Дневник доктора Сьюарда (ведется в фонографической форме)

Шум проник в темноту. Кто-то барабанил в дверь. Настойчивые, повторяющиеся удары. Мясо и кости против дерева.

Во сне Женевьева вернулась в дни своего детства, во Францию Короля-Паука, La Pucelle[3] и монстра Жиля. «Теплой», она была дочерью лекаря, а не потомством Шанданьяка. До превращения, до Темного Поцелуя…

Дьёдонне[4] провела языком по зубам, со сна подернутым пленкой. Во рту чувствовалось послевкусие собственной крови, тошнотворное и слегка возбуждающее.

Во сне звук шел от деревянной колотушки, бьющей по обломанной посередине дубине с железным наконечником. Английский капитан прикончил ее отца-во-тьме, как бабочку, пришпилил Шанданьяка к окровавленной земле. Практически незаметная стычка времен Столетней войны. Варварских времен, которые, она надеялась, заслуженно отошли в мир иной.

Стук не умолкал. Она открыла глаза, взгляд упад на грязное стекло слухового окна. Солнце еще не зашло. Сны утекли мгновенно, и Женевьева проснулась столь резко, словно ей в лицо плеснули галлон ледяной воды.

Наступила тишина.

— Мадемуазель Дьёдонне, — закричал кто-то. Обычно причиной срочных вызовов, вырывающих из сна, оказывался директор, но не в этот раз. Впрочем, голос она узнала. — Откройте. Скотланд-Ярд.

Женевьева села, простыни упали. Она спала на полу в нижнем белье, прямо на покрывале, постеленном на грубых досках.

— Еще одно убийство Серебряного Ножа.

Она отдыхала в своем маленьком кабинете, расположенном в Тойнби-Холле. То было вполне безопасное место, не хуже прочих, чтобы провести пару дней каждого месяца, когда слабость одолевала ее и приходилось делить с мертвыми их сон. Комната, расположенная на верхнем этаже, с крохотным слуховым оконцем и дверью, запирающейся изнутри, вполне годилась для своих целей, так же как гробы и склепы служили потомству принца-консорта.

Женевьева успокаивающе заворчала и закашлялась, стук прекратился. Тело, которым не пользовались несколько дней, потрескивало, потягиваясь. Солнце скрылось за тучей, и боль тут же ослабла. Дьёдонне встала во тьме и провела руками по волосам. Облако ушло, и ее силы тут же иссякли.

— Мадемуазель?

Удары возобновились. Молодые всегда нетерпеливы. Когда-то и она была такой же.

Женевьева сняла с крюка платье из китайского шелка и завернулась в него. Одеяние, согласно этикету, явно не приличествующее для встречи со столь нетерпеливым джентльменом, но сойдет. Правила поведения, так много значившие еще несколько лет назад, все больше теряли важность. «Новорожденные» спали в забитых землей гробах прямо в Мэйфере и охотились стаями на Пэлл-Мэлл. В этом сезоне подобающая форма обращения к архиепископу мало кого заботила.

Дьёдонне отодвинула засов, но следы сонного тумана еще не развеялись. Снаружи умирал вечер; она не будет чувствовать себя нормально, пока ночь не вступит в свои права. Женевьева открыла дверь. Коренастый «новорожденный» стоял в коридоре, длинное пальто, похожее на плащ, котелок, нервно перекладываемый из руки в руку.

— Лестрейд, в самом деле, неужели вас нужно приглашать в каждое новое жилище? — поинтересовалась Женевьева. — Для представителя вашей профессии это было бы крайне неудобно. Ну, входите, входите…

Она впустила внутрь человека из Скотланд-Ярда. Заостренные зубы выступали у него изо рта, их не могли скрыть даже полуотросшие усы. «Теплым» он походил лицом на крысу; редкая растительность под носом только усиливала сходство. Уши его изменились, став длинными и заостренными. Как и большинство «новорожденных» из кровной линии принца-консорта, Лестрейд еще не обрел окончательной формы. Он носил темные очки, но алые точки, светившиеся под линзами, говорили о внимательном, зорком взгляде.

Инспектор положил шляпу на стол и затараторил:

— Прошлой ночью на Чиксэнд-стрит. Это была настоящая бойня.

— Прошлой ночью?

— Прошу прощения. — Он задержал дыхание, отдавая должное ее сонному состоянию. — Сегодня семнадцатое. Сентября.

— Я спала три дня.

Женевьева открыла шкаф и осмотрела несколько нарядов, висевших внутри. Костюмов на все случаи жизни тут явно не хватало. Хотя, по здравому разумению, вряд ли в ближайшем будущем ее пригласят на королевский прием. Из драгоценностей осталось лишь маленькое распятие, принадлежавшее отцу, которое она носила редко, опасаясь расстроить каких-нибудь чувствительных «новорожденных» с глупыми идеями.

— Я счел наилучшим поднять вас. Все нервничают. Настроения самые тревожные.

— Вы были совершенно правы, — ответила она и потерла глаза, избавляясь от пленки сна. Даже последние лучи солнечного света, просачивавшиеся сквозь грязный квадрат стекла, казались сосульками, вонзавшимися ей в лоб.

— Когда солнце зайдет, — продолжил Лестрейд, — наступит столпотворение. Может разразиться еще одно Кровавое Воскресенье. Некоторые говорят, что вернулся сам Ван Хелсинг.

— Принцу-консорту это понравилось бы.

Инспектор покачал головой:

— Это всего лишь слухи. Ван Хелсинг мертв. Его голова покоится на пике.

— А вы проверяли?

— Дворец находится под постоянной охраной. Принц-консорт повсюду расставил своих карпатцев. Нашему роду всегда нужно быть настороже. У нас столько врагов.

— Нашему роду?

— Не-мертвым.

Женевьева чуть не рассмеялась.

— Я не из вашего рода, инспектор. Вы — потомок кровной линии Влада Цепеша, а я — Шанданьяка. Мы в лучшем случае кузены.

Детектив пожал плечами и фыркнул. Родство мало что значило для лондонских вампиров, Женевьева это понимала. Даже в третьем, десятом или двенадцатом отдалении всем им отцом-во-тьме приходился Влад Цепеш.

— Кто? — спросила она.

— «Новорожденная» по фамилии Шон. Лулу. Обыкновенная проститутка, как и все остальные.

— Она какая по счету?.. Четвертая?

— Никто не знает. Желтая пресса уже вытащила из могилы каждое нераскрытое убийство в Ист-Энде за последние тридцать лет и положила к ногам Уайтчепельского Убийцы.

— А в скольких уверена полиция?

Лестрейд опять фыркнул.

— Мы не уверены даже в том, что Серебряный Нож причастен к убийству Шон. По крайней мере пока не будет проведено дознание, хотя я бы поставил на это свою пенсию. Я приехал к вам прямо из морга. Почерк тот же самый. А так — Энни Чэпмен и Полли Николс на прошлой неделе. Существуют различные мнения по поводу двух других женщин, Эммы Смит и Марты Тэбрэм.

— А что думаете вы?

Лестрейд прикусил губу.

— На счету Серебряного Ножа только три жертвы. По крайней мере из тех, о которых мы знаем. Смит подстерегли, ограбили и посадили на кол головорезы из Старого Джейго. Предварительно изнасиловав. Обыкновенное разбойное нападение, совершенно не похожее на работу нашего парня. А Тэбрэм была «теплой». Серебряного Ножа интересуем только мы. Вампиры.

Женевьева поняла.

— Это человек ненавидит нас, — продолжил Лестрейд, — и ненавидит страстно. Убийства, возможно, были совершены в неистовстве, но в них есть холодность. Он убивает прямо на улицах при полной темноте. Не просто режет тела жертв, а расчленяет, анатомирует. А вампиров не так-то легко убить. Наш человек — не простой безумец. У него есть причина.

Инспектор явно принимал эти преступления близко к сердцу. Уайтчепельский Убийца оставлял глубокие раны. От недопонимания «новорожденных» бросало то в одну, то в другую крайность, они корчились от распятий из-за народных сказок, которые едва знали.

— Слухи распространяются?

— И быстро. История попала в вечерние газеты. А сейчас о ней знает весь Лондон. Среди «теплых» многие нас не любят, мадемуазель. Они празднуют. Радуются. Когда выйдут «новорожденные», может случиться паника. Я предлагал ввести войска, но Уоррен осторожничает. После того дела в минувшем году…

Она помнила. Напуганный общественными беспорядками, последовавшими за королевской свадьбой, сэр Чарльз Уоррен, начальник городской полиции, издал эдикт, запрещающий проведение политических демонстраций на Трафальгарской площади. В ответ «теплые» мятежники, протестующие против короны и нового правительства, собрались там одним ноябрьским вечером. Уильям Моррис и Г. М. Гайндман из Социалистической демократической федерации при поддержке Роберта Каннингема-Грэма, члена парламента от радикалов, и Энни Безант из Национального светского общества призывали к свержению монархии. Последовали яростная, да что греха таить, откровенно жестокая борьба. Женевьева наблюдала за ней со ступеней Национальной галереи. Она оказалась не единственным вампиром, кто хотел примкнуть к предполагаемой республике. Не требовалось быть «теплым», чтобы считать Влада Цепеша чудовищем. Элеанор Маркс, сама «новорожденная» и автор, совместно с доктором Эдвардом Эвелингом, «Вампирского вопроса», произнесла страстную речь, призывающую к отречению от престола королевы Виктории и изгнанию принца-консорта.

— …не могу сказать, что виню его. Тем не менее у округа Н нет средств и возможностей для подавления восстания. Скотланд-Ярд послал меня пришпорить местных парней, но у нас и так куча дел по поимке убийцы, не хватало еще толпы с серпами и кольями.

Женевьеве стало интересно, в какую сторону сейчас прыгнет сэр Чарльз. В ноябре комиссар, который раньше был скорее солдатом, чем полицейским, а теперь превыше всего ставил интересы вампиров, послал армию. Еще до того как пришедший в замешательство судья до конца прочитал текст Закона о бунтах, офицер гвардейских драгун приказал людям, как «теплым», так и вампирам, очистить площадь. После этой атаки Собственная карпатская гвардия принца-консорта окружила толпу, нанеся больше ущерба зубами и когтями, чем драгуны — примкнутыми штыками. Несколько человек погибло, многие получили увечья, затем последовала череда судебных процессов и немало «исчезновений». 13 ноября 1887 года стали называть Кровавым Воскресеньем. Женевьева провела неделю в госпитале Гая, помогая людям, получившим не самые серьезные ранения. Многие плевали ей вслед и отказывались принимать помощь от представителей ее вида. Если бы не вмешательство самой королевы, которая по-прежнему оказывала успокаивающее влияние на своих подданных, империя могла взорваться, подобно бочке с порохом.

— И что, скажите на милость, я могу сделать, — спросила Женевьева, — дабы послужить целям принца-консорта?

Лестрейд пожевал ус, блистая зубами, на губах его застыли хлопья пены.

— Нам может понадобиться ваша помощь, мадемуазель. Тойнби-Холл будет перегружен. Одни не захотят оставаться на улице, пока там разгуливает убийца. Другие станут сеять панику и призывать к мятежу, разжигая толпы, которые и так на грани того, чтобы взять суд в свои руки.

— Я — не Флоренс Найтингейл.

— Но у вас есть влияние…

— Неужели?

— Я бы хотел… Я смиренно прошу вас… чтобы вы использовали свое влияние, дабы несколько сгладить ситуацию. Прежде чем случится несчастье. Прежде чем появятся совершенно ненужные жертвы.

Женевьева была не прочь насладиться вкусом власти. Она сняла платье, повергнув детектива в шок. Смерть и перерождение не лишили его предубеждений своего времени. Лестрейд съежился за дымчатыми очками, пока она быстро переодевалась, отточенными движениями пальцев с острыми ногтями застегивая сотни маленьких крючков и пуговиц на юбке бутылочно-зеленого цвета и жакете. Как будто костюм «теплых» дней, замысловатый и неуклюжий, похожий на полный набор доспехов, вернулся и теперь преследует ее. Поначалу, только став вампиршей, она с большим облегчением носила простые блузы и клетчатые штаны, ставшие приемлемыми, если не модными, после Орлеанской Девы, и клялась, что никогда больше не закует себя в удушающий официальный наряд.

Инспектор был слишком бледен, чтобы заметно покраснеть, но пятнышки размером с пенни появились на его щеках, и он непроизвольно с шумом задышал. Лестрейд, как и множество других «новорожденных», обращался с ней, словно ей было столько лет, сколько они могли дать на вид. Когда Шанданьяк одарил Женевьеву Темным Поцелуем, ей исполнилось шестнадцать. Она была старше Влада Цепеша примерно на десять лет или даже больше. Когда еще «теплый» христианский князь прибивал к головам турецких солдат их собственные тюрбаны и насаживал соплеменников на заостренные колья, она уже стала «новорожденной» и обучалась навыкам, благодаря которым оказалась в итоге самым долгоживущим представителем своей кровной линии. Если за плечами четыре с половиной столетия, трудно не сердиться, когда свежеподнявшийся, едва остывший мертвец относится к тебе со снисходительностью и покровительством.

— Серебряного Ножа надо найти и остановить, — сказал Лестрейд, — прежде чем он убьет снова.

— Несомненно, — согласилась Женевьева. — Дело явно подошло бы для твоего старого помощника, того детектива-консультанта.

Усилившимся восприятием, явно подсказывавшим, что наступает ночь, она почувствовала, как застыло сердце инспектора.

— Мистер Холмс не занимается расследованиями, мадемуазель. У него разногласия с нынешним правительством.

— Вы хотите сказать, что его вывезли, как и множество других наших лучших умов, в эти загоны, находящиеся в Сассекских холмах? Как там их называют в «Пэлл-Мэлл Газетт»? В концентрационные лагеря?

— Я сожалею о недостаточной широте его взглядов…

— Где он? В Чертовом Рве?

Лестрейд кивнул так, словно его обуял стыд. В нем еще немало осталось от человека. «Новорожденные» цеплялись за свои «теплые» жизни, как будто ничего не произошло. Сколько времени пройдет, прежде чем они превратятся в зверей, вампиров, которых принц-консорт привез из земель за лесами, в ходячее воплощение жажды, бессмысленных охотников?

Женевьева застегнула манжеты и повернулась к полицейскому, чуть вытянув руки ладонями вверх. Из-за долгой жизни без зеркал она приобрела привычку так спрашивать о том, как выглядит. Детектив ворчливо одобрил. Накинув плащ с капюшоном, Дьёдонне вышла из комнаты, Лестрейд последовал за ней.

В коридоре снаружи уже зажглись газовые фонари. За рядами стекол в низко висящем тумане умирали последние лучи вечернего солнца. Одно окно открыли, впуская прохладный воздух. Женевьева чувствовала в нем жизнь. Скоро ей придется кормиться, через два или три дня. После отдыха иначе было нельзя.

— Дознание по делу Шон начинается сегодня ночью, — сказал Лестрейд, — в Институте рабочих юношей. Крайне желательно, чтобы вы присутствовали.

— Очень хорошо, но сначала мне надо поговорить с директором. Кто-то должен взять на себя мои обязанности, пока я отсутствую.

Они подошли к лестнице. Здание оживало. Независимо от того, насколько принц-консорт изменил облик Лондона, нужда в Тойнби-Холле — основанном преподобным Сэмюэлем Барнеттом в память о покойном филантропе Арнольде Тойнби — все еще не пропала. Нищим требовался кров, еда, медицинский уход, образование. «Новорожденные» — потенциально бессмертные бедняки — чувствовали себя едва ли лучше, чем их «теплые» братья и сестры. Для многих угол в Ист-Энде становился последним прибежищем. Женевьева чувствовала себя Сизифом, вечно закатывающим камень наверх, теряя ярд с каждым преодоленным футом.

На площадке первого этажа сидела темноволосая маленькая девочка с тряпичной куклой на коленях. Одна рука у нищенки высохла, с нее складками свисали кожистые мембраны, тускло коричневая одежда была подрезана, дабы не стеснять свободу движения. Лили улыбнулась, показав острые, но неровные зубы.

— Жени, — произнесла девочка, — смотри…

Улыбаясь, она протянула вперед тонкую, болезненно худую руку. Та удлинилась, стала более жилистой. Натянулась шерстистая серовато-коричневая перепонка.

— Я работаю над крыльями. Полечу к луне и обратно.

Женевьева отвернулась и увидела, как Лестрейд осматривает потолок. Она снова обратилась к Лили и опустилась перед ней на колени, гладя ее руку. Толстая кожа казалась неправильной на ощупь, словно мускулы под ней терлись друг о друга. Ни локоть, ни запястье не сочленялись как положено. Влад Цепеш изменял форму без каких-либо усилий, но «новорожденные» его кровной линии выполнить такой трюк уже не могли. Правда, это их не останавливало, и они часто пытались.

— Я принесу тебе сыра, — сказала Лили. — В подарок.

Женевьева погладила волосы девочки и встала. Дверь в кабинет директора оказалась открытой. Вампирша вошла, постучав по дереву, прежде чем миновать порог. Начальник расположился за столом, изучая лекционное расписание вместе со своим секретарем Моррисоном. Директор был моложавым и все еще «теплым», но лицо его уже испещряли морщины, а в волосах виднелась седина. Многие, кто прошли через последние изменения в стране, походили на него, выглядя старше своих лет. Лестрейд последовал за Дьёдонне в кабинет. Директор поздоровался с ним. Моррисон, тихий молодой человек со склонностью к литературе и японским гравюрам, отошел в тень.

— Джек, — сказала Женевьева. — Инспектор Лестрейд желает, чтобы завтра я посетила дознание.

— Произошло еще одно убийство, — директор не спрашивал, а констатировал факт.

— «Новорожденная», — пояснил детектив, — на Чиксэнд-стрит.

— Лулу Шон, — добавила Женевьева.

— Мы знали ее?

— Возможно, только под другим именем.

— Артур может проверить картотеку, — сказал директор, глядя на инспектора, но подав знак Моррисону. — Вам понадобятся детали.

— Она тоже была уличной девушкой? — осведомился секретарь.

— Да, разумеется, — ответила Дьёдонне. Молодой человек уставился в пол.

— Думаю, она была у нас. Это одна из тех, что выгнал Бут.

Лицо Моррисона исказилось от одного упоминания имени генерала. Армия спасения объявила живых мертвецов отверженными, лишенными Царства Божия, хуже любого пьяницы. «Теплый» Моррисон не разделял их предубеждений.

Директор побарабанил пальцами по столу. Он выглядел как обычно, словно вес всего мира неожиданно лег на его плечи.

— Ты можешь меня отпустить?

— Друитт возьмет на себя твои обходы, когда вернется с крикета. И Артур поможет, как только уладим вопрос с расписанием лекций. Да мы, кстати, в любом случае не ожидали тебя еще ночь или две.

— Благодарю.

— Не за что. Держи меня в курсе событий. Это такое ужасное дело.

Женевьева согласилась.

— Я сделаю все, что смогу, чтобы успокоить местных. Лестрейд опасается мятежей.

Полицейский явно чувствовал себя неуютно и испытывал смущение. На какую-то секунду Женевьева показалась себе мелочной, дразня «новорожденного» подобным образом. Она была несправедлива к нему.

— Я действительно могу чем-нибудь помочь. Поговорить с «новорожденными» девушками. Убедить их обратиться за помощью, посмотреть, не знает ли кто чего-нибудь.

— Прекрасно, Женевьева. Удачи. А вам доброго вечера, Лестрейд.

— Доктор Сьюард, — сказал детектив, приподнимая шляпу, — доброй вам ночи.

Флоренс Стокер изящно позвонила в маленький колокольчик, разумеется, украшенный алюминиевым, а не серебряным орнаментом. Обычно на его легкое треньканье приходила служанка, но теперь оно привлекло внимание публики, собравшейся в гостиной. Болтовня застольных разговоров и бесед сразу стихла. Гости превратились в благодарных зрителей, внимающих игре хозяйки.

— Объявление неминуемо, — провозгласила Флоренс, столь радостная, что клонтарфский[5] акцент, за которым она обычно пристально следила, просочился в ее голос. Чарльз Борегар неожиданно стал узником собственного тела. С Пенелопой под руку он едва ли мог пойти на попятную, но обстоятельства резко изменились. Уже несколько месяцев он стоял на краю пропасти, теперь же, безмолвно крича, рухнул вниз, прямо на острые скалы.

— Пенелопа, мисс Чёрчвард, — начал Борегар, остановившись, чтобы откашляться, — оказала мне честь…

Все в гостиной сразу всё поняли, но ему тем не менее пришлось выдавливать из себя слова, хотя сейчас Чарльзу больше хотелось выпить чашечку бледного чая, что Флоренс подавала в изысканных сосудах по китайской моде.

Пенелопа, потеряв терпение, сделала все за него:

— Мы женимся. Весной следующего года.

Ее хрупкая рука крепко сжала его ладонь. С самого детства Пенелопа слишком любила выражение «Но я хочу сейчас». Чарльз же почувствовал, что густо краснеет. Полный абсурд. Едва ли кто-нибудь мог принять его за впавшего в восторг юношу. Он уже был женат. До Пенелопы, на Памеле. Старшей мисс Чёрчвард. И это могло вызвать упреки.

— Чарльз, мои поздравления, — сказал Артур Холмвуд, лорд Годалминг, и, резко улыбнувшись, пожал его свободную руку. Он явно знал о том, насколько жесткой стала его хватка после обращения.

Невеста высвободилась из объятий, и ее сразу окружили дамы. Кейт Рид, выделявшаяся на фоне совершенства Пенелопы очками и непослушной копной волос, а потому прекрасно подходившая на роль доверенного лица мисс Чёрчвард, помогла ей сесть и принялась с восторгом обмахивать ее веером, упрекая подругу, что та скрыла от нее такую тайну. Пенелопа, словно мед, обволакивающий соль, наказала ей не быть такой ворчуньей. Кейт, одна из новых женщин, писала статьи о велосипедизме для журнала «Тит-Битс» и сейчас находилась под изрядным впечатлением от какого-то нового устройства под названием «пневматическая шина».

Вокруг мисс Чёрчвард суетились так, словно та объявила о болезни или что ждет ребенка. Памела, о которой всегда вспоминали окружающие, когда рядом находилась Пенелопа, умерла при родах, ее огромные глаза сомкнулись от невыносимой боли в Джагадри семь лет назад. Ребенок, мальчик, пережил мать всего на неделю. Борегар даже не потрудился запомнить, как чуть не пристрелил на месте тамошнего дурака-доктора.

Флоренс обсуждала что-то с Бесси, единственной оставшейся служанкой, и отослала черноглазую девушку с особым поручением.

Уистлер, постоянно улыбающийся художник из Америки, протиснулся мимо Годалминга, отодвинув того локтем и игриво стукнул Борегара по руке.

— Не осталось для тебя никакой надежды, Чарли, — сказал он, тыкая в воздух перед лицом Борегара толстой сигарой. — Еще один славный малый пал на поле боя.

Борегару удалось выдавить из себя убедительную улыбку. Он не хотел объявлять о помолвке на званой полночи миссис Стокер. После возвращения в Лондон он редко выходил в свет. Флоренс оставалась непоколебимой в роли хозяйки салона для модных и знаменитых, хотя вопрос о пропавшем мистере Стокере постоянно витал в воздухе. Никто так и не набрался достаточного мужества или жестокости, чтобы поинтересоваться Брэмом, которого, по слухам, отправили в Чертов Ров после ссоры с лордом-гофмейстером из-за вопроса об официальной цензуре. Только высокопоставленное вмешательство со стороны Генри Ирвинга, работодателя Стокера, спасло Брэма от участи его друга Ван Хелсинга, чья голова красовалась на пике перед Дворцом. Завлеченный Пенелопой на это изрядно поредевшее собрание, Борегар заметил и других отсутствовавших. Здесь, за исключением Годалминга, не оказалось вампиров. Многие из бывших гостей Флоренс — особенно сам Ирвинг и его прима, несравненная Эллен Терри — отвернулись от нее. Возможно, не хотели иметь отношения к слухам о республиканских настроениях, царивших в салоне, хотя хозяйка, всегда поощрявшая дискуссии на своих полночных приемах, часто говорила о том, что политика ее не интересует. Флоренс (чью неутомимую борьбу за то, чтобы окружить себя блестящими мужчинами и женщинами, чуть менее красивыми, чем она сама, Борегар находил несколько раздражающей, но в этом не всегда признавался даже себе) думала о праве королевы на власть не больше, чем о праве Земли вращаться вокруг Солнца.

Бесси вернулась с пыльной бутылкой шампанского. Все осторожно поставили на стол свои чашки и блюдечки. Флоренс дала служанке крохотный ключик, и девушка открыла шкаф, в котором оказалась целая куча бокалов.

— Нам надо произнести тост, — настаивала хозяйка, — за Чарльза и Пенелопу.

Мисс Чёрчвард уже скользнула к Борегару и быстро взяла его за руку, красуясь.

Бутылку передали Флоренс. Та принялась разглядывать ее, словно не понимая, с какой стороны открывать. Обычно с пробками возился дворецкий. Хозяйка растерялась. Положение спас лорд Годалминг — двигаясь с грацией ртути, сочетая быстроту с показной расслабленностью, он взял бутылку. Лорд был не первым вампиром, которого видел Борегар, но заметнее прочих изменился после обращения. Большинство «новорожденных» путались и неумело пользовались новыми недостатками и возможностями, но его светлость, с осанкой и манерами, взращенными многими поколениями фамилии, приспособился к новому положению в совершенстве.

— Позвольте мне, — сказал он, перебросив салфетку через руку, словно официант.

— Благодарю тебя, Арти, — забормотала Флоренс. — Я такая слабая…

Он одарил ее кривой улыбкой, обнажив длинный верхний клык, вонзил ноготь в пробку, а затем вырвал ее из горлышка с такой легкостью, словно подбросил монету. Шампанское забурлило, и Годалминг наполнил бокалы, которые Флоренс подала на подносе. Его светлость принял легкие аплодисменты с милой улыбкой. Для мертвеца лорд просто бурлил жизнью. Каждая женщина в комнате не отводила взгляда от вампира. В том числе и Пенелопа, чего не мог не заметить Борегар.

Его невеста ничуть не напоминала свою кузину. Только иногда, всякий раз застигая его врасплох, она произносила какую-нибудь фразу, присущую Памеле, или обычным жестом в точности копировала движение его покойной жены. Естественно, у нее были глаза и рот Чёрчвардов. Когда он впервые женился, одиннадцать лет назад, Пенелопе исполнилось девять. Борегар помнил несколько отталкивающую девочку в детском переднике и соломенной шляпке с узкими полями, которая манипулировала своей семьей так умело, что весь мир вращался вокруг нее. Помнил, как сидел на террасе и наблюдал за тем, как маленькая Пенни насмешками довела сына садовника до слез. Его будущая невеста по-прежнему, как в ножнах, таила в своем бархатном рту очень острый язычок.

Бокалы разобрали. Пенелопе удалось принять свой, ни на секунду не отпустив руки жениха. Она получила приз и теперь не позволит ему сбежать.

Честь произносить тост, естественно, выпала Годалмингу. Он поднял бокал, поймав пузырьками лучи света, и изрек:

— Эта новость повергла меня в грусть, ибо теперь я переживаю потерю. Меня снова повергли, надо мною взял верх мой хороший друг Чарльз Борегар. Я никогда не оправлюсь от поражения, но признаю Чарльза победителем. Я верю, что он будет для моей дорогой Пенелопы прекрасным мужем.

Борегар, став средоточием всеобщего внимания, чувствовал себя неуютно. Ему не нравилось, когда на него смотрели. В его профессии было неблагоразумно привлекать чье-либо внимание.

— За прекрасную Пенелопу, — провозгласил Годалминг, — и замечательного Чарльза…

— За Пенелопу и Чарльза, — раздалось эхо голосов.

Мисс Чёрчвард зафыркала, как кошка, когда пузырьки защекотали ей нос, а Борегар неожиданно для себя сделал большой глоток. Выпили все, кроме Годалминга, который поставил свой бокал на поднос нетронутым.

— Прошу прощения, — сказала Флоренс, — я иногда забываюсь.

Хозяйка снова вызвала Бесси.

— Лорд Годалминг не пьет шампанского, — объяснила она девушке. Та все поняла и расстегнула манжету блузки.

— Спасибо, Бесси, — поблагодарил его светлость и взял руку служанки, словно чтобы поцеловать, а потом повернул ее ладонью вверх, как будто читая линии судьбы.

Борегар не мог побороть легкую тошноту, но никто больше не подал вида. Ему стало интересно, сколько человек здесь всего лишь принимали равнодушную позу, а сколько искренне привыкли к поведению существа, в которое превратился Артур Холмвуд.

— Пенелопа, Чарльз, — сказал Годалминг, — я пью за вас…

Раскрыв рот широко, до краев, как кобра, лорд присосался к запястью Бесси, легко проткнув кожу заостренными резцами. Он слизнул струйку крови. Вся компания была зачарована. Пенелопа прижалась ближе к Борегару, щекой к его плечу, но не отвела взгляда от Годалминга и служанки. То ли она делала вид, то ли кормление вампира ее действительно не беспокоило. Лорд жадно пил, и в какой-то момент Бесси покачнулась, колени ее подогнулись. Веки девушки трепетали от чего-то среднего между болью и наслаждением. Наконец она тихо упала в обморок, и Годалминг, выпустив запястье, умело ее подхватил, словно любящий Дон Жуан, удерживая на ногах.

— Вот какой эффект я произвожу на женщин, — сказал он, и зубы его рдели от крови, — и это крайне неудобно.

Артур положил потерявшую сознание Бесси на диван. Рана не кровоточила. Годалминг не взял у нее слишком много. Борегар решил, что девушка не в первый раз привлекала к себе внимание вампира, так как приняла все очень спокойно. Флоренс, столь легко предложившая кровь служанки гостю, села рядом с нею и обмотала ее запястье платком. Она совершила эту операцию так, будто повязала ленту лошади, с добротой, но без особенной заботы.

На мгновение у Борегара закружилась голова.

— Что с тобой, милый? — спросила Пенелопа, обняв его.

— Шампанское, — солгал он.

— А в нашем доме всегда будет шампанское?

— Как ты захочешь.

— Ты так добр ко мне, Чарльз.

— Возможно.

Покончив с первой помощью, Флоренс снова засуетилась около жениха и невесты.

— Не теперь, — сказала она, — для всего этого найдется достаточно времени после свадьбы. Сегодня же вы должны быть бескорыстными и поделиться собой с нами.

— Действительно, — подошел Годалминг, — для начала я требую своего права как поверженный рыцарь.

Борегар пришел в замешательство. Лорд промокнул платком кровь со рта, но губы его все еще блестели, а верхние зубы имели розоватый оттенок.

— Поцелуй, — объявил Годалминг, беря Пенелопу за руку. — Я требую поцелуя от невесты.

По счастью Артур не заметил, как ладонь Чарльза сжалась в кулак, словно ухватившись за рукоятку меча-трости. Борегар почувствовал опасность столь же ясно, как и в Натале, когда черная мамба, самая смертоносная рептилия на земле, подползла к его голой ноге. Решительный удар клинком отделил ядовитую голову змеи от тела, и она не успела ничего совершить. Тогда он имел все основания благодарить свои хладнокровие и реакцию, сейчас же убеждал себя, что принимает все чересчур близко к сердцу.

Годалминг привлек Пенелопу к себе, и она подставила ему щеку для поцелуя. На секунду, показавшуюся Чарльзу бесконечной, он прижал губы к ее лицу, а потом отпустил.

Остальные, мужчины и женщины, собрались вокруг, также желая поцеловать невесту. Пенелопу затопила волна обожания, но она перенесла ее с достоинством. Никогда еще Борегар не видел свою невесту такой красивой и настолько похожей на Памелу.

— Чарльз, — к нему подошла Кейт Рид, — ты все и так знаешь… эм… Мои поздравления, и так далее. Прекрасные новости.

Бедная девушка залилась краской, лоб ее заблестел.

— Спасибо, Кэти.

Он поцеловал ее в щеку, и она пробормотала:

— Боже.

Потом с еле заметной улыбкой указала в сторону Пенелопы:

— Я должна идти, Чарльз. Пенни хочет…

Мисс Чёрчвард призывала всех полюбоваться на замечательное кольцо, красующееся на ее изысканном пальце.

Борегар и Годалминг отошли к окну, в сторону от остальных. Снаружи уже поднялась луна, слабое сияние сочилось сквозь туман. Чарльз мог разглядеть решетку дома Стокеров, но и только. Его собственный особняк находился дальше, на Чейни-уок; желтая стена клубящейся мглы скрывала его, словно там ничего не существовало.

— Чарльз, мои искренние поздравления. Ты и Пенни должны быть счастливы. Это приказ.

— Спасибо, Арт.

— Ты нам нужен, — сказал вампир. — И должен обратиться как можно скорее. С каждым днем обстановка в стране становится все интереснее.

Этот вопрос уже поднимался ранее. Борегар промолчал.

— И Пенни тоже, — настаивал Годалминг. — Она прекрасна. Преступление — позволить увянуть такой красоте.

— Мы подумаем об этом.

— Только не слишком долго. Годы летят.

Чарльзу захотелось выпить что-нибудь покрепче шампанского. Стоя близко к Артуру, он почти чувствовал дыхание «новорожденного». На самом деле вампиры отнюдь не выдыхали смердящее облако, но в воздухе, казалось, все равно разливался какой-то слабый аромат, сладковатый и острый. А в зрачках Годалминга время от времени появлялись красные точки, похожие на крохотные капли крови.

— Пенелопа, возможно, захочет иметь семью.

Вампиры, насколько знал Борегар, не могли рожать привычным способом.

— Детей? — переспросил Артур, не отводя глаз от Чарльза. — Если можешь жить вечно, они становятся вещью избыточной.

Борегару стало не по себе. Сказать по правде, он и сам не чувствовал уверенности, что хочет стать отцом. Из-за его профессии будущее отличалось непредсказуемостью, а после того, что случилось с Памелой…

Чарльз устал, вдобавок разболелась голова, словно Годалминг вытягивал из него жизненные соки. Некоторые вампиры могли не сосать кровь, впитывая энергию других посредством психического осмоса.

— Нам нужны люди вроде тебя, Чарльз. У нас появилась возможность сделать эту страну по-настоящему сильной. Твои навыки очень понадобятся.

Если бы лорд Годалминг узнал о тех навыках, которым Борегар на самом деле научился на службе Короне, то он бы, скорее всего, сильно удивился. После Индии Чарльза отправили в Шанхайский международный сеттльмент, а затем в Египет, где Борегар работал под началом лорда Кромера.

«Новорожденный» положил руку ему на предплечье и сжал так, что у Чарльза чуть не отнялись пальцы.

— В Британии никогда не будет рабов, — продолжил Годалминг, — но те, кто остаются «теплыми», естественно, станут служить нам, как прекрасная Бесси сегодня послужила мне. Позаботься об этом, а то кончишь кем-то вроде полкового водоноса.

— В Индии я знал водоносов, которые были лучше многих известных мне людей.

Флоренс пришла к Чарльзу на помощь и отправила обоих обратно к гостям. Уистлер рассказывал о последних новостях своей продолжающейся распри с Джоном Рескином, жестоко высмеивая критика. Благодарный за предоставленную возможность уединиться, Борегар встал около стены, наблюдая за представлением художника. Тот, привыкший быть звездой полуночников Флоренс, явно обрадовался прекращению суеты из-за помолвки Борегара. Пенелопа затерялась где-то в толпе.

Чарльз снова задумался о том, правильную ли дорогу выбрал — и даже насколько решение о помолвке принадлежало действительно ему. Он пал жертвой заговора, имевшего целью поймать его в ловушку женственности и с блеском обставленного где-то между китайским чаем и кружевными салфетками.

Лондон, куда Борегар вернулся, сильно отличался от того города, который он покинул три года назад. Над камином висела патриотическая картина: пухлая Виктория, вновь обретшая молодость, и принц-консорт, с огромными усами и красными глазами. Неизвестный создатель парадного портрета не представлял угрозы для превосходства Уистлера. Чарльз Борегар служил своей королеве и теперь полагал, что должен служить и ее мужу.

Дверной колокольчик прозвучал тогда, когда американец сделал удивительное предположение, возможно, не слишком подходящее для преимущественно женского общества, касательно давнишнего расторжения брака своего заклятого врага. Раздраженный помехой, он возобновил рассказ, в то время как Флоренс, сама раздосадованная тем, что Бесси сейчас не могла исполнять свои непосредственные обязанности, поспешила к двери.

Борегар заметил, что Пенелопа сидит впереди и мило смеется, притворяясь, что поняла инсинуации Уистлера. Годалминг стоял за ее креслом, скрестив руки за спиной, его острые ногти оставляли углубления в мягкой ткани. Артур Холмвуд уже не был тем человеком, которого Чарльз знал до отъезда из Лондона. С ним приключился скандал, буквально перед возвращением Борегара. Как и Брэм Стокер, лорд выбрал неправильную сторону, когда принц-консорт впервые приехал в Лондон. Теперь же он доказывал свою верность новому режиму.

— Чарльз, — тихо сказала Флоренс, чтобы снова не прерывать Уистлера. — Тебя ждет человек. Из твоего клуба.

Она подала ему визитную карточку, без имени, с простой надписью: «Клуб „Диоген“».

— Такова природа моей работы, — объяснил он. — Принеси за меня извинения Пенелопе.

— Чарльз?..

Он уже вышел в прихожую, Флоренс пришлось идти следом. Чарльз взял плащ, шляпу и трость. Еще какое-то время Бесси будет слишком слаба, но он надеялся, что ради чести миссис Стокер служанка сможет проводить гостей, когда им настанет пора уходить.

— Я уверен, Арт отвезет Пенелопу домой, — сказал Борегар, тут же пожалев о своем предложении. — Или мисс Рид.

— Это серьезно? Я уверена, тебе не нужно уходить так скоро…

Человек с поджатыми губами, который принес карточку, ждал на улице, рядом с ним у поребрика стоял экипаж.

— Я не всегда властен над своим временем, Флоренс. — Чарльз поцеловал ей руку. — Благодарю тебя за любезность и доброту.

Он вышел из дома Стокеров, пересек тротуар и взобрался в кэб. Вестник, придержавший дверь, сел рядом. Кучер знал, куда ехать, и тут же взял с места. Борегар увидел, как Флоренс возвращается в дом, не желая впускать внутрь холод. Туман сгустился, и Чарльз отвернулся, привыкая к равномерному движению экипажа. Посланник ничего не сказал. Хотя вызовы из клуба «Диоген» никогда не приносили хороших новостей, Борегар чувствовал облегчение, покинув салон Флоренс и его общество.

В полицейском участке на Коммершиал-стрит Лестрейд представил Женевьеву инспектору Фредерику Эбберлайну. Тот с разрешения помощника комиссара, доктора Роберта Андерсона, и главного инспектора Дональда Суонсона возглавлял продолжающееся расследование. Рассмотрев дела Полли Николс и Энни Чэпмен с привычным упорством, но без каких-либо значительных результатов, «теплый» детектив теперь получил в нагрузку Лулу Шон и всех, кому предстояло последовать за ней.

— Если я смогу каким-либо образом помочь… — предложила Женевьева.

— Послушай ее, Фред, — сказал Лестрейд, — она много знает.

Эбберлайн, явно не особо впечатленный, понимал, что из политических соображений лучше будет проявить вежливость. Как и сама Женевьева, он не мог взять в толк, зачем инспектору надо, чтобы та присоединилась к расследованию.

— Считай ее экспертом, — добавил Лестрейд. — Она знает вампиров. А нынешнее дело, в конце концов, все равно сводится к вампирам.

Инспектор жестом руки отмел это предположение, но один из нескольких сержантов, присутствовавших в помещении, — Уильям Тик, известный под кличкой Джонни Прямой — кивнул, соглашаясь. Он брал показания у Женевьевы после первого убийства и произвел на нее впечатление настолько правдивого и умного, насколько об этом говорила его репутация, хотя вкус сержанта в выборе пиджаков вызывал исключительно сожаление.

— Серебряный Нож — это убийца вампиров, совершенно точно, — встрял Тик. — Мы имеем дело не с какими-то жертвами ограблений.

— Мы не знаем наверняка, — отрезал Эбберлайн, — и я не хочу прочитать об этом в «Полис Газетт».

Тик замолчал, удовлетворенный тем, что прав. В прошлый раз во время допроса сержант сказал, что, по его мнению, Серебряный Нож воображал, будто ему причинил вред один из отпрысков Влада Цепеша — вероятно, так и было на самом деле. Женевьева, хорошо зная повадки своих сородичей, согласилась с ним, но понимала: такое описание подходит слишком многим в Лондоне, и совершенно бесполезно составлять список подозреваемых, основываясь только на этой гипотезе.

— Мне кажется, сержант Тик прав, — сказала она полицейскому.

Лестрейд согласился, но Эбберлайн отвернулся и отдал распоряжение другому сержанту, Джорджу Годли. Женевьева улыбнулась и заметила, как Тик вздрогнул. Как и большинство «теплых», он знал о кровных линиях, бесконечных разновидностях и иерархии вампиров еще меньше, чем толпа «новорожденных» принца-консорта. Уильям смотрел на нее и видел кровососа, обратившего его дочь, изнасиловавшего жену, опередившего на служебной лестнице, убившего друга. Она не знала его историю, но догадывалась, что гипотеза возникла на основе личного опыта, что он сделал предположение о мотивах убийцы, поскольку понимал их.

Эбберлайн провел весь день, допрашивая констеблей, первыми прибывших на место преступления, а потом отправился туда сам. Он не нашел не единой относящейся к делу улики и даже не сделал заявления о том, что Шон действительно стала еще одной жертвой так называемого Уайтчепельского Убийцы. Во время короткого пути от Тойнби-Холла они слышали, как разносчики газет кричат о Серебряном Ноже, но по официальной версии только Чэпмен и Николс были убиты одной рукой. Множество других нераскрытых дел — Шон присоединилась к Тэбрэм, Смит и остальным, — которые пресса связывала с ним, вполне могли оказаться совершенно другими преступлениями. Серебряный Нож едва ли приобрел исключительное право на убийство, хотя бы даже в этой части города.

Лестрейд и Эбберлайн ушли посовещаться. Последний — вероятно, сам не понимая того, — всегда находил какие-то другие дела, требующие его незамедлительного присутствия, как только появлялась необходимость непосредственного общения с вампиром. Он зажег трубку и слушал доводы Лестрейда, которые тот перечислял, загибая пальцы. Между Эбберлайном, главой Департамента уголовного розыска округа Н, и Лестрейдом явно намечался спор о юрисдикции. Проныра из Скотланд-Ярда, по предположениям, был одним из шпионов доктора Андерсона, и его отправил лично Суонсон проверить детективов непосредственно в деле и присвоить себе любую славу, но остаться анонимным, если результатов окажется недостаточно. Лестрейд, Андерсон и Суонсон были типичными шотландцем, англичанином и ирландцем из пьес мюзик-холлов и часто становились объектами карикатур Уидона Гроссмита из «Панча», где они без дела расхаживали на месте преступления и уничтожали улики, к досаде простого полицейского, который чем-то напоминал Фреда Эбберлайна. Женевьеве стало интересно, сможет ли она, едва ли похожая на французскую девчонку из такого рода историй, войти в роль? И не захочет ли Лестрейд использовать ее в качестве рычага воздействия на полицейских?

Она осмотрела уже занятую приемную участка. Двери постоянно открывались, впуская туманные сквозняки, и с хлопаньем закрывались. Снаружи расположились несколько заинтересованных делом сборищ. Ансамбль из Армии спасения, размахивая крестом святого Георгия, яростно поддерживал проповедника Христианского крестового похода, который призывал Божий суд на вампиров, защищая Серебряного Ножа как истинный инструмент Воли Христовой. Торквемаду из Уголка ораторов постоянно прерывали несколько профессиональных бунтарей в потрепанных штанах и с длинными волосами, представляющих различного вида республиканские и социалистические движения. Всех их высмеивала группа изрядно раскрашенных вампирш, предлагавших дорогие поцелуи и дешевые обращения. Многие «новорожденные» заплатили, чтобы стать потомством уличной шлюхи, купив бессмертие всего за шиллинг.

— А кто сей почтенный джентльмен? — спросила Женевьева Тика.

Сержант посмотрел на толпу и простонал:

— Сущее наказание, мисс. Он говорит, его зовут Джон Джейго.

Квартал трущоб Джейго, расположенный в верхнем конце Брик-лейн, давно походил на криминальные джунгли из крохотных двориков да перенаселенных комнат и, несомненно, был самым злачным притоном во всем Ист-Энде.

— Говорят, он появился оттуда. Он призывает адское пламя на головы грешников, от его речей люди чувствуют себя праведными и чистыми, когда вонзают кол в сердце какой-нибудь проститутки. Его много раз привлекали за чересчур воинственные речи. А также за пьянство, беспорядки, ну и старые добрые разбойные нападения.

Джейго был совершенно безумным фанатиком, но некоторые из толпы его слушали. Пару лет назад он бы проповедовал против евреев, фениев или китайских безбожников. Теперь настала очередь вампиров.

— Огонь и кол, — кричал Джон. — Нечистые пиявки, адские отродья, надувшаяся от крови падаль. Все они должны сгинуть от огня и кола. Всех их надо очистить.

У проповедника было несколько помощников, собиравших милостыню в кепки. Они выглядели настолько сурово, что в их присутствии разница между вымогательством и пожертвованием откровенно терялась.

— А деньжат у него явно немало, — прокомментировал Тик.

— Достаточно, чтобы посеребрить свой кухонный ножик?

Сержант уже обдумал эту возможность:

— Пять христианских крестоносцев клянутся, что он читал проповедь от всего своего крохотного сердчишка в тот момент, когда выпотрошили Полли Николс. То же самое с Энни Чэпмен. И прошлой ночью. В общем, делайте ваши ставки.

— Странноватое время для проповеди, не находите?

— Между двумя и тремя часами ночи в первом случае и между пятью и шестью утра во втором, — сказал Тик. — Как-то уж слишком красиво все упаковано, прямо с розовой ленточкой и восковой печатью. Правда, все мы теперь ночные пташки.

— Вы, скорее всего, постоянно бодрствуете ночами. Хотелось бы вам послушать речь о Боге и славе его в пять часов утра?

— Говорят, темнее всего перед рассветом, — фыркнул сержант и добавил: — К тому же Джона Джейго я не стал бы слушать в любое время дня и ночи. Особенно в воскресенье.

Тик вышел на улицу и смешался с толпой, видя, как развиваются обстоятельства. Женевьева, оставшись без присмотра, подумала, не вернуться ли ей в Тойнби-Холл. Дежурный сержант сверился с часами и отдал приказ выпустить задержанных из участка. Группу потрепанных мужчин и женщин освободили из камер, судя, по всему, они даже успели немного протрезветь и теперь выстроились в шеренгу, ожидая официального освобождения. Женевьева узнала большинство из них: здесь оказалось полно тех — как вампиров, так и «теплых», — кто проводил ночи, скитаясь между камерами предварительного задержания, лазаретом работного дома и Тойнби-Холлом в поисках ночлега и бесплатной еды.

— Мисс Ди, — крикнула женщина оттуда. — Мисс Ди…

Большинство людей в Англии с немалым трудом выговаривали фамилию Дьёдонне, поэтому она часто использовала инициалы. Как и множество обитателей Уайтчепела, Женевьева имела много имен.

— Кэти, — сказала она, признав «новорожденную», — с тобой хорошо обращались?

— Прилично, мисс, прилично, — ответила та, жеманно и глупо улыбнувшись дежурному сержанту. — Тут все от человека зависит.

Кэти Эддоус едва ли стала лучше выглядеть, превратившись в вампира. Джин и ночи на улицах оставили на ней след; красный блеск в глазах и крашеные волосы не скрывали рябую кожу под изрядным слоем пудры. Как и многие на улицах, Кэти все еще торговала телом ради выпивки. В крови ее клиентов, наверное, было столько же алкоголя, сколько в джине, ставшем причиной ее падения в «теплой» жизни. «Новорожденная» кокетливо поправила волосы, уложив красную ленту, которая не давала жестким прядям упасть на широкое лицо. С внутренней стороны ее руки виднелась свежая язва.

— Дай-ка взглянуть, Кэти.

Женевьева уже видела подобные отметины. Недавно обратившимся приходилось соблюдать осторожность. Они были сильнее «теплых», но большая часть их диеты оказывалась порченой. Вампиризм не спасал от болезней, и Темный Поцелуй принца-консорта, переданный в любом поколении, странно и непредсказуемо изменял недуги, которые человек уносил с собой в послесмертие.

— У тебя много таких язв?

Кэти покачала головой, но Женевьева поняла, что да. Прозрачная жидкость сочилась из покрасневшего участка кожи на внутренней стороне руки. Влажные пятна на тесном корсете говорили о куда большем количестве нарывов. Эддоус носила шарф, обернутый по какой-то неестественной моде, скрывая шею и верхнюю часть груди. Женевьева отлепила шерстяную ткань от нескольких блестящих ран и ощутила едкое зловоние. Что-то явно было не так, но Кэти Эддоус суеверно полагала, что лучше об этом и не знать.

— Ты должна прийти сегодня в Тойнби-Холл. Покажись доктору Сьюарду. Он лучше тех врачей, что станут осматривать тебя в лазарете. С твоим состоянием можно что-нибудь сделать, я обещаю.

— Да со мной все в порядке, милая.

— Нет, пока ты не получишь лечение, Кэти.

Та попыталась рассмеяться и, покачиваясь, отправилась на улицу. На одной из туфель не хватало каблука, поэтому ее походка казалась комическим ковылянием. Эддоус подняла голову, обернула вокруг себя шарф, словно герцогиня меховое боа, и, пройдя перед христианскими крестоносцами Джейго с явным намерением подразнить, исчезла в тумане.

— Ей остался от силы год, — заметил дежурный сержант, «новорожденный» с похожим на хоботок выступом посередине лица.

— Нет, если я смогу помочь ей, — ответила Женевьева.

Борегара впустили в непримечательное фойе дома на улице Пэлл-Мэлл. Через двери этого заведения проходили самые замкнутые и нелюдимые люди во всем королевстве. В стенах клуба собралась величайшая коллекция эксцентриков, мизантропов, чудаков и безумцев, находящихся на свободе, вполне сравнимая с палатой лордов. Чарльз передал перчатки, шляпу и трость безмолвному камердинеру, который разместил их на полке в гардеробе. Почтительно снимая с Борегара плащ, слуга быстро проверил, не прячет ли тот в одежде револьвера или кинжала.

Созданное, по видимости, для удобства того типа людей, что стремятся жить в полной изоляции от родственников, это непритязательное заведение на задворках Уайтхолла на самом деле имело гораздо большее значение. Абсолютная тишина была правилом: нарушителей безжалостно изгоняли без какого-либо возмещения ежегодных взносов за единственное слово, которое те пробормотали под нос, решая кроссворд. Одинокий скрип некачественной кожаной подошвы мог стоить участнику пятилетнего испытательного срока. Члены клуба, знавшие друг друга в лицо более шестидесяти лет, не имели ни малейшего понятия, кто есть кто на самом деле. Естественно, все это казалось совершенно абсурдным и непрактичным. Борегар представлял себе, что произойдет, если в читальном зале вспыхнет пожар: как люди будут упорно сидеть в дыму и никто не осмелится позвать на помощь, даже когда вокруг начнет вздыматься пламя.

Разговоры разрешалось вести только в двух местах: в Комнате Чужаков, где члены клуба время от времени принимали важных гостей, и в гораздо менее знаменитом звуконепроницаемом кабинете на верхнем этаже. Это помещение принадлежало тайному совету клуба, группе лиц, в большинстве своем связанных через незначительные официальные должности с правительством Ее Величества. Совет состоял из пяти уважаемых членов общества, которые по очереди председательствовали на собраниях. За те четырнадцать лет, что Борегар провел, исполняя приказы клуба, в совете сменилось девять человек. Когда член «Диогена» умирал, ему быстро и обдуманно подбирали замену, и это всегда происходило за одну ночь.

Ожидая аудиенции, Борегар ощущал на себе внимание незримых глаз. Во время Фенианской динамитной кампании в клуб проник Иван Драгомилов, желая уничтожить всю правящую клику. Его задержал в фойе привратник, после чего самозваного этичного убийцу бесшумно удавили, дабы не оскорблять чувства и не возбуждать интереса рядовых членов клуба. Через минуту или две — покой здесь никогда не тревожило тикание часов — камердинер, действуя словно по мысленной команде, поднял пурпурный канат, перегораживающий вход на ничем не примечательную лестницу, и кивнул Борегару.

На ступенях тот вспомнил о предыдущих случаях, когда его вызывали пред очи правящей клики. Подобная встреча непременно заканчивалась поездкой в отдаленный уголок мира и подразумевала конфиденциальные вопросы, касающиеся интересов Великобритании. Борегар считал себя чем-то средним между дипломатом и курьером, хотя иногда ему приходилось брать на себя роль исследователя, взломщика, мошенника или чиновника. Иногда во внешнем мире дела клуба «Диоген» называли Большой Игрой. Негласные баталии правительства — те, что велись не в парламентах или дворцах, а на улочках Бомбея и в игорной преисподней Ривьеры, — обеспечивали Чарльзу разнообразную и полную приключений карьеру, хотя природа ее была такова, что сделать себе состояние, написав в отставке мемуары, он бы не смог.

Пока Борегар отсутствовал, проводя в жизнь Большую Игру, Влад Дракула захватил Лондон. Князь Валахии и король вампиров, он добился руки и сердца Виктории, убедив ее отринуть черное убранство вдовы, а потом перестроил величайшую империю на планете сообразно своим вкусам. Чарльз клялся, что даже смерть не нарушит его верность королеве, но всегда думал, что говорил о собственной смерти.

Покрытые ковром ступени не скрипели. Толстые стены не пропускали шума суетящегося снаружи города. Осмелившись зайти в клуб «Диоген», любой понимал, каково это — быть глухим.

Принц-консорт, принявший также титул лорда-протектора, правил ныне Великобританией, а его потомство исполняло все прихоти и желания своего родителя. Элитная Карпатская гвардия патрулировала территорию Букингемского дворца и пировала по всему Вест-Энду, нагоняя на его обитателей священный ужас. Армия, флот, дипломатический корпус, полиция и церковь оказались в рабстве у Дракулы, «новорожденных» продвигали по карьерной лестнице за счет «теплых» при любой возможности. Многое продолжалось как прежде, но изменения не заставили себя ждать: начали исчезать люди, в отдаленных уголках страны возникали лагеря вроде Чертова Рва, изменился аппарат правительства. Тайная полиция, неожиданные аресты, ставшие привычными казни — все это Борегар всегда ассоциировал не с королевой, а скорее, с царями и шахами. В дебрях Шотландии и Ирландии шайки республиканцев играли в Робин Гудов, а размахивающие крестами викарии регулярно клеймили «новорожденных» провинциальных мэров тавром Каина.

На верхней площадке стоял человек, судя по усам — военный, с шеей толщиной с голову. Даже в гражданской одежде его безошибочно можно было принять за сержанта. Осмотрев Борегара, охранник открыл знакомую зеленую дверь и отступил в сторону, разрешая члену клуба пройти внутрь. Тот вошел в кабинет, которой иногда называли «Звездной палатой», и только потом осознал, что сержант Дравот, стерегущий вход, — вампир, первый, которого Чарльз увидел в стенах клуба. На одну ужасную, тошнотворную секунду он представил, что когда его глаза привыкнут к полумраку внутри помещения, то увидят пять раздувшихся пиявок, клыкастых чудовищ, пунцовых от чужой крови. Если и тайный совет «Диогена» пал, значит, долгому правлению живых людей действительно пришел конец.

— Борегар, — раздался вполне обычный голос, но после минуты, проведенной в тиши клуба, прозвучавший словно гром среди ясного неба. Мимолетный страх прошел, сменившись легким замешательством. В комнате вампиров не оказалось, но многое явно изменилось.

— Господин председатель, — ответил он.

Существовало правило не обращаться к кому-либо из кабинета по имени или титулу, находясь в этой комнате, но Борегар знал, что сейчас стоит перед сэром Мандевилем Мессерви, вроде бы ушедшим в отставку адмиралом, сделавшим себя имя, подавив двадцать лет назад работорговлю в Индийском океане. Также присутствовали Майкрофт, чрезвычайно тучный джентльмен, председательствовавший в прошлый визит Чарльза, и Уэверли, добродушный человек, который, как понимал Борегар, единолично отвечал за падение полковника Ахмада Араби-паши и оккупацию Каира в 1882 году. За круглым столом оставалось еще два свободных места.

— Увы, как вы сами видите, нас стало меньше. Вы, конечно, знаете, что в стране произошли перемены. Клуб «Диоген» уже не тот, каким был.

— Сигарету? — предложил Уэверли, достав серебряный портсигар.

Борегар отказался, но тот все равно бросил ему блестящую коробочку. Чарльз успел поймать ее и вернуть. Уэверли улыбнулся и опустил вещицу в нагрудный карман.

— Холодное серебро, — пояснил он.

— В этом не было нужды, — сказал Мессерви. — Мои извинения. Тем не менее эффектная демонстрация, не правда ли?

— Я — не вампир, — Борегар показал свои необожженные пальцы. — Уж это должно быть очевидным.

— Они хитрые, Борегар, — сказал Уэверли.

— Между прочим, один из них стоит снаружи.

— Дравот — это особый случай.

Раньше Чарльз считал тайный совет клуба «Диоген» неуязвимым, всегда бьющимся львиным сердцем Британии. Теперь же, в первый раз после своего возвращения из-за границы, ему поневоле пришлось признать, насколько сильно изменилась страна.

— Вы проделали блестящую работу в Шанхае, Борегар, — сказал председатель. — Очень ловко. Впрочем, ничего иного мы от вас не ожидали.

— Спасибо, мистер председатель.

— Надеюсь, пройдет хотя бы несколько лет, прежде чем мы снова услышим об этих желтых дьяволах из Си-Фаня.

— Хотел бы я разделить вашу уверенность.

Мессерви глубокомысленно кивнул. Преступные тонги было столь же невозможно выкорчевать и уничтожить, как и любой другой сорняк.

Перед Уэверли лежала небольшая стопка папок.

— Вы немало путешествовали: Афганистан, Мексика, Трансвааль…

Борегар согласился, раздумывая, куда же тот клонит.

— Вы замечательно послужили Короне во многих трудных ситуациях. Но теперь вы нужны ближе к дому. Совсем близко.

Майкрофт, который, казалось, спал все это время с открытыми глазами — судя по вниманию, уделяемому им разговору, — склонился вперед. Нынешний председатель, похоже, настолько привык уступать место своему коллеге, что откинулся в кресле и позволил тому заняться делом.

— Борегар, — спросил Майкрофт, — а вы слышали об убийствах в Уайтчепеле? О так называемых преступлениях Серебряного Ножа?

— Что нам делать? — закричал «новорожденный» в островерхой кепке. — Как остановить этого злодея, режущего наших женщин?

Коронер Уинн Бакстер, напыщенный чиновник средних лет, причем явно непопулярный, явно разозлился и попытался удержать ход дознания под контролем. В отличие от представителя Высокого Суда, у него не было молотка, поэтому ему приходилось стучать по деревянному столу открытой ладонью.

— Если последуют еще какие-либо нарушения подобного рода, — заявил Бакстер, пристально осматривая присутствовавших, — мне придется очистить помещение.

Угрюмый грубиян, который, наверное, казался голодным, даже будучи «теплым», опустился на скамью. Его окружало сборище подобных ему. Женевьева знала такого рода типов: длинные шарфы, поношенные пальто, карманы, оттянутые книгами, и жидкие бородки. В Уайтчепеле ютилось множество республиканских, анархистских, социалистических и повстанческих фракций.

— Благодарю, — иронически произнес коронер, перекладывая бумаги. Буян обнажил клыки и что-то пробормотал. «Новорожденные» не любили, когда «теплые» брали над ними верх, но целая жизнь, проведенная в постоянном страхе начальственного окрика, не проходит бесследно.

Шел второй день дознания. Вчера Женевьева сидела в конце зала, пока горстка свидетелей давала показания касательно происхождения и перемещений Лулу Шон. Среди бродяжек Ист-Энда она была особенной. Графиня Гешвиц, мужепободная вампирша, утверждавшая, что приехала с девушкой из Германии, выболтала кое-какие факты из биографии Лулу: ряд поддельных фамилий, сомнительных связей и мертвых мужей. Имени, с которым та родилась, никто не знал. Согласно телеграмме из Берлина немецкая полиция все еще имела намерение допросить ее в связи с убийством одного из ее недавно почивших супругов. Все свидетели, включая графиню Гешвиц, которая и обратила жертву, были явно влюблены в Лулу или же желали ее, отвергая все доводы рассудка. Очевидно, «новорожденная» могла стать одной из les Grandes Horizontales[6] Европы, но глупость и несчастная судьба довели ее до участи четырехпенсовой попрошайки в самом грязном районе Лондона и, в конце концов, ввергли во власть жестоких милостей Серебряного Ножа.

Во время допроса Лестрейд бормотал что-то об открытом ящике Пандоры. Не было никакого сомнения, что единственным связующим звеном между Уайтчепельским Убийцей и его жертвами служили исключительно смерти последних, но полиция не могла отбросить возможности того, что это были предварительно организованные убийства каких-то особенных женщин. Прямо сейчас в участке на Коммершиал-стрит Эбберлайн, Тик и другие составляли и сравнивали биографии Николс, Чэпмен и Шон, уже обросшие таким количеством деталей, каким не могло похвастаться жизнеописание какого-нибудь крупного государственного деятеля. Если бы они смогли найти малейшую связь между покойными, кроме того, что все они являлись вампиршами-проститутками, она могла бы привести к убийце.

Дознание началось ранним утром и растянулось до вечера, а Бакстер обратил внимание на то, что Шон делала в ночь своей смерти. Гешвиц, багровая от недавнего кормления, сообщила, что Лулу покинула снимаемый ими чердак где-то между тремя и четырьмя часами утра. Тело нашел констебль Джордж Нив в начале дежурства, примерно после шести. Покончив с Лулу прямо у всех на виду, убийца оставил ее на пороге располагавшейся в подвальном этаже квартиры. Там жила семья польских евреев, из которых на чем-то отдаленно напоминающем английский мог говорить только ребенок. Все они утверждали, как рассказала маленькая девочка после длительной перепалки на идише, что ничего не слышали, пока констебль Нив не разбудил их, чуть не снеся дверь. Ребекка Космински, вызвавшаяся переводить, оказалась единственным вампиром в семье. Женевьева уже видела ей подобных: Меллиса д'Акве, обратившая Шанданьяка, была из таких. Ребекка могла стать всесильным матриархом обширного клана, но вот вырасти — никогда.

Лестрейд беспокойно ерзал, с откровенным цинизмом называя происходящее не более чем потехой для публики. Он с большим удовольствием прочесывал бы сейчас место преступления, а не сидел на твердой скамейке, сделанной для крепких задов и коротких ножек двенадцатилетних мальчишек, но он не имел права вмешиваться в дела Фреда Эбберлайна слишком часто. Инспектор мрачно поведал Женевьеве, что Бакстер знаменит длительностью проводимых им допросов. Подход коронера отличало навязчивое — если не сказать, откровенно утомительное — внимание к выбиванию из свидетелей не имеющих к делу деталей, а также поразительная бесцеремонность и грубость заключений. В итоговых замечаниях по делу Энн Чэпмен Бакстер составил гипотезу, основываясь на сплетнях, подслушанных в Мидлсекском госпитале, что убийцей или заказчиком преступления был американский доктор. Этот неизвестный эскулап, проводя исследования по физиологии живых мертвецов, по слухам, предложил двадцать гиней за свежее сердце вампира. Некоторое время царила суматоха, пока Эбберлайн пытался выследить иностранца, но затем выяснилось, что сердце вампира, пусть и несколько подпорченное, можно было, пренебрегая всякой этикой, купить в любом морге всего лишь за шесть пенсов.

Бакстер сделал перерыв перед полуночью и возобновил дознание ближе к утру. Уже были доступны результаты вскрытия, и теперь дело касалось в основном череды медиков, которые набились в морг лазарета Уайтчепельского работного дома, дабы исследовать останки Лулу Шон.

Первым вышел доктор Джордж Бэгстер Филлипс, полицейский хирург округа Н, хорошо известный в Тойнби-Холле, — он проводил предварительный осмотр тела, найденного на Чиксэнд-стрит, и он же сделал более детальное вскрытие. Это привело ко вполне очевидным фактам: Лулу Шон ударили ножом в сердце, выпотрошили и обезглавили. Бакстер чуть не отбил себе руку, пытаясь унять гнев присутствующих, который последовал за объявлением вполне ожидаемых откровений.

Согласно закону дознания должны были проводиться в общественных местах, полностью открытых для прессы. Женевьева уже не раз выступала свидетелем в связи со смертью нескольких бедняков в кроватях Тойнби-Холла и знала, что единственным зрителем на подобных мероприятиях обычно становился мающийся от скуки вольный журналист из Центрального агентства новостей, иногда к нему присоединялся друг или знакомый покойного. Но сейчас зал оказался еще более переполнен, чем вчера, а скамьи несли на себе такой груз, словно на сцене Кон Донован сражался с Монком за звание чемпиона в легком весе. Кроме репортеров, захвативших весь первый ряд, Женевьева заметила кучу изможденных, по большей части не-мертвых женщин в цветастых нарядах, небольшое число хорошо одетых мужчин, несколько затянутых в униформу помощников Лестрейда и по паре священников, искателей сенсаций и социальных реформаторов.

В центре комнаты сидел длинноволосый вампирский воин, справа и слева от которого, несмотря на большое количество присутствующих, места пустовали. Давно умерший, он был одет в форму Карпатской гвардии принца-консорта со стальным нагрудником; довершала картину феска с кисточкой. Его лицо казалось смятым белым пергаментом, но глаза, кроваво-красными кусками мрамора угнездившиеся в мертвой пустыне кожи, постоянно подергивались.

— А вы знаете, кто это? — спросил Лестрейд.

Женевьева кивнула.

— Это Костаки, один из прихлебателей Влада Цепеша.

— От них у меня мурашки по коже, — признался «новорожденный» детектив, — от старейшин.

Женевьева чуть не рассмеялась. Костаки был моложе ее, и он присутствовал здесь явно не из праздного любопытства. Дворец заинтересовался Серебряным Ножом.

— Каждый день в Уайтчепеле несколько человек оказываются убиты такими способами, которые неведомы даже Владу Цепешу, или живут так, что жизнь их хуже смерти, — сказала Женевьева, — но год за годом Лондон притворяется, что мы находимся так же далеко, как Борнео. Но подай им парочку убийств покровавей — и тут становится не продохнуть от зевак и желающих помочь филантропов.

— Возможно, это даже принесет какую-то пользу, — заметил инспектор.

Доктора Бэгстера поблагодарили и отпустили, коронер вызвал Генри Джекила, доктора медицины, доктора Оксфордского и Кембриджского университетов, члена Королевского общества и так далее. Солидный мужчина лет пятидесяти с гладким лицом, явно красивый в молодости, подошел к кафедре и принес клятву.

— Как только где-нибудь убивают вампира, — объяснил Лестрейд, — Джекил тут же начинает виться поблизости. Есть в нем что-то подозрительное, если вы понимаете, о чем я…

Ученый, который первым дал детальное и анатомически точное описание совершенных зверств, был «теплым» только в том смысле, что не стал вампиром. Доктор Джекил всегда держал себя в руках, и от его холодности возникало неприятное ощущение, что никакого сочувствия к жертвам он не испытывает. Тем не менее Женевьева слушала с интересом — причем с большим, чем принявшиеся дружно зевать репортеры в первом ряду — те показания, которые вытащил из него Бакстер.

— Мы еще недостаточно изучили изменения, происходящие с человеческим метаболизмом после так называемого обращения из обычной жизни к состоянию не-смерти. Нам крайне трудно добыть точные сведения, а суеверия лондонским туманом окутывают объект исследования. Мои работы сталкиваются с безразличием властей, даже с враждебностью. Тем не менее мы все можем извлечь из них выгоду. Возможно, расслоение общества, которое ведет к трагическим инцидентам вроде смерти этой девушки, можно будет вовсе изжить.

Анархисты снова зароптали. Без общественного расслоения они бы лишились цели своего дела.

— Слишком многое из того, во что мы верим относительно вампиризма, — это просто народные сказки, фольклор, — продолжил Джекил. — Кол в сердце, серебряная коса. Тело вампира обладает потрясающей упругостью и устойчивостью, но массивное поражение жизненно важных органов ведет к настоящей смерти, как в данном случае.

Бакстер хмыкнул и спросил доктора:

— Значит, по-вашему, преступник не следовал обычным суеверным практикам охотника на вампиров?

— Именно так. Мне бы хотелось озвучить некоторые факты этого дела, чтобы дать точку зрения, противоложную той, которую распространяют безответственные журналисты.

Несколько репортеров тихо выразили негодование. Портретист, сидящий перед Женевьевой и рисующий доктора Джекила для иллюстрированных газет, быстро нанес карандашом темные тени под глазами свидетеля, чтобы тот выглядел менее достойным доверия.

— Как и в случае с Николс и Чэпмен, Шон не пронзили деревянным колом или штакетиной забора. Ее рот не набили дольками чеснока, облатками для причащения или страницами, вырванными из священных текстов. Около мертвого тела не нашли распятия или какого-либо другого объекта крестообразной формы. Влажность юбки и капли воды на лице с большой долей вероятности являются следствием конденсации тумана. Можно с уверенностью заявить, что ее не опрыскивали святой водой.

Художник, скорее всего, работающий в «Полис Газетт», подрисовал толстые брови и постарался изобразить густые, но безупречно расчесанные волосы доктора лохматыми. Однако он переусердствовал, уродуя своего героя, поэтому, досадуя на столь явный переизбыток энтузиазма, вырвал страницу из блокнота, смял ее, сунул в карман и начал все заново.

Бакстер сделал несколько пометок и возобновил допрос:

— Можно ли сделать предположение, что убийца знаком с работой человеческого тела, как вампирского, так и обыкновенного?

— Да, коронер. Количество нанесенных повреждений являются свидетельством определенного неистовства, но непосредственные раны — можно сказать, разрезы — нанесены с большой сноровкой.

— Серебряный Нож — это чертов доктор, — закричал главный анархист.

Суд снова погрузился в хаос. Революционеры, наполовину «теплые», наполовину вампиры, принялись топать ногами и вопить, тогда как остальные начали громко переговариваться между собой. Костаки посмотрел вокруг и стальным взглядом заставил умолкнуть парочку священников. Бакстер отбил руку, колотя по столу.

Женевьева заметила мужчину, стоявшего в конце зала и наблюдавшего за суетой с холодным интересом. Хорошо одетый, в плаще и высокой шляпе, он походил на охотника за сенсациями, но в нем ощущалась некоторая целеустремленность. Незнакомец не был вампиром, но, в отличие от коронера и даже доктора Джекила, не выказывал каких-либо признаков беспокойства, оказавшись среди такого количества живых мертвецов. Он опирался на черную трость.

— Кто это? — спросила она Лестрейда.

— Чарльз Борегар, — сказал «новорожденный» детектив, скривив губы. — Вы слышали о клубе «Диоген»?

Женевьева покачала головой.

— Когда говорят о «высоких местах», то подразумевают именно его. Важные люди заинтересовались этим делом. А Борегар — их оружие.

— Примечательный человек.

— Если вы так считаете, мадемуазель.

Коронер снова навел порядок. Клерк выскользнул из помещения и вернулся с еще шестью констеблями — все как на подбор были «новорожденными». Они встали вдоль стен, словно почетный караул. Анархисты замолчали, поскольку они хоть и желали поднять достаточно шума для раздражения всех присутствующих, но не хотели, чтобы их имена запомнили.

— Если мне будет позволено обратиться к вопросу, подразумеваемому достопочтенным джентльменом, — начал доктор Джекил, дождавшись согласия со стороны Бакстера, — то знание о месторасположении жизненно важных органов не подразумевает исключительно медицинской профессии. Если не встает вопрос о сохранении жизни, то мясник может извлечь пару почек с той же легкостью, что и хирург. Понадобится лишь твердая рука и острый нож, а в Уайтчепеле много и тех, и других.

— Есть ли у вас мнение относительно того, какой инструмент использовал убийца?

— Очевидно, какое-то лезвие. Посеребренное.

Весь зал громко охнул.

— Железо или сталь не смогли бы нанести подобный ущерб, — продолжил доктор Джекил. — Вампирская физиология такова, что раны, нанесенные обыкновенным оружием, немедленно затягиваются. Ткани и кости регенерируют, как у ящерицы, отращивающей заново хвост. Серебро производит противоположный эффект. Только оно способно нанести вампиру постоянный и смертельный ущерб. В данном случае народная молва, которая прозвала убийцу Серебряным Ножом, воспроизвела факты вполне точно.

— Вы знакомы с делами Мэри Энн Николс и Элизы Энн Чэпмен? — спросил Бакстер.

Доктор кивнул:

— Да.

— Вынесли ли вы какие-либо заключения из сравнения этих преступлений?

— Да. Эти три убийства, бесспорно, дело рук одного человека. Левши, среднего роста, физически довольно сильного…

— Мистер Холмс сумел бы назвать девичью фамилию матери убийцы, просто посмотрев на пепел от его сигары, — пробормотал Лестрейд.

— …я бы добавил следующее: если рассмотреть это дело с точки зрения алиениста, то, по моему мнению, сам убийца — не вампир.

Анархист вскочил на ноги, но констебли окружили его, прежде чем тот успел крикнуть. Улыбнувшись при виде своего полного контроля над залом, Бакстер отметил последний пункт и поблагодарил доктора Джекила.

Женевьева обратила внимание, что человек, о котором она расспрашивала Лестрейда, исчез. Ей стало интересно, заметил ли ее Борегар. Дьёдонне почувствовала с ним определенную связь. С ней то ли случилось одно из «озарений», то ли слишком много времени прошло с последнего кормления. Нет, она знала наверняка. Человек из клуба «Диоген» — что бы это ни было — заинтересовался делами Уайтчепельского Убийцы, но Женевьева не понимала, в каком качестве.

Коронер начал сложное подведение итогов и вынес вердикт: «преднамеренное убийство человека неизвестными личностями», добавив, что Лулу Шон пала жертвой тот же самого преступника, который зарезал Мэри Энн Николс 31 августа и Элизу Энн Чэпмен 8 сентября.

— Знаете ли вы, — начал лорд Ратвен, — что на этих островах живут люди, чье единственное возражение против брака нашей возлюбленной королевы — правительницы Виктории, императрицы Индии и так далее — с Владом Дракулой, известным как Цепеш, quondam[7] князем Валахии, заключается в том, что счастливый жених некогда пребывал в лоне Римско-католической церкви, причем я не стану притворяться, что понимаю, как ему это удалось?

Премьер-министр помахал в воздухе письмом, выбранным наугад из пачки отклоненной корреспонденции, усеивавшей несколько столов в приемной на Даунинг-стрит. Годалминг счел за лучшее не прерывать приступ словоохотливости лорда Ратвена. Для «новорожденного», жаждущего быть посвященным в секреты старейшин, близкое внимание многовекового пэра оказалось ценным, практически необходимым инструментом обучения. Когда Ратвен говорил быстро, то казалось, из томов древних истин вырываются давно утраченные заклятья силы. Трудно было не поддаться обаянию его личности, не улететь на крыльях его разглагольствований.

— У меня здесь, — продолжил Ратвен, — официальное письмо от жалкого общества, основанного в честь никому не нужной памяти этого конституционного зануды Уолтера Бэджета. Они тактично жалуются, что князь вошел в лоно Англиканской церкви за неприлично короткое время до того, как принял объятия королевы. Наш корреспондент заходит настолько далеко, что предполагает, будто Влад был неискренен в своем отречении от папы римского и таким образом привнес предательскую порчу Льва XIII в королевскую семью с кардиналом Ньюманом в качестве своего тайного исповедника. Мой кудрявый друг, некоторые болваны склонны закрыть глаза на пристрастие к крови девственниц, но не к вину для причастия.

Ратвен разорвал письмо на мелкие клочки. Бумажные конфетти присоединились к множеству других высмеянных документов, усеивавших ковер. Лорд ухмыльнулся, затем тяжело вздохнул, но на его молочно-белых щеках не отразилось даже тени видимого возбуждения. Годалмингу неожиданно пришла в голову мысль, что ярость премьер-министра поддельная, что это обман человека, привыкшего изображать, а не испытывать страсть. Тот прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки за спиной, серые глаза его были похожи на мраморные шарики, обрамленные изящными ресницами.

— Как вы знаете, наш принц однажды уже менял веру, — произнес наконец Ратвен, — причем по тем же самым причинам. В 1473 году он оставил православие и стал католиком, чтобы жениться на сестре венгерского короля. Двенадцать лет Цепеш был заложником при дворе Матиаша, и этот маневр принес ему освобождение и дал возможность снова заполучить валашский трон, который он потерял по своей чертовой глупости. То, что он застрял в римской вере на следующие четыре века, ни в коей мере не должно вам говорить о природном скудоумии этого человека. Если хотите изучить подлинную суть консерватизма, то лучше вам поискать в пределах Букингемского дворца.

Сейчас премьер-министр обращался не к Годалмингу, а к портрету Дракулы. Его клювоносый профиль был обращен к уравновешивающему его изображению королевы, украшающему ту же сцену. Годалминг встречал Дракулу лишь раз; принц-консорт и лорд-протектор, тогда просто граф по фамилии де Билль, мало чем напоминал гордое существо, запечатленное на холсте мистером Д. Ф. Уоттсом.

— Представьте себя жестокого дикаря, Годалминг. Он сидит целых четыреста лет в своем смрадном замке, сущей развалине. Строит планы, замыслы, изрыгает проклятия и скрипит зубами. Гниет в средневековых предрассудках. Досуха осушает неотесанных крестьян. Бегает, совокупляется, насилует и разрывает на куски горных зверей. Получает наслаждение самого грубого рода с этими не-мертвыми существами, которых называет своими женами. Меняет форму, словно какой-то глупый вер-вольф…

Хотя принц-консорт лично способствовал назначению премьер-министра, взаимоотношения между старейшинами-вампирами, сложившиеся в течение многих веков, едва ли можно было назвать радужными. На публике Ратвен демонстрировал ожидаемую от него верность долгожителю, который заслужил звание «короля вампиров» задолго до того, как стал правителем Великобритании. Не-мертвые составляли невидимое для прочих государство тысячи лет; принц-консорт одним ударом изменил все и начал историю заново, повелевая и «теплыми», и вампирами. Ратвена, который проводил века в путешествиях и пустом трепе, вытащили из тени вместе со всеми остальными старейшинами. Многие говорили, что вечно нищий аристократ — который однажды заметил, что, продав свой титул и пустынные владения в Шотландии, смог бы купить булочку за полпенни, если бы прежде потратил на них полпенса, — только выиграл от таких изменений. Но его светлость, человек, чье положение в обществе едва ли могло сравниться с таковым Годалминга, был из породы жалобщиков.

— И теперь вот этот самый Дракула выучил наизусть «Брэдшоу» и называет себя «современным человеком». Он может перечислить по памяти время отправления всех поездов с Сент-Панкраса в Норвич по официальным выходным дням. Но не способен поверить, что со времен его смерти мир перевернулся. А знаете, как он умер? Влад замаскировался под турка, чтобы шпионить за врагами, а потом его собственные люди сломали ему шею, когда он возвращался в лагерь. Семя уже попало в него от какого-то идиота-носферату, и Дракула выбрался из могилы. Он — ничей потомок. А как Влад любит родную землю, спит в ней при каждой возможности! В его кровной линии живет могильная плесень, Годалминг. Он распространяет заразу. Считайте себя счастливчиком, что вы моей крови. Она чистая. Мы, может, и не превращаемся в летучих мышей и волков, мой сын-во-тьме, но и не гнием до костей и не теряем разум в убийственном помешательстве.

Годалминг верил, что Ратвен нашел и обратил его только из-за участия Артура в предприятии, которое сейчас считалось коварным заговором против королевской персоны. «Теплым» Холмвуд лично расправился с первым британским потомством Дракулы. Это сделало его вероятным кандидатом на пику, прямо между Ван Хелсингом и адвокатом Харкером. Он с содроганием вспомнил свои удары, достойные мощи Тора, когда в сердце его тогдашней возлюбленной Люси вонзился кол, и почувствовал ядовитую ненависть к голландцу, убедившему его пойти на такую крайность. Тогда Годалминг совершил преступную оплошность и сейчас жаждал отдать долг. Обращение, а также то, что Ратвен сделал Артура своим протеже, спасло Холмвуду жизнь, но он очень хорошо знал о непостоянстве и мстительности принца-консорта. И, естественно, его собственный отец-во-тьме едва ли мог похвастаться последовательностью и неизменностью предпочтений. Если Годалминг хотел найти себе безопасное место в этом мире, то ему следовало быть осторожнее.

— Представления Дракулы сформировались в его время, — продолжил Ратвен, — когда еще можно было править страной с помощью меча и кола. Он пропустил Возрождение, Реформацию, эпоху Просвещения, Французскую революцию, появление Америк, падение Оттоманской империи. Он хочет отомстить за смерть нашего галантного генерала Гордона, отправив войска своих свирепых, но тупых вампиров, дабы те опустошили Судан и посадили на кол всех, кто принес присягу Махди. Мне надо было позволить ему сделать это. Мы могли бы прекрасно прожить без его карпатских приятелей, иссушающих общественный кошелек. Стоило ловким мусульманам зарезать сто или больше этих трупов и оставить их гнить на солнце, и все барменши в Пикадилли и Сохо принялись бы размахивать полумесяцем из благодарности.

Ратвен просунул руку в еще одну кучу писем и поднял целую бумажную бурю, осыпавшуюся на пол. Премьер-министр, казалось, едва вышел из подросткового возраста, глаза его были холодными и серыми, а лицо — мертвым и бледным. Даже когда он кормился, плоть его не становилась румяной. Ценитель изящных молодых девушек, он тем не менее в потомство выбирал способных юношей высокого положения, распределял своих «новорожденных» детей-во-тьме по министерствам и даже поощрял соперничество между ними. Годалминг, не подходящий из-за своего титула для низких обязанностей, но едва ли имевший способности для кабинетного поста, был сейчас любимым потомком Ратвена, служа его неофициальным посланником и секретарем. Холмвуд всегда отличался практическим складом ума и с удовольствием прорабатывал детали, необходимые для исполнения самых сложных планов. Даже Ван Хелсинг доверил ему большую часть кропотливой работы, проводя в жизнь свой замысел.

— А вы слышали о его последнем эдикте? — Ратвен протянул свиток официального пергамента, скрепленный алой лентой. Тот развернулся, и Годалминг увидел оттиск дворцового секретариата. — Он хочет щелкнуть бичом на то, что называет «неестественным грехом», и издал указ, согласно которому наказанием за содомию теперь станет казнь на месте. Метод, естественно, будет старый, проверенный — кол.

Годалминг взглянул поверх бумаги:

— Содомия? И почему она оскорбляет принца-консорта?

— Вы забываете, Годалминг. У Дракулы нет английской терпимости. Он провел часть юности заложником у турок, и можно предположить, что его захватчики пользовались им время от времени. Также его брат Раду — известный, что немаловажно, как «Красивый» — имел вкус к мужскому вниманию. А поскольку он предал Влада в одной из бесчисленных семейных интриг, то принц-консорт занял столь резкую позицию в отношении гомосексуалистов.

— Это кажется довольно-таки несерьезным делом.

Ратвен раздул ноздри:

— У вас ограниченное понимание происходящего, Годалминг. Только подумайте: едва ли найдется хотя бы один выдающийся член любой палаты, который в то или иное время не сношал посыльного. Когда придет декабрь, по рождественским деревьям Дракулы будут медленно сползать крайне примечательные феи.

— Какая любопытная картина, мой господин.

Премьер-министр отмел жестом замечание, ногти в форме брильянтов сверкнули на свету.

— Ча, Годалминг, ча! Разумеется, в проницательном разуме нашего валашского принца одно действие может преследовать немало целей.

— В смысле?

— В смысле, в этом городе есть «новорожденный» поэт, ирландец, известный любовными пристрастиями и безрассудным сотрудничеством со своим земляком, чья память сейчас не в чести. И, осмелюсь сказать, этими качествами он известен гораздо больше, чем своими стихами.

— Вы имеете в виду Оскара Уайльда?

— Естественно, я имею в виду Уайльда.

— Он последнее время не так часто бывает у миссис Стокер.

— Да и вам не стоит, если вы цените свое сердце. Моя протекция не может защитить от всего.

Годалминг мрачно кивнул, но у него были причины для продолжающихся визитов на ночные приемы Флоренс Стокер.

— Где-то у меня лежал отчет о делах мистера Оскара Уайльда, — сказала Ратвен, ткнув пальцем в пирамиду бумаг. — Его передали под мою личную ответственность, как писателя, дабы я мог с интересом следить за развитием и здоровьем наших лучших творческих умов. Вам будет приятно знать, что Уайльд принял вампиризм с энтузиазмом. Сейчас же большую часть своего времени он проводит, вкушая кровь юношей, это даже несколько затмило его эстетический пыл, и Уайльд совсем потерял интерес к фабианскому социализму, с которым, к сожалению, флиртовал в начале года.

— Вы явно питаете к нему интерес. Я же всегда находил его утомительным. А эта привычка хихикать, прикрывая рукой плохие зубы!

Ратвен рухнул в кресло и пригладил длинные волосы. Премьер-министр одевался почти как денди, преданный причудливым манжетам и галстукам-шарфам. В «Панче» его называли «совершеннейшим мургатройдом».

— Мы размышляем над ужасающей возможностью того, что Альфред, лорд Теннисон, будет веками держать за собой титул поэта-лауреата. Проклятие, только представьте, «Локсли-Холл шестьсот лет спустя»! Да я лучше стану пить уксус, чем жить в Англии, допустившей такой ужас, вот и ищу благоприятную альтернативу подобной перспективе. Если бы все было иначе, Годалминг, я бы выбрал участь поэта, но, увы, тираническая судьба с бесценной помощью принца-консорта приковала меня к скале бюрократии, и теперь орел политики выклевывает мне печень.

Тут Ратвен поднялся и подошел к книжным шкафам, где и остался стоять, рассматривая любимые тома. Премьер-министр наизусть знал довольно большие отрывки из Шелли, Байрона, Китса и Кольриджа, мог извергнуть из себя куски из Гете и Шиллера в оригинале. Сейчас же он пылал энтузиазмом к французам и декадентам. Бодлер, де Нерваль, Рембо, Рашильд, Верлен, Малларме; большинство из них, если не всех, принц-консорт с удовольствием посадил бы на кол. Ратвен считал, что скандальный роман «Наоборот» Жориса Карла Гюисманса обязан прочитать каждый школьник, а в идеальном мире вампирами становились бы исключительно поэты и художники. Тем не менее ходили слухи, что после обращения творческие способности в людях затухали. Гордый филистер, Годалминг скорее предпочел бы охотничий пейзаж на стене любым обоям от Уильяма Морриса и никогда не страдал ничем, даже отдаленно напоминающим художественную склонность, а потому подтвердить данный феномен не мог.

— Но, — сказал премьер-министр, поворачиваясь, — из нас, старейшин, у кого еще найдется достаточно остроумия и разума, дабы служить посредником между принцем Дракулой и его подданными и держать воедино новую империю живых и мертвых? У безумного сэра Фрэнсиса Варни, которого мы спровадили в Индию? Не думаю. Ни один из карпатских аристократов также не подходит: ни Йорга, ни фон Кролок, ни Мейнстер, ни Тесла, ни Брастов, ни Миттерхауз, ни Вулкан. А что говорить о целующем ручку Сен-Жермене, везде сующемся Виллануэве, самонадеянном Коллинзе, непроницаемом Вейланде, фигляре Барлоу, скользком Дювале? Как сказали бы шотландцы, «hai mi doots».[8] Это точно. И кто остался? Бледный и совершенно неинтересный Карнштейн, все еще скорбящий по своей глупой заколотой девчонке? А дамы? Боже мой, женщины-вампиры! Настоящая стая брызжущих пеной кошек! Леди Дакейн и графиня Сара Кеньон, по крайней мере, англичанки, правда, у них на двоих нет и унции мозгов. Но графиня Залеска из Румынии, Этелинда Фионгала из Ирландии, графиня Долинген из Граца, княжна Аза Вайда из Молдавии, Эржбета Батори из Венгрии? По моему мнению, ни одна из титулованных распутниц не подойдет ни принцу-консорту, ни народу Британии. Можно с таким же успехом дать работу одной из этих безмозглых тварей, которыми Дракула пренебрег, дабы жениться на пухленькой Вики. Нет. Среди старейшин остаюсь только я. Вот он я: лорд Ратвен, странник и острослов. Безземельный англичанин, так долго отсутствовавший на родине, но теперь призванный на службу своей стране. Кто бы мог думать, что я займу кабинет Питта, Пальмерстона, Гладстона и Дизраэли. И кто может унаследовать мое место? Apres moi le deluge, Годалминг. После меня хоть потоп.

Борегар шел в тумане, обдумывая факты, полученные во время дознания. Члены клуба ждали полного отчета, а потому он чувствовал необходимость привести данные в надлежащее состояние, то есть в порядок.

Его скитания не были случайными: от Института рабочих юношей он прошелся по Уайтчепел-роуд, свернул вправо на Грейт-Гарден-стрит, затем налево, на Чиксэнд-стрит. Ноги сами принесли его на место недавнего убийства. Несмотря на тяжелый, взбитый, словно масло, туман и панику из-за Серебряного Ножа, улицы полнились народом. С приближением полночи в городе появились не-мертвые. Ярко светились пабы и мюзик-холлы, забитые смеющимися и кричащими людьми. Торговцы предлагали ноты популярных песен, фиалы с «человеческой» кровью, ножницы, королевские сувениры. Каштаны, жаренные на огне в бочках, стоящих на Олд-Монтегю-стрит, продавались как «новорожденным», так и «теплым». Вампирам не требовалась еда, но от привычки время от времени перекусывать трудно избавиться. Мальчишки продавали причудливо иллюстрированные газеты с натуралистичными подробностями, появившиеся с пылу с жару после дознания по делу Лулу Шон. То тут, то там виднелись группы констеблей в униформе, по большей части «новорожденных». Борегар предположил, что теперь полицейские обязаны проверять любых подозрительных личностей, шатающихся близ Уайтчепела и Спиталфилдз, что становилось серьезной проблемой для стражей порядка, так как в этих районах добропорядочных граждан не водилось сроду.

Шарманка перемалывала воздух: звучала ария «Забери пару алых глаз» из оперы Гилберта и Салливана «Вампиры Венеции, или Дева, Тень и Лезвие». Песня казалась подходящей обстановке. Прямо скажем, дева и лезвие в расследовании явно присутствовали, а тенью служил убийца, скрытый туманом и кровью.

Несмотря на свидетельство доктора Джекила и вердикт Бакстера, Борегар не отбрасывал возможность того, что преступления были делом разных рук, вроде удушений тхагов или казней Каморры. Если убийца хотел только лишить жертву жизни, то не слишком ли много увечий ей нанес? «Пэлл-Мэлл Газетт» отважилась на вывод, что жестокая избыточность преступлений напоминала ацтекский ритуал. Более того, у Борегара она вызвала воспоминания о случаях в Китае, Египте и Сицилии, связанных с секретными обществами. Такие зверства преследовали цель не просто устранить врага, а также оставить послание единомышленникам жертвы и тем, кто мог стоять за ними. В столице кишели различные тайные организации и их агенты; вполне возможно, что франкмасоны уже поклялись продолжить крестовый поход Абрахама Ван Хелсинга против принца-консорта и его потомства. В каком-то смысле, являясь членом клуба «Диоген», Борегар и сам был представителем подобной фракции; тайный совет разделился, разрываясь между верностью королеве и подозрительным отношением к лорду-протектору.

Зоркие глаза местной публики уже приметили хорошую одежду Чарльза, но их обладатели держались подальше. Борегар следил за часами в сюртуке и бумажником во внутреннем нагрудном кармане. Повсюду были проворные пальцы и длинные острые когти. «Новорожденные» нуждались не только в крови. Чарльз периодически взмахивал тростью, отражая недобрые предзнаменования.

Вампир с толстой шеей и ботинками двенадцатого размера прохлаждался напротив того места, где убили Лулу. Он довольно нерешительно пытался изображать обыкновенного зеваку, а не детектива, дежурящего здесь на случай, если старая поговорка об убийце, который всегда возвращается на место преступления, — правда. Вокруг дверей Космински все вычистила до блеска полиция и любители сувениров. Борегар попытался представить последние секунды жизни вампирши. Констебль, чье скучное дежурство прервало появление явного злоумышленника в плаще, поднялся с места. Борегар тут же показал свою карточку. «Новорожденный» увидел слова «Клуб „Диоген“» и разыграл целую пантомиму, одновременно отдавая честь и ухмыляясь. Потом он встал перед дверью, загородив Борегара от улицы, словно наблюдатель, работающий на подхвате у взломщика.

Чарльз встал на место, где умерла девушка, и ничего не почувствовал, кроме холода. По слухам медиумы могли выследить человека по невидимому эктоплазматическому следу, словно гончие, идущие по запаху. Правда, те из них, кто предлагал помощь городской полиции, не добились значительных успехов. Ниша, в которой работал Серебряный Нож, оказалась небольшой. Лулу Шон была маленького роста, но убийце все равно пришлось согнуть тело жертвы и пинками затолкать его внутрь. Оттертые начисто пятна на кирпичах, бросающиеся в глаза на закопченой стене, словно торчащие в ране кости, безошибочно показывали, куда брызнула кровь. Больше ничего, подумал Борегар, от этого мрачного визита добиться бы и не удалось.

Он пожелал детективу спокойной ночи и пошел прочь, ища кэб. Вампирская проститутка на Флауэр-энд-Дин-стрит предложила сделать его бессмертным за унцию или две крови. Чарльз бросил ей медную монету и продолжил свой путь. Как долго у него достанет сил сопротивляться? Борегар осознавал, что ему уже тридцать пять и что он стал медлительнее. От холода ныли раны. Когда ему исполнится пятьдесят, шестьдесят, не покажется ли нынешняя решимость остаться «теплым» смешной, извращенной? Даже греховной? Не совершал ли он моральное самоубийство, отказываясь от вампиризма? Его отец умер в пятьдесят девять лет.

«Теплые» были кормом вампиров и их помощниками, они держали город на плаву днем. В Ист-Энде, а может, и в салонах Мэйфера уже появились вампиры, которые голодали так же, как и обыкновенные нищие. Сколько времени пройдет, прежде чем «отчаянные меры», которые защищал сэр Дэнверс Кэрью, станут рассматриваться всерьез? Тот агитировал за то, чтобы в лагеря загнали еще больше «теплых», не только преступников, но вообще любых здоровых индивидов, дабы те служили скотом для прокорма вампиров, чей род был важен для управления страной. Из Чертова Рва расползались истории, от которых у Борегара холодело сердце. Понятие преступления уже приобрело столь широкое толкование, что под него подпадали множество хороших людей, которые просто не могли прийти в согласие с новым режимом.

Наконец Чарльз нашел экипаж и предложил кэбмену два флорина за поездку на Чейни-уок. Извозчик коснулся полей шляпы рукояткой кнута. Борегар уселся за складными дверными створками. Внутри экипаж был обит красной тканью и походил на плюшевые гробы, выставленные в витринах магазинов на Оксфорд-стрит, он казался излишне роскошным для такого квартала. Возможно, на нем в Ист-Энд приехал какой-то важный посетитель в поисках любовных приключений. Дома терпимости в квартале находились на любой вкус. Женщины и мальчики, «теплые» и вампиры продавались за несколько шиллингов. Уличных проституток вроде Полли Николс или Лулу Шон нанимали за пару медяков или за унцию крови. Вполне возможно, убийца явился вообще не из этих мест, а был одним из франтов, ищущих в Уайтчепеле особых удовольствий. Здесь доставали всё — или заплатив, или просто отняв.

По долгу службы Борегар оказывался в местах куда худших. Он много недель провел в Афганистане, где изображал одноглазого попрошайку, шпионя за русским посланником. По данным разведки, тот вроде бы подстрекал к бунту горные племена. Во время бурского восстания Борегар организовал подписание договора с народом амахаггеров, которые развлекались тем, что вечерами тушили в горшках головы пленников. Чарльз немало времени провел за границей, на секретной службе Ее Величества, но, когда вернулся домой, удивился тому, насколько изменился Лондон. Борегар никогда не видел более странного, опасного и причудливого города. Из сердца Империи столица превратилась в губку, способную впитывать кровь Великобритании, пока не лопнет.

Колеса кэба громыхали по дороге, убаюкивая, словно мягкий шум волн под килем корабля. Борегар еще раз подумал о причастности некоего тайного общества к этому делу — например, Герметического Ордена Кола или Друзей Ван Хелсинга. Лишь одна деталь не позволяла назвать убийства ритуальными: не хватало безошибочной подписи, вроде пяти зернышек апельсина, посылаемых Ку-клукс-кланом предателю, или холодной рыбы, которую оставляли рядом с сицилийцем, бросившим вызов мафии. Здесь же единственной отличительной особенностью являлась лишь подчеркнутая жестокость. То были деяния безумца, а не заговорщика. Конечно, такое умозаключение не могло стать весомым доводом для уличных пустомель вроде тех, что во время дознания объявляли эти жалкие свежевания победами «теплых». Конечно, тайные общества вполне могли использовать злополучного сумасшедшего, непрестанно подталкивая человека в определенном направлении, превратив его в нацеленное оружие. Для свершения кровавого дела достаточно было лишь нажать на спусковой крючок.

Наверное, Борегар задремал, надеясь, что кэбмен постучит по двери, когда они приедут. В какой-то момент он вдруг почувствовал злость и пришел в себя — он привык доверять своим периодическим приступам раздражения. Несколько раз они спасали ему жизнь.

Кэб ехал по Коммершиал-роуд, но не восток, а на запад. В сторону Лаймхауса. До Борегара доносился запах доков. Заинтригованный Чарльз решил посмотреть, к чему это приведет, надеясь, что причина столь непредвиденного поворота событий кроется не в банальном желании кэбмена убить или ограбить пассажира.

Борегар ослабил рычажок на рукоятке трости, из ножен выскочили несколько дюймов сияющего лезвия. Клинок свободно выскользнет наружу, если понадобится. Но это была всего лишь сталь.

Прежде чем вернуться в Тойнби-Холл, Женевьева зашла в паб напротив Спиталфилдз-маркет. Ее здесь хорошо знали, как и в любом шумном баре на Уайтчепел-роуд, которую в народе прозвали «Четвертью мили ужасов». Как показал опыт Анджелы Бердетт-Куттс, недостаточно сидеть в окружении душеспасительных трактатов и мыла в уютной церкви и ждать, пока туда придут падшие души, желая стать лучше. Реформатору необходимо самому познакомиться с наиболее отвратительными выгребными ямами пьянства и разврата. Конечно, по сравнению с марсельским борделем в 1786 году, дворцом в Санкт-Петербурге времен Екатерины Великой или замком Жиля де Рэ в 1437 году «Десять колоколов» будней ночью 1888 года больше напоминали кондитерскую «Компании газированного хлеба». Если бы проститутки увидели мисс Ди в прежние годы, когда превратности длинной жизни довели ее до тяжелых обстоятельств, то они пришли бы в немалое замешательство. Иногда она выглядела так, что рядом с Полли Николс или Лулу Шон показалась бы посудомойкой на фоне герцогинь.

В раскаленном воздухе «Десяти колоколов» стояли густые запахи табака, пива и пролитой крови. Как только Женевьева вошла внутрь, клыки в ее верхней челюсти выскользнули из десенных ножен. Она крепко сжала губы, дыша через нос. Животные, привязанные под барной стойкой, скулили и пытались вырваться из кожаных ошейников. Вудбридж, трактирщик, обладатель похожего на бочонок живота, выволок свинью за ухо и дернул ее за голову: забился кран, вставленный животному в шею. Толстяк вычистил спекшуюся кровь и повернул ручку, пустив брызгающую струйку в стеклянную кружку. Нацеживая пинту, он перекидывался шутками на густом девонском диалекте с «новорожденным» носильщиком, работавшим на рынке. Женевьева прекрасно знала затхлый вкус свиной крови. Та сдерживала красную жажду, но не утоляла ее. Вампирша сглотнула слюну. Вот уже много ночей у нее не хватало времени и возможностей завести постоянного спутника. Работа отнимала столько сил, что питалась Женевьва редко и не слишком хорошо. За ней стояла мощь столетий, но даже старейшина не могла выйти за определенные границы. Ей нужен был добровольный партнер и вкус крови во рту.

Она знала большинство завсегдатаев если не по имени, то по крайней мере с виду. Роуз Майлетт, «теплая» проститутка, которая, по мнению Женевьевы, приходилась матерью Лили, надрезала палец перочинным ножом и сцеживала кровь в крохотные рюмки для джина, которые продавала по пенни за штуку. Сын Вудбриджа Джорджи, парень в фартуке, с заячьей губой и мягким лицом, бегал между столами, собирая пустые бокалы и вытирая оставшиеся от них мокрые круги. Джонни Тэйн, работавший сверхурочно с тех пор, как увидел, что Серебряный Нож оставил от Полли Николс, сидел за угловым столом с парочкой детективов, униформу которых скрывали твидовые пальто. Клиенты, как обычно, разбились по группкам: сезонные рабочие надеялись на рыночные перемены, солдаты и моряки искали девочек, а «новорожденные» жаждали кой-чего большего, нежели жидкой свинины.

Около стойки Кэти Эддоус жеманно улыбалась какому-то здоровяку, гладя его по волосам и прижимаясь щекой к массивному плечу. Она отвернулась от возможного клиента и помахала Женевьеве. Из-под повязки, скрывавшей руку, торчали одеревенелые, распухшие пальцы. Будь у Дьёдонне больше времени, она бы занялась здоровьем проститутки прямо сейчас. Мик Риппер, точильщик ножей, славившийся репутацией лучшего трехпалого щипача во всем Лондоне, подошел к ухажеру Кэти, но, как только увидел его лицо, тут же отскочил, засунув руки глубоко в карманы.

— Вечер добрый, мисс Ди, — сказал Джорджи. — У нас тут сегодня такая толкучка.

— Я вижу, — ответила она. — Надеюсь, ты придешь в Тойнби-Холл на новый курс лекций.

Парень явно засомневался, но улыбнулся:

— Если отец отпустит вечером. И если на улице будет безопасно ночью.

— В новом году, Джорджи, мистер Друитт станет вести занятия по математике по утрам. Ты из многообещающих юношей. Никогда не забывай о своем потенциале.

У парня был талант к цифрам: он легко запоминал детали и цены трех разных заказов одновременно. Такой дар, отточенный в классах Друитта, мог обеспечить ему положение. Джорджи имел возможность пойти по жизни дальше своего отца и стать лендлордом, а не трактирщиком.

Женевьева села за маленький столик одна и ничего не заказала. Она завернула сюда только для того, чтобы отсрочить возвращение в Холл. Там пришлось бы сообщить о ходе дознания Джеку Сьюарду, а сейчас ей просто не хотелось думать о последних минутах жизни Лулу Шон. Как только аккордеонист заунывно затянул «Маленькую желтую птичку», несколько сентиментальных пьяниц попробовали, правда, с крайне незначительным успехом, вспомнить текст песни.

Женевьева тихо пробормотала про себя:

В паб грузно протопало несколько новых посетителей, вслед за ними в зал ворвался порыв холодного ветра. Посетители на мгновение замолкли, а потом загомонили с новой силой.

Вероятный кавалер Кэти отвернулся от стойки, грубо оттолкнув «новорожденную» прочь. Та опять повязала шаль вокруг покрытых коростами плеч и с достоинством ушла, хромая на сломанном каблуке. Мужчиной оказался Костаки, карпатец, присутствовавший на дознании. Трое вошедших были его приятелями, хмурыми представителями варварской породы, которых Влад Цепеш привез из своей горной родины и выпустил на волю в Лондоне. Женевьева узнала Эззелина фон Клатку, серолицего австрийца с коротко стриженными волосами и черной бородой, густой, как мох, славившегося умением укрощать хищников.

Скрежеща нагрудниками доспехов, Костаки и фон Клатка обнялись, после чего принялись громко выкрикивать приветствия на немецком, любимом языке полукровок — Mittel Euro-раёг, из которых состояла гвардия Дракулы. Костаки познакомился с остальными, одного из них звали Мартином Кудой, и он был относительно молодым вампиром, недавно разменявшим свой первый век, а второй оказался графом Вардалеком, женственным и похожим на змею венгром, единственным среди собравшихся карпатцев, кто имел титул.

Вудбридж предложил посетителям отведать свиной крови, но фон Клатка лишь молча взглянул на него. Близкое окружение принца-консорта не одобряло, когда вместо людей в пищу употребляли животных. Гвардейцы вели себя так, что больше походили на офицеров оккупационной армии, напоминая Женевьеве то ли пруссаков, то ли монголов. Они маршировали, окруженные собственным высокомерием, снисходительно смотря как на «новорожденных», так и на «теплых».

Фон Клатка выбрал стол в центре зала и принялся сверлить взглядом двух моряков, пока те не решили уйти к стойке, оставив своих потрепанных спутниц. Рыцарь отпустил двух женщин, «новорожденную» и «теплую» проститутку без зубов, но позволил остаться последней, хладнокровной цыганке, которая с гордостью носила шрамы на шее.

Карпатцы непринужденно откинулись на спинки стульев. Они походили на внебрачных детей Бисмарка и Джеронимо: блистали начищенными сапогами, бряцали тяжелыми мечами и выставляли напоказ пестрые трофеи, собранные за годы войн. На шее фон Клатки висел золотой шнур с высохшими кусками плоти. Женевьева догадалась, что это человеческие уши. Шлем Куды украшала волчья голова; щиток по краям окаймляли зубы, глазницы зверя были зашиты красной нитью, шкура с густой шерстью свисала до середины спины, а хвост едва не подметал пол.

Самой же выдающейся фигурой из компании казался Вардалек, его жакет представлял собой пухлое собрание складочек и оборочек, покрытое калейдоскопическим рисунком искорок и блесток. Толстый слой пудры на лице скрывал гноящуюся кожу. Круги румян, словно вампир недавно участвовал в представлении мимов, рдели на щеках, алый «лук Купидона» был нарисован на губах, растянутых двухдюймовыми клыками. Его жесткие золотые волосы лежали изящно завитыми локонами, две одинаковые косички свисали с основания шеи крысиными хвостиками. Сегодня граф соизволил повеселиться, и остальные играли роль его эскорта в походе по борделям. Вардалек принадлежал к числу тех вампиров, что всегда волновались по поводу того, насколько близко они расположены к принцу-консорту, и любили говорить не только об очевидных узах кровной линии, но и о прямой династической связи. Даже в самом незначительном разговоре и по самому ничтожному поводу венгр упоминал королевскую персону не менее трех раз, причем всегда с насмешливыми присказками, вроде «как я говорил Дракуле» или «как наш дорогой принц упомянул прошлой ночью».

Граф обозрел комнату и разразился тоненьким хихиканьем, прикрывая рот хрупкой ладошкой с зелеными ногтями, выступающей из облака кружев на запястье. Он прошептал что-то фон Клатке, тот плотоядно ухмыльнулся и махнул рукой Вудбриджу.

— Этот мальчик, — спросил Эззелин на своем ломаном английском, указывая когтем на Джорджи. — Сколько за этого мальчика?

Трактирщик промямлил, что Джорджи не продается.

— Глупец, ты не понять, — настаивал рыцарь. — Сколько?

— Это мой сын, — запротестовал Вудбридж.

— Тогда ты должен быть польщен такой честью, — заверещал Вардалек. — Ведь твое пухлое отродье порадует собой столь изысканных джентльменов.

— Это граф Вардалек, — объяснил Куда, которого Женевьева сразу сочла сопливым прихвостнем. — Он очень близок к принцу-консорту.

Только Костаки сидел тихо, не спуская глаз с окружающих.

Посетители паба замолчали, наблюдая за происходящим. Женевьева пожалела, что Тэйн с детективами ушли, хотя эти громилы явно не послушались бы простых полицейских.

— Такой милый мальчик, — сказал венгр, стараясь заставить юношу сесть себе на колени. Джорджи окаменел от страха, и старейшина вцепился в его руку. Длинный красный язык выскочил изо рта и оцарапал щеку сына трактирщика.

Фон Клатка вытащил бумажник, толстый, как мясной пирог, и бросил ворох банкнот в лицо Вудбриджа. Обычно краснощекий, тот посерел, глаза его налились слезами.

— Не стоит возиться с мальчиком, — сказала Кэти Эддоус, проскальзывая между фон Клаткой и Кудой, обнимая их за талии. — Вам, джентльмены, нужна настоящая женщина, со всей подобающей экипировкой.

Рыцарь оттолкнул ее прочь, отшвырнув прямо на покрытый булыжниками пол. Куда хлопнул товарища по плечу. Тот зло взглянул на него, и младший вампир отпрянул, лицо его превратилось в вытянутый белый треугольник.

Вардалек все еще ласкал Джорджи, мурлыкая ему на ухо мадьярские нежности, которые едва ли мог оценить ребенок из Девоншира. Кэти отползла к стойке и там встала. Пустулы на ее лице прорвались, и живица засочилась ей в глаз.

— Ваши превосходительства, — начал Вудбридж, — пожалуйста…

Куда встал и положил руки на плечи трактирщика. Он был на целый фут ниже дородного «теплого» мужчины, но красный огонь в глазах ясно давал понять о том, что он мог разорвать человека на части и высосать кровь из его останков.

— Как тебя зовут, милый? — спросил Вардалек.

— Д-д-джорджи…

— Хаха, а как тебя еще называют? Жоржик-Коржик, пирожок и пышка?

Придется вмешаться. Вздохнув, Женевьева встала.

— Пирожком и пышкой ты станешь, — мурлыкал Вардалек, его зубы царапали пухлую шею мальчика.

— Джентльмены, — начала она, — позвольте этим людям заниматься своими делами и оставьте их в покое.

Карпатцы замолчали от удивления. Рот Вардалека открылся, и Дьёдонне увидела, что от всех его зубов, кроме клыков, осталась лишь зеленая гниль.

— Уйди, «новорожденная», — насмешливо отозвался Куда. — Если понимаешь, что для тебя лучше.

— Она — не «новорожденная», — пробормотал Костаки.

— Кто эта несносная маленькая персона? — спросил Вардалек. Он слизывал слезы со щек Джорджи. — И почему она все еще остается не-мертвой спустя несколько секунд после того, как оскорбила меня?

Мартин оставил Вудбриджа в покое и бросился на нее. Быстрая, словно бешено раскрученный зоотроп, Женевьева резко наклонилась в сторону и вонзила локоть подхалиму под ребра, когда тот проносился мимо, отбросив его через всю комнату. Вампир рухнул, волчий шлем упал с его головы, и кто-то едва ли случайно опрокинул в него горшок с похлебкой.

— Я — Женевьева Сандрин де Л'Иль Дьёдонне, — объявила она, — из чистой кровной линии Шанданьяка.

По крайней мере, на Костаки это произвело впечатление. Он сел прямо, словно внимая, его кровавые глаза расширились. Фон Клатка заметил изменившееся отношение товарища и, не сдвинувшись с места, также вышел из драки. Она видела нечто подобное в покерной гостиной Аризоны, когда дантист, обвиненный в мошенничестве, заявил трем дюжим погонщикам, возившимся с кобурами, что его имя — Холлидей. Тогда двое из них выглядели точно так же, как сейчас Костаки и фон Клатка. Она уже уехала из Тумстоуна и похорон третьего не увидела.

В схватке остался только граф Вардалек.

— Отпусти мальчика, — сказала она, — «новорожденный»!

Ярость вспыхнула в глазах венгра, когда тот оттолкнул Джорджи и встал. Он был выше ее и столь же стар. В руках его таилась ужасающая сила. Вздувшиеся ногти превратились в кинжалы, лак на них поплыл, как масло на противне. Он покрыл расстояние до Женевьевы со скоростью змеи, люди вокруг не успели даже моргнуть. Граф был быстрым, но происходил из больной кровной линии Влада Цепеша. Женевьева схватила его за запястья, остановив ножи-пальцы в дюйме от своих глаз.

Вардалек оскалился, пена потекла по напудренному подбородку, капая на пышное жабо. Смрадное дыхание графа, словно по поверью, отдавало могилой. Мускулы венгра от напряжения питонами заворочались под кожей, но Женевьева не ослабила хватки и медленно убрала руки противника от лица, подняв их так, словно устанавливала стрелки огромных часов на без десяти два.

Сквернословя по-мадьярски, Вардалек сделал предположение, что Женевьева имеет постоянную плотскую связь с баранами. Что ее груди сосут только кошки, которые от такого яда скоро отравятся. Что семь поколений навозных жуков скопились в волосах ее бесполезной женственности. Дьёдонне послала ему воздушный поцелуй, сжала пальцы, услышав, как трещат кости, и острыми ногтями разрезала тонкие вены на запястьях венгра. В его водянистых глазах показалась паника.

Тихо, так, чтобы слышал только он, Женевьева сообщила Вардалеку на его родном языке, что, по ее мнению, предки графа занимались любовью только с горными козлами, а его детородный орган столь же вял, как и недавно вскрытый чумной бубон. Потом она поинтересовалась, как же теперь дьявол обходится без собственной задницы, ведь Вардалек использует эту нежную часть чертовой анатомии в качестве лица.

— Отпустите его, — сказал фон Клатка без малейшей угрозы в голосе.

— Вырви его гнилое сердце, — пробормотал кто-то, неожиданно расхрабрившись после того, как над карпатцем стали одерживать победу.

Дьёдонне толкнула вампира вниз, ноги у него подогнулись, он чуть не упал, но Женевьева, не разжимая рук, заставила графа встать на колени, и тот захныкал, чуть ли не жалостливо глядя ей в лицо. Она почувствовала, как воздух сушит обнажившиеся клыки, как мускулы лица начали растягиваться, превращая его в звериную маску.

Голова Вардалека откинулась назад, глаза налились кровью. Золотой шлем волос соскользнул на пол, обнажив воспаленную кожу на голове. Женевьева отпустила старейшину, и тот рухнул около ее ног. Фон Клатка и Костаки помогли ему подняться, последний чуть ли не с нежностью водрузил парик на темя графа. Куда тоже встал и вытащил меч, сверкнувший характерным отблеском серебра, сплавленного с железом. Костаки с отвращением заставил его вернуть оружие в ножны.

Вудбридж уже открыл дверь, готовясь выставить их на улицу. Джорджи убежал, поспешив смыть слюну Вардалека с лица. Женевьева быстро обрела привычную спокойно-красивую форму, но осталась настороже. Болтовня в трактире возобновилась, и аккордеонист, хорошо знавший только одну тему, затянул песню «Она была всего лишь птицей в клетке золотой».

Фон Клатка вывел Вардалека на улицу, за ними последовал Куда, волоча по полу грязный хвост. Костаки остался, обозревая обломки. Он посмотрел туда, куда рыцарь бросил деньги, и криво улыбнулся, фыркнув. Банкноты давно исчезли, словно пролитое пиво, впитанное губкой. Цыганка невинно стояла в противоположном конце паба. От усмешки невозмутимое лицо гвардейца, казалось, треснуло вдоль морщин, но разрывы тотчас залечились.

— Госпожа старейшина, — сказал он и отдал честь, прежде чем повернуться к выходу, — мое почтение.

Они приехали в Лаймхаус. Место находилось где-то неподалеку от Темзы. Борегар по опыту знал, что плохая репутация этого района вполне заслуженна. Каждую ночь здесь вымывало на грязный берег столько безымянных трупов, сколькими Серебряный Нож не мог похвастаться и за три месяца. Со скрипом, стуком и шарканьем экипаж проехал сквозь каменный проход, после чего остановился. Кэбмену, наверное, пришлось согнуться вдвое, чтобы не задеть потолок арки.

Чарльз схватился за рукоять меча-трости. Двери открылись, и во тьме сверкнули красные глаза.

— Прошу прощения за неудобство, Борегар, — промурлыкал шелковый голос, мужской, но не слишком мужественный, — но я думаю, вы поймете. Мы находимся в несколько щекотливом положении…

Чарльз вышел из кэба и оказался во дворе одного из перенаселенных городских районов рядом с доками. Туман здесь стелился завитками, свисал листьями водорослей, словно желтой кисеей. Вокруг стояли люди. Говоривший оказался англичанином, вампиром в хорошем пальто и мягкой шляпе, лицо его скрывала тьма. Судя по нарочито расслабленной позе, он, скорее всего, некогда был спортсменом; Борегар легко мог бы выдержать с ним раунда четыре. Кроме него вокруг стояли согбенные китайцы с косичками, скрывавшие ладони в широких рукавах одежд. Большинство оказались «теплыми», но рядом с экипажем находился «новорожденный», обнаженный до пояса, который тем самым показывал свои татуировки с драконами и безразличие не-мертвого к осенней прохладе.

Когда англичанин ступил вперед, лунный свет озарил его молодое лицо. У него были красивые ресницы, как у женщины, и Борегар сразу узнал этого человека.

— Я видел, как вы выбили шесть шестерок из шести мячей в 1885 году,[10] — сказал он. — В Мадрасе. Матч «Джентльменов» против «Игроков».

Спортсмен скромно пожал плечами.

— Приходится играть с тем, что швырнула тебе судьба, я всегда так говорю.

Чарльз слышал, как имя этого человека упоминали в Звездной палате, в связи с дерзкими, но в то же время удивительно изящными ограблениями ювелиров. Судя по всему, участие спортсмена в похищении подтверждало то, что именно он являлся автором тех криминальных подвигов. Борегар полагал, что даже джентльмен обязан иметь профессию, и в матчах по крикету всегда болел за «Игроков».

— Сюда, — сказал взломщик-любитель, указывая на мокрый участок каменной стены.

«Новорожденный» китаец нажал на кирпич, и кладка ушла вверх, обнажив дверь, больше похожую на люк.

— Лучше пригнуться, а то можно голову расшибить. Эти китаезы чертовски маленькие.

Борегар двинулся за вампиром, который в темноте видел лучше него, а следом потянулись остальные. Когда татуированный азиат пригнулся, драконы на его плечах безмолвно заревели и забили крыльями. Процессия двигалась по ведущему вниз проходу, и Чарльз сообразил, что они уже спустились под улицу. Стены вокруг мерцали от влаги, воздух холодил язык и казался неприятным на вкус; тоннели, похоже, находились недалеко от реки. Пройдя мимо шахты, из которой смутно доносилось бурление воды, Борегар вспомнил о безымянных трупах. Похоже, здесь немало людей окончило свой путь. Коридор расширился, и Чарльз сделал вывод, что эта часть лабиринта намного старше предыдущей. Objets d'art[11] изрядной древности и восточного происхождения стояли на каждом перекрестке. После множества поворотов, спусков и дверей похитители наконец уверились, что их пленник не найдет дорогу наверх без провожатого. Его недооценили, впрочем, Борегар был этому только рад.

Неожиданно из-за стены донеслось какое-то верещание, и он вздрогнул, не в силах определить источник шума, хотя кричало явно какое-то животное. «Новорожденный» повернулся на звук и резко дернул в сторону голову нефритовой гусеницы. Открылась дверь, Чарльза впустили внутрь, в скудно освещенную, но богато обставленную гостиную. Окон в ней не было, только ширмы в китайском стиле. Посредине стоял большой письменный стол, за которым сидел ветхий китаец, чьи длинные твердые ногти, заточенные, как кинжалы, покоились на книге записей. Присутствовали тут и другие люди, с удобством расположившиеся в креслах, расставленных подковой вокруг стола. Невидимое трескучее создание замолкло.

Один из мужчин повернул голову, и, освещенное горящим кончиком сигары, его лицо превратилось в дьявольскую маску. Он был вампиром, а вот китаец — нет.

— Мистер Чарльз Борегар, — начал уроженец Поднебесной империи, — вы так добры, что решили присоединиться к столь гнусной и недостойной компании.

— О, это вы были так добры, пригласив меня…

Китаец хлопнул в ладоши и кивнул слуге с невозмутимым лицом, судя по виду, бирманцу.

— Возьми у нашего гостя плащ, шляпу и не забудь про трость.

Борегара освободили от его ноши. Когда бирманец подошел ближе, Чарльз обратил внимание на кольцо в ухе и ритуальную татуировку на шее, поинтересовавшись:

— Дакойт?[12]

— Вы наблюдательны, — подтвердил китаец.

— У меня есть некоторые познания в области тайных обществ.

— Да, мне это известно, мистер Борегар. Наши пути пересекались три раза: в Египте, в Кашмире и в Шанхае. Вы стали причиной ряда небольших неудобств.

Чарльз понял, с кем говорит, и постарался улыбнуться, сразу сочтя себя покойником.

— Мои извинения, доктор.

Китаец наклонился вперед, лицо его озарил луч света, ногти клацнули по столу. У него был шекспировский лоб и улыбка, как у самодовольного Сатаны.

— Не стоит ворошить прошлое, — отмахнулся от извинений старец. — То были мелкие, вполне обычные дела. Моих личных интересов вы ни разу не задели.

Борегар попытался не выдать собственного облегчения. Несмотря на свою дурную славу, преступный мандарин был известен как человек слова. Его хорошо знали под именами Доктор Дьявол и Повелитель Странных Смертей. Он участвовал в Совете Семи, управляющем органе Си-Фаня, тонга, чье влияние распространялось во все пределы Земли. Майкрофт считал этого жителя Поднебесной одним из трех самых опасных людей в мире.

— Хотя, — добавил китаец, — если бы наша встреча произошла на Дальнем Востоке, полагаю, ее течение было бы неприятно как для вас, так и, признаюсь, для меня. Вы понимаете, к чему я клоню?

Борегар понимал, причем очень хорошо. Они встретились под флагом перемирия, но его спустят, как только клуб «Диоген» вновь потребует от него разобраться с Си-Фанем.

— Сейчас же эти вопросы не представляют для нас интереса.

Взломщик-любитель прибавил газ в светильниках, и лица собравшихся стали ясно различимы. Трескучее создание разразилось скрежетом, но тут же успокоилось, когда Доктор Дьявол бросил на него холодный взгляд. В углу комнаты располагалась большая золотая клетка, построенная словно для попугая с шестиметровыми крыльями. Там сидела обезьяна. Китаец был известен своим странным вкусом на домашних любимцев. Борегар вспоминал об этом каждый раз, когда пользовался скребницей с ручкой из змеиной кожи.

— К делу, — фыркнул вампир с военной выправкой, — время — деньги, помните об этом…

— Тысяча извинений, полковник Моран. На Востоке мы управляемся с делами по-другому. Здесь же нам придется склониться перед западным образом мыслей, поторопиться и подсуетиться, поспешить с усердием.

Любитель сигар поднялся, разогнув долговязую фигуру, на которой висел сюртук со следами мела на карманах. Полковник сразу смешался и сел на место, опустив глаза. Голова тощего джентльмена поворачивалась из стороны в сторону, как у ящерицы, клыки выступали над нижней губой.

— Мой коллега — деловой человек, — объяснил он, время от времени вдыхая табачный дым. — Наш любитель крикета — дилетант. Гриффин, вон там, — ученый. Капитан Макхит, который, кстати говоря, шлет вам свои извинения, — солдат. Сайкс — наследник фамильного бизнеса. Я сам — математик, ну а вы, мой дорогой доктор, — настоящий художник.

— Профессор льстит мне.

Борегар также слышал о профессоре, пожалуй, самом дурном англичанине из тех, кого еще не отправили на виселицу. Брат Майкрофта, детектив-консультант, имел на него своего рода зуб.

— Двое из трех самых опасных людей в мире присутствуют в одной комнате, — заметил он, — и я спрашиваю себя: где же третий?

— Я вижу, наши имена и положение не являются для вас секретом, мистер Борегар, — сказал китаец. — Доктор Никола не смог посетить наше маленькое собрание. Думаю, сейчас его можно найти на берегах Тасмании, где он исследует место крушения неких затонувших судов. Мы его не интересуем. У него собственные планы.

Борегар осмотрел тех, кто еще не представился. Гриффин, которого упомянул профессор, оказался альбиносом, практически неразличимым на фоне комнаты. Сайкс же был человеком со свиноподобным лицом, «теплым», небольшого роста, но кряжистым и явно жестоким. В кричащем полосатом пиджаке и с вульгарно напомаженными волосами, он казался неуместным в столь выдающейся компании, так как единственный здесь походил на преступника.

— Профессор, если вы потрудитесь объяснить нашему почтенному гостю…

— Благодарю вас, доктор, — ответил человек, которого иногда называли Наполеоном Преступности. — Мистер Борегар, насколько вы знаете, никто из нас — и сейчас я включаю вас в наше число — не имеет общих дел друг с другом. Мы следуем собственными путями. И если они иногда пересекаются… ну, тогда общее положение вещей становится несколько неблагоприятным. В последнее время произошли некоторые перемены, но какие бы личные метаморфозы ни случались непосредственно с нами, призвание наше по большому счету не изменилось. Мы всегда были теневым сообществом, им и остались. В какой-то мере мы даже достигли соглашения: строим друг другу козни, но когда встает солнце, то проводим черту. Все устроилось. И меня крайне огорчает то, что теперь граница, разделяющая наши сообщества, рушится…

— По всему Ист-Энду проводятся полицейские рейды, — встрял Сайкс. — Этот идиот, Чарли Уоррен, по привычке послал в бой проклятую кавалерию. Годы чертовой работы пошли прахом за одну ночь. Дома разгромлены. Игорные притоны, девочки, опиум — ничего святого. Наш бизнес был куплен и проплачен, и эти сволочи сыграли с нами дурную шутку, когда отказались от сделки.

— У меня нет связей в полиции, — сказал Борегар.

— Не считайте нас наивными, — ответил профессор. — Как у всех агентов клуба «Диоген», у вас вообще нет официальной должности. Но официальность и эффективность — это разные вещи.

— Наши интересы будут ущемляться до тех пор, — пояснил Доктор, — пока джентльмен, известный как Серебряный Нож, находится на свободе.

Чарльз кивнул:

— Предполагаю, что да. Всегда есть шанс, что убийца попадется во время рейда.

— Он — не один из нас, — фыркнул полковник Моран.

— Он — полный безумец, чокнутый, вот кто он. Послушайте, тут особо брезгливых нет — вы понимаете, о чем я? — но этот парень зашел чересчур далеко. Если шлюха слишком много о себе думает, то режешь ей лицо, а не горло.

— Насколько мне известно, никто не говорил, что один из вас причастен к убийствам.

— Не в этом дело, мистер Борегар, — продолжил профессор. — Наша теневая империя больше похожа на паутину. Она покрывает собой весь мир, но ее сердце здесь, в Лондоне. Этот организм как причудливое сплетение множества связей, а потом он чрезвычайно раним. Если перерезать достаточно нитей, все разрушится. А сейчас их секут направо и налево. Мы все пострадали после убийства Мэри Энн Николс, и неудобства возрастают вдвое с каждым новым бесчинством. Всякий раз, когда убийца наносит удар обществу, мы не остаемся в стороне.

— Мои шлюхи не хотят выходить на улицу, пока он там разгуливает. А это ударяет по карману. Деньжата кончаются, — распалялся Сайкс.

— Я уверен, что полиция поймает его. Только за сведения о преступнике дают награду в пятьдесят фунтов.

— А мы — тысячу гиней, но никаких результатов.

— Забудьте, что там говорят о нас, что мы-де жмемся, как еврейский кагал. Если мы завалим старину Серебряного Ножа, то спровадим его бобби быстрее, чем ирландский щипач трахнет пьяного педика.

— Прощу прощения?

— Мистер Борегар, — пояснил Доктор. — Наш коллега пытается сообщить следующее: мы должны объединить наши скромные усилия с доблестной полицией. Мы клянемся, что если какая-либо информация попадет в наши руки — а к нам идут сведения по очень многим каналам, — то она тут же станет известна вам. Но у нас есть одно условие: насколько нам известно, клуб «Диоген» попросил вас проявить личный интерес к этому делу, и мы бы желали, чтобы вы занялись им со всей возможной решительностью.

Чарльз не подал вида, насколько глубоко поразило его то, что внутренняя кухня тайного совета каким-то образом известна Повелителю Странных Смертей. И тем не менее китаец явно в деталях знал о встрече, состоявшейся буквально два дня назад. О той самой встрече, на которой председатель совещания предположил, что от Си-Фаня не будет ничего слышно по крайней мере несколько лет.

— Этот прохвост выкидывает фортели, — сказал взломщик-любитель, — и с него лучше содрать форму и выгнать с поля ко всем чертям.

— Мы назначали награду в тысячу гиней за сведения о нем, — пояснил полковник, — и две тысячи за его проклятую голову.

— В отличие от полиции, у нас нет проблем с теми, кто хочет обманом получить награду. Такие люди в паутине долго не живут. Между нами достигнуто понимание, мистер Борегар?

— Да, профессор.

Губы «новорожденного» изогнулись в тонкой улыбке. Серебряный Нож ничего не значил для «пауков», но вот беглый огонь по преступности стал неудобством, которого они вынести не могли.

— А что произойдет, когда Уайтчепельского Убийцу поймают?

— Тогда все пойдет по-прежнему, — сказал Моран.

Доктор мудро кивнул, а Сайкс сплюнул:

— Да уж, парень, чертовски верно.

— Как только наше соглашение подойдет к концу, — объявил китаец, — все вернется на круги своя. И я бы советовал вам уйти на покой вместе с мисс Чёрчвард и оставить дела моих соотечественников другим людям. В предыдущем браке вас постигла такая ужасная трагедия, вы заслужили несколько лет счастья.

Борегар сдержал гнев. Угроза Пенелопе выходила за всякие пределы.

— Я же со своей стороны, — сказал профессор, сверкая глазами, — надеюсь уйти в тень, передав непосредственные дела организации полковнику Морану. Сейчас у меня появилась возможность жить столетиями, а это дает мне время, необходимое для усовершенствования моей модели вселенной. Я намереваюсь предпринять странствие в сферы чистой математики, путешествие, которое унесет меня за пределы скучной геометрии пространства.

Доктор улыбнулся, смежив глаза и приподняв тонкие усы. Казалось, только он оценивает по справедливости грандиозные планы профессора. Все остальные в круге выглядели так, словно съели тухлое яйцо, пока глаза математика сверкали при мысли о бесконечности множащихся теорем, расширяющихся и заполняющих все вокруг.

— Только представьте, — сказал профессор, — одна теорема, включающая в себя все.

— Кэб отвезет вас на Чейни-уок, — объяснил уроженец Поднебесной. — Наша встреча подошла к концу. Послужите общей цели и будете вознаграждены. Если же вы нас подведете, то последствия окажутся… не столь приятными.

Взмахом руки Борегара отпустили.

— Наше почтение мисс Чёрчвард, — сказал Моран, бросив на гостя злобный и наглый взгляд. Чарльзу показалось, что он заметил гримасу недовольства на невозмутимом лице китайца.

Пока спортсмен вел его обратно по лабиринту, Борегар размышлял о том, со сколькими еще дьяволами ему предстоит заключить сделку, чтобы разрешить это дело. Он подавил в себе желание обогнать проводника и самому отвести того к выходу. Чарльз решил, что он, конечно, может удивить пешку, но лучше пусть круг по-прежнему недооценивает его.

Когда они добрались до поверхности, уже занимался рассвет. Мазки серо-синего цвета вздымались на востоке, а чайки летали над Темзой, крича и выпрашивая завтрак.

Кэб стоял во дворе, возница нахохлился на облучке, закутавшись в черное покрывало. Шляпа, плащ и трость Чарльза ждали внутри экипажа.

— До свиданья, — сказал игрок в крикет, сверкая красными глазами. — Увидимся в палате лордов.

— Почему ты так тиха, Пенни?

— Что? — воскликнула она, неожиданно вырванная из злого сна. Шум приема тут же объял ее, напоминая театральное шушуканье закулисных разговоров.

С показной суровостью Арт упрекнул спутницу:

— Пенелопа, мне кажется, ты спишь. Я трачу свое скудное остроумие на тебя вот уже несколько минут, но ты, похоже, не воспринимаешь ни слова. Когда я стараюсь удивить тебя, ты бормочешь: «О, как верно», когда же пытаюсь взять серьезную ноту, желая соответствовать твоему настроению, ты начинаешь вежливо смеяться, прикрывая рот веером.

Вечер прошел зря. Сегодня она должна была впервые появиться на людях вместе с Чарльзом, выйти в свет как помолвленная женщина. Она планировала этот вечер неделями, выбирала правильный наряд, правильный корсаж, подходящее светское событие и подобающую компанию. Но из-за таинственных хозяев Чарльза все пошло прахом. Пенелопа весь вечер пребывала в плохом настроении, стараясь хотя бы не хмуриться по старой привычке. Ее гувернантка, мадам де ля Ружьер, часто предупреждала, что если ветер сменится, то ее лицо навеки застынет в таком выражении; теперь же, разглядывая себя в зеркале, выискивая хотя бы намеки на морщины, она поняла, что старая служанка не так уж и заблуждалась.

— Ты прав, Арт, — признала мисс Чёрчвард, унимая бурлящую внутри ярость, которая всегда пробуждалась в ней, когда события развивались не так, как она хотела. — Я отвлеклась.

Он попытался принять комически-оскорбленный вид, и кончики зубов выступили зернышками риса, прилипшими к нижней губе.

В противоположном конце ресторана Флоренс беседовала с пьяным джентльменом, как поняла Пенелопа, критиком из «Телеграф». Миссис Стокер по идее должна была стать предводителем в этой вылазке на враждебную территорию — их симпатии традиционно склонялись к «Лицеуму», но нынче пришлось идти в «Критерион», — однако она оставила своих сторонников в обществе друг друга. Так типично для Флоренс! Легкомысленная, она не уставала флиртовать, даже приближаясь ко второй половине третьего десятилетия своей жизни. Не удивительно, что ее муж исчез. Как и Чарльз этим вечером.

— Ты думаешь о Чарльзе?

Пенелопа кивнула, размышляя, много ли правды таилось в слухах о способности вампиров читать мысли. Впрочем, ее думы, призналась себе мисс Чёрчвард, сейчас мог увидеть кто угодно, настолько крупными буквами они были написаны. Ей надо сосредоточиться и не хмуриться, не то она кончит, как глупая бедная Кейт. Всего двадцать два года, а лицо уже испорчено от постоянного смеха и плача.

— Даже когда я весь вечер провожу с тобой, Чарльз все равно стоит между нами. Чтоб его…

Борегар должен был сопровождать их на премьеру, но послал нарочного с письмом, принося извинения и вверяя Пенелопу на весь вечер заботам Флоренс. Он уехал по каким-то правительственным делам, которые она не должна была знать. Это страшно раздражало. После замужества, если только она не переоценивала свою способность к убеждению, обстоятельства в их доме значительно изменятся.

Корсет у Пенелопы был настолько тугим, что она едва могла дышать, a décolletage[13] — столь глубоким, что вся кожа от подбородка до середины груди уже онемела от холода. И ничего не оставалось, кроме как обмахиваться веером, ведь она не могла рисковать и положить его на стул, где на него мог сесть какой-нибудь подвыпивший олух.

Изначально Арт должен был сопровождать Флоренс, но та оставила его, так же как Пенелопу — ее жених, и потому теперь он чувствовал себя обязанным слоняться без дела поблизости, словно пылкий обожатель. Их уже дважды поздравляли знакомые, а один, указывая на Арта, задал смущающий вопрос: «Это наш счастливый джентльмен?» Лорд Годалминг принимал подобные конфузы с юмором.

— Я не хотел говорить о Чарльзе дурно, Пенни. Приношу свои извинения.

После объявления о грядущей свадьбе Арт стал сама забота. Когда-то и он был помолвлен с девушкой, которую Пенелопа хорошо помнила, но произошло нечто ужасное. Она легко могла понять Арта, особенно в сравнении с Чарльзом. Ее жених постоянно делал паузу, прежде чем обратиться к ней. Он ни разу не назвал ее Памелой, но они оба со страхом ждали этого ужасного, но неизбежного момента. Всю свою жизнь она шла позади своей блистательной родственницы, чувствуя озноб всякий раз, когда люди сравнивали их друг с другом, и прекрасно зная, что ее всегда будут считать меньшей из двух мисс Чёрчвард. Но Памелы не стало, а Пенелопа уже была старше того возраста, в котором умерла кузина.

— Уверяю тебя, Чарльз не смог к нам присоединиться из-за дел высочайшей важности. Его имя вряд ли когда-нибудь появится в списках, но в Уайтхолле он прекрасно известен, правда, лишь лучшим из лучших, и ценится очень высоко.

— Разумеется, Арт, ты тоже важен.

Тот пожал плечами, кудри его растрепались:

— Я — всего лишь посыльный с титулом и хорошими манерами.

— Но премьер-министр…

— В этом месяце я — любимый зверек Ратвена, что, впрочем, очень мало значит.

Вернулась Флоренс с официальным вердиктом о пьесе. Это было нечто под названием «Выход в свет Кларимонды» известного автора «Серебряного короля» и «Святых и грешников» Генри Артура Джонса.

— Мистер Сала говорит, что «есть разрыв в облаках, проблеск синевы в драматических небесах, и, похоже, мы добрались до конца безобразия».

Пьеса была образцом «гремучего фарса», которыми славился «Критерион». «Новорожденная» главная актриса имела тайны в прошлом, а ее отец в пьесе, но муж в реальности, циничный советник королевы, обращался с саркастическими замечаниями непосредственно к бельэтажу, позволяя актеру-антрепренеру Чарльзу Уиндэму блеснуть искусством афоризма. Частые смены костюмов и декораций переносили персонажей из Лондона за город, а оттуда в итальянский замок с привидениями. К занавесу любовники помирились, злодеев посрамили, состояния обрели законных наследников, а тайны раскрылись без какого-либо ущерба для персонажей. Спустя час после финального акта Пенелопа в мельчайших деталях помнила каждый из нарядов героини, но совершенно забыла имя актрисы, которая ее играла.

— Пенни, дорогая, — послышался тихий, дребезжащий голосок. — Флоренс, лорд Годалминг.

Это была Кейт Рид в тускло-коричневом тесном платье, волочившая за собой толстого «новорожденного», своего дядю Диармида. Штатный сотрудник Центрального агентства новостей, он содействовал так называемой карьере бедняжки в дешевой журналистике и имел репутацию самого нечистоплотного литературного поденщика из писак Граб-стрит. Всех, кроме Пенелопы, он веселил, поэтому его в основном терпели.

Арт потратил время, поцеловав костистую руку Кейт, и девушка покраснела, как свекла. Диармид Рид поприветствовал Флоренс пивной отрыжкой и поинтересовался ее здоровьем, что никогда не считалось разумной тактикой в присутствии миссис Стокер, которая отличалась способностью в подробностях описывать свои многочисленные болезни. Сжалившись, она избрала другую тему для разговора и спросила мистера Рида, почему тот в последнее время не бывает на ее полуночниках.

— Мы скучаем по вас на Чейни-уок, мистер Рид. Вы всегда так много знаете о жизни низов и верхов общества.

— Сожалею, но последнее время я тралю низы, миссис Стокер. Эти убийства Серебряного Ножа, в Уайтчепеле.

— Ужасное дело, — быстро и сбивчиво произнес Арт.

— Это точно. Но чертовски поднимает тираж. «Стар» и «Газетт» там закопались до победного конца. У Агентства не хватает для них пищи. Они забирают все.

Пенелопа не желала обсуждать убийства и прочую мерзость. Она не читала газет, да и вообще ничего не читала, кроме книг по этикету.

— Мисс Чёрчвард, — обратился к ней мистер Рид, — как я понимаю, сегодня на повестке дня поздравления?

Она улыбнулась ему так, чтобы на лице не образовалось складок.

— А где Чарльз? — спросила Кейт, как обычно, не имея ни малейшего представления об этикете. Некоторых девушек следует регулярно колотить, подумала Пенелопа, как ковры.

— Чарльз подвел нас, — сказал Арт. — По-моему, он поступил неразумно.

Пенелопа чувствовала, как внутри нее пылает огонь, но надеялась, что ее состояние никак не отразилось на лице.

— Чарльз Борегар, так? — спросил мистер Рид. — Как я понимаю, он то, что надо для трудной минуты. Знаете, могу поклясться, прошлой ночью я видел его в Уайтчепеле. С детективами, расследующими дело Серебряного Ножа.

— Едва ли это так, — возразила Пенелопа. Она никогда не бывала в том районе — том самом, где убивали людей. — Я не могу себе представить, что могло бы привезти Чарльза в такой квартал.

— Я не знаю, — сказал Арт. — У клуба «Диоген» странные интересы, которые простираются во все, даже самые сомнительные, кварталы.

Пенелопа предпочла бы, чтоб Арт не упоминал об этом заведении. Мистер Рид сразу навострил уши и уже собрался расспросить Холмвуда, когда всех их спас от конфуза еще один гость.

— Смотрите, — воскликнула довольная Флоренс, — кто пришел досаждать нам своим несносным характером! Это же Оскар.

Большой «новорожденный» с копной волнистых волос и упитанной наружностью подошел к ним праздной походкой — зеленая гвоздика в петлице, руки в карманах, так, чтобы передняя часть полосатых штанов выступала вперед.

— Добрый вечер, Уайльд, — сказал Арт.

Поэт насмешливо изрек краткое «Годалминг», признав Холмвуда, а затем экстравагантно принялся ухаживать за Флоренс, изливая на нее столько обаяния, что избыток его выплеснулся на Пенелопу и даже Кейт. Мистер Оскар Уайльд делал предложение миссис Стокер, когда та еще звалась мисс Бэлкомб из Дублина, но его обошел Брэм, о котором теперь никто не упоминал. Пенелопа легко могла поверить, что Уайльд сделал за свою жизнь немало предложений лишь для того, чтобы полученные отказы дали ему повод и пищу для его необычайного остроумия.

Флоренс спросила его мнения касательно «Выхода в свет Кларимонды», Уайльд заметил, что благодарен создателям за эту пьесу, ибо она вполне способна вдохновить проницательного критика, каковым он, несомненно, полагал себя, на написание воистину гениального творения на его руинах.

— Как интересно, мистер Уайльд, — сказала Кейт, — звучит так, словно вы ставите критика выше творца.

— Да ведь критика и есть искусство. Как художественное творчество предполагает развитую критическую способность, без которой его, собственно, не существует, так и критика является творчеством в самом высоком значении этого слова. По сути, критика — одновременно и творческая, и независимая.

— Независимая? — переспросила Кейт, понимая, что тем самым дает повод для целой лекции.

— Да, независимая. И, подобно тому как из чувственности и нечистоплотности любовных увлечений неумной жены провинциального аптекаря, обитающего в скверном городишке Ионвиль-л'Аббэй под Руаном, Гюстав Флобер оказался способен создать классический роман, ставший шедевром стиля, так и настоящий критик, находящий удовольствие в том, чтобы растрачивать свой дар наблюдательности на темы столь малозначительные, да и просто ничтожные, как отчетная выставка в Королевской академии за этот год и за любой другой, или же стихи Льюиса Морриса, или пьесы Генри Артура Джонса, сможет создать произведение, безупречное по своей красоте, проницательности и тонкости ума. Ничтожество неодолимо тянет к себе всех, кто наделен блестящим интеллектом, а глупость — тот вид Bestia triumphans,[14] который всегда способен привлечь внимание мудрых, заставляя их покинуть свое обиталище.[15]

— Но что вы думаете о пьесе, мистер Уайльд? — спросил мистер Рид.

Тот взмахнул рукой и состроил гримасу, и этот жест в сочетании с выражением лица сказал гораздо больше о предмете, чем его краткая речь, которую даже Пенелопа сочла несколько отдаленной от темы, пусть и изысканной. Уместность, как-то объяснил Уайльд, это безответственная привычка, которой не следует предаваться сверх меры.

— Лорд Ратвен передает свои наилучшие пожелания, — сказал Арт.

Поэт был явно польщен таким высочайшим вниманием. Он уже начал говорить какую-то невероятно восхитительную речь, совершенно не имеющую отношения к происходящему, когда Холмвуд наклонился к нему и голосом настолько тихим, что его расслышала одна Пенелопа, сказал:

— …и он желает вам проявить большую осторожность во время визитов в некий дом на Кливленд-стрит.

Глаза Оскара неожиданно стали проницательными, и он решил не продолжать беседу, а увел Флоренс в сторону — поговорить с Фрэнком Харрисом из «Фортнайтли Ревью». После обращения тот отрастил козлиные рога, которые пугали Пенелопу. Кейт ушла вслед за поэтом, надеясь набрать достаточно слухов для редактора, чтобы затем вместе с этим материалом поместить статью о женском избирательном праве или еще какой-нибудь глупости в том же роде. Даже столь преданный делу вольнодумец с репутацией, каким был мистер Харрис, наверняка сочтет Кейт слишком малахольной рыбкой для своих сетей и выбросит ее обратно в море.

— Что, черт побери, вы сказали Уайльду, что так его расстроили? — спросил мистер Рид, почуяв историю. Ноздри газетчика действительно начинали подергиваться всякий раз, когда он думал, что напал на след какого-нибудь мусора, который принимал за новости.

— Так, одна мания Ратвена, — объяснил Арт.

Собиратель слухов уставился на Холмвуда, глаза его походили на буравчики. У многих вампиров был пронзительный взгляд. На званых приемах они часто старались пересмотреть друг друга, словно олени, сцепившиеся рогами. В этот раз мистер Рид проиграл соревнование и отошел прочь, ища своенравную племянницу.

— Проницательная девочка, — заметил Арт, кивнув вслед Кейт.

— Пф, — фыркнула Пенелопа, покачав головой. — Карьера — это для женщин, которые не могут найти себе мужа.

— Мяу!

— Иногда мне кажется, что все события проходят мимо меня, — пожаловалась мисс Чёрчвард.

— Не произошло ничего такого, чем бы стоило забивать столь прелестную головку, — ответил Годалминг, поворачиваясь к ней.

Арт пощекотал ее под подбородком и слегка поднял ей голову, чтобы заглянуть в глаза. Она подумала, что он сейчас поцелует ее — здесь, на глазах у всего театрального Лондона, — но лорд не стал этого делать. Только рассмеялся и опустил руку.

— Чарльзу лучше быстрее понять, что такую леди небезопасно оставлять в одиночестве. Иначе кто-нибудь тебя украдет и принесет в жертву современному Вавилону.

Пенелопа захихикала, ее учили поступать таким образом, когда кто-нибудь говорил что-то, чего она не до конца понимала. Бездонные глаза лорда Годалминга мерцали. Пенелопа почувствовала, как в груди растекается тепло, и ей стало интересно, к чему все это приведет.

Рассвет прострелил туман, полный крови. Солнце поднималось, и «новорожденные», суетясь, спешили вернуться в гробы и потаенные углы. Женевьева одна возвращалась в Тойнби-Холл, даже не думая опасаться тающих теней. Как и Влад Цепеш, она была достаточно стара, чтобы не иссохнуть на солнце, в отличие от более чувствительных «новорожденных», но живость, пришедшая вместе с кровью «теплой» девушки, уходила по мере того, как все больше света просачивалось с небес. Она прошла мимо «теплого» полицейского на Коммершиал-роуд и поприветствовала его кивком. Тот отвернулся и продолжил обход. Чуть ранее у Женевьевы возникло чувство словно кто-то невидимый преследует ее, и вот теперь оно вернулось; впрочем, такие мании в Уайтчепеле встречались более-менее постоянно.

Последние четыре ночи она больше времени проводила, занимаясь делом Серебряного Ножа, чем работой. Друитт и Моррисон брали двойные смены, жонглируя небольшим количеством мест в Холле, чтобы справиться хотя бы с теми, кто нуждался более остальных. Изначально образовательное учреждение, сейчас Тойнби-Холл напоминал полевой госпиталь.

Женевьеву отправили помогать Комитету бдительности, и она побывала уже на таком количестве шумных собраний, что даже сейчас слова звенели в ее голове, как музыка в ушах тех, кто имел глупость сесть слишком близко к оркестру.

Теперь же Дьёдонне остановилась и прислушалась. Ей снова показалось, что ее кто-то преследует. Пробудилась вампирская восприимчивость, и перед глазами возник образ чего-то, закутанного в желтый шелк, передвигающегося странными безмолвными прыжками, размахивая длинными руками, словно сомнамбула. Женевьева всмотрелась в туман, но оттуда ничего не появилось. Возможно, она просто впитала в себя воспоминания или фантазии «теплой» девушки, и те какое-то время останутся с ней, пока чужая кровь не выйдет из организма. Такое случалось и раньше.

Джордж Бернард Шоу и Беатрис Поттер произносили речи по всему городу, пользуясь убийствами, чтобы привлечь внимание к условиям жизни в Ист-Энде. Оба так и не стали носферату, а Шоу, насколько понимала Женевьева, сотрудничал с республиканской фракцией. В «Пэлл-Мэлл Газетт» У. Т. Стэд проводил кампанию против Серебряного Ножа, сравнимую с его ранними крестовыми походами против белого рабства и детского вампиризма. В отсутствие преступника как такового он заключил, что винить в сложившихся обстоятельствах надо само общество. В Тойнби-Холл сразу же полился полноводный поток пожертвований, и Друитт даже предложил помочь убийце деньгами, дабы увеличить количество поступающих средств. Шутка не порадовала серьезно настроенного Джека Сьюарда.

Объявление на стене конюшенного двора обещало награду за любые сведения, которые помогли бы поймать Серебряного Ножа. Соперничающие группы «теплых» и «новорожденных» членов Комитета бдительности бродили по округе с дубинками и бритвами, ссорились друг с другом и нападали на невинных прохожих. Уличные девочки теперь больше жаловались не на убийцу, а на недостаток клиентов, так как «стражи порядка» кидались на любого мужчину, пришедшего в Уайтчепел в поисках женщины. Шлюхи в Сохо и Ковент-гардене тайно злорадствовали и получали двойную выручку, бизнес там процветал.

Из переулка донесся стон. Клыки Женевьевы выпрыгнули из десен выкидными ножами, удивив даже ее саму. Она зашла в тень и увидела, как мужчина прижимает рыжую женщину к стене. Дьёдонне ринулась к ним, готовясь схватить убийцу, когда увидела, что это был солдат в длинном пальто и штанах, спущенных до колен. Судя по всему, он пытался пронзить даму не ножом, а собственным тазом, и хоть двигался с отчаянной скоростью, но цели добиться не мог. Женщина с юбками, спасательным поясом обмотанными вокруг талии, оперлась об угол дома, держа клиента за голову, прижав его лицо к своему плечу, скрытым перистым боа.

Проститутка оказалась хорошо выглядящей «новорожденной», которую все звали Рыжая Нелл. Во время обращения она пришла в Холл, и Женевьева помогла ей — держала, пока та билась сначала от озноба, потом от лихорадки, а в челюстях росли новые зубы. По-настоящему ее звали Фрэнсис Коулс или Коулмэн. Теперь волосы у нее стали гуще, стреловидная челка почти достигала переносицы. Жесткие красновато-бурые щетинки отросли на обнаженных руках и на ладонях.

Рыжая Нелл облизывала мелкие царапины на шее клиента. Она увидела Женевьеву, но явно ее не признала и потому угрожающе обнажила ряд крепких зубов — с верхних клыков, подернутых алой пленкой, капала кровь. Дьёдонне тихо, спиной вперед вышла из переулка. «Новорожденная», ругаясь, уговаривала солдата, стараясь, чтобы тот истратил свои четыре пенса:

— Ну, давай же, ублюдок, кончай, кончай…

Тот схватил женщину за волосы, вонзаясь в нее все сильнее и сильнее, уже задыхаясь.

Вернувшись на улицу, Женевьева какое-то время стояла неподвижно, чувствуя, как верхние клыки возвращаются на место. Слишком уж ей хотелось кинуться в драку. Убийца заставил ее нервничать, так же как и линчевателей.

Серебряный Нож уже побывал сапожником в кожаном фартуке, польским евреем, совершающим ритуальные убийства, малайским моряком, выродком из Вест-Энда, португальским скотником, призраком Ван Хелсинга или Чарли Писа. Его выставляли доктором, черным магом, повитухой, священником. С каждым новым слухом все больше невинных людей попадало во власть толпы. Сержант Тик посадил под замок «теплого» сапожника по фамилии Пицер ради его собственной защиты, когда кому-то взбрело в голову написать на витрине его лавки «Серебрянный Ношь». После того как Джейго, христианский крестоносец, заявил, что убийца беспрепятственно ходит по округе, так как работает полицейским, констебля-вампира по имени Джонас Мизен затащили во двор на Коук-стрит и пронзили каким-то бревном из ближайшей поленницы. Сам проповедник попал в тюрьму, но Лестрейд сказал, что его скоро придется отпустить, так как на время смерти Мизена у того оказалось идеальное алиби. У преподобного Джона Джейго, похоже, никогда не случалось проблем с алиби.

Женевьева прошла мимо портика, где спала Лили. «Новорожденное» дитя на день закуталось в какие-то обрывки одеяла, которые ей дали в Холле. Она спряталась, защищаясь от солнца, и сейчас своей крохотной фигуркой больше напоминала египетскую мумию. Полуизменившаяся рука девочки стала еще хуже, бесполезное крыло торчало от бедра до подмышки. В зубах Лили держала кошку, лежавшую прямо на ее лице. В животном едва теплилась жизнь.

Эбберлайн и Лестрейд опросили десятки человек, но не произвели ни одного полезного ареста. Рядом с полицейскими участками постоянно кто-то протестовал, и разные группы недовольных нередко соперничали друг с другом. Вызвали медиумов, вроде Лиса и Карнакки. Несколько детективов-консультантов — Мартин Хьюитт, Макс Каррадос, Август Ван Дузен — бродили по Уайтчепелу, надеясь что-то найти. Даже почтенный Хоукшоу вышел из отставки. Но их признанный лидер сейчас находился в Чертовом Рве, сыщикам не хватало воодушевления, и никаких решений не последовало. Безумца по имени Котфорд схватили, когда он крался в гриме негра-менестреля, — тот сразу принялся утверждать, что он переодетый детектив. Его отправили в Колни-Хэтч на освидетельствование. Как говорил Джек Сьюард, сумасшествие может стать заразной болезнью.

Женевьева нашла шиллинг в кошельке и опустила его в покрывало Лили. «Новорожденная» что-то пробормотала во сне, но не очнулась. Рядом прогрохотал экипаж, внутри виднелся профиль дремлющего человека, шляпа его покачивалась в такт движениям кэба. Дьёдонне решила, что кто-то едет домой после ночи на фабриках плоти, но потом узнала пассажира. Им оказался член клуба «Диоген» — Борегар, которого Женевьева заметила на дознании Лулу Шон. По словам Лестрейда его присутствие означало интерес к делу в самых высоких кругах. Снова юная королева публично заявила, что обеспокоена «этими отвратительными убийствами», но принц Дракула официально так и не выразил своего мнения по поводу событий в Уайтчепеле, впрочем, для него, по мнению Женевьевы, жизни нескольких уличных девок — все равно, вампиров или нет — имели такую же важность, как смерть какого-нибудь жука.

Кэб скрылся в тумане. Она снова почувствовала, что в молочной мгле что-то подкарауливает ее, стоит в самой гуще, наблюдает, ждет шанса сделать ход. Ощущение прошло.

Постепенно Женевьева осознала, что совершенно не в силах повлиять на поведение неизвестного безумца, и одновременно поняла, насколько важным для страны стало это дело. Каждый приводил свои доводы, утверждая, что проблема заключается не только в трех зарезанных проститутках. Она коренилась в «двух нациях» Дизраэли, в прискорбном распространении вампиризма среди низших классов, в упадке общественного порядка, в хрупком равновесии измененного королевства. Убийства были всего лишь искрами, а Великобритания — трутницей.

Женевьева много времени проводила с падшими женщинами — она сама долго жила изгоем и чувствовала с ними определенное родство, — поэтому разделяла их страхи. Сегодня, ближе к рассвету, Дьёдонне нашла девушку в доме миссис Уоррен в стороне от Рейвен-роу и испила ее, не из удовольствия, а от нужды. «Теплая» Энни нежно держала ее и позволила присосаться к своему горлу, словно была кормилицей. После вампирша дала ей полкроны. Слишком большие деньги, но ей захотелось выделиться. Комнату проститутки украшал лишь висящий на стене дешевый портрет Влада Цепеша, ведущего войска в битву, из мебели там стояли умывальник и большая кровать, покрывала на которой прошли через столько стирок, что стали тонкими, как бумага, а матрас испещряли неровные коричневые пятна. В борделях больше не держали вычурных зеркал.

После стольких лет Женевьева привыкла к жизни хищника, но принц-консорт вывернул все наизнанку, и ей снова стало стыдно даже не за то, что приходилось делать ради выживания, а за поступки, которые потомки Влада Цепеша совершали вокруг нее. Энни уже укусили несколько раз. В конце концов она обернется. Не зная своего отца или матери-во-тьме, она поневоле станет искать собственный путь и, несомненно, закончит такой развалиной, как Кэти Эддоус, или погибнет, как Полли Николс, или превратится в зверя, как Рыжая Нелл. Голова кружилась от джина, выпитого «теплой» женщиной. Вот она, причина видений. Весь город казался больным.

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

26 сентября

Он проснулся рано днем, сошел вниз позавтракать — кеджери и кофе — и прочесть сегодняшние телеграммы, которые Бэйрстоу, его слуга, выложил на столик в гостиной. Единственным интересным оказалось неподписанное послание из четырех слов: «Не обращайте внимания на Пицера». Он предположил, что Круг Лаймхауса имел полные основания полагать, что недавно арестованный сапожник не связан с делом Серебряного Ножа. Ему также доставили посыльным из клуба «Диоген» копии полицейских отчетов и личных показаний свидетелей. Борегар просмотрел их все и не нашел ничего нового.

«Газетт» сообщила о «жестоком убийстве еще одной вампирской женщины рядом с Гейтсхэдом вчера», предсказывая, что это свежее зверство «всколыхнет в глубинке панику, которая уже начала затихать в Лондоне». В остальном материал оказался пустяковым — читая между строк, Борегар заподозрил, что «новорожденную» уничтожил муж, когда та воспротивилась его попыткам обратить детей в вампиров, — хотя газета и делала резонный вывод, что, скорее, не «кровожадный маньяк из Уайтчепела» двинулся на север, а «убийство в Биртли — это реакция на лондонские преступления. Один из неизбежных результатов широкой огласки — распространение эпидемии. Как новость о самоубийстве вызывает другое, так и описанные в прессе детали одного преступления повторяются в следующем. Даже чтение о том, как совершаются злодеяния, ведет к дурным поступкам». Результатом страха перед Серебряным Ножом стало опровержение всеобщей веры в то, что вампиров нельзя убить. Хоть серебро и превратилось в редкий металл, каждый мог заточить ножку от стола или трость и пронзить ею сердце «новорожденного». Женщину в Биртли уничтожили сломанной ручкой от метлы.

В газетах пестрели колонки в поддержку недавно опубликованного эдикта принца-консорта против «неестественного греха». Пока остальной мир двигался вперед, к двадцатому веку, Британия возвращалась к средневековой юридической системе. Будучи «теплым», Влад Цепеш столь живо преследовал обыкновенных воров, что по преданиям горожане спокойно оставляли золотые питьевые чаши у общественных колодцев. Также Дракула ревностно следил за тем, чтобы поезда ходили четко по расписанию; в «Таймс» напечатали заметку о назначении американского «новорожденного» по фамилии Джонс, дабы тот надзирал за исполнением прихоти главы государства. Принц-консорт купил себе личный поезд, «Летучий карпатец», и в «Панче» часто появлялись карикатуры, в которых супруг королевы, стоя в кабине паровоза, дергает за сирену и разгоняет пыхтящий котел.

В Индии гремели антивампирские бунты, и сэр Фрэнсис Варни восставших не щадил. Принц-консорт все еще любил колья, но его протеже предпочитал казнить виновников, как «теплых», так и не-мертвых, бросая их в ямы с огнем. Аборигенов-вампиров привязывали к дулам пушек и простреливали их покрытыми серебром осколками.

Из-за мыслей об Индии Чарльз отвлекся от газеты и посмотрел на фотографию Памелы в черной рамке, стоящую на камине. Его жена улыбалась на жарком солнце, одетая в белое муслиновое платье. Округлый живот из-за ребенка. Мгновение, вырванное из прошлого.

— Мисс Пенелопа, — объявил Бэйрстоу.

Борегар встал и поприветствовал свою невесту. Та ворвалась в гостиную, сдернула головной убор с кудрей и аккуратно сняла какую-то невидимую пылинку с чучела птицы, сидящей на полях шляпки. Мисс Черчвард была одета в некий наряд с круглыми рукавами и зауженной талией.

— Чарльз, ты все еще в домашней платье, а сейчас уже почти три часа дня.

Она поцеловала его в щеку и тут же запричитала, как давно он не брился. Борегар попросил сделать еще кофе. Пенелопа села рядом с ним за стол и, словно приношение, водрузила шляпку на бумаги, машинально собрав их в аккуратную кучку. Застыв в столь странной позиции, чучело птицы выглядело изумленным.

— Я даже не уверена, соответствует ли приличиям то, что ты принимаешь меня в таком виде, — сказала она. — Мы еще не женаты.

— Дорогая моя, ты дала мне мало времени подумать о приличиях.

Она хмыкнула, не открыв рта, но нахмуриться не решилась. Иногда у нее получалось сохранять совершенно беспристрастное лицо.

— Как «Критерион»?

— Прекрасно, — ответила она, явно подразумевая противоположное. Уголки ее рта изогнулись вниз, и улыбка тут же превратилась в угрозу.

— Ты зла на меня?

— Думаю, у меня есть на это право, мой милый, — сказала Пенелопа, состроив обоснованную гримасу. — Мы договорились о прошлой ночи несколько недель назад. Ты знаешь, что она была важна для меня.

— Но мой долг…

— Я желала показать тебя нашим друзьям, всему обществу. А вместо этого испытала настоящее унижение.

— Едва ли Арт или Флоренс допустили бы подобное.

Бэйрстоу поставил на стол кофейный сервиз с керамическим кофейником, а не серебряным. Пенелопа налила себе чашку, потом добавила молока и сахара, ни на секунду не замолкая и критикуя его поведение:

— Лорд Годалминг был очарователен, как всегда. Нет, унижение, о котором я говорю, исходило от ужасного дяди Кейт.

— Диармида Рида? Газетчика?

Девушка отрывисто кивнула.

— Скорее, злодея. Он имел наглость — на публике, прошу обратить внимание — предположить, что видел тебя в компании полицейских в этом ужасном, гнусном, самом худшем районе города.

— Уайтчепеле?

Она глотнула горячего кофе.

— Именно в этом месте. Как абсурдно, как жестоко, как…

— Я боюсь, он прав. Думаю, я тоже видел Рида. Надо спросить его, есть ли у него какие-то соображения касательно этого дела.

— Чарльз!

На горле Пенелопы запульсировала крохотная жилка. Она вернула чашку на стол, но оставила мизинец согнутым.

— Это не обвинение, Пенелопа. Я был в Уайтчепеле по делам клуба «Диоген».

— О, по их делам.

— Именно, а их дела, как ты знаешь, это дела королевы и ее министров.

— Я сомневаюсь, что безопасность империи и благополучие королевы хотя бы на толику продвинется, если ты будешь возиться с низшими классами, выискивая что-то на местах сенсационных жестокостей.

— Я не могу обсуждать свою работу даже с тобой. И ты знаешь об этом.

— Верно, — вздохнула она. — Чарльз, извини меня. Просто… знаешь, я горжусь тобой и думала, что заслужила право показать тебя обществу, почувствовать завистливые взгляды на моем кольце, позволить остальным сделать собственные умозаключения.

Ее гнев растаял, и она снова превратилась в нежную девушку, за которой он ухаживал. Памела тоже отличалась решительным характером. Он помнил, как покойная жена кнутом для лошадей отстегала капрала, который, как выяснилось, изнасиловал сестру бхисти. Правда, сердилась она при виде реальных злодейств, причиненных другим людям, и не устраивала сцен из-за воображаемых интриг против нее самой.

— Я говорила с Артом.

У Борегара неприятно засосало в желудке. То был верный признак, что у Пенелопы созрел какой-то замысел.

— Это о Флоренс, — продолжила она. — Миссис Стокер. Мы должны оставить ее.

Чарльз был поражен.

— Что ты имеешь в виду? Она иногда кажется занудной, но желает только добра. Мы знаем ее много лет.

Он всегда считал Флоренс ближайшим союзником Пенелопы. Миссис Стокер с большим искусством создавала обстоятельства, при которых парочки оставались наедине друг с другом, а предложения руки и сердца с легкостью вырывались на волю. Когда мать Пенелопы слегла от лихорадки, именно Флоренс настояла на том, что станет ухаживать за ней.

— Очень важно, чтобы мы открыто порвали с нею, говорит Арт…

— Это идея Годалминга?

— Нет, моя, — решительно произнесла она. — У меня могут быть собственные идеи, знаешь ли. Арт рассказал мне о делах мистера Стокера…

— Бедный Брэм.

— Бедный Брэм! Он — предатель королевы, которой ты поклялся служить. Его отправили в рабочий лагерь ради его собственного блага и могут в любой момент казнить.

Борегар предполагал нечто подобное.

— Арт знает, где держат Брэма? Как его дела?

Пенелопа жестом руки отмела вопрос как не относящийся к делу.

— Раньше или позже, но Флоренс тоже попадет в немилость. Хотя бы как соучастница.

— Едва ли я способен увидеть во Флоренс Стокер бунтовщицу. Что она сможет сделать? Организовать чайные встречи для жестоких убийц вампиров? Отвлекать политиков глупыми улыбками, пока душегубы лезут из кустов?

Пенелопа старалась сохранять терпение:

— Нас не должны видеть в обществе неправильных людей, Чарльз, от этого зависит наше будущее. Я — всего лишь женщина, но даже мне это ясно.

— Пенелопа, что тебя натолкнуло на такие выводы?

— Ты думаешь, я не способна на серьезные размышления?

— Нет…

— Ты никогда не считал Памелу настолько пустоголовой.

— А…

Она сжала его ладонь:

— Извини меня. Я не хотела. Пэм тут ни при чем.

Чарльз посмотрел на свою невесту и задумался, знает ли ее по-настоящему. Она довольно далеко ушла от детских фартучков и матросских шляпок.

— Чарльз, мы должны обсудить еще один вопрос. После свадьбы нам нужно обратиться.

— Обратиться?

— Если мы попросим, это сделает Арт. Кровная линия важна, а его линия — из самых лучших. Он — потомок Ратвена, а не принца-консорта. Это может сыграть нам на руку. Арт говорит, что кровная линия принца-консорта ужасно загрязнена, тогда как у Ратвена она кристально чистая.

Борегар представил, какой вампиршей станет Пенелопа. Черты ее лица словно вытянулись вперед, когда она склонилась к нему и тепло поцеловала в губы.

— Ты уже не молод. А мне скоро исполнится двадцать. У нас есть шанс остановить время.

— Пенелопа, это не то решение, которое следует принимать поспешно.

— Только вампирам везде есть ход, Чарльз. А среди них «новорожденные» ценятся меньше. Если мы не обратимся сейчас, то перед нами окажется множество опытных не-мертвых, смотрящих на нас так, как карпатцы — на них самих и как «новорожденные» — на «теплых».

— Не все так просто.

— Чепуха. Арт рассказал мне, как все происходит. Кажется, это очень просто. Обмен жидкостями. Даже касаться друг друга не надо. Кровь можно сцедить в бокалы. Считай это свадебным тостом.

— Нет, есть и другие соображения.

— Какие же?..

— Никто ничего не знает об обращении, Пенелопа. Ты не заметила, сколько «новорожденных» сбивается с пути истинного? Что-то звериное берет над ними верх и меняет их.

Пенелопа презрительно рассмеялась:

— Это же обыкновенные вампиры. А мы не будем обыкновенными.

— Пенелопа, возможно, у нас не останется выбора.

Она отодвинулась от него и встала. Глаза ее подернулись слезами.

— Чарльз, это многое значит для меня.

Ему было нечего сказать. Она улыбнулась и посмотрела на него искоса, слегка надув губки:

— Чарльз?

— Да.

Пенелопа обняла его, прижав голову к груди.

— Чарльз, пожалуйста. Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

— А денек-то нынче теплый выдался, правда? — сказал фон Клатка; его волки натягивали поводки. — Прямо как тогда, когда мы сражались с турками.

Костаки вспомнил былые войны. Когда господарь Дракула, гений стратегии, перешел Дунай, дабы усилить атаку, то оставил многих, включая Костаки, на поживу кривым ятаганам султана. Во время последнего сражения что-то не-мертвое вырвало ему горло и осушило его, случайно плеснув кровью из собственной раны в рот карпатца. Он проснулся «новорожденным» под кучей валашских трупов. Мало чему научившись за несколько жизней, Костаки снова встал под знамена Пронзителя.

— А тогда была хорошая драка, мой друг, — продолжил фон Клатка, и его живые глаза мерцали.

Они приехали на Оснабург-стрит с фургоном десятифутовых кольев, тех хватило бы для строительства целого ковчега. Маккензи из Скотланд-Ярда ждал их с констеблями в униформе. «Теплый» полицейский притопывал ногами от холода, которого Костаки не чувствовал уже много веков. Пар нетерпения тек из его носа и рта.

— Приветствую, англичанин, — сказал гвардеец и прикоснулся к краю фески, отдавая салют.

— Шотландец, если вы не против, — ответил инспектор.

— Прошу прощения. — Молдаванин, выживший в хаосе той части Оттоманской империи, которая сейчас стала Австро-Венгрией, он понимал важность различий среди малых народов.

Капитан Карпатской гвардии, Костаки одновременно выполнял обязанности нарочного и надзирателя. По приказу из дворца он отправлялся присматривать за полицией. Королева и принц-консорт серьезно заботились о законе и порядке. Всю последнюю неделю Костаки бродил по Уайтчепелу, ища следы злодея, прозванного Серебряным Ножом, а теперь помогал проводить облаву по одному адресу, отличавшемуся крайне дурной репутацией.

Они выстроились по обе стороны фургона: люди Маккензи, по большей части «новорожденные», и отряд Карпатской гвардии. Сегодня все поймут, что эдикты принца Дракулы — это не просто изложенные на пергаменте капризы, не стоящие потраченного на них времени.

Когда инспектор пожал ему руку, Костаки сдержался от обычной железной хватки носферату.

— Люди в штатском перекрыли пути к бегству, — объяснил полицейский, — дом полностью окружен. Мы зайдем с главного входа и обыщем его сверху донизу, собирая пленников на улице. Ордера у меня с собой.

Костаки кивнул:

— Хороший план, шотландец.

Маккензи, как и слишком многие на этой мрачной земле, был лишен чувства юмора. Без тени улыбки он продолжил:

— Сомневаюсь, что мы встретим сопротивление. У этих гомосексуалистов не хватит духа, чтобы бороться с нами. Английские педерасты не славятся воинственным характером.

Фон Клатка сплюнул кровь в канаву и фыркнул:

— Развращенные мрази.

Его волки, Берсеркер и Альберт, готовились вцепиться челюстями в мясо.

— Это точно, — согласился полицейский. — Ну, давайте начнем.

Дальше они пошли пешком, фургон двинулся следом. Другие кареты и экипажи сворачивали в сторону. Люди старались поскорее исчезнуть с улицы. Завидев это, Костаки обрадовался. Репутация Карпатской гвардии шла впереди нее.

Всего лишь несколько лет назад он был не-мертвым цыганом, который столетиями скитался по всей Европе, кормясь, где придется, но раз в поколение возвращался в собственный замок и наблюдал, вечно играя роль какого-то отдаленного потомка самого себя, как тот приходит в упадок. Теперь же он мог спокойно пройти по лондонской улице и не скрывать того, кем являлся. Теперь, благодаря принцу Дракуле, он всегда мог утолить красную жажду.

Они прошагали на Кливленд-стрит, и Маккензи проверил номера зданий, ища девятнадцатое. Нужный им дом не слишком отличался от своих соседей, где жили уважаемые люди и размешались респектабельные адвокатские конторы. Это был хорошо освещенный, чистый район, ничем не похожий на Ист-Энд. Время от времени Костаки краем глаза замечал на дымоходах какие-то проволочные устройства и даже задумался, зачем они нужны, но быстро выбросил посторонние мысли из головы.

Фон Клатка со скрежетом вытащил меч из ножен. Неутомимый воин, он всегда рвался в битву. Удивительно, что он сумел прожить столько веков после обращения. Маккензи отошел от двери, уступив место Костаки. Тот взялся за дверной молоток, который остался у него в ладони. Глупец-капрал Горча захихикал в усы, и молдаванин отбросил хрупкую безделушку в канаву. Маккензи задержал дыхание, облако пара вокруг него развеялось. Капитан посмотрел на шотландца, ища одобрения. Полицейский знал этих людей, этот город и потому заслуживал уважения. По его кивку Костаки сжал могучий кулак, чувствуя, как тот наливается силой крови. Рука натянула швы укрепленной перчатки.

Он ударил в светлое, неокрашенное пятно там, где висел молоток, разбив дверь, протолкнулся сквозь оставшиеся куски и плечом проложил дорогу в прихожую. Окинув взглядом все вокруг, Костаки быстро оценил ситуацию. Крохотный юноша в униформе лакея не представлял угрозы, но вот бритый «новорожденный» в рубашке мог кинуться в драку. Констебли и гвардейцы ринулись вслед за ним, толкнув капитана в сторону лестницы.

Охранник борделя сжал кулаки, но фон Клатка спустил на него Берсеркера и Альберта. Волки впились ему в голени, и, когда тот закричал, карпатец нанес удар мечом. Голова вампира отделилась от плеч, яростно моргая, и приземлилась на темечко у ног лакея. Маккензи открыл рот, чтобы упрекнуть фон Клатку, который схватил покачнувшееся безголовое тело и приник к бьющей из горла струе крови, словно к питьевому фонтанчику, но Костаки махнул рукой полицейскому. Сейчас было не время для разногласий.

— Боже, — с отвращением произнес «теплый» констебль.

Фон Клатка триумфально завопил и отбросил прочь высосанный досуха труп, утерев кровь с глаз. Волки завыли вместе с хозяином.

— Тошнотворна «новорожденных» кровь, — сказал он.

Костаки положил тяжелую руку на плечо слуге. У того был кривой позвоночник и лицо маленького мальчика.

— Ты, — спросил Костаки, — имя у тебя какое?

— Ор… Ор-орландо, — ответило создание, которое, как выяснилось вблизи, оказалось напомаженным и напудренным.

— Орландо, будь нашим провожатым.

Тот, захлебываясь слюной, пробормотал:

— Да, властный хозяин.

— Умный мальчик.

Маккензи вытащил документ:

— У меня выписан ордер на обыск этого помещения по подозрению в недостойных и неестественных деяниях, что проводятся здесь ради прибыли владельца здания, некоего… э-э-э… — он сверился с бумагой, — Чарльза Хэммонда.

— Мистер Хэммонд сейчас во Франции, ваша милость, — сообщил Орландо. Он потирал руки и сменил уже дюжину вкрадчивых улыбочек. Костаки чувствовал, как в слуге кипит страх.

Горча, взревев, словно медведь, метнулся в кухню, размахивая мечом. Послышался звук бьющейся посуды и чье-то слабое хныканье.

— Это что за вздор? — донесся чей-то голос с площадки сверху.

Костаки взглянул туда и увидел там тонкого, элегантного «новорожденного» с покрытыми лаком волосами и одетого в безупречный вечерний костюм. Рядом с ним стоял мальчик в запачканной ночной рубашке.

— Милорд, — сказал Орландо. — Эти джентльмены…

Вампир не обратил на лакея никакого внимания и представился:

— Я — шталмейстер Его Высочества принца Альберта Виктора Кристиана Эдуарда, возможного наследника трона. Если это незаконное вторжение не прекратится, последствия для вас будут чрезвычайно неприятными.

— Скажи им, ордер у нас есть, — произнес фон Клатка.

— Мой господин, я — Костаки из Карпатской гвардии, личного подразделения Его Высочества Влада Дракулы, известного как Цепеш, Пронзитель, принца-консорта Виктории, королевы этих островов.

Лорд изумленно уставился на капитана, явно испугавшись. Англичане всегда трусили, когда их ловили за руку. Они считали свое положение в обществе лучшей защитой. Костаки отозвал Горчу от кухарок и послал его наверх, дабы тот стащил вниз шталмейстера и его мальчика по вызову.

— Обыщите это место, — приказал Маккензи. Констебли щелкнули каблуками, взбежали по ступенькам, вламываясь в комнаты. Дом наполнился криками и протестами. Волки куда-то делись, видимо, творили непотребства.

Два обнаженных мальчика с лицами, выкрашенными золотой краской, выбежали из задней комнаты, лавровые венки слетели с их лбов. Фон Клатка широко раскинул руки и поймал обоих. Они извивались, как рыбы, и вампир засмеялся над их жалкими попытками вырваться.

— Милые близнецы, — сказал он. — У меня тут близнецы.

Костаки вышел наружу, дабы оценить работу на улице. Из мостовой уже выворотили булыжники, поспешно копая ямы для кольев. Несколько штук уже высились, ожидая преступников. По другую сторону улицы собралась небольшая толпа, праздно обмениваясь слухами. Костаки зарычал, и зеваки быстро разбежались.

— От такого жажда пробуждается, — сказал один из «новорожденных» работников, устанавливая кол в яму.

Добыча уже собиралась рядом с домом. За процессией наблюдал фон Клатка, шлепая по обнаженным мягким местам плашмя лезвием и издеваясь над гомосексуалистами. Наверху раскрылось окно, и оттуда попытался выброситься толстяк, обнаженные складки плоти развратника содрогались от напряжения. Его затащили внутрь.

— Вы, — крикнул шталмейстер, указывая на Костаки. — Вы ответите за столь грубое оскорбление.

Фон Клатка ударил придворного по ногам, прямо под колени. Посеребренное лезвие вонзилось глубоко в плоть, рубя кости. «Новорожденный» рухнул, словно молясь; когда пришла боль, он попытался изменить форму. Лицо вытянулось в безволосую морду; уши скользнули назад, раздвинувшись по-волчьи. Рубашка раздулась, пуговицы с треском отлетели, когда ребра изменились. Руки стали когтистыми лапами, но из-за раненых коленей изменение не распространилось ниже пояса. На собачьей голове из-под гладких волос показался розовый скальп. Шталмейстер открыл рот и завыл, широко сидящие зубы, казалось, вот-вот выпадут.

— Фон Клатка, посади его на кол.

Тот с помощью Горчи взял жертву за лапы и взгромоздил себе на плечи, ноги несчастного болтались, штаны пропитались кровью. Шталмейстер обретал изначальную форму. Карпатцы усадили его светлость на ближайшее острие. Когда придворного пронзило, струя горячей крови и фекалий потекла по деревянному столбу, по которому приговоренный медленно сползал под собственным весом. Кол, недостаточно глубоко вкопанный в землю, накренился и чуть не упал. Горча и фон Клатка успели поддержать его, рабочий завалил дыру галькой, пока орудие казни не встало крепко.

Они проявляли жалость. Если бы конец кола был закруглен, а не заточен, смерть могла прийти только через неделю, внутренние органы жертвы сдвинуло бы с места, а не пронзило. А так шталмейстер умер сразу, как только острие достигло сердца.

Костаки посмотрел вокруг. Маккензи прислонился к стене, извергая последнее съеденное блюдо. Карпатец вспомнил, что с ним случилось то же самое, когда он в первый раз увидел, как принц Дракула расправляется с врагами в излюбленной манере, из-за которой получил свое прозвище.

Собранные гомосексуалисты, увидев, что случилось со шталмейстером, запаниковали. Пришлось сгонять их мечами. Несколько мальчиков сбежали, поднырнув под карпатскими лезвиями. Костаки не возражал, если некоторым из них удастся скрыться. Целью облавы было поймать хозяев и гостей дома номер 19 по Кливленд-стрит, а не несчастных, вынужденных тут служить. Один мужчина в рваной одежде каноника опустился на колени и громко молился, христианский мученик. Юноша с краской на лице высокомерно стоял, скрестив руки, и позолоченная нагота казалась на нем имперскими одеждами; от его взгляда даже палачи отводили глаза.

— Боже праведный, — сказал хорошо одетый прохожий своей «новорожденной» жене, — этот человек — член моего клуба.

У Маккензи разыгралась истерика, он бил жертв, ругая их по-шотландски. Бородатый мужчина в красном мундире, явно обладатель какой-то высокой должности, всунул в руку полицейского пистолет и умолял пристойно застрелить его, ибо он имеет на то право. Инспектор разрядил оружие в воздух и выбросил, плюнув вслед.

Трое прижавшихся друг к другу «новорожденных» в женских ночных рубашках дрожали и шипели сквозь тонкие клыки. Их лица были гладкими, а тела — женственными. Костаки они напомнили любовниц принца Дракулы.

Инспектор взял себя в руки и начал следить за собственными людьми. Он дал ознакомиться пленникам со смертными приговорами, уже подписанными, там не хватало только имен обвиняемых. Облава проводилась в полном соответствии с законом.

— Властный хозяин, — прозвучал льстивый голос Орландо. — Сэр, если вы не сочтете наглостью мое вмешательство, то есть еще один преступник, избегнувший вашего правосудия. В потайной внутренней комнате можно найти одну важную персону, которая сейчас получает удовольствие самого грубого толка с двумя несчастными мальчиками, украденными с улицы.

Костаки взглянул на сгорбленного лакея. Под слоем пудры его кожу усеивали болезненные пятна.

— Если мы достигнем соглашения, сэр, я бы мог найти способ помочь вам, сэр, в исполнении вашего, могу сказать, священного долга перед высокочтимым величеством принца-консорта, да благословит Господь его и сохранит его дворец, сэр.

Горло «теплого» юноши налилось кровью. Сегодня Костаки еще не успел удовлетворить свои нужды, поэтому сейчас схватил Орландо за шею и сильно нажал ему на горло большим пальцем:

— Выкладывай, червь!

Ему пришлось разжать хватку, чтобы позволить человечку заговорить.

— Позади лестницы, всесильный господин, есть потайная дверь. И я единственный знаю ее секрет.

Костаки отпустил лакея и толкнул его через дорогу.

— Сэр, тот, о ком я говорю, очень силен, великий господин, и я сомневаюсь, что вы сможете совладать с ним в одиночку.

Костаки позвал Горчу и забрал из команды палачей «новорожденного» полицейского сержанта, отличавшегося изрядной силой. Следующую партию гомосексуалистов подняли на колы. Крики умирающих разносились, кажется, по всему городу. В Букингемском дворце принц Дракула, наверное, поднял кубок чистого вина за приведение в исполнение своего эдикта.

Орландо, словно крыса, бежал перед ними, пока они не добрались до потайной двери. Костаки знал таких, как этот лакей: среди «теплых» всегда водились те, кто с радостью служил не-мертвым, впрочем, и среди валахов имелись те, кто был готов угождать туркам.

— Помните, сэр, что я добровольно выдал этот секрет.

Орландо нажал на рычаг, и часть стенной панели отошла в сторону. Изнутри донесся железный запах крови, перемешанный с ароматами духов и благовоний. Костаки прошел внутрь. Комната походила на будуар; на стенах были нарисованы деревья, креповая зелень свисала с потолка, внизу лежали сухие листья. На черном лакированном полу валялась раздавленная корзина с фруктами. У двери свернулся мертвый юноша с совершенно обескровленным лицом, неровные разрезы виднелись по всему обнаженному телу жертвы. Он еще мог обернуться, но Костаки посчитал его слишком изломанным, вампирам от него было бы мало толку.

— Вот, всесильный господин, узрите похотливого зверя, удовлетворяющего свои отвратительные нужды!

Посередине комнаты, в окружении восточных подушек, извивалось нечто, похожее на пресмыкающееся, но состоящее из двух тел. Под корчащимся вампиром лежал визжащий юноша, кровь липкой пленкой покрывала его спину. Важная особа пользовала мальчика, как мужчина женщину, одновременно сглатывая бьющие из разорванных вен струи. Персоной оказался граф Вардалек, и спина его вытянулась вдвое против своей нормальной длины. Змеиные клыки выступали из нижней части лица. Подбородок и губы усеяли зубы, прорывающиеся сквозь плоть. Зелено-желтые глаза слезились, зрачки сузились до булавочных головок.

Граф взглянул вверх и плюнул ядом.

— Видите, сэр, — сказал Орландо, ухмыляясь, — очень важная персона, в самом деле, всесильный господин.

— Костаки, — спросил Вардалек, — проклятье, что значит это вторжение?

Он по-прежнему извилисто двигался, его тело нависало над мальчиком змеиными кольцами. Постель по бокам графа усеивала чешуя, от которой радугой отражался свет.

— Капитан, — сказал Горча, встав рядом с тяжелым мушкетом в руках, — что нам следует сделать?

— Убирайтесь вон, глупцы! — закричал Вардалек.

Костаки принял решение:

— Исключений не будет.

Граф ахнул и уставился на него. Он поднялся с истощенного юноши и запахнул стеганый халат, позвоночник его сокращался по мере того, как тело венгра обретало обычную форму. Его лицо быстро принимало человеческий облик. Изящным движением Вардалек водрузил золотой парик на липкий от пота череп.

— Костаки, мы оба…

Капитан отвернулся от своего товарища, приказывая:

— Выведите его наружу к остальным.

На улице фон Клатка широко раскрыл глаза, увидев, кого ведут на кол.

Капитан взглянул на небо. На своей гористой родине он привык к ярким точкам звезд. Здесь же свет газовых фонарей, туман и тяжелые дождевые облака лишали его взгляда тысяч глаз ночи.

Горче и сержанту приходилось крепко держать графа. Костаки и фон Клатка стояли рядом с пленником. Тот улыбался, но в глазах его виднелся страх. Он все понимал. Его долгая жизнь подошла к концу. Больше для графа Вардалека не будет юношей, похожих на газелей.

— Нам придется это сделать, — объяснил Костаки. — Вардалек, ты знаешь принца Дракулу. Если мы тебя пощадим, то сами пойдем на кол.

— Друзья, но это же абсурдно!

Фон Клатка переминался с ноги на ногу, словно «теплый» дурак. Он хотел вмешаться, но понимал — капитан прав. Принц гордился тем, что известен суровостью и справедливостью. Его собственное войско должно было соблюдать закон строже остальных.

— Да что с того, с пары мальчишек? — сказал Вардалек.

— Сэр, всесильный господин…

Костаки поднял руку. Гвардеец схватил Орландо и приказал тому замолчать.

— Мне очень жаль, — объяснил капитан.

Вардалек пожал плечами, пытаясь сохранить лицо. Костаки знал этого вампира почти три века. Ему и прежде не особо нравился высокомерный венгр, но он уважал его за храбрость и упрямство. Тяга Вардалека к мальчикам никогда не казалось ему стоящей суеты, но у принца Дракулы были странные предубеждения.

— Одну вещь ты должен знать, — сказал граф. — Эта старая сука, та, прошлой ночью, тварь Дьёдонне… мои дела с ней еще не завершены. Я предпринял шаги, чтобы сравнять счет.

— Я этого ожидал.

— Я поручил уничтожить ее.

Костаки кивнул. Того требовала честь.

— Всесильный господин, — заныл Орландо, — теперь, когда я поспособствовал установлению справедливости принца-консорта, могу ли я…

— Кол будет хорошо заточенным, Вардалек, — пообещал капитан. — И сердце твое окажется на острие. Конец придет быстро.

— Благодарю вас, капитан Костаки.

— А «теплого» червя, который тебя выдал, я посажу пониже, чтобы ты мог смотреть на него сверху…

— Всесильный господин, — заверещал лакей, сумев освободить рот из-под руки гвардейца, — пожалуйста, сэр, я…

Костаки повернулся к человечку и с презрением посмотрел на него. Лицо Орландо исказилось от ужаса.

— …и кол, который рассечет его кишки, будет тупым.

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

27 сентября

Перед пабом на углу Уордор-стрит два «новорожденных» уличных цветка сдержанно предлагали свои услуги. В их безмолвном защитнике Борегар признал бандита из Лаймхауса, татуировки которого скрывало долгополое бархатное пальто. Куда бы Чарльз ни направлялся в Лондоне, да и во всем мире, он никак не мог скрыться от паутины, сотканной людьми из мира теней. Заметив Чарльза, бандит не подал вида, но каким-то образом девочки поняли, что им не следует тревожить этого джентльмена.

Нужный Чарльзу дом находился на Д'Арбле-стрит, неприметная вывеска затерялась между мастерскими столяра и ювелира. В витрине краснодеревщика красовался богатый выбор гробов, от обыкновенных коробок из досок до роскошно украшенных саркофагов, подходящих для усыпальниц фараона. Пара «новорожденных» ворковала над особенно изысканным гробом, достаточно большим для целой семьи и достаточно вычурным, чтобы ввергнуть жену любого чиновника в приступ молчаливой зависти. Во втором магазине красовались ювелирные наборы и кольца в форме летучих мышей, черепов, глаз, жуков-скарабеев, кинжалов, волчьих голов или пауков; такого рода безделушки любили «новорожденные», предпочитавшие готический стиль. Их нередко звали «мургатройдами», по имени семьи из «Руддигора», прошлогодней оперы, поставленной в Савое, которая столь успешно высмеяла эту породу.

Жители Сохо были гораздо более склонны к чудачествам, нежели их отчаявшиеся родственники в Уайтчепеле. Мургатройды, например, никогда не забывали об украшениях. Большинство женщин, появлявшихся на улицах квартала после захода солнца, приехало из других стран: Франции, Испании или даже Китая. Они носили платья, похожие на саваны с плотными паутинными вуалями, ярко красили алым губы и ногти, а из всех причесок предпочитали длинные, по пояс, локоны блестящих черных волос. Их кавалеры следовали моде, установленной лордом Ратвеном: клетчатые, бесстыдно узкие и свободно висящие штаны с высокой талией, георгианские манжеты, кружевные рубашки алых или черных расцветок, объемные прически с лентами и высветленными полосами в виде молний. Многие вампиры, особенно из старейшин, смотрели на тех, кто крался по кладбищенским могилам в плащах, напоминающих крылья летучей мыши, и черных перчатках без пальцев, так же, как какой-нибудь эдинбургский джентльмен — на янки, постоянно щеголяющего килтами и широкими поясами, предваряющего каждое замечание цитатой из Бернса или Скотта и клянущегося в любви к волынкам и телячьему рубцу с потрохами, при этом имея в роду одного-единственного деда из Шотландии.

— Бэзингстоук, — пробормотал Борегар, вспомнив магическое слово Гилберта, которое превращало одержимого мраком мургатройда в смиренного сельского обывателя.

Он направился к заведению Фокса Моллесона и вошел внутрь. Магазин пустовал, все прилавки и полки были сняты, окно — закрашено зеленой краской. Вампир бандитской наружности сидел на вечной страже у входа, ведущего в мастерские. Борегар показал «новорожденному» свою визитку. Тот встал, повертел ее перед глазами и толкнул дверь, кивком разрешая Чарльзу пройти. Следующую комнату загромождали коробки для перевозки чая, в которых среди охапок соломы были упакованы серебряные предметы домашнего обихода: чайники и кофейники, обеденные приборы, крикетные кубки-трофеи, кувшинчики для сливок. На подносах грудами возвышались останки колец и ожерелий, из которых давно вынули все драгоценные камни. Тяжелый перстень привлек внимание Борегара, выемка на нем казалась пустой глазницей. Чарльз задумался, не состоит ли Фокс Моллесон в доле с ювелиром по соседству.

— Мистер Би, добро пожаловать, — произнес низенький старик, появившийся из-за занавески. Грегори Фокс Моллесон обладал таким количеством подбородков, что, казалось, между его нижней челюстью и воротником нет ничего, кроме слоев желе. Вид он имел добродушный и смешливый, носил грязный фартук, нарукавники из черного шелка и защитные очки с прозеленью, сейчас воздетые на лоб.

— Всегда приятно встретиться с джентльменом из клуба «Диоген».

Он был «теплым». Впрочем, для серебряных дел мастера едва ли оставался другой выбор. «Новорожденный», стоящий на входе, не осмеливался даже зайти в мастерскую Фокса. Крохотные частицы серебра в воздухе могли проникнуть в легкие и обречь вампира на долгую и мучительную смерть.

— Думаю, вы будете довольны тем, что я для вас сделал. Идите, идите сюда…

Он отвел в сторону занавес и пропустил Борегара внутрь. В кузнице постоянно горели раскаленные угли, над которыми стояли сосуды с расплавленным серебром. Неуклюжий подмастерье плавил мэрскую цепь, скармливая ее тиглю звено за звеном.

— В наши дни так тяжело с материалом, все эти новые правила и постановления! Но мы справляемся, мистер Би, о да, мы справляемся. Нашим собственным способом.

На лавке охлаждались серебряные пули, словно булки на подносе пекаря.

— Задание из дворца, — сказал Фокс Моллесон с гордостью. Он поднял пулю, зажав ее между двумя пальцами с подушечками, сплошь покрытыми застарелыми ожогами. — Для Карпатской гвардии принца-консорта.

Борегару стало интересно, как солдаты-носферату заряжают пистолеты. Или у них имеются «теплые» подручные, или толстые кожаные перчатки.

— Серебро вообще-то не слишком подходит для пуль. Очень уж мягкое. Лучший эффект получается с сердцевиной из свинца. Такие заряды называют «серебряные пиджаки». Они разрываются прямо в ране. Уложат любого, не важно, живой он или немертвый. Очень коварная штука.

— Дорогое оружие, как я полагаю? — спросил Чарльз.

— О да, мистер Би. Дизайн Рида. Американского джентльмена, который говорит, что пули должны быть дорогими. Это напоминание о том, что жизнь имеет цену и ее не стоит тратить попусту.

— Прекрасная мысль. Удивительно для американца.

Фокс Моллесон был одним из лучших серебряных дел мастеров в Лондоне. На какое-то время профессия оказалась полностью вне закона, и его бросили в Пентонвилль. Но здравый смысл возобладал. Любая власть основана, в конце концов, на способности убивать, а потому средства для этого должны быть доступны хотя бы нескольким избранным.

— Взгляните, настоящее произведение искусства, — Фокс протянул Чарльзу распятье, из которого уже вынули драгоценные камни, но и без них было видно, с каким мастерством выполнена фигура Христа. — Даже в очертании конечностей видно подлинное страдание.

Борегар осмотрел крест. Некоторые «новорожденные», не исключая, по-видимому, самого принца-консорта, боялись христианских символов, но большинство вампиров относились к ним равнодушно. Отдельные мургатройды даже носили сережки из слоновой кости в виде крестов, тем самым подчеркивая свое пренебрежение суевериями.

— Папские глупости, конечно, — с некоторой грустью продолжил Моллесон, отдавая распятие на переплавку. — И все равно иногда я скучаю по творчеству. Пули и клинки прекрасны, но они так функциональны! Никакой формы, о которой стоило бы говорить.

Борегар был в этом не столь уверен. Ряды пуль, как строй солдат в сияющих шлемах, сверкали и радовали глаз.

— Вот потому задание вроде вашего — это удовольствие, мистер Би, истинное удовольствие.

Фокс достал с полки длинный, тонкий сверток, укутанный грубой тканью и перевязанный леской. Кузнец обращался с ним так, словно держал Экскалибур, а сам был рыцарем, ожидающим возвращения Артура.

— Не хотите ли осмотреть?

Борегар развязал узел и сдернул покрывало. Его меч-трость отполировали и переточили. Черное дерево с красноватым оттенком блистало.

— Так приятно видеть подобную работу, мистер Би. Тот, кто сделал это, настоящий художник.

Чарльз нажал на рычаг, опустил ножны и выставил клинок перед собой, повернув запястье так, чтобы металл ловил отблески красного пламени, бушующего в кузне. Те сверкали, искрились и танцевали.

Вес не изменился, балансировка была идеальной. Меч казался легким, будто ивовый хлыст, но от любого движения кисти рождался мощный режущий удар. Борегар рассек воздух и улыбнулся, услышав характерный свист.

— Прекрасно, — прокомментировал он.

— О да, мистер Би, прекрасно. Как истинная леди, красива и остра.

Чарльз приложил большой палец к лезвию и почувствовал его гладкость.

— Хочу попросить вас об одолжении, — сказал кузнец, — не режьте им сосиски.

Борегар рассмеялся:

— Клянусь, Фокс Моллесон.

Он взял трость и со щелчком загнал клинок в ножны. Теперь он станет чувствовать себя в Уайтчепеле безопаснее, зная, что может защититься от кого угодно.

— А теперь, мистер Би, вы должны расписаться в Книге ядов.

— Идите быстрее, мисс Ди, — сказала Ребекка Космински. — Это Лили. Ей плохо.

Хладнокровная девочка-вампирша, тщательно и прилежно исполнявшая любые поручения, повела Женевьеву по улицам прочь от Холла. Пока они шли, Женевьева справлялась о том, как поживает Ребекка и ее семья. Ребенок давал ответы с неохотой, если вопросы касались ее достойного жалости положения. «Новорожденная» имела независимый нрав. Она одевалась как маленькая взрослая и молчала, когда ее спрашивали о любимых куклах. Ребекка уже расставалась с детством собственного тела, а самым жестоким для нее был вопрос «Кем бы ты хотела стать, если бы смогла вырасти?».

В Майнорис Женевьева снова почувствовала, что за ней кто-то следит. Последние несколько ночей она почти неосознанно, но постоянно ощущала чье-то присутствие. Какого-то прыгающего существа в желтом.

— А вы очень старая, мисс Ди? — спросила Ребекка.

— Да. Шестнадцать лет «теплой» жизни и четыреста пятьдесят во тьме.

— Вы старейшина?

— Думаю, да. Мой первый бал состоялся в 1429 году.

— А я тоже буду старейшиной.

Едва ли это могло случиться. Обычно вампиры жили примерно столько же, сколько провели бы на Земле, не обернувшись. Если Ребекка сможет миновать свой первый век, то, скорее всего, протянет и еще несколько.

— Если я стану старейшиной, то такой, как вы.

— Будь осторожней в своих надеждах, Ребекка.

Они подошли к железнодорожному мосту, и Женевьева увидела, что под арками уже собралась небольшая толпа. Преследователь тоже остановился, почувствовала она. По ощущениям, это существо казалось по-настоящему древним, но не совсем мертвым.

— Сюда, мисс Ди.

Ребекка взяла ее за руку и повела к людям. Центром всеобщего внимания была сидящая прямо на булыжниках Кэти Эддоус, держа голову Лили у себя на коленях. Обе «новорожденные» выглядели плохо. За несколько ночей проститутка похудела еще больше. Ее щеки и лоб покрывала густая сыпь. Шарф, повязанный вокруг головы, не мог скрыть количество пятен. Зеваки расступились перед Женевьевой, и Эддоус ей улыбнулась. С Лили случился какой-то припадок, глаза ее закатились, виднелись лишь белки глаз.

— Она себе чуть язык не проглотила, бедная крошка, — сказала Кэти. — Мне пришлось ей палец в рот засунуть.

— Что с Лили? — спросила Ребекка.

Женевьева положила на ребенка руку и почувствовала, как ту трясет. Кости двигались под кожей, словно скелет пытался принять новую форму, уродуя плоть.

— Я точно не знаю, — признала Дьёдонне. — Она пытается перевоплотиться, но у нее плохо получается.

— А я бы хотела оборотиться, мисс Ди. Могла бы стать птицей или большой кошкой.

Женевьева посмотрела на Ребекку и заставила ту взглянуть на Лили. Девочка все поняла.

— Похоже, мне лучше подождать, пока я стану старше.

— Не забывай об этом, Ребекка.

Мургатройд из Вест-Энда обратил Лили забавы ради. Женевьева решила найти «новорожденного», чтобы тот осознал всю ответственность за оставленное им дитя-во-тьме. А если озорник не послушает, то придется со всей жестокостью убедить его никогда больше не шутить с Темным Поцелуем. «Осторожно», — одернула себя Дьёдонне, поняв, насколько ветхозаветными вдруг стали ее мысли.

Больше всего пострадала рука Лили, полностью превратившись в иссохшее и мертвое крыло летучей мыши, кожистая мембрана натянулась среди костистых шипов. Крохотная бесполезная кисть торчала из узла на ребрах.

— Она больше не полетит, — сказала Женевьева.

— А что делать-то? — спросила Кэти.

— Я заберу ее в Холл. Может, у доктора Сьюарда найдется какое-нибудь средство.

— И что, нет никакой надежды?

— Надежда всегда есть, Кэти. Не важно, как сильно ты страдаешь. Тебе тоже надо показаться доктору, я уже тебе говорила об этом.

Эддоус поморщилась. Она боялась врачей и больниц больше, чем полицейских и тюрем.

— Черт побери! — выругался кто-то. — Что, ради крови Господа, это такое?

Женевьева обернулась. Большая часть толпы уже растворилась в тумане. Остались только она, Кэти, Лили и Ребекка. Из сумрака к ним что-то приближалось.

Наконец она могла встретиться лицом к лицу со своим преследователем. Дьёдонне осмотрелась вокруг. Пролет моста был примерно двадцати футов в высоту, сквозь него мог пройти тяжелогруженый фургон. Создание шло с той же стороны, откуда и они, из Олдгейта. Сначала Женевьева услышана его, словно кто-то медленно бил в барабан. Тварь скакала, как резиновый мячик, но неестественно размеренно, будто паря в воде. Из мглы проступил силуэт. Существо оказалось высоким, увенчанным шляпой с кисточками; рукава длинного желтого платья свисали с раскинутых рук. Когда-то давно оно было китайцем и все еще носило шлепанцы на крохотных ступнях.

Ребекка уставилась на пришельца.

— Вот это, — произнесла Женевьева, — настоящий старейшина.

Оно продолжало подскакивать, словно Джек-Попрыгунчик. Дьёдонне различила лицо, как у египетской мумии, с клыками, словно бивни, и длинными усами. Тварь уселась в нескольких ярдах от них и резко опустила руки, при этом когти, похожие на ножи, заскребли по булыжникам. Самый старый вампир, которого когда-либо видела Женевьева, наверное, заработал свои морщины за неисчислимые столетия.

— Чего ты хочешь от меня? — спросила она, сначала на мандаринском, затем на кантонском наречии. Почти десять лет вампирша путешествовала по Китаю, но с тех пор прошло полтора века, и она забыла большую часть языков. — Кэти, отведи Ребекку и Лили в Холл. Ты меня понимаешь?

— Да, мэм, — ответила «новорожденная», явно испытывая ужас.

— Сделай это прямо сейчас, если тебя не затруднит.

Кэти встала, баюкая Лили на плече, и взяла Ребекку за руку. Все три поспешно исчезли, пройдя сквозь арку. Чтобы вернуться в Олдгейт и Спиталфилдз, им придется обогнуть станцию Фенчёрч-стрит.

Женевьева посмотрела на старого вампира и снова заговорила по-английски. С определенного возраста старейшины не нуждались в словах, читая все, что им надо, прямо в разуме других.

— Ну… теперь мы одни.

Существо прыгнуло и приземлилось прямо около нее, голова к голове, положив руки ей на плечи. Мускулы червями двигались под тонкой кожей на лице китайца. Его глаза были закрыты, но древний вампир явно все видел.

Женевьева нанесла ему удар в сердце. Она рассчитывала, что кулак пройдет сквозь ребра, но тот как будто врезался в каменную горгулью. В Китае существовали весьма необычные кровные линии. Не обращая внимания на боль, Дьёдонне извернулась в странном объятии вампира, уперлась ногой ему в живот и оттолкнулась, воспользовавшись неподвижной фигурой как опорой. Выставив вперед руки, сейчас больше напоминавшие пружины, она приземлилась на камни по другую сторону моста и сжалась в круге света от фонаря, как будто тот давал защиту. Колено болело. Женевьева вскочила на ноги и посмотрела назад. Китайский вампир исчез. Или он не хотел причинить ей вреда по-настоящему, или просто играл со своей жертвой, но Женевьева уже понимала, чувствовала, какой из этих вариантов более правдопобен.

Лорд Ратвен стоял на подиуме, одна рука, сжатая в кулак, уверенно покоилась на обильно изукрашенной оборками груди, вторая — на внушительной стопке книг. Карлейль премьер-министра, заметил Годалминг, все еще лежал с неразрезанными страницами. Ратвен был одет в черный, как полночь, фрак с рюшами на воротнике и рукавах, на его голове красовалась шляпа с волнистыми полями; лицо казалось задумчиво пустым. Портрет назовут «Великий человек» или еще как-то столь же внушительно. Милорд Ратвен, вампир и политик.

Годалминг несколько раз позировал художникам, но постоянно страдал от сколь внезапного, столь и неудержимого желания почесаться, мигнуть или дернуться. Ратвен же обладал удивительным свойством: он мог неподвижно стоять весь день, терпеливый, как ящерица на камне, ждущая, пока рядом не проползет подходящая добыча для ее быстрого языка.

— Позор, что мы лишены чудес фотографии, — объявил премьер-министр, не размыкая губ. Годалминг видел несколько попыток запечатлеть вампиров на снимке. Изображение получалось размытым, и если камера и могла уловить чей-то образ, то лишь в виде туманного силуэта с лицом, как у мертвеца. Законы, влияющие на зеркала, каким-то образом препятствовали и фотографическому процессу.

— Но только художник может запечатлеть внутреннюю сущность, — сказал Ратвен. — Человеческий гений всегда будет выше механико-химических фокусов.

Сейчас над картиной работал Бэзил Холлуорд, портретист, известный в высших кругах общества. Он умело сделал серию эскизов, готовясь к ростовому портрету. Скорее модный, чем вдохновенный, Холлуорд не был бесталанным. Даже Уистлер неохотно выжал из себя несколько добрых слов о его ранних работах.

— Годалминг, что вы знаете о деле Серебряного Ножа? — неожиданно спросил Ратвен.

— Об убийствах в Уайтчепеле? Три жертвы, насколько мне известно.

— Вы всегда все знаете. Это прекрасно.

— Я всего лишь просмотрел газеты.

Бэзил отпустил премьер-министра, и Ратвен спрыгнул с места, желая взглянуть на этюды, которые живописец тут же прижал к сердцу.

— Ну, давайте же, одним глазком, — уговаривал его старейшина, расточая подлинное очарование. Иногда он казался веселым и забавным человеком.

Бэзил показал наброски, и премьер-министр пролистал их, выражая одобрение.

— Очень хорошо, Холлуорд, — прокомментировал он. — Мне кажется, вы действительно уловили суть. Годалминг, посмотрите сюда, взгляните на выражение лица. Разве это не я?

Артур согласился с Ратвеном. Тот обрадовался.

— Вы пока слишком молоды, только недавно обратились и еще не забыли своего лица, Годалминг, — сказал Ратвен, проводя пальцами по щеке. — Когда я едва остыл, как вы сейчас, то клялся, что этого никогда не случится. Ах, решимость юности. Все прошло, прошло, прошло.

От философии премьер-министр переключился на естественные науки.

— На самом деле, это неправда, что вампиров не видно в зеркалах. Просто отражение не показывает того, что находится в реальном мире.

Годалминг, как и всякий «новорожденный», смотрел по несколько часов кряду в зеркало для бритья, не уставая удивляться. Некоторые вампиры исчезали полностью, другие видели пустой костюм. Артур наблюдал лишь черное пятно, как на фотографиях, о которых упоминал премьер-министр. Проблема зеркал обычно считалась самой непостижимой тайной не-мертвых.

— В общем, Годалминг… Серебряный Нож? Этот ужасный убийца. Он преследует только наш род, не так ли? Перерезает горла и пронзает сердца?

— Так говорят.

— Бесстрашный убийца вампиров, как ваш бывший коллега Ван Хелсинг?

Артуру стало жарко; если бы он еще мог краснеть, то это случилось бы прямо сейчас.

— Прощу прощения, — произнес премьер-министр с очевидной искренностью. — Я не хотел поднимать этот вопрос. Для вас он, скорее всего, неприятен.

— Все изменилось, мой господин.

Ратвен взмахнул рукой:

— Вы потеряли невесту из-за этого Ван Хелсинга. Пострадали от его руки даже больше, чем принц Дракула, а потому вам простили ваше невежество.

Артур вспомнил, как Люси билась на колу, вспомнил ее шипящую, плюющуюся кровью смерть. Смерть, которой не должно было быть. Мисс Вестенра могла стать одной из первых леди двора, как Вильгельмина Харкер или карпатские любовницы принца-консорта. Он бы потерял ее все равно.

— У вас есть резоны проклинать память голландца. Вот почему я желаю, чтобы вы представляли мои интересы в деле Серебряного Ножа.

— Я не понимаю, о чем вы.

Ратвен снова вернулся на подиум, встав точно в такую же позу. Быстрые пальцы Холлуорда набрасывали детали на большом этюднике.

— Дворец заинтересовался этим делом. Наша дорогая королева очень расстроена. У меня есть личное письмо от Вики. Она сделала вывод: «Убийца определенно не англичанин, а если это так, то он точно не джентльмен». Крайне проницательно.

— Уайтчепел — известное гнездо иностранцев, мой господин. Королева может быть права.

— Ошибаетесь, Годалминг. Мы все склонны верить, что наши соотечественики не способны на такую жестокость, но это не так. В конце концов, сэр Фрэнсис Варни родом из Англии. Нам же стоить уделить пристальное внимание исключительной разборчивости убийцы в своих полуночных хирургических экспериментах.

— Вы думаете, он — доктор?

— Едва ли это свежая теория. И она сейчас не важна. Нет, дело в том, что он — убийца вампиров. Маньяк и безумец, это почти наверняка, но одновременно убийца вампиров. Принимая во внимание деликатность положения, он ходит с обществом по лезвию ножа. Не важно, сколь сильным окажется наше недовольство, как громко мы станем кричать: «Монстр!» — всегда будет существовать иная точка зрения, по которой наш умалишенный обернется героем вне закона, Робин Гудом из сточных канав.

— Но англичане такому не поверят, не правда ли?

— Вы запамятовали, что значит быть «теплым», Годалминг? Как вы себя чувствовали, когда следовали за Ван Хелсингом по кладбищу Кингстед с молотком и колом наперевес?

Артур все понял.

— Я ни при каких обстоятельствах не стану отдавать такой приказ, но если бы этот сумасшедший вонзил серебряный нож в какую-нибудь «теплую» проститутку и таким образом продемонстрировал свою всеохватывающую манию, для нас это бы стало наилучшим развитием событий. После такого всякое сочувствие к убийце исчезло бы без следа.

— Это правда.

— Но даже мое высокое положение не дает власти над разумом неистовых. Жаль.

— Что мне надо сделать?

— Потолкайтесь вокруг, Годалминг. Мы уже опаздываем. Множество заинтересованных сторон разыскивают этого человека. Карпатцы проводят дознание и слоняются без дела во всяких злачных местах. А твой знакомый, некто Чарльз Борегар, действует в интересах нашей самой секретной службы.

— Борегар? Он же щелкопер…

— Он — член клуба «Диоген», а у них очень хорошие связи.

Найдя языком небольшую складку губ между зубами, Артур прикусил ее, проглотив каплю крови. Это уже вошло у него в привычку.

— Борегар последнее время ведет себя таинственно. Я недавно видел его невесту. Она расстроена пренебрежением отношением со стороны Чарльза.

Ратвен засмеялся:

— А вы всегда играете роль кудрявого распутника, да, Годалминг?

— Ничего подобного, — солгал Холмвуд.

— В любом случае, присмотрите за Борегаром. У меня нет никаких сведений о нем, только официальные данные, и отсюда следует вывод: адмирал Мессерви и его команда хотят держать сей блестящий маленький инструмент исключительно для собственного пользования.

Артур с трудом мог себе представить, что Чарльз знает, где находится Уайтчепел. Но он был в Индии. Пенелопа делала какие-то странные намеки, и теперь у Годалминга возник смутный образ человека, совсем непохожего на скучного собеседника, известного ему по ночным посиделкам у Флоренс Стокер.

— В любом случае через полчаса мы ожидаем визита сэра Чарльза Уоррена. Я стану изрыгать огонь и внушу ему важность поспешного и счастливого завершения сей оказии. После чего обременю комиссара вашим присутствием.

Артур тихо гордился собой. Умный «новорожденный» может значительно продвинуться по карьерной лестнице, оказав такую услугу премьер-министру.

— Годалминг, у вас есть возможность навсегда стереть пятно с вашей репутации. Приведете нам Серебряного Ножа, и все станет так, словно вы никогда не встречали Абрахама Ван Хелсинга. Очень малому количеству людей представляется шанс изменить свое прошлое.

— Благодарю вас, премьер-министр.

— И запомните, наши интересы совпадают. Если убийца предстанет перед судом, справедливость восторжествует. Но наиболее важная сторона этого дела никак не связана с судьбами покойных demi-mondaine.[18] Когда все закончится, на безумца должна излиться брань, а не почтение.

— Мне кажется, я не совсем вас понял.

— Позвольте привести пример. В Нью-Мехико десять лет назад один «новорожденный» сошел с ума, убивая всех подряд без всяких раздумий. «Теплый» человек по имени Патрик Гарретт зарядил дробовик шестнадцатью серебряными долларами и прострелил ему сердце. Вампира звали Генри Антрим, или Уильям Бонни, и это был тупой кровопийца, заслуживающий своей участи. Но вскоре в народе стали ходить разные истории, а вульгарные романчики только подкрепляли его юный и героический образ. Теперь убийцу называют Билли Кид, Билли Кровь. Отвратительные злодеяния и мелкие преступления забыты, и на американском Западе появился собственный вампирский полубог. В дешевой прессе можно прочитать, как он спасал прекрасных дев, а те награждали его, с жаром расточая свои симпатии, как он вступался за бедных фермеров против скотозаводчиков, как он стал душегубом, дабы отомстить за смерть своего отца-во-тьме. Все это болтовня, Годалминг, сладенькая ложь для газет. Билли Бонни опустился настолько низко, что обескровил собственную лошадь. В нашем случае этого не случится. Когда Серебряного Ножа посадят на кол, я хочу, чтобы он отошел в мир иной безумцем, а не бессмертной легендой.

Артур понял.

— Уоррен и остальные хотят покончить с Серебряным Ножом к концу 1888 года. Я желаю, чтобы вы уничтожили его навсегда.

Сентябрь почти подошел к концу. Стояло утро двадцать восьмого числа. Серебряный Нож не убивал с тех пор, как семнадцатого расправился с Лулу Шон. Правда, Уайтчепел сейчас настолько кишел полицейскими и репортерами, что убийцей, возможно, овладела скромность. Если только, как думали некоторые, он сам не был полицейским или репортером.

Когда взошло солнце, улицы опустели. Туман развеялся на мгновение, позволив Борегару окинуть место, ставшее ему вторым домом, трезвым и ясным взглядом. Признаться, ему было мало дела до этого района города, не важно, при свете солнца или луны. После еще одной бесплодной ночи с раздосадованными детективами он устал до изнеможения. Профессиональное чутье подсказывало, что след быстро остывает. Убийца мог стать жертвой собственной мании и повернуть нож против себя. Или запрыгнуть на пароход, идущий в Америку или Австралию. Скоро вампиров можно будет найти где угодно.

— Не исключено, что он просто остановился, — предположил сержант Тик. — Иногда они так делают. Он может всю оставшуюся жизнь хихикать, проходя мимо полицейского. Не исключено также, что никакой радости от убийств он не получает, ему просто хочется иметь свою собственную тайну.

Борегару так не казалось. Сведения, полученные после вскрытия тел погибших женщин, давали основания полагать, что Серебряный Нож получал удовольствие, разделывая вампирш. Пусть он их не насиловал, но преступления явно носили сексуальную природу. В частной беседе доктор Филлипс, полицейский хирург округа Н, предположил, что, возможно, потрошитель совершал грех Онана на месте своих злодеяний. Чуть ли не каждая подробность этого дела становилась совершенно отвратительной для любого приличного человека.

— Мистер Борегар, — женский голос прервал его мысли. — Чарльз?

Молодая незнакомка в черной шляпке и темных очках пересекла улицу, чтобы поговорить с ним. Хотя дождя не было, ее лицо скрывала тень от черного зонта, который чуть не вырвал у девушки из рук неожиданный порыв ветра.

— Боже, да это вы, мисс Рид, — воскликнул удивленный Борегар. — Кейт?

Та улыбнулась, довольная, что ее вспомнили.

— Что привело вас в столь неблагополучные места?

— Журналистика, Чарльз. Помните, я пишу.

— Разумеется. Ваше эссе о забастовке девушек со спичечной фабрики достойно подражания. Радикально, конечно, но совершенно беспристрастно.

— Возможно, это первый и последний раз, когда выражение «совершенно беспристрастно» употребили в связи со мной, но я благодарю вас за комплимент.

— Вы себя недооцениваете, мисс Рид.

— Возможно, — задумалась она, прежде чем перейти к делу. — Я ищу дядю Диармида. Вы его не видели?

Борегар знал, что дядя Кейт служил одним из начальников в Центральном агентстве новостей. Полиция была о нем чрезвычайно высокого мнения, считая одним из самых добросовестных журналистов, пишущих на криминальные темы.

— Не в последнее время. Он здесь? Собирает материал?

— Да. Материал. О Серебряном Ноже.

Кейт явно беспоилась, прижимая к груди большую папку для документов, которая, похоже, имела для нее чуть ли не тотемическую ценность, и никак не могла совладать с чересчур большим зонтом.

— Вы как-то изменились, мисс Рид. Сменили прическу?

— Нет, мистер Борегар.

— Странно. Могу поклясться…

— Может, вы не видели меня с тех пор, как я обратилась.

Только сейчас его неожиданно осенило, что она стала носферату.

— Прошу прощения.

Мисс Рид пожала плечами.

— Не стоит. Многие девушки обращаются, знаете ли. Мой — как они его называют? — отец-во-тьме имеет большое потомство. Это мистер Фрэнк Харрис, редактор.

— Я слышал о нем. Друг Флоренс Стокер, не так ли?

— Полагаю, некогда они дружили.

Ее патрон, известный тем, что чаще поддерживал людей, чем рвал с ними, был знаменит множеством своих привязанностей. Кейт всегда отличалась прямотой. Борегар понимал, чем мисс Рид могла понравиться мистеру Фрэнку Харрису, редактору.

Похоже, ей предстояло решить какое-то важное дело, если она осмелилась выйти на улицу днем столь скоро после обращения, пусть и вся закутанная.

— Тут есть кафе поблизости, где собираются репортеры. Правда, это не место для леди без спутника, но…

— Тогда, мистер Борегар, вы должны составить мне компанию, ибо у меня есть материал, который дяде Диармиду надо увидеть незамедлительно. Надеюсь, вы не посчитаете меня слишком прямой или самонадеянной. Я бы не попросила вас, если бы это не было так важно.

Кейт всегда казалась излишне бледной и худой. Обращение даже пошло ей на пользу, девушка стала выглядеть лучше. Борегар почувствовал силу ее воли и не захотел сопротивляться.

— Очень хорошо, мисс Рид. Сюда…

— Зовите меня Кейт. Чарльз…

— Разумеется. Кейт.

— Как Пенни? Я не видела ее с тех пор…

— Боюсь, что я тоже. Предполагаю, сейчас она находится в несколько дурном расположении духа.

— Не в первый раз.

Борегар нахмурился.

— О, извините, Чарльз. Я не хотела этого говорить. Временами я могу быть такой простофилей.

От ее слов он улыбнулся.

— Сюда.

«Кафе де Пари» находилось на Коммершиал-стрит, рядом с полицейским участком. Место, где подавали пироги с угрем и чай, раньше отданное на откуп рыночным носильщикам и полицейским констеблям, сейчас полнилось мужчинами с лихо закрученными усами в клетчатых костюмах, которые спорили об авторстве и заголовках. Причина, почему это заведение стало столь любимо среди репортеров, заключалась в том, что его владелец установил здесь одно из новых телефонных устройств. Он позволял журналистам за пенни в минуту звонить в редакции собственных газет, и репортеры умудрялись диктовать по проводу целые статьи.

— Добро пожаловать в будущее, — сказал Чарльз, придерживая дверь перед Кейт.

Та сразу увидела, о чем он говорил.

— О, как чудесно.

Рассерженный маленький американец в помятом белом костюме и соломенной шляпе, вышедшей из моды десять лет назад, держал у рта и уха части аппарата и кричал на невидимого собеседника.

— А я говорю тебе, — орал он так, что чудеса современной науки казались делом лишним, — что у меня есть дюжина свидетелей, и они клянутся, что Серебряный Нож — вер-вольф.

Человек на другом конце кричал так же громко, давая уставшему труженику пера возможность перевести дыхание:

— Энтони, это не новости. Мы работаем на новостную газету и должны печатать новости!

Журналист, повозившись с устройством, прервал связь, и передал его ошарашенному «новорожденному», стоявшему в очереди к аппарату.

— Давай, Ле Кье, — сказал американец. — Удачи с твоей теорией о сбежавшем паровом автоматоне.

Француз, статьи которого Борегару доводилось читать в «Глоуб», затрещал телефоном и принялся шептать оператору.

Небольшая группа мальчишек играла в шарики, расположившись в углу, а Диармид Рид устроил целый прием у открытого огня. Он сосал трубку, читая лекцию писакам с Граб-стрит.

— Парни, история как женщина, — говорил он, — можно выследить, поймать ее, но если она не хочет, то надолго с вами не останется. И только вы соберетесь попробовать ее прелестей на завтрак, как она сразу повысит ставки.

Борегар закашлялся, привлекая внимания Рида, пока тот не совсем опозорился перед собственной племянницей. Диармид взглянул на них и улыбнулся.

— Кэти, — сказал он, не проявив и тени смущения по поводу своей неблагопристойной метафоры. — Заходи и выпей чаю. И Борегар, не так ли? Где вы нашли мою племянницу, окутанную тьмой? Надеюсь, не в каком-нибудь доме поблизости. Ее бедная мать всегда говорила, что Кэти станет позором семьи.

— Дядя, это важно.

Тот посмотрел на нее благосклонно, но с изрядным сомнением в глазах:

— Так же как была важна твоя история о суфражистках?

— Дядя, не имеет значения, согласен ли ты со мной в вопросе об избирательном праве для женщин, но ты должен признать: когда о нем говорят величайшие и мудрейшие люди в стране, это новости. Особенно после того как премьер-министр ответил на их волеизъявление тем, что выслал карпатцев.

— Скажи им, девочка, — произнес мужчина в соломенной шляпе.

Кейт передала Борегару зонт и открыла свою папку с документами, положив на стол лист бумаги, прямо посреди чашек и пепельниц.

— Это пришло вчера. Помнишь, ты в качестве наказания заставил меня разбирать корреспонденцию?

Рид пристально осмотрел бумагу, покрытую красными буквами, выполненными паутинным почерком.

— Ты принесла это прямо ко мне?

— Я искала тебя всю ночь.

— Хорошая вампирочка, — сказал «новорожденный» журналист в полосатой рубашке и навощенными кончиками усов.

— Заткнись, Д'Онстон, — отрезал Рид. — Моя племянница пьет чернила, а не кровь. В ее жилах текут новости, а в твоих — теплая водица.

— Что это? — спросил Ле Кье, от любопытства прервав сеанс связи.

Рид не обратил внимания на вопрос. Он вынул пенни из кармана жилета и подозвал одного из беспризорников.

— Нед, отправляйся в полицейский участок и найди там кого-нибудь чином не ниже сержанта. Ты знаешь, что это значит.

Мальчик с проницательными глазами сделал лицо, предполагавшее, что он знает все о разновидностях и привычках полицейских.

— Скажи им следующее: Центральное агентство новостей получило письмо, текст которого свидетельствует о том, что оно пришло от Серебряного Ножа. Только эти слова, в точности.

— Свельствует?

— Свидетельствует.

Босоногий Меркурий выхватил брошенный пенни из воздуха и бросился вон.

— Я говорю вам, — начал Рид, — дети вроде Неда наследуют землю. Двадцатый век выйдет за пределы нашего воображения.

Никто не хотел слушать про социальные теории. Каждый хотел посмотреть на письмо.

— Осторожнее, — заметил Борегар. — Полагаю, это улика.

— Прекрасно сказано. А теперь отойдите, парни, и дайте мне место.

Рид бережно держал письмо, перечитывая его.

— Одно могу сказать точно, — подытожил он, закончив. — Это конец Серебряного Ножа.

— Что? — воскликнул Ле Кье.

— «Я не против, чтобы мне дали прозвище», сказано в постскриптуме.

— Прозвище? — спросил Д'Онстон.

— Джек-Потрошитель. Он подписался: «Искренне Ваш, Джек-Потрошитель».

Д'Онстон прошептал имя, перекатывая его во рту. Другие присоединились к общему хору. Потрошитель. Джек-Потрошитель. Джек. Потрошитель. Борегар почувствовал, как его охватывает холод.

— Борегар, не посмотрите?

Рид передал ему письмо, вызвав завистливое ворчание соперников-корреспондентов.

— Прочтите вслух, — предложил американец. Немного стесняясь, Борегар принялся громко читать.

— «Дорогой начальник», так начинается письмо. Почерк поспешный и угловатый, но говорит об образованности, этот человек привык писать.

— Меньше слов, — сказал Ле Кье, — переходите к сути.

— «Я постоянно слышу новости о том, что полиция меня поймала, но это нетак» — нет пробела, — «пока они меня не остановили. Я смеялся над их умным видом, когда они говорили о том, что вышли на правильный след…»

— Умный парень, — сказал Д'Онстан. — Застал Эбберлайна и Лестрейда на месте преступления.

Все зашикали на него.

— «Эта шутка про Серебряного Ножа меня страшно раздражает. Я охочусь на пиявок и неперестану их потрошить, пока меня не закуют в кандалы. В последний раз я проделал прекрасную работенку. Леди даже не успела пискнуть. Как они могут меня поймать. Мне нравится моя работа, и я хочу все начать снова. Скоро вы услышите обо мне и моих забавных играх».

— Выродок, — прошипел Д'Онстан. Борегар был вынужден с ним согласиться.

— «С последнего дела я припас немного красной жидкости в бутылке из-под имбирного пива, хотел написать ей письмо, но она загустела, как клей, и я несмог ей воспользоваться. Надеюсь, красные чернила подойдут. Ха ха. Когда будет следующая работенка, я отрежу леди уши и пошлю их полицейским офицерам потехи ради…»

— Потехи ради? Это что, шутка такая?

— А наш парень-то — комедиант, — сказал Ле Кье. — Возрожденный Гримальди.

— «Придержите это письмо, пока я не выполню следующую работу, а потом печатайте».

— Прямо как мой редактор, — сказал американец.

— «Мой нож такой красивый и серебряный, я бы хотел приступить к работе прямо сейчас, если бы имел возможность. Удачи». Как и говорил Рид, «Искренне ваш, Джек-Потрошитель. Я не против того, чтобы мне дали прозвище». Тут есть постскриптум. «Неотправлял письмо, пытался свести с рук красные чернила, чтоб их. Пока безуспешно. Теперь говорят я — доктор, ха ха».

— Ха, ха, — разозлился пожилой мужчина из «Стар». — Ха, черт побери. Посмеялся бы этот парень у меня, будь он здесь.

— А откуда мы знаем, что его здесь нет? — спросил Д'Онстан, закатывая глаза и утирая усы жестом злодея из мелодрамы.

Нед вернулся с Лестрейдом и парой констеблей, те запыхались так, словно им сказали, что в «Кафе де Пари» их ждет сам убийца, а не только письмо от него.

Борегар передал листок инспектору. Пока тот читал, беззвучно шевеля губами, журналисты принялись обсуждать новость.

— Дурацкий розыгрыш, вот и все, — решил кто-то. — Какой-то шут создал нам кучу проблем.

— Я думаю, оно подлинное, — высказала мнение Кейт. — В нем есть жуткость, которая кажется мне неподдельной. Все подложные письма забавны. С их страниц сочится извращенное удовольствие. Когда же я в первый раз открыла его, то, даже не прочитав, почувствовала глубочайшее ощущение зла, одиночества, целеустремленности.

— Чем бы оно ни было, — ответил американец, — это новости. Они не могут запретить печатать такое письмо.

Лестрейд поднял руку, словно собираясь возразить, но промолчал, позволив ей упасть.

— Джек-Потрошитель, э, — хмыкнул Рид. — Мы и сами не смогли бы справиться лучше. Старое прозвище уже поизносилось. Теперь у нас есть подходящее имя для этого ничтожества.

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

29 сентября

Директор поставил Женевьеву во главе ночной смены, отчего у Монтегю Друитта испортилось настроение. Когда Дьёдонне решила остаться у постели Лили, он принялся фыркать насчет неудобств, грубо намекая, что она должна передать управление ему, если хочет посвятить все свое внимание только одной больной. В маленькой комнате под лестницей, где стояла детская кровать, вампирша раздавала указания. Друитт спокойно стоял рядом с каменным лицом, стараясь не обращать внимания на скрежет в легких Лили. Долгие, мучительные хрипы разносились с каждым ее вдохом. Эмуорт, новая медсестра, суетилась вокруг больной, перекладывая покрывала.

— Я хочу, чтобы вы или Моррисон постоянно находились в приемной, — говорила Женевьева Друитту. — Последние несколько ночей к нам приходит слишком много людей. Я не желаю, чтобы здесь находился кто-то, кому в Холле не место.

Монтегю нахмурил брови:

— Вы сбиваете меня с толку. Разумеется, мы все…

— Именно, мистер Друитт. Тем не менее есть те, кто хочет поживиться за наш счет. У нас тут лекарства, другие ценные предметы. Уже говорят о кражах. И если придет высокий китайский джентльмен, я буду крайне вам признательна, если вы не дадите ему войти внутрь.

Он не понял; Женевьева надеялась, что ему и не придется. Она не думала, что человеку будет под силу остановить прыгающее существо, когда то возобновит преследование. Старейшина стал еще одной проблемой, которые тесным кругом обступили Женевьеву и, отталкивая друг друга, требовали решений.

— Очень хорошо, — сказал Друитт и вышел. Она заметила, что его единственное приличное пальто почти протерлось на локтях, а от фалд разлетаются нитки. В Уайтчепеле хорошая одежда была сродни доспехам, отделяя джентльменов от бездны. Монтегю, подумала Женевьева, явно водил тесное знакомство с дном общества. Он был всегда вежлив с вампиршей, но что-то в его сдержанности беспокоило ее. Друитт служил школьным директором, потом неохотно взялся за юридическую карьеру, прежде чем оказаться в Тойнби-Холле. Ни на одном поприще он успеха не добился, проявляя усердие лишь при сборе подписей для основания Уайтчепельского крикетного клуба. Он бегал по кварталу, рекрутировал игроков с улицы, внушая им ценности и правила игры, к которой относился с почти религиозным рвением, впрочем, эту его страсть разделяло немало соотечественников.

Лили начала кашлять чем-то красно-черным. Новая медсестра — вампирша с опытом — вытерла ребенку рот и прижала руки к ее груди, стараясь прочистить дыхательные пути.

— Миссис Эмуорт? Что это?

Та покачала головой:

— Кровная линия, мэм. Мы ничем не можем помочь больной.

Лили умирала. Одна из «теплых» сестер дала ей немного крови, но без толку. Зверь, которым девочка хотела стать, брал вверх, только он был мертв. Живая ткань дюйм за дюймом превращалась в кожистую безжизненную плоть.

— Весь трюк в разуме, — сказала Эмуорт. — Чтобы стать другим существом, надо вообразить его в мельчайших подробностях. Словно картину рисуешь: нужно тщательно представить каждую самую крохотную деталь. Сама способность перевоплощаться кроется в линии Дракулы, но умение просто так не приходит.

Женевьева только радовалась, что кровная линия Шанданьяка не позволяла менять форму. Эмуорт разгладила крыло Лили, как одеяло. То больше походило на детский рисунок карандашом, различные части которого не совпадали друг с другом, несоразмерный, неестественно изогнутый отросток. Девочка закричала, ее пронзила резкая боль. Она ослепла на улицах, солнце выжгло глаза «новорожденной». Какое-то вещество сочилось из мертвого крыла, прямо из костей ног, которые крошились и трескались под слоем мускулов. Эмуорт наложила лангеты, но это лишь отсрочивало неизбежное.

— Мы поступили бы милосердно, — сказала медсестра, — облегчив ее уход.

Вздохнув, Женевьева согласилась:

— Нам нужен свой собственный Серебряный Нож.

— Серебряный Нож?

— Собственный убийца, миссис Эмуорт.

— Я сегодня вечером слышала от одного из репортеров, что сумасшедший послал письмо в газеты. Хочет, чтобы его звали Джеком-Потрошителем.

— Джеком-Потрошителем?

— Да.

— Глупое имя. Его забудут. Он останется Серебряным Ножом, навсегда.

Эмуорт поднялась и отряхнула на коленях свой длинный фартук. Пол в комнате давно не подметали. Требовалось много усилий, чтобы держать Холл в чистоте. Это здание не предназначалось под госпиталь.

— Здесь мне делать нечего, мэм. Мне надо присматривать за остальными. Думаю, нам удастся спасти глаз мальчика Чилвдэйлов.

— Идите. Я останусь с ней. Кто-то должен.

— Да, мэм.

Медсестра ушла, и Женевьева заняла ее место, встав на колени у кровати. Она взяла Лили за человеческую руку и крепко ее сжала. В детских пальцах все еще теплилась сила не-мертвых, и девочка ответила. Женевьева тихо говорила с ней на языке, которого Лили, скорее всего, не понимала. Где-то в глубине разума Дьёдонне скрывался средневеково-французский образ мысли, который иногда пробивался наружу.

Следуя за настоящим родителем, за свою недолгую жизнь она научилась ухаживать за умирающими. Отец был лекарем, пытался спасти людей, которых командиры скорее похоронили бы заживо, лишь бы убрать с дороги. Сейчас в комнате стоял смрад поля боя, плоть начала гнить. Женевьева вспомнила мычание священников на латыни, но не знала, во что верила Лили, а потому не позвала пастора к смертному одру.

Из священников поблизости был Джон Джейго, а христианский крестоносец не стал бы соборовать вампира. Иногда заходил преподобный Сэмюэль Барнетт, пастор святого Иуды и основатель Тойнби-Холла, неутомимый член комитетов и социальный реформатор. Он агитировал за очищение греховных трущоб «безнравственной четверти мили» и брызгал слюной от ярости, когда в проповедях речь заходила о новом обыкновении женщин раздеваться до пояса и драться друг с другом. Барнетт не страдал безумными предубеждениями Джейго, но присутствия вампирши не одобрял, а когда она присоединилась к движению по учреждению благотворительных домов в Ист-Энде, и вовсе начал относиться к ней с откровенным подозрением. Дьёдонне не винила воинов христовых за такое недоверие. Задолго до того как Хаксли сформулировал термин, она уже стала агностиком. Когда Женевьева поступала на работу в Холл, доктор Сьюард во время собеседования задал ей вопрос: «Вы не принадлежите к нонконформистской или англиканской церкви, тогда какой вы веры?» «Я верю в то, что виновна», — подумала она.

Женевьева пела песни давно минувшего детства, не зная, слышит ли ее Лили. Из ушей девочки текла красная густая жидкость, похожая на воск, и она, возможно, не только ослепла, но и оглохла. И все равно звук, а может, колебания воздуха или запах дыхания успокаивали больную.

— Toujours gai,[19] — пела Женевьева, голос ее дрожал, в глазах стояли горячие слезы, — toujours gai…

Горло Лили надулось, как у жабы, и отвратительная кровь алого цвета с коричневыми струйками изверглась изо рта. Дьёдонне нажала на опухоль, задержав дыхание, чтобы не чувствовать смрад гниения. Она давила неумолимо, сильно. Песня, воспоминания, молитвы клокотали в разуме, истекая с губ. Она сражалась, зная, что проиграет. Сражалась со смертью веками; теперь же великая тьма отомстила. Сколько таких вот маленьких Лили умерли прежде своего срока, возмещая длинную жизнь Женевьевы Дьёдонне?

— Лили, любовь моя, — заклинала она, — дитя мое, Лили, дорогая моя, Лили, моя Лили…

Воспаленные глаза ребенка распахнулись. Молочный зрачок тотчас сократился, реагируя на свет. Сквозь боль пробилось нечто похожее на улыбку.

— Ма-ма, — сказала она, первое и последнее слово. — М-ма…

Роуз Майлетт или какой-то другой женщины, родившей ее, тут не было. Носильщик или моряк, за четыре пенса ставший отцом, скорее всего, даже не знал о дочери. Мургатройд из Вест-Энда — Дьёдонне поклялась, что найдет его и сделает ему очень больно, — предавался другим удовольствиям. Осталась только Женевьева.

Лили затряслась в припадке. Капли кровавого пота выступили на ее лице.

— М-ма…

— Мама здесь, девочка моя, — сказала Женевьева. У нее не было детей и потомства. Она обернулась еще девственницей и никого не одарила Темным Поцелуем. Но для этого ребенка вампирша стала матерью больше, чем «теплая» Рози, стала настоящей родительницей-во-тьме, в отличие от заезжего мургатройда…

— Это мама, Лили. Мама тебя любит. Ты в безопасности, тебе тепло…

Она подняла девочку с кровати и крепко прижала к себе. Внутри худого тела двигались кости. Женевьева склонила хрупкую головку к своей груди.

— Вот…

Распахнув блузку, Дьёдонне ногтем большого пальца сделала тонкий надрез под соском, поморщившись, когда выступила алая капля.

— Пей, дитя мое, пей…

Кровь чистой линии Шанданьяка могла излечить Лили, могла вымыть могильную плесень Дракулы, сделать ее вновь целой…

Могла, могла, могла.

Женевьева прижала голову девочки к груди, направив рот Лили к ране. Было больно, словно сердце пронзили иглой из серебряного льда. Любить — значило испытывать боль. Губы ребенка стали ярко-алыми.

— Я люблю тебя, желтая птичка… — запела Женевьева.

Из горла больной вырвался хрип, она стала задыхаться.

— Прощай, желтая птаха. Умру лучше я на студеном ветру…

Голова девочки упала от груди Женевьевы. Ее лицо запятнала кровь.

— …на безлистом древе…

Крыло хлопнуло один раз от спазма, Женевьева потеряла равновесие.

— …чем спою во чреве…

Свет газовых фонарей голубой луной сиял сквозь тонкую мембрану изувеченной руки, на фоне которой проступала вязь не соединенных друг с другом вен.

— …клетки златой на пиру.

Лили умерла. Сердце Женевьевы заныло, вздрогнув, она уронила спеленатый труп на кушетку и громко застонала. Спереди одежду пропитала бесполезная кровь. Влажные волосы пристали к лицу, глаза заволокли спекшиеся алые слезы. Сейчас вампирша очень хотела поверить в Бога, только чтобы проклясть его.

Неожиданно успокоившись, она встала. Вытерла глаза и зачесала назад волосы. На стойке находился ковш с водой. Женевьева вымыла лицо, глядя на чистую, шероховатую поверхность деревянной рамы, где раньше висело зеркало, и только отвернувшись от нее, поняла, что в комнате есть другие люди. Наверное, ее услышали и переполошились.

У открытой двери стоял Артур Моррисон, из-за его спины выглядывала Эмуорт. Снаружи, в зале, виднелось еще несколько фигур. Люди с улицы, как «теплые», так и носферату. Вид у Моррисона был ошеломленный. Женевьева знала, что сейчас, наверное, кажется отвратительной. В гневе ее лицо менялось.

— Женевьева, мы подумали, вам следует знать, — сказал Артур. — Произошло еще одно убийство. Опять «новорожденная».

— В Датфилдс-Ярд, — крикнул кто-то, желая поделиться новостями. — Около Бернер-стрит.

— Лиззи Страйд, и обернулась-то только на прошлой неделе. Еще даже зубы не прорезались. Девчонка высокая, первый сорт.

— Горло ей перерезал, а?

— Долговязая Лиз.

— Страйд. Дочка Густафа. Элизабет.

— От уха до уха. Чик!

— Хотя она так просто не сдалась. Окатила его.

— Потрошителя спугнули, он не успел доделать свое грязное дело.

— Какой-то мужик на лошади.

— Потрошителя?

— Луис Димшутц, один из этих, социалистиков…

— Джек-Потрошитель.

— Ага, Луис-то мимо проезжал. Прям в тот момент, когда Джек Лиззи горло перерезал. Наверное, видел его поганое лицо. Вроде того.

— Теперь зовет себя Джеком-Потрошителем. С Серебряным Ножом покончено.

— А где Друитт?

— А эти социалистики, любят они вмешиваться в чужие дела, дьявол их подери. Постоянно суют нос в жизнь нашего брата.

— Не видел этого типа весь вечер, мисс.

— Против королевы болтают. И все, как на подбор, евреи. А жидам-то верить нельзя.

— Могу об заклад побиться, что этот тоже кривоносый. Вот что хошь ставлю.

— А Потрошитель-то еще на улицах. Копы за ним гоняются. Как солнце встанет, они его труп, поди, и предъявят.

— Ага, если он — человек.

Город словно горел!

Борегар сидел в «Кафе де Пари», когда раздался крик. Вместе с Кейт Рид и еще несколькими репортерами он кинулся к полицейскому участку. На улице множество людей бежали и кричали. Наглец в маске, на шее которого висело около дюжины распятий, в пьяном угаре бил окна, крича, что Суд Господень настал, а вампиры — демоны из ада.

За участком присматривал сержант Тик. Для детектива такая работа была не по чину мелкой, но все равно требовала ответственности. Похоже, Лестрейд выехал на место убийства, а Эбберлайн сегодня остался дома. Кейт побежала искать Датфилдс-Ярд, а Борегар решил обождать на месте.

— Мы пока ничего не можем сделать, сэр, — сказал сержант. — Я послал на улицу с дюжину людей, но они лишь блуждают в тумане.

— По-видимому, убийца будет покрыт кровью?

Тик пожал плечами:

— Не обязательно, если он аккуратный. Или если носит двухстороннее пальто.

— Прошу прощения?

Полицейский распахнул серое твидовое пальто и показал клетчатую шерстяную подкладку.

— Оно выворачивается наизнанку. Можно носить и так, и эдак.

— Умно.

— Это чертовски грязная работа, мистер Борегар.

Парочка констеблей в униформе затащила внутрь хулигана, разбивавшего окна. Тик стянул с головы упиравшегося мужчины капюшон, сделанный из мешка для муки, и признал одного из бесстрашных Рыцарей христианского мира, последователя Джона Джейго. Сержант сморщился от запаха перегара, исходившего от крестоносца.

— Нечестивые кровопийцы будут…

Тик скомкал капюшон и запихал его в рот вандалу.

— Заприте его, пусть проспится, — приказал он констеблям. — Поговорим об обвинениях завтра, когда владельцы магазинов проснутся и увидят, сколько вреда он им причинил.

Чарльз в первый раз оказался поблизости от свежего места преступления, но с таким же успехом мог лежать сейчас в собственной кровати.

— Мы как безголовые цыплята, сэр, — сказал Тик. — Бегаем вокруг кровавыми кругами.

Борегар поднял трость-меч, ему очень захотелось, чтобы сейчас Потрошитель бросил ему вызов.

— Чашку чая? — спросил констебль.

Прежде чем Чарльз успел поблагодарить сержанта, запыхавшийся «теплый» полицейский ввалился в двери. Задыхаясь, он снял шлем.

— Что случилось, Коллинз? Какое-то новое несчастье?

— Он пошел и сделал это снова, сержант, — выкрикнул Коллинз. — Двух за пенни. Двух за одну ночь.

— Что!

— Лиз Страйд на Бернер-стрит и проститутку по фамилии Эддоус на Митр-сквер.

— Митр-сквер — это за пределами нашего участка. Она пойдет парням из Сити.

Граница между территориями городской полиции и полиции Сити проходила по черте, разделяющей церковные приходы. В перерыве между преступлениями убийца ее пересек.

— Такое ощущение, что он старается выставить нас полными тупицами и в следующий раз порежет их прямо в Скотланд-Ярде, а комиссару напишет записку кровью.

Борегар покачал головой. Еще одна напрасно потраченная жизнь. Убивали невинных людей. Надо было что-то делать и срочно, Потрошитель стал не просто очередным заданием клуба «Диоген», а чем-то большим.

— У меня новости от полицейского констебля Холланда, одного из парней Сити. Он сказал, что Эддоус…

— Кажется, ее звали Кэтрин, — вспомнил Тик. — Частенько тут бывала. В камере спала чаще, чем у себя дома.

— Да, теперь я ее припоминаю. — Коллинз выдержал паузу, приняв подобающе грустный вид. — Холланд сказал, что в этот раз ублюдок закончил работу. Он перерезал горло Лиз Страйд и сбежал, а тут вернулся к своим привычкам и Эддоус выпотрошил.

Тик выругался.

— Бедная Кэти. — Коллинз совсем понурился. — Она была старой и страшной, но никому не причиняла вреда. Настоящего вреда.

— Скорее бедные мы, — сказал Тик. — Если после такого мы не поймаем Джека по-быстрому, то полицейским в этом округе придется несладко.

Борегар понимал, что сержант прав. Ратвен отправит в отставку кого-то важного, возможно, Уоррена, а принца-консорта придется отговаривать от того, чтобы посадить на кол нескольких полицейских рангом пониже, pour encourager les autres.[20]

Появился еще один гонец с новостями. Это был Нед, посыльный из «Кафе де Пари». Ранее Борегар дал ему шиллинг, завербовав на службу в клуб «Диоген».

Тик воззрился на него, как огр, и ребенок замер в отдалении. Он так хотел доставить Борегару сообщение, что посмел войти в полицейский участок. Теперь же сильно занервничал и ступал робко, словно мышь, попавшая в кошачий приют.

— Мисс Рид сказала, чтобы вы срочно пришли в Тойнби-Холл, сэр. Как можно скорее.

Когда слезы на глазах высохли, она завернула Лили в простыню. Труп уже разлагался, лицо иссыхало на черепе, словно шкурка апельсина, слишком долго лежавшего в чашке. Девочку придется положить в негашеную известь и похоронить в могиле для бедняков, прежде чем запах станет невыносимым. Предстояло еще заполнить свидетельство о смерти, чтобы Джек Сьюард расписался и отправил отчет в картотеку Холла. Когда рядом кто-то умирал, в сердце Женевьевы застывала еще одна крупинка льда. Так легко было стать бездушным чудовищем. Еще несколько веков, и она сможет сравниться с Владом Цепешем, думая только о власти и горячей крови в горле.

За час до рассвета подоспели новости. Принесли сутенера, его кто-то порезал бритвой; вслед за ним в госпиталь ворвалась толпа и рассказала пять разных версий истории. Джека-Потрошителя поймали и держат в полицейском участке, личность его скрывают, так как он — из королевской семьи. Джек выпотрошил дюжину у всех на виду и скрылся от преследователей, перепрыгнув через двадцатифутовую стену с помощью пружин в ботинках. У Джека серебряный череп, вместо рук — окровавленные косы, а изо рта вырывается огонь. Констебль же изложил голые факты. Джек убил. Снова. Сначала Элизабет Страйд. А теперь Кэтрин Эддоус. «Кэти!» Это потрясло Женевьеву. Еще одна женщина, которую она так и не успела толком узнать.

— Она была тут в прошлом месяце, — сказал Моррисон. — Лиз Страйд. Как раз обращалась и нуждалась в крови. Вы бы ее запомнили, если бы увидели. Высокая такая, с виду похожа на иностранку. Шведку. Красивая женщина была.

— Двух за раз режет, — хмыкнул констебль, — дьявол, от его прыти впору в восторг прийти.

Все снова вышли на улицу, уже во второй или третий раз, толпа растеклась из Холла. Женевьева осталась одна в тишине рассвета. Время проходило, и каждое новое зверство становилось лишь еще одной деталью в ужасающей монотонности убийств. Лили высушила ее досуха. Она больше ничего не чувствовала. Для Лиз Страйд или Кэти Эддоус горя не осталось.

Когда поднялось солнце, Женевьева задремала в кресле. Она устала держать все под контролем и знала, что произойдет дальше. С каждым убийством все становилось только хуже. Вскоре в Холле обязательно появятся несколько проституток и, плача, в истерике станут просить денег, дабы сбежать из смертельной западни Уайтчепела. Вот только этот район превратился в ловушку задолго до того, как Потрошитель посеребрил свои ножи.

В полусне Женевьева снова стала «теплой», сердце ее горело от злости и боли, глаза жгло от праведных слез. За год до Темного Поцелуя она плакала навзрыд из-за новостей из Руана. Англичане сожгли Жанну д'Арк, не погнушавшись клеветой, назвав ее ведьмой. В четырнадцать лет Женевьева поклялась в верности делу дофина, участвовала в войне детей, которых их собственные наставники довели до кровавых пределов. Жанна так и не увидела свой девятнадцатый день рождения, Карл был подростком; даже Генрих Английский — всего лишь ребенком. Их ссоры могли уладить волчки да юлы, а не армии и осады. Теперь умерли не только короли-мальчишки, но и их династии. Франция превратилась в страну столь же чуждую для Женевьевы, как и Монголия, вовсе не имея короля. Какая-то часть крови Генриха IV еще текла в немецких жилах Виктории, но теперь она, наверное, растеклась по всему миру, добравшись до Лили Майлетт и Кэти Эддоус, Джона Джейго или Артура Моррисона.

В приемной опять поднялась — уже который раз — суматоха. Днем Женевьева ожидала наплыва раненых. После убийств обязательно будут стычки, появятся жертвы уличных мстителей, а возможно, дело дойдет и до линчеваний в американском стиле…

В зале стояли четверо полицейских в униформе, между ними висело что-то тяжелое, завернутое в промасленную ткань. Лестрейд жевал собственные усы. Констеблям пришлось чуть ли не с боем пробиваться сквозь враждебную толпу.

— Он как будто смеется над нами, — пробормотал один из них, — настраивает местных против нас.

С полицией вошла «новорожденная» девушка в темных очках, одетая удобно и неброско. Выглядела она голодной. Женевьева решила, что это одна из репортеров.

— Мадемуазель Дьёдонне, освободите нам помещение.

— Инспектор…

— Не спорьте, а просто сделайте. Одна из жертв еще жива.

Она все сразу поняла и проверила книги, тут же выяснив, что пустая комната все-таки есть.

Полицейские последовали за вампиршей, сгибаясь под неудобной тяжестью, и Женевьева пустила их в комнату Лили, убрала крохотный сверток, а констебли с трудом водрузили свой груз на его место, откинув ткань в сторону. Тощие ноги свесились с края кушетки, из-под задравшейся юбки виднелись разные колготки.

— Мадемуазель Дьёдонне, поприветствуйте Лиз Страйд.

«Новорожденная» оказалась высокой и худой, помада размазалась по щекам, темные волосы свалялись от грязи. Под распахнутым жакетом Страйд носила хлопчатую рубашку, сейчас залитую кровью от шеи до пояса. Ее горло было рассечено до кости, разрез тянулся от уха до уха, напоминая клоунскую улыбку. Женщина булькала, разрубленные голосовые связки пытались зацепиться друг за друга.

— У малыша Джеки не нашлось для нее времени, — объяснил Лестрейд. — Он все оставил для Кэти Эддоус. «Теплая» сволочь.

Лиз Страйд попыталась закричать, но не смогла протолкнуть воздух из легких в горло. Сухая струя шепотом вышла из раны. Зубы ее выпали, остались лишь острые резцы. Конечности дергались, как у лягушки под током. Двое полицейских с видимым усилием прижимали тело жертвы к кровати.

— Держите ее, Уоткинс, — приказал инспектор. — Особенно голову.

Один из констеблей попытался схватить Лиз за голову, но женщина принялась биться, отчего ее разрез разошелся, хотя уже начал зарастать.

— Она долго не протянет, — сказала ему Женевьева. — Слишком далеко ушла.

Старый или более сильный вампир еще мог уцелеть — Дьёдонне сама прошла через испытания похуже, — но Лиз Страйд была «новорожденной» и слишком поздно оборотилась. Она умирала годами, отравляя себя неразбавленным джином.

— А ей и не нужно долго, надо только дать показания.

— Инспектор, не знаю, сможет ли она говорить. Мне кажется, голосовые связки перерезаны.

Крысиные глазки Лестрейда засверкали. Проститутка оказалась первым шансом схватить Потрошителя, и он не хотел его упустить.

— Я думаю, что бедняжка потеряла рассудок, — промолвила Женевьева. В красных глазах умирающей ничто больше не свидетельствовало о наличии разума. Человеческую часть «новорожденной» выжгло болью.

Открылась дверь, и внутрь ворвались люди. Лестрейд уже повернулся, чтобы крикнуть им «Вон!», но вовремя проглотил слова.

— Мистер Борегар, сэр.

В помещение вошел хорошо одетый мужчина, которого Женевьева видела на дознании Лулу Шон, за ним проследовал доктор Сьюард. В коридоре столпились медсестры и санитары. Внутрь проскользнула Эмуорт и встала у стены. Женевьеве хотелось бы, чтобы та взглянула на Лиз.

— Инспектор, — начал Борегар. — Могу я…

— Для меня всегда радость помочь клубу «Диоген», — ответил Лестрейд тоном, предполагающим, что он бы с большим удовольствием плеснул сейчас кому-нибудь в глаза щелочью.

Мужчина кивнул, приветствуя «новорожденную» девушку:

— Кейт.

Та отошла в сторону, потупив глаза. Если она не была влюблена в Борегара, то Женевьева очень удивилась бы. Агент Клуба проскользнул между констеблей изящным движением, вежливым, но эффективным.

— Боже мой, — сказал он. — Разве для этой несчастной ничего нельзя сделать?

Дьёдонне подобная забота странным образом впечатлила. Борегар оказался первым, кто сказал, что Лиз Страйд надо хоть как-то помочь, а не только допросить.

— Слишком поздно, — объяснила Женевьева. — Она пытается обновить себя, но раны чрезвычайно обширные, а запасы ее энергии слишком скудны…

Порванная плоть вокруг распоротого горла женщины принялась вздыматься, но зарасти не смогла. Судороги Страйд стали более частыми.

— Доктор Сьюард? — Борегар решил узнать мнение врача.

Директор подошел к брыкающейся, бьющейся женщине. Женевьева не заметила его появления, но предположила, что, услышав новости, тот вернулся в Холл. Ей снова бросилось в глаза, насколько доктор не любит вампиров, хотя и тщательно это скрывает.

— Боюсь, Женевьева права. Несчастное создание. У меня наверху есть серебряные соли. Мы можем облегчить ее муки. Это будет самым добрым делом.

— Не раньше, чем она даст нам ответы, — вмешался Лестрейд.

— Ради бога, — встрял Борегар, — она — человек, а не улика.

— Другая женщина тоже будет человеком. Может, нам удастся спасти следующую. Или следующих.

Сьюард коснулся лба Лиз Страйд, посмотрел ей в глаза, которые уже превратились в красные мраморные шарики, и покачал головой. В следующую секунду у раненой откуда-то взялись силы. Она отбросила констебля Уоткинса и кинулась к директору, широко раскрыв челюсти. Женевьева оттолкнула Сьюарда с ее пути и пригнулась, уворачиваясь от разящих когтей женщины.

— Она меняется, — закричала Кейт.

Страйд выгнулась, ее позвоночник стал изгибаться, конечности втягиваться. Лицо превратилось в волчью морду, а из-под кожи пробились клочки шерсти.

Сьюард, присев, попятился к стене. Лестрейд приказал своим людям отойти подальше. Борегар потянулся, доставая что-то из-под плаща. Кейт прикусила костяшку пальца.

Лиз пыталась обернуться то ли волком, то ли собакой. Как сказала миссис Эмуорт, это был непростой трюк. Для него требовалась огромная концентрация и полное осознание самого себя. Ни того, ни другого явно не хватало разуму, пропитанному джином, или «новорожденной», корчащейся от смертельной боли.

— Адские муки, — пробормотал Уоткинс.

Нижняя челюсть Страйд выступила вперед, но оказалась слишком большой, чтобы нормально крепиться к черепу. Правая рука и нога усохли, тогда как левая сторона раздулась из-за пластин мускулов, нарастающих на кости. Одежда, испятнанная кровью, порвалась. Рана на горле заросла и изменилась, по краям разреза сияли новые желтые зубы. Когтистая лапа метнулась в сторону и зарылась в покрытую униформой грудь Уоткинса. Полутварь скрежещуще заверещала, причем звуки доносились из дыры в шее. Она подпрыгнула, разбросав полицейских, и неловко приземлилась, царапая пол и пытаясь дотянуться до Сьюарда рукой с ногтями, больше похожими на бритвы.

— В сторону, — приказал Борегар.

Человек из клуба «Диоген» держал в руке револьвер. Он взвел курок и тщательно прицелился. Страйд повернулась и посмотрела прямо в ствол.

— Это бесполезно, — запротестовала Эмуорт.

Лиз взвилась в воздух. Борегар нажал на спуск. Пуля пронзила сердце женщины и отбросила ее к стене. Она упала, безжизненная, прямо на Сьюарда, постепенно обретая прежнюю форму.

Женевьева вопросительно взглянула на Борегара.

— Серебряная пуля, — объяснил он безо всякой гордости.

— Чарльз, — выдохнула Кейт в ужасе. Дьёдонне подумала, что та сейчас упадет в обморок, но девушка удержалась на ногах.

Сьюард встал, стирая кровь с лица. Губы его сжались в белую линию, доктора трясло, он едва справлялся с отвращением.

— Ну, вы завершили дело Джека-Потрошителя, это факт, — пробормотал Лестрейд.

— Я не жалуюсь, — заметил Уоткинс с рассеченной грудью.

Женевьева склонилась над трупом и подтвердила смерть Лиз Страйд. В последней конвульсии рука жертвы — все еще частично волчья — взметнулась вверх и сомкнулась на ноге директора.

— Мне кажется, под конец ее сознание прояснилось, — сказал Борегар. — Она пыталась нам что-то сказать.

— И что вы предполагаете? — отозвалась Женевьева. — Имя убийцы — Сидни Брюк?

Борегар рассмеялся. Не-мертвые обычно юмора не любили.

— Навряд ли. Возможно, мистер Ботинк.

— Или это башмачник.

— У меня есть надежная причина верить, что Джон Пицер вне подозрений.

Труп увезли на телеге в морг, где его ждали жадные стервятники-медики и журналисты. Кейт Рид отправилась в «Кафе де Пари» телефонировать репортаж, получив строгий запрет упоминать имя Борегара. Клуб «Диоген» не жаловал внимания к своей деятельности, но по-настоящему Чарльза заботила Пенелопа. Он хорошо мог представить ее реакцию, если бы его участие в последних минутах Лиз Страйд стало известно публике. Это была другая сторона города, совершенно иная часть жизни Борегара. Пенелопа здесь не ходила и предпочла бы ничего не знать о ее существовании.

Он прошел весь путь между Бернер-стрит и Митр-сквер. Вампирша из Тойнби-Холла следовала рядом, явно не обращая большого внимания на бледное солнце, в отличие от Кейт вчера. В свете дня Женевьева Дьёдонне казалась привлекательной. Она одевалась как новая женщина: узкий пиджак и простое платье, удобные туфли на плоском каблуке, шляпа, больше похожая на берет, и накидка, достигающая талии. Если через год в Великобритании по-прежнему будет выборный парламент, то она захочет голосовать и, как подозревал Чарльз, явно не отдаст свой голос лорду Ратвену.

Они пришли к месту убийства Эддоус. Митр-сквер оказался площадью, которую со всех сторон окружало здание Большой синагоги, а попасть на нее можно было только через два узких прохода. Сейчас их перегораживали веревки, кровавое пятно охранял «теплый» полицейский. Несколько зевак слонялись поблизости, явно желая попасть в ряды подозреваемых. Ортодоксальный иудей — пейсы свисают перед ушами, борода до живота — пытался заставить каких-то темных личностей уйти от дверей храма.

Борегар поднял веревку и позволил Женевьеве пройти. Он показал визитку полицейским, те отдали честь. Вампирша осмотрела сумрачную площадь.

— А Потрошитель, похоже, быстро бегает, — сказала она.

Чарльз сверился с карманными часами.

— Мы обогнали его на пять минут, но знали, куда идем. Скорее всего, он не воспользовался кратчайшим путем, избегал главных улиц. Джек искал жертву.

— И уединения.

— А тут не слишком-то уединенно.

Из окон двора на площадь смотрело множество лиц.

— В Уайтчепеле люди давно научились многого не замечать.

Женевьева меряла шагами пространство, словно пыталась ощутить его.

— Прекрасное место, общедоступное, но закрытое. Идеально подходит для разврата под открытым небом.

— А вы не похожи на других вампиров, — заметил он.

— Это так, — согласилась она. — Надеюсь, что это так.

— Подобных вам называют старейшинами?

Женевьева похлопала себя по груди в области сердца:

— Прелестные шестнадцать лет на вид, но родилась я в 1416 году.

Борегар невероятно удивился:

— Значит, вы не…

— Не из кровной линии принца-консорта? Именно так. Моим отцом-во-тьме был Шанданьяк, а его матерью-во-тьме — леди Мелисса д'Акве, а ее…

— То есть все это, — он взмахнул рукой, — не имеет к вам никакого отношения?

— Все имеет отношение ко всем, мистер Борегар. Влад Цепеш — больное чудовище, и он распространяет заразу. Эта несчастная женщина сегодня утром — вот чего можно ожидать от его кровной линии.

— Вы — врач?

Она пожала плечами:

— За прошедшие годы я сменила немало профессий. Была шлюхой, солдатом, певицей, географом, преступницей. Выбирала занятие по обстоятельствам. Сейчас мне больше всего подходит поприще доктора. Мой отец, настоящий отец, был лекарем, а я ему помогала. Может, вы не знаете, но Элизабет Гарретт Андерсон и София Джекс-Блейк — не первые женщины, посвятившие себя медицине.

— С пятнадцатого века многое изменилось.

— Я это понимаю. Что-то такое читала в «Ланцете». Я не стану применять пиявки, разве только в особых случаях.

Борегар неожиданно понял, что ему нравится эта древняя девушка. Женевьева не походила ни на одну его знакомую, «теплую» или не-мертвую. То ли сознательно, то ли по необходимости женщины всегда стояли в стороне, наблюдая, отпуская замечания, но никогда не действуя. Чарльз подумал о Флоренс Стокер — та всегда притворялась, что понимает умных людей, которых развлекала, и обижалась, стоило кому-то не выполнить ее просьбу. Пенелопа же превратила подобное невмешательство в настоящее священнодействие, настаивая, чтобы неприятные новости держали подальше от ее бедной головки. Даже Кейт Рид, «новорожденная», сочувствующая суфражисткам, довольствовалась тем, что делала краткие заметки о жизни, но не участвовала в ней. Женевьева не была зрителем. Она чем-то напоминала Памелу. Та всегда хотела и требовала участия.

— Это политическое дело?

Борегар тщательно все обдумал, прежде чем ответить. Он не знал, насколько мог ей доверять.

— Я навела справки о клубе «Диоген», — объяснила Дьёдонне. — Вы — нечто вроде правительственного учреждения, не так ли?

— Я служу короне.

— А почему интересуетесь Потрошителем?

Женевьева встала над пятном, где умерла Кэти Эддоус. Полицейский отвернулся. На его шее виднелись красные отметины, бегущие от уха до воротника. Похоже, он недавно встречался с вампиром.

— Сама королева изъявила озабоченность. Если она распорядится, мы постараемся поймать убийцу, а потом…

— Потрошитель, наверное, какой-то анархист, — пустилась в размышления Женевьева. — Или твердолобый вампироненавистник.

— Последнее можно утверждать с определенной уверенностью.

— А почему все так уверены, что Джек «теплый»? — спросила Женевьева.

— Все жертвы — вампиры.

— Как и многие люди. Убитые также женщины, проститутки и практически нищенки. Возможно, их связывают воедино несколько условий. Потрошитель всегда наносит первый удар в горло, а это прием носферату.

Полицейский забеспокоился. Женевьева его беспокоила. Борегар заподозрил, что подобное впечатление она производила на многих.

Он обдумал ее теорию:

— Судя по данным, полученным после вскрытий, женщин никто не кусал и не обескровил. К тому же вампирская кровь не заинтересовала бы другого вампира.

— Это не совсем так, мистер Борегар. Вампиром можно стать, лишь испив кровь не-мертвого. Мы кусаем друг друга, хотя и редко. Иногда для того, чтобы установить превосходство внутри группы — так мелкий тиран собирает дань со своих подданных. Иногда подобные вливания бывают целительными для порченых линий. Естественно, порой взаимное кровопускание, как и всякое другое, может стать частью полового акта…

От такой прямоты Борегар зарделся. Лицо полицейского побагровело, он тер воспаленные раны.

— Кровная линия Влада Цепеша загрязнена, — продолжила она. — Чтобы пить из такого колодца, надо совсем обезуметь от болезни. Но в Лондоне полно хворых вампиров. Потрошитель легко может быть из их числа или из числа «теплых» ненавистников.

— Может, он хочет крови женщин, так как жаждет послесмертия. В ваших жилах течет фонтан молодости. Если наш Потрошитель «теплый», но страдает от какого-то недуга, он вполне мог отчаяться настолько, чтобы прибегнуть к таким мерам.

— Стать вампиром не так уж и сложно. Разумеется, многие люди в легкие пути не верят. В вашем предположении есть здравое зерно. Но зачем столько жертв? Одной матери-во-тьме вполне достаточно. И зачем убивать? Любая из этих женщин обратила бы его за шиллинг.

Они вышли с площади и направились в сторону Коммершиал-стрит. Географически та располагалась прямо в центре дела о Джеке. Поблизости убили Энни Чэпмен и Лулу Шон. Здесь же находился полицейский участок, где велось расследование, «Кафе де Пари» и Тойнби-Холл. Прошлой ночью Потрошитель, скорее всего, пересек эту улицу где-то к югу от Уайтчепел-Хай-стрит и Коммершиал-роуд и, возможно, даже направился по ней к Лаймхаузу и докам, пряча окровавленный нож под пальто. Ходили упорные слухи, что убийца был моряком.

— Может, он — просто безумец, — сказал Чарльз. — Орангутан с опасной бритвой, который убивает без всякой цели.

— Доктор Сьюард утверждает, что сумасшедшие не так просты. Действия душевнобольных могут показаться случайными и бессмысленными, но в них всегда есть некая схема. Если рассмотреть их с разных сторон, то рано или поздно начинаешь понимать, видеть мир как безумец.

— И потом мы сможем его поймать?

— Доктор Сьюард сказал бы «излечить».

Они прошли мимо листовки с именами последних преступников, отправленных на кол. Тайберн превратился в лес умирающих воров, гомосексуалистов и бунтарей.

Борегар задумчиво произнес:

— Боюсь, для этого безумца есть только одно лекарство.

На перекрестке Вентворт и Гоулстон-стрит, рядом с кварталом недавно отстроенных Образцовых зданий, столпились полицейские и чиновники. Там были Лестрейд с Эбберлайном, но все смотрели на тощего мужчину в шелковой шляпе и с печально обвисшими усами. Сэр Чарльз Уоррен, комиссар городской полиции, против воли приехал в самый презренный угол своих владений.

Борегар не спеша подошел к собравшимся, вампирша — вместе с ним. Судя по всему, обсуждали нечто важное. Лестрейд отодвинулся в сторону, пропуская их внутрь. Чарльз удивился, найдя лорда Годалминга среди гражданских сановников. «Новорожденный» носил шляпу с широкими полями, тень от которых скрывала лицо, и курил сигару.

— Кто этот человек? — сварливо осведомился сэр Чарльз, показывая на Борегара и игнорируя Женевьеву как нечто, не стоящее его внимания. — Вы, молодой человек, подите прочь. Это официальное дело. Быстрее, пошевеливайтесь!

Сделав себе репутацию на Каффирской войне, сэр Чарльз относился ко всем, кто не имел официальной должности, как к туземцам.

Годалминг объяснил:

— Мистер Борегар представляет интересы клуба «Диоген».

Комиссар проглотил раздражение. Его глаза слезились от утреннего солнца. Борегар понимал, почему полиции не нравилось присутствие начальника, но получил некоторое удовлетворение, вызвав неудовольствие сэра Чарльза.

— Очень хорошо, — сказал Уоррен. — Уверен, вашему благоразумию можно доверять.

Лестрейд сделал за спиной комиссара такое лицо, словно ему стало противно. Сэр Чарльз терял поддержку собственных людей.

— Холс, — попросил инспектор, — покажите нам, что вы нашли.

Около двери стоял упаковочный ящик. Детектив-констебль Холс поднял самодельную загородку. Оттуда вырвалась крыса размером с мяч для регби и метнулась прочь, пробежав между начищенными ботинками комиссара, пища так, словно водили ржавыми гвоздями по грифельной доске. На стене кто-то мелом сделал надпись, светло-серая, она ярко выделялась на фоне черных кирпичей, глася:

— Очевидно, вампиров следует за что-то винить, — проницательно сделал вывод комиссар.

Холс протянул потрепанный кусок грязно-белой ткани, запятнанный кровью.

— Это торчало в проходе, сэр. Обрывок передника.

— Его носила Эддоус, — сказал Эбберлайн.

— Вы уверены? — спросил сэр Чарльз.

— Это еще не проверено. Но я только что из морга на Голденлейн и видел там оставшуюся часть. Такие же пятна, та же линия разрыва. Они совпадают, как кусочки мозаики.

Сэр Чарльз бессловесно заурчал.

— А не может Потрошитель быть одним из нас? — спросил Годалминг, как будто слова Женевьевы эхом донеслись до него.

— Одним из вас, — пробормотал Борегар.

— Потрошитель явно хочет сбить нас со следа, — встрял Эбберлайн. — Это образованный человек, который пытается заставить полицию думать, что он — неграмотный. Всего одна орфографическая ошибка и двойное отрицание, которое последний торговец использовать не будет.

— Как и в письме Джека-Потрошителя? — спросила Женевьева.

Эбберлайн задумался:

— Лично я считаю, что тогда постарался какой-то умный зазывала из «Уайтчепел Стар», решил поднять продажи глупой шуткой. А тут другой почерк, и это — Потрошитель. Слишком близко для простого совпадения.

— Вчера надписи не было? — спросил Борегар.

— Патрульные клянутся, что нет.

Констебль Холс согласился с инспектором.

— Сотрите ее, — приказал сэр Чарльз.

Никто даже не пошевелился.

— Толпа будет бесчинствовать, поднимется восстание, на улицах воцарится хаос. Нас по-прежнему мало, а «теплых» — много.

Комиссар собственным платком стер надпись. Никто не возражал против уничтожения улики, но Борегар заметил, как детективы обменялись взглядами между собой.

— Ну вот, дело сделано, — заявил сэр Чарльз. — Иногда создается впечатление, что мне все приходится делать самому.

Борегар увидел его недалекую запальчивость, которая сходила за стойкость и отвагу в Рорке-Дрифте или Лакхнау, и понял, как сэр Чарльз мог принять решение, обернувшееся Кровавым воскресеньем.

Сановники двинулись прочь, обратно к своим кэбам, клубам и комфорту.

— Я увижу вас с Пенни у Стокеров? — спросил Годалминг.

— Когда это дело подойдет к концу.

— Передай мои наилучшие пожелания своей невесте.

— Разумеется.

Артур последовал за сэром Чарльзом. У стены остались только полицейские.

— Надпись должны были сфотографировать, — сказал Холс. — Это же улика. Улика, черт побери.

— Успокойся, паренек, — урезонил его Эбберлайн.

— Так, — распорядился Лестрейд. — Я хочу, чтобы к закату солнца в камерах не осталось ни единого свободного места. Тащите за решетку каждую проститутку, сутенера, бандита, карманника. Угрожайте им чем угодно. Кто-то что-то знает, и рано или поздно кто-нибудь да заговорит.

Такой план явно не порадует Лаймхауз. Более того, Лестрейд ошибался. Борегар достаточно высоко оценивал криминальное сообщество: если какой-нибудь преступник хоть что-то знал бы о Потрошителе, он немедленно сообщил бы об этом Чарльзу. Борегар уже получил несколько телеграмм, где говорилось, какие линии расследования бесплодны. Теневая империя уже проверила и исключила несколько ниточек, к которым полиция только подбиралась. В Круге состояло больше первоклассных умов, чем среди тех, кто сегодня собрался на Гоулстон-стрит, и это несколько тревожило.

Вместе с Женевьевой Борегар проследовал назад по Коммершиал-стрит. Стоял поздний вечер, и Чарльз не спал уже полтора дня. Разносчики газет продавали специальные издания. После письма, подписанного Джеком-Потрошителем, и двух свежих убийств новостная истерия достигла своего пика.

— Что вы думаете об Уоррене? — спросила Женевьева.

Борегар решил промолчать, но Дьёдонне все поняла мгновенно. Она была из тех самых вампиров, и Чарльз подумал, что в ее компании следует проявлять осмотрительность даже в собственных мыслях.

— Я тоже так считаю, — заметила старейшина. — Совершенно неподходящий человек для такой должности. Ратвен должен это понимать. Но все равно он лучше, чем карпатский маньяк.

Удивленный, Борегар предположил:

— Вас послушать, можно подумать, что вы предвзято настроены по отношению к вампирам.

— Мистер Борегар, я окружена потомством принца-консорта. Слишком поздно жаловаться, но Влад Цепеш — едва ли лучший представитель нашего вида. Мало кто не любит еврейских или итальянских дегенератов больше, чем еврей или итальянец.

Когда солнце село, Борегар выяснил, что остался с Женевьевой один.

— Вот так, — сказала она, снимая шляпу и расправляя волосы цвета меда, — лучше.

Дьёдонне, казалось, потянулась, как кошка на солнце. Он чувствовал ее возрастающую силу. Ее зрачки слегка сверкали, а улыбка стала почти лукавой.

— Кстати говоря, а кто такая Пенни?

Борегару стало интересно, чем сейчас занимается Пенелопа. Он не видел ее со времени их ссоры несколько дней назад.

— Мисс Пенелопа Чёрчвард, моя невеста.

Прочитать выражение лица Женевьевы он не смог, но вообразил, что ее глаза чуть сузились.

— Невеста? Брак долго не продлится.

Такое оскорбление невероятно возмутило Чарльза.

— Прошу прощения, мистер Борегар. Но поверьте мне, я это знаю. Ничто не вечно.

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

«Моя дорогая мадемуазель Дьёдонне — гласила записка, доставленная уважаемым Недом, — в связи с нашими изысканиями мне предстоит встреча, и я бы хотел, чтобы на ней присутствовал вампир. Не могли бы вы уделить мне время сегодня вечером? За вами в Уайтчепел будет выслан кэб. Об остальном — позже. Борегар».

Кончилось тем, что экипаж привез самого Чарльза Борегара, свежевыбритого, одетого с иголочки, шляпа на коленях, трость прислонена к бедру. Он уже привык к вампирскому распорядку суток, осознала Женевьева, спит днем и работает ночью. Чарльз дал кэбмену адрес на другом конце города. Коляска приятно покачивалась на рессорах, выезжая из Ист-Энда.

— Ничто так не успокаивает, как внутреннее убранство кэба, — заявил Борегар. — Это миниатюрная крепость на колесах, чрево комфорта во тьме.

Ее спутник явно был склонен к поэтическому образу мыслей, и Женевьева обрадовалась, что перед поездкой позаботилась о своем внешнем виде. Во дворец ее бы не пустили, но по крайней мере костюм не вызывал откровенной враждебности со стороны представителей мужского пола. Она надела бархатный плащ и подходящий по цвету шарф, долго расчесывала волосы, и теперь те свободно спадали на плечи. Джек Сьюард сказал, что она прекрасно выглядит, и ей пришлось поверить ему на слово, так как потешить тщеславие, посмотревшись в зеркало, Женевьева не могла.

— А вы сегодня по-другому выглядите, — заметил Чарльз.

Она улыбнулась, стараясь не показать ему зубы.

— Боюсь, в этой одежде я едва могу дышать.

— А я думал, вам не нужно дышать.

— Распространенное заблуждение. Те, кто ничего не знает, склонны верить в совершенно противоположные крайности. С одной стороны, нас можно распознать по тому, что мы не дышим. С другой стороны, у вампиров самое зловонное дыхание, какое только можно представить.

— Разумеется, вы правы. Мне никогда не приходило это в голову.

— Мы — совершенно естественные существа, как и все остальные, — объяснила она. — Здесь нет никакой магии.

— А как же зеркала?

Подобные разговоры всегда сводились к этому вопросу. Ответа на него не было ни у кого.

— Может, немного магии все же есть, — сказала Женевьева, едва не сомкнув большой и указательный пальцы. — Совсем чуть-чуть.

Чарльз улыбнулся. Он делал это редко, но улыбка его украшала. Борегар что-то скрывал. Женевьева не могла прочесть его мысли, но чувствовала их. Член клуба «Диоген» явно не желал открывать свой разум посторонним. Такой навык не приходит сам собой; должно быть, этому он научился за годы на тайной службе Ее Величества. Дьёдонне поняла, что обходительному джентльмену не впервой хранить секреты.

— Вы сегодня читали газеты? — спросил он. — От Джека-Потрошителя пришло еще одно сообщение. Открытка.

— «В этот раз двойное событие», — процитировала она.

— Почти. «Не хватило времени послать полиции уши».

— Он пытался отрезать Кэти ухо?

Борегар, по-видимому, наизусть выучил отчет доктора Гордона Брауна.

— Там была рана, но, скорее всего, случайная. Лицо Эддоус страшно изувечили. Даже если наш сочинитель — не убийца, осведомлен он лучше многих.

— И кто тогда? Журналист?

— Возможно. Необычен тот факт, что письма отослали в Центральное агентство новостей, сделав их доступными для всех газет. За пределами репортерского круга немногие знают, что такое агентство новостей. А если бы послания оказались в каком-то конкретном издании, то весь успех от «сенсации» достался бы конкретным людям.

— И они бы попали под подозрение?

— Именно.

Кэб уже въехал в город. Здесь ничего не напоминало Уайтчепел: чистые широкие улицы хорошо освещались, дома находились далеко друг от друга, и между ними были высажены деревья и разбиты газоны. Правда, на одной площади Женевьева заметила три тела, пронзенных колами. В кустах вокруг казненных бегали дети, играя в прятки, красноглазые вампирчики искали своих пухлых приятелей и любовно кусали их заостренными зубками.

— А к кому мы едем? — спросила она.

— К тому, кто вам явно понравится. К доктору Генри Джекилу.

— Исследователю? Он был на дознании по делу Лулу Шон.

— Именно к нему. У доктора нет богов, кроме Дарвина и Хаксли. Магия не переступает порог его дома. Кстати говоря о пороге дома, надеюсь, мы приехали.

Экипаж остановился. Чарльз выбрался наружу и помог Женевьеве спуститься. Она вовремя вспомнила, что должна подобрать платье и разгладить его, покинув повозку. Борегар велел кучеру подождать.

Они оказались на площади со старинными, приятными на вид особняками, которые раньше по большей части принадлежали аристократам, теперь же здания пустили на квартиры и комнаты для людей всех слоев и занятий: граверов карт, архитекторов, карпатцев, юристов, занимающихся разными, не совсем законными делами, и агентов всяких темных предприятий. Тем не менее второй от угла дом по-прежнему занимал лишь один человек; Чарльз постучался именно в его дверь, всем своим видом говорившую о богатстве и устроенности хозяина, хотя сейчас она скрывалась во мраке, на крыльцо падали лишь блики света, пробивающегося сквозь фрамугу. Открыл пожилой слуга. Борегар показал свою визитную карточку, с помощью которой, как уже поняла Женевьева, в королевстве можно было пройти куда угодно.

— А это мисс Дьёдонне, — объяснил Чарльз, — старейшина.

Слуга бросил на нее взгляд и впустил посетителей в большой, удобный зал с низким потолком, убранный флагами и обставленный дорогими дубовыми шкафами. Как это принято в загородных поместьях, комнату обогревал открытый камин.

— Доктор Джекил в своей лаборатории с еще одним джентльменом, сэр, — сказал слуга. — Я сообщу о вашем приходе.

Он исчез в другой части дома, оставив Женевьеву и Чарльза. В темноте вампирша видела более отчетливо. От мерцания огня на отполированных шкафах мелькали странные формы, а на потолке сгущались внушающие тревогу тени.

— А доктор Джекил явно не доверяет лампам накаливания, — прокомментировала Дьёдонне.

— Это старый дом.

— Я ожидала, что человек науки станет жить среди сияющих аппаратов будущего, а не таиться во тьме прошлого.

Чарльз пожал плечами и оперся на трость. Вернулся слуга и повел их в заднюю часть дома. Они миновали крытый двор и подошли к хорошо освещенному зданию, примыкавшему стеной прямо к особняку Джекила. Открылась дверь, обитая красным сукном, и изнутри донеслись голоса.

Чарльз отступил в сторону и позволил своей спутнице войти первой. Лаборатория оказалась похожим на анатомический театр помещением с высоким потолком, ее стены скрывали книжные полки и карты, вокруг располагались столы и скамьи с затейливо расставленными трубками, горелками и ретортами. Воздух здесь сильно пах мылом, но, несмотря на постоянную уборку, другие, не столь приятные ароматы так и не исчезли.

— Пул, благодарю вас, — сказал Джекил, отпуская слугу.

Тот ушел в главный дом, и, как показалось Женевьеве, на лице его было написано выражение явного облегчения. Доктор же разговаривал с широкоплечим, преждевременно поседевшим мужчиной.

— Мистер Борегар, добро пожаловать, — поприветствовал их Джекил. — Мисс Дьёдонне.

Он слегка поклонился и вытер руки о кожаный фартук, оставив на нем липкие пятна.

— Это мой коллега, доктор Моро.

Седовласый гость поднял руку в приветствии и сразу произвел на Женевьеву самое неприятное впечатление.

— Мы говорили о крови.

— Это предмет немалого интереса, — рискнул заметить Чарльз.

— Именно так. Первостепенного интереса. У Моро есть радикальные идеи касательно ее классификации.

Двое ученых стояли у верстака, где на промасленной ткани лежали останки костей и праха, своим расположением грубо напоминающие очертания человека: выгнутый обломок, скорее всего, бывший лбом, несколько желтых зубов, палки-ребра и рассыпчатое вещество красно-серого цвета, происхождение которого Женевьева, к сожалению, знала очень хорошо.

— Это был вампир, — сказала она. — Старейшина?

«Новорожденный» не разложился бы столь полно. Шанданьяк обратился в прах именно таким образом. Ко времени разрушения ему уже исполнилось более четырехсот лет.

— Нам повезло, — объяснил Джекил. — Граф Вардалек совершил преступление против принца-консорта и был казнен. Как только я прослышал об этом деле, то сразу же подал заявку на останки. Возможность оказалась бесценной.

— Вардалек?

Джекил отмахнулся от имени:

— Карпатец, я полагаю.

— Я его знала.

На минуту доктор несколько растерял свой научный энтузиазм:

— Я глубоко сожалею и прошу прощения за недостаточную тактичность…

— Все в полном порядке, — сказала она, представив раскрашенное лицо венгра, натянутое на останки черепа. — Мы не были близки.

— Нам нужно изучить вампирскую физиологию, — заявил Моро. — Решить множество интересных вопросов.

Чарльз небрежным взглядом окинул лабораторию, осматривая идущие эксперименты. Прямо перед ним в мензурку капала грязная жидкость и, слабо шипя, превращалась в пурпурную пену.

— Видите, — сказал Джекил Моро. — Осадок реагирует нормально.

Седовласый ученый ничего не ответил. По-видимому, данное свидетельство сыграло не в его пользу.

— Наш интерес, — начал Чарльз, — имеет не столько научную природу, сколько криминологическую. Мы расследуем уайтчепельские убийства. Дело Джека-Потрошителя.

Джекил промолчал, ничем не выдав своего внимания.

— Вы же проявляли к нему интерес, не так ли? Посещали дознания? — продолжил Борегар.

Доктор признался, что посещал, но больше ничего не сказал.

— И к каким заключениям пришли?

— Об убийце? К немногим. Моя точка зрения заключается в том, что все мы, если освободить нас от пут цивилизованного поведения, способны на любые крайности.

— Человек по существу своему зверь, — заметил Моро. — В этом его тайная сила.

Он сжал волосатые кулаки. Женевьева поняла, что ученый необычайно силен физически. В его телосложении было что-то от обезьяны. Он мог легко перерезать горло или быстро вскрыть женщину, серебряным лезвием прорезав неподатливое мясо и распилив кости.

— Гораздо больший интерес, — продолжил Джекил, — для меня представляют жертвы. «Новорожденные». Большинство из них умирают, как вы знаете.

Женевьева его понимала.

— Потенциально вампиры бессмертны. Но это бессмертие хрупко. Что-то внутри толкает не-мертвых к саморазрушению.

— Это оборотни, — сказал Моро. — Они — эволюция, повернутая вспять, атавизм. Человечество стоит на вершине параболы жизни, а вампиры — это шаг за борт, первая ступенька на пути к дикости.

— Доктор Моро, — заметила Женевьева, — если я вас правильно поняла, то мне сейчас следует оскорбиться.

В разговор встрял Джекил:

— А, мисс Дьёдонне, вам как раз не стоит. Вы — самый невероятный случай, который только можно представить. Своим длительным существованием вы доказываете, что вампирам не нужно спускаться вниз по эволюционной лестнице. Мне бы хотелось тщательно вас изучить. Вполне возможно, что вы — усовершенствованная версия человека.

— Я не чувствую себя идеалом.

— И не будете, пока мир вокруг вас не станет безупречным. Если мы сумеем определить факторы, отличающие старейшину от «новорожденного», то пустому расточительству жизни придет конец.

— «Новорожденные» подобны юным черепахам, — сказал Моро. — Сотни выбираются из яиц, но только немногие доползают до моря, не попав в клюв птицам.

Чарльз внимательно слушал, позволив вампирше вести разговор с учеными. Женевьеве стало любопытно, что же он собирается у них выведать.

— Мне бы не хотелось противоречить лестному предположению, что я — венец Божьего замысла, но, насколько известно, общепринятое научное мнение заключается в том, что вампиры — это не отдельный вид людей, а скорее, паразитический отросток на нашем семейном древе, существующий исключительно благодаря пище, украденной у «теплых» кузенов, так?

Несмотря на свою холодность, Джекил, казалось, разозлился.

— Я несколько разочарован тем, что вы до сих пор придерживаетесь столь устаревших представлений.

— Я всего лишь придерживаюсь их, доктор. Я не прошу их переезжать в мой дом.

— Она всего лишь пытается вызвать тебя на спор, Генри, — объяснил Моро.

— Разумеется, простите меня. Можно ответить просто: вампиры пьют человеческую кровь, но являются паразитами не больше, чем люди, поедающие мясо животных.

Последние два дня Женевьева спала и сейчас чувствовала, как щекочет горло красная жажда — верный признак того, что надо кормиться, иначе силы иссякнут.

— Некоторые из нас называют вас «скотом». Лежащий здесь пыльный джентльмен был известен тем, что злоупотреблял этим термином.

— Я понимаю.

— Вардалек был надменной карпатской свиньей, доктор. Уверяю вас, что я не отношусь к «теплым» с таким презрением.

— Рад слышать, — встрял Чарльз.

— Никто из вас не желает получить Темный Поцелуй? — спросила она. — Разумеется, в целях исследования это было бы логичным шагом.

Джекил покачал головой.

— Мы хотим изучить явление вампиризма, отстранившись от него. Оно может быть лекарством от смерти, но в девяти из десяти случаев оказывается смертельным ядом.

— Принимая во внимание жизненную важность предмета, можно только удивиться, насколько плохо он изучен, — заметил Моро. — Дона Августина Калме до сих пор цитируют в качестве авторитетного источника…

Калме написал «Трактат о вампирах Венгрии и прилежащих к ней областей», впервые опубликованный в 1746 году, — собрание полуподтвержденных слухов и грубо приукрашенных народных сказок.

— Даже покойный и часто поминаемый дурным словом профессор Ван Хелсинг был в основном последователем Калме, — продолжил Джекил.

— А вы, джентльмены, хотите стать Галилео и Ньютоном в изучении вампиризма?

— Репутация не важна, — сказал Моро. — Любой шут может ее купить. Посмотрите на Королевское общество — и увидите, что все они, неважно, «теплые» или не-мертвые, лишь стая лысых бабуинов. В науке главным является доказательство. И вскоре мы его добудем.

— Доказательство чего?

— Человеческого потенциала к совершенствованию, мисс Дьёдонне, — заявил Джекил. — У вас хорошее имя. Вы действительно даны нам Богом. Если бы мы все смогли стать такой, как вы…

— Если все станут вампирами, то чем они сами будут кормиться?

— Боже, мы ввезем африканцев или туземцев с островов южных морей, — воскликнул Моро так, словно рассказывал какому-то невеже, что небо голубое. — Или же поднимем зверей до человеческого состояния. Если вампиры умеют изменять форму, то этой способностью могут обладать и другие существа.

— Есть и африканские вампиры, доктор Моро. Принц Мамувалде очень уважаем в наших кругах. Даже в южных морях у меня есть родственники и подобные мне…

В глазах Джекила Женевьева увидела нездоровое мерцание. То же самое читалось и в яростном взгляде Моро: неистовую жажду Прометея, жажду поглотить пламя знания.

— Какой холодной темной тишиной обернется совершенство, — сказала Женевьева. — Мне кажется, что абсолютное и всеобщее улучшение будет очень похоже на смерть.

— Неожиданно я стала с теплотой, даже нежностью относиться к дону Августину Калме, — сказала Женевьева, сев ближе к своему спутнику.

Кучер Клейтон возил Чарльза всю ночь, а потому без какой-либо подсказки направил кэб в сторону Уайтчепела. После неожиданной поездки в Лаймхаус Чарльз с удовольствием ездил по Лондону с проверенным человеком, который работал на клуб «Диоген».

— Множество блестящих людей казались их современникам сумасшедшими. — Борегар удивился тому впечатлению, которое на вампиршу произвели ученые.

— У меня нет современников, — ответила та. — Кроме Влада Цепеша, а с ним я никогда не встречалась.

— Но вы же понимаете, что я имею в виду?

Глаза Женевьевы сверкнули:

— Разумеется, Чарльз…

Она постоянно обращалась к нему по имени. С любой другой дамой это могло показаться непривычным, но было бы полным абсурдом настаивать на соблюдении условностей этикета, общаясь с женщиной, которая годилась Чарльзу в десятикратные прабабушки.

— Возможно, эти убийства — всего лишь эксперименты, — продолжила она. — Когда доктору Ноксу понадобились трупы, он не слишком заботился о том, где их брали; доктору Джекилу и доктору Моро нужны тела не-мертвых, и эти двое явно не побрезгуют собрать их прямо с улиц Уайтчепела.

— Моро был замешан в каком-то скандале с вивисекцией пару лет назад. Нечто совершенно отвратительное с участием освежеванной собаки.

— Могу в это поверить. Под его белым халатом скрывается настоящий троглодит.

— И он — человек немалой силы. Говорят, мастерски обращается с кнутом. И по миру поездил.

— Но вы же не считаете его нашим убийцей?

Борегар слегка удивился тому, что оказался настолько предсказуемым.

— Не считаю. Во-первых, он — гениальный хирург, это общеизвестно.

— А Джек-Потрошитель много знает об устройстве тела, но с внутренностями обращается с изысканностью пьяного мясника, разделывающего свиную тушу.

— Именно.

Чарльз привык к тому, что ему всегда приходится все объяснять. Теперь же, когда он оказался рядом с женщиной, которая с легкостью следовала за ходом его мысли, новые ощущения освежали, если не пугали.

— А не мог он намеренно подпортить работу, чтобы отвести от себя подозрения? — спросила она, а затем сама же себе и ответила: — Нет, если Моро настолько безумен, чтобы убивать ради опытов, он бы не стал рисковать результатом исследований ради намеренной неряшливости. Будь он Потрошителем, то похищал бы жертв, перевозил их в безопасное место и там уже оперировал бы в свое удовольствие.

— Всех девушек убили там же, где нашли.

— И быстро, чуть ли не в панической спешке. Здесь не просматривается никакого «научного метода».

Вампирша закусила губу и на мгновение превратилась в серьезную шестнадцатилетнюю девочку, одетую в платье старшей, более легкомысленной сестры. Затем древний разум вернулся.

— Значит, ваш подозреваемый — доктор Джекил?

— Он химик-биолог, а не анатом. Я не очень разбираюсь в этой области, но с его статьями справился. У него довольно странные идеи. Последней публикацией была «О строении тканей вампиров».

Женевьева обдумала такую возможность.

— Мне трудно представить его в этой роли. Рядом с Моро он кажется таким… таким безобидным… Напоминает священника. И он слишком старый. Я не могу представить себе, как он бегает ночью по улицам, да и Потрошитель явно сильнее, чем Джекил.

— Но что-то в нем есть.

Она на секунду замолчала.

— Да, вы правы. Что-то в нем есть. Полагаю, Генри Джекил — не убийца. Но какая-то черта в нем не дает мне покоя.

Борегар мрачно усмехнулся тому, что его подозрения подтвердились.

— За ним стоит понаблюдать.

— Чарльз, вы используете меня в качестве ищейки?

— Думаю, да. Вы возражаете?

— Гав-гав, — сказала она, хихикая. Когда Женевьева смеялась, ее верхняя губа хищно задиралась над острыми зубами. — Помните, мне нельзя верить. Я говорила, что война кончится к зиме.

— Какая война?

— Столетняя.

— Хорошее предположение.

— Однажды я оказалась права. Но тогда мне уже было все равно. Кажется, к тому времени я очутилась в Испании.

— Изначально вы были француженкой. А почему жили не во Франции?

— Тогда Франции принадлежала Англии. Говорят, именно из-за этого и разгорелась война.

— Так вы были за нас?

— Вот уж точно нет. Но это произошло давным-давно, в другой стране, и та девочка исчезла в прошлом.

— Уайтчепел — очень странное место для такой, как вы.

— В Уайтчепеле полно француженок. Половина filles de joie[21] на улицах называет себя «Фифи Лятур».

Он снова рассмеялся.

— А ваша семья, должно быть, тоже приехала из Франции, месье Борегар, но живете вы на Чейни-уок.

— Карлейлю эта улица нравилась.

— Я как-то встречала Карлейля. И многих других. Великих и хороших, безумных и плохих. Иногда я боялась, что кто-нибудь меня выследит по упоминаниям в мемуарах, которых немало накопилось за века. Выследит и уничтожит. Ничего худшего со мной произойти не могло. Так убили мою подругу Кармиллу. Она была сентиментальной девочкой, страшно зависимой от «теплых» любовников, но не заслуживала того, чтобы ее пронзили колом, обезглавили и оставили плавать в гробу, полном ее собственной крови. Полагаю, больше мне не стоит думать о подобной мрачной судьбе.

— А что вы делали все эти годы?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Спасалась бегством? Ждала? Старалась поступать правильно? Как вы думаете, я — хороший человек? Или плохой?

Ответа Женевьева не ожидала. Смесь меланхолии и горечи в ее исполнении казалась неожиданно забавной. Чарльз подумал, что такая веселость помогает ей жить, справляться со столетиями, что отягощали Дьёдонне, как Джейкоба Марли — его цепи.

— Приободритесь, старина, — воскликнул Борегар. — Генри Джекил считает вас совершенной.

— Старина?

— Это всего лишь выражение.

Женевьева грустно хмыкнула:

— А разве это не так? Я ведь действительно старина.

Чарльз не понимал тех чувств, которые испытал в ее присутствии, он нервничал, но одновременно испытывал восторг. Словно пребывая в постоянной опасности, он учился сохранять хладнокровие под непрекращающимся огнем. Когда Борегар находился рядом с Женевьевой, он как будто делил с ней общую тайну. Что бы Памела подумала о вампирше? Его жена всегда была проницательной: даже когда агония ножами вонзалась в нее, он не смог ее обмануть, хотя до самого конца говорил, что все будет хорошо, что она снова увидит собственный дом. Памела мотала головой, ничему не верила и требовала выслушать ее. Она не могла смириться с приближением смерти; злилась, причем не на дурака-доктора, а на себя, на собственное тело, которое подвело и ее, и ребенка. Ярость горела в ней лихорадочным огнем. Держа жену за руку, Чарльз чувствовал это. Памела хотела что-то сказать ему, но не успела, умерла; с тех самых пор Борегар бередил рану, пытаясь понять, что за мысль пришла ей на ум в последнюю минуту, мысль, которую она так и не смогла облечь в слова.

— Я люблю тебя.

— Что?

Щеки Женевьевы блестели от слез. Прямо сейчас она казалась моложе собственного лица.

— Вот что она говорила, Чарльз. «Я люблю тебя…» Вот и все.

В гневе он схватил трость и большим пальцем сдвинул рычажок на рукояти. Заблестело серебро. Дьёдонне резко выдохнула.

— Извини, извини, — сказала она, склоняясь к нему. — На самом деле, я не такая. Я не подглядываю. Это было… — Она плакала навзрыд, слезы пятнали бархатный воротник. — Это было так явственно, Чарльз. — Женевьева качала головой и одновременно улыбалась. — Это чувство лилось из твоего разума. Обычно впечатления очень смутные. Но сейчас картинка оказалась предельно ясной. Я знала, что ты испытывал… О Господи, Чарльз, мне так жаль, я не понимала, что делала, пожалуйста, прости меня… и то, что она чувствовала. Это был голос, он резал, как нож. Как ее звали?

— Пен… — Борегар сглотнул. — Памела. Моя жена, ее звали Памела.

— Памела. Да, Памела. Я слышу ее голос.

Холодные руки сомкнулись вокруг его ладоней, вынудив отложить трость. Лицо Женевьевы оказалось совсем близко. Красные точки плавали в глубине ее глаз.

— Ты — медиум?

— Нет, нет, нет. Ты не дал ране зарасти, постоянно думал о тех словах, и они по-прежнему внутри тебя, их можно прочитать.

Вампирша была права. Борегар сам давно мог понять, что хотела сказать Памела, но не позволял себе услышать ее голос. Чарльз, осознавая всю опасность такой поездки, взял жену в Индию. Чарльз должен был отправить ее домой, как только стало известно, что она носит ребенка. Случилась ссора, Памела настояла на своем, и Чарльз позволил ей остаться, не вынудил вернуться в Англию. Он проявил слабость и не заслужил этих последних слов. Не заслужил быть любимым.

Женевьева улыбалась сквозь слезы.

— Здесь нет твоей вины. Она злилась. Но не на тебя.

— Я никогда не думал…

— Чарльз…

— Хорошо, я никогда не осознавал на самом деле…

Она прикоснулась к лицу Борегара, потом убрала руку, а на подушечке ее пальца осталась, застыв, слеза. Чарльз вытащил платок и протер глаза.

— Я знаю, на что она злилась, Чарльз. На смерть. Из всех людей — я понимаю. Думаю, она бы мне понравилась, я бы полюбила ее, твою жену.

Женевьева слизнула языком каплю, слегка вздрогнув. Вампиры могли пить слезы.

Что Памела сказала бы о Женевьеве, едва ли имело значение. А вот что подумает Пенелопа, было действительно важным. Неожиданно Борегар почувствовал, как неприятно засосало в груди.

— Я вправду не хотела, чтобы это произошло, — сказала Дьёдонне. — Еще решишь, что я — настоящая плакса.

Она взяла платок и насухо промокнула глаза, потом взглянула на влажную ткань.

— Прекрасно, прекрасно, — протянула Женевьева. — Соленая вода.

Чарльз удивился.

— Обычно я плачу кровью. Это не очень привлекательно. Сплошные зубы и чешуя, как у всякого порядочного носферату.

Теперь уже он взял ее за руку. Боль памяти проходила; каким-то образом Чарльз стал сильнее.

— Женевьева, ты постоянно себя недооцениваешь. Помни, я доподлинно знаю, что ты не представляешь, как выглядишь.

— Я помню какую-то девочку: ноги, как у утки, губами нормально не закрываются, хотя глаза красивые. Я не уверена, но надеюсь, что это была моя сестра. Ее звали Сирьель, она вышла замуж за брата одного из маршалов Франции и умерла прабабушкой.

Ее чувства вновь обострились, она полностью овладела собой. Только еле заметная краснота на шее выдавала былое смятение, но и та исчезала, словно лед под солнечными лучами.

— Теперь моя семья распространилась по всему земному шару, прямо как христианство. Мне кажется, что любой живой человек как-то со мной связан.

Чарльз попытался рассмеяться, но Женевьева снова стала серьезной.

— Я не люблю себя, когда изливаю душу, Чарльз. Приношу свои извинения за то, что смутила тебя.

Их отношения изменились. Борегар покачал головой, но не мог сказать с уверенностью, что произошло: то ли рухнула стена, то ли оборвалась связующая нить.

Слеза Чарльза все еще пощипывала ей язык. Женевьева не хотела пробовать его горе на вкус, но не смогла сдержаться. В столь преклонном возрасте она вдруг стала настоящей сумасбродкой и иногда с трудом себя понимала. Многие старейшины сходили с ума. Как Влад Цепеш. От Борегара ей досталось воспоминание. Хватка тонкой руки, запах умирающей крови, жар и грязь далекой страны, женщина свирепо билась со смертью, сражалась за возможность подарить новую жизнь этому миру. Чужие чувства, чужая боль. Женевьева не могла забеременеть, не могла родить. Могла ли она называть себя живой или вообще женщиной? Говорили, вампиры бесполы, их сексуальные способности столь же необходимы, как глаза на крыльях павлина. Конечно, Дьёдонне получала удовольствие от занятий любовью, но те не шли ни в какое сравнение с кормлением.

И все это от одной слезы. Женевьева сглотнула и облизала нёбо, пока вкус чужих чувств еще не прошел.

— Мы почти рядом с Тойнби-Холлом, — сказал Чарльз.

Они добрались до рынка Спиталфилдз, ехали по Лэмб-стрит, уже показался перекресток с Коммершиал-стрит. Рынок, открытый до самого рассвета, был хорошо освещен и забит народом, над ними витали знакомые шумы и запахи.

Неожиданно экипаж накренился и резко остановился. Женевьеву бросило вперед, прямо на деревянный щит, прикрепленный в передней части кэба, и она очутилась на крохотном полу между сиденьями, стоя на коленях. С такого положения из окон ничего не было видно. Лошадь ржала в панике, возница старался ее успокоить, окрикивая и натягивая вожжи.

Произошло что-то крайне неприятное.

Ржание прекратилось одновременно с ужасным рывком. Кэбмен выругался, а прохожие закричали от ужаса. Лицо Чарльза окаменело. Он превратился в солдата за секунду до атаки. Вампирша множество раз видела такое выражение у людей, которым вскоре было суждено умереть. Из ее рта закапала слюна, клыки Женевьевы вытянулись, она приготовилась то ли нападать, то ли защищаться.

На кэб сверху обрушился тяжелый удар. Женевьева взглянула вверх. Пять желтых пальцев, чьи ногти походили на крючковатые ножи, пронзили дерево. Они сомкнулись костисто-суставчатыми червями, и кулак вырвал часть крыши вокруг люка. Сквозь расколотый разрыв она разглядела волну желтого шелка. Прыгающий преследователь вернулся. Морщинистое лицо приблизилось к дыре, рот раскрылся, открывая ряды миножьих зубов. Они росли и росли, рассекая щеки, обнажая блестящие от влаги мясистые десны. Старейшина лязгнул, губы его полностью иссохли, редкие усы торчали прямо из обнаженной, влажной плоти.

Руки схватились за обе стороны дыры и оторвали еще один кусок дерева. Посыпались слои лакированных досок, которыми был обшит экипаж, тонкие плашки звенели оборванными скрипичными струнами.

Чарльз вытащил из трости меч и искал глазами, куда ударить. Женевьева должна была вступить в схватку с врагом, пока Борегар не бросился ее защищать — иначе его разорвут на куски.

Она прыгнула прямо с пола экипажа, с силой оттолкнувшись, схватившись за края разлома и вытягивая себя вверх. Дьёдонне прорвалась сквозь дыру, зазубренные края распороли ее хорошее платье и обломались о кожу. Повозка шаталась под весом китайца, который балансировал на месте кэбмена. Тот лежал в нескольких ярдах, растянувшись на тротуаре посреди толпы зевак, и старался сесть. Холодный ветер сдувал свободно развевающиеся волосы с лица Женевьевы, хлопал подолом платья по ее коленям. Кэб покачнулся от тяжести вампиров, на месте его удерживала лишь туша мертвой лошади.

— Мастер, — обратилась Дьёдонне к вампиру, — какова причина нашей ссоры?

Китаец изменился. Его голова покачивалась туда-сюда на вытянувшейся, по-змеиному гибкой шее, кожа на которой покрылась колючими пластинами, как у насекомого. Широкие рукава больше не скрывали отросших верхних конечностей, острыми углами торчали локтевые суставы, огромные ладони больше походили на весла. Завитая коса с ярд длиной хлестала по плечам, на конце ее виднелся шипастый шар, вплетенный в волосяной канат.

Что-то легкое и колючее ткнулось в лицо Женевьевы. Пока она следила за руками существа, брови на его лице срослись воедино, и из них в воздух выстрелили тонкие, как паутина, канаты, долетев до вампирши. Они напоминали пампасную траву и царапали кожу. Женевьева почувствовала, как по лбу сбегает влажная струйка. Китаец целился ей в глаза. Женевьева намотала поросль вокруг запястья и резко дернула; тонкие волокна прорезали ткань платья и петлей затянулись на коже, но древний монстр потерял равновесие.

Ее выдернуло с собственного насеста, когда противник вывалился с сиденья кэбмена. Он скользнул вниз, словно рыба в воде, и приземлился на ноги. Змея из бровей отпустила ее руку. Женевьева врезалась ногами в стену, потом упала на булыжную мостовую. Колени болели от удара о камень, она попыталась встать, но снова растянулась, поскользнувшись на гнилых капустных листьях. Грязь заляпала лицо Женевьевы. Не спеша Дьёдонне приподнялась на локтях, потом поднялась на ноги. Старейшина смог ей навредить, а это по идее было непросто. По сравнению с его силой она казалась себе ребенком.

Опершись на стену, вампирша собралась с силами. Лицо обожгло, когда натянулась кожа. Из пальцев и десен, рассекая плоть, вырвались зубы и ногти. Женевьева почувствовала вкус собственной крови.

Они находились на рынке, в грязном пространстве между торговыми рядами. Говяжьи туши покачивались на железных крюках. В воздухе царил смрад мертвой животной крови. Вокруг собралась толпа, давая старейшинам место, но одновременно отрезая все пути к отступлению.

Оттолкнувшись от стены, Женевьева полетела на вампира. Он стоял ровно, раскинув руки. Ее ладони лишь слегка коснулись его платья, так как китаец молниеносным движением отступил в сторону и успел ударить ее в бок когтями, разрезав одежду и проколов кожу. Дьёдонне врезалась в холодную тушу и отшатнулась, столкнувшись со зрителями. Те подняли ее и с хохотом толкнули обратно к старцу. Это походило на кулачный бой, когда толпа постоянно бросает борцов на арену, пока один из них не откажется вставать.

Женевьева не стала бы ставить на свою победу. По преданиям китайского вампира можно было остановить, приклеив ему на лоб молитву к Будде, начертанную на листке желтой бумаги. Или разбросать по дороге липкий рис, по которому древний не мог пройти, а затем задержать дыхание, став невидимой для н-емертвого, и разрезать упыря на куски обрывком священной, обмакнутой в кровь струны. Толку от всех этих суеверий было мало.

Раскинув длинные руки, словно журавль крылья, старейшина носком сандалии ударил Дьёдонне в подбородок. Она взлетела в воздух и рухнула на деревянную платформу, где, вывалянные в муке, на восковой бумаге лежали почки. Прилавок обрушился, и вампирша снова оказалась на булыжниках. Вокруг валялись куски пурпурного мяса. Уцелевшая лампа, увлекаемая тяжестью стеклянного шара, наполненного пурпурным парафиновым маслом, покатилась вниз по мостовой, пламя, коптя, вырывалось из бокового вентиля.

Китаец направился к Женевьеве. На лице, похожем на высохшую кожаную маску, горели зеленые глаза. Он двигался точно и целеустремленно, как танцор. Шелковые одежды шуршали при ходьбе, словно крылья насекомых. Для старца эта схватка казалось представлением, аттракционом. Как тореадор, убивая, он жаждал аплодисментов.

Позади существа кто-то появился, и китаец замер, изящно приподняв остроконечное ухо. К вампиру приближался Чарльз, сверкая серебряным клинком. Если бы он только мог вонзить его в тело старейшины и добраться до сердца…

Рука монстра выгнулась назад в трех местах, схватила Борегара за запястье и вывернула его, остановив выпад. Меч прочертил круг, словно стрелка часов, даже не дотронувшись до шелкового платья, и с лязгом упал на мостовую. Вампир повалил Чарльза наземь и отшвырнул прочь вместе с оружием. Толпа застонала от сочувствия.

Женевьева попыталась сесть. Почки лопались под ее весом, походя на больших мертвых слизней. Она уже вся перемазалась в их соке. Старейшина вновь обратил внимание на свою жертву и вытянул вперед костистую руку, ткань, свисавшая с нее, казалось, покачивалась от какого-то неощутимого ветра. Из-под одежды изверглось дрожащее облако, оно росло, выгибаясь невозможными волнами, словно какой-то волшебник махал шарфом. Трепеща и бросаясь в разные стороны, рой полетел к Дьёдонне. Миллион крохотных бабочек, разноцветных красавиц, чьи крылья ловили свет россыпью бриллиантов, сомкнулись вокруг нее. Они сгрудились на мясе и принялись пожирать его, потянулись к лицу Женевьевы, кусая уголки глаз, собираясь на кусках почек, приставших к коже.

Женевьева плотно сжала губы и яростно затрясла головой. Вытерла лицо ребром ладони. Стоило ей остановиться хотя бы на мгновение, бабочки собирались снова. Вампирша протянула руку к упавшей лампе и пригасила пальцами пламя. Вырвав еще дымящийся фитиль, она опорожнила светильник себе на голову. Насекомых смыло, и запах парафинового масла ударил в ноздри. Одна искра, и ее голова превратится в свечу. Дьёдонне вытащила мертвых бабочек из волос и отбросила их прочь, скомкав в грязной ладони.

Старейшина стоял над ней. Потом наклонился и поднял ее, схватив за плечи. Женевьева висела в его руках, словно обрывок ткани. Она расслабилась. Носки туфель скребли булыжники. В пыльных изумрудах древних глаз существа вроде бы показалось удивление. Обрамленная иглами пасть придвинулась прямо к ее лицу, и Женевьева почувствовала ароматное дыхание. Из окруженной зубами красной расщелины появился заостренный, полый язык, похожий на хоботок комара. Он мог высушить ее досуха, оставив только оболочку. После такого вампир мог даже выжить, но то было худшей из возможностей.

Ногами она оперлась о землю, смотря прямо на древнюю тварь. Женевьева откинула голову назад, открыла горло, подчиняясь воле преследователя. Жало змеей метнулось к ней, трепеща от предвкушения. Она дала китайцу несколько секунд посмаковать победу, а потом схватила под мышками, пронзив когтями ткань и оцарапав ребра. Раскрыв рот, Женевьева метнулась к лицу старейшины и укусила его, схватив за хобот и сомкнув челюсти вокруг извивающейся плоти. Рот наполнился едкой жидкостью, дыхание перехватило. Язык, сильный, словно питон, пытался вырваться из тисков. Она чувствовала, как пульсирует эта мерзкая тварь. Вампир заверещал от боли и гнева. Зубы Дьёдонне прорвались сквозь хрящи и мясо и сомкнулись с отчетливым щелчком. Кончик жала корчился у нее во рту, и она его выплюнула.

Китаец отпрыгнул прочь, поток масляной черноты вырывался из дыры на месте рта и заливал его одежду. Он все еще кричал, вопли исторгались из него вместе с пузырями крови. Теперь это существо ею не покормится. Женевьева утерла губы разорванным рукавом, кашляя и плюясь, стараясь избавиться от мерзкого вкуса. Язык онемел, горло горело. Старейшина, крутясь, снова ударил ее. От его натиска вампирша врезалась в стену, и китаец принялся избивать ее, как боксер, осыпая ударами живот и шею. Теперь он рассердился и был не так точен, как прежде. У него осталась только сила и никакого умения. Боль разлилась по телу Женевьевы. Вампир взял ее за голову, так же как схватил лошадь, и резко повернул в сторону. Шейные позвонки сместились, Женевьева завыла в агонии. Китаец бросил женщину на мостовую и пнул в бок. Потом вспрыгнул ей на грудь. Послышался хруст костей.

Дьёдонне открыла глаза. Вампир как будто издевался на ней, смотрел на нее, одновременно голося, словно раненый тюлень. Его рот превратился в дымящуюся массу плоти и зубов, пытающуюся залечиться. На Женевьеву капали слюна и кровь. А потом древняя тварь исчезла, и освободившееся место тут же заполонили другие лица.

— Пропустите меня, — сказал кто-то. — В сторону, ради бога…

Все тело ломило. Женевьева дышала, ребра заживали, режущая боль утихала с каждой волной. Но шею ей сломали. Глаза заволокло красным туманом, она устала до самых костей, чувствовала, что лежит в грязи, на лице запеклась кровь. И у нее больше нет ни одного приличного платья.

— Женевьева, — произнес голос, — посмотри на меня…

Рядом показался кто-то знакомый. Чарльз.

— Женевьева…

Решив, что Женевьеву лучше не трогать, Борегар послал Клейтона в Тойнби-Холл за доктором Сьюардом, а сам тем временем сделал все, чтобы она чувствовала себя удобно. Ведро почти чистой воды наполнили из колонки; Чарльз обтер Женевьеве лицо, смывая маску из крови и грязи.

Что бы это ни было, оно ушло, отправившись восвояси своей странной подпрыгивающей походкой. Борегар хотел насадить тварь на свой меч-трость. Борегар уже начал по-другому смотреть на вампиров, но эту тварь хотел насадить на свой меч-трость, жизни та не заслуживала.

Чарльз промокнул лицо Женевьевы, и она сжала его руку. Застонала, когда сдвинулись сломанные кости, чем напомнила ему о Лиз Страйд. И о Памеле. Обе они умерли, смерть стала для них милосердием. Чарльз решил сражаться за Женевьеву. Если он не мог сохранить даже одну жизнь, то какой с него толк? Вампирша попыталась заговорить, но он успокоил ее и попросил сохранять молчание, потом вынул мертвую бабочку из ее волос и отбросил прочь. Голова Женевьевы сидела неестественно, шея выгнулась под углом, кость торчала под кожей. «Теплая» женщина уже умерла бы.

Толпа, глазевшая на схватку, все еще стояла здесь, люди приводили рынок в порядок. Несколько зевак слонялись поблизости, надеялись увидеть побольше крови. Борегару очень захотелось опробовать на них пару приемов кунфу, просто чтобы повеселить публику.

Клейтон вернулся с коренастой женщиной, миссис Эмуорт, вампирской медсестрой. С ними пришел еще один человек, Моррисон, несший медицинскую сумку.

— Доктора Сьюарда нет на месте, — объяснила миссис Эмуорт. — Придется вам обойтись мной.

Она вежливо отстранила Чарльза в сторону и опустилась на колени рядом с Женевьевой. Он сжимал ладонь вампирши и заметил, как поморщилась Женевьева, когда предплечье сместилось.

— Пожалуйста, отпустите ее, — сказала миссис Эмуорт.

Борегар исполнил просьбу, аккуратно положив руку Дьёдонне вдоль ее тела.

— Так-так-так, — пробормотала медсестра про себя, ощупывая ребра вампирши. — Кости зарастают нормально.

Женевьева приподнялась, кашляя, а потом вновь упала.

— Да, больно, больно — проворковала медсестра, — но все только для твоего блага.

Моррисон открыл сумку и поставил ее рядом с миссис Эмуорт. Та вытащила оттуда скальпель.

— Вы собираетесь резать? — спросил Чарльз.

— Только ее одежду.

Медсестра скользнула лезвием под вырез платья у плеча, распорола ткань и оторвала обрывки, оставшиеся от рукава Женевьевы. На плече виднелись пурпурные пятна. Миссис Эмуорт надавила на него обеими ладонями, послышался хруст, и сустав встал на место. Синевато-багровые отметины начали выцветать.

— А вот теперь самое сложное, — сказала миссис Эмуорт. — У нее сломана шея. Надо быстро поставить ее на место, иначе кости срастутся неправильно и нам придется ломать позвоночник снова, чтобы все привести в порядок.

— Я могу помочь? — спросил Борегар.

— Вы и Моррисон возьмите ее за плечи и держите изо всех сил. Кэбмен, сядьте ей на ноги.

Клейтон пришел в ужас.

— Не надо скромничать. Она вас за это поблагодарит. Может, даже поцелует.

Возница расположился на коленях Женевьевы. Борегар и Моррисон крепко взялись за ее плечи. Свободной осталась только голова. Чарльзу показалось, что Дьёдонне пытается улыбнуться. По крайней мере она обнажила свои устрашающие зубы.

— Будет больно, дорогая, — предупредила миссис Эмуорт.

Медсестра крепко ухватилась за нижнюю челюсть Женевьевы, подвигала ее голову из стороны в сторону, примеряясь, а потом резко потянула на себя. Старейшина крепко зажмурилась и зашипела, стиснула зубы так крепко, что они слились воедино, как половинки решетки.

— Не держи в себе, кричи, дорогая.

Пациентка послушалась и испустила продолжительный хриплый крик, миссис Эмуорт дернула и с хрустом поставила череп Женевьевы на позвоночный столб. Затем, расставив ноги над Дьёдонне, она удушающей хваткой вцепилась в ее горло и вправила суставы на место. Борегар видел, каких сил стоило медсестре закончить лечение. Ее безмятежное лицо покраснело, клыки вылезли изо рта. Даже после всех испытаний такие трансформации его потрясли.

Все четверо поднялись, оставив Женевьеву извиваться на мостовой. Ее крик теперь превратился в какой-то захлебывающийся лай. Она трясла головой, волосы хлестали по лицу. Чарльз решил, что она ругается на средневековом французском. Женевьева потерла шею и села.

— А теперь, дорогая, тебе нужно покормиться, — сказала миссис Эмуорт, оглянувшись на Борегара.

Тот ослабил галстук-шарф, расстегнул воротник. А потом замер. Почувствовал, как о костяшки пальцев бьется жилка на шее. Пуговица повисла между рубашкой и жилетом. Женевьева села, привалившись спиной к стене. Она успокоилась, демоническая пасть исчезла, но зубы все еще торчали вперед, выступая острыми камешками. Борегар представил, как этот рот впивается ему в шею.

Неожиданно рядом раздался знакомый голос:

— Чарльз?

Он повернулся. Неподалеку от капустных ящиков стояла Пенелопа. В пальто с меховым воротником и шляпой с вуалью она казалась на рынке столь же уместной, сколь краснокожий индеец — в палате общин.

— Что ты делаешь?

Он тут же захотел заново повязать шарф, но замешкался, и воротник распахнулся до глупого широко.

— Кто эти люди?

— Ей нужно покормиться, — настаивала миссис Эмуорт. — Или она потеряет сознание. Слишком много сил потратила, бедняжка.

Моррисон закатал рукав и поднес запястье с несколькими крохотными шрамами ко рту Женевьевы. Та смахнула с лица волосы и присосалась к руке.

Пенелопа отвернулась, нос ее задергался от отвращения:

— Чарльз, это ужасно!

Она оттолкнула заостренным носком ботинка кочан капусты. Зеваки, собравшиеся позади нее, обменивались негромкими шутками. Время от времени они принимались грубо хохотать, но она не обращали на них внимания.

— Пенелопа, — сказал Чарльз, — это мадемуазель Дьёдонне…

Женевьева, не отрываясь от кормления, подняла взгляд, рассматривая вновь прибывшую. Струйка крови побежала из уголка ее рта, потекла по запястью Моррисона и закапала на мостовую.

— Женевьева, это мисс Чёрчвард, моя невеста…

Пенелопа сделала все возможное, чтобы не фыркнуть от омерзения. Женевьева закончила и отпустила руку Моррисона. Тот обернул платок вокруг запястья и застегнул манжету. Вампирша встала, рот ее был окровавлен. Порванный рукав свисал с обнаженного плеча. Она прижала корсаж к груди и сделала реверанс, слегка поморщившись.

В толпе появились полицейские, и зеваки быстро исчезли. Каждый на рынке сразу нашел себе дело, убирая мусор между рядами, ворочая ящики или торгуясь.

Миссис Эмуорт положила руку на пояс Женевьевы, чтобы поддержать, но та мягко убрала ее и улыбнулась, радуясь возможности вновь стоять прямо. Выглядела Дьёдонне странно, явно не до конца оправившись от столь малого перерыва между серьезными ранениями и кормлением.

— Лорд Годалминг сказал, что я смогу тебя найти поблизости от «Кафе де Пари» в Уайтчепеле, — сказала Пенелопа. — Я надеялась, что его ввели в заблуждение.

Борегар понимал — если он начнет сейчас объяснятся, то тем самым признает свое поражение.

— Я приехала в кэбе, — продолжила его невеста. — Ты вернешься со мной в Челси?

— У меня здесь еще дела, Пенелопа.

Она криво улыбнулась, но глаза ее больше походили на стальные голубые пятна.

Женевьева вытерла рот обрывком платья и благоразумно отошла в сторону вместе с миссис Эмуорт и Моррисоном. Клейтон стоял, ошеломленный, кэбмен без кэба. Ему еще предстояло дождаться живодера, который должен был приехать за трупом лошади.

— Если ты захочешь нанести мне визит, — продолжила Пенелопа, предъявляя ультиматум, — я буду дома завтра днем.

Она повернулась и ушла. Носильщик свистнул, и мисс Чёрчвард посмотрела на него, пригвоздив взглядом к месту, отчего тот сразу замолк. Сгорбившись, мужчина исчез в тенях между говяжьими тушами. Пенелопа ушла, идя маленькими шажками, скрывая лицо вуалью.

Когда она исчезла из виду, Женевьева сказала:

— Значит, это Пенелопа.

Борегар кивнул.

— А у нее милая шляпка, — прокомментировала вампирша. Несколько людей, включая миссис Эмуорт и Клейтона, засмеялись, впрочем, не слишком весело. — Нет, действительно, — настаивала Женевьева, проведя рукой перед лицом. — Вуаль — очень милый штрих.

Борегар почувствовал жуткую усталость. Попытался улыбнуться, но его лицо, казалось, состарилось на тысячу лет.

— И пальто у нее хорошее. Такие блестящие пуговички.

— Тебе не кажется, что мы его прикончили, а? — спросила Нелл, присев на кровати и тыкая в обнаженного мужчину длинным пальцем. Тот лежал лицом вниз, уткнувшись в подушку, с запястьями и лодыжками, привязанными шарфами к медным стойкам. Красивые хлопковые простыни были все измазаны и покрыты пятнами.

Мэри Джейн одевалась, уделяя этому ритуалу все свое внимание. Без зеркала так трудно надеть шляпку!

— Мэри Джейн?

— Мари Жанетт, — поправила она, ей нравился звук этого имени, похожий на музыку. Девушка пыталась избавиться от своего провинциального акцента, пока не поняла, что мужчины находят его приятным. — Я тебе это говорю уже, наверное, год. Я — Мари Жанетт. Мари Жанетт Келли.

— Твое «Келли» как-то не подходит к «Мари Жанетт», герцогиня.

— Тьфу на тебя. И фи на тебя.

— А этот малый-то, что тебя в Париж возил, нам-то вообще ничегошеньки не дал.

— Ничего не дал.

— Прощенья просим, герцогиня. Можешь отсосать.

— И не смей так грубо говорить о моем «дядюшке Генри». Он был выдающимся человеком. Может, даже им и остался.

— Если только не сгнил вконец от сифилиса, которым ты его заразила, — ответила Нелл, не желая по-настоящему обидеть.

— Немедленно прекрати говорить гадости! Какая наглость!

Мэри Джейн наконец понравилось, как сидит шляпка. Она с большим вниманием относилась к своей внешности. Келли обратилась в вампира и была кокоткой, но опускаться не собиралась и уж тем более не хотела превращаться в лисий кошмар, каким стала Нелл Коулс.

Та сидела на кровати и ощупывала шею поэта, все еще липкую от его собственной крови.

— Мы прикончили его, Мэри Джейн. Он истечет насмерть и теперь точно обратится.

— Мари Жанетт.

— Ага, а я — графиня Элеонора Франческа Большая Шишка. Посылай за мясниками.

Мэри Джейн осмотрела тело Алджернона сверху донизу. Его усеивали крохотные укусы, старые и новые. Спину и зад рассекали пурпурные полосы. Он всегда приносил с собой собственные розги и пытался убедить девочек принять участие в играх.

— Ему не впервой, Нелл. Чтобы прикончить нашего дружка, понадобится что-нибудь посерьезнее, чем порка и парочка любовных укусов.

Коулс обмакнула палец в кровь, лужицей собравшуюся в ямке на пояснице Алджернона, и прикоснулась к своим обветренным губам. С каждой новой луной она все больше зарастала. Ей приходилось расчесывать щеки и лоб, убирая густые рыжие волосы в огненную гриву. Нелл выделялась из толпы, а в работе это помогало. У нее водились особенные клиенты. Она сморщила нос, попробовав алую жидкость. Нелл была из тех, кто воспринимал чувства из крови «теплых». Мэри Джейн радовалась, что с ней такого не произошло.

Коулс состроила гримаску.

— Горькая, — сказала она. — А кто наш парень-то?

— Его друг сказал, что он — поэт.

Большой джентльмен нашел их и заплатил за экипаж от Уайтчепела до Патни. Дом находился почти в сельской местности. Мэри Джейн решила, что Алджернон болен и ему нужно дышать свежим воздухом ради поддержания здоровья.

— У него много книг, а?

Нелл не умела ни читать, ни писать, но Келли азбуку знала. Стены маленькой спальни были заставлены книжными полками.

— Он их все написал?

Мэри Джейн сняла с полки красиво переплетенный том и открыла его наугад.

— «Твоя взяла, галилеянин бледный, накрыла мир весь серая волна, — прочитала она вслух, — дыханья твоего. И мы пьяны, из Леты хлебнувши смерть сполна».[22]

— Мило звучит. Думаешь, это о нас?

— Сомневаюсь. Думаю, это о Господе нашем, Иисусе Христе.

Нелл поморщилась. Она кривилась всякий раз при виде распятия и не выносила, когда при ней произносили имя Христа. Мэри Джейн ходила в церковь при всякой возможности. Ей говорили, что Бог прощает. В конце концов, Господь вернулся из могилы и призывал народ испить свою кровь. Прямо как мисс Люси.

Келли поставила книгу на место. Алджернон стал задыхаться, и она подняла его голову. Что-то застряло у поэта в горле. Он срыгнул, как младенец, и Мэри положила его щекой на подушку, где сразу натекло красноватое пятно.

— Сойди и избавь нас от добродетели, Повелительница Боли, — ясно сказал он, после чего вновь потерял сознание и захрапел.

— Не похож он на мертвого, а?

Нелл засмеялась:

— Иди ты, ирландская корова.

— От серебра или кола сердце мое взорвется, но прозвища меня не трогают.

Коулс застегнула рубашку на покрытых мехом грудях.

— А от этих волос кожа не чешется?

— Не жаловалась.

Поэт всего лишь жаждал порки. Когда его спина кровоточила, он позволял им укусить его. Затем все заканчивалось, и Алджернон становился беззащитным, как ребенок.

После обращения Мэри Джейн реже раздвигала ноги. Некоторые мужчины хотели по-старому, но многие предпочитали, чтобы их кусали и пили из них кровь. Она до сих пор помнила с замиранием непристойного удовольствия тот момент, когда мисс Люси приникла к ее горлу, как мелкие зубы прикасались к ее ране. А потом — вкус крови Люси и огонь, который пробежал по телу, превращая Келли в другое существо.

— Повелительницы Боли, значит? — сказала Нелл, запахивая одежду вокруг толстых рыжих боков.

Память о «теплой» жизни Мэри Джейн уже подернулась туманом. Она ездила в Париж с Генри Уилкоксом, это Келли знала доподлинно. Но девушка ничего не помнила об Ирландии, о своих братьях и сестрах. От людей, которые ее знали, она выяснила, что приехала в Лондон из Уэльса, что похоронила мужа и ее держали в каком-то вест-эндском доме. Иногда воспоминания возвращалась к ней краткими вспышками, когда она видела знакомое лицо или натыкалась на какой-то старый подарок, но вся прежняя жизнь походила на картину мелом, которая размывалась и расплывалась под дождем. А вот после обращения Мэри Джейн все изменилось, словно кто-то протер грязное окно. Иногда, когда ее переполняла чья-то чужая, хмельная кровь, прежняя личность выплывала наружу, и ее неожиданно для себя рвало в сточную канаву.

Нелл склонилась над Алджерноном, приникнув ртом к укусу на плече и тихо посасывая. Может, кровь поэта богаче, чем у обыкновенного человека, и теперь Коулс станет изъясняться рифмами и стихами? Это явно стоило услышать.

— Оставь его, — сказала Мэри Джейн. — Он точно получил на всю гинею.

Нелл выпрямилась, улыбаясь. Зубы ее желтели, а десны уже почернели. Скоро ей придется уехать в Африку и жить в джунглях.

— Не могу поверить, что он платит нам целую гинею. В мире нет столько олова.

— Это в нашем мире, Нелл. Но он-то — джентльмен.

— Я знаю джентльменов, Мэри Джейн. Как правило, они дешевые, как свиная кровь недельной давности. Настоящие прижимистые крысы.

Они вышли из комнаты, взявшись за руки, и спустились по лестнице. Теодор, приятель Алджернона, ожидал их. Наверное, он был хорошим другом, раз довез Мэри Джейн и Нелл до самого Патни и все это время стоял тут. Многие не удержались бы от отвращения. Правда, мужчина был «новорожденным» и, скорее всего, придерживался широких взглядов.

— Как Суинбёрн?

— Жить будет, — сказала Келли. Большинство девочек испытывали жуткое презрение к клиентам вроде Алджернона, хотя любили смотреть на одетого с иголочки джентльмена и думать о том, как он, обнаженный, корчится от боли, насмехаясь над тем, кто предпочитает порку сексу. Мэри Джейн считала иначе. Возможно, обращение изменило ее отношение к тому, что люди делали друг с другом. Иногда девушке снились сны, в которых она разрывала горло ангелам, пока те пели, и оседлывала их, наблюдая, как они умирают.

— Как он любит вас, женщины, — сказал Теодор. — Говорит о ваших «холодных бессмертных руках». Странно.

— Он знает то, что любит, — ответила Мэри Джейн. — Нет ничего постыдного в том, чтобы иметь склонность к вещам необычным.

— Да, — неуверенно согласился Теодор. — Совершенно ничего постыдного.

Они были в приемной. На стенах висели портреты знаменитых людей, на полках стояло еще больше книг. В своей комнате на Миллерс-корт Мэри Джейн приклеила к стене картинку Елисейских Полей, вырезанную из газеты с иллюстрациями. «Теплой» Келли копила на рамку для нее, но Джо Барнетт, мужчина, с которым она тогда жила, нашел монеты в кружке и пропил их. А потом еще подбил ей глаз за то, что утаивала деньги. Когда она обернулась, то вышвырнула Джо прочь, но сначала с процентами отплатила ему за все свои синяки.

Теодор дал каждой по гинее и проводил до экипажа. Мэри Джейн сразу спрятала свою в кошелек, а Нелл принялась вертеть ее, протянула вверх, ловя лунные лучи.

Келли вспомнила, что надо пожелать Теодору доброй ночи и сделать реверанс, как учил ее «дядя Генри». Некоторые джентльмены имели назойливых соседей, и нужно было вести себя вежливо, как порядочная девушка по вызову. Теодор не обратил на нее внимания и отвернулся, прежде чем она успела выпрямиться.

— Гинея, чтоб мне провалиться! — воскликнула Нелл. — Да я бы ему яйца откусила за гинею.

— Залезай в повозку, ты, гадкая шлюшка, — сказала Мэри Джейн. — Не знаю, о чем ты там думаешь.

— Уж поверь мне, есть у меня пара мыслишек, герцогиня, — ответила та и протиснулась в двери, покачивая задницей туда-сюда.

Келли последовала за ней.

— Эй, ты! — крикнула Нелл вознице. — Домой, и не жалей лошадей.

Экипаж рывком сорвался с места. Нелл все еще играла со своей золотой монетой, сперва попыталась укусить ее, а теперь полировала шалью.

— Я несколько месяцев не буду показываться на улицах, — заявила она, облизывая клыки. — Отправлюсь в Вест-Энд, найду себя охранника с шишкой, что твой пожарный шланг, и высосу урода досуха.

— Но ты вернешься, когда деньги кончатся, и снова ляжешь спиной в грязь, пока сверху будет копошиться какой-нибудь пьяница.

Нелл пожала плечами:

— Едва ли мне суждено породниться с королевской семьей. Да и тебе тоже, Мари Жанетт де Келли.

— Я больше не буду работать на улицах.

— Оттого что над кроватью, где ты кувыркаешься, есть крыша, она не превращается в церковь, дорогуша.

— Никаких незнакомцев, вот мое правило. Только проверенные джентльмены.

— Проверенные вдоль и поперек.

— Ты бы лучше меня послушала. Сейчас на улицах небезопасно. Пока там гуляет Потрошитель.

На Нелл этот факт впечатления не произвел:

— Ему придется убивать по шлюхе за ночь до второго пришествия, пока он доберется до меня. В Уайтчепеле нас тысячи и будет столько же, когда Джек сгорит в аду.

— Он по две зараз убивает.

— Скажешь тоже!

— Ты же знаешь, это правда, Нелл. Прошла неделя с тех пор, как он расправился с Кэти Эддоус и той другой женщиной, Страйд. Он снова выйдет на охоту.

— Попробовал бы он выкинуть такой трюк со мной, — заявила Нелл и оскалилась, блеснув полным ртом волчьих зубов. — Я ему сердце вырву и сожру ублюдка.

Келли хотелось рассмеяться, но она осталась серьезной:

— Самое безопасное — это общаться только со знакомыми джентльменами, Нелл. С клиентами, которых знаешь и в которых уверена. А лучше всего найти джентльмена, который будет тебя содержать. Особенно, если он захочет, чтобы ты жила за пределами Уайтчепела.

— Единственное место, где бы они хотели, чтоб я жила, — это зоопарк.

Когда-то Мэри Джейн состояла на содержании. В Париже. Его звали Генри Уилкокс. Он был банкиром, финансовым воротилой. Поехал за границу без жены, и она отправилась вместе с ним. Он всем говорил, что Келли — его племянница, но французы все прекрасно понимали. Когда Уилкокс уехал в Швейцарию, то оставил ее какой-то старой развратной жабе, с которой она не ужилась. Потом выяснилось, что «дядюшка Генри» проиграл ее в карты. Париж оказался милым городом, но Келли все равно вернулась в Лондон, где понимала, о чем говорят люди, и сама распоряжалась собственной жизнью.

Они приехали в Уайтчепел почти на рассвете. Поначалу Мэри Джейн не знала, что надо держаться подальше от солнца, и кожа ее обгорела до болезненной корки. Пришлось раздирать собак ради их крови. Понадобились месяцы, чтобы догнать остальных «новорожденных».

Келли дала указания «теплому» извозчику, с приятным волнением осознав, что мужчина окаменел от страха, боясь своих вампирских пассажирок. Она снимала комнату на Дорсет-стрит у лавочника Маккарти за четыре шиллинга и шесть пенсов в неделю. Часть гинеи пойдет на долги и жилье, а то домовладелец уже начал приставать. Но остальное достанется ей. Может, она найдет мастерового по рамкам?

Как только они выбрались из экипажа, тот укатил прочь, оставив их на тротуаре. Нелл непристойным жестом сопроводила бегство извозчика и завыла ему вслед, словно забавное животное. Шерсть росла даже вокруг ее глаз и за острыми ушами.

— Мари Жанетт, — прохрипел чей-то голос. В тени под аркой Миллерс-корта кто-то стоял. Судя по одеждам, джентльмен.

Она улыбнулась, узнав его. Из тьмы выступил доктор Сьюард.

— Я ждал тебя почти всю ночь, — сказал он. — Мне бы хотелось…

— Она знает, чего бы вам хотелось, — воскликнула Нелл, — и вы бы постыдились…

— Цыц, мохнолицая, — огрызнулась Келли. — Так с джентльменом не говорят.

Нелл задрала мордочку, оправила шаль и ушла прочь, фыркая, словно королева мюзик-холла. Мэри Джейн извинилась за нее.

— Вы хотите зайти, доктор Сьюард? — спросила она. — Солнце почти взошло. Мне надо поспать, чтобы сохранить свою красоту.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказал он, проводя пальцами по шее. Келли видела, как клиенты делали подобное раньше. Однажды укушенные, они всегда хотели еще.

— Хорошо, следуйте за мной.

Она повела его в свою комнату и впустила внутрь. Раннее солнце проникло сквозь запыленное окно, его лучи упали на кровать, застеленную без единой складки. Келли опустила шторы, отсекая свет.

Тайный совет уменьшился еще больше. Мистер Уэверли исчез, но никто ничего не сказал о его уходе. Майкрофт вновь руководил собранием. Во время беседы сэр Мандевиль Мессерви сидел тихо и казался очень расстроенным. По какому бы следу ни шел Борегар в Уайтчепеле, он ничего не мог знать о секретных кампаниях, которые его хозяева вели в других сферах. В Лайм-хаусе профессор описывал преступный мир как теневое сообщество; Борегар знал, что существовал целый мир подпольных империй, и время от времени Чарльзу позволяли взглянуть за полог, скрывающий их.

Он рассказал обо всех своих действиях со времени дознания по Лулу Шон, не упуская ничего важного, однако не счел обязательным докладывать о том, что произошло между ним и Женевьевой в кэбе Клейтона незадолго до нападения вампирского старейшины. Борегар все еще не был уверен, чем поделился с Дьёдонне в то краткое мгновение близости, а потому сосредоточился на фактах, уточняя детали, известные по статьям в прессе, делясь собственными наблюдениями и замечаниями. Он рассказал о докторе Джекиле и докторе Моро, об инспекторе Лестрейде и инспекторе Эбберлайне, о Тойнби-Холле и «Десяти колоколах», о полицейском участке на Коммершиал-стрит и «Кафе де Пари», о серебре и серебряных ножах, о Женевьеве Дьёдонне и Кейт Рид. Во время его речи Майкрофт внимательно кивал, поджав пухлые губы и сплетя пальцы под мягкими подбородками, а когда Борегар закончил отчет, поблагодарил его и сказал, что удовлетворен тем, как идет дело.

— Со времени появления этих писем убийца стал известен под кличкой Джек-Потрошитель? — спросил председатель.

— Именно так. Вы больше ничего не услышите о Серебряном Ноже. Кто бы ни придумал имя, он своего рода гений. Все сходятся на том, что автор — журналист. У этих парней есть талант сочинять броские заголовки. У хороших, по крайней мере.

— Прекрасно.

Борегар удивился. Насколько он видел, пока от него не было никакого толку. Потрошитель снова нанес удар. Безнаказанно убил двух женщин. Присутствие Чарльза не отпугнуло безумца ни на йоту, а действия, совершенные Борегаром в Уайтчепеле, едва ли повлияли на расследование.

— Вы должны поймать его. — Мессерви впервые заговорил с тех пор, как Чарльз вошел в Звездную палату.

— Мы всецело доверяем Борегару, — заверил Майкрофт адмирала.

Мандевиль проворчал что-то и сгорбился в кресле. Он вынул из кармана коробочку с пилюлями и закинул одну в рот. Борегар заподозрил, что бывший председатель страдает от какого-то недомогания.

— А теперь, — сказал Чарльз, сверившись с часами на цепочке, — если вы меня извините, мне надо вернуться в Челси по личному делу…

Пенелопа ожидала его, пылая холодной яростью, в доме своей матери, на Кэвершэм-стрит. Она ждала объяснений. Борегар предпочел бы снова столкнуться с китайским старейшиной или даже с самим Джеком-Потрошителем. Но после встречи в Уайтчепеле Чарльз чувствовал, что должен своей невесте, и нес это бремя со столь же весомой официальностью, с какой относился к обязанностям перед короной, хотя понятия не имел, к чему приведет разговор с мисс Чёрчвард.

Майкрофт поднял бровь, словно удивленный, что в дела клуба «Диоген» вторгаются личные интересы. Не в первый раз Борегар подумал о том, какие люди им командуют.

— Хорошего вам дня, Борегар.

За дверью Звездной палаты вместо сержанта Дравота стоял «теплый» головорез с обветренным лицом и кулаками старомодного борца. Борегар спустился в фойе и покинул клуб. Он вышел на Пэлл-Мэлл, обнаружив, что день выдался прохладный и облачный. Снова собирался туман.

Ему нужно было поймать кэб до Челси. Оглянувшись по сторонам, Чарльз заметил, что улицы запружены народом. Откуда-то доносились тяжелые удары полкового барабана, затем раздался рев труб. По Риджент-стрит шел оркестр. День лорд-мэра миновал месяц назад, никаких официальных объявлений о параде Борегар не слышал и с раздражением понял, что из-за шествия движение остановится, а экипаж будет найти трудно. Пенелопа совершенно точно этого не поймет.

Оркестр вывернул из-за угла и промаршировал вниз по Пэлл-Мэлл по направлению к Мальборо-стрит. Похоже, они крутились по улицам, набирая сторонников, чтобы потом собраться в Сент-Джеймс-парке. Военный дирижер в униформе вышагивал во главе парада, высоко над головой держа огромный флаг святого Георгия, штандарт Христианского крестового похода. Музыканты шли вперед, и тонкий красный крест на белом фоне волнами извивался на ветру.

За оркестром шествовал хор, в основном состоящий из женщин среднего возраста, одетых в длинные белые платья с красными крестами спереди. Они пели песню, некогда бывшую «Телом Джона Брауна», но теперь превратившуюся в «Боевой гимн республики»:

Толпа сжимала Чарльза со всех сторон. Большинство зрителей и все марширующие были «теплыми», только несколько осклабившихся мургатройдов стояло на тротуаре, пользуясь сумраком позднего дня, хлопая плащами, напоминавшими крылья летучей мыши, и шипя сквозь красные губы. Их было мало, и на них никто не обращал внимания. Борегар счел их насмешливое поведение крайне неразумным. Потенциальное бессмертие еще не говорило о полной неуязвимости.

Следом за хором ехал открытый экипаж, влекомый шестеркой лошадей. На платформе, окруженный обожающими его прислужниками, стоял Джон Джейго. Дальше церемонно шла толпа с плакатами и транспарантами с надписями вроде «Ни единого вампира не оставь в живых» и «Священная кровь, Священный крестовый поход». Среди марширующих пробивалась пара дюжих крестоносцев, которые несли двадцатифутовый шест с насаженной на него фигурой из папье-маше, вампирским Гаем Фоксом. Кол пронзал его сердце, вокруг раны разливалась алая краска. Чучело имело багровые глаза, огромные клыки и было одето в потертую черную одежду.

Мургатройды замолчали на мгновение. Борегар понял: сейчас произойдут неприятности. На улице было только двое конных полицейских, но больше никаких представителей власти. Откуда-то набежала куча «теплых». Чарльз не мог бороться с толпой и пошел вместе со всеми. Джейго с обычной ненавистью призывал адский огонь на головы вампиров, Борегара толкали все ближе к его повозке. Они шли по Мальборо-стрит в сторону парка. Только оказавшись на открытой местности, он мог сбежать от крестоносцев.

Один из мургатройдов, бледный Адонис с черными лентами в золотых волосах, набрал лошадиного навоза из канавы и швырнул ее в проповедника с точностью, явно выдававшей в нем боулера. Снаряд угодил прямо в лицо Джейго, отчего то сделалось коричневым, как у факира. На секунду между нотами гимна-марша толпа застыла, словно на фотографии. Борегар увидел, как в глазах Джона вспыхнула ярость, а триумф мургатройда быстро сменился страхом.

С криками, громкими, как труба Армагеддона, марширующие ринулись на обидчиков. «Новорожденных» было то ли четверо, то ли пятеро, и они, позеры с холодным сердцем, одетые, как денди, изнеженные с виду, мягкотелые и развратные, воплощали все пороки, которые в глазах большинства были присущи вампирам. Борегар почувствовал, как его с силой толкают в спину люди, спешащие к свалке. Джейго все еще проповедовал, разжигая в людях праведный гнев.

На улице пролилась кровь. Рухнув на колени от чьего-то удара, Чарльз понял, что если сейчас упадет, то его затопчут. Выжить в стольких уголках мира и пасть от ног безликой лондонской толпы…

Сильная рука схватила его за локоть и выдернула наверх. Спасителем оказался Дравот, вампир из клуба «Диоген». Он ничего не сказал.

— Вот еще один! — крикнул какой-то рыжеволосый человек. Дравот выбил зачинщику зубы, отбросив его в людскую массу. От удара у сержанта распахнулся пиджак. Борегар увидел пистолет, висящий в кобуре под мышкой, попытался поблагодарить военного, но его голос затерялся в общем гвалте, а вампир исчез. Кто-то ударил Чарльза в подбородок локтем, и тот с трудом подавил искус махнуть тростью в ответ. Нужно было сохранять спокойствие, иначе могло пострадать еще больше людей.

Толпа расступилась, и сквозь нее прорвался кричащий человек, споткнулся и упал на колени. Его волосы и лицо покрывала кровь. Мургатройду разорвали пальто. Рот вампира разошелся, зубы пробивались неравномерными буграми. Это был тот самый «новорожденный», который кинул навоз в Джейго. Крестоносцы держали его за плечи, и кто-то воткнул сломанный шест ему в горло, погрузив в грудную клетку. Все отпрянули, как только копье пронзило юношу. С древка свисал обрывок знамени с надписью «Смерть…». Оно прошло мимо сердца мургатройда. Его ранило, но не насмерть. Упырь схватился за шест и принялся его вытаскивать, рыча и плюясь кровью.

Через дорогу Борегар видел Сент-Джеймсский дворец. Люди цеплялись за ограждение, пытаясь взобраться повыше, чтобы все разглядеть. На самую верхушку с решительным видом взгромоздился Дравот. Кто-то схватил его за ногу, но тот пинком скинул нахала прочь.

Раненый мургатройд побежал сквозь толпу, вереща, словно баньши, раскидывая людей вокруг, как манекенов в магазине портного. Борегар порадовался, что не попался на пути бывшего щеголя. Теперь уже Джейго кричал и выл, требуя крови. Он казался вампиром больше тех, кого проклинал. Проповедник вскинул руку вверх и ткнул кулаком в сторону дворца и белолицых созданий за ограждением. В общей сутолоке Борегар безошибочно расслышал треск выстрелившего ружья. На лацкане проповедника расцвела красная гвоздика. Он упал с повозки, но его поймала толпа.

Кто-то подстрелил Джона. Снова взглянув в сторону решетки, Чарльз увидел, что Дравот исчез. По груди Джейго расплылась кровь. Его сторонники прижимали тряпки к ране и к выходному отверстию. Пуля, похоже, прошла навылет, не причинив большого вреда.

— Я — голос, который не заглушить, — вопил крестоносец. — Я — дело, что не умрет.

А потом толпа ворвалась в парк и рассеялась, распространилась, разлилась, как вода, к Хорс-Гардс-Пэрейд и Бердкейдж-уок. Борегар наконец вздохнул полной грудью. В воздух палили. Повсюду вспыхивали драки. Солнце садилось.

Он не понял, свидетелем чему стал. Подумал, что Дравот подстрелил Джейго, но не чувствовал уверенности в этом. Если бы сержант хотел убить крестоносца, то, по мнению Чарльза, Джон сейчас был бы мертв, скорее разбросав мозги по булыжникам, а не пролив кровь. Клуб «Диоген» не брал на службу не умевших целиться стрелков с нетвердыми пальцами.

Вокруг показалось больше вампиров. Мургатройды сбежали, на их место пришли «новорожденные» с суровыми лицами и в полицейской униформе. Карпатский офицер скакал сквозь толпу на огромной черной лошади, размахивая окровавленной шашкой. «Теплая» женщина с разрезанным плечом пробежала мимо, прижимая к груди ребенка и опустив голову. Крестоносцы лишились внезапно обретенного преимущества, их ожидало поражение.

Чарльз потерял из вида как Джейго, так и Дравота. Проскакавшая мимо лошадь сбила его с ног. Когда он восстановил равновесие, то выяснил, что разбил часы. Впрочем, это уже не имело значения. День кончился, и Пенелопа не стала бы ждать Борегара так долго.

— Смерть мертвым, — закричал кто-то.

Когда улицы очистились, осталось на удивление мало изуродованных трупов. По сравнению с Кровавым воскресеньем это была всего лишь небольшая стычка. Годалминг, которого волочил за собой сэр Чарльз, с трудом мог сказать, что в Сент-Джеймс-парке случился какой-то бунт. Инспектор Маккензи, угрюмый шотландец, старался держаться подальше от комиссара. Замученный, опальный бюрократ, глупые подчиненные которого не могли поймать Джека-Потрошителя, исчез; он снова стал военным командиром, вершащим скорый суд под вражеским огнем.

— Это англичане и женщины, — пробормотал Маккензи, — а не чертовы готтентоты.

Оказалось, Христианский крестовый поход без всякого объявления провел митинг, намереваясь подать петицию в парламент. Крестоносцы требовали, чтобы отъятие чужой крови без согласия считалось преступлением, караемым смертной казнью. Несколько вампиров затесалось в людскую толпу — и последовало насилие. Неизвестный человек выстрелил в Джона Джейго, который сейчас приходил в себя в тюремном госпитале. Парочка «новорожденных» с хорошими связями утверждали, что на них напали «теплые», а мургатройда по фамилии Лионкур окончательно вывели из себя, так как сломанным флагштоком пронзили его лучший костюм.

Генерал Йорга, командир Карпатской гвардии, попал в драку. Теперь он в кирасе и длинном черном плаще стоял рядом с сэром Чарльзом и Годалмингом, обозревая последствия бунта. Йорга был старейшиной и вечно ходил с таким видом, словно земля, по которой он ступал, принадлежала ему. Рядом с ним находился Руперт Хентцау, совсем молодой с виду руританец, мысли которого по большей части занимала собственная униформа с золотой выпушкой. Он был столь же искусен в подхалимаже, сколь виртуозен, по слухам, в обращении с рапирой.

Сэр Чарльз мрачно улыбался сам себе, раздавая комплименты людям, которых считал собственной армией.

— Мы одержали значительную победу, — сказал он Годалмингу и Йорге. — Не потеряв ни единой жизни, мы полностью разбили врага.

Процессия разбежалась столь неожиданно, что марш Джейго не получил ни единой возможности для дальнейшего развития. Йорга скакал на лошади вокруг, разя людей направо и налево, но Хентцау с товарищами не успели прибыть на место действия, а потому стычка не переросла в масштабную резню.

— Зачинщиков надо поймать и посадить на кол, — сказал Йорга. — Вместе с их семьями.

— Мы в Англии так не поступаем, — заметил сэр Чарльз, не подумав.

Глаза карпатца загорелись гипнотической яростью. По мнению генерала, это была уже не Англия, а скорее, какое-то карманное балканское королевство.

— Джейго обвинят в организации незаконных собраний и подстрекательстве к мятежу, — заявил сэр Чарльз. — А его приспешники несколько лет будут колоть камни в Дартмуре.

— Джейго надо сослать в Чертов Ров, — встрял Годалминг.

— Разумеется.

Чертов Ров отчасти изобрел сам сэр Чарльз, приспособив к английским условиям систему, придуманную для колоний, при которой туземные военнопленные работали на империю, а гражданское население концентрировали в особых местах, чтобы люди не помогали собственным солдатам, сражавшимся с Великобританией. Годалминг знал, что по сравнению с условиями в таких лагерях тяжесть обычной каторги казалась легким бризом во время прогулки по Брайтону.

— А что насчет человека, который все это начал? — спросил Маккензи.

— Джейго? Я о нем только что сказал.

— Нет, сэр. Я имею в виду того идиота с пистолетом.

— Надо дать ему медаль, — сказал Хентцау, — а потом отрезать уши в наказание за то, что плохо целился.

— Естественно, его надо найти, — решил сэр Чарльз. — Не хватало еще чтобы христианские мученики висели у нас на шее.

— Нашей чести брошен вызов, — заявил Йорга. — Мы должны добиться репрессий.

По сравнению с генералом даже сэр Чарльз не отличался особой горячностью. Годалминга удивило скудоумие старейшины. Долгая жизнь не означала постоянного роста интеллекта. Артур понял, почему Ратвен говорил об окружении принца-консорта в столь презрительных выражениях. Йорга был толстым, а еще он румянил лицо. Однажды, буквально на мгновение, Годалминг увидел переполненный яростью лик принца. С тех пор он относился к карпатцам с благоговением, которого те совершенно не заслуживали, видя в каждом из них ярость и стать самого Дракулы. Это было смешно. Не важно, насколько сильно бестии наподобие Йорги или клинки вроде Хентцау старались подражать своему предводителю. Они всегда оставались не более чем слабыми копиями великого оригинала, столь же ничтожными, как ленивые мургатройды из Сохо.

Холмвуд извинился и оставил комиссара с генералом планировать дальнейшую расправу. Оба явно намеревались стоять здесь и дальше, отдавая Маккензи противоречащие друг другу приказы. Проходя мимо Букингемского дворца, Артур отдал честь карпатцам у ворот. Над зданием реял флаг, сообщая о том, что Ее Величество и Его Королевское Величество находились в резиденции. Годалминг задумался, вспоминал ли принц-консорт о Люси Вестенра хоть раз за все это время.

Рядом с парком, близ железнодорожной станции «Виктория», стояло несколько запряженных лошадьми фургонов, забитых скорбно выглядящими крестоносцами. Повидав немало бунтов, Годалминг понимал, что сегодня на протест отправились практически одни бедняки.

Он присвистнул, красная жажда щекотала глотку. Так прекрасно быть молодым, богатым вампиром. Весь Лондон принадлежал ему, даже больше, чем Дракуле или Ратвену. Те были старейшинами, но, как начал осознавать Артур, это скорее казалось их недостатком. Не важно, как сильно они старались, но угнаться за эпохой не могли, уже давно превратившись в исторических персонажей. Он же был современником.

Когда Холмвуд только обратился, то постоянно боялся. Думал, принц-консорт явится однажды ночью и поступит с ним так же, как с Ван Хелсингом или Джонатаном Харкером. Но теперь он пришел к выводу, что его простили. Может, Артур и уничтожил Люси Вестенра, но все внимание Дракулы сейчас занимали другие «теплые». Вполне возможно, принц был даже благодарен Годалмингу, ведь тот избавил Дракулу от потомства, родившегося от первого флирта с Англией. Скорее всего, он бы не хотел, чтобы не-мертвая Люси стала подружкой невесты и метала красные, кинжально острые взгляды в сияющую Викторию, когда ту повел по проходу Вестминстерского аббатства верный премьер-министр. Эта свадьба стала кульминацией прошлогодних празднований Юбилея. Союз виндзорской вдовы и валашского принца скрепил воедино нацию, которая от лихорадки перемен могла легко распасться.

В два часа ночи Годалминга ждали на Даунинг-стрит. Теперь все дела решались ночью. А потом, до рассвета, он должен был посетить прием в «Кафе Роял», где леди Аделина Дакейн приветствовала свою благородную гостью, графиню Елизавету Батори, употребив немало стараний, чтобы сблизиться с венгеркой, ведь Батори имели отдаленное родство с Цепешами. Ратвен называл графиню «элегантной, но отвратительной уличной кошкой», а леди Аделину — «иссохшим скелетом, всего лишь одно поколение назад вылезшим из болота», но настаивал, чтобы Годалминг побывал на приеме, на случай если там станут обсуждать какие-то важные вопросы.

Следующие шесть часов Артур был совершенно свободен. Его красная жажда росла. Впрочем, чем сильнее она становилась, тем большей остроты придавала последующему кормлению. Решив ненадолго зайти к себе домой на Кадоган-сквер, чтобы переодеться в вечерний наряд, Годалминг принялся мысленно готовиться к кутежу. Он знал толк в охотничьих забавах и сейчас перебирал несколько вариантов, решая, какой из знакомых ему леди сегодня отвести роль добычи.

Заострившиеся клыки царапали нижнюю губу. Предвкушение погони отзывалось знакомыми переменами в теле. Чувство вкуса стало четче, более разнообразным. Увеличившиеся зубы мешали свистеть, и «Барбара Аллеи» превратилась в странную новую мелодию, которую никто бы не признал. На Кадоган-сквер к нему подошла женщина. С ней рядом стояли две маленькие девочки на поводках, как собаки. Обе пахли теплой кровью.

— Добрый господин, — сказала попрошайка, протянув руку, — не соблаговолите ли…

Годалминг пришел в отвращение при мысли о том, что кто-то может унизиться до продажи крови собственных детей. Он уже видел эту даму, выпрашивающую монеты у неопытных «новорожденных», предлагая им покрытые струпьями шеи смрадных оборванцев. Трудно было вообразить, чтобы какой-нибудь вампир, проживший хотя бы неделю после обращения, мог польстится на столь худую кровь.

— Поди прочь, а то я позову констебля.

Женщина ушла, съежившись и таща девочек за собой. Те оглядывались, их пустые, круглые глаза влажно мерцали во тьме. Когда их полностью используют, найдет ли женщина других детей? Артуру показалось, что одну из девочек он раньше не видел. Может, это были вовсе не мать с дочерьми, а образец новой ужасающей разновидности сутенерства? Годалминг решил поднять этот вопрос на встрече с Ратвеном. Премьер-министр всегда беспокоился о детях.

Слуга, которого Артур привез из Ринга, загородной усадьбы Холмвудов, впустил его в дом, забрав пальто и шляпу.

— Милорд, в гостиной вас ждет леди, — сообщил камердинер. — Мисс Чёрчвард.

— Пенни? Что, ради всего святого, ей нужно?

— Она не сказала, милорд.

— Очень хорошо. Благодарю вас. Я пройду к ней.

Он оставил слугу в холле и отправился в гостиную. Пенелопа Чёрчвард чопорно сидела на краешке стула с жесткой спинкой. Она взяла фрукт из вазы — пыльное старое яблоко, так как Артур держал еду исключительно для нечастых «теплых» гостей, — и сейчас терзала его маленьким ножичком.

— Пенни, — сказал он, — какой приятный сюрприз.

Говоря, он порезал губу острым, как бритва, зубом. Когда подступала красная жажда, приходилось следить за словами. Пенелопа отложила в сторону фрукт и оправила платье, дабы обратиться к Холмвуду.

— Артур, — сказала она, вставая и протягивая ему руку.

Он аккуратно поцеловал ее, и его неожиданно озарило, что сегодня девушка была совсем другой. В ней долго зрело какое-то чувство к нему, теперь же оно расцвело. К Годалмингу пришла жертва.

— Артур, мне бы хотелось…

Ее голос сник, но желание казалось вполне ясным. Воротник платья открыт, горло выставлено напоказ. Сквозь бледную кожу Холмвуд увидел голубую вену, представил, как та бьется. Шею девушки ласкал выбившийся из прически локон.

Уверенно и со взвешенной решимостью она позволила ему обнять себя. Пенелопа откинула голову, и Артур поцеловал ее в шею. Обычно добыча стонала при первом укусе, когда зубы нежно пронзали кожу. Девушка же расслабилась и во всем его слушалась, не издавая ни звука. Он крепко прижал ее к себе, когда алая жидкость потекла ему в рот. В момент единения он ощущал не только ее кровь, но и разум, понимал обдуманную злость, чувствовал перемену в ее обычно столь упорядоченных мыслях.

Он жадно глотал, забирая больше, чем должно. Было так трудно оторваться от фонтана! Не удивительно, что многие «новорожденные» убивали своих первых любовников. Кровь Пенелопы оказалась одной из лучших. Никаких нечистот, она проскользнула по горлу медовым ликером.

Девушка положила руку Годалмингу на щеку и оттолкнула в сторону. Поток остановился, и Артур неожиданно для себя принялся втягивать холодный воздух, но остановиться сейчас уже не мог. Он подхватил Пенелопу на руки и бросил на диван. Рыча, прижал ее и рванул за воротник. Блузка порвалась. Годалминг промямлил извинение и ринулся на нее, ртом забирая складку кожи с верха груди. Сок, бегущий по жилам девушки, завораживал его. Зубы вошли в лунки, оставленные предыдущим укусом, алая жидкость сочилась из них, пока он бередил рану. Пенелопа не сопротивлялась. Кровь, пузырясь, текла ему в рот, а перед глазами Артура играли фиолетовые вспышки. Не существовало «теплого» чувства, сравнимого с этим. Оно было больше, чем пища, больше, чем дурман, больше, чем любовь. Никогда он не чувствовал себя более живым, чем в тот момент…

— Вы должны лежать наверху, отдыхать, — сказала ей Эмуорт. — Так вы быстрее вылечитесь.

— А смысл? — спросила Женевьева. — Прыгающая жаба все равно вернется и прикончит меня.

— Вы не знаете наверняка.

— Знаю. Я не понимаю, почему оно хочет меня уничтожить, — но оно сделает это. Я жила в Китае. Подобные существа не сдаются по собственной воле. С ними нельзя договориться, их нельзя остановить. Я могу с таким же успехом выйти на улицу и ждать, пока оно не придет за мной. По крайней мере так никто другой не попадется ему на пути.

Эмуорт сказала негодующим тоном:

— Вы причинили ему вред.

— А он мне — гораздо больший.

Лучше Женевьева себя не чувствовала. Она постоянно, не отдавая себе в том отчета, вертела головой, проверяя сломанную и поставленную на место шею. Голова еще не отвалилась, но иногда казалось, словно это вот-вот произойдет.

Дьёдонне осмотрела лекционный зал, превращенный в самодельный госпиталь:

— Китайских посетителей нет?

Медсестра покачала головой. Она слушала грудь маленькой «новорожденной» девочки. На секунду Женевьеве померещилось, что это Лили. Потом она все вспомнила. Пациентом оказалась Ребекка Космински.

— Хотела бы я знать, кто из нажитых мною врагов настолько сильно меня ненавидит.

Китайский вампир был наемником. По всему Востоку таких созданий использовали в качестве убийц.

— Я думала, мне хотя бы скажут. Нельзя же настолько впустую потратить деньги, не дав мне понять, за что отрывают голову.

— Тише, — сказала Эмуорт. — Вы пугаете девочку.

Неожиданно устыдившись, Женевьева поняла, что сестра права. Маленькая вампирша выглядела задумчивой, но ее зрачки сузились до крохотных точек.

— Мне жаль, — извинилась она. — Ребекка, я такая глупая, навыдумывала тут всяких историй.

Та улыбнулась. Еще несколько лет — и она ни за что не поверит в столь неприкрытую ложь. Однако сейчас она по-прежнему внутри оставалась ребенком.

Чувствуя себя бесполезной — все ее обязанности отдали другим, пока она не поправится, — Женевьева послонялась по госпиталю несколько минут, а потом вышла в коридор.

Кабинет директора оказался заперт; снаружи притаился Монтегю Друитт. Дьёдонне пожелала ему хорошего вечера и спросила:

— А где доктор Сьюард?

Тот явно не хотел с ней говорить, но все-таки ответил:

— Отсутствует, причем без всяких объяснений. Это так неудобно.

— Могу я помочь? Как вы знаете, я пользуюсь доверием директора.

Друитт покачал головой, поджав губы. Он думал, что это дело для «теплых» мужчин. Женевьева не могла понять, чего он хотел. Монтегю оставался еще одной обожженной душой, работавшей в Холле; вампирша понимала, что никогда не сможет найти с ним общего языка и ничем не сможет ему помочь.

Она оставила его в коридоре и отправилась в приемную, где недружелюбная «теплая» медсестра отправляла поток мнимых больных в туман, иногда соизволяя признать, что некоторые из них действительно страдали от какой-то смертельной раны.

Последнее время доктор Сьюард часто отсутствовал. Женевьева думала, что у него случилось какое-то личное горе. Как и у любого другого. Даже несмотря на всю боль в сломанных костях, она все еще не могла забыть смерть Памелы Борегар. Каждый кого-то теряет. Близкие покидали ее на протяжении столетий. Но в Чарльзе утрата горела очень ярко.

— Мисс Дьёдонне?

Снаружи в Холл зашла «новорожденная» женщина, одетая недорого, но со вкусом.

— Вы помните меня? Я Кейт Рид.

— Мисс Рид, журналистка?

— Именно. Центральное агентство новостей. — Она протянула Женевьеве руку, та слабо ее пожала.

— Что я могу для вас сделать, мисс Рид?

«Новорожденная» отпустила ладонь старейшины.

— Я надеялась, что могу поговорить с вами. О прошлой ночи. Об этом китайском существе. О бабочках.

Женевьева пожала плечами.

— Я не знаю, могу ли я рассказать вам что-нибудь, о чем вы еще не знаете. Это был старейшина. По-видимому, бабочки — особенность его кровной линии. Один немецкий носферату имел такую же связь с крысами, а про карпатцев и их ручных волков вы, должно быть, и сами слышали.

— Почему он преследует именно вас?

— Хотела бы я знать. Я безвинно шла по жизни, несла людям добро и была любима всеми, с кем меня свела судьба, и не понимаю, кто бы мог лелеять в своем сердце столь враждебные чувства ко мне.

Мисс Рид, похоже, не заметила иронии:

— А вам не кажется, что это нападение как-то связано с вашим интересом к уайтчепельским убийствам?

О таком варианте Женевьева не думала. Мгновение она помолчала.

— Сомневаюсь. Не знаю, какие слухи до вас доходили, но едва ли меня можно считать важной фигурой в расследовании. Полиция беседовала со мной о том, какое впечатление оказывают эти преступления на местное сообщество, — но и всё…

— И вы давали консультации Чарльзу… мистеру Борегару. Прошлой ночью…

— Опять же он говорил со мной, но ничего более. Как я понимаю, мне следует поблагодарить его за то, что он отвлек старейшину.

Мисс Рид явно настроилась на сенсацию. У Женевьевы сложилось впечатление, что та больше интересуется Чарльзом, нежели Потрошителем.

— А каково реальное участие мистера Борегара в расследовании?

— Это вам нужно спросить у него.

— Я спрошу, — сказала мисс Рид. — Когда найду его.

— Не надо меня искать, Кейт, — окликнул ее Чарльз.

Борегар зашел в приемную несколько минут назад. Женевьева не заметила, как он тихо стоял в углу. Глаза мисс Рид сузились, и она надела пару затемненных очков. Как у всех «новорожденных», ее кожа поражала бледностью, но Дьёдонне показалось, что на щеках журналистки мелькнул легкий румянец.

— М-м-м, — протянула мисс Рид. — Чарльз, добрый вечер.

— Я пришел проведать инвалида, но вижу, что она поправилась.

Чарльз поклонился Женевьеве. Вопросы у мисс Рид неожиданно иссякли.

— Благодарю вас за то, что уделили мне время, мисс Дьёдонне, — сказала она. — Оставляю вас развлекать посетителя. Доброй ночи, Чарльз.

«Новорожденная» упорхнула во тьму.

— И что это было?

Женевьева пожала плечами, и у нее заболела шея.

— Не знаю, Чарльз. Ты знаком с мисс Рид?

— Кейт — моя подруга… подруга Пенелопы. — При упоминании своей невесты — чье лицо, скрытое вуалью, и сдержанно враждебные глаза Женевьева прекрасно запомнила — Чарльз помрачнел и покачал головой. — Может, она говорила с Пенелопой, — предположил он. — И тогда уже сделала больше, чем я.

Несмотря на свое обыкновение не вмешиваться в чужие дела, Женевьева заинтересовалась. Она должна была относиться снисходительно к подобным вещам, но в слабости своей питала склонность к глупым сплетням.

— У меня сложилось впечатление, что тебе сегодня днем следовало нанести мисс Чёрчвард визит.

Чарльз криво улыбнулся:

— Ты не одинока в своих впечатлениях, но вмешались обстоятельства. В Сент-Джеймс-парке случилось несчастье.

Неожиданно она обнаружила, что Борегар держит ее за руки, словно проверяя целы ли кости.

— Прощу прощения за чрезмерное любопытство, но в твоей личной жизни есть странность, которая меня несколько удивляет.

— О, неужели? — холодно спросил он.

— Да. Права ли я, предполагая, что мисс Чёрчвард, Пенелопа, находится в родственной связи с миссис Борегар, Памелой, твоей бывшей женой…

Лицо Чарльза не дрогнуло.

— Я бы предположила, что они являются сестрами, но, если вспомнить о мистере Холмане Ханте и мисс Во, ваша помолвка в таком случае согласно английским законам подпадала бы под статью об инцесте.

— Пенелопа — кузина Памелы. Они выросли в одном доме. Как сестры, если можно так выразиться.

— Так значит, ты намереваешься жениться на, так сказать, сестре твоей покойной жены?

Он явно аккуратно подбирал слова:

— Да, именно таково было мое намерение.

— А это решение не кажется тебе немного своеобразным?

Чарльз отпустил ее руки и отвернулся с подозрительно спокойным выражением лица:

— Нет, вполне обычным, как и любое другое…

— Чарльз, я не хотела смущать тебя, но ты должен помнить… в прошлую ночь, в кэбе… не по моей вине у меня возникло… э… определенное понимание твоих чувств к Памеле и к Пенелопе…

Вздохнув, Борегар сказал:

— Женевьева, я ценю твою заботу, но заверяю тебя, в ней совершенно нет нужды. Каковы бы ни были причины моей помолвки, теперь они уже ничего не значат. Как понимаю, из-за недавних событий и не совершенных, мною действий я свободен от обещаний, данных Пенелопе.

— Мои соболезнования. — Она положила руку на плечо Борегару и повернула его так, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Соболезнования не нужны.

— Прошлой ночью я слишком дерзко и легкомысленно отозвалась о Пенелопе. Как ты понимаешь, я была не в себе.

— Тебя чуть не убили, — с чувством возразил Чарльз. — Ты не несешь никакой ответственности за свои слова.

— Тем не менее я сожалею о том, что сказала и подразумевала…

— Нет, — ответил Борегар, прямо глядя на Женевьеву. — Ты была совершенно права. Я несправедливо относился к Пенелопе. Я не испытываю к ней тех чувств, какие должен ощущать мужчина к собственной жене. Я всего лишь использовал ее, чтобы заменить то, чего заменить нельзя. Ей будет лучше без меня. Буквально недавно мне казалось… не знаю, казалось, словно я потерял руку. Словно без Памелы я не целен.

— Ты хотел сказать «Пенелопы»?

— Я хотел сказать именно «Памелы», вот в чем вся беда.

— И что ты будешь делать теперь?

— Мне надо повидаться с Пенелопой и прояснить ситуацию, сложившуюся между нами. Она найдет себе более подходящую пару. Что касается меня, есть дела поважнее.

— Например?

— Например, уайтчепельские убийства. А еще я хочу узнать, не могу ли я спасти тебе жизнь.

— Ты только взгляни на них, — сказал фон Клатка, кивая на фургон. — Они же от нас просто в ужасе. Это ведь хорошо, нет?

Он наслаждался сам собой. Карпатскую гвардию вызвали в парк слишком поздно, поэтому им не оставалось ничего, кроме как ликовать и злорадствовать. Полиция уже окружила и загнала в фургоны большинство смутьянов.

Ряд взволнованных лиц пристально смотрел сквозь похожие на решетку плашки, скрывавшие окно ближайшей передвижной темницы. Там держали женщин. Большинство носили белые одежды с красными крестами на груди.

— Христианские крестоносцы! — насмехался фон Клатка. — Глупцы!

— Мы тоже когда-то были христианами, — заметил Костяки. — Когда шли за принцем Дракулой против турок.

— Это старая битва, мой друг. Сейчас надо покорять новых врагов.

Он подошел к повозке. Пленники захныкали, пытаясь отойти вглубь фургона. Фон Клатка осклабился и зарычал. Послышались сдавленные женские крики, и карпатец расхохотался. Была ли во всем этом хоть какая-то честь?

Костяки заметил знакомое лицо среди суетящихся вокруг полицейских.

— Шотландец, — крикнул он, — приветствую, рад встрече!

Инспектор Маккензи оторвался от разговора с надзирателем и увидел Костяки, склонившегося над ним.

— Капитан Костаки, — признал его Маккензи, тронув край шляпы. — Вы пропустили все веселье.

— Веселье?

Полицейский горько хмыкнул:

— Вам бы случившееся понравилось. Мне кажется, на ваш вкус, пролито недостаточно крови. Никого не убили.

— Уверен, это упущение исправят. Должны быть зачинщики.

— Без показательных казней не обойдется, капитан.

Костаки чувствовал смятение «теплого» инспектора, его подавленный гнев. Немногие союзы длятся долго. Этому человеку, наверное, чертовски трудно было примирить свои обязанности с привязанностями.

— Я уважаю вас, инспектор.

Шотландец удивился.

— Подумайте о себе, — продолжил капитан. — Сейчас довольно неловкие времена. Все положения сомнительны.

Фон Клатка протянул руку в фургон и пощекотал лодыжку съежившейся девушки. Он явно был доволен собой и теперь повернулся к Костаки, улыбкой ища одобрения.

Из тенистого парка появился вампир. Капитан немедленно отдал ему честь. Йорга — хвастун, каких поискать, — попал в самый разгар бунта; теперь он шагал, сопровождаемый этим высокомерным дьяволом Хентцау, так, словно лично выиграл битву при Аустерлице. Генерал заворчал, привлекая внимание фон Клатки, и тот вознаградил его еще одним торжественным приветствием. Офицеры вроде Йорги, столь часто встречающиеся в армиях как живых, так и не-мертвых, постоянно требуют доказательств собственной значимости. Когда старейшина не лицемерил перед вышестоящими, он зверски третировал подчиненных. Четыреста лет назад Йорга поклялся в вечной преданности делу Дракулы и столь же долго надеялся, что кто-нибудь водрузит Пронзителя на один из его собственных колов. Командир гвардии видел себя в качестве Короля Вампиров. Правда, в этой фантазии он был одинок; рядом с принцем генерал Йорга имел вес крайне незначительный.

— В казармах состоится празднование, — заявил он всем присутствующим. — Сегодня гвардия восторжествовала.

Маккензи сдвинул шляпу, чтобы скрыть в тени лицо, преисполненное отвращения из-за столь наглого присвоения чужих заслуг.

— Фон Клатка, — объявил Йорга. — Выбери полдюжины «теплых» женщин из этой толпы и препроводи их в наши казармы.

— Есть, сэр, — ответил вампир.

Пленницы плакали и молились. Фон Клатка устроил целое представление, злобно рассматривая каждую из заключенных, отвергая одну за чрезмерный вес и возраст, другую за худобу и жилистость. Он подозвал Костаки, но тот притворился, что не расслышал.

Йорга и Хентцау ушли, хлопая плащами. Генерал подражал в одежде принцу-консорту, однако был слишком полным, чтобы носить ее с достоинством.

— Он напоминает мне сэра Чарльза Уоррена, — сказал Маккензи. — Ходит напыщенный, сплевывает приказы и даже не представляет, каково это — находиться на острие событий.

— Генерал — глупец. Впрочем, обычно таковы все, кто выше чина капитана.

Полицейский захихикал:

— Как и все, кто выше должности инспектора.

— Не могу не согласиться с вами.

Фон Клатка сделал выбор, и надзиратель помог ему вытащить девушек — вампир указал на самых молодых — из фургона. Те сбились вместе, дрожа. Их одежды не подходили для прохладной ночи.

— Из них получатся прекрасные жирные мученицы, — сказал фон Клатка, ущипнув ближайшую за щеку.

Тюремщик вынул наручники с цепями и принялся сковывать избранных вместе. Вампир шлепнул одну по заду и захохотал, словно веселый дьявол. Девушка упала на колени и взмолилась об избавлении. Фон Клатка склонился и засунул свой красный язык ей в ухо. Та отреагировала с комичным отвращением, и капитан чуть ли не задергался в судорогах от смеха.

— Вы, сэр, — сказала одна из женщин Маккензи, — вы же «теплый», помогите, спасите нас…

Инспектору явно стало не по себе. Он отвернулся, снова скрыв лицо в тени.

— Я приношу свои извинения, — сказал Костаки. — Это дикость. Эззо, доставь женщин в бараки. Я присоединюсь к тебе позже.

Фон Клатка отдал честь и утащил девушек за собой, напевая пастушью песню, пока вел стадо прочь. Гвардейцы располагались близ дворца.

— Вас не должны просить о защите в подобных ситуациях, — сказал Костаки полицейскому.

— Никого не должны.

— Возможно, нет.

Фургоны, громыхая, уехали, развозя пленников по лондонским тюрьмам. Капитан предположил, что большинство из них закончат жизнь на колах в Тайберне или станут трудиться в Чертовом Рве.

Он остался с Маккензи наедине.

— Вы должны стать одним из нас, шотландец.

— Неестественным созданием?

— А что более неестественно? Жить или умереть?

— Пережить других.

— Кто может сказать, что он не пережил других?

Маккензи пожал плечами, вынул трубку и набил ее табаком.

— У нас много общего, у вас и у меня, — заметил Костаки. — Наши страны завоевали. Вы, шотландец, служите королеве Англии, а я, молдаванин, следую за валашским принцем. Вы — полицейский, я — солдат.

Маккензи зажег трубку и всосал дым:

— Вы сначала солдат, а потом уже вампир или наоборот?

Костаки задумался:

— Мне бы хотелось думать, что я — солдат. А вы кто прежде всего, полицейский или «теплый»?

— Живой, разумеется. — Чашка трубки светилась.

— Значит, у вас больше общего с Джеком-Потрошителем, чем, скажем, с инспектором Лестрейдом?

Полицейский вздохнул:

— Вот тут вы меня поймали, Костаки. Признаюсь. Я сначала полицейский, а уже потом живой человек.

— Тогда я повторюсь: присоединяйтесь к нам. Неужели вы оставите такой дар бахвалам вроде Йорги или Хентцау?

Маккензи ответил не сразу:

— Нет. Извините. Может, на смертном одре я изменю свое мнение. Но Господь Бог не сотворил нас вампирами.

— Я верю в совершенно противоположное.

Недалеко от них послышался шум. Мужские крики, вопли женщин. Лязг стали о сталь. Что-то хрустнуло. Костаки сорвался с места. Маккензи прилагал все усилия, чтобы не отстать от него. Грохот доносился оттуда, куда ушел фон Клатка. Инспектор схватился за грудь и тяжело дышал. Вампир оставил его позади и покрыл расстояние за несколько секунд.

Прорвавшись сквозь кусты, он застал драку. Девушек освободили, а фон Клатка лежал на земле. Пять или шесть мужчин в черных пальто и шарфах, закрывавших лица, держали его, человек в белом капюшоне резал карпатцу грудь ярко сверкающим кинжалом. Вампир кричал от возмущения. Из земли торчала палка, с которой свисал флаг Христианских крестоносцев. Один из людей в масках вытащил пистолет. Костаки увидел облачко дыма и только было подумал, что не обратит внимания на очередную пулю, как вдруг почувствовал резкую боль в колене. Туда вонзился серебряный шарик.

— Назад, вампир, — сказал стрелок приглушенным голосом.

Их догнал Маккензи. Капитан хотел рвануться вперед, но полицейский удержал его. Нога старейшины онемела. Пуля застряла в кости, отравляя тело.

Одна из освобожденных женщин пнула фон Клатку в голову, не причинив тому никакого вреда. Мужчина, стоявший над ним, своротил в сторону его металлическую пластину доспехов. Ударами серебряного ножа он открыл бьющееся сердце фон Клатки. Один из его товарищей передал ему нечто, похожее на свечу, и тот сунул этот предмет в грудь вампира.

— За Джейго, — крикнул крестоносец, рот его двигался под полотняной маской.

Вспыхнула шведская спичка, и люди разбежались прочь. Вокруг фон Клатки растекалась кровь. Вампир держал края грудины сведенными вместе, раны его закрывались. Свеча торчала из ребер, конец ее шипел.

— Динамит! — закричал Маккензи.

Эззелин фон Клатка схватился за горящий запал, но слишком поздно. Кулак сомкнулся над пламенем, и в этот момент полыхнуло. Вспышка белого света превратила ночь в день. Потом раздался грохот, и воздушная волна сбила Костаки и Маккензи с ног. От взрыва во все стороны полетели куски вампирской плоти, остатки доспехов и одежды фон Клатки.

Капитан поднялся на ноги. Сначала он убедился, что Маккензи, держащийся за уши, серьезно не пострадал. Затем повернулся к своему павшему товарищу. Все тело фон Клатки разорвало на части. Голова его горела, мясо быстро тлело. Останки курились смрадным газом, отчего Костаки чуть не задохнулся.

Флаг Христианского крестового похода упал, испещренный подпалинами.

— Это ответ на попытку убить Джейго, — сказал Костаки.

Маккензи все еще тряс головой, стараясь избавиться от звона в ушах, но не преминул заметить:

— По-видимому. Динамит — это старый фенианский трюк, а в команде Джейго много ирландцев. Но тем не менее… — Он замолк. К ним со стороны казарм бежали карпатцы с мечами на изготовку и в спешно надетых, криво сидящих нагрудниках.

— Тем не менее — что, шотландец?

Маккензи покачал головой:

— Мужчина, который говорил, тот самый, с динамитом…

— Что с ним?

— Я мог бы поклясться, что он — вампир.

— Есть люди в этом мире, которых боятся даже вампиры, — сказал Борегар, пока они шли вверх по Брик-лейн.

— Мне это известно, — признала Женевьева.

Старейшина скрывался где-то в тумане, ждал, пока его язык отрастет. Затем он снова придет за ней.

— Мне знакомы бесы во многих преисподних, Женевьева, — сказал Чарльз. — Дело заключается лишь в том, чтобы вызвать правильного демона.

Она совершенно не понимала, о чем он говорит.

Чарльз повел ее в одну из узких, неприятно пахнущих улиц, в самые худшие трущобы Лондона. Стены здесь склонялись друг к другу, периодически на мостовую с них падали кирпичи. Мрачно выглядящие «новорожденные» стояли на каждом углу.

— Чарльз, — сказала она. — Это же Старый Джейго.

Он признал, что так оно и есть.

Женевьева подумала, не лишился ли Борегар разума. Одетые так, как сейчас, — то есть не в отрепья, — они словно вышли с табличкой «Ограбьте и убейте нас». Красные глаза сверкали за сломанными окнами. Дети с усами, как у крыс, сидели на крылечках, ожидая драки за объедки, оставшиеся после крупных хищников. Чем дальше они проникали в трущобы, тем плотнее становилась толпа. Женевьеве она напоминала стервятников. Не Англия, а джунгли. Различные места, подумала Дьёдонне, не могут быть злыми сами по себе; они становятся тем, что делают из них люди. Во тьме засмеялось какое-то существо, и вампирша подпрыгнула. Чарльз успокоил ее и огляделся вокруг, опираясь на свою трость, словно прогуливаясь и дыша свежим воздухом в Хэмптон-корте.

Сгорбленные, шаркающие создания таились во дворах. От них волнами исходила ненависть. Джейго был тем кварталом, где вершились самые худшие дела, «новорожденные» меняли форму до такой степени, что теряли всякое сходство с людьми, здесь селились преступники столь гнусные, что даже другие злодеи не терпели их общества. Из одного окна свисал флаг Христианского крестового похода с крестом, вроде бы нарисованным не кровью. Миссия Джона Джейго находилась поблизости, там, куда полицейские редко осмеливались заходить. Никто не знал подлинного имени церковника.

— Что мы ищем? — спросила Женевьева, затаив дыхание.

— Китайца.

Ее сердце упало.

— Нет, — поправился он, — не того-китайца. В этом квартале, я думаю, сгодится любой китаец.

Дородный «новорожденный» с голой грудью под подтяжками отделился от стены, скрытой тенями, и встал перед ними, сверху вниз осматривая Чарльза, потом улыбнулся, показав желтые клыки. Его руки покрывали татуировки в виде черепов и летучих мышей. Бывшая свидетельницей того, как Чарльз разделался с Лиз Страйд, Женевьева подумала, что он справится с вампиром серебряным клинком или пулей. Но долго Борегар не протянет, если к головорезу присоединятся его друзья. По крайней мере с десяток их ходило вокруг, копаясь в зубах грязными ногтями.

— Я прошу, — начал Чарльз, растягивая гласные, словно мэйферский осел, — направить меня к ближайшей опиумной курильне, пожалуйста. И чем хуже будет притон, тем лучше, если вы понимаете, о чем я.

Что-то блеснуло в ладони Чарльза. Монета. Она исчезла в кулаке громилы, а потом в его рту. Он раскусил шиллинг надвое и выплюнул половинки. Они едва успели зазвенеть на земле, как целая куча детей уже кинулась за ними. Преступник уставился Чарльзу в лицо, пытаясь воспользоваться свежеприобретенной вампирской способностью очаровывать. Прошла одна или две минуты, у Женевьевы неуклонно росли дурные предчувствия, но тут громила хмыкнул и отвернулся. Борегар прошел испытание. Головорез кивнул в сторону арки и, надвинув шляпу на глаза, ушел.

Арка вела на закрытую со всех сторон площадь и скрывалась под грязно-серым одеялом, висящим на струне. Самодельную завесу откинула тонкая рука, изнутри вырвалось облако ароматного дыма. Светлячки опиумных трубок освещали иссохшие лица. «Теплый» моряк, со струпьями на шее и пустотой в глазах, шатаясь, вышел наружу, спустив все свое жалование на дым мечты. Ему повезет, если он выберется из Джейго в башмаках.

— То, что нужно, — сказал Чарльз.

— Что мы делаем? — спросила его Женевьева.

— Трясем паутину и привлекаем внимание паука.

— Прекрасно.

Молодая китаянка, «новорожденная» и изящная, появилась из глубин двора. Ей подчинялись все местные громилы, что о многом говорило. Она была одета в голубую пижаму и ступала по грязным булыжникам ногами, обутыми в шелковые тапочки. Ее кожа сверкала, словно сделанная из лучшего фарфора. Туго заплетенная коса сияющих черных волос свисала до самых колен. Чарльз поклонился ей, и женщина ответила, раскинув руки в приветствии.

— Чарльз Борегар из клуба «Диоген» посылает свои наилучшие пожелания вашему хозяину, Повелителю Странных Смертей.

Девушка ничего не ответила. Женевьеве показалось, что большинство праздношатающихся тут же скользнуло прочь, найдя, чем заняться.

— Я желаю, чтобы ему стало известно следующее: эта женщина, Женевьева Дьёдонне, находится под моей защитой. Я прошу, чтобы в дальнейшем против нее не предпринималось никаких действий, если только дружественная связь, существующая между мной и вашим хозяином, не прервется.

Девушка задумалась на секунду, а потом отрывисто кивнула. Она поклонилась снова и ушла за занавес. Сквозь тонкое покрывало Женевьева все еще видела качающиеся красные точки трубок.

— Полагаю, это должно сработать, — сказал Чарльз.

Вампирша покачала головой. Она не совсем поняла, что произошло между Борегаром и китайской «новорожденной».

— У меня есть друзья в очень странных местах, — признал он.

Они остались одни. Даже дети исчезли. От одного упоминания Повелителя Странных Смертей улица полностью опустела.

— Так значит, Чарльз, я нахожусь под твоей защитой?

Он казался почти удивленным:

— Да.

Женевьева не знала, что ей думать. Почему-то она почувствовала себя в большей безопасности, но одновременно появилось и легкое раздражение.

— Полагаю, мне надо поблагодарить тебя.

— А это мысль!

Она вздохнула:

— И все? Никакой битвы титанов, врага, поверженного магическими заклятиями, и героического противостояния?

— Всего лишь немного дипломатии. Самый лучший способ.

— И ваш «друг» действительно может отозвать старейшину, как охотник — своего пса?

— Несомненно.

Они шли из Джейго, назад к более безопасным — безопасным?! — водам Коммершиал-роуд. Трущобы освещались только адским мерцанием жаровней во дворах, придававшим темноте красноватое сияние, а здесь привычные шипящие от влаги фонари. По сравнению со мглой Джейго туман Уайтчепела казался почти приветливым.

— По китайским поверьям, если ты спасаешь человека от смерти, то несешь за него ответственность, пока он не умрет. Чарльз, ты готов принять такую ношу? Я прожила долгую жизнь и намереваюсь прожить еще дольше.

— Женевьева, думаю, из-за тебя моя совесть вряд ли пострадает.

Они остановились, и Дьёдонне посмотрела на него. Чарльз едва сумел скрыть самодовольное веселье.

— Ты знаешь меня только такой, какая я есть сейчас, — начала она. — Я не та, кем была, и не та, кем стану. С годами мы не меняемся снаружи, но внутри… это совсем другое дело.

— Я согласен рискнуть.

Утро должно было наступить через час-другой, и потому Женевьева устала. Она по-прежнему чувствовала слабость, и ей не следовало рисковать такими прогулками. Боль в шее разгорелась пуще прежнего. Эмуорт говорила, это значит, что все заживает как надо.

— А я уже слышала то выражение раньше, — заметила вампирша.

— Какое выражение?

— «Повелитель Странных Смертей». Тот, кто ходит под таким титулом, упоминается, хотя и нечасто, в связи с криминальным тонгом. У него не самая лучшая репутация.

— Как я говорил, этот человек — сам дьявол, но он всегда держит слово и серьезно относится к данным им обязательствам.

— Он тебе должен?

— Именно.

— Значит, ты должен ему?

Чарльз ничего не ответил. Разум его тоже был пуст, в нем лишь беспрестанно крутился образ таблички с названием железнодорожной станции.

— Ты это нарочно делаешь?

— Что?

— Думаешь о Бэзингстоуке?

Борегар расхохотался. Спустя секунду Женевьева не удержалась и тоже засмеялась.

Годалминг опаздывал на встречу. Рана под аккуратно наложенной повязкой трепетала, билась от такой боли, какой с ним никогда не случалось со времен обращения. Голова вся находилась в тумане Пенелопы — прежней, «теплой» Пенелопы, которой не стало, а не «новорожденной», оставленной им на Кадоган-сквер. В кэбе он задремал, переживая заново передачу своей кровной линии. Раздутый и иссушенный одновременно, Артур вспоминал о Темном Поцелуе. О своем и Пенелопы. Но это вскоре прошло.

На Даунинг-стрит его тихо препроводили в кабинет. И тут он пришел в себя от потрясения. Комната была переполнена, его личная аудиенция с лордом Ратвеном сменилась каким-то важным собранием. Присутствовали генерал Йорга и сэр Чарльз Уоррен. Также в помещении находились Генри Мэтьюз, министр внутренних дел, и несколько других столь же выдающихся вампиров. Сэр Дэнверс Кэрью со своей обычной ухмылкой жевал незажженную сигару.

— Годалминг, — сказал Ратвен, — присядьте. Леди Дакейн вас простит. Мы обсуждаем вечерние зверства.

Артур, сбитый с толку, нашел себе стул. Он пропустил второй акт и теперь был вынужден разбираться в сюжете по ходу пьесы.

— Карпатской гвардии нанесено тяжкое оскорбление, — заявил Йорга, — и оно должно быть отомщено.

— Тише, тише, тише, — промямлил Мэтьюз. Мало кто признавал его одним из самых способных членов правительства, а иногда министра внутренних дел с недоброй усмешкой называли «французским учителем танцев». — Будет неблагоразумно потерять над собой контроль, особенно в нынешнем деликатном положении.

Йорга ударил по столику бронированным кулаком, оставив на нем трещину:

— За нашу кровь надо пролить их кровь!

Ратвен с неодобрением посмотрел на ущерб, нанесенный карпатцем. Изящная отделка мебели пришла в полную негодность.

— Злоумышленникам не позволят избегнуть наказания, — сказал премьер-министр генералу.

— В самом деле, — встрял сэр Чарльз. — Мы с уверенностью ожидаем арестов в течение ближайших двадцати четырех часов.

— Помнится, вы последние несколько месяцев при любой возможности заявляли, что с уверенностью ожидаете арестов, связанных с делом Потрошителя, — хмыкнул Мэтьюз.

Министр иностранных дел и прежде ссорился с комиссаром, особенно всем запомнился суровый спор о юрисдикции, то есть о том, кто же, в конце концов, несет ответственность за только что сформированный Департамент уголовного розыска столичной полиции. Поначалу оба предъявили права на шустрых детективов, но позже каждый несколько растерял прыть, особенно когда расследование уайтчепельских убийств зашло в тупик.

Сэр Чарльз разозлился на шпильку:

— Как вам прекрасно известно, министр, неудача полиции в этом деле происходит, скорее, из-за вашего отказа выделить должное финансирование, а не…

— Джентльмены, — тихо произнес Ратвен. — Мы сейчас не обсуждаем этот вопрос.

Министр и комиссар сели, бросая друг на друга гневные взгляды.

— Уоррен, — обратился премьер-министр к сэру Чарльзу, — вам предоставляется замечательная возможность познакомить нас с тем, что силы правопорядка думают о произошедшем. Сделайте это.

Годалминг весь обратился в слух. Он мог наконец понять, в чем же дело.

Сэр Чарльз сверился с блокнотом, как самый обыкновенный констебль в суде, и откашлялся:

— Примерно около полуночи в Сент-Джеймс-парке случилось чрезвычайное происшествие…

— В нескольких сотнях ярдов от дворца! — вмешался Мэтьюз.

— Вы правы, в непосредственной близости от Букингемского дворца, хотя королевская семья ни малейшей минуты не подвергалась опасности. Офицер Карпатской гвардии конвоировал группу бунтовщиков, арестованных ранее, во время беспорядков.

— Опасных преступников! — разбушевался Йорга.

— Это домысел. Доклады разнятся. Инспектор Маккензи, свидетель, описывает заключенных как «группу испуганных молодых женщин».

Генерал что-то проворчал.

— Банда людей окружила офицера, Эззелина фон Клатку, и уничтожила его. Откровенно отвратительным способом.

— А как точно? — встрял заинтригованный Годалминг.

— Они сунули шашку динамита ему в сердце и подожгли ее, — пояснил Ратвен. — По крайней мере, хоть что-то новенькое.

— Это было настоящее месиво, — подтвердил сэр Чарльз.

— Как сказали бы наши американские кузены, Карпатская гвардия была повсюду, — заметил Ратвен.

Голова Йорги, казалось, сейчас взорвется, его веки и мешки под глазами набухли злым, алым цветом.

— Капитан Клатка погиб храбро, — рявкнул он. — Как герой.

— Полно, полно, Йорга, — успокоил его Ратвен. — Немного ветрености никогда не помешает.

— Что насчет преступников? — спросил Кэрью.

— Люди в масках, — ответил Мэтьюз. — Около тела оставлен крест святого Георгия. По-видимому, предыдущие отчеты сэра Чарльза о том, что Христианский крестовый поход полностью дезорганизован, были явной ошибкой.

— Некоторые считают это возмездием за нападение на Джона Джейго, — объяснил Ратвен. — Кто-то нарисовал красные кресты по всему городу.

— Маккензи говорит, что убийца фон Клатки был вампиром, — сказал сэр Чарльз.

— Абсурд, — воскликнул Мэтьюз. — Вы все заодно, да, вы, полицейские. Прикрываете свои ошибки ложью.

— Придержите коней, Мэтьюз, — ответил сэр Чарльз. — Я всего лишь повторяю утверждение человека, ставшего свидетелем происшествия. Что касается меня, то я согласен с вами. Крайне маловероятно, чтобы какой-то вампир желал причинить вред карпатскому гвардейцу. Это было бы все равно, что поднять руку на нашего обожаемого принца-консорта.

— Да, ведь это именно так, не правда ли? — спросил премьер-министр.

— Что вами сделано? — осведомился Кэрью, который всегда имел злой вид, а теперь и вовсе почернел от ярости.

Сэр Чарльз вздохнул:

— Я отдал приказ арестовать крестоносцев-зачинщиков, все еще находящихся на свободе после волнений прошлого дня.

— Их головы должны красоваться на кольях уже к утру.

— Генерал Йорга, мы действуем сообразно закону. Сначала мы должны установить вину преступников.

Генерал взмахом руки отверг этот довод как не имеющий отношения к делу:

— Накажите их всех, а Бог сам решит, кто виновен.

Сэр Чарльз продолжил:

— Нам известны церкви и часовни, где собираются последователи Джейго. Все они взяты под контроль. За одну ночь мы положим конец Христианскому крестовому походу.

Ратвен поблагодарил комиссара:

— Замечательно, Уоррен. Я лично позабочусь, чтобы архиепископ осудил крестоносцев как еретиков. У них не останется даже номинальной поддержки церкви.

— Мы должны ответить, и ответить жестко, — настаивал Йорга. — Остановить гниль бунта. За фон Клатку должна умереть сотня человек.

Ратвен обдумал этот вопрос, прежде чем вновь отдал распоряжение:

— Теперь мы подошли к большей цели. Даже без последнего бесчинства я все равно намеревался созвать совещание через несколько ночей. Это не единичное происшествие. Мы еще не сообщили общественности, но неделю назад убийца бросил бомбу в сэра Фрэнсиса Варни во время его официального визита в Лахор. Она не взорвалась, но злоумышленнику удалось скрыться в толпе. К тому же сегодня утром в Чертовом Рве произошел организованный мятеж. Его подавили, но нескольких опасных бунтовщиков сейчас выслеживают в сассекских пустошах.

Сэр Чарльз выглядел болезненно. Последние новости плохо отражались на Скотланд-Ярде и его администрации.

Ратвен продолжил:

— Silent enim leges inter anna, как говорил Цицерон. Законы безмолвствуют во времена войны. Вполне возможно, придется приостановить действие Хабеас корпус. Принц-консорт уже принял титул лорда-протектора, взяв на себя конституционное бремя, что прежде несла на плечах наша дорогая королева. Вполне возможно, принц захочет еще больше расширить свои полномочия. В этом случае мы, присутствующие здесь, скорее всего, составим все правительство Великобритании и ее империи. Мы станем министрами короля.

Мэтьюз захотел возразить, но промолчал. Все еще «новорожденный», как и сэр Чарльз, он присутствовал в этом кабинете только из милости. Его место легко могли занять вампирские старейшины. Или же не-мертвые новой породы, которые полностью оставили свое «теплое» наследие. Годалминг понял, насколько он близок к власти. Вскоре Артур мог доподлинно выяснить, к чему готовил его Ратвен.

Строгий и молчаливый вампир, судя по всему, явившийся из Секретной службы, встал рядом с премьер-министром и подал ему перевязанную лентой папку с бумагами.

— Благодарю вас, мистер Крофт, — сказал Ратвен, разрывая ленту. Двумя пальцами он вытащил оттуда лист и небрежно швырнул его через стол сэру Чарльзу. — Это перечень выдающихся людей, заподозренных в заговоре против короны. Их нужно арестовать, прежде чем завтра зайдет солнце.

Губы комиссара двигались, пока он читал. Потом он отложил лист, и Годалминг смог быстро проглядеть список.

Большинство имен были ему знакомы: Джордж Бернард Шоу, У. Т. Стед, Каннингем-Грэм, Энни Безант, лорд Теннисон. Другие имена практически ничего Артуру не говорили: Мария Спартали Стиллман, Адам Адамант, Олив Шрайнер, Альфред Уотерхаус, Эдвард Карпентер, Ч. Л. Доджсон. Нашлось и несколько сюрпризов.

— Гилберт? — спросил сэр Чарльз. — Почему? Он — такой же вампир, как вы или я.

— Как вы, может быть. Но он постоянно нас высмеивал. Многие не могут взглянуть на старейшину без смеха. А это не то отношение, которое, по моему мнению, мы должны поощрять.

Едва ли было совпадением то, что плохого баронета в «Раддигоре», чье имя стало прозвищем для определенного рода вампиров, звали сэр Ратвен Мургатройд.

Мэтьюз снова проглядел список, качая головой.

— И Гилберт — не единственный вампир здесь, — произнес министр. — Вы хотите арестовать Сомса Форсайта, моего собственного банкира.

В кои-то веки премьер-министр не казался глупым или легкомысленным. Годалминг увидел, как холодные стальные когти сомкнулись в бархатной перчатке мургатройда.

— Вампиры так же способны на измену, как и «теплые», — объяснил он. — Каждый мужчина и каждая женщина в этом списке честно и справедливо заслужили свое место в Чертовом Рве.

— Чертов Ров создан только для «теплых», мы не рассчитывали на вампиров, — озаботился сэр Чарльз.

— Тогда будем благодарны за то, что у нас до сих пор сохранился лондонский Тауэр. Его надо переоборудовать в тюрьму для вампиров. Генерал Йорга, есть ли под вашим началом какой-нибудь офицер, который часто получает взыскания за жестокость по отношению к подчиненным?

Йорга осклабился, блеснув рядом заостренных звериных зубов.

— Мне приходят в голову несколько. Граф Орлок знаменит своими излишествами.

— Замечательно. Назначим Орлока комендантом лондонского Тауэра.

— Но этот человек — маниакальное животное, — возразил Мэтьюз. — Ему отказала в визите половина домов Лондона. Он едва похож на человека.

— Лучший вампир для такого рода работы, — прокомментировал Ратвен. — Это искусство управления государственными делами, Мэтьюз. Работа найдется для каждого. Нужно всего лишь уметь подобрать правильную личность для определенной задачи.

Мистер Крофт сделал пометку — то ли о назначении Орлока, то ли о протесте министра. Годалминг не хотел бы оказаться в его записной книжке.

— С этим разобрались. Уоррен, здесь вчерне изложены новые принципы продвижения ваших подчиненных по карьерной лестнице.

Сэр Чарльз ахнул, когда ему передали бумагу.

— Повышать в звании следует только вампиров, — сказал премьер-министр. — Это станет общим правилом во всех ветвях гражданской и военной службы. «Теплые» могут оборотиться или остаться там, где есть. Это не имеет значения. И помните, Уоррен, на высоких должностях должны сидеть только правильные вампиры. Я ожидаю, что вы почистите полицейские ряды.

Ратвен повернулся к министру внутренних дел и передал ему еще один документ.

— Мэтьюз, это проект закона о чрезвычайных полномочиях, который пройдет в палате завтра вечером. Думаю, жизненно необходимо, чтобы в дневное время Англия управлялась более централизованно, а не в той случайной манере, которую мы терпели до сих пор. Будут введены ограничения на путешествия, собрания и торговлю. Пабы станут открываться только в ночное время. Пришла пора организовать часы и календарь согласно нашим представлениям, а не склоняться во всем перед желаниями «теплых».

Мэтьюз проглотил пилюлю. Сэр Дэнверс Кэрью прорычал нечто с довольной интонацией. Он метил на пост Мэтьюза, когда Ратвен вынудит выйти того в отставку.

— Нам приходится действовать быстро, — объявил Ратвен всем присутствующим. — Но это не так плохо. Мы должны придерживаться избранного курса, какое бы сопротивление нам ни пришлось встретить. Настают увлекательные ночи, и у нас есть шанс возглавить весь мир. Мы — это ветер с Востока. Мы — ярость бури. Мы изменим эту страну, закалим ее. Тех, кто сомневается или хочет оставить все, как есть, смоет потоком. Как и принц-консорт, я буду последовательно отстаивать свою позицию. Многих уничтожат полностью еще до того, как луна взойдет над нашей империей. Мистер Дарвин был совершенно прав: выживают только приспособленные. И мы должны позаботиться о том, чтобы оказаться среди наиболее приспособленных.

Арт оставил Пенелопу одну. Она находилась в состоянии, напоминающем обморок, когда он рассказывал ей, почему так спешит. Какие-то дела у премьер-министра. Вопросы большой важности и неотложности. Мужские проблемы, предположила она, это не ее забота. Казалось, Арт говорил с нею, стоя в конце длинного туннеля, а навстречу ему дул сильный ветер и уносил его голос прочь. А потом Годалминг исчез, и она осталась наедине с собой…

…Пенелопа изменялась. Все пошло не так, как она ожидала. Ей говорили, обращение происходит быстро: краткая боль, словно зуб вытащили, потом сон, как у куколки насекомого, а потом пробуждаешься вампиром.

Боль, красной волной бушующая в теле, была ужасной. Неожиданно горячим потоком хлынули месячные. Белье слиплось, запекшись от крови. Кейт предупреждала об этом, но Пенелопа забыла. В тот момент малым утешением служило то, что подобные интимные неудобства тревожили ее в последний раз. У вампирш нет менструаций. Это проклятие снято навсегда. Как женщина она теперь мертва…

…На диване, где Арт взял все, где она забрала его кровь, Пенелопа лежала, прижав валик к животу. Все, прежде принятое ее желудком, изверглось на персидский ковер Годалминга. Потом, в более подходящую минуту, она опустошила кишечник и мочевой пузырь. Годалминг хоть и торопился, но все же подробно объяснил, где в доме расположен туалет. Во время обращения тело исторгло из себя все лишнее.

Ее лихорадило, она чувствовала себя пустой, словно все внутренности выскребли наружу. Челюсти заболели, когда проклюнулись почки зубов, эмаль терлась об эмаль. У Пенелопы появились увеличенные заостренные зубы, как у типичного вампира. Так будет не постоянно, она знала. Лицо станет меняться в минуты страсти или гнева. Или, как сейчас, боли. Приспосабливаясь к новому способу кормления, резцы превратились в клыки.

Зачем она выбрала такую участь? Сейчас Пенелопа едва помнила об этом.

Рука лежала рядом с лицом. Под кожей девушка видела струившиеся червями вены и сухожилия. Аккуратно подстриженные ногти стали кинжалами в форме бриллиантов. Появилось даже несколько грубых черных волосков. Пальцы утолщились, а кольцо, оставшееся от помолвки, врезалось в кожу.

Пенелопа попыталась сосредоточиться.

Рука перестала извиваться, сократилась до привычной формы. Язык ощупал зубы. Те снова стали маленькими, и девушка больше не чувствовала, что ее рот полон заостренных кольев.

Она лежала на спине, голова свисала с края дивана. Вся комната перевернулась. Отец Арта, изображенный на портрете в полный рост, стоял вверх ногами. На покрытом ковром потолке висела голубая ваза, из нее высовывались острые листья белой пампасной травы. Бордюр из изящно перевернутых цветов окружал комнату. Опрокинутые рожки светильников торчали из плинтуса, голубые огни стремились вниз, к раскрашенному полу.

Пламя росло, пока не заполнило все поле зрения Пенелопы. Ее разум охватила лихорадка. В огне она увидела обнимающихся мужчину и женщину. Он был одет в вечерний костюм, а она — обнажена и окровавлена. Они походили на Чарльза и Памелу. Потом лик кузины превратился в отражение Пенелопы, а Чарльз обернулся Артом. Их обнимали языки пламени. Образ застыл на мгновение, а потом поплыл, пока лица призраков не лишились всяких знакомых черт. Они сгорели, смешались воедино, а из пепла возникло покрытое шерстью лицо с четырьмя глазами и двумя ртами. Оно росло, пока не поглотило девушку полностью.

— Пенелопа навсегда, навеки! — кричала она, будучи ребенком. — Долгой жизни Пенни.

Вокруг полыхал огонь…

Дневник доктора Сьюарда (ведется фонографически)

17 октября

— Прошел уже почти месяц, Чарльз, — осмелилась заметить Женевьева, — с «двойного происшествия». Может, все закончилось?

Борегар покачал головой, отвлекшись от размышлений, которые занимала исключительно Пенелопа.

— Нет, — сказал он. — Это хорошее заканчивается, а плохое необходимо останавливать.

— Ты прав, конечно.

Солнце зашло, и они сидели в «Десяти колоколах». Чарльз уже знал Уайтчепел так же, как и другие места, куда его отправлял клуб «Диоген». Дни он проводил, спя урывками в Челси; ночи — в Ист-Энде, с Женевьевой, охотясь на Джека-Потрошителя. Но так его и не поймав.

Все начали расслабляться. Группы линчевателей, бродившие по улицам две недели назад, творя бесчинства и оскорбляя невинных, все еще носили кушаки и дубинки, но больше времени проводили в трактирах, чем в тумане. После месяца двойных и тройных усиленных дежурств полицейских постепенно стали отправлять на их обыкновенные обязанности. Из-за Потрошителя в городе не стало меньше преступлений. Недавно прямо вблизи Букингемского дворца случился чуть ли не открытый бунт.

Прошлой ночью кто-то метнул большую кружку свиной крови в портрет королевской семьи, висевший за оградой. Вудбридж, лендлорд, выбросил непатриотический сосуд прочь, но пятна остались на стене и картине. Лицо принца-консорта приобрело багряный цвет.

Крестовый поход продолжал доставлять неприятности. Джейго сидел в тюрьме, большинство его соратников находилось под арестом или ушло в подполье, и Скотланд-Ярд предположил, что движение заглохнет и умрет само, но оно оказалось живучим, как христианские мученики. Тонкие красные кресты появились по всему городу, взывая не только к Иисусу, но и к Англии. До Борегара доходили слухи, что вороны покинули Тауэр в тот самый день, когда граф Орлок занял должность смотрителя темницы, и теперь королевство, считай, пало. Если страна когда-либо и находилась в состоянии крайней нужды, то этот момент вполне мог настать сейчас. Произошло небольшое артуровское возрождение, и неодобрение правительства только придало ему сил. В ряды бунтовщиков, раньше состоявших исключительно из социалистов, анархистов или различного рода протестантских сектантов, теперь влились мистики и язычники. Лорд Ратвен запретил Теннисона, особенно «Королевские идиллии», и даже такие раньше считавшиеся безвредными книги, как «Король Артур» Бульвера-Литтона и «Защита Гвиневеры» Уильяма Морриса, украсили собою запретные списки. С каждым новым распоряжением правительства девятнадцатый век все больше походил на пятнадцатый. Премьер-министр пообещал ввести новую униформу для всех слуг короны; Борегар подозревал, что они будут напоминать ливреи, а полицейским выдадут шлемы, похожие на ведра, и трико с геральдическими плащами поверх кожаных жилетов.

Ни Женевьева — в конце концов, сама бывшая девушкой из пятнадцатого века, — ни Борегар не пили. Они наблюдали за остальными. Кроме хмельных линчевателей, паб полнился женщинами, как настоящими проститутками, так и полицейскими агентами под прикрытием. Это оказалась еще одна из глупых затей, которую сначала все осмеивали, а потом все-таки решили пустить в дело. Когда о ней спрашивали Эбберлайна или Лестрейда, те махали руками и меняли тему разговора. Сейчас главным позором Скотланд-Ярда стал инспектор Маккензи, который присутствовал на месте убийства одного из карпатских гвардейцев и не смог его предотвратить, отчего присоединился к растущему списку таинственно пропавших, что, впрочем, было совсем неудивительно. Неодобрение фонтаном изливалось из дворца, расплескивалось на премьер-министра и его кабинет, а потом с растущей силой било по низшим слоям общества, превращаясь в настоящий поток на улицах Уайтчепела.

Китайский старейшина Женевьевы не появлялся, так что, по крайней мере, Борегар раскачал паутину Дьявольского Доктора не зря. Он предполагал, что все зло, пришедшее с Востока, работает на Повелителя Странных Смертей. То был один из немногих успешных результатов в этом деле, но едва ли Чарльз мог им гордиться. Ему очень не хотелось задолжать Кругу Лаймхауса больше, чем уже пришлось.

В тайном совете клуба «Диоген» ходили разговоры об открытом восстании в Индии и на Ближнем Востоке. Репортер «Сивил энд Милитари Газетт» пытался убить генерал-губернатора. Среди коренного населения, его собственных войск и гражданских служащих Варни в популярности мог посоревноваться только с Калигулой. Многие в королевстве отказывались признавать Викторию за полновластную правительницу только потому, что люди чувствовали — после ее перерождения она уже не носит корону по-настоящему. Каждую неделю все больше послов уезжало из двора при Сент-Джеймсе. Турки, чья память оказалась дольше, чем кто-либо мог предполагать, с шумом требовали репараций от Влада Цепеша за военные преступления, которые принц-консорт совершил при «теплой» жизни.

Борегар попытался взглянуть на Женевьеву так, чтобы она не заметила, не проникла в его мысли. При свете вампирша казалась абсурдно молодой. Станет ли Пенелопа, чью кожу все еще покрывала спекшаяся корка и которую приходилось кормить, как ребенка, каплями козьей крови, когда-нибудь такой же свежей? Даже если, как заверил его доктор Равна, она полностью оправится, то останется ли прежней? Теперь мисс Чёрчвард превратилась в вампиршу, и Чарльз не узнавал разум, проскальзывающий в ее глазах, когда Пенелопа изредка приходила в сознание. С Женевьевой тоже следовало соблюдать осторожность. Было очень сложно держать свои мысли в узде, а полностью довериться вампиру — и вовсе невозможно.

— Ты прав, — сказала она. — Он по-прежнему здесь. Он не сдался.

— Может, Потрошитель взял отпуск?

— Или чем-то отвлечен.

— Некоторые говорят, он — морской капитан. Может, отправился в путешествие.

Женевьева задумалась, а потом покачала головой.

— Нет. Он все еще здесь. Я чувствую.

— Ты сейчас говоришь как Лис, ясновидящий.

— Это часть того, чем я являюсь, — объяснила она. — Принц-консорт меняет форму, а я могу чувствовать вещи. Таково свойство наших кровных линий. Повсюду стоит туман, но где-то там я вижу Потрошителя. Он еще не закончил.

— Это место меня раздражает, — сказал Чарльз. — Пойдем отсюда и посмотрим, не сможем ли мы совершить какое-нибудь доброе дело.

Когда они встали, Чарльз помог ей накинуть на плечи плащ. Сын Вудбриджа присвистнул, и Женевьева, столь же любящая флиртовать, как и Пенелопа, когда на нее находило настроение, улыбнулась ему через плечо. Ее глаза странно засверкали.

Они патрулировали местность, как полицейские, опрашивая всех, кто был хотя бы отдаленно связан с жертвами или их кругом. Борегар знал о Кэтрин Эддоус и Лулу Шон больше, чем о членах собственной семьи. Чем глубже он погружался в их жизни, тем более реальными они становились, перестав быть просто именами из полицейских отчетов и превратившись чуть ли не в его подруг. Пресса говорила о жертвах как о «проститутках самого низкого сорта», а «Полис Газетт» вечно изображала их как кровожадных ведьм, которые сами накликали свою судьбу. Но после разговоров с Женевьевой, с сержантом Тиком или Джорджи Вудбриджем они оживали как женщины, возможно, беспомощные и жалкие, но все равно чувствующие, не заслуживающие того жестокого обращения, от которого страдали при жизни и которое продолжали испытывать после смерти.

Иногда Чарльз шептал имя Лиз Страйд про себя. Никто другой, и особенно Женевьева, не говорил об этом, но он знал, что закончил работу Потрошителя. Борегар завершил ее страдания, пристрелил как собаку, но, возможно, вампирша не хотела такого спасения. Оставался вопрос возраста: насколько сильно надо измениться человеку, чтобы больше им не считаться? Лиз Страйд? Пенелопа? Женевьева?

Когда они не шли по одному из ложных следов, каждую ночь во множестве появлявшихся в этом деле, то просто скитались по округе, надеясь встретить мужчину с большой сумкой ножей и тьмой в сердце. Когда Чарльз об этом думал, то подобное поведение казалось ему откровенно глупым. Но такая рутина имела свою привлекательность. Она держала его подальше от Кавершэм-стрит, где Пенелопа продолжала сражаться с неведомыми недугами. Он все еще не был уверен в своих обязательствах перед нею. Выхаживая свою «новорожденную» девочку, миссис Чёрчвард проявила неожиданную выдержку. Потеряв племянницу, которую растила как родную, она решила сделать все возможное для спасения собственной дочери. Борегар не мог не чувствовать, что его присутствие в жизни девушек из семьи Чёрчвардов совершенно не способствовало их процветанию.

— Не вини себя, — сказала Женевьева. Он уже почти привык к ее вторжениям. — Это лорда Годалминга надо выпороть серебряными цепями.

Борегар знал, что Артур обратил Пенелопу, а потом оставил ее одну, отчего та допустила страшную ошибку, оказавшись на убийственном солнце и выпив больной крови.

— Мне твой благородный друг кажется настоящей свиньей.

Борегар не видел Годалминга, который с тех пор стал очень близок с премьер-министром. Когда дело Потрошителя завершится, он уладит этот вопрос с Артуром Холмвудом. Женевьева сказала, что с точки зрения приличий и ответственности отец-во-тьме должен оставаться со своим потомством, дабы «новорожденный» мог справиться с обращением. Эти правила насчитывали уже многие столетия, но Годалминг явно не считал себя обязанным соблюдать их.

Они прошли через цветастые стеклянные двери. Борегар содрогнулся на холоде, но Женевьева прошелестела сквозь ледяной туман, как будто на улице светило теплое весеннее солнце. Чарльзу постоянно приходилось напоминать себе, что эта сообразительная девушка — не человек. Они находились на Коммершиал-стрит, рядом с Тойнби-Холлом.

— Мне надо забежать на работу, — сказала Женевьева. — У Джека Сьюарда новая дама сердца, и он пренебрегает своими обязанностями.

— Какой безответственный человек, — заметил Борегар.

— Вовсе нет. Он просто одержим. Я рада, что теперь он может отвлечься. Доктор шел к нервному срыву годами. Мне кажется, когда Влад Цепеш только появился, с Джеком Сьюардом приключилась какая-то скверная история. Он предпочитает не говорить об этом. Особенно мне. Но до меня доходили разные слухи.

До Борегара тоже. Как это ни странно, от самого лорда Годалминга и из клуба «Диоген». Имя доктора имело нечто общее с Абрахамом Ван Хелсингом.

На улице стояла извозчичья пролетка, из ноздрей лошади вырывался пар. Борегар узнал кучера. Между шарфом и козырьком кепки сияли миндалевидные глаза.

— Что такое? — спросила Женевьева, заметив, как вдруг напрягся ее спутник. Она все еще боялась, что китайский старейшина неожиданно выпрыгнет из-за угла и вырвет ей горло.

— Недавние знакомства, — сказал Чарльз.

Дверь открылась, отчего туман пошел завитками. Борегар знал, они окружены. В переулке через дорогу съежился бродяга, какой-то бездельник хлопал себя руками на холоде, еще один стоял, не видный отсюда, в тени, падающей от лавки табачника. Возможно, не случайно здесь появилась даже высокомерная вампирша в слишком хороших для нее одеждах, которая проходила мимо, словно торопясь на какую-то встречу. Чарльз сдвинул большим пальцем рычажок на трости, но не чувствовал уверенности, что сможет справиться со всеми. Женевьева сумела бы сама о себе позаботиться, но было бы несправедливо еще больше вовлекать ее в свои дела.

Он предположил, что его хотят вызвать на встречу, дабы он дал объяснения о причинах неудач в деле Потрошителя. С точки зрения Круга Лаймхауса, ситуация ухудшалась с каждым полицейским рейдом и списком «чрезвычайных правил».

Из экипажа кто-то выглянул и махнул им рукой. Борегар с обычной осторожностью подошел к нему.

Она шла, семеня, стараясь не запачкать юбки, столь же щепетильная в привычках, как и любая леди. Ее новые одежды, купленные на деньги Джона, словно недавно принесли из магазина, они были неношеными, с иголочки. Почти никто из прежних знакомых, наблюдая за ее вечерней прогулкой, не признал бы в ней Мэри Джейн Келли. Она чувствовала себя так, как будто оказалась в Париже и родилась заново, освободившись от собственной грустной истории.

На Коммершиал-стрит красивый джентльмен помогал симпатичной вампирше сесть в экипаж. Мэри Джейн остановилась, чтобы полюбоваться на пару. Мужчина проявлял галантность без всяких усилий, каждый жест его отличался точностью и совершенством; а девушка казалась красавицей даже в мужской одежде, которую столь многие предпочитали в эти ночи, ее кожа сияла белизной, а волосы напоминали шелк цвета меда. Кучер легко тронул кнутом лошадь, и экипаж поехал. Скоро Мэри Джейн тоже будет путешествовать в каретах. Извозчики станут приветствовать ее, касаясь полей шляпы, а изысканные джентльмены — помогать ей спускаться на мостовую.

Келли подошла к дверям Тойнби-Холла. В последний раз, когда она заходила сюда, ее лицо начерно обжег случайный луч солнца. Доктор Сьюард, тогда еще не ее Джон, внимательно осмотрел пациентку, но не проявил какого-либо интереса, как будто взирая на красивую скаковую лошадь. Прописал вуаль и длительный отдых в помещении. Теперь же Мэри явилась не как просительница, но с визитом.

Она устала ждать, когда кто-нибудь откроет ей дверь, и с изяществом толкнула ее. Шагнула в фойе и оглянулась. Главная медсестра прошла мимо, прижимая к груди сверток с простынями. Мэри Джейн откашлялась, привлекая ее внимание. Она намеревалась издать тихий звук, приличествующий леди, но вместо этого из горла вырвалось что-то глубокое, даже вульгарное, словно она охрипла. Келли смутилась. Медсестра посмотрела ей прямо в лицо, поджав губы, словно тут же узнав каждую грязную деталь из прошлого Мэри Джейн.

— Я пришла нанести визит доктору Сьюарду, — сказала она, стараясь проговаривать правильно каждое слово, каждый звук.

Медсестра неприятно улыбнулась:

— И как мне вас представить?

Мэри Джейн помедлила, а потом ответила:

— Мисс Люси.

— Просто Люси?

Келли пожала плечами, словно ее имя не значило ровно счетом ничего. Отношение этой женщины не имело для нее никакой важности, и она решила, что таким равнодушием поставит сиделку на место. Если подумать, та было всего лишь чем-то вроде прислуги.

— Мисс Люси, если вы соизволите пройти со мной…

Старшая медсестра толкнула внутреннюю дверь и придержала ее своим седалищем, больше похожим на подушку. Мэри Джейн оказалась в пахнущем мылом коридоре и прошла вверх по не слишком чистой лестнице. На площадке второго этажа женщина кивнула в сторону двери:

— Доктор Сьюард там, мисс Люси.

— Большое вам спасибо.

Скованная ношей, медсестра попыталась отвесить скрипучий и неуместный реверанс и, еле сдерживая наглый смех, скатилась по другой лестнице, оставив посетительницу в одиночестве. Мэри Джейн надеялась на объявление о своем приходе, но удовлетворилась тем, что вынула одну руку из муфты и постучала в дверь кабинета. Голос изнутри пробормотал что-то неразборчивое, и Мэри вошла. Джон стоял у стола с еще одним мужчиной, склонившись над грудой документов. Он не оторвался от них, но его собеседник — молодой человек, хорошо одетый, но явно не джентльмен — взглянул на нее и разочаровался.

— Нет, — сказал он, — это не Друитт. Куда подевался Монти?

Джон провел пальцем по колонке чисел, складывая их в голове. Мэри Джейн знала цифры, но с арифметикой была не в ладах, отчего постоянно ошибалась, платя за квартиру. Сьюард закончил подсчеты, быстро записал что-то и поднял взгляд. Когда он увидел ее, то его как будто ударили по затылку тупым концом плотничьего молотка. Келли едва сумела сдержать слезы, у нее закололо в глазах.

— Люси, — произнес он без всякого выражения.

Молодой человек выпрямился и костяшками руки отряхнул лацканы пиджака, ожидая, когда его представят. Джон мотнул головой, словно пытаясь составить вместе две не подходящие друг другу половинки орнамента. Мэри Джейн забеспокоилась, не совершила ли чего-то ужасающе неправильного.

— Люси, — снова сказал он.

— Доктор Сьюард, — начал его собеседник, — вы невнимательны.

Что-то внутри Джона надломилось, и он стал притворяться, что все идет как обычно.

— Прошу извинить меня, — сказал он. — Моррисон, это Люси. Моя… э, подруга семьи.

Ухмылка мистера Моррисона отражала многое, как будто он все понял. Мэри Джейн подумала, что уже видела его; вполне возможно, молодой человек знал, кем она была прежде. Келли позволила ему взять себя за руку и слегка склонила голову. Правда, тут же поняла, что совершила ошибку: она же — леди, а не какая-то служанка, и должна была заставить мистера Моррисона поднять свою руку к его губам, а потом неохотно кивнуть, словно он — нижайшая тварь на Земле, а она — принцесса Александра. За такую ошибку дядя Генри выпорол бы ее розгами.

— Боюсь, вы застали меня в невероятно занятом положении, — сказал Джон.

— Один из наших верных сотрудников пропал, — объяснил мистер Моррисон. — Вам не случалось повстречать Монтегю Друитта во время ваших путешествий?

Имя ничего ей не говорило.

— Я этого и боялся. В любом случае сомневаюсь, что пути Друитта сильно пересекаются с вашими.

Мэри Джейн притворилась, что не знает, о чем говорит Моррисон. Джон, все еще пораженный, вертел в руках какой-то медицинский инструмент. Келли начала подозревать, что этот публичный визит был не самой лучшей затеей.

— Прошу простить меня, — сказал мистер Моррисон, — уверен, вам многое надо обсудить. Мисс Люси, доброй ночи. Доктор Сьюард, мы поговорим позже.

Он вышел, оставив ее с Джоном наедине. Когда дверь плотно захлопнулась, Келли скользнула к нему, положив руки на грудь доктору, приникнув лицом к воротнику, а щекой касаясь мягкого материала жилета.

— Люси, — снова сказал он. У него была такая привычка — просто произносить это имя вслух. Джон смотрел на Мэри Джейн, а видел умершую дважды девушку из Кингстеда.

Его руки коснулись ее талии, потом взобрались по спине и сомкнулись на шее. Крепко схватив Келли, он оттолкнул ее прочь от себя. Большие пальцы уперлись в подбородок. Если бы она была «теплой», ей бы сейчас стало больно. Зубы Мэри Джейн заострились. Лицо Джона потемнело, на нем проступило столь знакомое ей выражение. Иногда такой взгляд находил на него, когда они оставались вместе. То выглядывал наружу дикарь, зверь, которого Келли отыскивала в каждом мужчине. А потом что-то мягкое вспыхнуло в глазах доктора, и он отпустил ее, содрогаясь. Отвернулся и оперся о стол. Мэри Джейн пригладила локоны, выбившиеся из прически, и привела в порядок воротник. От грубой хватки ее красная жажда усилилась.

— Люси, ты не должна была…

Джон рукой отмахнулся от нее, но она обняла его со спины, ослабив воротник на шее, развязав галстук.

— …быть здесь. Это…

Келли смочила старые шрамы языком, потом открыла их нежным укусом.

— …другая часть…

Она принялась настойчиво сосать. В горле пылало от крови. Вампирша закрыла глаза и увидела, как во тьме проступают алые пятна.

— …моей жизни.

На секунду отняв рот от шеи мужчины, она впилась в перчатку, откусывая крохотные черепаховые пуговки на запястье, освободила правую руку, выплюнув кусочки ткани. Пальцы ее вытянулись, когти разрезали швы. Келли взялась за его одежды, принялась расстегивать пуговицы. Она гладила теплую плоть, осторожно, чтобы не порезать. Сьюард еле слышно стонал про себя, потерянный.

— Люси.

Это имя раззадорило ее, добавило злости к аппетиту. Келли вцепилась в его одежду и укусила снова, уже глубже.

— Люси.

Нет, подумала вампирша, хватая Джона. Мэри Джейн.

Ее подбородок и грудь намокли от крови. Она услышала сдавленный вздох, вырвавшийся изо рта доктора, почувствовала, как он глотает собственный крик. Сьюард попытался снова произнести имя Люси, но Келли принялась терзать его сильнее, заглушая все звуки. На секунду в этом зное он становился ее Джоном. Когда все кончится, она смажет губы и опять станет Люси из его грез. А он снова приведет костюм в порядок и превратится в доктора Сьюарда. Но сейчас они были самими собой; Мэри Джейн и Джоном, объединенными плотью и кровью.

— Женевьева Дьёдонне, — представил ее Борегар. — Полковник Себастьян Моран, бывший член Первых бангалорских пионеров, автор «Тяжелой игры в Западных Гималаях» и один из самых великих негодяев, еще не встретившихся с виселицей…

«Новорожденный» в экипаже оказался злобным на вид дикарем, которому явно жал вечерний костюм, усы его воинственно топорщились. Будучи «теплым», он, скорее всего, мог похвастаться темным загаром человека, большую часть жизни проведшего в Индии, но теперь больше походил на гадюку с ядовитыми мешками, набухшими под подбородком.

Моран проворчал нечто похожее на приветствие и приказал им залезать в экипаж. Борегар засомневался, но потом отошел в сторону, пропуская Женевьеву вперед. Она поняла, что это умный ход. Если полковник захотел бы причинить им вред, то стал бы присматривать за мужчиной, которого считал за угрозу. «Новорожденный» не счел ее достойной соперницей из-за юного облика, но, если бы дело дошло до схватки, Дьёдонне могла разорвать его на части.

Женевьева села напротив Морана, Борегар занял место рядом с ней. Полковник постучал в крышу, и кэб тронулся. От движения мешок с черным капюшоном рядом с ним покачнулся вперед, его пришлось выровнять и откинуть назад.

— Друг? — спросил Борегар.

Себастьян хмыкнул. Внутри оказался человек, то ли мертвый, то ли без сознания.

— Каков будет ваш ответ, если я скажу, что там истинный Джек-Потрошитель?

— Предполагаю, мне следует принимать вас всерьез. Я так понимаю, вас привлекает только по-настоящему опасная охота.

Моран осклабился, обнажив выступившие из-под усов тигриные клыки:

— Охота на охотников. Это единственный спорт, достойный обсуждения.

— Говорят, Квотермейн и Рокстон лучше вас обращаются с винтовкой, а русский, который пользуется татарским боевым луком, так и вовсе самый лучший.

Полковник отмел сравнения:

— Они все «теплые».

Моран протянул крепкую руку, удерживая неуклюжий сверток:

— В этой охотничьей поездке мы сами по себе. Круг ничего о ней не знает.

Борегар задумался.

— Прошел уже почти месяц с последнего дела, — продолжил полковник. — Дерзкий Джек весь вышел. Может, перерезал себе горло собственным ножом. Но для нас этого недостаточно, так ведь? Если мы хотим, чтобы все стало как прежде, с Джеком надо покончить.

Они уже подъехали к реке. От Темзы в воздухе появился острый, гниловатый привкус. Вся грязь города плыла вниз по течению и распространялась по семи морям. Мусор из Ротерхайта и Степни отправлялся к Шанхаю и Мадагаскару.

Моран схватил черный колпак и сдернул его с бледного, окровавленного лица.

— Друитт, — произнесла Женевьева.

— Монтегю Джон Друитт, как я полагаю, — сказал полковник. — Ваш коллега с очень необычными ночными привычками.

Это было неправильно. Левый глаз человека заплыл от набухшей крови. Его очень сильно избили.

— Полиция подозревала его в самом начале расследования, — заметил Борегар, удивив Дьёдонне, — но вычеркнула из дела.

— У него была возможность, — принялся объяснять Моран. — Тойнби-Холл находится фактически в центре между местами убийств. А Друитт подходит под популярный образ странного джентльмена с причудливыми маниями. На самом деле никто — прошу прощения, мэм, — не верит, что образованный человек работает среди шлюх и попрошаек из христианской доброты. И никто не будет возражать, если Друитт возьмет вину за убийство нескольких проституток. Он же у нас не королевских кровей, так ведь? На момент преступлений у него даже алиби нет.

— У вас, по-видимому, есть близкие друзья в Скотланд-Ярде?

Моран еще раз сверкнул своей плотоядной улыбкой:

— Так я могу поздравить вас и вашу подругу? Вы поймали Джека-Потрошителя?

Борегар взял длинную паузу и задумался. Женевьева пришла в замешательство, осознав, сколь многое от нее скрывают. Друитт попытался заговорить, но из-за разбитого рта слов его было практически не разобрать. В экипаже стоял густой запах пролитой крови, и у нее пересохло во рту. Она слишком долго не кормилась.

— Нет, — ответил Борегар. — Друитт не подходит. Он играет в крикет.

— Как и еще один негодяй, которого я могу назвать по имени. Это не мешает ему быть грязным убийцей.

— В этом случае мешает. Утром после второго, четвертого и пятого убийства Друитт находился на поле. После «двойного происшествия» он сделал пятьдесят пробежек и взял две калитки. Мне кажется, едва ли он смог бы достичь таких результатов, всю ночь преследуя и убивая женщин.

Выводы не произвели на Морана большого впечатления:

— Вы становитесь похожи на этого проклятого детектива, которого сослали в Чертов Ров. Сплошные улики, доказательства и дедукция. Сегодня Друитт совершит самоубийство, наберет полный карманы камней и решит поплавать в Темзе. Думаю, тело немного побьет о берег, пока его найдут. Но прежде чем он совершит сей поступок, Монтегю оставит признание. А его почерк будет чертовски походить на тот, которым написаны эти дурацкие письма.

Моран заставил Друитта кивнуть.

— Не пройдет, полковник. Что если настоящий Потрошитель начнет убивать снова?

— Шлюхи умирают, Борегар. Это часто случается. Найдем еще одного Потрошителя, мы всегда можем найти еще одного.

— Позвольте предположить. Педаченко, русского агента? Полиция подозревала его, правда, недолго. Сэра Уильяма Галла, врача королевы? Доктора Барнардо? Принца Альберта Виктора? Уолтера Сикерта? Португальского моряка? Так просто вложить скальпель в чью-то руку и заставить сыграть роль маньяка. Но убийства это не остановит…

— А я не думал, что вы такой привередливый, Борегар. Вы не против служить вампирам или… — резкий кивок в сторону Женевьевы, — ухаживать за ними. Может, вы и «теплый», но остываете с каждым часом. Ваша совесть позволяет вам служить принцу-консорту.

— Я служу королеве, Моран.

Полковник расхохотался, но после того, как лезвие вспыхнуло в темноте кэба, выяснил, что меч Борегара прижат к его горлу.

— У меня тоже есть знакомый серебряных дел мастер, — сказал Борегар. — Как и у Джека.

Друитт свалился с сиденья, и Женевьева поймала его. Судя по стону, он явно серьезно пострадал.

Глаза Морана светились красным во мраке. Посеребренная сталь клинка уверенно держалась в воздухе, ее кончик упирался в Адамово яблоко полковника.

— Я собираюсь обратить Друитта, — сказала Женевьева. — Он слишком сильно пострадал, другими средствами его не спасти.

Борегар кивнул, рука его не дрогнула. Дьёдонне прокусила себе ладонь и подождала, пока не нальется кровь. Если Монтегю сможет выпить достаточно, пока она будет опустошать его, то превращение начнется.

Она никогда не имела потомства. Отец-во-тьме верно послужил ей, и она не станет расточительной дурой вроде мургатройда Лили или лорда Годалминга.

— Еще один «новорожденный», — фыркнул Моран. — Мы должны были действовать более осторожно, когда все началось. В этом деле замешано слишком много чертовых вампиров.

— Пей, — уговаривала она Монтегю.

Что Женевьева знала о Джоне Друитте? Как и она, он был обыкновенным практикантом без образования, не доктором, но владевшим некоторыми медицинскими знаниями. Она даже не понимала, зачем человек со столь маленьким доходом и положением захотел работать в Тойнби-Холле. Он не был одержимым филантропом, как Сьюард. Или религиозным человеком, как Бут. Женевьева принимала его как должное, как еще одну полезную пару рук; теперь же ей придется взять на себя ответственность за него, возможно, навсегда. Если он превратится в монстра, как Влад Цепеш или даже как Себастьян Моран, это станет ее виной. И на ней будут смерти всех тех людей, которых, возможно, убьет Друитт. Он ходил в подозреваемых. Даже если Монтегю невиновен, в нем все равно было что-то, отчего он походил на Потрошителя.

— Пей, — сказала она, выдавив слово изо рта. С запястья капало красное.

Женевьева поднесла руку ко рту Друитта. Резцы выскользнули из десен, и она опустила голову. Аромат крови Монтегю ударил ей в ноздри. Дьёдонне содрогнулась и поняла, насколько сильна ее жажда. Если она сейчас не выпьет крови, то умрет. Она прикоснулась запястьем к разбитым губам мужчины. Тот отпрянул в сторону, дрожа.

— Нет, — прохрипел он, отказываясь от ее дара, — нет…

Судорога отвращения прошла по его телу, и он умер.

— Не каждый хочет жить вечно, — заметил Моран. — Жаль.

Женевьева протянула руку и тыльной стороной ладони ударила полковника по лицу, сбив трость Борегара. Глаза Морана сузились, и она поняла, что он ее боится. Голод не прошел, и вампирша позволила красной жажде подняться изнутри. Она не могла пить мертвую жидкость Друитта. Даже не могла осушить Морана из-за его второсортной или третьесортной крови. Но зато могла облегчить разочарование, содрав мясо с его лица.

— Отзовите ее, — брызгая слюной, прошипел Себастьян.

Одной рукой она держала его за горло, а вторую отвела, сведя пальцы в одну точку, острые когти собрались в пучок наконечником стрелы. Будет так легко проделать дыру в голове Морана.

— Не стоит того, — сказал Борегар. Каким-то образом его слова прорвались сквозь багровую ярость, и Женевьева сдержалась. — Может, он и червяк, но у него есть друзья. Друзья, с которыми тебе явно не захочется ссориться. Друзья, которые тебя уже тревожили.

Ее зубы скользнули обратно в десны, а заостренные ногти уменьшились. Она все еще ощущала кровавый зуд, но взяла себя в руки.

Борегар убрал меч, а Моран приказал кучеру остановить кэб. Полковник, чью самоуверенность «новорожденного» разорвало в клочья, дрожал, когда они сошли вниз. Капля крови бежала из его глаза. Чарльз вложил клинок в трость, а Моран повязал шарф вокруг проколотой шеи.

— Квотермейн бы даже не дернулся, полковник, — заметил Борегар. — Доброй ночи, и передайте мои наилучшие пожелания профессору.

Моран отвернулся, спрятав лицо в тени, кэб отъехал от тротуара и рванул в туман. Голова Женевьевы кружилась. Они вернулись туда, откуда начали. К «Десяти колоколам». В пабе сейчас было тише, чем когда они ушли. Около дверей слонялись женщины, проплывая в тумане за прохожими.

Рот Женевьевы болел, а сердце стучало молотом. Она сжала кулаки и попыталась закрыть глаза.

Борегар протянул запястье к ее рту.

— Вот, возьми то, что должна.

От благодарности у нее ослабели ноги. Она чуть не упала в обморок, но потом разогнала туман в голове, собравшись с силами, сосредоточившись на своем желании.

— Спасибо.

— Да не за что.

— Не будь так уверен.

Женевьева укусила его нежно и взяла так мало, как только возможно, чтобы облегчить красную жажду. Его кровь струйкой побежала по горлу, успокаивая, давая силу. Когда все закончилось, она спросила его, не в первый ли раз он кормит вампира, и Чарльз кивнул.

— Не так уж и неприятно, — заметил он вполне обычным голосом.

— Это можно сделать менее формально, — сказала она. — Со временем.

— Доброй ночи, Женевьева, — произнес Борегар, отворачиваясь, и ушел в туман, покинул ее, оставив со своей кровью на губах.

Она знала столь же мало о Чарльзе Борегаре, сколько и о Друитте. Он никогда не говорил ей, почему так интересуется Потрошителем. Или почему продолжает служить вампирской королеве. На секунду Женевьева испугалась. Вокруг нее все носили маски, а под ними могло скрываться…

Что угодно.

Хирург счел невозможным извлечь все серебряные осколки из его колена. С каждым шагом он чувствовал горячий взрыв боли. Некоторые вампиры могли отращивать новые конечности, как ящерицы — хвосты. Костаки был не из этой породы. Он уже жил под маской мертвеца, а вскоре придется ковылять на пиратской деревянной ноге.

Парочка молодых упырей, зорких «новорожденных» вышибал, метнулись от покосившейся и влажной стены, преграждая ему выход. Он показал свое лицо и зубы, запугивая их. Без единого слова они снова скользнули в тень и позволили ему пройти.

Он был не в униформе, а спрятался под большой шляпой и плащом, хромая в ночном тумане. В послании значился адрес в Старом Джейго, районе, который по сравнению с Уайтчепелом был тем же, чем Уайтчепел по сравнению с Мэйфером.

— Молдаванин, — раздался тихий голос. — Сюда.

В пасти переулка Костаки увидел Маккензи.

— Шотландец, приятно встретиться.

— Как скажешь.

Пальто инспектора покрывали дыры и заплатки, на лице красовались недельные бакенбарды. Костаки вспомнил, что полицейского не видели уже некоторое время. Его товарищи беспокоились о нем. Все предполагали, что его бросили в Чертов Ров за недипломатичное высказывание.

— А из нас получилась неплохая пара попрошаек, — сказал Маккензи, поводя плечами внутри свободно висящего и грязного пальто.

Костаки ухмыльнулся. Он был рад, что «теплый» не попал в концентрационный лагерь.

— Где вы пропадали?

— Здесь в основном, — сказал Маккензи. — И в Уайтчепеле. Здесь след уходит в землю.

— След?

— Нашей замаскированной лисы с динамитом. Я выслеживал ее с той самой ночи в парке.

Костаки вспомнил вспышку пистолета и темные глаза под капюшоном. Шашка динамита, шипящая в груди фон Клатки за секунду до взрыва. А потом кусковатый красный дождь.

— Вы нашли убийцу?

Маккензи кивнул.

— Вижу, репутация Скотланд-Ярда заслужена не напрасно.

Инспектор, похоже, разозлился:

— Это дело не имеет ничего общего со Скотланд-Ярдом. Ни с Уорреном, ни с Андерсоном, ни с Лестрейдом. Они настаивали на своей версии, поэтому я отправился проверить свою.

— Одинокий охотник?

— Точно. Уоррен требовал, чтобы мы искали Христианского крестоносца, но я-то знал лучше. Вы там были, Костаки. Должны помнить. Человек в капюшоне. Он вампир.

Черные глаза. Может, и с красными кругами. Костаки не забыл.

— И этот вампир находится прямо здесь, в притоне. — Маккензи взглянул вверх. В доме, сдающемся в наем и находящемся через дорогу, горел свет. Комната на третьем этаже. За тонкой муслиновой занавесью двигались тени. — Я следил за ним днями и ночами. Они зовут его «Дэнни» или «сержант». Наша лиса — интересный человек. У него очень неожиданные связи.

Глаза Маккензи засверкали. Костаки признал гордость хищника.

— Вы уверены, что это он?

— Насколько могу судить. Вы тоже со мной согласитесь. Когда увидите его, когда услышите его голос.

— Как вы его выследили?

Маккензи снова улыбнулся и приложил палец к носу.

— Я шел по следу. Динамит и серебро трудно раздобыть. Есть всего несколько источников, достойных упоминания. Я сыграл ирландскую карту, поспрашивал в их барах. Могу с уверенностью сказать, что он нанял громил среди фениев. Когда дойдет дело до зачистки, у меня есть почти все имена. Описание сержанта выплыло через два дня. А потом я наткнулся на несколько основательных фактов, и детали рассыпались по земле, прямо как хлебные крошки.

Свет потух, и Костаки отошел подальше в переулок, таща за собой Маккензи.

— Сейчас вы все увидите, — сказал шотландец. — Увидите его.

Плохо прилегающая дверь открылась внутрь, из здания появился вампир. Это был тот самый человек, которого Костаки видел в парке. Обладателя настолько прямой осанки трудно с кем-то спутать. И глаза. Он носил старую одежду и потрепанную остроконечную кепку, но его поза и рыжие усы говорили о британской армии. Вампир огляделся, долгую секунду всматривался в переулок. Потом сверился с карманными часами и энергичными шагами ушел прочь.

Маккензи вновь задышал.

Когда шагов вампира затихли вдали, Костаки сказал:

— Это был он.

— Я ни разу не усомнился.

— Тогда почему вызвали меня?

— Потому что могу доверять вам, как никому другому. У нас есть взаимопонимание, между мной и вами.

Костаки знал, что имеет в виду инспектор.

— Мы должны проследить за сержантом, найти его сообщников, выяснить, где кроются корни заговора, и уничтожить его до основания.

— Именно тут ситуация становится непростой. Люди вроде сэра Чарльза Уоррена и генерала Йорги ненавидят сюрпризы. Они предпочитают, чтобы преступником был тот, кого они подозревают. Часто они отказываются верить доказательствам, так как те противоречат полусформировавшемуся мнению, которому они имели ошибку довериться. Сэр Чарльз хочет, чтобы динамитчик был одним из людей Джейго, а не вампиром.

— И до этого нам попадалось немало предателей-вампиров.

— Но не таких, как наш сержант, я полагаю. Я только начинаю понимать широту его действий. Он — оружие в руках могущественных сил. Возможно, таких, которым простой полицейский и солдат едва ли смогут противостоять.

Они вышли из переулка и встали около дома сержанта. Без всяких обсуждений оба поняли, что сейчас им предстоит вломиться в комнату убийцы и обыскать ее.

Пока Маккензи посматривал в обе стороны, Костаки одним ударом выбил замок на двери. В Старом Джейго подобный случай не станет необычным или подозрительным. Моряк с пустыми карманами, вывернутыми наружу, зигзагами прошел мимо, глаза его закатились то ли от джина, то ли от опиума.

Они проскользнули в дом и взобрались по трем пролетам узкой, крутой лестницы. Сквозь дыры в дверях за ними следили чужие глаза, но никто не вмешался. Полицейский и карпатец пришли в комнату, где недавно горел свет. Костаки взломал еще один замок — несколько более прочный, чем он ожидал в такой дыре, — и они прошли внутрь.

Маккензи зажег огарок свечи. Помещение оказалось чистым, почти военным в своей аккуратности. Внутри стояла кровать с простыней поверх матраса, натянутой сильнее, чем брюшные мускулы атлета. На столе были аккуратно разложены письменные принадлежности, словно для обозрения.

— У меня есть основания верить, что наш лис не только стал причиной уничтожения Эззелина фон Клатки, — объявил Маккензи, — но еще и был тем самым несостоявшимся убийцей, который подстрелил Джона Джейго.

— Но это же не имеет смысла!

— Для солдата, возможно, и нет. Но для полицейского это самая старая игра в городе. Ты подстрекаешь обе стороны, натравливаешь их друг на друга, как собак. Потом сидишь и наблюдаешь за фейерверком.

Маккензи просматривал бумаги на столе. Там же рядом с пресс-папье стояла свежая бутылка красных чернил и аккуратный стакан, полный ручек.

— Мы имеем дело с анархистской ячейкой?

— Думаю, как раз наоборот. Из сержантов получается плохие анархисты. У них нет воображения. Сержанты всегда служат. Можно построить целую империю с сержантами за спиной.

— Значит, он следует приказам.

— Разумеется. От этого дела веет ancien regime,[24] не думаете?

Костаки всегда гордился своей интуицией:

— Вы восхищаетесь этим человеком? Или, по крайней мере, восхищаетесь его делом?

— В эти ночи крайне неблагоразумно питать подобные убеждения.

— Тем не менее…

Маккензи улыбнулся:

— Было бы лицемерием с моей стороны скорбеть о фон Клатке или даже выражать сочувствие Джону Джейго.

— А что если бы не фон Клатка, а…

— Вы там погибли? Тогда, возможно, дело приняло бы иной оборот. Но только возможно. Сержант не сделал бы различия между вами и вашим товарищем. Вот где расходятся пути мои и его хозяина.

Костаки задумался на мгновение, а потом сказал:

— Я могу потерять ногу.

— Мне жаль это слышать.

— Что вы собираетесь делать с сержантом? Позволите ему служить этому неизвестному заговору и дальше?

— Я уже объяснял, что в первую очередь я — полицейский, а уже только потом «теплый». Когда у меня будут улики, которые Уоррен не сумеет проигнорировать, я выложу их перед ним.

— Спасибо, шотландец.

— За что?

— За ваше доверие.

На столе лежало множество листов бумаги, покрытых зашифрованными посланиями или стенографическими значками, напоминавшими иероглифы.

— А что это у нас тут? — сказал Маккензи. Он взял черновик, сделанный карандашом и написанный самым обыкновенным английским языком. — Лестрейд умрет от зависти. И Фред Эбберлайн. Костаки, посмотрите…

Тот взглянул на послание. В верху листа стояло обращение «Дорогой начальник», а заканчивалось оно подписью «Искренне Ваш, Джек-Потрошитель».

Тело вынесло волной на Каколдс-Пойнт, у плеса Лаймхауса. Понадобилось три человека, чтобы вытащить его из чавкающей слякоти на ближайшую пристань. Прежде чем прибыли Женевьева и Моррисон, кто-то взял на себя смелость положить труп в подобие пристойной позы, развернув руки и расправив пропитанные водой и грязью одежды. Мертвеца прикрыли куском парусины, дабы охранить чувства рабочих дока, случившихся поблизости, и людей, прогуливающихся по берегу.

Его уже опознали по надписи на часах и, как ни странно, чеку, выписанному на Монтегю Друитта. Тем не менее надо было формально подтвердить личность покойного. Когда констебль приподнял ткань, несколько наблюдателей преувеличенно громко воскликнули от отвращения. Моррисон дернулся и отвернулся. Лицо Друитта объели рыбы, выставив напоказ пустые глазницы и дьявольскую усмешку голых зубов, но Женевьева все равно узнала его по прическе и подбородку.

— Это он, — сказала вампирша. Констебль уронил ткань и поблагодарил их. Моррисон подтвердил слова Дьёдонне. Полицейский аккуратно все записал.

Полковник сдержал слово. Карманы Друитта были набиты камнями; никакой прощальной записки не оставили, но напрашивалось неизбежное заключение. Еще один ненаказанный убийца оказался на свободе; только полиция не поднимет против него целую кампанию, и по этому поводу не пришлют специальных следователей из клуба «Диоген». Что такого необычного было в Потрошителе? На расстоянии пятидесяти ярдов от реки могло найтись с дюжину столь же жестоких и столь же плодотворных душегубов. Уайтчепельский Убийца, скорее всего, был сумасшедшим; Моран и ему подобные не имели даже этого оправдания. Их убийства совершались всего лишь в соответствии с привычным набором действий.

Когда Друитта погрузили на фургон, шоу закончилось. Праздношатающиеся ушли искать следующее зрелище, а полицейские вернулись к своим обязанностям. Женевьева осталась с Моррисоном, на конце пристани. Они пошли в сторону Ротерхайт-стрит, где бок о бок стояли дома торговцев пенькой, пабы, гостиницы для моряков, корабельные конторы и непристойные заведения. Это был лондонский квартал, больше напоминающий «Арабские ночи», восточный базар в легком тумане. Здесь смешались сотни разных языков, но влияние китайцев ощущалось сильнее всего. От шуршания шелка Женевьева все еще чувствовала ужас.

Неожиданно перед ней появилась скрытая вуалью фигура. Вампирша в черной пижаме склонилась, извиняясь, и открыла лицо. Женевьева признала китайскую девушку из Старого Джейго, которая говорила от имени Повелителя Странных Смертей.

— За эту несправедливость будет вынесена компенсация, — сказала она, — у вас есть слово моего хозяина.

А потом китаянка исчезла.

— Что это было? — спросил Моррисон.

Женевьева пожала плечами. Незнакомка говорила на мандаринском диалекте. Если верить Чарльзу, теперь полковник Моран не избежит последствий за свои действия. Но если его накажут, то не за жестокое убийство, а за ненужное жестокое убийство.

Девушка исчезла в толпе.

Женевьева не собиралась сразу же возвращаться в Холл. Она хотела найти Чарльза, скорее не ради него самого, а чтобы поинтересоваться состоянием его несчастной невесты. Мисс Чёрчвард пополнила копилку забот Дьёдонне, хотя она видела Пенелопу лишь однажды, и едва ли ту встречу можно было назвать теплой. Когда столь многих швыряли в горнило печи, скольких могла спасти Женевьева? Явно не Друитта. И не Лили Майлетт. И не Кэти Эддоус.

Моррисон решил поговорить с ней по душам. Не расслышав толком его первые слова, Женевьева извинилась.

— Доктор Сьюард, — повторил он. — Я беспокоюсь, что он выставляет себя настоящим глупцом с этой своей Люси.

— Люси?

— Так она себя называет. — Моррисон был одним из редких людей, которые видели таинственную даму сердца Джека Сьюарда, и она его явно не впечатлила. — Лично я думаю, мы видели ее раньше. Под другим именем и в более потертых одеждах.

— Джек всегда брал на себя слишком много работы. Возможно, эта amour[25] станет лекарством от его постоянного истощения.

Моррисон покачал головой. Он с трудом подбирал слова, чтобы точно выразить свои мысли.

— Разумеется, у тебя нет против этой девушки возражений, основанных на социальной почве? Я думала, подобное мы оставили далеко позади, — сказала Женевьева.

Артур выглядел глуповато. Сам выросший в скромной семье, он работал там, где мог войти в положение даже самых низких и падших людей.

— Что-то плохое происходит с доктором Сьюардом, — настаивал он. — Внешне он спокойный и уравновешенный еще больше, чем раньше. Но внутри он теряет хватку. Иногда забывает наши имена. Не помнит, какой сейчас год. Мне кажется, он уходит куда-то в счастливые времена, еще до прихода принца-консорта.

Женевьева задумалась. Последнее время она с трудом читала Джека. Он никогда не открывался перед ней так, как остальные — как Чарльз, например, или даже Артур Моррисон, — но за последние несколько недель он вообще ничего не выдавал наружу, словно его разум закрывали свинцовые ставни, столь же прочные, как и стенки шкафа, где доктор хранил свои драгоценные восковые цилиндры.

Они остановились, и Дьёдонне взяла Моррисона за руку. От прикосновения к коже наружу всплыли обрывки воспоминаний. В ней все еще текла кровь Чарльза, а вместе с ней пришли мимолетные образы отдаленных земель. Ее неотступно преследовало видение лица, искаженного болью, которое, как предполагала Женевьева, скорее всего, принадлежало Памеле.

— Артур, — сказала она, — безумие подобно эпидемии. Оно повсюду, словно зло. Мы мало что можем сделать, чтобы исправить это положение, а потому должны научиться жить с ним, заставить его служить нам. Любовь всегда была разновидностью сумасшествия. Если Джек смог найти какую-то цель в нашем мятущемся мире, то какой вред это может принести?

— Ее зовут не Люси. Мне кажется, у нее какое-то ирландское имя… Мэри Джин, Мэри Джейн?

— Едва ли это является доказательством тягчайшей измены.

— Она — вампир. — Моррисон остановился, сообразив, что сказал. Смущенный, он попытался сгладить свое предубеждение: — Я имел в виду… ты понимаешь…

— Я ценю твою заботу, — уверила его Женевьева, — и в какой-то мере разделяю твои опасения. Но я не вижу, что мы можем сделать, не потеряв лица.

Моррисона явно терзали сомнения:

— И все-таки с доктором Сьюардом что-то явно не в порядке. Что-то надо сделать. Что-то.

Прикосновение Женевьевы изменило его. Уже два дня Борегара тревожили сны. Сны, в которых Дьёдонне, иногда сама, а иногда в образе кошки с игольными зубами, лакала его кровь. Такова судьба. Судя по тому, как развивались события, раньше или позже ему предстояло войти в контакт с вампиром. Ему повезло больше, чем многим, ведь он отдал кровь добровольно, его не опустошили силой. Ему явно повезло больше, чем Пенелопе.

— Чарльз, — сказала Флоренс Стокер, — я говорю уже примерно час и могу заметить, что ты не произнес ни единого слова. По твоему лицу видно, что все твои мысли сейчас в комнате с больной. С Пенелопой.

Чувствуя себя странно виноватым, он позволил Флоренс упорствовать в ее заблуждении. В конце концов, ему следовало думать о своей невесте. Они находились в гостиной, обставленной с неуклюжей избыточностью. Миссис Стокер глотала чай маленькими чашками, одну за другой. Периодически в комнату вбегала миссис Чёрчвард с необязательными отчетами и миссис Йовил, экономка, со все новыми чашками чая. Но Чарльз, погруженный в собственные мысли, не обращал на них внимания. Женевьева забрала его кровь и что-то отдала взамен. Она вращалась, плыла в его разуме, словно ртуть.

За Пенелопой ухаживал доктор Равна, специалист по нервным расстройствам. Вампир, он пользовался хорошей репутацией в области болезней не-мертвых. Доктор сейчас находился с больной, пытаясь применить какое-то лечение.

Борегар уже две ночи пребывал словно в тумане и пренебрегал своими обязанностями в Уайтчепеле. Недомогание Пенелопы давало ему оправдание, но это был всего лишь предлог. Он не мог прекратить думать о Женевьеве. Чарльз боялся, что хочет одного: пусть она выпьет еще, и не просто утолит жажду из открытого запястья, а откроет объятия Темного Поцелуя. Женевьева была невероятной женщиной по представлениям любой эпохи. Вместе они могли жить столетиями. Судьба искушала Чарльза.

— Как я понимаю, свадьбу придется отменить, — сказала Флоренс. — Как жаль!

Для формального разговора до сих пор не представилось возможности, но Борегар полагал, что его помолвке с Пенелопой пришел конец. Он надеялся, что сможет удержать юристов подальше от этого дела. В разрыве никто не был виноват, но ни Чарльз, ни Пенелопа уже не являлись теми людьми, которые заключили это соглашение. Принимая во внимание все прочие неприятности, Борегар совсем не желал иска за нарушение обещания. Едва ли такое произошло бы, но миссис Чёрчвард отличалась старомодностью и вполне могла счесть, что ее дочь оскорбили.

Губы Женевьевы были прохладными, прикосновение — ласковым, а язык — шершавым, но приятным, как у кошки. Высасывание крови, столь медленное и нежное, порождало самые изысканные чувства, к ним мгновенно привыкал любой человек. Чарльз подумал о том, что она сейчас делает.

— Я не понимаю, о чем думал лорд Годалминг, — продолжила Флоренс. — Он действовал очень необычно.

— Как не похоже на Арта.

Сквозь потолок донесся пронзительный визг, едва ли напоминающий человеческий голос, за которым последовал вой. Флоренс съежилась, а сердце Борегара сжалось. Пенелопа металась в агонии.

Дело Джека-Потрошителя шло без каких-либо результатов. Вера в детективные способности Чарльза, которую питали в клубе «Диоген» и Круге Лаймхауса, могла сойти на нет. В конце концов, он практически ничего не добился.

От профессора пришла личная записка с извинениями, сообщающая о том, что полковнику Морану будет сделан суровый выговор за вмешательство. Также Борегару доставили особенное послание, написанное зелеными чернилами на тонком пергаменте, извещающее о том, что мистер Ям, скорее всего, тот самый китайский старейшина, более не потревожит мадемуазель Дьёдонне. Похоже, ему дали поручение, но Повелитель Странных Смертей более не чувствовал себя обязанным его исполнять. Борегар провел связь с новостной заметкой, похороненной среди страниц «Таймс». Необычное вторжение, ограбление наоборот, произошло в доме Джекила. Неизвестный проник в лабораторию доктора и рассыпал пятьдесят золотых соверенов над останками вампирского старейшины, которые изучал ученый.

— Иногда мне хочется, чтобы я никогда не слышала о вампирах, — сказала Флоренс. — Я так и Брэму говорила.

Борегар что-то невнятно промямлил, соглашаясь. Прозвенел дверной колокольчик, и он услышал, как мисс Йовил спешно побежала через комнату, дабы впустить посетителя.

— Наверное, еще один доброжелатель.

Вчера пришла Кейт Рид, подруга Пенелопы и «новорожденная» журналистка, где-то с полчаса бродила по дому без дела, смущаясь от собственного бессилия и что-то сочувственно бормоча, а потом под благовидным предлогом куда-то убежала. Едва ли она подала Пенелопе хороший пример.

Передняя дверь распахнулась, и знакомый голос произнес:

— Простите, у меня нет визитной карточки.

Женевьева. Чарльз вскочил на ноги и оказался в прихожей, прежде чем успел хорошенько подумать, Флоренс последовала за ним. Дьёдонне стояла на пороге.

— Чарльз, — сказала она, — я предполагала, что найду тебя здесь.

Вампирша прошла мимо миссис Йовил и стянула свой зеленый плащ, который экономка повесила на вешалку.

— Чарльз, — заметила Флоренс. — Ты невнимателен.

Он извинился и представил гостью. Женевьева, ведя себя наилучшим образом, коснулась руки миссис Стокер и сделала сносный реверанс. Миссис Чёрчвард спустилась в прихожую, дабы посмотреть, кто же пришел. Борегар представил старейшину и ей.

— Я так понимаю, вы нуждаетесь в докторе, знакомом с недугами не-мертвых, — объяснила Женевьева матери Пенелопы. — У меня весьма большой опыт в этом вопросе.

— Мы уже вызвали доктора Равну с Харли-стрит, мисс Дьёдонне. Я склонна думать, что его услуг будет достаточно.

— Равну? — Лицо Дьёдонне выдало, что она думает о лекаре.

— Женевьева? — спросил Чарльз.

— Чарльз, у меня нет вежливых выражений на его счет. Равна — жулик и фигляр. Он стал вампиром шесть месяцев назад, но уже объявил себя Калме нашего века. Вам бы лучше подошли Джекил или Моро, хотя я бы не доверила им и операцию на фурункуле.

— Доктор Равна имеет наилучшие рекомендации, — настаивала миссис Чёрчвард. — Его принимают в лучших домах.

Женевьева взмахом руки отмела ее доводы:

— Известно, что общество может ошибаться.

— Я едва ли думаю…

— Миссис Чёрчвард, вы должны позволить мне увидеть вашу дочь.

Она пристально посмотрела на мать Пенелопы. Борегар почувствовал силу, таившуюся в этом взгляде. Рану на запястье защипало. Чарльз был уверен, что все заметили, как он постоянно теребит манжету.

— Хорошо, — согласилась миссис Чёрчвард.

— Считайте это дополнительным мнением, — сказала Женевьева.

Оставив Флоренс и миссис Йовил внизу, она вместе с Борегаром последовала за миссис Чёрчвард наверх. Когда мать Пенелопы открыла дверь комнаты, где лежала больная, ужасный запах проник наружу. В воздухе стоял смрад истлевших, давно позабытых вещей. Окна закрывали плотные портьеры, и только единственный язычок газового светильника отбрасывал бледный полукруг на постель.

Доктор Равна с закатанными рукавами склонился над пациенткой, зажав щипцами извивающуюся черную тварь, прицепившуюся к груди девушки. Он спустил простыни вниз и раскрыл ее ночную рубашку. Полдюжины черных завитков висели на груди и животе несчастной.

— Пиявки, — воскликнула Женевьева.

Борегар сглотнул тошноту.

— Вы, проклятый глупец! — Вампирша оттолкнула специалиста и положила руку на лоб Пенелопы. Кожа пациентки имела желтоватый оттенок и блестела. Вокруг глаз сгустились красные пятна, а обнаженное тело усеивали воспаленные отметины.

— Нечистую кровь надо вытянуть, — объяснил доктор Равна. — Она испила из ядовитого колодца.

Женевьева стянула перчатки, оторвала пиявку от груди Пенелопы и бросила ее в таз. Работая методично и не показывая даже признака отвращения, она оторвала всех червей от тела. Там, где присосались их рты, выступила кровь. Доктор Равна начал протестовать, но Женевьева взглядом заставила его замолчать. Когда работа закончилась, она подняла простыни и подоткнула их под шею Пенелопы.

— Дуракам вроде вас следует за многое ответить, — сказала Дьёдонне доктору.

— У меня наилучшие рекомендации, юная леди.

— Я не юная.

Пенелопа пришла в сознание, но не могла говорить. Ее глаза метались, и она схватила Женевьеву за руку. Даже не обращая внимания на заметные симптомы болезни, любой мог сказать, что девушка стала другой. Ее лицо слегка изменилось, линия волос сдвинулась. Она выглядела как Памела.

— Надеюсь, ваши пиявки не полностью уничтожили ей разум, — сказала Женевьева доктору Равне. — Она и так больна, а вы еще больше ее ослабили.

— Можно ли что-нибудь сделать? — спросила миссис Чёрчвард.

— Ей нужна кровь, — объяснила Дьёдонне. — Если она выпила отравленную, то ей нужна хорошая для противоядия. Опустошение вен не просто бесполезно. Без крови мозг начинает голодать. Возможно, он уже безвозвратно поврежден.

Чарльз расстегнул манжету рукава.

— Нет, — Женевьева отмахнулась от невысказанного предложения. — Твоя кровь не пойдет.

На этом она стояла твердо. Борегар засомневался, из чисто ли медицинских причин исходит Женевьева.

— Ей нужна ее собственная кровь или что-то похожее. То, что говорит Моро, правда. Существуют различные виды крови. Вампирам это известно уже много веков.

— Ее собственная кровь? — переспросила миссис Чёрчвард. — Я не понимаю.

— Или нечто близкое, кровь родственника. Миссис Чёрчвард, не станете ли вы…

Та не смогла скрыть своего отвращения.

— Вы однажды вырастили ее, выходили, — объяснила Женевьева. — Теперь вы должны сделать это снова.

Мать Пенелопы оцепенела от ужаса. Она поднесла руки к лицу, скрестив запястья над горлом.

— Если бы лорд Годалминг действительно был джентльменом, ничего этого не произошло бы, — сказала Женевьева Борегару.

Пациентка зашипела, обнажив клыки. Она громко всосала воздух, высунула язык, пытаясь поймать какую-нибудь пищу.

— Ваша дочь будет жить, — сказала Женевьева мисс Чёрчвард. — Но все, что делает ее собой, смоет прочь, и вы останетесь с пустым листом, существом с аппетитом, но полным отсутствием разума.

— Она выглядит как Памела, — произнес Борегар.

Это озаботило Женевьеву.

— Черт побери, плохо. Пенелопа уходит, усыхает, изменяет форму, теряет себя.

Та захныкала, и Чарльз сморгнул слезы. Запах, удушающий жар комнаты, испуганный доктор, пациентка в агонии. Все это было слишком знакомо.

Миссис Чёрчвард подошла к кровати. Женевьева подозвала ее и взяла за руку. Она свела мать и дочь вместе, а сама скользнула в сторону. Пенелопа подняла руки и обняла женщину. Ее мать потянула воротник от горла, дрожа от отвращения. Пациентка села на кровати и присосалась ртом к шее родительницы.

От потрясения миссис Чёрчвард застыла. Красная струйка сбежала по подбородку Пенелопы на ее ночную рубашку. Женевьева села на кровать и принялась гладить больную по волосам, приговаривая и ободряя.

— Осторожно, — говорила она, — не надо слишком много.

Доктор Равна вышел, бросив своих пиявок. Борегар казался сам себе непрошеным гостем, но остался. Выражение лица миссис Чёрчвард смягчилось, и какая-то мечтательность появилась в глазах. Чарльз понимал, как она себя сейчас чувствует. Он крепко обхватил запястье, царапая жесткой тканью манжеты следы от укуса. Женевьева оторвала Пенелопу от материнской шеи и уложила ее на подушки. Губы пациентки заалели, лицо зарделось. Она казалась полнее, больше похожей на прежнюю себя.

— Чарльз, — резко произнесла Дьёдонне. — Прекрати мечтать.

Миссис Чёрчвард балансировала на грани обморока. Борегар поймал ее и помог сесть в кресло.

— Я никогда… не думала… — сказала она. — Бедная, бедная Пенни.

Чарльзу стало ясно, что сейчас мать понимает дочь гораздо лучше.

— Пенелопа, — воскликнула Женевьева, стараясь привлечь внимание больной. Глаза той метались, а рот дрожал. Она слизнула остатки крови. — Мисс Чёрчвард, вы меня слышите?

Пациентка промурлыкала в ответ.

— Вам надо отдохнуть, — сказала ей Дьёдонне.

Пенелопа кивнула, улыбнулась, ее веки, мелко трепеща, смежились.

Старейшина повернулась к миссис Чёрчвард и щелкнула пальцами перед ее лицом. Мать очнулась от своего сна наяву.

— Через два дня процедуру надо повторить, вы понимаете? Под присмотром. Вы не должны позволить дочери забрать у вас слишком много крови. И это будет в последний раз. Она не должна становиться зависимой от вас. Еще одно кормление вернет ей силы. А потом она должна обходиться сама.

— Она будет жить? — спросила мисс Чёрчвард.

— Я не могу обещать вам вечности, но если Пенелопа станет соблюдать осторожность, то сумеет прожить сто, а может, и тысячу лет.

Каждую ночь сэр Чарльз рассылал констеблей с банками краски, чтобы замазать знаки крестоносцев на всех стенах в пределах досягаемости Скотланд-Ярда. После рассвета рисунки появлялись вновь, намалеванные на любой удобной поверхности вблизи Уайтхолл-плейс и Нортумберленд-авеню. Годалминг наблюдал за тем, как комиссар выкрикивает приказы последней группе декораторов-любителей.

Живые бездельники в толстых пальто и шарфах наблюдали за ними, словно враждебные аборигены, готовые атаковать форт. Одним из мудрых решений сэра Чарльза стала подготовка Скотланд-Ярда к осаде, он лично проверял, наготове ли винтовки, и хорошо ли защищены двери и окна. Как только ситуация сворачивала от полицейских дел к военным, комиссар проявлял чудеса компетентности, которые почти обнадеживали. Хороший солдат, но ужасающий полицейский: такой вердикт можно было вынести сэру Чарльзу Уоррену.

Туман вернулся, став еще более плотным, чем прежде. Даже для вампиров он казался непроницаемым. Видеть в темноте было далеко не тем же самым, что смотреть сквозь сернистую мглу, похожую на густой суп. Годалминг все еще наблюдал за сэром Чарльзом по заданию премьер-министра. Комиссар явно терял хватку. В следующую встречу с Ратвеном Артур намеревался порекомендовать заменить его. Мэтьюз уже много месяцев жаждал снять с сэра Чарльза скальп, а потому министр внутренних дел, впрочем, и сам едва ли прочно державшийся на должности, будет доволен.

Каким-то образом крестоносцы умудрились нарисовать свой знак на главных дверях Скотланд-Ярда. Годалминг подозревал, что Джейго имеет «теплых» сторонников среди полиции. Кого бы ни назначили на место сэра Чарльза, ему сначала придется почистить ряды, прежде чем снова настанет порядок.

Крест святого Георгия был символом бунтовщиков: одновременно распятием, которого, как все знали, боялись вампиры, и штандартом Англии, обузданной принцем-консортом.

— Это невыносимо, — распалялся сэр Чарльз. — Я окружен мерзавцами и недотепами.

Годалминг молчал. За незаконные изображения и лозунги на стенах сейчас давали пять ударов кнутом прилюдно. Если так пойдет и дальше, то вскоре за них будет полагаться посажение на кол или, по крайней мере, отсекновение руки, нанесшей оскорбление.

— Это все олух Мэтьюз и его крохоборство, — продолжил сэр Чарльз. — Нам нужно больше людей на улицах. Нам нужны войска.

Только Артур обращал внимание на комиссара. Его подчиненные занимались полицейскими делами, стараясь игнорировать неистовство и бредни собственного начальника. Доктор Андерсон, помощник комиссара, продлил свою пешую прогулку по Швейцарии, а главный инспектор Суонсон прилагал все усилия, чтобы казаться частью обоев, надеясь отсидеться в окопе, пока стрельба не закончится.

Запущенного вида человек подошел к сэру Чарльзу и начал с ним разговор. Годалминг тут же заинтересовался и неспешным шагом подошел к ним на расстояние, достаточное, чтобы все слышать. Потрепанный пришелец появился с хромающим спутником, который стоял в дюжине ярдов поодаль, вампирским старейшиной, чье лицо осунулось настолько, что готово было упасть с черепа. Холмвуд предположил, что незнакомец служит в Карпатской гвардии, так как англичанином тот определенно не был.

— Маккензи, — закричал сэр Чарльз. — Что вы хотите этим сказать? Где вас носило?

— Я взял след, сэр.

— Вы пренебрегли своим долгом. Вы освобождаетесь от своего чина и подвергнетесь суровому дисциплинарному взысканию.

— Сэр, если вы меня выслушаете…

— И посмотрите на себя, вы позорите полицию! Чертовски позорите!

— Сэр, посмотрите на это…

Маккензи, который, как понял Годалминг, являлся инспектором, подал комиссару листок бумаги.

— Еще одно из этих дурацких писем, — воскликнул сэр Чарльз.

— Так и есть, но оно не закончено, не отправлено. Я знаю, кто является его автором.

Теперь Годалминг понял, что это чрезвычайно важно. Нечестивый свет вспыхнул в зрачках сэра Чарльза.

— Вам известна личность Джека-Потрошителя?

Маккензи улыбнулся, глаза его были безумны.

— Я такого не говорил. Но я знаю, кто сочиняет письма, подписанные этим именем.

— Тогда найдите Лестрейда. Это его дело. Несомненно, он поблагодарит вас за выдачу еще одного безумца, мешающего полиции.

— Это дело первостепенной важности. Оно имеет отношение к случаю в парке той ночью. Оно имеет отношение ко всему. К Джону Джейго, динамитчикам, Потрошителю…

— Маккензи, вы бредите!

Годалмингу казалось, что оба полицейских пребывают на грани сумасшествия. Но в этом листе бумаги крылось что-то. Он подошел ближе и взглянул на него.

— «Искренне Ваш, Джек-Потрошитель», — прочитал Артур вслух. — Это тот же почерк, что и в других посланиях?

— Я бы поставил на это десять гиней, — заявил Маккензи. — А я — шотландец.

Теперь их уже окружала толпа. Рядом сгрудились люди в униформе, а также несколько праздношатающихся. Старейшина тоже присоединился к общему столпотворению. «Новорожденный» констебль встал позади Маккензи по стойке «смирно», готовый к действию.

— Сэр Чарльз, — сказал инспектор, — это вампир. Тут измена, заговор. Динамитный заговор. У меня есть основания верить, что нас все это время водили за нос. Здесь замешаны самые высочайшие интересы.

— Вампир! Ерунда. Потрясите клетки с крестоносцами, и вы получите нашего человека. И это будет «теплый» парень.

Маккензи вскинул руки от разочарования, как будто готовый ударить себя по голове из-за упрямства комиссара.

— Сэр, название «Диоген» вам о чем-нибудь говорит?

Лицо сэра Чарльза стало серым.

— Не будьте смешным.

Годалминг почувствовал любопытство. В клубе «Диоген» состоял Чарльз Борегар, и он постоянно возникал в этом деле. Возможно, шотландец наткнулся на подлинный след и загнал свою жертву в нору.

— Сэр Чарльз, — сказал он. — Я думаю, мы должны выслушать отчет инспектора Маккензи без лишних свидетелей. Вполне возможно, мы близки к тому, чтобы раскрыть несколько загадок.

Он перевел взгляд с лица комиссара на инспектора. Оба твердо стояли на своем, не желая склоняться перед чужой волей. Рядом с Маккензи находился карпатец, красные точки его зрачков неотрывно следили за сэром Чарльзом. Позади него маячил констебль с черными глазами и пышными усами.

Неожиданно с вызывающим дурноту вампирским предчувствием Годалминг понял, что этот полицейский фальшивый, как семифунтовая купюра.

Извергнулся огонь, и раздался шум. Люди разбежались вокруг, крича. Взорвались сумки с краской, забрызгав облицовку из портлендского камня. Окна разбились от умело запущенных в них ракет для фейерверков. Раздались выстрелы, закричала женщина. Все присутствующие попытались броситься на землю. Карпатец столкнулся с Годалмингом, и тот пошатнулся под его весом, стараясь остаться на ногах. Ложный полицейский завел руку назад. Что-то вспыхнуло. Из-за старейшины Артур рухнул на грязный булыжник. Гвардеец скатился с него. Сэр Чарльз грозно выругался и принялся размахивать револьвером.

Маккензи глубоко вздохнул, а потом затих. Он стоял на коленях, рот его был раскрыт, глаза закатились. Письмо Джека-Потрошителя, пойманное порывом ветра, завертелось и отлетело на несколько ярдов, а потом прилипло к объявлению на влажной стене, буквами внутрь. Маккензи охнул, кровь плеснула из его рта. Карпатец попытался ему помочь. Он убрал руку от спины шотландца, ставшую красной от крови.

Кто-то ударил Годалминга в голову. Заверещали полицейские свистки. Сэр Чарльз, решив, что снова оказался в гуще африканской битвы, взял руководство на себя, раздавая приказы, выстраивая констеблей по стойке «смирно» и размахивая пистолетом.

Из Скотланд-Ярда высыпали подкрепления, вызванные волнениями. Многие потрясали оружием: сэр Чарльз любил, когда его люди были вооружены, не важно, что там утверждали правила. Комиссар приказал им усмирить толпу. Вытащив дубинки, отряд полицейских парой ударов повалил на землю нескольких оставшихся зевак, оттесняя их к набережной. Годалминг увидел, как «новорожденный», заколовший Маккензи, ударил палкой по голове священника. Констебли погнали толпу в туман. Убийца не вернулся.

Маккензи лежал лицом вниз на булыжниках, не двигаясь. Темное пятно на спине его пальто указывало на то, что ему нанесли удар прямо в сердце. Карпатец стоял над ним, держа в руке окровавленный нож, на лице его не отражалось ничего.

— Арестуйте этого убийцу, — приказал сэр Чарльз.

Трое «новорожденных» вокруг него засомневались. Годалмингу стало интересно, смогут ли они подчинить себе старейшину. Карпатец презрительно отбросил прочь нож и протянул руки. Один из полицейских послушался приказа, застегнув совершенно условные наручники вокруг запястий древнего упыря. Тот мог сломать их, слегка повернув локоть, но позволил себя увести.

— Мы ждем от вас объяснений, — сказал сэр Чарльз, вытягивая вверх палец, словно давая вампиру повод укусить его.

Констебли утащили гвардейца прочь.

— Вот так лучше, — заметил комиссар, обозревая спокойствие. Улицы расчистили. Краска капала со стен. По булыжникам мостовой катились ракеты для фейерверков и шлем какого-то полицейского, но порядок навели жесткой рукой. — Вот так мне нравится гораздо больше. Режим и дисциплина, Годалминг. Вот что нам нужно. Нельзя расслабляться.

Со всей решительностью сэр Чарльз вернулся в здание, за ним последовало несколько человек. Нападение аборигенов отразили, но Годалминг слышал, как в джунглях бьют барабаны, призывая еще больше каннибалов. Какое-то время он стоял в тумане, и в голове его крутились разные мысли. Из всех, кто здесь был, только он один — и еще убийца — действительно понял, что произошло. Артур обретал силы, ему становились подвластны озарения и чувства если не старейшины, то вампира, которого уже нельзя было считать «новорожденным». Он обозревал спокойствие и видел хаос, таящийся под ним. Лорд Ратвен наказал ему искать выгоду, а найдя, безжалостно ее преследовать. И сейчас Годалминг узнал нечто такое, что явно можно было обернуть в свою пользу.

Он стоял перед открытым камином, сложив руки за спиной и ощущая жар. Даже короткая прогулка от Кэвершэм-стрит до Чейни-уок проморозила его до костей. Бэйрстоу разжег огонь заранее, и в комнате стояло приятное тепло.

Женевьева вошла, словно кошка, знакомящаяся с новым домом, останавливаясь то на том, то на этом и осматривая, почти пробуя на вкус предметы, прежде чем поставить на место, иногда слегка меняя их положение.

— Это Памела? — спросила она, держа последнюю фотографию. — Она была красивой.

Борегар согласился.

— Многие женщины отказались бы фотографироваться, находясь в положении, — сказала Женевьева. — Это могло показаться неприличным.

— Памела не была похожа на остальных женщин.

— В этом я не сомневаюсь, если судить по ее влиянию на оставшихся в живых.

Борегар вспомнил.

— Но она не хотела бы, чтобы ты страдал всю свою жизнь, — продолжила Женевьева, ставя фотографию на место. — И она бы точно не хотела, чтобы ее кузина меняла форму, стремясь походить на нее.

У Борегара ответа не нашлось. Женевьева заставила его посмотреть на свою недавнюю помолвку в другом свете. Ни он, ни Пенелопа не были честны друг с другом и с самими собой. Но он не мог упрекать в этом Пенелопу, или миссис Чёрчвард, или Флоренс Стокер, так как во всем был виноват сам.

— Что ушло, то ушло, — продолжила Дьёдонне. — Я-то знаю. Я хоронила столетия.

На секунду она сгорбилась и комически изобразила трясущуюся старуху, потом выпрямилась и убрала волосы, упавшие на лоб.

— Что будет с Пенелопой? — спросил он.

Женевьева пожала плечами.

— Нет никаких гарантий. Я верю, что она выживет и, по моему мнению, вновь станет собой. Может, в первый раз за всю свою жизнь.

— Она тебе не нравится, ведь так?

Дьёдонне остановила мерный шаг и склонила голову набок, задумавшись.

— Возможно, я ревную, — ее язык пробежался по белоснежно-ярким зубам, и Чарльз неожиданно понял, что Женевьева находится гораздо ближе, чем это позволяла скромность. — С другой стороны, кажется, она не слишком-то мила. В ту ночь, в Уайтчепеле, когда меня ранили, она не произвела на меня впечатления сочувствующей дамы. Слишком тонкие губы, слишком зоркие глаза.

— Ты понимаешь, чего ей стоило просто прийти в такой квартал? Отправиться на мои поиски? Это противоречило всему, чему ее учили, всему, что она знала о себе самой.

Чарльз все еще с трудом мог поверить, что старая Пенелопа отважилась на такую авантюру, а особенно приехала в место, которое, по ее мнению, соседствовало с ямой Авадонны.

— Она больше тебя не хочет, — прямо сказала она.

— Я знаю.

— Она не сможет быть хорошей маленькой женой теперь, когда стала «новорожденной». Ей придется найти свой собственный путь в ночи. У нее, возможно, есть задатки очень хорошей вампирши, чего бы это ни стоило. — Рука Дьёдонне покоилась на лацкане его пиджака, острые ногти слегка царапали материал. От жара из камина ему сделалось почти неуютно. — Давай, поцелуй меня, Чарльз.

Он засомневался.

Она улыбнулась, ее зубы казались почти нормальными.

— Не беспокойся. Я не кусаюсь.

— Лгунья.

Женевьева захихикала и коснулась своим ртом его, руками крепко обвила тело Борегара, языком пробежалась по губам мужчины. Они отошли от огня и не без некоторой неловкости расположились на диване. Рука Чарльза скользнула в волосы Женевьевы.

— Это ты меня соблазняешь или я — тебя? — спросила она. — Я забываю кто.

Она поражала в самое неожиданное время, заметил он. Большим пальцем он прикоснулся к ямочке на ее щеке. Женевьева поцеловала запястье Чарльза, тронув языком зажившие укусы. Судорога прошла по его телу, добравшись чуть ли не до самых подошв.

— А это важно?

Женевьева прижала его голову к подушке так, что Чарльз мог видеть потолок, и поцеловала в шею.

— Возможно, такой способ занятий любовью покажется тебе непривычным, — сказала она. Зубы ее стали острее и длиннее.

Рубашка Женевьевы выбилась из-под юбки и расстегнулась. У вампирши оказались красивые, стройные формы. Его одежды тоже разошлись.

— Я могу сказать то же самое о тебе.

Она рассмеялась полновесным мужским смехом и ущипнула Борегара за шею, волосы упали ей на лицо, завиваясь над его ртом и носом, щекоча. Руки Чарльза скользили под ее рубашкой, вверх и вниз по спине и плечам. Он чувствовал вампирскую силу мускулов, сокращающихся под кожей. Женевьева хватала зубами пуговицы на его воротнике и рубашке и отрывала их, отплевываясь. Борегар представил, как Бэйрстоу находит их, одну за другой, в течение всего следующего месяца, и рассмеялся.

— Что смешного?

Он покачал головой, и она поцеловала его снова, в рот, глаза и шею. Чарльз чувствовал пульсацию собственной крови. Постепенно между ласками они освободились от остальных четырех или пяти слоев одежды, кажущихся приличными.

— Если ты думаешь, что это Геркулесов труд, — сказала Дьёдонне, когда Борегар нашел еще один набор крючков на бедре юбки, — то тебе стоило бы попытаться ухаживать за высокорожденной леди в конце пятнадцатого века. Чудо, что у моего поколения вообще остались потомки.

— В теплом климате такие вещи проходят проще.

— «Легче» не значит «более приятно».

Они лежали вместе, греясь теплом собственных тел.

— У тебя есть шрамы, — сказала Женевьева, следуя ногтем по отметине от сабли под ребрами.

— Служба королеве.

На правом плече она нашла два отверстия от пуль, входное и выходное, проведя языком по давно зажившей оспине, видной под ключицей.

— А что конкретно ты делаешь для Ее Величества?

— Где-то между дипломатией и войной существует клуб «Диоген».

Он поцеловал ее груди, нежно проводя зубами по коже.

— У тебя совсем нет шрамов. Даже родимых пятен.

— У меня снаружи все заживает.

Ее кожа была бледной и чистой, но не совсем безволосой. Она сменила позицию, чтобы ему стало легче. Женевьева закусила полную нижнюю губу, когда он нежно переместил свой вес на нее.

— Вот, теперь, — сказала она. — Наконец.

Чарльз медленно вздохнул, когда они заскользили вместе. Она крепко держала его ногами и руками, а потом потянулась, присосавшись ртом к шее.

Ледяные иглы поразили его, и на мгновение он оказался в ее теле, в ее разуме. Изумляло, насколько много знала Дьёдонне. Память Женевьевы уходила в смутно различимое пространство, словно след от звезды в далекой галактике. Он чувствовал, как двигается внутри нее, чувствовал собственную кровь на ее языке. А потом Чарльз снова стал собой, содрогаясь.

— Останови меня, Чарльз, — сказала она, сверкая красными каплями между зубами. — Останови меня, если тебе больно.

Он покачал головой.

Письмо с печатью лорда Ратвена было пропуском, достаточным для получения аудиенции. «Новорожденный» йомен-надзиратель, казалось, с трудом тащился вниз по каменному лестничному колодцу, пока Годалминг следовал за ним, смиряя стремительную легкость шага. Он с трудом сдерживал свою энергию. Артур был возбужден, его чуть ли не разрывало. Стражник казался настолько медленнее его — и в мыслях, и в движениях! Холмвуд лишь постепенно осознавал широту своих новых возможностей и пока еще не обнаружил их пределов.

Буквально после наступления ночи Годалминг встретил, прогуливаясь в Гайд-парке, молодую девушку, знакомую ему. Ее звали Хелена Как-то-там, и она иногда приходила на ночники Флоренс, обычно с одной из тупоголовых старух из околотеатральной среды, знакомых миссис Стокер. Он обаял, очаровал ее своим взглядом. Заведя девушку в подходящий бельведер, Артур заставил ее раздеться. Потом открыл ее шею и высосал жертву чуть ли не досуха. Когда Годалминг ушел, она была едва жива.

Сейчас его переполнял вкус Хелены. Иногда в черепе раздавались крохотные взрывы, и Холмвуд все больше узнавал о «теплой» женщине. С каждым кормлением он становился сильнее.

Наверху громоздилась Белая Башня, самая старая часть крепости. Рядом находилась Камера Малой Свободы, комната площадью четыре фута, построенная так, чтобы заключенный не мог даже лечь. Там содержали таких врагов короны, как Гай Фокс. Даже не столь ужасающие помещения были всего лишь каменными мешками, не дающими никакой возможности сбежать. В каждую мощную деревянную дверь была вделана маленькая решетка. Из некоторых камер доносились стоны осужденных. Заключенные содержались на грани смерти от голода. Многие прокусывали собственные вены, нанося себе серьезные увечья. Граф Орлок отличался суровым отношением к своим сородичам, наказывая их за измену тюремным заключением, больше похожим на медленную смерть.

Костаки содержали в одной из этих камер. Годалминг навел справки о гвардейце. Старейшина, он был с принцем-консортом с тех времен, когда сам Дракула еще вел жизнь «теплого». После ареста он, похоже, не произнес ни единого слова.

— Сюда, сэр.

Стражник-йомен, немного глуповато выглядящий в своем комическом оперном костюме, вытащил кольцо с ключами и открыл три замка. Он поставил фонарь, сражаясь с запорами, и огромная тень затанцевала на стене позади него.

— Больше ничего не нужно, — сказал Годалминг охраннику, когда тот ступил в камеру. — Я закончу и позову вас.

Во мраке Артур увидел горящие красные глаза. Ни заключенный, ни он в свете не нуждались.

Костаки взглянул на посетителя. Было совершенно невозможно заметить хоть какое-то выражение на этом потрепанном лице. Оно не гнило, но кожа на черепе висела, как старая наволочка, жесткая и затхлая. Только в глазах виднелась жизнь. Карпатец, лежавший на койке с набитым соломой тюфяком, был прикован цепями. Серебряная полоса, скрытая кожей, кольцом опоясывала сохранившуюся в целости лодыжку, а прочные серебряно-стальные звенья приковывали его к кольцу, вделанному в камень. Одна из ног старейшины лежала, обернутая бесполезной подушкой из грязных бинтов над раздробленным коленом. Смрад гниющего мяса заполнял камеру. Костаки подстрелили серебряной пулей. Старейшина закашлялся. Яд распространялся по его венам. Вампиру оставалось недолго.

— Я там был, — объявил Годалминг. — Я видел, как поддельный полицейский убил инспектора Маккензи.

Красные глаза Костаки не пошевелились.

— Я знаю, что вас ложно обвинили. Ваши враги привели вас в эту гниль. — Он обвел жестом комнату без окон и с низким потолком. Она вполне могла стать могилой.

— Я провел шесть десятилетий в замке Иф, — произнес Костаки; голос у него остался по-прежнему сильным, удивительно громким в столь стесненном пространстве. — По сравнению с теми условиями здесь вполне комфортабельные апартаменты.

— Вы поговорите со мной?

— Уже говорю.

— Кто это был? Полицейский?

Костаки замолчал.

— Вы должны понять. Я могу помочь вам. Я могу лично поговорить с премьер-министром.

— Мне уже не помочь.

Вода просачивалась сквозь трещины в каменных плитах. Пятна бело-зеленой плесени росли на полу. На бинтах Костаки виднелась такая же плесень.

— Нет, — сказал Годалминг старейшине, — ситуация очень серьезная, но ее еще можно обратить вспять. Если разрушить план тех, кто состоит в заговоре против нас, то можно извлечь немало выгоды.

— Выгоды? У вас, англичан, одна сплошная выгода.

Годалминг был сильнее этого иностранного дикаря, проницательнее. Он мог повернуть ситуацию так, чтобы выйти из нее единственным победителем.

— Если я найду полицейского, то смогу раскрыть заговор против принца-консорта.

— Шотландец говорил то же самое.

— Клуб «Диоген» замешан в этом?

— Я не знаю, о чем вы.

— Маккензи упомянул их. Прежде чем его убили.

— Шотландец многое держал при себе.

Костаки сказал бы о том, что знал. Годалминг был убежден в этом. Он видел шестеренки, поворачивающиеся в голове старейшины, и понимал, на какие рычаги жать.

— Маккензи хотел, чтобы это дело прояснилось.

Костаки кивнул большой головой.

— Шотландец привел меня к дому в Уайтчепеле. Его целью был «новорожденный», известный как «сержант» или «Дэнни». Но в конце концов лиса повернулась против него.

— Этот человек убил Маккензи?

Костаки кивнул, потом указал на рану.

— Да, тот же самый человек, который сделал это со мной.

— Где, в Уайтчепеле?

— Они называют это место Старым Джейго.

Артур слышал о нем. Дело постоянно возвращалось к Уайтчепелу: там убивал Джек-Потрошитель, там проповедовал Джон Джейго, там часто видели агентов клуба «Диоген». Завтра ночью Годалминг намеревался отважиться на экспедицию в Самый Темный Лондон. Он был уверен, что Сержант не ровня вампиру, которым стал Артур Холмвуд.

— Держись, старик, — сказал Годалминг старейшине. — Мы вытащим тебя отсюда.

Он вышел из камеры и позвал стражника, тот закрыл толстую дверь. Сквозь решетку мигнули красные глаза Костаки, когда он снова лег на койку.

В конце коридора, в арке, стоял высокий, сгорбленный носферату в длинном, потертом сюртуке. Его голова казалась распухшей и похожей на морду грызуна с заостренными большими ушами и выдающимися резцами. Глаза упыря, гнездившиеся в черных провалах над впалыми щеками, находились в постоянном движении, переливались, смотрели то туда, то сюда. Даже другие старейшины считали графа Орлока, отдаленного родственника семьи принца-консорта, неприятным соседом. Он был ползучим напоминанием о том, насколько далеки вампиры от «теплых».

Орлок засуетился, двинувшись вниз по проходу. Казалось, перемещаются только его ноги. Тело же оставалось неподвижным, словно у восковой фигуры. Когда он подошел ближе, то его чрезмерно пышные брови встопорщились, как усы у крысы. Запах его казался не таким сильным, как смрад в камере Костаки, но был более омерзительным.

Годалминг приветствовал коменданта, но не пожал иссохшую лапу Орлока. Тот пристально уставился в клетку старейшины, прижав лицо к решетке, а руки — к холодному камню по обеим сторонам двери. Стражник-йомен постарался отодвинуться прочь от старшего офицера. Граф редко задавал вопросы, но имел репутацию того, кто находит ответы. Он отвернулся от камеры и посмотрел на Годалминга, в его глазах стоял живой интерес.

— Он все еще не говорит, — сказал Артур носферату. — Упрямый малый. Думаю, он тут сгниет.

Зубы Орлока, напоминавшие одновременно крысу, акулу и кролика, поскребли нижнюю губу в самом близком подобии улыбки, на которое он был способен. Годалминг не позавидовал бы любому пленнику, вверенному заботе этого существа.

Стражник довел Артура до главных ворот. Небеса над Тауэром светлели. Годалминг все еще дрожал от пищи, взятой у Хелены. Ему хотелось бегом броситься в сторону дома или поднырнуть под Ворота Предателей и поплыть.

— А где все вороны? — спросил он.

Йомен пожал плечами:

— Исчезли, сэр. Ну, так говорят.

Его дом был интересным, а книги и картины только подтвердили мнение, основанное на интуиции. В библиотеке Женевьева нашла письменный стол, заваленный томами, во многих из которых красовались закладки. Интересы у Чарльза оказались самыми разнообразными; в последнее время он увлекался «Современным апостолом и другими стихотворениями» Констанс Нэйден, «После Лондона» Ричарда Джеффериса, «Подлинной историей мира» Люциана де Терра, «Эссе о фонде образования» Марка Паттисона, «Наукой этики» Лесли Стивена и «Невидимой Вселенной» Питера Гатри Тэта. Среди книг Женевьева обнаружила фотографии Памелы, женщины с сильным лицом и прерафаэлитическим облаком волос. На карточках жену Чарльза постоянно снимали замершей в солнечном свете, и она вполне свободно чувствовала себя, стоя неподвижно, тогда как остальные в ее группе позировали довольно скованно.

Женевьева нашла ручку и чернила на пюпитре и задумалась, не оставить ли записку. Держа перо в руке, она не могла придумать ничего, о чем следовало бы сказать. Чарльз проснется и увидит, что ее нет, но извиняться ей не стоило. Он знал, что значит исполнять долг. Наконец Дьёдонне просто написала, что будет в Холле сегодня вечером, ведь, скорее всего, Борегар вернется в Уайтчепел и станет там ее искать. Потом им, наверное, придется серьезно поговорить. Засомневавшись на мгновение, старейшина завершила записку фразой «люблю, Женевьева», поставив небольшой, но резкий росчерк под своей легкой подписью. Любовь — это прекрасно, вот только разговоры о ней ее нервировали.

Кэбмена, согласившегося провезти вампиршу без сопровождения от Челси до Уайтчепела, Женевьева нашла с третьей попытки. Цель ее поездки лежала в пределах Четырехмильного Радиуса, того условного круга, за который кучеры могли не ехать, а потому часто брали с пассажиров дополнительную плату, особенно если маршрут пролегал в восточном направлении.

В дороге, убаюканная мягким стуком колес и ощущением удовлетворенного пресыщения, Женевьева старалась не думать о Чарльзе и о том, что их ждет. В ее судьбе было немало связей, и она могла с достаточной долей точности предсказать, чего ждать от их совместной жизни. Чарльзу исполнилось примерно тридцать пять. Она же неизменно останется шестнадцатилетней. Через пять или десять лет Дьёдонне станет походить на его дочь. Через тридцать или сорок Борегар умрет, особенно если она не прекратит кормиться его кровью. Как и многие вампиры, Женевьева при соучастии самих жертв уничтожала тех, о ком больше всего заботилась. Существовал другой способ: обратить его; как мать-во-тьме она бы взрастила Чарльза для новой жизни, а потом потеряла в большом мире, как все родители теряют своих детей.

Экипаж пересек реку. Город сразу стал более шумным, более скученным, более населенным.

Существовали вампирские пары, даже вампирские семьи, но Женевьева считала их нездоровыми. После столетий, проведенных вместе, они начинали превращаться в единое создание с двумя или более телами, присасываясь друг к другу так, что теряли свои изначальные индивидуальности. Кроме того, они отличались крайней жестокостью и безжалостностью, а их репутация была хуже, чем у самых жутких из не-мертвых преступников.

Стояло холодное тусклое утро. Уже прошла добрая часть ноября, миновал Хеллоуин и ночь Гая Фокса, правда, ни тот, ни другой праздник в этом году особо не отмечали. Туман стлался настолько густой, что лучи солнца не могли добраться до улиц. Кэб медленно двигался вперед.

На этот раз мир действительно изменился. Вампиры больше не были тайной. Она и Чарльз не станут уникальными, навряд ли их поведение разрушит обыденный порядок вещей. Сейчас их любовь в сотнях вариаций разыгрывалась по всей стране. Влад Цепеш не озаботился подумать о последствиях своего восхождения к власти. Он, словно Александр Македонский, разрубил узел; свободные концы веревки упали, где придется, не осталось ни указаний, ни мнений, как себя вести.

То, что прошлой ночью произошло у нее с Чарльзом, было не простым кормлением. Несмотря на опасения, Женевьева ощущала бодрость и даже восторг от крови Борегара. Она все еще чувствовала его, чувствовала внутри себя.

Извозчик открыл люк и объявил, что они приехали на Коммершиал-стрит.

Он не собирался заявиться в самую злачную дыру Лондона на экипаже и разгуливать по ней, словно совершая променад по Пикадилли. Да и не всякий кучер рискнул бы углубиться в Старый Джейго из боязни, что медные украшения на карете потускнеют от смога, деньги украдут, а лошадь обескровят. В последний раз, когда Годалминг приезжал в Уайтчепел, следуя по стопам сэра Чарльза, он обратил внимание, насколько многолюден этот квартал. Могли понадобиться недели терпеливой работы, чтобы найти Сержанта, но Холмвуд твердо решил его отыскать. Маккензи погиб, Костаки в тюрьме, и у Артура не осталось соперников. Он один знал добычу в лицо.

Прогуливаясь по Коммершиал-стрит, Годалминг насвистывал «Полдень призрака» из «Раддигора». Политически не слишком подходящая мелодия для доверенного лица лорда Ратвена, но ее было трудно выбросить из головы. К тому же, когда у него на руках окажутся незыблемые доказательства того, что клуб «Диоген» замышляет заговор против принца-консорта, ему простят все. Его давнишнее, еще в «теплой» жизни, сотрудничество с Ван Хелсингом сотрут из записей. Он сможет сам выбрать себе место в правительстве. Артур Холмвуд шел вверх.

Ночное зрение Годалминга значительно улучшилось. Качество восприятия изменялось с каждой ночью. Туман, саваном скрывавший людей на улицах, был ему лишь слабой помехой. Он мог различать бесконечное множество мельчайших звуков, запахов и вкусов.

Даже если бы Ратвен жил вечно, едва ли он смог бы постоянно придерживаться линии принца-консорта, будучи слишком темпераментным для своей должности. В конце концов он лишится милости правителя. Когда же это случится, Годалминг окажется в таком положении, что придется отмежеваться от патрона. Возможно, даже заменить его.

Сегодня ночью он должен покормиться. Аппетит его рос вместе с чувствительностью. Что раньше казалось суетным занятием — бороться с какой-нибудь проституткой, прежде чем взрезать ее увеличившимися, саднящими зубами, — теперь стало гораздо легче, так как Артур выяснил, что способен запросто подавлять волю «теплых». Ему всего лишь надо было отдать мысленный приказ избранной жертве, и та устремлялась к нему сама, обнажая шею для его удовлетворения. Все проходило гладко и замечательно. Его действия стали более деликатными, и теперь Холмвуд мог в полной мере наслаждаться удовольствиями кормления.

Пришло время произвести на свет больше вампиров, таких же, как Пенелопа Чёрчвард. Ему понадобятся любовницы, орудия в его руках, горничные. Каждый могущественный старейшина имел свиту, восторгающееся им потомство, служащее интересам своего повелителя. В первый раз за все это время он задумался, что же случилось с «новорожденной» Пенни. Она похитила его одежду. Надо найти ее и склонить на свою сторону.

— Арт? — послышался вежливый женский голос. — То есть лорд Годалминг, не так ли?

Он взглянул на девушку, и его мысли рухнули вниз, словно Артура стащили с горного пика прямо в сточную канаву; он снова вернулся к недостойной мелочной суете после того, как стал свидетелем поистине захватывающей дух перспективы.

— Мисс Рид, — промурлыкал он, — как приятно вас видеть.

Журналистка посмотрела на него странно, почти потрясенно. Он подумал, не покормиться ли с нее, но он еще не был готов. Вампирская кровь пьянила. Только настоящие старейшины могли жить на такой диете, беря дань со своих вассалов. Артур не ощущал в себе сил, достаточных для этого, но в дальнейшем из Кейт могла получиться хорошая подданная. Несомненно, слабая, она легко способна была превратиться в сговорчивую фанатичку.

Девушка казалась ошеломленной; отвращение струилось из ее разума.

— Извините, — сказала она. — Мне кажется, я обозналась.

После обращения она изменилась. Годалминг сильно недооценил Кейт Рид. Для нее он оказался совершенно прозрачным. Его мысли были написаны у него на лице или настолько нагло изливались из головы, что даже несчастная «новорожденная» сумела прочесть их. Следовало соблюдать большую осторожность. Девушка ушла быстро, едва не срываясь на бег. В будущем она вряд ли отнесется к его вниманию с благосклонностью. Тем не менее он располагал временем — и в конце концов он возьмет ее. Воплотит в жизнь свой замысел.

Годалминг снова принялся насвистывать, но сейчас мелодия показалась ему пронзительной и беспорядочной. С раздражением он понял, что Кейт Рид его смутила. Артура настолько захватили мысли о его новых способностях и ощущениях, что он позабыл о маске, которая стала частью его личности задолго до того, как «теплые» дни остались в прошлом. Он позволил другому человеку увидеть себя таким, какой он есть на самом деле, а это было непростительно. Отец — человеческий отец — выпорол бы Холмвуда от всей души за то, что тот позволил продемонстрировать свой характер в столь вульгарной манере.

Годалмингу захотелось очутиться в людском обществе, спрятаться в толпе. На противоположной стороне дороги находился паб «Десять колоколов». Там вполне можно было найти женщину. Артур пересек улицу, еле успев увернуться от проезжающей мимо повозки, и, толкнув дверь, зашел в бар…

Полночь давно миновала. Она сидела в кабинете Джека, созерцая бумажный беспорядок, расползшийся по столу. Когда она вернулась, Моррисон рассказал о целых пяти критических случаях, произошедших после ее ухода прошлым вечером. Настолько тактично, насколько возможно, молодой человек обвинил ее в пренебрежении своими обязанностями, так же как и директора. Выпад достиг цели. Надо было что-то предпринимать. Джек где-то гулял со своей вампирской кокеткой, и Женевьева с Чарльзом едва ли вели себя лучше.

Задачи Холла менялись. Расписание лекций пришло в полнейший беспорядок со смертью Друитта. Главная, образовательная миссия их заведения потерпела крах. Тем временем, пока госпиталь работал с перебоями, в Холле скапливалось все больше и больше пациентов из-за нехватки медсестер и врачей, а лекционные залы превращались в палаты. Когда Джека наконец смогли отвлечь от его личных дел, он приказал набрать больше медицинского персонала. Сразу возникла проблема, откуда привлекать на собеседования достаточно квалифицированных людей. И, как всегда, не хватало денег. Бывшие столь щедрыми в прошлом, филантропы, похоже, нашли другие интересы. Или обратились. Вампиры отличались отсутствием всякой склонности к благотворительности.

Женевьева разрывалась на части между быстро затухающим восторгом от последнего кормления и тысячами проблем Тойнби-Холла, похожих на комариные укусы. Последнее время ее жизнь казалась сотканной из слишком большого числа нитей, слишком многое требовало внимания. Важные вопросы приходилось откладывать.

Она встала и прошлась по комнате. Одну стену занимали медицинские книги и папки Джека. В углу под стеклянным колпаком стоял его драгоценный фонограф. Для исполняющего обязанности директора этот кабинет должен был стать домом. Но Женевьеве приходилось бежать то в Старый Джейго, то в Челси. Она спросила себя, за кем охотится на самом деле: за Джеком-Потрошителем или за Чарльзом Борегаром.

Неожиданно она очнулась от мыслей, обнаружив себя перед маленьким окном, выходящим на Коммершиал-стрит. Сегодня стоял особенно густой туман, походивший на разлившиеся по улицам желтое море, захлестывающее здания. «Теплых» ноябрьский мороз должен был резать как бритва. Или как скальпель.

Потрошитель не убивал с последних выходных сентября. Она лелеяла надежду, что он просто исчез. Возможно, Моран оказался прав и Монтегю Друитт действительно был Джеком-Потрошителем? Нет. Это невозможно. И тем не менее полковник сказал той ночью нечто такое, что до сих пор преследовало Женевьеву, оставаясь в глубине разума.

Напротив Холла стоял мужчина, закутанный в черный плащ, вокруг него и над ним завивался туман. Он словно боролся с какой-то внутренней неуверенностью — так же, как и она. Это был Чарльз.

Моран сказал, что Холл — центр схемы, нанесенной на карту города местами убийств.

Чарльз, неожиданно решившись, пересек дорогу, и туман расступился перед ним.

Она была тем, кем, черт побери, хотела быть. Той женщиной, какой ее желали видеть мужчины: Мэри Джейн Келли, Мари Жанетт, племянницей дяди Генри, мисс Люси. Да она стала бы Эллен Терри, если бы это помогло.

Джон сидел у кровати. Она снова рассказывала ему, как ее обратили. О ночи на пустошах, когда его драгоценная Люси подарила ей Темный Поцелуй. Теперь она рассказывала эту историю от имени мисс Вестенра, словно сама Мэри Джейн была каким-то другим человеком, какой-то ничего не значащей проституткой…

— Мне было так холодно, Джон, я испытывала такой голод, чувствовала себя такой новой…

Она легко могла понять, как чувствовала себя Люси. Их обеих охватила душевная паника после пробуждения от смертного сна. Одинаковая отчаянная, бездонная жажда. Только Люси проснулась в склепе, ее оплакали и похоронили со всеми почестями. А Мэри Джейн пришла в себя на телеге, в нескольких минутах езды от известковой ямы, брошенная среди других никому не нужных тел.

— Она была всего лишь ирландской шлюхой. Никому не нужной, Джон. Но «теплой», мягкой, живой. Кровь пульсировала в ее милой шейке.

Он слушал, качая головой. Келли понимала, что Джон безумен. Но он оставался джентльменом. Он хорошо к ней относился и подходил для нее. Защитил от давешнего странного франта. Сумасшедший, тот что-то говорил о Джеке-Потрошителе и угрожал ей, а Сьюард сразился с ним. Мэри Джейн не ожидала, что доктор проявит такую доблесть, защищая ее.

— Детей мне не хватало, Джон. А моя жажда терзала меня, поедала изнутри.

Келли приводили в замешательство новые желания. Понадобились недели, чтобы привыкнуть. То время теперь казалось сном. А сейчас она теряла собственные воспоминания и становилась Люси.

Опытной рукой врача Джон разгладил блузку на ее груди. Он был воплощением заботливого любовника. Но недавно Мэри увидела его с другой стороны. Когда он порезал того щеголя. Джон нанес удар, и лицо его изменилось. Он сказал, что она отомщена, и Келли поняла — разговор идет о Люси. Франт уничтожил Люси. Но с его смертью эта часть истории исчезла и из разума Сьюарда. Может, и с ней такое случится, когда она станет в большей степени Люси, нежели Мэри Джейн. По мере того как воспоминания Вестенра проникали в ее разум, Келли медленно погружалась в темное море.

Мэри Джейн ничего не значила, и если бы она утонула, то лишь порадовалась бы. В черных, холодных глубинах было так легко заснуть и проснуться настоящей Люси Вестенра.

Но — вдруг замерло ее сердце…

Все так быстро менялось, она с трудом поспевала за происходящим, и нужно было постараться. Джон — ее единственная надежда сбежать из этой бедной комнаты, с этих мерзких улиц. В конце концов она заставит его снять ей дом в лучшей части города. Там у нее появятся прекрасные одежды, слуги. И изысканно говорящие дети с чистой, сладкой кровью.

Келли понимала, что франт заслуживал смерти. Он обезумел. В Миллерс-корт никто не прятался, никто его там не ждал. Дэнни Дравот был не Потрошителем, а всего лишь еще одним старым солдатом, любителем приврать о язычниках, которых убил, и загорелых девках, с которыми кувыркался.

Исполняя роль Люси, она вспомнила, как Мэри Джейн в страхе схватилась за горло, когда Вестенра выскользнула из пространства между склепами.

— Она была нужна мне, — продолжила Келли. — Мне была нужна ее кровь.

Он сидел у ее кровати, сдержанный и внимательный. Позже она удовлетворит его. И изопьет из него. После каждого кормления Келли все больше превращалась в Люси, а сама постепенно исчезала. Наверное, что-то такое присутствовало в крови Джона.

— Нужда превратилась в боль, такую, какой я никогда не знала, она грызла желудок, заполняла мой несчастный разум красной лихорадкой…

С самого перерождения зеркало, висящее в комнате, стало для нее бесполезным. Никто не позаботился нарисовать ее портрет, поэтому Келли легко забыла собственное лицо. Джон показывал ей картины с изображением мисс Вестенра, которая выглядела как маленькая девочка, одетая в наряды матери. Когда Келли представляла себя, то видела лишь Люси.

— Я подозвала ее, — сказала она, приподнимаясь с подушек, кучей громоздящихся на кровати, и приближая свое лицо к нему. — Я пела вполголоса, потом махнула ей рукой. Я пожелала ее себе, и она пришла…

Мэри Джейн погладила Джона по щеке и положила голову ему на грудь. Неожиданно она вспомнила мелодию, а потом слова: «Лишь фиалку сорвала я с могилы матери моей». Джон задержал дыхание, слегка вспотев. Каждая жилка в его теле напряглась. Пока Келли рассказывала историю, ее жажда только усиливалась.

— Передо мной появились красные глаза, послышался зовущий голос. Я сошла с дорожки, а она ждала меня. Стояла холодная, такая холодная ночь, а на ней была только белая рубашка. Бледная кожа сверкала в лунном свете. Ее…

Келли осеклась. Она говорила от своего имени, а не от Люси. Мэри Джейн, сказала она про себя, будь осторожна…

Джон встал, нежно оттолкнув ее от себя, и прошелся по комнате. Он схватился за умывальник и посмотрел в зеркало, пытаясь отыскать нечто в отражении.

Мэри Джейн смешалась. Всю свою жизнь она давала мужчинам то, чего они хотели. Теперь она умерла, но все осталось по-прежнему. Келли подошла к Джону и обняла его со спины. Тот подпрыгнул от ее прикосновения, удивленный. Разумеется, он же не заметил, как она подошла.

— Джон, — проворковала она, — иди в кровать, Джон. Согрей меня.

Он снова оттолкнул ее, на этот раз грубо, а она все еще не привыкла к своей вампирской силе. По-прежнему считая себя слабой девушкой, Келли таковой и оставалась.

— Люси, — пусто протянул Джон, обращаясь не к ней…

Злость вспыхнула в ее мыслях. То, что осталось от Мэри Джейн, пытающейся держать нос и рот над поверхностью черного моря забвения, наконец взорвалось.

— Я не твоя чертова Люси Вестенра, — закричала она. — Я — Мэри Джейн Келли, и мне наплевать, кто что об этом думает.

— Нет, — сказал Сьюард, засунув руку в карман пиджака и что-то там крепко сжав. — Ты — не Люси…

Прежде чем на свет появился серебряный нож, она поняла, какую глупость совершила. Ничего не поняла раньше. Горло слегка саднило. Там, где его перерезали.

«Теплая» медсестра сидела за столом в фойе, жадно читая последний роман Марии Корелли «Тельма». Насколько знал Борегар, с момента обращения прославленной писательницы ее проза только портилась. Вампиры редко сохраняли творческие способности, вся их энергия уходила на простое продление жизни.

— Где сейчас мадемуазель Дьёдонне?

— Она сегодня замещает директора, сэр. И, скорее всего, находится в кабинете доктора Сьюарда. Надо ли объявить ей о вашем приходе?

— Не стоит беспокоиться, спасибо.

Старшая медсестра нахмурилась и мысленно прибавила еще одну жалобу к списку Дурного Поведения Этой Вампирской Девчонки. Чарльз поначалу удивился тому, что слышит ее чистые и неприятные мысли, но потом отмел эту мимолетную помеху, направляясь на второй этаж, в кабинет директора. Дверь была открыта. Женевьева не удивилась его приходу. Сердце его на секунду замерло, как только он вспомнил ее рядом с ним, это белоснежное тело, красный рот…

— Чарльз.

Она стояла у стола Сьюарда, на котором в беспорядке лежали бумаги. Он вдруг понял, что смущен. После того, что между ними произошло, Чарльз не совсем понимал, как ему себя вести в ее присутствии. Поцеловать? Женевьева стояла рядом со стеной, поэтому объятия покажутся неуклюжими, если, конечно, она сама не подойдет ближе. Желая отвлечься, он обратил внимание на устройство в стеклянном футляре, похожее на собрание медных коробочек с прикрепленным к ним большим приспособлением, напоминающим трубу.

— Это же фонограф Эдисона-Белла, так ведь?

— Джек использует его для медицинских записей. У него страсть ко всяким трюкам и игрушкам.

Чарльз повернулся:

— Женевьева…

Она оказалась рядом. Он даже не услышал, как вампирша вышла из-за стола. Она легко поцеловала его в губы, и Борегар почувствовал ее внутри себя, ощутил присутствие Дьёдонне в своем разуме. Ноги Чарльза ослабели. Наверное, сказалась потеря крови, предположил он.

— Все в порядке, Чарльз, — сказала Женевьева, улыбаясь. — Я не хотела тебя околдовывать. Симптомы ослабнут через неделю или две. Поверь мне, у меня есть опыт в такого рода делах.

— Nunc scio quid sit Amor, — процитировал он Вергилия. Наконец, я знаю, что значит Любовь. Борегар не мог сосредоточиться, мысли постоянно сворачивали с прямого пути. Озарения бабочками порхали где-то в глубине разума, не даваясь в руки.

— Чарльз, это может быть важно, — сменила тему Женевьева. — Я о том, что полковник Моран сказал о Потрошителе.

Усилием воли он сконцентрировался на более неотложных делах.

— Почему Уайтчепел? — спросила она. — Почему не Сохо, или Гайд-парк, или еще где-то? Вампиризм и проституция существуют не только в этом районе. Потрошитель охотится в Ист-Энде потому, что ему так удобнее, потому что он здесь находится. Где-то поблизости…

Борегар все понял. Его слабость исчезла.

— Я просмотрела записи, — Женевьева похлопала по стопкам на столе. — Все жертвы проходили через это место.

Он вспомнил ход мыслей Морана.

— Все пути сходятся в Тойнби-Холле, — сказал он. — Друитт и ты работали здесь, сюда привезли Страйд, места убийства расположены по кругу вокруг приюта. Ты говорила, все мертвые женщины лечились здесь…

— Да, за последний год или около того. А может, Моран прав? Может, это все-таки был Друитт? Убийств больше не случалось.

Борегар покачал головой:

— Это еще не кончилось.

— Если бы только Джек был здесь.

Он сжал кулак:

— Тогда мы бы схватили убийцу.

— Нет, я имею в виду Джека Сьюарда. Он лечил всех этих женщин. Он мог знать, не было ли среди них что-то общего.

Слова Женевьевы проникли в его разум, и молния пронеслась перед глазами. Неожиданно он все понял…

— Сьюард — вот что между ними общего.

— Но…

— Джек Сьюард.

Она покачала головой, но Чарльз мог сказать, что Женевьева видит то же, что и он, быстро все понимая. Их разумы вместе спешили к разгадке. Она знала его мысли, а он — ее. Оба вспомнили, как Элизабет Страйд схватила Сьюарда за лодыжку. Она старалась объяснить им что-то. Пыталась указать на личность своего убийцы.

— Доктор, — произнесла Женевьева. — Они доверяли доктору. Вот как он подбирался к ним так близко даже тогда, когда паника достигла наивысшей точки…

Сейчас она возвращалась мыслями в прошлое, сотни крохотных деталей выплывали на свет. Множество маленьких тайн получили ответ. Вещи, которые Сьюард сказал или сделал. Отсутствия, отношения. Все объяснялось.

— Мне говорили, что с доктором Сьюардом что-то не так. Проклятье, какой я была глупой, не слушала, черт, черт… — Она постучала кулаком по лбу. — Я же должна видеть людские разумы, сердца, а я даже не обратила внимания на Артура Моррисона. Я — самая большая дура, когда-либо жившая на свете.

— А здесь дневников нет? — спросил Борегар, пытаясь отвлечь ее от приступа самоуничижения. — Частных записок, заметок, хоть чего-нибудь? Люди с маниями обычно не могут не вести отчета своим деяниям.

— Я просмотрела все бумаги. Там лишь самый обычный материал.

— Запертые ящики?

— Только фонографический шкаф. Восковые цилиндры очень хрупкие, и их надо защищать от пыли.

Борегар снял крышку с хитроумного устройства. Он открыл ящик на стойке, расщепив хрупкий замок. Цилиндры лежали в специальных трубах с аккуратными подписями, нанесенными чернилами.

— «Чэпмен», — громко прочитал он. — «Николс, Шон, Страйд/Эддоус, Келли, Келли, Келли, Люси…»

Женевьева подошла к нему, роясь в ящике:

— А тут… «Люси», «Ван Хелсинг», «Ренфилд», «Могила Люси».

Все помнили о Ван Хелсинге; Борегар даже знал, что Ренфилд был первым последователем принца-консорта в Лондоне. Но…

— Келли и Люси. Кто они? Неизвестные жертвы?

Женевьева снова проглядывала бумаги на столе, говоря:

— Люси, как мне кажется — это Люси Вестенра, первое потомство Влада Цепеша в Англии. Доктор Ван Хелсинг уничтожил ее, а Джек Сьюард тогда был с Ван Хелсингом. Он ожидал, что Карпатские гвардейцы придут за ним, и фактически скрывался от властей.

Борегар щелкнул пальцами:

— Арт состоял в той группе. Лорд Годалминг. Он сможет дополнить картину. Сейчас припоминаю. Люси Вестенра. Я встречал ее однажды, еще «теплой», у Стокеров. Она была в той компании.

Милая, глуповатая девочка, довольно похожая на молодую Флоренс. Все мужчины вились вокруг нее. Памеле она не понравилась, но Пенелопа, тогда еще совсем ребенок, души в ней не чаяла. Он только сейчас понял, что его бывшая невеста укладывала волосы на манер Люси. Так она меньше походила на собственную кузину.

— Джек любил ее, — сказала Женевьева. — Вот что привлекло его в круг Ван Хелсинга. Случившееся, скорее всего, свело его с ума. Я должна была понять. Он же называл ее Люси.

— Кого?

— Свою вампирскую любовницу. Это не настоящее имя, но он так ее звал.

Женевьева перебирала бумаги в вытянутом ящике крепкого картотечного шкафа, проворно перелистывая папки с личными делами.

— У нас в записях довольно много Келли, но только одна подходит требованиям Джека.

Она передала ему лист бумаги с подробностями лечения пациентки. Келли, Мэри Джейн, Миллерс-корт, 13.

Лицо Женевьевы было пепельно-серым.

— Вот имя. Мэри Джейн Келли.

Девятого ноября 1888 года Женевьева Дьёдонне и Чарльз Борегар вышли из Тойнби-Холла почти ровно в четыре часа после полуночи. До рассвета оставалось еще немного времени, луну заволокли тучи. Туман, чуть просветлевший, скрывал все вокруг так, что даже ночное зрение вампиров не слишком помогало. Тем не менее их путешествие завершилось быстро.

Женевьева и Борегар проследовали по Коммершиал-стрит, повернули на запад рядом с пабом «Британия», попав на Дорсет-стрит, и принялись искать дом Мэри Джейн Келли. В Миллерс-корт можно было войти сквозь узкую кирпичную арку с северной стороны Дорсет-стрит, находившуюся между домом номер 26 и свечной лавкой.

Никто из них не обратил внимания на завернутого в лохмотья человека, скорчившегося во дворе, оба приняли его за бродягу. Дорсет-стрит местные часто называли «Улицей ночлежек», так как многих бездомных привлекали временные пристанища, которые здесь открылись во множестве. Те же, кто не располагал даже четырьмя пенсами, по привычке могли разместиться прямо на улице. В данном случае «нищим» был Артур Холмвуд, лорд Годалминг, и он отнюдь не спал.

Женевьева и Борегар потратили еще несколько секунд, решая, за какой дверью скрывается номер 13, однокомнатная квартира на первом этаже. Их внимание привлекла тонкая линия красного света, пробивавшаяся из-под порога.

Четверть часа еще не прозвенела. Ко времени их прихода доктор Джон Сьюард работал уже более двух часов. Дверь в Миллерс-корт, 13 была не закрыта.

Чарльз выругался, стараясь не дышать. Женевьева, не слишком удивившись его удивительному словарному запасу, согласилась с ним.

Жирный запах мертвой крови ударил, словно пуля в живот. Ей пришлось схватиться за косяк двери, чтобы не упасть в обморок. Она и раньше видела, что оставалось там, где убивали: пропитанные кровью поля боя, чумные норы, камеры пыток и места казней. Миллерс-корт, 13 оказался худшим из всех подобных мест.

Джек Сьюард стоял на коленях посреди останков, в которых с трудом узнавалось человеческое существо. Он все еще работал, фартук и рукава пропитались алым. Его серебряный скальпель мерцал в свете огня.

Комната Мэри Келли была тесной: кровать, стул и камин занимали почти все пространство. После операции, проведенной Джеком, останки девушки оказались раскиданы по постели и полу, а кровь забрызгала стены на высоте до трех футов. Дешевые муслиновые занавески усеивали кляксы размером в полпенни. Пыльное зеркало покрывали багряные потеки. На решетке очага тлела свернутая одежда, отбрасывая красный свет, режущий чувствительные глаза Женевьевы.

Джек не обратил особого внимания на вторжение Борегара и Дьёдонне.

— Я почти закончил, — сказал он, вырывая что-то из овального отверстия, которое осталось вместо лица жертвы. — Мне надо было убедиться, что Люси мертва. Ван Хелсинг сказал, ее душа не упокоится, пока она не умрет по-настоящему.

Он оставался невозмутимым, он даже не повышал голоса. Сидел и пластал мертвое тело с хирургической точностью. В его разуме для всего этого существовало объяснение.

— Вот, — заключил Джек. — Она избавлена. Бог милостив.

Чарльз вынул пистолет и прицелился. Его рука дрожала.

— Бросьте нож и отойдите от нее.

Доктор положил инструмент на покрывало и встал, вытирая руки о пропитанную кровью тряпку, в которую превратился его фартук.

— Видите, она покоится с миром, — сказал он. — Спи спокойно, Люси, любовь моя.

Мэри Джейн Келли умерла по-настоящему. В этом Женевьева не сомневалась.

— Все кончено, — заявил Джек. — Мы победили его. Мы повергли графа во прах. Зараза больше не распространится.

У Дьёдонне не нашлось слов. Ее желудок все еще был похож на сжатый кулак. Доктор словно только что ее заметил.

— Люси, — встревожился он, будто увидев кого-то другого в каком-то совершенно ином месте. — Люси, все это было для тебя…

Он наклонился, пытаясь взять серебряный скальпель, и Чарльз выстрелил ему в плечо. Джек развернулся на месте, хватая ртом воздух, и врезался в камин. Сьюард прижал руку в перчатке к стене и медленно опустился на пол, колени его выступали, словно он старался заставить свое тело сжаться. Он свернулся комком, держась за рану. Пуля прошла насквозь и выбила из него убийцу.

Женевьева быстро взяла с кровати скальпель. От серебряного лезвия у нее зазудела кожа, поэтому она перехватила инструмент за эмалированную ручку. Такая маленькая вещь, а причинила столько зла!

— Надо вывести его отсюда, — сказал Чарльз. — Толпа его растерзает.

Вампирша поставила Джека на ноги, и они под руки вывели убийцу во двор. Одежда доктора была липкой от сворачивающейся крови.

Уже почти рассвело, и Женевьева неожиданно почувствовала себя обессилевшей. В голове пульсировало, холодный воздух не помог. Картина произошедшего в тринадцатой квартире намертво отпечаталась в памяти, словно фотография на бумаге. Дьёдонне подумала, что теперь никогда ее не забудет.

Джеком оказалось легко управлять. Он бы пошел с ними хоть в полицейский участок, хоть в ад.

В комнате Мэри Джейн Келли стояла одуряющая жара; прохлада двора отрезвляла. Выйдя из помещения, Борегар понял, что, хотя тайна разрешена, теперь он оказался в затруднительном положении. Женщины были мертвы, а Сьюард — безнадежно безумен. Какого правосудия ждать, если передать его Лестрейду? В чьих интересах предстояло действовать Чарльзу? В интересах сэра Чарльза Уоррена — позволив полиции присвоить почести за произведенный арест? Или принца-консорта — отдав еще одного поверженного врага для посажения на кол перед дворцом?

— Он укусил меня, — проговорил Потрошитель, вспомнив какой-то обыденный случай. — Сумасшедший укусил меня.

Сьюард протянул вперед опухшую руку в перчатке. Его ладонь была в крови.

— Влад Цепеш сделает его бессмертным, только чтобы мучать вечно, — заметила Женевьева.

Кто-то вышел из свечной лавки и встал под аркой. Борегар увидел во тьме красные глаза и различил силуэт крупного человека в клетчатом длинном пальто и шляпе-котелке. Как много видел этот вампир? Он вошел во двор.

— Прекрасная работа, сэр. Вы положили конец Джеку-Потрошителю.

Это был сержант Дравот из клуба «Диоген».

— Все время действовали двое убийц, работавших вместе, — сказал Дравот. — Это же так очевидно.

Мир снова завертелся, булыжники мостовой под ногами поползли вверх. Борегар не знал, где они остановятся.

Сержант склонился и резким движением сорвал потрепанное одеяло с лежащего в углу тюка в форме человеческого тела. На них уставилось мертвое белое лицо с губами, искаженными в последней усмешке.

— Это Годалминг! — воскликнул Борегар.

— Лорд Годалминг, сэр. Он был с доктором Сьюардом. Прошлой ночью они поссорились.

Чарльз не мог сложить все куски головоломки. Он встал на колени перед телом. На груди Артура виднелось пятно черной крови, пропитавшее рубашку. В прорехе зияла рваная рана, прямо напротив сердца.

— Как долго вы знали обо всем этом, Дравот?

— Вы поймали Потрошителей, сэр. Я всего лишь присматривал за вами. Тайный совет приказал мне стать вашим ангелом-хранителем.

Женевьева стояла в стороне от них, держа Сьюарда за руку. Лицо ее скрывали тени.

— И Джейго? Это тоже были вы?

Дравот пожал плечами:

— Еще одно дело, сэр.

Борегар встал, оттолкнувшись от булыжников тростью, и отряхнул колени.

— Будет страшный скандал. Годалминг состоял на хорошем счету. Имел репутацию человека, который далеко пойдет.

— Его имя будет полностью очернено, сэр.

— И он — вампир. Это станет серьезной новостью. Предполагали, что Потрошитель «теплый».

Дравот кивнул.

— Я склонен думать, что тайный совет останется доволен, — продолжил Борегар. — Это происшествие смутит огромное количество народа. Будут последствия. Полетят головы, множество беспорочных репутаций пойдет прахом. Премьер-министр будет выглядеть очень глупо.

— Все это прекрасно, джентльмены. Но что насчет Джека? — едко заметила Женевьева.

Дравот и Борегар взглянули на нее. И на Сьюарда. Потрошитель прислонился к стене двора. Его лицо от усталости казалось лишенным какого-либо выражения. Кровь сочилась из раны.

— Он полностью лишился разума, — сказала Женевьева. — Какой бы клей ни скреплял прежде его рассудок, он растаял.

— Будет лучше всего, если мистер Борегар окажет ему честь.

Дьёдонне посмотрела на Дравота с чем-то похожим на презрение. Чарльз почувствовал, что у него нет выбора. Его действия направляли другие. Он почти исполнил свой долг и с огромной усталостью понял, что не сделал ничего сам, а только перепрыгивал через препятствия на пути, проложенном вовсе не им.

— Придержи его, — попросил он. — Около стены.

Рука Женевьевы оказалась у горла Сьюарда, ее ногти вытянулись.

— Чарльз, ты не должен. Если надо, я могу…

Он покачал головой. Она была не способна избавить его от этого. Так же произошло и с Элизабет Страйд. Она просто проявил жалость.

— Все в порядке, Женевьева. Подержи его.

Борегар вытащил из трости меч. Скрежет взрезал ночную тишину. Женевьева кивнула, и Чарльз пронзил лезвием сердце Сьюарда. Наконечник клинка лязгнул о кирпичи. Борегар вынул клинок и вложил в ножны. Доктор, мертвый, рухнул на землю. Он упал рядом с Годалмингом. Два монстра соединились.

— Хорошая работа, сэр, — сказал Дравот. — Вы загнали убийц в угол, и доктор Сьюард сорвался. Он уничтожил сообщника, а вы превзошли его в схватке один на один.

Борегара раздражало, что с ним обращаются как со школьником, которого товарищи учат исключительно из необходимости.

— А что насчет меня?

Борегар и Дравот взглянули на Женевьеву.

— Я теперь лишний свидетель? Как Джек, как Годалминг? Как эта несчастная девушка вот там? — Она кивнула в сторону комнаты Мэри Джейн Келли. — Вы же позволили ему зарезать ее, не так ли?

Сержант ничего не сказал.

— Вы или Джек убили Годалминга. Потом, зная личность Потрошителя, вы просто отошли в тень и позволили доктору разобраться с ней. Так казалось проще. Вам даже не пришлось пачкать руки.

Дравот отступил. Борегар был уверен, что у того при себе револьвер, заряженный серебряными пулями.

— Мы пришли в удобное время, — продолжила она. — Закончить историю. — Женевьева протянула скальпель Сьюарда. — Может, вам это нужно? Так будет аккуратнее.

— Женевьева, — сказал Борегар, — я не понимаю…

— Нет, и не поймешь. Бедный Чарльз. Для кровососов вроде Годалминга и этой твари, — она кивнула на Дравота, — ты — всего лишь потерянная овечка. Как и Джек Сьюард.

Борегар смерил Женевьеву долгим взглядом, прежде чем повернуться к Дравоту. Если до этого дойдет, он защитит ее ценой собственной жизни. Существовали пределы его преданности «Диогену».

Сержант исчез. Под аркой рассеивался туман. Почти взошло солнце. Дьёдонне подошла к Чарльзу и обняла его. Мир перестал вращаться, и вместе они превратились в неподвижную точку.

— Что здесь произошло, — спросила она, — по-настоящему что произошло?

Он еще не знал.

Уставшие до самых костей, они вышли из Миллерс-корта. С другой стороны Дорсет-стрит прохаживалась парочка констеблей, болтающих во время обхода. Женевьева свистнула, привлекая их внимание. Ее трель не походила на человеческую. Она пронзала барабанные перепонки, словно игла. Полицейские, вынув дубинки, поспешили к ним.

— Ты станешь героем, — прошептала она Чарльзу.

— Почему?

— У тебя нет выбора.

Полицейские подбежали к ним. Оба выглядели ужасно юными. Одним из них оказался Коллинз, которого Борегар помнил по визиту к сержанту Тику. Он признал Чарльза и чуть не отдал ему честь.

— В здании лежит труп женщины, — сказал им Борегар. — А во дворе — пара убийц. С Джеком-Потрошителем покончено.

Коллинз сперва пришел в ужас, а потом недоверчиво улыбнулся:

— Покончено?

— Да, — ответил Борегар насколько мог убедительно.

Оба констебля рванули в Миллерс-корт. Через мгновение они снова выбежали наружу и принялись свистеть. Скоро вокруг соберется множество полицейских, журналистов и любителей сенсаций. Борегару и Женевьеве придется многое объяснять, причем большее число раз, чем оба способны вынести.

Перед глазами Борегара стояла картина: Джек Сьюард сидит на коленях в комнате на первом этаже, а рядом с ним окровавленное существо, некогда бывшее Мэри Джейн Келли. Женевьева содрогнулась вместе с ним. Память им теперь предстояло делить вечно.

— Он обезумел, — сказала она, — и не отвечал за свои поступки.

— Тогда кто же понесет ответственность за все это?

— Та тварь, что свела его с ума.

Борегар взглянул вверх. Последние лучи ночного светила пробивались сквозь редеющий туман. Ему показалось, что он увидел летучую мышь, большую и черную, промелькнувшую по лику луны.

Нетли хлестнул кнутом лошадей. Представительный экипаж крался сквозь запруженные улицы Уайтчепела раздраженно, как пантера в лабиринте Хэмптон-корта, неспособная двигаться с привычными изяществом и скоростью. В более широких проездах города он катился быстрым шагом. Прекрасная подвеска позволяла двигаться без единого скрипа. Враждебные взгляды приковывал к себе позолоченный герб, выделявшийся красно-золотым шрамом на полированной черной двери. Несмотря на роскошное убранство кареты, Женевьева и в ней не могла найти спокойствия. С черной кожаной обивкой и тусклым светом медных ламп, королевский экипаж слишком сильно напоминал катафалк.

Они проехали вниз по Флит-стрит, мимо заколоченных и сожженных офисов величайших периодических изданий нации. Сегодня туман рассеялся, остался только режущий ветер. Газеты продавались по-прежнему, но Ратвен поставил во главе их ручных вампирских редакторов. Даже пылким лоялистам наскучили обтекаемые строчки передовиц и бесконечные панегирики королевской фамилии. Очень редко появлялись статьи, которые, принимая во внимание личную осведомленность, можно было назвать именно новостями, такие, например, как последняя заметка в «Таймс» об исключении из клуба «Багатель» полковника Себастьяна Морана. Его прежде сверхъестественные способности за столом для игры в вист, включавшие в себя весьма неортодоксальную манипуляцию с картами, теперь серьезно ухудшились из-за необъяснимой потери обоих мизинцев.

Они проезжали мимо зданий судов, а по темным тротуарам Стрэнда ветер гонял листовки. Прохожие, даже те, кто, судя по одеждам, принадлежал к высшим классам, быстро поднимали бумаги и запихивали их в карманы пальто. Констебль изо всех сил старался собрать их столько, сколько можно, но они дождем лились с какой-то мансарды, подобно осенним листьям. Напечатанные вручную в подвалах, прокламации не поддавались искоренению; не важно, как много рейдов проводилось по домам, сколько писак арестовывали — дух инакомыслия, количеством своих голов напоминавший гидру, продолжал существовать. Кейт Рид, поклонница Чарльза, стала ведущей знаменитостью в подпольной прессе. Скрываясь, она завоевала репутацию Ангела Восстания.

Добравшись до Пэлл-Мэлл, Нетли, которого Женевьева сочла человеком довольно нервного толка, остановился у клуба «Диоген». Через минуту дверь распахнулась и в экипаж сел Чарльз. Поцеловав Женевьеву в щеку — а его губы оказались холодными, — он сел напротив, отбивая охоту к дальнейшим нежностям. Он надел безупречный вечерний костюм, алая подкладка плаща казалась пролитой на сиденье кровью, прекрасная белая роза красовалась в петлице. Борегар взглянул на дверь, когда та закрывалась, и увидел замкнутое лицо усатого вампира из Миллерс-корта.

— Доброй ночи, Дравот, — сказал Чарльз слуге «Диогена».

— Доброй ночи, сэр.

Сержант встал у края тротуара навытяжку, но чести не отдал. Экипажу пришлось добираться до дворца кружным путем. Почти всю минувшую неделю Пэлл-Мэлл блокировали крестоносцы; остатки баррикад еще стояли, а большую часть дорожного покрытия Сент-Джеймс-стрит выворотили, пустив булыжники на снаряды.

Чарльз был подавлен. Женевьева видела его несколько раз после той ночи девятого ноября, ее даже допустили в священную Звездную палату клуба «Диоген», чтобы она дала показания на частных слушаниях правящего тайного совета. Чарльза призвали свидетельствовать о смертях доктора Сьюарда, лорда Годалминга и, мимоходом, Мэри Джейн Келли. Трибунал по большей части решал вопрос о том, какую правду скрыть, а какую представить вниманию широкой публики. Председатель, «теплый» дипломат, переживший изменения в стране, выслушал все, но вердикта не вынес. Каждая крупица информации определяла политику клуба, который часто оказывался больше, чем клубом. Женевьева предположила, что тот являлся убежищем столпов ancien regime, если не вообще гнездом бунтовщиков. Кроме Дравота в клубе «Диоген» присутствовало небольшое число вампиров. За ее благоразумие, она знала, поручился сам Чарльз. Иначе, скорее всего, к ней бы послали сержанта с удавкой из серебряной проволоки.

Как только они тронулись, Чарльз наклонился вперед и взял Женевьеву за руки. Он пристально взглянул на нее, и глаза его были чрезвычайно серьезными. Две ночи назад они любили друг друга. Его воротник скрывал следы укусов.

— Женевьева, я умоляю тебя, — сказал он, — позволь мне остановить экипаж за пределами дворца и отпустить тебя.

Пальцы Борегара сжали ее ладони.

— Дорогой, не глупи. Я не боюсь Влада Цепеша.

Он отпустил Женевьеву и откинулся назад, явно расстроенный. Со временем он поверит в нее. Она уже поняла, что во многих случаях желания Чарльза противоречили его чувству долга. Сейчас он желал ее. А вот его обязанности простирались в направлении, которое она не могла так просто распознать.

— Дело не в этом. А в…

С тех пор как «Эра Дракулы» впервые вышла в свет, некоторые читатели сделали собственные списки «заимствованных» (честно говоря, незаконно присвоенных) вымышленных или исторических персонажей, которые появляются на страницах романа. Особенно тех, которые фигурируют безымянными или под маской. Кто-то из читателей выложил свои труды в Интернет. Чтобы поддержать игру, я решил не выдавать происхождение каждого статиста или упомянутого имени (сейчас, впрочем, я даже сомневаюсь, что смог бы сделать подобное). Это вампирский роман, в том смысле, что он наживается на других произведениях литературы (в особенности на «Дракуле» Брэма Стокера) и вытягивает из них жизнь, потому я с удовольствием опознаю своих жертв. Там, где надо, приводятся дополнительные списки чтения или просмотра. Однако я боюсь выболтать слишком много и некоторые тайны все же оставлю нераскрытыми…

Брэм Стокер писал слово «вер-вольф» через дефис, поэтому — из соображений единообразия — оно оставлено в такой архаической форме по всему роману. Впоследствии дефис из серии исчез. Стокер, скорее всего, ссылался на текст преподобного Сабина Бэринг-Гулда «Книга вер-вольфов» (1865). «Не-мертвые» — также стокеровский термин.

Название главы происходит от романа Ричарда Хардинга Дэвиса «В тумане» (1901). Первый фрагмент (ныне утерянный) того, что впоследствии стало «Эрой Дракулы», — где даже не упоминались вампиры — назывался «Борегар в тумане». Насколько помню, там даже были сноски.

Во всех предыдущих изданиях второй абзац включал неуклюжую фразу «записывая мысли человеческого разума».

«Brevis esse laboro, как сказал бы Гораций». Включить в «Эру Дракулы» россыпь латинских и библейских изречений предложил Юджин Бирн, который заметил, что викторианцы в разговорах и письмах обычно цитировали классиков, как мы цитируем тексты поп-песен или фразы из «Терминатора». Между прочим, Гораций имел в виду противоложное тому, что говорил Сьюард. Полная цитата гласит «Brevis esse laboro, obscures fio» («Когда я стремлюсь быть кратким, то становлюсь непонятным»).

В моей библиографии существует несколько разных версий вампирши Женевьевы Дьёдонне, которые можно различить по средним именам. Их жизненные пути столь запутаны, что мне пришлось заглянуть в Википедию, чтобы написать это примечание (и не могу сказать, что оно вышло стопроцентно точным).

Первой появилась Женевьева Сандрин дю Пуант дю Лак Дьёдонне в «Дракенфелсе», романе, чье действие происходило в декорациях вселенной «Вархаммер фэнтези», права на которую принадлежат фирме «Гейме Воркшоп», — этот роман я написал под псевдонимом Джек Йовил. Все романы и рассказы Йовила, посвященные «Вархаммеру», собраны в омнибусе «Вампирша Женевьева».

Женевьева Сандрин де Л'Иль Дьёдонне — персонаж «Эры Дракулы».

Женевьева Сандрин Изольда Дьёдонне появляется в серии текстов, собранных в книгах «Человек из клуба „Диоген“», «Секретные документы клуба „Диоген“» и «Тайны клуба „Диоген“». В них также принимают участие несколько других персонажей из мира «Эры Дракулы» (включая Чарльза Борегара и Кейт Рид), и действуют они в континууме, который больше напоминает тот, где живем мы с вами.

Артур Моррисон. Моррисон был автором историй о Мартине Хьюитте, таких как «Сейф Доррингтона» и «Дитя Джейго». В Уайтчепеле «Эры Дракулы» есть несколько улиц, перекочевавших из книг Моррисона, включая трущобы, которые он назвал Старый Джейго.

Как заметил один критик, причина, по которой Холмс угодил в концентрационный лагерь, заключалась в том, что иначе я не мог справиться с проблемой, которая неизбежно случалась с историями, где фигурировали Холмс и Джек-Потрошитель: великий детектив сумел бы разгадать, поймать и заключить убийцу в тюрьму еще до обеда. Чертов Ров — это реальное место, находящееся в холмах Сассекса.

Клуб «Диоген». Сэр Артур Конан Дойл впервые упомянул Клуб Диогена в рассказе «Случай с переводчиком» вместе с его самым выдающимся членом, Майкрофтом Холмсом, братом более знаменитого Шерлока. Позже, в «Чертежах Брюса-Партингтона» мы выясняем, что брат Майкрофт не только работает на британское правительство, но при определенных обстоятельствах он и есть британское правительство. Упоминание о том, что клуб «Диоген» стал предком «Юниверсал Экспортс» Йена Флеминга, прикрытием для британской разведки, пришло из сценария к «Частной жизни Шерлока Холмса» Билли Уайлдера и И. Э. Л. Даймонда.

Иван Драгомилов, этичный убийца — это главный герой романа Джека Лондона «Бюро убийств» (роман не был завершен, и его дописал Роберт Л. Фиш). Фильм 1969 года по этой книге, поставленный Бэзилом Дерденом, с Оливером Ридом в роли Драгомилова — один из перенаселенных «бурлесков» того времени, которые повлияли на эту книгу. Можете посмотреть также фильмы «Другой ящик», «Лучший дом в Лондоне», «Воздушные приключения» и (особенно) «Частная жизнь Шерлока Холмса».

Лорд Ратвен — это главный герой «Вампира» Джона Полидори, рассказа, который основан на отрывке текста лорда Байрона. Распространено мнение, что Ратвен — карикатура на Байрона. До Дракулы Ратвен считался главным роковым красавцем-вампиром, он появился в ряде продолжений, театральных постановок и опер XIX века.

За перечисление вампирских старейшин лорда Ратвена благодарность уходит писателям Д. М. Раймеру, Чарльзу Л. Гранту, Роберту Маккаммону, Челси Куинн Ярбро, Лесу Дэниэлсу, Сюзи Макки Чарнас, Стивену Кингу, Джозефу Шеридану Ле Фаню, Мэри Брэддон, Ф. Д. Лорингу, Джулиану Готорну, Брэму Стокеру, а также актерам Роберту Куорри, Ферди Мэйну, Дэвиду Пилу, Роберту Тэймену, Беле Лугоши, Джонатану Фриду, Герману Роблзу, Глории Холден, Барбаре Стил и Дельфин Сейриг.

В названии главы кроется отсылка к детективному роману Фергюса Юма.

Красная жажда. Я обязан Джорджу Р. Р. Мартину за этот термин, который впервые появился в его романе «Грезы Февра». Также я использовал его в качестве заглавия к одному из рассказов о Женевьеве Джека Йовила.

Из названных и неназванных блестящих преступников викторианской и эдвардианской эпох один лишь доктор Никола, созданный воображением Гая Бутби, — неоднозначный властитель дум, который дебютировал в «Претензии на наследство» и продолжал искать эликсир жизни в поздних романах, — полностью сошел с радаров читательского внимания.

Полковник Себастьян Моран, впервые описанный Артуром Конан Дойлом в «Пустом доме», появляется в качестве повествователя в нескольких моих рассказах («Бойня в Белгравии», «Том в алых тонах», «Союз красной планеты» и других), действие которых происходит в некоей версии преступного мира, показанного в «Эре Дракулы» (только без вампиров). В конце концов все они окажутся в книге под названием «Собака д'Эрбервиллей».

В своей лекции Оскар Уайльд, разумеется, цитирует сам себя. Длинный отрывок о критике взят из его эссе «Критик как художник: с некоторыми замечаниями о важности ничегонеделания».

Беатрис Поттер. Пояснение — это не писательница Беатрис Поттер («Сказка о кролике Питере» и так далее), а фабианская социалистка, которую больше помнят под фамилией мужа как Беатрис Уэбб.

Антология сэра Хью Грина «Соперники Шерлока Холмса» (1970), у которой было несколько продолжений, а сама она послужила основой британского телесериала, поведала читателям о ряде викторианских и эдвардианских детективов, и именно о них идет речь в главе. Создателями этих сыщиков являются Уильям Хоуп Ходжсон (Карнакки, охотник на привидений), Эрнест Брама (слепой детектив Макс Каррадос), наш друг Артур Моррисон (Мартин Хьюитт) и Жак Фатрелл (профессор Ван Дузен). Котфорд и Кейт Рид — это персонажи, которых Брэм Стокер намеревался поместить в «Дракулу», но просто не нашел для них места. Хоукшоу, когда-то столь знаменитый, что его имя стало синонимом детектива, как имя Шейлока — синонимом ростовщика, принадлежит к более раннему поколению, он появился на свет в пьесе Тома Тэйлора 1863 года «Досрочно освобожденный».

«Появившись в ночи призраком с Друри-лейн…» Королевский театр Друри-лейн, построенный в 1812 году, был известен в конце XIX века своими мелодрамами, зрелищами и спецэффектами. Сьюард говорит о завывающих, покрытых саванами призраках, которые появлялись в пьесах театра, а не о духах, которые, по слухам, бродили по его зданию.

Орландо — персонаж, являющийся чистейшей выдумкой. Он не имеет отношения ни к меняющему пол герою романа Вирджинии Вулф, ни к мармеладному коту, ни к телевизионному негодяю Сэма Кидда, ни к одному литературному и кино-Орландо. Наверное, мне следовало использовать другое имя, не имеющее такого количества ассоциаций, но я этого не сделал. Усугубляя ситуацию, Орландо действует — в другом альтернативном мире — в моем рассказе «Человек в Клэпхэмском омнибусе».

Луис Бауэр — он же Льюис Бауэр, Джек Мэннингем, Пол Моллен и Грегори Энтон — герой пьесы Патрика Хэмилтона «Газовый свет», также известной под названием «Ангельская улица». Это человек, который методически сводит свою жену с ума и словно одержимый ищет рубины, спрятанные в доме по соседству. В конце пьесы он становится совершенно безумным, что объясняет, как он оказался в Перфлитской лечебнице для душевнобольных. Мне особенно нравится исполнение его роли Энтоном Уолбруком в фильме Торольда Дикинсона.

Дизайн Рида. Джон Рид, более известный как «Одинокий Рейнджер», смог финансировать свой крестовый поход под черной маской (кстати говоря, как так получилось, что у одинокого рейнджера есть помощник?), поскольку нашел огромную серебряную шахту. Первоначальный смысл использования пуль, отлитых из серебра, заключался в том, что нельзя дешево забирать жизнь, но Рид располагал неограниченным запасом этого драгоценного металла, и его замысел кажется несколько малопонятным.

Китайская кинотрадиция прыгающих вампиров (цзян-ши) — это одна из самых странных разновидностей вампиризма. Я посмотрел «Мистера Вампира» (1985) Рики Лау в кинотеатре китайского квартала Лондона еще до того, как сам фильм, его многочисленные ответвления, сиквелы и варианты оказали столь сильное воздействие за пределами своей территории. Последствием этого цикла стал тот факт, что теперь во многих фильмах жанра, от «Блэйда» до «Баффи», даже западные вампиры знают кун-фу.

Я действительно планировал написать в цикле «Эра Дракулы» вампирский вестерн, где Эдгар Аллан По преследовал бы кровососа Билли Кида. По даже упоминается в «Кроваво-красном бароне», подготавливая почву для этого так и не написанного романа, к тому же исторически в отряде Пэта Гарретта, когда тот отправился убивать Билли Кида, присутствовал человек по фамилии По. В «Эре Дракулы» есть момент, когда Женевьева упоминает, что была на Диком Западе в то время и видела Дока Холлидея. Оба героя участвовали бы в этом романе вместе с Дрейком Роби, моим любимым стрелком-вампиром из фильма «Проклятие мертвых», и множеством других персонажей Дикого Запада, как подлинных, так и вымышленных. Я хотел назвать историю «Шестнадцать серебряных долларов», давая отсылку к одной из жертв Кида, Бобу Оллингеру, который, по крайней мере, в паре киноверсий угрожал Билли дробовиком, заряженным измельченными монетами, и в конце получал пулю из него же («Оставь сдачу себе, Боб», — говорит Пол Ньюман в фильме «Пистолет в левой руке»). Неприятно, но теперь я не смогу написать такой роман, так как кое-кто другой воплотил сценарий с вампирским Билли Кидом. К сожалению, это был не кто иной, как Уве Болл, поставивший слабую, снятую сразу для DVD картину по компьютерной игре «Бладрейн 2: Освобождение».

Фрэнк Харрис когда-то был знаменит своими скандальными, хвастливыми мемуарами «Моя жизнь и любови». Джек Леммон играет его в «Отчаянном ковбое» (1958) Делмера Дейвса, но ковбойская часть его карьеры не так известна, как лондонские литературные связи, среди которых приятельство с Оскаром Уайльдом, Гербертом Уэллсом и Джорджем Бернардом Шоу. Леонард Росситер сыграл Харриса в «Бесстрашном Фрэнке, или Пикантных новостях из жизни авантюриста», телепостановке Би-би-си 1978 года.

Хотя я до сих пор считаю момент с «рассерженным маленьким американцем в помятом белом костюме и соломенной шляпе, вышедшей из моды десять лет назад» забавным, но жалею, что переместил этого персонажа во времени, так как его надо было приберечь для «Джонни Алукарда», где ему и место. Репортер Карл Колчак появляется в романе Джеффа Райса «Записки Колчака», послужившим источником для телесериала «Ночной охотник», сценарий к которому написал, среди прочих, Ричард Матесон. Роль Колчака сыграл Даррен Макгэвин, и он появился в этом образе еще раз, в «Ночном душителе» и небольшом телесериале; Стюарт Таунсенд сыграл Колчака в халтурной постановке XXI века.

Среди журналистов в «Кафе де Пари» оказались и плодовитый, хотя и совершенно забытый писатель Уильям Ле Кье, автор «Великой войны в Англии 1897 года» (1894), и Роберт д'Онстон Стивенсон, который выдвинул теорию о том, что Потрошитель совершает оккультный ритуал (тема, подхваченная Робертом Блохом в классическом рассказе «Искренне ваш, Джек-Потрошитель»), и числил сам себя в подозреваемых по этому делу.

Нед, посыльный, пришел из рассказа Говарда Уолдропа «Свисток точильщика», где можно встретить «теорию о сбежавшем паровом автоматоне». В своей дальнейшей жизни Нед — Эдвард Данн Мэлоун — стал рассказчиком в «Затерянном мире» сэра Артура Конан Дойла.

Кладбище Кингстед — это другое название для кладбища Хайгейт — его викторианской части, а не современной, где похоронен Карл Маркс, — хотя некоторые ученые, занимающиеся «Дракулой», ставят этот факт под сомнение. Действие моего рассказа «Египетская улица» (из сборника «Человек из клуба „Диоген“») также происходит на кладбище Кингстед.

Монтегю Джон Друитт. Когда я впервые читал о Джеке-Потрошителе в начале 1970-х годов, то Друитта выдвигали в качестве наиболее вероятных подозреваемых — в основном потому, что он совершил самоубийство спустя некоторое время после смерти Мэри Джейн Келли. Впоследствии изрядное число конспирологов разыскало ныне более знаменитых Потрошителей. Авторы исследований посерьезнее обычно оправдывают Друитта на основании того, что тот, кто всю ночь совершал убийства в Уайтчепеле, на следующий день едва ли смог бы так хорошо владеть собой на поле для крикета, находящемся за полстраны от Лондона, как это получалось у Друитта (причем несколько раз). Адвокат и учитель, настоящий Друитт не имел отношения к Тойнби-Холлу; я поместил его туда в качестве аллюзии на музыкальную пьесу Рона Пембера и Денис де Марне «Джек-Потрошитель» (где сам однажды играл).

Медсестра пришла из часто печатающегося рассказа Эдварда Бенсона «Миссис Эмуорт», где автор старается избегнуть господствующих вампирских стереотипов, изображая в качестве злодейки женщину средних лет с совершенно обычной внешностью.

Мари Мэннинг на пару с мужем Фредериком повесили в 1849 году за убийство ее любовника, Патрика О'Коннора. Мэннинги пригласили О'Коннора, ростовщика, к себе домой на обед и убили его, чтобы украсть деньги. Это дело стало известно в желтой прессе под именем «Кошмар в Бермондси». Пришедший в ужас Чарльз Диккенс посетил двойную казнь и написал по поводу нее следующее: «Мне кажется, столь непостижимо ужасающее зрелище, как злоба и неуместная веселость огромной толпы, собравшейся на казнь в то утро, не сумел бы представить ни один человек, и оно не смогло бы случиться ни в одной языческой стране, существующей под нашим солнцем». Уроженка Швейцарии, миссис Мэннинг оказалась в числе наиболее презираемых викторианских убийц и довольно долго пользовалась самой дурной славой, сравнимой с Рут Эллис и Майрой Хиндли.

Я вернулся в дом доктора Джекила в рассказах «Дальнейшие подробности странной истории доктора Джекила и мистера Хайда» и «Лекарство на рынке» (которые в своем роде составляют «Эру Джекила и Хайда»). Каждый раз, когда я перечитываю «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда», то поражаюсь точности, с которой создана эта небольшая повесть. Значительная часть описаний в главе взята прямо из Стивенсона.

Принц Мамувальде в исполнении Уильяма Маршалла появляется в фильмах «Блакула» и «Кричи, Блакула, кричи».

Кэбмен Клейтон. Читатели «Собаки Баскервиллей» Артура Конан Дойла могут вспомнить его косвенное участие в преследовании сэра Генри Баскервилля. Читатели романа «Тарзан жив» Филипа Хосе Фармера узнают гораздо больше об этом выдающемся кэбмене и его взаимоотношениях с Джоном Клейтоном, лордом Грейстоком. Мне кажется, что «Эра Дракулы» принадлежит к немалому числу книг, комиксов и телевизионных программ, которые никогда бы не появились, если бы Фармер не написал книги «Тарзан жив» и «Док Сэвидж: его апокалиптическая жизнь».

Кармилла. Я хотел, чтобы девица Карнштейн появилась где-нибудь в книге, хотя ее уничтожили в «Кармилле» Ле Фаню, действие которой происходит задолго до «Эры Дракулы». Кармилла — это один из самых интересных вампирских персонажей до и после «Дракулы», а ее любопытное пассивно-агрессивное хищничество кажется мне гораздо более жутким, чем мелодраматическая плотоядность и соблазнительность, столь свойственные мужчинам-вампирам XIX века. Она также появляется в фильмах «Вампир, кровь и розы», «Вампиры-любовники», «Кровавая невеста», «Влечение к вампиру» и так далее. Оставаясь одним из главных вампирских персонажей, Кармилла редко показывается в компании с другими монстрами в историях, подобных этой (есть исключение в мультфильме «Бэтмен против Дракулы», где Кармилла играет подругу сердца графа).

Мне следовало бы назвать эту главу «Новый мистер Вампир» в китайском стиле именования сиквелов.

Генри Уилкокс. «Финансовый колосс» позаимствован мной из романа «Поместье „Говардс-Энд“» Э. М. Форстера; в фильме Мерчанта и Айвори его играл Энтони Хопкинс. Мне нравится Уилкокс как воплощение викторианского лицемерия, и я сделал его персонажем рассказов «Семь звезд: сердце мумии» (где он ссорится с Кейт Рид) и «История о шести проклятиях» (где его приглашение на эксклюзивную оргию оказывается похищено полковником Себастьяном Мораном).

Генерал Йорга. Изначально задуманный как порнофильм «Любовницы графа Йорги», «Граф Йорга, вампир» Роберта Келджана стал одним из представителей волны динамичных, созданных на современном материале вампирских фильмов, которые появились в начале 1970-х годов, хотя сам Йорга (Роберт Куорри) подражал Дракуле и был обычным аристократическим хищником в плаще. Он становится более разговорчивым в «Возвращении графа Йорги», фильме с большим бюджетом, но меньшей запальчивостью. Какое-то время Йорга был вторым по известности вампиром во всем мире — хотя вся серия выдохлась после сиквела. В мире «Эры Дракулы» я изобразил его как вульгарного подражателя Дракулы из карпатской клики. Он появится снова, вместе с вампиром-хиппи Хордой, которого Куорри играл в «Повелителе смерти», в романе «Джонни Алукард», где окажется в своем изначальном месте и времени, Калифорнии 1970-х годов.

Руперт из Хентцау. Естественно, лихой злодей из «Пленника Зенды» Энтони Хоупа. Дуглас Фэрбенкс-младший выбрал решающую роль для своей карьеры, сыграв удалого негодяя в фильме 1937 года, где главная партия досталась Роберту Колману.

Художник-прерафаэлит Уильям Холман Хант вынужден был жениться на Эдит Во, сестре своей покойной жены Фанни. Всю вторую половину XIX века брак на сестре умершей жены считался согласно английским законам инцестом. В эпоху частых смертей при родах и большого количества девушек, которым не хватало женихов, случай вдовца, желающего сочетаться узами брака с невесткой, не был столь необычен, так что разразилась длительная кампания за отмену закона (об этом есть шутка в «Иоланте»), увенчавшаяся Актом о браке сестер умерших жен 1907 года. В первом черновике «Эры Дракулы» Пенелопа и Памела были сестрами; моя благодарность Юджину Бирну, который указал мне на историческое обстоятельство, согласно которому помолвка Чарльза в таком случае оказалась бы незаконной.

Мистер Крофт. Калеб Крофт, он же Чарльз Кройдон, — это один из самых скверных вампиров в литературе. Созданный Дэвидом Чейзом (тем, который снял «Клан Сопрано»), он был сыгран Майклом Патаки в фильме 1972 года «Могила вампира». Сценарий Чейза предположительно основывался на его собственном романе «Натюрморт», правда, его текст никогда никому не попадался на глаза, да и искали его немногие.

Граф Орлок. Это персонаж Макса Шрека в «Носферату. Симфонии ужаса» (1922), фильме Фридриха Вильгельма Мурнау. В данной киноленте он и есть Дракула, фигурирующий под псевдонимом, который понадобился, чтобы избежать исков по авторским правам со стороны Флоренс Стокер. В романе он приходится Дракуле отдаленным родственником.

Название главы взято из одного письма Джека-Потрошителя. Его использовали Алан Мур и Эдди Кемпбелл для своего графического романа, по которому впоследствии сняли фильм братья Хьюз.

Название произошло от часто публикуемого и экранизируемого рассказа Ричарда Коннела, оттуда же возник русский с татарским боевым луком.

Название главы отсылает к стихотворению «Домашний ягненок: пастораль» Уильяма Вордсворта.

Доктор Равна. Высокомерный, холодный вампирский патриарх, сыгранный Ноэлем Уилманом в «Поцелуе вампира», фильме производства студии «Хаммер».

Название главы происходит от (возможно, апокрифического) высказывания, обычно приписываемого одной из фрейлин королевы Виктории, которая, наблюдая за игрой Сары Бернар в «Антонии и Клеопатре», произнесла: «Как же это отличается от семейной жизни нашей возлюбленной королевы».

Броненосец. В один из самых странных моментов «Дракулы» (1931) Тода Броунинга среди всяких хищников, населяющих замок Дракулы в Трансильвании, можно увидеть броненосца. Да, броненосцы живут в Америке и едва ли могут встретиться в Румынии. Лично я думаю, что это было не ошибкой со стороны создателей фильма, а символом неправильности — и он вышел более жутким, чем попытка изобразить гигантское насекомое (обыкновенных размеров жука снимали на миниатюрных декорациях) в той же сцене. Вот почему в романе этот броненосец появился снова.

Графиня Барбара Цилли (ок. 1390–1452). Императрица Священной Римской империи, королева-консорт Венгрии и Богемии, известная как «Мессалина Германии». Она сыграла важную роль в основании ордена Дракона, где Дракула получил свой титул. В ее потомках ходят все королевские дома Европы. Кроме заговоров и предательств, которые были неотъемлемой частью такого титула, как императрица Священной Римской империи германской нации, она провела свои последние дни — после неминуемого отстранения от власти, — изучая алхимию и оккультизм. Некоторые источники предполагают, что именно она послужила для Ле Фаню прототипом Кармиллы, хотя императрица удивительно редко появляется в вампирских романах.

«Кончик его меча метался, подобно стрекозе». Мои благодарности Хелен Симпсон, первому редактору «Эры Дракулы», за знание того, что я на самом деле имел в виду, хотя в рукописи было написано «метался, как львиный зев». Хелен исправила многие из моих глупых ошибок.

Когда мне было одиннадцать лет, родители позволили мне поздно вечером посмотреть по телевизору «Дракулу» 1931 года, версию Тода Броунинга с Белой Лугоши в главной роли. Я не могу преувеличить эффект, который этот фильм оказал на мою последующую жизнь, так как именно он стал той искрой, которая разожгла мой интерес к ужасам и кино. «Дракула» очаровал меня, и я стал одержим, как только может быть одержим одиннадцатилетний ребенок. Думаю, родители ждали, что мания со временем пройдет, но, как видно, этого так и не случилось. Среди моих первых опытов сочинительства была одностраничная пьеса, основанная на фильме, которую я напечатал, сыграл в ней главную роль и поставил на уроках драмы в средней школе доктора Моргана. Произошло это осенью 1970 года. К счастью, то юношеское произведение пропало. Вскоре после просмотра я прочитал (и перечитал) роман Брэма Стокера и из кожи вон вылез, чтобы пересмотреть все фильмы о Дракуле, какие только возможно. У меня был «авроровский», светящийся во тьме («Разряд пугающей молнии!») костюм Лугоши в образе графа, и я начал коллекционировать другие романы (а тогда их было гораздо меньше, чем сейчас), которые продолжали, имитировали, пародировали или откровенно заимствовали историю этого персонажа. Когда в феврале 1989 года мне случилось вернуться в здание, где находился актовый зал школы доктора Моргана, то на его сцене ставили пьесу этого года, и ей оказался «Дракула», что я посчитал знаком судьбы.

«Эра Дракулы» появилась не сразу. В 1978 году я учился в университете Сассекса, где посещал курс, посвященный поздне-викторианским протестным движениям, вели его поэт Лоуренс Лернер и Норман Маккензи (биограф Уэллса); для него я написал курсовую работу «Секулярный апокалипсис: конец света в литературных произведениях рубежа XIX–XX веков». Позднее изысканиями именно в этой области занимался главный герой моего третьего романа, «Джейго». Собирая материал для этой работы, я прочитал немало романов, посвященных вторжению на Британские острова («Битва при Доркинге» Джорджа Чесни, «Войну в воздухе» Уэллса, «Когда пришел Уильям» Саки), в которых Англию захватывали враги (обычно немцы). Уже тогда я заинтересовался «альтернативной историей» и узнал в этих практически забытых текстах, составляющих целый жанр, предвестников многих произведений XX века, в которых воображалось иное окончание Второй мировой войны с нацистской оккупацией Британии («SS-GB» Лена Дейтона и фильм Кевина Браунлоу «Это случилось здесь»). Впрочем, существовали и другие варианты: коммунистическая Британия («Когда поцелуи прекратились» Константина Фитцгиббона и «Русские прятки» Кингсли Эмиса), фашистское будущее («В конце концов, это Британия», недооцененный роман Роберта Мюллера, сериал которого, «Сверхъестественное»,[27] тоже повлиял на мир «Эры Дракулы») и Англия, захваченная Америкой, из рассказа моего друга Пола Макоули «Король под холмом». В сноске к одной из глав «Секулярного апокалипсиса», посвященной нарративам о завоевании Великобритании, я описывал кампанию Дракулы по покорению Англии в романе Стокера 1897 года как «единоличное вторжение».

Я не могу сказать точно, когда связал все воедино, но где-то в начале 80-х мне пришла в голову мысль, что в альтернативном завершении романа, в котором Дракула побеждает врагов и выполняет свое намерение завоевать Британию, есть потенциал. Мне до сих пор кажется несколько разочаровывающим то, что злодей Стокера, после столь тщательного планирования и пяти сотен лет чудовищных замыслов, как только приехал в Англию — подставился и посеял семена своего будущего падения, пустившись в неправдоподобное преследование жены провинциального стряпчего. Ван Хелсинг описывает план Дракулы в Британии не иначе как «стать отцом и зачинателем новой породы существ, чья дорога будет лежать через Смерть, а не Жизнь». Тем не менее нападение графа на Англию Стокер превращает в аллегорию атаки на викторианскую семью, символ всех тех вещей, которые писатель ценил и считал хрупкими. Мне показалось интересным исследовать Англию, целый мир, который появился бы в случае, если бы Ван Хелсинг и его группа бесстрашных убийц вампиров потерпели поражение, а Дракула стал «отцом и зачинателем» нового порядка. Я помню, как обсуждал эту идею с Нилом Гейманом и Фэйт Брукер (тогда работавшей редактором в издательстве «Эрроу») примерно в 1984 году. Нил и я тогда составляли для Фэйт книгу под названием «Ужасно до невероятия» и выдумывали идеи романов, которые могли бы ей продать (припоминаю страшные хоррор-задумки под названиями «Мурашки» и «Сцена»), Среди многих проектов, о которых мы тогда говорили, но так и не написали, была моя идея трилогии на тему «победы Дракулы», которая бы сконцентрировалась на работе вампирского государства с 1880-х годов до Первой мировой войны (Нил очень хотел написать парочку окопных сцен). Ничего у нас тогда не вышло, но я помню, что замысел крутился вокруг властных структур: он должен был разворачиваться в коридорах правительства, с Дракулой — главным героем, а сюжетом стало бы то, что на самом деле впоследствии превратилось в фон романов, — функционирование вампирской политики, восхождение Дракулы к власти и попытки британских революционных групп и иностранных держав свергнуть его с трона.

Идея собирала в моей голове пыль, а также всяких странных персонажей (Чарльз Борегар, например, появился во фрагменте под названием «Борегар в тумане», который я написал в университете: по идее он должен был стать лихим, но беспокойным викторианским героем в стиле Рудольфа Рассендила из «Пленника Зенды» или Джеральда Харпера из старого телесериала «Адам Адамант жив!»), пока в 1991 году Стивен Джонс не попросил меня написать что-нибудь для антологии, над которой он тогда работал, «Большой книги вампиров». В результате появилась «Красная власть», которая первоначально вошла в книгу Стива (напечатанную издательством «Робинсон» в Британии и «Кэрролл и Граф» в США), — это голый скелет «Эры Дракулы». Позже для антологии «Дракула» все того же Джонса я написал «Дракулу» Фрэнсиса Копполы, который появится в четвертой книге серии «Джонни Алукард». К тому времени я уже имел отношение к вампирам — писал для вселенной фэнтезийного «Вархаммера». Под именем Джека Йовила я не только разработал систему вампиризма, которая, скрещенная с почерпнутым из Брэма Стокера, перешла в романы «Эры Дракулы», но и придумал создание, ставшее их самым популярным персонажем. Между прочим, Женевьева из романов и рассказов Джека Йовила — это не тот же самый персонаж, что и Женевьева из «Эры Дракулы», она — ее трансконтинуальная кузина. Та Женевьева (в ее имени — Genevieve — нет надстрочного знака, так как примитивные текстовые процессоры того времени выбрасывали все необычные символы в шрифтах, а потому употреблять их не рекомендовалось) появилась в «Дракенфелсе» и имеет свою сложную биографию.

Для меня идеи книг подобны коралловым рифам, они построены из кусочков и обрывков, накапливающихся годами. Я придумал для «Эры Дракулы» фон действия и двух главных персонажей, а еще я (вдохновленный Филипом Хосе Фармером) понимал, что в романе будет большой список героев, где встретятся не только реальные люди викторианского периода (Оскар Уайльд, Гилберт и Салливан, Суинбёрн), но и знаменитые персонажи литературы того времени (Раффлс, статисты из рассказов о Холмсе, доктор Моро, доктор Джекил). В «Ночном мэре», моем первом романе, я уже исследовал возможность согласованного жанрового мира, где все персонажи и фигуры фильмов-нуар 1940-х годов жили бы в одном городе; было вполне очевидным шагом сделать Лондон «Эры Дракулы» таким местом, где пересекались бы истории всех великих викторианских ужасов, детективов и социальных мелодрам, происходя одновременно (да, идея восходит к фильмам вроде «Франкенштейн встречает Человека-волка»). Это добавляет роману интересную особенность — «заметь-ссылку», одни читатели находят ее раздражающей, а другим она чрезвычайно нравится: признаюсь, что испытываю некий восторг, когда заимствую персонажа у Э. М. Форстера или воскрешаю кого-то совсем позабытого, вроде доктора Никола. Это позволяет мне сделать роман не только игровой площадкой, но и минным полем, а также выйти за пределы исторической точности, воскрешая все эти лондонские истории, освещенные газовым светом и скованные туманом.

Для сюжета я нуждался во множестве вампиров, так как Дракула превратил бы немалое число британцев в свое потомство, начиная с парочки персонажей Стокера (Артура Холмвуда, Мины Харкер) и продолжая реальными людьми, от королевы Виктории до орды уличных проституток и полицейских. Я решил, что если Дракула заменит принца Альберта на месте консорта Виктории, то все остальные литературные вампиры выйдут из подполья и прибьются к его двору, надеясь достичь высокого положения. После графа самым известным вампиром в литературе был лорд Ратвен доктора Полидори («Эра» вышла еще до «Сумерек», «Настоящей крови», «Баффи» и других франшиз, которые получат свое в следующих книгах), поэтому он выдвинулся вперед, занял место премьер-министра Англии и ему предстояло находиться вблизи основных событий в течение всего цикла (в «Кроваво-красном бароне», втором романе серии, Ратвен у меня выполняет роль своеобразного Джона Мэйджора при Дракуле — Маргарет Тэтчер). Для остальных главных вампирских персонажей я взял менее известные имена, заимствуя их у Александра Дюма (из повести «Тысяча и один призрак»), графа Эрика Стенбока (из «Правдивой истории вампира», рассказа, который я нашел в антологии Джеймса Дики «Немертвые»), Джорджа Ромеро (из «Мартина») и всегда надежного Анонима (из «Таинственного незнакомца») при создании образов Костаки, Вардалека, Мартина Куды и фон Клатки. Я решил, что не буду воскрешать Кармиллу Ле Фаню, но по крайней мере упомяну ее, а также посчитал обязательным немного посмеяться над настоящей Елизаветой Батори (моя графиня большим обязана Дельфин Сейриг и фильму «Дочери тьмы», а не истории) и модными кровососами Энн Райс. Я радовался, набивая в роман столько известных вампиров, сколько было возможно, и даже написал речь, в которой Ратвен с изрядной наглостью перечисляет кровососущих пэров своего времени, крайне грубо о них отзываясь. В последующих романах мне доставляло удовольствие работать с доном Себастьяном де Виллануэвой Леса Дэниэлса и принцессой Азой Вайдой Барбары Стил, хотя я осторожно подхожу к этому вопросу, опасаясь придумывать слишком много для персонажей, созданных другими авторами, ведь они, возможно, еще не расставили все точки в судьбе своих творений.

Последним элементом, который занял свое место, был непосредственно сюжет. Мне требовался хребет для истории, который дал бы исследовать созданный мною мир, какая-то интрига, которая позволила бы провести читателей по моему Лондону, от трущоб до дворцов. Историю о Джеке-Потрошителе было бы трудно исключить из «Эры Дракулы», но идея, что неизвестным серийным убийцей оказывался вампир (тема, которую Роберт Блох осветил в рассказе «Искренне ваш, Джек-Потрошитель», а потом уже ее перекраивали на разные лады), показалась не только мне несколько устаревшей, но и не совсем подходящей для сюжета, где вампиры действуют открыто, а не прячутся в тумане. Таким образом, в перевернутом мире Джек-Потрошитель должен был стать убийцей вампиров. Стокер любезно назвал одного из последователей Ван Хелсинга Джеком, сделал его доктором и намекнул, что пережитые им в романе события явно толкнули персонажа на грань безумия. В результате доктор Сьюард Стокера стал моим Джеком-Потрошителем, обезумевшим из-за того, что пронзил колом Люси Вестенра, которую любил, и преследовавшим проституток в Уайтчепеле. Дабы запутать ситуацию еще больше, я превратил Мэри Келли, последнюю жертву убийцы, в потомка вампирши Люси и в ее подобие. История Потрошителя сегодня столь же любима теоретиками заговоров, как и убийство Кеннеди, и было довольно естественно изобразить эффект, который эти преступления оказывали на переменчивое общество. С убийцей на свободе остальные персонажи романа имели все причины — как благородные, так и довольно корыстные — найти его, помешать ему, помочь или извлечь из безумств Джека пропагандистскую выгоду. Я пытался, стараясь казаться не слишком серьезным, соединить те чувства, которые испытывал к 1980-м, когда британское правительство превратило «викторианские ценности» в лозунг, с настоящими и воображаемыми 1880-ми, где в тумане лилась кровь и повсюду ощущалось социальное беспокойство. Убийства Потрошителя также придали роману структуру: реальные даты преступлений — я не смог воспротивиться соблазну и добавил самую знаменитую вымышленную жертву Джека, Лулу Франка Ведекинда, к его историческому списку — стали вешками сюжета, а другие реальные события, вроде речи Бернарда Шоу и поддельных писем Потрошителя прессе и следствию, также стали частью фантазии.

Тема Потрошителя подразумевала точную дату действия романа, осень 1888 года. Довольно часто предполагается, что события «Дракулы» относятся к 1893 году (даты, которые Стокер приводит в романе, совпадают с этим годом), хотя в таком доводе есть изъян. Опубликованный в 1897 году, роман заканчивается главой, действие которой происходит в настоящем времени, отодвигая саму историю на семь лет в прошлое; подразумевается, что книга — это часть произошедшего, подлинная компиляция мемуаров, собранная Миной Харкер по завету Ван Хелсинга и, скорее всего, направленная для публикации самим Брэмом Стокером. Как предполагают исследователи Холмса, Конан Дойл таким же образом стал агентом по продвижению в печать мемуаров доктора Ватсона. Множество деталей — таких как использование выражения «новая женщина», сформулированного только в 1892 году, или даже сравнительная сложность фонографа доктора Сьюарда — тем не менее противоречат тому, что действие книги происходит во второй половине 1880-х. Если бы Стокер хотел уточнить год, то он, несомненно, сделал бы это — тогда еще не существовало условности придумывать для вымысла конкретные календарные даты, хотя «Дракулу» и можно назвать аналогом технотриллера XIX века. Я отдал предпочтение — как это сделали Джимми Сэнгстер, Теренс Фишер и «Хаммер филмз» в «Дракуле» 1958 года («Кошмаре Дракулы» для невежественных американцев) — 1885 году, именно тогда, с моей точки зрения, разворачиваются события «Дракулы», и решил переключиться на альтернативную линию развития где-то в середине двадцать первой главы оригинального текста (на странице 249 аннотированного издания Леонарда Вольфа). «Дракула» Стокера — это уже альтернативная история мира, временная линия, где социальный и механический прогресс движутся чуть быстрее, чем в реальности, а определенные факты лондонской географии изменены (так Лондон Стокера может похвастаться кладбищем Кингстед в районе Хэмпстед-Хита, по-видимому, совпадающим с реальным Хайгейтом). Перерабатывая историю, я взял за отправную точку вымышленный мир Стокера, а не наш, причем настолько, что даже представил публике Кейт Рид, персонажа, задуманного Стокером для романа, но впоследствии убранного из него (в сиквелах ее роль станет гораздо важнее). Есть в «Эре» и несколько других анахронизмов (некоторые из них введены намеренно), потому что я хотел наложить реальные 1980-е на вымышленные 1880-е.

Просматривая рукопись для нового издания, я боролся с постоянным искушением сделать в тексте существенные изменения. В приложениях я поместил выдержки из «Красной власти» и сценарий «Эры Дракулы» (написанный для продюсеров Стюарта Поллака и Андре Жакметтона), в которых можно найти иные варианты сюжета или дополнительные сцены, включая несколько альтернативных финалов. Я заметил ряд ошибок, которые каким-то образом проникли в первоначальную редактуру, и тайком их исправил. Так что эта книга ближе к определяющему тексту, чем любое предыдущее издание.

Конечно, этот роман не существовал бы без «Дракулы» Брэма Стокера. Так что именно ему отходит львиная доля благодарности за создание целой категории вампирской прозы. За помощь в исследовании материала, изложенного Стокером, я должен поблагодарить многих ученых. Больше всего я консультировался с «Аннотированным Дракулой» Леонарда Вольфа и «Вампирами: от лорда Байрона к графу Дракуле» Кристофера Фрэйлинга, указавших мне на множество малоисследованных областей, которые я начал изучать, но нельзя недооценивать и следующие труды: «Вампиры в легендах, фактах и искусстве» Бэзила Коппера, «Порождение Дракулы» Ричарда Долби, «Человек, который написал „Дракулу“» Дэниела Фарсона, «Книга Дракулы» Дональда Ф. Глата, «Столетняя книга Дракулы» Питера Хэйнинга, «В поисках Дракулы» Рэймонда Т. Макналли и Раду Р. Флореску, «Соперники Дракулы» Майкла Парри, «Печать Дракулы» Барри Паттисона, «Вампирское кино» Дэвида Пири, «Книга вампирских рассказов» Алана Райана, «Вампирский фильм» Алена Сильвера и Джеймса Урсини, «Голливудская готика: запутанная сеть Дракулы от романа к сцене и экрану» Дэвида Скала и «Живые и не-мертвые» Грегори Уоллера.

Вдобавок за множество исторических, литературных и фривольных деталей благодарности заслуживают следующие книги и их авторы: «Шерлок Холмс: биография» и «Аннотированный Шерлок» У. С. Бэринг-Гулда, бесценная энциклопедия «Джек-Потрошитель от „А“ до „Я“» Пола Бегга, Мартина Фидо и Кейта Скиннера, «Оскар Уайльд» Ричарда Эллмана, «Тарзан жив» и «Док Сэвидж: его апокалиптическая жизнь» Филипа Хосе Фармера, «Лондон Гилберта и Салливана» Эндрю Гудмана, пьеса «Лулу» Франка Ведекинда в переводе Стивена Гуча, «Дело Потрошителя» Мелвина Харриса, «Мир Шерлока Холмса» Майкла Харрисона, «Убийство и моральный упадок в викторианской популярной литературе» Бет Каликофф, «Викторианцы» Лоуренса Лернера, «Путешественник во времени: жизнь Г. Д. Уэллса» Нормана и Джин Маккензи, «Викторианская Англия: энциклопедия» Салли Митчелл (она оказалась особенно полезной во времена до появления Интернета, в этой книге можно было почерпнуть информацию по множеству предметов), «Дитя Джейго» Артура Моррисона (с биографической статьей П. Д. Китинга) и «Воображаемые люди: кто есть кто среди современных вымышленных персонажей» Дэвида Прингла. Из друзей, которые просматривали рукопись на различных стадиях ее создания, я бы хотел поблагодарить Юджина Бирна за детальные исторические придирки, Стива Джонса, Энтони Харвуда, Люси Парсонс и Морин Уоллер.

Я должен упомянуть разных людей, которые были милы со мной во время сочинения этого романа, тайно влияя на текст телефонными звонками поздно ночью, свободными ответами на весьма необычные вопросы, совершенно ненормальными обеденными разговорами в странных местах и общим приятным энтузиазмом. Сьюзен Бирн в особенности помогла мне пройти через трудности, связанные с четырнадцатой главой. Также спасибо Джули Экхерст, Питу Эткинсу, Клайву Баркеру (за день, когда я, пьяный, жаловался ему на длину «Имаджики»), Саскии Бэрон, Клайву Беннетту, Энн Билсон (Сосунки), Стиву Биссетту, Питеру Бличу, Скотту Брэфидлу, Моник Броклсби (больше крови, больше крови), Джону Броснану, Молли Браун (сорок седьмая глава!), Аллану Брайсу, Марку Бурману, Рэмси Кемпбеллу, Джонатану Кэрроллу, Кент Кэрролл, Дэйву Карсону (чувак!), Тому Черити, Стиву Корэму, Джереми Кларку, Джону и Джудит Клют (больше каламбуров, быстро!), Линн Крамер, Дэвиду Кроссу, Стюарту Кросскеллу, Колину Дэвису, Мег Дэвис, Филу Дэю, Элейн де Кампо, Уэйну Дрю, Алексу Данну, Малколму и Джекс Эдвардс, Крису Эвансу, Ричарду Эвансу, Деннису и Крис Этчисонам, Тому Фицджеральду, Джо Флетчер, Найджелу Флойду, Кристоферу Фаулеру, Барри Форшоу, Адриану и Энн Фрейзерам, Нилу Гейману, Кэти Гейл (Кивающая Собака, Кивающая Собака), Стиву Галлахеру, Дэвиду Гарнетту, Лизе Гэй, Джону Гилберту (за день, когда я, пьяный, жаловался ему на то, что мне не платят), Чарли Гранту, Колину Гринлэнду, Бет Гвинн, Робу Хэквиллу, Гаю Хэнкоку, Филу Харди (Общество завтраков Крауч-Энда), Луизе Хартли-Дэвис, Элизабет Хиклинг, Сюзанне Хиклинг, Робу Холдстоку, Дэвиду Хоу, Саймону Ингсу, Питеру Джеймсу, Штефану Яворзину, Тревору Джонстоуну, Алану Джонсу, Родни Джонсу, Грэму Джонсу (Бесконечное Зло в Лейчестере), Роз Кэвни, Джоанне Кэй (одной из стройных и темных), Лерою Кеттлу, Марку Кермоуду (извини, но без Линды Блэр), Роз Кидд (за интересный день в Айлингтоне), Александру Корженевскому, Карен Кризанович (милый нос), Энди Лэйну (дополнительная информация по Кругу Лайм-хауса), Джо Лэнсдейлу, Стивену Лоусу (который бы точно выпил в «Десяти колоколах»), Кристоферу Ли (и Гитти — за две недели в другом городе), Аманде Липман, Полу Макоули (партнеру по многим преступлениям), Дэйву Маккину, Тиму Мэндеру, Найджелу Матесону, Марку Моррису, Алану Моррисону (и Гоуэну — за то, что посадили меня на поезд), Синди Моул (целую), Дермоту Мурнахану (за Джорджа Формби), Саше Ньюман, Дэвиду Ньютону, Терри Пратчетту, Стиву Роу, Дэвиду Роуперу, Джонатану Россу, Нику Ройлу, Джеффу Райману, Клэр Саксби, Тревору Шоулеру, Адриану Сибли, Дэйву Симпсону, Дину Скилтону, Скиппу и Спектору, Брайану Смедли, Брайану Стейблфорду, Дженет Стори (вроде того), Лизе Татл, Алексии Вернон, Карлу Эдварду Вагнеру, Говарду Уолдропу (я недостоин!), Майку и Ли Уотенам, Сью Уэбстер, Крису Уикингу, Ф. Полу Уилсону, Дугу Уинтеру, Миранде Вуд, Джону Рэтоллу и всем мургатройдам.

Для нового издания список придется расширить — и он будет еще больше в последующих книгах. Сейчас же я упомяну Николаса Барбано, Дэвида Барраклоу, Дженнифер Брель, Софи Калдер, Билли Чейнсоу, Рона Четвинда-Хейса, Пола Корнелла, Джона Дугласа, Мартину Дрнкову, Роберта Эйтин-Бисанга, Слоан Фриэра, Тони Гарднера, Марка Гэтисса, Полу Грэйнджер, Йона Кортни-Гримвуда, Лесли С. Клингер, Ника Ландау, Джеймса Макдональда Локхарта, Тима Лукаса, Мору Макхью, Чайну Мьевилля, Хелен Маллэйн, Сару Пинборо, Криса Роберсона, Дэвида Д. Шоу, Силью Семпл, Майкла Маршалла Смита и Кэт Тречман.

Спасибо всем.

Что если… граф Дракула был Джеком-Потрошителем?

Это кажется даже слишком очевидным. С учетом того, что Дракула и Потрошитель вдохновили писателей на создание целых библиотек продолжений и различных версий, логично предположить, что кто-то уже поработал с этой идеей. Но нет…

Намного более подходящим подозреваемым в уайтчепельских убийствах кажется мистер Хайд — монстр, порожденный викторианским обществом, — нежели варвар-иностранец. Хайд является Потрошителем по меньшей мере в двух фильмах («Доктор Джекил и сестра Хайд» и «На грани безумия»); Ричард Мэнсфилд (актер, якобы снявший в 1888 году со сцены постановку «Джекила и Хайда» из опасений, что возможные ассоциации между вымышленным и реальным извергом могут показаться неприятными) фигурирует как один из ложных подозреваемых в телевизионном мини-сериале «Джек-Потрошитель» 1988 года, где главную роль сыграл Майкл Кейн, а популярный образ убийцы, представляющий Джека как подавляемого викторианской моралью буржуа с традиционно скрытым внутри монстром, почерпнут из «Странной истории» Стивенсона. В многочисленных продолжениях и версиях этого дела в качестве тайного Потрошителя изображались разные канонические герои «Шерлока Холмса» — сам Холмс, Ватсон, непутевый брат Ватсона, профессор Мориарти, инспектор Этелни Джонс.

Так почему не Дракула?

В романе Брэма Стокера вампир приезжает в Лондон — предположительно между 1885 и 1893 годами (доводы разнятся) — и охотится на знатных англичанок. Нам сообщаются адреса, где он появляется (некоторые из них подозрительным образом располагаются в Ист-Энде), и практически ничего не указывает на то, что граф не утолял жажду кровью доступных уличных женщин в перерывах между визитами к более утонченным венам Люси, а затем Мины. Изуверство над жертвами могло служить сразу двум целям: скрыть отметины от укуса на их шеях и предотвратить превращение обескровленных в вампиров. Замечательно, прекрасно, так возьми и напиши об этом… Я смутно припоминаю только один вариант истории Дракулы в подобном ключе и с привлечением образа Шерлока Холмса: черно-белый комикс 1970-х годов компании «Марвел», но и там были лишь намеки и предположения, а не полноценная история. Есть также рассказ Гарри Тертлдава («Джентльмены тени»), в котором Джек-Потрошитель оказывается вампиром — но не тем самым вампиром, — и если тщательно поискать в библиотеке, то можно найти множество повествований о вампирах с упоминанием Джека-Потрошителя, равно как и наоборот.

Мой собственный дебют в (ныне весьма заезженном) жанре викторианской литературно-исторической фантастики, «Эра Дракулы», повествует, во-первых, о Дракуле, а во-вторых, о Джеке-Потрошителе. Меня подтолкнули к созданию романа истории в духе «нацисты-выиграли-войну», а в самой книге описывается, как Дракула побеждает Ван Хелсинга и прочих, затем женится на королеве Виктории, побуждая великое множество вампиров — позаимствованных мною из других книг и фильмов — открыто переехать в Лондон. Я вынашивал эту идею почти десять лет, прежде чем написать роман, и прорывом, позволившим мне сдвинуться с мертвой точки, стала мысль использовать исторические события в Уайтчепеле в качестве стержня повествования. Я не превратил Дракулу в Потрошителя. Наоборот, в моем тексте жертвы стали вампирами, а убийца — истребителем вампиров доктором Сьюардом, я увязал его мотивы с сюжетом и чертами характера героя, созданного Брэмом Стокером. Сьюард, которого Стокер наделяет склонностью к депрессии, неудачной интимной жизнью и приверженностью к наркотикам еще до появления Дракулы, как минимум соответствует многим вымышленным реинкарнациям Потрошителя, сумасшедшего врача, вершащего собственное правосудие, от «Жильца» до «Из ада». Его даже зовут Джек. Дракула и Джек-Потрошитель — а также доктор Хайд, инспектор Лестрейд, Лулу, доктор Моро и прочие — были лишь элементами, которые я хотел включить в свою историю; я не притязал на окончательную истинность в изображении этих вымышленных персонажей в той же мере, насколько не претендовал на точность соответствия исторических лиц (Оскара Уайльда, королевы Виктории), введенных мною (зачастую в вампирском обличии) в повествование, тем реальным людям, которыми они могли быть. Правда, это не говорит о том, что перед написанием романа я не проделал большой работы.

Мой собственный опыт создания книги — не считая написанной совместно с Юджином Бирном и Нилом Гейманом для одного журнала шутливой пьесы «Правда», которая заканчивалась тем, что вешала убийства Потрошителя на Сути (если вы не англичанин, то спросите об этом герое какого-нибудь уроженца Британских островов), — укрепил меня во мнении о неправдоподобности версии, согласно которой Дракула был Потрошителем. Если в поисках подозреваемых забросить сеть пошире и выловить разных литературных персонажей, годящихся на роль Джека, то мы, видимо, должны последовать авторитетному суждению Агаты Кристи о необходимости искать наименее вероятных преступников. Наш же герой (подобно реальному, знаменитому не-Потрошителю доктору Криму) уже хорошо известен как серийный убийца женщин, у него нет алиби в означенные ночи, зато есть великое множество респектабельных врагов, которые со всей ответственностью встали бы и крикнули «j'accuse», снабдив дело заведомой дезинформацией, зашитой в подкладку их собственных плащей. В этих обстоятельствах одних только кошельков жертв в заднем кармане Дракулы хватило бы, чтобы убедить Пуаро или мисс Марпл в полной невиновности графа, по крайней мере в данном деле, ложный след «обсасывался» бы на протяжении большей части книги, а затем подлинным убийцей внезапно оказался бы сельский священник или восьмилетний ребенок.

Итак, если не Дракула, то кто? Есть некоторые варианты: Джек (вновь то самое имя) Уординг или Элджи из пьесы «Как важно быть серьезным» — разве не может «бенберирование» оказаться эвфемизмом для чего-то более зловещего, нежели простое бездельничанье во время их необъяснимых исчезновений из высшего общества? Генри Уилкокс, «финансовый титан» из романа Э. М. Форстера «Поместье Говардс-Энд» (ну тот, которого сыграл Энтони Хопкинс) — к концу книги распутывается клубок второстепенной сюжетной линии, и мы узнаем, что старый лицемер погубил репутацию одной женщины, признав в ней бывшую проститутку. Один из марсиан Уэллса, разведчик, скрывающий щупальца под длинным свободным пальто необычайно большого размера и в целях эксперимента кромсающий человеческие существа, дабы выяснить, годятся ли они как подножный корм, прежде чем дать сигнал к полномасштабному вторжению. Дориан Грей — опять же, слишком очевидно. Марлоу или какие-нибудь другие путешественники Конрада, лишившиеся рассудка после соприкосновения с сердцем тьмы? Женщина, Которая Смогла? Чарльз Путер, столь поглощенный собственной незначительностью, что решается стать кем-то самым худшим из способов? Маугли, вернувшийся к звериному состоянию, будучи привезенным в сердце Империи? Альфред Дулиттл, пытающийся поймать ту шлюху, что родила его неблагодарную дочь Элизу?

Если уж на то пошло, ни одно из этих вымышленных лиц не кажется мне менее подозрительным, чем все то великое множество выдающихся викторианцев, которых время от времени рядили в Потрошители.

В огромном ангаре водопад расплавленного железа обрушился в длинную литейную форму. Сегодня выплавляли ходовую часть нового локомотива для Большой Западной железнодорожной линии, связывающей Плимут и Пензанс.

На какое-то мгновение Мэссингем растерялся посреди этого дьявольского свечения, ужасающего рева и невыносимого жара. Сколько бы раз он ни оказывался в литейном цеху, царившая здесь обстановка казалась ему совершенно непригодной для человека. Местные рабочие часто заканчивали тем, что слепли, глохли или подхватывали нервное расстройство.

Он оглянулся в поисках графа де Билля и увидел, что иностранный господин стоит в опасной близости от формы, рискуя угодить под брызги жидкого металла. Красноватые капли были подобны пулям из чистой кислоты. Они прожигали человеческую грудь или голову в одно мгновение. За двадцать лет службы на фирме Мэссингем повидал слишком много подобных несчастий.

Кто бы ни позволил гостю настолько близко подойти к отливке, ему придется ответить. Когда какой-нибудь рабочий терял осмотрительность и получал увечье или погибал, в этом уже не было ничего хорошего, но допустить подобную участь для постороннего, имевшего достаточно связей, чтобы получить разрешение на экскурсию по цеху, значило бы вызвать нежелательную шумиху. Ответственным за подобную катастрофу Совет директоров почти наверняка сделал бы Мэссингема.

Де Билль сейчас казался лишь черным силуэтом, окаймленным ярким багрянцем. Он как будто смотрел прямо на раскаленный добела металл, нисколько не чувствуя боли от нестерпимого зарева, ослеплявшего других. Мэссингем знал о графе лишь то, что тот — иностранец, чрезвычайно интересующийся железными дорогами. Совет почуял выгоду, предполагая, что странный франт занимает достаточно высокое положение в своей стране и замолвит при случае словечко, коли дело дойдет до приобретения железнодорожного оборудования ее правительством. Две трети всего мира путешествовали по рельсам, отлитым в этом ангаре, в вагонах, собранных на этом заводе, благодаря двигателям, произведенным именно этой фирмой.

— Граф де Билль, — осторожно кашлянул Мэссингем.

Его чересчур вкрадчивый голос не превзошел бы и звон чайного сервиза в гостиной, не то что оглушительный рев литейного цеха, но слух графа был так же остер, как неуязвимы его глаза. Он повернулся, сверкнул алым пламенем горнов, отраженным в зрачках, и отвесил легкий поклон.

— Я — Генри Мэссингем, заместитель управляющего, мне поручено сопровождать вас.

— Превосходно, — ответил граф. — Не сомневаюсь, что экскурсия будет в высшей степени познавательной. В сравнении с вашей великой империей моя страна пребывает в достойной сожаления отсталости. Я жажду увидеть все чудеса нынешнего времени.

Иностранец не прилагал видимых усилий, чтобы перекричать стоящий грохот, но его было прекрасно слышно. Растянутые гласные выдавали в нем человека, для которого английский оставался вторым языком, но с согласными он не испытывал проблем, разве что слегка присвистывал в шипящих звуках.

Мэссингем в сопровождении высокого худощавого гостя покинул литейные мастерские не без облегчения. Даже оказавшись снаружи, он какое-то время не мог избавиться от шума в ушах. Хотя было ветрено, нестерпимый жар плавильни все еще горел на его щеках.

При дневном свете, пусть солнце и скрывали густые тучи, граф выглядел не столь инфернально. Он был одет во все черное, подобно католическому священнику, в длинное пальто из плотной ткани явно не лондонского покроя и тяжелые сапоги, больше подходящие для гор. Забавно, но дополняла все это облачение дешевая соломенная шляпа — из тех, что покупают утром на взморье и от которых обычно избавляются уже к вечеру. Мэссингему показалось, что граф странным образом чрезвычайно гордится своим головным убором — его первым предметом одежды, купленным в Англии.

Заместителю управляющего неожиданно пришло в голову, что он не знает, из какой страны приехал граф. Фамилия де Билль звучала на французский манер, но отрывистость речи гостя отсылала куда-то в Центральную Европу, к тому постоянно перекраиваемому лоскуту карты, зажатому меж Австро-Венгрией и Российской империей. Тянуть рельсы вверх и вниз в горах стоило больших денег, и хороший контракт на прокладку железнодорожных дорог в такой стране мог бы надолго обеспечить фирме высокие барыши.

Мэссингем сопровождал графа по фабрике, знакомя его со всеми этапами производства локомотива: от начальной отливки изделий до тонкой работы с котельным железом и полировки окончательной медной отделки. Особую радость графу, словно мальчишке, доставил паровой свисток. Заводской мастер запустил двигатель на испытательном стенде исключительно для того, чтобы де Билль мог потешить свое ребячество, потягивая за цепочку и издавая пронзительное «ту-ту», которым извещают о прибытии железного гиганта на какой-нибудь захолустный полустанок.

Граф де Билль оказался горячим поклонником железных дорог, он давно выучил наизусть свой экземпляр справочника расписаний Брэдшоу и теперь впервые увидел воочию те процессы, о которых он читал и которые себе представлял на протяжении многих лет. Он, вероятно, знал о поездах больше, чем Мэссингем, в чьи обязанности входило ведение бухгалтерии, и, в конце концов, начал давать лекции, а не получать их.

— Что за мир настанет, когда стальные рельсы опоясают земной шар, — восторгался граф. — Людей и предметы можно будет перевозить в темноте, в запломбированных вагонах, пока весь мир спит. Границы потеряют свое значение, расстояния станут условностью, и под гудки поездов возвысится новая цивилизация.

— Гм… — усомнился Мэссингем, — в самом деле?

— Я прибыл сюда морем, — печально ответствовал граф. — Я — безнадежное порождение прошлого. Но я покорю этот новый мир, мистер Мэссингем. Мое самое горячее желание заключается в том, чтобы стать машинистом.

Что-то странное чудилось в этом убеждении.

Завершив экскурсию, Мэссингем надеялся увлечь де Билля в зал для заседаний, где того поджидали несколько директоров, готовых за дружеским бокалом портвейна и бисквитами вроде бы невзначай подвести гостя к деловому предложению и полных решимости, впрочем, остающейся тайной, дать графу сбежать только после того, как он оставит подпись под основательным контрактом. Личное присутствие Мэссингема на встрече не требовалось, но в случае подписания бумаг его вклад в дело не остался бы незамеченным.

— Что это за здание? — спросил де Билль, указывая на сооружение, напоминающее обычный сарай, которое ему не показали. Оно стояло в забвении, поодаль от главных цехов, позади груды отбракованных ржавых рельс.

— Нечего примечательного, граф, — отозвался Мэссингем. — Для разной чепухи, не для дела.

Слово «чепуха» возбудило любопытство де Билля.

— Звучит крайне заманчиво, мистер Мэссингем. Мне бы очень хотелось попасть внутрь.

Эта просьба затрагивала вопрос секретности. Граф не походил на шпиона другой компании, но раскрывать перед ним то, над чем работала фирма, казалось неблагоразумным. Мэссингем нерешительно пожевал усы. Затем вспомнил, что единственным обитателем здания на тот момент был Джордж Фоули со своей невероятной штуковиной. Никакого особого вреда в том, чтобы показать графу эту никчемную безделицу, он не увидел, но опасался, как бы потенциальный инвестор не счел, что предприятие и впрямь безрассудно швыряет деньги на столь очевидно обреченные проекты, и не предпочел иметь дело с другими партнерами.

— Мы выделили тут место одному изобретателю, — поспешил откреститься Мэссингем. — Я боюсь, что мы стали безопасной гаванью для сущего безумца, но вас, возможно, немного развлекут эксцентричные порождения его опытов.

Он провел графа сквозь двустворчатые ворота.

Прогремело несколько выстрелов, прокатившись эхом по жестяной крыше сарая. Огненные вспышки озарили сумрак.

В первое мгновение Мэссингем испугался, что де Билль стал жертвой покушения.

Все знали, за этими балканскими дворянами повсюду следовали анархисты, жаждавшие застрелить своих жертв из револьверов в отместку за злодеяния, вершившиеся варварскими предками аристократов на протяжении столетий.

Резкий запах серы ударил Генри в ноздри. Облака смрадного дыма медленно уплывали под крышу. Раздался плеск и шипение, как если бы на пламя опрокинули ведро воды.

Причиной звука оказались не выстрелы, а небольшие взрывы. Фоули опять безумствовал. Мэссингем вздохнул с облегчением, но вскоре оно сменилось раздражением, когда, промокнув лоб платком, управляющий обнаружил, что от взрыва его лицо запорошило каким-то маслянистым песком.

Сквозь облака дыма и пара он увидел, как Джордж и его приятель, мальчишка по имени Джеральд, суетятся вокруг машины, черные, точно зулусы, и в изодранных комбинезонах, как бродяги. Фоули был молод, и его неоспоримые таланты механика трагическим образом сочетались с воображением мотылька, постоянно порхающего между самыми непрактичными и бесполезными идеями.

— Прошу прощения, граф, — сказал Мэссингем. — Боюсь, только этого и приходится ожидать, когда кто-то посвящает себя несуразному замыслу двигателя, приводимого в движение детонацией. Все неминуемо взлетает на воздух.

— Сгоранием, — огрызнулся изобретатель, — а не детонацией.

— Прошу прощения, Фоули, — съязвил Мэссингем. — Адским сгоранием.[28]

Управляющие часто передавали друг другу записки с предложениями механика, изрядно веселясь при этом.

— Внутренним, — пискнул Джеральд, одиннадцатилетний мальчуган, всегда столь сильно перепачканный, что невозможно было сказать, каково его телосложение и цвет волос. — Внутреннего сгорания, а не адского.

— Думаю, мой вариант лучше подходит по смыслу.

— Возможно и так, Мэссингем, но взгляни…

Породивший взрывы механизм теперь трясся, испуская урчание и струю ядовитого дыма. Коленчатый вал посредством приводного ремня раскручивал колесо. Мэссингему уже доводилось видеть эти игрушки раньше.

— В пять раз эффективнее, чем пар, — прокомментировал Фоули. — Может быть, в десять, а то и в сотни…

— И в пять раз вероятнее, что такая штука тебя убьет.

— Когда паровой двигатель только изобретали, погибли многие, — заметил граф. Он рассматривал устройство Фоули, восхищаясь тем, как его детали приводят друг друга в движение. Со смазанными поршнями, рычагами и шестеренками, эта игрушка доставляла настоящее удовольствие своей сложностью. Детская мечта о чудесной машине.

— Прошу прощения, сэр, — отозвался Фоули. — А вы…

— Это граф де Билль, — пояснил Мэссингем. — Важный покупатель нашей фирмы из-за рубежа. Он интересуется железными дорогами.

— Путешествиями, — поправил граф. — Я интересуюсь путешествиями. И транспортом будущего.

— Тогда вам повезло оказаться в нужном месте, — заявил Фоули. Он не протянул для рукопожатия свою грязную ладонь, кивнув в качестве приветствия и чуть ли не прищелкнув каблуками. — Ибо именно в этой мастерской звонит похоронный колокол по всей остальной фабрике. Моя машина, моя самодвижущаяся коляска сделает паровой двигатель ненужным, как поезд упразднил за ненадобностью дилижанс.

— Самодвижущаяся коляска? — переспросил граф, растягивая слова и одновременно что-то обдумывая.

— Это просто чудо, сэр, — выпалил Джеральд, сверкая глазами. Джордж потрепал немытую копну волос мальчишки, гордясь своим верным оруженосцем.

Мэссингем подавил горький смешок.

Изобретатель повел их мимо все еще тарахтящего на козлах двигателя к покрытой пылью штуковине, размерами напоминающей небольшую телегу. Вместе с шустрым Джеральдом они сдернули и отбросили в сторону брезент.

— Это мой сгорательный экипаж, — объявил с гордостью Фоули. — Я, разумеется, потом изменю термин. Его можно назвать нефтяной коляской или авто-мобилем.

Изобретение представляло собой прямоугольную платформу, поставленную на четыре колеса с толстым ободом, над которыми, позади одного из двигателей внутреннего сгорания, размещался небольшой экипаж.

— У законченной версии будет кузов, чтобы прикрыть элементы двигателя и погасить шум. Выхлоп выводится вот по этим трубкам.

— Плоский обод колеса предполагает, что она будет идти не по рельсам, — заметил граф.

— Рельсы! — Фоули чуть ли не сплюнул. — Нет, сэр, она станет передвигаться по дорогам. Или же, в отсутствие дорог, по любой более или менее ровной поверхности. Как вам известно, поезда ограничены в своем передвижении. Они не могут ехать там, где раньше, истратив изрядные деньги, не проложили рельсы. Моя коляска, в конечном счете, сможет ехать куда угодно.

— Все время по прямой?

— Благодаря соответствующему механизму передние колеса поворачиваются устройством, подобным рулю корабля.

Такая глупость привела Мэссингема в раздражение.

— Мой дорогой граф, — продолжил Фоули. — Я предвижу, что это устройство, которое вызывает столь большое недоверие мистера Мэссингема, изменит известный нам мир, причем к лучшему. Улицы городов более не будут завалены лошадиным навозом. Снизится число смертей и увечий от животных, сбросивших своих седоков. Сойдут на нет большие катастрофы, поскольку эти повозки повинуются рулю и способны уклониться друг от друга. В отличие от лошадей, они не понесут; в отличие от поездов, их маршрут не предрешен. Сход с рельс, очевидно, также следует исключить. Первым и главным качеством сгорательного экипажа является безопасность.

Граф обошел вокруг изобретения, вглядываясь в каждую деталь, он улыбался, сверкая острыми зубами. В де Вилле чувствовалась какая-то животная сила, целеустремленность, одновременно ребяческая и пугающая.

— Можно? — иностранец указал на водительское кресло.

Фоули засомневался, но, почуяв потенциального благотворителя, пожал плечами.

Де Билль взобрался на сидение. Коляска просела под его весом. Оси покоились на рессорах, как в двухколесном кэбе. Европеец провел руками по рулевому колесу, тяжелому и тугому, словно вентили на шлюзах канала. Сбоку от водительского сиденья располагались рычаги, назначения которых Мэссингем не знал, хотя и предполагал, что один из них должен служить тормозом.

Рядом с рулем находился рожок с резиновой грушей. Граф сжал ее из исследовательского любопытства.

«Би-би-ип!»

— Предупреждать пешеходов, — пояснил Фоули. — Двигатель работает столь тихо, что необходим клаксон.

Граф улыбнулся, глаза его сверкали красным от явного удовольствия. Он бибикнул еще раз, очевидным образом покоренный. Его одержимость поездами осталась в прошлом. «Би-бип» затмил «ту-ту».

Иностранцы так походили на детей!

— Как она трогается с места?

— Заводным рычагом.

— Покажите мне, — приказал де Билль.

Фоули кивнул Джеральду, который метнулся к передку штуковины с рукояткой и вставил ту в двигатель. Он провернул ее раз, но ничего не произошло. Мэссингем уже навидался такого прежде. Обычно официальные лица, собранные лично засвидетельствовать величайший прорыв, расходились к тому моменту, когда двигатель заводился. Потом он давал несколько перебоев, позволяя коляске сдвинуться вперед на ярд или два, лишь затем, чтобы в лучшем случае заглохнуть, а в худшем — взорваться.

Если причуда Фоули взлетит на воздух и прикончит графа, отвечать за это будет Мэссингем. Иностранный господин, несомненно, испытывал тягу к смерти.

Джеральд провернул рычаг еще раз, потом еще раз и…

…и неожиданно точным и быстрым движением вынул его из двигателя. Небольшие огоньки пробежали по внутренностям машины, и поршни начали сжиматься.

Повозка тронулась с места, а граф вновь посигналил. Для счастья ему явно не обязательно была нужна машина, он довольствовался бы одним клаксоном.

Экипаж медленно катился к воротам. Изобретатель выглядел встревоженным, но не протестовал. Прибавив ходу, коляска скрылась в воротах. Соломенную шляпу графа сдуло и унесло к потолку черным дымом, густо валившим из труб позади агрегата.

Мэссингем, Фоули и Джеральд последовали за машиной к дверям в ангар. С изумлением они наблюдали за тем, как граф все увереннее управляется с авто-мобилем, крепко вцепившись в рулевое колесо и поворачивая его все более уверенно, описывая круги вокруг груды рельсов и катаясь взад-вперед между строениями и навесами.

С дороги метнулась, поджав хвост, кошка. Проходящие мимо рабочие останавливались посмотреть на невиданное зрелище. Собралась небольшая толпа бездельников, бросивших свои обязанности. Несколько директоров высунули из окон головы, сдвинув шелковые шляпы.

Это было смешное зрелище, хотя и чем-то будоражащее. Граф являл собой воплощение сосредоточенности и серьезности. Но сама машина выглядела глупо, отнюдь не так величественно, как паровой двигатель. И все же Мэссингем начал понимать, что именно Фоули увидел в этой штуке.

Граф в очередной раз бибикнул рожком. Кто-то рассмеялся.

Очарованный, Джеральд приплясывал позади повозки.

Граф сделал крутой разворот, и внезапно ноги мальчика угодили под передние колеса. Яркая кровь брызнула на маслянисто блестящий двигатель, как если бы это был Молох, требующий жертвоприношения.

Изобретатель закричал. Сердце Мэссингема словно ударили молотом.

Граф, казалось, не замечал того, что натворил, и ехал дальше, перемалывая мальчишку и весело бибикая чертовым клаксоном. Колеса окрасились красным и оставили кровавый парный след в добрых двадцать футов на изрезанной колеями земле. Рабочие бросились на помощь визжащему от боли мальчишке, чьи ноги были изломаны, а перепачканное в грязи лицо побелело.

Де Билль отыскал тормоз и остановил машину.

Фоули был слишком потрясен, чтобы произнести хоть слово.

Граф в оживлении соскочил на землю.

— Что за изумительное средство передвижения! — возвестил он. — Оно и в самом деле станет машиной будущего. Я того же мнения, что и вы, мистер Фоули. Вы сделаете мир быстрее и чище. Эти экипажи получат броню, сделав каждого ездока воином, своего рода рыцарем, слившимся с боевым конем. Вы изобрели передвижную крепость, которую можно снарядить для обороны и нападения. Эта повозка способна послужить убежищем, сухопутным броненосцем, средством для разведки и, наконец, гробом или гробницей. Я буду в числе первых покупателей вашей замечательной коляски. Можете считать меня спонсором ее производства. Я не успокоюсь, пока весь мир не станет бегать на этих двигателях адского сгорания.

Он вытянул руку, и соломенная шляпа, скользнув в завитке пара, оказалась в его длинных пальцах. Крики Джеральда сменились хныкающими рыданиями. Граф словно не замечал их, хотя Мэссингем помнил об остроте его слуха.

Де Билль щегольски водрузил шляпу на голову, издал клаксоном последний жизнерадостный «би-бип» и скрылся в черных клубах дыма, который, казалось, расступался перед ним и окутывал его фигуру, подобно мантии.

Мэссингем подумал о будущем. А пожалуй, на этом действительно можно сделать деньги.

Я предложил «Мертвые ездят быстро» — хотя текст и не взяли — в антологию рассказов, призванных заполнить пробелы в стокеровском «Дракуле» и показать, что граф делал во время своего путешествия в Лондон, когда многочисленные действующие лица романа видели его только мельком. Риск тематических антологий заключается том, что у всех одна и та же идея, в результате получается ряд историй, которые читаются на один манер. Поэтому я решил написать рассказ о Дракуле, в котором тот никого не кусает, и сосредоточился на другой черте его характера, придуманной Стокером (а именно — на увлечении графа современным транспортом). Хотя изначальной целью было соответствовать оригинальному роману, ничто здесь не противоречит альтернативной вселенной «Эры Дракулы», и этот случай вполне мог произойти в мире цикла.

Примечания составлены с учетом «Комментариев», написанных Кимом Ньюманом к новому изданию «Эры Дракулы», и не повторяют их, за исключением тех случаев, когда переводчик несколько расширил пояснение, данное автором (особенно это касается происхождения вампиров, перечисленных в седьмой главе). Строго говоря, наши заметки не претендуют на исчерпывающее толкование всех аллюзий, прямых и скрытых цитат, а также отсылок к другим произведениям, фильмам или историческим событиям, которыми богат роман. Многие тайны текста раскрываются лишь для лучшего понимания правил игры, затеянной автором с читателем, ведь немалую долю удовольствия от чтения «Эры Дракулы» составляет разгадка ее секретов.