Так образовалось огромное Турецкое государство, которое подчинило себе более 30 государств и распространило свою власть на огромные пространства трех континентов Азии, Африки и Европы. В начале XVI века Турция завоевала Болгарию, Сербию, Грецию, Боснию, Албанию, Молдавию, Крымское ханство, Малую Азию, Сирию, Месопотамию, Армению, Египет. По данным академика А. Крымского владения Османской империи под властью Сулеймана II Великолепного (1520–1566 гг.) охватили обширные пространства и границы от Будапешта на Дунае до Асуана вокруг Нильских порогов и от Евфрата и Тигра, Багдада и Грузии — чуть ли не к Атлантическому океану — до Гибралтарского пролива.

Но турки мечтали завоевать всю Европу. И уже при Сулеймане II они захватили Белград, в 1526 году разгромили под Могачем венгерские войска во главе с Людовиком II, а в 1529 году блокировали столицу Габсбургов — Вену. Они надеялись сделать столицей своей Огромный империи Варшаву, Рим или Париж.

Среди турецких султанов, когда Турция находилась в зените своего величия, самым значимым был Сулейман II, которого европейцы назвали Великолепным или Великим, Величавым. Его боялись императоры Европы, Азии, Африки, он мог одним взмахом руки рубить головы тысячам янычар и правителям своих вассальных стран, задушить шнуром своего приближенного визиря и даже убить своего сына-престолонаследника.

И к удивлению всей Европы, этот величественный султан «позволял водить себя за нос», по выражению современников, а именно польского посла — историка Самуила Твардовского, «простой девушке» из нашего Прикарпатья городка Рогатина, которая стала первой женой султана вопреки старым турецким мусульманским обычаям и законам.

Кто она, откуда появилась в Стамбульском султанском дворце, чем пленила «повелителя мира»? Об этом мы узнаем из ряда исторических документов и воспоминаний современников. Хотя мало этих достоверных данных, но они позволяют прояснить судьбу украинской красавицы — татарской невольницы из Прикарпатья.

Тяжелой была судьба тогдашней Украины, ее земли разодраны и захвачены иностранными государствами — шляхетской Польшей, Великим Литовским Княжеством, Королевской Венгрией и Молдавским княжеством — вассалом Турции. Она стала жертвой жестокости крымских татар, которые с XIV века начали постоянно нападать на украинские земли. Ужасаешься, когда перечитываешь источники, в которых описаны жестокие походы крымских орд своими избитыми шляхами — Черным, Кучманским, Моравским, Молдавским или так называемым Волохским, который вел через наши прикарпатские поселения.

В тогдашних летописях, хрониках, галицких градских книгах встречаем очень много источников об этих ордынских нашествиях на наш край.

Они стали частыми в XV — начале XVI веков. Так, например, с 1450 по 1556 крымские орды совершили 86 больших грабительских нашествий на Украину. Особенно заявили о себе систематические нападения со стороны Молдавии на наше Покутье и Приднестровье, где, начиная от Снятина, они доходили до Рогатина и далее вглубь Галицкой земли. В галицких градских книгах прямо сказано, что Снятинщина, Коломийщина, Рогатинщина расположены «на татарском пути» и каждый год становятся добычей ордынцев. Причем на одни и те же прикарпатские поселения татары нападали ежегодно. Буквально исчезали целые села. Именно с тех времен в народе сохранились предания о татарской своре, от которой прикарпатцы прятались в лесах и болотах.

Татарские набеги были неожиданными и страшными. Подойдя к селу или городу незаметно, ордынцы поджигали крайние дома, а когда возникала паника, нападали, как волки, на людей, убивали, молодых угоняли в плен, все сжигали. Современник писал в XVI веке: «Мы видели, как людей убивали, рубили им головы… жестокий враг бросал в огонь их бьющиеся сердца, вырывал легкие».

Память об этом страшном лихолетье сохранилась в думах, которые кобзари пели по всей Украине:

Именно в этот тяжелый период и была схвачена наша Роксолана.

Предполагаем, что это нападение ордынцев на Рогатин произошло с севера ранней весной. Рогатинский город — крепость был в то время не настолько укреплен стенами, чтобы мог себя защитить от орды. Напав на город, убив старых, уничтожив дома, ордынцы связали парней и девушек, а среди них и Роксолану, и вывели на Волохский шлях. Через вассальную Молдавию доставили пленников в Крымское ханство.

Рассортировав их на Перекопе, повели молодых пленников в невольничий город Кафу. Эта крепость принадлежала туркам и охранялась тогда десятитысячным войском янычар. Она была в XV–XVI веках важнейшим Невольничьим базаром, где торговали тысячами несчастных невольников, захваченных на Украине. Один сборщик пошлины на Перекопе, наблюдая за многочисленным количеством невольников с Украины, спрашивал: «Остались еще люди в наших землях, или может нет, и откуда их берется столько?».

Кафа — это невольничья, проклятая народом крепость, политая кровью и слезами украинских пленников. Литовский дипломат Михаил Литвин, наблюдая все это несчастье, писал тогда: «Так происходит во всех городах на Таврическом полуострове, особенно в Кафе. Там целые толпы этих обездоленных невольников гонят с базара сразу на корабли. Это не город, а отвратительная и алчная пропасть, которая пьет нашу кровь и которая расположена на берегу залива, выгодного для морского пути».

В таком адском городе и оказалась невольница Роксолана, а отсюда турецкими галерами с другими девушками была переправлена в Стамбул, где ее перепродали туркам. На ее красоту, нежность обратили внимание торговцы и решили заработать на ней, чтобы выгодно продать в гарем высокопоставленным турецким чиновникам. А за красоту украинских девушек платили тысячи дукатов золотом.

Тот же Михаил Литвин, который нарисовал полную ужасов картину бедственного положения рабов, говорит: «Женщин, которые должны удовлетворять мужскую похоть, продавцы держат по-другому. Некоторые должны веселить на банкетах — тех учат петь, танцевать и играть. Находчивые торговцы и купцы не сразу выводят на продажу лучших парней и ребят. Их сначала откармливают, одевают в шелк, белят и румянят, чтобы продать подороже. Красивые девушки нашей крови покупаются иногда на вес золота, и тут же на месте сразу продаются, принося собой продавцу немалую выгоду… Все они, мусульмане, с жадностью стремятся жениться на рабынях».

Красивых молодых невольниц, которых продавали на вес золота, специально готовили, чтобы поднять на них цену. Их учили музыке, танцам, а порой и разным наукам, языкам. Вероятно, что таким путем пошла и Роксолана, которая вынесла из Прикарпатья красоту и большой ум.

Эту «школу» скорее всего прошла Роксолана в Стамбуле. Ее показали Сулейману, и Роксолана покорила повелителя многих стран и народов — умного, грозного, доброго и, как описывает молдавский историк Йорга, красивого, с орлиным носом, длинной шеей, тонкой бородой, меланхоличным взглядом. Воспитанный в духе восточных культур, арабской и персидской философии, литературы и поэзии, султан, кроме восточных языков, знал еще и славянские.

Роксолана пленила османского императора своей духовностью, красотой, умом, нежностью, женственностью, покладистостью, теплотой, веселым нравом.

Недаром ее звали Хюррем Хасеки — Веселой Султаншей. Благодаря уму и силе характера она имела возможность вмешиваться в политические дела империи, ее советы всегда приносили положительные результаты.

Украинская пленница благодаря своей украинской натуре, благодаря силе воли и характеру, которыми обладают все украинские женщины, легко могла не только завладеть сердцем своего господина — мужчины, но и иметь над ним определенную власть. Могла она получить таким образом и политическое влияние, особенно тогда, когда она отреклась от христианской веры и, говоря словами турецкой думы «отурчилась, обусурманилась для роскоши турецкой, для лакомства несчастного».

Все с удивлением смотрели на ее весомое влияние на политическую жизнь, считали ее силу сверхъестественной. Роль и место Роксоланы, ее деятельность противоречили традициям, которые сложились в Османской империи. Великий падишах Сулейман распустил свой гарем, выдал женщин замуж за офицеров турецкой армии и за государственных чиновников, а сам остался с одной Жизнерадостной Русинкой — Роксоланой.

Интересно, когда родилась Роксолана и когда попала в стамбульский гарем. В исторической литературе не встречаем точной даты. Анализируя различные исторические сведения, лишь приблизительно определяем дату ее рождения 1505 год.

Происхождение Роксоланы из западно-украинских земель достаточно убедительно подтверждается в тогдашних источниках. О том, что она была родом из Рогатина, из семьи священника, становится известно из двух исторических упоминаний. Первое — это утверждение польского поэта, историка Самуила Твардовского. Именно он в своей поэме по случаю послания польского королевского посольства шляхтича Збаражского к турецкому султану в 1621 году вспоминает эту Русинку, которую называет Роксолана, и она якобы королевская сестра, а на самом деле была дочерью священника из Рогатина. Очевидно, что С. Твардовскому можно верить, поскольку он, находясь в то время в Стамбуле, слышал много о Роксолане, возможно, и в самом султанском дворце. То, что она дочь священника из Рогатина, подтверждает и другой документ — сведения польского писателя графа Станислава Ржевуского. Это опровергает категорическое утверждение профессора Я.П. Кися о том, что о дочери рогатинского попа «говорит лишь один источник» — поэма С. Твардовского.

Эти высказывания подтвердили в своих работах в XIX веке австрийский ученый Хаммер и украинский историк В. Антонович и украинский писатель П. Кулиш. Последний неоднозначно писал: «Современник наш граф Ржевуский доказал несомненно, что прекрасная султанша была рогатинской поповной».

А какое было ее настоящее имя и фамилия, присвоенные ей в Турции, Европе в XVI и более поздних столетиях? Мы из источников убедились, что она по происхождению девушка из Рогатина, но неведомо до настоящего времени ее крещеное имя: видимо, этого не узнаем никогда.

Наши поиски в львовских архивах, в галицких городских актовых книгах не увенчались успехом.

Сначала рассмотрим вопрос, когда впервые в Европе прозвучало это Имя. Венецианские послы в своих письмах (реляциях) с Царьграда докладывали в Венецию: «Пиестро Брагадино писал, что «султанша по национальности русинка»; Бернардо Наваджеро (1553 г.) и Доменико Тревизано (1554 г.) писали, что она «с Руси» (из Украины), а Михаил Литвин эту женщину называл «пленницей с нашей земли», то есть Руси. Со слов современников, в Турции называли Хюррем Хасеки — Веселая Султанша, или Росса, Руса, Роса, в Европе — Роксоланой. Немецкий хронист XVI века Леницери называет ее Росса. А тогдашний немецкий дипломат в Стамбуле Бузбек называет ее Роксоланой. Итальянский историк первой половины ХVI века П. Джовио также называет Роксоланой. Именно так это имя Роксоланы пришло в Европу.

Невольно напрашивается вопрос: почему в Европе называли рогатинскую красавицу Роксоланой? И вообще, откуда взялось это имя, слово, название? Оно происходит из глубины веков. Название Роксолания — древнее, античное. Так назывался античный город Роксоланы, который существовал с VI века до нашей эры до III века нашей эры на берегу Днестровского лимана возле нынешнего села Роксоланов Овидиопольского района Одесской области. Это Роксоланино городище раскапывают с 1957 года археологи Одессы.

Также роксоланами называли группы ираноязычных кочевых сарматских племен, населявших северное Причерноморье со II века до нашей эры.

В период Средневековья роксоланами, как правило, называли европейских жителей нынешних украинских земель и преимущественно это название закрепилось за жителями Западной Украины, которая по административному делению XV–XVIII веков входила в состав Русского воеводства.

В XV–XVI веках во многих актах встречается название Рокслания, Роксия, которым именовались западно-украинские земли с центром во Львове. Польский историк Б. Ваповский (1480–1535 гг.) в своей хронике пишет, что «Львов является центром Роксии», а польский кардинал Комендони, находившийся в тогдашней шляхетской Польше, считал Львов столицей Роксолании. Другой известный польский писатель С. Кленович, высокопоэтически описывая западно-украинские земли и Львов, назвал свою знаменитую поэму «Роксолания».

Итак, Роксолания в XVI веке была известна среди жителей Западной Европы как территория нынешней Западной Украины, в том числе Прикарпатья. Поэтому неудивительно, что выходцев из нее называли роксоланами. И это название Роксолана закрепилось в устах европейцев за девушкой из Рогатина, когда она стала известной в Турции, в султанском дворе Стамбула.

В художественной литературе с середины XIX века появляется новое имя и фамилия Роксоланы — Настя Лисовская. Так ее называют писатели, поэты, прозаики. Это пока писательский домысел, потому что достоверных источников не обнаружено. Автору в связи с этой проблемой приходилось делать поиски в различных архивах, преимущественно в архивах Львова и Киева. В галицких городских и земских актовых книгах даже не обнаружено в конце XV — начале XVI веков подобных фамилий — Лисовских. Это фамилия придумана писателями.

Подтверждение этому дает профессор Я.П. Кись. «В исторической и художественной литературе, — писал он, — встречаем имя и фамилию Роксоланы — Анастасия Лисовская, но оно взято из народного творчества, не подтвержденное никакими историческими источниками. Правда, фамилия Лисовских встречается в ХVI — ХVII веках».

Из тогдашних источников не совсем точно можем определить дату, когда прикарпатская пленница попала в гарем к Сулейману II Великолепному.

А. Крымский утверждает, что в султанский гарем Роксолана попала еще перед тем, как Сулейман воцарился на султанском престоле (1520), а умерла в 1558 году, когда султану было более шестидесяти лет. То есть она должна была прожить 53 года своей бурной и неспокойной жизни.

Несколько иначе определяет эту дату Я.П. Кись. Он пишет, что на основе собранных источников можно сделать вывод, что Роксолана была захвачена татарами где-то между 1509 и 1516 годами. Сколько было ей тогда лет, что она делала до того, пока не стала женой султана? А. Крымский говорит, что в гарем она попала в 1520 году, а молдавский историк Н. Йорга утверждает, опираясь на данные венецианского посла Пиестра Брагадино, что она в 1521 году родила первого сына Селима.

Профессор Я.П. Кись делает окончательный вывод: если Роксолана попала в татарский плен между 1509 и 1516, то ей тогда могло быть не менее 10–15 лет.

По нашему мнению, это утверждение слишком неконкретно, более правдоподобной и вероятной остается все-таки дата 1520, когда она попадает в султанский гарем. Ведь по многим историческим данным, именно в 1520 году был совершен один из крупнейших набегов татар на наше Прикарпатье.

Как выглядела Роксолана, мы знаем как из описаний очевидцев, точнее, венецианских послов, так и из портретов, дошедших до настоящего времени.

Академик А. Крымский достаточно объективно описал ее в своей монографии «История Турции» (1924 г.). По его описанию, Роксолана по своему внешнему виду не принадлежала к обычному типу тех азиатских красавиц, у которых должны быть страстные глаза, как черные маслины, чувственные уста, знойная высокая грудь, роскошная дородная фигура.

О Роксолане сказано было венецианскому послу в 1526 году, что она некрасива и молода, но «невысокого роста и грациозна». И ее деликатная, неазиатская красота, продолжает А. Крымский, была такой, которая увядает не так быстро, как азиатская. А что самое важное — это была очень умная женщина, которая понимала и весело развлекала «Великолепного» султана и могла дать толковый совет, когда ей надо было нашептать повелителю мира болезненные подозрения против тех, кто вращался рядом с ним. Шли годы, а Хюррем продолжала держать падишаха своей волшебной силой, и чем дальше — тем сильнее. Ей тогда исполнилось 50 лет, возраст для женщины очень солидный, когда тогдашний посол венецианской республики Доменико Тревизано в 1554 году докладывал о Роксолане из Стамбула: «После того, как султан ее взял, говорят, он не захотел больше иметь никаких связей с другими женщинами. Такого еще не было ни с кем из его предшественников, поскольку турки имеют обыкновение брать себе то одну женщину, то другую, для того, чтобы иметь больше детей, или для плотских удовольствий».

О том же свидетельствовал и австрийский посол Бусбек того же 1554: «Достоверно известно, что он (султан) после не брал себе ни одной женщины, хотя это вовсе не запрещалось законом».

А за год до этого в 1553 году предыдущий венецианский посол Бернардо Наваджеро также интересно писал о Роксолане, о ее красоте, ее влиянии на султана. Вот его слова: «Его величество настолько любит (Роксолану), что никогда еще не было в османском дворце женщины, которая бы имела большую силу и власть. Говорят, что она приятная, скромная и очень хорошо знает характер великого повелителя».

И действительно Роксолана изучила дворцовую султанскую жизнь и умела благодаря своему уму и характеру манипулировать, давать советы Сулейману.

О ее внешности свидетельствуют портреты, которые сохранились до нашего времени. Несколько их них были завезены в Европу. Один из самых правдоподобных портретов был тот, который привез из Стамбула немецкий посол Бусбек в 1554 году. Интересный портрет, на котором изображен бюст Роксоланы в профиль в роскошном наряде и, в своем роде, с короной на голове, а по кругу надпись: «Росса Сулеймана жена». По всей видимости, это был настоящий первоначальный портрет Роксоланы, сделанный с натуры в Стамбуле и напечатан впервые Жан Жаком Буасаром в книге «Биографии и портреты турецких султанов, выгравированные с натуры на старинных медалях, привезенные из Константинополя и подаренные императору Фердинанду». Книга была опубликована во Франкфурте-на-Майне в 1596 году, где на странице 20 помещен этот портрет Роксоланы. Тогда европейцы впервые могли увидеть, как выглядела Роксолана. Где сегодня хранится оригинал этого портрета, неизвестно.

Два других портрета Роксоланы в чалме также интересны своим художественным исполнением. На нас смотрит прекрасное лицо украинской девушки, вероятно скопированное с первоначального портрета.

В 1536 году Европу поразила новость: по указанию Сулеймана II Великолепного был задушен визирь — меценат Ибрагим, любимец султана, родом из Греции. Он послужил Турции тем, что приблизил ее к Франции. Венецианские послы в своих донесениях охарактеризовали его перед европейцами как, очень благородного и умного человека (Пиетро Дзеро, 1524 г.). Ибрагим — ученый человек, читает философские книги и хорошо знает культуру своей страны, — писал о нем Пиетро Брагадино (1526 г.).

Сулейман любил визиря как настоящего друга, нежно относился к нему и выдал за него свою сестру. Сулейман, «поддавшись влиянию» Роксоланы, или, как говорили тогда, чарам, посылал на смерть таких вельмож, которые преданно служили государству и имели большой государственный опыт. Скорее всего, на совести Роксоланы лежит смерть визиря — мецената Ибрагима, которого обвинили в слишком близких отношениях с франками. Он был задушен черным шелковым шнурком по приказу самого Сулеймана II Великолепного. Однако Крымский не уверен в своих догадках, что Ибрагим погиб из-за Роксоланы и считает это «дело еще довольно темным». Не берусь опровергать предположение, что вину в убийстве визиря могли приписать Роксолане венецианские дипломаты под влиянием различных неофициальных слухов в Стамбуле.

Несмотря на горячую любовь султана к Роксолане, Сулейман 20 лет имел еще и другую женщину, которую называли черкешенкой. Она фактически была султаншей и родила ему сына Мустафу, который имел право занять престол после смерти отца. По этой причине, черкешенка была заносчивой и очень ревновала султана к Роксолане.

Черкешенка стала конфликтовать с Роксоланой. Об этом достаточно подробно сообщали в Европу венецианские дипломаты — послы Б. Наваджеро и Д. Травизано. Они были современниками и черпали эти данные из разных источников, поступавших из султанского двора.

Согласно их сведениям А. Крымский подробно описывает драматическую сцену. «Черкешенка, как мать будущего султанского преемника, осознавала свою законную силу. И, конечно, страдала от сердечных мук, почему падишах уже никогда не заходит к ней, почему его любовь перешла, перекинулась к купленной девушке». И вот однажды, из-за своей бурной азиатской зависти, она закричала: «Предательница ты, низкое какое-то купленное мясо хочет сравниться со мной!» И набросилась на Роксолану, вцепилась в нее руками и ногтями, расцарапала Роксолане лицо, разлохматила и вырвала ей волосы и попыталась задушить. Когда произошло это событие, пришел за Роксоланой старший евнух — кизляр агасы и сказал, что султан зовет свою дорогую Роксолану к себе. Роксолана отказала евнуху: пусть он передаст падишаху Сулейману, что она, «купленное мясо», имеет теперь слишком невзрачный вид. Если она сейчас в таком виде появится султану на глаза, она нанесет недостойное оскорбление его величества. Сулейман повторил, все-таки, чтоб она немедленно пришла, и тогда, совершенно разгневанный, вызвал к себе черкешенку на расправу. Последняя, как мать преемника, позволила себе гневно разговаривать с повелителем мира и даже распустила язык. Султан велел выслать ее в Малую Азию к сыну Мустафе, который был наместником в Магнезии, и о ее дальнейшей судьбе мы не знаем ничего.

Образ сына султана Мустафы практически полностью охарактеризован дипломатами. Султан любил сына, и турки надеялись на будущего престолонаследника, который был отважный и мужественный, хотя по словам иностранных послов — жестокий и упрямый. Современник Бранец Джюрджевич писал о Мустафе, что он «перещеголял своих предшественников деспотизмом и жестокостью».

Однако через некоторое время над головой молодого престолонаследника нависла туча. Султану нашептывали, что сын, наместник Магнезии, заручившись поддержкой янычар, хочет лишить отца трона. Б. Джюрджевич писал: «Император имеет сейчас (1541 г.) сына первенца, примерно двадцати трех лет от роду по имени Мустафа, который сейчас замышлял недоброе против своего отца, если бы смог, убил бы его и захватил власть». Сколько здесь правды, трудно сказать: видимо, слухи витали по Порте и донеслись до иностранных послов.

По мнению историков, которые ссылались на сведения современников — очевидцев, всю эту затею против молодого Мустафы могла учинить Роксолана, чтобы поставить в будущем на престол своего сына Селима. Это понятно. Каждая мать заботится о своем сыне, желает ему лучшего. Ей в этом мог помогать ее зять, великий визирь Рустем-паша, выполнявший функции великого визиря с 1544 по 1561 гг. Он был по происхождению сербо-хорват и пользовался доверием султана. Понятно, почему здесь тоже сыграла свою роль Роксолана. Она убеждала султана, что молодой Мустафа готовится к перевороту. Будто бы он сговорился с персидским шахом Тахмаспом, который в то время враждовал с Портой.

Осенью 1533 Сулейман с войском находился в Малой Азии и до него дошли слухи, что Мустафа готовит восстание против него. Разгневанный султан вызвал сына в лагерь и приказал задушить, а престолонаследником утвердил сына Роксоланы Селима II Мест, т. е. пьяного. Он, по выражению современников, оказался неудачным султаном, стал пьяницей и деспотом, и правил Турцией в 1566–1574 годах. Тогда начался упадок Турции, которая постепенно утратила свое могущество.

Все эти дворцовые драмы — изгнание черкешенки, гибель визиря Ибрагима и престолонаследника Мустафы — приписывали Роксолане. И даже такой известный турколог как А. Крымский писал, «Никогда, пожалуй, не приходилось Роксолане с такой силой напрягать свой интриганский талант, как тогда, когда она, наконец, решилась убрать со своего пути эту султаншу — черкешенку, первую жену падишаха, чтобы освободить дорогу к османскому престолу своему сыну Селиму — человеку, лишенного таланта. Вместе с Роколаной участвовал в этой интриге великий визирь Рустем-паша.

Какова роль в этой драматической истории султанского двора самой Роксоланы, по нашему мнению, трудно определить. Фактически причиной устранения из дворца первой жены — черкешенки была она сама — нападала на Роксолану и перечила султану, а позже, когда ее отправили к сыну, разве не могла она, руководимая злостью, подстрекать его против отца? Это похоже на правду. Ходили слухи, будто Мустафа не скрывал своего негодования и стремился свергнуть отца.

Страстная любовь султана к Роксолане, единственной жены, вопреки мусульманским законам, порождала у султанского двора и части внешней янычарской охраны, у жителей Стамбула разные домыслы, в том числе и выдумки о магии, которой она околдовала султана. Упомянутый австрийский посол Бусбек привез из Стамбула весть в Европу, будто бы ему даже называли двух женщин, которые должны были поставлять для султанши переднюю косточку от морды гиены, мол, косточка — очень хороший любовный талисман, и называли даже еврейку Трангиллу — ведьму, которая вместе с Роксоланой, при помощи заклинаний и любовных напитков, приворожила Сулеймана.

Какие были связи Роксоланы, когда она была султаншей с родным краем, Прикарпатьем и Украиной? Не один исследователь спрашивал себя, были какие-нибудь связи между Роксоланой и ее родной землей, помнила ли она ее, вспоминала ли, влияла ли на судьбы своих земляков, помогала ли она тысячам невольников, галерникам, которые томились в турецкой и татарской неволе? Я.П. Кись верно отмечает, что утверждать это очень сложно. Частная жизнь Роксоланы, ее переживания не фиксировались в описаниях современников. Мемуаров или дневников она не вела. Можно предположить, что она могла вести записи конспиративно, в тайне от современников.

Роксолана была оторвана от родного края, от своего родительского дома в юности. Родившись в семье священника, Роксолана отличалась добродетельностью, разумом и интеллигентностью, что позже ей пригодилось.

Напрасно искать об этом следы в тогдашних источниках, а тем более в условиях султанского дворца. Наверное, не раз в воображении Роксоланы проплывали родные пейзажи Рогатина, где она бегала босиком — рощи, леса, мать, отец, соседи, односельчане.

Ряд исследователей выдвигали достаточно интересные предположения, что в тот период, когда Роксолана была женой Сулеймана (1520–1557), отсутствует информация о турецкой угрозе для украинских земель, находившихся под гнетом Польши. Мирные отношения Порты с Речью Посполитой подтверждают соседские договоренности султана с польским королем 1525, 1530, 1533 годов. Действительно, во время правления султана Сулеймана не наблюдается каких-либо агрессивных намерений Порты против Польши.

Значительно уменьшились хищнические нападения татарских орд на украинские земли. Есть достоверные данные, как послы Польши на сейме в Варшаве откровенно говорили, что татарские орды по распоряжению султана не активничали, хотя западноевропейские монархи создавали антитурецкие коалиции, в которые пытались втянуть Польшу.

Большое значение имеет дипломатическая переписка Сулеймана II Великолепного и его жены Роксоланы с польским королем Сигизмундом II Августом. В течение второй четверти XVI века султан трижды отправлял своих послов в Польшу. Турецкие послы гостили у польского короля, оставляли от султана дары и вели переговоры.

Современник, польский хронист М. Бельский зафиксировал в своей «Хронике Польши», что султан запрещал татарской орде нападать на земли польского государства. В 1538 году Сулейман II через своих послов предложил польскому королю прибыть на праздник в его столицу Стамбул.

Считаем, что в данном случае значительную роль могла сыграть Роксолана, тем более, что она и сама писала письма польскому королю, а их было два, обнаружил которые польский историк Ш. Аскенозы и опубликовал в 1896 году. В первом письме с 1547 года польскому королю Сигизмунду II Августу по случаю его вступления на королевский престол Роксолана искренне поздравила польского короля и через своего слугу Хасана Агу сообщила: «Мы послали нашего слугу Хасана Агу и просили Вас очень, чтобы после того, как он с Божьей помощью прибудет, Вы полностью поверили всему тому, что он предоставит Вашему величеству, потому что оно полностью исходит от нас».

Во втором письме от Роксоланы содержался ответ на письмо короля и на то, что последний передал через султанского слугу Хасана. Роксолана сообщает в письме, что королевское послание доставило Сулейману «величайшую радость, которую нельзя выразить и султан передал, что со старым королем они были, как два брата и, если будет угодно всемогущему Богу, с этим королем они будут, как отец и сын. Султанша Роксолана советует королю обращаться к ней, если ему что-то понадобиться от султана: «Я буду этим интересоваться и буду говорить десять раз больше на благо и в интересах Вашего величества.

«Откуда взялась эта небудничная симпатия между королем и Роксоланой, в чем кроется ее источник? Слова Роксоланы в этих письмах — не дипломатические догмы, не особенности стиля того времени, которым пользовалась Роксолана, — за ними кроется нечто большее, некая близость. Может, это забота о родной земле, которая была под господством благородного короля, и попытка султанши помочь родине любым способом.

А между тем, пока султан и его султанша Роксолана ведут дипломатические переговоры, существенно меньше татары нападают на Украину, в степной части понизовья Днепра растет количество казацких Сечей, которые в 40-х годах объединяются в знаменитую Запорожскую Сечь, которая сыграла в истории украинского народа большую роль.

Большой знаток истории Турции академик А. Крымский, проанализировав исторические первоисточники о Роксолане, объективно не только оценивает ее роль в истории Турции, но и деликатно показывает, что она, добившись у Сулеймана провести своего сына Селима — пьяного на престол, привела к упадку Порту, чем будто бы отплатила захватчикам за нападения на Украину.

Немаловажное значение имеет в свете новых взглядов историков роль украинского князя Дмитрия Ивановича Вишневецкого, активного борца против турецко-татарских нашествий во времена Роксоланы.

В дореволюционной украинской историографии и в трудах польских историков положительно оценивалась в истории украинского народа деятельность Дмитрия Вишневецкого, основателя Запорожской Сечи на Хортице. Позже украинский историк В. Голобуцкий, отрицая какую-либо роль украинских феодалов в формировании и становлении казацкой вольницы, выступил со своей работой (1957 г.), в котором опроверг роль Дмитрия Вишневецкого в организации Сечи и его отождествление с героем народной думы Байдой: мол, черты песенного героя Байды «были искусственно перенесены на лицо Дмитрия Вишневецкого, который в своих действиях не мог поступиться корыстными интересами феодала, заклятого врага народных масс, казачества».

В свете новых исследований, и, в частности, в статье В. Сергийчука «Байда Вишневецкий — ратник украинской земли», достаточно аргументировано прослеживается положительная роль Вишневецкого в организации Запорожской Сечи.

Был он по происхождению из мелких украинских феодалов, но стал одним из первых организаторов разбросанных казацких отрядов в приднепровских степях, усиленно атаковал турецкие крепости. Чем неоднократно гневил самого султана Сулеймана II Великолепного.

Но вдруг в 1553 году Дмитрий Вишневецкий прибыл в Турцию. Пока исследователи не смогли обнаружить исторические материалы, которые выяснили бы объективные причины поездки черкасского и каневского старосты в Порту. При этом напрашивается предположение, не от польского ли короля, который лично знал князя, прибыл сюда Дмитрий Вишневецкий с дипломатической миссией?

Возможно, что Дмитрия Вишневецкого радушно принимали в Стамбульском дворце. Чья могла быть в этом заслуга: польского короля или Роксоланы? Историк В. Сергийчук выдвинул оригинальное предположение, что в Константинополе Дмитрий Вишневецкий мог договориться от своего имени, как старосты черкасского и каневского, об урегулировании пограничных конфликтов, добивался от правителей Турции прекращения набегов крымской орды на украинские земли. В этом ему могла помочь султанша Роксолана.

В Польше не верили в счастливое возвращение Вишневецкого из Турции. Действительно, надо было быть мужественным и смелым человеком, чтобы прибыть в Порту, против которой он выступал на протяжении 1548–1553 лет. Из стамбульских архивов известно, что Дмитрашка, как его называли в Порте, вернулся в родной край «как свободно отпущенный».

Для защиты от турецко-татарских набегов князь Дмитрий Вишневецкий, объединив казаков, построил на острове Малая Хортица деревянно-земляной замок, который историки считают прототипом Запорожской Сечи.

После того Дмитрий Вишневецкий еще несколько лет бился с татарами, налаживал связи с Россией и, наконец, во время похода в Молдавию был пленен и зверски казнен турками. Современник, польский хронист М. Бельский так описывает его мученическую гибель: «Вишневецкий и Пясецкий были сброшены с башни на крюки, вбитые в стены на берегу морского залива по дороге из Константинополя в Галату. Пясецкий умер мгновенно, а Вишневецкий, зацепившись ребром за крюк, жил еще три дня, пока турки не убили его из луков за то, что он ругал их веру».

Эта мужественная смерть взволновала народ Украины. Кобзари воспели эту историческую личность в знаменитой думе о Байде.

После смерти Роксоланы султан Сулейман II Великолепный соорудил гробницу, украсив ее роскошной каменной резьбой. И стоит она до сих пор как напоминание об истории, о мужественной прикарпатской девушке. В октябре 1999 года на родине Роксоланы в городе Рогатин ей установлен памятник.

Первые изменения в поведении султана заметила Махидевран. Тревога поселилась в ее сердце еще с той встречи в зале для приемов, но теперь было все очевидно. До появления в гареме Хюррем именно пышногрудая черкешенка Махидевран была первой женой падишаха. Сам Сулейман мечтал о женщине, которая была бы интересна не только в постели. Поэтому не случайно в гареме Сулеймана появилась Махидевран. Гордая, неистовая, она не растерялась в первую встречу с султаном. Была она тогда совсем молодой девушкой.

Она родила своему хозяину четырех детей. Это потом троих из них заберет чума, которая будет свирепствовать в Стамбуле, живым останется один — единственный сын Мустафа. Именно он будет считаться наследником султана Сулеймана. Обезумевшая от горя мать поймет, что времена любви к ней падишаха уже позади, а для сына становятся опасны годы или месяцы, а пока надо было отвоевывать то, на что польстилась славянка.

Рыжеволосая Хюррем очаровала великого султана, потому что он — мужчина, а это наглая девчонка знается в мужской слабости. Сердце Махидевран подсказало, что мыслями ее повелитель теперь очень далеко, настолько, что редкими станут их встречи, она перестанет быть его любимой женой. Махидевран почувствовала — молодая рыжеволосая девчонка, которая на все смотрит смеющимися глазами, вытеснит всех из сердца и мыслей повелителя.

Сначала султан попытался сопротивляться зарождающемуся чувству без его на то воли. Неужели от не имеет власти над собой? Именно к первой своей жене пришел Сулейман, чтобы освободиться от мыслей об очаровательной бледной девушке. На время подействовали знакомые, горячие ласки темпераментной черкешенки. Вот оно — настоящее. У него есть все, чтобы ощущать себя счастливым: вера, власть, империя, слава, Махидевран, гарем. Не надо усложнять жизнь. Ему, повелителю трех миров, не позволено то, что имеет простой смертный. Сулейман пытался обмануть себя, но с каждым днем все сильнее впадал в отчаяние.

Достаточно было еще раз увидеть Хюррем, как чувство вспыхнуло с новой силой. Никогда раньше его не волновало отношение женщины к нему. Понятия любви без взаимности не было, а теперь ему хотелось, чтобы эта удивительная женщина неистово влюбилась в него. Она должна полюбить его и распрощаться со своим Богом. Или наоборот — расстаться со своей верой, а потом полюбить его. Может, в этом дело? Неважно. Только пока этого не случится, не откроется ему неземное блаженство. А сейчас он чувствовал, как любовь делает его сильным и незащищенным одновременно, как кровь разносила по телу величие и безграничную радость, такую же безграничную, как его владения.

О них Сулейман ни на минуту не забывал, поэтому без колебаний выступил в поход на Белград. В эти дни старался не думать о маленькой Хюррем и ее ласках, потому что воин не может думать о женщине во времена жестоких сражений. В августе 1521 вернулся в Стамбул без войска — в одном сербском селе получил известие о смерти младшего сына Мурада. Не хотел никого видеть, скучал. В Стамбул вошел тихо, без пышности, но маленький Мурад стал первым, кого потерял султан в ту страшную пору. Смерть беспощадна ко всем: и к малым, ни в чем не повинным детям, и к повелителям трех миров. Спустя несколько дней умерла его дочь, еще не получив имени, а вслед за ней — султанский сын Мехмед. Три смерти забрали у Сулеймана остатки любви к Махидевран. Веря, что на все воля Аллаха, почтил ее. Когда безутешная мать захотела свидания с султаном, ответил жестким отказом: он больше не хотел ее видеть.

Только одна женщина вызвала у падишаха страстное желание, помогала забыть недавние потери. Только с Хюррем он находил покой. Настроения молодого султана быстро стали известны в стенах гарема. Болезненная страсть Сулеймана не оставила никого равнодушным. Удивленный, шокированный гарем гудел, как встревоженный пчелиный улей. Ждали больших бедствий от таких неожиданных изменений. То, что происходило, оставалось вне понимания. Неожиданное возвышение Хюррем вызывало зависть, злость, желание мстить за утраченное спокойствие и порядок. Подарки от султана девушке были поистине царские. Пошел слух, что сердцем властелина завладела христианка.

Конечно, Хюррем — узнала об этом, но решила не обижаться. Как сказано: «Любите врагов ваших. Делайте хорошо ненавидящим вас». Тем, что не выказывала откровенного сопротивления, навлекла еще большую тайную ярость женщин гарема. Завидовали они ей черной завистью, но не знали, что в том сердце не меньше боли, чем в горящем от любви сердце султана Сулеймана. Женщинам было непонятно бездействие валиде и молчание Махидевран. А на самом деле мать султана лишь выжидала удобное время, чтобы вмешаться. Решила, что ждать больше не надо, и позвала к себе прежнюю любимицу Сулеймана.

Но легко сдаваться Махидевран не хотела. Они с валиде что-то придумают. После разговора с ней разозлилась не на шутку. Стала угрожать задушить своими руками, не боясь греха, эту славянскую ведьму. Это были серьезные угрозы, потому что шли от самого сердца. Для начала Махидевран решила выцарапать глаза этой всегда улыбающейся нахалке, вырвать золотые волосы, которые так очаровали султана. Так и сделала. Хюррем могла бы ответить, но не стала. Она знала, что не всегда надо прямо давать отпор. Когда евнух пришел за ней, ответила, что не пойдет к султану с таким лицом. Назвала себя проданным мясом, которое негоже показывать. Все враги Хюррем вздохнули с облегчением: наконец наступил конец этой гордячке. Но случилось непредвиденное: султан сам пошел к Хюррем. Тогда она продемонстрировала свои синяки и царапины Сулейману. Никаких обвинений, никаких слез — только молчаливый упрек. Разгневанный султан приказал, чтобы Махидевран предстала перед его глазами. Спросил, действительно ли она позволила себе поднять руку на Хюррем. Женщина держалась гордо и не пыталась оправдываться. Смеясь, черкешенка воскликнула, что это только начало. Сулейман понял, что больше не хочет видеть эту женщину никогда.

Махидевран понесла страшное наказание: хозяин прогнал ее прочь! До конца дней своих она должна была провести в ссылке, в забвении. Из первой жены, Весенней Розы, она превратилась в изгнанницу. Мир отвернулся от нее, и был он теперь для женщины сравним смерти или хуже смерти.

Валиде не почувствовала угрозу от маленькой, почти прозрачной, тонкой девочки. Мудрости женщины, много видевшей на своем веку, был нанесен неслыханный удар. Шестнадцатилетняя украинка завладела ее сыном. В течение часа валиде разговаривала с маленькой Хюррем, чтобы понять эту удивительную женщину. Задавала вопросы, читала книги, стихи, внимательно всматривалась в улыбающиеся глаза. Но ни на один свой вопрос не получила ответ. Хюррем смеялась, пряча тоску от всевидящего ока валиде, от главного евнуха, от всех, кто может донести на нее султану. Ему она нужна улыбающаяся, веселая и беззаботная.

Девушка поняла, что власть, которую она невольно получает над султаном, не радует ее. Пыталась разбудить в себе ненависть к этому главному из всех грабителей, делала это постепенно день за днем, когда неожиданно с ужасом ощутила, что ненависть к этому уже нечужому ей мужчине перерастает в нечто иное, схожее на привязанность. Страшно подумать, Хюррем чувствовала, что уже находится в шаге от любви… любви к врагу, к человеку, с которым будет связана до самой смерти.

Нет больше рыжеволосой Насти. В сердце уже играла странная музыка, звучала она и в голове, не давая возможности думать о чем-то, кроме внезапного чувства к недавно еще чужому, враждебному мужчине. Забыла обо всем, подпевая любви. Звучала мелодия о страсти, которая сильнее смерти. И это уже не была нежная, девичья любовь. Это была любовь женщины, познавшей мужчину.

На свете осталась Хюррем, душа которой медленно теряла связь с прошлым, оно вычеркивалось неожиданно сильным чувством. Она полюбила своего врага! Предала она все, что происходило в ее короткой жизни. Но что-то давало ей силы смотреть вперед. Чувствуя горе и безнадежность, она старалась не сломаться. Испытания неожиданно стали для девушки дорогой к вершинам духа.

Вызывая недовольство окружающих, султан Сулейман все больше времени проводил с рыжеволосой украинкой. Он оставил без внимания наложниц, которые вслед за Махидевран немедленно обвинили соперницу в колдовстве. Рыжие волосы, помрачение ума великого султана — достаточно серьезные доводы для обвинения. Но Хюррем спасли два обстоятельства. Во-первых, она забеременела, о чем немедленно рассказала султану. Гордый Сулейман мгновенно превратился в веселого мальчика, который получил желанной подарок. Любимая женщина подарит ему сына — султан не имел никаких сомнений. Поделился радостью с матерью. Валиде была, как всегда, сдержана, но выразила удовлетворение от услышанного. С того дня падишах относился к Хюррем с особым вниманием. Он никогда раньше не вел себя таким образом. Новый, неизвестный султан мог быть самим собой только с любимой Хюррем и был счастлив.

Всю свою жизнь он был уверен, что на свете нет ничего важнее, ценнее его самого. Это ощущение дарило самоудовлетворение, гарантировало недосягаемость. Но эта удивительная женщина так быстро, так легко убедила его в том, что есть вещи важнее самолюбования.

Пришло время перемен, о которых не забывала напоминать всезнающая валиде. Присматривалась, прислушивалась, намекала. Словно видела всех насквозь и раньше, чем Хюррем узнала о ее беременности. Свою беременность Хюррем приняла спокойно. Сначала не понимала происходивших изменений, а затем стала прислушиваться к своему, как будто бы чужому телу. В голове роились мысли, это же она родит Сулейману наследника, и его появление все изменит, абсолютно все! Ребенка этого она не хотела, но приняла безропотно. Вместе с беременностью пришла надежда на освобождение из рабства. Не было в ее сердце никакого трепета. Сулейман обрадовался больше, чем она — будущая мать. Ему хотелось всему миру прокричать о том, какой подарок вскоре сделает ему эта маленькая женщина. Хотел, чтобы знала мать, визири, гарем — он счастлив. Счастье воина — особая вещь. Султан остался верен себе. Государственные интересы — важнее всего. Так было всегда, разве что-то должно измениться сейчас? Мечтатель снова превратился в сурового воина. Повелитель трех миров не мог оставаться дома, наслаждаться с любимой женщиной, пока существовал непокоренный Родос — ненавистное для османов место. Пошел на него с войском. И кроме духа завоевателя в нем бурлило желание доказать всем, прежде всего самому себе, что эта женщина не изменила его, что он был и остается борцом за веру, великим продолжателем дел предков, своего отца Селима Грозного.

Это такая мужская натура — воевать, жить смертью и боем. Военные дела отрывали падишаха от его Хюррем. Он был далеко, но всем дал понять, что эта женщина для него значит. Это поняла и валиде. Султанская мать проводила с Настей много времени. Пока не родила сына, она все еще оставалась рабыней. Исключительной, любимой, но рабыней, к которой все еще пристально присматривалась мать Сулеймана. Пыталась понять, что же это за женщина, которая почти блестяще превратила ее сына на незнакомого ей мужчину. И увидеть, куда впоследствии приведут такие изменения.

Беременную Хюррем, которая теперь поселилась в покоях Махидевран, обхаживали и оберегали от всего, что могло навредить ребенку. Все были уверены, что будет мальчик — будущий султан. Валиде, бедные брошенные хозяином молодые женщины, евнухи — все относились к Хюррем как к любимой избраннице падишаха, пряча за улыбками лютую зависть, ненависть к рыжеволосой колдунье. Все у нее сложилось, и еще так быстро — носит под сердцем дитя Сулеймана и уже не улыбается каждую минуту, а все чаще смотрит с вызовом, гордостью. Она действительно окончательно одолела свои страхи. Менялось все: ее фигура, мысли, желания. Иногда не понимала саму себя, тогда находила покой в учебе. Все глубже погружалась в океан знаний, получая от этого особое удовольствие. Обеспокоенная валиде переживала, чтобы науки случайно не навредили ребенку, но Хюррем только улыбалась: ее ум перейдет к сыну или дочери. Разве это плохо?

Поход Сулеймана на Родос был долгим. Более полугода приближалось войско Османов к ожидаемой победе, тысячи османов погибли в боях. Тем временем в конце 1521-го у Хюррем появился мальчик. Малыш родился слабым, все время кричал. Что-то болело у него внутри, и сердце молодой матери замирало. Не разрешила нянькам ухаживать за ребенком. Сама кормила, сама пеленала, тихонько, чтобы никто не слышал, пела родные песни. Из-за тревог и забот забыла, что здесь ничто не остается без внимания валиде. Эта женщина нашла способ напомнить Насте о ее происхождении и ее обязанности перед султаном, если она хочет оставить за собой свои привилегии и заботится о будущем своих детей. Хюррем была не из тех, кому надо повторять дважды.

По случаю рождения сына от Сулеймана пришел торжественный фирман. Согласно его содержанию ребенка назвали Мехмедом. Три недели поступали подарки для новорожденного сына султана и Хюррем. Помимо множества ценных подарков получила она титул султанши Хасеки — то есть самой дорогой, ближайшей для хозяина.

Султанша Хюррем вскоре отошла от родов, а материнство сделало ее еще более привлекательной, женственной. Белое лицо потихоньку загорало под солнечными лучами. Старейшие, мудрые жители сераля в один голос утверждали, что не было в этих стенах женщины лучшей и милее.

Еще недавно неизвестная рабыня поняла, какие интриги плетут за ее спиной. Нельзя сказать, что ее это не волновало, — только делала вид, что ничего не боится и чувствует себя защищенной любовью Сулеймана. Вот в этом, между прочим, она действительно не сомневалась. Окончательно пленила она сердце великого властителя Османов. Но теперь Хюррем должна думать не только о себе, но и о своем ребенке, о тех детях, которых еще родит Сулейману. Знала следующий шаг, который должна сделать. Оттягивала его, как могла, но наконец поняла, что откладывать нельзя. И тогда, желая закрепить свой успех, женщина приняла решение сменить веру.

Это было еще одним шагом к цели: рабыня должна стать старшей женой, а ее сын — наследником падишаха.

Женщина понимала главное: пока этого не произойдет, ее личное положение постоянно под угрозой. Когда-нибудь Сулейман может увлечься новой красивой наложницей и сделать ее своей женой. О сыне Махидевран Мустафе будущая султанша уже думала, как о препятствии, но о таком, которое можно преодолеть.

Ради покоя своего ребенка мать способна на все. Впрочем, не каждая мать, и не на все. Хюррем знала, что у нее нет проблемы выбора: защищать или нет. Знала, что после первого сына родит султану еще, и желала для своих детей стабильности и уверенности в будущем. Но каким образом, когда существуют жестокие законы наследования, когда жизнь человеческая превращается в ничто? Пожалуй, именно тогда начала появляться та Роксолана, которая навсегда вошла в историю. Пока Роксолана расставляла хитроумные капканы и плела интриги, за стенами гарема происходили серьезные события. Султана Сулеймана как творца законов о защите интересов феодалов и закрепления крестьян за их земельными участками, которые принадлежали помещикам, стали называть Кануни (Законодатель). Фактически это было введение крепостничества. Существовал единственный способ вырваться из плена такой жизни: участвовать в захватнических войнах. Турки все как один были заинтересованы в ведении войн!

Сам Сулейман вел много победоносных войн, как это делали и его предки. Султан расширял границы Османской империи: захватив половину Венгрии, значительную часть Грузинского царства, оккупировал всю Месопотамию, Йемен, Триполи, Алжир. В Европе его уже называли Великолепным и при этом безумно боялись турецкого нашествия, подобно нашествий Батыя или Чингисхана.

Все свободное от боевых походов время султан проводил со своей возлюбленной. Он больше не интересовался другими наложницами, и многие из них были отпущены из сераля раньше срока. Это порадовало султаншу Хасеки, потому что ревновала своего Сулеймана даже к женщинам, к которым, точно знала, он уже давно не прикасался. Оставшись единовластной хозяйкой сердца падишаха, она постепенно прокладывала себе путь к большой власти.

Делала это всевозможными способами. Была очень горда, зная, что является единственным примером такой близости к Султану. Она приблизилась к нему на такое расстояние, которое для любого было бы опасным, полным угроз, а рядом с ней в султане просыпалось все то человеческое, которое он был вынужден скрывать от других. Власть — тяжелое бремя. Она много дает, но не меньше отнимает. И прежде всего — возможность быть собой. Поэтому Сулейман был благодарен судьбе, которая привела в его гарем эту необыкновенную женщину. Благодаря незаурядному уму, интуиции она стала для султана советницей, он с удовольствием прислушивался к ее мнению. Не сомневался в справедливости ее замечаний, зная: эта женщина заботится о нем не хуже родной матери.

Султанша продвигалась к своей цели. Рождение детей было одним из способов закрепиться, доказательством любви к падишаху. Но вторым ребенком Хюррем и Сулеймана стала дочь — почти лихо для турецкого государства тех времен. Никто не решался прийти к султану с известием о рождении девочки. Это было все равно, что сообщить о несчастье. Только валиде нашла в себе смелость и пошла к сыну. В ее словах не было и намека на любовь и уважение к Хюррем, потому что считала ее ничтожной женщиной, рожающей немощных детей. Девочка родилась преждевременно, очень слабой, как и ее брат Мех-мед. К слабому здоровью мальчика относились с заботой, немощь девочки раздражала.

Несколько дней султан был в отчаянии. В советники себе он призвал только Аллаха, но так и не смог услышать его голос в сердце, душе. Минуло три бесконечных для Хасеки дня. В отчаянии ожидала она встречи с Сулейманом, понимала, что не смогла порадовать его. Вместо сына, которого оба ждали, — девочка. Наконец султан велел написать фирман, в котором нарекал новорожденную именем Михримах — нежная, как луна. Показал всем, что доволен своей султаншей, как всегда. Молился за то, чтобы поскорее выздоровела его Хюррем.

Чувствовала султанша себя плохо, но после такой поддержки быстро преодолела недуг. Злые языки вновь приписали доброту султана и быстрое выздоровление Хюррем ее чарам. Так же, как и его растущую приверженность к этой женщине. Сулейман с нетерпением ждал встречи с ней и вскоре снова нежничал со своей любимой Хюррем. То, что должно было стать ее поражением, превращалось в победу. Это была почти окончательная победа над всемогущим властелином. Султан тосковал по Хюррем и тогда, когда она была рядом. Сладкая боль, от которой Сулейман не хотел избавляться. А когда кто-то причинял ей боль, чувствовал ее, как личную, только умноженной в сотни, тысячи раз. Разлуки становились невыносимыми. В одну из таких разлук султан получил радостную весть о рождении еще одного сына. Прислал Хюррем подарки, среди них — большой рубин, свой любимый камень. Измученная женщина как могла радовалась проявлению внимания и любви падишаха. Дети стали ее спасением, ее надеждой. Хорошо, что родился еще один мальчик. Не долго думая, Сулейман назвал его Селимом в честь своего знаменитого отца. Рыжеволосый, крикливый, он с первых минут своей жизни как будто бы заявлял о своем султанском происхождении. Все говорили — вылитая мать, поэтому будет счастлив.

Загадочная женщина поднялась еще на одну ступень. Она упрямо продвигалась вперед, понимая, что впереди ее ждет или высокий полет, или страшное падение. Верила в свою счастливую звезду. Была осмотрительна. Она понимала, сколько вокруг врагов, подвоха, — все готовы ползать у нее в ногах, но каждый охотно донесет, оклевещет и будет радоваться ее смерти. За свою недолгую жизнь она поняла, что друзья часто забывают о твоем существовании, а враги — никогда. Так и не иначе.

Султанша рожала своему хозяину сыновей, которые появлялись на свет до срока. Следующий, Баязид, был назван в честь деда Сулеймана. Сулейман чувствовал безграничное счастье. В покоях своей любимой Хасеки становился недоступным для государственных дел, для самого Бога и радовался этому. Эта женщина постепенно стала для него самым дорогим подарком судьбы. Султан вел себя, как человек, ослепленный любовью. В плену страсти не заметил изменений, которые происходили с его маленькой Хюррем, как она вырывается на свободу и строит свою жизнь, которой не было до нее здесь, в Османской империи.

Изменения, происходившие были действительно значительны. Все привыкали, что султанша имела замки на дверях, как принято в ее стране, ходила с открытым лицом, имела при себе собачку, которую мусульмане считают нечистым животным. Принимала в своих покоях ученых, поэтов, полководцев, художников и строителей, чужих мастеров, которые рисовали ее портреты — штука неведомая на Востоке. Все посетители были в восторге от ее ума, мудрого отношения к миру. Удовольствие, которое оставалось после общения с султаншей, удивляло и восхищало. Нововведения пугали женщин, привыкших жить по другим правилам.

Мужчина, входящий в покои гарема: это было неслыханной дерзостью, но никто не решался открыто высказать возмущение, чтобы не навлечь на себя гнев великого султана. В приемных покоях Хюррем гости стали чем-то привычным, хотя в других частях гарема царила мертвая тишина, угрожающая, полна зависти. Человеческая злость выжидала удобного случая напасть на свою жертву неожиданно и попытаться уничтожить ее. Иногда некоторые посетители утомляли Хюррем, впрочем, султану она не хотела говорить об этом, чтобы он случайно не запретил всем приходить к ней. Ведь многие из них были интересными и нужными ей людьми.

Влюбленно смотрел на свою Хюррем султан, пытался понять, откуда в его сердце столько уважения к ней — да, не только любви, но и уважения. Вдруг понял, что в этой женщине нет страха. Его боялись, он — никого, а теперь рядом с ним женщина, которая не боится его, от которой в любой момент можно ждать неожиданностей — да, как и от него! Они словно одно целое. Сулейман почувствовал от этого огромное удовлетворение. Странное чувство проросло и пустило глубокие корни в его душе. Не было в мире ничего, чего бы султан не смог сделать для этой женщины.

Он хотел от нее еще детей. Для него их рождение было доказательством ее глубоких чувств. Никогда не испытывал такой нежности в сердце. Давно была забыта страстная Махидевран. Как будто бы никогда и не было этой женщины в его жизни. Только для сына еще остался уголок в сердце влюбленного мужчины. Хюррем была согласна: дети — плоды любви. Рожала и молилась, чтобы всемогущий Аллах отвратил наказание от рода падишаха. Но еще один ее сын умер в детстве.

В то время Сулейман был в походе на Венгрию. Отважный воин должен был защищать интересы империи. Длинные кровавые походы разлучали Роксолану с султаном, а он, имея достаточно серьезные основания для начала следующей кампании, был в отчаянии при мысли о разлуке с любимой. Войско должно воевать, народ — принимать то, что происходит, с пониманием, ибо каждый поход султана — это защита памяти предков, а для широкого мира — наказание неверных. Сулейман больше, чем во всех предыдущих походах, скучал по Хюррем. Мечтал о скорейшем возвращении к ней, чтобы окружить ее заботой и любовью.

Радость от победы над Венгрией утроилось, когда султан получил сообщение о рождении сына. Как всегда, направил поздравительный фирман, даря мальчику имя Абдаллах. Но случилось непредвиденное: прискакали гонцы с печальным сообщением: ребенок умер, не прожив и трех дней. Маленький Абдаллах скончался. Султан не мешкая вернулся в Стамбул, понимая, что, как никогда, он нужен жене.

Хюррем тяжело заболела. Мать тяжело переживала потерю ребенка. Видела в этой смерти наказание за то, что предала веру, продала душу. Смерть отобрала невинное дитя — она будто смеялась над выносливостью Роксоланы и ее жаждой жизни, которую она проявляла все эти годы. Прошло время, Хюррем выздоровела. Она снова выстояла и встречала султана с улыбкой.

Младший Джихангир родился калекой — тоже кара небесная, вечный упрек матери. Сулейман, как всегда, продемонстрировал всем свою любовь к султанше. Опять подарки, фирман. Беспокоился за любимую, потому нелегко ей давались роды. Каждым ребенком пыталась доказывать свою любовь к падишаху, но делать это становилось все труднее. Поднималась и показывала, что с ней все хорошо, только для того, чтобы не дать врагам повода для радости.

Почему-то все свои надежды султанша Хасеки возлагала на Селима, недаром он получил имя отца Сулеймана. В свои двадцать пять родила трех сыновей и дочь. Когда в глубине души появилась уверенность, преображение было впечатляющим. За несколько лет своего триумфального восхождения Роксолана из беззащитной девушки превратилась во влиятельную женщину.

Роксолана наблюдала, как растут ее дети и перенимают язык и обычаи этой страны. И сама почти перестала вспоминать о родном Рогатине. Все стало необратимым. В грустных снах, когда просыпалась в слезах, знала, что шла родными улицами, дышала ароматами цветущих вишен, яблонь. Хотела бы снова вернуться в Украину, взять с собой детей своих. Хотела этого и гнала горькие мысли.

Назад дороги нет. Богатство, роскошь, дети, власть. Именно в детях утверждалась и утвердилась. Кровь стыла в жилах, но уже не было возврата на родину. Эта чужая земля стала ее землей, и дети, выросшие здесь, будут считать ее родной, а о родине своей матери не захотят слушать. Ничего не поделаешь. Это страшная плата за жизнь, которую завоевала, выстрадала. Теперь имела в своих руках ту огромную власть, какую можно только представить в ее положении. Она стала ушами, глазами, умом султана Сулеймана, безумно влюбленного в нее.

Изменения были очевидны. Мало кто верил в то, что произошли они благодаря мудрости, образованию, терпению, смелости и силе духа украинской женщины, которая, казалось, каждый раз возрождалась, как волшебная птица Феникс. Которая забыла о своем происхождении, приняв ислам, рожая детей от султана. Она околдовала султана и издевалась с его помощью над всей империей. Чем еще можно объяснить его желание всегда быть рядом с этой женщиной? Он вызвал ее из Стамбула, чтобы она приехала к нему с детьми в суровый период его похода — исключительные обстоятельства. Она не смела ослушаться и радовалась, зная, как это разозлит валиде, гарем. Без колебаний собралась в путь. Была окружена уже ставшей привычной роскошью, но время от времени думала о цене, которую пришлось заплатить. Старалась не вспоминать о порабощенном теле, многострадальной душе. Плакала, потому что знала, что никогда не вернет потерянного, но не смела допустить, чтобы тяжелые воспоминания отбирали силы. Нужно же было жить, поднимать детей, заботиться об их будущем.

Сплетни распространялись, и остановить их султан не мог. Но кто, кроме него, защитит Роксолану? Ему жаловалась, у него просила спасения. С каждым днем нарастала ненависть к ней, замаскированная под уважение. Еще совсем недавно Роксолана была уверена, что самое страшное в мире — это рабство. Теперь убедилась, что есть что-то страшнее неволи — это оговоры и клевета. Сулейман разделял ее боль. Хюррем в последнее время часто плакала. Его пугали эти проявления ее отчаяния. Он хотел, чтобы его любимая женщина улыбалась как прежде и ничего не боялась.

Добившись влияния, Хюррем решила сделать так, чтобы рядом с падишахом не было ни одной женщины, кроме нее самой. Интриги, которые начала плести Роксолана, как бездна, поглощали одну одалиску за другой. Стоило султанше догадаться о намерениях той или иной красавицы гарема, и та оказывалась в очень затруднительном положении. В лучшем случае она продолжала жить, а в худшем — отправлялась в вечность. Роксолана отвоевывала для себя все большее пространство без колебаний.

Это беспокоило валиде. Ее терзала зависть к этой маленькой женщине, завладевшей ее сыном, что не удалось ей самой в свое время, живя рядом со своим Селимом. Поэтому и решила поссорить Сулеймана с Хюррем. Но не смогла. Вооружившись своей женской мудростью и жизненным опытом, веря в свое непоколебимое влияние на сына, на государственные дела, валиде старалась запретить убрать гарем. Но невольница из Рогатина уже не сомневалась, что сильнее матери султана.

Султанша Хасеки уже не была беззащитной. Когда она появилась в серале, ее оружием было только стройное тело. Знала, что именно от нее хочет тогда еще не известный человек, и вздрагивала от одной мысли о близости. Ненавидела свое тело, потому что оно полностью подчинило ее.

Сражаться приходилось не только с разъяренными женщинами гарема. У Роксоланы были и могущественные враги, например, Ибрагим, ревновавший ее к султану, который когда-то проводил с повелителем много времени, а теперь его место заняла эта странная женщина. И визирь, и мать султана жаждали поражения Хюррем. Валиде была не из тех, кто легко отступал от задуманного. Поэтому решила воспользоваться случаем и покончить с ненавистной славянкой.

В то время не утихал страшный бунт янычар, которые были недовольны жалованьем, жизнью — всем и не хотели больше молчать. Они были страшны как в своей преданности, так и в предательстве. Эти настроения удачно сочетались с тем, что затеяла валиде. Другого такого случая покончить с рыжеволосой колдуньей не представится. Заговор, возглавляемый самой валиде против Роксоланы, должен был освободить султана и весь мир от сглаза.

План провалился, потому что, как это часто бывает, нашелся тот, кто решил выступить на стороне султана и его султанши. Заговор был раскрыт, виновные наказаны. Никто не выдал валиде. Не выдержав поражения, она заболела. Ее съедала тоска по тем временам, когда была первой советницей единственного сына. Роксолана знала причину тяжелой болезни, но, как всегда, оставалась спокойной, нежной, улыбчивой. Не было между двумя женщинами и раньше любви, а теперь наступила неприкрытая ненависть, откровенная враждебность, страшная ярость. Непобедимая Хюррем вновь победила. Валиде страдала, не выходила из своих покоев. Писала сыну письма, но получала неутешительные ответы. Только чудо спасет этот мир и Сулеймана. Только оно может победить ненавистную Роксолану.

Роксолана смотрела на себя в зеркало, пытаясь найти в себе что-то особенное, то, что, как говорят сплетни, околдовало великого султана. Нет, не находила ничего, что могло бы так привлекать. Обычное лицо, почти мальчишеская фигура. Не понимала, почему Сулейман находил в этом теле столько радости, забыв о своем гареме. Хюррем была удовлетворена. Она знала свой следующий шаг, знала, на что подтолкнет султана ради любви.

Время от времени чувствовала себя жертвой, потом считала себя грешницей, предательницей. Страдала от подобных мыслей, но слишком поздно отступать. Должна была спасаться, не надеясь на помощь, поддержку, сочувствие. Никто не думал о том, как жила она все эти годы. Кто мог знать о ее тревогах, отчаянии? Все сама преодолела. Теперь имела спасение в том, в чем была уверена: теперь ее уже никто не одолеет. Поэтому выстояла, утратив навеки родной дом, запретив себе даже думать о прошлом. Будто бы и не было Рогатина, неволи, матери, свадебного платья, любимого. Было и остается в ее жизни только одно воспоминание, только один человек — Сулейман. Он — начало ее худшего несчастья, он — спасение от невзгод. И она должна остаться единственной женщиной, достойной его величия.

Роксолана знала, что Сулейман уже готов к тому, чтобы сделать последний шаг ради изменений в отношениях между ними. Уже разрешил ей и детям выступать вместе в очередной поход на Вену. Это должен быть самый важный поход в жизни великого воина. Султан отправился сражаться, оставляя в качестве залога свою жизнь, и зафиксировал этот факт не только документально, — рядом с ним была султанша Хасеки и все сыновья, кроме Мустафы, каждый из которых на тот момент мог считаться наследником трона. Роксолана решилась на этот поход, чтобы досадить валиде и ее гарему, власти, ненависти.

Это произошло тогда, когда весь мир поднялся против Османской империи, а она — против мира, и Роксолана вместе с ними. Никто и не подозревал, какой беззащитной чувствовала она себя. Смотрела на детей и думала: как только вырастут, тогда уже… Мысли роились, не выстраивались в одну линию. Думала: нет для нее правил, нет грани, какую бы она не смога перешагнуть. Султан всегда на ее стороне и не отказывает ей, удовлетворяет каждую ее прихоть.

В дороге тяжело заболел младший Джихангир. Он родился очень слабым, еще слабее Мехмеда. Для него жестокость походной жизни стала настоящим испытанием.

Султанша не могла поступить иначе: решила вернуться в Стамбул так же неожиданно, как и отправилась в поход. Не смогла хотя бы ненадолго убежать от черных, враждебных глаз этого безжалостного города. Попрощалась с Сулейманом и оставила его один на один с самым большим поражением в его жизни. Вместо победы — позорное бегство. Надо было срочно что-то придумать. Войску заплатили столько, сколько получило бы оно в случае победы. Поэтому с этой стороны проблемы не было. А вот что делать с миром? Он всегда требует объяснений, оправданий. Опять был праздничный фирман, в котором Сулейман перевернул события с ног на голову, написав, что помиловал осажденный город и подарил ему мир. Только в душе самого падишаха покоя не было, — он волновался перед встречей с Роксоланой.

Роксолана и Султан. Художник Карл Антон Хакель

В Стамбул султан вошел с триумфом. Он знал — шум отвлекает от правды. Пять дней праздновалось возвращение Сулеймана. Разными способами он пытался избавиться от воспоминаний о поражении. Большого труда ему стоили разговоры с Роксоланой, потому что обмануть ее было невозможно. А она все понимала, но вела себя как всегда дипломатично — никаких вопросов, никаких рассуждений — еще не время.

Черная полоса для падишаха только начиналась. Вскоре после долгой тяжелой болезни умерла его мать. Султан повел себя очень странно: почти ничем не выдал тоски, продолжал решать государственные дела. Велел похоронить ее с торжественностью, а сам не пришел попрощаться. Даже Роксолану, ненавидящую валиде, поразило поведение султана. Тем более что в этой преждевременной смерти обвиняли именно ее, рыжеволосую ведьму, которая, по слухам, втайне отравила великую мать. Но кто мог знать, что на самом деле эту женщину свела в могилу лютая ненависть к Роксолане, влияние которой на султана становилось все больше.

Странное поведение сына во время похорон матери поразила султаншу Хасеки. А через месяц после смерти валиде в 1533 году произошло невероятное: повелитель Османской империи султан Сулейман провозгласил Хюррем своей единственной женой. Такое в истории страны происходило впервые. Существует мнение, что этого бы не произошло, если бы Роксолану купили, как прочих рабынь. Благодаря тому, что ее подарили великому султану, эта история впоследствии получила такое неслыханное продолжение. Это едва ли не единственный пример моногамного брака между султаном и его любимой женой. Так Роксолана стала султаншей. Это событие помогло Роксолане навсегда распрощаться со своими страхами и смотреть вперед с гордостью, потому одновременно изменилось все: происхождение, прошлое, будущее.

Время от времени в душе снова возникали сомнения. Как она живет? Ради чего? Две веры. От своей отказалась, чужую никогда не примет сердцем, но живет по ее законам. Иначе конец. Все чаще думала о том, что невозможно совместить несовместимое, и свое величие считала фальшивкой. Гнала эти мысли и пыталась сосредоточиться на том, что поможет чувствовать свою причастность к действительности. Хотелось бы жить вечно и только ради того, чтобы уничтожить все зло. Впоследствии нашла единственный выход для себя, чтобы как-то обуздать свою душу и разум. Приняв чужую веру, султанша решила здесь изменить все, что можно изменить. Посягнула на законы Корана и в конце концов добилась своего.

У христиан и магометан совершенно разные подходы к роли женщины в обществе. На Западе женщины появлялись в обществе своих знаменитых мужей на публичных церемониях, парадах и торжествах. Женщины королевской семьи возглавляли элиту своего края, имели возможность высказывать свое личное мнение. На Востоке — наоборот. Так было до появления в Османской империи женщины по имени Роксолана. Религиозные догмы и дворцовая этика Востока не выдержали неординарного наступления интеллекта прославленной украинки. Как повелительница, она получила право участвовать на советах государственных мужей, принимала послов из других государств, имела возможность вести политические переговоры.

Султанше необходимо было действовать. Может, таким образом утешала свою совесть. В одном человеке жили два совершенно разных — могучих, смелых, энергичных. Имея большие возможности, строила кухни для бедных, больницы, дома для умалишенных, библиотеки, купальни, отели для путников и чужаков, школьные и воспитательные заведения… Это неполный перечень ее реформаторского наследия. Такой султанши не знала история Османов. Но неугомонная натура Роксоланы не останавливалась на достигнутом. Во времена существования гарема боролась с его запретами, открыто критиковала его порядки и разрушала их собственным примером. Начала с дымки на женском лице, которая сначала вызвала у Роксоланы смех, а впоследствии считала его надругательством над женским естеством.

Кроме того, она в султанском дворе ввела обычай публичных церемоний. Помпезные шествия, происходили не в Большом серале (дворце), а на площади Ипподрома, столетиями удивляя всю Европу. Государства Запада не скрывали восторга от перемен, происходящих при дворе Султана Сулеймана.

Одним из величайших триумфов Роксоланы, считают исследователи, было ее переселение из гарема в главные королевские палаты. Это произошло в начале сороковых годов. Толчок к этому событию послужил пожар в старых палатах. Можно только догадываться, по какой причине возник этот пожар…

Роксолане обязана светская архитектура Турции и один из лучших ее образцов — престольный зал, пышно декорированный в стиле рококо. Одновременно это было первым проявлением влияния европейской архитектуры в Большом серале. Талантливый архитектор Синан Ага построил замечательную летнюю палату (киёшк) для Роксоланы. Это только малая толика ее участия в архитектурном развитии Стамбула.

Реформаторская деятельность султанши коснулась и правил выступления в военный поход самого Сулеймана. Его любовь к жене не знала границ. Поэтому он согласился выполнить еще одну ее просьбу. С тех пор при каждом удобном случае Роксолана была рядом. Сопровождала Сулеймана на праздничных церемониях, игрищах и турнирах. Или морские, прибрежные и степные прогулки. В военные годы она отправлялась в походы с падишахом. На ее глазах происходила осада Родоса, Белгорода, Могача, Вены… Вместо того, чтобы по-женски сдерживать мужчину от войн, Роксолана поощряла его. Все это во всех свидетельствует о том, что она делала это сознательно даже на склоне лет. Так было с походом на Мальту. Может, в душе она хотела пережить своего мужа? Но чувствовали бы себя защищенными она и дети?

Пятеро детей родила она Сулейману. Они взрослеют, над всеми нависает угроза уничтожения. Мужчина, которого она любит, или ненавидит, однажды решит их судьбу. Как матери жить с этой постоянной тревогой?

* * *

На Сулеймана чем дальше, тем больше влияла его Хюррем. Она уже не была ослепленной страхом девочкой. Как быстро бежит время. Теперь султан любил женщину в расцвете лет, влиятельную султаншу, мудрую, опытную, мать его детей. Она открыла ему мир, которого он раньше не знал. Теперь чувствовал себя счастливым, потому что рядом была удивительная женщина. А она видела вокруг себя скрытые враждебность, ненависть и сбрасывала их, как мусор. Грязь гарема вызывала у султанши отвращение. Спасалась, как всегда, погружаясь в книги, но всегда должна была возвращаться в клетку для людей — так в последнее время называла мысленно свою тюрьму. Даже ей — султанше — было трудно здесь что-то изменить. Она читала в исламских наставлениях, что женщину нужно держать, как преступника, в тюрьме — поэтому женщин здесь прячут в стенах гаремов. Роксолана считала себя также погребенной, свою волю распятой. Страдала: чем она отличается от этих несчастных? Сколько лет запрещала себе даже думать об этом, но от себя не убежишь.

Пыталась найти спасение в любви Сулеймана. Но способен ли он был на настоящее чувство? Он никогда не понимал ее. Всегда разрывался между ней и военными походами, и трудно сказать, что для него было важнее. Брал от жизни все, что хотел. Видел только то, что хотел видеть, и не догадывался, что в сердце этой женщины растет не только любовь и уважение, но и ненависть. У султанши было кого ненавидеть, и она всегда решала, каким путем мудрее направить свои чувства, чтобы окончательно победить. Наконец Роксолана поняла, что у нее нет ничего, кроме власти. Она потеряла мать, отца, родной дом. Власть — единственная ее оружие в борьбе с целым миром.

Надо было закрепить свой успех. Те, кто мог помешать этому, постепенно теряли влияние на султана, а, следовательно, и власть. Ушла из жизни валиде Хамса. Утихли сплетни, будто бы Роксолана отравила мать султана медленнодействующим ядом. Хюррем только улыбалась, не обращала внимания на разговоры. Ее волновало, что остался Ибрагим — паша: правая рука падишаха, ближайший ее личный враг из окружения повелителя. Появление Роксоланы в значительной мере повлияло и на эти близкие отношения, но она не могла их окончательно разрушить.

День за днем жаловаться на Ибрагима, подрывать его авторитет и доверие Сулеймана к своему верному товарищу султанша считала бесполезным делом, поэтому и времени на это не теряла. Она ждала подходящей возможности расправиться с великим визирем, который периодически вел себя слишком смело и считал себя равным султану, а может, и выше него. Роксолана затаилась, потому что кто, как не она, — образец терпения.

Воспользовавшись подходящим случаем, султанша смогла убедить падишаха в том, что Ибрагим давно перестал быть его правой рукой. Доверие султана к жене было воистину безгранично. Она нашла доказательства заговора, который организовал именно визирь. Цель заговора — власть, что же еще? Богатства и роскоши в тот период у Ибрагима было в избытке. В своих походах на Вену, между прочим обозначенными поражениями, он вел себя как султан, чем вызвал удивление и осуждение окружающих.

Таким образом, великий визирь перешел в стан врагов султана. Тот видел многочисленные ошибки своего давнего друга, но не реагировал на них так, как делал это в отношении других. Не было категорических приказов, недоверия, но из уст Роксоланы время от времени звучали обвинения. Наконец чаша терпения Сулеймана наполнилась доверху. И, надо сказать, очень вовремя, потому что он и не догадывался, как опасен Ибрагим. Он должен был убить султана, но тот опередил его. В 1536 году визирь — меценат был задушен шелковым шнурком. Поговаривали, что и в этой смерти виновата жена Сулеймана.

Сестра падишаха, которая была женой Ибрагима, оставалась недолго молодой вдовой. Роксолана и здесь приложила свою руку. По ее совету Сулейман выдал сестру за Люфти-пашу, который продемонстрировал отвагу в завоевательных походах турок. Место Ибрагима сразу же занял Рустем-паша, которому, как говорят, симпатизировала Роксолана. Он долго числился в числе приближенных.

Теперь все свои мысли Роксолана сосредоточила на детях. Один из ее сыновей должен был стать наместником султана. Пока был жив сын Махидевран Мустафа, надеяться можно было только на чудо. Почему-то Роксолана возлагала большие надежды на рыжеволосого Селима. Поэтому немедленно приступила к осуществлению хитроумного плана уничтожения препятствия. Своим помощником выбрала Рустем-пашу.

Уже в тридцать лет он получил звание паши. Не за военные подвиги, не за отвагу в боях. Никто лучше него не разбирался в лошадях. Будто бы сам удивился, что его сделали пашой только за то, что он любил верховую езду. Так оно, наверное, и было. Сулейман высоко ценил своего верного слугу за мрачный юмор, твердость характера. И сначала сделал Рустема начальником своих конюшен. Ловкий босниец всегда знал, как развлечь своего хозяина, никогда ни о чем не просил для себя, ни во что не вмешивался. Это уже позже любимца падишаха стали звать Рустем-пашой. Именно ему хозяин доверил своего первенца Мустафу. Юноша обучался военному делу и был в восторге от наставника. Часто они разговаривали до поздней ночи.

Этого острого на язык человека Роксолана решила сделать своей правой рукой после того, как избавилась Ибрагима. Когда-то султанский имрахор учил ее кататься на лошадях. Обучение было недолгим, — ученица была способная. Это раздражало неуклюжего Рустема, но он научился скрывать свои чувства. Еще большую оскорбление он почувствовал, когда султанша обратилась к нему с просьбой научить ездить верхом дочь Махриму. Тогда Рустем решил, что не гоже паше заниматься подобными делами. К тому же ученица была ленивой, не то что ее мать. Рустем с женщинами вообще не занимался. А султанша не вписывалась в этот однообразный ряд.

Видела, что Рустем оказался под влиянием, и радовалась этому. Он не догадывался о коварном плане султанши Хасеки. Чтобы закрепить его авторитет, она впоследствии выдала за него замуж свою дочь Махриму.

На то время девочке исполнилось 12 лет, а визирю было за 50. В отличие от матери, дочь не отличалась ни умом, ни красотой. Разве что было в ней что-то трогательное, но Рустем-паша не мог отказаться от такого «подарка судьбы». Вчерашний конюх теперь становился зятем великого падишаха. Простой люд не простил ему такого стремительного взлета и возненавидел его так, как когда-то Роксолану. Она была в их глазах ведьмой, а он — злым волшебником. Зная об этом, визирь смеялся. Жестокий, острый на язык, он не замечал слухов. Гордость застила ему глаза, но он понимал, что наслаждение и обязанности идут рядом. Он оказался в аду: с трех сторон от него ждали информацию. Султан и его жена, Махрима и Мустафа. Обычно они не нападают друг на друга, но в их отношениях ему не все понятно. А от великой султанши Хасеки можно ждать всего — загадочная женщина, непостижимая.

Тем временем Роксолана использовала своих информаторов: дочь, визиря, слуг. Она знала о существующих законах, но старалась сделать так, чтобы ее сына они не коснулись. Она неоднократно пыталась обратить внимание мужа на свои тревоги, но тщетно. Он упорно не хотел замечать ее страхов. Сердце говорило ему одно, а разум другое. Сердцем он был со своей Хасеки и ждал от своего старшего сына отчаянного и благородного шага: может, тот сам откажется от власти в пользу сыновей Роксоланы. Но с другой стороны, Сулейман торопился с провозглашением наследника трона — он должен был это сделать ради спокойствия в государстве. Сулейман не знал, что Роксолана уже сделала выбор в пользу Селима. Рыжеволосый, зеленоглазый — копия матери, он вызывал у нее бешеную любовь. Законы власти не предполагали вариантов: наследник остается жить, другие должны умереть.

Султанша продолжала прокладывать кровавый путь для своего любимца. Для этого должна победить этот страшный закон, согласно которому власть унаследует достойный. А для сохранения мира и спокойствия в государстве надо уничтожить всех его братьев с их детьми, внуками и правнуками мужского пола. Роксолана утратила бы смысл жизни. Она должна была с этим что-то сделать, потому достойным считался перворожденный, самый старший — Мустафа. Все четко и понятно: ее сыновья должны быть убиты. Как превозмочь эту страшную силу?

Роксолана ждала. Надеялась на свой острый ум, сообразительность. Догадывалась: все ее деяния останутся в воспоминаниях народа как попытка отступить от законов праотцов. Она сокрушалась, что, имея руки по локоть в крови, ее муж останется чистым и мужественным героем, а она — хитрой змеей, отравившей падишаха, затмившей его разум.

Решила действовать не напролом, а, как всегда, осторожно, коварно. Роксолана распространяла слухи о том, что наследник султана имеет огромное влияние на народ, нравится ему. Султан не мог реагировать на это спокойно, но речь шла о сыне, поэтому вскипал постепенно, пряча свой гнев, отчаяние. Хасеки не останавливалась. Теперь она предложила Рустему помочь, обещая ему всяческую поддержку. Тот согласился. Был ли у него выбор? Он понял, кто на самом деле управляет империей, и перешел на сторону султанши. А империя разрослась как никогда, она была почти безграничной.

Неограниченной была власть Сулеймана, но у султанша Хасеки было ее еще больше, потому что была умной женщиной, которая умела управлять мужем. О ней давно говорила Европа, называя то коварной, то мудрой. Никто не отрицал ее ума, влияния на властителя великой империи. Никто не обвинял ее в упрямстве, жажде жизни, которую она выбрала еще в первые дни пленения.

Роксолана знала о своем влиянии на падишаха и пользовалась этим, потому что на каждом этапе должна была решать сложные задачи. Сначала они касались выживания, приспособлению к чужому, враждебному состоянию. Затем родились дети — ответственность возрастала с появлением каждого младенца. Дети повзрослели — проблемы изменились. Теперь они были связаны с властью, с самой жизнью. Один из ее мальчиков должен взойти на султанский трон. Трудный выбор, но султанша сделала его и действовала против совести только ради спасения сына. Позади был путь интриг и измен, апогеем которого должна была стать победа Селима. К тому времени Мустафа уже всего достиг. Единственное, чего еще не достиг — султанской власти. Он был уверен, что все это впереди, надо лишь немного подождать. Он знал, что получит то, что принадлежит ему по факту рождения. Он — законный наследник, поэтому для него есть только два пути: достичь вершины или погибнуть.

Всем своим поведением Мустафа подчеркивал будущее назначение. Вел чинно, важно, говорил медленно и строго. Он никогда не хотел быть похожим на отца, потому надеялся, что сможет превзойти его во всем: в управлении государством, в отношениях с женщинами, сыновьями. Мустафа ждал этого почти всю свою сознательную жизнь — пример терпения. Наверное, жажда власти все же распирала его изнутри. Как-то эмоции вышли из-под контроля и были вылиты на бумагу. Это была серьезная ошибка: на страже покоя султана и своих детей стояла неутомимая султанша Хасеки. Все сокровенные мысли Мустафы становились для нее открытой книгой. Пора немедленно действовать. Роксолана не колебалась.

Осенью 1553 Сулейман Великолепный готовился к войне с персидским шахом. Время от времени в султане просыпался суровый воин. Он появлялся в Стамбуле только для того, чтобы встретиться с женой, по которой очень скучал. Эта женщина стала для него чем-то значительно большим, чем любимой. Вспоминал, как после первой же ночи не мог избавиться от воспоминаний о необычной рабыне. Прошло время — она стала частью его самого, но до конца никто, даже он, не знает Роксоланы. Она будто бы поселилась в его душе. Иногда падишах задумывался над сплетнями: она рыжеволосая ведьма. Может, и так, но он, не колеблясь, отдал бы жизнь свою за ее любовь. Воспользовавшись его доверием, Роксолана действовала уже не одна, как в первые годы своего пребывания в гареме. Уже не было и самого гарема, только большая и мудрая зеленоглазая султанша Хасеки. Женщина победила. Осталось сделать все возможное, чтобы изменить законы, из-за которых ее сыновьям никогда не добраться вершин власти. Это была мечта и месть. Мечта матери и месть женщины — как будто бы два человека жили под маской когда-то улыбающейся Хюррем, мудрой Роксоланы, теперь — непредсказуемой и жестокой султанши Хасеки.

Роксолана и Рустем-паша сумели убедить султана, что его наследник Мустафа завязал тесные отношения с персами и стремится свергнуть его. Якобы перехвачены письма, в которых сын Махидевран только и говорит о том, что Сулейман давно перестал быть настоящим султаном. В этих письмах ощущался отголосок войны. Войны, которую Мустафа готов был начать против своего отца, потому что слишком долго пришлось ждать наследства. Рустем-паша убедил султана в том, что юноша ведет себя крайне необдуманно и пытается привлечь визиря в сообщники. Враждебные слова султанского сына полны неуважения к повелителю империи. Он пишет, что государство нуждается в другом повелителе, — непоколебимом, неумолимом, жестоком, но справедливом, как он — Мустафа.

Мир померк в глазах разъяренного султана. В октябре 1553 Сулейман вызвал сына к себе в лагерь. Муста-фа будто бы ждал этого. Был уверен, что настал его час. Представлял, как обрадуется мать. Невозможно представить чувства обоих: один надеялся, что восходит к желанной вершине, другой стоял перед бездной, потому что уже сделал выбор.

Разговор не состоялся. По приказу Сулеймана Муста-фа был задушен. «Все это происходило на глазах султана-отца», — докладывал французский посол. Представитель германского императора Бузбек добавил: «Сулейман, отделенный стеной шатра от места, где разыгрывалась трагедия, высовывал из него голову и бросал страшные и грозные взгляды на «немых», упрекая их за медлительность гневными жестами». Пророк запрещал проливать кровь падишахов и их наследников, поэтому Мустафу, а впоследствии его единственного сына Мехмеда, Баязида и его пятерых маленьких детей, внуков султана, задушили зеленым шнурком.

Мать Мустафы обезумела от горя. Ей пришлось еще двенадцать лет оставаться в этом мире, оплакивая смерть сына и внука, свою безрадостную жизнь. Наверное, это было наказание за годы счастливой жизни рядом с любимым повелителем ее души и тела. Бывшая Властительница Века Махидевран жила всеми забытая, в бедности, жаждала смерти своей соперницы, однажды дождалась, и получила ли удовольствие? Можно ли его почувствовать через столько лет боли и отчаяния? Когда ничего нельзя вернуть, нечего ожидать.

Между тем войско узнало о неожиданной смерти Мустафы. Это была страшная весть. Волна недовольства прокатилась в рядах верных султану янычар. Жестоким был Мустафа, но в том мире это не считали недостатком. Воины уважали смелого, гордого человека, который впоследствии должен был занять трон Сулеймана. В лагере были убеждены: то, что произошло с наследником султана, является происками Рустем-паши. На него был направлен гнев войска: только голова визиря могла вдоволь удовлетворить его.

Султан знал, что с янычарами шутки плохи: это была бы настоящая игра с огнем. Выражая недовольство, они всегда чего-то требовали, чего-то хотели, и султан решал вопрос, давая обещания или обманывая янычар. Так сделал и на этот раз: Великим визирем назначил другого. Начался упадок славы Рустема. Его ждало забвение.

Теперь Сулейман почувствовал: пора объявить наследника. Султан находился в походе, поэтому советоваться с женой не мог, но был уверен, что знает ее мнение. Селим был старший сын. Сулейман был в отчаянии.

Будто проклятие нависло над детьми султана. Двух сыновей оплакала его Хюррем, впоследствии именно ее обвинят в смерти Мустафы. Сердце вздрагивало от боли за свою любимую. И не было ее рядом, поэтому не было возможности услышать ее мудрые слова. Но в тяжелый период выбора сама судьба подсказала падишаху имя наследника — Селим. Роксолана должна была радоваться. Торжества испортило поведение младшего сына. Он не сомневался, что в судьбе его брата вмешалась безжалостная мать. Джихангир обвинил ее в том, что из-за нее империя осталась без разумного, благородного наследника. И все ради ничтожества Селима.

Любимец Роксоланы был похож на нее только снаружи. Он интересовался только женщинами, выпивкой, но мать не хотела этого замечать. Джихангир никогда не уважал Селима, поддерживая хорошие отношения с Мустафой. После смерти очевидного наследника султанского трона младший сын чувствовал себя в опасности. Раньше не думал о жестокости закона касающегося выбора наследника, а теперь понял: он только мешает всем. Ходили слухи, что Джихангир принимал опиум, который окончательно разрушил его тело и душу. Хотя есть другая версия: после одного из разговоров с матерью утром его нашли мертвым. Легенда приписывает эту загадочную смерть Роксолане. Османские хронисты писали о Хасеки, что она стала всемогущей, а султан потерял свое величие и выглядит послушной куклой в ее руках.

Согласно другим историческим источникам, мать, узнав о смерти младшего сына, долго не могла утешиться. Сколько страданий выпало на долю этой женщины, сколько потерь! В сердце ее была пустота — ни слез, ни слов. И рядом не было мужчины. Снова долгий поход разлучил их. Они уже очень давно не виделись, переписывались, как всегда. Поэтому писали друг другу в последнее время грустные письма. «Аллах наказал нас за то, что мы не любили Джихангира. Рос забытый нами, практически презираемый, а когда умер, поняла, что он самый дорогой», — упрекала Роксолана. Сулейман чувствовал, как разрывается сердце от таких слов, все спрашивал, чем может ей помочь, но знал — не сможет ее утешить.

Великая Хасеки находилась в тяжелых раздумьях. Жизнь казалось бессмысленной. Словно в одном теле было две женщины: одна свободолюбивая, смелая, другая — униженная, коварная. Сначала рабыня, потом — любовница, затем — султанша. Теперь Сулейман обращается с ней, как со святой. Это было от понимания непоправимого. Разрушаются отношения от длинных разлук. Султан словно убегал от себя, окружая себя темным облаком войска, выступал в походы, все отвоевывал, побеждал, уничтожал. Тосковал по своей Хюррем, но чувствовал, что чем дальше, тем больше сомневается, что знает эту женщину.

Никогда не знала Росколана покоя, потому что все вокруг было чуждо, ненавистно. За это и получила наказание: мать хоронила детей, женщина продавала свою душу. Приговоренная к вечной тревоге, после смерти младшего сына она замкнулась в себе, не хотела видеть ни Рустема, ни Махриму, ни Баязида. Ей было безразлично, кто хочет быть с ней в этот страшный миг. Какая же она мать: сердце не подсказало, что беда на пороге. Что это за сердце такое? Безнадежная, бесконечная тоска овладела ею. Она вытесняла все другие чувства. Прежде всего — любовь, надежду. Султанша чувствовала, что потеряла любовь к султану. А может, и не любила его?

Все больше ее беспокоило прошлое. Золотая клетка, которой стала ее жизнь, тесна и отвратительная. Оглядываться назад каждый раз все труднее. Роксолана уже сама не понимала, стоят ли все эти жертвы задуманного еще в стенах гарема плана? Что осталось у нее от Анастасии? Потеряла веру, а потому — и душу. Десятки лет лицемерия, самообмана. Она чувствовала себя оружием в умелых руках великого падишаха. Хотя говорят, что именно она имела на него огромное влияние. Что из этого правда? Потому что переняла его методы борьбы и доказательства своей правоты: Роксолана вспоминала времена, когда после восхождения Селима поручила убить других его братьев. Она хотела быть уверенной, что власть не ускользнет из его рук. Позже были найдены другие сыновья Сулеймана, которых ему рожали другие женщины и наложницы. Жизни были лишены около сорока человек.

В оправдание Хюррем можно сказать лишь то, что если бы она не поступила таким образом, то с ней случилось бы то же, что она делала с другими. То есть, возможно, с точки зрения нашего времени это выглядит неприемлемым, но с точки зрения той эпохи это был способ выживания и самосохранения. Например, братоубийство — это средство избежать междоусобиц, которые могли привести к расколу государства. Жестокость не считалась преступлением.

Чем дольше оставалась наедине с мыслями, тем больше смуты поднималось в душе Роксоланы. Прошло время — великий доктор, которое не помогло зарубцеваться ранам на многострадальном сердце женщины. Сулейман возвращался из долгого похода. Стамбул принял его торжественно, пышно. Измученная смертями сыновей, Роксолана встречала султана практически равнодушно, но, как всегда, скрывала свои чувства. Смотрела на него и не узнавала; поседел, постарел, похудел. Изнурительные походы сказывались. Роксолана поймала себя на мысли, что в Стамбул вернулся другой Сулейман. Он не звал ее к себе, а она будто обрадовалась этому. Прошло несколько дней, Султан не появлялся ночью. Но все же каждый раз, как обычно, смотрел на свою Хюррем с восторгом. А она старалась быть приветливой, хотя уже тогда знала, что нет конца и края ее несчастьем, есть предел только в этих невероятных отношениях.

Впереди Роксолану ждало еще одно испытание. Рана, полученная смертью Джихангира еще болела. Только нельзя было с головой надолго погружаться в это горе. Два сына, которые остались у нее, уже ей не принадлежали. Сыновей двое, а трон один. Об этом Роксолана не прекращала думать ни днем, ни ночью. Она хорошо знала законы этого государства, в определенной степени олицетворяла его.

Повлияла на султана, но не на законы, пришедшие из прошлых веков. Поэтому любимец Селим все еще находился в опасности. Оставался еще один брат Селима, который не утратил надежды взойти на престол. Он догадывался о планах отца и матери, чувствовал угрозу своей жизни. Законы наследства оставались и гарантировали дорогу в будущее только одному потомку. Жестокость выбора. Поэтому Баязид решил покинуть страну вместе с гаремом, детьми. Он нашел прибежище в соседнем Иране.

Роксолана давно сделала свой выбор. Понимая, что Баязид представляет угрозу для Селима, уговорила султана начинать переговоры с иранским шахиншахом. Тот должен был выдать Баязида при любых обстоятельствах. Переговоры длились долго, но все же Сулейман получил головы сына и пятерых его малолетних детишек в обмен на одну из захваченных турками провинций. Кровавый путь к султанскому трону было проложен.

Есть версия, что Роксолана не дожила до этого жестокого события. Хотя все было очень просто и очевидно: прожила Анастасия всего пятнадцать лет, а всю оставшуюся жизнь умирала. Смерть постепенно одержала победу над жаждой жизни, так как была она кровавой, коварной, жестокой. В последние свои годы Роксолана часто болела. В период ее болезни Сулейман приказал сломать и сжечь все музыкальные инструменты во дворце, чтобы не нарушать покой своей возлюбленной.

Ничего не могли сделать султанские доктора и отступали в отчаянии. Они не догадывались, что это умирала не великая султанша Хасеки, а та улыбающаяся рыжеволосая девочка, которая почти сорок лет назад дала себе обещание выжить, выстоять, сохранить достоинство. Предотвратить этого не мог ни один доктор в мире.

Сулейман чувствовал себя бессильным, был в отчаянии. Не отходил от Хюррем, может, в мыслях обращался к своему всемогущему Богу и просил вернуть здоровье Роксолане на любых условиях. Но смерть была неподкупной. Завоевал полмира, а терял дорогого человека и был бессилен это изменить. Над султаншей читали Коран, а она, обессилев, закрыла глаза и вспоминала слова псалмов… В последний момент вернулась во времена, когда девочкой носила на шее цепочку с золотым крестиком. Казалось, это было не с ней. Такое тяжелое бремя судьбы.

Когда Роксолана умерла, Сулейман был безутешен и плакал на глазах своих подданных. Он не боялся потерять их уважение. В этот момент он не мог думать о своем величии. 15 марта 1558 стало для него черным днем — остановилось сердце любимой. Конец безмерной любви, сильной страсти. Ушла из жизни великая султанша, необыкновенная женщина. Сообщая об этом, послы европейских государств выражали уверенность в том, что изменений в политике османов не будет. Ведущие посты по-прежнему занимали люди Роксоланы, которые должны были обеспечить ее сыну путь на султанский трон.

— Да ладно тебе, старая, пусть ребенок радуется жизни… — Улыбался священник, потея в своей рясе. — Ты же о внуках мечтала…

— Твоя правда… — согласилась с мужем.

Молодожены с дружками приближались к церкви, когда вдруг Настя, увидев цыганку, повернулась к ней, протягивая ладонь. Мать ее так и застыла на месте.

— Настя! Да что же ты делаешь?

И даже добродушный отец Иоанн нахмурился и загудел зычным басом:

— Так не годится, дочка! Только Бог определяет твою судьбу!

Но Настя топнула ножкой и рассмеялась:

— Да чего же здесь бояться? Бог могущественнее гадалки! Не так ли, батюшка?

Промолчал священник, а Степан засунул руку в карман и высыпал на гадалку горсть мелочи. Это решило дело.

Настенька радостно бросилась к нему, прижалась, а цыганка начала всматриваться в ее левую руку. Затем, в напряженной тишине на ломанном языке начала говорить, глядя то в лицо, то в ладонь Настеньки.

— Твой муж богат, ах, как богат. Очень богат! Могущественен! И любить тебя будет, как лев…

Все посмотрели на Степана. Он опустил глаза и весь зарделся. А гадалка уже не говорила — кричала, входя в странный экстаз:

— Вижу дальнюю дорогу… По чернобылю… перекати-поле… перекати-поле… Вижу… вижу тебя в жемчугах…

И белые шелка на ножках твоих… И красная кровушка на ручках твоих…

Все переглянулись. Наступила тишина. Настя немного растерялась, рука ее дрогнула, но она не убрала ее.

— Иметь будешь двух сыновей, как Ева… — продолжила цыганка. — И две свадьбы, а одного мужа!

— Ха-ха-ха! — не удержались подруги, а Настя тоже засмеялась. — Даже две свадьбы и одного мужа? Как же это?

— Вот плетет! — сердилась мать. — Разве такое гадают перед венчанием? Хватит!

Цыганка исчезла. Отец Иоанн поднял правую руку над молодоженами и торжественно перекрестил их. Настя прижалась к растерянному Степану, и он посветлел в лице. Все вновь направились к церкви, которая уже откликнулась прозрачным звоном. И взлетели в небо аисты, свившие гнездо у самого купола.

На пороге молодых встречал священник. Но в момент, когда Настенька с подружками шагнули на первую ступень церквушки, произошло что-то страшное.

Вдали послышались крики. Отрывистые, пронизывающие крики. Все забеспокоились и засуетились. Вдруг:

— Татары идут!

— Алла-гу! — Раздались дикие крики уже с улицы и со всех сторон. Свадьба мгновенно разлетелась среди страшного переполоха. Каждый спасался, куда мог. Кто в саду, кто между домами, кто в зарослях речки Липы, протекавшей неподалеку.

Улица уже была заполнена татарскими всадниками. Они с диким криком неслись вперед. Густые гривы и хвосты их некрасивых лошадей, «бакематов», достигали земли. Много свадебных гостей было уже в их руках — на арканах. Из пригорода доносился рев скота. Тут и там клубился дым…

Степан на руках внес Настю в церковь, закрыл дверь и побежал спасать родителей.

А Настя бросилась к иконе Богоматери, упала на колени, стала молиться, сжимая до боли руки.

Печально, как живая, смотрела на Настю Матерь Божия с младенцем на руках.

Лихорадочно зазвонил, и вдруг замолчал колокол.

За спиной девушки что-то ломалось, трещало, выло, захлебывалось. Она не оглядывалась. Молилась…

Вдруг на ее плечо, на белое свадебное платье опустилась черная ладонь с грязными ногтями. Дернула…

Девушка потеряла сознание. И в тот момент, когда падала на пол с венком на голове, в круговороте мира, темноты и огня ей показалось, что по щеке Богоматери скатилась слеза.

Вели татары пленников Диким Полем, Черной Дорогой ордынской… Черной звали потому, что бродило по ней черное несчастье, убийство, грабеж, «черная смерть» — чума, и черные от горя невольники… И земля здесь по природе черная, а татарские лошади, истоптав траву, отметили на ней черную полосу пути.

Стон и мучение…

Пленных мужчин гнали связанных, а женщин только под усиленным конвоем. Больного крестьянина, который не мог больше идти, убили на месте. Других «угощали» ремнями с узлами для боли …

Настя, в запыленном белом свадебном платье, в разорванной туфельке, шла на аркане за черными татарскими мажами (телегами), бежала за дикими лошадьми на ремне, теряя сознание под хохот ордынцев… Пот соленый заливал ей глаза, алая кровь стекала каплями с ее ножек на твердые корни, на степную сон-траву.

Раскаленный воздух дрожал, рождая миражи — обманчивые привидения степи…

— Денгис! Денгис! — вдруг послышались крики.

— Море! Море, — прошептали исхудавшие уста пленных. Перед глазами Насти простиралась широкая гладь воды в красном зареве зарождающегося дня. Увидела белую от пены волну морского прилива и услышала его громкий, ритмичный шум. Все остановились. Оживились, вздохнули так, будто бы здесь закончились их мучения…

Медленно вошла в воду, смочила лицо. Хотела попить, но не смогла.

— Соленая?! — удивилась девушка и вдруг улыбнулась. Увидел это старший из татар, засмеялся, чмокнул: «Ай, красивый Хюррем! Смеющийся Хюррем!»

Бесконечным и загадочным было Черное море. Как судьба.

Страшная Каффа, столица работорговли, утопала в сумерках. В большой комнате, где горели свечи, почтенная женщина учила молодых девушек ласкам. Учила на деревянных фигурах. Кто раздевал своего чурбана, кто уже сидел на его коленях, кто нежно и горячо целовал.

Это была школа невольниц. Настенька и здесь не унывала — вместо того, чтобы раздевать своего «мужчину», она накрутила на его голове тюрбан немыслимых размеров. Наставница только головой качала…

Днем сидела в школьной комнате на плетеной циновке, поджав под себя ноги. Сидела как все, но отличалась от других девушек. Жадно слушала учителя, почтенного турка Абдуллаха, вопросы ему задавала. И он, не скрывая удовольствия, что-то читал ей из священной книги Корана…

Когда переходили из школы в спальный дом, Настя увидела сквозь железную ограду, небрежно забитую досками, страшное зрелище: на улице извивался от боли нагой невольник в цепях с клеймом на лице, выстанывая только два слова на украинском языке: «О Боже!.. Господи!» Именно сейчас спускали на него больших, голодных собак…

Настя не смогла смотреть дальше. Глотнула воздуха, прислонилась спиной к ограде.

— Что же они делают? — прошептала.

— Так наказывают турки непокорных, — равнодушно сказала старая служанка-украинка, убирая во дворе, и подошла к Насте.

— Как они жестоки к нам… — вздрагивала Настя от стонов.

— Да и сами к себе, — молвила служанка. — Рассказывают, что наш султан Селим, когда занял престол, убил своих братьев и их сыновей… Приказал их задушить и наблюдал за этим злодейством собственными глазами… Что им рабы. Мы для них, как трава под ногами.

Не смогла Настя больше слышать стонов, закрыла уши руками, присев на землю…

И утром опять жадно, как губка, впитывала каждое слово уже другого учителя, высокого генуэзца, который показывал что-то на большой карте, где уже можно было заметить очертания только что открытой и завоеванной Америки… И снова Настя была неугомонная, спрашивала, спорила, вызывая улыбку и интерес европейца.

Вечером, когда все отдыхали, читала арабскую поэзию, понемногу разбирая неизвестные слова. Вдруг зазвучал церковный колокол — Настя бросила книгу, погрузилась в воспоминания, шептала молитву «Отче наш…»

И снова жадно училась, и уважаемый Абдуллах с удовольствием давал ей книги, вел с ней личные беседы, дивясь пытливому уму чужачки.

День сменял ночь, весна сменяла осень.

…Утром сквозь щель смотрела — не могла оторваться — на христианскую церковь, которая стояла напротив школы. Символом ее была разорванная цепь, прибитая над входом в церковь. К Насте прижалась новая рабыня, тоже украинка:

— Почему они так едут? Что это за церковь странная?

В этот момент из церковных ворот выезжали на ослах два монаха, обращенные лицами к ослиным хвостам.

— Это церковь Тринитариев, занимающихся выкупом христиан-невольников… А сидят так, потому что не считают себя достойными ездить, как ездил на осле Господь наш… Может, и мой Степан насобирал денег и выкупит меня…

Позже приехал в школу древний как мир, сгорбленный как сухое дерево паша. Девушки стояли вряд, а он их внимательно осматривал. Под строгим взглядом хозяина школы Ибрагима девушки бросали на купца горячие, огненные взгляды, выпячивали грудь… И из всех он выделил Настю. Она была красивая, как утренний цветок. Но не стала Настя завлекать его. Уехал паша недовольный.

Наказание не заставило себя долго ждать — угостили девушку как следует канчуками, обернув перед этим шелковыми покрывалами, чтобы следов на белом теле не осталось. Плакала Настя, всхлипывала.

— Не пойду к этому скелету! Я учиться хочу! Господи! Где же ты, Степан… Забери меня!

Неизвестно, чем бы закончились эти побои, очень уж рассердился Ибрагим, сорвал шелка с Насти, сам взял кнут, но прибежал учитель Абдуллах, спас свою лучшую ученицу. И крикнул:

— Умер султан наш Селим!

Вдруг стало слышно, как голосила уже вся Каффа.

— На престол вступает молодой Сулейман!

Упали молиться, и вместо траура — рвение какое-то:

— Аллаху Акбар! Пусть сто живет султан Сулейман! Он будет лучший из всех султанов!

Учитель Абдуллах стоял рядом с Настей, едва заметно улыбнулся ей. Девушка, несмотря на боль, не смогла сдержать любопытство. Спросила шепотом:

— Почему он самый лучший будет?

Абдуллах тихо ответил с твердой уверенностью:

— Он десятый по счету султан! Таково предсказание, о Хюррем…

— А не предсказано ничего о какой-нибудь из его жен? — с замиранием сердца слушала Настя ответ.

— Любимой женой его станет султанша Мисафир, что означает «чужестранка». Сойдет как ясная заря в сердце Падишаха, а зайдет кроваво над царством его. Сделает много добра и много бед на всех землях Халифа…

Застонала Настя то ли от боли, то ли от бессилия:

— Интересно было бы взглянуть на такую женщину! С высоких минаретов кричали муэдзины. Каффа молилась новом султану.

Над древним Царьградом или Стамбулом, одним из лучших городов мира, шел проливной дождь, размывая очертания мечетей и церквей. Зеленели кипарисы, зацвела белая и синяя сирень и красное цветение персика покрыло ветви его.

Это была столица красоты, великолепия, но и страданий… в одном из закоулков огромного Авретбазара продавали Настю. Стояла она на помосте, в четверке товарок со школы, скованная наручниками, на одной цепи. Там, за стеной, многоголосный гул, крики продавцов разного товара — голых людей, овец, ковров, верблюдов — все, что рождалось и создавалось на земле. В углу, где товар был для избранных, царила относительная тишина. Здесь было несколько групп одетых девушек из разных школ и городов — от самых черных дочерей мулаток до самых белых дочерей Кавказа — демонстрировали купцам все свои прелести и умения, полученные в школе; перед молодыми мужчинами будто стыдились, а старых пронзали острыми взглядами. Одна толстая женщина все время ела — наверное, чтобы доказать, что можно ее сделать еще полнее. Другая периодически поднимала тяжести, которые стояли возле нее, чтобы продемонстрировать не только красоту, но и силу…

Настя сидела, поджав ноги под себя, равнодушно наблюдая, как приценивались купцы и как подавали себя невольницы. Молилась Богу, погрузившись в себя. Не помогал разъяренный шепот Ибрагима, его угрозы…

Вдруг засуетился хозяин и все присутствующие. Стали делать руками знаки, чтобы встали невольницы — и все встали. Кроме Насти. Настя не шевельнулась.

По проходу шла группа черных евнухов под руководством какого-то достойника, тоже черного, почтенного, за ним несли на лектике (носилках) мальчика лет четырех-пяти, и женщину в парандже. Позади шла военная стража.

Лектика была резная, из черного дерева, крыша ее держалась на золоченых столбах. По обеим сторонам лектики занавесы и открытые окна. Мальчик и женщина сидели на мягких подушках, в богатых одеждах, в руках мальчик держал игрушечный лук, на боку висела маленькая сабля, на голове надет огромный тюрбан. Это был необычайно красивый, черноглазый, живой ребенок, который с интересом рассматривал все вокруг. Его заинтересовала Настя, которая не выказала почестей новоприбывшим. А может его внимание привлекла необыкновенная красота рабыни, которая была тоненькая как девочка, белолицая, с густыми золотыми волосами.

Подбежал к ней, и улыбнулся. Настя посмотрела на него — и тоже улыбнулась. Улыбнулась искренне, тепло — от чего стала просто неотразимой. Протянула мальчику единственное, что имела — гранат.

— Угощайся, — сказала она по-турецки.

Мальчик взял этот гранат и крепко сжал в кулаке, по руке потек красный сок…

— Видишь, какой я сильный?

— Очень, — улыбнулась Настя.

— Ты откуда? — спросил он.

— Из Украины…

— Так ты роксолана? Я хочу, чтобы тебя купили. Будешь со мной играть. Я Мустафа. Наследник престола. Потому, что отец мой — султан Сулейман. Его все боятся! — с гордостью сказал наследник.

К нему подошла недовольна мать, жена султана Махидевран, высокая, гордая черкешенка. Что-то сказала сыну на ушко, но маленький Мустафа возразил, даже ножкой топнул.

Тогда Махидевран подошла к Настеньке и, не говоря ни слова, потрогала ее лицо, взяла в руки ее золотистые волосы — точно так, как пробуют ткань.

Кровь ударила в глаза Роксоланы и к ее голове…

Дрожала она как осиновый лист, когда провели ее через какие-то страшные огромные ворота, над которыми возвышалась воткнутая на крюк человеческая голова. Непроизвольно подняла руку и прижала к груди маленький серебряный крестик. И вошла во двор сераля.

Весеннее солнце играло светом на разноцветных венецианских окнах султанского гарема и оживляло оргии красок на великолепных коврах в комнатах. Настя мыла ноги Махидевран, смазывала их маслами. Рядом крутился Хассан, кизляр-ага — главный евнух, готовый каждую минуту выполнить любую прихоть любимой жены султана. Это он был на Авретбазаре, когда покупали Настю, и сейчас не спускал с нее настороженных глаз, следил за каждым ее движением.

Чуть позже, в парке, где отдыхала Махидевран, ее сын играл с Настей — учил девушку стрелять из лука по тыквам, которые на высоких шестах проносили перед ними слуги. Насте никак не удавалось попасть, как она не целилась — зато смеха было достаточно…

В окне гарема стоял какой-то молодой человек в высоком белом тюрбане и смотрел во двор.

Затем Настя раскачивала Мустафу на качелях. Разговаривали.

— Какая красивая у тебя мама! — восторженно сказала Настя.

— Да, красивая, — вежливо ответил мальчик. — Но сейчас она невеселая, у меня брат умер от чумы. Он был младше меня. Но все равно бы его задушили, потому что я наследник.

Настя почувствовала на себе чей-то взгляд, посмотрела на окно, но никого не увидела. — Покажи, как ты танцуешь! — продолжил Мустафа.

— А ты будешь со мной танцевать?

— Я не умею… И наследнику не гоже… — растерялся мальчик.

— Я тебя научу!

И Настя показала Мустафе присядку украинского танца, дала в руки бубен, спела задорную песенку…

Парень бил в бубны и неумело, смешно приседал, а Настя пела и кружилась вокруг него в танце. Золотые волосы ее развевались на ветру. Стали им подыгрывать, хлопая в ладони, рабыни. Улыбались Махидевран и даже невозмутимый Хассан. В окне снова появился молодой человек и наблюдал за ними. Мустафа смеялся, а под конец, запыхавшийся, сел на землю.

— Вам пора читать Коран! — подошел к мальчику строгий турок и забрал его.

Настя снова почувствовала чей-то взгляд. Посмотрела в окно и встретилась взглядом с мужчиной в огромном тюрбане. Махидевран посмотрела туда же, но в окне уже никого не было.

— Кто это такой важный? — спросила Настя молоденькую рабыню, еврейку, когда они сидели в тени платанов.

— Где?

— Вот там, стоял в окне… — показала Настя взглядом.

— Не знаю. Может, султан…

— А чего он боится? Почему скрывается?

— Боится? Да ты что? — рабыня испуганно оглянулась — не слышал ли никто этого дерзкого вопроса, а потом ответила шепотом: — Разве об этом можно спрашивать? Мигом зашьют тебя в мешок, и бросят в Босфор — это у них так заведено… Султан — священный человек. Здесь каждая из женщин гарема мечтает о нем. Хотя бы на одну ночь… Я бы полжизни за это отдала… Говорят, он мудрый и ласковый мужчина… Любовник изящный… Отец его запустил гарем, а Сулейман гарем не обижает… Он добрый, справедливый. А красавец — как молодой Моисей… Может, когда-нибудь увидишь… А, может, и нет. Ибо мы рабыни. А здесь полно одалисок, которые годами ждут его внимания, так и не дождавшись. Старятся в девицах… Но все равно здесь как в раю.

— Почему же? — улыбнулась Настя.

— А где ты такую роскошь увидишь? — удивилась служанка.

— Да разве счастье в том, чтобы есть и пить из золотой посуды? Здесь на востоке женщина слушает мужа и Аллаха, она и не человек. А вот на западе… Нам в школе рассказывали о королеве Марии Стюарт… Как сильна эта женщина! Она…

И Настю перебил какой-то шум возле Махидевран. Одна из прислужниц, которая массировала спину Махидевран, сделала что-то не так.

— Ты сделала мне больно! Намеренно! Негодная! У меня будет синяк? Что скажет Падишах? Евнух! Накажите эту рабыню! Чтобы другие знали, кто их повелительница! Сейчас же! При мне!

Кизляр-ага дал знак — и два евнуха, появились как из-под земли, потащили несчастную девушку в бассейн.

— Это она злится, — шептала смуглянка, — потому что узнала, что султан провел минувшую ночь с Дюльсар, соперницей ее… Дикая она, жестокая, Махидевран. Все кичится своим княжеским происхождением, ее прислали султану с Кавказа, она черкешенка, как и валиде, мать султана… Поэтому валиде так поддерживает ее и Мустафу — ибо ее кровь… Ой, что же они делают?

Евнухи утопили рабыню, так и не дав ей всплыть. И уже мертвую куда-то потащили. Махидевран снова разлеглась на подушках. Рабыни молчали, как будто бы ничего не случилось.

Настя сжала руки до хруста.

Муэдзины кончали петь пятый азан на башнях минаретов. На сады гарема ложилась прекрасная тишина ночи. Служанки, с ними и Настя, заканчивали одевать Махидевран в мягкие ночные одежды, как вошел черный Хассан. Поклонился госпоже:

— О, та, которую зовут «Хозяйка века»! Падишах сейчас тебя посетит.

Махидевран мгновенно повеселела. Ее трудно было узнать. Или это та самая женщина. Ее большие черные глаза заблестели и оживились.

— Давайте мне лучшие одежды и украшения! — приказала рабыням. — Обрызгайте амброй и мускусом, ему это нравится… А потом стойте у дверей своих комнат и не смейте смотреть в его глаза, когда он будет идти ко мне. И смотрите мне! — потом хрипло засмеялась, засмеялась, изгибаясь всем телом: — Я подарю ему такую ночь, после которой он забудет этот кусок мяса под названием Дюльсар!

В бесконечных коридорах, устланных коврами, еле слышны шаги султана. Один переход, второй… Мертвая тишина — никто не имел права показаться или даже дышать, когда шел Халиф.

Настя скромно встала у дверей своей комнаты, положив руку на железные решетки открытого окна, в которое заглядывали цветы белого жасмина, пронизанные таинственным сиянием луны. Глаза опустила вниз, изо всех сил сдерживая почти детское любопытство и какое-то волнение и напряжение. И вся превратилась в слух.

Слышала его шаги, его дыхание, его спокойствие.

Смотреть не хотела на молодого султана. Только раз, один раз — и узнала этого человека в окне…

Султан, заметив этот загадочный взгляд, остановился. Перед Настей стоял в блеске лунного света, во всей красоте и молодости своей Сулейман Великий — Повелитель Константинополя и Иерусалима, Смирны и Дамаска и семисот городов Востока и Запада, Десятый и самый могущественный Падишах Османов, царь пяти морей и трех частей мира.

Ноги под ней задрожали. Но сознание было почти ясное. Он был прекрасно одет, — стройный и высокий. У него были черные как терн, блестящие, немного покрасневшие глаза, высокий лоб, матово — бледное кроткое лицо, тонкий, орлиный нос, узкие губы и рьяность в их уголках. Спокойствие и ум излучали его проницательные глаза.

Опустила глаза и сняла ручку с железной решетки. Ощутила, как окинул ее взглядом сверху вниз, как жаром осыпал. Смутилась так, что кровь подступила к ее личику. Стесняясь своей невольничьей одежды, поежилась. А еще и испугалась, что скажет ее госпожа на то, что султан так долго задержался здесь…

Непроизвольно подняла ресницы и умоляющим взглядом показала Султану двери Махидевран, словно прося, чтобы скорее шел туда. И снова опустила свои синие глаза.

Или султана задержало белое цветение жасмина, или таинственный месяц на небе, или белое как жасмин личико Насти, или ее страх — достаточно, чтобы султан не уходил; стоял, вглядываясь в нее, как в образ.

— Я тебя никогда не видел? — спросил он спустя минуту.

— Нет… — ответила едва слышно, не поднимая глаз.

— Как давно ты здесь?

В этот момент открылась дверь соседней комнаты и выглянула разгневанная Махидевран:

— Евнухи! Возьмите эту непослушную рабыню и накажите ее!

Тут же возник Хассан и два черных евнуха, которые утопили днем девушку. Мгновение — и Насти не станет…

Сулейман перевел взгляд с одной женщины на другую.

Поднял руку… Застыли евнухи. А султан обронил прозрачный, легкий платок, развернулся и ушел.

Кизляр-ага был уже рядом с Настей:

— Следуй за мной! — приказал строго.

Настя зажмурилась, испуганно закрыла лицо руками, приготовившись к смерти. И вдруг услышала от него мягче:

— Пойдем! Тебя ждет султан!

Здесь Настя растерялась.

Посмотрела на Махидевран, застывшую в лучших своих одеждах, как громом пораженная.

Настя пошла, а Махидевран разорвала на груди свою одежду. Обнажилась большая, крепкая грудь, но Настя и не оглянулась.

Не помнила, как и куда шла и как оказалась в небольшом краеугольном будуаре гарема, где в зарешеченные окна заглядывал синяя, душистая сирень.

Султан полулежал на широченном высоком ложе, на трех матрасах, на простынях из тонкого полотна, с множеством подушек, все в зеленых красках — красках Османов. На нем не было тюрбана.

Сердце Насти билось так сильно, что она оперлась об окно. Молодой Сулейман встал, подошел к ней и взяв ее за руку, повторил свой вопрос:

— Как давно ты здесь?

— Три недели, — ответила она взволнованно.

Заметив это, повелитель и спросил:

— Ты почему такая испуганная?

— Я не испугана, — отвечала тихо, — теперь не знаю, как покажусь на глаза своей госпоже, которой я невольно отменила твой приход.

Настя забыла от испуга добавить какой-нибудь титул, принадлежащий Халифу. Он очевидно принял этот промах на счет незнания языка и обычаев. И улыбнулся:

— Ты вовсе не должна показываться ей на глаза.

— Разве не так же плохо мне теперь будет у любой из твоих жен? — вздохнула.

Султан теперь уже весело засмеялся:

— Ты, как вижу, не знаешь, что ту женщину или девушку, к которой султан хотя бы раз прикоснется, отделяют и дают ей личных невольниц и евнухов.

Поняла. Вспыхнула от стыда… Ответила:

— Мусульманам Коран запрещает насиловать невольниц против их воли.

Молодой Сулейман посерьезнел. Отпустил ее руку и с удивлением спросил с ударением на каждом слове:

— Ты знаешь Коран?

— Знаю, — ответила уже немного смелее. — И знаю, что ты могущественный хранитель и исполнитель заповедей Пророка.

— Кто учил тебя Корану?

— Набожный учитель Абдуллах, в Каффе, в школе невольниц.

— Он хорошо учил тебя… — не без гнева сказал обиженный султан, которому еще никто не смел отказать. Но любопытство победило гнев, и он спросил уже спокойнее: — Ты веришь в Пророка?

— Я христианка, — ответила уклончиво.

Улыбнулся, думая, что уже имеет преимущество над ней:

— И как же ты можешь полагаться на книгу Пророка, если не веришь в него?

— Но ты же веришь! — ответила она естественно и весело, и этим совсем обезоружила его. — И ты здесь решаешь, не я.

— А ты умная! — удивился Сулейман. — А по своей воле осталась бы здесь, если бы я решил взять тебя в свой гарем на правах одалиски?

— Ты не сделаешь этого, — ответила.

— Почему?

— Во-первых потому, что я христианка.

— А во-вторых?

— Во-вторых потому, что я только как служанка послушная…

Опять удивился Сулейман этой странной беседе:

— Во-первых, ты и как служанка не совсем послушная!

— А во-вторых? — уже раскованнее спросила девушка.

— Во-вторых — говори ты в-третьих, потому что не закончила.

— Закончу! — тряхнула она своим золотыми волосами. — Поэтому в-третьих я думаю, что только тогда можно отдаться мужчине, когда его любишь…

Растерялся немного султан.

— Значит, тебе нужно понравиться? — спросил немного насмешливо.

— Да, — ответила наивно.

— А ты знаешь, что я за такие слова я мог бы взять тебя силой в свой гарем как рабыню?

— И имел бы только рабыню… — спокойно ответила Настя.

— Понимаю. А как женщина ты хотела бы, чтобы твоей воле подчинялись все мои палаты. Правда?

— Нет, — ответила искренне как ребенок. — Не только палаты, но и вся твоя земля! — и вызывающе тряхнула своим золотом.

Сулейман был удивлен сверх меры. Тень жесткости совсем исчезла с его уст… Подошел к окну, вглядываясь в ясную ночь.

— Я задал тебе много вопросов… Спроси меня, о чем хочешь… — Повернулся к ней.

Настенька внимательно посмотрела на него — не глумится ли. Нет. Спросила серьезно:

— Почему у тебя покрасневшие глаза?

И снова был поражен султан.

— Потому дел было много… Но так спрашивала только одна женщина — моя мать, когда я был мальчиком… — Тихо сказал. — Какой подарок ты хочешь? Жемчуга, рубины? Что хочешь?

— Позволь мне читать книги… Люблю поэзию, особенно персидскую. Омара Хайяма всего. Он такой радостный…

— Ты знаешь персидский язык?

— И арабский тоже. Хуже, чем турецкий, но понимаю…

— Этого не может быть… — снова удивился Сулейман.

— Учитель Абдуллах давал мне читать и твои стихи… Они у тебя такие грустные. Меня это поразило… Видимо, ты очень одинокий…

Это окончательно ошеломило Сулеймана. Оцепенел. Неожиданно схватил ее за плечи и начал целовать со всей жаждой молодости. Защищалась изо всех сил. В борьбе с ней увидел молодой Сулейман серебряный крестик на ее груди, который держала она одной рукой, как если бы это был ее спасение.

И этот крестик действительно защитил Настю от первого взрыва султанской страсти. Встал Сулейман, снял свой золотой султанский сигнет (символ власти), положил на шелковую подушку со словами:

— Я снял свой сигнет, хотя это вопреки обычаям. Сними и ты свой крест.

Но Настя, хотя и была уставшая, покачала головой — нет, и готова была защищаться дальше.

И снова подошел Сулейман к окну, вглядываясь в звездное небо, а потом сказал тихо, не оборачиваясь:

— Ты самая удивительная женщина из всех, что я знал… Кто ты, откуда, как тебя зовут?

Настя смотрела на высокую фигуру Сулеймана с благосклонностью. Понравился он ей. Ответила, будто бы тихо пела:

— Я с Украины. В школе невольниц меня звали Хюррем, а здесь твой славный сын называет меня Роксолана… Отец мой священник православный. Твои татары вывезли меня силой из дома, в день венчания. И продали меня как невольницу…

— Ты была уже женой другого? — обернулся Сулейман.

— Нет, — ответила спокойно. — В день венчания вывезли меня.

— Как звали твоего жениха?

— Степан.

— Он красивый?

— Да.

— Красивее меня?

Настя промолчала. Султан немного нахмурился:

— Думаешь о нем?

— Да… — с достоинством ответила девушка. — Как и о матери, и об отце. Не знаю даже, живы ли они… Снятся каждую ночь… Ты этого не поймешь. Ты повелитель в своей стране, а я рабыня на чужбине…

Сулейман внимательно посмотрел на Роксолану — и, может, впервые в этой наложнице увидел не женщину, существо для наслаждений, а человека.

— Можешь идти…

Бесконечные коридоры гарема. Впереди молча шел Хассан. У смущенной Насти было впечатление, будто бы весь гарем не спал этой ночью… Раз за разом будто случайно отодвигались занавесы комнат и будуаров по обеим сторонам коридоров и выглядывали из них любопытные лица невольниц, одалисок… Ощущала на себе взгляды их удивленных глаз — то полных любопытства и зависти, то неприкрытой ненависти. Чувствовала раздражение в каждом своим нерве. Не знала, как идти, что делать с собственными руками, как держать голову. Шла, как между двумя рядами огней и розог. Едва сдерживала слезы.

Когда подходила к своей комнате — выглянула Махидевран, презрительно улыбнувшись. Настя поклонилась ей по-прежнему, как раньше, хотела остановиться, но Хассан шел вперед, и она последовала за ним. Хотела было войти в свою комнатку для рабынь, но Хассан покачал головой и направился дальше. Наконец открыл дверь…

Настя вошла — и чуть не утратила равновесия. Помещение было огромное, светлое, украшенное ценными коврами. Служанки и евнухи, находившиеся в нем, низко ей поклонились. Поклонился и Хассан перед растерянной девушкой:

— Благословенно пусть будет имя твое, Роксолана Хюррем, и пусть Аллах принесет через тебя добро и ласку свою в вельможный Дом Падишаха! Это твои слуги. Если эти комнаты тебе не понравятся, о, Хюррем, можешь взять другие.

— Эти комнаты превосходны… — ответила Настя и посмотрела в окно. Там уже светало и слышалось щебетанье ранних птиц в садах сераля.

— Спасибо за первое доброе слово, Хюррем, — сказал довольный, дал знак евнухам и слугам — все вышли, кроме двух невольниц. Они засуетились и принесли своей госпоже ночную одежду. Хотели надеть, но Настя отправила их, стала осматривать свои владения. Была здесь и купальня, и гардеробная с прекрасными флаконами дорогих духов.

Фаворитка гарема и ее слуги. Художник Шарль Амадей Филипп Ван Лоо

Чего там только не было! На маленьких столиках из черного дерева стояли благовония из Индостана, прекрасные масла и многое другое, чего Настя никогда не видела.

Настя села на ковер. Засыпая и шепча молитву она не выпускала из руки серебряный крестик.

Такой же крест возвышался на куполе церквушки в далеком Рогатине…

А было ли на самом деле: яблоневые сады, поля пшеницы, тихая река Липа, аисты над ней, и постаревшие отец с матерью во дворе дома. Прощались они со Степаном, собранным в дальнюю дорогу. Помогали ему зашить золотые монеты в пояс… Снаряжали телеги… Низко кланялись, благословляли, слезы проливали… Смотрели вслед ее суженому…

Часы на столе султана пересыпали без устали золотой песок. Ахмед-паша сидел на шелковой подушке перед Падишахом, который нервозно ходил по комнате. Наконец, немного успокоился.

— Мое сердце пленила христианская невольница необыкновенной красоты и ума. — Сказал. — Как высший хранитель Корана не хочу переступать святых заветов его и силой брать ее.

Визир не мог скрыть удивления:

— Тебе, о великий Падишах, посмела отказать рабыня в твоей спальне? Такого я еще не помню. Накажи ее!

— За что наказывать? — покачал головой Сулейман. — Она такая удивительная… Я такой еще не встречал. Изучала языки, науки, поэзию… С ней приятно говорить. Она умнее многих моих улемов… И ей же всего семнадцать лет!

— Дело женщины рожать детей, а не поэзия, о Великий султан… — спокойно уже вел беседу царедворец. — Я могу посоветовать лекарство от этой сладкой отравы…

— Какое же оно?

— Возьми ее силой! Утоли свою страсть. И эта рабыня станет такой же, как все остальные. Никто не посмеет что-либо сказать Падишаху.

И султан твердо отказал:

— Нет! Прошу тебя — освяти ее сердце благочестивой верой Пророка. Пусть она примет нашу веру!

Молча склонился в почтительном поклоне Ахмед-паша.

Настя играла с Мустафой. Теперь уже девушка была одета как пани. И за ней туда-сюда ходили две служанки — одна белая, одна черная. И новое положение не изменило Настю и ее взаимоотношения с маленьким мальчиком — радовались друг другу и шалили, на замешательство свиты царевича. Вот и сейчас играли в прятки. Мустафа нашел Роксолану за деревом, она, смеясь, побежала от него, а он — за ней. Вдруг зацепился за корни и упал. Ушиб колено. Больно было мальчику, но он крепился, не смел плакать. Роксолана бросилась к нему, подула на ранку, приголубила, искренне разделила его боль — он заплакал у нее на руках, обняв девушку.

Именно здесь перед ними появился суровый и неприступный Ахмед — паша. На этот раз он поклонился и перед царевичем, и перед Настей, поприветствовал их, а после сказал:

— Негоже наследнику престола слезы лить и искать жалости у женщины. Ты мужчина рода Османов, великих воинов и завоевателей!

— Он же еще ребенок! — не удержалась Настя. — Ему же больно!

Ахмед-паша потемнел от этих слов, и сказал:

— Позволь, о, наследник престола, поговорить с Хюррем. Пожалуйста, оставь нас. Тебя отнесут в палаты. Там доктор осмотрит твое божественное колено.

— Не пойду! — неожиданно заявил Мустафа. Он уже оправился, и еще крепче обнял Настю. — Хочу быть с Роксоланой!

Ахмед-паша удивленно замолчал. Неподалеку застыли слуги Мустафы с лектикой, готовые отнести мальчика.

Наконец Ахмед — паша, вздохнув, еще раз поклонился Насте:

— О Хюррем! Ценю твое доброе сердце, но в каждой стране свои обычаи. Тебе, на которую склонил свою десницу самый могущественный из султанов, следовало бы привыкнуть к жизни и законам нашего народа. Принять веру нашего Пророка. Многие новые и прекрасные тропы к счастью открылись бы перед тобой.

Роксолана улыбнулась:

— Я глубоко уважаю обычаи и культуру вашего древнего народа. Но разве для этого нужно отрекаться от Бога?

Ахмед — паша выпрямился, не стал больше уговаривать. Сказал с уважением:

— Я передаю тебе пожелания нашего повелителя Сулеймана.

Это он прислал меня к тебе. Думаю, что и царевич попросит тебя о том же.

Мустафа склонился к Насте.

— Прошу тебя, Роксолана! Разве ты не знаешь, что пророк Магомет самый могущественный и самый справедливый?

Но Настя покачала головой:

— Разве можно сравнивать богов разных народов… И наш Бог Христос могущественный и справедливый… Он все видит и все слышит… И знаешь, Мустафа, он может простить нам, грешным, любой грех, если видит покаяние… Но есть один грех, который он никому и никогда не простит… Знаешь, какой?

— Какой же? — спросил мальчик, забыв про колено.

— Богоотступничество! Потому что это предательство.

Замолчал Мустафа, обдумывая эти слова. Молчал и Ахмед-паша, тяжело глядя на Роксолану — он уже понял, что эта женщина действительно отличалась от всех.

Роксолана обняла мальчика, заглянула в глаза, в самую душу:

— Скажи, Мустафа — а ты мог бы изменить Пророку?

— Никогда! — вскочил Мустафа на ноги. Роксолана посмотрела на него внимательно и серьезно:

— Как же я могу предать Бога?

Молчал великий визирь Ахмед-паша.

Султан стоял и смотрел в окно. Там, вдали, виднелись его город, его владения, его земля. За море садилось солнце.

Был печальный, усталый, не прикоснулся к еде, стоящей на низеньком столике, украшенном слоновой костью и перламутром. Ахмед-паша только развел руками:

— Мой повелитель, нельзя из-за женщины, даже лучшей, запускать государственные дела… Убивают турецких послов. Надо готовиться к джихаду, священной войне с неверными. Иди на Запад! Твои храбрые янычары уже давно рвутся в бой. Застоялись в конюшне — может начаться мятеж…

Сулейман слушал визиря невнимательно. Вдруг вскочил:

— Я подумаю об этом.

Визир довольно улыбнулся. Но после султан сказал совсем не то, что хотел услышать старый державник: — Скажи ей, что я приду вечером! Ахмед-паша только покачал головой.

Решительным шагом шел султан по коридору гарема. Дверь комнаты Махидевран были открыты. Он увидел ее, напряженно-напыщенную, остановился на мгновение, прошел мимо и остановился перед другой дверью.

Настенька вышивала украинский узор. Встала, поклонилась султану. Ровно, спокойно, уважительно.

Повелитель мира был поражен. Перед ним стояла совсем другая Роксолана — та, которую он еще не знал. На ней уже не было серой одежды невольницы, которая скрывала ее красоту. Сквозь тонкий и белый как снег муслин просвечивалось ее розовое молодое тело. Наброшенный на плечи плащ и подшитый дорогим адамаском, ниспадал до маленьких ножек, обутых в туфли из белого шелка. На груди красовались прекрасные бусы из бело-матового жемчуга, а на золотистых волосах белый шелковый тюрбан на турецкий лад. На нем торжественно сверкал драгоценный алмаз. Выглядела Настя в этом наряде как настоящая султанша…

Но наибольшее впечатление производила она сама. Чем-то теплым, радостным, живым веяло от ее спокойного лица. И Сулейман растерялся… Наконец сказал:

— Ты собрана на выход?

— Да. Может, пойдем в парк?

Чудесная тишина ночи царила в величественном парке Дери-Сеалет. Над кронами столетних деревьев тихо плыл месяц в безграничную даль. И ярко светил девушке с неба родной Млечный путь.

Настя сорвала ветку жасмина с куста, и подала ее султану. И сказала тихо;

— Хочу поблагодарить тебя за новую одежду. Она такая красивая!

А это так приятно хотя бы на короткое время иметь красивую одежду…

— Почему на короткое время? — спросил султан, поблагодарив взглядом за цветы.

— Потому что я невольница. Невольниц одевают и раздевают по велению их господина…

Засмеялась так естественно и весело, будто бы хотела сказать: «но я готова к этому…». Взволнованный султан откинул ее плащ и взял за руку:

— Чтобы ты делала, если бы стала моей женой?

— Я перед этим попросила бы отменить один запрет…

— Какой?

— У вас делами занимаются только мужчины. А я бы хотела строить, много строить.

— Первый раз такое слышу от женщины… — заинтересовался султан.

— И чтобы ты строила?

— Сначала я построила бы большой имарет, кухню для нищих.

— А потом? — удивлялся султан. Дошли до берега Мраморного моря, где сверкала лунная дорожка.

— Потом приказала бы построить большую больницу…

— Очень хорошо! А потом?

Посмотрела в его пылкие глаза и медленно произнесла:

— Но больше всего денег употребила бы для несчастных.

— Правильно. Но кто же они?

— Это те, которые должны жить в тимархане, в доме для душевнобольных…

Молодой Сулейман растроганно прижал ее к себе. Но Настя высвободилась;

— Взгляни на небо. Оно такое, как на моей Украине… Бог рассеял звезды одинаково щедро для всех людей…

— И одну из них, видимо по забывчивости, бросил в мой парк, — Сказал молодой султан, а Настя покраснела. Побежала по лестнице из белого мрамора, к морю, к ласковым волнам. Султан бросился за ней, догоняя…

Когда всходило солнце, они сидели на берегу, глядя, как серебряные чайки радостным гомоном приветствовали июнь солнца, восходящего из Битинии.

Вдоль берега плыли на двух лодках рыбаки. Они узнали Падишаха. Склонили головы и скрестили руки на груди и не смотрели на открытое лицо молодой дамы.

— Я съела бы чего-нибудь… — тихо сказала Настя. Султан знаком руки приказал лодкам приблизиться и попросил у них еды. Рыбаки ему дали печеной рыбы и лепешек. И еще никогда ему не было так вкусно, как от этой скромной еды. Настя к ней не прикоснулась, только угощала султана. Было и ей, и ему очень приятно.

— Никогда мне не было так хорошо, Хюррем… Я хочу, чтобы ты была моей женой. Любимой…

На белое личико Насти набежала тень:

— Но мы разной веры… Кто же нас обвенчает?

— Прими волю Магомета, Хюррем, прошу тебя. Настя шепотом ответила: — Это большой грех, и Бог накажет за него. Позволь мне помолиться Божьей матери в Иверской иконе на святом Афоне. Это чудодейственное место, где появляется Богородица… Султан обиженно сказал:

— Но женщин не допускают на святой Афон! Это обычай ваших монахов, еще со времен царя Константина. Я уважаю чужие обеты, хотя ваша вера мне кажется странной и непонятной…

Даже султан не может сломать эти обычаи!

И Настя невинно сказала:

— Я могу поехать переодетая мальчиком, как твой отрок…

Султан промолчал, ломая корж. Отовсюду доносился благостный перезвон колоколов афонских церквей. Настя в одежде отрока молилась перед иконой Богоматери. Горели свечи. В сиянии огней видела только глаза девы Марии, глаза, пронизывали ее душу…

В лесу у монастыря Настю терпеливо ждал Сулейман со Своим людьми. Был он скромно одет, держался в тени…

Гора, на которой стоял монастырь, стремительно падала в море. Бесконечная синева пенилась бурунами, ожидая бури.

Когда Настя закончила свой неистовый разговор с Божьей Матерью и, шатаясь, пошла к выходу, ее остановил старый монах и спросил по-гречески:

— Откуда ты, сынок? Какой-то ты не такой как все…

— Из Украины… — ответила Настя.

— Ты, сынок, с нашей земли? — оживился старик. — Господи! Если бы мне там побывать… А откуда родом?

— С Рогатина.

— Знаю… Еще не уничтожили его басурмане?.. — вздохнул. — Они как саранча над Украиной нашей… Святой Афон уважают, а земли наши разоряют…

Подумав, сказала Настя:

— Почему же они имеют сильную власть на обширных землях, а мы нет?

— И мы все это имели…

— Почему же потеряли?

— Потому единства у нас не было… Каждый за себя. Не было ни уважения, ни защиты власти. Поэтому она и пала…

Шли по каменному полу, и шаги эхом отзывались в стенах.

— Смотрю я на тебя и удивляюсь, — продолжал монах. — Да, как ты, молятся обычно старые люди, которые имеют тяжкие грехи на совести, те, которые хотят перед смертью посмотреть в лицо матери Судьи нашего. А ты еще молодой… Значит, глубоко в душе твоей слово Божье. И хочу тебя благословить — береги нашу веру, передавай ее детям и внукам, а если понадобится, и муки прими ее… Ибо вера — это единственное, что осталось у нашего народа, это то, что поможет сплотить его и поддержать в борьбе с врагом, опустошающего землю нашу…

Когда Настя вышла, на улице бушевала гроза. Сулейман стоял под деревом, весь мокрый, ждал ее. Она подошла к нему:

— Не стой под одиноким деревом в грозу!

Взяла его за руку как ребенка, и они спрятались в каменном ущелье.

— Люблю тебя… — прошептал великий султан.

Настя вся дрожала в объятиях Сулеймана.

— И я… — ответила всем сердцем. Вдруг молния ударила в дерево, под которым они стояли. Оно мгновенно загорелось. Настя испуганно отшатнулась от султана:

— Это знак Божий, Сулейман… Нельзя предавать веру Христа…

Пылало дерево. В фосфорическом блеске грозы было видно, как на море черные челюсти водоворотов крутились в неистовом танце, налетали на берег, пытаясь разбить его.

Было солнечное утро, когда Ахмед — паша вошел в комнату бледной, измученной Насти. Поклонившись, сказал:

— Благословенно будь имя твое, Роксолана Хюррем! Десятый и самый великий султан Османов, Сулейман — пусть веками длится слава его, — дарит тебе свободу. Ты можешь уже завтра покинуть его палаты, столицу, государство. Тебе будет выделена охрана, и ты поедешь с почестями. Можешь взять с собой сто рабынь из своего народа, которых выберешь на Авретбазаре!

Молча стояла ошеломленная Настя. Визирь был невозмутимый, как глыба гранитная.

На следующий день Настя, собранная в дорогу, встречалась с рабынями, которым Сулейман даровал свободу. Радость женщин, одетых по-украински, была безгранична. Gели:

Руби сын осину — Будет добрый клин! Бери сиротинушку — Будет хозяюшка!..

Настя не могла сдержать волнения. Затем остановилась, поклонилась женщинам, которые шли перед ней, повернулась к непроницаемо-суровому Ахмед-паше, который стоял поодаль со свитой, подошла к печальному Мустафе, который стоял тут же в лучших одеждах, и воскликнула:

— Я остаюсь. Принимаю веру вашего народа. Признаю, что нет Бога, только Бог Аллах, а пророк его Магомет!

Как гром поразили эти слова Ахмед — пашу. Побледнел он, закусил губу.

…И снова бесконечные коридоры гарема. Опять отодвигались завесы, скрипели двери, мелькали прекрасные женские лица — и в каждом ненависть, черная отрава. Когда же открыли дверь ее комнаты — бросилось на нее что-то черное и лохматое. Вскрикнула Настя — а это собака с деревянным крестиком, привязанным к спине. Успокоилась и приласкала животное. Лапки собачки были испачканы в грязи, к деревянному крестику была привязана какая-то табличка. На табличке была надпись. Всего три слова: «Калым подкидышу с Украины». Поняла смех и насмешку над собой. И снова слезы, как нити жемчуга, полились из ее глаз.

Такой ее и увидел Сулейман. Радостная улыбка сменилась тревогой:

— Что это? Откуда он? Это для нас, мусульман, нечистое создание!

— Это мой калым, Сулейман… — ответила тихо. Была хороша даже в слезах, как весна, политая дождиком. А внутренняя боль так в ней горела, как горит сквозь окна огонь внутри дома.

Молодой Падишах осмотрел деревянный крестик, табличку с надписью. И сразу понял все. Из груди вырвался крик возмущения:

— О, Хюррем! Ты получишь такой калым, которого не было ни у одной из моих жен! А те, которые придумали эту недобрую шутку — поплатятся за него. Это, наверное, Махидевран!

— Не наказывай никого, прошу тебя…

— Если страхом не уничтожу ненависти к тебе, тогда она взорвется еще страшнее…

— Не делай этого…

— Почему?

— Потому что так учил Бог Христос.

— Как именно он учил?

— Он учил: любите врагов своих. Делайте добро ненавидящим вас…

— Какой странный ваш Бог… — покачал головой Сулейман. — Но ты теперь принадлежишь Магомету…

— Прости тех, кто это сделал. Пусть это будет свадебным подарком мне, как и свобода, которую ты даровал мне и моим сестрам… Спасибо тебе, великий султан…

И стали они мыть лапки лохматому песику. Вот уже и улыбка заиграла на лице Насти, которая теперь навсегда Роксолана Хюррем… Дотронулся султан к ее руке — И жар охватил его. Осторожно, нежно поцеловал свою суженую. Роксолана закрыла глаза… Мир закружился вокруг нее.

Играла свадебная турецкая музыка, пели свадебные песни, понималась луна над Стамбулом не один раз и не два, менялись времена года — молодая жена своего Сулеймана целовала, всем телом дрожала, нежность и страсть дарила, и о родной земле, и о синем небе, и об отце, и о матери в роскоши забывала.

Любили друг друга Роксолана и Сулейман, и время остановилось для них. Бесконечность прикосновений, волшебный шепот, открытие сокровенного, красота наготы, сплетения гибких, молодых тел, безумный танец последних судорог…

Предстал перед дворцом Султана Дервиш. Или призрак это был, или живой — седые волосы его доставали до стоп, а не срезанные ногти выглядели как когти орла, а походка его была танцу подобна. И кричал он:

— О люди! Та из жен Падишаха, которая весной родит ему сына, в день Османского государства, в день годовщины взятия Стамбула — станет султаншей Мисафир. Могущественная султанша, принесет народу нашему много добра и много горя!

Султан проводил диван, когда вбежал в зал Хассан, упал перед повелителем на колени:

— О великий… Вы приказали сообщить…

— Кто? — султан поднялся.

— Сын! У вас родился сын!

Радости молодого отца не было предела. Не мог ее сдержать.

Настя лежала в горячке, когда в ее комнату ее вбежал Падишах. Посмотрел на спящего сына, а потом бесшумно подошел к ее постели. Присел рядом, взял ее хрупкие руки в свои и сказал ласково:

— Любимая моя… Сегодня ночью я составил тебе газель, но порвал эти стихи… Потому что никакие слова не могут передать мои чувства к тебе.

— Не рви больше… — шептала Настя.

— Спасибо тебе за сына, божественная моя, радость моя… Я так соскучился по тебе… — Нежность переполняла султана. — Как ты хочешь назвать нашего первенца?

— Селим, в честь твоего отца… — еле улыбнулась Настя. — Он будет таким умным, красивым и достойным, как и его отец… А на праздник его обрезания мы пригласим властителей разных стран… Это будет такой праздник… Сулейман… Если бы ты знал…

Что-то хотела сказать, но боль пронзила ее. Застонала, откинулась на подушку…

Сулейман погладил ее по горячему лицу и чуть ли не на цыпочках вышел из комнаты. А около Насти уже колдовали служанки и седой доктор за перегородкой, который держал пульс султанши, не смея смотреть на ее тело…

Когда она пришла в себя, потребовала воды и приказала невольницам покинуть комнату.

Долго вглядывалась в первого своего ребенка. От боли мозг ее работал как в лихорадке. Вдруг ее бледное лицо порозовело. Слабым движением руки зачерпнула воды, и, обливая сына своего первородного, сказала тихо:

— Крестится раб божий — Степан — во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь…

Легонько открылась завеса. Чьи-то глаза удивленно смотрели, как Роксолана перекрестила ребенка трижды святым крестом.

Кто-то покачал головой, и исчез как тень…

А Роксолана откинулась на подушки — силы оставили ее.

Рос сынишка, названный Селимом. Кормила, пеленала, качала его сама Роксолана. Любила его. И отец, сдержанный в чувствах Сулейман, растроганно брал в руки их сына… Из розовой крохи Селим превратился в малыша. Бегал по парку, уже начинал говорить… Вместе с ним играл Мустафа, подросший и ставший более серьезным.

В зале на троне сидела Роксолана. Рядом — визирь. Лицо Роксоланы было открыто, и видно было как расцвела она, став женой и матерью. Привели двух людей: бледный, как смерть, хозяин школы невольниц Ибрагим, который когда-то угощал плетью златовласую рабыню и учитель Абуллах. Они тут же упали на пол, а Ибрагим пополз к Роксолане с криком:

— О всемогущая султанша Хюррем! Прости нас! Будь милосердна за те… те… В школе невольниц… Разве мы знали… О, Аллах! — Посмотрел с надеждой на визиря, но тот лишь зловеще улыбнулся. Роксолана переступила через бывшего своего хозяина, презрительно бросив ему: «Встань и иди прочь», а затем подошла к Абдуллаху, который дрожал всем телом. Села напротив него так тихо и скромно, как тогда, когда еще была рабыней в Каффе. Ласково взглянула на Абдуллаха, улыбнулась, и стала похожа на цветок.

— Рада видеть вас, учитель Абдуллах, — сказала султанша. — Я вспоминала о вас. Прошу вас быть учителем моего сына…

Слезы хлынули из глаз почтенного учителя Корана.

А когда султанша с Ахмед — пашой шли по коридору, великий визирь позволил себе с недовольством сказать:

— Ваше величество, но учителем вашего сына я назначил достойного Амаль-паша— заде… Никто не знает столько способов чтения Корана, как он… С великим султаном этот вопрос согласован.

— Я так решила. С властителем трех частей света я договорюсь.

Они шли дальше. Ахмед — паша пытался сдержать свои эмоции, и все же снова не смог сдержать раздражения:

— Вынужден вновь сказать вам, о, достойнейшая, не свободно женщинам ходить с открытым лицом…

Роксолана только весело рассмеялась:

— Мы говорили об этом с султаном. И он не мог показать мне место в Коране, где написано, что женщины должны закрывать лицо. Нет там этого! Да разве мог пророк дать такой приказ, если Аллах не приказал даже цветам закрывать свою красоту?

А когда выходили в парк, сказала султана:

— Завтра поедем на невольничий рынок, где меня покупали, выберем вблизи место для больницы, для имарета, для тимархана. Все это для бедняков.

— Но в казне нет для этого денег. — остановился удивленный визирь. — Мы давно не вели войн против неверных, и казна пуста…

— Опять разорять славянские земли? Опять Украину будут кромсать ваши псы — крымские татары? Завоевывайте Восток! — С гневом сверкнули глаза Роксоланы. И закончила резко: — Найдете деньги! Завтра поедем на Авретбазар!

По дороге, вдоль стены, гнали толпу невольников. Кого только среди них не было! Крестьяне и мещане, дворяне и духовные. Это было видно было по их одежде. Подавляющее большинство украинцы… Были среди них и казаки, отличающиеся шевелюрой и шароварами. Пленники шли скованные или связанные, как скот, битые и замученные. Среди них был и Степан, осунувшийся, лохматый, в пыли и грязи. Из раны на ноге сочилась кровь, и какой-то шелудивый пес все пытался лизнуть ее.

Навстречу несчастным двигался эскорт Роксоланы и Ахмед-паши. Султанша, закутанная в мягкие меха, сидела на зеленых подушках, в резной лектике. С болью смотрела она на будущих галерников, пытаясь скрыть свои чувства от вездесущего визиря. Солнце играло в ее золотистых волосах.

Кинул Степан взгляд на эту лектику, и остолбенел. Что-то знакомое увидел он в этой роскошной женщине, хотя лицо ее закрывал белый яшмак. Дернулся, забыв о цепи, сдавив горло ошейником, сдавленно крикнул: «Настя! Это ты?», но моментально получил страшный удар колом, пошатнулся…

Поднялась Роксолана на пуховых подушках, увидев эту картину. Долго вглядывалась в раба, корчившегося в грязи. Может, что-то показалось ей… И снова откинулась на подушках.

Еле поднялся Степан. Жилистый казак, товарищ по цепи, тянул его вперед, и он, еле передвигаясь, все оглядывался назад туда, где исчезала женщина — призрак его надежд…

Не закрывая лицо, принимала Роксолана художников, рисовали ее портреты, со строителем обсуждала макеты — проекты имаретов, хамамов, бывали в нее покоях и поэты, и артисты, и ученые… Играла с детьми и лохматой собачкой — ее «калымом»… Сидела рядом с Сулейманом, принимала послов — и из Австрии, и из далекой России. Подносили ей драгоценные подарки, и проводила она переговоров больше, чем Повелитель трех четвертей мира… Видел все это Ахмед-паша, свирепел. Наедине с султаном пытался что-то доказать, но Падишах только улыбался…

Счастливая была Роксолана. Улыбающаяся, жизнерадостная как солнце. Но и на солнце надвигаются облака…

Утром вышла из своих покоев — навстречу ей Махидевран. Наверное, ждала. Изогнулась своим пышным телом, глаза отводит, изображая наслаждение, и как бы случайно показала белый платочек султана… Вспыхнула Роксолана, сражу же вернулась назад, а Махидевран удовлетворенно хохотала…

Чуть позже Роксолана и ее сын, одетые в скромную дорожную одежду, направились к воротам сераля. В руках у женщины был узелок, и платок-яшмак на лице. За ней бежал испуганный черный евнух. Стража на воротах растерялась… Роксолана никого не слушала, не видела. Шла вперед.

…Султан удивленно спрашивал Роксолану:

— Куда ты шла? Что случилось? Ты больна?

Были в покоях Роксоланы. Она качала малыша. Положила его в колыбель. Султан хотел обнять Хюррем, но она отшатнулась.

— Скажи, Сулейман, ты мог бы быть с женщиной, если бы узнал, что она недавно была в объятиях другого мужчины?

Уставился на нее султан и ответил жестко:

— Нет.

— Вот и я не могу. Хотела сделать то, что делают женщины в моей Украине, когда их мужья имеют любовниц. И я сделаю это!

— А что именно? — старался не терять терпения султан.

— Оставлю твои палаты, столицу и государство. И не возьму с собой ни единого украшения, что ты мне подарил: ни жемчужную диадему, ни перстня с бриллиантом, ни синей бирюзы, ни одежды из шелка, ни денег!

— Ты думаешь, мои люди не нашли бы тебя? — улыбнулся султан.

— А если бы поймали, чтобы ты сделал? — пожала плечами Роксолана.

— Что? — ответил удивленно. — Запер бы в гареме!

— По какому праву? Ведь я свободна! Ты мне свободу подарил, султан Сулейман, которого все уважают и которого прозвали Законодателем за его ум и мудрые законы.

Сулейман снова улыбнулся:

— Но ты добровольно венчалась со мной. Знала, видела, что я имею и других женщин. Так или нет?

— Да, но я думала, что ты оставишь других. Любовь не терпит подруг! — здесь уже она взорвалась, и была очень хороша в этом взрыве и гневе.

— Чего ты хочешь? — спросил повелитель.

— Хочу жить с тобой, как это принято у нас на Украине. Хочу, чтобы ты отказался от гарема!

Здесь уже султан не выдержал, и разгневался сам:

— Ты единственная в моем сердце. Но отказаться от гарема — это уже слишком. Такого никогда не было в роду Османов. Это позор для султана. Что скажут мои подданные?

Настя посмотрела на него и сказала тихо:

— А как же пророк Магомет? Он долго жил с одной женой, Хадиджой…

Молчал Сулейман. Здесь уже Роксолана не выдержала, погладила мужа:

— Я хочу любить тебя, как любила моя мать моего отца… помогать тебе в твоих государственных делах, потому что их очень много…

Султан уже веселился, как юноша:

— Кто из нас завоеватель — ты или я? Ты получишь мой гарем, а потом приберешь к рукам государство? А если я обману тебя с гаремом?

— Все знают, — подняла улыбающееся личико, — что слово, данное Сулейманом, тверже стали.

— А ты никогда еще не говорила мне неправды?

Смутилась, глаза опустила:

— Однажды…

— Когда? — удивился.

— Тогда, утром… У моря… Когда приплывали рыбаки…

Я сказала, что хочу есть. Но я была сыта любовью. Думала, что ты голоден, и стеснялась спросить тебя…

Эти слова были как мед султану. Схватил жену на руки, закружил…

— Я выполню то, чего ты добиваешься! Забуду дорогу в гарем и больше не прикоснусь ни к одной женщине, кроме тебя!

Роксолана гуляла в парке с сыном Селимом и Мустафой. Была приветлива с обоими. И Мустафа — красивый, живой как ртуть мальчик с умными глазами — был добр и ласков к своему брату. Боролись, бегали друг за другом. Лохматый «Калым» тут же. Смех раздавался на весь сераль. Вдруг к Роксолане, которая вышивала украинский узор, поглядывая на детей, подошла темная, как ночь, Махидевран.

— Я все знаю! — крикнула. — Ты его очаровала, проклятая украинка. Ведьма! Пришлая из Черного шляха, без роду и племени! И рано радуешься! Ты думаешь, что победила меня и весь гарем? Подожди! Вот станет мой Мустафа султаном — посмотришь! А ну, сынок, отойди от этого недоноска Селима!

Пораженная Роксолана побледнела. Испуганного Мустафу забрала служанка, а Селим ухватился за мать. Неподалеку кружил растерянный Хассан.

— Слышала о заповеди Фатиха? — кричала разъяренная черкешенка. — Власть переходит в руки старшего сына, а все его братья уничтожаются! Это закон! Рано или поздно Мустафа станет султаном — а твоих сыновей, сколько бы их не было, задушат черным шелковым шнурком! Вот таким! — воскликнула она, размахивая шнурком. — А я стану валиде, матерью султана! — бросила шнурок в лицо Роксоланы и ушла, гордо подняв голову.

Роксолана перевела взгляд на визиря, который только что подошел и слышал крики Махидевран.

— Заповедь Фатиха — это правда? — спросила его Роксолана.

— Да, о, несравненная Хюррем. — поклонился ей визирь. — Мудрый султан Фатих ввел такое правило, чтобы избавиться от братоубийственной борьбы за власть, которая терзала нашу страну. И теперь мы, ученые улемы, следим, чтобы оно выполнялось обязательно. Это делается для общего блага.

— Но это было в прошлом… Ведь Сулейман никого не убивал!

— Он был единственным сыном. У него не было братьев, — спокойно ответил визирь.

— Как можно убивать невинных детей? — побледнела словно саван Роксолана. — Это немыслимая жестокость!

— Такая судьба сыновей султана, о Роксолана Хюррем… — поклонился ей Ахмед-паша, наслаждаясь отчаянием бывшей рабыни. — У каждого свой кисмет (судьба)!

…Султан гладил по голове дрожащую жену:

— Успокойся, любимая моя. Успокойся…

— Это просто ужас, что говорит эта Махидевран! — шептала. — Я не хочу ее больше видеть!

Рядом играл на ковре маленький Селим. Султан посмотрел на него и вздохнул:

— Хорошо, я отправлю ее в далекую провинцию…Больше ты ее не увидишь. А ты присматривай за Мустафой. Он хороший мальчик, и очень привязан к тебе. Говорил мне, что любит тебя больше, чем свою мать… Потому что Махидевран злая и занимается только собой.

Казнь в султанском дворце

— Отмени приказ Фатиха! — не могла успокоиться Роксолана.

— Этого я не могу сделать… — вздохнул Сулейман. — Не бойся. Пока я жив, ничего с нашими сыновьями не произойдет. Ты мне подаришь сына? — уткнулся лицом в ее живот, словно прислушивался к новой жизни. И вдруг султан и его жена увидели, как забавно карабкался на трон малыш Селим.

Не могла уснуть Роксолана. Месяц пробивался сквозь облака, шел дождь. Молнии где-то далеко пронзали море. Султанша встала, вынула из сокровенного тайника кусок парчи, которой она завернула драгоценные для себя вещи — изорванные брачные туфельки, серую невольничью одежду, в которой впервые встретила Сулеймана и серебряный крестик. Взяла этот крестик в руки… И увидела перед собой печальные глаза Богоматери, крест монастыря, видела, как молния ударила в дерево, под которым стояла она с Сулейманом, и как бурлила внизу темная бездна моря…

Утром маленький Мустафа под наблюдением евнухов учился скакать на коне. Роксолана, отодвинула оконный занавес и наблюдала за мальчиком со второго этажа.

Тяжелый был этот взгляд…

В руке она держала черный шелковый шнурок.

Падал дождь на землю христианскую, которая стонала от Джихада — священной войны, которую вел Сулейман. Он ехал по раскисшей дороге, окруженный стражей, а за стеной дождя гигантским змеем тянулось за ним огромное войско, о размерах которого можно было догадаться по сопровождавшего его шуму, подобному морскому прибою: был здесь и храп лошадей, и скрип колес, и крики начальников, и топот ног, и дыхания сотен тысяч людей.

Падишах ехал на черном как ночь коне, под зеленым знаменем Пророка, с мечом Магомета. Воины, которых обгонял Султан, со страхом и уважением смотрели как на образ в незыблемую фигуру Сулеймана, сидящего на быстром коне как высокая каменное подобие кары Господней, не обращая внимания на дождь. И были аги и паши более пышно одеты, чем их повелитель: никакого металла кроме твердой стали не имел при себе, никакой отделки не было на его одежде.

Солнце закатывалось за горизонт. Султан молча стоял на холме и смотрел, как его моджахеды штурмовали крепостную стену. Кто-то забросал хворостом глубокий ров, а кто-то уже карабкался по лестнице, падал, перелезал на стену…

Вокруг все было в огне и клубах дыма. Ревели пушки, кричали люди…

Сулейман застыл неподвижно, казалось, не слушал гонца, который упавши ниц, докладывал о ходе жестокого боя. Наконец, султан увидел как открылись крепостные ворота, как рванулась туда конница, и как затрепетал на башне зеленый флаг…

И упал властелин половины мира на колени помолиться Аллаху за победу.

Роксолана сидела на троне, рядом стоял Мустафа, подрос Селим, а на руках она держала младенца Баязеда. Итальянский художник рисовал групповой портрет, любуясь улыбкой султанши, разговаривая с ней на своем певучем языке — Роксолана знала немного и его.

Уставший Баязед вырвался из рук.

— Закончим, дети устали… — распорядилась женщина. — Спасибо, сеньора, жду вас завтра… Бегите… — обратилась она к старшим детям. — И слушайте учителя Абдуллаха!

Дети радостно выскочили из зала, а Баязеда забрала служанка.

Роксолана перешла в другой зал, где вместе с Ахмед-пашой стала обсуждать макет имарета и других зданий возле Авретбазара. Султанша вникала во все детали. С уважением и удивлением смотрел на нее строитель. Именно сюда евнух принес на подносе бумаги. Роксолана тут же сломала печать — письмо было от Сулеймана. Пробежала глазами, выпрямилась гордо и сказала Ахмед-паше:

— Войско султана взяло Будапешт! Пусть весь Стамбул, вся страна знает об этой прекрасной победе! Я хочу раздать милостыню!

Когда, в окружении охраны, раздавала милостыню бедным людям, произошло почти чудо. Какая-то старушка, в убогой украинской одежде, прорвалась между лошадей янычар, с плачем и с монетой — милостыней в руке: — «Настенька, дитя мое! — возле лектики султанши упала.

А молодая султанша громко вскрикнула, спрыгнула с носилок в дорогих одеждах, в пыли на коленях перед матерью стояла, руки ей целовала… Молчала толпа, еще никогда не видела подобного, в который раз растерялась охрана, невозможно было предвидеть поступки странной султанши.

Посадила Роксолана мать в лектику и, молча обнявшись, обе плакали по дороге во дворец…

А во дворце, в прекрасных палатах Роксолана расспрашивала чисто убранную, смертельно уставшую, недоумевающую, но счастливую мать:

— Как же вы, мама, меня нашли?

— Потому что два еврейских купца со Львова, узнали о тебе, сюда меня привезли… — с трудом рассказывала мать. От путешествия и радости болело ее сердце. — Спасибо им. Хорошие они люди.

— Я их щедро награжу… И не только дукатами. Ко мне уже приходили послы из Иерусалима, просили облегчить доступ к их святыне, Стене плача… Поэтому клянусь, мама, что или я, или мои сыновья подарят еврейскому народу их святыню. — твердо сказала Роксолана.

— А как же ты, дочка, замуж за чужую веру вышла?.. умер отец. Не выдержал такого стыда… Грех это большой, доченька… — качала головой мать.

— Бедный отец… Знаю, что грех… — залилась слезами Роксолана. — Да полюбила я мужа своего превыше всего…

Помолчала матушка, затем снова спросила:

— А как же ты живешь с другими его женщинами… У вас же здесь гаремы… Ой, стыд какой… — жаловалась снова седая матушка.

— Он мне верен, как и я ему… — ласково объяснила Роксолана. — Потому что это султан не такой, какие были к до него… Он мудрый и порядочный человек.

— Мудрый и порядочный? Так что же он землю своей жены опустошает? Замучили нас татары. Опять Рогатин сожгли, всех перебили… А когда была в Перекопе, там жид один на таможне все удивлялся; столько людей вывезли из Украины — неужели кто-то остался? А вчера мои купцы говорили, что турки готовят самый большой поход на Украину… Зальют кровью нас, мы исчезнем с лица земли.

— Это не султан готовит, то визирь Ахмед-паша и янычары, над которыми он поставлен… — волновалась Роксолана. — Славянские земли для турок — это земли неверных, и война с ними — это священная война… Неужели Рогатин снова сожгли?

— Правда, дочка, правда… — жаловалась старушка. — Где же внуки?

— Сейчас их принесут… — сказала Султанша. — А какова судьба Степана моего? Его тогда захватили татары?

— Нет, спасся… — мать рассматривала пышные покои. — Собрал денег, поехал в Каффу тебя выкупать, и пропал. Не знаем, что с ним, жив ли…

Вздохнула Роксолана… Мать обратила внимание на вышивки с родными узорами, хотела что-то спросить, и вдруг начала задыхаться, ей стало плохо.

…Странная была эта могила с крестом на мусульманском кладбище. Сулейман, вернувшийся из похода, стоял рядом с Роксоланой, одетой в черное. Положила на холмик земли свою вышиванку.

Молчали. Сулейман переживал горе жены. Сказала Роксолана:

— Мать говорила, что татары совсем разорили Украину. Почти весь живой народ вывезли в рабство или истребили…

Внезапно упала на колени перед султаном:

— Перед могилой матери заклинаю тебя, властелин мира — не ходи на Украину! Дай моей бедной родине подняться! Я умоляю тебя! Дай слово мне!

Долго молчал Сулейман, играл желваками. А потом поднял Роксолану и тихо сказал:

— Султан Сулейман не станет сражаться с твоей Украиной. И никогда больше не становись на колени. Ты — турецкая султанша!

Селим и Баязед играли в полосе прибоя под присмотром слуг во главе с Хассаном, а Роксолана сидела под накидкой, писала стихи. Здесь ее нашел строгий Ахмед-паша:

— Позволь мне, о, султанша Хюррем, поговорить с тобой. Ибо другого раза может и не быть.

Роксолана оторвалась от своего занятии и внимательно посмотрела на визиря:

— Я слушаю тебя.

— Я знал Сулеймана еще мальчиком, я его воспитывал. Никогда еще Турция не имела такого достойного султана. Он создан для великих дел. Но ему мешает их совершать одна женщина… Я много терпел, когда эта женщина пренебрегала нашими обычаями, стала открывать лицо, принимать у себя мужчин, заниматься строительством, затем отделила гарем…

— Кто же это такая? — весело рассмеялась Роксолана. — Как она посмела?

— Мы долго терпели это. Но не можем терпеть больше вмешательства этой женщины в государственные дела. Негоже женщине решать с какой страной воевать султану.

Роксолана молчала. Визир продолжил, сверля ее ненавидящим взглядом:

— А еще хочу напомнить этой женщине, что судьба ее детей в наших руках.

— Ты имеешь в виду, что вы убьете моих детей, когда Мустафа сядет на трон? Но для этого надо, чтобы Сулейман… чтобы его не стало… Ты угрожаешь мне смертью моего мужа? И не боишься? — Роксолана побледнела.

Визирь помолчал, презрительно глядя на женщину и продолжал:

— Я не боюсь ничего. Люблю султана больше тебя, потому что никогда его не предавал, как ты. Завещание Фатиха не отменить. Совет улемов все равно оставит в живых одного старшего сына, когда он сядет на престол… Но это в будущем. А я имею в виду день сегодняшний. Гнев Падишаха и улемов будет безмерный, когда они узнают, что твои дети крещены в христианскую веру! Никто их не спасет!

— Это клевета! — вскочила Роксолана. — Баязеда я не…

— А Селима? — спокойно спросил визирь.

— Не помню… Я была тогда в родовой горячке, немного стало легче… Кто тебе это сказал? — остолбенела от сильнейшего страха за своего сына.

Визирь помолчал. Роксолана взглянула на берег, где черный евнух неоднократно бросал взгляды в их сторону.

— Хассан? — догадалась Роксолана. — Этот подлый трус…

— Я не хочу причинять боль моему повелителю. — сказал визирь. — Хассану я дал деньги за молчание, и я буду молчать, если ты не станешь вмешиваться в государственные дела.

Роксолана на мгновение задумалась. Еще раз взглянула на берег моря, на Хассана и слуг, которые были его людьми… Приняла решение и мгновенно успокоилась. Сказала холодно:

— Хорошо. Нет другого выхода.

Позвала детей и пошла в палаты.

Султан проводил Совет Дивана, когда послышался какой-то шум у двери. Все удивленно прислушивались. А за дверью стояла Роксолана с детьми и янычары. Ага охранников стоял перед дверью и смущенно говорил:

— О, Радостная Мать принцев! Сюда нельзя женщинам! Еще ни одна сюда не ступала… Падишах занят судейскими делами. Я не могу его беспокоить!

— Я тоже хочу суда! — крикнула. — Над разбойниками, бесчинствующими в палате Падишаха! — Сказала твердо, подходя к двери. Ага стал на колени перед ней. Вошла в судейский зал со слезами, но так твердо, будто сама собиралась в нем судить. Вошла и закричала:

— Спаси детей своих! Я боюсь возвращаться в гарем!

Султан встал с престола.

— Что это? — спросил громко и пальцем дал знак всем, чтобы покинули зал. Смущенные достойники выходили, оглядываясь, как на чудо.

— Что случилось? — спросил обеспокоенный Султан. — Кто-то сделал зло тебе или детям? — гнев уже появился в глазах.

— Нашим детям! — целовала их и обливала слезами.

— Кто посмел? — тихо спросил султан, наблюдая за сыновьями.

— Ахмед — паша!

— Мой визирь Ахмед-паша? Это же достойный человек… он вырастил меня… Не может быть!

— Ты мне не веришь? — закричала жена. Дети расплакались.

— Что же он сделал? Что? — спросил султан. Бледная, но решительная Роксолана бросила:

— Потребовал, чтобы я не вмешивалась в твои дела… Иначе…

— Как это потребовал? Иначе что?

— Что откроет перед людьми и тобой…

— Что откроет? — прервал ее в возмущении.

— Что я окрестила твоих сыновей, — взорвалась. — И их казнят.

— Окрестила?..

— Нет, это выдумка! Это ничтожная клевета Ахмед — паши и подкупленного ним Хассана!

Он вздохнул.

— Я знаю, что он против тебя… Но чтобы дойти до такого… это вызвало бы бунт янычар — покачал головой. — Оба преступника должны умереть. Только справедливость требует их выслушать!

Роксолана встала и сказала:

— Делай судейское дело твое!

Склонилась так, как человек, имеющий полную правду за собой и не боится приговора.

— Стража! — грозно крикнул султан. — Немедленно посадить Ахмед-пашу и Хассана!

…Когда Роксолана шла по коридору, видела, как вели обезумевшего от страха Хассана в тюрьму. Он все время кричал от ужаса:

— Все неправда! Великий визирь Ахмед — паша велел мне так говорить! И обещал за это много денег! И дом в Скутаре! А это все неправда, что я говорил!

Роксолана слышала это и едва заметно улыбнулась. А визиря встретила, когда выходила через ворота Джеляд-Одаси. Ахмед — паша шел твердым шагом, не удостоив взглядом Роксолану. Она посмотрела ему вслед и подозвала к себе предводителя немых-дельсизов. Дала черный шелковый шнур и показала кивком на визиря. А после того, как вышла из ворот и ворота за ней закрылись, услышала сдавленный крик…

Не дрогнула. Не чувствовала никакой вины, потому что защищала детей.

Вечером была в своих покоях с детьми. Молилась Аллаху, рядом с кадильницей, в нежных клубах дыма. Прислушивалась к каким-то глухим звукам.

В молитве и застал ее озабоченный Сулейман.

— Что это за звуки такие? — спросила его Роксолана.

— Янычары бесчинствуют… — сказал Сулейман. — Как узнали, что Ахмед — пашу казнили, и еще и без заслушивания… Как ты могла это сделать?

— Он посмел грозить детям твоим! — сверкнула глазами Роксолана. — Но у тебя есть Хассан!

— Я его допросил, — сказал султан. — он все сказал. — И внимательно посмотрел на жену.

— Что сказал? — спросила спокойно.

— Ахмед — паша приказал ему оклеветать тебя и денег дал…

— Где сейчас Хассан?

— На дне Босфора…

Странные звуки приближались. Уже можно было услышать удары в барабан во что-то железное, рев голосов, виднелось зарево от факелов… Сулейман подошел к окну, в которое был виден пожар, клубы дыма. Роксолана бросилась к перепуганным детям.

В дверь постучали. Вошел обеспокоенный евнух, упал на колени перед султаном:

— Мой государь! Охрана передает, что янычары приближаются. Взбунтовалась почти вся казарма, требуют выдать им султаншу Роксолану. И чтобы великий султан вел их на войну с неверными.

— Требуют выдать Роксолану? — вскочил как лев султан. — Оружие мне! Передайте янычарам, что я выйду к ним. — Затем обернулся к жене: — Не бойся ничего. Чтобы не случилось, сюда они не придут. Не посмеют. Я пришлю сюда Мустафу.

И стремительно вышел. Роксолана со страхом смотрела в окно.

Султан один, без охраны, ехал на белом скакуне, покрытом зеленым флагом, прямо в центр дворцовой площади. Там горели костры, и в клубах дыма можно было опознать массы людей. Янычары били в барабаны, били в медные котлы и ревели как шайтаны. Можно было услышать в этом водовороте:

— Эта проклятая Роксолана нашего султана сглазила!

— Колдунья!

— Нам не платили уже год!

— Скот лучше живет!

— Веди нас на Украину!

— Отдай Роксолану по-хорошему!

— Все сожжем!

— Где наш Ахмед-паша?

— Где царевич Мустафа?

Доскакав до центра султан спешился, поднял руку. Все стихло. И направили на султана сабли и копья. А Падишах тихо и спокойно сказал:

— Со всеми говорить не могу. Пусть выступят три проводники!

Сразу же выступили три бывалых аги и стали внутри круга из мечей.

Затянулось молчание. Вдруг Падишах, не сказав ни слова, молниеносным движением руки выхватил саблю и тремя ударами на месте зарубил всех троих так скоро, что никто и не опомниться не успел.

Вскрикнул толпа…

В покоях Роксоланы находился и Мустафа в полном облачении царевича. Он успокаивал, как мог, младшего Баязеда. Женщина смотрела на зарево ночи, прислушивалась к неожиданно наступившей тишине, а затем снова все наполнилось криками.

И снова в покои вбежал, уже не стуча, испуганный евнух:

— О султанша! Говорят, что нашего повелителя убили!

Затем упал на колени перед малым Мустафой:

— Теперь вы, о божественный Мустафа, наш султан!

Янычары, которые любят вас и уважают, величают вас! Они требуют выдать им Роксолану Хюррем и ее детей. Иначе всех нас… И все здесь сожгут… Что делать?

— Вон, собака! — крикнул на него Мустафа, и вышел перед Роксоланой, вытащив свою маленькую саблю.

Роксолана была испугана насмерть. Судорожно прижимая детей она странно посмотрела на мальчика, стоявшего перед ней, прислушивающегося к шагам в коридоре. А они приближались, как и возбужденные голоса людей.

Дверь распахнулась и на пороге появился Сулейман, весь окровавленный. Бросился к Роксолане и детям.

— Все позади! — сказал султан. — Они бросили оружие и вымаливают прощения…

… Сидели вдвоем на берегу неспокойного моря. Догорали костры, стихала ночь.

— Что ты сделаешь с ними? — спросила Роксолана.

— Передам в военный суд. Все они будут преданы смерти. Можно помиловать преступника и даже убийцу, но нельзя помиловать однажды взбунтовавшееся войско. Их трупы бросят собакам.

— Это жестоко, Сулейман!

— Но справедливо. Народ, который смилуется над мятежниками, восставшими против власти, данной самим Аллахом, сам будет истерзан голодными псами.

Роксолана закрыла лицо ладонями:

— Сегодня самый страшный день в моей жизни. Знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что я сегодня увидела будущее своих детей. Как только Мустафа займет престол, моих детей задушат? — Голос ее срывался. — Отмени закон Фатиха!

Султан обнял ее:

— Этого не могу сделать… Ведь это решает совет улемов после смерти султана. Но пока я жив, не бойся за детей.

Роксолана выпрямилась и сказала резко:

— Ты бездушный и жестокий! Ты считаешь себя центром мира! Думаешь, все исчезнет после твоей смерти? Но дети останутся! Зачем я их рожала?

В свою очередь выпрямился и Сулейман. Он сухо произнес:

— Разве можно так говорить с Султаном? Султан думает о судьбе государства. Должно быть несколько наследников, потому что есть болезни, несчастные случаи… А когда выбирают на престол старшего из выживших, тогда остальные отправляются в царство вечного блаженства… Такая судьба у сыновей султана. Мектуб — так заведено… Иначе брат пойдет на брата, и войны уничтожат государство… Понимаешь? Прискорбно, что ты думаешь о детях больше, чем о муже. Потому что дети умирают, рождаются, а муж один. Тем более, если он султан.

Роксолана смотрела на него с удивлением, как будто впервые открыла в нем что-то невиданное. Затем отвернулась, устремив взор на море.

Молчала. Темнело море, бесконечное и загадочное.

Волны раз за разом разбивались о берег, распадаясь белой пеной.

Впервые за много лет Роксолана и Сулейман сидели рядом отстраненно. Каждый думал о своем. Наконец женщина сказала:

— Позволь мне осуществить паломничество в святой земле, в Мекку, хочу помолиться перед гробом Пророка. Поблагодарить его за сегодняшнее твое спасение, за твое мужество. Хочу испросить прощения за мои грехи, которые были и еще, может, будут…

Султан взвесил ее слова и холодно ответил:

— Это мудро. Ненужные разговоры о тебе утихнут. Все правоверные будут хвалить ум и благочестие твое.

— Я хочу взять с собой своих детей, Мустафу. Пусть будут ближе к Пророку.

— Храни их… Это очень тяжелое и опасное путешествие, через пустыни и горы. Там и разбойники, и звери дикие. Я тебе дам хорошую охрану.

Разговаривали, не глядя друг на друга. Море разбивалось у их ног.

Горы, выжженные вулканическим огнем, возносились к небу. Каменная пустыня дышала жаром. Впереди шел бедуин в белом бурнусе, за ним Роксолана, Мустафа, охрана. Люди были истощены, на женщине разорванная одежда, но она упорно шла в гору.

Вечером на каменном плато разбили лагерь. Уставшие люди, кроме стражи, спали, а Роксолана сидела, глядя на тревожно-кровавый закат. Затем перевела взгляд на спящего Мустафу.

Наступала ночь. А утром Роксолана, с черными кругами под глазами из-за бессонной ночи, сказала Ази янычаров:

— Я хочу подняться на вершину этой святой горы. Помолиться. А вы оставайтесь здесь.

Упал на колени мужественный воин:

Помилуйте, могущественная султанша Роксолана Хюррем, великий султан приказал сопровождать вас повсюду… И вы, к тому же, устали… Не лучше ли вернуться в лагерь, где вас ждут дети…

Но Роксолана была непреклонна:

— Здесь уже недалеко.

Когда она отошла достаточно далеко, Мустафа вскочил на ноги и бросился за ней. Дорогу ему хотел преградить ага, но ловкий царевич выскользнул из его объятий и гневно крикнул:

— Как ты смеешь! Я пойду с Роксоланой! А вам приказываю ждать нас здесь!

Султанша остановилась и молча ждала мальчика. Стражник низко склонил голову перед наследником престола…

Когда карабкались на вершину по едва заметной тропинке, Роксолана все время поглядывала на мальчика, который ловко поднимался, цепляясь за острые камни.

Над ними висело небо, выцвевшее от жары. Кружил орел. Под ними раскинулись дикие скалы самых разнообразных форм и цветов — как будто бы какой-то гигантский скульптор создал здесь образ первозданного хаоса.

Все ближе к вершине… Вдруг побледневшая Роксолана — оступилась и сдвинула камень, который ударил по руке мальчика. Он закричал, потерял равновесие и покатился к краю пропасти. Но в последний момент вцепился одной рукой за острый камень. Вторая его рука и ноги скользили по гладкой скале, не найдя опоры.

— Роксолана… — крикнул. — Рокси…

А султанша стояла наверху, не двигаясь. Секунды превратились в вечность. Закрыла глаза. На ее лице отражалась страшная борьба, которая происходила в душе… Она с трудом открыла глаза — в них было выражение смертельной муки.

— Помо… — кричал мальчик, не имея возможности вскарабкаться на плато. Камень под его рукой качнулся…

Посмотрел на Роксолану — глаза их встретились. Вздрогнула. Она бросилась к Мустафе, в последний момент схватила его, притянула к себе. Обняла, прижала к груди…

Когда спустилась вниз, спросила бедуина-проводника:

— На этой горе живет дервиш, который предсказывал появление султанши Мисафир. Где его найти?..

Шла по каменистой тропке к дервишу одна. Вечерело… Божий старец молился в своей пещере, посреди которой горел костер. Седые волосы Дервиша доставали до ног, а запущенные ногти были похожи на когти орла. Поздоровалась с ним и спросила, опустив глаза как молельщица:

— Ты, Божий старец, лечишь больное тело и больную голову? Ты пророчишь будущее?

Старец подошел, пристально посмотрел на нее, в ее глаза.

Мир закружился перед Роксоланой… Очнулась, когда уже сидела на каменной скамье, а старец что-то бросал в костер.

— Ты знаешь, кто я, — тихо спросила его Роксолана.

— Знаю, о, султанша Мисафир… Ты самая могущественная из женщин мира.

— Знаешь, что мучает меня, рвет мое сердце?

— Знаю, дочь моя.

— Так скажи мне… Что будет с детьми моими?.. Или Мустафа, сын Сулеймана, сядет на престол отца и деда своего?

Лицо старца омрачилось. Бросил в огонь еще какие-то зернышки:

— Смотри сюда…

В белых клубах дыма, в отблесках огня стали появляться перед Роксоланой смутные видения, какие-то контуры предметов, людей…

И слышит голос Роксолана, или старца, или кого-то другого, слова которого, эхом повторяются в ее голове:

— Мустафа… сын Сулеймана… законный наследник его… не сядет на престоле… отца и деда своего!..

— Почему? — слышит Роксолана свой голос.

— Убьет его могучая Султанша Мисафир!

Роксолана потеряла сознание. Придя в себя, спросила:

— Как?

— Рукой мужа своего… и отца Мустафы…

— Ты знаешь ее план? — закричала Роксолана с суеверным страхом.

И видит она Мустафу, взрослого, мужчину средних лет, налитого мужской красотой… Ученого, который пишет какие-то письма… Сулеймана, постаревшего, седого, показывающий эти письма сыну…

— Вижу, вижу, дитя мое… Идут годы… Вижу царевича Мустафу… его обвинят в заговоре против отца… обвинят в том, что он захотел занять престол… вижу ученого… который подкуплен султаншей Мисафир… подделывает письма невинного Мустафы… подделывает так искусно, что и сам Мустафа… не смог перед отцом… отличить свои письма от поддельных. И погибает Мустафа смертью невинного…

Смотрел на Роксолану странный старец, глаза которого блестели в экстазе, и что-то шептал. Увидела Роксолана, как в присутствии Сулеймана немые палачи дильсизы накинули на шею Мустафы черный шелковый шнурок и задушили сына на глазах у отца…

Тяжело переживал эту казнь Сулейман… Повернулся к Роксолане, и глядел в ее душу.

А голос продолжал дальше:

— А сядет на престол сын Мисафир Селим… Его младший брат Баязед будет уничтожен… А потом станет султаном внук Мисафир Мурад… и по его приказу его задушат девять его братьев…

В клубах дыма шел к Роксолане ее муж Сулейман, протягивая к ней руки, словно умоляя о чем-то…

— Когда погибнет невинный Мустафа, тогда начнется раздор в государстве Османов… И медленно погаснет его величие…

Встала Роксолана. Долго молчала, приходя в себя. Бледная, как береза, окутанная снегом.

Молчала долго, глядя на огонь. Сказала тихо:

— От любви не смогла спастись… А смогу ли я спастись от судьбы?

Медленно вышла из пещеры. Постарела сразу на десять лет.

Когда садилось солнце за облака, сотворила вечернюю молитву. Рядом с ней — Мустафа, Селим, Баязед. Поодаль — слуги.

Сидели на горе, на каменном плато, на молитвенных ковриках, лицом к Мекке.

Перед ней расстилалось полмира, которым она повелевала.

Перед ней расстилались века. Она была их властительницей.

Перед ней расстелилась судьба, но она не была ее владычицей.

«Аллаху Акбар! Ла иллаха ил Аллах! Ва Магомет расул Аллах», — шептали ее губы, но душа ее произносила другую молитву. И видела она родную Украину, Рогатин, церквушку с крестом, и лик Богородицы…

Как живая, смотрела на Роксолану Божья мать, держа в своих руках младенца, и не ведомо было, что именно в ее печальных понимающих глазах — осуждение или прощение…

А побратим отца, плотный, словно из дубового корневища вытесанный казак из Канева, дядя Максим, добавил к своим прежним словам:

— Может, отец, еще и посватаемся. У меня же двое сыновей. Один в Сечи, второй — оружейником в Киеве, на Подоле…

— А как же! — воскликнул отец и подмигнул в сторону еще одного гостя — Эрнста Тынского, молодого удалого сотника из Бережан. Эрнст служил в армии венгерского короля и недавно познакомился с отцом Иоанном, когда приезжал в Рогатин по служебным делам. Теперь Тыинской — частый гость. Вот и сейчас его конь на привязи у плетня, а шляхтич сидит за столом в пестрой, расшитой золотом венгерке и при сабле. Лисовский понимает причину прихода: Настя. Но отца Ивана совсем не интересует жених-католик, поэтому он так охотно одобрил слова своего побратима Максима. И хотя Эрнст покраснел, заерзал на скамье, Лисовский поднял чарку с крепким медом:

— Можно и выпить за такую оказию.

— Конечно! — властно крикнула мать. — Девушке шестнадцатый годок, а они уже продают ее! Слава Богу, дождалась помощи, стану я ее куда-то отдавать. В Рогатине полно женихов, зачем мне этот Киев или Запорожье…

Мужчины только переглянулись после этой бойкой тирады.

— Не кричи, старая, — нежно сказал Лещинский. — Поблагодарим Бога за то, что послал нам такую девушку, здоровую трудолюбивую.

— Еще и вежливую, — сказала крестная, — и добрую, как ясочка лесная.

— А еще и умная, — добавил басом костлявый отец Петр, сидевший скромненько в конце стола. Отец Петр — священник в старейшей в Рогатине деревянной церкви, стоявшей неподалеку от каменного храма, где служит Лисовской. Отец Петр, помимо всего прочего, ведет школу в Рогатине, учит детей украинскому, польскому, латинскому языкам, сам преподает географию, риторику и математику. Настя Лисовская — лучшая его ученица, и старик решил также добавить словечко, любуясь лицом своей воспитанницы.

А Настя действительно как картинка. Огромные карие глаза, а над ними, как черные молнии, — тонкие брови. «Одна бровь стоит вола», — ввернул дядя Максим. Нежный румянец, белое личико, тяжелая русая коса ложится на плечо. А еще — вышитая сорочка, красивое ожерелье, узорчатая плахта и чистые белые босые ноги.

— Неси, дочка, — мягко приказала мать. Настя шагнула и замерла: где-то в конце улицы послышался отчаянный крик, неожиданный и тревожный во время праздника.

За столом беспокойно переглянулись. Только отец будто ничего не слышал — наливал мед в деревянные чарки. Переодетый после службы в вышиванку, малиновые шаровары, он был нарядный и веселый: радовался, что вернулся из походов живым, основательно вспахал поле, засеял пшеницей и ячменем, тем временем прошли обильные — к урожаю — дожди; он закончит жатву и начнет со своими прихожанами укреплять Рогатин каменной стеной, а нынче приятно посидеть среди родных под грушей, которую неизвестно кто посадил — дед или прадед.

А с улицы доносился конский топот, и совсем близко, сразу за забором, тонкий испуганный голос прокричал:

— Татары! Татары!

По улице на коне, вихрем, промчался мальчик-пастушок, он-то и выкрикивал эти страшные слова. За ним летел табун, который хлопцы водили на ночь. Напуганные, неожиданно одичавшие лошади пуще возвестили о беде, чем крик мальчика.

Настя окаменела с миской яблок в руках.

— Матерь Божья! — воскликнула одна из женщин.

А отец, несмотря на грузное телосложение, мгновенно оказался в доме и через мгновение выскочил с саблей и мушкетом, который сразу перехватил гость из Канева.

— Пан отец!.. — осадил взмыленную лошадь соседский мальчик Ваня, который пас и лошадей Лисовских. — Орда… с Веселой рощи. Стадо отобрали, а мы с лошадьми убежали…

Во двор вбегали лошади. Их перехватывали Трофим, отец.

На церкви зазвонили колокола — тревожно, громко, часто.

— Трофим, седлай!

Заголосили женщины. Залаяли собаки. Заржали лошади. Поблек праздничный день.

Дядя из Канева уже на коне, на улице.

Бегут люди; матери с детьми. Забегают во двор к священнику, умоляюще смотрят на своего духовного отца.

— В храм, старики! — властно говорит отец Иван. — Девчата и хлопцы — в овраг! Тихо там сидите! С детьми — в храм… Жена, Настя, — в овраг… Мужчины, к оружию… За мной…

В руке Лисовского — сабля. Он уже на коне, гарцует по подворью. Глаза его горят победой.

— Быстро, люди! Но не тащите свои рядна… души спасайте. Скорее, девчата! Задержим, пока вы укроетесь… Старики, не бегите за молодыми, вы отстанете и приведете с собой татар в овраг!.. Детей не берите туда: будут плакать — басурмане услышат!.. Настя!

А она все еще стояла как каменная. Мать схватила ее за руку, миска полетела в траву, большие квашеные яблоки рассыпались по красной смородине.

— Беги в лес, дочка!

— А вы, мама?

— А я… не побегу… буду в храме.

— И я с вами… Нет, только с вами!

По улице проскакал конь шляхтича Эрнста Тынского и быстро помчался на запад.

— Сбежал, трясогузка! — яростно сверкнул глазами Лисовской. — Я хотел через него передать… Трофим! — позвал сына. — Быстро огородами к дядьке Свириду. И — в Теребовлю с ним. Там казацкая часть. Да и пусть они на помощь позовут польский отряд из Тернополя. Понял? Лети, сынок, Бог в помощь, и… прощай.

Трофим на добром коне исчез в зарослях сада.

Люди бежали в церковь. У входа стоял дьяк в черной рясе с иконой в руках — стоял неподвижно, словно ждал конца света.

Староста на колокольне вовсю звонил в колокола.

— Оберегай, отец Феодосий, храм иконой, а мы — саблей! — Крикнул Лисовской дьяку и повел немногочисленный отряд вооруженных рогатинцев туда, откуда уже поднимался к небу черный столб дыма.

— Отец! — воскликнула Настя, но толпа затолкала ее внутрь церкви, где горели свечи, а из темных стен успокаивающе смотрели на людей святые.

Настя смотрела на все невидящими глазами, она была потрясена и поражена, пока еще не пришла в себя. Мать, вся в слезах, потянула дочь за руку:

— Сюда, доченька… Горе… Становись на колени… Помолимся Господу — он защитит и отведет.

В углах церкви женщины прижимали к груди младенцев, неистово молились старушки: церковь наполнилась людским гомоном. Так прошел какой-то час. Вдруг, будто ветер подул: прибежали мальчики из своих хат:

— Горит церковь отца Петра…

— Отец Петр не выходит из нее…

— Татары на соседней улице…

— Наши их косят, секут, а те лезут… — громче, отчаяннее произносились молитвы. И вдруг истошный крик женщины у входа.

Тяжелый топот ног снаружи. Пах! — Стрела впилась прямо в темно — восковой лоб Николая — угодника… Гортанные чужие крики, как собачий лай…

— Татары!

— А-а-а!

Они ворвались в церковь, как голодные волки. Ворвались хищные, злые. С кривыми саблями, окровавленными ножами. Грязные, пыльные лица. Засаленные косматые островерхие шапки. Дикие взгляды налитых кровью глаз. Ловцы людей. Снуют. Схватили одну женщину, вторую… Швырнули младенца о каменный столб — и всех взбудоражил сумасшедший крик матери. Полилась кровь по холодному полу, брызнула на стены, иконы.

Церковь превратилась в страшный ад. Только святые угодники безразлично наблюдали за дикой резней.

Согласно своим страшным обычаем, татары уничтожали младенцев, маленьких детей, а девушек, молодых женщин, подростков хватали, связывали вместе.

Скрутили руки и Насте. Она совсем близко увидела щелочки красных нечеловеческих глаз. Мать бросилась защищать дочь, укусила вонючую руку татарина, который взвыл от боли. Над матерью блеснул нож.

— Мама! Мамочка!..

Лежит мать, истекает кровью, что-то шепчет. Слышит Настя:

— Доченька… хотя бы руками задуши бусурмана.

А Настю несут. По крови… по детским тельцам… Воздух дрожит от неистового, сумасшедшего крика матерей. На улице, перед входом в церковь, Настя увидела дьяка… Лежит он с прижатой к груди иконой — лежит без головы. Настю бросают на траву. И тотчас раздается чей-то властный окрик. Девушку отпускают. Перед ней на белом коне какой-то татарин в чистой шелковой желтой одежде, белой мохнатой шапке. Клинообразная рыжая бородка, широкие скулы. Прищуренные глаза жадно разглядывают ее. Улыбнулся. Не по-человечески, хищно. Прищелкнул языком. И махнул рукой. Насте скрутили руки, бросили на подводу. На какие-то узлы, на украденные украинские ковры. Повезли.

А вокруг горит село. По садам, сараям шныряют вороватые фигуры с ножами. Крики, стенания. На улице — трупы татар. И хлопцы наши с саблями и цепями лежат. И у целой горы бусурманских трупов — малиновые шаровары, вышиванка — уже не белая, а красная… Руки раскинул, ниц лежит…

— Отец! — затрепыхалась в веревках Настя. — Родненький мой… Встаньте, посмотрите… На кого же покинули меня?.. Добрый мой батюшка…

Молчит отец Иван. Лежит, порубленный, прислонил ухо к земле. Будто прислушивается к стону земли.

Степи. Безграничные, зеленые, ароматные от трав и цветов. Орлы в чистом голубом небе. Свист сусликов.

Но не радует степная красота Настю Лисовскую, ее односельчан. Их гонят огромной толпой, гонят вместе со скотиной.

Девушки, женщины, связанные канатами парни, мужчины в колодках, и вокруг на лошадях — всадники в косматых шапках, с грязными, обгоревшими на солнце, чужеземными лицами. Тяжело скрипят телеги, наполненные украинскими сундуками, словно в такт гнетущей мелодии:

Рыжебородый не позволяет Насте идти пешком. Она — на телеге. В тени грязной халабуды. Настя пытается спрыгнуть в толпу, ей стыдно сидеть на телеге, когда все односельчане сбили в кровь ноги, но старый татарин силой удерживает ее, грозит кнутом.

Не трогают ее вечерами, когда хищные ордынцы целыми группами тащат рогатинских девушек в высокую траву. Тогда она закрывает уши, чтобы не слышать отчаянных воплей, жалобных девичьих криков.

— Мама, мама, за что такое наказание? Что со мной будет дальше? — рыдает под навесом Настя.

Иногда ей кажется, что все это страшный сон, что вот-вот он кончится, и она, Настя, снова окажется на своем зеленом дворе, а за столом под грушей сидят отец, мать, Трофим, и дядька Максим рассказывает о ее счастливой жизни, о невесте, и кукушка в саду предскажет всем долгие годы…

Нет, не сон. А отца у нее уже нет. И матери тоже. Остались там, в родном селе, порубленные, посеченные, их похоронят люди, которые придут из соседних сел. Или из Теребовли, куда, видели односельчане, все-таки поскакали Трофим и дядько Свирид. Поэтому, все ждут, то и дело оглядываются: нет ли погони? Не слышен ли топот казацких лошадей? Но чем дальше, тем меньше надежды…

В то воскресенье, ограбив и разорив деревню в праздник Троицы, захватив богатый ясырь и догнав нескольких беглецов возле оврага, погнали татары всех из Рогатина на юг. К ним присоединились еще два отряда, которые грабили соседние села. Остановились на ночь в каком-то лесу, и отдохнуть не пришлось, потому что среди татар поднялся шум — рядом казаки. Бросили ордынцы большую часть скота — трусцой погнали людей и привязанных к телегам коров и лошадей. Гнали, гнали и гнали. Тарахтели подводы, падали на землю сундуки с награбленным добром — его уже не поднимали, — а того, кто громко кричал, тут же пронизывали копьем. Потом весь день скрывались в роще у самого Днестра и снова — петляли, бежали, подгоняемые палками люди, пока не оказались в степях. Уже здесь Настя, которая до сих пор лежала связанная на телеге, увидела в группе свою крестную мать и казака из Канева. На стоянках в степи всех мучила жажда, — Настя приносила своим кувшин, полный холодной воды, которую ей давал сам рыжебородый. Крестная мать из упитанной черноволосой женщины превратилась в засушенную старуху. Дядьку из Канева сильно избили. Настя промыла ему раны, перевязала голову лентами со своей рубашки.

— Вот так погостил! — бушевал дядько Максим. — Вот высватал ясочку для своих сыновей.

— Где же наши? — горько вздохнул дядька, глядя на горизонт. — Где же наш гетман Ружинский, с которым я и твой отец, царство ему небесное, били Мелик-Гирея под Белгородом в позапрошлом году, когда бусурманский хан убежал от нас? Где же казаки? И не знают, пожалуй, в Сечи, что татары вытворяют. Не могут, изверги, Сечь укусить, большую Украину, так по окрестностям шныряют, как разбойники! Видишь: откусят и — бежать! Ворюги! Еще и выбрали день — Троицу, когда весь православный мир пьет-гуляет! Эх, вырваться бы мне на волю, я бы отплатил и за Ивана, и за всех.

— Что с нами будет? — шепчет Настя. — Куда нас ведут?

— В Крым, дочь. Продавать нас, как быдло. А потом прикуют цепями к веслам на галерах. Станем рабами вечно. А тебя, доченька, купит в жены какой-то старый хан…

— Ой, никогда! Я покончу с собой, но этого не будет!

— Не бери грех на душу, Настя. Ничего не поделаешь. Не уберегли мы околицу вашу. Так случилось. Главное: не забывай Украину. А когда станешь женой, или служанкой, или рабыней у хана или еще у какого-нибудь ирода, будь они прокляты, не забывай, дочка, кто ты и откуда. Помни, что в татарских темницах много наших казаков гибнут, от ночи и до ночи умирают на тяжелой работе. И если ты, зоренька, окликнешь их на родном языке, для них это будет большим счастьем. А еще если ты, служанка, или рабыня, или жена, ключи украдешь и выпустишь казаков на свободу, тогда уже тебе почет вовек. Но когда еще и задушишь собственными руками какого-нибудь бусурмана, тогда тебя Бог не забудет. Только сама не обусурманься, доченька. Осиротела ты, но не совсем: не забывай веру свою, язык родной, — дома его не замечаешь, этот язык, а на чужбине он как отец, и мать, и вся Украина.

Серьезно задумалась Настя над этими словами, вспомнила материнское: «Хотя бы руками задуши бусурмана».

…Гортанные возгласы, хлопки кнутов быстро поднимают людей и снова гонят их, гонят, гонят. Сидит Настя в шалаше, а слова дядьки Максима не идут из головы. И еще перед глазами мать, отец и отец Петр, ее учитель. Односельчане рассказывают, что он встал возле церкви с саблей, не одного татарина зарубил, а когда загорелась церковь, в ней и сгорел. Не спасался и не убегал.

— Вечная вам память тебе, отец, — шепчет Настя.

Бредут люди. Красивые девушки — их красоту осквернили. Матери несут истощенных детей — из них потом вырастут янычары. Казаки — они поседеют на галерах и однажды исчезнут в морской пучине… Бредут и оглядываются. Не видно? Не слышно?

Нет, не видно. Не слышно.

Как-то вечером пленники увидели волны Днепра, стены небольшой крепости на берегу и огромный паром, на котором их должны перевезти в проклятую татарщину, как на тот свет. И тогда они оставили все надежды на спасение. Падали на колени, целовали родную землю, рвали полынь, засовывали под рубашки на память, плакали, рыдали:

— Прощай, мать-Украина!

— Прощай, мир крещеный!

— Прощай, белый свет!

А на рассвете появились казаки. Стали штурмовать крепость, уничтожать татарский гарнизон, и здесь, на стене, в коротком лютом бою погиб Трофим, так и не увидев родной сестры. До вечера пылала бусурманская крепость. Каждый закоулок осмотрели, но пленников нигде не было.

А Настя уже на шумном, крикливом страшном базаре в Кафе. Вот она, Кафа, о которой не раз рассказывал отец. Кафа, которой пугали детей в Украине.

Солнце палит с самого утра. С моря дует горячий соленый ветер. Кипит человеческое море. И что удивило Настю, среди ордынского гомона слышна украинская речь. Даже слепой кобзарь уселся в тени крепостной стены, тихо напевает казацкую думу.

Настя стоит под шелковицей. Ее продает сам рыжебородый. Его служанки искупали Настю, одели в шелковую магробу, что так красиво облегает ее стройный стан. Перед ней — целая толпа татар, каких-то смуглых чужаков в пестрых одеждах, все чмокают языками, рассматривают ее, что-то обсуждают с рыжебородым и сокрушенно покачивают головами, — наверное, слишком высокую цену запрашивает за нее проклятый татарин. А неподалеку — рогатинцы, ее односельчане. С ними обращаются грубо — щупают мышцы, осматривают зубы, крутят во все стороны. И вот уже крикнул Насте дядька Максим, окруженный чужаками в белых длинных одеждах:

— Прощай, Настя… Помни мои слова: не забывай веры своей, Украины и родной язык — он тут как голос с неба.

— Люди добрые, — поклонился дядько Максим рогатинцам, — может, кто вернется в Украину, передайте сыновьям в Сечь и в Киев, что их отец Максим Некора был продан в Сирию на галеры. Видимо, навсегда. Прощайте, земляки, и простите меня.

— Пусть Бог простит, — вздохнула площадь.

И только кобзарь сильнее затосковал, запричитал словами старой песни:

Ой, чужбина, чужбина, Почему здесь так студено? Нет ни ветров, нет ни морозов, А глаза мои полны слез…

А за Настю идет торг. Что-то азартно судачат татары и чужестранцы, спорят, теребят свои кошельки. Неожиданно все замолчали. Уважительно поклонились кому-то, — в сопровождении свиты на коне подъехал почтенный господин в дорогой одежде, белоснежной чалме, ярких сафьяновых сапогах. Кривая сабля играла на солнце драгоценными камнями. Лошадь гарцевала, разгоняя людей. «Богатый турок какой-то, — подумала Настя. — Недаром татары так прогибаются перед ним».

Действительно, все вокруг стали перешептываться: «Паша, ага». А он гордо глядел по сторонам, прищуривая глаза. Вот скользнул взглядом по Насте, потом еще раз посмотрел — и уже не отводил восхищенных, широко раскрытых глаз. Подъехал ближе, соскочил с коня. На красной морде рыжебородого появилась довольная улыбка: подъехал толковый купец.

Да, юность брала свое: ни страшное сиротство, ни адское горе, ни чужеземный город не стерли с нежного личика Насти нежного румянца. Не поблекли ее брови и сочные губы. Большие карие глаза смотрели на мир печально, и в этом тоже была своя прелесть. Настя немного похудела, но стала еще стройнее, гибче.

— О, Роксолана, — сказал, наконец, паша. Настя презрительно скривила губы — она слышала от отца, что украинских девушек турки зовут Роксоланами.

Паша протянул руку и кончиками пальцев дотронулся до Настиной щеки. Но она ударила его по руке, и все вокруг испуганно переглянулись, а рыжебородый почернел.

Богатый турок одобрительно кивнул головой.

— Добре, добре, — медленно произнес он украинские слова.

О чем-то спросил рыжебородого, потом кивнул кому-то — подошел золотоноша с большой шкатулкой, и в подол широкого халата татарина посыпалось золото. Быстро опустела шкатулка. Низко-низко склонился рыжебородый, как будто золото пригибало его к земле. А Настю мгновенно посадили на носилки, и черные, голые до пояса рабы понесли ее за пашой.

Над Кафой не затихала многоголосая суета.

«Нет, сейчас все прекратится. Я не поеду в проклятый Стамбул. Разве оттуда можно убежать в Украину? Никогда. Прости меня, Боже…»

Настя перегнулась через толстый борт галеры. Плещет, бьется волна о корабль. Светит месяц, выстилая серебристую дорожку к призрачному горизонту. Тишина на корабле. Все спят. Только скрипят уключины, слаженно бьют весла по воде — полный штиль, и невольники-гребцы выбиваются из сил.

«Сейчас, сию минуту… прыгну в воду… Все, прощай, белый свет!»

Настя смотрит в воду, на сверкающие отблески. Неужели все кончено? Но какая-то сила прижимает ее к палубе, не дает и шагу ступить. Ой, не хочется умирать! Но не хочется и плыть за море — оттуда уже не вернешься в Украину. Лучше умереть…

Но не одна она плывет. И там, в проклятой Турции, много украинцев. Отверженных, забытых, несчастных. А может, ей удастся чем-то помочь им, может, и отомстит за смерть родного отца и матери? А может, этот проклятый паша сделает ее своей женой или служанкой, и она убежит с казаками домой?

Настя отходит от борта галеры.

А снизу, из-под палубы, где сидят галерники, доносится песня. Тихая, печальная, и Насте удается расслышать некоторые слова:

Бедная наша, бедная наша головушка, что чужая сторонушка…

Девушка осторожно, чтобы не разбудить стражу и своего слугу-негра, спускается к галерникам, но они замолкают.

Голые по пояс. На ногах кандалы. Одни гребут, другие лежат тут же на скамьях — спят после тяжелой каторжной работы.

— Вы с Украины? — тихо спрашивает Настя.

— Слышь, Семен? Она по-нашему говорит.

— С Украины, дочка.

— И ты, ты тоже с Украины?

— Что, доченька? Жива ли еще она, наша матушка?

— А звезды светят?

— И давно ты оттуда?

Те, что спали, просыпаются, они с жадностью смотрят на нее, ждут.

— Третья неделя, как я с Украины.

— Третья неделя… а мы… — Длинные весла падают в воду все медленнее и медленнее.

— Братья! Это же будто бы вчера она там была… И откуда ты?

— С Рогатина.

— А мы из Черкасс… Из Сечи… Из Полтавы… Миргорода.

— Рогатин… Далеко забрались бусурманы.

— Во время Троицы налетели, — рассказывает Настя.

— Изверги, осквернили Зеленое воскресенье. А кто сейчас гетман?

— Ружинский… Разбили в прошлом и позапрошлом году Мелик-Гирея… Мой отец участвовал в походах.

— Да, да… Евстафий, значит, гетман, пусть будет здоров!

— Мало он по морю гуляет…

— Не обленился…

— Забыл о нас… Уже семнадцать лет прикованы…

«Семнадцать лет, — шепчет Настя. — Это еще на свете меня не было».

— Вот какие девчата в Украине подрастают!

— Только кому эта красота достанется? Хану в гарем?

— Не все же хану, останется и для Украины. Видишь, как красиво говорит.

— Спасибо, доченька, что обратилась к нам. Расскажи еще что-нибудь об Украине.

Галерники перестали грести, и корабль остановился. Тут же свистнула плеть, послышалась гортанная ругань часового, зашумели надзиратели, и невольники взялись за весла.

— Иди, дочка, спасибо тебе, услышали живое слово с Украины, и уже полегчало.

Заскрипели уключины, опять слышен плеск волны за бортом. Настя поднялась наверх, в свой угол.

Когда утром Настя проснулась, корабль стоял. В окошке она увидела сверкающий на солнце город — высокие белые минареты, роскошные дворцы, низкие здания.

Чужой город. И чужое небо — какое-то синее, непрозрачное, не такое нежно-голубое, как на Украине. Дальней, родной Украине…

Послышался шорох, и Настя быстро укрылась по самые глаза. Вошел паша, уже не такой важный и напыщенный. Настя удивилась, когда он слегка поклонился ей и плавно протянул руку к окну. Сказал на ломаном украинском языке:

— Вот Стамбул. Столица империи. А скоро тебе, Роксолана, окажут высокую честь — я тебя покажу царю царей, султану из султанов, наместнику Аллаха, великому Сулейману! — паша, произнося эти слова, приложил руку к груди и поднял кверху глаза.

Настя не сдержалась, насмешливо улыбнулась — улыбнулась впервые за эти страшные дни, — слишком неискренни были ужимки пожилого паши при упоминании султана. «А зачем меня показывать Сулейману?» — подумала девушка.

* * *

Несколько дней Настю готовили к встрече с султаном, ее поселили в двух роскошных больших комнатах в девичьей части гарема — серале. Искусно зарешеченные окна выходили на бухту Золотой Рог, где покачивались дубы, галеры, парусники, бригантины. Настя видела гребцов — полуголых, обветренных, мускулистых. Среди них, видимо, были и земляки.

Дверь вела в большой двор — там журчали фонтаны, пахло цветами и горделиво прохаживались стройные красавицы с черными длинными волосами и такими же черными злющими глазами. Да — невольницы султана из гарема. Настя вышла в сад, ее обступили одалиски, наложницы, старые валиде — жены усопших султанов, мрачно рассматривали юную красавицу.

Настя не увидела ни одного участливого, даже теплого взгляда. Все смотрели с завистью, как на соперницу, и девушка чувствовала, что обитательницы гарема готовы ее растерзать.

«Неужели мне суждено жить среди этих змей?» — тоскливо подумала Настя и скрылась в свои покои. Днями не отходила от окна, смотрела на бухту, всматривалась в горизонт.

«Почему я не птица? Полетела бы в Украину, в свое село. Мама, мама, кто тебя похоронил? И где? А отец… А Трофим… Жив? Почему не спешит с войском запорожским освобождать христиан — земляков и свою сестру из неволи? Увы! Разве придут они сюда, на край света, за море Черное, холодное? Сюда и ветры с Украины не долетают. Не увидеть мне больше родного края, родительских могил, белой хаты, не увидеть и брата».

Печалилась Настя. И злость, беспощадная ярость закипает на врагов, которые так внезапно, по-воровски ворвались в ее мирную, счастливую жизнь, осиротили, поработили…

«Ну, я должна что-то сделать. Задушу хотя бы одного турка. Может, и самого султана! Нет, лучше сожгу дворец. Чтобы горел и огонь увидел бы весь мир. Чтобы и на Украине услышали, как отомстила Настя Лисовская!»

Настя ходила по тускло освещенным покоям, и в ее голове созревали разные планы. Но остановилась она на одном: поджечь дворец. О, как будут гореть эти деревянные украшения, ковры, ткани. Она будет готовиться долго, терпеливо, но осуществит свой замысел.

А вокруг девушки суетились служанки, евнухи-негры. Купали ее в душистых, ароматических купелях, подбирали роскошные наряды. Только к лицу Настя не позволяла прикасаться — ей не нужны румяна, белила, духи. И служанки, и евнухи удивлялись, натянуто улыбаясь.

Настя выросла среди искренних, открытых людей, и эти искусственные улыбки раздражали ее.

— Вы такие же несчастные, как и я, почему неволите душу — улыбаетесь, когда хочется плакать? — говорила им Настя. Но рабы не понимали и продолжали скалить зубы.

На третий день пришел паша. Он низко поклонился Насте, как хозяйке, придирчиво осмотрел ее с ног до головы и остался очень доволен. Настя была очаровательна.

На плохом украинском языке паша (звали его Хусейн) стал учить девушку, как она должна вести себя перед султаном. Надо подойти к повелителю повелителей и упасть перед ним на колени. Затем поцеловать подол золотого халата или кончик серебристого ботинка. Потом ждать, что скажет повелитель.

Выслушав пашу, Настя гневно сказала:

— На колени я упала бы только перед родителем, если бы они вернулись сюда с того света. Но еще перед тем, кто освободил бы меня из неволи…

Паша не понимал слов девушки — показывал, как она должна падать ниц.

На следующее утро паша снова пришел и велел одеть Настю: они пойдут к султану.

Девушку одевали, а паша время от времени поглядывал во двор на солнечные часы. Наконец все было готово, Настя стояла, покрытая легким голубым туманом, как сказочная фея с древних легенд и мифов. Но фея едва сдерживала слезы.

— Не забывай, что ты должна делать, — напомнил паша. И повторял еще и еще, только возбужденно, нервно. У Хусейна тряслись руки, Настя поняла, что паша боится рассердить султана, боится не угодить ему.

— Не забудь… не забудь поцеловать ботинок, иначе… — Паша черкнул ладонью по шее.

«О, наверное, если я не поклонюсь султану, паше отрубят голову. Ну что ж, хотя бы так отомщу за надругательства».

Они шли по бесконечной анфиладе роскошных комнат падишаха. Теперь судьба юной красивой украинской девушки зависела полностью от Сулеймана, которого историки всех времен и народов называли одним из самых грозных и могущественных повелителей Турции.

«Я, — писал Сулейман, — султан среди султанов, царь царей, раздающий короны монархам во всем мире, тень Аллаха на земле, султан и падишах Белого (Эгейского) и Черного морей, Анатолии, Карамании, Румынской земли, Зулькадраша и Диарбекера, Курдистана, Азербайджана, Персии, Дамаска, Алекко, Кипра, Мекки, Медины, Иерусалима, всей арабской земли Аравии, Йемена и многих других земель, завоеванных оружием моих благородных и славных предков (да освятит Аллах их могилы!), а также добытых огненным мечом и победоносной саблей моего августейшего величества…»

Сулейман Великолепный — называли его в Европе, потому что европейские посланники ни у кого не видели столько золота и таких роскошных позолоченных дворцов, и щедрых пиров, и больших охотничьих выездов. Только у Сулеймана.

Османская Порта беспощадно грабила подневольные народы и поэтому в первой половине XVI века была одной из самых мощных и самых больших держав в мире. Ей подчинялись более тридцати государств. Из Балкан и Персии, Африки и Аравии, из Азербайджана и Гибралтара, из Крыма и Молдовы в Стамбул плыли каравеллы, тянулись длинные караваны, валки, на которых везли золото, серебро, медь, железо, ковры, шелк, янтарь, кораллы, слоновую кость и, конечно, самое ценное сокровище — пленников, рабов, детей — будущих янычар, а также каменщиков, художников, строителей, садовников и других мастеров, ученых, которые способствовали развитию в Турции науки, архитектуры, культуры. Вот почему в Стамбуле в те времена стремительно вырастали дворцы, удивительные минареты, сады, парки.

А перед вышколенными, с детства обученными жестокой науке убивать, резать и жечь янычарами Османской империи капитулировали мощные армии Европы. Морские пираты султана топили испанские, венецианские, генуэзские корабли. Терял спокойствие и папа римский, когда к итальянским гаваням приближались турецкие эскадры.

Далеко простирались владения Порты на юг, восток и запад, и почти не достигали земли Сулеймана севернее Черного моря. Поэтому султан мечтал о богатых украинских землях, о Киеве на семи сказочных холмах, о старинном Чернигове и Львове, о Польше, Литве, Московии… Но на пути стояли запорожские казаки.

Запорожская Сечь была крепким орешком, который не мог раскусить ни крымский хан, ни Селим, ни отец могущественного Сулеймана, даже когда объединял свои силы. Татарские головорезы и турецкие захватчики не знали поражений, но не могли справиться с украинским казачеством.

Совсем недавно, в 1516 году, Селим I дал Мелик-Гирею строгий наказ: обеспечить, наконец, выход на север — уничтожить Сечь, завоевать Украину. Наконец, одна Запорожская держава может дать для Османии более тридцати других покоренных государств Запада и Востока. Хорошо знал Селим I о черноземах Украины, о лесах, полных зверя, о полноводных реках, полных рыбы и, главное, о чрезвычайно трудолюбивых украинцах, которые умеют обрабатывать землю, как никто в те времена. С согласия Селима I Мелик-Гирей составил план нападения: войти в сношения с московским великим князем, купить у него разрешение на то, что татары пройдут по территории Московии и нападут на Украину с севера, откуда никто не ждет опасности. Не поскупился Селим I: подарил тридцать тысяч золотом. «Подарок князю — это мелочи, — писал в секретном письме Селим своему подданному Мелик-Гирею. — Как только мы возьмем Украину, разрушим этот щит, за которым скрывается так много стран и народов, это золото, отданное северному медведю, вернется нам в тысячу и тысячу раз больше. И сам северный медведь будет целовать мои туфли…»

Атака османского войска. Художник Йозеф Брант

Но плакали султанские золотые монеты. Когда татарская орда во главе с Мелик-Гиреем, покинула Белгород и двинулась в Украину, у Сиверского Донца ее встретил мощный ружейный огонь запорожцев.

Мелик-Гирей тут же отрубил головы нескольким нурад-султанам: значит, украинские казаки узнали о намерениях хана и султана.

Весь день атаковали татары лагерь казаков, а ночью произошло невероятное: запорожцы окружили лагерь ордынцев и стали уничтожать их какими-то невиданными огненными шарами, которые прыгали по земле, взрываясь по несколько раз [4].

Мелик-Гирей едва успел убежать с несколькими ордынцами, а все войско погибло. После этого татары целый год не высовывали нос из Крыма, а после вернулись к своей любимой разбойничьей тактике: по-воровски нападали на отдельные украинские — отдаленные от Сечи и Приднепровской Украины — села и брали ясырь. И здесь как повезет: перехватят казаки — смерть; сумеют убежать, обмануть — есть пища, можно разбогатеть и своим сюзеренам — туркам — отдать часть. В 1520 году Селим I умер. Султаном стал его единственный сын Сулейман.

Сулейман слышал, что Хусейн-паша привез с Кафи невероятной красоты украинку. В султанских гаремах украинские девушки ценились на вес золота.

Султану — человеку образованному и умному не нравилось, что в гарем согласно постулатам ислама поступали женщины не очень умные, очень послушные, забитые, в общем, такие, которые полностью соответствовали слову «рабыня». Жена султана должно быть рабыня из рабынь, быть послушной, покорной, тихой. Так велел закон.

Но могущество Сулеймана позволяло ему не соблюдать закон.

— Неужели вы считаете, что я животное, что мне не хочется, чтобы моя жена пришлась бы мне по душе! — кричал Сулейман на своих слуг, которые подбирали девушек в гарем. — Мой гарем заполнен красивыми мумиями. Ну а если и мои сыновья, мои наместники будут похожи на своих матерей, беда нашей Порте… Вы понимаете меня?

И уже немало полетело голов подданных, которые по своему скудоумию не понимали султана. Но Хусейн-паша хорошо изучил своего повелителя и недаром поплыл в Кафу: там, на ярмарках, он внимательно изучал украинских девушек, кареглазых Роксолан. Не раз в молодости он ходил походами в Украину, даже втайне держал у себя украинку, уважал украинских женщин за красоту и живой ум, искренность и певучесть, нежность и гордость. Два сына его, которых ценили при султанском дворе за ум, были от украинок. Поэтому и надеялся Хусейн, что именно девушка из такого героического народа могла бы соответствовать султану.

Впрочем, только Аллаху известны переменчивые настроения, сокровенные желания и предпочтения великого Сулеймана. Казалось, что султан находился в эти дни в веселом, приподнятом настроении, но настроение — вещь чрезвычайно изменчива, особенно у могущественных повелителей. Поэтому у Хусейна дрожали ноги.

— О Аллах, помоги бедному Хусейну угодить великому Сулейману, — быстро шептал паша.

Паша пропустил вперед Роксолану. Мрачный бей подал знак молчаливым воинам. Те подняли тяжелые полотнища. Настя и Хусейн-паша ступили в приемную залу султана.

Еще сильнее задрожал паша, когда увидел, что рядом с султаном немало дворцовой знати и иностранных гостей. Это очень плохо: султан в таких случаях бывает слишком крутой, и если что-то не по его — демонстрирует перед всеми свое умение владеть саблей… Хусейн помнит, сколько голов покатилось с этого высокого тронного помоста. Но ничего не поделаешь — надо, наконец, рискнуть. Другого выхода у Хусейна нет. Его оттесняют, затирают при дворе, не любят из-за умных сыновей, за прежние успехи в походах и за роскошный дворец возле Босфора. Его лишили должностей при дворе, поэтому Хусейну необходимо отличиться перед султаном. И Хусейн понимал — или сейчас с него слетит голова, или он утрет нос своим завистникам. Сгибаясь в три погибели, словно ему свело живот от острой боли, практически касаясь пола огромным горбатым носом, Хусейн-паша трусил к султану. Его вид немного смешил Настю, отвлекал от тревожных мыслей.

Девушка шла ровно и гордо и радовалась, что у султана много людей. Пусть все видят, что украинки не склоняют голову перед завоевателями. «Отец мой умер, как настоящий воин. И мать не убегала от ордынцев. Не побоюсь и я сабли Сулеймана». И она уже не видела никого, кроме султана, смуглого, красивого, бородатого Сулеймана, который пошел ей навстречу.

«Чертова девчонка, — ругал мысленно Настю паша. — Хотя бы голову наклонила. Впрочем, ничего, пусть видит султан, что такая гордая, божественная красавица бросится к его ногам».

Все сверлили глазами Настю. Сквозь легкую ткань четко вырисовывалась стройная фигура девушки. Султан нетерпеливо махнул рукой — и Хусейн сорвал с Насти вуаль.

Наступила тишина. То, что разрешено по шариату только султану, увидели все: посреди дворца стояло чудо. Необыкновенная красота, нежные линии тела и одухотворенный, полный тоски, печали и ненависти взгляд лучистых карих глаз. Русая коса через плечо до колен. Одно мгновение постояла Настя, открытая для всех, потом решительно закрылась вуалью — строгая, нетронутая, гордая.

— О великий султан! — заученно приложив руки к груди, вещал скрюченный паша. — О царь царей, султан султанов! Твои храбрые воины еще не завоевали дерзкой казацкой Украины, но красивый цветок из этой страны сорван и брошен к твоим ногам!

И Хусейн театрально протянул руку к султану и строго, зло посмотрел на Роксолану. Да, именно сейчас она должна упасть в ноги Сулеймана и целовать его ботинки. Но она стояла… стояла, укутавшись вуалью; только лицо было открыто, и на красивых губах девушки дерзко сияла насмешливая улыбка.

— Падай! — заскрежетал зубами Хусейн. Она стояла.

Тишина невероятная: слышно было, как где-то далеко, в Золотом Роге, бьется о берег волна и стонут чайки.

Все ждут. Такого еще во дворце султана не было никогда!

Хусейн-паша отчаянно падает ниц и безропотно опускает голову, предусмотрительно обнажая морщинистую, как у общипанной курицы, худую шею.

Все смотрят то на гордую Настю, то на султана.

«За что такое наказание? — шепчет Хусейн. — Будь проклят тот день, когда я решил привезти султану украинку».

Он слышит, как стремительно к ним приближается Сулейман. Сейчас засвистит сабля и… Но сабля не засвистела.

Султан остановился перед Настей. Он очарован. Человек искренний и открытый, он не может скрыть своих бурных чувств. Смотрит ей в глаза, как под гипнозом.

— Как зовут этот очаровательный и такой свежий цветок Украины? — наконец тихо спросил Сулейман.

— Роксолана, — отвечает паша, не поднимая головы.

И снова молчание. Затем властным голосом султан сказал:

— Она будет моей женой. Она родит мне сына такого же, как я сам. А тебя, мудрый Хусейн, назначаю реисэфенди [5]и дарю тысячу золотых кошельков.

* * *

— Кто вы?

Настя быстро вскакивает с канапе, взволнованная, встревоженная. Служанка быстро закрывает Настю вуалью — значит, за спиной какой-то человек.

Настя пытается разглядеть того, кто вошел в ее роскошные покои.

Высокий, смуглый, чернобровый человек в снежно-белой чалме. Он почтительно кланяется и произносит на ее родном языке:

— Добрый вэчир, дивчино!

До этого момента она полулежала на канапе, облокотившись на подушки, смотрела в огромное окно, любуясь заливом, который золотился, наливался горячей червленой медью. Восхищалась блеском минаретов и дворцов во время заката. Глядя на эту красоту, она думала об Украине, о родном Рогатине…

Как в эту пору хорошо в их селе! Сияют золотые кресты на церкви. Бредет стадо. Поют соловьи. Квакают лягушки в пруду. Пахнет любистком, мятой, от пруда и темных кустов за ригой веет прохладой. И тихо, умиротворяюще звенит колокол. А мимо их забора по улице проходит в черной рясе отец Петр, ее учитель, и говорит почтительно во двор:

— Добрый вечер…

Нет отца Петра. С саблей в руке защищал он святую церковь, а потом и сгорел в ней. Добрый учитель, как ты радовался моим успехам, как гордился моей памятью и жаждой к книгам! Не знаешь, что твоя ученица в турецкой неволе.

И в тот момент, когда Настя думала об отце Петра, она наяву услышала его голос:

— Добрый вэчир, дивчино!

Поэтому стремительно вскочила. Но нет, это только голос похож, а человек совсем не знаком. А может, это переодетый земляк, запорожский атаман, ее освободитель?

— Кто вы? — еще раз спросила Настя.

— Драгоман, переводчик.

— А-а, — разочарованно произнесла Настя.

— Мне приказал султан научить тебя турецкому языку. Я тоже с Украины. Иван Кочерга, из Переяслава. Хорошо знаю оба языка.

— Как вы здесь оказались?

Драгоман горько улыбнулся:

— Двадцать лет назад попал в плен. Неволя… Был я раньше писарем, а здесь быстро изучил турецкий. И вот теперь драгоман при дворе.

— Двадцать лет… А вас еще тянет в Украину?

— Иногда. Как увижу кого-нибудь оттуда. Защемит, защемит сердце, и отпустит.

— Но вы могли бы убежать. Вместе с другими.

— Мог бы… Но зачем?.. Как оно там? А здесь у меня семья, сын, дочь. И веру я их принял…

— Отурчился, обусурманился… — вспылила Настя, глядя презрительно на драгомана не замечая, что перешла на «ты».

Драгоман отвел взгляд, тихо сказал:

— Тебя ждет та же участь, дивчина.

— Нет, — громко воскликнула Настя, и даже сквозь покрывало было видно, как гневно горят ее глаза, пылает лицо.

Два евнуха-негра испуганно захлопали глазами, служанка вышла.

— Я дочь казацкого священника и никогда не забуду родное село, замученной мамы и отца — славного воина; не забуду Украину и буду жить для нее. А ты… Ты хотя бы одного казака освободил из неволи?

— Нет… — Иван Кочерга виновато посмотрел на девушку, затем опустил голову в белой роскошной чалме. Вздохнул. Затем усмехнулся: — Вот какие дети на Украине выросли! А я сына сначала учил украинскому языку да перестал. Он уже начал забывать мои уроки.

— Он будет служить туркам? — гневно спросила Настя. — Он, наверное, уже взрослый?

— Восемнадцать лет моему Али… Андрею. Али — лучший стрелок среди юношей Стамбула.

— Значит, он ловко будет убивать украинцев? Твоих родственников, твоих земляков. Есть ли у тебя, оборотень, крупица совести?

Драгоман подошел к окну, долго смотрел на фиолетовую гладь Золотого Рога.

Неподвижно стоял Иван Кочерга из Переяслава. Хрустели его тонкие пальцы.

* * *

— Почему грустит моя волшебная Хюррем? — Сулейман торопливо, стремительной походкой вошел в комнату. Слуги неслышно ускользнули прочь. Султан поклонился Насте, сел возле нее, влюбленно, с нежной улыбкой смотрел на девушку.

В этот момент он совсем не был похож на грозного завоевателя, царя царей, об одном упоминании о котором дрожали монархи всего мира. Рослый, стройный, быстрый в движениях, с моложавым смуглым лицом… Черные глаза… Залихвацкие острые усики… Борода… Сулейман напоминал простого парня, жениха, который пришел на свидание к своей суженой. Хотя он был девушке нелюб, но взгляд его — хороший, нежный, ласковый чем-то напоминал (как ни пыталась девушка избавиться от этого сравнения) взгляд одного рогатинского хлопца Семена, с которым она училась у отца Петра.

Настя понимала, что чувства султана к ней искренние. И его нежная улыбка, и пылкий взгляд, и почтительность, деликатность в обращении с ней, и разумные развлечения, цирковые представления, прогулки на ялике, книги — все свидетельствовало, что Сулейман действительно влюбился в юную украинку, которая вскоре должна была стать его женой.

— До сих пор я не знал, Роксолана, что такое счастье. Оно — не в завоевании государств, не в тысячах рабов, счастье мое — в твоих глазах, Роксолана, в тебе. Но мое счастье не будет полное, пока я не узнаю, что у тебя на душе. Чем помочь тебе, что гложет твое сердце, любимая? Почему такая грустная?

Она уже понимала турецкий язык и могла ответить Сулейману:

— Знает султан, что такое тоска по Родине? По родному селу? По Украине?

Нахмурился Сулейман. Закивал головой, вздохнул.

— На Троицу, в такой прекрасный Зеленый праздник, когда все село гуляло, радовалось, веселилось, когда так ласково светило солнце, залетели твои подданные. Разбойники, они убили моих отца и мать. Сожгли дом, храм, село. Вырезали невинных детей. Связали людей и со всем награбленным по-воровски бежали. Все это случилось каких-то восемь недель назад…

— Что я могу сделать, чтобы унять твою боль? — с горячностью воскликнул султан. — Как успокоить твое сердце? Скажи, Роксолана, и я исполню любую твою волю, твое желание — слово султана.

Настя не надеялась на такой разговор и на такую уступчивость султана, но обладая природным умом, воспитанная в образованной семье, не растерялась. После короткого раздумья девушка ответила:

— Я хочу, чтобы твои подданные, твои янычары больше не грабили мою Украину, мой родной край!

Султан встал, приложил руку к груди:

— Роксолана, даю слово султана, пока жив и пока мы с тобой вместе, ни один янычар не ступит на украинскую землю [6].

Эти слова он повторил трижды, и Настя повеселела, даже улыбнулась:

— Слово султана твердое?

Сулейман хлопнул в ладоши, крикнул слугам:

— Сераскера и великого визиря!

«Пока мы вместе», — повторила про себя Роксолана. — Дорого мне обойдется эта клятва. Теперь я не имею права убегать в Украину, потому что принесу с собой смерть моему краю. Но что значит моя жизнь и моя судьба по сравнению с судьбой Украины, с жизнью тысяч и тысяч украинцев? Неужели пришло то время, о котором говорил Максим из Канева, о чем просила мать перед смертью?..»

Вошли двое: чернобородый старый военный министр — сераскер, и могучий, как гора, прославленный полководец, великий визирь, не раз возглавлявший орды янычар в походах. У них за спиной стоял эфенди с гусиным пером.

— Я повелеваю, — сказал Сулейман, — чтобы мои храбрые воины смотрели лишь на три стороны света — на восток, запад и юг. И чтобы они забыли о севере. Ни один турок больше не ступит на землю Запорожской державы — Украины.

Сераскер уважительно склонил голову в знак полного согласия. Заскрипело перо эфенди. А великий визирь Ибрагим-паша стоял ошеломленный: вот уже год он старательно готовил большой поход в Украину. Он решил утереть нос хвастливому Мелик-Гирею и доказать мелким воришкам — крымчакам, что такое настоящее военное искусство. Наконец, у визиря с Украиной были давние счеты: Ибрагим-паша за всю свою жизнь в бесчисленных походах и битвах лишь дважды терпел поражение и оба раза — от казаков. Стыдно вспоминать, как он в последний раз, пять лет назад, вынужден был позорно бежать от запорожцев и едва не утонул из-за серебряной кольчуги в Дунае. Он собирался жестоко отомстить казакам, повести всю армию, и вот…

— Я это делаю, — стальным голосом произнес Сулейман, — ради украшения моего дворца и всей Порты — не сравненной по красоте и мудрости Роксоланы.

Великий визирь знал, что перечить султану — это все равно, что умереть на его глазах. «Надо действовать иначе», — мелькнула мысль у Ибрагима. Склонил в поклоне тяжелую львиную голову перед Сулейманом и, придерживая позолоченную саблю — подарок султана — вышел.

Ибрагим в душе ненавидел мальчишество султана и был уверен, что могущество Порты держится на нем, Ибрагиме. Знал, что за ним последуют паши, беи, шейхи, которые ревностно придерживаются шариата и которым православная украинка во дворце султана очень не нравится.

Храбрый, коварный Ибрагим-паша весь вечер просидел в одиночестве со своими мыслями, обдумывая планы. Он завоеватель, воин. Убивать людей, рубить головы — его профессия, любимое дело, без этого он не мог жить. Он мечтал утопить Украину в крови. Это должен быть кровавый поход, о котором рассказывали бы потом сотни, тысячи лет. И вот… надо победить главного врага, который неожиданно появился перед ним, — Роксолану.

Ибрагим решил перехитрить султана.

Уже и полночь прошла, а он все взвешивал, обдумывал свой коварный замысел…

* * *

Шептались по углам, оглядываясь, рассказывали друг другу, прислоняя чалму к чалме: новая пленница очаровала султана. Конечно, все свободное время великий и могучий Сулейман проводит только с ней, Роксоланой. Султан будто бы забыл, что у него есть гарем, где ждут его ласки красивых женщин тридцати покоренных стран. А он — только рядом с Роксоланой.

— Да, она колдунья, — гудел султанский двор.

— У них в Украине [7]есть такое зелье…

— Конечно. Среди запорожцев тоже есть такие, которых стрела не берет.

Паши и шейхи обиженно шипели:

— Она упряма: креста не сняла с шеи.

— Султан теперь не будет воевать с богатой страной.

— Мы обеднеем.

— Неужели наместник Аллаха захочет жениться на неверной?

Шептали, но, как всегда, все падали перед султаном ниц, гнули спины и до смерти боялись его гневного взгляда. В итоге немилость царя царей — это и была смерть.

Всех поражала красота Насти, ее ум. За несколько недель она свободно овладела турецким языком, быстро научилась читать и писать. Шейхи только удивлялись.

Прошло еще полтора месяца, и новая весть поразила могучую Порту: Сулейман скрепил свою любовь к Роксолане высоким браком. Он предоставил ей титул великой султанши Стамбула. Никогда за всю историю Турции женщина еще занимала такого почетного места.

Слетела голова с паши, который тихонько высказал свое недовольство этим браком, а кто-то донес на ухо султану о крамольнике. Сплетни, болтовня в султанском дворе утихли. Зато все восхваляли красоту и ум великой султанши…

О ней заговорила Европа.

Настя почти всегда сопровождала султана на различных выставках, банкетах, приемах и имела возможность разговаривать с иностранцами. Всю Европу поразила весть, что султанша — пленница из Украины — разговаривает с послами на латыни.

Удивлению не было предела. Откуда бывшая пленница из Украины знает латынь? Дипломаты пожимали плечами: в Украине, говорят, умеют только пахать и воевать.

— Нет, — объясняла Настя-Роксолана, — в Украине в каждом селе есть школа, которую ведет священник или бывший писарь Войска Запорожского. Они и учат детей церковнославянскому и латинскому языкам.

Настя вздыхала, вспоминая, как отец Петр хвалил ее при родителях, удивлялся ее памяти и уму. «Она гетманом смогла бы стать», — не раз повторял отец Петр. «Немного не угадал мой учитель, — вспоминала теперь Настя. — Я почти гетманша. А может, и больше».

А европейские послы быстро разнесли весть о высокой культуре в Украине. Заговорили и о ней, о Роксолане.

«Для его величества султана, — писал посол Венеции в Стамбуле Доменико Травизано — Роксолана настолько желанная жена, что как только он ее узнал, не захотел брать никакую другую женщину. Так не поступал еще никто из его предшественников, потому что у турков есть обычай менять жен».

Французский дипломат отмечал: «У нее милый и скромный вид…»

Сам Сулейман Великолепный называл свою жену Хюррем — радостная. И действительно, она была особенно очаровательна, привлекательна, когда улыбалась или радовалась.

А улыбка все чаще появлялась на лице Насти: она радовалась тому, что понемногу укрощает султана. Ее радовала клятва Сулеймана о ненападении на Украину.

«Многим тысячам украинцам сохранит жизнь клятва Сулеймана, — думала Настя. — Как же расцветет, окрепнет моя Запорожская держава, когда на нее прекратит нападать Турция! Нет, сжигать дворец султана не стоит, лучше взять его как следует в свои руки. И следить за Ибрагимом. У него самая большая армия в мире. Чует мое сердце: Ибрагиму не нравится клятва Сулеймана. Надо следить, чтобы проклятый визирь не переубедил султана. Надо окружить визиря моими верными слугами…»

Но султан держал свое слово: вскоре он послал великого визиря с войском в поход на Восток.

…Вечерами Настя читала. У нее появился еще один учитель древнегреческого языка. Очень быстро она овладела этим языком и могла читать в подлиннике Гомера. Этим очень гордился султан, хвастался перед всеми иностранными послами.

Почти ежедневно к ней заходил Иван Кочерга со своим сыном Али. Тогда Настя провожала евнухов и служанок прочь, и разговор с драгоманом и его сыном затягивался допоздна.

Иногда они переходили на шепот…

Нет, Настя не довольствовалась одной лишь клятвой султана. Она хотела большего. У нее было достаточно ума для этого.

* * *

Шли соревнования. Молодые наездники, конники султана демонстрировали свою ловкость, смелость, силу. На плацу, в тени большого белого шатра сидел Сулейман. Рядом с ним — Настя. Здесь же Хусейн-паша, беи, шейхи, паши, эфенди, послы.

Сильнее всех переживала Роксолана и драгоман Иван Кочерга: среди претендентов на золотой приз падишаха был и Али. Пока он шел впереди вместе с четырьмя молодыми. Но их ждал сюрприз: с султанской конюшни должны были вывести дикого коня — аргамака. Победит тот, кто дольше продержится на нем. Пока победителей не было — почти все погибали под копытами.

Но Али кое-что посоветовала сама султанша. Он садится последним. Перед тем как запрыгнуть в седло, глянет в глаза лошади — это обязательно. Затем похлопает ее по шее, скажет несколько слов. Все это должно помочь.

Вот уже закончили рубить лозу, скакать наперегонки. Лишь трое сумели перепрыгнуть большой ров с водой. Среди них — Али на чистокровном арабском жеребце, подаренному ему султаншей.

Конюхи подводят закованного в цепи дикого жеребца…

Летит на землю один всадник, второй. Замерли зрители.

Но вот подходит Али, похлопывает по шее жеребца, заглядывает в глаза и быстро вскакивает в седло. Спущенный с цепей конь сразу встает дыбом. Падает. Встает. Бросается в аллюр. Прыгает. Но сбросить наездника не может. Еще немного времени — и лошадь идет красивой рысью перед султаном. Затем — шагом. Али полностью управляет лошадью.

— Приз отдать этому воину — он достоин моего внимания! — Восклицает в восторге темпераментный Сулейман. Юноше преподносят позолоченную саблю с драгоценным эфесом.

— Сулейман, — обращается к султану Настя на латыни, — Али стоит того, чтобы его поставить начальником над другими воинами. Он покажет хороший пример, он научит своих янычар хорошо держаться в седле!

— Да, моя Хюррем, — говорит султан, — ты больше заботишься о мощи армии, чем мой глупый старик сераскер…

Напрягали слух паши, и шейхи и никак не могли понять, о чем говорит султан с султаншей.

— Назначаю Али агой, — объявил Сулейман, и все почтительно склонили головы, хотя во взглядах многих — зависть: редко какому молодому воину удается сразу стать начальником над янычарами.

…А молодой ага с отцом все чаще посещал султаншу. И не напрасно.

* * *

Долго, слишком долго этим утром не выходил из спальни Роксоланы великий султан. Явился в свои покои веселый, радостный, возбужденный.

Только сел завтракать, как вбежал сераскер, все утро карауливший султана.

Упал на колени министр, затряслась его огромная черная борода.

— О, ве… ве… — не мог ничего произнести военный министр.

Веселый Сулейман понял, что сераскер хочет сообщить ему какую-то скверную новость.

— Чем хочет огорчить меня слуга в это волшебное утро, когда я узнал, что моя жена, великая султанша Роксолана-ханум, подарит мне ребенка? Говори, не запинайся, я выслушаю тебя.

— О тень Аллаха на земле! Этой ночью три галеры с рабами с оружием снялись и… ушли в море, на север. С ними сбежали более тысячи плененных. Почти все с Украины, есть и из Московии. Убиты около ста янычар — охранников и надзирателей. Прошу высокого разрешения отправить за ними погоню. Может, догоним…

Султан молчал. Наконец сказал:

— А когда бежали гребцы и рабы? В полночь? На рассвете?

— Никто не знает, повелитель Вселенной. Утром мне доложили. Очевидно — около полуночи, о сердце Вселенной.

— А что делал в это время мой сераскер?

Министр опустил голову.

— Ну?

— Спал, о улыбка Аллаха!

— Ага, спал! — перебил его султан. — Я давно заметил, что мой сераскер очень любит спать. Что же, надо это учесть и позаботиться, чтобы слуга спал дольше.

Султан кивнул охранникам, едва заметно провел ребром одной ладони по другой. Этого было достаточно. Хмурые крепкие охранники схватили своего министра, любое слово которого до последнего момента было для них законом, потащили во двор и там обезглавили.

Нет, любовь к Роксолане не сделала Сулеймана мягче к подчиненным. Он оставался тираном.

Глаза его горели яростным огнем, который погас мгновенно, как только в покои вошла Роксолана. Улыбающаяся, радостная она сказала, что хочет позавтракать вместе со своим дорогим мужем.

Султан велел подать изысканные блюда.

А Роксолана в душе праздновала большую победу. Больше месяца готовила она побег своих земляков. А этой ночью Али-ага вместе с отцом и другими пленными изрубили стражу, вывели из портовых подземелий рабов-невольников с Украины и Московии, вооружили их. Потом уничтожили стражу возле галер. А там их уже ждали, готовились, знали.

Еще никогда так быстро не мчались галеры по воде — гребцы уже не были рабами, и силы их удесятерились.

Не угнаться уже султанским янычарам за тремя галерами, которые режут волны Черного моря. Подняты паруса, и попутный ветер несет счастливых, возбужденных казаков к родным берегам, «в мир крещеный, в тихие воды, в ясные зори»…

В обществе любимой Роксоланы султан забыл о потере. А может, и не забыл, просто у него изменилось настроение. И понимал Сулейман: никто не догонит галер, на веслах которых сидят лучшие гребцы, бегущие в свой родной край, на свободу.

А они действительно быстро мчались по морю, поседевшие, почерневшие от солнца, ветра, тяжелой работы, горькой неволи, они весело болтали и вспоминали добрым словом Настю-султаншу, слава ей в веках.

* * *

Прошел год.

У Роксоланы радость: родился сын Селим. И рада Настя, но ей немного грустно: хороший мальчик, но… нет уже возврата в Украину. Не только клятва Сулеймана, но и сын приковал ее к чужбине. Впрочем, это же сын! Он вырастет… И такой будет, как Али. И тогда… О, тогда они могут вместе вернуться… Что ж, посмотрим.

Нянь много. Рабыни так и вьются подле молодой матери и ребенка. Только иногда замечтается Настя: ох, если бы это родная мама была со мной, и если бы я жила в своем Рогатине; родила бы сына Семену; приходили бы подруги, соседки, родственницы, приносили роженице и новорожденному подарки: «чтобы рос здоровый и счастливый», а затем устроили бы смотрины, крестины; а какие песни пели бы; и как красиво в церкви хор пел бы «многая лета». А в саду щебетали бы соловьи, и кукушка накуковала бы сыну долгие-долгие годы…

Замечтается Настя, потом оглянется: роскошные покои, ковры, золото, серебро, бархат, рабы… и все чужое. Но теперь есть утешение: маленький Селим. И еще: девятая галера недавно исчезла с Босфора. Почти все рабы — украинцы. Есть и белорусы, московиты. Они уже дома. Вспоминают ли там ее — султаншу? Турчанку.

Нет, не турчанка она. До самой смерти останется украинкой, дочерью рогатинского священника, славного рыцаря Запорожской Сечи. Не предаст она в душе ни веры, ни Украины, ни памяти родителей.

Бороться.

И есть с кем. Она уже немного знает о планах Ибрагима. Хитрый, старый пес. Надо ей быть настороже… И она изучает арабский язык, чтобы общаться с арабами — рабами великого визиря (он любил именно их). Она одаривает слуг, они должны все слышать и все видеть.

Настя готовилась.

Готовился и великий визирь.

Летели напряженные дни, месяцы…

А внешне все выглядело спокойно, размеренно.

Каждое утро служанка подвозила Роксолане тележку с едой. Сверкали позолоченные зарфы — блюдца для кофе, инкрустированные драгоценными камнями (каждый камень — знала Роксолана — стоит десять тысяч пиастров), серебряные мангалы — жаровни, фарфоровые блюда с позолоченными крышечками. Служанка крутила столик, а Настя выбирала блюда. Остаток отдавала слугам.

Затем — прогулка с маленьким Селимом по саду. Роскошный обед. Путешествие по морю на ялике — любимый отдых Насти. Приказала грести далеко в море. Потом час ялик качался на волнах, а Настя всматривалась в голубой горизонт, из-за которого выступали далекие неподвижные облака. Ей казалось, что это именно с Украины подул ветерок. Иногда она ощущала запахи мяты, любистка. Иногда она слышала кукушку… Чьи-то родные голоса… Тогда приказывала возвращаться. Как можно быстрее.

Женщины гарема и слуги-евнухи. Художник Шарль Амадей Филипп Ван Лоо

Вечером — книги. И арабский язык. Собственно, она приглашала рабов, и они по-простому учили султаншу: рассказывали сказки, легенды, сообщали новости.

Она знала, что при султанском дворе, в порту, среди янычарской стражи, на галерах очень много лазутчиков Ибрагима. Великий визирь хочет разоблачить, застать на горячем тех, кто устраивает побеги невольников на галерах. И все же недавно одиннадцатая за последнее время галера исчезла из стамбульского рейда, и через двое суток судно, как и все предыдущие, бросило якорь у самой Большой Хортицы и было сожжено беглецами-казаками.

Ибрагимовские подхалимы, следовательно, не помогли.

Их разоблачали, таинственным образом убивали, потому что они все были турки. А Настины верноподданные — арабы и негры. Да еще армяне, грузины и, конечно, свои — украинцы, которых почти не осталось в Стамбуле, — они бежали на свободу благодаря ей.

Правда, ей стало труднее устраивать побег на галерах, но Настя не отказывается от своих планов. Пусть злится Ибрагим, свирепствует. У него должно кончиться терпение. Этого и ждет Настя: он тогда начнет действовать грубо, опрометчиво — и она воспользуется этим. Идет тайная война.

Настя, опершись на бархатные голубые подушечки, полулежит в своей роскошной золотой беседке. Вокруг — цветы. В серебряных мелких вазах плещутся золотые рыбки. По золотым тонким решеткам прыгают вниз головами пестрые попугаи. В саду поют соловьи, напоминая Насте Украину и родительский сад…

Солнечные лучи пронизывают кусты цветущего жасмина, блуждают по персидским коврам, отражаются от золота в беседке, наполняя ее сказочным нежно-оранжевым светом, и Настя в нем кажется неземной богиней.

Перебирая бриллианты в шкатулке, султанша ждет венгерских послов. Месяц назад в этой беседке она принимала испанских послов. Испанцы, которым серьезно угрожала мощная Порта, искали покровительства у любимой жены Сулеймана. Так впервые в истории Турции султанша принимала дипломатов.

Золотая беседка — в султанском саду, в которую под страхом смерти запрещалось заходить мужчинам. Но Настя нарушила это правило: именно в золотую беседку пригласила испанских посланников и полчаса разговаривала с ними на латинском языке. А через три дня по ее наущению состоялся первый прием у султана. Испанского посла ввели под руки (чтобы случайно не бросился неверный на султана!) в покои Сулеймана. Внесли ценные подарки: кораллы, бриллианты, золотую статуэтку буйвола. Стоя, испанец красочными, пышными высказываниями восхвалял Сулеймана, просил милости и мира для Испании. Султан кратко поздравил посла и сказал, что дарит испанскому народу мир. Испанца, придерживая за руки, вывели. Прием закончился.

Так благодаря Насте Лисовской началась первая страница в истории турецкой дипломатии.

Это известие молниеносно облетело напуганную янычарами Европу. За неделю посланцы венецианских дожей принесли в золотую беседку девять серебряных ваз, наполненных зеркальной водой, в которой плескались красные рыбки. На серебряном подносе к ногам Роксоланы положили символическую золотую корону повелительницы и спасительницы Европы.

На другой день Настя говорила султану:

— Заря Аллаха, тебе надо оставить Венецию в покое. Этим ты покажешь миру свое великодушие… История прославит тебя.

Всемогущий завоеватель, тиран, повелитель тридцати государств послушно склонял голову перед своей мудрой Роксоланой и готовился принять послов Венеции.

Сегодня Настя принимает венгерских послов. Она хорошо понимает причину их посещения: только что турецкие янычары опустошили Венгрию, бросили ее к ногам Сулеймана Великого. В яростной битве у Могача погиб сам венгерский король Людовик I.

Теперь на престол Венгрии местная знать выдвинула храброго венгерского дворянина и полководца Яна Заполия, но неожиданно вмешалась Австрия, которая доказывала свое право на престол: покойный Людовик I был ставленником Вены. Австрийская знать без особых усилий сделала королем Венгрии своего вице-князя Фердинанда.

Яна Заполия скинули с престола. В обескровленной, ограбленной дотла стране начались распри между дворянами, возмущался и народ.

…Роксолана была уверена: к ней должны прийти именно сторонники Яна Заполия.

В прихожей беседки четыре гигантских евнуха-негра снимали уже сапоги с послов, мыли им ноги, окуривали душистым зельем. Наконец послы надели легкие сандалеты и вошли в волшебную беседку.

Шесть раз низко поклонились послы султанше, их было двое. Один — Настя снисходительно улыбнулась — знакомый уже ей венецианец: он взялся хлопотать за Венгрию, очевидно, потому что знал дорогу к золотой беседке. А второй — высокий, стройный, с лихими черными усиками, тонкими чертами лица, холодными серыми глазами. Что-то очень знакомое Насте. Он как раз и начал:

— Приветствую тебя, преславная и волшебная султанша, поздравляю от имени венгерского народа и короля нашего Яна Заполия и его жены Изабеллы…

Роксолане понравилось, что посол признает своим королем славного венгра Заполия. Она сама больше симпатизировала Яну Заполию, потому что понимала, в какие страшные лапы попадает венгерский крестьянин: будут брать турки, сдирать и свои господа, а тут еще и Австрия загребущую руку протягивает…

Настя пристально присмотрелась к послу. Наконец перебила, взволнованно воскликнула:

— Вы Эрнст Тынский? — Посол побледнел.

— Да, это вы… Садитесь, — она показала на подушки. Венецианец сел, а Тынский продолжал стоять. — Однажды вы проявили слабость духа…

Тынский присматривался к султанше и через покрывало узнал… бывшую желанную свою невесту. Упал на колени.

— Вы… вы…

— Ничего. Забудем о прошлом, — вздохнула. — Только то, что вы пришли сюда, в грозное гнездо всесильного повелителя, которого может рассердить ваша просьба и… вы рискуете головой, одним словом… И то, что вы добились встречи со мной, говорит, что вы стали, Эрнст, гораздо храбрее. И я ценю… Более того, я сочувствую… Я за то, чтобы Венгрией правил венгр…

Дрожащими руками Тынский разворачивал какой-то подарок. Он, кажется, потерял дар речи. Он молча протянул Насте небольшую золотую икону. Образ Богоматери.

Быстро схватила ценный подарок. Встала на колени. Откинула голубое покрывало, взволнованно поцеловала икону. Прижала как что-то дорогое-дорогое. И будто услышала голос матери:

— Помолимся Господу… Отвратит и поможет…

Тихо стало в золотой беседке… Через несколько дней королем Венгрии стал Ян Заполия.

— Хватит завоевывать Европу, — говорила Настя султану. — Обрати свой взор на Восток… Там много твоих врагов…

…Пир устроил Сулейман в честь победоносного завершения похода турецкой армии во главе с Ибрагимом-пашой в Азию. В этот поход великий визирь брал с собой старшего сына Сулеймана, шестнадцатилетнего Баязида, от первой жены султана Фатимы.

Заметила Настя: Баязид со злобой смотрит на нее после похода, Ибрагим-паша делает свое дело.

Пир бушевал. Звучала восточная музыка. На коврах танцевали пленницы. Султан не скупился на дорогие подарки своему визирю. Но тот сидел мрачный.

— Почему мрачен лоб у моего друга? — спросил ласково Сулейман. — Мало золота я подарил? Или кто обидел славного полководца?

Ибрагим-паша только и ждал этого вопроса.

— Нет, солнцеликий, — начал он, — никто меня не обидел, и щедрость твоя несравненная. Но не устраивает меня этот поход, хотя и расширил я твои владения и привез много богатства.

Он говорил правду, этот воин почти сорок лет провел в седле боевого коня.

— У меня такое впечатление, что я гонялся за мышами. Это же курам на смех: у меня были противники, не достойные моего меча. Я думаю, что мы делаем совсем не то, государь. Ты забыл наши планы. Мы должны взять Украину — сказочный край. Какие там земли, там люди крепкие и здоровые! Нет лучшего янычара, как выходца с Украины. А сады, а хлеб, который нам так нужен! А еще мед, леса вдоль Днепра — они как нарочно растут для наших галер. А женщины, которые там — их кровь оздоровит нашу Порту: моим воинам нужны здоровые женщины, а тебе, султан, хорошие ребята, хорошие солдаты. Имея покоренную Украину, мы удвоим наше могущество. Не забывай, что Украина — это ворота в Варшаву и Москву…

Блестели глаза великого визиря, он горячо доказывал, размахивая своими огромными руками. Задумчивый сидел Сулейман.

— И все-таки возьми их, мой султан… Я не могу забыть обиды, нанесенной мне запорожскими казаками. Я спасся от них позорным бегством. Я бежал, как серый волк. Тогда запорожцы перехитрили меня. А их было в четыре раза меньше, чем нас. Такие ободранные, почти голые, одетые в лохмотья… И перехитрили! Два дня отражали наши атаки, показывая, что их совсем мало. А потом, истощив нас, ударили свежими силами. Полегло много янычар, повелитель. Разве мы имеем право перед Аллахом не отплатить за тот позор и кровь?

Сулейман молчал. Он глубоко уважал великого визиря. Это он, Ибрагим-паша, собственноручно учил юного Сулеймана сидеть в седле и ловко орудовать саблей. Он учил тактике, военной хитрости, как сейчас учит Баязида. Он, Ибрагим, еще маленького Сулеймана брал с собой в походы, закалял его. Наконец, Ибрагим был великим визирем еще при отце Сулеймана, и слава выдающегося воина пришла к Ибрагиму еще во времена деда Сулеймана. Да и сам султан во всех походах и сражениях имел лучшего друга — Ибрагима-пашу.

Поэтому молчал Сулейман — думал. А Ибрагим продолжал:

— Не помогут теперь ни хитрости украинских казаков, ни их храбрость, ни мужество народа. У нас такая сейчас армия, как никогда. Настал момент! Миллион янычар поведу на север.

А Сулейман молчит. Он понимает Ибрагима-пашу, понимает, что именно так и надо поступать. Но он помнит, как засияло лицо Роксоланы, когда она услышала клятву о том, что турецкие войска не нападать на Украину. Как она посмотрела тогда на него! В тот момент он, Сулейман, понял, что счастливый султан из всех султанов, потому имеет не наложницу, нежного друга, имеет чудо — внешней красоты и необычайной душевной красоты жену, рядом с которой отдыхает от повсеместного фарисейства в Порте, получает огромную радость для сердца. И все это разрушить?

— Нет, — сказал наконец Сулейман. — На Украину мы не пойдем. Я слово дал. Пойдешь на Польшу и Литву.

— На Польшу? — подскочил Ибрагим. — То есть освободить Украину от такого грозного соседа, как Польша? Дать казакам еще сильнее укрепиться? Нет, на Польшу идти нельзя, потому что тогда Украина станет нашим самым мощным соперником. Ведь Польша все-таки ослабляет казаков, и король польский тянет с Украины соки.

— Тогда мы заключим с Украиной соглашение и попросим разрешения пройти на Москву.

— Казаки на это не пойдут. Они не пропустят иноверцев через свои владения.

— Мы напомним им о Мелик-Гирее, которого пропустил великий князь.

— Московский государь жадный, он и того золота не видел в своей берлоге, а казаки неподкупные…

— Нет, это невозможно, — сказала Роксолана, когда Сулейман начал рассказывать ей план нападения на Москву. — Московиты — наши братья по крови и вере, и украинцы не пропустят твои войска в Москву. Но разве Украина может пойти на такое соглашение с турками: представь, что останется от казацкой державы, если по ней, по ее полям, лугам, селам и городам промчится миллион воинов на лошадях? Останется пустыня. Да и мы, Сулейман, имеем опыт. Учила я по истории еще дома, в Рогатине… В девятьсот третьем году с Волги на юго-запад шло мощное племя венгров. Через Киевскую Русь на юг, в далекие края за горы.

Они грабили по дороге наши села и города, а когда перешли Карпаты, увидели плодородную долину, где жили в мире и согласии молдаване и гуцулы. Венгры оттеснили молдаван, а гуцулов закабалили и заняли Дунайскую низменность. И потом ни князьям, ни нашим гетманам не было ни времени, ни возможности освобождать братьев за Карпатским хребтом. Вот чему учит история. Я прошу тебя — не делай никаких походов на север… Если ты не послушаешь…

— Моя прекрасная ханум, разве я могу тебе отказать? — поспешил заверить Сулейман, и Настя одарила его искренней улыбкой.

* * *

А Ибрагим-паша не унимался. Где там — галеры исчезали и дальше. Визирь увеличил количество своих лазутчиков среди охранников порта, янычар и даже среди гяуров — воинов православной веры. Но успеха пока не было. В борьбу включилась Фатима — первая Сулейманова жена, мать Баязида. Яростно ненавидела Фатима Роксолану — через эту украинку султан забыл о ней и на сына не обращает внимания. У него всегда только Селим. Баязида воспитывает великий визирь. Поклялась Фатима во что бы то ни стало отравить Роксолану, ее поддерживали фанатики ислама, шейхи, знатные ханум, ее поддерживал и сам Ибрагим. Но великого визиря султан неоднократно посылал в походы, и все знали, что такова воля Роксоланы.

Однажды, наслушавшись шейхов, беев, эфенди, разгневанный Ибрагим-паша посетил султана, стал горячо доказывать:

— О тень Аллаха на земле, вспомни своего деда, знаменитого Баязида II, вспомни его походы на Украину, на богатые земли Подолья, в степи. Сколько добычи, какие богатства! А сейчас… Ты задумал получить Москву, покорить Север. А путь лежит через Украину. Ты говорил, что покоришь Польшу, Литву. Хочешь построить мечети в Вене. Но ключ к этим странам, богатых городов — Украина. Надо идти туда! Надо, господин! Султан как будто бы не слышал.

— Посмотри, что происходит. Бежали все невольники с Украины. Украдено более двадцати галер, а сколько убитых охранников! Ослабел наш флот. Нет хороших галер, нет крепких, выносливых гребцов. Рабы с Востока — худые, чахлые, только кожа да кости, как их ни корми. Они плохо гребут, мы проигрываем любой морской бой. Они долго грузят. А украинцы сильные, закаленные. Корабль может идти без остановки десять дней! Владыка Вселенной, откажись от своей клятвы перед Роксоланой! Этого требует ислам, этого требует Аллах!

Вскочил жестокий Сулейман. Взялся за саблю. Едва сдержался.

— Вон! — показал на выход.

Между султаном и великим визирем пролегла тень вражды. Еще сильнее возненавидела султаншу стамбульская знать. Несколько раз пытались отравить ее, но напрасно: у султанши были верные слуги. Они все видели, все слышали.

Весной 1531 года сын Мелик-Гирея молодой вероломный крымский хан Саадат-Гирей написал султану письмо о том, что он собрался в большой поход на Украину. Просит к маю помощи: стотысячное войско во главе с Ибрагимом-пашой.

У султана не было секретов от жены. Он прочитал ей письмо. Спросил, как быть.

— Я отвечу, — сказала Роксолана. И продиктовала на турецком языке ответ: на Троицу подойти к Черкассам со всем войском. В это же время туда подоспеет и великий визирь Ибрагим-паша со своей армией…

Пришел Саадат-Гирей в Черкассы в назначенное время. Стал ждать Ибрагима-пашу. А казаки окружили татар и уничтожили всю армию до последнего воина. Голова Саадат-Гирея долго торчала на воротах в Чигирине. А Ибрагим-паша в это время бродил со своими воинами по палящим пескам Аравии. Понял тогда великий визирь, почему его сюда загнали, — это воля Роксоланы.

Вернулся Ибрагим-паша злой, разъяренный. Решил действовать решительно — созвать совет шейхов, повлиять на султана, поднять весь Самбул. Но Настя опередила визиря.

— Великий визирь замыслил против меня недоброе, хочет меня убить, — резко сказала Настя Сулейману. — Ты должен казнить его. Он уже не повинуется тебе — собирает шейхов за твоей спиной! Что это — заговор?

Да, Настя дождалась. Не выдержали нервы у Ибрагима, пошел напролом. Что ж, она выиграла…

Сулейман призвал эфенди и начал диктовать грозный приговор Ибрагиму. Резко чеканил слова. Так подписал футву, скрепил своей печатью. Приказал отнести для утверждения муфтию — председателю мусульманской общины.

Муфтий долго читал приказ. Изучал каждое слово, потом закрыл глаза и что-то шептал. Руки его дрожали, дрожала бородка. Наконец муфтий взял из рук своего слуги гусиное перо и вывел под султанской печатью единственное слово: «Олур» («можно»). Снял кольцо, нагрев его на огне и утвердил футву печатью, где в наитончайшей резьбе, в контурах главного мусульманского храма Кааба, можно было разобрать надпись турецкой вязью: «Великий муфтий».

Замер весь султанский двор, когда во время совета шейхов двое пашей в сопровождении янычар поднесли Ибрагиму приговор.

Пробежав глазами футву, великий визирь отшвырнул ее прочь. Оглядел всех своих друзей и сказал:

— Она победила!

По шариату высокие сановники Турции, приговоренные султаном к смерти, не должны ждать, пока их казнит палач. И Ибрагим-паша, еще мощный, сильный полководец, выхватил свой кривой острый нож и, взглянув на Баязида, словно хотел что-то передать ему, изо всех сил ударил себя в грудь.

Удар был точным…

С почестями хоронили Ибрагима-пашу. Погрустнел Стамбул. Ревели пушки в Золотом Роге. Армия прощалась со своим полководцем. Склонили головы паши, шейхи — нет Ибрагима; нет храброго и мудрого полководца, ослабла армия. Она (имя Роксоланы боялись произносить) сделала больше, чем все враги вместе взятые.

А Роксолана стояла у окна, наблюдала похоронную процессию и не чувствовала сожаления. Была строгая и решительная. Да, это она его убила, она.

«За оскверненные наши села, за слезы Украины, за утраченное счастье мое и всех плененных девчат. За смерть отца и матери… Буду мстить и дальше. Сколько смогу. До последнего вздоха».

* * *

— Настя! Настя-я…

Она остановилась. Крик доносился из какой-то галеры. Голос отчаянный, но такой знакомый и родной.

Настя в сопровождении сына Селима — стройного чернобрового юноши, Ивана Кочерги из Переяслава, Али, своих приближенных ханум и служанок только сошла с ялика, на котором веселая компания прогуливалась по морю.

Все увидели: ее звал с далматской бригантины какой-то раб — гребец, прикованный цепями к сидению. Галерник старый, голый по пояс, черный от солнца. Только белая борода, волосы на голове и пышный ус. Эти усы были такие знакомые…

Роксолана в покрывале, удивляясь, как ее узнали, подошла ближе к галере.

— Дядька Максим!

И сразу воскресли перед глазами далекие-далекие времена: тихий солнечный день, праздничный стол под грушей, пахнет любистком и медом, гудят пчелы над цветами, и сияют золотые кресты на церкви, «Иван, и у тебя девка — как маков цвет…», и аист на риге…

— Дядька Максим, откуда вы?

— Из Египта! По всему миру носит меня горькая судьба! Восемнадцать лет уже, Настя.

Восемнадцать лет…

— Как вы узнали меня?

— А мне сказали: вон султанша. А я знаю, что это ты. Все знаю.

Настя велела Али привести хозяина бригантины. Вскоре появился низенький толстяк с выпученными черными глазами. На арабском языке Настя сказала, что хочет выкупить у него всех рабов-славян. Упал на колени толстяк, слезно умолял пожалеть его, потому что на галере сорок два казака, а таких крепких гребцов он сейчас нигде не возьмет. Поэтому сидеть ему в Босфоре год… Но когда золотоноша султанши подал толстяку драгоценные камни, кошельки с золотыми дукатами, владелец бригантины быстро согласился.

А на берег, пошатываясь и потирая изъеденные кандалами ноги, сходили гребцы. Они падали на колени перед Настей, рыдая, желали ей здоровья и долгих лет жизни.

…Еще солнце не взошло из-за дальних морских просторов, а на одной из галер в Босфоре заскрипела якорная цепь. Затрепетали паруса, дружно поднялись над водой весла. Многочисленная стража ревностно проверяла бумаги. Но все было в порядке. Султанская печать утверждала: галера берет курс на Кафу. Али-паша везет важные указания Сулеймана Крымскому ханству.

Корабль отправляется.

На берегу, кутаясь в голубую индийскую шаль, стоит Роксолана. Удивляется стража: сама султанша так рано провожает корабль, идущий по обычным делам.

А Роксолана знала больше. На галере — дядька Максим, сейчас уже дед Максим, и еще сорок выкупленных рабов. А еще — Иван Кочерга, поседевший, старый драгоман, который решил умереть в Украине. Ведет корабль Али, ставший уже пашой, — могучий воин Андрей, который тоже пожелал вместе с отцом убежать в незнакомую, но родную Украину.

В море галера повернет на Очаков, войдет в устье Днепра, спокойно пройдет между турецкими крепостями, расстреляет из пушек растерянную стражу — и вверх по Днепру, к каменному гнезду запорожцев — Хортице.

Вернутся все на священную родную землю. Вернется и старый Кочерга в родной Переяслав, долго не будут узнавать его родные, так и останется он там под новой фамилией — Драгоман. Али-паша станет Андреем Пашой — славным запорожским куренным, а затем и полковником, который будет водить победителей в славные походы. А дядька Максим Некора — дед Некора, дед Турок (так будут звать его теперь) — возьмет в руки кобзу и пойдет в родной Канев. Пройдет он много сел и городов. Будет петь на площадях о славной украинке Насте из Рогатина, которая освободила из плена тысячи украинцев, а еще белорусов и московитов, армян, грузин, поляков. Найдет дед Некора внуков в своем Каневе и будет им рассказывать до конца дней своих о дальних странах, в которых навеки затерялись среди чужих племен и народов славные сыны Украины…

Только Настя Лисовская оставалась на чужбине.

«Неужели здесь мне придется и умереть? — думала она, стройная, красивая женщина, полная сил и энергии, провожая в то утро галеру с последними своими земляками. — Неужели больше не увижу своей земли? Золотой ржи в поле. Голубого неба. Неужели не услышу колокольного звона, не увижу женщин в вышитых сорочках, нежных и приветливых? Неужели не услышу языка родного? Нет, услышу, увижу, если… если мой Селим станет султаном. И пойдет на Крым, сокрушит его, сравняет с землей татарские крепости. Тогда уже и я приеду в Украину.

…А Селим сможет стать султаном, если его не убьет Баязид. И если самого Баязида не станет…»

Глубоко задумалась Настя Лисовская, стоя у Босфора.

А отправляя через несколько дней Селима на охоту, надела ему под рубашку серебряную кольчугу. Приказала ни на шаг не отходить от старших братьев и немедленно обезглавить того, кто… стрельнет в него из лука.

Совет был своевременный. Во время одной из охот ударилась стрела о спину Селима и отскочила. Бросил какой-то слуга. Селим сразу же подскочил к нападавшему и отрубил ему голову.

— Слуги Баязида хотели убить Селима, — сказала вечером Настя султану. — Баязид ненавидит его и меня. Рано или поздно он убьет Селима и меня… Да разве ты не видишь, великий Сулейман, Баязид дружит с персами, твоими врагами!

— Да, — печально кивнул султан.

— Он женат на персидской царевне, имеет от нее сына… А персы бунтуют, восстают против тебя, владыки мира…

— Бунтуют! — крикнул Сулейман, которого распалили Настины слова.

— К тому же в руках Баязида преданная ему армия.

И это хорошо знал султан: войско очень любит Баязида — веселого, простого, хорошего начальника, храброго полководца.

— Пущенная в Селима стрела — это только начало из мены и заговора. Баязид хочет сбросить и тебя с престола, стать самому султаном. Для этого ему надо уничтожить Селима и меня…

Видела Настя: Сулейман свирепствует, веря ей.

— Что ты советуешь сделать с Баязидом? — спросил он.

О, она только этого и ждала! Прошло уже двадцать лет, но чувства Сулеймана к Роксолане не остыли. Не знал он других женщин, кроме нее. А она была не только хорошей женой, но и первой женщиной Востока и Европы. И это очень нравилось султану. Она была бессменным советчиком султана…

— Баязида надо казнить! — сказала Настя. И ее не подвел голос, не задрожал от страха.

Она мстила, она боролась. Из головы не выходила резня в Рогатинской церкви. И родная мать, которая заливалась кровью… И крик младенца. Нет, этот ужасный день она никогда не забудет… И сделает все, чтобы не повторилось такая беда…

На ее глазах глухонемые султанские слуги задушили Баязида. Даже Сулейман вышел, — не мог смотреть. А она ждала, пока Баязид не посинеет, чтобы никто не смог спасти его. Приказала убить и его маленького сына…

…Страшная весть облетела Стамбул, мощную Порту и всю Европу: Сулейман казнил родного сына и внука. Такого не было во времена жестоких тиранов. «Колдунья, — шептали мусульмане о Насте. — Она совсем свела с ума нашего султана».

А Настя теперь была спокойна: наместником Сулеймана стал Селим. Он укротит крымчаков, он не только не нападает на Украину, но и будет способствовать ее расцвету. Более того, он силами янычар будет оберегать Украину. А она, Настя, закончит свою жизнь в родном краю, среди родных людей, родного языка.

Таковы были ее планы.

Но шло время. Султан не умирал, и Настя решила ускорить задуманное. Тем более, что теперь у нее было очень много верноподданных.

Решилась отравить Сулеймана. Это было не трудно. Сложнее другое: подготовить двор к перевороту, переманить на свою сторону влиятельных шейхов, беев, пашей. Надо подкупить, одарить, обещать.

И вот в мае 1540 года все было готово для переворота. Как будто бы все. Настя ждала Сулеймана в своей спальне. Приготовила бокалы с вином. Приготовила страшный напиток. Отпустила рабов. Ждала. Час, другой, третий. А он появился слишком поздно.

Стоял на пороге и долго смотрел на нее. И она поняла: дело проиграно. Нельзя было доверять шейхам и эфенди. Они турки, они патриоты. Они никогда не пойдут за ней. Ее продали, ее предали.

Только теперь она заметила, как постарел, высох старый Сулейман. Но ей было все равно. Тревожило другое: она не увидит Селима султаном — ее сейчас накажут.

— Все заговорщики уже казнены, — тихо сказал Сулейман. — Требуют, чтобы я казнил и тебя. Но я не могу… Не могу… Я прощаю тебя… Жить без тебя не смогу…

Теперь Настя оставила мечту о возвращении на Украину. И тоска по родному краю начала глодать ее, сгибать к земле.

Наступили дни, когда она отозвала сына из далекого похода. И когда вошел высокий воин, великий визирь Порты, в стальной кольчуге и снял шлем, ужаснулась Настя: как телосложением, всем видом Селим был похож на своего деда, ее родного отца Лисовского.

— Умираю, сынок, — сказала Настя. — Умираю, так и не увидев Украины, тихой рощи у реки. Так и не поклонилась могилам родителей. Не услышала ни кукушки, ни пения. Хотя бы на мгновение все это увидеть и услышать. Хотя бы на мгновение…

У ее ложа — два кареглазых внука и Сулейман. Он стоит на коленях и плачет. За эти дни он стал похож на древнего старца. Все понимали, что не намного султан переживет свою любимую жену Роксолану.

А она вспоминала свою жизнь…

Нет, не зря прожила на свете. Она сделала для Украины, что смогла. Сделала много. Сорок один год пробыла султаншей Турции. Сорок один год самое сильное в мире государство не нападало на Украину, более того — сдерживала и татар. Это спасло казацкую державу от гибели. Знала Настя из уст европейских послов и купцов — расцвела ее родина, увеличилось население, выросли новые города, окрепла Запорожская Сечь. Да, она, Роксолана, сделала больше, чем все гетманы Украины и сильные армии Европы. Она окончательно и навсегда подорвала могущество Порты.

«Могу спокойно умирать. Моя родина, моя Украина будет жить! Жить вечно! Будет жить и бороться!»

Настя посмотрела на стоявших возле нее.

Защемило сердце. Пожить бы еще немного; ей только пятьдесят шесть лет… Пожить бы. Пожить…

Желтые круги плывут перед глазами…

И вдруг так ярко, отчетливо увидела… вот перед ней… родной дом, белый, аисты на риге… пахнет мятой… сияют золотые кресты на церкви… кукует кукушка…

И мать, ее родная мать стоит под грушей. Машет ей, Насте, рукой: иди, иди ко мне, доченька! Иди!.. И все неожиданно сделалось туманным…

— Мама! — изо всех сил крикнула Роксолана. И эхо покатилось по дворцу от крика.

Это было ее последнее слово.

Тогда пылали пожары в Галичине, на Волыни и Подолье, везде горели села и города от татарских факелов. Не вымолил пан отец Лисовской Божьей защиты от них ни для Рогатина, ни для своей семьи. Юная Настя, его прекрасная дочь, стала изысканной и завидной добычей степных грабителей, которые угнали ее на «Черный Шлях» — навстречу неизведанной судьбе.

Волшебная красота Анастасии Лисовской превзошла наилучшие ожидания ее торговцев. По самой высокой цене закупили ее для первой категории: во дворец падишаха в Стамбуле, цареградской столице оттоманской империи. Самое роскошное, наиболее знаменитое и одновременно наиболее таинственное место на земле: грозное, сказочное и уникальное!