огромные уши Душегуба покраснели.

— Твоя болтовня обойдётся тебе в шесть сотен в неделю.

— А может, одних бананов тебе мало, Толстяк? — спросил я. — Так ты скажи, на мою кухню никто не жалуется.

Он шагнул к столу, замахиваясь здоровенным кулаком.

— Семь сотен в неделю. А расписку получишь вперёд.

Он первого удара я уклонился и взял со стола кусок окаменелого дерева, которое использовал вместо пресс-папье. А когда и второй удар прошёл мимо, врезал ему в челюсть.

Его глаза остекленели и без лишних слов он опустился на ковёр.

Хуанита наблюдала за его ровным дыханием.

— Ты думаешь, это был честный поединок? — с сомнением спросила она.

— Разумеется, честный, — мой голос переполняло негодование. Я подкинул пресс-папье на ладони. — Эта штука весит не больше двух фунтов. Так что его преимущество в весе никак не меньше сорока.

Хуанита закурила.

— Что-то в твоей логике не так, но вот не могу сообразить, что именно.

Я присел на корточки рядом с Душегубом, посмотрел, что у него в карманах. Среди прочего нашёл пистолет сорок пятого калибра, ключ от номера 424 отеля «Холдер», а в бумажнике — водительское удостоверение. Звали его Куинси Элвуд Доуд.

— У него семнадцать долларов, — улыбнулся я Хуаните. — Едва ли он смог бы устроить тебе весёлый вечер.

— Ха! — она повела плечами. — Деньги — ещё не всё.

Я снял с Душегуба наплечную кобуру, надел на себя.

— Почему бы тебе не позвонить в полицию? — спросила Хуанита. — Так будет гораздо проще.

Аккурат в этот момент Сид всунулся в кабинет, и я попросил его привести пару парней покрепче, чтобы выволочь Душегуба в проулок.

Когда я надел шляпу и собрался уходить, Хуанита положила руку мне на плечо.

— Будь осторожен. Ты и представить себе не можешь, чего ты лишишься, если тебя вдруг убьют.

— Ох, уж мне эти пустые разговоры, — я убрал с её лба прядь волос. — Готов спорить, ты ещё девственница.

На её щеках выступили пятна румянца.

— Как можно сказать такое современной девушке?

Войдя в отель «Холдер», я прямиком направился к Фредди, портье.

— У тебя остановился один здоровяк? Фамилия — Доуд.

— Да, — Фредди обратил внимание на выпирающую под пиджаком кобуру. — Зачем тебе пистолет?

— Он один?

— Поселился он в одноместном номере. Но приехал с каким-то коротышкой и дамой, — он повернулся к ячейкам с ключами. — Они сняли три номера — 423, 424 и 425.

В кармане Доуда лежал ключ от 424-го. 423-й заняла мисс Мавис Фроули, в 425-м — Джим Бикер.

— Дамочка произведёт на тебя впечатление, — продолжил Фредди. — Всё при ней, но вырублено из камня. Лицо куколки, но без тени улыбки.

Я забарабанил пальцами по стойке.

— Фредди, сможешь достать мне чистый пузырёк из-под какой-нибудь микстуры? И наполни его водой, хорошо?

— Нет проблем, — кивнул он. — Но я сегодня не сомкну глаз, если ты не намекнёшь, а что, собственно, происходит.

Я одарил его ласковой улыбкой.

— Твои юные уши этого не вынесут.

Дверь 425-го открыл худощавый коротышка, в рубашке в мелкую полоску и с усиками.

Я ободряюще улыбнулся ему и двинул ребром ладони по переносице.

— Эй! — он отлетел на пару футов. — В чём дело?

Я расстегнул пиджак, чтобы пистолет не укрылся от его взгляда.

— Ты — коп, или кто? — спросил он.

— Я похож на копа, Сморчок? — теперь я отвесил ему оплеуху.

— Эй! — завопил он. — Прекрати! Уж не знаю, кем ты себя мнишь, но у тебя нет права бить добропорядочных граждан.

— Я, конечно, никто, — я продолжал улыбаться. — Но представляю Синдикат.

— Синдикат? — заверещал он. — Какой Синдикат?

Я покачал головой, как бы говоря: ну нельзя же быть таким глупым.

— Тот самый Синдикат. Департамент силового воздействия и наказания, — я подвесил ему фонарь под правый глаз. — Большие люди сообщили мне, что некая заезжая троица решила начать здесь свой бизнес.

Он сжался в комок, когда я вновь поднял руку, на этот раз, чтобы почесать ухо.

— Говори, — нервно бросил он. — Я готов слушать, и для этого вовсе не обязательно распускать руки.

Бикера прошиб пот под моим долгим, изучающим взглядом.

— Да, очень уж ты похож на Хоппи Нолана. Тот же тип. То же телосложение.

Бикер облизал губы.

— Кто такой Хоппи Нолан?

— Хоппи был мелким бандитом из Филадельфии. Год тому назад попытался сделать деньги на Синдикате, — я снял шляпу, горестно вздохнул и на несколько секунд прижал к сердцу. — Попал под автомобиль.

Адамово яблоко Бикера ходило вверх-вниз.

— Этой трагедии можно было избежать. Но у Хоппи сильно обгорели стопы, поэтому ему не хватило проворства, — я хищно улыбнулся и шагнул к нему. — Ай-ай-ай, я же забыл представиться. Зови меня Костровым.

Он вжал голову в плечи, попятился.

— Вы что-то неправильно поняли, мистер. Я просто проезжал через город. И когда вы вошли, как раз собирал вещи, чтобы успеть на поезд.

Я достал сигарету, чиркнул спичкой, закурил, и не гасил спичку, пока она не догорела до кончиков пальцев. Бикер в ужасе смотрел на маленький огонёк.

— Я вернусь через час. К этому времени ты уже будешь сидеть в поезде, не так ли?

— Обязательно, — заверил он меня, — даже если поезда не будет.

Мавис Фроули лишь чуть приоткрыла дверь. Я увидел рыжие волосы и холодные зелёные глаза.

— Убери свою чёртову ногу, а не то я позову копов, — предупредила она.

— Валяй, — я распахнул дверь и протиснулся в номер, — но мне представляется, что ты предпочитаешь не иметь дела с копами.

Её глаза затуманились.

— Я беру тысячу долларов в минуту. Если у тебя нет таких денег, воспользуйся услугами девушек, которые кучкуются в баре.

— Разве я похож на мужчину, который платит за любовь?

Мавис отступила к маленькому столику, положила руку на телефонную трубку.

— Мне позвонить, чтобы тебя вышвырнули, или уйдёшь сам?

Я добродушно улыбнулся.

— Прежде чем ты соединишься с телефонисткой, я успею выбросить тебя в окно.

— Пошёл ты к дьяволу!

— Нет нужды посылать меня куда-либо. Я же зашёл по-дружески… в этот раз.

Её глаза вспыхнули ненавистью.

— Чего ты хочешь?

— Если бы тебя, крошка, — я вздохнул. — Но я по делу, — я затушил сигарету в пепельнице. — Зови меня Брызгун. Босс говорит мне, что ты с помощью пары мартышек хочешь снять сливки с этого города.

Мавис убрала руку с телефона.

— Босс?

— Босс, — подтвердил я. — Город уже обложен данью. И конкуренция нам ни к чему.

— Тогда почему бы тебе не поговорить с моими мальчиками?

— Уже поговорил, — я встретился с ней взглядом. — Бикер всё понял, а вот Доуда немного помяли.

Впервые в её глазах мелькнула неуверенность.

— Тебе меня не запугать!

— Разумеется, нет.

Ещё какое-то время мы смотрели друг на друга, и ей определённо стало не по себе.

— Я не говорил тебе о Майре Лоусон? — полюбопытствовал я.

Мавис промолчала.

— Так вот, — радостно продолжил я, — Майра попыталась вести за столом для блэк-джека свою игру. Стол её не давал должной прибыли, и мы приглядывали за ней, пока не выяснили, в чём дело. Она всё ещё в городе, но сама моет посуду после еды и не выходит днём. Кислота, знаешь ли.

Я уже держал пузырёк в руке, так что мне осталось лишь поднять его повыше.

— Выглядит, как вода, не правда ли?

Лицо её побелело, и я предоставил ей время на раздумья.

Наконец она спросила:

— Сколько у меня времени, чтобы убраться отсюда?

— Один час, — ответил я и неторопливо направился к двери.

— Я уеду, — с горечью добавила она, — но лишь потому, что не могу работать без мальчиков.

В вестибюле меня подозвал Фредди.

— Звонил Сид. Просил немедленно связаться с ним.

Я вошёл в телефонную будку и набрал номер «Четырёх тузов».

— Бабуин, которого ты уложил, ушёл пятнадцать минут назад. На всякий случай, я послал следом одного из моих парней.

— И он поджидает меня?

— Да. Вроде бы ушёл, потом вернулся. Затаился в проулке с куском трубы. Вызвать копов?

— Нет. Я поймал кураж. Думаю, справлюсь сам.

Я направился к «Четырём тузам», но не доходя, свернул в бар-гриль, дверь кухни которого выходила в тот же проулок.

Держась в тени, увидел Душегуба, который отирался около чёрного хода «Четырёх тузов». Наверное, ждал, когда я выйду глотнуть свежего воздуха.

Достав пистолет, я на цыпочках подкрался к нему. Душегуб так пристально смотрел на дверь, что мне не составило труда врезать ему рукояткой пистолета за ухом.

Он тихонько выдохнул, и повалился бы на землю, если бы я не подставил ему плечо. Весил он много, но мне удалось дотащить его до кабинета и положить на диван.

Я поставил на кофейный столик стакан и бутылку виски, а сам сел за стол. Душегуб очнулся через десять минут. Застонал, прежде чем открыть глаза.

Не сразу, но увидел меня.

— Опять ты? — спросил он.

— Уж признай, пожалуйста, что я тебе не по зубам.

Душегуб долго сидел с закрытыми глазами.

— Не выпендривайся. На кулаках мы с тобой ещё не сошлись. Чем ты меня стукнул на этот раз? Дубинкой?

Тут он заметил бутылку виски. С огромным трудом сел, налил себе чуть ли не половину стакана. Глотнул, вытер рот рукавом. Уставился в пол.

— Ты меня сделал, — мрачно признал он.

— Не грусти. Твои друзья выступили не лучше и уезжают из города.

Душегуб допил виски, плеснул в стакан новую порцию.

— Я знал, что ничего не получится, но всё равно неприятно, — он скривился, коснувшись головы. — Староват я для таких передряг.

Он вновь отдал должное виски, оглядел кабинет, обстановку.

— И ты всё это заработал честно?

— Более-менее. Только не кулаками, а головой.

— Не трогай больную мозоль, — он тяжело вздохнул. — Пожалуй, пойду. Слушай, у тебя не будет десятки или двух на билет? Я на нуле.

Его смирение мне понравилось.

— Копы тобой не интересуются?

— Нет, если ты не подашь жалобу. Я чист, как выпавший снег. Только что вышел из государственного пансиона и не успел сделать ничего плохого.

— Ты седеешь, Душегуб. Как насчёт того, чтобы начать работать? Будешь носить смокинг с гвоздикой в петлице. Из тебя получится хороший вышибала. Для начала положу тебе девяносто пять баксов в неделю.

— Ты серьёзно? — Душегуб уставился на меня.

— С условием, что не будешь лапать Хуаниту. Она моя.

— Ты лишаешь меня сладкого, но я согласен. Сейчас разрыдаюсь от счастья, — он взялся за мятую шляпу. — Только мне нужно отдохнуть день или два. Болит голова.

После его ухода я снял пиджак и галстук, вытянулся на диване. «Разделяй и властвуй, — подумал я. — Случается, эта политика срабатывает». И закрыл глаза.

Открыл, когда в кабинет вошла Хуанита, с улыбкой на лице и какими-то ленточками на теле.

Она заперла дверь на ключ, притушила свет.

— Ты выглядишь усталым.

— Выдался тяжёлый день.

Она присела на диван.

— Что-то у тебя заблестели глаза. О чём ты думаешь?

Я потянулся к одной из ленточек. Широко улыбаясь, Хуанита наклонилась ко мне.

Ревизор прищёлкнул языком.

— Вы знаете, мистер Вебстер, я этого так оставить не могу.

У меня возникло ощущение тревоги.

— Чего не можете так оставить? У нас что — недостача?

— Наоборот. — Он покачал головой. — У вас в банке лежит на десять долларов больше, чем должно быть.

— Ну, это не так страшно. Лишь бы недостачи не было.

— Э-э нет, — он погрозил мне пальцем, — от этого так просто не отмахнёшься, мистер Вебстер. Вам прекрасно известно, что ваша финансовая отчётность должна быть сбалансирована до последнего цента. До самого последнего цента.

— Право, мистер Стюарт, — обворожительно улыбнулся я, — в конце концов, речь идёт всего лишь о десяти…

— Я должен буду заявить об этом комиссии. — Он поджал губы.

— Но, мистер Стюарт, — поднялся я, — это же приведёт к расследованию.

— А разве вам есть что скрывать?

— Нет, разумеется, — сказал я твёрдо. — Все мои счета в полном порядке.

— Более чем в порядке, — сухо уточнил он. — У вас в кассе десять долларов излишка. — Он закурил тонкую сигару. — Придётся вам, мистер Вебстер, держать ответ. Кто-то видимо к вашей кассе прикладывался.

— Исключено, — решительно возразил я. — И мистер Барджер, и миссис Уайт работают со мной очень много лет. Я им полностью доверяю.

— Других служащих у вас нет?

— Нет, — ответил я. — Городок у нас маленький, и банк тоже маленький.

— И оба они имеют доступ к хранилищу?

— Да, — признал я, — но я просто не могу себе представить, что кто-то из них мог совершить нечто подобное.

— Тем не менее, кто-то из них виновен.

Я постарался сосредоточиться.

— А вы уверены, что не допустили ошибки?

Он прикусил сигару зубами.

Я никогда не допускаю ошибок. Я помолчал, обдумывая положение.

— Мистер Стюарт, может быть, учитывая наше старое знакомство, вы согласитесь проверить завтра все счета ещё раз? Чтобы вас не мучили никакие сомнения, когда будете писать докладную.

Поразмышляв немного над моим предложением, он недовольно бросил:

— Хорошо. Я ещё раз приду к вам завтра. В девять часов, минута в минуту.

Когда за ним закрылась дверь, я прошёл в основное помещение банка. Рабочий день уже кончился, но мистер Барджер и миссис Уайт сидели у своих окошечек за перегородкой.

— Вам известно, что обнаружил мистер Стюарт? — спросил я.

Не поднимая глаз от сложенных на коленях рук, оба кивнули.

— Вы, конечно, понимаете, к чему это может привести, — сказал я. — Будет назначено расследование. По городу пройдёт слух, что мы ведём финансовую документацию кое-как. Вполне вероятно, что вкладчики начнут забирать из нашего банка свои вклады.

Глаза их всё также избегали меня.

— Это просто не укладывается у меня в голове, — произнёс я. — Мы работаем вместе вот уже более двадцати лет. Я думал, что нас связывает нечто большее, чем взаимоотношения начальника с подчинёнными. Я думал, что мы — друзья.

Миссис Уайт судорожно глотнула. В волосах её блестела седина, и она уже восемь раз была бабушкой.

— Я не знаю, кто из вас виноват, — сказал я. — Не знаю, какие обстоятельства толкнули вас на такой поступок. Но, как бы то ни было, поскольку речь идёт всего лишь о десяти долларах, мы, я думаю, может легко отвести от себя удар.

Лица их зажглись надеждой.

— К счастью, — улыбнулся я, — мне удалось уговорить мистера Стюарта прийти ещё раз завтра и повторить проверку. И сейчас я просто пойду в хранилище и заберу оттуда десять долларов, приведя, таким образом, нашу наличность в соответствие со счетами.

Глаза их снова погасли.

— Это вовсе не кража, — поспешно добавил я. — Я перешлю эту десятку в Красный Крест или в другую благотворительную организацию.

Барджер был высокий, чуть сутулый человек, на несколько лет старше миссис Уайт. Он откашлялся.

— Дело не в этом, мистер Вебстер. Но я только что опечатал хранилище и поставил часовой механизм. Теперь до девяти утра открыть его невозможно.

— Может быть, — заговорила миссис Уайт, — мы можем забрать десять долларов завтра утром?

— Нет, — устало произнёс я — Стюарт сказал, что придёт ровно в девять. Я не помню, чтобы он когда-нибудь опаздывал.

— Сколько вам лет? — спросил я.

Он не спускал глаз с пистолета у меня в руке.

— Послушайте, мистер… В кассе не так уж много, но берите всё. Я шума не подниму.

— Не нужны мне ваши грязные деньги. Сколько вам лет?

— Сорок два года, — удивлённо ответил он. Я прищёлкнул языком:

— А жаль… Вы бы прожили ещё лет двадцать, а то и все тридцать — если бы потрудились быть повежливее.

Он ничего не понял.

— Я убью вас, — сказал я, — единственно из-за этой марки в четыре цента, да ещё из-за ментоловых леденцов.

О ментоловых леденцах он и понятия не имел, но при упоминании о марке побледнел. Его лицо задёргалось от отчаяния.

— Вы — сумасшедший! Вы не сможете убить меня из-за такой ерунды!

— Да нет, смогу.

Что я и сделал.

Когда доктор Бриллер сообщил мне о том, что мне осталось жить всего четыре месяца, я был поражён:

— Вы уверены, что не спутали рентгеновские снимки? Может быть, мой оказался по ошибке не в той пачке..

Он покачал головой:

— Я провёл повторное обследование. В медицине такая предосторожность необходима.

Это случилось во второй половине дня. Я с надеждой подумал о том, что лучше бы мой смертный час пришёлся на утреннее время: было бы веселее.

— В подобных случаях, — продолжал Бриллер, — перед врачом встаёт проблема выбора: сразу же сообщать всё пациенту или нет? Лично я предупреждаю своих больных заблаговременно. Это позволяет им вовремя закончить свои дела и, как бы это выразиться, немного посумасбродничать. — Он подвинул к себе лист бумаги.

— К тому же я пишу книгу. Могли бы вы сказать, чему собираетесь посвятить оставшееся вам время жизни?

— Я, право, не знаю. Новость для меня несколько неожиданная, вы понимаете…

— Конечно, — ответил Бриллер. — Дело терпит. Но если примете решение, предупредите меня, ладно? В моей книге речь пойдёт о том, как люди распоряжаются временем, когда точно знают срок своей смерти.

Он скомкал бумагу.

— Зайдите недели через две-три. Таким образом мы сможем проследить за развитием ваших склонностей.

Он проводил меня до дверей.

— Я описал уже двадцать два случая, вроде вашего. — Его глаза загорелись. — Убеждён, что это будет бестселлер!

До сих пор я жил, в общем, недурно, хотя и без особого блеска: ничего не приносил в мир и ничего не забирал у него… Больше всего я ценил покой. Жизнь и без того сложная штука, чтобы ещё вмешиваться в чужие дела.

Так что же мне всё-таки делать в оставшиеся от моей скромной жизни четыре месяца?

Не помню, как долго я бродил, размышляя над этим, пока не оказался у перекинутого через озеро моста. Вдали раздавалась музыка и звуки начинающегося циркового представления.

Вскоре я шёл по аккуратной аллее, уставленной на радость детям рекламными щитами. Добравшись до центрального входа в балаган, я увидел сидящего в высокой будке безучастного ко всему кассира.

К нему подошёл добродушный пожилой мужчина в сопровождении двух маленьких девочек и протянул несколько картонных прямоугольников, судя по всему — благотворительных билетов.

Кассир быстро проглядел лежавший перед ним лист бумаги. Его лицо сделалось подчёркнуто строгим, он глянул на мужчину и девочек взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Затем с полной невозмутимостью разорвал поданные билеты в мелкие клочки и пустил их по ветру.

— Билеты ваши гроша ломаного не стоят, — сказал он.

Мужчина покраснел.

— Я вас не понимаю.

— Вам оставили афиши, а вы их не вывесили, — отрезал контролёр. — Вали отсюда, голь перекатная!

Девочки с удивлением посмотрели на отца. Что он ответит?

Мужчина не двинулся с места, хотя побледнел от бешенства. Казалось, он сейчас что-то скажет, но взгляд его остановился на детях. Он закрыл глаза, чтобы собраться с мыслями и произнёс:

— Пойдёмте, доченьки. Пора домой.

Он зашагал по аллее, и девочки смущено и молча последовали за ним.

Я подошёл к кассиру:

— Зачем вы это сделали?

Он глянул на меня:

— А вам какое дело?

— Самое непосредственное.

Он несколько растерялся.

— Дело в том, что они не вывесили афиши. За две недели до прибытия цирка мы отправляем в город ребят с афишами о нашем представлении. Они предлагают их повсюду, в магазинах, в лавках, в аптеках, где они должны висеть на виду до прибытия труппы и во время гастролей. Вместо оплаты оставляют два-три благотворительных билета. Но мало кто догадывается, что мы проверяем развеску. Если к нашему прибытию афиш на месте нет, благотворительные билеты аннулируются.

— Понятно, — ответил я. — И вы, не отходя от кассы, разрываете их в клочья прямо на глазах у детей. Вполне возможно, что этот мужчина стал ваши афиши в своей лавке чуть раньше срока, или билеты дал ему кто-нибудь другой.

— Это не имеет значения. Билеты недействительны.

— Формально, вы, возможно, и правы. Но неужели вы не понимаете, что вы наделали? Унизили отца на глазах его детей. Нанесли такой удар по самолюбию, который ни он, ни они никогда уже не забудут. Что вы на это скажете?

— Вы что, легавый?

— Нет, я не из полиции. Для детей в таком возрасте их отец — лучший в мире, он самый сильный, самый смелый. Но вот какой-то тип оплевал их отца, а тот ничего не ответил.

— Я разорвал благотворительные билеты. Почему бы ему не купить обычные? Да и кто вы такой, в конце концов? Из муниципальных, что ли?

— Нет, в муниципалитете я не служу. Вы вполне могли сказать: «К сожалению, мистер, ваши билеты недействительны» и объяснить всё, как подобает воспитанному человеку.

— Ну, во-первых, за воспитанность мне не платят, — кассир оскалил свои жёлтые зубы. — А во-вторых, мне нравится рвать благотворительные билеты. Доставляет огромное удовольствие. И вообще, мистер, будьте любезны и проваливайте отсюда, пока я сам не помог вам это сделать.

Приехали, подумал я. Вот один из тех людей, которые пользуются своей крохотной властью, чтобы изобразить из себя Цезаря. Жестокое животное, лишённое отзывчивости и обречённое всю свою жизнь причинять другим боль. Эту тварь следовало стереть с лица земли.

Я купил пистолет тридцать второго калибра и коробку патронов. Семьи и близких у меня не было, а жить мне осталось всего четыре месяца.

Солнце клонилось к озеру, когда я вернулся на автобусе к балагану. Я посмотрел в конец аллеи. Кассир по-прежнему восседал в своей будке.

Как мне подойти к нему? Как выстрелить? Вопрос разрешился сам собой: я увидел, как к кассе подошёл сменщик, и кассир, закурив сигарету, неторопливо отправился по аллее к берегу озера.

Я настиг его на повороте, у зарослей кустов. Место было пустынное, хотя шум балагана явственно сюда доносился.

Он услышал мои шаги и обернулся. На его лице появилась недобрая ухмылка, и он нарочито почесался. Потом увидел мой пистолет, и глаза его полезли на лоб.

— Сколько вам лет? — спросил я.

— Эй, мистер, — быстро заговорил он. — У меня в кармане и десятки нет…

— Сколько вам лет? — повторил я.

Он нервно заморгал.

— Тридцать два года.

Я печально покачал головой.

— Вы могли бы прожить до семидесяти. Представьте себе: ещё тридцать — сорок лет, если бы вы позаботились быть человечнее.

Он побледнел.

— Вы спятили?

— Возможно.

Я нажал на курок.

Выстрел прозвучал негромко и совсем не так, как я ожидал; к тому же он потерялся в шуме балагана.

Кассир согнулся и как сноп повалился на землю. Он был мёртв.

Я присел на ближайшую скамейку и стал ждать полицию. Прошло пять минут, потом десять. Казалось, выстрела никто не услышал.

Я вдруг почувствовал, что чертовски голоден. С самого утра ничего не ел, и перспектива провести ещё полдня в полицейском участке за допросом показалась мне невыносимой. К тому же у меня разболелась голова. Я вырвал из записной книжки листок и написал:

«Можно простить сорвавшуюся с языка грубость. Но жизнь, исполненная жестокости и хамства, непростительна. Этот человек заслужил свою смерть».

Я хотел подписаться, но решил, что сойдут и инициалы. Мне не хотелось, чтобы меня арестовали, прежде чем я поужинаю и приму таблетку аспирина.

Я сложил листок и сунул его в нагрудный карман мёртвого кассира.

На обратном пути я никого не встретил. Я зашёл к Вешлеру, лучший ресторан города. Вообще-то его цены мне не по карману, но на этот раз я позволил себе раскошелиться.

После ужина я подумал, что небольшая вечерняя прогулка на автобусе не причинит мне зла. Мне нравились автобусные поездки по городу, тем более что вскоре свобода моих передвижений будет весьма ограниченной.

Водитель автобуса был очень нетерпелив и, казалось, видел в пассажирах своих личных врагов. Впрочем, давки в автобусе не было, и стоял очень милый вечер.

На Шестьдесят восьмой улице у тротуара ждала хрупкая маленькая старушка с седыми волосами. Чертыхнувшись, водитель остановил автобус и открыл двери. Старушка улыбнулась и слегка поклонилась сидящим в автобусе. Она поставила ногу на нижнюю ступеньку: было очевидно, что её жизнь состоит скорее из неторопливых прогулок, чем из поездок на автобусе.

— Ну-с, — грубо прикрикнул водитель. — До вечера будем подниматься?

Старушка покраснела и, задыхаясь, сказала:

— Извините, пожалуйста.

Она протянула ему купюру в пять долларов.

— Мелочи нет что ли? — прорычал водитель, вперив в неё ненавидящий взгляд.

Она зарделась ещё больше.

— Кажется, нет. Сейчас посмотрю…

Водитель явно обогнал расписание, и торопиться ему было некуда. Чувствовалось, что ему очень нравится сама ситуация.

Старушка отыскала монету в двадцать пять центов и смущённо протянула ему.

— В кассу! — отрубил водитель.

Она быстро опустила монету в специальный ящик. Водитель газанул, да так неожиданно, что старушка чуть не упала. С огромным трудом она удержалась.

Она бросила на пассажиров умоляющий взгляд — как будто ей было неловко за то, что не сумела быстро подняться в автобус, сразу найти монету и к тому же чуть не упала. На лице её застыла жалкая улыбка.

На подъезде к Восьмидесятой улице она нажала кнопку звонка, поднялась и подошла к передней двери.

Водитель остановил автобус и недовольно посмотрел на неё.

— Вон задняя дверь. Вы когда-нибудь научитесь правильно выходить?

Выходить действительно принято в заднюю дверь, особенно когда автобус переполнен. Но сейчас в нём не было и десятка пассажиров, которые мирно читали свои газеты без малейшего намерения выходить.

Старушка побледнела, повернулась и вышла через заднюю дверь. Вечер для неё был явно испорчен. Вряд ли она часто выходила из дома, так что сегодняшняя поездка запомнится ей надолго.

Я доехал до кольца.

На конечной остановке я остался один. Водитель развернул автобус и остановился. Место было пустынное, плохо освещённое. На остановке никого не было. Водитель бросил взгляд на часы, закурил, а потом обернулся ко мне:

— Если надумали ехать обратно, мистер, платите за билет ещё четверть доллара. Нечего тут на халяву раскатываться.

Я встал с места и не спеша подошёл к кабине.

— Послушайте, сколько вам лет?

— Это вас не касается, — ответил он грубо.

— Вероятно, около тридцати пяти. Могли бы пожить ещё лет тридцать, а то и больше…

Я вынул пистолет. Сигарета выпала из его рта.

— Берите деньги, — сказал он.

— Деньги мне не нужны. Я думаю сейчас о старухе, которую вы обидели, о многих других женщинах, о беззлобных и безропотных мужчинах, о весёлых ребятишках. Знайте, что вы — преступник. Вашим преступлениям нет никакого оправдания. Ваше существование бессмысленно.

После чего я выстрелил.

Потом сел и стал ждать. Прошло минут десять, а я всё сидел наедине с убитым. И вдруг почувствовал, что невероятно хочу спать. Просто безумно. Не лучше ли сперва проспаться как следует, а потом сдаваться полиции?

Я написал на листке бумаги, что меня заставило убить водителя, подписался инициалами и, как обычно, положил убитому в карман.

Прогулявшись километра два, я поймал такси и поехал домой. Заснул глубоким сном, видел приятные и даже весёлые сны, проснулся около девяти утра.

Приняв душ и сытно позавтракав, я выбрал свой лучший костюм. Потом вспомнил, что уже два месяца не платил по счёту за телефон. Я выписал чек, положил его в конверт, надписал адрес. Заметил, что у меня кончились почтовые марки, и решил зайти перед полицейским участком на почту.

По пути я сообразил, что марки продают в аптеке за углом, как раз по пути. Раньше я сюда не ходил. Хозяин, одетый в белый халат, сидел и читал вслух газету, рассыльный его слушал. На мой приход он не обратил внимания.

— На листке бумаги нашли отпечатки пальцев, — сказал он. — Его почерк известен, инициалы тоже. Почему же полиция медлит?

Рассыльный пожал плечами.

— На кой чёрт отпечатки, если убийца не найден? И что толку от почерка, если его не с чем сравнить? И хотел бы я знать, сколько тысяч горожан имеют инициалы «Л. Т.»?

— Ну, я пошёл, — добавил он минуту спустя.

Аптекарь углубился в газету. Я кашлянул. Он перевернул страницу и поднял голову.

— Слушаю.

— Мне, пожалуйста, марку за четыре цента.

Лицо у него стало таким, будто я ткнул ему кулаком в бок. Он пристально поглядел на меня с полминуты, поднялся со стула и медленно направился в другой конец аптеки.

Я пошёл было за ним, но что-то отвлекло моё внимание. Вскоре я почувствовал спиной его тяжёлый взгляд и обернулся.

Аптекарь стоял в другом конце аптеки, пренебрежительно сжимая между пальцами марку в четыре цента.

— Вы что, думаете, что я сам её вам принесу?

И тогда я вспомнил о шестилетием мальчике, которому неожиданно досталось пять центов. Не один, как обычно, а целых пять. В те времена конфеты продавались по центу штука.

Он был так поражён выставленными в витрине конфетами (не менее двадцати сортов), что пришёл в состояние блаженной нерешительности. Какие выбрать? Красные сосульки? Конфеты с ромовой начинкой? Карамель? Но только не ментоловые леденцы, которые он терпеть не мог.

И тут он почувствовал, что на него смотрит продавец. Тот стоял за прилавком и постукивал ногой. Его глаза выражали нетерпение, хуже того — гнев.

— Ты что, весь божий день будешь думать, как потратить свой паршивый пятак?

Для своих лет мальчик этот был невероятно чувствителен. Ему показалось, что его ударили. Его пять драгоценных центов уже ничего не стоили. Этот человек их презирал. И его презирал не меньше.

Оглушённый и ослепший, мальчик наугад ткнул пальцем в витрину:

— Вот эти — на все деньги.

А когда вышел из магазина, обнаружил в пакетике ментоловые леденцы. Но ему было всё равно. Что бы там ни лежало, мальчик ни к чему бы не прикоснулся.

И вот теперь я посмотрел на аптекаря, а потом на марку в четыре цента. Я заметил в его взгляде пренебрежение и отвращение, которые он испытывал ко всем, кто не способствовал его процветанию. Если бы я купил какой-нибудь дорогой сувенир, которые разглядывал в витрине, он наверняка расплылся бы в подобострастной улыбке.

Я подумал о марке и о ментоловых леденцах, которые выкинул в урну много лет тому назад.

Потом подошёл к нему ближе, оглянулся и вынул из кармана пистолет:

— Сколько вам лет?

Когда он упал мёртвый, я задержался лишь для того, чтобы оставить записку. На этот раз я отомстил за себя, и потому мне сразу захотелось чего-нибудь выпить.

Чуть поодаль я зашёл в небольшой бар и спросил коньяк с содовой.

Вскоре послышалась сирена полицейской машины. Бармен подошёл к окну.

— Кажется, на нашей улице, — сказал он, застёгивая пиджак, — Схожу посмотрю, что там случилось. Если кто-нибудь зайдёт, скажите, что скоро вернусь.

Он поставил на стойку бутылку коньяка.

— Угощайтесь, а потом скажете, сколько выпили.

Пока я безмятежно потягивал коньяк, мимо пронеслись ещё две полицейские машины, а потом скорая помощь.

Бармен вернулся минут через десять в сопровождении клиента.

— Дай пива, Джо, — сказал тот.

— С меня за две рюмки, — сообщил я бармену.

Джо взял мои деньги.

— Убили хозяина аптеки. Говорят, дело рук того парня, который убивает всех, кто ему хамит.

— Откуда известно? — спросил клиент. — Может быть, просто ограбление?

— Ну нет. Фред Мастерс, хозяин телевизионной мастерской, что напротив, обнаружил труп и записку на нём.

Клиент положил на стойку монету.

— Я о нём и слезы не пролью. Всегда обходил его аптеку стороной. Он так обслуживал, будто делал тебе одолжение.

— Да, в нашем квартале о нём мало кто пожалеет, — подтвердил Джо. — Изрядный был скандалист.

Я хотел было вернуться в аптеку и сдаться полиции, но вместо этого заказал ещё коньяку и раскрыл записную книжку. Я начал составлять список.

Удивительно, как они, один за другим, всплывали в память. Набралось немало всяких случаев и историй: одни были делом принципа, другие — память об оскорблении, в третьих я участвовал как свидетель, но чувствовал себя не менее задетым, чем жертва.

Когда полчаса спустя я покинул бар, я понял, что мне есть ещё над чем поработать. Последующие дни будут наполнены бурной деятельностью. Между прочим, я буду особо внимателен к тем, кто даже не помнит, что натворил.

Я заглянул в ресторанчик поблизости.

Официантка прервала разговор с кассиршей и подошла ко мне:

— Что вам угодно?

Я заказал жаркое с помидорами.

Жаркое было таким, какое и в нашем убогом квартале найти было трудно. Протянув руку за чайной ложкой, я нечаянно уронил её на пол.

— Извините, вас не затруднило бы принести другую? — обратился я к официантке, подняв ложку.

Она гневно подошла к столику и буквально вырвала у меня ложку:

— У вас что, паралич, что ли?

Скоро она вернулась и с прежним гневом направилась к моему столику.

Внезапная мысль резко изменила выражение на её лице. Даже походка изменилась, и когда она, наконец, дошла, ложка мягко, я бы даже сказал нежно, опустилась на скатерть.

— Прошу прощения, если я показалась недостаточно любезной, — сказала она с нервным смешком.

Я принял её извинение и ответил:

— Ну, что вы…

— Вы можете ронять ложки сколько вашей душе угодно: я с удовольствием принесу новые.

— Спасибо.

Я занялся своим кофе.

— Вы действительно не рассердились? — настойчиво спросила официантка.

— Ну что вы, что вы! Ничуть.

Она взяла газету, что лежала на соседнем пустом столике.

— Прошу вас! Можете почитать за кофе. Бесплатный подарок от нашего ресторана…

Когда официантка отошла от меня, я заметил, что кассирша смотрит на неё округлившимися глазами.

— Что с тобой, Мейбл?

Мейбл с опаской оглянулась:

— Никогда не знаешь, с кем имеешь дело. В нынешние времена лучше быть вежливым.

Я читал, прихлёбывая кофе. Одна заметка меня особенно заинтересовала. Некий мужчина накалил на плите горсть монет и бросил их детям, обходившим дома в канун Праздника всех святых. Суд приговорил его к жалкому штрафу в двадцать долларов.

Я записал его имя и адрес.

Доктор Бриллер закончил осмотр.

— Можете одеваться, мистер Тернер.

Я взял рубашку.

— Не появилось ли со времени моего последнего визита какое-нибудь чудодейственное лекарство?

Он добродушно рассмеялся.

— Кажется, ещё нет…

Он посмотрел на меня, что-то вспоминая:

— Кстати, вы решили, как проведёте оставшееся вам время?

Решение было принято, но я предпочёл ответить:

— Ещё нет.

Казалось, он встревожился.

— Лучше было бы что-нибудь решить… Вам остаётся всего три месяца. Обязательно сообщите мне, как только надумаете.

Пока я одевался, Бриллер присел в кресло и развернул оставленную на столе газету.

— Занятный убийца, не правда ли?

Он перевернул страницу.

— Но больше всего, пожалуй, меня удивляет реакция публики. Вы читали письма, которые публикуют сейчас газеты?

— Нет.

— Его убийства пользуются почти всеобщим одобрением. Некоторые читатели готовы предоставить убийце необходимые фамилии и адреса.

Надо бы выписать эту газету, подумал я.

— Кроме того, — продолжал Бриллер, — волна вежливости, как цунами, затопила город.

Я застегнул пиджак.

— Мне прийти через две недели?

Он отложил газету.

— Да. И постарайтесь смириться со своей судьбой. Все мы когда-нибудь умрём.

Да, но день собственной смерти был ему неизвестен и располагался где-то за пределами обозримого будущего.

Доктор Бриллер принимал меня вечером: было около десяти, когда я вышел из автобуса и направился в сторону дома.

Не дойдя до угла, я услышал выстрел. Повернул на Милдинг-Лейн и увидел на пустом тротуаре невысокого мужчину с пистолетом, склонившегося над мёртвым телом.

Я подошёл ближе.

— Бог мой, да ведь это полицейский! — воскликнул я.

Мужчина поднял голову.

— Мой поступок может показаться чрезмерным, но он разговаривал со мной совершенно неприемлемым образом…

— Понятно, — сказал я.

— Я оставил машину поблизости. А фараон поджидал, когда я вернусь к ней. Оказалось, что я забыл взять водительские права. Я бы, конечно, не пошёл на эту крайнюю меру, если бы он ограничился обычным внушением. Ибо я виновен и полностью это признаю. Но он допустил оскорбительные выпады, в недопустимом тоне выразился о моих умственных способностях и внешнем виде, высказал нелепое предположение, не украл ли я этот автомобиль, а под конец, верите ли, позволил себе усомниться в том, законнорождённый ли я…

От волнения я прикрыл глаза.

«Как он смел! Поверьте мне, моя мать была просто ангел. Ангел!»

Я вспомнил, как тоже нарушил когда-то правила уличного движения, правда, при переходе дороги. Я бы согласился на выговор и даже на штраф, но полицейский счёл за лучшее произнести проповедь, сдобренную ругательствами и насмешками — и всё это на глазах у любопытствующих пешеходов. Да, это было унизительно.

Мужчина посмотрел на пистолет в своей руке.

— Я купил его сегодня: думал воспользоваться им после беседы с нашим водопроводчиком. Вот уж кто действительно хам.

— Водопроводчики неисправимы, — подтвердил я.

Мужчина вздохнул:

— Теперь, вероятно, мне следует сдаться полиции.

Он посмотрел на меня, потом кашлянул.

— Или лучше написать пару слов? Знаете, я читал в газете…

Я предложил ему листок из записной книжки.

Он написал несколько строк, подписался своими инициалами и заткнул бумажку между пуговицами на форме полицейского. Мужчина вернул мне записную книжку:

— Надо бы и мне обзавестись такой.

Он распахнул дверцу машины.

— Не позволите ли подбросить вас к дому?

— Благодарю вас. Сегодня изумительный вечер: я бы предпочёл прогуляться.

Какой милый и симпатичный человек! Когда он отъезжал, я не мог удержаться от доброй улыбки.

Жаль только, что в наше время таких мало.

Джек Ритчи (1922–1983) — американский писатель, мастер остросюжетного рассказа. Его рассказы представлены во многих антологиях детективного жанра, выпускаемых таким мастером, как Альфред Хичкок. Семнадцать раз произведения Ритчи, отличающиеся особым юмором, включались в издаваемые в США ежегодники «Лучший детектив года». Предлагаемый рассказ — пародия на детективы, щекочущие нервы читателя нагромождением убийств и ужасов.

Мы были женаты уже три месяца, когда я подумал, что с Генриеттой, пожалуй, пора кончать.

Обыскал теплицу, подсобку при ней и, увы, ничего более токсичного, чем воск для прививок, известь, сфагнум и тому подобное, не обнаружил.

Вернулся в дом.

— Послушай, Генриетта, а где ты держишь яд? Ну, химикаты, которыми опрыскивают вредителей?

— Что ты, милый, — откликнулась жена, — я пользуюсь только органикой. Никакой химии! Почва удобряется, как в природе: опавшими листьями, скошенной травой, перешившим сеном. Здоровая среда — здоровые продукты. Вредители просто не заводятся на благополучных растениях. А для чего тебе яд, милый?

— Заметил какого-то жучка на кусте малины.

— Ну так что ж? Не стоит убивать всех жучков без разбору, — с мягким укором сказала она. — Некоторые из них приносят пользу.

Я посмотрел на неё изучающе:

— Знаешь, Генриетта, мне давно хотелось спросить, где это ты покупаешь такие платья? — Хотел добавить: «И почему?», — но удержался.

Она мельком глянула в зеркало.

— Примерно раз в месяц звоню в магазин Элейн, и она присылает мне три-четыре сразу.

— А разве ты не примеряешь платье перед тем, как его купить?

— Незачем. Элейн знает мои размеры. — Она провела ладонью по ткани. — А что, тебе оно не нравится?

— Ну, почему же! Однако, когда тебе в следующий раз захочется обновить гардероб, давай поедем к Элейн вместе и посмотрим, что у неё есть.

Наследство, которое оставил мне мой родитель, чуть-чуть не дотягивало до того, чтобы в полной мере обеспечивать потребности цивилизованного человека, и поскольку я не собирался менять сложившиеся привычки, то был вынужден мало-помалу отщипывать от основного капитала, так что за пятнадцать лет, прошедших со смерти отца, запасы, естественно, истощились. Короче говоря, я жил в кредит, когда повстречался с Генриеттой.

Никогда в жизни я не считал труд долгом, удовольствием или способом удовлетворить честолюбие. Напротив, я подозревал, что особи, утверждающие, будто получают наслаждение от работы, — тайные мазохисты.

Прожив в своё удовольствие столько лет, я полагал, что глупо надеяться, будто на сорок шестом году от роду начну вдруг добывать себе хлеб насущным трудом.

Оставалось последнее средство. Женитьба.

Честно скажу: когда речь шла о других, брак как социальный институт не вызывал у меня возражений. Я вполне отдавал себе отчёт в том, что обыкновенный человек должен занимать себя чем-то: будь то служба, комиксы или семья. Однако я всегда ставил на первое место свою независимость, и перспектива стать членом «команды» — пусть даже команда эта будет состоять только из двоих — меня пугала.

Но, оставшись без гроша в кармане, я принялся оценивающе поглядывать на окружающих меня дам и вскоре обнаружил, что отвергаю одну кандидатуру за другой. Так я оказался в одном из светских салонов, в котором и присмотрел Генриетту.

Она была ничем не примечательна. Маленькая, хрупкая женщина, она сидела, забившись в угол, со слабой улыбкой на губах, и казалось, что забрела она сюда случайно и очень хотела бы выбраться, но не знает как. Её одежда оставляла впечатление купленной по случаю.

Я боролся с зевотой, когда чашка в её руке дрогнула, и чай выплеснулся на ковёр.

— Генриетта, умоляю тебя! — сверкнула глазами хозяйка.

Она вспыхнула:

— Прости, Клара. Я задумалась.

Клара передёрнула плечиком.

— Сделай милость, будь повнимательней. Ковёр только из чистки.

Мне пришло в голову, что когда женщина одевается так, как Генриетта, то либо потому, что бедна, либо потому, что, напротив, слишком богата, чтобы придавать упаковке какое-нибудь значение.

Общий разговор снова возобновился, и я повернулся к Холи Рурвису, сидевшему от меня по правую руку.

— Эта Генриетта не из семейства ли Бартонов, которые в прошлом году разорились?

— Боже сохрани, о чём ты говоришь! Она — Лоуэлл. Обитает в этом, знаешь, роскошном дворце на Лейквью-роуд, не меньше пятидесяти акров земельных угодий и целая орава слуг…

— Замужем?

— Нет, и никогда не была.

Я опять посмотрел в её сторону. Над ней как раз нависла горничная с чайником, и было видно, что Генриетта, напуганная тем, что придётся опять маяться с чаем, хотела бы отказаться, да не успела: её чашка снова была полна.

Наблюдая за этой сценкой, я задумчиво потёр подбородок. Пятьдесят акров? Орава слуг? Между тем, пригубив пару раз чай, она, похоже, опять унеслась мыслью неведомо куда. Чашка заскользила по блюдцу и, наконец, приземлилась — для себя без ущерба, но по ковру расползлось злополучное пятно.

Клара, побагровев, взвизгнула:

— Генриетта!

Та побледнела. Умей она падать в обморок, уверен, непременно бы упала.

Надо было действовать.

Я поднялся и демонстративно вылил на Кларин ковёр собственные опивки.

— Мадам, — сухо произнёс я, — отправьте ваш чёртов ковёр в чистку. Счёт пришлите мне.

И, предложив Генриетте руку, я вывел её из комнаты.

Главным препятствием к нашему браку оказалась не Генриетта, а её адвокат, Адам Макферсон.

Через неделю после того, как мы объявили о нашей помолвке, он явился ко мне на квартиру, сообщил своё имя и холодно уставился мне в лоб.

— Сколько вы хотите?

— За что?

— Сколько вы хотите за то, чтобы этот брак расстроился?

Я нахмурился:

— Вас прислала Генриетта?

— Нет. Я пришёл к вам по собственному почину. Предлагаю вам десять тысяч.

— Соблаговолите повернуться. Там, у вас за спиной, — дверь. Это выход.

Он ничуть не смутился.

— Услышав об этой авантюре, я навёл подробные справки. У вас нет ни гроша. Вы в долгу буквально у всех, включая счёт за чистку ковра. — Он поджал губы. — Вы женитесь на ней из-за денег!

— А что, помимо моего финансового состояния, убеждает вас в этом?

— Я опросил ваших знакомых. Все в голос заявили, что к сердечной привязанности вы склонны не больше, чем рыба. Причём мороженая. Итак, десять тысяч долларов!

Но что такое несчастные десять тысяч в сравнении с миллионами Генриетты!

— Мы с Генриеттой горячо любим друг друга, — твёрдо сказал я. — Я не расстанусь с ней, предложи вы мне… — я выдержал эффектную паузу, — хоть всё золото мира.

— Двадцать тысяч.

— Не смешите меня!

— Тридцать. И это моё последнее слово.

— Так же, как моё «нет». Кстати, это вы мне свои деньги предлагаете?

— Конечно.

— И из каких же побуждений?

— Не хочу, чтобы Генриетта сделала ошибку, о которой будет жалеть до конца своих дней.

— А сами-то вы, — пришло мне в голову, — не предлагали ей руку и сердце?

Он мрачно кивнул.

— До четырёх раз в год, все последние двенадцать лет.

— А что она?

— Говорит, что ценит меня как доброго и верного друга. Очень неприятно. — Его лицо озарилось догадкой. — А что, вы и в самом деле влюблены в Генриетту?

— Страстно, — употребил я в высшей степени несвойственное мне выражение.

Он потёр руки.

— В таком случае вы, без сомненья, не станете возражать, если я попрошу вас подписаться под документом, в котором вы откажетесь от всяких прав на её состояние?

— Генриетта никогда на это не согласится.

— Я спрошу у неё самой.

— Только попробуйте, и я сверну вам шею. — Держать себя в руках мне удавалось не без труда. — Если вас искренне заботит счастье этой достойной женщины, вы не могли не заметить, что с тех пор, как мы познакомились, она находится в состоянии, близком к эйфории!

При всём желании он не смог этого отрицать.

— Ну, ладно. — Последовал глубокий вздох. — Я не стану чинить препятствий вашему браку.

— Как вы любезны!

Он задержал на мне взгляд.

— Генриетта и в самом деле нуждается в защите.

— Она, прямо скажем, простовата, — согласился я.

— Скорее искренна и простодушна, — поправил он и уже от двери осведомился: — Полагаю, вам известно, что она преподаёт в университете?

— Генриетта? — изумился я.

— Ну, разумеется. Профессор ботаники. Всё своё жалованье жертвует на благотворительность.

Так вот почему в рабочие дни она бывает дома только по вечерам!

— Она мне не говорила!

— Забыла, наверное, — решил Макферсон. — В некоторых отношениях она ужасно рассеянна.

Через три недели мы поженились. Скромную церемонию несколько подпортило то, что Макферсон явился в подпитии и, когда я надевал кольцо на палец новобрачной, в голос разрыдался. Генриетта тоже была взволнована и тоже всплакнула.

Медовый месяц мы провели на Багамах, где моя благоверная собрала уму непостижимое количество разновидностей папоротника, и весь этот гербарий повезла домой, чтобы серьёзно заняться его сортировкой и изучением.

Целую неделю по возвращении я терпеливо сносил небрежное обслуживание и отвратительную еду, дотошно исследуя между тем счета на содержание дома. Наконец, в одно прекрасное утро, когда у Генриетты начались занятия в университете, все слуги были созваны в гостиную. Явившись, они дружно уставились на меня с самым непочтительным видом.

Первый удар пал на домоправительницу.

— Миссис Триггер? Пожалуйте в центр, на середину.

Она скрестила на груди руки.

— Что такое?!

Я сладко улыбнулся:

— Миссис Триггер, вы меня поражаете. Хотя бы тем, что всегда хмуритесь.

Она грозно сдвинула брови.

— На мой взгляд, вам следовало бы сиять и искриться от счастья. Свистать соловьём, разливаться малиновкой днём и ночью. Ведь за последние шесть лет вы ухитрились довести недельные счета на содержание этого дома до астрономической суммы в восемнадцать тысяч долларов.

Она изменилась в лице.

— Вы обвиняете меня в…

— Именно.

— Я немедленно подаю в суд! — разъярилась она.

— Сделайте одолжение. Можете заняться этим сразу, как только выйдете из тюрьмы.

— Ничего не докажете!

Да, доказать было бы трудновато, но я решил показать зубы.

— Очень даже докажу, мадам, поверьте, к полному удовлетворению присяжных. Однако я настроен не карать, а миловать. Скажите, у вас имеется чемодан?

— Да, — растерялась она.

— Очень хорошо. Укладывайтесь и уезжайте. Вы уволены.

Судя по оскалу, она собралась произнести что-то убийственное, но, видно, было в моей улыбке нечто такое, что заставило её переменить намерения. Она облизнула губы, обвела растерянным взглядом присутствующих, не дыша внимавших нашему диалогу, и очертя голову вылетела из гостиной.

Следующим на очереди был шофёр — небритый мужлан, привыкший, судя по виду, спать прямо в униформе.

— Симпсон!

— Чего?

— Как вы полагаете, Симпсон, не следует ли нам отправить на свалку все наши автомобили?

— Чего?

— Я, со своей стороны, искренне убеждён, что в интересах экономии мы должны поступить именно таким образом. Ведь, согласно счетам, на милю пробега каждая из наших машин сжирает больше галлона бензина.

Он стоял, переминаясь с ноги на ногу.

— Да что там смотреть-то на эти цифры! Всё врут, наверное.

— Возможно. Но я не собираюсь утруждать вас. Надеюсь, чемодан у вас имеется?

— Только мисс Лоуэлл может рассчитать меня, — окрысился он.

— Мисс Лоуэлл, — улыбнулся я, — отныне миссис Грэхэм. И если я через час обнаружу вас на нашей территории, то поступлю с вами как с нарушителем прав владения. Нет, я не стану стрелять вам в голову. Она непробиваема. Однако даже вам должно быть известно, что и помимо головы есть во что целиться, и будьте уверены — я не промахнусь.

Действуя в таком духе, я рассчитал очень многих, но не всех слуг. Процентов семьдесят пять, не больше. И в тот же день заменил уволенных персоналом с прекрасными рекомендациями, присланным мне респектабельным агентством.

Ужин этим вечером был подан вовремя, сервирован безупречно, а с точки зрения вкуса превзошёл все ожидания.

Генриетта не обратила на еду никакого внимания — она вообще редко замечает, что ест, — но во время десерта её взгляд случайно упал на горничную, прислуживающую за столом, и она подняла брови.

— Вы новенькая? Я вас раньше не видела.

— Да, мадам.

— Что случилось с Тэсси? — Генриетта повернулась ко мне.

— Я её уволил. И, помимо неё, ещё нескольких слуг. Кое-кого заменил, но лишь тех, без кого нельзя обойтись, чтобы в доме можно было жить по-человечески. Прости, пожалуйста. Тебе что, в самом деле нужны три никудышных камеристки?

— Три?! О, Боже! Извини, Уильям, я не знала, что у меня есть камеристки. Нанимала всех миссис Триггер. Я никогда их не видела. Никто не помогает мне одеваться. — Она с надеждой подняла на меня глаза. — А миссис Триггер… её ты тоже уволил?

— Да.

— А шофёра?

— Да.

Она даже порозовела от удовольствия.

— Ах, как славно! Знаешь, я всегда их немножко… побаивалась. Особенно шофёра. Он так ерепенился, когда я просила его куда-нибудь меня отвезти, что я предпочитала пользоваться автобусом…

Через месяц в моём распоряжении была усадьба, где весь обслуживающий персонал работал, как часы.

Теперь следовало обдумать следующий шаг: как достичь независимости, сохранив обретённое богатство, для чего, собственно, только и требовалось, что избавиться от жены.

Относительно способа, то, обдумав следующие возможности: застрелить, ударить по голове, удавить или столкнуть с обрыва — я забраковал всё. Вышеуказанные способы требуют от исполнителя примитивной жестокости, которая, знаете ли, противна моей природе. Я остановил свой выбор на самом цивилизованном способе убийства. Но где достать отравы, не вызвав естественных подозрений?

Убивать мне ещё не приходилось, но я полагал, что на хладнокровное преступление духу у меня достанет. Наблюдать за предсмертной агонией я, разумеется, не собирался.

— Милый, — произнесла Генриетта как-то за завтраком, — а как бы ты отнёсся к тому, чтобы заняться преподаванием?

— Я?!

— У нас в университете осенью открывается семинар по новейшей истории, а преподавателей-гуманитариев не хватает. Все ринулись в естественные науки. Почему-то это считается более респектабельным.

Может, крысиный яд? Нет, парадоксальным образом эта идея представилась мне плебейской.

— Чтобы вести семинар, только и требуется, что степень бакалавра, — продолжала Генриетта, — а она у тебя есть. Представь, как было бы чудесно, если бы мы вместе ездили по утрам на работу!

— Не представляю. У меня ни малейшей склонности к преподаванию. Я предпочитаю учиться, а не учить.

— Но ведь только учиться — эгоистично!

— Это я-то эгоист? — оскорбился я.

— Я не имею в виду конкретно тебя, милый, — поспешила уточнить Генриетта. — Я только хочу сказать, что учиться — это брать, а учить — это отдавать полученное, понимаешь? А, кроме того, учительствуя, ты сможешь почувствовать себя полезным!

— Вот ещё! Терпеть не могу чувствовать себя полезным! Это так заурядно! — По какой-то ассоциации я вспомнил вдруг Ральфа Уинклера. Может, у него найдётся какой-нибудь яд? Мы с ним делили комнату, когда учились в колледже, и он, кажется, специализировался то ли в химии, то ли в чём то подобном.

После завтрака я нашёл в телефонной книге адрес Ральфа и уже через сорок пять минут подкатил к отталкивающе опрятному домику, перед которым расстилалось двадцать пять квадратных футов безупречной лужайки.

Он разлил кофе по чашкам и откинулся на спинку кресла.

— Мы ведь не виделись чёрт знает сколько времени, а?

— Ральф, — я решил брать быка за рога, — знаешь, я подумал, не одолжишь ли мы мне…

— А помнишь… — ностальгически затуманился его взор, — помнишь доброго старого Джилли Стернса?

— Нет. И знаешь, это не обязательно должен быть мышьяк…

— Он умел шевелить ушами, — не унимался Ральф. — Стал антропологом.

Я со вздохом взглянул в окно — и увидел деревья, мне показалось, яблони.

— Это он написал тогда курсовую про аппендикс, — продолжал Ральф.

— Кто?

— Стернс. Науке не известно, в чём предназначение аппендикса, но, по гипотезе Джилли, чтобы отросток не воспалялся, надо уметь шевелить ушами…

— Смотри-ка, ты теперь настоящий садовод, — перебил я.

— Плодовод. У меня пять яблонь, два персика и один орех-пекан. — Он озабоченно нахмурился. — Пекан почему-то никак не желает плодоносить.

— А разве не полагается иметь два ореховых дерева, мужское и женское?

— Мне как-то не приходило в голову… — озадаченно сказал он.

— Ральф, — вывел я его из задумчивости, — а чем ты уничтожаешь вредителей? Обрызгиваешь? Часто?

Вопрос попал в точку. Он с воодушевлением поднялся.

— Следуй за мной, Уильям!

Я прихватил с собой свою чашку.

Ральф вывел меня на задний двор к гаражу, из внушительной связки ключей выбрал один и вставил его в скважину.

— Машину приходится парковать на улице. Здесь — не повернуться. — Он распахнул дверь и торжествующе отступил в сторону. — Вот, полюбуйся.

Взгляду открылось нечто среднее между магазином садового инвентаря и аптекой. Сенокосилка, трактор, всевозможные подвесные приспособления заполняли всё помещение. Одна стена была сплошь завешана полками, заставленными разномастными склянками, банками, пакетами и картонками. На другой — красовался богатый ассортимент ручных распылителей.

— И много ли у тебя земли, Ральф?

— Целая четверть акра.

Я пробежался взглядом по полкам и ткнул наугад.

— А что у тебя там, в маленькой красной банке?

— О, это самая убойная штука из всех, что тут есть, — гордо сказал он. — Прикончит кого хочешь. — И указал на противогаз и резиновый комбинезон на распялке. — Приходится облачаться, когда распыляю. Ни дюйма кожи нельзя оставить открытым.

Я уставился на банку:

— И этим ты опрыскиваешь свои яблони?!

— Да лучших яблок ты в жизни не видел! Ни пятнышка, ни червоточинки!

— А есть-то их можно?

— А как же! Химикат осыпается, смывается дождями. Кроме того, те, что ем, я всегда чищу.

Я допил свой кофе и протянул ему чашку.

— Послушай, дружище, не слишком большим нахальством будет попросить тебя принести мне ещё кофейку? А я бы пока осмотрелся.

Когда он ушёл, я поддел отвёрткой крышку красной банки. Внутри оказался омерзительно-жёлтый порошок. Я наполнил им загодя припасённый конверт, осторожно заклеил его и спрятал в карман.

Ральф вернулся с моей чашкой.

— А помнишь доброго старого Джимми Гаскинса?

— Нет. — Я взял у него чашку. — Скажи-ка лучше, что ты думаешь об органических методах плодоводства?

Он так и заледенел:

— В высшей степени ненаучный подход!

— У нас около сорока яблонь, — сообщил я. — Мы их никогда не опрыскиваем.

Он поджал губы:

— Чего только не бывает!

Мне показалось, он уже жалеет, что принёс мне кофе. Уходить на такой ноте не хотелось. Я порылся в памяти и щёлкнул пальцами.

— Помнишь доброго старого Кларенса? Ну, про которого говорили: чтобы постричься, ему довольно точилки для карандашей?

— Помню, — холодно посмотрел на меня Ральф. — Это мой брат.

Разумеется, я не собирался травить Генриетту прямо в собственном доме. Последовали бы неизбежное вскрытие и столь же неизбежный электрический стул.

Но один из наших разговоров натолкнул меня на благодатную мысль.

— Милый, — сказала она, — каждое лето я выкраиваю неделю-другую на полевые работы. Как ты думаешь, я могу поехать в этом году?

Я уже открыл было рот, чтобы высказаться в том смысле, что не возражаю, при условии, что она не рассчитывает на мою компанию, — как вдруг меня озарило.

— А куда ты собираешься?

— Это будет поход на каноэ, Уильям. По дебрям Миннесоты.

— И ты предпринимаешь такие путешествия в одиночку?

— Нет, обычно я беру с собой кого-нибудь из студентов. Однако на этот раз я надеялась, что… что мы могли бы поехать вдвоём. Если хочешь, можно взять проводника, но не думаю, что он нам понадобится, ведь мы не станем уходить далеко от стоянки, правда?

Идея подкормить собой москитов не казалась мне слишком заманчивой, но я, не раздумывая, улыбнулся.

— Ну, конечно, я не отпущу тебя одну! И, разумеется, проводник нам без надобности.

Таким образом, проблема была решена. Мы заберёмся в глушь. Я просто убью её и зарою, поглубже. Потом сообщу властям, что моя жена ушла в лес и пропала. Поднимется суматоха, будут организованы поиски, мы прочешем всё вдоль и поперёк, но Генриетта исчезнет бесследно. Аминь.

Возвратившись от Ральфа Уинклера, я крепко-накрепко запер конверт с отравой у себя в кабинете.

Вечером, как обычно, Генриетта принесла в гостиную свои бумаги и справочники и продолжила работу над статьёй для «Ботанического вестника». Я включил проигрыватель и устроился под торшером, чтобы углубиться в счета. Через некоторое время я повернулся к жене.

— Тут имеется один пункт, Генриетта, который возникает из месяца в месяц. Ты регулярно снимаешь с одного из своих банковских счетов по две тысячи долларов, которые потом словно испаряются. По крайней мере, я не вижу здесь документов, оправдывающих этот расход.

Генриетта ответила не сразу.

— Боюсь, что это шантаж, милый.

— Шантаж?! — Кажется, я её недооценил. — Да что ж ты такого натворила?

— Ничего, милый. Эго из-за профессора Генриха. Видишь ли, они с женой взяли приёмного ребёнка, только не официальным путём, а, как они это называют, через «чёрный рынок». И всё шло прекрасно, как вдруг через год заявляется к ним какой-то мужчина и утверждает, что он отец этого ребёнка, размахивает документами и требует ребёнка назад, если…

— … если профессор не заплатит.

— Да. Сначала это была сотня долларов в месяц, но мало-помалу дошло до пятисот. Профессор и его жена просто не потянули, их сбережения кончились, и, в конце концов, профессор пришёл ко мне занять денег. Ну, и, в общем, не удержался и рассказал всю историю. Так что я взяла эти платежи на себя.

— Ты?! Неужели Генрих позволил тебе это?

— Но, милый, он же не знает! Я сказала, что хочу только переговорить со Смитом — так зовут шантажиста, а потом сообщила, что сумела напугать его тем, что обращусь в полицию.

— Но, конечно, не сделала этого.

— Нет. Я всё обдумала и поняла, что настоящих доказательств того, что Смит вымогает, у нас нет. Он всегда настаивал на выплате наличными. Если я не сумею доказать в полиции, что Смит — мошенник, он может рассердиться и отнять ребёнка. Мне показалось, что деньги — самый безболезненный способ решить проблему.

— Так, значит, сначала пятьсот долларов, потом всё больше и больше, и, наконец, сегодня это уже две тысячи в месяц?

— Да, милый.

Я потёр глаза:

— А ты понимаешь, что со временем его аппетит разгорится, и он потребует три тысячи? Четыре? Пять?

— Нет, — покачала она головой, — две тысячи — это предел. Я сказала об этом Смиту, когда он потребовал прибавить ещё пятьсот. Поначалу он выглядел разочарованным, но потом, видимо, смирился. — Она улыбнулась. — О, я умею быть твёрдой, когда захочу.

Язык отказывался мне повиноваться:

— И сколько же всего перепало этому наглому проходимцу?

— Не могу сказать с точностью, но, думаю, что-нибудь около пятидесяти тысяч.

— Пятьдесят тысяч долларов моих… наших денег? Тунеядцу, который не сеет, не жнёт?!

Она кивнула.

— Кстати, Уильям, у тебя будет только три часа в день. Эти семинары — для аспирантов, которые работают над диссертацией, и перегружать их никто не собирается. А ты не хотел бы получить степень магистра?

— Когда у тебя очередная встреча со Смитом?

— Он приходит сюда в первый понедельник каждого месяца. Он очень пунктуален и всегда звонит в воскресенье. Напомнить, чтобы я зашла в банк снять наличные.

Я потянулся к бару налить себе чего-нибудь покрепче.

— Когда позвонит в следующий раз, позволь мне самому с ним побеседовать.

В воскресенье вечером Генриетта подозвала меня к телефону.

— Ты не обидишься, если я попрошу тебя выйти? — спросил я. — Мне будет неловко отчитывать его в твоём присутствии.

Когда она закрыла за собой дверь, я произнёс в трубку:

— Всё, паразит несчастный, ты получил свою последнюю подачку.

— А ты-то кто будешь?

Я объяснил, как мог:

— Каждый цент, выпархивающий из этого дома, находится у меня под контролем, понял? Ты больше не подпадаешь под нашу благотворительность.

— Ну, в таком разе пусть ваш профессор простится с моим ребёнком.

— Не думаю, что дойдёт до этого. Твоя репутация оставляет желать лучшего, и мы с женой, так же как профессор Генрих с супругой, охотно засвидетельствуем это перед судом.

— Ладно, мистер. Я ещё смогу попортить вам кровь. Ждите неприятностей.

— Ах, как страшно! — Но тут мне пришло в голову, что особь, внезапно лишившаяся двух тысяч ежемесячного довольствия, может повести себя непредсказуемо. Вдруг этому типу вздумается следить за мной? Что, если после исчезновения Генриетты он сумеет сделать самые элементарные выкладки? Шантажисты известны своим чутьём. Что, если он примется за меня? Я, разумеется, платить за его молчание не стану, и тогда он позаботится о том, чтобы у меня и впрямь возникли проблемы. Намекнёт, к примеру, в полиции, что хорошо бы возобновить поиски тела Генриетты, перерыв поглубже окрестности нашей последней стоянки..

Есть только один надёжный способ совладать с шантажистом, будь он действующий или потенциальный.

— Одну минуту, — сказал я. — А у вас разве есть доказательства, что вы настоящий отец ребёнка?

— А как же! Профессор сам видел документы.

— Но я не видел их. Более того, я сомневаюсь, что они у вас есть. Но если всё-таки да, то привезите их сюда в понедельник вечером. — И повесил трубку.

Генриетту я предупредил, что хочу встретиться со Смитом наедине, дабы продолжить начатое вразумление, и она охотно отбыла в университет на лекцию о поверхностной корневой системе секвойи.

Помахав ей с крылечка, я проследил, чтобы слуги разошлись по своим комнатам, и направился в кабинет, к бару. Распечатал конверт с жёлтым порошком Уинклера. Ненадолго задумался, сколько этой мерзости нужно, чтобы наверняка убить человека. Кто его знает! — и живо решил вопрос, растворив всё, что было, в бутылке шотландского виски.

Смит приехал в восемь тридцать. Это был приземистый коренастый тип с необыкновенно длинными руками и таким низким лбом, что брови почти незаметно переходили в волосяной покров головы. Одет он был если не со вкусом, то дорого.

Я закрыл за ним дверь кабинета.

— Будьте добры предъявить доказательства.

Он ощерил жёлтые зубы и, достав из кармана револьвер, помахал им у себя перед носом.

— Это для того, чтобы вам не вздумалось как-нибудь эдак сглупить, — спрятал оружие в карман и протянул мне конверт.

Я внимательно изучил его содержимое. Документы были не в копиях, и очень может быть, что настоящие. Рассматривая на свет справку из родильного дома, я подошёл к бару, отложил её, долил себе в бурбон содовой и, резко вскинув глаза, словно только что вспомнил о присутствии гостя, обнаружил, что он следит за мной с голодным выражением лица.

— Выпьете?

— А что у вас есть?

— Скотч.

— Идёт.

Я щедрой рукой наполнил стакан и подал ему. Залпом его опорожнив, он облизнулся.

— Классная штука!

Что подтвердило меня в моих подозрениях: у людей, предпочитающих чистое виски, отсутствуют вкусовые ощущения. Он протянул мне стакан.

— Как насчёт того, чтобы капнуть сюда ещё немного?

— Охотно. — Его обезьяноподобная внешность напомнила мне о добром старом Джилли Стернсе, и я спросил:

— Ушами шевелить умеете?

Он несколько опечалился.

— Раньше — да. Но с тех пор, как у меня выкромсали аппендикс, разучился.

Заметив, что цвет лица у него становится свекольным, я торопливо вложил бумаги в конверт и вернул ему.

— Что ж, вы меня убедили. По всей видимости, документы в порядке. А теперь, если вы меня извините, я схожу за деньгами. Они в сейфе, в библиотеке. — Физиономия его на глазах делалась тёмно-синей.

В библиотеке я устроился в кресле, выкурил трубку и только потом вернулся в кабинет.

Смит лежал на полу мертвее не бывает, и, судя по всему, кончина его была не из приятных.

Изъяв из его кармана конверт, я перекинул тело через плечо и садом вынес его к автомобилю, который Смит оставил у парадного входа. Устроив покойника на заднем сиденье, я сел за руль и отправился на окраину по одному из автобусных маршрутов. На безлюдной пустоши остановился, вытер отпечатки пальцев и захлопнул за собой дверцу автомобиля. Пару остановок прошёл пешком, а потом дождался автобуса.

Очень может быть, что, когда тело найдут, фотография Смита появится в газетах, рассуждал я дорогой. Если это произойдёт и Генриетта её увидит, я попробую высказать предположение, что у такого прощелыги, как Смит, врагов хватало, и у кого-то из них вполне могло лопнуть терпение. Я был уверен, что подобное объяснение совершенно удовлетворит Генриетту.

На Фремон-стрит я вышел из автобуса и прошёл два квартала до дома Ральфа Уинклера.

Открыв дверь, он уставился на меня с нескрываемым негостеприимством.

— Ральф, — сказал я. — У нас обнаружились некоторые проблемы с грызунами. Мыши-полёвки изводят яблони.

Скупо улыбнувшись, он как нельзя красноречивее выразил злорадство.

— Ага! Так значит, садоводы-органики не могут избавиться от грызунов?

— Увы, Ральф, увы. Я подумал, может, у тебя найдётся что-нибудь посильнее, чтобы мы, наконец, совладали с этой напастью?

Меня незамедлительно пригласили в гараж, где хозяин с гордостью обвёл рукою свои богатства.

— Чего бы тебе хотелось? У меня есть средство, которое вызывает конвульсии.

Я припомнил, сколько блевотины осталось после Смита.

— Вообще-то я по натуре гуманист. Нет ли чего-нибудь мягкого, но в то же время убийственного?

Кажется, мне на роду написано всё время разочаровывать Ральфа.

— Что ж… Полагаю, у меня есть что-то подобное… где-то. Но на самом деле тебе следует попробовать циклолодидан. Я всё время им пользуюсь.

— Так у тебя тоже есть полевые мыши?!

Он мрачно кивнул.

— Такая зараза! Ничем не изведёшь!

Когда в одиннадцать вечера вернулась Генриетта, я с удовлетворением доложил ей, что Смит более не станет тревожить ни нас, ни профессора Генриха.

— Я пригрозил ему двадцатью годами тюрьмы. Он ушёл отсюда, поджав хвост, потрясённый и смирившийся.

Генриетта одарила меня восхищённым взглядом.

— У тебя редкая способность устраивать самые трудные дела, Уильям! Я с тобой — как за каменной стеной!

В течение рабочей недели Генриетта обедает обычно в университетской столовой, но в 12.30 следующего дня, запыхавшаяся и смеющаяся, как дитя, она появилась у меня в кабинете и торжествующе помахала какой-то бумажкой.

— Его утвердили!

— Кого?

— Альсофилию Грэхэмикус!

— И что это значит?

— Тропический древовидный папоротник, Уильям. Я обнаружила его во время нашего медового месяца и, когда мне не удалось его классифицировать, подумала, что, может быть, он ещё не описан. Поэтому я дала ему имя Грэхэмикус — в твою честь — и послала в Общество на проверку.

Я попробовал это имя на вкус: «Альсофилия Грэхэмикус»! Звучит неплохо. Похоже, отныне моё имя, самым мелким шрифтом набранное в примечаниях к какому-нибудь учебнику ботаники, войдёт в историю. Ну и ну!

— Ты рад, Уильям?

— Просто ошеломлён! Ты так внимательна!

— Я попросила запаять сегмент веточки в пластиковый брелок, чтобы ты всегда мог носить его при себе.

В этот день к ужину мы ждали Адама Макферсона. На протяжении десяти лет в первый вторник каждого месяца он ужинал в доме Генриетты, и после нашей женитьбы она сочла нужным сохранить эту традицию.

Я встретил его в дверях.

— Мне нужно поговорить с вами.

— В самом деле? Какое совпадение! Мне тоже. — Он огляделся. — Где Генриетта?

— Наверху, проверяет контрольные.

Я провёл его в кабинет и без обиняков приступил к делу.

— Макферсон, уже много лет вы проверяете счета Генриетты. Разве вы не замечали, что до моего появления дела в этом доме велись, мягко говоря, странным образом — липовые счета, раздутый штат прислуги, астрономический бюджет?

— Разумеется, — кивнул он.

Я нахмурился.

— И вы не пытались что-нибудь предпринять?

— С какой стати? Разве не ясно, что именно я и организовал это процветающее предприятие?

— И вы без стеснения признаётесь в этом?

— Да что ж стесняться! — Макферсон подошёл к бару и осмотрел, бутылка за бутылкой, его содержимое. — Мне оно приносило очень приличный доход. Магарыч, понимаете? Доступно вам это выражение? — Он оторвался от бутылок, чтобы взглянуть на меня. — Генриетта — прекрасный ботаник, но начисто лишена способности к счёту. А кроме того, безраздельно мне доверяет.

Я поборол в себе искушение задушить его, не сходя с места.

— Несмотря на все неприятности, какими чревато громкое судебное дело, я намерен преследовать вас по закону.

Это не произвело впечатления.

— Попробуйте, а я позабочусь о том, чтобы за решёткой вы составили мне компанию. Впрочем, у меня есть основания полагать, что вам выпадет куда более суровое наказание. За убийство.

Я, естественно, замолк.

Он подошёл ко мне, держа в руках стакан и бутылку.

— Несколько лет назад я заметил, что Генриетта регулярно снимает по пятьсот долларов с одного из своих счетов. Сумма сравнительно скромная, но она редко пользуется наличными, и, проявив любознательность, я спросил у неё, в чём дело. Когда она предпочла уклониться от ответа, что вообще-то ей не свойственно, я расспросил слуг — тех, кто, так сказать, состоял под моей командой, — и, наконец, обнаружил существование небезызвестного вам мистера Смита. Дальнейшее расследование, проведённое мною, — если вы позволите именовать так вульгарное подслушивание под дверью, — установило причину его ежемесячных сюда визитов. — Макферсон налил себе спиртного. — Однако Смиту недоставало воображения. Пятьсот долларов его вполне удовлетворяли. Но меня — нет. — Он улыбнулся не без самодовольства. — Я соответственно переговорил с ним, предложив на выбор тюрьму или сотрудничество. Он выбрал второе. Из двух тысяч долларов, которые он со временем себе выторговал, одна шла мне.

Я посмотрел на бутылку, которую Макферсон ещё не поставил на место. Это было то самое шотландское виски, которое не допил Смит. Я забыл избавиться от него.

— Когда Смит сообщил мне о том, что вы пожелали повидаться с ним лично, я заподозрил, что вам угодно лишить меня ещё одного источника дохода. Поэтому я приехал за ним сюда и ждал, когда он выйдет, чтобы по горячим следам расспросить об итогах встречи. — Он осклабился. — И что же я увидел? Его машина выехала из ворот, но за рулём были вы! — Он поглядел на свой стакан, потом на меня. — Налить вам?

— Нет, благодарю вас. Но в любом случае, пожалуйста, не церемоньтесь.

Он пригубил, посмаковал и быстро прикончил содержимое стакана. Одобрительно покашляв, Макферсон снова потянулся к бутылке.

— Итак, я поехал за вами, а когда вы отошли от машины, заглянул внутрь. Смит лежал на полу, по всем признакам мёртвый. Я не стал интересоваться причиной его смерти и немедленно удалился. Как, кстати, вы от него избавились?

— Ножом в спину, — сказал я.

— Не вздумайте проделать то же со мной, — улыбнулся он. — Я начеку и не собираюсь поворачиваться к вам спиной.

Теперь была моя очередь улыбнуться:

— Значит, по-вашему, отныне мы повязаны одной верёвочкой, и я не смогу разоблачить вас, не разоблачив тем самым себя, так?

Он кивнул.

— И вы намереваетесь и дальше дурить Генриетту, теперь уже при моём попустительстве?

— Именно!

Я заметил, что его физиономия становится всё более цветущей.

— Прекрасно! Мы обсудим это после ужина, — сказал я светским тоном. — Мне надо пойти посмотреть, не готова ли Генриетта.

Я ретировался в библиотеку, выкурил там трубочку, и когда вернулся в кабинет, Макферсон был мёртв.

Я вынул, у него из кармана ключи от машины, оттащил тело к его «мерседесу», уложил в багажное отделение и, выехав за пределы поместья, оставил «мерседес» сразу за воротами. Когда я вернулся в дом, Генриетта как раз спускалась по лестнице.

— Адам ещё не приехал?

— Нет, дорогая.

— Он так тепло ко мне относится, — улыбнулась она. — Никогда не забуду, как он расплакался на нашей свадьбе.

Мы задержались с ужином на полчаса, но наш гость так и не появился. В десять вечера, выйдя прогуляться для моциона, я отделался от машины Макферсона тем же манером, что и от Смита, и вернулся домой автобусом.

Генриетта была потрясена, когда прочитала в газетах о безвременной гибели своего адвоката и друга. Полиция тоже выразила недоумение. Генриетта со временем оправилась от потери, но полиция так и осталась недоумевать.

В конце семестра мы с Генриеттой упаковали чемоданы и машиной отправились на север Миннесоты, в озёрный край. Взяли напрокат каноэ, приобрели необходимое снаряжение и чудным субботним полднем смело двинулись в путь.

Поскольку плыли мы по течению, гребля не утомляла нас, и первый час путешествия прошёл самым чудесным образом.

Однако вскоре мы приблизились к первым бурунам, и я понял, пожалуй, чуть поздновато, что плавание по бурлящей реке — занятие не для слабаков. Я бы с радостью отгрёб и пристал к берегу, но оказалось, что мы уже в самой стремнине. Выбора не было: приходилось изо всех сил бороться за то, чтобы остаться на плаву.

Мы благополучно преодолели довольно приличную часть опасного участка реки, и я было воспрянул духом, как вдруг, откуда ни возьмись, прямо перед нами возник торчком стоящий острый валун. Я изо всех сил пытался избежать столкновения, однако в последний момент, почти уже преодолев препятствие, каноэ таки ударилось о камень, и мы перевернулись.

Оказавшись в ревущей воде, я, естественно, изо всех сил старался уцепиться за что придётся, но тщетно, пальцы соскальзывали, река тащила всё дальше и дальше. Внезапно я почувствовал, что лечу вниз, и, наконец, очутился глубоко под водой. Вынырнув на поверхность, перевёл дыхание и увидел, что благополучно миновал все опасности и могу спокойно поплавать в сравнительно спокойной заводи у основания скалы, с которой срывался водопад. Ну, слава Богу. Я выбрался на берег и поднял глаза, чтобы оценить, с какой высоты сверзнулся.

Что же я увидел? Моя жена, чудом ухватившись непонятно за что, приникла к выступу скалы, повиснув прямо над заводью. Бледная как мел, она смотрела на меня с безмолвным призывом о помощи.

— Генриетта, — закричал я, — прыгай! Не держись, тебя вынесет прямо в заводь! Это безопасно!

Она глянула вниз, зажмурилась. Открыла глаза и посмотрела на меня.

— Я не умею плавать!

Я так и замер на месте. Не умеет плавать?!

Сердце моё заколотилось. Вот она, удача! И никакого яда не нужно! Каноэ перевернулось. Она утонула. Проще некуда. А я отправляюсь в ближайший населённый пункт и, безутешный, рассказываю эту горестную повесть.

— Набери воздуха, задержи дыхание, — снова закричал я, — и отпусти руки. Я буду ждать внизу и вынесу тебя на берег.

Сняв туфли, брюки, рубашку, я ободряюще улыбнулся ей и помахал рукой.

— Ну, давай! Я жду.

Генриетта не стала долго раздумывать.

Течение подхватило её и понесло к заводи.

Я повернулся спиной к реке. Теперь осталось лишь совсем чуть-чуть выждать. Пяти минут хватит? Или подстраховаться и потянуть до десяти?

Взгляд мой ненароком упал на одежду. Круглый пластиковый брелок с запаянной внутри веточкой папоротника, выкатившись из брючного кармана, лежал на траве, Альсофилия Грэхэмикус.

Я вдруг задрожал.

Да, я убил Смита и Макферсона и не жалею об этом. Они были негодяи. Но способен ли я убить ребёнка?

Ребёнка? Да, Генриетту, женщину-дитя, Генриетту, которая меня любит. И, по совести говоря, я и сам некоторым образом…

Я выругался и нырнул в воду.

Мне не сразу удалось найти её. Она всё ещё следовала моей инструкции и, отчаянно жмурясь, не дышала. Я подхватил её, мы вынырнули, и я на спине поплыл к берегу.

— Можешь уже дышать, Генриетта. Но только ртом. Носом нельзя. Попробуй вдохнуть и, если глотнёшь воды, выплюнь и попытайся снова.

На берегу мы уселись на солнышке. Тем не менее, было зябко, и, чтобы согреться, я обнял жену за плечи, прижимая к себе. Она подняла на меня глаза.

— Я всегда могу на тебя рассчитывать, правда, Уильям? Всю жизнь?

— Боюсь, что да, — почти вздохнул я.

И, знаете, в сентябре я, наверно, начну преподавать новейшую историю в нашем университете.

И, пожалуй, жду этого с нетерпением.

Я не мог ничего предпринять, поэтому перемешал карты для нового пасьянса.

Высокий, которого называли Хэнк, угрюмо уставился в окно, а Фред, мужчина мощного сложения, был занят тем, что пытался поймать местные новости по портативному радиоприёмнику.

Парень с тонкими усиками, который, по всей видимости, командовал, сел около стола, наблюдая за моим занятием.

— Что ты делаешь в такой дыре? — спросил он.

Я разложил несколько карт.

— Немного охочусь и ставлю капканы зимой. Время от времени ловлю рыбу. Когда нужно, занимаюсь огородом.

У их босса вдобавок к тонким усикам были тёмнокарие глаза и едва заметная улыбка, постоянно присутствовавшая на лице.

— Ты довольно спокойно это принимаешь.

Я пожал плечами:

— Я пока не знаю, из-за чего мне волноваться.

Он ухмыльнулся.

— Так и надо к этому относиться. Веди себя хорошо, и у тебя не будет неприятностей.

В полдень они вошли втроём, вооружённые пистолетами, и заняли мой дом. Им нужен был не я. Я лишь оказался в том месте, где они решили остановиться.

Фред убавил громкость радиоприёмника.

— Я голоден.

— В кладовой есть кусок оленины, — сказал я. — Отрежь, сколько хочешь. Лучше возьми фонарь. Там нет ни окон, ни света.

Фред взял из ящика кухонный нож и вернулся с тремя фунтами мяса. Положив его на стол, он сказал:

— Займись-ка им, мистер.

Я подошёл к раковине и стал нарезать куски оленины для бифштексов. Босс прибавил звук радиоприёмника, так как начались шестичасовые новости.

Когда передача закончилась, я снял с крюка на стене большую сковороду.

— Они дали отличное описание всех вас. Вы, я думаю, совсем не спешили.

— Пусть это тебя не волнует, — сказал Фред.

Я закурил сигарету.

— Надо думать, вы потеряли хладнокровие. Кассира убивать было вовсе ни к чему. Джим Тернер был очень смирный человек. Он не доставил бы вам никакого беспокойства.

Фред откинулся на спинку стула.

— Банк в вашем городе вскрывается с лёгкостью картонной коробки из-под печенья. По сообщению диктора, в прошлом году он тоже был ограблен.

Я кивнул:

— В округе говорят, что в этом был замешан Вилли Стивенс. После того как это случилось, его никто не видел.

Хэнк выключил радио.

— Мы были бы сейчас в Чикаго, если бы ничего не случилось с этой вонючей машиной.

Я затушил окурок об пол.

— Я бы сказал, что вам повезло, что она сломалась. Если бы вы поехали дальше, то, вероятно, напоролись бы по дороге на пост. Вы, городские, думаете, что у нас здесь легко заниматься грабежом, потому что дома стоят редко. Но у нас в округе есть радиофицированные патрульные машины.

Фред хмыкнул:

— Удалось же это вашему Вилли.

Я пожал плечами.

— Вилли из этих мест. Он знает множество дорог, которых нет на карте.

Я подбросил в печку дров.

— Полагаю, вы оставили машину прямо там, где она сломалась.

Босс ухмыльнулся.

— У нас, городских, тоже есть голова на плечах. Её никто не найдёт, пока мы не отвалим отсюда.

Хэнк открыл сумку, которую они принесли с собой, и вывалил деньги на стол. Его длинное лицо выражало полное удовлетворение.

— Восемнадцать тысяч.

Я открыл несколько банок консервированных овощей и стал варить кофе.

— Выходит по шесть тысяч. Если вы делите справедливо и поровну.

Босс посмотрел в мою сторону.

— Это наше дело.

Я слегка ухмыльнулся.

— Я только подумал. Шесть тысяч — неплохая сумма денег. Как раз около того, сколько зарабатывает хороший водопроводчик за год. Хотя, возможно, ему пришлось бы работать и сверхурочно.

Я перевернул бифштексы на сковороде.

— Выглядит забавно, что вы в одной категории с водопроводчиками.

Босс нахмурился и отодвинул стул.

— Уберите это со стола и давайте есть.

Я накрыл на стол и принёс еду.

Хэнк говорил с набитым ртом:

— Когда мы доберёмся до города, у меня будет всё лучшее. Толстые бифштексы, дорогие напитки и такие же женщины.

Я проделал дырки в банке со сгущённым молоком и поставил её на стол.

— Вопрос может показаться глупым, но что вы думаете относительно моего будущего?

Фред обнажил свои белые зубы:

— Не беспокойся о своём будущем. Всё предусмотрено.

Когда они кончили есть, Хэнк занялся зубочисткой и взглянул на двух других.

— Как насчёт покера на четверть доллара? Надо чем-то заняться, чтобы убить время.

Я пошёл к полке за картами. Они были заняты подсчётом своей мелочи, и я быстро вынул из колоды пикового туза и положил его в карман.

Потом я сделал себе сэндвич с бифштексом и сел за стол наблюдать за их игрой.

Хэнку везло, и, когда он выложил стрит, чтобы побить три туза Фреда, я тайком вынул пикового туза из кармана и прижал коленом под столом.

— Иногда о человеке можно судить лишь по тому, как он играет в карты, — сказал я. — Особенно в такую честную игру, как эта.

Босс поставил пятьдесят центов.

— Заметил что-нибудь интересное?

Я помедлил несколько секунд, потом откашлялся.

— Нет. Думаю, нет.

Фред задумчиво посмотрел на меня, потом взял карты и начал их считать.

Я убрал колено, и туз соскользнул на пол. Фред сунул колоду мне в руки.

— Одной не хватает.

Я наклонился и посмотрел под стол.

— Вот она. На полу. Наверное, случайно упала. — Я улыбнулся Фреду. — Думаю, она пригодилась бы тебе в последней игре. Очень жаль, что её не было в колоде.

Фред взглянул на Хэнка, и по его глазам было видно, что он над чем-то размышляет, Я знал, что в этот вечер покера больше не будет.

Взглянув на часы, я зевнул.

— Здесь только одна койка. Догадываюсь, что мне вы её не предоставите, но и в этом случае двоим из вас всё же придётся спать на полу. — Я показал на колоду. — Почему бы вам не кинуть на картах, кому она достанется?

Босс бросил взгляд на двух других и потом встал. Пошёл к койке и начал снимать обувь.

— Ну что же, — сказал я, давая возможность Хэнку и Фреду видеть мою улыбку. — Полагаю, вопрос с койкой решён.

Босс поставил один ботинок на пол и посмотрел на меня.

— Ты спишь в кладовой. Не хотелось бы, чтобы ты расколол нам черепа топором, пока мы будем спать.

Я зажёг запасную лампу, прихватил одеяло и пошёл в кладовую. Один из них задвинул засов и засунул что-то в скобу.

Кладовая — это вторая из двух комнат в моей хижине. Она выкопана в склоне холма и в ней земляной пол. Чтобы войти в неё или выйти, нужно пройти через основную часть хижины. Я подождал пару часов, пока не убедился, что они спят, и занялся делом. Я взял с полки маленькую лопатку и начал копать пол около двери.

Когда яма достигла восьми дюймов в глубину, я выбрал один из моих капканов, тот, самый большой, на который прошлой зимой я поймал медведя.

Я взвёл его и закрепил в яме. Затем поверх ямы туго натянул кусок мешковины, прибив его деревянными колышками, и засыпал сверху землёй.

Поверх я положил доску и пошёл к бочке с картошкой, где я держал свои деньги в клеёнчатой сумке. Я вынул пятнадцать двадцатидолларовых бумажек и засунул себе в карман.

Остаток ночи я провёл, сидя на ящике и обдумывая то, что собирался сделать утром.

Было около восьми часов, когда Хэнк отпер дверь. Я вошёл в комнату.

— Доброе утро! — сказал я, стараясь, чтобы это звучало достаточно бодро, с тем, чтобы вызвать у него раздражение.

Босс всё ещё спал на койке, а Фред сидел за столом. После ночи, проведённой на полу, он выглядел не слишком весёлым.

— Свари кофе, — зло бросил он.

Я усмехнулся и начал готовить завтрак. Когда я подошёл к буфету за яйцами, то оставил дверцу открытой, чтобы они могли заметить кувшин на одной из полок.

Запах жареного бекона разбудил босса. Он зевнул и нащупал сигареты.

Я кивнул ему:

— Здешний воздух и отличный ночной сон делают тебя новым человеком.

Фред хмуро взглянул на меня.

— Что там в кувшине?

Я неуверенно покачал головой.

— Кое-что, что может оказаться слишком крепким для такого раннего утра. Если только вы не привыкли к этому.

— Неси сюда, — рявкнул он.

Он вытащил пробку и понюхал содержимое. Потом налил себе в стакан и выпил глоток.

— Сам готовишь эту дрянь? — произнёс он осипшим голосом.

Я пожал плечами.

— На кувшине нет этикетки.

После завтрака я сел за стол и начал лениво тасовать карточную колоду.

— Думаю, ни у кого из вас нет желания сыграть в покер?

Фред налил себе ещё виски и пристально посмотрел на Хэнка.

— Почему бы и нет? Ничего нет лучше дружеской игры.

Я положил на стол мелочь и сказал:

— Давайте сначала пересчитаем карты.

После нескольких партий Хэнк тоже выпил.

— Как долго нам ещё здесь оставаться?

— Ещё пару дней, — ответил босс.

У Хэнка был мрачный вид.

— По-моему, лучше уехать прямо сейчас. Если достаточно долго подождать, то мы сможем поймать какую-нибудь машину на этом просёлке.

Босс поднял глаза от карт.

— Мы останемся здесь до тех пор, пока я не скажу, что пора уходить.

Секунд десять они смотрели друг другу в глаза, потом Хэнк отвернулся.

Я звякнул своими монетками и сказал:

— Кто здесь босс, понять легко.

Хэнк бросил на меня свирепый взгляд и снова наполнил свой стакан. Он снял пиджак и бросил его на койку рядом со спортивным пиджаком босса.

Через полчаса Хэнк начал выигрывать. После того как он выиграл у босса крупный банк, я покачал головой и сказал:

— Наверное, мне нужно выпить немного виски. Подозреваю, это приносит Хэнку удачу.

Босс погасил сигарету:

— Мне тоже налей.

Когда раздали карты для семикарточного стад-покера, я вышел из игры после четвёртой карты и пошёл к ведру с водой.

За столом шла напряжённая игра, и они не обращали на меня никакого внимания. Я вынул из кармана двадцатидолларовки и сунул их на койку под пиджак Хэнка.

Когда я сел на место, они продолжали играть. В банке было около сорока долларов, когда босс сложил свои карты и вышел из игры.

Фред и Хэнк продолжали поднимать ставки, пока, наконец, Фред не остановился.

Хэнк ухмыльнулся и открыл четыре девятки. Лицо Фреда посерело, и он швырнул свои карты.

— Я завязываю с этой грязной игрой!

Хэнк перестал ухмыляться и перегнулся через стол.

— Что именно ты имеешь в виду?

Фред поднялся на ноги, одновременно вынимая из нагрудной кобуры пистолет.

— Постоянно никто не выигрывает. Разве что при помощи ловких рук.

Босс встал с напряжённым лицом.

— Убери пистолет.

Фред медленно опустил оружие.

— Это была наша ошибка, что мы взяли с собой этого типа. Мы же ни черта о нём никогда не слышали.

Я подошёл к койке и поднял пиджак Хэнка вместе с деньгами, придерживая их снизу.

— Вот твой пиджак, Хэнк, — сказал я. — Я так понимаю, ты здесь больше не нужен.

Я слегка встряхнул пиджак, и деньги со шлепком упали на пол. Звук привлёк всеобщее внимание.

Несмотря на большое количество выпитого, Фред среагировал первым. Он свирепо уставился на Хэнка.

— Ты, грязный ублюдок! Я знал, что с этого дела мы должны были получить больше, чем восемнадцать кусков.

Хэнк уставился на деньги с открытым ртом. Фред снова поднял пистолет.

— Это ты всё время нёс сумку, — сказал он. — И у тебя был ключ.

До Хэнка дошло, что должно произойти, и в попытке защититься его голос перешёл в крик.

— Я никогда эти… эти деньги раньше не видел!

Но свирепое выражение лица Фреда не изменилось, и пистолет в его руке дважды выстрелил.

Хэнк дёрнулся, когда две пули вошли в него, и рухнул на пол. Он был мёртв ещё до того, как коснулся пола.

Фред, трясясь от ярости, смотрел вниз на тело. Босс, с жёстким выражением лица, тоже смотрел на Хэнка.

Я опустился на койку, всё ещё держа в руках пиджак. Через пару секунд я положил его и на несколько дюймов переместил руку. Когда я снова встал, в моей руке был пиджак босса.

— Ну вот, — тихо проговорил я. — Теперь, как я понимаю, вы будете делить деньги только на две части.

Они взглянули на меня, и глаза Фреда, смотревшие на пиджак, сузились.

— Ну-ка, ну-ка, — почти закричал он.

Он вырвал пиджак у меня из рук и повернулся к боссу.

— Это твой пиджак, а не Хэнка, — угрожающе произнёс он.

Я начал пятиться в сторону кладовой.

Босс озадаченно нахмурился, посмотрел на пиджак, а потом на меня. Его глаза расширились, когда он вдруг всё понял.

— Не будь дураком, Фред. Неужели ты не видишь, что происходит?

Но Фред не слушал. На его лице опять появилось выражение ярости.

— Ты, сопливый идиот… — истерически закричал босс.

Прогремел выстрел.

Я бросился в кладовую и захлопнул за собой дверь.

Двигаясь в темноте на ощупь, я оттянул доску, прикрывавшую мой капкан. Потом спрятался за одной из бочек с картошкой и стал ждать.

Прошло не более полминуты, когда Фред открыл дверь. Его силуэт вырисовывался на фоне света. Одной рукой он держался за дверной проём, в другой был пистолет.

Я позвал его по имени и бросил в него картофелину. Она попала ему в грудь, и он выстрелил в темноту.

Потом он что-то пробормотал и шагнул вперёд.

Сделав второй шаг, он завопил, когда челюсти моего капкана с треском захлопнулись.

Я шарил рукой по стене, пока не нащупал лопату. Он был стиснут стальными челюстями, когда я размахнулся и ударил его лопатой по голове. Одного удара было достаточно.

Я подобрал с пола его пистолет и осторожно вошёл в хижину. Босс был мёртв, как и Хэнк, мёртв, как и Фред.

Потом я налил себе выпить.

Предстояла тяжёлая работа — тащить этих троих в лес и там закапывать.

Но, по крайней мере, не было проблем с тем, где именно я это сделаю. Небольшой овражек позади хижины вполне подходит. Там достаточно места ещё для троих.

Именно там я закопал около года назад Вилли Стивенса, после того как мы ограбили банк. Мы взяли всего пять тысяч, и я подумал, что не стоит их делить.

Я нашёл у Хэнка ключ и пошёл посмотреть на свои деньги.

Нора Меррик отмерила из бутылки три чайные ложки коричневой жидкости в стакан с водой и размешала. Оценив на глаз результат, добавила столовую ложку концентрата лимонного сока и понесла стакан в спальню.

Муж полулежал на кровати, подложив под спину две большие подушки, и листал журнал.

— Твоё лекарство, Гарольд.

Он отложил в сторону журнал.

— Доктор не прописывал мне никаких лекарств. Отдых и спокойствие пару дней — всё, что мне сейчас нужно.

Нора поставила стакан на столик около кровати.

— Это тебе не повредит.

— Может, и не повредит, но откуда ты знаешь, что принесёт пользу?

— Я в этом абсолютно уверена.

Все мужчины как маленькие дети — они мнительны и боятся лекарств. Джером был такой же. И Билл.

Гарольд взял стакан.

— Что это?

— Немного лимонного сока.

— А помимо сока?

— Лекарство.

— Одно из твоих домашних средств? — нахмурился он.

Нора стряхнула пепел с салфетки на ночном столике.

— Милый, ты забываешь пользоваться пепельницей.

Муж пристально посмотрел на неё:

— У тебя самой лицо красное. Могу поспорить, ты тоже подхватила грипп.

Она приложила ладонь к своему лбу. Да, действительно, лоб горячий.

Гарольд улыбнулся:

— Вот и выпей сама своё лекарство. Тебе оно нужнее, чем мне.

— Нет, — холодно ответила Нора, — себе я сделаю другое.

Гарольд поставил стакан на столик.

— Выпью попозже.

Нора с трудом сдержалась, чтобы не вспылить.

— Хорошо, я вернусь через пятнадцать минут. И чтобы к тому времени стакан был пуст.

И она пошла на кухню мыть посуду.

Наш управляющий мистер Нибер заинтересовался коричневым саквояжем на молнии, который стоял у моих ног. Он покинул свой стол, стоящий недалеко от центрального входа в банк, и подошёл к моему окошку.

— Что это у тебя в саквояже, Фред Ленч?

— Нет, сэр, — сказал я, — двадцать тысяч долларов наличными, все мои.

Он ухмыльнулся:

— Собрался на юг?

— Нет, сэр, — ответил я.

Мистер Нибер вернулся к столу, чтобы проверить чек посетителя.

Я посмотрел на часы и закрыл своё окошко на десятиминутный перерыв. Подняв саквояж, я направился в буфет выпить стаканчик воды.

Джим Меррил читал газету.

— Смотри-ка, Рендал вернулся живым и здоровым, — произнёс он.

— Рендал?

— Амори Рендал, — сказал Джим. — Его похитили пять дней назад.

Он раскрыл газету на одной из внутренних страниц.

— Рендал говорит, что это было делом рук одного человека. По крайней мере, он видел всего лишь одного. На похитителе был капюшон. Всё, что успел заметить Рендал, это было кольцо с красным камнем, которое носил похититель. Тебе я могу сказать ещё кое-что. Этот похититель далеко не умница.

— С чего это ты взял?

— А с того, что всё, что он потребовал, были паршивые двадцать тысяч долларов. Он легко мог увеличить сумму до 100 тысяч. Рендал набит деньгами.

Джим углубился в чтение ещё на полминуты.

— Как только жена Рендала получила записку, она сообщила об этом в полицию.

— Я полагаю, они подстроили похитителю какую-нибудь ловушку.

— Здесь ничего об этом не сказано. Я думаю, они решили следовать всем указаниям похитителя. В конечном счёте, прежде всего они хотели вернуть Рендала живым и невредимым. Но, так или иначе, они доберутся до похитителя.

— Каким образом?

— Деньги были помечены. Ну, конечно, я не знаю, пометили ли они в действительности деньги. Но полиция знает серийные номера банкнотов.

— И об этом сказано в газете?

— Нет. Но таким образом обычно действует полиция.

Я допил стакан с водой, поднял саквояж и стал спускаться по лестнице в хранилище. В конце лестницы я избавился от сигареты и свернул за угол.

Охрану нёс Паркер. Мы с ним в течение восьми лет играли в одной кегельной команде. Он слегка приподнял руку: «Эй!». Я кивнул и заглянул в хранилище, занимающее одну комнату. На столе лежал груз для отправки в наше отделение в Эвансвилле. Сто тысяч долларов.

Мгновение Паркер колебался, но потом расплылся в улыбке:

— Угощайся.

Я вошёл в хранилище и огляделся.

— Ты не чувствуешь запах дыма?

Он вышел из хранилища. Через секунд тридцать он вернулся.

— Тут за углом кто-то бросил окурок в корзину для бумаги. Ничего страшного. Просто немного дыма.

Его взгляд остановился на кипе денег на столе, и он автоматически пересчитал пачки.

Я взглянул на часы:

— Ну, пора и за работу.

Я подошёл к своему окошку и поставил саквояж. Посетителей не было. У соседнего окошка сидел Джим Меррил, тоже без дела.

— Не удивлюсь, если он просто обычный парень, — сказал Джим.

— Кто?

— Похититель. Он может быть просто заурядным типом, которому взбрело в голову, что ему необходимы деньги.

— Может быть, — сказал я.

Какой-то посетитель подошёл к окошку Джима, чтобы сделать вклад. Закончив операцию, Джим снова повернулся ко мне:

— Я думаю, он знает, что деньги помечены?

— Возможно, — произнёс я.

— Может быть, он рассчитывает продать деньги скупщику краденого, или как их там называют, по пятьдесят центов за доллар.

— Должно быть, найти кого-нибудь в этом роде не так-то просто, — сказал я.

Мистер Нибер подошёл к моему окошку. Он посмотрел на саквояж:

— Двадцать тысяч, да?

— Да, сэр.

— И ты так просто носишь их с собой? Ты не доверяешь банкам?

— Я доверяю, сэр, — сказал я, — но я решил, что лучше они побудут со мной некоторое время.

Он снова стал изучать мой саквояж:

— Твои сбережения?

— Частично, сэр, — сказал я и расстегнул молнию саквояжа.

Мистер Нибер уставился на деньги.

— В аккуратно завёрнутых маленьких пачках?

— Да, сэр, — я закрыл саквояж.

Он удалился, и я заметил, как он направился вниз в хранилище.

Всё это время Джим наблюдал.

— Что это всё значит? — произнёс он. — Какая-то грубая шутка?

— Нет, — сказал я, — это не шутка.

В течение последующих минут он исподтишка изучал меня. Его взгляд, казалось, притягивался к белой полоске на моём пальце, где я обычно носил кольцо.

Мистер Нибер вернулся из хранилища.

— Фред, тебе ведь известно, что ты не имеешь права входить в хранилище в любое время?

— Прошу прощения, сэр, — сказал я, — мне было очень любопытно.

Он прочистил горло.

— В то время, когда вы находились в хранилище, произошёл небольшой инцидент: Паркер выходил на несколько секунд из комнаты?

— Да, сэр, — сказал я, — кто-то бросил зажжённую сигарету.

Мистер Нибер вернулся к столу. Он уселся и задумался.

В 11 часов к банку подкатил бронированный грузовик, из которого вышли три охранника. Мистер Нибер спустился с ними в хранилище. Пятью минутами позже они вернулись оттуда, неся деньги.

Мистер Нибер посмотрел на меня, потом на мой саквояж, и, казалось, его озарила мысль.

— Постойте, — сказал он охране, — выложите деньги на этот стол.

Один из охранников недоумённо пожал плечами:

— Пожалуйста, сэр, но я сам пересчитал пачки.

— Э… э… — произнёс он, — вы пересчитали пачки, но вы не можете ручаться, что внутри них деньги. Откройте все пачки, — приказал он.

Через десять минут он облегчённо вытер лоб носовым платком.

— Всё в порядке. — Он взглянул на меня. — И у тебя в саквояже по-прежнему двадцать тысяч долларов?

— Да, сэр, — сказал я.

Джим Меррил отвёл в сторону мистера Нибера и стал шептать ему что-то на ухо.

Глаза мистера Нибера расширились.

— Послушайте, — произнёс один из охранников, — мы можем, наконец, отнести деньги в грузовик?

— Нет, — сказал мистер Нибер.

Он подошёл к своему столу, поднял телефонную трубку и набрал какой-то номер. Повесив трубку, он остался на месте. Казалось, он ждал чего-то.

Через несколько минут я услышал отдалённый звук сирены. Я закрыл своё окошко и поднял саквояж.

— Откровенно говоря, мне что-то нездоровится, — сказал я, — прошу извинить меня, но, пожалуй, мне лучше пойти домой и лечь в постель.

Мистер Нибер поднялся из-за стола:

— Охрана, схватите этого человека.

Охрана повиновалась.

Через несколько секунд полиция заполнила здание, и мне проворно нацепили наручники.

Я закрыл глаза и шлёпнулся на пол.

Рисунок И. Урманчи.

Кто-то выплеснул воду из бумажного стаканчика мне в лицо, и меня поставили на ноги.

Мистер Нибер, Джим Меррил и офицер из полиции, посовещавшись немного, подошли ко мне.

— Итак, он принёс сюда выкуп в этом саквояже? — произнёс лейтенант полиции, глядя мне прямо в лицо.

— Именно так, лейтенант, — сказал мистер Нибер.

Джим почувствовал, что он тоже обязан высказаться:

— Он знал, что деньги помечены, а посему должен был избавиться от них. Поэтому он спустился в хранилище, на минуту отвлёк внимание Паркера, а затем подменил двадцать тысяч долларов выкупа на двадцать тысяч банковских долларов. Так как он здесь работает, он точно знал, как упаковываются деньги.

Я снова шлёпнулся на пол, но долго разлёживаться мне не позволили.

Наступила пауза, пока лейтенант звонил к себе в управление с просьбой прислать список серийных номеров купюр выкупа. Как только привезли список, полицейские принялись за работу.

Вокруг сгрудились любопытные.

— Деньги в порядке!

Наступила гнетущая тишина, после чего мистер Нибер проскрипел:

— Вы имеете в виду, что здесь нет никаких денег выкупа? Совсем нет?

Сержант утвердительно кивнул.

Снова наступила тишина, и кто-то снял наручники с моих запястий.

Мистер Нибер был сконфужен.

— Фред, хотите повышение?

Я расправил грудь.

— Я был унижен и подвергнут травле на глазах этих людей. Я человек болезненный, а посему дважды падал в обморок. Вы нанесли моему здоровью, возможно, непоправимый физический урон, ущемив меня при этом и морально. — Я вынул жёлтое сапфировое кольцо из кармана и надел его на прежнее место. — Поэтому я намерен возбудить дело за клевету и потребовать миллион долларов.

— Полноте, Фред, — произнёс мистер Нибер, — я думаю, мы сможем обсудить всё это, как разумные люди.

Так мы и сделали. Мистер Нибер, я, вице-президенты и директора. И к концу дня к содержимому моего коричневого саквояжа на молнии прибавилось ещё двадцать тысяч долларов.

Да, чтобы делать деньги, нужны деньги, но, конечно, воображение тоже помогает.

Внутри магазинчика бакалейной торговли никого не было, кроме его хозяина и меня. Я купил две пачки сигарет, — надорвал уголок одной из них и закурил.

Он зарегистрировал покупку в книге, бросил монетки в ящик и спросил:

— Здешний?

— Нет, проездом.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Хотите попытать счастья?

— Смотря в чём.

Он опустил руки под прилавок и достал оттуда подставку для игры в панч.

— Десять центов за удачу, мистер.

Нехитрое устройство обошлось хозяину в пять долларов. Он почти вернул назад свои деньги, потому что около сорока лунок на подставке были уже пробиты. В ранце из полупрозрачного пластика, прикреплённом к подставке с одной стороны, лежали два карманных электрических фонарика, несколько оловянных зажигалок и складных ножей с деревянными ручками.

Я сделал несколько затяжек, изучая расположение лунок на подставке.

— Недавно один парень выиграл фонарик, — сказал он поощрительно. — Хороший фонарик с зелёным светом.

И наверняка потерял на нём не меньше доллара, подумал я. Фонарики выглядели в лучшем случае на тридцать пять центов.

— Я согласен. На мне вы потеряете сразу нож и зажигалку.

Он наклонился над прилавком.

— В одной из этих лунок лежит жетончик с номером двадцать. Если вы найдёте её, я выплачу вам двадцать долларов.

Я не казался убеждённым.

— Вы недовольны, что никто не пробил эту лунку до меня? И не подсовываете мне уже использованный пульт?

Мои слова немного задели его.

— Что вы, мистер. Приз на месте. Мы ведём честную игру.

Десять шансов против одного шанса из девятисот шестидесяти. Я положил десятицентовую монетку на прилавок, взял в руки ключ и пробил лунку. Я достал из неё туго скатанный комочек плотной бумаги и развернул его.

На бумажке ничего не было.

Я порылся в карманах в поисках десятицентовиков.

— Как жареные орешки. Стоит только начать, и потом уже не остановишься.

Я потерял ещё тридцать центов и только потом набрал на центральной панели восемь вниз и семь вправо. Ещё через несколько секунд я протягивал ему узкую полоску бумаги, при взгляде на которую у него отвис подбородок.

— Первый раз в жизни выигрываю что-нибудь, — сказал я скромно.

Моя скромность стоила ему огорчённого покачивания головой, записи в графе убытков и двух бумажек по десять долларов, которые он отдал мне с заметным сожалением.

Ещё один панч был в «Шведской таверне», кварталом выше по главной улице.

Я выиграл двадцать долларов и там. Других подставок для панча в городе не было.

Следующим по списку шёл Итон-сити.

Сержант Уолтерс оглядел слушателей полицейской академии.

— Насколько известно, мы ни разу не видели его. Тем не менее, мы полагаем, что знаем, как выглядит этот взрывник и какой он человек. — Сержант улыбнулся. — Остаётся самая малость: разыскать его. — Он повернулся к доске и нацарапал мелом какую-то цифирь. — На сегодняшний день взорвано четыре бомбы, погибли три человека, шестеро получили тяжёлые увечья, двадцать три отделались царапинами. — Сержант снова окинул взором сидевших перед ним курсантов.

— Вам нередко доводится слышать присловья типа «внешность обманчива» или «не суди о книге по обложке», и всё же научная криминалистика доказала: преступники того или иного «профиля» зачастую поразительно схожи между собой. Они одинаково думают и даже почти одинаково выглядят. — Сержант Уолтерс сверился с настенными часами. Было три минуты девятого утра. — Мы знаем, например, что люди, подделывающие чеки на мелкие суммы, обычно жаждут попасться и вернуться на нары. В тюрьме они находят общество, более близкое им по духу, чем на воле.

Сержант был худощав, строен и выглядел просто сногсшибательно в своём безукоризненно сшитом и отутюженном мундире.

— Кое-что мы знаем и о взрывниках. — Он снова повернулся к доске и взял мелок. — В нашем городе, считая и предместья, проживает приблизительно четыре миллиона человек.

Он написал 4 000 000, потом зачеркнул, вывел чуть ниже: 2 000 000 и снова улыбнулся.

— Около половины можно исключить сразу: наш взрывник — мужчина.

Я осмотрел контакты. Они были чистые, ни пятнышка ржавчины. Часовой механизм работал безупречно. Я кивнул. Да, в моей последней неудаче повинна не механика. Я угадал: подвели севшие батарейки: взрывателю просто не хватило напряжения. Обычно на картонках с батарейками указан срок годности, но на сей раз я приобрёл дешёвые, выпущенные какой-то захудалой фирмой. Вполне возможно, что они, к тому же, долго валялись на прилавке, дожидаясь своего покупателя.

По ступеням подвальной лестницы дробным эхом прокатился истошный крик моей сестрицы Полы:

— Гарольд, завтрак стынет!

Я накрыл бомбу тряпицей, погасил лампу над верстаком и поднялся в кухню.

— Руки вымой! — велела мать. — Они у тебя чернее ночи.

Я сходил в ванную, вернулся и сел за кухонный стол.

— Что-то у меня сегодня нет аппетита, маменька.

— Съесть всё до последней крошки! — приказала она. — Без доброго завтрака весь день насмарку. Пей свой апельсиновый сок…

— Теперь мы можем исключить ещё полтора миллиона человек, — продолжал сержант Уолтерс. — Взрывник — зрелый мужчина в возрасте от сорока пяти до шестидесяти пяти лет.

Какой-то курсантик в первых рядах поднял руку.

— А как же тот мальчишка Джонсон? Ему и двадцати не было.

— Верно говорите, О'Брайен, — согласился сержант. — Но Джонсон бомбил только полицейские участки и ничего другого. Впервые он попался в двенадцатилетнем возрасте и с тех пор был убеждён, что все полицейские ненавидят и преследуют его, вот и давал сдачи в меру своего разумения. Действовал тупо и прямолинейно, как и подобает молокососу. — Уолтерс положил мелок на полочку под доской и вытер пальцы белоснежным платком. Но сейчас мы имеем дело со взрывником, который поднимает на воздух всё без разбора. Оставляет бомбы в подземке, в автобусах, в любых местах скопления людей.

О'Брайен, рыжеволосый парень с чуть раскосыми глазами, опять тянул вверх руку.

— Но почему ему непременно должно быть от сорока пяти до шестидесяти пяти лет?

— Такой вывод — итог нашего опыта расследования преступлений этого типа. — Уолтерс передёрнул плечами. — Мы не можем сказать, почему взрывники принадлежат к этой возрастной группе. Возможно, потому, что до сорока пяти лет они ещё надеются, что их трудности разрешатся сами собой, а после шестидесяти пяти им уже на всё наплевать.

Моя сестрица имеет привычку читать за завтраком газеты.

— На передовице про взрывы уже не пишут, — заметила она.

Я допил сок и поставил стакан.

— А на кой про них писать? Уже восемь дней, как ничего не взрывается.

— Гарольд, — спросила мать, — какой подарок ты хотел бы получить ко дню рождения?

— Маменька, мне стукнет сорок шесть. По-моему, самое время забыть о днях рождения.

— Я убеждена: людей всегда надо спрашивать, — не унималась мать. — А то ещё купишь что-нибудь ненужное. Думаю, тебе не помешает обзавестись парой новых белых сорочек.

Пола развернула газету.

— Ага, вот, кое-что есть. Впрочем, это всё перепевы старого.

— Не сыпь так много сахару, Гарольд, — сказала мать.

Поле следовало бы заделаться суфражисткой, тогда она была бы совершенно счастлива.

— Почему все убеждены, что бомбы подкладывает мужчина? — спросила она.

— Потому, — ответил я, потягивая кофе, — что у женщины тонкая и нежная душа. Таково всеобщее мнение.

Пола злобно зыркнула на меня.

— Неужели ты и впрямь пытаешься насмехаться надо мной?

— Дети, дети, — вмешалась мать. — Я не потерплю перепалок за столом. Пола, сейчас же отложи газету.

О'Брайен снова поднял руку.

— А почему это не может быть женщина?

Сержант улыбнулся.

— Женщина способна представлять опасность для общества в качестве, скажем, разносчицы бацилл тифа. Но только не как бомбометательница. — Сержант Уолтерс стряхнул с обшлагов меловую пыль. — Мы можем и дальше продолжать наши логические выкладки, не рискуя ошибиться. Взрывник не женат. Вероятно, живёт вместе с матерью. Или со старшими сёстрами. Или с тётушками. Человек он неприметный, и, если на него обращают внимание, то лишь благодаря его вежливости и предупредительности. Он охотно оказывает мелкие услуги. Чёрт возьми, да он может оказаться соседом любого из нас! Вероятно, он не курит и почти не потребляет спиртного.

О'Брайен усмехнулся.

— А по-моему, пропускает стопочку для храбрости, прежде чем подложить очередную бомбу.

Сержант покачал головой.

— Нет. Выпив, люди такого склада либо засыпают, либо начинают блевать. Этот человек — изнеженный толстяк.

— Но зачем он убивает невинных людей?

— О людях он и не думает. Его цель — не они. Он считает, что, устраивая взрывы, мстит фирме, из которой его уволили. Или банкиру, который, как ему кажется, когда-то ограбил его. Или начальству, не давшему ему повышения по службе, которого, опять же, по его собственному мнению, он вполне заслуживал.

— Вечером пойдём к дядюшке Мартину, — объявила мать. — Мы не видели его уже неделю, а между тем нам следовало бы более исправно навещать родственника.

— Дядюшка Мартин — старый зануда, — презрительно бросила Пола.

Мать налила себе ещё кофе.

— Ты права, дочь, но не забывай, что у него только две радости в жизни — общение с нами и турецкая баня.

— Сегодня я могу задержаться на службе, маменька, — сказал я. — Надо обработать счёт Эванса. Не знаю, управлюсь ли к пяти часам.

Пола гаденько улыбнулась.

— Я слышала, неделю назад Корриган получил повышение. А тебя, надо полагать, опять обошли.

— Надо полагать, — сухо ответил я.

— Кадровая политика, — вставила мать.

— Тебе почти сорок шесть, — сказала Пола. — Неужели ты так никогда и не выбьешься в люди?

— Каждый человек на что-то надеется.

— Знаешь, ты просто бесхребетный слюнтяй! — взорвалась моя сестра. — Вот и застрял на этой должностишке!

— О тебя ноги вытирают, а ты и рад, — поддержала её мать. — Пользуются твоей добротой. Ведь Корриган получил должность, которую, по справедливости, надо было предложить тебе.

— Да плевал я на эту должность, — ответил я. — Мне уже не обидно. К тому же, Корриган — славный малый.

Тут я, конечно, лукавил. Корриган ни бельмеса не смыслил в бухгалтерии и повышением своим был обязан заурядной подсидке. Интересно, подумал я, а в других учреждениях такая же кадровая политика?

— Доедай яичницу, Гарольд, — велела мать. — И про бекон не забудь.

Пола злобно расхохоталась.

— Да он и так на снеговика похож!

— Ничего подобного, — ответил я.

— Ay нас… то есть, у полицейского управления, есть что-нибудь конкретное? — не унимался О'Брайен. — Улики? Следы? Что-нибудь, кроме домыслов?

Сержант Уолтерс почувствовал лёгкое раздражение.

— Кроме, как вы выразились, домыслов, у нас нет ничего.

— Отпечатки пальцев?

Уолтерс рассмеялся.

— Будь у нас отпечатки, неужели этот бомбовоз до сих пор разгуливал бы на воле?

— Я имел в виду другое. Может, у нас есть его отпечатки, только они нигде не зарегистрированы. Даже в Вашингтоне.

— Нет, отпечатками мы не располагаем, хотя изучили все найденные фрагменты бомб, клочки обёрточной бумаги и обрывки бечёвки. Ничего.

— Разве Тайсона поймали не благодаря отпечаткам пальцев? — продолжал наседать на сержанта О'Брайен.

Уолтерс кивнул.

— Именно так. Но тогда мы завладели целой бомбой, которая не взорвалась, и обнаружили на одной из батареек отпечатки большого и указательного пальцев. — Сержант ненадолго задумался. — Причём это были отпечатки не Тайсона, а продавца из скобяной лавки. Мы нашли эту лавку и просто следили за каждым покупателем, который приобретал батарейки для фонарика. — Уолтерс усмехнулся. — Тайсону было пятьдесят два года. Пухленький добродушный человечек, живший в доме двух своих тётушек, старых дев. В подвале мы нашли рулон обёрточной бумаги, и тот кусок, в который была запакована бомба, идеально состыковался с концом рулона. Так Тайсон угодил на электрический стул. — Сержант Уолтерс мечтательно вздохнул. — Эх, кабы нам удалось завладеть каким-нибудь изобретением этого новатора, прежде чем оно взорвётся…

Есть люди, которым не только не вредно, но даже полезно иметь несколько фунтов лишнего веса, и я убеждён, что принадлежу к их числу.

— А почему, собственно, ты считаешь, что созерцать тебя — такое уж большое удовольствие? — спросил я Полу. — Ведь ты — кожа да кости. И долговязая. И сидишь у меня на шее.

На щеках сестры вспыхнули два багровых пятнышка.

— Я совершенно не костлява. Просто слежу за своим весом.

— Не понимаю, зачем, — елейным голоском вымолвил я, — если мужчины даже не смотрят в твою сторону.

— Жирный болван! — прошипела Пола.

— Похоже, тебе придётся покупать мужа за деньги, — со злорадной ухмылкой продолжал я. — Надо полагать, когда-нибудь ты так и сделаешь.

— Дети, дети! — рассердилась мать. — Неужели нельзя обойтись без этих перебранок? — Она громко стукнула ложкой по столу. — Допивай кофе, Гарольд, тебе уже пора.

Я взглянул на часы, которые показывали четверть девятого, и спросил:

— У нас есть фонарик?

— Кажется, да, — ответила мать. — Посмотри в кладовке.

Я отыскал фонарь, извлёк из него батарейки и спустился в подвал. Бомба должна была взорваться вчера в половине пятого вечера, но ни по радио, ни по телевизору ни о каких взрывах не сообщили, и, в конце концов, я с огорчением признал, что механизм не сработал. Пришлось ехать на Двенадцатую авеню, к автовокзалу, и незаметно забирать адскую машину. У полицейских великолепная криминалистическая лаборатория, и если им в руки попадёт неразорвавшаяся бомба, это будет очень скверно: никогда не знаешь, что они могут обнаружить.

Я заменил батарейки и снова испытал механизм. На сей раз всё заработало, как надо. Протерев детали бомбы носовым платком, я натянул перчатки и снова собрал её, поставив счётчик времени на половину второго пополудни. Потом я сунул устройство в картонку из-под башмаков, оторвал от рулона кусок обёрточной бумаги, тщательно завернул коробку и перевязал её бечёвкой, подумав при этом, что следующую бомбу, наверное, придётся поместить в водонепроницаемый мешок. Свёрток не представлял ни малейшей опасности, но я обращался с ним крайне осторожно. Поднявшись наверх, я положил бомбу на кухонный стол и сказал:

— Отвези её на автобусную станцию на Шестьдесят восьмой авеню. Взрыватель сработает в половине второго.

Пола поморщилась.

— Не мог, что ли, выбрать более приличное место? Там же трущобы. Женщине на улице показаться нельзя, того и гляди изнасилуют.

— Тебе это не грозит, — желчно ответил я.

Мать горестно вздохнула.

— Сколько ещё ждать? — спросила она. — Когда же мы, наконец, взорвём дядюшку Мартина?

— На следующей неделе, — пообещал я. — Но и после этого придётся подложить ещё несколько бомб, иначе полиция заподозрит, что у взрывника есть какой-то разумный мотив. Если, конечно, мы хотим унаследовать дядюшкин миллион.

— Ой, как же я мечтаю своими руками подложить под него адскую машину! — кровожадно проговорила Пола, и я уловил в её словах отголоски теорий Фрейда.

— Это невозможно! — резко ответил я. — Сама знаешь: дядюшка Мартин никуда не ходит. Только в турецкую баню. Поэтому бомбу подложу я.

— Ну, и сколько людей, по-вашему, соответствует этому собирательному образу? — спросил О'Брайен.

— Трудно сказать, — ответил сержант Уолтерс. — Хорошо бы заиметь картотеку с данными на всех местных жителей и пропустить эти данные через вычислительную машину фирмы «Ай-Би-Эм». Но увы. По моей оценке, таких людей около тридцати тысяч.

— Да, немало. К тому же, они рассеяны по всему городу.

Уолтерс не мог не согласиться с въедливым курсантом.

К пяти часам я всё-таки управился со счётом Эванса и попал домой без четверти шесть, когда сержант Уолтерс загонял в гараж свою машину.

Я почти ничего не знаю о сержанте Уолтерсе. Слышал, что он служит в управлении полиции и занимается какой-то бумажной работой.

Кивнув мне, он зашагал к дому. Мы уже десять лет соседствуем с ним в этом особняке на две семьи и пользуемся одним гаражом, и всё же я сомневаюсь, что сержант узнает меня, если встретит на улице.

Это очень печально. Похоже, люди вообще не замечают меня.

— Я гражданин и исправный налогоплательщик, — заявил я. — И требую, чтобы вы по окончании своей опустошительной деятельности всё вернули в первоначальное состояние.

— Пусть это вас не беспокоит, мистер Уоррен, — сказал инспектор полиции сержант Литтлер. — Городские власти об этом позаботятся. — Он улыбнулся. — Независимо от того, найдём мы что-нибудь или нет.

Он, разумеется, имел в виду тело моей жены. Пока они его не нашли.

— Для этого вам придётся потрудиться, сержант. Весь сад перекопан. Лужайка похожа на вспаханное поле. Вы перевернули вверх ногами весь дом, а теперь, я вижу, ваши люди тащат в подвал отбойный молоток.

Мы сидели на кухне, и Литтлер не спеша потягивал кофе. Он всё ещё был преисполнен уверенности.

— Общая площадь Соединённых Штатов составляет три миллиона двадцать шесть тысяч семьсот восемьдесят девять квадратных миль, включая водоёмы.

Он явно выучивал такие цифры специально для подобных случаев.

— Включая Гавайские острова и Аляску? — язвительно спросил я.

Он не рассердился.

— Их, я думаю, мы можем исключить. Как я уже сказал, общая площадь Соединённых Штатов три миллиона двадцать шесть тысяч семьсот восемьдесят девять квадратных миль. Это горы, города, фермы, озёра и пустыни. И тем не менее, если человек убивает свою жену, он неизменно закапывает её на своей территории.

Естественно, подумал я. Самое безопасное место. Если это сделать в лесу, то какой-нибудь бойскаут в поисках наконечников для стрел непременно наткнётся на неё.

Литтлер снова улыбнулся.

— Каков точный размер вашего участка?

— Шестьдесят на сто пятьдесят футов. Вы хотя бы понимаете, что я потратил годы на то, чтобы создать в саду слой плодородной почвы? Ваши люди подняли весь дёрн, повсюду вылезает глина.

После двух часов, которые он провёл здесь, он всё ещё был уверен в успехе.

— Боюсь, у вас будут более серьёзные причины для беспокойства, чем плодородная почва, мистер Уоррен.

Через окно кухни я видел задний двор. Восемь или десять человек, служащих городского управления, под присмотром полиции серией траншей перекапывали мой двор. Литтлер наблюдал за ними.

— Мы очень основательны. Возьмём на анализ сажу из вашей трубы, тщательно проверим пепел в камине.

— У меня отопление на мазуте. — Я налил себе ещё кофе. — Я не убивал жену. В самом деле, не знаю, где она.

Литтлер взял ещё сахару.

— Тогда как же вы объясняете себе её отсутствие?

— Да никак не объясняю. Эмили просто упаковала ночью чемодан и ушла от меня. Вы заметили, что часть её вещей исчезла?

— Откуда я могу знать, что у неё было? — Литтлер взглянул на фотографию моей жены, которую я ему дал. — Не сочтите за бестактность, но почему вы на ней женились?

— По любви, конечно.

Это было совершенно неправдоподобно, и даже сержант этому не поверил.

— Ваша жена была застрахована на десять тысяч долларов, не так ли? И в вашу пользу?

— Да. — Страховка, конечно, имела значение, но не главное. Основная причина, по которой я избавился от Эмили, была весьма уважительной — я больше не мог её выносить.

Нельзя сказать, что, когда я женился на Эмили, я был охвачен пылкими чувствами. Это мне не свойственно. Думаю, что я вступил в брак главным образом под влиянием общественных представлений, что не следует слишком долго оставаться холостяком.

Мы с Эмили работали в Компании бумажной продукции Маршалла. Я — в качестве старшего бухгалтера, Эмили же была добросовестной машинисткой без каких-либо видов на замужество. Она была заурядной, тихой, скромной женщиной. Одеваться хорошо не умела; беседы её ограничивались обсуждениями погоды. Единственным её интеллектуальным занятием было беглое просматривание газет.

Короче говоря, она была идеальной женой для человека, в представлениях которого брак — это некое соглашение, а не романтический союз.

Но совершенно поразительно, как, заручившись законным браком, заурядная, тихая, покорная женщина смогла превратиться во властную и сварливую жену. Она могла быть хотя бы признательна мне.

— Какие у вас были отношения?

Плохие. Но я ответил иначе:

— У нас были разногласия. Но у кого их нет?

Сержант, однако, был хорошо информирован.

— По словам ваших соседей, вы с женой почти непрерывно ссорились.

Говоря о соседях, он, конечно же, имел в виду Фреда и Вильму Триберов. Поскольку у меня угловой участок, их дом — единственный, находящийся непосредственно рядом с ним. Я сомневаюсь, чтобы голос Эмили долетал через сад до Моррисонов. Но и это было возможно. По мере того как она прибавляла в весе, её голос крепчал.

— Триберы слышали, как вы с женой спорили практически каждый вечер.

— Они могли что-нибудь слышать только в перерывах между своими ссорами. И это ложь, что они слышали нас обоих. Я никогда не повышал голоса.

— Последний раз вашу жену видели в пятницу вечером, в шесть тридцать, когда она входила в дом.

Да, она как раз вернулась из супермаркета с консервированным обедом и мороженым. Это был почти единственный её вклад в искусство кулинарии. Я сам готовил себе завтрак, на ланч я ходил в кафетерий компании, а вечером либо самостоятельно готовил еду, либо ел что-нибудь из того, что требуется разогревать сорок минут при 350 градусах.

— Может, кто-то и видел её в последний раз, — возразил я. — Я же видел её вечером, когда мы были одни. А проснувшись утром, обнаружил, что она упаковала вещи и ушла.

Внизу отбойный молоток начал долбить бетонный пол. От него было столько шуму, что я был вынужден закрыть дверь чёрного хода, ведущую в подвал.

— Кто же всё-таки видел Эмили последним?

— Мистер и миссис Трибер.

Между Эмили и Вильмой, несомненно, было сходство. Обе они превратились в дородных женщин с мужским характером и карликовыми мозгами. Фред Трибер — тщедушный мужчина с водянистыми — то ли по природе, то ли поблёкшими за время супружества — глазами. Но он неплохо играл в шахматы и искренне восхищался присущей мне решительностью, которой ему не хватало.

— В тот вечер в полночь, — сказал сержант Литтлер, — Фред Трибер слышал неземной вопль из вашего дома.

— Неземной?

— Именно так он выразился.

— Фред Трибер лгун, — решительно заявил я. — Полагаю, его жена тоже это слышала?

— Нет. У неё крепкий сон. Но его это разбудило.

— Разбудил ли этот так называемый «неземной» вопль Моррисонов?

— Нет. Они спали, и к тому же они живут на значительном расстоянии от вашего дома. А Триберы всего лишь в пятнадцати футах. — Литтлер набил свою трубку. — Фред Трибер раздумывал, будить ли жену, но решил этого не делать. Она, кажется, с характером. Но заснуть он, однако, не мог. Позже, в два часа ночи, он услышал шум из вашего двора. Он подошёл к окну и там, при свете луны, увидел, как вы копали в саду. Наконец он собрался с духом, чтобы разбудить жену. Они оба видели вас.

— Жалкие шпионы. Так вот откуда вы всё это узнали?

— Да. Почему вы взяли такую громадную коробку?

— Единственная, которую я смог найти. Но по форме она даже близко не похожа на гроб.

— Миссис Трибер думала об этом всю субботу. И когда вы сообщили ей, что ваша жена «уехала и некоторое время её не будет», она, наконец, решила, что вы… э-э… привели тело вашей жены в более компактный вид и похоронили её.

Я налил себе ещё кофе.

— Ну хорошо, и что же вы нашли?

— Мёртвую кошку. — Сержант смутился.

Я кивнул.

— И, следовательно, я виновен в захоронении кошки.

Он улыбнулся.

— Но вы об этом умолчали, мистер Уоррен. Сначала вы отрицали, что вообще что-то захоронили.

— Я считал, что кошки не входят в вашу компетенцию.

— А когда мы обнаружили кошку, вы утверждали, что она умерла естественной смертью.

— Значит, тогда мне так показалось.

— Кошка принадлежала вашей жене, и кто-то раздробил ей череп. Это очевидно.

— У меня нет привычки изучать дохлых кошек.

Он курил свою трубку.

— По моей версии, после того как вы убили свою жену, вы разделались и с кошкой. Возможно, потому, что её присутствие напоминало вам о жене. Или потому, что кошка видела, как вы избавлялись от тела вашей жены, и могла бы вывести нас…

— Право же, сержант, перестаньте, — сказал я.

Он покраснел.

— Но ведь известно же, что животные раскапывают землю в тех местах, где похоронены их хозяева. Собакам, например, это свойственно. Почему бы этого не делать и кошкам?

Я и вправду призадумался над этим. А почему бы не кошкам? Литтлер некоторое время прислушивался к отбойному молотку.

— Когда мы получаем сообщение, что кто-то исчез, наша обычная процедура — это отправить сведения в Бюро по пропавшим. Потом мы выжидаем. Почти всегда через неделю-другую пропавший человек возвращается домой. Обычно после того, как у него кончаются деньги.

— Но, боже мой, почему же тогда вы не поступили так же и на этот раз? Я уверен, что через несколько дней Эмили вернётся домой. Насколько я знаю, она взяла с собой только около ста долларов, а она смертельно боится оказаться перед необходимостью самой себя содержать.

Он ухмыльнулся.

— Когда мы узнаём об исчезновении жены, о человеке, который слышит пронзительный крик, и о двух свидетелях мистического захоронения в саду при лунном свете, мы понимаем, что налицо все признаки преступления. Мы не можем позволить себе ждать.

Как и я. Кроме всего прочего, тело Эмили не может храниться вечно. Вот почему я убил кошку и позаботился о том, чтобы меня видели, когда я закапывал коробку. Но я сказал кислым голосом:

— И поэтому вы незамедлительно хватаете лопаты и начинаете крушить частное владение? Я вас предупреждаю, что подам в суд, если каждый колышек, камень, кирпич и щепотка чернозёма не будут возвращены точно на своё место.

Литтлер был невозмутим.

— И далее. На коврике в вашей спальне мы обнаружили кровь.

— Уверяю вас, это моя собственная кровь! Случайно разбил стакан и порезал руку. — Я опять показал ему заживающий порез. Это не произвело на него впечатления.

— Отговорка, чтобы объяснить это пятно, — сказал он. — Вы специально порезались.

Он, конечно, был прав. Пятно на коврике понадобилось мне в случае, если остальных обстоятельств будет недостаточно для того, чтобы полиция начала поиски.

Я увидел Фреда Трибера, который, облокотившись на забор, разделявший наши территории, наблюдал, как люди сержанта разрушают мой участок.

Я встал.

— Пойду поговорю с этим созданием.

Литтлер последовал за мной во двор. Я прошёл между кучами земли к забору.

— Полагаешь, это был акт добрососедства?

Фред Трибер сглотнул.

— Но, Альберт, я не имел в виду ничего плохого. Я не думаю, что ты действительно это сделал, но ты же знаешь Вильму с её воображением.

Я взглянул на него со злостью.

— В шахматы мы больше никогда с тобой не играем. — Я повернулся к Литтлеру. — Почему вы так уверены, что я избавился от жены именно здесь?

Литтлер вынул трубку изо рта.

— Ваша машина. В пятницу, в половине шестого вечера, вы приехали на ней на станцию обслуживания. Вам её смазали и сменили масло. Служащий, как обычно, наклеил этикетку на стояк двери изнутри, отметив на ней время, когда была закончена работа, и пробег автомобиля по спидометру на тот момент. С тех пор вы проехали на машине лишь восемь десятых мили. И это как раз расстояние от станции до вашего гаража. — Он улыбнулся. — Другими словами, вы поехали на машине прямо домой. По субботам вы не работаете, сегодня воскресенье. Ваша машина не трогалась с места с пятницы.

Я рассчитывал, что полиция заметит эту этикетку. Если бы этого не случилось, мне бы пришлось обратить их внимание на неё как-нибудь по-другому. Я слегка улыбнулся.

— А вам не приходило в голову, что я мог отнести её тело на какой-нибудь пустырь поблизости и закопать там?

Литглер снисходительно хмыкнул.

— Ближайший пустырь находится более чем в четырёх кварталах. Представляется маловероятным, чтобы вы несли её тело по улицам так далеко, даже ночью.

Трибер перевёл взгляд с группы мужчин на моей клумбе.

— Альберт, поскольку ваши георгины всё равно уже выкопаны, не хотите ли поменять свои Розовые Гордон на мои Янтарные Голиаф?

Я развернулся на пятках и прошествовал обратно к дому. Медленно приближался вечер, и постепенно, по мере того как Литтлер получал сообщения от своих людей, уверенность исчезала с его лица.

Темнело, и в полседьмого отбойный молоток в подвале смолк.

Сержант Чилтон вошёл в кухню. Он выглядел усталым, голодным и расстроенным, брюки его были запачканы глиной.

— Внизу ничего. И вообще абсолютно ничего.

Литтлер сжал зубами трубку.

— Ты уверен? Вы везде смотрели?

— Клянусь головой, — ответил Чилтон. — Если бы тело было где-то здесь, мы бы его нашли. Люди во дворе тоже закончили.

Литтлер свирепо посмотрел на меня.

— Я знаю, что вы убили свою жену. Я чувствую это.

Есть что-то жалкое в том, когда обычно разумный человек взывает к своей интуиции. Но как бы то ни было, в данном случае он был прав.

— А не приготовить ли мне сегодня вечером печёнку с луком, — бодро сказал я. — Целую вечность её не ел.

С заднего двора в кухню вошёл полицейский.

— Сержант, я только что говорил с этим… соседом Трибером.

— Ну и что? — нетерпеливо потребовал Литтл ер.

— Он говорит, что у мистера Уоррена есть летний домик на озере в округе Байрон.

Я чуть не уронил пакет с печёнкой, который вынул из холодильника.

Этот идиот Трибер со своей болтовнёй!

У Литтлера расширились глаза. Его настроение мгновенно изменилось, и он, довольный, засмеялся.

— Вот оно! Они всегда, всегда закапывают их на своей собственной земле.

Наверное, я побледнел.

— И ногой не смейте ступить на эту землю! С тех пор как я её купил, я вложил в неё две тысячи долларов, а после вторжения ваших вандалов от неё ничего не останется.

Литтл ер рассмеялся.

— Чилтон, захватите несколько прожекторов и соберите людей. — Он повернулся ко мне. — Ну, и где же находится ваше скромное убежище?

— Я категорически отказываюсь отвечать. Вы же знаете, я никак не мог добраться туда. Вы забыли, что по спидометру моего автомобиля видно, что я никуда не уезжал с вечера пятницы.

Он преодолел это препятствие:

— Вы могли перекрутить спидометр назад. Ну, так где же находится коттедж?

Я скрестил руки на груди, Литтлер улыбнулся.

— Я отказываюсь отвечать.

— Бессмысленно тянуть время. Или вы собираетесь прокрасться туда ночью, выкопать её и закопать где-нибудь в другом месте?

— У меня нет подобных намерений. Но я настаиваю на своём конституционном праве хранить молчание.

Литтлер позвонил по телефону местным властям в округ Байрон, и через сорок минут у него был точный адрес моего коттеджа.

— А теперь слушайте, — угрожающе произнёс я, когда он, наконец, положил трубку телефона. — Вы не смеете устроить там такой же погром, как здесь. Я немедленно позвоню мэру и добьюсь, чтобы вас уволили.

Литтлер был в хорошем настроении и потирал руки.

— Чилтон, проследи, чтобы завтра сюда приехали рабочие и всё вернули на своё место.

Я проводил Литтлера до двери.

— Каждый цветок, каждый кусочек дёрна, иначе я свяжусь со своим адвокатом.

Печёнка с луком в тот вечер не доставила мне удовольствия. В половине двенадцатого раздался тихий стук в заднюю дверь, и я пошёл открыть её.

У Фреда Трибера был сокрушённый вид.

— Прошу меня извинить.

— Какого чёрта ты упомянул о коттедже?

— Мы разговаривали, и у меня просто сорвалось с языка.

Я с трудом сдерживал гнев.

— Они там всё разрушат. И как раз после того, как мне удалось сделать отличный газон.

Взбешённый, я мог ещё долго продолжать в том же духе, но взял себя в руки.

— Твоя жена спит?

Фред кивнул.

— До утра она не проснётся. Ночью она никогда не встаёт.

Я взял шляпу и пиджак и пошёл с Фредом к нему в подвал.

В прохладном месте под брезентом лежало тело Эмили. Я считал, что на некоторое время это вполне подходящее место. Вильма никогда не спускается вниз, за исключением тех дней, когда устраивает стирку.

Мы с Фредом перенесли Эмили обратно в мой дом и положили в подвал. Впечатление было такое, что там прошло сражение. Мы опустили её тело в одну из глубоких ям и насыпали сверху около полутора футов глины и земли. На этом мы свою задачу выполнили. Фред выглядел несколько нервным.

— Ты уверен, что они не найдут её?

— Конечно, нет. Лучше всего прятать там, где уже искали. Завтра сюда вернутся рабочие. Закопают ямы и восстановят пол.

Мы поднялись в кухню.

— Я действительно должен ждать целый год? — жалобно спросил Фред.

— Безусловно. Мы не можем шутить с такими вещами. Месяцев через двенадцать или около того ты можешь убить свою жену, а я спрячу её у себя в подвале, пока у тебя в доме не закончат поиски.

Фред вздохнул.

— Как ещё долго её терпеть! Но всё правильно, мы честно бросили монету, и ты выиграл. — Он откашлялся. — Ты ведь не всерьёз это сказал, правда, Альберт?

— Что сказал?

— Что никогда больше не будешь играть со мной в шахматы?

Когда я подумал о том, что в этот момент полиция творит с моим коттеджем и садом, я был готов сказать ему, что именно это и имел в виду. Но у него был настолько жалкий и раскаивающийся вид, что я вздохнул и ответил:

— Наверное, нет.

Фред просиял.

— Тогда я пойду за доской.

У человека была рыхлая и дряблая физиономия, на носу болтались очки без оправы, но пистолет он держал уверенно и целился точно. Узнав о причине его появления, я удивился собственному спокойствию. И сказал:

— Обидно умирать в неведении. Кто нанял вас убить меня?

— Как знать, может, я ваш личный враг, — мягко ответил он.

Я смешивал коктейль в своём кабинете, когда услышал, как он входит, и обернулся. Налив себе бокал, я проговорил:

— Своих врагов я нажил сам. А вас я не знаю. Вас наняла моя жена?

— Совершенно верно. — Он ухмыльнулся. — И причина должна быть очевидна для вас.

— Да, — сказал я. — У меня есть деньги, и она хочет их получить, все до последнего цента.

Он безучастно разглядывал меня.

— Сколько вам лет?

— Пятьдесят три года.

— А вашей благоверной?

— Двадцать два.

Он прищёлкнул языком.

— Вы были наивны, если надеялись на устойчивый брак, мистер Уильямс.

Я пригубил бокал.

— Вообще-то я предвидел, что через год-другой разведусь и понесу ощутимые расходы. Но такой смерти не ждал.

— Ваша супруга — очаровательная, но алчная дама, мистер Уильямс. Странно, что вы этого не замечали.

Я взглянул на пистолет.

— Подозреваю, что убивать вам не впервой.

— Совершенно верно.

— И, надо думать, это доставляет вам удовольствие.

Он кивнул.

— Я готов признать, что это патология, но так уж сложилось.

Я молча смотрел на него и ждал. Потом сказал:

— Вы здесь уже больше двух минут, а я всё жив.

— Нам некуда спешить, мистер Уильямс, — проворковал он.

— Ага, стало быть, убийство само по себе не главное. Вы непременно должны насладиться предшествующими мгновениями.

— Вы очень проницательны, мистер Уильямс.

— И чем усерднее я стану так или иначе развлекать вас, тем дольше проживу?

— Разумеется, в определённых пределах.

— Естественно. Выпьете чего-нибудь, мистер…

— Смит. Легко запоминается. Да, спасибо. Только позвольте мне понаблюдать, как вы наливаете.

— Трудно представить, что я храню отраву специально для такого случая.

— Трудно, но можно.

Он проследил, как я смешиваю коктейль, и сел в кресло.

Я устроился на диване.

— И где же будет моя жена во время убийства?

— На вечеринке, мистер Уильямс. Там будет дюжина гостей, готовых присягнуть, что она всё время была у них на глазах.

— Меня убьёт взломщик? Грабитель?

Он поставил стакан на кофейный столик.

— Да. Убив вас, я, разумеется, вымою свой стакан и поставлю его на место. А уходя, сотру свои отпечатки со всех дверных ручек, к которым прикасался.

— Вы заберёте что-нибудь? Дабы придать правдоподобия картине?

— Это не нужно, мистер Уильямс. Полиция решит, что после убийства грабитель струхнул и убежал с пустыми руками.

— Вон та картина на стене стоит тридцать тысяч, — сказал я.

Он на миг скосил глаза на картину и вновь уставился на меня.

— Соблазнительно, мистер Уильямс, но я не хочу иметь ничего такого, что хотя бы отдалённо связывало бы меня с вами. Я ценю произведения искусства, особенно дорогие, но не до такой степени, чтобы рисковать угодить на электрический стул. — Он усмехнулся. — Или вы предлагаете мне это полотно в обмен на вашу жизнь?

— У меня мелькнула такая мысль.

Он покачал головой.

— Извините, мистер Уильямс, но если уж я взялся за дело, то не пойду на попятную. Профессиональная этика, знаете ли.

Я поставил свой стакан на кофейный столик рядом с бокалом Смита.

— Вы ждёте, когда я выкажу страх?

— Рано или поздно выкажете.

— И тогда вы убьёте меня?

Он похлопал глазами.

— Трудно это, мистер Уильямс, бояться и скрывать свой страх.

— Вы надеетесь, что ваши жертвы будут просить пощады?

— Они всегда просят в той или иной форме.

— Взывают к вашей человечности? Но это бессмысленно.

— Бессмысленно.

— Деньги предлагают?

— Очень часто.

— И это тоже не помогает.

— До сих пор не помогало, мистер Уильямс.

— За картиной, которую я вам показал, мистер Смит, находится сейф.

Он снова взглянул на картину.

— И что с того?

— В нём пять тысяч долларов.

— Немалые деньги, мистер Уильямс.

Я взял свой бокал и подошёл к картине. Открыл сейф, достал бурый конверт и допил свой коктейль. Затем поставил пустой бокал в сейф и повернул ручку.

Взор Смита был прикован к конверту.

— Принесите его сюда, пожалуйста.

Я положил конверт на столик перед его носом. Несколько секунд Смит разглядывал его, потом поднял глаза.

— Вы и впрямь думаете, что можете купить меня?

Я закурил сигарету.

— Нет. Похоже, вы неподкупны.

Он насупил брови.

— Тем не менее, вы даёте мне пять тысяч.

Я взял конверт и высыпал его содержимое на столик.

— Старые счета. Вам в них никакого проку.

Смит побагровел.

— Тогда зачем вы всё это устроили?

— Ну, например, чтобы подойти к сейфу и поставить в него ваш стакан.

Он метнул взгляд на бокал на столике.

— Это был ваш стакан, а не мой.

Я улыбнулся.

— Нет, мистер Смит, ваш. И я представляю себе, как удивятся сыщики, увидев пустой бокал в моём сейфе. Коль скоро я буду убит, им, я надеюсь, достанет ума снять с бокала отпечатки пальцев.

Смит прищурился.

— Я ни на миг не сводил с вас глаз. Вы не могли подменить бокал.

— Неужели? Насколько помню, вы дважды смотрели на картину.

Он машинально взглянул на неё снова.

— Всего секунд у-другую.

— А мне больше и не надо.

Лицо Смита покрылось испариной.

— Я утверждаю, что это невозможно.

— В таком случае, боюсь, вы будете очень удивлены, когда к вам нагрянет полиция. И очень скоро у вас появится прекрасная возможность посидеть на электрическом стуле. Вы разделите участь ваших жертв, ожидающих смерти, и, вдобавок, у вас будет гораздо больше времени, чтобы натешиться мыслями о ней. Уверен, что вы читали статьи о казнях на электрическом стуле.

Кажется, его палец коснулся спускового крючка.

— Интересно, как вы будете умирать? — произнёс я. — Наверное, вы убеждены, что встретите смерть достойно и невозмутимо. Но это — лишь утешительный самообман, мистер Смит. Скорее всего, вас придётся тащить волоком..

— Откройте сейф, или я вас убью, — деревянным голосом проговорил он.

Я рассмеялся.

— На самом деле, мистер Смит, мы оба прекрасно знаем, что вы убьёте меня как раз в том случае, если я открою сейф.

Прошло с полминуты, прежде чем он заговорил.

— Как вы намерены поступить с бокалом?

— Если вы меня не убьёте — а я склонен думать, что теперь вы этого не сделаете, — то я отправлю его в частное сыскное бюро, чтобы они там сняли отпечатки пальцев и сохранили их. Я положу их в конверт и запечатаю вместе с письмом, содержащим все необходимые сведения, а потом распоряжусь, чтобы конверт отправили в полицию, если я погибну насильственной смертью или в результате несчастного случая.

Смит долго смотрел на меня, потом вздохнул.

— В этом нет нужды. Сейчас я уйду, и вы больше никогда не увидите меня.

Я покачал головой.

— Мой план лучше. Он вселяет в меня уверенность в завтрашнем дне.

Он задумался.

— Почему бы вам сразу не пойти в полицию?

— У меня есть на то причины.

Смит посмотрел на свой пистолет и сунул его в карман. До него, наконец, дошло.

— Но ведь ваша жена может нанять другого убийцу.

— Конечно.

— А обвинят меня, и я отправлюсь на электрический стул.

— Боюсь, что так. Если только… Если только она будет в состоянии нанять другого убийцу.

— Да ими хоть пруд пруди… — он осёкся.

Я улыбнулся.

— Моя жена сказала вам, где она сейчас?

— У каких-то Питерсонов. Она покинет их в одиннадцать часов.

— Одиннадцать? Удобное время. Сегодня будет тёмная ночь. Питерсоны живут в Бриджхэмптоне, — сказал я и назвал Смиту номер дома.

Наши взгляды встретились.

— Вам придётся сделать это, чтобы обезопасить себя, — мягко произнёс я.

Смит медленно застегнул пальто.

— А где будете вы в одиннадцать часов, мистер Уильямс?

— В своём клубе. Вероятно, буду дуться в карты в обществе пяти-шести приятелей. Несомненно, они будут сочувствовать мне, когда я получу весть, что моя жена… застрелена?

— Всё зависит от обстоятельств. — Смит тускло улыбнулся. — Вы когда-нибудь любили её?

Я взял со стола малахитовую статуэтку и принялся вертеть её в пальцах.

— Вот вещица, к которой я был очень привязан, когда купил её. Но теперь она мне наскучила. Пора обзавестись новой.

Когда Смит ушёл, я завёз стакан в сыскное бюро, а потом поехал в клуб.

Не стакан из сейфа, разумеется, на нём не было ничьих отпечатков, кроме моих собственных. Я отвёз туда стакан, который Смит, уходя, оставил на столе. Отпечатки его пальцев оказались очень чёткими.

— Лично я считаю, что колбаса — одно из величайших изобретений человечества, — сказал Генри Чандлер. — А уж бутерброд с колбасой — комбинация не только питательная, но и замечательно удобная. Процесс его поглощения не мешает другим занятиям. Вы можете читать, или смотреть телевизор, или держать револьвер. — Он откусил от бутерброда. Прожевал. Проглотил. Потом улыбнулся. — Вы, мистер Дэвис, и моя жена были осторожны. Чрезвычайно осторожны, и теперь это работает на меня. Конечно, я постараюсь создать видимость самоубийства. Но если полиция не даст себя провести и решит, что имеет дело с убийством, она станет в тупик в поисках мотива. Нет никакой видимой взаимосвязи между мною и вами, кроме того факта, что я — один из двадцати ваших служащих.

Я чувствовал, как похолодели мои пальцы.

— Ваша жена догадается и пойдёт в полицию.

— Вы так думаете? Сомневаюсь. Женщина на многое способна ради своего любовника… пока он жив. Но если он мёртв, это уже совсем другое дело. Женщины — очень практичный народ, мистер Дэвис. И не забудьте: она будет только подозревать, что, возможно, это я вас убил. Но знать-то она не будет. И уже одна эта неуверенность помешает ей пойти в полицию. Она скажет себе (и с полным основанием), что нет никакого смысла предавать гласности свою связь с вами. Найдётся, наверное, не один десяток людей, которые могли бы желать вашей смерти.

В моём голосе прозвучали нотки отчаяния:

— Полиция проверит всех и каждого. Они обнаружат, что вы остались здесь после того, как все ушли.

Он покачал головой.

— Не думаю. Никто не знает, что я здесь. Я ушёл вместе со всеми. А потом вернулся, зная, что вы остались один. — Он прожевал ещё один кусок бутерброда. — Я, мистер Дэвис, решил, что разумнее всего убить вас в перерыве на ланч. Полиции труднее всего будет выяснить, кто где находился именно в это время. Люди перекусывают, прогуливаются, делают покупки или, наконец, возвращаются на свои рабочие места. Что бы они ни говорили, подтвердить или опровергнуть их показания будет практически невозможно.

Он опять сунул руку в пакет из коричневой бумаги.

— Обычно я перекусываю в любом из окрестных кафетериев. Но я ведь не из тех, чьё присутствие — или отсутствие — замечают. Я, мистер Дэвис, две недели дожидался, чтобы вы замешкались после ухода остальных. — Он улыбнулся. — И вот сегодня утром я заметил, что вы принесли с собой свой ланч. Вы что, решили, что сегодня будете слишком заняты, чтобы выйти перекусить?

Я облизнул губы:

— Да.

Он поднял верхний ломтик хлеба и взглянул на две маленькие колбаски.

— Человеческий организм реагирует на раздражители довольно странным образом. Как я понимаю, на стрессовые ситуации — огорчение, страх, гнев — он часто откликается ощущением голода. И меня в данный момент, мистер Дэвис, одолевает прямо-таки волчий голод. — Он улыбнулся. — Вы в самом деле не хотите разделить со мной трапезу? В конце концов, бутерброды ведь ваши.

Я промолчал.

Он промокнул губы бумажной салфеткой.

— На нынешней стадии эволюции человек всё ещё нуждается в мясе. Однако что до меня, с моей чувствительностью — у меня удовольствие от мяса сопряжено с некоторыми сложностями. Например, к бифштексу я всегда приближаюсь не без опаски. Видите ли, если на зуб мне попадёт хотя бы кусочек хряща, меня это до того выбивает из колеи, что я ничего в рот взять не могу.

Он изучающе посмотрел на меня.

— Вы, наверное, думаете: «Что за истерик! Разговаривать о еде в такую минуту!»— Он задумчиво кивнул. — Что ж, я и сам не знаю, почему медлю застрелить вас. Может, потому, что боюсь поставить финальную точку? — Он пожал плечами. — Но даже если я, в самом деле, боюсь, позвольте вас заверить, что я решительно намерен довести дело до конца.

Я отвёл взгляд от бумажного пакета и потянулся за пачкой сигарет на моём столе:

— Вы знаете, где сейчас Элен?

— Вы хотели бы с нею проститься? Или надеетесь, что она могла бы отговорить меня от задуманного? Очень сожалею, мистер Дэвис, но ничем не могу помочь. Элен уехала в четверг к сестре и проведёт у неё неделю.

Я закурил, глубоко затянулся:

— Умирать мне не жаль. Думаю, я сполна рассчитался с миром и с его обитателями.

Он непонимающе покачал головой.

— Это случилось трижды, — сказал я. — Трижды. До Элен была Беатрис, а до Беатрис была Дороти.

Он вдруг улыбнулся.

— Так вы хотите выиграть время? Ничего не выйдет, мистер Дэвис. Я запер наружную дверь. Если кто-нибудь вернётся раньше часа — в чём я сомневаюсь, — он не сможет войти. А если он будет очень уж настырно стучать, я попросту пристрелю вас и уйду через чёрный ход.

Кончики моих пальцев оставили влажные следы на поверхности стола.

— Любовь и ненависть — близкие соседи, Чандлер. Особенно у меня. Когда я люблю или ненавижу, я предаюсь этому всей душой. — Я уставился на кончик своей сигареты. — Я любил Дороти и был уверен, что она любит меня. Мы должны были пожениться. Я на это рассчитывал. Я ждал этого. Но в последнюю минуту она сказала, что не любит меня. И никогда не любила.

Чандлер улыбнулся и откусил большой кусок бутерброда.

Я прислушался к шуму улицы за окнами.

— Мне она не досталась, но и другим тоже. — Я перевёл взгляд на Чандлера. — Я убил её.

Он моргнул и уставился на меня:

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Сейчас это уже ничего не меняет. — Я сделал глубокую затяжку. — Да, я убил её, но для меня этого было мало. Понимаете, Чандлер? Слишком мало. Я ненавидел её. Ненавидел.

Я раздавил сигарету и спокойно продолжал:

— Я купил нож и ножовку. А когда закончил, утяжелил мешок камнями и бросил расчленённое тело в реку.

Лицо Чандлера побледнело.

Я с ненавистью глядел на окурок в пепельнице.

— А через два года я познакомился с Беатрисой. Она была замужем, но мы бывали в обществе вместе. В течение полугода. Я думал, она любит меня так же, как я любил её. Но когда я предложил ей взять развод, выйти замуж за меня, она рассмеялась. Она смеялась.

Чандлер сделал шаг назад.

Я чувствовал, как пот выступает у меня на лице.

— На этот раз ножовки и ножа мне было мало. Это не удовлетворило бы меня. — Я наклонился вперёд. — Ночью я отнёс мешок к хищникам. При свете луны. И я наблюдал, как они с рычанием терзали мясо и ждали у решётки, не достанется ли им ещё.

Чандлер вытаращил глаза.

Я медленно поднялся. Я протянул руку к бутерброду, который он оставил на моём столе, и снял верхний ломоть хлеба. Я улыбнулся:

— Свиные кишки продаются густо подсоленными, Чандлер. Вы этого не знали? В небольшой круглой коробке. Пятьдесят фунтов кишок за восемьдесят восемь центов.

Я вернул ломоть хлеба на его место.

— Вы знаете, что колбасный шприц стоит всего тридцать пять долларов?

Я улыбнулся, глядя мимо него вдаль.

— Сначала вы снимаете мясо с костей — у мясников это называется «обвалка мяса». Потом нарезаете его на куски подходящего размера. Постное мясо, жир, хрящи.

Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Ваша жена не захотела расстаться с вами, Чандлер. Она играла со мной всё это время. Я любил её и ненавидел. Ненавидел, как ещё никого на свете. И я вспомнил этих хищных кошек, и как они смаковали каждый…

В глазах Чандлера стоял ужас.

Я сказал:

— Как вы думаете, где сейчас Элен на самом деле?

И протянул ему недоеденный бутерброд.

После похорон я проводил Элен к машине. Когда мы остались одни, она повернулась ко мне:

— Я уверена, что Генри ничего о нас не знал. Не могу понять, с чего он вздумал покончить с собой, да ещё у тебя в кабинете.

Я выехал из кладбищенских ворот и улыбнулся:

— Понятия не имею. Наверное, съел что-нибудь.

Я вошёл в вестибюль мэрии с коробкой, завёрнутой в бумагу, и быстрым шагом направился к лифту. Стоявший у двери полицейский пристально посмотрел на меня, но не окликнул. Возможно, его внимание привлекла моя живописная борода.

Я поднялся на третий этаж, миновал ещё двух полицейских (один из них почесал подбородок и нахмурился) и открыл дверь приёмной мэра. Там в углу за столом у высокой двери сидел молодой человек. Увидев мою ношу, он захлопал глазами и нервно спросил:

— Чем могу служить?

— Мне надо немедленно побеседовать с мэром.

— Вы с ним условились? Он вас ждёт?

— Нет, — я взглянул на часы. — Но это очень срочно.

— Минутку, — проговорил юноша, облизал пересохшие губы и поспешно скрылся за высокой дверью, заперев её за собой. Я слышал, как щёлкнул замок. Минуты четыре стояла тишина, потом кто-то опасливо открыл дверь из коридора. В приёмную заглянул долговязый мужчина в синем костюме, за его спиной толпились полицейские.

Долговязый посмотрел на коробку, потом на меня, словно оценивая положение, подал какой-то знак полицейским и с опаской вошёл в приёмную.

— Вы хотите встретиться с мэром? — спросил он.

— Да, — подтвердил я. — Вы и есть мэр Петтибоун?

— Нет, я Уаймар, его помощник, — долговязый выдавил улыбку. — Зачем вам к мэру?

— По личному делу.

Наступила напряжённая тишина. Уаймар прислушался. Уловив звук, исходивший из моей коробки, он указал на неё и нервно спросил:

— Что это там тикает?

В коробке действительно тикало. Я повернулся и чуть было не выронил её, но успел подхватить. Помощник мэра в страхе зажмурился, потом открыл глаза и облегчённо вздохнул.

— Что в коробке? — спросил он.

— Это вас не касается, — я взглянул на часы. — У меня всего десять минут и ни секундой больше. Мне надо поговорить с мэром.

Помощник вздрогнул и сделал шаг в мою сторону.

— Десять минут? Почему такая спешка? Мэр очень занят. Не могли бы вы прийти позже?

— Нет, — я сел на стул и поставил коробку рядом. — Если вы не пропустите меня, я буду прорываться силой.

Дальнейшие события развивались с молниеносной быстротой. Уаймар схватил мою коробку, бросился к двери в коридор и истошно завопил:

— Ведро! Скорее! Через десять минут эта штука взорвётся!

Я ринулся за ним.

— Какое вы имеете право!

Уаймар не обратил на меня ни малейшего внимания.

— Чёрт! Давайте скорее воды!

С десяток полицейских бестолково забегали туда-сюда. Взломали замок кладовки. Там стояли щётка и пылесос, валялись тряпки. Была раковина, но ведра не было. Полицейский проворно заткнул слив и пустил воду.

— Мистер Уаймар, сюда!

Помощник бросил коробку в раковину.

— Она водонепроницаемая, — тихо сказал я.

Уаймар вытаращил глаза.

— Водонепроницаемая? — Он замахал руками. — Отойдите все! Каждую секунду может грянуть взрыв!

Толпа увлекла меня в дальний конец коридора.

— Позвоните в полицию, пусть пришлют сапёров! — надрывался Уаймар.

Полицейский козырнул.

— Слушаюсь! Какой там номер?

Уаймар позеленел. Еле сдерживаясь, он повернулся к сержанту и сказал:

— Мёрфи, вызовите сапёрную бригаду.

Сержант ушёл, и настала моя очередь. Помощник мэра распорядился схватить меня и отвести на второй этаж, а сам бросился эвакуировать из здания людей. Спустя четверть часа он вернулся в прекрасном расположении духа и объявил:

— Сапёры прибыли, — после чего достал из кармана лист бумаги и протянул мне. — Это нашли под обёрткой вашей коробки. Ваша записка?

Я прищурился и стал читать: «Мэру Петтибоуну. Я возмущён Вашим произволом в деле о строительстве памятника ветеранам войны. Эти действия не отвечают интересам общества. Поскольку законного способа сместить Вас с должности нет, я вынужден Вас взорвать. Мститель».

Я покачал головой.

— Нет, это не мой почерк. У меня более разборчивый.

Уаймар бросил на меня грозный взгляд.

— Вы или не вы сочинили эту записку?

— Уважаемый, зачем посылать предупреждение, если хочешь взорвать здание?

— Мало ли чокнутых.

Я улыбнулся.

— А на бумаге есть отпечатки моих пальцев?

— Ваше имя? — спросил Уаймар.

— Джеймс Беллингтон.

— Адрес?

— Мотель «Мелфорд». Мерзкая дыра, но на лучшее у меня пока нет денег.

— Вы что, один из тех, кто вложил личные средства в строительство памятника ветеранам на востоке города?

Я помолчал, подёргал себя за бороду и ответил:

— Ни слова не скажу без адвоката.

В комнату вошёл огромный полицейский в причудливом шлеме с забралом, вероятно, сапёр. На нём была диковинная толстенная куртка, в руках он держал мою насквозь мокрую коробку. Подняв забрало шлема, он доложил:

— Проверили. Там только дешёвый будильник и больше ничего.

— Конечно, — подал голос я. — А вы чего ждали? Бомбы?

— Вы всё ещё хотите встретиться с мэром Петтибоуном? — хрипло спросил меня Уаймар.

— Сейчас я уже не расположен к беседе, — я улыбнулся. — А вы неплохо охраняете мэра. Желающим его взорвать придётся проявить изобретательность.

Уаймар с прищуром посмотрел на меня. Я встал.

— Всего хорошего, господа.

— Не забудьте свои часы, — спохватился помощник мэра.

Я пожал плечами.

— Боюсь, от них мало что осталось. Передайте обломки в полицейский музей и скажите мэру Петтибоуну, что я вернусь.

В вестибюле первого этажа я купил пачку коротких сигар, закурил и медленно вышел на улицу. На углу остановился у киоска и принялся разглядывать журналы, предназначенные для озабоченных мужчин.

— Какая гадость! — сказал я.

Пожилой продавец в потрёпанном пальто, с сумкой для мелочи на поясе, вздохнул.

— Вот что, дорогой, если не хотите это читать, не читайте, или гоните монету и прячьте покупку за пазуху.

— Я не возьму эту дрянь и даром. Надо бы вовсе запретить печатать и продавать такую грязь!

Продавец начал сердиться.

— Тогда ступайте в библиотеку и возьмите там приличную книгу. Моё дело — предлагать людям то, что им нужно. Одному — одно, другому — другое.

Я ткнул тростью в стену киоска.

— Достаточно одной гранаты, чтобы разметать всю вашу макулатуру.

Продавец посмотрел на меня с тревогой. Я же попыхал сигарой и зашагал дальше. Дойдя до перехода через улицу, остановился и бросил взгляд через плечо. У газетного киоска стоял долговязый мужчина в длинном пальто военного покроя и явно о чём-то расспрашивал продавца. Оба смотрели в мою сторону, старик недоумённо пожимал плечами.

Светофор мигнул, и я перешёл дорогу. В дешёвой лавочке купил будильник, две батарейки и два ярда телефонного шнура. Выйдя на улицу, я закурил вторую сигару, прошёл несколько кварталов и остановился у безвкусного массивного фасада Музея изобразительных искусств. Сколько же надо динамита, чтобы взорвать такое монументальное уродство?

Бросив сигару на тротуар, я поднялся по ступеням и вошёл в музей. Побродив по залам, добрался, наконец, до галереи в глубине здания, где была выставка полотен Утрилло, Пикассо и Модильяни. Я — человек консервативных взглядов, и их мазня вызывала у меня отвращение. Я заскрежетал зубами.

— Мерзость! Форменная мерзость! — сказал я и даже ударил тростью по медной табличке с надписью.

Передо мной тотчас вырос охранник.

— Прошу этого не делать, сэр, медь легко мнётся.

Я ткнул пальцем в одну из картин и воскликнул:

— Мазня! Пустой перевод холста и красок! Сжечь всё это! А ещё лучше — взорвать!

— Осторожно, сэр, вы можете продырявить картину, а мне отвечать.

Чтобы обрести душевное равновесие, я отправился в зал старых голландцев и минут двадцать проторчал там. Когда я снова вышел на улицу, то заметил того же долговязого в длинном пальто. Он спускался с крыльца музея. Значит, был там вместе со мной. Я подёргал бороду и, решив запутать его, начал входить в магазины и выходить через задние двери. После нескольких таких трюков мне удалось оторваться от преследователя. Неподалёку от своего мотеля я заглянул в бакалейную лавку, купил сто грамм масла, бутылку молока, хлеб, колбасу и пакет сахару. Войдя в «Мелфорд», сразу же заметил долговязого в полувоенном пальто. Он сидел в вестибюле и читал газету.

Поднявшись к себе, я соорудил бутерброд и перечитал вчерашнюю статью о проекте мемориала ветеранам. На берегу озера хотели возвести громадный комплекс, для чего надо было снести несколько стоявших там домов. Цены на квартиры в них, естественно, разом подскочили, поскольку предполагалась, что городские власти будут выкупать их по любой цене. Однако на вчерашнем заседании городского совета по настоянию мэра было решено перенести стройку с восточного берега на северный, в более дешёвый район. Понятно, что люди, купившие квартиры на восточном берегу, вылетели в трубу, ибо их вложения в недвижимость обесценились.

Зазвонил телефон. Это был Джефри Мейпл. В колледже мы с ним жили в одной комнате и остались друзьями на всю жизнь, поскольку наши взгляды на многие её стороны поразительно совпадали.

— Ну, что, был в мэрии? — спросил Джефри. — Как там?

— Как я и думал.

— После обеда опять пойдёшь?

— Разумеется. Надеюсь, ты звонишь не из своей комнаты?

— Нет, из автомата.

— Молодец, — я повесил трубку, доел бутерброд и допил молоко. После этого открыл шкаф, снял с полки стоявшую там ещё одну коробку и принялся за работу. В два часа всё было закончено, и я позвонил управляющему мотелем.

— Во сколько сегодня закрывается мэрия?

— Это мистер Веллингтон?

— Да.

Воцарилось долгое молчание. Похоже, управляющий с кем-то совещался. Наконец он ответил:

— Мэрия работает до восьми, но многие её отделы закрываются в пять.

— Ага, — я посмотрел на часы. — Время ещё есть. Через двадцать минут мне понадобится машина. Вызовите, пожалуйста, такси.

Докурив сигару, я надел пальто, взял коробку и вышел из комнаты. Управляющий смерил меня подозрительным взглядом.

— Такси ждёт, сэр.

У мотеля стояла одна машина. Я сел в неё и, сказав, куда ехать, заметил за собой моторизованный «хвост». Подъехав к мэрии, я увидел, что у входа стояла диковинная машина из прочной стали, с какой-то большой клеткой в кузове.

В вестибюле толпилось множество людей, в лифт никого не пускали. Я думал, что не пустят и меня, но путь оказался свободным. На третьем этаже лифтёр открыл дверцу, я вышел, и лифт поехал вниз. В коридоре никого не было, гулкий стук моих каблуков создавал раскатистое эхо. В углу приёмной мэра сидел всё тот же нервный юнец.

— Я хочу поговорить с мэром не позже чем через десять минут, — объявил я.

— Разумеется, — поспешно сказал юнец. — Присядьте.

Я сел на кожаный диван и осторожно поставил коробку рядом. Секретарь откашлялся.

— Можно попросить вас о небольшом одолжении? — спросил он и встал. — Мне надо чуть подвинуть шкаф. Вы не поможете?

— Конечно, помогу, — я поднялся, оставив коробку на месте, и взялся за шкаф. И тут же дверь из коридора распахнулась, в приёмную ворвались Уаймар и полицейские. Следом — двое в толстых курках и шлемах с забралами.

— Всем выйти! — приказал один из них. — Коробку не трогать! Сейчас вкатим аппарат и просветим её рентгеном.

Загнав меня в дальний конец коридора, помощник мэра зашипел:

— Вы что, не можете избавиться от навязчивой идеи?

— Какой навязчивой идеи?

— Зачем вы хотели взорвать газетный киоск?

Я тупо захлопал глазами.

— Сэр, я никогда…

Он поднял руку, призывая меня к молчанию.

— Не отпирайтесь. И музей грозили взорвать. Нам это известно.

— Я говорил, что надо взорвать только галерею модерна, — уточнил я. — Вы видели выставленную там мазню?

— Нам известно также, что вы купили ещё один будильник, батарейки и провод.

Распахнулась дверь, из приёмной вышел забронированный полицейский.

— Там, несомненно, бомба. Рентген помог разглядеть часы, провода и какой-то наполнитель.

Следующие четыре часа я провёл в кутузке. Потом там появился Уаймар. Он был печален. Его сопровождал невзрачный молодой человек с коротко остриженной головой и служебной улыбкой на физиономии. Помощник мэра трясся как в лихорадке и явно был готов задушить меня.

— В вашей коробке была не взрывчатка! — прошипел он.

— Неужели? — удивлённо сказал я. — И это вас расстроило?

Он сжал кулаки.

— Там был обычный сахарный песок!

Я кивнул.

— Вам надо было просто спросить меня, что в коробке, и я бы вам сказал.

Уаймар повернулся к невзрачному молодому человеку.

— Он в вашем распоряжении, доктор.

Когда мы остались наедине, врач угостил меня сигарой моей любимой марки, дал мне прикурить и сказал:

— Я доктор Бартон. Но вы можете звать меня просто Сэмом.

— На кой чёрт мне это надо?

— Часто ли у вас возникает желание взрывать здания и людей?

— Полагаю, что в наши дни оно время от времени возникает у каждого.

Врач — явно психиатр — снисходительно усмехнулся.

— И много денег вы лично потеряли в связи с переносом места строительства мемориального комплекса?

Я промолчал.

— И вы считаете, что в этом повинен мэр? — Психиатр лукаво подмигнул. — Поэтому и начали его поэтапную обработку? На первый раз в вашей коробке был только будильник, потом другие детали бомбы, но без заряда. Вы так и будете таскать полупустые коробки, до тех пор пока полицейские… как бы это сказать? Пока им не надоест и они перестанут обращать на вас внимание. И тогда в один прекрасный день…

— Ба-бах! — подсказал я.

Врач кивнул.

— Вот-вот. Ба-бах! В тот день ваша коробка будет снабжена совсем другим механизмом, правильно?

— У вас пытливый ум.

Моя похвала вдохновила его.

— Я учился на одни пятёрки, — врач подался ко мне. — В тот последний раз вам надо будет прибавить кое-что к содержимому коробки. Например, кнопку снаружи, чтобы нажать её и взорвать бомбу.

Я полыхал сигарой.

— Разомкнутая цепь или замкнутая?

Психиатр поскрёб подбородок.

— Если цепь разомкнута, бомба взрывается при нажатии кнопки… — он задумчиво покачал головой. — Нет, так не годится. Увидев вас с коробкой, полицейские могут успеть пустить вам пулю в лоб, и вы не сможете нажать кнопку.

— Логично, — согласился я.

— Однако существуют и замкнутые цепи. Ток уже идёт, но контакт взрывателя нейтрализован. И только если отпустить кнопку…

— Ба-бах! — подсказал я.

— Верно. В этом случае полиции нельзя стрелять вам в голову, потому что тогда ваш палец тотчас соскользнёт с кнопки и бомба взорвётся.

— Вы очень точно всё описываете.

Его лицо омрачилось.

— Вы ещё не купили кнопку?

— Нет. Если куплю, вам первому скажу.

— И ничего не предпринимайте, не переговорив со мной, — попросил врач, вручая мне свою визитную карточку. — А пока я хотел бы встретиться с вами у меня в кабинете. Скажем, в четверг в десять утра.

— Значит, меня не сажают в тюрьму?

— Нет, — он похлопал меня по плечу. — Можете идти. Полиции не в чем вас обвинить. Напротив, это она сплоховала. И поскольку в коробке не было взрывчатки…

— А носить в коробках сахар, будильник и провод закон не запрещает…

— Вот именно. Но прокурор опасается, что вы задумали шантажировать городские власти. Это так?

— Нет, как-то не пришло в голову.

— И хорошо. Хотя в общем-то я думаю, что вы репетировали взрыв.

Спустя двадцать минут я был на улице и вскоре заметил, что за мной следит всё тот же долговязый в длинном пальто. Я отправился в центр города, где приобрёл в недорогом магазине ту самую кнопку, о которой говорил психиатр.

Я не стал возвращаться в мотель, а пошёл к Джефри и снял комнату по соседству с ним.

— Пойдёшь завтра? — спросил он меня.

— Да. Купил кнопку.

— Желаю удачи. Надеюсь, на сей раз сработает.

В ту ночь я плохо спал и мучился кошмарами, самым ярким из которых был сон про взрыв Музея изобразительных искусств. В десять утра я позвонил доктору Бартону и сообщил ему о покупке кнопки. Врач очень расстроился.

— Так быстро? Но вы ещё не были у меня на приёме.

— Звоню, чтобы проститься, — сказал я. — Думаю, теперь мы свидимся только на том свете.

— Минутку! — в отчаянии выкрикнул он. — Что вы намерены предпринять?

— Пойти к мэру Петтибоуну. Сегодня всё будет хорошо.

— Вы у себя в мотеле?

— Нет. — Я повесил трубку, попыхивая сигарой, прочёл утреннюю газету, взял под мышку свою коробку, вышел, сел в такси и велел ехать к мэрии. Но за квартал от цели потребовал остановиться, расплатился и зашагал дальше, держа палец на кнопке. Улицы были оцеплены и кишели полицейскими, не пускавшими людей на центральную площадь, очищенную от автомобилей и пешеходов. У входа в мэрию стояли Уаймар и доктор Бартон, которые норовили спрятаться за колоннами.

Внезапно я оробел, почувствовав нечто похожее на боязнь сцены, которая обуревает начинающего лицедея. Я сделал два шага в сторону мэрии, но тотчас развернулся и пошёл обратно.

— Куда вы? — вдруг раздался голос Уаймара.

Я зашагал быстрее и, оглянувшись, увидел помощника мэра, доктора Бартона и ватагу полицейских, бежавших ко мне. Я бросился наутёк и снова обернулся только в конце квартала у Музея изобразительных искусств. Погоня приближалась. Я взлетел на крыльцо и юркнул в здание. Пробегая по залу голландских мастеров, я слышал сзади топот ног преследователей. С бьющимся сердцем я бежал по галерее римской скульптуры. Чиновники и полиция не отставали. Впереди была галерея современного искусства. Промчавшись мимо удивлённых охранников, я опустился на пол у окна.

Орава, наконец, догнала меня. Я поднял руку и истерически закричал — Остановитесь! Ещё один шаг, и я отпущу кнопку!

Помощник мэра и его войско стали как вкопанные. Я перевёл дух и сказал:

— Мистер Уаймар, я снимаю своё требование о встрече с мэром Петтибоуном. Понимаю, что оно невыполнимо.

Уаймар сделал шаг вперёд.

— Стойте! — крикнул я. — Иначе сниму палец с кнопки. Через десять минут… Могу и сию секунду, но мне хочется сперва отдышаться, а уж потом принимать столь важное решение.

Уаймар замер.

— Нет-нет! — крикнул доктор Бартон. — Не торопитесь, отдышитесь. Это серьёзное решение.

— Какого ущерба можно ожидать, если он отпустит кнопку? — спросил Уаймар полицейского в защитной куртке и шлеме.

— Трудно сказать. Возможно, рухнет все здание.

Я посмотрел на часы.

— Девять минут…

— Очистить помещение! — заорал помощник мэра. — А вы, Бартон, поговорите с ним, убедите.

— Вряд ли я смогу что-то сделать, — ответил психиатр. — Тут нужен иной специалист — священник, пастор или раввин.

— Восемь минут, — произнёс я.

Мои преследователи сбились в кучку у входа в римский зал. Усмехнувшись, я встал и зашагал к ним. Они попятились и расступились. Меня вдруг охватило дотоле неведомое ощущение силы и власти. Я с улыбкой прошёл через залы раннего американского искусства, литографии, рисунков одарённых школьников, вышел на улицу и пересёк площадь. Все мои преследователи и охранники высыпали из музея и наблюдали за мной с лестницы у входа. С минуту я смотрел на них, потом демонстративно снял палец с кнопки. Естественно, ничего не произошло. Я открыл коробку, извлёк будильник и провода и поднял повыше, чтобы все видели. Затем перевернул коробку вверх дном, показывая, что она пуста.

Меня тотчас окружили полицейские и разъярённые чиновники во главе с Уаймаром.

— Что это за шутки? — сипло спросил он.

Я злобно зыркнул на него.

— Никаких шуток. Я просто хотел встретиться с мэром. Очевидно, в нашем городе это — тяжкое преступление.

— Это уже чересчур. Может, в вашей коробке и не было бомбы, но вы… А будильник, провода и, наконец, эта кнопка!

— А разве есть какой-нибудь закон, который запрещает носить в коробках будильники и провода? Что если человек просто увлекается опытами с часами? — Я погрозил Уаймару пальцем. — Я пожалуюсь на вас в союз защиты гражданских прав. Я вчиню вам иск на миллион долларов за их нарушение.

— Вам место в тюрьме, — заявил помощник мэра.

— Неужели? Это за что же? Меня травили как дикого зверя, преследовала толпа, возглавляемая представителем властей. Нет, после такого я, пожалуй, всё-таки подам в суд и сдеру с вас миллиона два.

Из-за спины помощника мэра вдруг вынырнул маленький суетливый человечек.

— Успокойтесь, Уаймар, — сказал он. — Не лезьте в бутылку. У нас и так бюджетный дефицит.

— Кто вы такой? — сердито спросил я.

— Мэр Петтибоун, — словно оправдываясь, ответил он.

— Ага! Наконец-то вы высунули нос из своей крепости. Хочу сообщить вам, что возле мотеля, в котором я проживаю, асфальт испещрён глубокими выбоинами и по ночам невозможно спать из-за грохота грузовиков. Требую незамедлительно принять меры.

Топнув ногой по тротуару, я развернулся и зашагал прочь. Мне казалось, что рука закона должна ухватить меня за плечо, но ничего подобного не произошло. Мой внезапный уход поверг всех в растерянность. Так часто бывает, когда одна из армий вдруг стремительно отступает.

Я остановил такси и сообщил водителю адрес, но вскоре передумал и велел остановиться у магазина. Войдя туда, я юркнул в туалет. Там сорвал с себя парик и бороду, выбросил шляпу, вывернул наизнанку своё синее пальто, отчего оно сделалось коричневым, и вышел на улицу через заднюю дверь.

Прошагав квартал, я нашёл другое такси и сказал водителю:

— В аэропорт.

На другой день мы с Джефри встретились в Сент-Луисе. Он показал мне два полотна Пикассо, три картины Утрилло и две — Модильяни.

— Всё прошло как по маслу, — сказал он. — Я, как мы и задумали, пришёл в музей и, едва ты прибежал туда со своей коробкой, спрятался в туалете. Когда все, включая охранников, побежали за тобой на улицу, я прошёл в галерею, вырезал самые ценные полотна и сунул под пальто. Потом спокойно вышел. В суматохе никто не обратил на меня внимания. — Он разлил виски, подал мне стакан. — Как ты думаешь, мы сумеем ещё раз провернуть такое дельце?

Я улыбнулся.

— Точь-в-точь — едва ли. Но что-нибудь похожее придумаем. Смотря какой мэр попадётся.

— Знаете, впервые в жизни я лечу самолётом, — поделилась миссис Рейли.

Губки миссис Борман сложились в подобие улыбки.

— А я два раза летала в Сент-Луис, ещё до замужества.

У миссис Рейли было круглое лицо и маленькие карие глазки.

— Вы можете называть меня Бернис.

— Стелла, — представилась миссис Борман. — Лечу в Пасадену навестить мать.

— А у меня в Калифорнии ни родных, ни знакомых, — сказала Бернис. — Но побывать там мне всегда хотелось. Пока я ещё молода.

Стелла метнула в неё оценивающий взгляд и решила последнюю фразу не комментировать. В конце концов, им сидеть рядом ещё почти пять часов.

— Возможно, я загляну в Голливуд, — кокетливо опустила глаза Бернис. — Никогда не знаешь, что может случиться.

— Да, — сухо сказала Стелла. — Действительно.

— Я, знаете, подвизаюсь в маленькой театральной компании у нас в Миннеаполисе, любительской. Обычно я играла инженю, но сейчас настаиваю на более зрелых ролях. Они расширяют кругозор и дают больше возможностей для самовыражения.

— Вообще-то, это мать всегда навещает меня в Чикаго, — сказала Стелла. — Гостит месяц-другой ежегодно.

— Наверно, лучше бы мне ехать поездом, — сказала Бернис. — Генри — это мой муж — служит на железной дороге и мог бы устроить проездной или билет со скидкой.

— Мой муж, Уолтер, тоже железнодорожник. Занимает ответственный пост. Но я предпочитаю путешествовать самолётом.

— Сейчас эра воздухоплавания, — живо отозвалась Бернис.

— Экономишь столько времени! — согласилась Стелла.

С полминуты они молчали. Потом Бернис спросила:

— Стелла, а у вас есть дети?

— Нет.

— У меня тоже. Возможно, когда-нибудь я надумаю, но сейчас приходится беспокоиться о фигуре.

— У моего брата мальчик, — сообщила Стелла, и одно воспоминание об этом заставило её поджать губы. — Восьми лет. Когда они с братом навещают нас в нашей квартире, я вынуждена следить за ним ну просто как Цербер. Каких только пакостей от него не жди!

— Мы живём в пригороде Миннеаполиса, — сказала Бернис. — Четверть акра земли, почти ранчо.

— Мебель у меня из вишнёвого дерева, — сказала Стелла. — Только спальный гарнитур стоил тысячу двести долларов. Одна царапина — и всё пропало.

— У нас по соседству почти в каждой семье двое, а то и трое детей. Сколько шума от них, ужас, и к тому же женщина с детьми просто прикована к дому!

— В последний раз, когда он был у нас, то уронил фунтик с мороженым на ковёр, — сказала Стелла. — А я ведь просила Уолтера не покупать ему мороженого!

— Знаете, мы не слишком заботимся об обстановке. Я беру уроки актёрского мастерства. Это очень дорого, но я верю в интеллектуальное развитие и самоусовершенствование.

Стелла поудобнее разместила сумку на коленях.

— Я сказала Уолтеру, что на этот раз собираюсь в Пасадену вместо того, чтобы пригласить маму к нам в Чикаго. Я думала, он станет возражать, но его лицо вдруг приняло какое-то змеиное выражение, и он сказал: «Почему бы и нет? Давай убьём одним камнем двух птичек!»

Бернис вздохнула.

— Год за годом я ссорилась и ссорилась с Генри, но нынче он вдруг сдался и купил мне билет. Знаете, иногда приходится выдерживать настоящие битвы, чтобы заставить мужа сделать то, что вам хочется.

— Но вообразите только, чтобы Уолтер воспользовался подобным выражением! — сказала Стелла. — Я даже чуть не передумала ехать — просто, чтобы преподать ему урок.

— Грегори — это, знаете, известный кинорежиссёр — однажды видел спектакль, который мы играли для школьников. Это было в 1957 году. Кажется, ему понравилось, он сделал общий комплимент труппе, и я думаю, при встрече он припомнит меня.

— У моей матери апельсиновые деревья растут прямо на передней лужайке, — сказала Стелла. — И ещё два больших инжира за домом.

Бернис поправила выбившуюся блондинистую прядь.

— Каждый вторник в нашем доме я устраиваю читки пьес. В таких случаях я всегда отправляю Генри в подвал, там у него мастерская. Он не интересуется интеллектуальными разговорами и вообще как-то путается под ногами.

— Ия, когда приглашаю к себе друзей, — сказала Стелла, — всегда отсылаю Уолтера в кино. Иначе он будет сидеть, как пень, или, чего доброго, заснёт.

— И вот он что-то тюкает там себе в подвале.

— У нас нет подвала, — сказала Стелла. — В таких многоквартирных домах, как наш, подвалы используются под помещение для обслуги или под склады. Поэтому я посылаю Уолтера в кино. Всё лучше, чем пить.

Бернис кивнула.

— Оттого-то я и позволила Генри захламить подвал.

Стелла нахмурилась.

— Но иногда мне кажется, что Уолтер не был в кино. Его выдаёт запах изо рта. Я его слышу даже сквозь мятные пастилки.

Бернис обдумала эту мысль.

— Генри тоже время от времени выпивает. Особенно если я отпускаю поводья.

— Мужчины вообще слабаки, — сказала Стелла. — Мне, например, приходится брать на себя буквально все ответственные решения.

— Вчера я спустилась в подвал, — сказала Бернис, — и спросила Генри, что, ради всего святого, он там делает в два часа ночи.

— Уолтер не любит маму, — сказала Стелла. — Но это не объясняет, почему он вздумал воспользоваться выражением типа «убить одним камнем двух птичек».

— И, представьте, Генри ехидно улыбнулся, как он это иногда делает, и сказал, что мастерит бомбу. Только представьте! Я сразу поняла, что он просто сидит и пьёт в одиночку.

— Думаю, Уолтер выпивает, когда бывает в отъезде, — сказала Стелла. — Видите ли, почти половину недели он проводит вне дома. Такая работа.

— То же и с Генри, — сказала Бернис. — Он машинист, и его участок — перегон от Миннеаполиса до Чикаго.

Лицо Стеллы выразило удивление.

— Как тесен мир! Уолтер тоже машинист, и на том же участке. Возможно, они даже знакомы друг с другом?

— Вполне, — Бернис слегка посмеялась.

— Генри однажды сказал, что преимущества такой службы в том, что можешь иметь по женщине в каждом из конечных пунктов перегона.

Последовало примерно с пятнадцать секунд молчания. Затем обе дамы уставились друг на друга.

Стелла заговорила первой.

— Уолтер весит около 160 фунтов и начинает лысеть.

Бернис побледнела.

— У Генри голубые глаза, и он носит очки в золотой оправе.

Стелла тоже спала с лица.

— У Уолтера срослись два пальца на правой руке.

Бернис закрыла глаза.

— У Генри родинка на левом бедре.

И тут, разумеется, Бернис припомнила, как Генри настоял на том, чтобы уложить её чемоданы, которые в настоящий момент находятся в багажном отделении в хвосте самолёта. Возможно, в одном из них тикает маленькое устройство…

Они ринулись в кабину пилота и в 8.39 принялись лихорадочно излагать свою историю.

В кабине тепловоза, следующего из Миннеаполиса в Чикаго, в десятый раз за последние пять минут машинист взглянул на свои ручные часы.

В 8.40 он улыбнулся.

Во весь рот.

— Вы озлоблены? — спросил репортёр.

Я недоумённо поднял брови:

— Озлоблен? Ради бога, нет.

— Но вы провели в тюрьме четыре года за преступление, которого не совершали.

Я благодушно улыбнулся:

— Не беда, государство компенсировало это, щедро заплатив мне шесть тысяч хороших американских долларов.

Очевидно, он всё подсчитал перед началом интервью:

— Это составляет около семнадцати центов за каждый час, проведённый за решёткой.

Я пожал плечами:

— Если вы в курсе, то я отрабатывал полагающиеся двадцать два цента. Это даёт мне право быть вписанным в актив Программы помощи бедным, а с другой стороны, когда человек сидит, у него значительно сокращаются расходы.

— Что вы собираетесь предпринять?

Репортёр был молод, поэтому я простил ему бестактный вопрос:

— Молодой человек, за четыре года они не успели полностью меня сломать. Самое лучшее для меня — впереди.

Начальник тюрьмы Денинг вручил мне коричневый конверт:

— Прошу тебя, Джордж, проверь содержимое и подпиши расписку. Это твои личные вещи.

— Что вы предпримете в первую очередь после того, как выйдете из тюрьмы? — не отставал репортёр.

— Куплю пистолет, — ответил я.

Начальник тюрьмы пронзительно посмотрел на меня:

— Слушай, Джордж, ты прекрасно знаешь, что когда человек освобождён условно…

— Но я не освобождён условно, начальник. Освобождён я безусловно, мне вернули избирательные права и прочее.

Репортёр грыз свой карандаш:

— Почему вы хотите купить пистолет?

— Люблю пистолеты, — заявил я. — У меня была небольшая коллекция, до того, как я попал в тюрьму, разумеется.

Он продолжал ощупывать почву.

— А что будет вторым вашим шагом после освобождения?

— Встречусь со своим адвокатом.

— С Генри Макинтайером?

— Нет, не с ним. Я говорю о Мате Нелсоне. Всегда считал, что его некомпетентность составила как минимум пятьдесят процентов того, что лишило меня четырёх лет жизни.

— Он был вашим защитником на процессе?

— Да.

Репортёр задумался.

— Будете ли вы искать тех двоих, давших показания против вас?

Я вытащил из коричневого пакета свой бумажник, проверил содержимое и сунул в карман.

— Мир тесен. Случаются непредвиденные встречи.

Начальник послал меня в отдел «Личный состав», где была совершена одна из последних бюрократических формальностей, а когда я вернулся, застал его за разговором с Генри Макинтайером. Мог появление вынудило их прервать разговор.

Генри Макинтайеру я был обязан — моё освобождение стало возможным благодаря ему. Он состоял в адвокатской комиссии, специально занимающейся делами, имеющими хоть малейший процент сомнительности. Он представлял собой энергичную личность, способную смести всё на своём пути при уверенности, что совершена несправедливость, а это он доказывал почти всегда. Словом, та порода людей, которых я обычно ненавижу. Но сейчас не время быть неблагодарным.

— Можете предъявить счёт, — сказал я. — Моё правило выплачивать обязательства в срок остаётся в силе.

Он покачал головой:

— Нет. Мы делаем всё это во имя справедливости. Деньги или личная реклама не имеют ничего общего с этим. А если я возьму деньги, и газетчики разузнают о таком факте… И ещё. Не хотелось бы видеть вас замешанным в сомнительных делах.

— Сомнительных?

— Хочу сказать, что правда восторжествовала… хотя и с некоторым опозданием.

— В самом деле? Правда восторжествовала? Хотите сказать, что два жалких мертвеца, лжесвидетельствовавшие против меня, заняли освободившееся место в тюрьме?

— О, нет. По правде сказать, и не надеемся на это.

— И вопреки сему я должен улыбаться и жить весело?

— Да, где-то так. Хочу сказать… От мести пользы не будет. И, кроме того, подведёте нашу коллегию. В конце концов, благодаря нам вы вернулись к нормальной жизни, а наша репутация будет запятнана, если вам придёт в голову…

Он махнул рукой, и конец фразы повис в воздухе.

Я взял сумку и приготовился уйти.

— Уверяю вас, Макинтайер, что я ничего не делаю в спешке. Всегда тщательно обдумываю каждое своё действие.

До города было два часа автобусом, и я очутился там к четырём часам пополудни. Сразу же направился по бульвару к спортивному магазину Уитко и долго рылся, прежде чем купить новый пистолет марки «Рюгер». Попросил упаковать его и продолжил путь к Форт-стрит.

Перед «Сакстоном» я постоял в нерешительности, пока не принял решение. Нет, Мат Нелсон был человеком, с которым мне не хотелось бы встретиться на голодный желудок. Прежде чем явиться к нему, необходимо поесть и поспать.

Я поужинал и зарегистрировался в отеле «Медуин». Оказавшись в номере, заказал виски и содовую, и только приготовился первый раз за четыре года по-человечески выпить, как позвонили в дверь.

В коридоре стояли двое. Оба показали значки детективов. Один из них, седовласый, видно, ветеран в своём деле, завёл разговор:

— Я сержант Дэвис. Можем перекинуться с вами парой слов?

— Разумеется, — ответил я и впустил их в номер.

Дэвис отказался от предложенного спиртного и приступил к делу:

— Мы всегда стараемся предотвратить опасность. Считаем, что профилактика даёт больше, нежели лечение.

Я подумал рассеянно, смог ли бы так выразиться врач.

Дэвис сел.

— Вы ведь купили пистолет, не правда ли, мистер Уиткоум?

Я насупился:

— Вы что, следите за мной?

Он кивнул:

— Поставили нас в известность несколько человек, среди которых и ваш адвокат. Описали положение, и с тех пор, как вы сошли с автобуса, мы наблюдаем за каждым вашим шагом. Что вы думаете делать с пистолетом?

— Пострелять когда-нибудь, — ответил я. — И заботиться о нём, чистить до блеска.

Очевидно, не такого ответа они ожидали.

— Знаете что… не стоит, — сказал он. — Всё равно вам не избавиться.

— От кого?

Он посмотрел на меня:

— Послушайте, вы же умный человек. В тюрьме стали секретарём начальника, и он твердит, что у него никогда не было такого способного человека на этой должности. Зачем нужно сейчас делать глупости?

Я улыбнулся:

— Прошу вас, сержант, не беспокойтесь. Я никогда не делаю глупостей. Только случайно.

Он долго смотрел мне в глаза, не моргая, после вздохнул:

— Хорошо. Вижу, что никаких результатов не добьюсь. Только помните: мы продолжаем за вами следить.

Когда они ушли, я вернулся к своему виски с содовой.

На другое утро я проснулся точно в шесть пятнадцать — привычка, которую я приобрёл в последние несколько лет, — и мог бы даже встать с постели, если б не похмелье. В конце концов, есть и хорошие стороны в честной, обыкновенной жизни. Я провёл в постели всё утро и постепенно пришёл в себя. Позавтракав, я отправился в Первый национальный банк и депонировал чек в шесть тысяч долларов. Потом двинулся в направлении «Сакстона».

Когда я вошёл в контору Мата Нелсона, было около трёх. Сержант Дэвис, его коллега и перепуганная секретарша сидели в приёмной. Дэвис подозрительно посмотрел на пакет у меня под мышкой:

— Что это?

— Пистолет, — ответил я.

Он грустно покачал головой:

— Послушайте, а у вас есть разрешение на ношение оружия?

— Мне не нужно разрешение, чтобы носить его в коробке, когда я засуну его в карман, то оно понадобится.

— Потому вы не оставили его в номере, а несёте сюда?

— Утром я выписался из отеля. Вам ведь известно, какая там дороговизна. Случайно не знаете, где я могу найти маленькую удобную квартиру?

— Почему вы не уберёте пистолет в сумку?

— Она заполнена до отказа. Просто не могу запихнуть его туда.

Невзирая на мои протесты, Дэвис обыскал меня и порылся в вещах. Закончив, он обернулся к двери в кабинет Мата Нелсона и громко крикнул: «Он чист».

Дверь кабинета моментально открылась, и оттуда выглянул хозяин:

— Как так «чист»? У него же пистолет!

— Но нет патронов.

Дверь открылась шире, и Нелсон явился взору во всём своём неприятном виде.

— Ох, ох, мистер Уиткоум, приятно видеть вас после стольких лет. Рад, что всё стало на свои места.

— Но, увы, в этом нет вашей заслуги, — сказан я холодно. — Хочу перекинуться с вами парой слов.

— Разумеется, — согласился он. — Пожалуйста, проходите. — И жестом остановил Дэвиса, попытавшегося войти следом. — Мне нужно поговорить с мистером Уиткоумом наедине, извините.

У Нелсона были немного острые черты лица и низкий лоб. Когда я его нанимал, то испытал определённые сомнения, но отверг их из-за рекомендации хорошего знакомого. Однако ошибся.

Нелсон сел за огромный стол и слегка приоткрыл верхний ящик. Я заметил рукоятку револьвера. Очевидно, его не покидал страх, он не исключал возможности быть задушенным. Нелсон улыбнулся.

— Мистер Уиткоум. Я знаю, что вы умный человек.

— Благодарю, — отреагировал я. — За последнее время вы не первый говорите мне подобное, но я пришёл сюда не комплименты слушать. — И посмотрел на него с накопившимся за четыре года отвращением. — Вы не только испортили, полностью и окончательно мою защиту, но ещё имели наглость, невероятную наглость, представить мне счёт на сумму 876 долларов и 14 центов.

Адвокат пожал плечами:

— Какое значение это имеет сейчас? Вы не заплатили мне ни цента.

— Так вышло, что у меня не было таких денег. Но больше всего меня взбесило ваше желание наложить арест на мой подённый заработок в тюрьме. Я пахал в тюремной прачечной за каких-то жалких двадцать два цента в день и вдобавок ко всему…

Он умоляюще замахал руками:

— Я просто думал, что у вас есть сбережения. Однако судья не дал разрешения.

— Всё равно этого я вам никогда не прощу.

Нелсон наклонился вперёд:

— Видите ли, я не дурак, и вы также. Я знаю, что вы не можете просто так прийти и застрелить меня.

— Вы уверены?

— Мм… не полностью. В сущности, я думал, вы давно готовитесь к мести и, вероятно, надумали что-то коварное, не правда ли? Что-то на самом деле ужасающее? И вы готовы ждать? У вас есть время? Стоит ли вести эту войну нервов?

Я посмотрел в сторону окна.

— Послушайте, — сказал Нелсон, — я не боюсь вас, но я очень занятой человек, и мне некогда играть в кошки-мышки. Просто не имею времени на это. Вот что мы сделаем. Вы мне уже не должны 876 долларов и 14 центов. — Он вытащил из приоткрытого ящичка лист бумаги и толкнул его ко мне. — Расписка. Отмечено, что всё выплачено, подпись моя.

Я посмотрел на лист бумаги.

— Знаю, знаю, — поспешил сказать Нелсон. — Расписка — это клочок бумаги, и на неё ничего не купишь. Государство дало вам шесть тысяч долларов, и вы, наверное, думаете, что вам перепадёт ещё откуда-то? Не упрекаю вас. Это было судебной ошибкой. Можете не верить мне, но я сделал всё возможное.

Он был прав. А я не верил ему.

Он опять запустил руку в ящичек и на этот раз вытащил толстый конверт и стал размахивать банкнотами перед моим носом.

— Пересчитайте их. Шесть тысяч долларов в банкнотах по сто. Я вам даю столько же, сколько государство, с точностью до доллара. Но это не значит, что я в чём-то виню себя. Просто у меня широкая душа.

Я внимательно посмотрел на деньги:

— Я пришёл не ради этого. И что я должен сделать для вас ради этих шести тысяч?

— Просто оставьте меня в покое. — Он слегка повысил голос. — Меня не интересует, что вы собираетесь делать с кем бы то ни было. А меня оставьте в покое.

Я сунул деньги в карман и медленно улыбнулся:

— Отлично. Вы убедили меня в своей искренности. Уйду и больше никогда сюда не вернусь.

Я неторопливо вышел и на втором перекрёстке понял, что меня «пасут». Начал заходить и забегать в различные здания, подниматься и спускаться на лифте, летать по лестницам вверх и вниз. В конце концов оказался на маленькой улице, убеждённый, что оторвался от преследователей. Свернул на бульвар и едва не столкнулся с довольно высоким энергичным человеком. Как будто он меня и ждал.

— Оторвались, — сказал он.

— От кого? — переспросил я осторожно.

— От «мусоров».

— Кто вы?

— Джеймс Хоуген, частный детектив, доверительные дела и прочая. Мои клиенты собирались нанять адвоката, но потом решили, что он может счесть неэтичным то, что от него потребуется. А в наше время частный детектив готов делать всё, поэтому наняли меня.

— Кто вас нанял?

— Кларк и Тилфорд.

— А, эти подлые лжецы, что отняли у меня четыре года жизни.

Он угрожающе замахал пальцем:

— Ставлю вас в известность — ничего не выйдет. Власти предупреждены, у Кларка и Тилфорд а полицейская охрана. Круглосуточная.

— Везёт некоторым.

Детектив лукаво улыбнулся.

— Но вы умеете выжидать, не правда ли? Недели, месяцы, годы и, в конце концов, всё равно отомстите? Будете ждать удобного момента и следить. Сто лет, если понадобится, а?

— По правде говоря, столетнее ожидание исключено.

— Ага, значит, у вас на уме что-то такое, что можно совершить значительно быстрее. Что-то дьявольски хитрое?

— Почему бы и нет? У меня было предостаточно времени обдумать всё. Не секрет, что я продолжал бы гнить в тюрьме и по сей день, не обнаружь адвокат косоглазие у Кларка.

— Кларк не знал о своём косоглазии. Думал, что все видят так же, как и он, пока его жене не надоело смотреть, как он спотыкается. Она и привела его к глазному врачу. Но, в сущности, косоглазие не имеет никакого значения, Кларк всё равно бы обманул.

Я вздохнул:

— Почему?

— Невольно всё произошло, — начал Хоуген. — Кларк вёл очень однообразную, скучную жизнь, все дни были одинаковы для него. Такой, знаете ли, незначительный человек… и для жены, и для близких, и для соседей… для вселенной. А тут появляется шанс быть… хм, замеченным.

— Хотите сказать, что только из желания быть замеченным Кларк готов был лжесвидетельствовать и загнать человека в тюрьму? Ни в чём не повинного человека?

Хоуген меня прервал:

— Он не знал точно, что страдает ни в чём не повинный человек. Надеялся подкрепить показания Тилфорда.

Я глубоко вздохнул.

— Тилфорд? Почему он лгал?

— Не хотел обыска машины.

— Наверное, в багажнике был труп?

— Нет, пятьдесят килограммов маргарина.

От злости я прикрыл глаза.

— Вот как всё было, — разговорился Хоуген. — Два часа ночи. Тилфорд только что вернулся из Иллинойса, где гостил у брата, и был загружен маргарином, так как тот намного дешевле масла. В момент, когда проезжал пустые улицы города, заработала сигнализация гастронома господина Карнецки. Из любопытства он остановил машину, вышел, приблизился к витринным стёклам и заглянул внутрь. Не увидел ничего, но услышал приближение полицейских машин. Не желая быть замешанным, он направился к своей машине. И надо же случиться такому — возле него остановилась первая полицейская машина, и его окружили вооружённые полицейские. При виде пистолетов он пришёл в ужас. Он сообразил, что подозрение падает на него, и запаниковал.

— Почему он должен был паниковать, чёрт возьми? В наше время невинному человеку нечего бояться полиции.

— Скорее всего, не обвинение в ограблении гастронома пугало этого господина. А если бы полицейские обыскали машину? И нашли бы маргарин? Представьте себе, что об этом узнали бы газеты…

Я выразил несогласие:

— Насколько мне известно, висконсианцы грузят машины маргарином всегда, как только появится возможность пересечь границы штата. И я ещё ни разу не слышал, чтобы полиция арестовала только из-за этого…

— Верно, — прервал меня Хоуген. — Но вы помните процесс? Тилфорд работал в молочной фирме «Лейксайд», в маслобойном цехе. Стань известно об этом маргарине, знаете..

— Уволили бы? — подсказал я.

— Конечно, — подтвердил Хоуген, — поэтому Тилфорд и показал полицейским куда-то на запад и крикнул: «Вон он!»

— Понимаю желание Тилфорда отвести внимание от собственной персоны, — сказал я, — но когда меня и ещё полдюжину человек притащили с соседних улиц и поставили перед ним, почему он не сказал просто, что не узнаёт никого из нас?

— Именно это он и хотел сказать, но когда полицейские расспрашивали о происшедшем, он почувствовал, что вызвал их подозрение тем, что сильно покраснел. Подумав опять о злополучном маргарине и вероятном обыске, он указал на одного из вас и произнёс: «Вот он! Он самый!»

— Значит, решив остаться незапятнанным, он с лёгкостью отправил меня в тюрьму?

— Не совсем так. Он хотел добраться до дому, спрятать маргарин в холодильник, после вернуться обратно в полицию и заявить об ошибке.

— Но, очевидно, не сделал этого?

— Нет. Потому что именно в тот момент, когда Тилфорд закончил давать показания о личности вора, Кларк узрел возможность прославиться и, выступив вперёд из небольшой толпы, так сказать, запел свою песню. И уже позже Тилфорд, думая, что показания мистера Кларка о личности вора верны, решил не менять собственные показания, дабы не поставить под удар другого свидетеля. Полиция ведь может усомниться, и тогда не оберёшься неприятностей.

Да-а, ситуация!

— И точно так же Кларк посчитал. Имея правдивые показания Тилфорд а, не составляло труда сделать саморекламу?

Хоуген кивнул.

— Именно так развивались события до момента, когда Макинтайер открыл у Кларка косоглазие. Однако тому выписали очки двумя месяцами позже вашего заключения. Кларк не мог просто так прийти и сказать об обмане. Последовало признание о неполной уверенности в вашей вине. После, когда Тилфорд узнал об этом, его начала мучить совесть, и, в конце концов, он сознался, что тоже не уверен в виновности мистера X, то есть вас. И вот вы здесь, свободны, как птица.

— Очевидно, Кларк и Тилфорд не скажут всей правды властям. Почему вы говорите её мне?

— Потому что прошу о сочувствии и снисхождении. Они неплохие люди. И не хотели причинить вам зла.

— Но умудрились лишить меня четырёх лет свободы.

Он примиряюще поднял руку.

— Вдвоём свидетели всё обсудили. Согласились, что могла иметь место маленькая судебная ошибка, и они готовы искупить вину, выплачивая еженедельно по пятнадцати долларов каждый. До конца жизни.

Полминуты я обдумывал предложение.

— Не лучше ли дать какую-то определённую сумму? Например, шесть тысяч долларов?

Частный детектив лукаво улыбнулся.

— А когда вы получите эти шесть тысяч, что вам помешает всё же отомстить Кларку и Тилфорду? — И захихикал. — Нет. Я им посоветовал платить вам таким образом, чтобы у вас не возникло искушение убить кур, несущих золотые яйца.

Я призадумался вновь.

— Ладно, пусть это и будет им наказанием, — был окончательный мой ответ.

Мы по-приятельски расстались с Хоугеном, и я зашёл в ближайшую пивнушку. «Какие странные повороты судьбы, — думалось мне. Пошёл к Мату Нелсону, чтобы выплатить по чеку 876 долларов и 14 центов. Долг есть долг, пусть даже и такому растяпе, как Нелсон, а вместе этого…»

Я отпил виски… Что касается Кларка и Тилфорда, то не желал бы им долгой жизни, но и не собираюсь влиять на естественную продолжительность её… Сейчас у меня двенадцать тысяч долларов и еженедельная рента в тридцать долларов. Так человек начинает осторожничать, избегать риска. Но нет, я должен закончить работу. Это вопрос профессиональной гордости. До сих пор я никогда не терпел фиаско…

Поэтому в два часа ночи я снова был перед сейфом в гастрономе господина Карнецки, однако на этот раз не совершил ошибки — не задел за провод сигнализации.

— Вы слушаете меня, Риган?

— Да, — ответил я.

Олбрайт покачал головой:

— Чем бы вы занимались, если бы вам не нужно было зарабатывать на жизнь? Весь день глядели бы в небо и размышляли?

— Я слушаю вас.

— Я знаю, что слушаете, но попытайтесь показать это. Когда вы смотрите в окно, я испытываю чувство сродни ревности к тому, что привлекает там ваше внимание. Вы удостаиваете меня и мои земные проблемы лишь малой толикой своего внимания, остальное же обращено на систему мироздания в целом.

— Вы говорили о Роберте Креймере?

Сэм Олбрайт вздохнул и передал мне папку:

— Роберт Креймер оформил страховку пять лет назад. Сердце у него тогда было в прекрасном состоянии. Ну, по крайней мере, здоровое.

Мои глаза скользнули по верхнему листку.

— Но умер он от сердечного приступа?

— Да.

— Какова сумма страхового полиса?

— Двести тысяч долларов.

— Вскрытие было?

— Разумеется. На нём присутствовал одни из докторов нашей компании. Причина смерти — болезнь сердца. Было установлено, что болезнь прогрессировала последние два-три года.

— Но вы всё же хотите, чтобы я провёл расследование?

— Двести тысяч долларов — большая сумма. Компания обязана провести расследование. — Он почесал затылок. — На мой взгляд, ничего подозрительного во всём этом нет. Меня настораживает лишь одна маленькая деталь.

Осматривая тело, наш врач обнаружил, что правая рука Креймера — пальцы, большой палец и его подушечка — обожжена. Не очень сильно, но, останься он жив, образовались бы волдыри.

— Он обжёгся как раз перед кончиной?

Олбрайт кивнул:

— Буквально за несколько секунд. Наш врач извлёк крохотные кусочки стекла из его пальцев. Мы отдали их в лабораторию. Это были осколки электрической лампочки.

— Вы уверены, что он умер от сердечного приступа? Он не был убит током?

— Явный сердечный приступ. Электрошок мог его спровоцировать, но доказательств этого нет. Он мог вывёртывать лампочку из патрона, а та лопнула.

— Мог?

Олбрайт усмехнулся:

— Любопытно, что в акте о смерти об этом не говорится ни слова.

— Когда он умер?

— Три дня назад. Это произошло в квартире его приятеля. Некоего Питера Нортона. По утверждению Нортона Креймер зашёл к нему выпить пару коктейлей. Причём он был уже в порядочном подпитии.

— Он регулярно выпивал, имея больное сердце?

— Либо это ему было неизвестно, либо просто наплевать. Около десяти вечера он внезапно побледнел и пожаловался на плохое самочувствие. Нортон пошёл на кухню, чтобы принести стакан воды. Находясь там, он услышал крик Креймера. Когда Нортон вбежал в гостиную, Креймер лежал на полу, по-видимому уже мёртвый. Нортон вызвал реанимационную бригаду, и они возились с Креймером почти час, но всё тщетно.

— Нортон ничего не говорил об ожогах пальцев и осколках стекла?

— Вообще об этом не упоминал. Этим придётся заняться вам.

— Кто должен получить страховой полис?

— Некая мисс Хелен Мортланд.

— Мисс?

Олбрайт усмехнулся:

— Ситуация ещё более пикантная. У Креймера была жена. Тельма. Ещё полгода назад страховой полис должна была получить она.

— Она знала об изменении в завещании?

— Это мне неизвестно, во всяком случае, скоро она об этом узнает.

— Креймер и его жена жили порознь?

— Не знаем.

— Какие отношения были между покойным и мисс Мортланд?

— Этого мы тоже не знаем. Формально нас это не касается. Остаётся лишь строить предположения.

— Можете вы мне ещё что-нибудь рассказать о Креймере?

— Деньги он получил в наследство, но, насколько мне известно, истратил большую их часть. Полагаю, ему пришлось собрать последние гроши, чтобы набрать сумму страховой премии.

— А что-нибудь о Нортоне?

— Холостяк. Довольно состоятельный. Вот и всё, что я о нём знаю.

Я решил начать с Питера Нортона. Он жил на третьем этаже Мерридит Билдинг, расположенного неподалёку от озера.

Когда он открыл дверь, я представился, предъявил удостоверение и изложил причины своего визита. Питер Нортон был крупный мужчина с небольшими осторожными глазками. Он нахмурился:

— А что здесь расследовать?

— Формальность, — ответил я. — Нам просто необходимо заполнить кое-какие бланки.

Он впустил меня.

Я видел лишь большую гостиную, но в квартире явно было ещё три или четыре комнаты.

— Что вы хотите знать? — спросил Нортон.

— Просто расскажите мне, что случилось здесь в ту ночь, когда он умер.

Он закурил сигарету:

— Рассказывать, в общем-то, почти нечего. В тот вечер Креймер пришёл сюда часов около восьми. Захотелось выпить в компании и поболтать. У меня был Джим Бэрроуз, мой адвокат, посидели вместе, выпили. Потом Джим ушёл, но Креймер остался. Мы болтали, выпили ещё, а потом около десяти Креймер внезапно побледнел и попросил воды. Я пошёл на кухню. Там я услышал его крик. Когда вернулся, увидел его на полу. Сразу же вызвал «скорую помощь», но они ничего не смогли сделать. Вот и всё.

— Что делал Креймер перед смертью?

Нортон нахмурился:

— Делал? Ничего не делал. Сидел на диване.

— При вскрытии было обнаружено, что пальцы на правой руке Креймера слегка обожжены. Кроме того, в подушечках пальцев были найдены мельчайшие стеклянные осколки. Вам известно, как это могло случиться?

Нортон подошёл к бару.

— Боюсь, что не смогу вам помочь.

— Это случилось не здесь?

— Нет.

— Значит, когда он пришёл сюда, рука у него уже была повреждена?

— Не заметил. Наверное.

— Ранки кровоточили?

Нортон покраснел. Он был явно раздражён.

— Говорю же вам — не заметил. Что вы всё спрашиваете о его руке? Какое это имеет отношение к его смерти? Он умер от сердечного приступа.

— Конечно. — Я уловил слабый запах краски и скипидара, идущий откуда-то из глубины квартиры. — Креймер не жаловался на боль в руке?

— Мне он ничего не говорил. — Нортон налил себе виски, потом вспомнил обо мне. — Хотите выпить?

— Нет, благодарю вас.

— Креймер пришёл ко мне уже как следует «на взводе». Ничего у него не болело. Я в этом уверен, и я не знаю, где он порезал руку.

— Вы давно знаете Креймера?

Нортон пожал плечами:

— Два-три года. Познакомились на какой-то вечеринке или банкете, не помню точно.

— Вы знаете некую мисс Хелен Мортланд?

Он поднял на меня глаза и после небольшой паузы спросил:

— А в чём дело?

— Она должна получить страховой полис Креймера.

Глаза Нортона сузились, на лице появилась какая-то странная усмешка. Но он промолчал.

— У Креймера ведь была жена, — напомнил я.

Рука Нортона нервно сжала стакан.

— А вы никогда не видели Хелен Мортланд?

— Нет, я её не знаю. — Губы его искривились. — Никто её не знает. Когда смотришь на неё, кажется, будто она живёт здесь, на земле, лишь наблюдая всё происходящее, и никак не может найти нечто стоящее её внимания. Не знаю, нашла ли она то, что ищет, и не уверен, что когда-нибудь найдёт. Если у неё и есть какие-то чувства, она никогда их не показывает. — Нортон сделал большой глоток. — Нельзя сказать, что она скучает. Всё не так просто. Её просто немного забавляют люди вокруг, и единственное её желание, чтобы они не докучали ей. Иногда я думаю: может быть, она одинока? Если только она способна испытывать чувство одиночества. Иногда так и хочется спросить её: да откуда вы такая взялись?

— Креймер был влюблён в неё?

— Да, — яростно выкрикнул Нортон. — Да все, кто только… — Он допил свой виски. — Извините, мистер Риган, больше в деле Креймера ничем помочь я не могу.

Из окна моему взору открывалась голубизна неба и озера.

— Вы упомянули о некоем мистере Бэрроузе, вашем адвокате, находившемся здесь, когда пришёл Креймер. Они были знакомы прежде?

— Нет.

— Вы, естественно, представили их друг другу?

— Разумеется.

— И они пожали друг другу руки?

— Естеств… — Он замолчал.

Я слегка усмехнулся:

— Если Креймер повредил руку до того, как пришёл к вам, вряд ли он стал бы пожимать кому-нибудь руку. И даже если бы и стал, мистер Бэрроуз непременно заметил бы состояние его руки и что-нибудь сказал бы по этому поводу. Я спрошу у мистера Бэрроуза.

В комнате воцарилось молчание. Нортон бросил на меня свирепый взгляд.

— И ещё одно, — продолжал я. — Креймер повредил руку за несколько секунд до смерти или в самый момент её.

Нортон глубоко вздохнул:

— Ну хорошо. Около десяти часов перегорела лампа, и Креймер решил вывернуть её. Когда он дотронулся до неё, то обжёг себе руку, а лампа лопнула. Может быть, он слишком сильно сжал её. Как я вам уже говорил, он был здорово пьян.

— Лампа лопнула, а потом он умер?

Нортон вернулся к бару.

— Я и не знал, что у него больное сердце. Он потерял сознание и умер.

— Почему вы так старались скрыть, что Креймер обжёг руку и порезался?

Нортон махнул рукой:

— Просто не придавал этому никакого значения. Ведь главное это то, что Креймер умер.

— Какая лампа перегорела?

Нортон слегка пожал плечами:

— Вон та.

Я подошёл к лампе, стоящей на столике возле дивана, снял абажур и взглянул на лампочку.

— А чего же вы ожидали? — огрызнулся Нортон — Я вставил другую.

Я провёл пальцами по лампочке и показал ему:

— Пыль. Минимум двухнедельной давности.

Лицо Нортона потемнело:

— Я вывернул лампочку из другого светильника, а она оказалась покрытой пылью.

В этом случае на лампочке остались бы отпечатки пальцев, а их не было. Но я решил пока ему об этом не говорить. Я взял шляпу:

— Благодарю за помощь, мистер Нортон.

Привратник, выполнявший также обязанности уборщика, был худощавым мужчиной. Вид у него, как у многих людей его профессии, был довольно затурканный. Я предъявил ему своё удостоверение и попросил ответить на несколько вопросов.

— Вы знали мистера Креймера? Того, что умер здесь три дня назад?

— Видел несколько раз, и всегда он был здорово навеселе.

— А что вы можете сказать о мистере Нортоне?

Привратник ухмыльнулся:

— Да неплохой человек, но ухо с ним надо востро держать.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, не следует торопиться подавать ему руку, не убедившись, что в ладони у него нет какой-нибудь пищалки или гуделки. Шутник, одним словом. — Он ухмыльнулся ещё шире. — Но мне-то на него обижаться не приходится. На Рождество он меня никогда не забывает. — Привратник задумчиво покачал головой. — Да уж, в чувстве юмора ему не откажешь. Однажды он попросил меня поменять местами краны горячей и холодной вода в ванной одной пары в соседней квартире. Ну понимаете, чтобы холодная вода шла из крана для горячей и наоборот.

— Он знал этих людей?

— Да, думаю, они только здоровались.

— Вы проделали эту операцию, когда их не было дома?

Он осторожно кивнул:

— Да ведь это была только шутка. Ничего дурного в этом не было. Когда они пожаловались мне, что водопровод у них не в порядке, я всё исправил. А они всё никак понять не могли, что же случилось. Ни мистер Нортон, ни я так и не сказали, какую шутку мы с ними сыграли.

— В квартире мистера Нортона сейчас ремонт?

— Владельцы дома к этому отношения не имеют.

— Но он что-то переделывает там?

— Ещё бы. Каждый день трое или четверо рабочих приходят. Но, наверное, уже закончили. Сегодня я их что-то не видел.

— Если квартиросъёмщик желает что-то переделать в своей квартире, он должен получить на это разрешение владельцев дома?

— Конечно. Мало ли что им в голову взбредёт.

— И Нортон получил разрешение?

— Он… хм… позабыл. Я вообще-то говорил с ним на этот счёт, и он мне сказал, что это просто мелкие переделки, чтобы комнаты повеселее выглядели. Ну я ему и разрешил. Он аккуратный жилец, живёт здесь уже много лет.

— А вы видели, что именно было сделано в квартире?

— Да нет. У меня ведь своих дел хватает.

Затем я поехал на Линкольн-авеню. Мебель в квартире Креймера выглядела чересчур громоздкой. Должно быть, они с женой занимали прежде более просторную квартиру.

Тельма Креймер была темноволосой, весьма нервной особой.

— Слушаю вас, мистер Риган?

Я решил сообщить ей об изменении в завещании её мужа, хотя, быть может, она уже знала об этом.

— Миссис Креймер, вам известно, что вы потеряли право на получение страхового полиса мужа?

Она побледнела:

— Но это… это невозможно. Когда Боб оформил страховку, моё имя фигурировало…

— Мне очень жаль, миссис Креймер, но ваш супруг изменил своё первоначальное решение. Шесть месяцев назад.

Её глаза сузились.

— Кто же получит страховку?

— Некая мисс Хелен Мортланд.

— Почему ваша компания не сообщила мне об этом раньше?

— Это не входит в нашу компетенцию, миссис Креймер. Человек, оформивший страховку, может в любое время изменить имя лица, которое должно её получить, и сам решает, сообщать ли об этом заинтересованным сторонам.

Миссис Креймер мяла в руках носовой платок.

— Это ей так просто с рук не дойдёт. Я обращусь в суд.

— Это ваше право, миссис Креймер. Вы знакомы с мисс Мортланд?

Она рассмеялась недобрым смехом:

— Я-то её видела, а вот видела ли по-настоящему она меня, этого я не знаю. Я была для них лишь препятствием, досадным препятствием.

Помолчав немного, она продолжала:

— В жизни Боба были и другие женщины. Такой уж это был человек. Но они не играли в его жизни сколько-нибудь важной роли. С Хелен было иначе. Я это сразу почувствовала. Когда я узнала, кем увлёкся мой муж, я пошла к ней и попросила оставить Боба в покое. Уж не знаю, чего я ждала, быть может, сцены. Но она лишь взглянула на меня… эти серые глаза с любопытством разглядывали меня несколько мгновений, а потом она сказала, что Боб ей совершенно не нужен и я могу оставить его себе. — Тельма залилась краской, вспомнив эту унизительную сцену. — Боб был без ума от неё, ей он был совершенно не нужен. После того как она мне сказала, что я могу оставить мужа себе, она отвернулась и вновь подошла к картине, которую писала. Она совсем позабыла обо мне, и мне ничего не оставалось, как выйти из комнаты.

— Но ваш муж продолжал встречаться с ней?

— Да, здесь я ничего не могла поделать. — На её лице застыло какое-то недоуменное выражение. — Но я не думаю, что между ними… что-то было. Он даже разговаривал со мной о ней. Рассказывал, что приходил к ней в студию и просто смотрел на неё. И никогда не знал, замечает ли она его. — Тельма покачала головой. — Лицо у неё не выражает ровно никаких чувств, честное слово. Мне кажется, она не испытывает ни счастья, ни грусти, как другие люди.

— Мисс Мортланд художница?

— Наверное. Она пишет картины, но, думаю, никогда не продаёт их и не выставляет на вернисажах. Я даже думаю, что живопись вообще её не интересует. Для неё это просто времяпрепровождение… пока она… ожидает.

— Ожидает?

Тельма широко раскрыла глаза:

— Не знаю, почему я употребила это слово, но оно, мне кажется, точно отражает то состояние, в котором эта мисс находится. Я уверена, что она чего-то ждёт.

— Вы знали, что у вашего мужа больное сердце?

— Нет, он никогда мне об этом не говорил.

— Как вы полагаете, сам он об этом знал?

— Не могу вам сказать. Последние полгода… после встречи с нею, он… чувствовал себя плохо. Это было видно. Быть может, болезнь сердца и сыграла здесь свою роль, но не только она одна. Боб много пил, хотя ему и не следовало этого делать. Он плохо спал, у него не было аппетита.

— Каким образом он познакомился с мисс Мортланд?

— Их познакомил Питер Нортон. — Тельма сжала пальцы. — Я думаю, он сделал это только для того, чтобы посмотреть, какова будет реакция Боба. Своего рода шутка.

— Кто лечил вашего мужа?

— Доктор Фаррел. Его кабинет располагается в Брамнер Билдинг.

Я встал:

— Благодарю вас за содействие, миссис Креймер.

Я подъехал к Брамнер Билдинг и на лифте поднялся на этаж, где располагался кабинет доктора Фаррела. Секретарша доктора провела меня в кабинет, и я предъявил свои документы.

— Доктор Фаррел, — сказал я, — один из ваших пациентов, Роберт Креймер, застрахованный нашей компанией, скончался три дня тому назад.

Доктор Фаррел, мужчина с сильной проседью, лет пятидесяти с лишним, кивнул:

— Да, я читал об этом. — Он попросил свою секретаршу принести ему из картотеки историю болезни Креймера и стал просматривать её. — Креймер был моим пациентом более десяти лет. Около двух с половиной лет тому назад я заметил у него симптомы болезни сердца. Я сообщил ему об этом, стараясь не особенно пугать. Предложил ему придерживаться разумного режима, дал необходимые рекомендации и предписания. — Доктор поднял на меня глаза. — Когда я вновь осматривал его полгода назад, состояние значительно ухудшилось. Да и вообще здоровье у него было сильно расшатано. В тот раз я ещё более настоятельно рекомендовал ему поберечь себя. Очевидно, он не прислушался к моим советам.

— Его жена сообщила мне, что он ничего не говорил ей о болезни сердца.

— Должно быть, не хотел расстраивать.

— Да, должно быть.

А потом я отправился по адресу Брейнард-стрит, 231. Это было четырёхэтажное здание, расположенное в старой части города, где пока ещё царствовала относительная тишина. Я сидел в машине и курил. Докурив сигарету, я вошёл в здание и поднялся на последний этаж, где была расположена студия.

Да, у Хелен Мортланд в самом деле были серые глаза, и они бесстрастно рассматривали меня, пока я объяснял, с какой щелью к ней явился.

— Вы знали, что у Креймера больное сердце?

Её губы уже сложились, чтобы произнести «нет», но затем она слегка нахмурилась, взглянула на меня и сказала:

— Да, он говорил мне об этом.

Потом она отвернулась и направилась к своему мольберту.

— Вы знаете, что страховой полис оформлен на ваше имя?

Хелен остановилась перед мольбертом:

— Да.

Меня это совершенно не касалось, но всё же я спросил:

— Почему он это сделал?

Она взяла кисть и провела ею по холсту.

— Он говорил, что любит меня. Денег у него не было, но он хотел оставить мне что-нибудь после своей смерти.

— Он отдал вам свою жизнь. Этого вам мало?

Она продолжала работать.

Я прошёлся по студии. Она была заполнена холстами, законченными и незаконченными, но было видно, что художница теряла к ним всякий интерес в тот самый момент, когда снимала их с подрамника. Некоторые из них были полностью завершены, другие представляли собой лишь наброски. Встречались холсты с нанесёнными на них невпопад лишь несколькими линиями — свидетелями раздумий художницы, занятой какими-то посторонними мыслями.

— Вы полагаете, что имеете право на эти деньга?

— Он хотел оставить их мне. — Глаза Хелен были теперь устремлены на меня. — Вы сердитесь на меня за это?

Волосы у неё были светлые, но я не мог бы сказать, какого они оттенка. Казалось, они мерцают в солнечных лучах.

— Миссис Креймер собирается оспорить завещание своего мужа.

— Разумеется, — ответила Хелен. — Я в этом не сомневаюсь. Но я не думаю, что дело дойдёт до суда. Полагаю, мы сможем полюбовно договориться. Я готова удовольствоваться пятьюдесятью тысячами.

— Когда Креймер умер, его правая рука была слегка обожжена и под кожей были обнаружены крошечные кусочки стекла. Вам что-нибудь известно об этом?

— Нет.

Я подошёл к огромному окну, из которого открывался вид на крыши близлежащих зданий.

— А что значат для вас деньги, эти пятьдесят тысяч долларов?

— Свободное время.

— Чтобы размышлять о людях? О явлениях? Об идеях?

— Чтобы думать.

Перед моими глазами возникла публичная библиотека. Горы книг. Когда я был мальчишкой, я пытался все их прочесть. Наверное, не нужно было этого делать. И высоко надо всеми нами небо. Крышка нашей клетки? Внезапно я задал вопрос:

— Когда вы смотрите туда, наверх, вы прислушиваетесь? Вы что-нибудь слышите?

Хелен подошла ко мне:

— Еле слышную музыку, почти невозможно разобрать. — Глаза её были устремлены ка меня. — Почему вы об этом спросили?

— Не знаю. — Я снова вернулся на землю, в эту комнату. — Благодарю за содействие, мисс Мортланд. Я должен идти.

В дверях мы ещё раз обменялись взглядами, я повернулся и вышел.

Ночью я встал с постели и подошёл к окну. Ярко светили звёзды. Казалось, ещё немного и тайна мироздания может быть решена.

Кто-то ещё смотрел сейчас на эти звёзды. Да.

О чём она думала?

Утром я встретился с Олбрайтом. Я передал ему объяснения Нортона относительно электрической лампочки и сообщил о том, что лампа, которую я осмотрел, была покрыта слоем пыли.

Олбрайт нахмурился:

— Это не представляется мне столь уж важным, но почему он солгал? Не полагаете ли вы, что стоит ещё немного поработать над этим делом?

— Да, полагаю.

— Вы ещё раз побеседуете с Нортоном?

— Да. Но сначала я хочу осмотреть квартиру в его отсутствие.

Лицо у Олбрайта сделалось разнесчастным.

— Вы можете достать мне ключи?

— Разумеется, но вы же не…

— Скажу, что потерял ключ и не желал тревожить привратника.

Он вздохнул:

— Хорошо, но, если попадётесь, компания должна остаться ни при чём. — Олбрайт изучающе посмотрел на меня. — Мне кажется, вы почему-то в самом деле заинтересовались этим делом.

— Да, — ответил я.

Олбрайт вышел из кабинета и минут через пять вернулся со связкой ключей в руках.

— Не пользовался ими лет пятнадцать. Надеюсь, замки с тех пор не очень изменились.

Перед тем как покинуть кабинет Олбрайта, я набрал номер телефона Нортона. Никто не снял трубку. Из аптеки, расположенной в квартале от квартиры Нортона, я позвонил ещё раз. Результат был тот же.

Поднявшись на третий этаж, я минут десять жал на кнопку звонка двери Нортона. Хозяина явно не было дома.

Я стал подбирать ключи. Четвёртый по счёту подошёл — дверь открылась.

Нортон был дома. Он сидел в кресле лицом к двери, глаза его были устремлены на меня. Он, однако, не пошевелился и уже никогда больше не пошевелится.

Я закрыл за собой дверь и подошёл к нему.

Кто бы ни был убийца, следов он не оставил. Не было видно следов ни пулевого, ни ножевого ранения.

Обойдя труп, я направился вглубь квартиры. Она была большая и хорошо обставлена, однако, каков бы ни был характер её хозяина, на меблировке он никак не отразился. Все гарнитуры выглядели безличными, как в отеле.

Я вошёл в спальню, где ещё ощущался запах свежей краски. Здесь всё выглядело, как в гостинице — двуспальная кровать, столы, лампы, два туалетных столика. Я выдвинул несколько ящиков. Они были пусты. Стенной шкаф также был пуст.

Комната была заново отделана. Я внимательно осмотрел все деревянные детали комнаты — двери, оконные переплёты, плинтусы. Они были совершенно новые и покрашены впервые.

Всё было в полном порядке — обычная комната для гостей. Всё как обычно, за исключением…

Выключатели верхнего освещения были расположены слишком высоко. Обычно они находятся на высоте четырёх — четырёх с половиной футов от пола. Здесь же они были установлены на уровне человеческого роста. Я щёлкнул выключателем, и свет зажёгся. Я щёлкнул ещё несколько раз. Что-то здесь было не так… да-да, я чувствовал: что-то не так.

Я взглянул на выключатель. Обычно, чтобы зажечь свет, вы щёлкаете выключателем вверх, а выключая — вниз. Тут же всё было наоборот — включая свет, вы щёлкаете вниз, а выключая — вверх.

Я вернулся в гостиную, и тут моё внимание привлекла урна для мусора, стоявшая у письменного стола. Я извлёк из неё плотную обёрточную бумагу и бечёвку. Под ними лежали обломки багетной рамы и обрывки плотного картона. Я сложил обрывки вместе. Это была гравюра двенадцать на шестнадцать дюймов, и в нижнем её углу маленькими буквами было написано её название «Сдача Корнваллиса». Колонна великолепных в своих красных мундирах солдат покидала редуты.

Я разгладил обёрточную бумагу. Пакет был доставлен из художественного салона Баркли. Марок на нём не было наклеено, очевидно, пакет был доставлен посыльным, возможно, уже после того, как я последний раз видел Нортона живым, иначе я заметил бы эту обёрточную бумагу в корзине.

Нортон получил пакет, распечатал его, а потом разломал раму на куски и разорвал гравюру на мелкие клочки.

Я вновь внимательно посмотрел на составленную из клочков картину. Иорктаун, октябрь 1781 года, войска готовятся к капитуляции, впереди них движется оркестр, который играет мелодию под названием…

Я взглянул на Нортона. Он был состоятельным человеком, и к тому же человеком, который считал замену кранов горячей и холодной воды верхом остроумия. Возможно…

Я просмотрел его бумажник. Ничего интересного, за исключением небольшой визитной карточки.

Артур Франклин

Генеральный подрядчик

Виргиния-стрит, 2714

Телефон 78136

Пальто Нортона лежало на диване. Я проверил карманы и в одном из них обнаружил носовой платок, испачканный коричневой краской. Или это кровь? Я положил платок в карман и вновь прошёл через комнаты, протирая предметы, на которых мог оставить отпечатки своих пальцев.

Выходя, я оставил дверь в прихожую слегка приоткрытой. Я хотел, чтобы труп Нортона поскорее обнаружили, мне необходимо было знать, отчего он умер.

Я отнёс платок в лабораторию Литтона и Брандта. Через некоторое время один из лаборантов вышел ко мне.

— Это краска, — сообщил он. — Коричневая. Или скорее тёмно-коричневая. Обычный, довольно дешёвый сорт, применяемый для различных целей при отделке внутренних помещений.

Контора Артура Франклина располагалась в небольшом угловом здании во дворе под виадуком на Двадцать седьмой улице. Сам Франклин оказался довольно крупным мужчиной. Он с наслаждением докуривал свою сигару.

— Чем могу служить?

Я показал ему свои документы:

— Насколько мне известно, недавно вы выполняли кое-какую работу для мистера Нортона?

Он слегка усмехнулся:

— Выполняли кое-какую.

— А какую именно?

Он на секунду задумался, потом спросил:

— Вы его приятель?

— Нет, я здесь по службе.

Он решился:

— Самый сумасшедший заказ, который я когда-либо получал. Но кто платит, тот заказывает музыку. Кроме того, он обязал нас молчать. Заплатил мне и всем ребятам сверхурочные, чтобы мы никому не проговорились. — Франклин откинулся в кресле. — Работы была масса. Менять пришлось всё. Абсолютно всё. Прибивать ковёр к потолку и там же болтами крепить всю мебель. Люстры устанавливать торчком на полу.

Да, я был прав.

— Комната, перевёрнутая вверх ногами, — произнёс он, — Да, сэр. Масса работы, и всё ради розыгрыша, но, полагаю, мистер Нортон мог себе это позволить. Мы укрепили плинтусы на стенах под самым потолком, перевернули и перевесили двери. Пришлось также заделать оконные проёмы и оформить их под стены. Вдруг жертва мистификации выглянет в окно и увидит, что остальной мир не перевернулся вместе с комнатой.

Франклин явно смаковал пикантность ситуации.

— Нортон не говорил мне, для чего предназначается эта комната, но я и сам догадался. Слыхал о такой штуке раньше. Он приглашает какого-нибудь приятеля к себе. Подпаивает его так, что тот «отключается». Потом Нортон вносит гостя в комнату и оставляет там. А сам Нортон стоит за дверями и наблюдает в замочную скважину.

Франклин хихикнул.

— Приятель приходит в себя, но ещё плохо соображает. Он оглядывается и воображает, что находится на потолке. Его охватывает ужас. Он пытается ползти по стене, воображая, что спускается на пол. Уморительное зрелище, как мне говорили.

Да, подумал я, Креймер проснулся в этой комнате. Над ним вырисовывались очертания мебели, и он находился на потолке. Он был жутко испуган, просто в панике. Что случилось? Ещё секунда, и он свалится вниз. Инстинктивно он ухватился за первое, что ему попалось под руку, — за люстру. Сердце бешено колотилось. У него начался сердечный приступ, и пальцы в конвульсии раздавили лампочку.

— Однако развлекался в этой комнате мистер Нортон недолго, — продолжал Франклин. — Он снова вызвал нас два дня назад и опять подрядил на срочную работу. Мы должны были восстановить всё, как было. Всё в точности.

Но ты забыл сделать одну вещь, подумал я, ты забыл переставить выключатель вниз и переделать его.

Креймер скончался, и тогда уже настала очередь Нортона паниковать. Нельзя было допустить, чтобы Креймера нашли в «перевёрнутой» комнате. Пойдут толки. Его могут даже привлечь к уголовной ответственности. Конечно, Нортон предпочёл бы вообще избавиться от трупа. Но это было почти невозможно. Могли увидеть, как он выносит тело из квартиры. Поэтому он перетащил тело Креймера в гостиную и сочинил историю о том, что тот умер именно там. Вряд ли у кого-нибудь могло появиться желание обыскать квартиру Нортона и в результате обнаружить комнату, перевёрнутую вверх ногами.

Возможно, Нортон даже и не заметил порезов на руках Креймера. Но даже если и заметил, то не придал этому никакого значения. Ведь Креймер скончался в результате сердечного приступа — вот что было главное. Комната, перевёрнутая вверх ногами. Всё было продумано до мельчайших деталей, он даже гравюру специальную заказал, чтобы на стенку повесить, так сказать, последний штрих. Однако она не была доставлена вовремя, её принесли лишь вчера или сегодня утром, и Нортон разорвал её и выбросил в мусорную корзину. На гравюре были изображены британские солдаты. Они маршируют к тому месту, где должны сложить своё оружие, впереди них движется духовой оркестр, который играет старую английскую песню «Мир перевернулся вверх ногами».

— Интересно, разыграл он кого-нибудь? — произнёс Франклин, которого эта мысль, видимо, очень занимала.

Разумеется, Франклин не знал о том, что произошло. Он не знал Креймера. От сердечного приступа в городе умирают сотни людей, а когда Креймер умер, в газетах лишь появилось объявление о том, что он скончался в «квартире друга».

Выйдя от Франклина, я проехал мимо дома Нортона. У тротуара стояли полицейская машина и карета «скорой помощи».

Я направился в центр, к главному офису нашей компании, и поднялся к Олбрайту. Он выслушал мой рассказ и покачал головой:

— Всё это поистине удивительно, но нам от этого не легче. Ведь по страховке нам всё равно придётся платить. Разумеется, будь Нортон жив, у него могли бы быть крупные неприятности, а так нам нет никакого смысла обнародовать эту историю.

— Всё зависит от причин смерти Нортона. Если он умер от сердечного приступа, дело можно считать закрытым.

Олбрайт кивнул:

— Я свяжусь со следователем и попрошу его позвонить мне, после того как он вернётся. Ведь должно быть вскрытие. Я не думаю, что, когда Нортон умер, вызывали врача.

Олбрайт позвонил мне домой вечером.

— Нортон умер от яда, — сообщил он мне, сразу перейдя к делу.

— Самоубийство?

— Не похоже. Ни записки, ничего. Теперь этим делом занимается полиция. Я только что разговаривал с лейтенантом Хенриксом. Он обыскал буквально всю квартиру. Яда нигде нет.

— Может быть, Нортон принял весь яд?

— Не исключено. Но должен же он был где-то хранить его. В коробочке или пакетике, а Хенрике не нашёл ничего подобного. И похоже, что яд стал действовать, как только Нортон вернулся домой. Его пальто лежало на диване. Вполне возможно, что отравили его где-то в другом месте.

— Полиция подозревает кого-нибудь?

— Хенрике ничего не говорил об этом, но я не думаю. Расследование началось всего несколько часов назад. Полагаю, завтра они начнут опрашивать всех знавших Нортона.

— Когда Нортон умер?

— Следователь читает, что вчера около одиннадцати вечера.

Повесив трубку, я налил себе виски и закурил сигарету. Я думал о разном, думал о ней. Ждёт она меня? Или я, как другие, удовольствуюсь тем, что буду приходить и смотреть на неё и ждать?

В половине одиннадцатого я смял последнюю недокуренную сигарету и поехал на Брейнард-стрит, 231. Выходя из машины, я посмотрел наверх. Слабо мерцали звёзды.

Открыв входную дверь, я почувствовал запах краски. В тусклом свете было трудно определить истинный цвет стен, но мне показалось, что они выкрашены тёмно-зелёной краской, а перила — коричневой. Тёмно-коричневой. Метрах в двух над лестницей висела едва видная в тусклом свете табличка: «Окрашено».

Я нажал на кнопку звонка над дверью в квартиру 1. Консьерж был в тряпичных тапочках, от него сильно пахло пивом.

— Слушаю.

— Когда вы красили вестибюль?

Он бросил на меня сердитый взгляд:

— Вы вызвали меня лишь для того, чтобы задать этот вопрос?

— Да.

Тут он увидел моё лицо и понял, что на заданный вопрос лучше ответить.

— Сегодня, — с беспокойством ответил он.

— Прямо сегодня?

— Конечно. — Тут он поправился. — Вообще-то, начали ещё вчера. Мой зять начал красить верхний этаж в четыре часа дня. Служит он в другом месте, здесь только подрабатывает.

Я стал подниматься по лестнице и услышал, как щёлкнул замок её двери.

Открыв дверь и впустив меня в квартиру, Хелен оглядела меня, потом нежно улыбнулась:

— Я ждала вас.

— Питер Нортон умер, — сказал я. — Его отравили.

Она подошла к проигрывателю и немного уменьшила громкость.

— Да?

— Нортон часто приходил сюда?

— Приходил, чтобы поглядеть на меня, разговаривал. Иногда я слушала его.

— Вы слушали, когда он рассказывал о комнате, перевёрнутой вверх ногами?

— Да.

— Нортон ведь был у вас вчера вечером?

— Хотите что-нибудь выпить?

— Он был здесь вчера вечером. Вестибюль и лестница плохо освещены, и он испачкался свежей краской. Он вытер руки носовым платком, но где-то на перилах остались отпечатки его пальцев. Полиция докажет, что он был здесь вчера вечером.

Она вынула два хрустальных бокала из бара:

— Полиция сюда не приходила.

— Она об этом не знает. Знаю лишь я один.

Она улыбнулась:

— Значит, мне нечего беспокоиться.

— Хелен, я должен буду сообщить им об этом.

Она взглянула на меня:

— Но почему?

— Ведь это убийство.

— И подозрение в первую очередь упадёт на меня? Будет расследование? Полиция узнает, кто я и где я находилась?

— Да.

— Я бы этого не хотела.

— Хелен, — спросил я. — Вы убили Нортона?

Свет упал на бокал, который она держала в руке.

— Да, — произнесла она.

Проигрыватель умолк. Раздался щелчок, и на диск упала новая пластинка. Вновь полилась музыка, но в комнате стало неуютно.

— Вам не следовало говорить мне это.

— Вы спросили, а я не могла солгать вам. Вы знаете почему, не так ли? И вы не сообщите в полицию. — Хелен поставила бокалы и порывисто шагнула к картине, прислонённой к креслу. — Я даже не помню, как писала её. О чём я тогда думала?

— Вы имели какое-нибудь отношение к смерти Креймера?

— Нортон рассказал мне, что устроил эту комнату в своей квартире. Я знала, что у Креймера больное сердце, очень больное. И знала, что он оформил страховку на моё имя. Я подала Нортону идею сыграть шутку с Креймером. Нортон, разумеется, не знал почему. — Она посмотрела мне в глаза. — Вы поражены? Почему?

— А если бы Креймер не умер?

— Придумала бы что-нибудь ещё.

— Вы так просто относитесь к вопросам жизни и смерти, Хелен?

Она смотрела на другую свою картину.

— Люблю голубой цвет. Он нравится мне больше других. Никогда не говорила об этом никому.

— Почему вы убили Нортона?

— Он грозил сообщить обо мне в полицию, если я не соглашусь принадлежать ему.

— Но что он мог сообщить им? Никто бы ничего не доказал. У него самого были бы неприятности.

— О Креймере он бы вообще не упоминал. Он просто послал бы в полицию анонимное письмо. В нём сообщил бы о других. Обо всех он не знал, но он знал об одном человеке до Креймера и подозревал, что были и другие.

— Сколько всего их было!

— Пять. — Она нахмурилась. — Нет, шесть. Неважно. Но они мертвы, и полиция найдёт способ причинить мне неприятности. Не всегда моё имя было Хелен Мортланд. — Она посмотрела на меня. — Я не дам им посадить меня в тюрьму. Скорее умру.

— Быть может, не в тюрьму.

Её глаза расширились.

— Если другие считают меня ненормальной, мне это всё равно. Но неужели так считаете и вы?

— Мне придётся пойти в полицию. Вы это знаете.

— Но ведь мы с вами не такие, как другие. Разве мы обязаны подчиняться их законам?

— Да.

Она побледнела:

— Я никого не любила до сих пор. Неужели я должна потерять то, что обрела.

Я молчал. Мне нечего было ей сказать.

— Когда вы пойдёте в полицию?

— Не знаю.

— Утром. Торопиться ни к чему. Я не сбегу. Мне некуда бежать. Никто не ждёт меня. — Она слабо улыбнулась. — Поцелуй? Только один поцелуй?

А потом я ушёл. Я пил и ждал.

Занимался холодный рассвет, когда я набрал номер телефона Хелен. Никто не снял трубку, да я и не ждал ответа.

Она не сбежала, но она ушла.

И мир снова превратился в пустыню.

Мы терпеливо выслушали Джеймса Уотсона, огласившего завещание. Положив текст документа перед собой на стол, он сказал:

— Ваш дядя очень любил этот дом и его окрестности. Он надеялся на то, что, если его племянники проведут здесь год вместе, возможно, один из них останется жить в этом доме навсегда и будет поддерживать в нём надлежащий порядок.

Орвилл Кроуфорд нахмурил брови.

— Жить здесь целый год втроём? Это невозможно!

Фредди согласно кивнул.

— Мы ненавидим друг друга. О наших чувствах знал дядя Бентени. Вполне вероятно, мы убьём друг друга, не пройдёт и года.

— И тем не менее, — заметил Уотсон, — в завещании особо подчёркивается воля умершего, чтобы вы жили вместе в этом доме в течение года. И если кто-либо из вас не выполнит этого условия до истечения установленного срока, его доля наследства автоматически переходит к остальным живущим. — Тут адвокат быстро поправил себя. — То есть к тем, кто останется.

В завещании содержался ещё одни интересный пунктик, и Уотсон не отказал себе в удовольствии повторить его.

— И конечно же, если никто из вас не сможет прожить в этом доме целый год… по той или иной причине…, всё состояние в таком случае будет принадлежать Аманте Дезфаунтейн.

Естественно, при этих словах мы уставились на Аманту. Тёмноволосая, чуть выше среднего роста она выглядела совершенно невозмутимой. Она состояла в должности экономки четыре месяца, предшествовавшие смерти дяди. Возраст её точно определить было трудно, но, по моему предположению, она недавно пересекла тридцатилетний рубеж.

И мне показалось, что в её чёрных непроницаемых глазах сверкнула искра усмешки.

Повернувшись к Уотсону, я спросил:

— После смерти дяди производилось вскрытие тела с целью выяснения причин его кончины?

Адвокат нехотя пробормотал:

— Да, вскрытие производилось.

— Разве такие медицинские процедуры практикуются в подобных, отдалённых от цивилизованного мира, местах, когда умирают старые, страдающие болезнями люди?

Уотсон бросил быстрый взгляд на Аманту, прежде чем ответить на второй мой вопрос.

— Обычно этого не делают. Но ваш дядя специально настоял на том, чтобы в случае его смерти вскрытие производилось.

— И какой же результат?

— Смерть от естественных причин, — заявил Уотсон категоричным тоном. — Вне всякого сомнения. Медицинский эксперт, производящий вскрытие, — отличный специалист, в своих выводах абсолютно убеждён.

Я вновь посмотрел на Аманту. По её лицу пробежала усмешка…

Здесь надо сказать, что Фредди, Орвилл и я отдалённо связаны друг с другом и обязаны родством только дядюшке Бентени. Мы не братья, даже не двоюродные братья, и только Орвилл носит фамилию Кроуфорд.

Он рано начал лысеть, возглавив фирму в Новом Орлеане по собиранию сомнительных долгов. И хотя он находит удовлетворение в своей деятельности, его несколько раз кусали разные собаки, пока он обучился своему ремеслу.

Фредди Мередит предпочитает галстуки бабочкой и носит спортивные пиджаки. Он преподаёт живопись в частной женской школе. Я в числе немногих знаю, что обе его жены погибли от электрошока, когда они принимали ванну.

Я сам недавно достиг сорокалетия, хотя некоторые мои знакомые говорят, что выгляжу старше. В этом, возможно, виноваты мои манеры. Небольшое наследство, полученное от почившего отца, позволяет мне не работать и тратить время на развитие интеллекта. Признаться, по натуре я — эгоист в определённой степени, но только в сравнении с другими. Поэтому меня расстраивает лишь мысль о том, что не могу взглянуть на обратную сторону Луны.

— Я не представляю, как смогу не занимался делами моей фирмы целый год. — Орвилл протёр носовым платком очки в роговой оправе.

Фредди тоже подал голос, высказав своё возражение:

— А как я могу получить в школе отпуск на год? Меня, скорее всего, уволят. К тому же, одна из моих учениц, кажется, проявляет способности к… — Он тяжело вздохнул.

Это были показные отговорки, и я счёл целесообразным не высказываться в подобном духе. Ведь доля каждого из нас составляла миллион долларов, а за эту сумму можно отложить любые дела, отказаться от возможной новой жены или даже от собственной свободы.

— Эдгертон и я поселимся на втором этаже восточной стороны особняка, — сказал я, обращаясь к Аманте.

Когда она вышла, чтобы распорядиться, Фредди раздражённо спросил Уотсона:

— Какого дьявола дядюшка Бентени включил её в завещание? Ведь она здесь всего четыре месяца. Не думаете ли вы, что он и она?..

— Мне ничего не известно, — отрезал адвокат.

Я так не думал. От дядюшки Бентени, насколько и его знал, можно было ожидать всякое. Но у меня сложилось убеждение, что Аманта вряд ли согласилась бы на двусмысленную игру.

— И кто же она, эта Аманта Дезфаунтейн? — спросил Орвилл.

Уотсон положил завещание и другие бумаги в большой конверт. Затем приладил бечёвку к сургучной печати и посмотрел на то, что у него получилось. Наконец, прокашлявшись, заметил:

— Она была осуждена за убийство, но потом помилована. Насколько мне известно, миссис Дезфаунтейн носит фамилию мужа, которого она убила. Она вышла замуж в семнадцать лет. Мистер Дезфаунтейн был значительно старше её… Ему было за пятьдесят, точнее говоря. Он умер спустя три месяца после бракосочетания. Его родственники настояли на вскрытии, и обнаружилось, что он отравлен. Будучи допрошенной, миссис Дезфаунтейн признала, что дала мужу смертельную дозу. — Уотсон надел свою шляпу и добавил: — Она провела четырнадцать лет в тюрьме, и только восемь месяцев назад её помиловали.

— И дядюшка Бентени нанял её?! Разве он не знал, что она собой представляет?! — возмущённо воскликнул Орвилл.

— Да… Он знал. По правде говоря, я думаю, что он… Эээ… Искал кого-нибудь вроде неё, так сказать, — умозаключил Уотсон.

Я мысленно поздравил дядюшку Бентени, размышляя над его хитроумным замыслом. Еде бы он ни был — в раю или и аду, — если он уже там адаптировался, он, несомненно, сейчас похихикивал.

Дело в том, что дядюшка Бентени нас презирал, как презирал всех и всякого по исключительно той причине, что был слишком богат и зловреден. Он мог бы, если бы захотел, завещать все свои деньги благотворительным организациям. Он бы так, вероятно, и поступил, если бы верил, что таковые организации существуют. Но подобные завещания часто оспариваются. И, думается мне, дядюшка, соглашаясь с неизбежным, изобрёл свой метод, как рассчитаться с законными наследниками.

— Уотсон, не хотите ли вы сказать, что мы должны питаться в этом доме? Есть то, что эта женщина нам приготовит? — воскликнул побледневший Фредди.

— Миссис Дезфаунтейн непосредственно не занимается кухней, — попытался успокоить его Уотсон. — Для этого в доме есть повара. Она наблюдает за хозяйством и отдаёт соответствующие распоряжения. Однако, если вдруг возникнут непредвиденные обстоятельства, если кто-нибудь из вас… Тогда, конечно же, я буду настаивать на вскрытии.

— Я её немедленно уволю, — заявил решительно Орвилл.

— Вы этого сделать не можете, — улыбнулся Уотсон. — Завещание особо оговаривает, что она остаётся на должности экономки в течение года. В противном случае все вы лишаетесь наследства.

Когда адвокат ушёл, я поднялся наверх в мои апартаменты. В присутствии Аманты две горничные завершали уборку в комнатах.

Я обратился к экономке:

— Мне бы хотелось поставить вас в известность, что я предпочитаю завтракать здесь. Эдгертон будет забирать еду из кухни.

— Я могу распорядиться, чтобы вам её приносили.

— Благодарю вас, но только Эдгертон знает, как приготовить кофе по моему вкусу и, к тому же, он будет спускаться по другим делам.

Некоторое время мы молча разглядывали друг друга. Она слегка улыбнулась.

— Этот Эдгертон, он что, выполняет обязанности опробователя вашей еды?

Признаться, мне несколько затруднительно описать её вам. Сказать, что она привлекательна — слишком мало. Прекрасна? Не то… Я бы определил так: её тело и ум гармонировали друг с другом, что встречается, на мой взгляд, довольно редко.

— Исключая приготовление кофе, — заметил я, — всё остальное я оставляю на ваше усмотрение. Если к завтраку будет ветчина или отварное мясо, желательно подавать с томатным соусом. Не откажусь и от апельсинового сока. Но запомните: утром я никогда не ем рыбу.

Вечером того же дня, за обедом, когда я уже приготовился отправить в рот ложку куриного бульона, Орвилл остановил меня.

— Подожди, Чарльз.

— В чём дело? — Тут я заметил, что ни Орвилл, ни Фредди не притронулись к еде и не собирались этого делать.

— Как мы можем быть уверены, что всё это безопасно? — махнул рукой в сторону стола Орвилл.

Я уставился на жидкость в моей ложке.

— Думаю, что вряд ли Аманта отравит нас в первый же вечер нашего пребывания здесь.

Орвилл не разделял моего оптимизма.

— Не знаю, не знаю. Убеждён, что большинство отравительниц — непредсказуемые особы. Фредди и я обсуждали наши проблемы, и кое-что мы придумали. В качестве меры предосторожности.

В этот момент в столовую вошла Аманта и критически оглядела поданные блюда.

— Мне думается, что всё в порядке? — полуспросила она.

Орвилл улыбнулся:

— А мы только что хотели послать за вами. Надо обсудить что-то очень важное.

— Что же?

Орвилл, тщательно выбирая слова, продолжил:

— Миссис Дезфаунтейн, не кажется ли вам, что получить кругленькую сумму в сто пятьдесят тысяч долларов предпочтительнее, чем тюрьма в глухой лесистой местности?

— Орвилл, вероятно, имеет в виду, — вмешался Фредди, — что каждый из нас, то есть он, я и Чарльз, не прочь подарить вам пятьдесят тысяч долларов по истечении года, так?

— В конце концов, вы были прилежной и верной экономкой дядюшки Бентени целые… э… четыре месяца, и мы чувствуем потребность вознаградить вас за это, — потёр ладони Орвилл.

Аманта чуть улыбнулась.

Орвилл продолжил:

— Посмотрите правде в глаза, миссис Дезфаунтейн. Если все мы… или один из нас… переживёт этот год, вы ничего не получите из наследства. Ни цента. Мы думаем, что это было бы несправедливо.

Глаза Аманты засверкали. Она едва удержалась от смеха.

Орвилл же утвердительно кивнул.

— Да. Мы полагаем, что сто пятьдесят тысяч долларов вы заслуживаете. Наличными. Без всяких формальностей.

— И, ожидая нашей награды, — радостно воскликнул Фредди, — вы, конечно же, не сделаете ничего такого, что может привести вас… на электрический стул. Ничего непоправимого, я хотел сказать.

Аманта улыбнулась.

— Мистер Кроуфорд, вы согласны дать мне пятьдесят тысяч?

— Вне самого сомнения.

Она повернулась к Фредди.

— А вы?

— Разумеется. Я вовсе не хочу, чтобы меня отравили.

Тогда Аманта посмотрела на меня.

— Нет, я денег не дам, — сказал я. — А теперь, если другие не возражают, я приступлю к еде.

Фредди нахмурился.

— Хорошо, хорошо, Чарльз. Ты волен, испытывать свою судьбу. Но не ожидай, что мы — Орвилл и я — прольём хоть слезинку, когда ты будешь корчиться от смертельных мук, лёжа на этом полу.

Аманта поднялась со стула, чтобы уйти.

— Одну, минуту, — остановил её Орвилл. — Вы бы не хотели эээ… взять что-нибудь со стола и отнести обратно на кухню? Может быть, вот этот салат, например? Скажете, он не вреден для нашего пищеварения?

— Всё вполне съедобно.

Тут Фредди, по-видимому, осенило.

— Почему бы вам не отобедать с нами, миссис Дезфаунтейн? Попробовать каждое блюдо? Всё, что мы будем есть? Мы ведь не снобы, не так ли, Чарльз?

— Конечно. Присоединяйтесь к нам.

И с тех пор Аманта стала обедать вместе с нами.

В течение следующей недели Орвилл, Фредди и я перевезли необходимые личные вещи в особняк. Мы разместились в разных апартаментах, чтобы провести год под одной крышей согласно собственным вкусам.

Примерно месяц спустя в один из дождливых вечеров Фредди, размышлявший лёжа на диване, принял из горизонтального сидячее положение и заметил:

— Знаете ли вы, что в округе широко распространено колдовство типа вуду?

— Образованный человек не верит в подобную чепуху, — презрительно усмехнулся Орвилл. Затем, встретившись с моим несколько недоуменным взглядом, высокопарно добавил: — В своё время я окончил школу бухгалтеров.

Фредди заёрзал на своём месте и, махнув рукой в сторону Орвилла, сказал:

— Если колдун или колдунья, исповедующие вуду, укажут на кого-нибудь, тот умрёт ещё до захода солнца. Перст судьбы, если можно так выразиться.

При этих словах Орвилл поёжился.

— Мне только что пришло в голову, что, возможно, нам следует опасаться не только одной Аманты.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Фредди, внимательно разглядывая собеседника.

Орвилл ответил, также уставясь ему прямо в глаза:

— Убийство может стать привычкой.

— Если ты говоришь о моих жёнах, то они умерли совершенно случайно, — улыбнулся ему в ответ Фредди. — Несчастные случаи. Бедные мои жёнушки имели привычку слушать радио, когда принимали ванну. Так уж произошло, что их радиоприёмники упали неожиданно в воду. Они обе погибли от электрошока и обе при жизни лгали мне, что у них есть сбережения. Они мне ничего не оставили. Ничего! — Фредди грустно вздохнул.

На следующий день, ближе к вечеру, Орвилл появился в гостиной с побледневшим лицом. Тяжело дыша, он подошёл к бару со спиртными напитками, дрожащей рукой налил виски в бокал и наполовину осушил его. Затем повернулся ко мне и Фредди.

— Она указала пальцем на меня.

— Кто? Аманта? — спросил, я, глядя на него поверх газеты.

— Нет. Дряхлая, очень дряхлая старуха. Я прогуливался по парку и увидел её стоящей под липами у пруда. Она не сказала ни слова. Лишь пристально посмотрела на меня и простёрла в мою сторону перст. Мне кажется, что это местная колдунья.

Фредди бросил взгляд на часы, стоявшие на камине.

— До захода солнца осталось около часа. У тебя есть что сказать перед смертью?

— Ты говорил с ней? — спросил я.

Орвилл отрицательно покачал головой.

— О, нет! Мне стало не по себе. Я повернулся и ушёл. Почти убежал.

— Умереть от колдовства — безболезненная процедура, — заметил Фредди. — Удобный способ уйти из этого мира. — Он щёлкнул при этих словах пальцами.

— Орвилл, — продолжил я спокойным тоном. — Всякий знакомый с вуду или другой разновидностью колдовства, знает: наложенное на человека проклятье может быть снято с него. Вполне вероятно, что так называемая колдунья неспроста указала на тебя перстом. Может быть, она хотела, чтобы ей заплатили десять долларов. Почему бы тебе не предложить ей двадцатку, чтобы она сказала, кто надоумил её напугать тебя?

— Ты думаешь, это сработает? — ухватился Орвилл за мою идею.

— Безусловно. Иначе каким образом нынешние кудесники становятся богачами?

Орвилл поставил недопитый стакан и сказал:

— Эта развалина не могла уйти далеко. Я сейчас разыщу её.

Через полчаса после захода солнца Орвилл вернулся. Его башмаки и нижняя часть брюк были в грязи. Лицо его приобрело бледно-зелёный оттенок.

— Я не смог её найти. — Глаза вошедшего безумно бегали по сторонам. — Я обречён.

— Орвилл, — многозначительно спросил я, — в данный момент ты жив или нет?

Он согласился, что всё ещё жив.

— Но ведь солнце уже зашло. Не так ли?

Орвилл растерянно замигал и затем понял, что я хотел ему сказать.

— Боже, всё верно! Солнце ведь уже закатилось, а я всё ещё жив!

Он вытер пот со лба, со стёкол очков и с хитрым выражением взглянул на нас.

— Я уже говорил, что для образованного человека не страшно никакое колдовство.

В десять вечера я отправился в свои комнаты, прихватив из библиотеки томик Теннисона. Я не перечитывал его с шестнадцати лет, и мне хотелось немного помечтать вместе с этим поэтом.

Но в четверть двенадцатого внезапный шум вернул меня к действительности, вырвав из мира белых замков и прекрасных дев. За моим открытым окном раздался крик, походивший скорее на хриплый и продолжительный вопль.

Я отложил книгу в сторону и выглянул. Полная луна, висевшая на краю перьевых облаков, источала достаточный свет на лужайку, простиравшуюся от особняка до кромки леса. Ничего подозрительного я не заметил.

Тогда я посмотрел прямо вниз, слегка наклонившись над подоконником. Одно из окон первого этажа, погружённого в густую ночную тень, было освещено. Свет горел в комнате Орвилла.

Я вновь оглядел пустынную лужайку и черневшую за ней кромку леса. Может быть, странный звук издал какой-нибудь зверь?

Наконец, пожав плечами, я решил не мучиться догадками. Но остался стоять у окна, дыша тёплой ночной свежестью.

Внезапно моё внимание вновь привлекло освещённое внизу окно. На его фоне появился силуэт. Но не Орвилла. Женский. Поднятые руки вздёрнули занавеси.

Я прошёл вглубь своей комнаты. Опустился в кресло и бросил на пол томик Теннисона. Затем достал из буфета бутылку виски. Я вспомнил чьё-то изречение: пить нужно тогда, когда чувствуешь себя счастливым. Изречение идиота.

Прошло ещё какое-то время под мирный стук часов. Наедине с моим воображением я почти осушил второй бокал, когда вдруг раздался приглушённый выстрел. Где стреляли? Этажом ниже? Или по соседству со мной?

Я нахмурился. На втором этаже этого крыла особняка я жил один, если не считать Эдгертона. Подо мной находились комнаты Орвилла. На том же первом этаже, но в тыльной стороне здания размещалась… Аманта.

Я подошёл к двери комнаты Эдгертона и прислушался. Оттуда доносилось медленное похрапывание. Очевидно, он крепко спал. Спустившись на первый этаж, я тихонько постучал в дверь спальни Орвилла. Ответа не последовало. Подождав минуту, я постучал снова, затем повернул ручку.

Орвилл лежал на ковре у кровати. Его лицо было повёрнуто двери. Рядом с ладонью его правой руки валялся пистолет.

Я опустился подле него на колено. Орвилл был мёртв. Пуля попала ему в сердце, но из его груди вытекло удивительно мало крови. Я встал на ноги и позвонил в полицию.

Вскоре на место происшествия прибыли сержант Пуше, несколько полицейских в форме, технические специалисты и врач. Всю ночь нам задавали многочисленные вопросы, и лишь на рассвете мы получили возможность отдохнуть.

Пуше вновь появился в полдень, невыспавшийся, но полный решимости продолжить расследование.

— Мистер Викер, — обратился он ко мне, — согласно вашему заявлению, вы услышали выстрел и спустились на первый этаж.

Я утвердительно кивнул.

— Вы заметили что-нибудь подозрительное… или слушали что-нибудь, прежде чем раздался выстрел?

— Нет. Я не заметил ничего особенного. Абсолютно ничего.

— А вы утверждаете, что вы вовсе не слышали выстрела? — обратил своё внимание сержант на Аманту. — И это, несмотря на то, что ваша комната находится на том же этаже, что и апартаменты мистера Кроуфорда, не так ли?

Бледное лицо Аманты оставалось невозмутимым.

— Я спала и нечего не слышала.

— А моё окно было открытым и я не спал, — счёл я нужным заметить.

— Будет ли вскрытие тела? — вмешался Фредди.

— Мы удалили пулю, — сказал Пуше. — Она соответствует пистолету, найденному рядом с трупом. — Полицейский медленно обвёл нас глазами. — Предположительно можно сделать вывод, что мистер Кроуфорд покончил собой.

— Вы так думаете? — усмехнулся Фредди.

— Не совсем. Меня мучает вопрос: зачем человеку, который ожидает получить в наследство миллион долларов, совершать самоубийство? — Пуше слегка улыбнулся.

Я высказал ему предположение относительно мотива.

— Возможно, Орвилл страдал неизлечимой болезнью.

Пуше отрицательно покачал головой.

— Мы проверили эту версию. Орвилл Кроуфорд, согласно заключению его личного врача, обладал отменным здоровьем. Только месяц назад он прошёл полное обследование.

— Он мог находиться в угнетённом состоянии, — вновь предположил я. — Или очень напуган. В конце концов, какая-то колдунья указала не него вчера пальцем. А когда человек боится смерти, он иногда пытается преодолеть этот страх, убивая себя.

— Мы разыскали эту колдунью, — сказал Пуше. — Её зовут «Тётушка Белджейм». Пожалуй, она единственная в округе, кто ещё практикует вуду. Тётушка получает кое-какие средства от благотворительных организаций, но она нуждается в карманных деньгах на табак и вино.

— И кто же заплатил ей, чтобы она напугала Орвилла? — спросил я.

— Она сама не знает. Получила по почте конверт с напечатанной на машинке анонимной запиской и приложенными к ней двадцатью долларами. В записке сообщались приметы человека, на которого она должна была указать пальцем, и его имя. — Замолчав, Пуше внимательно посмотрел на меня и после некоторой паузы продолжил: — Но беда в том, что тётушка Белджейм плохо видит. У пруда она простояла два часа. Кости её продрогли, и терпение иссякло. Она едва дождалась, чтобы хоть кто-нибудь вышел из дома, и указала на него пальцем. Затем она отправилась восвояси.

Пуше вновь улыбнулся.

— Дело в том, что она указала не на того. В записке значилось ваше имя, мистер Викер.

В тот же вечер я обнаружил первую резиновую куклу с воткнутой в её голову иглой.

Утром следующего дня, завтракая у себя в комнате, я тяжело вздохнул. Заметив это, Эдгертон спросил:

— В чём дело, сэр?

— Моя нога. Странно, что у меня внезапно разболелось колено правой ноги.

— Могу ли я предложить вам некоторое лечение? — Эдгертон слегка замешкался, добавляя сливки в кофе. — Сэр, если вы получите этот миллион долларов… а теперь уже полтора миллиона… вы измените ваш образ жизни?

— Нет, нисколько не изменю.

— Следовательно, вы не нуждаетесь в таких больших деньгах?

— Предположим, не нуждаюсь. Но, признаться, испытываешь некоторое чувство комфорта от мысли, что они у тебя будут.

Я закончил завтракать. Эдгертон сложил посуду на поднос и повернулся, чтобы уйти. Но я его остановил.

— Эдгертон, кофе сегодня горчил.

— И вы его выпили?! — он побледнел.

— Конечно, я его выпил.

— Но, сэр, а вдруг он отравлен?

— Чепуха, — ответил я, однако чувствуя себя несколько неловко. — Вы ведь сами его приготовили, не так ли?

— Да, сэр. — Его лицо приняло задумчивое выражение и тут же прояснилось. — Теперь я припоминаю, что кофе перекипел немного. Признаться, кухарка отвлекла меня своими разговорами.

— Какие такие разговоры могли отвлечь вас от приготовления моего кофе?

— Мы обсуждали вуду, сэр. Кухарка утверждает, что слепо верит в силу этого колдовства.

— Именно поэтому эта женщина всего лишь кухарка, а не королева, — заметил я.

Эдгертон направился с подносом в руках к двери, и я открыл её, чтобы выпустить моего дворецкого.

На рукоятке с наружной стороны болтался, раскачиваясь, продолговатый пакет.

— Что это такое, сэр? — Эдгертон сдвинул брови.

Я отвязал пакет, разорвал картонную обёртку и несколько секунд молча разглядывал резиновую куклу, в правую ногу которой, была воткнута игла.

Глаза Эдгертона, перейдя от игрушки, уставились на мою ногу.

— Боль в ноге прошла, — заметил я несколько поспешно, — ничего существенного. — С этими словами я вызывающе посмотрел на куклу. — Чепуха какая-то!

— Сэр, это вовсе не чепуха. Вы ведь не верите, то мистер Кроуфорд совершил самоубийство.

Я промолчал.

— Извините меня за выражение, но вы идиот.

— Эдгертон!

Дворецкий, несмотря на смущённый вид, был настроен решительно.

— Только идиот может, рискуя собственной жизнью, оставаться в этом доме… вместе с женщиной-убийцей или с ещё одним неизвестным убийцей… ради того, чтобы унаследовать полтора миллиона долларов, которые ему не нужны.

— Эдгертон. Вы знаете, что иногда я проявляю настойчивое упрямство. Я скорее предпочту, чтобы меня вынесли отсюда бездыханным, чем уступлю угрозам.

В это утро я совершил прогулку. Неподалёку от особняка, там, где пересекается шоссе и просёлочная, покрытая гравием, дорога, моё внимание привлекли густые заросли высокого папоротника. Я углубился в них, чтобы поближе рассмотреть эти самые древние растения. Примерно минуту спустя, случайно взглянув в сторону особняка, я увидел, как из него вышел Фредди. Он быстро направился к укреплённому на столбе почтовому ящику у шоссе и бросил в него конверт. Сделав это, Фредди осмотрелся по сторонам — довольно пристально, как мне показалось. Но меня он не заметил. Затем Фредди быстро зашагал по шоссе и вскоре скрылся за поворотом.

Прошло ещё несколько минут, и моё общение с девственной природой было вновь прервано на этот раз появлением из леса Эдгертона, который, подойдя к почтовому ящику и тоже озираясь, быстро открыл крышку, достал конверт Фредди и перочинным ножиком примялся его вскрывать.

Я вышел из укрытия.

— Эдгертон, чем это вы занимаетесь?

От неожиданности он выронил конверт, приготовился было сбежать, но, узнав меня, остался на месте.

— А это вы, сэр.

Я поднял конверт.

— Объясните своё поведение, Эдгертон.

— Дело в том, сэр… — Он облизал губы. — Я предположил, что мистер Мередит и есть тот человек, который посылает вам куклы. Я хотел разоблачить его… с поличным. Если можно так выразиться. Доказать, так сказать, что он письменно переписывается с этой колдуньей и поручает ей посылать вам зловещие символы.

Я осмотрел конверт. Он был адресован сержанту Пуше.

— Неужели вы подозреваете, что Пуше — сообщник Фредди по колдовству?

Эдгертон сконфузился и пробормотал в своё оправдание:

— Мне приходилось слышать, что за маской цивилизованности нередко может скрываться существо, живущее по законам джунглей. Или что-то в этом роде. Я не понимаю, почему нельзя подозревать полицейского?

Поскольку конверт уже вскрыли, я вынул из него тонкий листок бумаги. На нём было напечатано без подписи следующее: «Удалить пулю из трупа — это ещё не значит установить причину смерти. Почему бы не сделать полное вскрытие тела?».

Эдгертон прочёл текст, глядя через моё плечо, и спросил:

— Что имеет в виду мистер Мередит?

Я молча вложил листок в конверт и опустил его во внутренний карман пиджака.

— Вы не собираетесь отправить это по адресу, сэр? — воскликнул Эдгертон.

— Нет.

Сержант Пуше вновь допрашивал нас в этот день и на следующий. Несомненно, он подозревал, что Орвилл был убит, но доказательств ему явно недоставало.

Во время другой вечерней прогулки я случайно встретился с Амантой. Мы вместе направились к особняку, и после нескольких ничего не значащих фраз я неожиданно для себя спросил её:

— Правда, что вы провели какое-то время в тюрьме?

Это, разумеется, был неуместный вопрос, что иногда типично, к сожалению, для моего поведения, и, задав его, я подумал, что она не удостоит меня ответом. Но ошибся.

Она некоторое время наблюдала, как играет ветер комами ив, а затем сказала:

— Да, это правда. Я призналась, что убила своего мужа.

— Почему?

— Из-за его денег, конечно. — Она холодно посмотрела на меня.

Я улыбнулся.

— Вы меня не поняли. Меня не особенно интересует, почему вы убили. Я хотел спросить, почему вы признались? Мне кажется, вы вполне способны подготовить и осуществить «безупречное» убийство. Думаю, что у вас хватило бы ума всё сделать так, чтобы вас не арестовали, по крайней мере, не разоблачили.

— Становится довольно прохладно, — заметила она, подняв воротник пальто и давая понять, что разговор ей неприятен. Однако это меня не остановило.

— Чтобы удовлетворить мою излишне навязчивую любознательность, ответьте: вы действительно отравили вашего мужа?

— По-моему, я довольно ясно вам сказала: я призналась в убийстве.

— Уважаемая Аманта, не уходите от ответа. Да, вы признались в убийстве. Мне просто интересно узнать, соответствует ли истине это признание?

Она молчала, пока мы не подошли к входной двери.

— Если я вам скажу, что я не давала яд моему мужу, вы спокойнее будете выпивать ваш традиционный стакан апельсинового сока?

— Речь идёт о более важном.

— Я провела четырнадцать лучших лет моей жизни в тюрьме. — Слёзы увлажнили её глаза. — Не кажется ли вам, что теперь жизнь даёт мне право на убийство? Или на две убийства? Или на три? — Тут она улыбнулась, обнажив в темноте безукоризненные зубы. — Ия достаточно умна, чтобы не наделать ошибок, не так ли?

На следующее утро, когда я поднимался после завтрака из-за стола, я поморщился.

— В чём дело, сэр? — участливо спросил Эдгертон.

— Я почувствовал странную боль в пателле.

Дворецкий поставил посуду на поднос.

— Могу я вам помочь, сэр?

— Нет. Возможно, нет ничего особенного. — Я зажёг сигару. — Думается, мне лучше прогуляться по саду.

Я спустился вниз, но, вместо того, чтобы направиться в сад завернул в библиотеку. Там никого не было. Я выбрал угол потемнее, уселся в кресло и стал ждать.

Через пять минут в комнату вошёл Эдгертон и направился к стеллажу, где хранились словари. Торопливо он стал листать толстый том.

— Пателла, — сказал я и повторил по буквам. — П-а-т-е-л-л-а.

Эдгертон замер.

Я встал и подошёл к нему.

— Пателла означает коленная чашечка. И, поскольку мы уточнили, о чём идёт речь, я могу лишь добавить, что она у меня ничуть не болит, и раньше не болела.

Улыбаясь, я обнажил слегка зубы.

— Эдгертон, неожиданно меня осенило, что я получал проколотые куклы после определённого факта. Стояло мне пожаловаться на головную боль… и, о чудо! — через десять минут я нахожу привязанную к ручке двери куклу, у которой в голову воткнута иголка.

Глаза Эдгертона бегали по сторонам и упорно избегали моего взгляда.

— Размышляя над подобным совпадением после получения очередной куклы, я вначале пришёл к выводу, что в моей комнате спрятан микрофон. Ибо стоило мне вслух выразить какое-нибудь недомогание; как тут же кто-то, как мне казалось, сидящий около подслушивающего устройства, срывался с места, чтобы проколоть куклу и подбросить её мне. Но теперь я убедился, что никакого микрофона не было. Историю с куклами затеяли вы, Эдгертон.

— Да, сэр. Это я. — Он опустил голову на грудь.

— И это вы направили письмо с деньгами колдунье?

— Боюсь, что вы правы, сэр.

— Эдгертон, что вы можете сказать в своё оправдание? — твёрдо потребовал я.

— Сэр, я боялся за вашу жизнь. — Дворецкий, наконец, нашёл в себе силы взглянуть мне в глаза. — Неужели вы не убедились, что с нами в доме находятся женщина-убийца и возможно ещё один убийца?

— Продолжайте.

— Сэр, вы сами признались, что не нуждаетесь в этом наследстве. — Тут Эдгертон сделал отчаянный жест рукой. — И, тем не менее, вы неразумно, очень неразумно настаиваете на том, чтобы жить здесь. Я убеждён, что кто-нибудь вас убьёт задолго до окончания года. — Дворецкий вздохнул. — Но я понял, что невозможно заставить вас переехать в безопасное место одними разговорами. Поэтому я прибегнул к помощи колдовства, чтобы добиться моей цели.

— Колдовство на меня не действует.

— Я только что убедился в этом, сэр. Но я так надеялся на сверхъестественное.

Эдгертон выглядел крайне жалким и подавленным, поэтому я решил несколько смягчить тон.

— Ну, что же, ваши мотивы заслуживают снисхождения, и поэтому с игрой в колдовство покончим раз и навсегда. Вы, надеюсь, поняли меня, Эдгертон?

— Но ваша жизнь в опасности, сэр!

— Я вполне способен постоять за себя.

Лицо дворецкого озарила внезапно пришедшая ему на ум мысль.

— Сэр, мне только что подумалось, что вы в этой ситуации вполне можете оказаться убийцей.

— Эдгертон!

Но эта идея уже захватила его.

— Если это так, вы полностью положитесь на меня. Я никогда не выдам вашего секрета и, наконец, обрету душевный покой. Ибо, если убийца вы, вы ведь не убьёте самого себя, и мне не о чем больше беспокоиться. Вы действительно застрелили мистера Кроуфорда, сэр?

— Эдгертон, довольно!

Вечером того же дня я обнаружил Аманту одну в гостиной. Я уселся рядом с ней в кресло с раскрытой книгой, но почти тут же отложил её в сторону.

— Аманта, — сказал я тихо, — я знаю, что вы были в комнате Орвилла незадолго до того, как его застрелили.

Она несколько минут молча разглядывала меня своими тёмными глазами.

— Почему вы не сказали об этом сержанту Пуше?

— Я не видел в этом особой необходимости.

По-видимому, ответ её несколько озадачил. Настала моя очередь задать ей вопрос.

— Аманта, это вы выстрелили в Орвилла?

После паузы она ответила:

— Да.

Я уставился на неё, переживая внутри гнев разочарования.

— Вам вовсе не обязательно признаваться мне в этом.

— Но вы же спросили.

— Да, спросил, но всё же…

— Мой ответ поставил вас в неловкое положение? Теперь вы чувствуете себя обязанным сообщить обо всём сержанту Пуше?

— К чёрту Пуше! — Я встал и заходил взад-вперёд по комнате. — Аманта, если вам абсолютно необходимо уничтожать людей, уничтожать из-за денег, может быть, вы остановитесь, если я вам предложу всё, что имею… Я действительно готов, если вы захотите…

Дальше я не мог продолжать.

Аманта чуть растянула губы в улыбке.

— Но вы ведь отказались заплатить мне всего лишь пятьдесят тысяч долларов за то, чтобы я вас не отравила.

Я махнул пренебрежительно рукой.

— Миллионы тратятся на оборону, но ни цента, порой, за благодарность. Я имею в виду, что… если действительно хотели меня отравить, ничто бы вас не удержало… — Я расстегнул воротник рубашки, сдавивший мне горло. — Кроме того, предпочитаю быть отравлен вами, чем кем-нибудь из тех, кого я знаю. — Случайно я взглянул на себя в зеркало и увидел покрасневшее, как у школьника лицо. Как у провинившегося школьника. — И, во всяком случае, — продолжил я неуклюже, вам не следовало убивать Орвилла.

— А я и не убивала. Я лишь выстелила в мёртвое тело.

Я попросил её объяснить.

— Тот день я завершала ночной обход помещений особняка, — сказала Аманта. — Уже направляясь к себе, я обнаружила Орвилла Кроуфорда, лежащим на полу, вернее, на пороге своей комнаты, наполовину вывалившимся в холл. Словно он хотел позвать кого-нибудь на помощь, прежде чем упасть и умереть. И уже было решила позвать остальных, но затем…

— Затем?

— В комнате я увидела пустой бокал и рядом бутылку виски. — Аманта закрыла на несколько секунд глаза. — И когда я понюхала содержимое бутылки… — Тут она обернулась ко мне. — …Я поняла, что его отравили… А в доме живёт бывшая узница, отравительница, убийца! Конечно же, меня бы первой заподозрили! — В её глазах изобразилась острая боль. — Я провела четырнадцать лет в тюрьме. Ничего подобного я уже не вынесу. Поэтому я втащила мистера Кроуфорда в его комнату, задёрнула занавеси на окне, унесла бутылку и бокал. — Аманта глубоко вздохнула и продолжила: — Я взяла из шкафа в биллиардной хранившийся там револьвер и вернулась. Вложила оружие в руку Орвилла… приставила дуло к его сердцу… и нажала на спусковой крючок.

Я кивнул головой.

— Это и создало видимость, что он умер от огнестрельной раны. Одновременно исключало основание для полного вскрытия. Пулю извлекут, и больше ничего.

— Вы сообщите о том, что произошло действительно, сержанту Пуше? — спросила она.

— В этом нет особой необходимости. — Я вновь сел рядом с ней. — Но кое-что ещё хочу спросить. Если вы не отравили вашего мужа, почему же тогда вы взяли вину на себя?

Аманта отвернулась от меня, и, когда она вновь заговорила, голос её звучал тускло и устало.

— Я вышла замуж по настоянию отца, который запутался в долгах. Он устроил этот брак, надеясь, что мой муж даст ему денег.

— И ваш муж отказался это сделать?

— Муж рассмеялся отцу в лицо. Он сказал, что с самого начала знал, почему я вышла за него замуж… Сказал, что не мы, а он провёл нас… Отравление было сделано неуклюже, и моего отца непременно бы разоблачили… — Её руки задрожали.

— Значит, ваш отец отравил вашего мужа, и вы взяли вину на себя! — воскликнул я, изумившись. — Какой же отец мог позволить чтобы…

Аманта слегка покраснела.

— Он сказал мне, что неизлечимо болен и ему осталось жить больше года, и он скорее застрелится, чем отправится в тюрьму… Он просил меня… — Её пальцы нервно скомкали носовой платок. — Он сказал, что если я возьму вину не себя, то я проведу в заключении не больше года, что оставит письмо, которое после его смерти меня полностью реабилитирует.

— И, когда он умер, письма не обнаружили?

— Он не умер. Он жив и по сей день. — Она резко повернулась ко мне. — Теперь я знаю, что он никогда серьёзно не болел. — Слёзы навернулись ей на глаза. — Он даже не удосужился навестить меня в тюрьме или хотя бы написать мне пару строк…

Передо мной сидела одинокая женщина, которая с детства оставалась сиротой. Я нежно прикоснулся пальцами к её вискам.

В этот момент в комнату вошёл Эдгертон.

— Какие будут распоряжения на этот вечер, сэр?

— Эдгертон, миссис Дезфаунтейн не убивала Орвилла, — поднялся я с места.

Глаза дворецкого посмотрели на Аманту, потом на меня.

— Я счастлив слышать это, сэр.

— И ещё, Эдгертон. Я тоже не убивал мистера Орвилла.

— Я счастлив за вас обоих.

Он повернулся, чтобы уйти.

— Эдгертон.

— Да, сэр?

— Мне пришло на ум, что это вы, возможно, убили и мистера Орвилла.

Он приподнял одну бровь.

— Я, сэр?

— Да, вы. Ради меня, конечно. Вас отличает преданность своему хозяину. Вы могли прийти к выводу о необходимости убрать тех, кто угрожает, по вашему мнению, моему существованию.

— Вы ошибаетесь, сэр, — ответил Эдгертон. — Я не убивал мистера Кроуфорда. Мне и мысли такой не приходило в голову.

Я задумчиво подёргал себя за ухо.

— Тогда, если мы трое не убивали Орвилла, остаётся ещё только один…

— Да, сэр, — подтвердил Эдгертон.

Я возобновил движение по комнате, пока не принял решения.

— В таком случае, я должен убить Фредди.

— Но, сэр…

Жестом я заставил Эдгертона замолчать.

— Вы меня не разубедите. Я полон решимости. Но оба вы, конечно, никому ничего не скажете?

— Сэр… — опять вмешался Эдгертон.

Я упрямо потряс головой.

— Меня не волнует моя безопасность. Но я отдаю себе отчёт, что, если я умру раньше, чем Фредди, он, несомненно, попытается расправиться с Амантой. Он, вероятно, чувствует себя уязвимо из-за её присутствия в этом доме, её репутации. Я не могу допустить, чтобы он покушался на её жизнь.

— Чарльз, — заметила Аманта. — Мне кажется, что именно я должна позаботиться о дальнейшей судьбе мистера Мередита. Я не позволю, чтобы вы подвергались риску попасть в тюрьму.

— Сэр и мадам… — начал было Эдгертон.

Но в этот самый момент сверху раздался пронзительный крик.

— Мне кажется, что я узнаю голос Фредди, — вздрогнув от неожиданности, пробормотал я.

— Да, это его голос, — хладнокровно прокомментировал Эдгертон. — И мне кажется, что его радиоприёмник упал в ванну с водой, которую мистер Мередит принимал. Бедолага погиб от электрошока.

Мои глаза сузились.

— Мы внизу, а Фредди там, наверху. Откуда вы знаете, что там произошло?!

Лицо Эдгертона оставалось непроницаемым.

— Я всего лишь высказал предположение, сэр. Но мне известно, что, принимая ванну, он любит слушать радио и при этом ставит приёмник над головой на весьма неустойчивую полочку. Настолько неустойчивую, что лёгкий удар в стенку… и она упадёт в ванну вместе с тем, что на ней.

Я по достоинству оценил наблюдательность Эдгертона, хотя полностью не поверил в его демонстративную невинность.

Но что я буду теперь делать со свалившимися на меня тремя миллионами долларов? Может быть, подумав втроём, мы найдём выход из этого положения?

Бернис Леку придвинула большие цветные фотографии «Знатной дамы» к мольберту.

— Какая у неё загадочная улыбка! — восхищённо заметила она. — Её вполне можно было бы назвать «Таинственной незнакомкой».

— А мне кажется, — возразил я, — что она просто жеманничает.

— Может, ты и прав. Я где-то читала, что тогда у всех были ужасные зубы. Красавицы прошлого, в отличие от современных королев красоты, боялись показывать их в улыбке и поэтому старались поменьше улыбаться.

— У меня встреча на таможне, — сказал я, глядя на часы. — Потом нужно ещё заскочить к Зарчетти за штемпелем. Так что дел по горло.

— А не проще зайти в любой магазин и сделать копии?

— Проще, но я не хочу, чтобы штемпель был копией, — объяснил я. — Он должен быть подлинным. Полиция обязательно явится к Зарчетти с вопросами, и я хочу, чтобы они нашли этот самый штемпель.

Бернис внимательно посмотрела через увеличительное стекло на угол почти законченной «Знатной дамы» и нанесла лёгкий мазок янтарного цвета.

— Тебе раньше доводилось воровать? — поинтересовалась она.

— Только рентгеновские снимки.

Всё началось в Париже три недели назад в кабинете месье Андре Арно. Мы как раз заканчивали подготовку к поездке «Знатной дамы» в Америку. Хозяина вызвали по какому-то делу, и он надолго ушёл.

Сначала я сидел в кресле, потом встал и начал разглядывать занятные вещицы. По природе человек я любопытный. Поэтому, наверное, в одном из ящиков стола я нашёл рентгеновские снимки «Знатной дамы».

Сначала меня удивило, что они лежат не в сейфе, а вот так запросто в столе, но подумав, я пришёл к выводу, что, хотя сама «Дама» и стоит несколько миллионов, её рентгеновские снимки никому не нужны. О них вспоминают лишь раз в два-три года. Так что едва ли кому-то может прийти в голову украсть их. Затем я вспомнил о потрясающем таланте Бернис к копированию полотен старых мастеров и подумал, что наша жизнь могла бы значительно улучшиться, обладай мы крупной суммой денег. В этот момент в моей голове и родился дерзкий план кражи. Я сунул снимки в карман. Когда вернулся Арно, я сидел в кресле и громко восторгался копией Рубенса, висящей на стене.

С тех пор прошло три недели. Я сидел в студии Бернис, которая наносила последние штрихи.

— За свою жизнь великий мастер написал 87 портретов, 112 из них находятся в Соединённых Штатах. — Она оценивающе посмотрела на свой труд. — Если бы я жила в то время и была мужчиной, то тоже прославилась бы на века.

— Мне ты больше нравишься в наше время и женщиной. — Я вновь посмотрел на часы. — Мне пора, Бернис. В три у меня встреча с Амосом Пулвером.

— По поводу Ренуара? — Она на мгновение оторвалась от мольберта и вопросительно взглянула на меня.

— Да.

— И что ты решил?

— Что это подлинник.

— Что ты сделал? Бросил монету? — хмыкнула моя возлюбленная.

— До свидания, Бернис.

Я вошёл в особняк Амоса Пулвера за несколько минут до трёх часов. Луис Кенндалл, эксперт из галереи «Оукс», и Уолтер Джеймисон, считающий себя самым крупным специалистом по Ренуару, были уже на месте и ждали меня.

Два месяца назад Пулвер купил Ренуара на аукционе Холлингвуда. Его вполне устроила цена — сорок тысяч долларов. Состояние покоя и удовлетворения закончилось неделю назад, когда он прочитал в приёмной дантиста в журнале о подделках, которые сплошь и рядом модно найти в картинных галереях. Пулвер встревожился. Он немедленно вызвал нас и попросил определить подлинность его картины. Каждый из нас изучал полотно два дня.

Амос Пулвер отрезал кончик сигары, раскурил её и внимательно посмотрел на нас.

— Ваш вывод, джентльмены?

— Я считаю, — заговорил первым Луи Кенндалл, — что ваша картина подделка.

— Вы ошибаетесь. — Джеймисон холодно посмотрел на Кенндалла. — Картина вне всяких сомнений принадлежит кисти Ренуара.

— А вы что думаете? — повернулся Пулвер ко мне.

— Ваш Ренуар настоящий, — ответил я после небольшой паузы.

— Но это же смешно! — не выдержал Кенндалл. — Любой дурак вам скажет, что эта картина — жалкая и неудачная попытка скопировать сдержанный стиль Ренуара.

Уолтер Джеймисон вопросительно поднял брови. Игра бровями была его визитной карточкой, когда он хотел выразить неодобрение.

— Что вы знаете о «сдержанном» стиле Ренуара? — высокомерно осведомился он. — Я написал об этом шесть больших статей-исследований.

— К чёрту сдержанный стиль! — нетерпеливо прервал спор Пулвер. — Мне было нужно мнение экспертов, и я получил его. — Он достал из бумажника три чека и вручил их нам. — Но я бы предпочёл, чтобы оно было единодушным.

Когда мы встали, чтобы уйти, миллионер попросил меня задержаться. Он плеснул в хрустальный стакан бурбон и протянул его мне.

— Совсем не разбираюсь в живописи, — сказал Пулвер, словно хотел извиниться. — Но все мои знакомые коллекционируют картины, и я не хочу быть белой вороной. Читал, что в Америку привезли «Знатную даму» и что её выставят в галерее Вандрестейна Национального центра искусств.

— Да, по культурному обмену Франция позволяет нам любоваться её картинами, а мы им нашими. Так что такие обмены не редкость.

— Это полотно стоит несколько миллионов, — благоговейно произнёс он. — Его называют самой великой картиной в мире.

— Так оно и есть.

— Говорят, предприняты беспрецедентные меры безопасности. Вы как куратор галереи Вандерстейна должны быть в курсе. Её будут охранять 24 часа в сутки вооружённые охранники?

— Да, с заряженными винтовками, — подтвердил я. — Два человека будут стоять около неё всё время, пока она будет находиться в Америке.

— Похоже, всё предусмотрено. Её невозможно украсть.

— Практически невозможно, — согласился я. — Если всё пройдёт хорошо, то американская публика скоро увидит и «Брата Ринклера».

— Я где-то прочитал, что в целях безопасности даже отменили торжественное шествие по городу. Состоится только церемония в музее, на которой выступит губернатор.

— Попытается выступить, но боюсь, у него ничего не выйдет, — я пожал плечами. — У нас ужасная акустика. Вряд ли его кто-нибудь услышит.

Выйдя из особняка, я зашёл в первую же телефонную будку и позвонил Холлингвуду.

— Можешь не возвращать Пулверу деньги. Голосование закончилось со счётом 2:1 в твою пользу.

— Отлично, — Холлингвуд даже не попытался скрыть радость, — но я всё равно уверен, что это подлинник. Готов даже рискнуть своей репутацией.

— Тем не менее, — напомнил я ему, — ты всё же решил подстраховаться.

— Решил, — со вздохом согласился торговец картинами. — Чек получишь завтра утром.

Я спустился в метро и отправился в лавку Зарчетти. Пока один из клерков распаковывал новые поступления, я принялся, как обычно, болтать с ним о разных пустяках.

Зарчетти метил свои картины двумя способами — приклеивал на большинство бумажную этикетку со своим именем, адресом и написанной чернилами ценой. Особенно ценные картины удостаивались особых штемпелей. Как-то он рассказал мне, что студенты, изучающие живопись, порой сдирают этикетки с дешёвых картин, наклеивают на дорогие и платят ничего не подозревающим продавцам в несколько раз меньше.

Сотрудник лавки набрал на штампе цифры, приложил его к этикетке и приклеил её на заднюю часть картины. «Лавка искусств «Зарчетти», 218, Линкольн авеню, цена $10.98».

На столах лежало с полдесятка штемпелей. Как только клерк отвлёкся, я быстро сунул один в карман.

В полдевятого вечера я вышел из такси у входа в Национальный центр искусств. У себя в кабинете достал сумку с инструментами и материалами, захватил лестницу в кладовке уборщиц и отправился в восточное крыло галереи Вандерстейна. Перед приездом «Знатной дамы» все картины были убраны, а в продолговатой зале сделали ремонт. Я «позаимствовал» у строителей ведро краски, которой они красили стены и потолок.

Шедевру отвели в дальнем углу маленький альков 3,5 метров шириной и около 1,5 глубиной. К потолку у самого входа в него была прикреплена металлическая сетка. Сейчас она была свёрнута, как жалюзи. В дневные часы она будет поднята, как сейчас, а по ночам её будут опускать. Кроме сетки, «Даму», как я и говорил Пулверу, будут охранять день и ночь два морских пехотинца. Поблизости также весь день будут дежурить наши и французские агенты в штатском.

Я проверил свою работу, сделанную в предыдущие вечера, и с удовлетворением убедился, что невооружённым глазом заметить её невозможно. В одной стене внутри алькова я просверлил отверстия в форме круга диаметром метр и вставил в них пороховые заряды с детонаторами. К потолку, богато украшенному лепниной, вела неглубокая штроба. В неё я заложил провод, который тянулся по потолку в дальний угол к зелёной кушетке. За ней я спрятал электрические батареи и пульт. Обнаружить его было невозможно, потому что кушетка весила несколько центнеров.

На металлическую сетку я установил заряд. Две дымовые шашки были спрятаны в алькове, ещё две — в вентиляционной системе и пятая — в стене в десятке метров от картины. Последнюю я установил в стене напротив сетки.

Все отверстия и штробы были замазаны быстро схватывающейся замазкой и покрашены.

Я не боялся, что меня услышит Фред, наш ночной сторож. Фред совершал обход каждые три часа. После каждого обхода он возвращался в каморку в подвале, заводил будильник и ложился спать.

Я натянул резиновые перчатки, взял стамеску и молоток с резиновой головкой и приступил к работе. Через четверть часа в стене появилась круглая ниша сантиметров 10 в глубину и такого же диаметра. Я вставил в неё последнюю дымовую шашку и маленький капсюль-детонатор. Потом подключил к нему провод, сделал штробу в стене и потолке и протянул провод к пульту. Заделал всё замазкой, закрасил и тщательно убрал мусор.

Теперь всё было готово. Во время выступления губернатора я собирался незаметно подойти к кушетке и нажать первую кнопку. Взрыв сломает механизм фиксации, и металлическая сетка упадёт вниз. Она отделит картину от остальной части комнаты и всех, кто в ней находится, включая и морских пехотинцев.

Через пару секунд я нажму вторую кнопку. Все шесть дымовых шашек рванут одновременно. Зала должна быстро наполниться дымом, начнётся паника.

После этого я собирался нажать третью кнопку. В образовавшееся в стене алькова отверстие легко проберётся человек. С картиной, естественно. Он вынесет её в расположенную за альковом каморку. Окно, ведущее в переулок за музеем, будет открыто.

Конечно, «Знатную даму» будет легче украсть до церемонии открытия выставки, но мне, как я объяснил Бернис, нужны свидетели. Причём, чем больше, тем лучше. В противном случае кражу вполне могли замять. Мой же план требовал как можно большей шумихи.

Я был уверен, что никому не придёт в голову заподозрить меня в краже. Главными подозреваемыми будут, конечно, строители, ремонтировавшие комнату несколько недель…

На следующий день «Знатная дама» приехала в Центр на бронированном автомобиле в сопровождении пяти или шести машин с полицейскими, секретными агентами и французской делегацией во главе с месье Арно.

В восточном крыле галереи Вандерстейна ящик осторожно разобрали. Арно с двумя помощниками бережно занёс картину в альков и повесил на отведённое для неё место. Двое морских пехотинцев тут же заняли свои места у входа в нишу.

Я достал из кармана этикетку Зарчетти и со словами: «Извините, джентльмены. По-моему, «Знатная дама» слегка перекосилась», начал пробираться к картине. Поправляя картину, я незаметно приклеил этикетку на заднюю поверхность.

— Ну вот теперь всё в порядке, — удовлетворённо кивнул я и отошёл.

Вечером я приехал к Зарчетти и незаметно положил штемпель на место.

В половину восьмого вечера в галерее Вандерстейна собрались избранные, которым посчастливилось первыми увидеть «Знатную даму». Все они с благоговейным ужасом и восхищением смотрели в сторону ниши, к которой никого не подпускали ближе, чем на шесть метров.

Губернатор приехал ровно в восемь. Мне довелось выступать предпоследним, перед губернатором. Произнеся несколько приличествующих торжественному случаю фраз, я начал медленно пробираться к кушетке. В углу комнаты надел резиновые перчатки и в самый разгар выступления губернатора, когда внимание всех присутствующих было приковано к нему, нажал кнопку.

После резкого хлопка металлическая сетка с лязгом упала вниз и отделила альков с «Дамой» от остальной комнаты. После нажатия второй кнопки шесть хлопков дымовых шашек слились в один. Комнату начали быстро наполнять клубы серовато-белого дыма. Через считанные секунды видимость стала практически нулевой, началась паника.

Взрыв после нажатия третьей кнопки прозвучал значительно громче предыдущих. В стене появилась приличных размеров дыра.

Я снял перчатки и вместе с остальными двинулся на ощупь в соседнюю залу. Там я с интересом наблюдал, как люди в синей форме выбегают глотнуть свежего воздуха и вновь ныряют в клубы дыма.

Губернатор покинул восточную галерею одним из последних, потому что находился дальше всех от выхода. Пехотинцы, очевидно, остались на посту и выполняли свой долг. Я не мог не почувствовать гордости за их патриотизм.

Через полчаса дым выветрился, и я вернулся в восточную галерею. Несколько десятков охранников и официальных лиц толпились у алькова. Одни смотрели на картину, другие пытались поднять сетку. В алькове стояли трое стражей порядка. Очевидно, они пробрались через дыру в стене, проломленную взрывом.

Под руководством лейтенанта Нельсона несколько рослых полицейских с огромным трудом сумели поднять сетку метра на полтора от пола. Мы нагнулись и вошли в альков.

«Знатная дама» казалась нетронутой. Она только слегка покосилась.

— Слава Богу, с ней всё в порядке! — облегчённо вздохнул Арно.

Лейтенант Нельсон показал на дыру в стене и сказал:

— Вор пробрался через дыру после третьего взрыва, но в последний момент чего-то испугался и оставил картину на месте. Он ретировался на улицу через окно. Думаю, оно открыто не случайно.

Андре Арно снял картину и озабоченно изучал её.

— Позвольте мне взглянуть, — попросил я.

— Месье, она моя! — Он прижал картину к груди, словно не мог с ней расстаться.

— Сэр, — строго возразил я, — хочу вам напомнить, что я являюсь куратором этой галереи, а вы находитесь на американской территории.

Француз неохотно протянул «Даму». Я внимательно осмотрел картину, потом перевернул её, на мгновение закрыл глаза и негромко, но с чувством досады воскликнул:

— О, нет!..

Я тут же «мужественно» взял себя в руки и начал торопливо вешать «Знатную даму» на место.

— Джентльмены, к счастью, картина не пострадала. Всё в порядке, можно не беспокоиться.

Арно не дал мне повесить картину. Он вырвал её из моих рук и тоже перевернул. Сейчас все смотрели на заднюю часть полотна. На ней отчётливо виднелась этикетка, на которой было написано синими чернилами: «Лавка искусств Зарчетти, 218, Линкольн авеню. Цена — 14.98 $». Лейтенант Нельсон почесал сначала подбородок, потом затылок и вопросительно посмотрел на Арно.

— Вы уверены, что привезли оригинал?

— Конечно, уверен! — Француз побелел, как мел. Его голос от страха дрожал. — Ничего не понимаю. Откуда она взялась?

— А что, если вор подменил картину? — нарушил затянувшуюся паузу Нельсон. — Я слышал, некоторые мошенники могут так ловко состарить холст и краски, что никто, даже лучшие специалисты, не заметят разницы. Наш преступник, конечно, умён и ловок, но всё же допустил маленькую оплошность. Похоже, в спешке он забыл снять этикетку, когда менял картины.

— Не говорите глупости! — холодно посмотрел я на полицейского. — Это и есть оригинал «Знатной дамы». Я прав, месье Арно?

Француз сейчас смотрел на картину с некоторым подозрением.

— Что-то не припомню этой вмятины на раме, — со вздохом пробормотал он.

— Это результат взрыва, — хрипло объяснил я.

Но месье Арно меня не слышал. Мы не прерывали его раздумий. Наконец он принял решение.

— Есть только один способ убедиться, оригинал это или копия. Нужно позвонить в Париж и попросить прислать рентгеновские снимки полотна. Ловкий мошенник, согласен, может обмануть специалиста, но он бессилен против рентгеновских лучей. Скопировать нюансы, к примеру, толщину мазков в отдельных местах, и особенно то, что находится под краской — нити, из которых состоит первоначальный холст, невозможно. — Он повернулся ко мне. — Мистер Парнелл, где тут у вас телефон?

Мы позвонили в Париж из моего кабинета. Арно долго ждал у телефона, потом нахмурился, вновь побледнел и что-то — я так и не понял что — быстро приказал своим подчинённым.

— Ничего страшного, — успокоил он меня, положив трубку. — Какой-то идиот положил рентгеновские снимки «Дамы» в другое место. Я велел обыскать кабинет. Их скоро найдут и вышлют…

Естественно рентгеновские снимки «Знатной дамы» не нашли. Ситуация сложилась не из лёгких, нужно было что-то делать. Через неделю у нас в галерее собрались двадцать ведущих искусствоведов из Франции и Америки. Результаты экспертизы были готовы через месяц.

Двенадцать специалистов по старым мастерам объявили «Знатную даму» оригиналом, шестеро — отличной подделкой. Ещё двое были уверены, что это грубая подделка. После этого неясного вердикта картина вернулась в Париж. Месье Арно, конечно, отменил и выставку «Брата Ринклера»…

Я изменил внешность, наклеив фальшивую бородку, надев чёрный парик и большие солнцезащитные очки, и решил на всякий случай говорить с сильным французским акцентом. По собственному опыту знаю, что акцент привлекает к себе внимание и отвлекает от внешности. Хотя мы не раз встречались с мистером Дунканом, я был уверен, что он меня не узнал.

Я начал торопливо складывать деньги в саквояж. Двести тысяч в купюрах по десять-двадцать долларов занимают довольно большой объём, но в таких случаях обычно просят банкноты мелкого достоинства, которые труднее проследить.

Корнелиус Дункан не сводил восхищённого взгляда со «Знатной дамы».

— Значит, её всё-таки украли.

— Месье, — строго покачал я головой, — я ничего не знаю ни о какой краже. «Знатная дама» попала ко мне совершенно случайно.

— Конечно, конечно, — с понимающим видом улыбнулся коллекционер. — Миллионы дураков будут пялиться на копию в Париже, а оригинал будет у меня. Один я буду любоваться настоящим шедевром гения.

— Надеюсь, вы понимаете, месье, что никому ни в коем случае не должны показывать эту картину. Она предназначена только для вашего личного просмотра. Если станет известно, что у вас оригинал «Знатной дамы», власти отберут картину, а вас даже могут посадить в тюрьму.

— Я буду держать её под семью замками, — пообещал Дункан. — Никто её не увидит. Даже моя жена!

Последняя предосторожность была нелишней. Нынешняя супруга, четвёртая по счёту, так же, как предыдущие, при разводе могла попытаться отомстить мужу и заявить в полицию.

— До свидания, месье Дункан, — попрощался я, закрывая саквояж. — Вам очень повезло. Вы приобрели прекрасную картину стоимостью как минимум миллион за пятую часть цены. Поздравляю с выгодной сделкой.

Я поймал такси и с довольной улыбкой откинулся на спинку сиденья. На данный момент Бернис Леку нарисовала шесть копий «Знатной дамы». Уверен, мне не составит особого труда продать их как оригиналы по двести — триста тысяч долларов.

Конечно, мы с Бернис, наверное, могли бы украсть и оригинал, но тогда нас искала бы полиция всего света. Создать подозрение, что шедевр могли украсть, и построить на этом всю игру — было намного умнее, изящнее и, что самоё главное, безопаснее. Никто из «счастливых» обладателей «Знатной дамы» не рискнёт показывать её специалистам и тем более обращаться в полицию. Поэтому я и просил за неё относительно небольшую сумму: конечно, коллекционеры ценят свою свободу дороже двухсот тысяч.

Мы с Бернис заслужили продолжительный отпуск. Говорят, Бразилия сказочная страна. Пожалуй, стоит съездить и проверить. Кто знает, может, она эта страна так нам понравится, что мы захотим остаться там навсегда.

— Значит, вы спасли человечество от полного исчезновения? — спросил профессор Лейтон.

— Да, — сказал я. — Сам того не желая.

Лейтон был скептик и зануда.

— А это и есть ваша Машина Времени? На ней можно перемещаться в будущее?

— Сама машина остаётся на месте, а объект, который находится внутри, перемещается во времени, когда я нажимаю эту кнопку.

Лейтон мне никогда не нравился. Противный мужик, сволочь редкостная, хотя не полный тупица и умеет всегда настоять на своём. Такие и лезут в начальство, потому что ничего другого делать не умеют, только командовать.

— И в будущем ничего не изменилось? Ведь будущее нельзя изменить.

— Это для меня тёмный лес, — сказал я. — Но похоже, что вы правы.

Мои первые эксперименты были с обычными вещами. Помню, я отправил на двести лет в будущее том энциклопедии. Когда я вернул его обратно, обложка была мокрая. Наверное, там был дождь.

Я посылал в будущее лампы, столы, стулья и другие предметы очень успешно.

Затем я послал золотых рыбок в аквариуме. Ну а после я попросил у друга собаку. Чтобы собака не убежала и не затерялась во времени, я привязал её к ножке тяжёлого кресла.

Я послал её смело на 20 000 лет вперёд. Через десять минут она вернулась обратно точно такая же, только слегка поскучневшая.

Конечно, я думал, что послал её в будущее. Но как я мог это проверить?

Поэтому настала и моя очередь. Я уселся на зелёный стул в центре машины, держа в руках пульт управления. В какое далёкое будущее мне отправиться? На тысячу лет вперёд? А может, только на двадцать? Осторожность не помешает.

Я улыбнулся. А какая разница — на двадцать лет или на тысячу? И я решил, что 20 000 лет это то, что нужно.

И нажал кнопку.

Теперь Лейтона интересовало, что я видел в будущем.

— Что это за мир? — спросил он.

— Очень зелёный мир, — ответил я. — Буйная растительность. За 14 000 лет природа восстановилась. Леса, я имею в виду, реки.

— А что там случилось?

— Термоядерная война. Атомные бомбы, водородные, кобальтовые и всякая другая дрянь.

Лейтон хмыкнул.

— Этого следовало ожидать. Но всё-таки человечество уцелело? Вы видели людей? Там были люди?

— Да, конечно. Люди были.

— Мутанты?

— Нет, обычные люди, как мы с вами. Только они быстро вымирали.

— Радиация? Отравленная атмосфера?

— Нет. Воздух там очень чистый и здоровый, благодаря большому количеству зелени. Изменения произошли у них в мозгу.

— Что с их мозгами?

Я улыбнулся немного смущённо.

— Как это сказать… Они потеряли интерес к жизни. Ничего не хотят делать. Мрут как мухи. На всей Земле осталось не больше ста тысяч человек.

Лейтон взъерошил волосы.

— Вы с ними говорили? Надеюсь, они все говорят на чистом английском?

— Они говорят на разных языках, и в основном какая-то тарабарщина. Но понять можно. Они не хотят больше жить, вот в чём смысл.

Лейтон погрозил мне пальцем.

— И вы утверждаете, что спасли человечество? Лгунишка! Сколько вы там были?

— Неделю. Я чувствовал себя там как турист. Очень любопытно.

— Неделя? — он ухмыльнулся. — Одна неделя в будущем это мгновение в настоящем.

— Вы ошибаетесь. Время не меняется. Час за час, год за год, жизнь за жизнь, — вздохнул я. — Люди, увидев меня, словно проснулись от спячки. Я сразу стал их лидером.

Лейтон нервно закурил.

— На сколько лет может перенести человека ваша машина, вы говорите?

— На 20 000 лет в будущее, — сказал я. — Но это предел.

— Вы там были?

— Да.

— И видели, что человечество вымирает?

— Видел своими глазами.

— Почему же вы не попробовали перенестись ещё хотя бы на сто лет вперёд, чтобы посмотреть, что будет с человечеством?

— Я попробовал.

Он замолчал, обескураженный.

— И что? Человечество выжило?

Я кивнул.

— Всё нормально.

Он смотрел на меня недоверчиво.

— За одну неделю вы смогли?..

— Боже, нет конечно! Спасти человечество можно только ценой жизни, хотя бы одной.

— И вы сделали это?

— Нет, не я.

Он нахмурился и присел на краешек зелёного стула в центре машины.

— А кто?

— Ты, — сказал я и нажал кнопку.

Майк Ниланд не соглашался платить двести тысяч долларов. А раз так, то и получал Сэма Гордона назад… по кусочкам.

В открытой картонке, что стояла на его рабочем столе, на катышке ваты покоился человеческий мизинец.

— Это пришло вчера, — произнёс Ниланд. — Сегодня, надо думать, доставят ещё что-нибудь в этом же духе. — Он взглянул наручные часы. — Почта будет в полвторого.

Несколько секунд я внимательно разглядывал палец, после чего опустился на стул. Мне предстояло поработать в качестве детектива — нечто новое, непривычное и совершенно для меня неожиданное. В мои обычные функции входило устранять людей по поручению Ниланда, а не находить их.

— А почему вы отказываетесь заплатить? — спросил я.

Майк запыхтел своей длинной, тонкой сигарой.

— Да кто он такой для меня, этот Гордон? Так, бездельник в смокинге. Я плачу ему полторы сотни в неделю только за то, чтобы он следил за порядком в «Голубой морене». Спроси меня — я сейчас даже не вспомню, какого цвета у него глаза.

— Карие, — сказала Ева, жена Ниланда. И улыбнулась — лениво, едва заметно. — Я всегда обращаю внимание на глаза людей.

Судя по упаковке и надписям на ней, посылка была отправлена с почтового отделения в Северном Ланкастере, с самой границы штата, в десять тридцать вчера вечером.

— По какой причине кто-то мог решить, что вы отдадите за Гордона выкуп в двести тысяч?

— Не исключено, что он болтал о себе больше, чем того заслуживает, — пожал плечами Ниланд. — Вот кто-то и сделал вывод, что он мне словно брат родной.

Я перечитал записку. Печатные буквы в ней были нацарапаны простым карандашом:

У НАС ЕЩЁ КОЕ-ЧТО ОТ ГОРДОНА ОСТАЛОСЬ. РЕГУЛЯРНУЮ ДОСТАВКУ ГАРАНТИРУЕМ. БУДЕТЕ ГОТОВЫ РАССТАТЬСЯ С 200.000 — ПОМЕСТИТЕ В «ОБОЗРЕНИЕ», В КОЛОНКУ ПРОПАЖ И НАХОДОК СЛЕДУЮЩУЮ ИНФОРМАЦИЮ: ПРОПАЛ ТЕРЬЕР. ЧЁРНЫЙ С БЕЛЫМИ ПЯТНАМИ. ОТЗЫВАЕТСЯ НА КЛИЧКУ ВИЛЛИ. МЫ С ВАМИ СВЯЖЕМСЯ.

— А что, если обратиться в полицию? — сказал я, сам не веря в серьёзность своего вопроса.

Ниланд рассмеялся:

— Дэнни, если бы дело было достаточно банальным — убийством, например, — я бы ещё мог шутки ради позволить этим ребятам в полицейской форме повозиться с ним. Я тоже, как и все добропорядочные граждане, плачу кое-какие налоги. Да и потом — несколько капитанов полиции от различных участков зарабатывают у меня побольше, чем они получают от городских властей. Но расследованием похищений занимаются федеральные службы. В последнее время мне пришлось сильно расширить дело, которым я занимаюсь. Только позволь этим молодцам переступить через порог, и они тут же примутся вынюхивать по всем углам… Двадцать лет жизни ушло у меня на создание своей организации, и я не допущу, чтобы всё рухнуло в одночасье из-за какого-то паршивого Гордона. Поэтому я и не горю желанием давать подписки ФБР. Или участвовать в телевикторине, отвечая на вопросы Конгресса.

Так вот в чём дело. Выходит, у кого-то всё же имелись основания требовать от Ниланда деньги — по той простой причине, что он не захочет выносить сор из избы.

Грациозным движением руки Ева поправила роскошный шиньон золотисто-жёлтых волос.

— В таком случае, — произнесла она, — почему бы тебе не дать им то, что они требуют? Не думаю, что двести тысяч разорят тебя. По-моему, такой урон вообще никак не скажется на твоём бюджете.

— Тем не менее, это сумма вполне значительная. И мне не хотелось бы, чтобы подобные игры со мной вошли у кого-то в привычку. Дай я сейчас слабину — ну некоторых людей с большим самомнением может появиться уверенность, что выколачивание денег из Майка Ниланда — это такой новый вид спорта — для закрытых помещений, не более того. — Он сдвинул брови. — Дорого бы я дал, чтобы узнать, кому в голову могла прийти такая шальная мысль. Как только выяснишь это, Дэнни, — обратился он ко мне, — немедленно ликвидируй этих людей любым способом. На свой вкус и выбор.

— А что, если сначала вызволить Гордона, — заметила. Ева, постукивая концом незажжённой сигареты по поверхности стола, — а потом выйти на похитителей?

— У Гордона на руках всё ещё девять пальцев, — усмехнулся я, — и десять на ногах. Да и после этого найдётся, что отрезать. Значит, время у нас пока есть. Допустим, Майк заплатит сейчас же. Тогда те парни, что держат у себя Гордона, скроются, и потом ищи-свищи их по всему белу свету. А пока они вынуждены сидеть и выжидать, не покидая пределов нашего штата.

Ева обратила на меня взор своих серых очей.

— Вот уж поистине человек с ледяной кровью в жилах, — произнесла она, но в её устах это прозвучало как комплимент.

— Точно! — расхохотался Ниланд, — Поручи Дэнни любую работу, а сна она ему всё равно не испортит.

— Под вашим руководством трудится целая организация, — сказал я. — Когда вы не пользуетесь моими услугами, я думаю, вы прибегаете к помощи каких-то других людей?

— Разумеется. Но они натуральные придурки. Все как один. И в том, что это так, есть моя вина, потому что подбираю этих людей тоже я. Не выношу, когда в моей системе, бок о бок со мной, вертится кто-то чересчур сообразительный. — Он внимательно поглядел на меня. — Я ценю тебя, Дэнни, и поручаю наиболее деликатные операции. Я знаю: у тебя достаточно мозгов в голове, чтобы не совершать грубых просчётов и не подводить своего босса. Но мне не хотелось бы эксплуатировать тебя нещадно. И без того волнений хватает.

— Как давно исчез Гордон?

— Неделю назад. По их условиям, я должен был уложить двести тысяч в чемоданчик и оставить его в прошлый вторник, в одиннадцать вечера, на перекрёстке дороги «Джей» и Сорок Первой автострады, что в десяти милях от города. Я сделал вид, будто на всё согласен. Подкинул свёрток с «куклой» — пачками нарезанной газетной бумаги — на то самое место, а поблизости разместил троих своих парней. Они выследили этого типа и схватили его как раз в тот момент, когда он притормозил свою помятую тачку и взял в руки свёрток. Потом мы отвезли его в укромное местечко с хорошей звукоизоляцией и кое о чём порасспросили. Зовут его Банни, но сам он — пустышка, ничто. В жизни не слыхал, кто такой Гордон. В этом я убеждён, ибо он готов был поведать нам всё что угодно, вплоть до девичьей фамилии собственной бабушки, если в это нас интересовало. Он твердил одно: ему позвонили и посудили полсотни за небольшую услугу — подобрать свёрток, отвезти его к себе и не выходить из комнаты, пока ему снова не позвонят. Он не мог даже описать этих людей.

— Вы подсадили своего человека в комнату Банни?

Ниланд кивнул:

— Конечно. Но это ничего не дало. Как раз там, где пересекаются «Джей» и Сорок Первая, есть парочка невысоких холмов. Да и луна в тот вечер светила как сумасшедшая. Должно быть, они следили за нами и видели, как был взят Банни. На следующий день я получил записку. Там говорилось, что если я попробую выкинуть ещё один такой номер, они перережут Гордону глотку.

— Кому известно об исчезновении Гордона?

— Мне, тебе, Еве… Да ещё тем троим, что брали Банни. Особым умом они не отличаются, но язык держать за зубами умеют. Я вовсе не заинтересован в распространении таких новостей.

— Эти трое в курсе, что вам по почте приходят такие посылочки?

— Нет. И ни в коем случае не должны об этом знать. Гордон — такой же работник, как и они сами. Вряд ли они придут в восторг, если прослышат о тех злоключениях, которые выпадают на долю моих подчинённых. — Ниланд закурил новую сигару. — Сэм Гордон работал в «Голубей морене». Это одно из моих заведений на самой границе округа. Он женат. На некоей Дороти. Но та ещё не подозревает о случившемся. Люди, похитившие Гордона, не позаботились о том, чтобы как-то её информировать. Понимают, должно быть, что двумястами тысячами долларов у неё не разживёшься. Я сказал ей, что отправил Гордона в Сан-Франциско с незначительным поручением и что какое-то время ему придётся пожить там.

— Она вам поверила? Ведь Гордон «уехал» без вещей, не попрощавшись.

— Я объяснил, что у него просто было мало времени. Дело, мол, для меня безотлагательное.

— Как выглядит этот Гордон?

— Футов шесть ростом. Белые, здоровые зубы. А так — без особых примет. Я же говорю тебе: я этого человека практически и не знал.

Раздался стук в дверь, и в комнату вошёл пожилой служащий в форменной куртке.

— Ваша почта, мистер Ниланд.

Майк взял у него письма и маленькую посылочку, кивком головы показав, что тот может быть свободен. Ева Ниланд встала с кресла.

— Ампутированные пальцы я уже видел. Больше не хочу.

Она перекинула через руку пальто и тоже вышла. Перочинным ножиком Ниланд разрезал верёвочку на посылке. Затем сорвал упаковочную бумагу и поднял крышку.

— Другого я и не ожидал.

Внутри снова оказался палец. По сгибу сустава я догадался, что он отрезан с правой руки. Почтовая марка говорила мне о том, что пакет отправили вчера вечером из Гриффина, небольшого городка на берегу реки в двадцати милях к западу. Записки на этот раз не было. Отправитель знал, что Ниланд уже получил его послание.

Я водрузил на голову шляпу.

— Начну, пожалуй, с «Голубой морены».

Ниланд согласно кивнул:

— Давай. Я позвоню туда до твоего приезда, скажу, чтобы тебе помогли в случае необходимости.

Я вышел из комнаты и пересёк огромный зал «Попугая». Так именовался клуб, который Ниланд считал своей штаб-квартирой. Кроме «Попугая», в одном нашем округе он владел, по меньшей мере, полудюжиной подобных заведений. Сейчас, до начала вечерней игры, зал был совершенно пуст, и только за дальним столом сидел механик. Сняв с рулетки колесо, он проверял точность углов и уровней.

Настоящее имя автора: John George Reitci

(1922–1983)

Американец Джек Ритчи принадлежит к той парадоксальной породе рассказчиков, с которыми никто не сравнится в их искусстве «травить байки», но которые за всю жизнь не соберутся усесться за сочинение объёмного романа или хоть мало-мальской повести.

Ну, нашего читателя этим, в общем-то, не удивишь. Таким «непоседой» был у нас сам Антон Павлович Чехов. Друзья и поклонники, и литературные критики ему в один голос твердили: пора, пора вам, сударь, приниматься за роман. Вы у нас уже, дескать, известный писатель, а всё рассказиками пробавляетесь. Как не стыдно, батенька! Покажите-ка почтенной публике, что выросли из энтих коротких штанишек, подтвердите свою знаменитость!..

И вот наконец Чехов, сам в лёгком ошеломлении от счастья, пишет своему издателю: не поверите, но так, мол, и так — сел за роман. Сочинил уже весь план-конспект и героев придумал, и «сквозь магический кристалл» уже всё, вплоть до своего гонорара, различаю. Ну, издатель, натурально, прыгает до потолка (Чехов за ум взялся!), даже высылает Чехову аванс. Но проходит две недели, Антон Павлович пишет издателю: не поверите, как у меня всё тут удачно складывается и… сворачивается — то есть, получается прелестнейшая повесть! Бог с ним с романом, в следующий раз. Что ж, издатель, скрежетнув зубами, отвечает: ладно, присылай хоть повесть, чёрт с тобой. Значит, проходит ещё две недели, и от Чехова третье письмо тут как тут: поздравьте меня! Из этой романной затеи я выточил такой великолепный рассказец — ничего лишнего, горит и журчит! А роман уж наворотим в другой раз.

Наверное, и Джек Ритчи в этом смысле был такой же. (Был— потому что несколько лет назад писатель умер). В лучших западных детективных альманахах и журналах он печатал с завидной регулярностью свои рассказы (и только рассказы!) с 60-х по 90-е годы минувшего столетия. Редакции «Эллори Квинт», «Мэнханта», знаменитый альманах Альфреда Хичкока «Чёрная маска» включают Ритчи в свой план, ещё не прочтя, и переадресовывают антологиям. Ждут романов, но, кажется, девиз Ритчи: «Краткость — с. т.»

Кажется, за этой краткостью порою виртуозно прячется и исчезает сам писатель Джек Ритчи. Только интрига (такая, что не оторвёшься), один сюжет… Где же Ритчи?.. Но в этих «короткометражках» остаётся ощущение чьего-то быстрого, пристального взгляда, тонкой улыбки…

Где же Ритчи? Видимо, там же где и его Эмили. В тающем, сияющем, мифическом, туманном Сан-Франциско — откуда даже похороненные всегда возвращаются, как только явится необходимость посрамить и высмеять чёрное, самодовольное, тупое мировое (большое и малое) зло.

1. # 8, 1958 (The Killer With Red Hair; Just Like a Killer)

1991 — Восьмой — сб. «Убийства, в которые я влюблён…: Маленькие детективы большой Америки рекомендует Алфред Хичкок», М.: СКС, ISBN: 5-86092-001-6, 500 000 экз., т/о, 320 с. — с. 312–315, перевод О. Виноградовой, Я. Виноградова.

2001 — Номер восьмой — ж. «Искатель», № 5, 20 000 экз., 160 с. — с. 11–16, перевод X. Вернер, А. Шарова, иллюстрации А. Шахгелдяна.

2006 — № 8 — сб. «Уже мёртвый», М.: Вече (Коллекция ужасов Альфреда Хичкока), ISBN: 5-9533-1351-9, 5 000 экз., т/о, 352 с — перевод С. Трофимова.

Перевод: О. Виноградовой, Я. Виноградова

Перевод И. Толмачёва

Перевод Л. Шатовой

Перевод: А. Шарова

Перевод: О. Драчевской

Перевод А. Шарова

Перевод В. Бернацкой

Перевод М. Загота

Перевод: В. Н. Кондратьева

Перевод В. Вебера

IQ (Intelligence Quotient) — коэффициент умственного развития.

Перевод Э. Меленевской

Перевод А. Азарова

По законодательству ряда штатов США для вынесения присяжными оправдательного или обвинительного вердикта требуется их единогласие.

Перевод О. Виноградовой, Я. Виноградова

Перевод С. Манукова

Перевод С. Белостоцких

Перевод А Шарова

Перевод О. Виноградовой, Я. Виноградова

Перевод X. Вернер, А. Шарова

Перевод Ю. Преснякова

Перевод Л. Соколовой, А. Шарова

Перевод Э. Меленевской

Перевод Г. Барбарова

Перевод А. Зубкова

Перевод Ю. Рохлина

Перевод Е. Факторовича

Перевод А. Василькова

Перевод Г. Доновского, М. Савёловой

Перевод В. Кондратьева

Статья размещена на сайте impossible-crimes.ru пользователем Igorei

«Подвиг» № 2, 2004