Остап Бендер уже привычно говорил:

— Итак, детушки, наши поиски пока безрезультатны. Опрос свидетелей дал нам весьма скудную информацию о кладе высокочтимой, хотя и покойной уже, графини Воронцовой-Дашковой. Круг свидетелей сузился до предела, камрады. В пассиве — три бывшие горничные графини, экскурсовод Березовский, садовничиха Егорова. Все сведения полученные от них переплетаются одними и теми же данными, известными уже вам. Повторяться не буду…

Это всё Остап говорил прохаживаясь взад-вперёд по комнате, когда компаньоны вернулись в свое ялтинское жилье после Сухумско-Харьковского круиза и разрабатывали план дальнейших своих действий. Размышляя вслух, он поглядывал на своих единомышленников, чинно сидящих и внимательно слушающих своего предводителя. Цель которого, как известно, приобрести несметное богатство, чтобы осуществить свою заветную голубую мечту детства.

— Это всё, как я уже сказал, в пассиве, — продолжал великий искатель графских сокровищ. — Что же мы, голуби-компаньоны, имеем в активе?

— Командор, вы как будто на трибуне и делаете важный служебный доклад, который мне как-то пришлось услышать в Могилеве, — рассмеялся Балаганов.

Бендер взглянул на него, но не ответил, и продолжал:

— Я говорю в активе: фотограф Мацков и хорошо было бы выяснить судьбу штабс-ротмистра Ромова и его поручиков. Фамилии этих двух, к сожалению, нам неизвестны. Но если бы фамилии этих поручиков и были известны! — то мы навряд нашли бы их. Они, как я предполагаю, были убиты, или расстреляны гегемоном пролетариата, а может быть, благополучно и бежали с Врангелем из Крыма. Следовательно, их можно отнести к пассиву.

— Ох, Остап Ибрагимович, — смотрел с нескрываемым уважением Козлевич на технического директора их компании. — Всё это так, а что же дальше?

— Вот и я задаю вопрос себе и вам «что дальше?». Пробираться снова ночью во дворец и искать клад, обдирая обои, штукатурку и выстукивая массивные стены? Нет, друзья-охотнички, это не метод. Это поиск, как говорил мой знакомый в Одессе Пиня Цукерман, такой же, как искать пуговицу оторвавшейся от бюстгальтера, купающейся в море курортницы. Да и частые лазания во дворец могут подвести нас под статью известного вам кодекса. Нет. Нам необходимо выяснить хотя бы примерное нахождение клада. Без этого… — сделал продолжительную паузу Остап.

— Без этого, командор, наш поиск будет таким же, как и на «Святителе». Там всё же мы нашли деньги, хотя и негодные, а здесь, не знаем где искать, если говорить, по справедливости, — выразился Шура Балаганов, как человек всегда сомневающийся.

— Эх, Шура, вы снова со своей справедливостью, — не как обычно стеснительно, сказал Козлевич. — Остап Ибрагимович прав, искать надо клад не на темную, как мы уже попрактиковали. А надо знать хотя бы примерное место.

— Место клада, голуби рассудители мои, как я понимаю, оно в подвальной части дворца. А почему я так считаю? Потому. Захоронение ценностей происходило, естественно, в строжайшей тайне. Не даром же дворцовой прислуге тогда было запрещено свободно ходить по дворцу, а только по вызову графини.

— Командор, а что всё же рассказала вам третья бывшая горничная графини Екатерина Владимировна? — задал вопрос рыжеволосый компаньон, приглаживая пятерней свой кудри.

— Она бы и сказала, во всяком случае то же самое, что и её коллеги по дворцовой службе. Но её что-то насторожило, видно, детушки, я допустил какую-то ошибку, задавая ей вопрос. Так что от неё я узнал совсем мало, голуби мои. Я вот и подумываю, уж не знают ли они, эти Ксенофонтовы, гораздо больше Софьи Павловны и Фатьмы Садыковны? А её муженек «Вадым» уж не является одним из тех поручиков? Которым было доверено замуровывать клад под командой ротмистра Ромова?

— Вот-вот, командор может быть, они уже с успехом и попользовались сокровищами графини? Может быть, командор?

Бендер некоторое время смотрел на Балаганова, затем произнес невесело:

— Да, мой названный брат Вася. Такое вполне может быть. Так что же вы предлагаете? Отказаться от нашего поиска? Если учесть ваши рассуждения, товарищ Шура Балаганов? — скептически глядя, на него, спросил Остап.

— Нет, нет, командор, я так не предлагаю. Я просто размышляю…

— А-а размышляете… Ну что ж, это неплохо. А что скажете вы, Адам Казимирович? — взглянул на него Бендер.

— В данном случае всё может быть, Остап Ибрагимович. Но если так рассматривать нашу затею, то выходит, что нельзя браться и за другие какие дела. Всё надо брать на зуб, братцы.

— Вот именно, Адам, всё надо брать на зуб. И как я говорил и говорю, ковать графское золото надо неустанно, пока оно еще горячее. Итак, актив, — твердо произнес Остап. — Дворцовый фотограф Мацков и белогвардейцы. Офицеров я исключаю из нашего актива, как не реальных подслёдственных.

В комнате наступила тишина.

— Так что, Остап Ибрагимович, поедем в Алупку? — спросил затем Козлевич.

Предводитель компании помолчал и ответил:

— Нет, детушки-искатели, мы там достаточно примелькались. Нужным и не нужным глазам, поживем пока в Ялте. Поищем дворцового фотографа Мацкова.

Но как говориться, легко сказать, да трудно сделать. Если чекисты и их мощный аппарат не смогли отыскать этого таинственного фотографа, то разве может найти его тройка единомышленников-охотников за графскими сокровищами? Нет, дело казалось абсолютно безнадежным. Но так казалось. И это «казалось» было опровергнуто вскоре Великим Господином случаем и не одним.

В не очень удовлетворенном настроении от неудачных поисков бывшего дворцового фотографа Мацкова, компаньоны шли по набережной Ялты. Балаганов обладающий хорошим аппетитом сказал:

— Знаете, командор, поиски поисками, а уже и пообедать пора.

— Да, Остап Ибрагимович, братец Шура дело Предлагает, — промолвил Козлевич.

— Ну что ж, вас двое, большинство, я согласен, — скучно ответил Остап.

И компаньоны пошли в «Ореанду». Но там был наплыв участников конференции по развитию виноградарства и их в ресторан не пустили.

— Ну, камрады, и здесь давят скромных отдыхающих общественные мероприятия, — с чувством досады отметил Бендер.

И компаньоны направились к гостинице «Мариино», где также был ресторан. При подходе к гостинице, компания неожиданно встретила бывшую горничную графини Софью Павловну. Она шла, по всей вероятности, после дежурства. В легком платьице, жакетике, голову её украшала старомодная шляпка, с пером.

— Здравствуйте, любезнейшая, Софья Павловна, — обратился к ней Остап.

— Здравствуйте, граждане-товарищи, — приостановила она свой шаг.

— Рады и мы вас видеть, — растянул свое загорелое лицо в приветливой улыбке Балаганов.

— Да, конечно… — промолвил неопределенно Козлевич.

— Как поживаете, любезнейшая? — ближе подошел к женщине Бендер.

— Живу как все, граждане-товарищи, рада вас встретить.

— Один вопрос, уважаемая Софья Павловна, — несколько впереди неё, остановился великий искатель.

— Да, пожалуйста, товарищ газетчик…

— Не пришлось ли вам, уважаемая Софья Павловна, встретить дворцового фотографа? Уж очень нужны нам его фотоснимки, — чарующе глядя на женщину спросил Остап.

— Нет-нет, уважаемый. Ничего не могу, как и прежде вам сообщить, — сделала шаг, чтобы обойти назойливого «газетчика». Но обернулась и произнесла:

— И что это всем вдруг понадобился этот фотограф, граждане-товарищи, — пожала она плечами.

— Еще кто-то? — удивился Бендер. — Может быть, из местных газет?

— Да нет уж… — хотела идти своим путем бывшая графская, а теперь советская горничная.

— Софья Павловна… — уцепился, как говорится, мертвой хваткой за женщину Остап. — Мы направились как раз обедать, не составите ли нам компанию, дорогая Софья Павловна, — елейно-просительным голосом спросил он, любовно заглядывая в глаза женщины. — Ведь не секрет, что ваше питание оставляет желать иногда лучшего, правда ведь?

— Нет-нет, что вы, неудобно как-то, да и не привычно мне посещать ресторан, — втянула голову со своей шляпкой в плечи приглашаемая. — Знаете, наши гостиничные, как узнают…

— Ну что вы, что вы, — ринулся в атаку Бендер, беря за локоток женщину.

В атаку вступил и Балаганов:

— Да уж не откажите, уважаемая, вы нам так помогли своим рассказом, — встал с другой стороны Софьи Павловны он.

Видя, что Бендер неспроста так горячо приглашает женщину, решил помочь и Козлевич:

— Да уж, уважаемая, не откажите нам… — и вдруг добавил: — ясновельможная пани.

— Ясновельможная пани? — вдруг рассмеялась женщина. — Давно, весьма давно, не слышала такого приглашения.

— Наш товарищ поляк, дорогая Софья Павловна, прошу вас с нами, — настаивал Бендер.

— Поляк? — рассматривала женщина Адама Казимировича — Очень любопытно… Но я не могу идти в ресторан гостиницы, где я служу, знаете… — замялась в неуверенности она.

— Конечно, разумеется, зачем же в вашу гостиницу… — взял уже под руку приглашаемую Бендер, продолжая умиленно и нежно смотреть на Софью Павловну. — К вашим услугам любой другой, самый лучший ресторан, прошу вас.

— Ну, хорошо, тогда в «Южный», он у порта, — пошла с Остапом женщина.

Балаганов и Козлевич, локоть к локтю двинулись следом. И один компаньон сказал другому:

— Командор знает что делает, Адам.

— Остап Ибрагимович, когда услышал, что кто-то еще интересуется фотографом, то… — шевельнул усами непревзойденный автомеханик.

— Уговорили, пошла, — удовлетворенно тряхнул кудрями Шура.

В ресторане компания заняла уютный столик, так как в этом ресторане в этот час было не многолюдно, а другой зал был полностью свободен. Бендер, психоаналитик человеческих душ, как он определял себя, изысканными манерами подал меню даме со словами:

— Прошу, дорогая Софья Павловна, выбирать что только пожелаете.

— Нет-нет, граждане-товарищи, в настоящее время я совершенно незнакома с ресторанными блюдами… поймите… с моими скупыми возможностями… Поэтому, только по вашему усмотрению, только по вашему усмотрению, — отстранила от себя Софья Павловна книжицу в сафьяне с тисненной золотой надписью: «Южный».

— Понимаю, понимаю, — взял меню Остап. — Тогда один вопрос, уважаемая-Софья Павловна… Надеюсь, вы не откажетесь от бокала вина? Или предпочтете коньяк?

— Нет, нет, что вы, поскольку так, то вина… Ах, как давно я его пила, — с нескрываемой грустью промолвила дама компаньонов.

— Прекрасно, закажем для вас вина… — и как только подошел официант, Остап проявил свои немалые знания в винах.

Вскоре на столе компании красовалась бутылка «Бастардо», рядом для него и его друзей светился своей прозрачностью графин водки. Что же касается закусок, блюд первых, вторых и десерта, то они были самые изысканные из имеющихся в ресторане по самым дорогим коммерческим ценам.

Обед проходил весело.

Остап, подвыпив, каламбурил, рассказывал анекдоты:

— В дурдоме маляр красит высокий потолок, стоит на лестнице.

— Эй, Моня, подержись за кисточку, нам нужна лестница, и сумасшедшие выдергивают лестницу из-под ног маляра.

Софья Павловна, находясь, в радужном настроении, после выпитого вина, зашлась заразительным смехом. Балаганов и Козлевич засмеялись тоже.

А вот еще, продолжил Бендер.

— Утром на скотном дворе баран: «Мороз’» — И стряхнул с себя снег, — показал плечами Остап. — А коза ему дрожащим голосом: «Е-еще-е с ве-е-чера». — проимитировал разказчик мнимую козу.

Когда смех за столом утих, компания снова выпила, а после, видя их даму в хмельном настроении, Остап спросил:

— Так вы-говорите, Софья Павловна, что интересуются прежним дворцовым фотографом и другие?

— Да, уважаемый Степан Богданович… — так Бендер ей представился, когда уже сидели за столом, — Мне нанесла визит знакомая уже вам Анна Кузьминична, из Севастополя, со своим супругом Мишелем.

Остап чуть было не поперхнулся, услышав такое. А Балаганов, кладя вилку, громко цокнул ею о край тарелки. Козлевич проявил удивление салфеткой по своим усам.

— Вот как? Весьма интересно, весьма…

— Да, вы же знаете, что она хотя и не служила в Алупкинском дворце, а была моей коллегой в графском загородном доме в Симферополе, но тоже проявила почему-то интерес к этому фотографу. Но не так она, как её супруг Мишель. Ей повезло, выйти замуж за иностранца да еще коммерсанта, хорошо обеспеченного. Не чета нам служащим советов… современным горничным, — усмехнулась женщина, благодаря хмелю выражая откровение.

— Так что он, этот Мишель, спрашивал? — заглядывал в глаза дамы старший компаньон.

— Спрашивал? Да то же, что и вы, где этот самый фотограф пребывает, как найти его, уважаемый Степан Богданович. А уходя, он сказал, из чего я поняла, что его интерес не к самому фотографу, а к какому-то его фотоальбому с известными лицами…

— Вот как? Что же это за фотоальбом?

— Да-да, меня это тоже заинтересовало, особенно, когда Мишель сказал, что очень щедро заплатит за эти фотографии в альбоме.

— Очень интересно, очень, Софья Павловна, — откинулся на спинку стула Остап, до предела заинтригованный словами бывшей горничной графини. И с чувством искренней благодарности провозгласил: — Предлагаю выпить за нашу чудесную даму — поднял стопку он.

— За нашу даму — вторил ему и Балаганов.

— За вас, — повел свою стопку в сторону женщины Адам.

Обед закончился десертом из мороженого со сливками и кофе, И уже провожая Софью Павловну домой, Остап попросил даму их компании подробно рассказать им о визите к ней её бывшей коллеги Анны Кузминичны со своим заграничным супругом.

— Да, я отлично помню, как он меня попросил, если я встречу этого самого фотографа, то я должна его спросить… За сколько, мол, он продаст свой фотоальбом с известными лицами? Он, мол, заплатит за него щедро…

— Вот видите, Софья Павловна, как появляются конкуренты. Фотографии Мацкова, выходит, нужны не только для нашей газеты…

— И для моего радио, — вставил Балаганов.

Бендер с усмешкой взглянул на своего названного брата Васю и продолжил:

— Но и другим искателям… то есть, газетам…

— Может быть, и заграничным, граждане-товарищи, как я понимаю, — несколько хмельным голосом промолвила Софья Павловна.

Проводив домой после обеденного банкета свою даму, компаньоны тепло распрощались, а Бендер элегантным движением по высокосветски даже поцеловал женщине руку, в то время, как его друзья уже раскланялись и отошли в сторону.

Когда отошли от дома, Бендер, потирая руки, воскликнул:

— Вот вам задача, камрады, с многими неизвестными — Мало того, что дворцовым фотографом интересуется заграничный старпом с «Тринакрии», а теперь и этот Мишель Канцельсон. Очевидно, он получил уже повторную шифровку, поскольку мы первую перехватили.

— Да, но в нашей писуле ни слова ни сказано о фотоальбоме, а просто о фотографе Мацкове, командор, — резюмировал Балаганов.

— А тут уже интерес к какому-то фотоальбому этого фотографа, Остап Ибрагимович, — рассудительно дополнил Козлевич.

— Вот-вот, детушки-голуби мои, искатели-единомышленники, нам во что бы то ни стало, надо найти этого Мацкова с его загадочным альбомом. Он и должен нам пролить свет на местонахождение сокровищ графини Воронцовой-Дашковой в бывшем ее огромном дворцовом владении, определил Бендер.

И компаньоны с еще большей энергией начали искать таинственного для них фотографа Мацкова. Объехали все пляжи Большой Ялты, хотя купальный сезон и пошел уже на убыль, но фотографы со своими треногами еще встречались им. Посетили все городские фотографии и в Симеизе, и в той же Алупке и в самой Ялте, Алуште, Гурзуфе и в других местах южного побережья Крыма, но результат был один. Никто не знал фотографа Мацкова и о нем, естественно, сообщить ничего не могли. Да и сами фотографы были из современных людей, а не дореволюционных или времен Деникина-Врангеля девятнадцатого-двадцатого года.

Наконец в одной фотографии, получив уже известный ответ, что Мацкова не знают и о нем не ведают, пожилая женщина-уборщица этого салона, сворачивая ковровую дорожку, чтобы идти и вытрусить от пыли, вдруг сказала:

— Да как это не знают, товарищи? Был, был, такой хороший фотограф, чего там. Мы у него и фотографировалась после венчания.

— Ну, уважаемая, так где он? Что он? — ринулся к женщине Остап. А Балаганов, который как тень сопровождал своего командора.

— Скажите, скажите, уважаемая, он так нам нужен.

— Как его имя, отчество? — поспешил задать еще вопрос Остап.

— Ну, милые, откуда мне знать, а тем более помнить, как его звать, — бухнула рулончиком дорожки об пол женщина.

— А фотография, фотография его у вас есть? — поедал глазами уборщицу Бендер.

А то как же, храню, венчание ведь… — пошла из салона фотографии она.

— А посмотреть, посмотреть эту фотографию можно? — елейно просительным голосом спросил Бендер.

— А чего же нельзя. Но она не со мной эта фотография, а в рамке дома висит, — вышла она из фотосалона в сопровождении респектабельных двух «товарищей». Старший из которых весело сказал:

— Вот и прекрасно, уважаемая, к вашим услугам автомобиль, сейчас и съездим к вам, а?

Женщина была несказанно удивлена увидев роскошный лимузин, на котором ей предлагалось прокатиться домой. Несколько растеряно взглянула на «нэпманов», как она их определила, но не отказалась. Вернулась в фотографию, оставила там свой рулончик дорожки и, вытирая руки о фартук, вернулась к машине.

Полину Даниловну, так она назвалась, компаньоны усадили на мягкие сидения автомобиля и они поехали. Вскоре Козлевич остановил «майбах» у дома, где женщина — находка для компаньонов, проживала. Войдя в опрятную светленькую комнатушку, Полина Даниловна сняла со стены фотографию в застекленной рамке, размером в две обычные открытки, смахнула с неё полотенцем пыль и подала Бендеру.

Остап смотрел на пару обвенчаных, выходящих из ялтинской церкви. Полина Даниловна — в белой с кружевами фате, а рядом в сюртуке её муж. Она и он молодые, со счастливыми лицами, с уверенностью в глазах, что их ждет радостная и благополучная семейная жизнь.

— Ах, как хорошо, как прекрасно вы и ваш супруг здесь выглядите, дорогая Полина Даниловна, — покачал головой Остап. Он зашел к ней один, оставив своих единомышленников в машине.

— Ой, как давно-давно это было, — взгрустнула хозяйка. — Отличная работа, сразу видно снимал большой мастер, Полина Даниловна.

— Да, мастер… но фотографировал нас с такой треногой, знаете, не он этот Мацков, а его помошник, наверное, как я помню.

— Ну? — разочарованно протянул Остап. — Как же так? А на обороте можно взглянуть? — и не ожидая разрешения, вынул фотографию из рамки с заметным волнением.

На обороте картона, на котором и была наклеена меньшего размера фотография Бендер увидел чернильный потускневший штамп: «Фотосалон Мацк… М.С. 19… г. Симферополь». Окончание слова фамилии и года не отпечатались. Как только Великий исследователь не вглядывался, букв в конце фамилии он не увидел. И охрипшим голосом спросил:

— И в каком же году это было, Полина Даниловна?

— А в тринадцатом, аккурат за год до войны с германцем. Моего забрали в солдаты, да так и… — махнула рукой горестно женщина. — И не пожили…

— Да, сочувствую, дорогая Полина Даниловна… — искренне посочувствовал он и положил на стол десятирублевую купюру. — Весьма, вам благодарствую, весьма… Вы очень нам помогли, хозяюшка. Мы расспрашиваем о нем здесь, а он, оказывается в Симферополе?

— Да, уж, в Симферополе у него фотография, как я понимаю и помню главная, а в Ялте, значит, малая, курортная, товарищ.

— Ах, вот как… возможно, возможно, заулыбался Бендер.

— Очень благодарен вам, Полина Даниловна.

Бендер был так взбудоражен, обрадован узнанным, что не удержался и на радостях схватил руку хозяйки. Та испуганно хотела её отдернуть, но «высокосветский лев» успел поцеловать её ладошку.

— Что вы, что… — пролепетала уборщица фотографии, но ей, очевидно было это приятно, и, наверное, руку ей целовали первый раз в её жизни.

Остап на крыльях выбежал к своим друзьям с возгласом:

— Ну, голуби, есть всё-таки Бог на свете.

Балаганов подскочил от такого заверения. А Козлевич даже гуднул автомобильным клаксоном. И Остап пояснил радостно, как будто он уже знает где клад графини.

— Не здесь мы ищем, детушки, этого Мацкова. А искать надо в Симферополе, в Симферополе, камрадики-голубятики вы мои.

С этого дня все поиски компаньонов переключились в Симферополь. Бендер говорил своим дрязьям:

— Вот почему адресное бюро Ялты и не могло нам сообщить бывший или теперешний адрес Мацкова. Если он жил в Симферополе, то и адрес его там.

Утром компаньоны были уже в Симферополе. И дождавшись открытия адресного бюро, Остап вошел почти вместе со служащими этого заведения при управлении Крымской милиции. Он склонился к окошку и сказал женщине в очках:

— Я разыскиваю своего хорошего знакомого Мацкова…

— Запишите, пожалуйста, здесь… — подала она восьмушку тетрадного листа, — фамилию, имя, отчество, год рождения, товарищ.

Бендер написал: «Мацков М. С., проживал в Симферополе до освобождения Крыма от врангелевцев», и подал её сотруднице бюро.

Она прочла и сразу же наставительно сказала:

— Имя и отчество, надо полностью писать, товарищ.

— Да, но знаете… после ранения не помню… Не то Михаил Семенович, не то Мирон Сергевич… — с сочувствующим видом к самому себе, почти жалостливо ответил великий искатель.

— Ну хорошо, посмотрим, что есть в нашей картотеке. Зайдите пожалуйста через полчаса, товарищ.

— Благодарю, и надеюсь… Хотелось бы увидеть своего друга…

— Друга… — недоверчиво произнесла женщина. И со скептицизмом еще сказала: — Года рождения не знаете, имя и отчество не знаете..

— Да уж так, уважаемая, годы… — отошел от окошка Остап.

Чтобы не нудиться в ожидании, компаньоны съездили на базар, попили пшенной бузы, заполнили ею свои дорожные фляги, и через тридцать минут подъехали снова к адресному бюро.

Бендер всунул голову прямо в окошко, и, улыбаясь, как говорится, на все тридцать два зуба, умиленно спросил:

— Уважаемая товарищ, есть уже адрес Мацкова?

— Да, товарищ, есть. Но поскольку вы не знаете года рождения, имени и отчества, то Мацковых у нас значится целых семь. Но из них на М.С. только два. Вот, пожалуйста, — подала справку сотрудница бюро.

— Надо что-то заплатить? — спросил Остап.

— Нет-нет, справки выдаем бесплатно, товарищ, — последовал ответ.

В справке значилось два адреса: один по улице Лазаревской, а другой — по Нагорной. По первому адресу проживал Мацков Михаил Семенович, по другому Моисей Самуэльевич.

Балаганов, заглядывающий в справку через плечо своего командора, воскликнул:

— Смотрите, Самуэльевич! Как и отчество нашего Паниковского.

— Да, Паниковского братца, — кивнул Козлевич, — верно.

— Вперед, друзья-товарищи, дело зовет, — скомандовал глава единомышленников, затем сказал: — Как известно, голуби, фотографией в основном занимались евреи…

— И сейчас, командор, сколько мы встречали их, и на пляже, и в таких фотографиях, — определил Балаганов.

— В Одессе я знал хорошего фотографа Арона Наумовича, камрады. И что же, как мне известно, ему пришлось уехать за кордон и из-за петлюровцев, и от других погромов… Остановите, Адам, надо спросить, где эта Лазаревская. А в Москве я встречал фотографа Кацмана Шому Изральевича. Отличный человек, скажу я вам, детушки.

— И в Бердичеве, как я помню, Остап Ибрагимович, был фотограф Рабинович, — высказался Козлевич, остановив автомобиль.

— Вы были в Бердичеве, Адам? Интересно… Но об этом потом, когда у нас будет свободное время в нашем уплотненном поиске. Так вот, мы должны начать с Мацкова Моисея Самуэльевича… Но мы поедем всё же по первому адресу, к Михаилу Семеновичу Мацкову, друзья.

— Почему, командор? — обернулся впереди сидящий рыжеволосый член компании.

— Да потому, что сама фамилия Мацков не внушает доверия, что она еврейская, это раз.

— А Моисей Самуэльевич? — не сдавался Балаганов. — Как и у Паниковского ведь отчество, командор?

Остап недовольно смотрел на своего названного брата, который усомнился в правильности решения его, Остапа Бендера, и повторил:

— Это раз. Во-вторых, всегда надо вести дела по порядку. Значится здесь Михаил Семенович первым, — взмахнул справкой Бендер, — значит, к первому и едем.

После распросов выехали на Лазаревскую. Адам Казимирович остановил было «майбах» возле нужного им номера, но Бендер сказал:

— Дальше, дальше, проезжайте, Адам. Нечего нам перед окнами дома блистать своей роскошью.

Автомобиль проехал квартал и высадил Остапа, который пошел к нужному им дому уже пешком. А на вопрос своего обычного спутника при посещениях Балаганова:

— Идти с вами, командор?

Бендер ответил:

— Нет, на этот раз я без радиокомитетчика, Шура.

Зайдя во двор, Остап тут же ретировался восвояси от яростно лающего на него огромного кобеля, на длинной привязи.

— Хозяин, хозяйка — прокричал он.

Из добротного каменного дома под железной кровлей, окрашенной коричневым суриком, вышла женщина в халате, из-под которого до босых ног в чувяках, видны были яркие шаровары. А грудь её и уши украшала намедь из червонного золота. Смуглое лицо и чуть раскосые глаза, расшитая узорами тюбетейка, определяли её национальный вид. «Определенно татарка» — отметил мысленно Бендер и обратился к ней:

— Хозяйка, можно вас на минуточку?

— Сейчас, сейчас, — ответила она, загнала кобеля в будку и притворила её дверцу деревянным щитом. Подошла и спросила:

— Что хочешь, гражданин?

— Мне дали адрес, здесь проживает товарищ Мацков Михаил Семенович?

— Мацков? Нет, дорогой, тут живет Керимов, семья Керимовых. С этой стороны, а, на половине другой дома живут тоже не твои Мацковы, а Абибулаевы. Так что, дорогой, извини, нет тут такого.

— А может быть, жили Мацковы раньше?

— Как раньше, как раньше, — забряцала хозяйка своими татарскими украшениями. — Мы дом как построили, так и живем… Керимовы и Абибулаевы.

— И вы не можете ничего сообщить о Мацкове? — попытался еще Бендер.

— Как могу я сообщить, если ваш товарищ здесь не живет? — повернулась и пошла выпускать собаку хозяйка.

— Вопросов больше не имею, — с удрученным видом Остап отошел от двора и вернулся к машине.

Отыскав нужный дом на Нагорной, Остап с Балагановым отправились ко второму Мацкову.

Во дворе собаки не было и компаньоны поднялись на крыльцо небольшого, довольно обшарпанного приземистого дома под черепицей.

Справа от него были сарайные постройки, полуоб-валившийся флигелек, а дальше у стены этого забытого, очевидно, сооруженьица возвышался штабель дров.

На стук из дверей вышел старик с окладистом бородой и с дымящейся козьей ножкой в руке, свернутой из газеты и набитой крепким самосадом.

— Что скажете, граждане? — пыхнул он довольно ароматным дымком.

— Здравствуйте, папаша, — почти в один голос приветствовали компаньоны старика.

Не ответив на приветствие, курильщик неприветливо бросил:

— Так слушаю вас.

— Нам дали адрес в милиции, — решил говорить с таким хозяином, сославшись на органы власти, начал Остап.

— Что здесь проживает или проживал фотограф Мацков Моисей Самуэльевич, товарищ.

— А-а, в той мазанке-постройке, возможно, он когда-то и проживал, — переменил отношение к пришедшим старик. Очевидно, упоминание о милиции› подсказало ему, что эти люди не иначе официальные. И он продолжил:

— Наверное, проживал лет десяток тому, со своей, значит, семьей, товарищи, в той мазанке, еще пригодной для жизни. А когда, стало быть, начались военные-гражданские дела, он, жена, да двое его детей и выбрались.

— А куда, куда выбрались? — сразу же задал вопрос Остап.

— А кто их ведает, — двинул плечами старик. — У каждого, как известно, свои жизненные планы, товарищи. Выбрались и всё. Так что, тот, кого вы спрашиваете, здесь не проживает. Может, закурите? — протянул хозяин кисет Бендеру, затем Балаганову.

— Не-нет, папаша, мы не курим, вопросов больше не имею, адье, — приложил два пальца к фуражке Бендер.

— До свидания, отец, — махнул старику рукой Балаганов.

Остап со своим помощником вернулся к машине и невесёлым голосом сказал:

— Да, этот Мацков, только диву можно даваться от вопросов: где он, что он?

— Знаете, командор, — обернулся к нему Балаганов, — я вот всё время думаю…

— Это хорошо, названный брат Вася, что вы умеете думать, — посмотрел на него одобрительно Бендер.

— И всё же, зачем нам нужен этот фотограф Мацков?

Автомобиль медленно ехал по улице и Козлевич, взглянул вначале на своего соседа по сидению, а затем взглянул на своего почитаемого директора.

— Зачем? Вот вы всегда, Шура, не додумываете до конца то, о чем вы мыслите, как Спиноза. Объясняю. Если в первой шифровке старпом дает наводку Канцельсону на Мацкова, если во второй шифровке, как нам стало известно от Софьи Павловны, Канцельсон интересуется уже не только самим фотографом, а его фотоальбомом, то вывод: ключ к месту замурованных сокровищ графини находится у этого Мацкова, а вернее, как я думаю, в этом самом фотоальбоме, камрады.

— Ох, как правильно вы говорите, Остап Ибрагимович, как правильно, — приостановил машину Козлевич. — Куда будем ехать? — спросил он его, И в глазах Адама Казимировича светился блеск восхищения своим начальником.

— Выход у нас один, друзья, поездим по симферопольским фотосалонам, может, кто и подскажет нам что-то..

Расспрашивая людей о местонахождении фотосалонов в городе, компаньоны начали колесить по городу. Посетив четыре фотографических мастерских компаньоны ничего нужного им не узнали. И вернулись в Ялту.

В Крым прокралась рыжая осень. Обычно сухая, но в этот день было прохладно, накрапывал дождик. Компаньоны после безуспешных поисков и сытного ужина были дома, Остап просматривал газеты, Козлевич перебирал открытки оставшиеся после их необычной беспроигрышной лотереи, а Балаганов подрёмывал на кушетке. Вдруг тишину комнаты нарушило восклицание Козлевича:

— Остап Ибрагимович, Остап Ибрагимович, смотрите, прочтите — протянул он Бендеру красочную открытку.

— Что случилось, Адам? — воззрился на него Остап. — Вы обнаружили подклеенную к этой открытке сторублевку?

— Нет, нет, Остап Ибрагимович, прочтите вот ту, на обороте.

— Ну? Читаю… «Комфортабельные автобусы «Форд», к услугам курортников Крыма»… Ну и прекрасно, Адам, Вас не покидает мечта открыть свой таксомоторный автопарк?

— Нет, нет, дальше, дальше, Остап Ибрагимович, настаивал Козлевич. — Читайте, читайте! — задвигал своими усами он.

Великий предприниматель-искатель прочел и подскочил с криком:

— Фото Т. М. Мацкова. Вот это да. Вот это да. Спокойно, Ося, спокойно, детушки — начал перебирать открытки Бендер, читая на обороте: — Фото Мацкова, фото Мацкова… Все — фото Мацкова — заключил Остап. — Где же их отпечатали? Ага, вот здесь мелко в сторонке… Крымгосиздат «Симферополь». Ну, Адам, ну, Адам. Это же надо? Больше сотни открыток этих было в наших руках и никто не почитал тыльную сторону. А ну, другие, сколько их там у нас?

Балаганов уже стоял рядом и все трое начали просматривать тыльные стороны этих открыток. Тут были виды горы Джемерджи и Бойдарских ворот, Вид Голубого залива и горы Кошка у Симеиза, дворец Ливадийский и Воронцовский дворец-музей, Ласточкино гнездо и вид на Ялту со стороны моря, гора Дарсан и Никитский ботанический сад, вид Гурзуфа и его шаляпинские скалы-динары и много — много других достопримечательностей Крыма. И всюду на открытках: «фото Г. М. Мацкова».

— Вот вам и Великий Господин случай, детушки, — не покидало возбуждение главного охотника за графским золотом.

— А вот и девушка в море… — рассматривал Балаганов одну из открыток. — Мисхор. Скульптура «Русалка», — прочел он и добавил — скульптор А. Адамсон… и тоже: «Фото Мацкова».

— Мацкова, Мацкова, голуби вы мои, — удовлетворенно потирал руки Бендер. Адам, готовьте машину, завтра на заре мчимся в Симферополь, — не находил себе места он, как человек, который всю жизнь искал свое заветное, великое, а оно оказалось совсем рядом, почти что в его руках. Поэтому великий искатель не в состоянии был успокоиться, узнав всё это. Но потом перестал дохаживать и промолвил:

— Да, еще неизвестно, что нам подкинет этот Г. М. Мацков… Вот именно, командор, — покачал головой Балаганов, — Если по справедливости…

— Снова вы, Шура, со своим неверием… — упрекнул его Остап.

— И со своей справедливостью, братцы, — разгладил свои кондукторские усы Адам Казимирович.

— Да я что… я так… Вы же сами еще не знаете, командор, Адам Казимирович, что нам от этого фотографа, — прилег снова на кушетку Балаганов.

— Но раз старпом с «Тринакрии» написал Канцельсону, значит, тот знает что-то о кладе графини.

— Верно, Остап Ибрагимович, зачем же тому искать этого фотографа, если он бесполезен, а, братцы? — взглянул и на Балаганова непревзойденный автомеханик, снова мечтающий о собственном таксопарке.

На следующий день, когда служебный день в учреждениях, организациях и конторах Симферополя только — только начался, Остап уже входил в кабинет директора Крымгосиздата.

— Здравствуйте, Виктор Иванович, — имя и отчество директора Бендер прочел на табличке двери кабинета. — Я к вам по важному делу…

— Очень хорошо, очень, — засуетился Уваров, — такова была фамилия директора. — Прошу садиться, слушаю вас, товарищ…

— Измиров Степан Богданович, председатель общества археологов, — протянул Остап свое киевское удостоверение.

— Очень приятно, — взглянул мельком на протянутый документ, — Чем могу служить? Но мы издательский орган… так что…

— Вот нам и понадобился ваш орган, товарищ Уваров. Вами выпущена замечательная серия художественных открыток, — достал из кармана стопку открыток и ловким движением карточного игрока защелках их краями, как будто собирался сдавать себе и директору для игры. А затем распахнул их веером перед взором хозяина кабинета.

— Да, работа нашего издательства, — не без гордости подтвердил Уваров. — Так в чем дело, товарищ…

— Измиров, повторил Остап, — Степан Богданович.

— Да-да, Степан Богданович… Так что? Вам не нравится что-то в этих открытках? — насторожился Уваров.

— Нет-нет, что вы, Виктор Иванович, наоборот, мне и всем моим сотрудникам очень нравится, очень, — поспешил заверить руководителя Крымгосиздата Бендер. — Дело в том, мы ведем сейчас обширные археологические раскопки. И в Херсонесе, и в Керчи, и в Мангуп-Кале, и в других местах Крыма, где были таврские поселения. И даже здесь, в Симферополе, в Неаполе скифском… — Всё это Остап уже знал как азбуку, Эти названия прочно сидели в голове великого предпринимателя, благодаря его занятиям в библиотеке ВУАКа в Киеве. И, находясь уже в Крыму, добавил кое-что уже из путеводителя.

— Очень интересно, но… — вставил директор.

— Вот мы и желаем сделать заказ вашему издательству, Виктор Иванович. Мы планируем… для наших стендов, которые бы популяризировали нашу археологию для общественности… Закажем у вас множество красочных плакатов наших раскопок…

— Ах, вот как? Нет ничего проще, товарищ Измиров. Ваш заказ, оплата и…. Да, заключаем договор, и по вашему указанию командируем наших фотографов туда, куда вы укажете для съемки.

— Фотографов? Нет, всех не надо. Нас интересует только один ваш фотограф, работы которого все мои коллеги одобрили, с восторгом. Это Г. М. Мацков…

— Этот? Глеб Михайлович, да-да. Он очень талантлив, наш молодой…

— Молодой? — тут же переспросил Бендер.

— Молодой многообещающий фотограф. Не исключено, что его и столичный «Огонек» может пригласить. Он послал туда ряд своих работ.

Вначале Бендер услышав, что нужный ему Мацков молодой, понял, что это не тот, дворцовый фотограф графини, но промолчал. «Может, он сын того Мацкова?» — только и предположил он. И продолжил играть роль археолога-заказчика.

— Вот-вот, нам и надо его работа на благо нашей археологии.

Уваров нажал кнопку и в кабинет вошла полная секретарша преклонных лет. Он спросил:

— Клавдия Петровна, Мацков уже на работе?

— Нет-нет, Виктор Иванович, он еще в отпуске.

— Узнайте в кадрах, когда ему положено вернуться.

— Сейчас, Виктор Иванович, — вышла секретарша.

— Значит, так, товарищ Измиров. Мацков на днях должен вернуться, А пока мы можем с вами заключить наш договор… обговорить всё.

— Прекрасно, очень хорошо, Виктор Иванович, — закивал головой Остап. — Но прежде чем перейти нам к договору, я всё же хотел бы встретиться уже с Мацковым. И уже в его присутствии и заключать наше соглашение.

— Хорошо, нет вопросов, товарищ Измиров… Позвоните, наведайтесь, как только он вернется сразу же и ко мне.

— Прекрасно, — пожал руку директору Остап и, уже выходя из кабинета, услышал громкий голос Уварова, приказывающий секретарше:

— Клавдия Петровна, пригласите Александра Ивановича.

— Какого, у нас их два? — Не дала Бендеру притворить дверь секретарша.

— Бухгалтера, какого же еще… — ответил ей недовольно директор, очевидно, считая, что все должны знать, что сейчас ему нужен именно бухгалтер, а не другой Александр Иванович, не бухгалтер.

«Уж не бывший ли мой Александр Иванович Корейко? — мелькнуло в голове заказчика плакатов председателя археологии-антиквара, усмехнулся он, идя вслед за секретаршей в коридор. Здесь его ждали Балаганов с Козлевичем. Не очень удовлетворенным голосом Бендер сказал им:

— Рано нам радоваться, детушки. Мацков, то Мацков, но не тот, а молодой. На бывшего дворцового никак не подходит…

— Так, может быть, это сын того, командор?

— Или родственник, Остап Ибрагимович, подскажет что-то нам.

— Может быть, может быть — вздохнул Бендер. — Но и он в отпуске, камрады. Через несколько дней вернется, вот тогда мы и проработаем… — начал было Остап и, взглянув в конец коридора, осекся.

Дальняя часть коридора была залита солнечным светом из боковых окон. В этом свете, как для предстоящей киносъемки, шел к директору человек удивительно похожий на подпольного миллионера Корейко.

— Мать честная! Шура, Адам! — бросился к нему Бендер. — Александр Иванович?!

Александр Иванович остановился и удивленно выкатив глаза уставился на тройку незнакомых ему людей:

— Простите, чем обязан, товарищи?

— Извините, это мираж, я ошибся — смутился Остап, что было ему несвойственно.

— Ошиблись… — тихо подтвердили и компаньоны Бендера.

— Бывает, товарищи, бывает, и у меня был недавно такой случай, — улыбнулся двойник Корейко, собираясь рассказать о своем недавнем случае.

Но из приемной появилась секретарша и прокричала:

— Александр Иванович, ну что ж вы? Виктор Иванович ждет вас!

— Иду, иду, простите, товарищи, — пошел к приемной бухгалтер.

Когда сели в машину, Козлевич сказал:

— Остап Ибрагимович, а зачем нам ждать два или еще несколько дней, когда этот Мацков Глеб Михайлович из отпуска вернется. Не проще ли съездить к нему домой, возможно, он уже…

— Да, Адам, вы правильно говорите, я хотел было и сам узнать адрес фотографа в конторе. Но решил не заострять внимание директора на слишком моем интересе. Узнаете его адрес вы камрад, Адам Казимирович, в кадрах этого учреждения. Не всё же время мне вам подсказывать, причину выдумайте сами.

— Иду, Остап Ибрагимович, сейчас сделаю всё, как вы говорите.

Балаганов молчал и в разговор старших не вступал. А когда Козлевич ушел с готовностью выполнять поручение своего начальника, он промолвил:

— Командор, вы заметили, что Адам Казимирович всё больше и больше проявляет интерес к делам нашей компании? Советует, подсказывает.

— Заметил, заметил, Шура. Вот и вы берите с него пример. Больше думайте, советуйте мне, и меньше держите в душе сомнений.

— Да я что, командор, разве сомневаюсь? Вы же сами говорили, что я неплохо думаю.

— Ну, не обижайтесь, братец, я говорю так, чтобы вы не расхолаживались в нашем деле.

Но вот из Крымгосиздата вышел с довольным видом Козлевич. В руках он держал бумажку с адресом фотографа. Остап прочел, улыбнулся и спросил:

— Какую же вы причину выдумали, Адам Казимирович?

— Кадровики, как известно, народ, знаете, — уселся на свое водительское место Козлевич. — Сказал, что я его дядя, привез ему бидончик меда…

Услышав эти слова Остап и Балаганов рассмеялись. И Бендер весело отметил:

— Пошли, значит, по проторенному пути? — смотрел на него с одобрением он.

— Да, уж так, — улыбнулся и Козлевич, включая мотор автомобиля. — Кадровичка и нашла дело фотографа и выписала адрес.

— Ну и прекрасно. Попробуем, возможно, он и дома, детушки.

Да, Глеб Михайлович Мацков был дома. После приезда, он решил пару деньков побыть дома, как это принято было, расслабиться. Жил он в двухэтажном доме, на втором этаже в двухкомнатной квартире. Когда компаньоны вошли к нему, то его супруга, хозяйственного вида женщина лет тридцати, приветливо встретила их. И когда Бендер и, сопровождающий его, Балаганов представились, то из другой комнаты вышел к ним мужчина лет тридцати пяти.

Бендер бегло осмотрел его, взглянул на Балаганова, и уточнил:

— Вы Мацков Глеб Михайлович?

— Да, я. Слушаю вас, товарищи, проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — баритональным голосом проговорил он.

Мацков был среднего роста, шатен, с открытым приятным лицом. На нем была свободная комнатная одежда, в руках он держал книгу, которую, очевидно, читал перед приходом гостей. Книгу он положил на тумбочку и, приглаживая волосы, подстриженные «ежиком», повторил:

— Прошу садиться, прошу, товарищи. С чем пожаловали?

— Вы фотограф «Крымгосиздата»? — снова уточнил Бендер.

— Да, им и являюсь, сейчас в отпуске вот… — развел он руки, бросив взгляд по комнате.

— Ну что же… Мы были у вас, говорили с вашим директором по вопросу заказа. А затем решили познакомиться непосредственно с вами.

— Очень приятно, очень приятно, слушаю вас.

— Мы археологи… — и Остап изложил всё то, что он уже говорил директору издательства. — Вот мы и захотели с вами поближе познакомиться.

— И сделать большой заказ, — вставил Балаганов, не оставаясь в стороне от беседы.

— Да, сделать большой заказ для наших многочисленных стендов, не только в Крыму, но и в других городах, — пояснил Бендер.

— Да, это заманчиво, это интересно, как раз я после отпуска и не могу сказать, что чересчур буду загружен.

Бендер уже давно понял, что перед ним не тот Мацков, который им нужен. По возрасту не подходит. Что же, опытный дворцовый фотограф был двадцатилетним? Не мог он быть таким, чтобы графы, князья и знатное дворянство фотографировалось у него. И он спросил:

— А-а, вот скажите, вы, очевидно, потомственный фотограф? — осторожно начал великий психоаналитик, надеясь, что если не этот фотограф ёжик», который им не нужен то, может быть, его отец, брат или дядя наконец, тот Мацков М. С.?

— Представьте себе, нет. Почему вы так подумали? — улыбнулся хозяин.

— А потому, что мы слышали об известном фотографе Мацкове М. С., вот я и подумал, может быть, это ваш отец?

— Нет-нет, ничего подобного. Мой отец — служащий, железнодорожник, а я, как увлекся фотографией с юношества, так и работаю фотографом. Учился у известного мастера.

— У кого? — тут же поспешил задать вопрос Остап. — Уж не того же самого Мацкова. М. С.?

— Нет, о таком я и не слышал что-то… — подумал Глеб Михайлович. — Может быть он крымский… А я из Донбасса сам. Там не слышал о таком, товарищи.

— И никто из вашей родни тоже не был фотографом? — спросил рыжеволосый компаньон Бендера. Остап скучным взглядом посмотрел на своего названного брата и промолчал.

— Понятно, уважаемый Глеб Михайлович… — вздохнул он и невольно произнес: — Железнодорожник, не фотограф.

— Это имеет какое-то значение для вашего заказа? — чуть настороженно спросил Мацков, — но как говорится: «Федот, да не тот». — Нет, если биография моя, то смею вас заверить… и в кадрах наших всё сказано обо мне, как положено.

— Да, нет, уважаемый Глеб Михайлович, что вы, это я так.

— А я, товарищ Мацков, вот тоже, родители мои не были механиками, а я вот… — сказал и запнулся Балаганов, осмыслив, что говорит не то, что надо.

— Да, выучился он, и пошел по линии археологии, — осуждающе смотрел на своего помощника покачивал головой Остап. Поняв, что им здесь делать больше нечего, он всё же еще спросил: — Значит, вы ничего не можете нам сказать об этом знаменитом крымском фотографе, и не слышали о нем даже?

— Абсолютно ничего не могу сказать, и не слышал о таком.

— Вопросов больше не имею, товарищ Глеб Михайлович, — встал Бендер. — Встретимся уже у вас, когда выйдете из отпуска. Тогда и обсудим с вашим директором наш договор.

— Очень буду рад посотрудничать с вами, товарищи, — провожал «заказчиков» хозяин.

— Может, чайку попьете? — вышла из кухни хозяйка.

— Нет-нет, благодарствуем, спасибо… В другой раз. Компаньоны распрощались с Мацковыми и в невеселом настроении вышли к автомобилю с Козлевичем.

— Как я вам говорил, Адам и Шура, — сказал Остап, садясь на свое командорское место, — везет не везет, но когда-нибудь повезет. — Да, детушки, это не тот Мацков и не те его возможности.

— Смотрите, фотограф и его жена на нас смотрят из окна, — помахал рукой прощально в сторону дома Балаганов.

— Тем лучше, наш вид с лимузином вселяет в них надежду, на выгодный заказ, — усмехнулся Бендер.

И не знал он, что эти слова через какое-то время явятся действительно реальными, вещими нового гениального дела великого предпринимателя и его верных компаньонов. Но об этом будет рассказано в другом романе.

Когда поехали Остап, поразмышляв, с досадой сказал:

— И что за таинственный такой этот фотограф Мацков? — Интересно… — посмотрел он на часы. — Канцельсоны посещали Фатьму Садыковну с таким же вопросом? А? — спросил он затем своих камрадов, взглянувших с немым вопросом на него. — А ну, поехали, граждане-товарищи, в Саки. Как у нас с бензином, Адам?

Козлевич вдруг рассмеялся, говоря:

— Поскольку нас в пути, Остап Ибрагимович, не ждет бочка авиационного бензина, помните? То наш «майбах» заправлен и в Ялте, и здесь, когда на базаре вы бузой баловались. Да и с баками запасными я не расстаюсь, братцы.

Проделав путь от столицы Крыма до грязелечебного городка Саки за неполных получаса, «майбах» компаньонов уже въезжал в знакомые ворота санатория. Но одну из бывших горничных графини компаньоны на её службе не застали. Пожилая женщина из медперсонала сказала:

— Она с мужем в Евпатории сейчас, товарищи.

— А где её можно там найти, уважаемая? — мило улыбаясь ей, спросил Бендер.

— А вот чего не знаю, того не ведаю, товарищи. В отпуске они, вот и поехали. — Помолчав, разглядывая Бендера и Балаганова в их нэпманском одеянии, она промолвила: — И что это к ней все…

— Кто все, уважаемая? — подвинулся к ней Бендер.

— Да приезжали к ней тут… Дама такая, значит, нарядная, а с ней мужчина такой… важный, не русский видать. Родственниками они Фатьме представились, тоже расспрашивали как её найти, значит.

— Спасибо, уважаемая. Спасибо. Вопросов больше не имею.

— А хотя и имеете, так что я еще могу сказать, товарищи.

— Вот видите, Шура, если бы им не нужен был Мацков, а вернее его альбом, вряд ли Мишель из Севастополя приехал бы сюда. Важно это? Или нет, камрады?

— Важно, командор, — согласился компаньон-молодец.

— Известное дело, Остап Ибрагимович, раз они и сюда пожаловали, — подтвердил Козлевич. — Куда едем? Возвращаемся в Симферополь, или в Евпаторию, искать эту самую Фатьму?

— В Симферополь… В Евпаторию незачем нам уже ехать, если бы даже и знали, как там найти сакскую горничную. Мы выяснили то, что хотели выяснить, друзья.

Балаганов отпил из фляги немного бузы, когда «майбах» уже выезжал из грязелечебного санатория, а затем сказал:

— Командор, Адам, помните, как в прошлый раз мы здесь вкусно поели. Не посетить ли нам туже харчевню?

— Да, время и покушать за весь день, — согласился на этот раз без предисловий Бендер.

Проехав по центральной улице к базару, они остановились у распахнутых дверей с вывеской: «Шашлыки. Чебуреки. Шурпа и вино». Заняв столик, заказали обильный обед-полдник. И когда ели, сидящий напротив окна Козлевич вдруг произнес, так как до этого все молчали, занятые едой.

— Братцы, а там фотография, вывеска её…

Остап, наслаждаясь пахучим шашлыком, после шурпы, сделал глоток вина и без всякого энтузиазма промолвил:

— Зайдем, на всякий случай…

— Нам уже по привычке, — усмехнулся Балаганов.

Бендер взглянул на него, но промолчал, держа в руке свернутый вдвое чебурек.

После еды компаньоны зашли в сакскую фотографию. Она размещалась в домике непривлекательного вида, с окнами, с наружными на них синими ставнями. А когда вошли в комнату со скрипучим дощатым полом, то у великого искателя сразу же пропало желание что-либо спрашивать у молодого фотографа с тонкими усиками, который, накрывшись черной материей, устанавливал видимость своего аппарата, направленного на посетителя, с видом замороженного, чинно сидящего, держа руки на коленях, и смотря выпученными глазами в объектив аппарата.

— Будем фотографироваться, товарищи? — освободил голову фотомастер от своего покрывала. — Один момент, спокойно, снимаю, — это он уже сказал застывшему клиенту, и после магниевой вспышки, еще сказал ему: — Всё, товарищ, вы свободны. За карточками — завтра. — вытащив кассету из фотокамеры понес её за шторы в проявочную.

— Может быть и нам запечатлеться, командор?

— Еще успеете, Шура, если ваше обличье понадобиться УГРО, — ответил Бендер.

— Так как будем сниматься, товарищи? — вышел из-за штор фотограф. — Группой или по одному?

— Спасибо, мастер, но нас интересует фотограф по фамилии Мацков, — без малейшей надежды спросил Бендер.

И это подтвердилось, когда тот, подняв бровки от такого вопроса, а может быть, от разочарования, что вошедшие не собираются фотографироваться ни группой, ни по одиночке, ответил не совсем мягко:

— Нет такого здесь, товарищи. Я Сидоров, а Мацкова… И не слыхал о таком даже, — с сожалением смотрел он на не состоявшихся трех его клиентов.

— Вопросов больше не имею, мастер, — пошел к выходу Остап, а за ним и его «камрады».

— Так не желаете фотографироваться? — сделал последнюю попытку тонкоусый фотограф.

— Времени нет, уважаемый, ищем фотографа Мацкова, вот если бы…

— Да, товарищ, но на обратном пути, мы бы могли, — подпрягся Балаганов, вселяя надежду на заказ фотографу.

— Если так, могу посоветовать, — вышел вслед за компаньонами фотограф. — Вам надо обратиться в Дом обслуживания населения Крыма, товарищи. Там, возможно, и знают, — восхищенно смотрел он на «майбах».

— Дом обслуживания населения Крыма? — остановился Остап, с интересом глядя на советчика. Ваша фотомастерская тоже входит туда?

— Туда, туда, — закивал фотограф. — И расценки поэтому у меня ниже, чем у частника.

— Учтем, товарищ. Спасибо за совет, на обратном пути и заедем к вам. А где находится Дом товарищ?

— В Симферополе, на Пушкинской, где же ему быть. Так заезжайте, буду рад вас обслужить. Посмотрите мое качество… — указал он на стенды с фотокарточками прикрепленными к половинчатым створкам двери.

— Да, хорошее, смотрели уже, товарищ, — поспешил сесть в машину на свое командорское место Бендер. — Адье, товарищ! — приложил он два пальца к фуражке.

Выпустив струйку сизого дымка, автомобиль помчался на выезд из этого курортно-лечебного городка. Бендер молчал, а затем сказал, укоризненным тоном голоса:

— Я очень недоволен собой, друзья. Не додуматься до такой простой вещи. Не знать о конторе обслуживания. Частные-частные, но есть же и государственные фотомастерские.

— Вот именно, командор, где и расценки ниже…

— Причем здесь расценки, причем? Шура? Разве нам это надо? — раздраженно проговорил Остап.

— Нет, я просто… — промямлил Балаганов.

— Просто, просто, — передразнил его командор. — Просто…

— Просто, — кивнул Балаганов. — И вы не додумались до простой вещи, если по справедливости, — поджал губы, отвернув голову в сторону, отметил мстительный бортмеханик — запасной водитель «майбаха».

В Симферополе компаньоны выехали к вокзалу, а затем поехали по Салгирной улице перерезающей город почти надвое. С нее свернули на Пушкинскую, где располагались самые солидные учреждения и изысканные торговые заведения.

Балаганов читал надписи на них вслух:

— Кондитерская Абрикосова, Гастрономический магазин братьев Шишман, — вдруг воскликнул: — Как в Одессе, кафе Фанкони!

— Их несколько на юге России, Шура, — пояснил Бендер.

Проехали городской театр и парадно-вычурное здание с сохранившейся, хотя и забеленной надписью: «Варьете Ша-Нуар» и витринно-рекламные фасады бывших кинотеатров: «Баян», «Лотос», "Ампир». У трамвайного поворота с бывшей Екатерининской на Пушкинскую, «майбах» остановился у двухэтажного каменного дома с вывеской над входом: «Дом обслуживания населения Крыма».

— Хотите сделать заказ, товарищи? — спросила женщина вошедших в контору Бендера и Балаганова. Она сидела за небольшим столиком с квитанциями и разными бумагами.

— Нет, уважаемая, нам нужен фотограф Мацков, к нему мы.

— А-а, так это по коридору салон направо, — углубилась она снова в свои записи.

— Так что будем снимать, товарищи? Какие заказы? Групповые индивидуальные, или портретные работы? — услышали компаньоны вопрос от фотографа средних лет, в тюбетейке.

— Нет-нет, товарищ. Нас интересует только фотограф Мацков М. С., — пояснил Бендер.

— А-а, Мацков… Такого я не знаю, у нас он и не числится. Может, директор наш знает, он давно здесь работает, а я только второй год. — Вашу квитанцию, гражданочка, сейчас посмотрим… — обратился он к уже вошедшей женщине-заказчице. — Так что, товарищи… Пройдите по коридору, там кабинет директора… — указал он рукой. — Он всё знает, давно работает… — повторял фотограф, перебирая фотокарточки, чтобы отыскать нужные по квитанции.

— Благодарю, товарищ, — пошел Остап в сопровождении своего друга и помощника по коридору.

Кабинет директора был без приемной и дверь его выходила прямо в коридор. На двери висела табличка: «Директор. Цмель Моисей Аронович». Бендер постучал и, не ожидая ответа, открыл дверь. В кабинете сидел пожилой человек в очках. На столе перед ним лежали счеты, костяшками которых он ловко щелкал, а затем подсчет заносил в конторскую книгу. Сдвинув очки на лоб, он посмотрел на вошедших, кивнул и молча указал посетителям на стулья у стола. А сам вновь защелкал счетами, ведя запись в книге. Бендер хотел было поприветствовать хозяина кабинета, как положено, но воздержался, видя как тот сосредоточено подсчитывает свою «сальдо-бульбу», как Остап называл эту счетоводческую операцию. И только когда директор подбил итог, записал в книгу, он произнес:

— Здравствуйте, товарищ директор.

— Здравствуйте… — промолвил и Балаганов.

— Здравствуйте, товарищи, чем могу послужить вам? — последовал ответ, снова сдвинул очки на лоб директор.

Это был человек удивительно схожий по своему виду с мариупольским Саввой Саввичем Мурмураки. Лысоват с остатками седых волос, кругленькой комплекции, но опрятно одет. Вид его был несколько интеллигентным. Лицо с правильными чертами, но усталое и даже несколько озабоченное, о чем говорили несколько выпуклые глаза под густыми бровями. И Бендер подумал: «Уж не этот ли сам Мацков Моисей Самуэльевич?», но тут же отбросил эту мысль, как не реальную. И он представился как уже было не раз, что он из газеты, а его товарищ из радиокомитета, а потом сказал:

— Нас интересует фотограф Мацков М. С., фотографические работы которого мы собираемся публиковать.

— И устроить радиопередачу, уважаемый товарищ директор, — вставил поспешно Балаганов, глядя почему-то не на директора, а на своего предводителя.

— Мацков, говорите? М. С.? Фотограф? Такого у нас нет, товарищи. Я не знал такого никогда. Может быть, Мацкин? Так это да. Моисей Семенович Мацкин… — повторил как-то вспоминательно хозяин кабинета. — Был такой, знал я его, да и многие его знали, очень известный был фотограф. Снимал всех знатных людей, дворцовых, я бы сказал, их владельцев. Портреты их делал. Но фотографировал он сам только дворян, товарищи. Других снимали его фотографы. Он был большим хозяином, у него было несколько фотосалонов по Крыму. И говорили, что фотомастерские были у него и в других краях, я вам скажу.

Компаньоны слушали директора, затаив дыхание, боясь пропустить хотя бы одно слово из его не совсем грамотных выражениях. Не перебивали руководителя конторы обслуживающей населения Крыма.

— Если вас интересует этот Мацкин, то да, был такой, — замолчал директор, сбросив косточки на одну сторону счет.

И видя, что хозяин уже высказался, Бендер заторопился с вопросом:

— А где он, где он живет? Дорогой товарищ?

— Где он сейчас живет? — опустил очки на переносицу директор и поверх них взглянул на Остапа. — Где живет, никому неизвестно. Революция, война, всё перемешала, я вам скажу, — вздохнул он.

— А жил где? — тут же задал вопрос Бендер.

— Жил? — удивленно посмотрел уже без очков, которые он успел снова поднять на лоб, переспросил хозяин кабинета. И обведя свой кабинет взором еще раз произнес:

— Жил? Вот здесь и жил, где вы сейчас и сидите, товарищ. Это весь его дом, здесь была его фотостудия, где сейчас работают наши фотографы, фотолаборатория, а на втором этаже, как мне известно, располагались его жилые комнаты. Очень богатый был человек, состоятельный, имел свой фаэтон, автомобиль, чтобы разъезжать по дворцам, когда его приглашали. Да-а… — протянул со вздохом глава обслуживания крымского населения. — Жил, ничего не скажешь, — прервался он.

— А где он? Где же он сейчас? — ворвался в паузу Бендер.

— Да, сейчас? — выпалил и Балаганов.

— Где? Как где? Где же он может быть? Как вам известно в Крыму было ой-оеё, что было, если вспомнить. То революция, то немцы, то французы-англичане, то Деникин, потом Врангель. И власть теперешняя сейчас, товарищи. Так где же он может быть, хочу я вас спросить. Конечно же, в загранице. Оставаться здесь, когда он верно знал, что всё это, — обвел рукой свой кабинет, — у него заберут. А его самого… — не договорив, недвусмысленно развел руками директор.

— Ясно, — упавшим голосом протянул Остап.

— Да, час от часу не светлее, — кивнул своему командору Балаганов и, наклонив голову, уставился на директора обслуживавшей конторы.

— Значит, ничего другого вы нам сообщить больше не можете?

— Что же я могу вам еще сообщить, товарищи. Я вам рассказал всё, что знал. Я в то время работал не у него, фотографией я и не занимался, обшивал людей, портным был, товарищи. А вот мой постоянный заказчик — так тот да. Служил у хозяина лаборантом…

— Лаборантом? — переспросил Балаганов. — Как это?

Бендер сунул ногу к своему помощнику и стукнул его по туфле.

— Как это? Лаборантом, который проявляет пластинки, закрепляет и делает уже фотографии. Вы что, молодой человек, не знаете разве?

— Да, это… Мы газетчики это хорошо знаем, — вставил Остап, хотя и он не совсем был знатоком всего фотографического процесса. — А радисты… радиокомитетчики могут этого и не знать.

— Да, понимаю, разве можно всё знать, — согласился директор.

— А где можно повидать нам вашего постоянного заказчика и поговорить с ним? — спросил, обнадеживая сам себя, что узнает еще что-то у этого лаборанта Бендер. — Как имя, отчество его?

— Зовут? Звали вы спрашиваете? Насколько я помню, господином Мильхом его звали, а вот отчество… — задумался директор. — Не помню его отчество, товарищи, — поджал губы он виновато.

— Ну, а как его найти? Как его найти? — задал вопрос Остап, который он уже не раз задавал в своем поиске.

— Вы меня спрашиваете как его найти? Если бы он был в живых, то, может быть, я бы вам и подсказал. Он был связан с подпольем, с красным подпольем, так врангелевцы его арестовали и расстреляли. Ему не повезло, как мне. Я удачно скрылся, ведь я тоже помогал подпольщикам, хотя не могу называться героем освобождения Крыма, по некоторым обстоятельствам.

— Так, так… Но мы, молодые, с уважением относимся к таким каким являетесь вы, уважаемый Моисей Аронович. Так говорите, его расстреляли?

Балаганов так и порывался задать свой вопрос, но после пинка ноги командора, молчал, как в рот воды набравший.

— К сожалению, товарищи. Расстреляли, несмотря на то, что брат его был мичманом у тех же врангелевцев. А сестра его служила во дворце «Кичкинэ», это возле Ялты, если вы знаете. Тоже важная особа была, как мне известно. У неё в любовниках ходил белый капитан. Она как-то приезжала с ним на автомобиле в Симферополь. А вот ее брату, как я уже говорил, не повезло, погиб, как поется в песне «за правое дело», — усмехнулся Цмель.

И Остап понял его усмешку как скепсис, хотя и относится к советской элите, находясь на должности директора. Но, очевидно, не в восторге от теперешнего «правого дела», и Бендер настоятельно спросил:

— И всё же, может, у родителей можно узнать что-нибудь? О их сыне? Если живы они, конечно, да и брат, сестра…

— Ну, адрес я вам назову, конечно, улицу… Там найдете, если надо… — открыл он стол и начал копаться в ящике его. Компаньоны терпеливо ждали, а он говорил: — Если так вам надо для вашей газеты и радио… Посмотрю в своих старых записях…

— Да-да, посмотрите, пожалуйста, Моисей Аронович, мы будем вам очень благодарны.

— Может и о вас несколько слов скажем… — промолвил Балаганов, глядя на Бендера с немым вопросом: «Правильно сказал я, командор?».

Остап кивнул, склонив голову, что, мол, одобряет эту вставку, несмотря на свой недавний запрет названному брату Васе выступать в их важном разговоре.

— Так вот… Своих заказчиков я записывал… Нашел, имя, отчество есть… Мильх Виктор Карлович, Гимназический переулок… номера дома нет. Проживал может с родителями, может и с женой… или еще с кем, как я могу знать. Я с ним не поддерживал отношения. И во время подпольной работы, а так… — покачал головой бывший портной.

— А сестра его, вы с ней не встречались? — задал вопрос Остап.

— Конечно, нет, как же я мог с ней встречаться, — снял очки Цмель и начал их старательно протирать фланелькой. — Встречаться… — повторил он свое, — когда врангелевцы и знать дворянская уплыли морем. И сестра Мильха с ними, наверное… С офицером жила она, как я говорил, что видел её разъезжающей в машине. Красивая была такая, молодая, нарядная, какой я её видел.

— И фамилия у неё, наверное, тоже Мильх?

— А вот имя её не знаю, — одел очки и посмотрел сквозь них на «газетчика». — А если замуж вышла, то и фамилия, может, у неё другая, товарищи.

— А сейчас у вас фотографы все новые?

— Конечно, где же наберешься старых на советскую зарплату, — усмехнулся Моисей Аронович. — Кто опытный и с деньгами свое дело пооткрывали, а кто нет… Пришлось разных приглашать, опытные не опытные, но работаем. Вот так, что могу вам сказать на все ваши вопросы, товарищи.

Поблагодарив Моисей Ароновича, компаньоны, обнадеженные узнанным, вышли уже на вечернюю Пушкинскую улицу.

Когда он и его помощник сели в машину, Остап сказал:

— Номер дома в Гимназическом переулке нам неизвестен, поэтому завтра снова в адресное бюро, камрады.

— В адресное бюро? Нашли Мацкова? Остап Ибрагимович? — спросил обрадовано Козлевич.

— Нет, Адам. Искали не ту фамилию, не Мацков, оказывается, а Мацкин, — и Остап поделился полученными сведениями со своим непревзойденным автомехаником. И закончив, распорядился: — Ночуем в знакомой нам гостинице…

— Но и поужинать надо, командор, — обернулся к нему Шура.

— И поужинаем, детушки. А завтра утром снова в бой.

После ужина и поселения в гостинице два компаньона вышли прогуляться по ночному Симферополю. Козлевич остался отдыхать в автомобиле. Бендер был задумчив и с Балагановым почти не разговаривал, рассуждая, как это было часто.

Походив мимо ярко освещенных витрин кинотеатров, магазинов, кафетерий и кондитерских, Остап и Балаганов вышли на Салгирную к базару. Там всё еще толкался народ, продавцы зазывали покупателей, устало расхваливая свой товар.

В эту ночь Бендер и Балаганов спали в одном номере, без женщин, которые напрашивались на знакомство, когда они прогуливались. Козлевич остался в автомобиле, сторожил его.

До открытия адресного бюро, сидя в машине, Остап говорил своим компаньонам:

— Конечно, визит к родителям фотолаборанта-под-польщика, если они даже и живы, ничего нам не даст. И за хозяина их сына они навряд ли нам что-либо сообщат, друзья-искатели. Но всё же попытаемся что-нибудь узнать. Поскольку их сын был исполнителем, обрабатывал заснятые материалы заведением Мацкина, то должен и знать что-то…

— Да, он, а не его родители, Остап Ибрагимович, — вздохнул Козлевич.

— Если бы жив был бы, этот фотолаборант, командор.

— Конечно он же и карточки для этого фотоальбома печатал, проявлял и закреплял, — говорил Бендер, как будто не слыша замечаний своих единомышленников.

— Нет человека в живых, а вы, командор, говорите…

— Да, резонно, Шура, резонно, — оторвался от своих размышлений Бендер. — Я и говорю, всё это туманно и неопределенно, но… — сделал паузу Бендер.

— Посетить этот адрес нам следует… — закончил за своего предводителя Козлевич.

— Нам надо после этого, камрады, посетить и дворец «Кичкинэ». Там, может быть, отыщется сестра фотолаборанта, которая гуляла с офицером белых.

— Надо, Остап Ибрагимович, надо, — согласился Козлевич. Балаганов молчал, чувствовалось, что он не доспал и сейчас подремывал, откинувшись на мягком сидении.

Бендер еще немного вслух поразмыслил и, взглянув на часы, вошел в адресное бюро, куда прошли уже служащие.

Та же самая сотрудница за окошком адресной конторы Бендеру сказала:

— И снова ищете друга, а года рождения не знаете, товарищ.

— Не знаю, — вздохнул Остап.

— Ну что же, посмотрим. Через тридцать минут получите справку.

— Очень вам благодарен, товарищ, — пошел Бендер к ожидающим его друзьям.

Через полчаса великий искатель снова был в адресном бюро и вышел оттуда с бумажкой в руке. Компаньонам, сидящим в автомобиле, он скучно сказал.

— Такой фамилии с именем и отчеством таким в адресной конторе не значится.

— А может быть, с другими именами и отчествами? — тут же спросил Балаганов.

— Послушайте, Шура, неужели вы думаете, что я не выписал бы с этой фамилией и других? С разными именами и отчествами? Не одного Мильха не оказалось, — сердито промолвил Остап, усаживаясь на свое командорское место.

— Да, дело осложняется, Остап Ибрагимович, — повернулся с переднего сидения боком Козлевич к своему директору. — Расстреляли беляки, так что же, нигде не числится такой? — покачал готовой он.

— И мне удивительно, — кивнул головой Остап. Вынул коробку «Дюбека» и закурил. Это обычно он делал редко и по двум причинам: когда ему надо было сосредоточиться над проблемой, и когда ему нужно было для беседы с нужным человеком.

— А может, тот директор сказал нам неправильную фамилию этого лаборанта? — обернулся лицом к Бендеру Балаганов.

— Может быть, может быть… Иди знай какая правильная фамилия этого лаборанта? Одна буква, Шура и Адам, уже путает карты. Уже адресники не могут найти. Скажем не Мильх, что по-немецки молоко, а Мельх, не Мильх, а Милях, Милян, Мулян, Мялян, вот вам и задача, друзья. Как и Мацков не Мацков, а Мацкин. Мы с ног сбились, ища Мацкова, а он Мацкин, — всё больше и больше выражал свое недовольстве Бендер. — Убедились?

— А может, Остап Ибрагимович, поехать нам по этому самому Гимназическому переулку да расспросить людей. Если не Мильха, так кто-то похожую на эту фамилию нам и подскажет, — пригладил усы Козлевич.

— Ну, Адам Казимирович, вы в последнее время всё подсказываете дельные предложения, — похвалил его Бендер. — Верно, попытаемся, камрады. Курс на этот самый школьный переулок.

Чтобы к нему проехать компаньоны по пути спрашивали только у пожилых людей, которые могли бы подсказать правильное направление, так как Гимназический переулок наверняка был уже переименован в какой-то угодный советам. Нашли они его всё же без особенных трудностей. А когда въехали в него, то без сложностей нашли и дом, где раньше проживали Мильхи. Этот дом они отыскали, когда разошлись по переулку и начали опрашивать тамошних жильцов. И первому кому повезло в этом поиске, был Балаганов. Что да, действительно в этом доме проживали люди под фамилией Мильхи, а сейчас там жили совершенно другие жильцы, поселенные туда городскими властями.

Хозева — мужчина средних лет, в прошлом буденновец и его жена, помоложе, в красной косынке, окруженная двумя детьми, подтверждали, что в этом доме жили Мильхи до них. А кто он, фотограф или фотолаборант, им не известно. Знают они только, что Карловича врангелевцы расстреляли, как подпольщика, хозяин погиб на войне, а хозяйка потеряв сына и мужа, несколько лет тому назад, как умерла.

— А была еще у него сестра, дочь хозяев, где она, не подскажете? — выслушав всё это спросил Бендер.

Хозяева стояли во дворе, напротив троих компаньонов, глазели на них, на их сверкающий лаком автомобиль, но в дом не приглашали. И на этот вопрос хозяйка ответила:

— Говорили, что проживала она, эта самая их дочка на Южном Берегу, а где не знаем.

— И брат того, кого вы ищете, вроде, моряк, тоже был у них. Но тот, говорили, у белых мичманом ходил. Где, что с ним, тоже сказать не могу, — курил хозяин папиросу, которой угостил его Бендер.

— Ну что ж… Нам остается только поблагодарить вас за сказанное нам. До свидания, товарищи, — пошел со двора Бендер в сопровождении своих единомышленников.

Получив сведения о фотолаборанте, Остап сидел в задумчивости, осознавая, что его поиск поставлен в тупик. Молчали и его компаньоны. Они уже отъехали от дома, где когда-то проживали Мильхи и настроение у них было совсем невеселое.

— Поехали, Адам, к базару, попьем бузы, — тихо проговорил Бендер. — Попьем и подумаем, что делать нам дальше.

Утолив жажду, хотели уже было садиться в машину, но Козлевич придвинулся к своему начальнику и тихо сказал:

— Если не ошибаюсь, Остап Ибрагимович, то посмотрите, по базару пробираются алупкинский экскурсовод Березовский, а за ним его женушка.

— Да ну? — и Остап устремился сквозь толпу к Березовским. И представ перед ними, приветствовал их:

— О, Петр Николаевич, дорогая Ксения Алексеевна, какими судьбами!

— О, рад видеть вас, Богдан Османович — распустил лицо в улыбке верный бывший служака дома Романовых.

— Я тоже рада вас видеть, Богдан Османович, — заулыбалась Березовская.

— Приехали на могилку нашего сынка, помянули, царствие ему небесное, да вот, попутно кое-какие покупки решили сделать, — пояснил Петр Николаевич. — И домой…

— Понятно, уважаемые, ясно, — продолжал умиленно смотреть на чету Березовских Бендер. — Если домой, то милости прошу в наш авто, когда сделаете покупки. Мы собираемся тоже ехать в Ялту. Так что, прошу вас.

— О, это просто сказочно будет, правда, Петр — воскликнула Ксения Алексеевна. — Так будем благодарны, так благодарны…

— Ну что вы, что вы, Ксения Алексеевна, по пути ведь… Как же не помочь нашим дорогим Березовским.

— Сейчас же, сейчас же, едем с вами, уважаемый Богдан Османович, мы всё уже купили, так что… — заверил Березовский.

— Не спешите, не спешите, будем ждать, покупайте еще всё, что вам надо.

Березовские заспешили купить еще что-то, а Бендер вернулся к машине и сказал:

— Окажем услугу нашим дворцовым друзьям, камрады. Прихватим их с собой.

— Да, конечно, Остап Ибрагимович, полезные люди, — ответил Козлевич.

— И могут оказаться еще более полезными, если уж так, — отметил Балаганов, кивая головой.

Вскоре «майбах» уже с пятью седоками покинул столицу Крыма и мчался по серпантине к Ялте. Говорили обо всем. Петр Николаевич, как отличный знаток Крыма был незаменимым гидом в пути. Указал компаньонам-искателям на памятник Льву Николаевичу Толстому, который в молодости воевал в Крымско-турецкую войну, место сражения русских войск с турками, где великий полководец Михаил Илларионович Кутузов потерял глаз. А когда проезжали место, где во время сильного землетрясения в 1927 году, произошел обвал горы и похоронил целое селение, Петр Николаевич поведав об этом, указал:

— А дальше, граждане-товарищи, гора «Джемерджи». И если вы присмотритесь к её вершине, то увидите отчетливый профиль царицы Екатерины Второй…

И три единомышленника уставились на вершину горы, так как дорога шла спуском и Козлевич остановил автомобиль, чтобы не совершить аварию.

— Ой, правда, правда, Петр Николаевич — воскликнул Балаганов, привстав с сидения и приложив ладонь ко лбу полочкой.

— Верно, братцы, голова и схожая с дамой не иначе, — отметил Козлевич.

— Похожа, похожа, ничего не возразишь… — согласился и Бендер. — Неужели природа так?

Когда поехали, Березовский продолжил:

— Любопытная история этого творения, друзья. Нет, это не природное творение, а высекал в камне один купец, как гласит легенда. Он поднимался к вершине и отесывал камень не протяжении многих месяцев и даже лет, готовя сюрприз царице, которая должна посетить Крым. И как видите, его творение и по сей день стоит профилем к дороге, а анфасом к морю. Видите, мы уже видим море у Алушты.

Многое еще рассказывал интересного компаньонам Березовский. И о самой Алуште, и о горе «Медведь», и о Гурзуфе, и о месте, где останавливался A. C. Пушкин, когда гостил у Раевских и о многом другом. И когда проезжали Никитский Ботанический сад, он, увидев, как какой-то фотограф у дороги снимет группу туристов вдруг сказал:

— А вы знаете, Богдан Османович, тем чем интересовались вы, интересовались и супруги из Севастополя. Анна Кузьминична, бывшая горничная загородного дома Воронцова в Симферополе и её заграничный супружец, греческий негоциант.

— Он такой же греческий негоциант, как я китаянка, — вставила Ксения Алексеевна.

Остап рассмеялся и спросил:

— Это почему же у вас к нему такое неверие, Ксения Алексеевна? — Да потому, как я понимаю, он типичный негоциант не греческий, а скорее всего еврейский.

После того, как смех в машине затих, Бендер спросил:

— Так чем же они интересовались, господа дворца служивые?

— Да тем же дворцовым фотографом Мацковым, как и вы. Расспрашивали, где его найти, где проживает, проживал. И не осталось ли по какой-нибудь случайности его знаменитого фотоальбома.

— А еще он сказал, — перебила супруга Ксения Алексеевна, что никак не соответствовало бывшей выпускнице из института благородных девиц, и это было объяснимо, так как за годы правления гегемона пролетариата культура её поведения неузнаваемо изменилась. Петр Николаевич укоризненно посмотрел на неё и хотел продолжить, но она опередила его словами: — Да, сказал, что если мы встретим когда-либо этого фотографа, Мацкова, как он его называл, то мы должны спросить у него за сколько он продаст свой фотоальбом с известными лицами и что он заплатит очень щедро за этот самый фотоальбом.

— И что за таинственный этот альбом — хлопнул себя по колену рукой Бендер.

Но в это время Петр Николаевич вновь стал гидом и до Ялты успел кратко рассказать компаньонам о Никитском ботаническом саде и о Массандре, о её многолетних винных хранилищах князя Голицына.

А когда «майбах» въехал в Ялту, то Бендер распорядился;

— Адам, поезжайте, в Алупку, доставим наших уважаемый друзей к их дому.

Березовские были несказано благодарны за такую услугу и Петр Николаевич по пути вновь поведал интересное о царском дворце Ливадия, Ореанде, Золотом пляже, дворцах Юсупова и Дельбер. Не забыл он упомянуть и о дворце «Кичкинэ». И когда он упомянул о нем, то Бендер тут же спросил:

— Петр Николаевич, а нет ли у вас знакомых людей, которые служили в свое время в этом самом «Кичкинэ»?

К только Березовский собрался было ответить, как Ксения Алексеевна тут же опередила его:

— Как нет, разумеется, имеются, Алиса Евгеньевна Абанина, бывшая гувернантка детей владельцев дворца. Управляющий…

— Нет, Ксения, как мне известно, Апостолов Александр Михайлович уже покинул Крым, — поправил супругу Петр Николаевич.

— Ах, да, его фамилия Апостолов…

— Его долго притесняли власти допросами и разными подозрениями, вот он и решил уехать, — вздохнул Березовский.

— Ну еще наш знакомый, тоже гувернёр, а сейчас завхозом там служит, Владлен Яковлевич… — добавила Ксения Алексеевна.

— Сейчас там санаторий, граждане-товарищи, так что Владлену Яковлевичу Денисову и удалось пристроиться, как и мне экскурсоводом, — усмехнулся Березовский.

— Многим так пришлось, — подтвердила Ксения Алексеевна.

— А служанку Мильх, вы знали?

— Мильх? — посмотрела на супруга Ксения Алексеевна?

— Не приходилось знать, — ответил Петр Николаевич.

— Да и я не слышала такую фамилию, — подтвердила Березовская.

— Она имела какое-нибудь отношение к Елизавете Андреевне? — немного помолчав, спросил Петр Николаевич.

— Нет-нет, к ней интерес по другой причине. Графиня Воронцова-Дашкова это была великая графиня своего времени, как надо полагать, — промолвил Бендер.

— Это верно, — вздохнул Березовский. — Вся её родословная тесно связана с многочисленной аристократической родней: Долгоруковых, Шуваловых, Шереметьевых, Демидовых, Мусиных-Пушкиных…

— Пушкиных? — спросил Бендер.

— Да, но чтобы вам было более понятно и ясно, сделаю экскурс в историю, её биографии…

— Но коль уж речь зашла об этом, Петр, следует сказать и о графе Воронцове-Дашкове, супруге Елизаветы Андреевны, судари. Илларионе Ивановиче, — вставила Ксения Алексеевна.

— Воронцов-Дашков Илларион Иванович 1837 года рождения, получил хорошее образование в Санкт-Петербурге, затем учился в Московском университете. А в 1839 году перевелся на Кавказ. Служил адъютантом кавказского наместника князя Барятинского. Получил орден святой Анны четвертой степени с надписью: «За храбрость» и золотую саблю с такой же надписью. Затем отправляется в Туркестан и в тридцать лет назначается командиром лейб-гвардейского гусарского его величества полка. В Питер возвращается светским генералом, георгиевским кавалером.

В 1867 г. Илларион Иванович женится на Елизавете Андреевне, Лиле, как её ласково называли в роду Шуваловых. Она была внучкой первого кавказского наместника князя Михаила Семеновича Воронцова, приходившегося Иллариону Ивановичу троюродным дядей.

— Вот так вновь соединились две ветви Воронцовых, — улыбнулась Бендеру Ксения Алексеевна.

— Вы говорили о Пушкиных? — заметил Бендер.

— То, что вы имеете в виду, это другое, уважаемый Богдан Османович. Имелся родственный род Мусиных-Пушкиных. Но коль возник таков вопрос, то скажу. Существует пушкиноведческая гипотеза, что мать Елизаветы Андреевны Софья Михайловна Воронцова является дочерью Пушкина, которой предположительно и было посвящено стихотворение поэта: «Прощай, о милое дитя, я не скажу тебе причины…».

— Но это гипотеза, судари, предположение, — взглянула на Остапа Ксения Алексеевна.

— Но вернемся к Воронцову-Дашкову, граждане-товарищи, — продолжил Березовский. — Живя в своем тамбовском имении — Ново-Томниково, он был склонен находить причины революционного наростания. В 1881 году 1 марта убит Александр I. Связанным давней дружбой с наследником, Воронцов-Дашков принимает охрану безопасности Александра III. Ведет тайные переговоры с «Народной волей» прекратить террористические акты.

В 1881-82 годах Илларион Иванович занимает пост министра императорского двора и уделов, главного управляющего конезаводом, канцлера Капитула российского и императорских орденов. Благотворителен, что не всегда нравится Александру III. Но дружба сохраняется. Возглавлял Российское общество Красного Креста…

— Которое в двадцатом Советы упразднили, — вставила Березовская.

— Но в двадцать третьем, насколько я помню эти же Советы создали Союз обществ Красного Креста и Красного Полумесяца, — уточнил Петр Николаевич.

— Только бы не по старому назвать… — усмехнулась его супруга.

— Ну что же, судари, несколько слов в заключение моего рассказа о графе Воронцове-Дашкове, — помолчав немного, промолвил Березовским. — В 1905-году он назначается наместником на Кавказе, где служит до 1915 года. Как известно в это время там бурлит революционное движение. Он старается исправить ошибки прежней администрации. Но в 78 лет Воронцову-Дашкову уже не под силу такая деятельность и в августе 1915 года он уходит в отставку. Получает орден святого Андрея Первозванного и орден Георгия 3-й степени… Вот каков супруг был у нашей графини Елизаветы Андреевны…

— Очень интересно, очень, уважаемый Петр Николаевич, только еще вопрос. Он жил после Кавказа в Воронцовском дворце?

— Разумеется. И 15 января 1916 года Воронцов-Дашков скончался тут же, в Алупке, — кивнул он в сторону дворца так как «майбах» уже въезжал в городок.

Доставив Березовских в Апупку, компаньоны вернулись в свою штаб-квартиру в Ялте. После ужина, расхаживая взад-вперед по веранде, Бендер говорил:

— Вот видите, детушки-компаньоны, Канцельсон не дремлет. Побывал не только у Софьи Павловна, но и у Фатьмы Садыковны, а теперь нам стало известно, что был он также и у Березовских. И не ошибусь, если скажу, что греческий негоциант побывал бы с тем же делом и у Екатерины Владимировны с его муженьком, не иначе, как офицериком в прошлом, если бы они были бы сейчас в Ялте. И везде вопрос у него: «как найти фотографа Мацкова?» И не так самого фотографа, как приобрести таинственный и загадочный фотоальбом Мацкова. Вывод один: искать надо не только Мацкова, а лучше сам фотоальбом…

— Эге-ге, — пустил смешок. Балаганов. — Как же его? Живого человека не можем найти, а как же найти этот самый фотоальбом?

— Да, Остап Ибрагимович, это сложная задача, — пригладил усы Козлевич. — 0 кладе мы знаем, что он где-то во дворце. А фотоальбом? Ясно, что в нем кроется разгадка места, где сокрыты ценности уважаемой графини Вороницовой-Дашковой. Если даже старший помощник капитана «Тринакрии» ищет его разными путями, — высказывался он.

— Всё это так, Адам Казимирович, командор, но разве его отыщешь? — с явным скепсисом проговорил Балаганов. — Об этом можно только догадываться.

Остап молчал, слушая высказывания своих ком-паньонов-помощников, но услышав последние слова рыжеволосого названного брата, чуть было не взорвался в негодовании:

— Догадываться, Догадываться, — взглянул на него Остап. — Так или иначе, но нам надо найти этот фотоальбом, камрады — рубанул рукой воздух Бендер. И голосом не терпящим возражений, решительно заявил: — Но чтобы его найти, попробуем отыскать сестру и брата Мильха Виктора Карловича. Но где их искать? Сестру во дворце… а вот мичмана Мильха… — погасив раздражение, задумался Бендер.

Козлевич и Балаганов молча смотрели на своего руководителя и ждали, что тот скажет дальше, какие наметит их дальнейшие действия, что предложит, и он предложил:

— Завтра едем в «Кичкинэ».

Рано утром компаньона выехали из города и вскоре Козлевич остановил «майбах» во дворе дворца «Кичкинэ». Время завтрака для отдыхающих еще не наступило, время службы для персонала уже началось.

«Кичкине», что означает по-татарски малютка был небольшим, но чрезвычайно изящным и нарядным дворцом в мавританском стиле. Дворец был построен в 1912 году для Романовых по проекту архитектора Н. Г. Тарасова. Сейчас он являлся и санаторием, и туристической базой для гегемона пролетариата. Но это мало волновало и интересовало компаньонов. Без труда они нашли бывшую гувернантку бывших владельцев дворца Абанину. Нашли её в подвальной комнате камеры хранения вещей отдыхающих. Она заведовала ею и библиотекой по совместительству.

Это была пожилая женщина интеллигентного вида. Узелок седых волос бил завязан черной лентой, очки в металлической оправе. Широко раскрытые светлые глаза смотрели на незнакомцев настороженно.

— Алиса Евгеньевна? — обратился с улыбкой к ней Остап. — Абанина?

— Да… — тихо промолвила женщина с испугом глядя на него и на молодцеватого Балаганова. «Уж не из ГПУ ли?» — мелькнуло в её голове.

— Мы из газеты… — начал как обычно Бендер.

— И из радиокомитета, — вставил рыжеволосый компаньон.

Услышав это, Алиса Евгеньевна немного успокоилась. Но когда доследовали вопросы, то она всё же весьма скупо и осторожно отвечала. А на вопрос: «Где можно найти бывшую служанку по рамилии Мильх?», Абанину явно охватила дрожь. Но она помедлила и тихо переспросила:

— Мильх? Елену?

— Да-да, Елену Карловну? — ухватился за узнанное имя сестры фотолаборанта Виктора Мильха.

— Так её нет, товарищи. Как мне известно, она вышла замуж за офицера и отбыла с ним из Крыма еще в двадцатом…

— О ней вопросов больше не имею, уважаемая Алиса Евгеньевна.

— А что вам известно о дворцовом фотографе господине Мацкине Михаиле Семеновиче? Мы ищем его не как бывшего крупного фотовладельца, а совершенно по другой причине.

— И вы интересуетесь его фотоальбомом? — приподняла очки и опустила вновь на переносицу женщина.

— И мы, уважаемая товарищ, — вставил официально Балаганов, посмотрев на командора.

Но Бендер, не взглянув на него, быстро спросил:

— А кто еще им и его фотоальбомом интересуется?

— Интересовались им давно. Это когда наши… — испуганно запнулась женщина, чуть не сказав наши, белые отступили, но поправилась и уже смелее повторила: — Наши освободили Крым, то власти опрашивали всех, кто служил здесь раньше.

— А-а, — разочарованно протянул Остап. — И что же они, власти, спрашивали?

— И о фотографе Мацкове… А вы назвали его Мацкиным Михаилом Семеновичем, товарищ…

Бендер не стал её разубеждать в правильности фамилии своего разыскиваемого и промолчал. А она продолжала:

— Спрашивали и о Елене Карловне Мильх. Но в основном, как я поняла, товарищ, они тоже интересовались фотоальбомом этого фотографа.

— Да, снимки из него нам бы очень сейчас пригодились и для газеты, и для репортажа.

— Интересно было бы, знаете, нашим радиослушателям, — поддакнул Балаганов.

— Сожалею, что ничем не могу помочь, товарищи…

— Ну что же, нам остается только поблагодарить вас, товарищ Абанина.

— Благодарствуем… — встал и Балаганов.

И уже выходя из камеры хранения вещей отдыхающих, Бендер спросил:

— Да, а где мы можем увидеть завхоза санатория товарища Денисова Владлена Яковлевича? — Хотя в душе он понимал, что и беседа с ним ему ничего нового не даст, но всё же спросил по своему правилу: «От всех по крупице и ясная картина». Спросив о Денисове, он увидел резкую перемену на лице Абаниной.

Алиса Евгеньевна встала и придушенно переспросила:

— Владлена Яковлевича?

— Да ведь это завхоз ваш?

— Был. Недавно его арестовали, — тихо вымолвила смотрительница камеры хранения вещей отдыхающих и библиотекарша.

— Сожалею, весьма, — покачал головой Бендер. — До свидания.

Когда компаньоны вышли Остап сказал:

— Вот почему она встретила нас так настороженно, Шура.

— Я тоже так понимаю, командор. И ехать сюда не нужно было…

— Как это не нужно было? — остановился Остап перед своим помощником. — А имя сестры фотолаборанта? Елены Карловны Мильх? — пошел к машине Бендер недовольный словами своего ассистента-оппонента.

Рассказав ожидающему их Козлевичу о результате своего посещения бывшей гувернантки владельцев дворца, Бендер сидел и не давал указания своему автоводителю куда ехать.

Все трое молчали. Наконец Остап сказал:

— Поскольку мы на полпути к Алупке, камрады, поехали туда, Адам. Посмотрим на дворец, по парку погуляем…

— И то верно, Остап Ибрагимович, — тронул машину с места старшевозрастной единомышленник.

— А что, и позавтракать там сможем, командор, — улыбнулся Балаганов, бросив взгляд на него.

Остап ничего не ответил, он был в глубоком скучном раздумье, что было в несвойственно его неунывающей натуре. «Где искать этого уже не фотовладельца салонов Мацкина, а его фотоальбом? Таинственный фотоальбом, в котором кроется тайна связанная с кладом графини. Если верить старпому с «Тринакрии»? Одни вопросы и ни одного вразумительного ответа», — вздыхал Бендер, откинувшись на мягкую спинку сидения.

В Алупке погода была не по осеннему летняя. Оставив «майбах» под присмотром уже знакомого им владельца экипажа, компаньоны прошли в парк. Разговаривали мало. Шли навстречу солнцу, ступая по гравийным дорожкам парка. По ветвям деревьев порхали неугомонные синицы. Дрозды разгребали опавшую листву, находя себе корм. Карусельные разбрызгиватели орошали поляны, отчего они были ярко зелены и прохладны.

Беззаботному курортнику приятно в такое утро пройтись по аллеям парка. Помедлить пару минут у пруда, вынуть из кармана нащипанные корки хлеба, оставшиеся от санаторного завтрака, полюбоваться на гордо плывущих лебедей и бросить им корм, спугнув всплеском воды рыбешку с золотистой окраской.

Компаньоны подпали под влияние утра парковой красоты и белоснежных лебедей. На время всем троим показалось, что они курортники и ничем не обременены. Что они уже нашли то, за чем приехали. Что они удачливы, прогуливаются вот сейчас среди изумительной природной красоты и радуются жизнью.

Внезапно дорогу компаньонам преградил человек с фотокамерой типа «фотокор» и просительно обратился к ним:

— Вы не могли бы, товарищи, сфотографировать меня? Я тут все уже навел на то место, где встану. Пожалуйста…

— А что, можно, — согласился Остап, он еще не разу не фотографировал. Но поскольку его мысли всё время крутились возле слов: фотограф, фотолаборант, фотоальбом, его потянуло сейчас сделать снимок просителю.

Незнакомец встал возле платана, а Остап прицелился фотокамерой на него и когда хозяин прокричал: «нажимайте», Бендер надавил на спуск, который тот ему указал до этого. После съемки, незнакомец начал горячо благодарить Бендера, а вставляя новую кассету сказал:

— Попросил ту пару, так им лень было встать со скамейки, — указал он на скамью под развесистой сосной. Там сидели мужчина и женщина. Бендер машинально посмотрел на них и невольно задержал дыхание, как охотничий пес, почуяв дичь. Смотрели туда и его компаньоны. Затем, не сговариваясь, все трое направились к сидящим. Они сидели к компаньонам боком, но когда единомышленники-искатели подошли к скамье, то ошибки не было. Перед ними сидели Екатерина Владимировна и её «Вадым».

— О, какая встреча — радостно воскликнул Бендер.

— Здравствуйте — не менее восторженно выпалил Балаганов.

— Гора с горой, а человек с человеком — провел рукой по усам Козлевич.

Застигнутые врасплох неожиданным явлением своих сухумских благодетелей, Екатерина и Ксенофонтов поднялись и, сделав небольшую паузу, промямлили, как нашкодившие школьники, свои приветствия:

— Здравствуйте…

— Встретились… Вот, здравствуйте, товарищи…

— Вы так неожиданно сошли с поезда? — говорил Остап, внимательно глядя на Ксенофонтова и Екатерину.

— Да, так получилось… — замялась женщина. — Вадим утром вышел из купе… и встретил садящегося в поезд сослуживца… — начала объяснять она.

— Сослуживец садился в поезд на ходу? — сделал большие глаза Бендер.

— Нет, поезд как раз стоял в Ростове… — промямлил Вадим.

— А-а, стоял… — с иронией протянул «газетчик-порученец Асланова».

— Да, стоял, — кивнула Екатерина. — Так этот сослуживец сказал, что мы уже опоздали, дядя умер, и нет уже надобности ехать в Москву… — сочиняла Екатерина. — А надо в Ростов, так как гроб умершего будет перевезен туда и похоронен рядом с его женой, моей тётей… — с горестным видом говорила бывшая горничная графини, а сейчас горничная кают на пароходе Черноморья. — Поэтому мы и поспешили высадиться в Ростове… Вы так крепко спали, — улыбнулась она Бендеру, — что мы не осмелились вас будить. Простите нас за нашу неблагодарность к вам, уважаемый Степан Богданович и вы, уважаемые товарищи, — взглянула она на стоящих рядом со своим руководителем Балаганова и Козлевича.

Пока, говорила Екатерина, Ксенофонтов молчал, но когда его спутница замолчала, то и он запросил прощения.

— В Алупку вы отдыхать? — спросил Бендер.

— Нет, зачем же… Мне в гражданскую пришлось здесь бывать, а Екатерина Владимировна, как вам известно служила здесь во дворце. Вот мы и решили после перенесенного горя… похорон дяди… побывать здесь, чтобы немного…

— Да, чтобы как-то… — закивала Екатерина.

— Ну, судьба, судьба нас всё время сводит, — улыбался им Бендер. — Ну, что ж рад был вас встретить.

— И мы тоже, — в один голос произнесли Козлевич и Балаганов.

— Значит, не отдыхать в Алупку? — продолжал улыбаться Остап, всё еще не прощаясь.

— Не отдыхать… Всё посмотрели, повспоминали, товарищи… — обвел взором компаньйонов Ксенофонтов.

— Ну, поскольку мы встретились, — растянул свое лицо в еще большую доброжелательную улыбку Остап и спросил: — Уважаемая Екатерина Владимировна, к тому, что вы мне поведали тогда в поезде, у меня еще вопросик…

— Пожалуйста, Степан Богданович, — с готовностью ответила женщина. — Если знаю…

— Не скажете ли, любезнейшая Екатерина Владимировна где я могу найти дворцового фотографа Мацкина? Что вы можете мне сообщить о нем?

— О фотографе Мацкине? — подняла брови Екатерина. — Что же я могу вам сообщить, я вовсе его не знаю, товарищи. Да, приезжал фотограф во дворец, знаете с треногой такой и с ящиком — аппаратом вот и всё. Фотографировал он Елизавету Андреевну с собачкой и без собачки, только и всего, что я могу вам сообщить, Степан Богданович. А что он, кто он, где он я понятия не имею, — как-то двусмысленно взглянула она на Вадима.

— Ясно, — вздохнул Остап. — Его снимки очень нам пригодились бы для опубликования. Благодарю, вопросов больше не имею. До свидания, не смею вас больше задерживать… — чуть склонил голову Бендер. — И разрешите пожелать вам всего хорошего…

— Так же и вам граждане-товарищи, — кивнула Екатерина.

— До свидания… — взял под руку свою спутницу Ксенофонтов.

— Надеюсь встретиться еще… — промолвил им вслед Остап.

— Возможно, — не оборачиваясь, ответила Екатерина, удаляясь со своим любимым.

После прощальных слов Козлевич сказал:

— Удивительно, Остап Ибрагимович… Вы правильно говорили тогда, что не поехали уж они сюда, вместо поездки к умирающему дядюшке, чтобы покопаться во дворце самим? Удивительно, братцы, вот и встретились мы с ними.

— Нет, ничего удивительного, Адам…

— Как же нет, как же нет, командор, — вставил и Балаганов.

— Нет ничего удивительного скажу и вам, Шура. Ведь эта третья бывшая горничная живет в Ялте, имеет комнату. Так почему же ей не наведаться к месту прежней её службе? В Алупку? Ничего не вижу я здесь удивительного, камрады. И всё же, мои компаньоны… — задумался Остап, идя со своими друзьями по аллее Верхнего парка.

И это интуитивное: «и всё же», вызывающее неясные сомнения у великого психоаналитика убедило бы его во многом, если бы он знал, какое волнение вызвал у Екатерины его вопрос о Мацкине.

Как только бывшие отошли от назойливого «газетчика» и его друзей, Екатерина сказала:

— Видишь, дорогой, я говорила и говорить теперь буду, неспроста этот Измиров встречается с нами и задает такие каверзные вопросы.

— Каверзные? Что же здесь каверзного, Катрин, не вижу. Не о ценностях же он снова спрашивал, а всего лишь о каком-то фотографе, только и всего, — пожал плечами Вадим. — Тебя почему-то его вопрос взволновал? И чего это, Катрин?

— Послушай, я тебе этого не рассказывала, так как даже не придавала этому значения, да и позабыла, если уж откровенно… Да, действительно, приезжал к нам во дворец фотограф. Фамилию его, я разумеется не знаю, фотографировал то, что ему заказывала графиня, с Чемликом её, и портреты её родственников, и знаешь, даже спящего льва на львиной терассе. Но когда во дворце поселились штабс-ротмистр и его поручики, то перед самым уже отъездом моей госпожи, во дворец пожаловал этот самый фотограф. Я видела из окна, как ротмистр на солнечной стороне двора собственноручно прикрепил какой-то чертеж. И этот самый фотограф Мацкин, как назвал его Измиров, фотографировал этот чертеж…

— Вот это да, очень интересно, — приостановился Вадим, глядя на Екатерину. — Уж не для того ли, чтобы взять с собой снимок плана дворца?

— И не для себя, а для моей госпожи, Вадим, для Елизаветы Андреевны, — подсказала Екатерина.

— Да, интересно. Можно только предполагать, Катрин. Ты подумай, этот Измиров всё время наталкивает нас на?… Уж не знает ли он больше, чем мы? Где же нам отыскать этого фотографа?

Они шли по серпантине Нижнего парка ведущей к морю и обсуждали то, что надоумил Екатерину вспомнить «Измиров». Перебирали все предположения, строя различные разгадки вопросов: что фотографировал Мацков? Для чего? Тогда в дворцовом дворе? Где найти этого фотографа? Почему им заинтересован этот «газетчик Измиров»? А теперь этим фотомастером заинтересовались и они? Почему? Какая здесь кроется тайна? Вопросов было много у них, но все ответы были только предположительные.

Присев на скамью под огромным развесистым платаном, они долго обсуждали и обсуждали свои предположительные догадки. Так не прийдя ни к какому-либо твердому определению, они автобусом вернулись в Ялту.

Войдя в комнатку Екатерины, Вадим сказал:

— Ну, допустим, Катрин, нашли мы этого фотографа Мацкина, и что? Он и скажет нам то, что ты видела. По приказу, мол, графини, или того же самого ротмистра, фотографировал чертеж какой-то, да. И что из этого?

— Да, верно. Из этого ничего. Но, возможно, у него есть фотоснимок этого чертежа?

— По прошествии более десятка лет? — усмехнулся Ксенофонтов. — Допустим, что есть. Что даст нам этот снимок, Катрин?

— А если этот снимок план дворца? — медленно проговорила женщина, раздумывая.

— Пусть будет план дворца. Но ведь нужды в этом снимке никакой нет. Мы были с тобой во дворце и видели, там в рамке висит план дворца, помнишь? Ты еще отвернулась, когда твой бывший сослуживец проводил мимо нас группу экскурсантов.

— Да, действительно… во дворце демонстрируется план и без этого самого снимка фотографа, — согласилась Екатерина. — Но почему тогда газетчик так интересуется этим фотографом? Планом дворца? Так он также, как и другие, свободно может его увидеть в дворцовом музее, Вадим. Говорит, его снимки пригодились бы опубликовать?

— Да, вот я и ломаю голову над этой загадкой, Катрин. Действительно странно, что же его интересует в этом дворцовом фотографе? Опубликовать снимки? Чушь… Газетчик может наснимать сколько угодно новых снимков. И дворца, и портретов Воронцовых всех.

Так они еще долго продолжали обсуждать встречу с Измировым о его интересе к Мацкину. И удивлялись, удивлялись, не находя объяснение этому. А немного позже были вторично удивлены, когда к ним пожаловали гости. Это были бывшая графская горничная в симферопольском загородном доме графа Воронцова и ее супруг греческий негоциант Мишель Канцельсон.

Встреча бывших графских служанок прошла тепло и радушно. Женщины после объятий и поцелуев, так долго не видевших друг друга, засыпали одна другую вопросами: «А помнишь?», «А видела?», «А как Елизавета Андреевна сказала тогда?». И прочее, и другое всякое.

Наконец вспышка встречи женщин приугасла и Екатерина сказала:

— Вадим, гости у нас.

Мужчины не знали до этой встречи друг друга. Они сидели и скромно молчали. И когда Екатерина это сказала, Ксенофонтов с готовностью вскочил и ответил:

— Да-да, я сейчас, извините, я сейчас…

— Нет, отчего же, господа, мы уж вместе, — встал и последовал Канцельсон вслед за хозяином. — Дамы пусть вспоминают былое, а мы за покупками.

До прихода мужчин женщины накрыли стол празднично для ужина. А когда те вернулись, то стол украсили бутылки с вином и с более крепкими напитками, которые предпочитал Ксенофонтов.

Застольный вечер шел на славу. Женщины продолжали вспоминать и важных гостей’, посетивших дворец, и артистов, и музыкантов, и многое другое… Веселые голоса женщин так и звучали у стола: «А помнишь, когда управляющий?» — смеялась одна. «А когда экономка ключ потеряла от кладовой? Ну тогда, когда ты с графиней в Симферополь приезжала? И Елизавете Андреевне во время к чаю меда не могли поднести?». «А когда градоначальник с лошади упал?». И многое, многое, можно было услышать в тот вечер за столом в комнате Ксенофонтовых. Севастопольская гостья поведала о своей службе в Херсонесском музее, а Екатерина — о своей на судне Черноморского пароходства, вспомнили и своих коллег-служанок, слуг и других.

Мужчины же обменивались краткими вопросами, репликами, говорили о ценах, осторожно о новой экономической политике и о застольном разном.

Всё шло как нельзя хорошо, как в дружном семейном кругу. Но тут неожиданно последовал вопрос Анны Кузьминичны, и тут же её Мишеля, повторившего слова:

— Не подскажете ли, господа, где бы я мог найти дворцового фотографа господина Мацкова?

Ксенофонтов чуть было не поперхнулся, так как он только что, опрокинул рюмку водки в рот, а Екатерина, оборвала свой говор на полуслове и настороженно взглянула на Канцельсона, а затем на свою бывшую сослуживицу с явным удивлением.

— Понятия не имею, — наконец, помолчав немного, выговорила хозяйка. — Что я могу о нем сообщить? Абсолютно ничего. Приезжал, фотографировал, уезжал, а где он, что он и как сейчас… где живет…

— А что касается меня, то я и подавно ничего не знаю о нем так как я совершенно незнаком с делами во дворце в то время, поскольку новый человек, господа, — снова наполнил свою рюмку и рюмку гостя Ксенофонтова не проявив такого же такого же внимания к рюмкам дам.

— Да, да, господа, не будем топтать воду в ступе, — сказала Анна Кузьминична стараясь отвлечь внимание хозяев от такого несвоевременного и неожиданного вопроса своего Мишеля.

Визит севастопольцев продлился до позднего часа. Когда гости стали прощаться, Екатерина Владимировна спросила:

— Поздно уже, оставайтесь, как-нибудь разместимся, как говорится: в тесноте, да не в обиде.

— Нет, нет, уважаемая Екатерина Владимировна. Не извольте беспокоиться. У нас номер в «Ореанде»…

И провожая гостей, Екатерина еще спросила:

— Да, господин Канцельсон, если мне посчастливиться встретить дворцового фотографа господина Мацкова, то что спросить у него, чем поинтересоваться?

— О, это было бы очень любезно с вашей стороны, дорогая Екатерина Владимировна, весьма любезно… — подумал немного греческий негоциант. — За сколько я могу купить у него фотоальбом с фотографиями известных ему людей. Я заплачу ему щедро… — скажите ему.

— Скажу, — только и промолвила женщина, широко раскрыв глаза, глядя на Мишеля.

И когда гости ушли по ночной улице, Екатерина и Вадим какое-то время с неменьшим удивлением смотрели друг на друга и Ксенофонтов прошептал:

— Вот что Измирову и этому еврею-грёку нужно от Мацкова? Какой-то фотоальбом…

— С фотографиями известных ему людей… — также шепотом проговорила женщина.

— Какая же кроется тайна в этом альбоме?

— Не представляю, Вадим. Но теперь ясно, что-то есть в этом фотосборнике Мацкова, как назвал его супруг Анны Мишель.

— Или Мацкина, как назвал его этот загадочный Из-миров, — промолвил Ксенофонтов.

Понаблюдав издалека за Ксенофонтовыми, пока те не уехали в Ялту, компаньоны решили задержаться в Алупке. Вошли с экскурсионной группой во дворец, прошли по его хорошо им знакомым комнатам и вышли к львиной террасе.

— Как видим, камрады, дворец на месте и всё в нем, как и прежде, — сказал Остап.

— Знать бы, что и ценности графини на месте, командор, — вздохнул Балаганов.

— На месте то на месте, братец, но как их найти, — промолвил Козлевич. — Остап Ибрагимович, я пройду к автомобилю, все ли там… — заспешил он к своему детищу.

Экскурсантов в этот день было много, входили в музей потоком, выходили неспеша очарованные красотой, фотографировались у делающих пятиминутные снимки фотографов и медлили уходить от беломраморных львов.

Бендер и Балаганов обошли корпус дворца и подошли к автомобилю. Но непревзойденного автомеханика здесь не было. Извозчик, похаживая возле своей пролетки, сказал:

— Помчался, граждане, ваш шофер. Увидел кого-то и побежал туда, — указал он в сторону дворцовых ворот.

Остап и Балаганов устремились во двор. На ходу Бендер сказал:

— Неспроста Адам пошел за кем-то, неспроста, Шура.

Балаганов не успел ответить, как навстречу им из толпы экскурсантов вышел Козлевич.

— А я было погнался за вами, Остап Ибрагимович. Понимаете, увидел того… ну этого с заграничного парохода…

— Старшего помощника капитана с «Тринакрии»? — поднял в удивлении Остап брови. — Вы не ошиблись? Где он?

— Сел в автобус с туристами и уехал. Вот я за вами и бегу. Поедем следом, Остап Ибрагимович?

— Едем, камрады, едем, убедимся, — зашагал к заветному «майбаху» Бендер. — Давно уехал?

— Все равно догоним, Остап Ибрагимович, — заверил Адам.

— А разве вы его видели, Адам? — остановился Бендер.

— Да, вы же тогда были не с нами в буфете, Адам Казимирович? — задал вопрос Балаганов.

— Верно, но я заходил попить и заглянул в буфет, где вы сидели.

«Майбах» без труда обогнал автобус «Крымкурсо», когда тот натруженно газуя, подбирался к Мисхору. Поехали вслед за ним.

— Надо убедиться, что он, это он, камрады, — повторил уже не раз Остап.

— Да я не мог ошибиться, Остап Ибрагимович, — заверял тоже не раз Козлевич.

— Ну, хорошо, командор, он. Так что? Будем с ним разговаривать? — спросил Балаганов.

— Не удивляйте меня, Шура, своей глупостью. Убедимся, что старпом действительно побывал на экскурсии во дворце, что «Тринакрия» в Ялте, а значит и Канцельсон Мишель где-то рядом. Или уже встречался с заграничным гостем. А поскольку так, то нам необходимо узнать козыри наших конкурентов, детушки.

— Да, но где сам этот Мишель? — тряхнул головой рыжий Шура.

Автобус медленно поднимался по участку дороги от Золотого пляжа к Ореанде. Эту серпантину горной дороги жители называли «тёщин язык». Козлевичу надоело тащится за автобусом и он обогнал его, вырвался вперед и уже у Ливадии остановил машину, следуя приказу технического директора.

— А может, он сойдет по пути, командор? — с беспокойством посматривал назад Балаганов.

— Не должен, названный брат Вася, — посматривал назад и Бендер. — Куда он пойдет отсюда, если его «Тринакрия», как надо думать, в порту.

— Да, Остап Ибрагимович, на том подъеме шофер не остановит автобус без сильной нужды, — отметил Козлевич.

Но вот показался в поле зрения компаньонов автобус и беспокойства компаньонов поутихли. И когда автобус прошел мимо «майбаха», Козлевич поехал на расстоянии за ним.

В городе у Приморского парка автобус остановился и высадил трех пассажиров.

— Смотрите, он — воскликнул Балаганов.

— Вижу, Шуренций, вижу. Остановитесь, Адам. Мы за ним следом, а вы с машиной ждите нас у морвокзала, — распорядился Бендер, быстро покидая автомобиль со своим верным помощником.

Ничего особенного поднадзорный компаньонов не делал. Прошел на набережную, постоял над городским пляжем, прошел дальше медленной гуляющей походкой. У ларька остановился и выпил кружку пива, поглядывая на часы.

Всё это два «агента» видели и, идя за ним, проводили его глазами до ворот порта. Когда подошли, то увидели, у причала «Тринакрию», по трапу которой и поднялся старпом на её борт.

— Вот и всё, Шура, — отметил Бендер. — Увидели, проводили и ничего, — вздохнул старший искатель.

— Смотрите, гроб везут… — указал Балаганов Остапу.

К воротам порта подъехала телега, с черным гробом.

За ней в скорбном молчании шел ссутулившийся чернобородый мужчина и монахиня. Ворота въезда открылись и траурная телега с провожатыми проехала к пристани.

— Увозят покойника… — промолвил Балаганов.

— Или покойницу, идемте в диспетчерскую, узнаем когда «Тринакрия» уходит, — пошел к зданию морвокзала Остап.

И не знали два единомышленника, и не могли, конечно, знать, что произошло несколько позже на «Гализоне», о чем читатель узнает в конце романа.

В диспетчерской порта когда Остап спросил:

— Когда отплывает «Тринакрия»?

Ему диспетчер ответил:

— О какой «Тринакрии» вы спрашиваете? В нашем порту такой нет.

— Как нет, а эта шхуна? — указал он в окно, выходящее к пристани.

— Эта? — усмехнулся диспетчер в вылиневшей морской форме торгового флота. — Это «Гализона».

Балаганов и Бендер воскликнули одновременно:

— «Гализона»?!

— «Гализона», товарищи, — поднял удивленно брови служитель порта. — Утром к нам пришла…

— Откуда пришла, уважаемый? — удивился Бендер.

— Как и ваша «Тринакрия», которая к нам приходила, из Турции, из Стамбула.

Остап с усмешкой посмотрел на своего «брата» Васю, затем сказал:

— А мы думали «Тринакрия», товарищ. Ждем одного коммерсанта… Благодарим, товарищ, — кивнул он выходя.

— Вот это да, Шура, — сказал он когда вышли. — С этим старпомом не соскучишься.

— Что это всё может значит, командор? — заглядывал в лицо Остапа рыжеволосый помощник.

— Старпом не иначе, как на две шхуны старпом, — задумался Бендер, идя к Козлевичу, которого он увидел стоящего возле «майбаха» у вокзала.

— Ну что, Остап Ибрагимович, — спросил автомеханик.

— А что, Адам, вас сейчас удивит наше сообщение. Это не «Тринакрия», а «Гализона», наш поднадзорный и поднялся на её борт.

— Здорово, выходит он служит на двух кораблях? — усмехнулся Козлевич.

— Выходит, детушки, выходит, — продолжал размышлять Остап великий предприниматель-искатель.

— Командор, может, пройдем на причал и понаблюдаем? — снова заглянул в лицо своего предводителя Балаганов.

— Да, понаблюдаем. Только не на причале. Чтобы пройти туда, надо будет объясняться, с пограничниками, а с борта судна нас тоже увидят. Предлагаю, как вы часто говорите, господин стивидор, что уже пора и пообедать. Идем, камрады, в тот верхний вокзальный ресторан и устроимся так, чтобы нам была видна эта самая «Гализона» со своим старпомом — другом Мишеля Канцельсона со шхуны «Тринакрия». А машину, Адам, подгоните к проходной порта, дайте пару рублей охраннику, чтобы он понаблюдал за ней, и порядок.

— Это дельное указание, Остап Ибрагимович.

В ресторане компаньоны заняли столик у большого витринного окна из которого открывался вид не только на причал, но и на трап, спускающийся с «Гализоны» на пирс. И когда их заказ был выполнен, приступили к обеду.

Балаганов попытался что-то сказать, но Остап его приструнил:

— Давайтё помолчим, Шура, и поразмышляем над тем, что узнали, а также и о встрече с Екатериной и её «Вадымом». Уж не встречался ли этот русско-турецкий старпом-двухшхунник с ними?

— Я думаю… — начал сочно чавкать кусочком мяса Балаганов.

— Что же вы думаете, Шура? — взглянул на него Бендер.

— Постойте, — неожиданно произнес Козлевич и хотел встать, затем придвинул стул к окну и молча указал на «Гализону». Все последовали его примеру и увидели.

По трапу со шхуны в сопровождении конвоя спускалась процессия, к подъехавшему «воронку». Впереди этой необычной группы шел дюжий молодец с наганом в руке и в черной кожаной куртке-униформе чекиста, за ним шествовали со связанными руками за спиной ссутулившийся мужчина, который сопровождал гроб, монахиня с откинутым капюшоном черного пыльника, за ней и другая в таком же одеянии.

— Барсуков!.. — мстительно проговорил Балаганов. — И Любка, как-я понимаю…

— А та возрастная, не иначе, мадам Баранова, нам неизвестная, но можно предположить, — промолвил Бендер.

— И еще… Смотрите, смотрите, братцы! — воскликнул Козлевич.

— Замыкающим процессию шел никто иной, как старпом с «Тринакрии» и «Гализоны». За ними шли еще двое в формах НКВД с оружием в руках. И за всеми ними шел знакомый компаньонам по Севастополю Донцов. Немного позже по трапу спустились и девушки, в пограничная форме.

— Вот это да! Вот это да!.. — не мог успокоиться Остап.

— Может быть, еще вам что подать? — обратилась к ним официантка.

— Нет-нет, уважаемая, — отмахнулся от неё Козлевич.

Группа арестованных в сопровождении энкавэдистов-гэпеушников и пограничников разместилась в машине, а Донцов сел с водителем в кабину и «воронок» поехал к выезду из порта.

А у трапа «Гализоны» остался пограничник с винтовкой. Он закурил и начал медленно прохаживаться вдоль шхуны.

— Ну что, детушки-братцы? Как я понимаю мы проводили в последний путь наших опасных обидчиков и не менее назойливого и тоже опытного, выходит, конкурента. Поэтому случаю нам можно и выпить, — поднял стопку Остап.

Когда выпили, закусили, продолжили обед, Бендер сказал:

— Если этот старпом побывал в Алупке, во дворце, то правильно вы заметили, Шура, что он, возможно, встречался с Екатериной и «Вадымом». Но от них, как я понимаю, пользы нам мало. А вот еще вопрос, а не побывал ли он у Петра Николаевича Березовского?

— Это верно… — затряс кудрями рыжий Шура.

— А для выяснения этого, заканчиваем обед и адье этому уютному местечку, которому я заслуженно выношу благодарность, — сказал вслух Бендер, так что эти слова подошедшая официантка услышала. Взглянул на счет и щедро расплатился. Отчего её лицо расплылось в широкой улыбке.

Компаньоны помчались в Алупку. В пути Остап весело говорил:

— Урожайный сегодня день, детушки, не кажется ли вам? Узнали имя сестры фотолаборанта — Елена Карловна Мильх, раз. Повидались и провели беседу с бывшей горничной графини и её «Вадымом», два. Встретили старпома двухшхунника и воочию увидели конец наших смертельных обидчиков и в то же время увидели, как наш нахальный конкурент выбит из седла. Три.

— Кого это вы имеете ввиду, командор? — обернулся к нему Балаганов.

— Ох, Шура, вы меня иногда удивляете своими здравыми рассуждениями, но часто и своим недомыслием. Кто же у нас конкурент? Конечно же тот самый старпом с «Тринакрии» и «Гализоны».

— А Кальцельсон Мишель? — не сдавался Балаганов.

— Э-э, как я понимаю, братец Шура, этот греческий негоциант теперь для нас не конкурент, — покачал головой Козлевич.

— Вот именно, не конкурент. Что он может предпринять без своего турецкого заданиедателя, — заключил Бендер.

Служебный день во дворце-музее уже закончился. Остап поинтересовался:

— Не ушел ли еще экскурсовод Березовский?

— Ушел, ушел, товарищи, — ответила служительница, собирая в ящик матерчатые лапти для экскурсантов. — Завтра приходите, он очень знающий экскурсовод, товарищи, — посоветовала она.

— Благодарю, уважаемая, — отошел от двери Бендер.

Оставив своих друзей у машины, Остап направился в хозяйственный корпус. Но комнатушка Березовских была заперта. Выглянувшая из двери соседка сказала:

— К ним пожаловали важные господин с дамой и они, видать, с ними ушли. По всей вероятности в парк прогуляться, — добавила она.

Остап вернулся к компаньонам и распорядился:

— Адам, если вы желаете прогуляться с нами, то определите наш лимузин и в парк.

— А что тут определять, Остап Ибрагимович. Вижу нашего знакомого Иваныча, на дежурство вышел.

— Вот и классно, поручите ему. Дайте рублевку на водку. Остап и Балаганов устремились по парку. Вскоре их догнал и непревзойденный автомеханик компаньонов. Бендер сказал:

— Загадка номер один, братцы. Кто это пожаловал в конце служебного дня к бывшему верному служаке дома Романовых? Важный господин с дамой, — подсказал им затем Остап.

— Важный господин с дамой? — задумался Балаганов.

— А вы что скажете, Адам?

Козлевич, что было весьма редко, рассмеялся, хлопнул в ладоши и выпалил:

— Мишель Кандельсон и та его женушка!..

— Верно, командор, как это я сразу не подумал, конечно же, они. Кто бы это еще мог! — победоносно подтвердил Балаганов, как будто не Козлевич, а именно он разгадал этот никчемный ребус.

Компаньоны деловито шагали по одной аллее, по другой, отыскивая глазами Березовских со своими гостями.

— Разойдемся, наверное, по аллеям, так быстрее найдем их, — и только это произнес Бендер, как Балаганов закричал:

— Смотрите, смотрите, командор, Адам, вот они!

Бендер и Козлевич обернулись и увидели, как по боковой аллее по направлению к ним шли Канцельсон с Анной Кузьминичной, а рядом с ними, к искреннему их удивлению, шли супруги Березовские.

— Скорее в боковую аллею, нет надобности, чтобы они нас видели, — скомандовал Бендер и громадным шагом ринулся по тропе, ведущей в сторону. Козлевич и Балаганов заспешили за ним.

Когда отдалились от нежелательной встречи, Остап сказал:

— Вот нам и приходится удивляться, компаньоны-акционеры. С чего бы это вновь греческо-турецкому негоцианту разгуливать с бывшим служакой дома Романовых?

— Да, Остап Ибрагимович, — Судя по вашему рассказу, как он пожимал плечами и заверял вас, что понятия не имел о последних днях графини перед отъездом, то, конечно, странно такое. Что у него может быть общего с Канцельсоном? — усмехнулся Козлевич.

— И я так думаю, командор, — поддакнул Балаганов.

Компаньоны, оставив справа Солнечную поляну, миновали слева разросшийся кедр гималайский, громадный тис ягодный, покрытый темно-зеленой хвоей и красавец платан восточный. И остановились у мостика через овраг, густо заросшего грабом, кленом, ясенем и терпентинным деревом. Отсюда, среди изумрудно-зеленого ковра газона, на фоне придвинувшегося леса и диких обрывов яйлы и шпилей Ай-Петри, открывался изумительный вид. Но им было не до любования красотами природы.

— Значит, и вы так думаете, Шура? — спросил Бендер. — Вы правильно думаете, голуби. Но забываете то, что жена Мишеля Анна Кузьминична и тот же самый Березовский долгое время были в графских упряжках. Вот он и пожаловал со своей супругой к нему чтобы выполнить указание старпома с «Гализоны», Вот какое я нахожу объяснение этому, камрады.

— Так это так, командор, но очень интересно нам бы узнать, что говорит ему Кальценсон, какие будут у них…

— Совместные действия, Остап Ибрагимович, — дополнил Козлевич, вытирая платком рот.

— Вот это нам и надо выяснить. Но как? Если меня Анна Кузьминична лицезрела уже…

— Женушка Кальценсона меня видела в Севастополе, — усмехнулся Балаганов.

— Следовательно, вы, Шура, и я, уже не проходим для слежки, а тем более для контакта с ними. Остаётся…

— Остаюсь я, Остап Ибрагимович, — пригладил платком свои кондукторские усы Козлевич.

— Вот именно вы, Адам Казимирович. Мы будем знакомиться с их действиями на расстоянии, а вы вблизи их. И по вашей информации мы и будем предпринимать наши шаги, — определил Бендер, и, немного помолчав, он промолвил:

— Сегодня ночуем в Алупке. Прошу вас, Адам Казимирович, последовать за нашими поднадзорными. Видите, они остановились возле чилийской араукарии. Пристройтесь поближе, возможно, вам удастся их разговор подслушать. Вас будем ждать в гостинице, господин сыщик.

— Пошел, братцы, они уже идут к озеру… — зашагал от своих друзей Козлевич.

Бендер и Балаганов некоторое время наблюдали издалека за ним и своими поднадзорными и, немного погуляв по парку, пошли в гостиницу.

Сняв свои любимые штиблеты, Остап растянулся на кровати и, смежив веки глаз, зевнул, чувствуя, что засыпает.

Треть своей жизни человек проводит во сне. А часть людей и половину её. Некоторые же умудряются спать и того больше.

Сон часто называется меньшим братом Смерти. Такое определение возникает потому, что во сне человек удален от суетливой жизни. А, может быть, понимаются причины естественного характера? Наука лишь немногим меньше двух десятилетий назад заинтересовалась исследованием сна. Результаты этих исследований, к сожалению, еще мало известны широкому кругу. Одним словом, что такое сон, точного определения наука не дает. Но говорит: «Периодически наступающее физиологическое состояние у человека и животных; характеризуется почти полным отсутствием реакции на внешние раздражения, уменьшением активного ряда физиологических процессов».

Вот и всё. Понимаете, как хотите.

— Мое дело плохо, — сочувственно сказал вслух Остап, ворочаясь с боку на бок. — И снов порядочных что-то нет…

И ему вспомнился бывший попечитель учебного округа Федор Никитич Хворобьев, с которым он встретился в поисках сарая, где можно было бы спрятать и перекрасить «Антилопу».

Монархиста-одиночку Хворобьева мучили сны. Но не из прошлой его жизни при царском режиме, а сны советского строя, сны о его службы в Пролеткульте, откуда он сбежал. И Бендер сочувственно ему тогда сказал: «… Ваше дело плохо. Раз вы живете в Советской стране, то и сны у вас должны быть советские. Но я вам помогу…"

— А помог я ему? — задал сам себе мысленно вопрос Остап. — Пообещал устранить его кошмарные просоветские сны на обратном пути, — засмеялся беззвучно он. — После автопробега… А что я ему говорил? Ах, да, что лечил еще других по Фрейду. Сон, мол, — это пустяк. Главное — это устранить причину сна, толмачил я ему тогда. И подчеркнул, что основной причиной его снов, является самое существование советской власти… Как только Советской власти не станет, старику сразу станет легче… Но в данный момент я устранить ее не могу, у меня просто нет времени — беззвучно продолжал смеяться он. — Быт определяет сознание. Верно. А поскольку клад графини мной еще реально не осязаем, не бытует в моих руках, то и снов о нем нет и быть не может, — подвел итог Бендер своим выводам, засыпая.

Но великий предприниматель, искатель новых миллионов оказался не прав. Вначале Остап видел себя во сне юношей. Он шел по городу Дерибаса, Ланжерона, Ришелье в полуобеденный зной.

Витрины магазинов были прикрыты полосатыми тентами. За ними и стеклами залежалые товары скучали за покупателями, которые предпочитали в этот час теплое кисельное море, а не магазины.

В порту протягивались товарные вагоны, стукаясь тарелками буферов, попыхивали дымом и паром маневренные «кукушки», посвистывали стрелочники.

У причалов стояли иностранные пароходы. Бронзовый Дюк де Ришелье простирал руку к морскому простору, проглаженому, казалось, огромным утюгом его синеву.

Лавки бульваров ломились под тяжестью заморских фруктовых плодов. В бочонках разнообразная рыба хранилась под синими кусками льда.

Пятнистые стволы платанов бульвара дышали зноем. Под аркадой знаменитого оперного театра — ни души. Чугунно-синие скульптуры его безмолвно взирали на раскаленную солнцем площадь.

На углу неподвижно сидел на козлах понурый извозчик в синем кафтане и в клеенчатой шляпе. И красные спицы его дрожек застыли в ожидании седока.

В этот невыносимо знойный день Остап шел по городу. Потом он оказался в большом зале. Сидя на мягком диванчике, рядом с пареньком в форменной одежде.

— Вы из реального? — спросил его дружески Остап.

— Нет, я из кадетского, — нехотя ответил тот.

Остап присмотрелся и действительно, тот был в форме курсанта кадетского корпуса.

— Вы тоже со своими стихами? — спросил еще Бендер..

— Да вот… — неопределенно промолвил кадет, тряхнув своим рулончиком бумаг.

О чем они тогда говорили Остап вспомнить никак не мог, но лицо этого кадета Бендер запомнил почему-то очень хорошо, видел его как наяву.

— Да, снится то, что вокруг меня в прошлом существовало… — сонно промолвил Остап, вновь засыпая.

— Интересно… где это мы с ним встречались после этого? — промолвил вслух великий мыслитель. Он повернулся на другой бок и уснул. И снился ему, по всей вероятности, уже не город Ришелье, Дерибаса и Ланжерона, а совсем другой. Видел он себя в парадной столовой Воронцовского дворца. Он сидел за длинным полированным столом, богато сервированным дорогой посудой и приборами. Напротив его похаживала вдоль стола дама аристократического вида. Остап спросил:

— Вы графиня Воронцова — Дашкова? Елизавета Андреевна?

— Разумеется, сударь, — ответила женщина смеясь.

— О, графиня! Где же ваши золотые и серебреные кубки итальянских и французских мастеров прошлого века? Ваши спрятанные драгоценности?

Графиня, продолжая смеяться, ответила:

— Ищите. Найдете, по праву ваши будут.

— Так где же?! Где?! — криком спросил Остап её.

Но, удаляясь из зала, продолжая смеяться, графиня указала рукой вниз, и исчезла из видимости. И сколько Бендер не напрягал свой взор, привстав из-за стола, графини он больше не видел. Но еще уловил:

— Ищите, ищите… — еле слышимые слабеющие слова откуда-то издалека, будто из поднебесья.

Бендер проснулся. И не только проснулся, а сразу же вскочил с постели. Неясным взглядом обвел комнаты.

В комнате он спал один. Балаганов с Козлевичем спали в соседней. Бендер встал и прошел к ним. Его друзья-единомышленныки мирно спали. Когда он приоткрыл дверь, то увидел что постель Адама Казимировича была нетронутой. А на другой кровати, богатырски посапывая, спал Балаганов. И Остап вспомнил, что Козлевич предавался любовному порыву и в эту ночь пребывал на свидании со своей молодой полькой. После встречи с ней в ресторане, когда уехал ее кавалер, а она пребывала еще в санатории, то он, обуреваемый любовным угаром, — всё свободное время свиданичал с ней.

— Ищите. Найдете, по праву ваши будут… — промолвил вслух слова графини-призрака Остап, сонно глядя на смотревших на него своих компаньонов.

В гостиницу Адам Казимирович возвратился уже ночью и под изрядным хмельком. И вот что он рассказал своим «братцам»…

… Что говорили между собой поднадзорные до слежки за ними, Адам Казимирович не мог, разумеется знать. А когда пристроился неподалеку, то услышал:

— Я набираюсь смелости, Петр Николаевич и Ксения Алексеевна пригласить вас отужинать в ресторан по случаю нашей второй встречи, — с поклоном приглашал греческо-турецкий негоциант.

— Отчего же нет? Что ответим любезнейшая Ксения Алексеевна, на приглашение? — взглянул на супругу Березовский.

— О, как давно, мы бывали в обществе, — вздохнула дама. — И хотя не в то общество, в какое вы нас приглашаете, но всё же… Я не отказываюсь, господа.

Весь этот разговор, наострив, как говорится, до предела уши, слышал новоиспеченный агент великого предпринимателя, Адам Казимирович. Он проследил, как две пары вошли в ресторан, где заливался модной мелодией небольшой оркестрик. Видел как дамы и их кавалеры уселись за четырехместный стол, как к ним подскочил официант и начал угодливо принимать заказ. Козлевич уселся за соседний стол, но разговор поднадзорных он уже не мог слышать. Говорили они негромко, а если бы и громко, то их слова заглушала музыка. Наблюдающий за ними тоже сделал заказ и решил скрасить не только свое одиночество, в этот, час, но и нахлынувшее на него сентиментальное настроение. Когда оркестр заиграл любимый им полонез Огинского.

Козлевич пил и в такт мелодии покачивал свой корпус. А когда оркестр закончил играть полонез, он осушил очередную рюмку водки, вытер усы салфеткой, встал и подошел к паре сидящей за отдельным столом.

— Прошу пани и пана извинить меня, но не поляки ли вы? — обратился он к ним по-польски.

Кавалер молоденькой дамы засмеялся и ответил по-русски:

— Нет, нет, товарищ, не поляки мы. А что вас побудило спросить это? — доброжелательно посмотрел на Козле-вича он и взглянул на смеющееся личико своей дамы.

— Я видел как вы заказывали любимую мою музыка, волшебный полонез Огинского, и я подумал…

Девица вдруг сказала Козлевичу по-польски:

— Он не поляк, но я полька. Полонез Огинского тоже мой любимый.

Адам Казимирович зашевелил свои усы над улыбающимися губами и промолвил:

— Очень приятно это слышать, пани. Разрешите представиться, Адам Каземирович Козлевич.

— Очень приятно, пан. Барбара Пшишевская, — склонила чуть голову представилась полька, не вставая с места.

— Прекрасно… Ну, коль уж завязывается знакомство, то разрешите и мне представиться, — встал кавалер Пшешинской. — Евгений Владиславович Голубев, — кивнул он головой в знак подтверждения.

— Очень приятно…

— Не угодно ли присесть к нашему столу? — пригласил затем Голубев. — Я как вижу вы в одиночестве здесь.

— Нет-нет, благодарю вас, благодарю, — поспешил отказатья Козлевич. — Время позднее и мне пора…

Адам Казимирович увидел, что его поднадзорные расплачиваются и собираются уходить. Оставаться ему в ресторане никак было нельзя.

— Мы будем рады видеть вас, Адам Казимирович, — улыбаясь сказала по-польски Барбара. — Мы отдыхаем здесь в санатории «10 лет Октября». Приходите, пожалуйста, в гости, прошу вас. Корпус девятый, это Шуваловский корпус, палата — четыре.

— Да, да, милости просим, Адам Казимирович, — вынужденно пригласил его и Голубев, ревниво посматривая на свою даму.

— Очень вам благодарен за приглашение, возможно, воспользуюсь им, — склонил высокосветски усатую голову непревзойденный автомеханик и заспешил за своими поднадзорными, которые уже выходили из зала.

Держась в тени, он проводил их до хозяйственного корпуса дворцового комплекса и определил, что Канцельсон и его супруга остановились на постой у Березовских.

Вот что подробно поведал Адам Казимирович своим «братцам», возвратясь в гостиницу. Рассказывая, он часто попивал маленькими глотками из графина воду. От изрядного количества выпитой водки и остроперченого шашлыка его одолевала жажда.

Утром компаньоны проследили, как Березовские проводили своих гостей, и когда Петр Николаевич направился на службу, его встретил Бендер и, пожелав ему доброго утра, сказал:

— Случайно видели вас вчера в парке в обществе Канцельсона Петр Николаевич. Что за причина, что он вновь посетил вас?

— Вот-вот, я полагал, что вы объявитесь с таким вопросом. Убедительно просил меня, снять копию плана главного корпуса дворца.

— А вы?

— Что я… Разумеется, пообещал. Но когда он объявится вновь, я ему скажу, что мне категорически запретили перерисовывать этот план. А если ему угодно, то этот план под стеклом висит в проходном вестибюле центрального корпуса. Там, где и проходят группы наших экскурсий. Вот пусть и постарается как-то сам срисовать этот план… Вот так я ему и скажу тогда. И вот еще что… — помолчал он немного. — Вчера была во дворце бывшая горничная графини Екатерина Владимировна. С супругом своим. Поговорили о том, о сем, о жизни. Я не мог уделить им много внимания. Так как меня торопила служба. Но я заметил, когда проводил вторую группу, то увидел, как её муженек и она очень внимательно рассматривали этот самый план центрального корпуса дворца. Я сделал вид, что я их не замечаю и поторопил экскурсантов следовать за мной.

— Любопытно, любопытно… — протянул Остап. — Значит, интересуются конкуренты, Петр Николаевич. Знать бы, что они знают и что затевают.

— Ох, Богдан Османович, трудно сказать. Как я понял, сокровища покойной графини Воронцовой-Дашковой многим не дают покоя. Ну, не извольте обидеться, но мне пора принимать группу, — раскланялся с Бендером Березовский.

— До свидания, уважаемый Петр Николаевич, до свидания. Весьма вам благодарен. При надобности, я к вам обращусь. Привет глубокочтимой Ксении Алексеевне.

— Непременно передам, непременно, Богдан Османович.

Остап вернулся к своим единомышленникам, поведал им узнанное подробно и сказал.

— Вот вам и объяснение визита сюда старпома «Тринакрии»-«Гализоны» и Канцельсона со своей супругой. Старпом дал ему задание, а Мишель, чтобы выполнить это задание и обратился к тому же Березовскому. Всё, детушки, здесь нам пока делать нечего, план дворца… Да, вот что еще, камрады, планом дворца интересовалась Екатерина со своим «Вадымом», поэтому они и приезжали сюда…

— Конечно же неспроста, я же говорил, — вставил Балаганов.

— Верно, не для воспоминаний о своей прежней службе, — погладил усы Козлевич.

— А вот если план понадобится нам, мои верные помощники то мы незаметно перерисуем его в три руки.

Каждый свою малую часть, а потом и соединим.

— А-а, как и тот текст в нашей беспроигрышной лотереи, — захохотал Балаганов.

— Да, как тот текст, детушки. Шура, перерисовывает левую часть плана, я — центральную, а вы, Адам, правую, — пояснил Остап.

Шутя и балагуря компаньоны в этот день расстались с Алупкой, с её историческими достопримечательностями и вернулись в Ялту.

Что же в романе всё время рассказывается о пребывании компаньонов-искателей в Крыму и ни одного слова об оставшихся в Мариуполе их друзей? Они, кажется, собирались заняться на «Алых парусах» рыбным промыслом? Как же они там, бывшие боцманы-тренеры клуба «Два якоря»? И штатный водолаз-инструктор этого клуба Федор Прихода? И чудом спасшийся преданный Звонок? Нет-нет, вот сейчас как раз время начать повествовать и о них.

В тридцатых годах Сталино был грязным, запущенным и закопченным городом. Основанный англичанином Юзом он до 1924 года носил его имя — был Юзовкой. Вокруг центральной части города возвышались терриконы с сизыми струйками гари от тлеющей угольной породы, у реки Кальмиус дымил трубами и домнами металлургический завод, В него втыкалась главная улица города — Первая линия. По обе стороны этой главной, параллельно ей, проходили другие улицы-линии. От неё к ставкам шесть линий, а между ней и Кальмиусом еще пятнадцать, от Седьмой до Двадцать первой. Эта последняя линия шла уже по берегу реки и была застроена только частично низкими неприглядными домами с дворами, огражденными чем под руку хозяевам попало.

Сталино был сердцем угольной и металлургической промышленности Донбасса. В окружении его и дальше, снова шахты и заводы.

Основное население города рабочие: шахтеры и заводчане. Поэтому продовольственное снабжение города было в основном завозным. Но этот завоз продовольствия был крайне неудовлетворительным. Страна не могла решить острый продовольственный кризис даже для такого важного промышленного, как Донбасс, края. В шахтных и заводских столовых питание было отвратительное. Пустой кондер — пшенинка за пшенинкой бегает с дубинкой, — как говорили шутя рабочие. А дома — иждивенцы часто без хлебного пайка, все смотрят на хлеб, который принесет работник из заводского ларька. Открыли магазины «Торгсины» — торговля с иностранцами. Там полно продуктов, но они за золото и драгоценности, а откуда у рабочего люда золото, серебро да бриллианты? На шахтах и заводах рабочим объясняли, что «Торгсины» собирают драгоценности для расплаты с заграницей за машины и оборудование. Ждали продажи «коммерческого хлеба», приобретая продукты питания в основном с базаров. Наряду с другими прожитками из прилегающих к городу сел.

В столичный город Донбасса — Сталино возили на базары мариупольцы рыбу. И среди таких поставщиков был Исидор Кутейников от своей малой артельки из трех человек.

Когда Исидор — рыбосбытчик этой артели первый раз отправился на продажу в Сталино, то чего он только не наслушался от своих попутчиков. Из Мариуполя выезжали ещё затемно, чтобы уже к следующему утру быть на базаре. Телеги ехали одна за другой, держась на виду друг у друга, во избежания ограбления. Случаи такие уже были. И надо было осторожничать, держаться в компании с другими лошадниками. Во время пути разные велись разговоры, но все сводились к вопросам продажи, ценах и, конечно, об обстановке в городе, куда они везут рыбу.

— Партийная власть и комсомол там властвует, — говорил человек в пыльнике. — Дошло до невозможного. Комсомольцы увидят своего же в галстуке, раз, и обрезают его. Петлей-удавкой на горле рабочего люда, называют галстук.

А другой рассказывал:

— Говорят, вернулся наш с прошлой поездки, так эти самые комсомольцы объявили девичьи косы и длинные юбки предрассудками старой жизни. И повели наступление на узкие брюки, стали шить размашистые клеши шириной с Черное море, — загоготал он. — А они и моря, наверное не видели.

— А когда я был в дни пасхи там, комсомольцы организовали субботники по уборке отхожих мест, чтобы оскорбить религию. А вечером устраивали шумное хождение с чучелами богов и богородиц. Несмотря на кризис с питанием не ели крашенные яйца и освященные куличи. Требовали выкинуть все иконы.

— Та церкви же и посносили, не только это. Понавешали плакатов, зовущих в стрелковые тиры и в кружки Осоавиахима, МОПРа.

— А как и у нас, всё одним мажется, — сплюнул старик. — В красных косынках девки бегают, да песни идейные воют.

— Эти комсомольцы и на базаре начинают чинить препятствия. Свояк рассказывал, подходят вот так, скажем, к твоей подводе и спрашивают: «По какому праву ловишь и привозишь продавать рыбу?». Ну, а ты ему, стало быть, тово…

Второй с пароконной телеги добавил:

— Известное дело, рыбки подкинуть должон, чтобы не прискипался.

Так разговаривая у одной подводы, переходили к другой, подсаживались на одну из всех гуртом и беседовали о многом и о многом. А один заверил:

— Из Москвы мой бывший сослуживец известие привез. Так он утверждает, что готовится постановление открыть магазины по продаже коммерческого хлеба.

— О, было бы совсем неплохо, — произнес другой. — А то пооткрывали «Торгсины». Золото, серебро да бриллианты неси.

— И антикварные старинные изделия тоже, — вставил Исиндор. — А где их брать граждане-попутчики?

— То-то и оно, какое же золото у рыбаков, — усмехнулся старик.

Первая поездка бывшего тренера клуба «Два якоря» была успешной. Он выгодно и по цене распродал рыбу, купил все необходимое и уже налегке, погоняя рысцой лошадку, возвратился к своим артельщикам.

Всё шло хорошо, путина на Азовском море была в разгаре, уловы разносортной рыбы были обильными. Торговля шла удачно. А домосмотрители — двухякорники, выполняя строгий приказ своего капитана, отправили письмо в Крым.

Проезжая мимо симферопольского Главпочтамта, Остап приказал остановиться. Войдя в здание, он встал в очередь к окошку, где выдавалась почта до востребования. И получив от своих мариупольских порученцев первое письмо, Бендер с довольным видом вышел к своим компаньонам. Уселся на свое командорское место и начал читать его вслух:

— Ну что же, — удовлетворенно усмехнулся Остап, всовывая письмо в конверт. — За такое короткое время наши домосмотрители вот как развернули дело. Даже коптильню во дворе смастерили.

— Командор, если ничего у нас не получится…

— Вот вы опять, Шура Шмидт, — окрысился на него Остап. — Со своим неверием. Как это не получится, — злился он. — Как не получится! Адам, ну вы только посмотрите на него, а?

— Да, если по справедливости, как вы говорите, братец Балаганов, нельзя же всё время быть таким Фомой неверующим.

— Как неверующим, как неверующими?! Я в смысле нашего дома, в смысле рыбных дел, что в Мариуполе живые дела у наших друзей.

— Ладно, замнем для неясности, — строго оборвал его Остап, — Поехали, Адам.

Это было письмо, как говорится, первая ласточка. А когда компаньоны-искатели обосновались в Ялте, то Бендер сообщил в Мариуполь, что первое письмо ими получено и чтобы они уже писали на домашний адрес.

Да, дела у вторых компаньонов Бендера шли в Мариуполе удачно. Но тут к ним пожаловал инспектор из налоговой конторы. Но это было не самое страшное, инспектора они умаслили копченым осетровым балыком и толикой деньгами. Но когда от него же узнали причину его прихода, то оказалось что в налоговую инспекцию поступило заявление от гражданки Писаревой, что Мурмураки Савва Саввович, руководя рыболовецкой артелью, зашибает большие деньги, а налоги не платит. И когда Мурмураки услышал фамилию написавшей донос, то подскочил в гневе:

— Так это же моя бывшая жена Мира! Вот ссука-а…

Но это было только началом подлого поведения этой женщины. Оставившей своего первого мужа, обесчестившей второго, и в отместку, что возврат её решительно отверг Савва, она пошла по пути, прямо сказать надо, грязному и клеветническому, презираемому и осуждающему всеми, даже мало-мальски порядочными людьми.

И начались эти самые козни бывшей супруги Саввы Саввыча Миры после того… Впрочем, все по-порядку, что бы стало яснее читателям.

Железнодорожное вокзалы — ворота города. Каждый день через эти ворота проходят сотни отъезжающих и приезжающих пассажиров. Они всегда спешат. Бегут на поезд, суетятся и толкаются у поезда. С шумом занимают места в трамваях, в извозчьих пролетках и экипажах и, конечно, в скандальной очереди к автотакси.

В наше время пассажир полюбил такси страстно.

Во-первых, пассажир спешит, тут быстрота передвижения. Во-вторых, пассажир стремится к удобству, тут комфорт. В третьих, пассажир любит шик, тут, пожалуйста, он может пофорсить. В четвертых, пассажиру неудобно и тяжело с багажом. Некоторые умудряются ездить даже на отдых с тремя чемоданами вещей, тут к услугам пассажира вместительный багажник автомобиля.

И он, пассажир, скандалит в очереди, ждет машину, не считаясь со временем. Страдает в томном ожидании поскорее занять такси. И вот занял! Занял и помчался, обгоняя ветер, медленные и тягучие трамваи. И тогда пассажиру становится удивительно хорошо, очень хорошо. Особенно тому, кто любит форс. Он сидит спесиво на мягком сидении в позе номенклатурного работника и уже не замечает своих недавних сограждан, вминающих асфальт каблуками, хотя задние места в его такси совсем свободны. Кривая настроения такого пассажира в эти минуты пикой взмывает вверх и сердце его радостно трепещет от удовлетворения своим я. И только взглянув на счетчик, кривая его настроения несколько приспускается. А счетчик, этот бойкий работник, недавно введенный в обиход автослужбы накручивает себе свое, положенное по тарифу и щелкает время от времени, переводя копейки в рубли. И вот возвышавшийся пассажир прибывает к месту своей поездки. С важным видом приоткрывает дверцу автомобиля и небрежно смотрит на цифровое лицо счетчика. И тут, этот маленький неутомимый аппаратик беспристрастно сдергивает с пассажира радушное настроение, как опытный скорняк сдергивает с кролика шкурку. А тут еще водитель попадется такой, не спешит сдачу дать. И пассажир уже не пассажир, он сразу становится самим собой, а ни каким-то там важным лицом и топает не совсем весело, как все смертные, к своему дому.

Но Фуртунатов Валерьян Ананьевич к подобной категории пассажиров не относился. Выйдя с вокзала и дождавшись своей очереди к такси, он почему-то нагнулся к окну машины и скромно спросил:

— Свободно? — несмотря на свою ревнивую натуру мавра, он всегда был чрезмерно вежлив и обходителен с окружающими.

Получив утвердительный ответ, Фуртунатов отворил дверцу и в этот момент его помятая шляпчонка чуть было не взвилась бумерангом от резкого порыва ветра. Успев приплюснуть шляпчонку рукой, отчего головной убор уже никак не походил на шляпу, Валерьян Ананьевич влез в машину.

Рассекая ночь фарами «форд» помчался к бульвару «Юных молодоженов», куда указал пассажир.

То ли от ночного осеннего ветра, то ли от ожидаемой волнующей встречи с женой Мирой, Фуртунатова лихорадило. И несмотря на то, что в машине было тепло, пришлось стиснуть челюсти, чтобы пресечь на корню предательскую дробь зубов.

— Здесь, здесь и остановите. Вот это окно видите? — указал Валерьян Ананьевич на темное угловое окно дома.

— На первом этаже, что ли?

— Аг-га, это моя квартира, жена и не догадывается, что я примчал. Чтобы вы не волновались, чемодан пусть тут побудет. Понимаете, без гроша доехал, такая командировка, такая…

— Да бери его с собой, чемодан. Я своим пассажирам верю. Подожду, — понимающе сказал шофер.

— Я мигом, — взял чемодан Фуртунатов и затрусил рысцой за угол дома. — Я мигом…

Шофер погасил свет и, откинувшись на спинку сидения, стал ждать. Но тут же приподнялся. Окно, на которое указал пассажир, осветилось.

— Встретились… — довольно ухмыльнулся шофер и осекся. Окно квартиры пассажира распахнулось, и из него совершенно голый, с охапкой одежды в руках, выпорхнул мужчина.

Таксист присвистнул:

— Фыоюють, жена действительно его не ждала. — Вот ссука…

Испуганный любовник торопливо одевался тут же под домом, воровато озираясь по сторонам.

Из-за угла дома вышагал бодро Фуртунатов и голосом полным жизни произнес:

— Прошу деньги, очень благодарен вам. Мира от неожиданности даже разрыдалась. Женщины…

Шофер скривился.

— Сдачу возьми. Разрыдалась, женщины, — произнес усмехнувшись водитель.

— Что так? — взвил брови удивленно Валерьян Ананьевич.

— А ты туда посмотри, видишь?

Приехавший всмотрелся, куда показывал таксист.

— Одевается кто-то, ну и что… — промолвил он.

— Одевается, — передразнил шофер, покачивая головой. — Он только что выпрыгнул из окна твоей квартиры, товарищ, когда ты постучал на радостях, вот тебе «ну и что».

— Из моего… быть не… Нее-е может быть! — вскричал оскорбленный муж. — А-а-а! — бросился он к обидчику.

Предусмотрительно прихватив с собой заводную ручку, шофер заспешил за ним.

Фуртунатов бежал к одевающемуся любовнику своей Миры, но вдруг круто повернул и исчез за углом своего дома.

— Ну что же, драки не будет, это лучше, — сел за руль таксист и хотел было завести уже мотор, как из квартиры Фуртунатова вырвались на улицу крики и звон разбиваемой посуды. На шум семейной драмы из окон соседних квартир повысовывались жильцы. Затем из дома выбежала в ночной рубашке женщина с криками: «Ой, убивает!» Засветились окна и других квартир дома на улице «Юных молодоженов».

Вот какое событие произошло в Мариуполе, после которого компаньоны получили второе и сразу третье письмо.

Бендер прервал чтение и рассмеялся, говоря:

— Одну женщину спрашивают: «Кто это тебе такой фингал поставил под глазом?». "Муж», — отвечает та. «Так он же в командировке!», «И я думала, что он в командировке…».

Развеселив своих компаньонов, Остап читал вслух дальше:

— А вы говорите, помните, почему это я не собираюсь еще жениться? Командор? — сказал Балаганов, когда Остап закончил коллективное чтение мариупольского письма.

— Не правы, Шура, не правы, я говорил, что женитьба есть цепи, для вольного орла, обязанности, дети пойдут, мол. Но мы с вами еще не в летах, а вот вы, Адам Казимирович, — взглянул он на молчащего старшего компаньона.

— Как вы смотрите на женитьбу?

— Как смотрю, братцы… — помолчал несколько усач.

— Да так, Остап Ибрагимович, и Шура… Если откровенно, то могу сказать, что я уже испытал такое, братцы, — застенчиво отвел глаза в сторону он.

— Были женаты? — удивленно стремился заглянуть в глаза Козлевича Бендер.

— Испытали? Были семейным? — придвинулся с другой стороны к своему учителю по автоделу Балаганов.

— Был. А когда меня нелегкая дернула нарушить уголовный кодекс и сесть на пару годов, то, естественно, жена вышла за другого.

— Вот вам и верность, камрады. Что же не могла подождать вас после отсидки? — осужденно отметил Бендер.

Балаганов расчесал пятерней свои кудри и заявил:

— Нет, все эти случаи говорят мне, если по справедливости, Шура, не спеши заводить семью. Нет, пока нет, друзья.

А на другой день искатели сокровищ графини снова получили письмо.

Если предыдущие письма из Мариуполя встревожили наших компаньонов, то это письмо так сильно их взволновало, что выбило всех троих из размеренного и настойчивого поиска клада. В письме говорилось:

«Здравствуйте, наш капитан Остап Ибрагимович, Александр и Адам Казимирович! Спешим сообщить вам, что у нас всё хорошо, но назревают неприятности вплоть до конфискации наших «Алых парусов» и вашего дома, где мы пребываем, организовав свою небольшую рыболовецкую артель. Что касается катера, то Сан Саныч, как он нам сказал, он вам сообщал. А вот касательно дома, то это просто гром средь ясного неба. Принесли повестку из городской прокуратуры с вызовом туда вас. После пришел уже посыльной из прокуратуры и опять о вас. Мы ему сказали, что вы в командировке. А он предупредил, что как только вернетесь, так сразу же бы шли к следователю Трояну в прокуратуру насчет купли дома. Ну и еще. Приходила к нам дочка Ступина, Елена, помните, как я вас повел на поселение к ней, ну этой, которая всё время сдавала и сдает комнату. И сейчас у неё живет кто-то из холостяков. Сдает, как я уже вам говорил, с дальним прицелом на замужество. Так вот она и приходила, допытывалась когда вы вернетесь из командировки. Но зачем, нам не сказала. Подозреваем, что и она принимала участие, благодаря тому, что её папаша руководил ОСВОДом, в законности приобретенного вами катера…

— Вот женщины! — прервал чтение Остап. А когда бегло закончил последние строки его, обычными словами: До свидания, Привет от всех нас, и даже от Звонка, то Балаганов решительно заявил:

— Нет, командор, Адам, нам надо ехать и защищать честно приобретенное нами имущество.

А Козлевич пригладил свои усы и тоже сказал:

— Да, Остап Ибрагимович, коль дело повернулось так, надо сделать перерыв в нашем крымском деле. Побывать в Мариуполе, чтобы отбить посягательства на наше движимое и недвижимое имущество. Такой дом, такой катер, — покачал Адам Казимирович головой.

Остап молчал, слушая своих ближайших соратников, затем сказал:

— Да, придется съездить. Готовьте к дальней дороге наш «майбах», Адам. Выезжаем завтра на рассвете.

Отдав распоряжение, Бендер пошел из дому. Балаганов двинулся было за ним, с вопросом:

— Вы куда, командор?

— Занимайтесь подготовкой к дороге, мне надо побыть одному, — вышел он на улицу.

Компаньоны в Мариуполь приехали глубокой ночью. Отворив ворота и въехав во двор, Адам Казимирович два раза посигналил. А когда Остап постучал в дверь, то её открыл заспанный Кутейников и с хриплыми возгласами:

— Ой, капитан, ой, капитан, как хорошо, что вы приехали, мы так за вами соскучились!..

— Здравствуй, здравствуй, Исидор, — ответив на пожатие Бендер, отстраняя прыгающего с радостным лаем Звонка.

Подошли Балаганов и Козлевич с приветствиями. От Адама последовал вопрос:

— А куда поставим машину, Остап Ибрагимович? В гараже стоит лошадь?

— А что не поместится, рядом и ставьте. Сарай большой.

Радости было больше всех у Звонка. Он прыгал, лаял, повизгивал, а когда вошел в дом Козлевич, то начал так прыгать вокруг него, на грудь, на руки, что даже добрался своим языком до усов автомеханика.

Но вот страсти встречи поутихли и бывший тренер клуба «Два якоря» рассказал компаньонам всё подробно, что знал. А под конец выложил перед Бендером две повестки из городской прокуратуры с вызовом к следователю Трояну. Была и третья бумажка в роли повестки, но уже не в прокуратуру, а в Мариупольское отделение ОСВОДа, с подписью П.Обув… Там вежливо говорилось, что приглашается бывший начальник клуба «Два якоря» тов. Бендер для уточнения некоторых вопросов.

— А где Мурмураки, главный рыбпромышленник? — спросил Остап.

— Как где? Ночует у своей дамы сердца, капитан. У него теперь три квартиры: здесь, дома и у неё, — усмехнулся Исидор. И добавил: — Когда она не в рейсе.

— В каком это рейсе? — спросил Козлевич: — В автобусном что ли?

— Нет, она проводница; в железнодорожном рейсе, друзья. В поезде Мариуполь-Ясиноватая, Ясиноватая-Мариуполь. Теперь мы думаем рыбу поездом возить. Так как конячкой стало тревожно, встречают воровские люди и отбирают, что из нашей продукции ценное.

— Неужели и здесь банды? — удивился Балаганов.

— А как, Шура, народ голодает, вот и шерстит что может. Уже несколько подвод с рыбой, правда, не наших, опустошили. А для защиты не будешь же ружьем обзаводиться и отстреливаться. Ведь и убить могут.

Перед глазами вернувшихся из Крыма вспомнилась картина нападения на них банды Барсукова. Бендер промолвил:

— Верно, это никому не надо, боцман. — О, камрады, сколько всего тут за время нашего отсутствия, а?

— Покушать, может чаю? — спросил Кутейников.

— Нет, скоро завтракать придет время, боцман. Сейчас всем доспать, — распорядился капитан. — Завтра тяжелый день для нас, друзья, — широко растянул рот в зевке он.

Утром Остап был в городской прокуратуре у следователя Трояна. Этот представитель власти оказался весьма обходительным к вызванному по повестке. Человек он был высокого роста, в очках, с тихим вкрадчивым голосом. Одет он был в гражданский костюм-тройку, украшающую пестрым галстуком.

Бендер представился и положил перед следователем повестки.

Троян взглянул на них и указал на стул перед своим столом.

— Садитесь, товарищ Бендер. Сейчас я изложу в чем у нас к вам вопрос… — достал он из стола папку с бумагами. А когда развернул её, пробежал глазами верхний лист, то спросил:

— Расскажите, пожалуйста, подробно о покупке вами, товарищ Бендер, дома по улице Портовой, номер семь.

«Называет меня уже дважды «товарищ», а не гражданин, следовательно, никакого здесь криминала к твоей особе Ося, нет», — удовлетворенно отметил мысленно он. И подробно всё изложил, как обратился к маклеру, как произвел покупку у домовладельца гражданина Валероса, как оформил у нотариуса купчую, как он после этого успешно повел археологические исследования не только вокруг города, но даже и в море, где был найден катер «Святитель», представляющий определенную ценность для морского музея Мариуполя. Остапа так понесло в словесности своего героического прошлого на благо города Мариуполя, что после своей зажигательной речи, он сказал:

— И чуть было не погиб, во имя нашей археологической науки, уважаемый товарищ Троян. Вы, очевидно, читали в прессе…

Следователь, конечно же, не читал и не мог читать о героизме отважного председателя ДОЛАРХа, так как об этом нигде и никогда в газетах не писалось. Разве что, об открытии морского клуба «Два якоря». Но Семен Ильич, таково было имя и отчество следователя, не хотел показаться в глазах вызванного, что он не всегда читает прессу, из-за своей занятости, Он неопределенно промолвил:

— Да, конечно, Остап Ибрагимович. Но вернемся к вопросу покупки вами дома у Валероса Манолиса…

— Разве я купил, а вернее мы, наше археологическое общество, купили этот дом не по закону?

— Нет, с вашей стороны нарушений я не вижу…

— Так в чем же дело, товарищ следователь?

— Дело в том, у нас под следствием ваш маклер, который вам порекомендовал сделать эту покупку. И не только порекомендовал, но и помог оформить фиктивно…

— Фиктивно?! — вскочил Бендер. — Как это понимать, товарищ Троян?

— Дело в том, бывший хозяин вашего дома Валерос Манолис, грек по национальности, подлежал выселению в Казахстан. Но он умудрился, уехать в заграницу, а дом, который подлежал конфискации, сумел продать вам, товарищ Бендер.

— Вот это удар по нашему обществу, вот это…

Следователь кивнул и продолжал:

— Поэтому ваш дом переходит в городской жилфонд…

— А как же я, мы, где жить будем? — не шутя волновался Бендер. — Вот это да! Вот это да! Откуда мне, как председателю общества, было знать, что он…

— Вас никто ни в чем не обвиняет, товарищ Бендер. Просто вы теперь не являетесь владельцем этого дома. А насчет жилья не стоит вам беспокоиться, поскольку вы там проживаете, то и проживайте себе на здоровье согласно прописки.

Услышав последние слова, Бендер в душе ругнулся, — вспомнив, что ни он, ни его компаньоны прописаны по этому адресу не были. Как известно, беглые археологи-антиквары, не стремились указывать место своего пребывания. Дом собственный, посчитал Остап, хочу прописываюсь, хочу нет. Не квартиранты же мы, решил тогда он. Поэтому после слов «согласно прописки» сердце у него ёкнуло, а мысль и вызвала ругательство. Но он промолчал об этом. Но когда он уже уходил, Троян сказал:

— Всё было бы не так, товарищ Бендер, если бы место, на котором стоит ваш купленный дом, не требовалось бы городу под строительство.

— Вот как? Так пусть выплатят мне стоимость. Нет, я так это дело не оставлю! Я жаловаться буду! Наше общество археологов… Мы мобилизуем прессу! Общественность!

— Ваше право, товарищ Бендер. Ваше право, — кивал ему в унисон Троян. — И правильно сделаете, прокуратура здесь причастна только по делу вашего маклера. И вас пригласили как свидетеля, товарищ Бендер, как я говорил.

— Заплатить такие деньги! — искренне возмущался Остап. — Так обмануть, так обмишурить честных граждан!

Остап вышел к своим друзьям, ожидающим его в автомобиле.

— Всё в порядке, камрады, — успокоил их улыбкой Бендер. — Вызывали меня как свидетеля по делу маклера, помните того деловитого? Который нам греков порекомендовал?

И Остап рассказал им всё подробности своего посещения следователя. А закончил словами того:

— Всё было бы хорошо, детушки, если бы место, на котором находится наш дом, не нужно было бы городу под какое-то строительство.

— Верно, капитан, когда вас не было, люди с рейками, такими полосатыми и приборами на трех ногах всё время вокруг и во дворе меряли, — сообщил Кутейников. Он на этот раз восседал в машине в компании главной команды Бендера.

— Прибор на трех ногах, о котором вы говорите, боцман, астролябией называется, — усмехнулся Бендер.

— Пусть нам деньги вернут, мы другой купим, — требовательно заявил Балаганов. — Эти самые на трех ногах, командор.

— Деньги, Шура, могут вернуть, если дом застрахован, но мы так были заняты делами, что даже не соизволили прописаться, — заявил Бендёр. — Едем в ЖЭК, камрады.

Разыскали жилотдел, к которому относился их дом, но оттуда компаньоны вернулись ни с чем. Там были не приемные часы. И Бендер дал команду ехать в ОСВОД, чтобы выяснить всё, как следует. Выяснить в этой конторе каковы же карты у начальника отделения спасения на водах, чтобы отобрать у него катер. По пути он попросил Исидора рассказать более подробно то, о чем сообщил им Ворошейкин. И когда тот изложил всё так же, как и писал Мурмураки, но своим языком, Бендер вдруг скомандовал:

— Стоп! В контору спасения утопающих — дело рук самих утопающих, ехать не вооруженным нельзя.

Балаганов испуганно обернулся со своего места автомеханика-дублера и прошептал:

— Не вооруженным? Стрелять, командор? — бросил он вопросительные взгляды на Адама и Исидора.

— Что-то вы сегодня не тот, поумневший и исправившийся названный брат Вася. Я, конечно, не стрелок. У меня даже нет опыта в этом деле. И вы знаете, что я свято чту Уголовный кодекс. Это мой, наверное, недостаток.

— Остап Ибрагимович имеет ввиду, совсем другое, братцы, — вставил Козлевич.

— Правильно, Адам, молодец, автомеханик. И вы так понимаете, боцман?

— Я собственно… конечно, капитан, надо доказать этому Обувайло, что катер наш и никаких гвоздей.

— Вот именно, детушки. Поэтому, Адам, курс в морской порт, — изменил маршрут Бендер.

Пётр Васильевич Обувайло проснулся в самом что ни есть прескверном настроении. А когда он стал припоминать подробности вчерашнего собрания внизу живота гаденько заныло, а сердце, почувствовал он, как будто кто-то обжал шершавыми ладонями.

— Петя, да ты не расстраивайся, не выбрали и ладно. Подумаешь….

— Молчи. Три года быть председателем и вдруг, пилюля. Даже в местком не попал. Зарезали… Вот благодарность за всё… Оркестр думал создать… А путёвок сколько выбивал для всех, эх… — сокрушался Петр Васильевич, делая несколько глотков чая.

Совсем расстроенный от своих вздохов Обувайло скучно побрёл на работу.

На работе Петра Васильевича ждали новые потрясения. Филиал Института «Гипрометизоочистка», где его так незаслуженно провалили на выборах в местком, ликвидировался! О ликвидации филиала давно ходили разговоры среди сотрудников. Но на них Обувайло, постоянно занятый общественными делами, не обращал должного внимания. А начальство с ним на этот счёт мнений не делило.

— Вот так штука, — зашептал возле Обувайло сослуживец по отделу Жабоедов. — Куда теперь нас, а? Петр Васильевич? Двухнедельное пособие и трудоустроить должны?

Петр Васильевич посмотрел в беспокойные глаза Жабоедова и с тоской подумал: «Определенно же голосовал против меня, глиста, а еще лезет за сочувствием, отщепенец".

— Насчет трудоустройства волноваться нечего. Все как надо будет, — доставая свои бумаги из стола, заставил себя степенно проговорить Обувайло.

— А как же ваш месткомовский инвентарь? — ехидно спросил Задерей, очищая перочинным ножичком морковку. Он всегда, по совету врача, утром съедал три сырых морковки. — Особенно ваш барабан? — не то сочувствуя, не то с издевкой продолжил он. — Ведь какой барабан! Чудо века! Эхх… — вздохнул неподдельно любитель овощей Задерей.

Действительно, барабан был чудесный, отделанный перламутром по обводу, он горел, сверкал огнями когда его кто-нибудь из сотрудников покатывал по полу. А когда чьи-нибудь пальцы прикасались к его тугим щекам из ослиной кожи, он издавал удивительный звук — гудение.

Этот барабан местком купил случайно в комиссионном магазине по перечислению и совсем недорого, как уверял продавец — большой знаток подобных дел.

Барабан был гордостью сотрудников филиала. И хотя других музыкальных инструментов, местком еще не приобрёл за трёхлетнюю свою деятельность этот барабан уже участвовал в праздничных демонстрациях, примыкая к какому-нибудь оркестру. И бил в этот барабан, прямо надо сказать мастерски, сам председатель — Петр Васильевич Обувайло. Одни говорили, что этот барабан остался от интервентов, не то от французов, не то от англичан, другие уверяли, что конечно от турок. Истинное происхождение этого барабана никто толком не знал.

Да, славная музыкальная единица была для будущего оркестра, который так страстно в течение трёх лет сколачивал бывший председатель месткома, теперь бывшего филиала института «Гипрометизоочистка».

И вот крушение. Нет филиала и нет оркестра. Вновь избранный председатель месткома так и не подошёл к Петру Васильевичу за весь день, чтобы принять дела…

Отсидев кое-как положенное на работе время, Обувайло, вконец расстроенный поплёлся домой.

При выходе из здания филиала его догнал и Задерей и Жабоедов.

— Ты теперь с нами на одной ноге, Петр Васильевич, — взял его слегка под руку Жабоедов. — Идём остограмимся. Уж больно скучно стало совсем.

— Пошли, Васильевич, чего там вспоминать старое, — как-то просто присоединился и Задерей.

Петр Васильевич хотел было возразить, отказаться, сослаться на печень, но вдруг, неожиданно для себя покорно согласился.

Вторую ночь Петр Васильевич спал ещё хуже. То ли от выпитого, то ли от того, что действительно пошаливала печень, то ли от обиды и от того, что филиал ликвидировался.

На следующий день на работе, его ждало новое, самое пожалуй страшное, потрясение. Исчез барабан!

— Как исчез?! — закричал Петр Васильевич, когда ему еще на пороге сообщил эту страшную весть Задерей с неизменной морковкой в руке.

— Исчез и всё, — подтвердил невозмутимо Жабоедов. — Сами посмотрите там в углу.

— Окно всю ночь открыто было. Кто-то влез и унёс музыкальною единицу, — прокомментировала счетовод — Леночка.

Барабана действительно нигде не было. Вспотевший Петр Васильевич оббегал всё здание, допытывал дежурную, вызвал уборщицу, которая вечером убирала. Никто ничего не знал и свет на исчезновение шикарного барабана так никто и не пролил. Доложили начальству.

— Всё надо сдать, — отчеканило начальство. — Всё по акту. На вас числится вот и расхлёбывайте теперь. Сколько он стоит? — помешивая ложечкой чай в стакане, спросил строго начальник.

— Сто, — упавшим голосом ответил Обувайло.

— Вот видите. Всё надо сдать по акту, а нет — платить придется, уважаемый Петр Васильевич. Нельзя же списать такую крупную единицу, как барабан. Это же не бумага писчая или карандаши там.

Упал совсем духом Петр Васильевич. Вконец расстроенный Петр Васильевич по телефону вызвал милицию.

Вскоре на пролетке приехали капитан и старшина с розыскной собакой. Обследовали всё, опросили всех, изучили окно, дали понюхать след от места, где стоял барабан до окна и дальше, на улицу. Но тщетно. Собака принюхивалась, принюхивалась, петляя, потом посмотрела на старшину и виновато завиляла хвостом.

— Много народу по улице прошло, да и остановка трамвая рядом, — отметил капитан. — Что же будем искать иначе, не волнуйтесь, мы сообщим вам. А фотографию, разрешите, мы возьмём.

На этой фотографии Обувайло был снят в колонне демонстрантов-оркестрантов со своим роскошным барабаном.

Еще раз заверив, что барабан найдут, — не иголка же всё-таки, а целый барабан, капитан и старшина с собакой уехали.

Вскоре в горотдел милиции поступило сообщение, что человека, тащившего огромный барабан видели в Сартане, в Жабовке.

— Куда же вор мог тащить этот проклятый барабан, просто интересно, старшина, а?

— И зачем? Если вор, то есть же более ценные вещи для продажи, — подтвердил милиционер.

— И более удобные для хищения, а тут барабан-громадина! — удивлялся и капитан. — И базара там нет, а здесь же, в городе.

Милиционеры сели на дрезину и отправились к указанным поселкам по железной дороге. Добро, что они были пригородами Мариуполя.

Узнав в чем дело, в поселковом совете Сартаны счетовод воскликнул:

— Так это же Кузька — музыкант! Он больной психически, помешан на музыкальных инструментах. Разве это первый случай!? Поехали к нему, он должен быть дома сейчас.

Сели на пролетку и помчались по поселку на другой его край.

— Он из клуба и гитары, и мандолины, и домбры крал. Однажды пытался даже пианино разобрать и унести, да Федот, сторож, помешал, — когда ехали к дому Кузьки, рассказывал веселый бухгалтер, ничуть не смущаясь воровством Кузьки. — Его вначале посадили, а потом врачи определили его болезнь и отпускать теперь приходится. Вот деньги положи, не тронет! Золото положи, не тронет, а что касается инструментов музыки… Больной человек и всё. Вот и приехали, это дом его. Он с дедом престарелым живет.

Когда вошли в дом, Кузька спал сном праведника.

Вся комната была уставлена, украшена и завалена музыкальными инструментами. Тут были и инструменты духового оркестра, и народные инструменты, струнные, вплоть до балалайки и восточной зурны. Барабан столько доставивший хлопот работникам милиции, а еще больше хлопот и переживаний Петру Васильевичу Обувайло, стоял тут же, мерцая перламутром и тугими своими ослиными щеками.

Дед Кузьки, поздоровавшись с гостями словом «добре», продолжал, молча, вырезать из веток вербы, вишни или ореха какие-то свистули. Таких лежало у его ног уже с десяток.

— Это на базар готовит, — пояснил всезнающий бухгалтер.

Работники милиции переглянулись видя столь необычную обстановку. Капитан кашлянул:

— Мы собственно за барабаном, дедушка. Ваш внук…

— Да вон вин, барабан той, забирайтэ и так тисно в хати, а тут ще такэ пузо.

Кузька не просыпался.

Работники милиции составили протокол, который подписали, как понятые, бухгалтер, приглашенный сосед и дед Кузьки Спиридон. Он вместо подписи поставил крестик.

Днем Петру Васильевичу позвонил капитан и сообщил, что барабан находится в отделении и его можно забрать.

Все работники гипрометизоочистки пришли в неописуемый восторг от этого сообщения. Задерей, Жабоедов и Леночка чистосердечно расцеловали на радостях бедного Петра Васильевича, когда он втащил в комнату злополучную оркестровую единицу. Не медля, тут же при свидетелях, бывший предместкома начал оформлять акт на сдачу барабана, доставившего всем столько беспокойства и хлопот.

А компании великого предпринимателя-искателя Остапа Бендера еще и больше. Настоящее посягательство на их катер «Алые паруса». Но позвольте, какое же имеет отношение случай с замечательным барабаном и не менее замечательным катером компаньонов? Если не прямое, то можно определенно заверить, самое что ни есть настоящее.

Как известно, случаи в жизни людей бывают разные. Одни случаи воспитывают человека, другие — портят ему жизнь, выпил раз, выпил два, втянулся, третьи случаи калечат. На производстве, скажем. Четвертые случаи делают человека скрупулезно осторожным, предусмотрительным, до дури дотошным. Как говорится, начинают тени своей бояться. А вдруг, эта самая, его же личная тень, возьмет его и обманет.

Так к какому случаю отнесем происшествие с барабаном предместкома товарища Обувайло Петра Васильевича? Наверное, к четвертой категории случаев. И вот почему.

После того, как Гипрометизоочистку ликвидировали, в горисполкоме Петру Васильевичу сказали:

— Все знают, товарищ Обувайло, какой вы хороший общественник… Заслуженный, прямо надо сказать. Хозяйственный, организатор наших праздничных демонстраций. Флаги, транспаранты, лозунги, а барабан! Ведь какой вы собирались создать оркестр! Одним словом, товарищ Обувайло, назначаем вас начальником ОСВОДа. Должность эта неожиданно запустовала, в связи с болезнью товарища Ступина.

Если Петр Васильевич сдавал свой месткомовский инвентарь по акту вышестоящей организации их Гипрометизоочистки, как говорится по винтику, оформляя акт сдачи с каждой точкой и запятой, то когда начал принимать дела городского отделения ОСВОДа, то тут уж начал проверять всё то, что принимает, так скрупулезно, так вещественно, так документально, что персонал этой конторы только диву давался. А документацию Петр Васильевич начал проверять не только за текущий год, но и за прошлый. Себе он твердил мысленно: «Как повиснет на шее недостача, обмишуривание прошлых дел этой конторы, так и до самой смерти не рассчитаешься. Вспомни, Петрусь, барабан, не нашли бы его, так сто целковых пришлось бы мне платить. А тут и лодки, снаряжение всякое, и даже пенька какая-то…». И началось, началось копание в бумагах, вызов служащих для пояснения, отчета. Да так все пошло поехало и привело к приглашению для разъяснения бывшего начальника клуба «Два якоря».

Обувайло Петр Васильевич был среднего роста, полный, в выцветшем синем костюме, при галстуке. Лицо румяное, с беспокойными карими глазами. И когда смотрел на Остапа, который сидел у его стола, всё время поерзывал на своем начальствующем стуле.

— Очень рад, капитан, — натянуто улыбнулся он.

Бендер явился к нему во всей прекрасной морской форме капитана, да еще с двумя значками на груди: члена общества пожарников в виде перекрещивающихся двух стволов брандсбойтов, и какой-то организации по защите детей и материнства. Других регалий под рукой у него не оказалось.

— Очень приятно видеть вас, капитан, — продолжал говорить Обувайло. — Знаю заслуги ваши, товарищ Бендер, они определенно имеют похвалу общественности.

Пока новый начальник городского отделения ОСВОДа выражал первые фразы знакомства, Остап молчал, ждал к чему приведут вступительные слова его. И когда тот сказал:

— Но вот эта непонятная поездка ваша за пенькой, получение её, целых пять тонн! — воскликнул хозяин кабинета.

— Не получение пяти тонн, товарищ начальник, а всего лишь наряда, бумаги, на неё, — уважаемый Петр Васильевич, — поправил его Бендер.

— Хорошо, наряда. Как вы можете объяснить, товарищ Бендер?

— А что тут объяснять, товарищ руководитель спасением утопающих на водах. Нужны были канаты, не секрет для вас, для нашего морского клуба «Два якоря»…

— А для чего, позвольте вас спросить?

— Как для чего? Для ограждения мест соревнований, для заякоревания шлюпок, поплавков и бакенов в море. Планировали приобрести не только катер, но и скоростной пароход. Вот нам и выдали наряд в порядке помощи утопающим. Но потом оказалось, что это будет стоить не малых денег. Сдать на канатную фабрику, оплатить ещё за плётку канатов и так далее и тому подобное. Пришлось отказаться от получения, — объяснял Остап. — Посоветовались и решили, передать этот наряд морскому порту, так как он более нуждался в канатах, чем наш клуб. Что же здесь не ясного, товарищ начальник? — удивился великий предприниматель. — Причем передача производилась за подписью прежнего начальника товарища Пристройкина. Кстати, где это он, что-то я его не видел, когда шел к вам?

— А-а, уволился. Перебросили его на новую должность. Не выдержал пребывать в низах. Сейчас руководит обществом собаководов. Всё ясно, как вы объяснили, — открыл папку с бумагами Обувайло. — Морской порт передал за пеньку морскому клубу «Два якоря» катер, так с какой же это стати на ваш лично? За эту самую пеньку нашего отделения ОСВОДа?

— Знаете, товарищ, как говорил мой боцман, когда я служил на крейсере Краснознаменного… как же его фамилия? — сделал паузу Бендер. — Да, Незачипайло Гнат, так он говорил, когда надо было получать краску и прочее, наряд — это еще не краска и кисти, так что тут такого, морской клуб оказал помощь порту, он нуждался в этом, а для нас, как я уже говорил, эта самая пенька, а тем более канаты были дорогим удовольствием.

— Правильно, говорите, правильно, — закивал головой Обувайло. — Оказали помощь порту, а он оказал помощь нашему клубу «Два якоря» — передал катер… Но не вам лично, а клубу, заметьте, то он и принадлежит ОСВОДу?…

— Кто, он? Морской клуб? — насмешливо смотрел на Обувайло Остап. — Так я и не отрицаю. Клуб «Два якоря» действительно принадлежит конторе спасения утопающих, а не морскому порту.

— О принадлежности клуба «Два якоря», товарищ Бендер, нет никаких сомнений. И морской порт тут не причем, я имею ввиду…

— Каждый может иметь ввиду всё, что ему заблагорассудится, не возражаю, товарищ Обувайло. И морской клуб, и порт, и катер, и даже пароход. Винтовой, налесной, парусный… И, конечно, пеньку, и даже парусину.

— Я имею ввиду катер, катер под названием «Алые паруса»? — начал терять терпение Обувайло. — А вы мне снова о клубе, снова уходите от объяснения. Говорите о пароходах, пеньке, теперь уже о парусине какой-то…

— Парусина знаете какое имеет большое значение для флота, товарищ начальник спасающий на водах? — Когда я служил на крейсере Краснознаменного… Э-э, это уже ваш пробел в профессиональном руководстве таким значительным обществом как спасение…

— Какой пробел? — привстал Петр Васильевич. — В чем?

— А в том, что руководить оказанием помощи утопающим, а тем более морским клубом, надо хорошо знать морское дело, а не только гипрометизоочистительное, — прихлопнул Остап ладонью по столу. — И не только руководить месткомом.

Все эти данные об Обувайло Бендер собрал, идя сюда, чтобы осадить следственное рвение нового начальника его прежней службы, чтобы отбить у него охоту посягать на его катер, пока бумажным разбором, а там, иди знай, чего доброго еще и в суд подаст требование к возврату в клуб «Алых парусов».

— Каждый должен находится на посту, на который выдвинули его, — заявил привычно Обувайло. — А знания свои в новом деле пополнятся в процессе работы, товарищ Бендер.

— Я не думаю так, товарищ Обувайло. — Один мой знакомый в Одессе говорил, пока на море рак свистнет, утопающий на дно пойдет.

— Да вы понимаете о чем я прошу объяснения? Понимаете? Причем здесь ваш знакомый, причем «рак свистнет»? — уже начал выходить из себя Обувайло. — О катере? Который передал вам морском порт, товарищ Бендер!..

— Понимаю, чего здесь не понятного, товарищ начальник конторы. О катере вы говорите, ясненько. Который передал мне морской порт. Мне, а никому другому. Ни вам, ни Кутейникову, ни Мурмураки, ни Балаганову, ни, скажем Козлевичу, у него автомобиль есть для работы, а мне, подчеркиваю, мне!

— Да не вам, товарищ Бендер, не вам! — вскричал хозяин кабинета. — А клубу «Два якоря», как я понимаю!.. За пеньку! — пустил петуха в голосе Обувайло.

На крик дверь кабинета приоткрылась и кто-то заглянул из приемной, не нужна ли помощь начальнику?

— Правильно, за пеньку, как вы и понимаете, Петр Васильевич, вернее, за наряд на пеньку. На пять тонн пеньки, — продолжал мутить словесную уже перепалку Остап. У него было сейчас игривое настроение и он просто насмехался над представителем бывшего филиала «Гипромети-зоочистки». Поняв, что тот свое дотошное посягательство на катер их компании до суда еще не собирается довести.

— А если быть точным, то за помощь в получении наряда на эту самую пеньку. И об этом у меня имеется документ, — достал бумагу Бендер. В нем черным по белому говорится: что морской порт в знак благодарности за проявленную инициативу в получении и передаче морскому порту наряда на пять тонн пеньки передает лично Остапу Ибрагимовичу Бендеру катер из плавсредств порта. Подпись зам. нач. порта. И, конечно, фиолетовая печать. Так что же вам еще не ясно, товарищ председатель городского отделения ОСВОДа? И эта неясность так забеспокоила вас и других моих товарищей, что вынудила меня оторваться от неотложной и очень важной работы. Хотите взглянуть на этот документ уважаемый товарищ председатель? — положил бумагу перед Обувайло он, победоносной снисходительностью.

Это письмо Остап заимел перед тем, как идти в контору его бывшей службы. А еще за день до этого он весь вечер сидел в ресторане с заместителем начальника порта с Федотовым. Вечер проходил тет-а-тет, за шикарным столом и Бендер ему сказал:

— Мои личные дела складываются так, что я вынужден продать катер, который вы мне подарили.

— Подарили? — удивился Федотов. — Разве мы подарили? Был обмен. Как это говорили… Утром пенька — вечером катер…

— Утром катер — вечером пенька, — поправил Бендер. — Или вечером катер — утром пенька, — засмеялся Бендер.

— Вот-вот, так я не понимаю в чем вопрос. Когда оформляли в инспекции, то катер и был оформлен на вас, Остап Ибрагимович.

— Да, но теперь покупатель, моего катера просит бумагу, что, мол так-то и так… — И Остап продиктовал текст письма, которое он сейчас и выложил перед Обувайло. И Федотов, опрокинув очередную рюмку коньяка в рот, закусывая промычал:

— Ну, дорогой капитан, это не представляет трудностей, чтобы такое наше письмо было у вас. Завтра бумага будет. И расхохотался, говоря: — Как и в той пословице: сегодня за столом — завтра бумага!..

Бендер поддержал его тоже смехом. А гость спросил после:

— Подпись моя вашего покупателя устроит?

— Вполне, дорогой, вполне, — наполнил рюмки Бендер. — И, конечно, с такой, знаете, кругленькой фиолетовой печаткой порта.

— Разумеется, любой документ без печати не документ.

— И на вашем бланочке, — мягко дополнил Остап.

— Какие разговоры, дорогой товарищ, всё сделаем завтра утром чин-чинарем.

— Ну тогда закрепим наш договор, — поднял рюмку Бендер.

В ресторане засиделись допоздна, а когда вышли, то Остап придерживал своего приглашенного, который копировал качающуюся мачту «Алых парусов» на волнах неспокойного моря. И если бы великому комбинатору пришлось его вести под руку домой, то он изрядно бы намучился. Но у ресторана их ожидал верный Адам Казимирович за рулем «майбаха». Он и доставил Федотова домой.

Вот что предшествовало появлению Остапа Бендера в городском отделений ОСВОДа. Когда он положил добытую бумагу перед Обувайло.

Председатель, услышав столь убедительные слова «капитана», расширил глаза, читая документ. Прочитал и хотел было уже сунуть его в свою папку, но Остап моментально воспрепятствовал этому:

— Нет-нет, товарищ Обувайло, это мой документ и ему храниться у меня, — не взял, а вырвал из рук посягателя бумагу и ловко сунул её в свой тонюсенький портфель-папку.

Председателю общественной конторы спасения утопающих ничего другого не оставалось, как только развести руками и промолвить:

— Да, конечно, товарищ капитан, убедили… Что же, если так, то вопрос пенька-катер с повестки дня снимается.

— И у меня, вопросов больше не имею, — встал великолепный Бендер-капитан. — До свидания. — А уже у двери посоветовал: — Будьте осторожным на воде, товарищ Обувайло. Ибо спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

— Я учился плавать, товарищ Бендер. — Так что… — промямлил бывший месткомовец «Гипрометизоочистки».

Но Остап не мог так просто расстаться с ним и нахально спросил:

— Так, может, еще нужна пенька вашей утопающей конторе? Я могу помочь?

Обувайло наконец, понял насмешку, поправил галстук и ответил:

— Нет-нет, обойдемся без вашей помощи, товарищ.

— Ну тогда, как говорится у нас моряков, семь футов под килем и попутного ветра, товарищ председатель, — скрылся за дверью бывший начальник морского клуба «Два якоря».

Трудовой день в домоуправлении был в разгаре. Сотрудники конторы, почему-то в приемные часы всегда особенно сердитые, втолковывали нескольким посетителям разноголосо правильность начисленной квартплаты и щелкали костяшками счет. За другими столами шли споры кого прописать, кого выписать. А паспортистка высокая и тонкая визгливо доказывала: «Как же я могу прописать, если жилплощадь не ваша?». Пахло бумагой, чернилами и жареной картошкой. Домоуправцы готовили себе обед в соседней каморке. От многоголосого шума в комнате стоял гул.

Войдя в комнату, Бендер осмотрелся. И стоящему рядом с ним Балаганову сказал:

— Помните, Шура, мою фразу: «Я с детства хочу в Рио-де-Жанейро»?

— Еще бы, командор!..

— А потом я хотел переквалифицироваться в управдомы.

— В управдомы? — удивился неподдельно «названный брат» Остапа.

— Так вот заметьте, камрад Балаганов, глядя на этот галдящий Содом без Гоморры, я ни за какие коврижки теперь не пожелаю им быть. Идемте, видите табличку: «Управдом», а под ней и сидит тот, кто нам нужен.

Бендер был в своей великолепной форме морского капитана, а Балаганов в не менее красивой морской форме рангом пониже. Они пробились сквозь наседающих на управдома посетителей и переждали пока женщина выговорит своё негодование, на что бравый руководитель жилфондом отбивался:

— Если стена садится, значит, геология виновата. Знаете, есть такая наука?

— Трещины по стене, а вы мне о науке! — криком возмущалась жительница.

— Так, следующий, что у вас? — взял домуправ заявление у человека в очках. — Трубы? Э-э, текут, значит? Нет пока труб, дорогой товарищ. Должны получить, — возвратил бумагу молодец-хозяин конторы по жилью.

— А когда получите, когда? Ведь текут же, ведра подставляем?! — начал терять равновесие посетитель.

— Как получим, так и займемся ремонтом, гражданин, не от нас зависит, поймите. Получим…

— Так, что у вас? — обратился домуправ к двум бравым морякам.

— У нас не ремонт, не стена и не трубы, — уселся у стола Бендер, позаимствовав стул от соседнего стола. — Простой пустячок, товарищ директор жилфонда. Купили дом для нашей морской команды, а тут срочно в плаванье, знаете, ответственное задание получили. — И потянулся к домуправу, прошептал: — Партийное, товарищ. Одним словом, не успели и прописаться. А сейчас снова в плаванье надо. Так что прошу это дело форсировать, как у нас говорится, полным ходом.

— Не вижу проблем, товарищи капитаны, не вижу. Людочка, ну-ка, быстренько сюда, — распорядился начальник домами. — Домовая книга при вас, товарищи капитаны?

— Да, конечно, товарищ Балаганов, где домовая? — обернулся к своем «морскому» помощнику «капитан».

— Слушаю вас, Остап Степанович? — подошла Людочка.

Услышав свое имя, Бендер внимательно посмотрел на домуправа, который был если и похож на него, так только комплекцией. Он в это время говорил паспортистке:

— Все дела в сторону и в паспортный стол, Людочка… Капитаны в плаванье должны отправляться…

— Но там сегодня не приемный день, Остап Степанович, — взяла домовую книгу Людочка.

— Не первый и не последний раз, как я думаю, прием-ныйнеприемный, там у тебя все свои, так что…

— Хорошо, иду…

— Идти не надо, обворожительная Людочка, — галантно взял за локоток девушку Бендер. — Мы вас отвезем туда и обратно на автомобиле.

— Тем лучше, прекрасно, товарищи капитаны, — встал из-за стола домуправ и наклонившись к Балаганову прошептал: — Начальник паспортных дел её жених, так что приемный-неприемный не имеет для неё значения, товарищ капитан.

— Я еще не капитан, я старший помощник капитана, проговорил Балаганов знакомую ему фразу.

— Так будете им, будете, товарищ, — убежденно заверил тот.

Заполняя графы в домовой книге, Остап настоял, чтобы дата прописки всех троих компаньонов была тем числом, что и купчая. На что Людочка вначале возразила, что задним числом никак нельзя, но после убедительный слов из уст обворожительно улыбающегося капитана, она сказала:

— Хорошо, попробуем…

И она попробовала, после чего «капитаны» и их главный механик стали прописанными жителями города Мариуполя с дня купли ими дома.

Людочку завезли в домоуправление с кучей благодарностей. И несмотря на её отказы, всунули в её сумку пакет с восточными вафлями под названиям «Микадо». Эти сладости купил Балаганов у высокого и массивного кавказца, который торговал ими, халвой и другими восточными сладостями и изделиями неподалеку от милицейского отделения. Купил пока Людочка с Бендером ходила оформлять в домовой книге их прописку.

Все трое были весьма довольны, что стали полноправными жителями своего дома. Так как до этого Остап не решался оповещать органы НКВД о их местонахождении. Но когда после их ограбления, а затем знакомства с Севастопольским ОГПУ он убедился, что их не разыскивают, что их дому угрожает чуть ли не конфискация, то сразу же решил и осуществить прописку. Теперь являясь не только владельцем, купчая была оформлена также на его имя, он и его два друга не подлежали выселению, если даже дом переходил в городской жилфонд. А если же дом шел на слом, чтобы на его месте городские власти что-то построили, то…

— То будьте любезны, уважаемые строители, заплатить мне стоимость моего дома, — проговорил Бендер вслух.

— Командор, вы имеете ввиду, если нас попросят? — услышал эти слова Балаганов.

— С городскими властями спорить не советую, камрады, — усмехнулся Остап. — Нам следует, детушки, не только вернуть свои денежки, если замеры проектировщиков, о которых говорил боцман, родят проект, а следовательно, проект потребует отселение наше, как и соседей ближних по улице, как я понимаю, то извольте, товарищи проектанты, заложить в смету и стоимость дома нашего с сараем и огородом.

— Ох, Остап Ибрагимович, как верно и предусмотрительно вы рассуждаете, нам бы так, молодец Шура.

— Но для того, чтобы проектанты заложили в смету не ту сумму, которую мы заплатили за дом, а гораздо большую, камрады.

— А как это, когда в купчей указано черным по белому — семь тысяч рублей, командор, — непонимающе смотрел на Остапа рыжеволосый молочный брат, обернувшись к нему с переднего сидения. — Они же больше…

— Для этого, Шура Шмидт, есть страховой полис. Он и будет гарантировать нам то, что проектанты и заложат в смету. Уразумели, детушки? И пока сыр-бор не разгорелся, завтра же, Адам, мы привозим сюда страхового агента. Чтобы завтра же и страховка была в наших руках.

Балаганов теперь, как и Козлевич, смотрел на своего командора с нескрываемым восхищением. А затем спросил:

— Остап Ибрагимович, вы действительно не согласились бы стать управдомом. — По имени и отчеству Балаганов называл Остапа очень редко. А когда так говорил, то это свидетельствовало о его высочайшем уважении, о его подчеркивании непререкаемого авторитета своего начальника.

— Нет, Шуренций, не согласился. То был миг малодушия.

— И даже за миллион?

— Ну, знаете, брат Вася, иметь миллион и быть управдомом? Это чистое пижонство, Шура.

Когда вдохновленный Шапкин вошел в отдел, все его пять сослуживцев были заняты делом. Припевая и хихикая, они ходили гуськом вокруг стола с кипами бумаг и с ловкостью фокусников комплектовали их в пачки. Из одной пачки била по глазам жирная надпись: «Приказ», из другой — «Распоряжение», из третьей — «Постановление».

— Деньги дают! — провозгласил сияющий Шапкин. И в подтверждение своих слов потряс в руке денежными купюрами.

Сотрудники, на какой-то миг застыли, повернув к нему головы. Кто-то успел спросить:

— Нет, правда?

И вдруг, подхваченные общим порывом, творцы бумажных дел, как по команде отшвырнулись от стола и, толкая друг друга, устремились антилоповским косяком из комнаты к кассе.

Сев за стол и послюнив палец, Шапкин еще раз пересчитал получку.

— Так, долги за платье жене — тридцать рублей, — записал он на оборотной стороне листа с надписью: «Постановление». — За квартплату…, за галоши себе и жене. За косоворотку себе и рейтузы жене… Так, остается на руках двенадцать рублей тридцать копеек… — Не густо, — вздохнул он, обводя в рамку остаток получки.

— Рупь тридцать, прошу профвзнос, — раздался над заскучневшим Шапкиным голос, не терпящий возражений.

— Почему рубль тридцать? — вскинул глаза на месткомовца Шапкин. — Я же платил в прошлом…

— А вот смотрите, платили в позапрошлом и обещали погасить в эту получку, — положил ведомость тот перед членом профсоюза.

После того, как сборщик членских взносов перешел к другому сотруднику отдела, к Шапкину придвинулась со списком Васютина:

— Николай Авдеевич, прошу взнос в кассу Красного креста — голосисто потребовала она.

— По рубчику, на именины, не забудьте! Третьякова очередь! — ораторски объявила Федулькина.

Рубчик дал и Шапкин. Куда же денешься от коллективного мероприятия.

— В кассу взаимопомощи, товарищ Шапкин, — сверкнул очками техник Клязьмин с буйным, хохолком на голове.

— Не жмитесь, делайте взносы на подарок роженице! — кричала уже третий раз краснолицая Кошкина.

— Ну что же вы, все взносы, взносы, а в Осаавиахим как же? Проверка будет, товарищ Шапкин, имею точные сведения, — зашептал над ухом уполномоченный по содействию общества защиты Родины.

Шапкин платил, платил, получал сдачу, менял деньги, чтобы разойтись с сборщиками взносов, подсчитывал поминутно остаток получки, исправлял цифру своего таящего бюджета и снова платил ничего уже не соображая в своей бухгалтерии. Последнюю мелочь он заплатил уже из денег, предназначенных для покупок. Передохнул, вытер пот со лба, откинулся на спинку своего конторского стула.

Но тут к столу Шапкина подплыл сухонький старичок с ученическим портфелем. Улыбаясь, он пропел:

— Я борюсь за стопроцентный охват. Вы обещали застраховаться в эту получку. Я и полис уже выписал…

Шапкин как-то неестественно хихикнул, закрыл лицо руками и забился в конвульсиях смеха. Затем вскочил и прокричал:

— Ну какие еще общества есть!? Охватывайте меня, ну! Всем плачу взносы, всем, всем! — и с громким хохотом выбежал из комнаты.

А когда пришел приказ о сокращении штата в этой конторе, то в списке сокращаемых первым числился Шапкин.

Жена у Шапкина была не чета другим женам. Милая, обходительная, по-настоящему уважала его и даже любила. Выслушав его горестный рассказ о сокращении, сказала:

— Ничего, Коля, было бы здоровье, работа найдется. Хотя бы в том же страховом обществе, из которого страхагент тебя тогда доконал, довел до исступления. Отец моей сослуживицы, я с ней дружу, да ты помнишь, была у нас в гостях на чашку чая, Сима. Так её отец служит в том самом обществе не то агентом, не то инспектором, я завтра же с ней и поговорю, Коленька. Не переживай. А выходного пособия твоего, да моей получки на первое время нам и хватит. Смотри на жизнь оптимистично, дорогой, — подошла жена к Шапкину, прижалась и поцеловала. — Обойдусь я пока без нового платья, а ты без косовороточки, милый…

Влада, так звали жену Шапкина, как и говорила, через свою подругу Симу свела с инспектором страхобщества своего Шапкина.

Звали этого инспектора страховых дел Соломоном Абрамовичем. Был он очень опытным в этих делах. Служил в частных страховых обществах до революции, а когда эти частные были ликвидированы в восемнадцатом году, то начал служить уже в советском государственном страховом обществе. Он был высок, говорил убедительно, без акцента присущего его национальности, но речь его всё же была характерна фразами, какими обычно выражаются евреи.

— Главное в работе страхагента, дорогой товарищ Шапкин, я вам скажу, — говорил он. — Это заиметь как можно больше клиентов в нашем деле. Вы спросите почему? Отвечу: потому, что ваш заработок будет полностью зависеть от застрахованных и от суммы страховки. Чем всего этого больше, тем и получка ваша будет больше, молодой человек. Когда я служил в страховом обществе, то страховались купцы всех гильдий, заводы, фабрики, дома… Были такие знаменитые и крупнейшие страховые общества «Россия», «Саламандра» и другие более двух десятков обществ, как я помню. А сейчас всё государственное…

И Соломон Абрамович прочел целую лекцию о страховании, из которой Шапкин узнал, что есть страхование обязательное, как например страхование имущества колхозов, совхозов, пассажиров. И есть страхование добровольное, по желанию.

— Вот это добровольное, молодой человек, и надлежит вам организовывать, находить клиентов, собирать страховые взносы, — наставительно говорил Соломон Абрамович.

И вот случилось так, что первым клиентом у молодого страх агента стал Остап Бендер. Был час перерыва в конторе. Но новопринятый на службу Шапкин усердствовал с самого начала своей службы. На обед он не пошел и, оставшись в комнате один, занимался изучением инструкций, трактующих как правильно и законно оформлять страховые полисы.

— Я вам не помешал? — учтиво спросил Остап улыбаясь.

Николай Авдеевич живо вскочил, поправил галстук и с ответной улыбкой вопрошающе посмотрел на вошедшего «капитана».

— Нет, нет, слушаю вас, товарищ?

А может быть, я вас всё-таки отвлекаю в обеденный перерыв?

— Нет, нет, пожалуйте ко мне, — указал Шапкин на стул у стола.

— Нет? Ну, хорошо, — уселся Оетап. — Так это у вас можно застраховать недвижимость?

— У нас, у нас, — поспешил заверить Николай Авдеевич и уточнил: — В частности у меня. И не только недвижимость, но и вашу драгоценную жизнь, товарищ.

— Да она действительно драгоценная, смею вас заверить, — кивнул своей капитанской головой Бендер. — Но о жизни моей драгоценной после. Начнем с дома, товарищ…

— Шапкин, страховый агент Шапкин Николай Авдеевич.

— Так вот, Николай Авдеевич, мы люди морские… — кивнул он на уже стоящего в дверях комнаты Балаганова. — Всё, знаете в плаваньи, да в плаваньи, а дом… Вот недавно случай был, чуть не сгорел было от искр, когда на мангале, знаете, хозяйка обед готовила….

— Понимаю, понимаю, вот для этого и существует наше страховое общество, товарищи. До революции были страховые компании частные… «Россия», «Саламандра», так они, знаете, не могли гарантировать убытки, частные, одним словом… А мы организация… государство гарантирует, если, значит, что…

— Вот нам и надо, чтобы ваш страховый полис нам гарантировал. Приглашаем вас проехать к нам и застраховать наш дом, товарищ Шапкин. Прошу вас, — встал великолепный Бендер.

— Ах, как кстати вы пожаловали, товарищи, как кстати…

Не будем описывать, как компаньоны повезли страхагента Шапкина к себе, как демонстрировали свой дом, свои удобства, а когда старательный Адам Казимирович отвез Николая Авдеевича к месту его службы, то великий предприниматель, глава компаньонов Остап Бендер держал в руках документ — страховый полис, гарантировавший владельцу в случае утраты его дома выплату страховки в размере тридцати тысяч рублей.

— Заплатили семь, получим тридцать, командор! — восхищался Балаганов.

— Золотое время, Шура. Всё дорожает, а когда все-таки затеят строительство, то и выплата последует, детушки, — похаживал как обычно Остап. — Зри в корень, камрадики, говаривал Козьма Прутков.

— Ох, Остап Ибрагимович, ох, голова! — восторгался Адам Казимирович.

— Бриан тоже голова, но ближе к делу. Теперь нас ничто, не задерживает в Мариуполе и мы можем вернуться в Крым и продолжить наш поиск сокровищ великолепной графини Воронцовой-Дашковой.

Остап сказал «ничто не задерживает», нет, великий предприниматель ошибся. Если катер и дом компаньоны обезопасили от посягательств, то даже великий предусмотрительный психоаналитик Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бендер-бей, не смог предвидеть то, что произошло.

Всё началось с дружбы Елены Викторовны Ступи-ной, бывшей квартиросдатчицы Остапа, и Миры Власовны, бывшей первой жены Мурмураки. Подружились они еще раньше, до этого всего. Когда Миру с убийственным скандалом выставил из своей квартиры её второй муж Фуртунатов, а от великовозрастной дочки капитана Ступина стремительно сбежал Бендер. И вот эти женщины время от времени встречались и изливали друг дружке душу о неустроенности их женской безрадостной доли.

На квартире Елены Викторовны проживал после Бендера новый квартирант. Это был человек средних лет, высокий, видный. Одевался интеллигентно и, как потом хозяйка узнала, являлся сотрудником городской прокуратуры. Звали его Валентином Даниловичем, а фамилию он имел — Кнопов. Он закончил юридический факультет и был направлен работать в мариупольскую горпрокуратуру. Но так как жить в общежитии ему не понравилось, то он и поселился у Ступиных. Подружился с капитаном-хозяином, который нашел в нем внимательного слушателя своих рассказов из времен морской войны за светлое будущее и настоящее. А когда Елена Викторовна начала подъезжать к нему со своими женскими ухаживаниями, стараясь завоевать его симпатию, то он ей строго сказал:

— Вы это, Елена Викторовна, оставьте. У меня есть невеста, которая заканчивает последний курс факультета, и вы можете считать, что я холостяк временный.

— Ну как вы могли подумать, — зарделась Ступина, — что я посягаю на вашу свободу, как выразился один мой знакомый. — Что вы, что вы… — и махнув полами своего непревзойденного халата, уплыла в свою комнату.

Вечером она встретилась с Мирой Власовной и они начали сетовать на свою женскую неустроенность, и в разговоре Мира Власовна сказала:

— А ты знаешь, Елена… Проходила сегодня я мимо «Торгсина» и случайно встретила бывшего своего. Пошла за ним, так, незаметно. Смотрю, он в этот «Торгсин» пошел. Я остановилась у витрины, где на показ товары для иностранцев. Вижу сквозь витрину, как мой бывший выкладывает на прилавок пачки каких-то денег.

— Да ты что?! — всплеснула руками Елена Ступина. — Откуда они у него, эти самые пачки? — остановилась и округленными глазами смотрела она на подругу.

— Вот и я подумала, откуда? Что же я… Как тебе известно организовал мерзавец рыбартель с катером, с домом, с коптильней, возит рыбу в Сталино, вот и гребет теперь деньги.

— Да, но причем здесь «Торгсин»? Разве там наши деньги принимают? Товары ведь для иностранцев за валюту?

— Вот и я подумала, за что это он нашими деньгами?

— Постой, постой, постой, — задумалась Елена Викторовна. — Ведь он водит компанию с моим бывшим квартирантом? С Остапом Ибрагимовичем… Значит, у них что-то общее по деньгам.

— Знаешь, я недавно видела твоего бывшего квартиранта, который командовал клубом «Два якоря».

— Где, когда? — встрепенулась Елена.

— Он ехал по улице на иностранном автомобиле.

— Что ты говоришь? Он здесь, в городе? Я знала, что он куда-то уехал.

— Нет-нет, сама видела, ехал на таком шикарном авто со своими дружками, наверное.

Женщины еще долго судачили, обсуждали узнанное и увиденное. А вечером, подавая чай своему жильцу Копову, великовозрастная дочь капитана Ступина рассказала всё то, что узнала от Миры Власовны.

Выслушав её, Валентин Данилович сказал:

— Что ездит наш гражданин на иностранном автомобиле, то здесь нет ничего противозаконного. А вот, насчет пачек денег, которые ваш знакомый притащил в «Торгсин», то это интересно… «Торгсин» ведь создан для торговли с иностранцами на валюту. За золото, серебро и драгоценные камня там могут покупать товары и наши граждане. Но чтобы за наши деньги… Любопытно, весьма интересный факт. Надо разобраться с этим…

— Вот и разберитесь, Валентин Данилович, — колыхнула полами своего халата мстительная Ступина.

Компаньоны занимались сборами в дорогу. Остап Бендер сидел за столом и составлял план действий после приезда в Ялту.

— Мурмураки арестовали! — закричал Кутейников, вбежав в комнату.

— За налоги? — обернулся к нему Бендер. — Или за убийство жены-железнодорожницы на почве ревности?

— Пришли милиционеры и арестовали! — со слезой в голосе повторил бывший боцман-тренер клуба «Два якоря». — Из его квартиры увели!

— Что вы орете, как утопающий не умеющий плавать? — осадил его Бендер. — Вы что, были при аресте?

— Нет, железнодорожница прибежала и сообщила.

— Что она вам рассказала? Вот невезучий заврыбой! Что она сообщила, рассказывайте, боцман, не тяните.

— Пришли с ордером на обыск, обшарили всё, нашли пачки денег…

— Ого! Пачки?! — воскликнул Балаганов.

Козлевич промолчал, только качнул головой.

— Нет, не те пачки, которые вы имеете ввиду, а наши, — опустился на табурет Исидор.

— Какие это наши, боцман? — спросил Бендер, подняв брови.

— А те, которые вы нам оставили, разные такие, ну, со «Святителя» поднятые, капитан. Вы нам разрешили…

— Верно, разрешил и что же? — удивленно смотрел на Исидора Остап.

— А мы их начали понемногу продавать коллекционерам, по гривеннику, значит. А когда Сан Саныч узнал, что в «Торгсине» есть витрина нумизмата, то начал носить и туда…

— Что это еще за нумизмат такой? — поинтересовался рыжий Шура.

— Наука о монетах и медалях. Не перебивайте боцмана, товарищ Балаганов, — строго бросил ему Остап. И спросил сам: — Но насколько я знаю, бумажными деньгами в «Торгсине» не могли интересоваться, Исидор.

— А вот и заинтересовались, покупали, а зачем, мне не ведомо.

— Ну и что дальше?

— Обыскали, забрали эти самые деньги со «Святителя», посадили Сан Саныча на пролетку и увезли. Вот и всё, что рассказала мне его железнодорожница.

— Да, непонятно, друзья, с чего бы это, — задумался Остап. — Криминала я здесь не вижу, — встал и заходил по комнате. — Денег этих у нас мешки… Ну и что? — обвел он взором сидящих. — Хотят власти конфисковать? Пожалуйста, не возражаю. Не велика утрата. И всё же… — задумался он. — В чем причина? Отъезд отменяется до выяснения причины, — сказал он.

Причина выяснилась на следующий день, когда к ним пожаловали, наверное, всё те же два милиционера и вежливо, но настоятельно пригласили всех троих к следователю горпрокуратуры Кнопову.

В прокуратуре у кабинета следователя Кнопова сидели на стульях уже вызванные Исидор Кутейников, Федор Прихода. Из-за двери кабинета следователя доносился крик Мурмураки;

— У меня патент! Я исправно плачу налоги нашей артели, можете проверить! Причем здесь негодные деньги?! Я же вам рассказывал..

— Действительно, причем? — посматривал на своих подельщиков по поднятию со дна моря банковские мешки отживших во времени денег.

Вышел строгий сотрудник из дверей другого кабинета, подошел к двери, откуда слышался голос Мурмураки и следователя. Он открыл дверь и назидательно сказал:

— Я же тебе говорил, Кнопов, в коридоре всё слышно, как ты ведешь допрос. Сидят приглашенные и всё на ус мотают.

Из кабинета вышел Кнопов вместе с Мурмураки и сказал:

— Вызванные по повестке, пройдите в тот конец коридора, — вызывать я буду по фамилиям. Вы можете пока идти, — сказал он Сан Санычу.

— Так в чем дело, товарищ следователь? — придвинулся к Копову смело Бендер. — В чем причина?

— Заходите ко мне и узнаете в чем причина, — пригласил он Остапа в кабинет. И когда закрывал дверь, то еще сказал оставшимся: — А вы побудьте там, как я указал вам, — махнул он рукой в конец коридора.

Друзья Мурмураки окружили его и вместе с ним отошли от дверей, за которыми скрылся их капитан и следователь.

Пока Сан Саныч сбивчиво от возбуждения рассказывал о допросе, в кабинете начались вопросы Кнопова к Бендеру.

Остап с интересом смотрел на следователя и подумывал: «Живет, наверное, и он с ней», — так как Кутейников успел шепнуть ему, что следователь квартирант Ленки. — Так вот откуда принес ветер эту всю кутерьму.

А следователь начал с вопроса:

— У нас есть сведения, что вы, руководя подъемом банковских мешков с дореволюционными деньгами, с затонувшего в войну катера «Святитель», подняли и утаили наряду с ними и монеты золотой чеканки. Вот вам и причина, почему я вызвал вас и ваших членов клуба «Два якоря», гражданин Бендер.

— Извините, товарищ следователь, не гражданин, а тоже товарищ. Я здесь не как подследственный, а только как разъяснитель интересующего вас вопроса, В крайнем случае, как свидетель.

— Ну, знаете, мне лучше знать как вас называть, гражданином или товарищем. Отвечайте на вопрос, было ли золото царской или другой чеканки?

— Разумеется нет. Чушь. Довожу до вашего сведения, что я являюсь председателем общества археологов, и если что находим подобное, то всё регистрируется и оприходывается. Что же касается «Святителя», то смею вас заверить, что до нашего экспедиционного подъема там уже побывали другие. И оставили нам только мешки с отжившими бумажками.

— И где эти мешки отживших бумажек, как вы говорите?

— В сарае, который мы используем под склад для археологических находок.

— А почему вы эти мешки не сдали государству? — продолжал записывать сам вопросы и ответы вызванного следователь.

— Они не представляют никакой ценности, зачем же они государству. Да, я как-то спросил банковского служащего о находке, так он рассмеялся мне в ответ, товарищ следователь.

— Ну, согласен, не представляют ценности…

— И даже интереса, как я понимаю. Так как когда добили царскую гидру, таких бумажек в наследство нам достались вагоны.

— И всё же, товарищ Бендер…

«Ага, товарищ, подействовало, значит», — мысленно отметил Остап. — «Значит, тот в моем лице не видит нарушителя Уголовного кодекса».

— И всё же, товарищ Бендер, — повторил Кнопов, — ведь могли же там быть золотые монеты и другие банковские ценности?

— Могли, — утвердительно произнес Бендер. — И на это наш поиск рассчитывал, но… к сожалению… — развел руки Остап.

— Хорошо, будем разбираться дальше, товарищ Бендер. А пока вот подпишите здесь, — протянул следователь протокол допроса.

Бендер пробежал глазами чернильный текст и подписал в правильности вопросов и своих ответов.

— А теперь вот здесь… — протянул бумагу Кнопов.

Остап, искушенный уже в делах следственных, прочел и как ужаленный вскочил с возгласом:

— О невыезде?! Да вы что, товарищ Кнопов?!

— Да, пока так, товарищ Бендер, — спокойно пояснил тот. — Следствие будет продолжено и до тех пор…

— Мне надо срочно в Крым! Там ведутся раскопки древности!

— В интересах следствия…

— Я буду жаловаться! Я подам в суд! Я председатель археологов! Меня знают в Москве, в Киеве! По какому праву вы срываете нашу экспедицию?! У нас государственное задание! — несло великого предводителя собственной археологии в запальчивости.

— Я не могу подписать! Я должен ехать! Сейчас же иду жаловаться! — волновался не на шутку у стола следователя Бендер.

— Можете жаловаться, можете жаловаться, но подписку о не выезде придется всё же дать. Иначе…

Остап знал, что такое это «иначе», — «Нет, лучше не спорить с органами, Остап» — сказал он сам себе, и замолчал.

— Подписываю, но буду жаловаться… — деревянным голосом пробубнил он.

— Так-то лучше, товарищ Бендер, — взял бумажку Кнопов. — А сейчас можете быть свободны. Сегодня вопросов больше не имею.

— И я вопросов пока не имею, — сердито обронил Остап, выходя из кабинета.

Бендер не ушел из прокуратуры, а терпеливо ждал окончания опросов-допросов членов своей команды. Кнопов вызывал их по очереди и каждого допытывал: «Поднимали ли с катера золото или другие ценности, кроме бумажных денег?». Таких вопросов Остап не боялся, так как чего не было, того никак нельзя было подтвердить, выдумать, что находили ценности.

Жаловаться Остап никуда не пошел, решил, что это бесполезно, поскольку следственные органы начали раскапывать это дело, то будут и дальше копать, пока его не закроют. А когда закроют? Если дело касается бумажек, то скоро, а если нет? Куча вопросов возникло в голове великого искателя миллионов, но ясного ответа на них не было.

Не было ответов на вопросы и у следователя Кнопова.

Валентина Даниловича не покидала мечта раскрыть крупное преступление. И хотя, находясь на службе уже около года, и уже имел благодарности от начальства, всё же его заветной мечтой оставалось такое, от чего его коллеги просто ахнули бы.

Шло время, а преступления порядочного всё не было. Кнопов исправно вел мелкие следственные дела, писал отчеты о выполнении их, писал регулярно письма своей невесте в Харьков, которая там училась в том же университете, который оканчивал он, много читал, повышая свой культурный и политический уровень.

И когда его квартирная хозяйка сообщила ему о пачках каких-то денег, которые принес в «Торгсин» бывший муж её подруги, то он так заинтересовался этим делом, что сразу же начал активно действовать. Но после опроса-допроса всех членов морского клуба «Два якоря», которые участвовали в поднятии денежных мешков с затонувшего катера «Святитель», обещающих желаемых результатов он так и не получил. Все твердили в один голос, что кроме мешков с бумажками, они ничего не поднимали со дна.

«Неужели беляки такие дураки, что вывозили бумажки, а золото и валюту оставили? — мучил его вопрос.

— «Не может быть такого. Если не экспедиция клуба, так значит кто-то еще до них, как сказал их капитан. Но кто это до них?» — мучил вопрос Кнопова. — «Надо искать, искать товарищ… А пока возьму от каждого подписку о не выезде».

Это решение о подписке быть в городе и вывело из равновесия великого комбинатора-предпринимателя Остапа Бендера.

— Был горным орлом, вольной птицей и на тебе! — ходил взад-вперед по комнате между, сидящими с виноватым видом Мурмураки и Кутейниковым, и своими компаньонами, поглядывающими на виновников с нескрываемым осуждением. — Теперь не могу выехать из Мариуполя по срочному делу!

— Не переживайте, Остап Ибрагимович, всё обойдется. Ведь криминала здесь нет, — успокаивал своего директора Козлевич.

— Это же надо попереться с пачками наших денег в «Торгсин»! — продолжал возмущаться Бендер. — Слушайте, вы, заврыбой, вы хоть понимаете свою глупость или нет? — смотрел испепеляющим взглядом на главного виновника происшедшего.

— Я спросил, мне сказали, иностранцы для коллекции могут купить… — промямлил Сан Саныч. — Ну и принес…

— Ну так разных по нескольку купюр! Допускаю. Но не пачками же! — обуреваемый злостью повысил голос бывший капитан клуба «Два якоря».

— Да, вот тут я… целые мешки их у нас, подумал…

— Ах, вы еще и подумали, великовозрастной юноша. Похвально… — Бендер остановился напротив него и укоризненно промолвил: — Двоеженец, вы, Сан Саныч, по фамилии Мурмур. И только. Так что будем делать, команда? — обвел Остап взглядом сидящих членов подводной экспедиции.

Но все молчали. Не знали что делать. Зато следователь Кнопов знал, и пришел он к этому этой же ночью.

Он проснулся, а затем долгое время не мог уснуть. Обычно он спал, как убитый, намаявшись за удлиненный день на службе, а тут на тебе. Проснулся и не может уснуть снова. Лежит и смотрит в темноту открытыми глазами, прислушивается к разным ночным шорохам, «А где-то сейчас творится или затевается преступное, вот бы знать, а? — подумал Кнопов, закрывая глаза и в тот де миг открывая их. — Ведь весь недостаток в нашей работе это отсутствие предвидения преступления. Отсутствия знаний, что затевает и как тот или иной преступный элемент. А когда преступление совершено… Не легко его раскрыть и привлечь к ответственности виновных. Но разве все преступления удается раскрыть? — повернулся на бок Валентин Данилович. — Взять хотя бы случай с подводными мешками денег. Уголовной ответственности здесь нет. А вот если было золото, или другие ценности… — закрыл глаза он, но сон не приходил. — А как установишь, как докажешь, что они были? — Разве понаблюдать за ними? Какие у них средства, расходы? Но это сложно, тем более после моего допроса каждого. Они эти подводники теперь начеку… У главы их дом, машина… но всё это приобретено до этой самой подводной экспедиции. Общество археологов… — лезли в голову следователя разные мысли и рассуждения. — «Нет, здесь нет зацепки. Выходит, что в основе этого дела стоит гамлетовский вопрос: «было золото на катере или не было?». Э-э, вот с чего ты должен начать продолжение этого следствия! Вот с чего… А как установить? Как установить… — засыпая уже мысленно мямлил Кнопов.

За окном предутренний ветер зашелестел листвой акаций. Где-то сердито заржала лошадь. В порту гуднул пароход и в соседнем дворе залаяла собака.

А утром на службе все планы ведения следствия по делу денежных мешков клуба «Два якоря» Кнопову пришлось отложить. Он был направлен в помощь оперативникам по поимке особо опасных преступников. Был ранен и какое-то время находился на лечении.

Этого всего Остап не знал. И был в недоумении, как и его команда, почему это никого из них больше не вызывают, не допрашивают, в то время как подписка о невыезде каждого оставалась всё еще не отмененной.

Бендер не находил себе места от всего этого. В голове сидело крымское дело. Намечались разные планы к осуществлению поиска сокровищ графини. А ему и его компаньонам приходилось быть привязанным к Мариуполю. И ждать когда закончится это непредвиденное следствие.

Прождав несколько дней вызова в прокуратуру, Бендер не выдержал и отправился, туда сам. Ему сказали, что следователь Кнопов в командировке и поскольку дело не закрыто, то отменить невыезд может только он.

— Придется подождать, товарищ, — строго сказал ему заместитель городского прокурора, к которому обратился Остап.

— Но у меня неотложные дела, государственное задание по археологическим раскопкам, — повысил голос возмущенный великий предприниматель.

— Ничего им не станется, вашим раскопкам, — отрубил представитель власти. И назидательно: — Если вы подождете несколько дней своего следователя.

Рассерженный Остап вернулся к своим компаньонам. Устроив летучее совещание, выразил кучу своего негодования. Особенно в адрес Сан Саныча Мурмураки, который сейчас не присутствовал, а был занят рыбными делами и, конечно же, своей новой дамой сердца железнодорожницей.

— А может, командор, плюнем на это предписание не выезжать, да и махнем в Крым? — предложил Балаганов.

— Нет-нет, Шура Шмидт, этого делать нельзя. С органами шутить опасно. Вызовут кого-нибудь из нас, а его и нет. А-а, скажут, смылись, значит, действительно виноваты, — пояснил своему названному братцу Бендер.

— Да, Остап Ибрагимович, верно рассуждаете, так следователь и скажет, если не скажет, то подумает, — подтвердил Козлевич. Он сидел на тахте и держал Звонка на коленях, поглаживая его между ушками. — Было у меня такое в молодости… — вздохнул он.

— Ну, этот Савва… — начал было Бендер, стоя у окна. — О, легкий на помин, собственной персоной и боцман с ним!

В комнату не вошли, а почти вбежали, бывшие подчиненные капитана клуба «Два якоря».

— Вы только послушайте, дорогой капитан, что мне рассказала моя Анфиса. И вы друзья-товарищи, — учащенно дыша, начал вместо приветствия Мурмураки.

— Не иначе, она ждет от Сан Саныча ребенка, — с ухмылкой взглянул на компаньонов Бендер.

— Да нет же, капитан, не в моем возрасте уже, тут другое, вот послушайте…

— А почему не может быть от вас дитяти, Сан Саныч? — не спешил услышать что-то другое из уст виновника всех их подследственных неприятностей. — Один мой знакомый биндюжник так сотворил не одного, а сразу двойню в семдесят своих лет. Так почему этого не может быть от нашего молодцеватого еще Мурмураки?

— Нет, правда, капитан, вы были, оказывается правы, когда думали… — переступил с ноги на ногу Кутейников.

— Когда я хорошо думаю, я всегда прав. Вот и сейчас, думаю, что и от нашего великовозрастного юноши могут дети быть, — не унимался сын турецкоподданного, с присущей ему янычарской мстительностью понасмехаться над бывшим заврыбой. И он бы продолжал подначивать Мурмураки и дальше, если бы Кутейников не повторил вновь:

— Были правы, когда думали, что на катере есть золото. Бендер резко обернулся к нему и, округлив от удивления глаза, промолвил:

— Золото?

— Да, капитан, я знаю, что я подвел нас всех, что вы в обиде на меня, но послушайте, — сложил просительно руки на груди Мурмураки. — На катере было золото!.. — выпалил затем он.

— На катере золото? — ел глазами его Бендер. — Что же вы мне голову морочите полчаса о каких-то детях, а главное не рассказываете, Сан Саныч! — возмутился теряя терпение Бендер.

— До революций отец Анфисы служил швейцаром в банке откуда и мешки с деньгами наши, — начал Мурмураки.

Затаив дыхание все смотрели на него. Даже Звонок привстал на коленях непревзойденного автомеханика.

— Когда белые отступали, то действительно всё банковское и погрузили на «Святитель». Руководил всем этим, как рассказывал отец Анфисы, управделами банка и главный кассир банка. Ну, конечно, им помогали и другие доверенные служащие банка. И вот когда в городе уже шел бой и беляки отступали, то её отец прослышал от кого-то, что перед самым отплытием катера, вдруг обнаружилась пропажа нескольких чемоданов с наиболее ценным банковским грузом. Но пускаться в розыск за ними, было уже поздно. Надо было бежать. И когда в городе стало голодно, то моя Анфиса пошла в домработницы в дом одного из бывших не то кассиров, не то бухгалтеров этого банка. А когда она узнала по какому вопросу меня вызывали и что спрашивали, то она мне всё это и рассказала. И главное, что она сказала, в том самом доме, где она служила до поступления на курсы железнодорожных проводниц, она видела мешок-половик с таким же штампом, как и на наших мешках, капитан, друзья! Вот, что я и хотел вам сообщить. А вы мне всё о ребенке, — засмеялся Сан Саныч голосом реабилитированного в глазах своих друзей. И добавил: — А что, если получилось бы у нас с Анфисой, то я был бы очень благодарен Богу.

— Вот именно, надо надеяться и благодарить Всевышнего, — вставил особенно бдительный по церковным делам рыжий Шура.

В комнате наступила тишина, все смотрели на глубоко замыслившегося своего старшего, который стоял у окна и молча смотрел на Мурмураки. Затем Остап сказал; переведя свой взор на Балаганова:

— Что вы теперь скажете, бывший сын лейтенанта Шмидта? Вот вам подтверждение, что искали мы таки ценности правильно, но нас кто-то опередил еще на берегу, перед уходом «Святителя» в море. Вот почему и вопросы такие к нам у следователя. Что, мол банкиры не дураки, чтобы вывозить бумагу, а металл, за который люди гибнут, как поется в опере, оставлять гегемону класса рабочих и крестьян. Вы знаете, я начинаю уважать нашего следователя Валентина Даниловича после этого. Ведь правильно он всё вычислил, логично изволил к этому прийти, умница.

Да, умница. Но Кнопов просто предположил, что должно всё же быть золото на катере. А когда пришла к нему бессонная ночь, то он и решил убедиться в этом. Но уже не показаниями вызванных членов подводной экспедиции клуба «Два якоря», а другими путями… Но попав в переделку, а после в больницу, он смог приступить к этим «другим путям» только после выздоровления и выхода на свою следственную службу.

Зато великий предприниматель-искатель сокровищ, узнав от Сан Саныча неожиданные сведения, сразу же развил бурную деятельность.

Мурмураки свел его со своей дамой-невестой, когда та вернулась из рейса Мариуполь-Ясиноватая и обратно.

Вечером они сидели за чаем и Анфиса Юрьевна, пышная брюнетка, лет под пятьдесят, с лицом румяным и добродушным, что не свойственно обычно строгим проводницам, подробно рассказывала то, что она знала. Остап уточнял кое-какие детали. И искренне посочувствовал, когда узнал, что отец её недавно скончался от ран, полученных в гражданскую войну, сражаясь за правое дело.

— Чтобы узнать еще что-нибудь о пропавшем золоте с катера, если такое действительно было, надо начать с дома, где я служила домработницей до службы на железной дороге, — подсказала она.

— Дельный совет, Сан Саныч, а? — взглянул одобрительно на породителя золотого вопроса Остап. — Ваша избранница не только пленит нас своей внешностью, но и умом, — со своей умелой улыбкой взирал он на женщину. — Теперь, Анфиса Юрьевна, прошу вас сообщить адрес дома, где вы служили и всё, что вы знаете о хозяевах этого дома… Для разведки боем, надо какой-то предлог для визита продумать.

— Что тут думать, капитан Бендер, — засмеялась Анфиса Юрьевна. — Как я знаю вы холостой, моя бывшая хозяйка вдова, вот и пойдем к ней в гости свататься. А, Саня?

— Почему бы и нет, капитан? — расплылся в улыбке заврыбой. — Женитесь, не женитесь, а всё сами там увидите…

— Да, половиков из тех банковских мешков в кладовке стопа была, так что… — И строго взглянула на своего сердцееда: — А что это твое: Савва: «женитесь-не женитесь», как и у нас с тобой, ты имеешь ввиду?

— Ну что ты, Анфисочка! — воспылал к ней Мурмураки. — Я имел ввиду, понравится она моему капитану или нет, Анфисочка.

— Да, я так и понял, Сан Саныча, Анфиса Юрьевна, так что вперед, в бой!

— Ну если так, в бой, товарищи пассажиры! — рассмеялась женщина.

Вся квартира пестрела календарями.

В каждой комнате их было по нескольку: — настольные, стенные, перекидные и даже один календарь был в виде домино.

В квартире всё шумело. Водопровод сипел, урчал и сердито вдруг дребезжал своими трубами. Канализационные сливы похрапывали, булькали, вздыхали. В домашнем туалете постоянно извергался водопад из бачка, как будто им постоянно кто-то пользовался. Водогрейный котелок, когда под ним горели дрова, поминутно потрескивал, угрожающе гудел, то вдруг жалобно пел, то затихал совсем, а потом с ревом извергал в тягу языки пламени. А когда всё, что было весьма редко, внезапно выключалось, то и тогда в доме чудился шум дождя от частой капели из закрытых кранов, страдающих недержанием.

Двери квартиры запирались на четыре хитроумных замка и массивный засов. Тут же, на стене, висела увесистая связка ключей: — от сарая с углем и дровами, собачьей будки, ворот, почтового ящика, чердака и птичника с множеством клетушек для кур, уток, гусей и даже индюшек.

Рядом с этот связкой ключей висела другая — поскуднее. В ней были ключи от подвала, куда вела лестница из коридора дома. В прохладной подвальной части этой цитадели было много полок, на которых покоился запас различных съестных продуктов.

Были здесь и копчености, и балыки, и консервы, и баночки с вареньями и джемами разными. Величаво стояли и кули с мукой, крупой и крахмалом.

А если бы вдруг особняк этот был обложен осадой неприятеля на год, то и тогда бы в этом доме не голодали.

Так же как и всегда к столу подавались бы соления всех разновидностей, окорока, колбасы, нашпигованная пряностями птица, шпиг, толщиной в лопату, яйца, блины с вареньем сыром, мясом. И, конечно, крепкий чай с лимоном. А если хозяевам и их гостям пожелалось бы разогреть кровь чем-нибудь покрепче, было вдосталь и этого, начиная от вин сухих и кончая коньяками высоких марок.

И вот три года назад, она пришла в этот дом молодой хозяйкой. Со счастливым трепетом переступила порог этого дома-крепости, уверенная, что нашла свое счастье, свою звезду, свершение всех своих мечтаний после жизни впроголодь, после бед и лишений, оставшись после смерти родителей одной-одинешенькой на всем белом свете. Да, так ей казалось тогда. Но когда пожила год и больше, то всё её благополучие оказалось для неё тягостным. Первый раз она это почувствовала особенно отчетливо в этом году. За окном была весна, светило солнце, пели птицы, мимо её дома шли и шли люди, занятые своими дневными заботами. А она? Она двадцативосьмилетняя, бросившаяся так легкомысленно на богатство этого дома, вышла замуж за пожилого вдовца.

Как во сне, в угаре прошла свадьба. Богатые подарки жениха, скупые поздравления осуждающих её подруг, и первая противная брачная ночь. А после скучные, до одурения, однообразные будни супружеской жизни.

И хотя Ибрагим Мамбетович относился к ней безупречно нежно, ласково и внимательно, не позволял ей выполнять тяжелую домашнюю работу, лелеял, как цветок, она постепенно начала скучать, тяготиться окружающей её обстановкой, удивительным покоем, достатком и своей бесцельной жизнью.

Иногда кино, изредка посещение совсем неинтересных сослуживцев Ибрагима Мамбетовича из банка, застольный прием этих банковцев и сон. Сон, в котором Зоя, так звали молодую хозяйку этого дома, всё больше и больше находила утешение и успокоение своей жизни.

Ибрагим Мамбетович Аваров, похоронивший свою третью жену, воспылал страстным желанием к молодым. Много сватья предлагала ему кандидатур, но был уж больно требователен и притязателен к подбору последней подруги жизни.

Наконец, выбор пал на бедствующую работницу Зою. Ничего что намного моложе его, но ведь и он еще бодрый, с небольшой всего лысиной и с не всеми искусственными зубами. Зою он обожал так, что глаз с неё не сводил. Не отпускал из дома одну ни на шаг. Когда он уходил на службу, молодая жена должна была быть дома и заниматься только своим туалетом и преданно ждать своего мужа. А всю домашнюю работу и хозяйство вела вначале Анфиса Юрьевна, а когда она ушла в проводницы, то её заменила старушка, приходившая утром и уходившая вечером.

Тянулись дни за днями, приплюсовывались к неделям, месяцам и так прошло три года, три года серой и безрадостной жизни.

И наконец свобода! Обретенная после смерти старого Ибрагима. Умер он внезапно от сердечного приступа, оставив молодой хозяйке всё свое достояние, наполненное годами.

Но это почему-то не радовало, а скорее пугало. Что делать после смерти мужа и сама не знала. По-прежнему старушка убирала в доме, готовила обед, хозяйничала, а на ночь уходила к своей семье.

И Зоя оставалась совсем одна, ночью в огромном доме и дрожала, закрываясь на все замки, и даже в своей спальне.

«Пойти работать. Надо пойти работать, — думала она. — Купить комнатушку, а это всё распродать, на курорт поехать. А потом? Что потом? — лихорадочно думала она, закутавшись ночью с головой в одеяло. Одна я, одна, вот в этом и всё… Ни родных, ни друзей, одни проходимцы кругом. То ухаживать пытаются, особенно из числа сослуживцев Аварова. То дом предлагают продать им, то квартирантов уговаривают пустить, то еще что-нибудь. И всё с выгодой для себя» — рассуждала она. — И как говорил покойный: «сейчас верить никому нельзя, Зоя».

Шло время, а она всё не принимала определенного решения. И вот однажды…

День клонился к вечеру. За окнами дома люди возвращались с работы. Слышались свистки буксиров в порту. Деревья еле заметно покачивали ветвями с уже опавшей листвой. По улице с цокотом лошадиных копыт проносились пролетки и экипажи. Зоя стояла у окна и тоскливо смотрела на мир за стенами её цитадели.

— Доченька, гости к тебе, — открыла дверь старая хозяйка-экономка, впуская Анфису Юрьевну, Остапа Бендера и Сан Саныча.

Великий предприниматель выглядел великолепно, в своей капитанской униформе. Гладко выбритый, стройный и молодцеватый он походил на киногероя фильма, который Зоя как-то видела.

— Зоенька, хозяюшка моя! — закрутила бывшая домработница молодую вдову. — Это друг моего Савушки капитан Бендер.

— Зоя, — кратко представилась хозяйка.

— Зося? — переспросил Остап, рассматривая женщину.

— Зоя, — повторила женщина зардевшись, поняв переспрашивание капитана, как не понравившееся ему её имя.

Но нет. Бендер переспросил её по другой причине. Чем-то она уж больно походила на его возлюбленную Зосю Синицкую в Черноморске. «И рост, и глаза, и волосы, да и голос её будто девичий напоминает ту Зосю» — отметил мысленно он не отводя взор от хозяйки.

— Здравствуйте, — галантно поклонился Остап.

— Здравствуйте, — произнесла и молодая женщина, не в силах оторвать своего взора от неотразимого капитана.

— Здравия вам, — поприветствовал и Мурмураки.

— Проходите, садитесь, пожалуйста, — засуетилась вдруг Зоя. — Я сейчас, на минутку… — бросилась она в соседнюю комнату.

Наскоро приведя себя в порядок она переоделась и появилась перед гостями уже в более привлекательном виде.

— Серафима Карповна, — позвала она свою экономку. — У нас гости, накройте, пожалуйста, как следует стол.

Разговор с хозяйкой о всякой всячине вела Анфиса Юрьевна. Мужчины молчали, иногда вставляли одно или два слова. А когда сели за богато накрытый стол и выпили по рюмке коньяка, то разговор пошел более оживленно. После выпитого, Остап захватил инициативу в свои умелые способности и шутками начал веселить присутсвующих. И даже Серафиму Карповну, которая прислуживала им.

Банкет в цитадели затянулся почти до полуночи. Если еще не узаконенная чета Мурмураки была довольна приемом, Бендер — смотринами, то хозяйка была просто счастлива, весела и, конечно, очарована капитаном так, как никогда еще в своей жизни не чувствовала такого сильного влечения к мужчине.

Дома ожидавшим его компаньонам он сказал:

— Если она не будет меня ревновать и посягать на мои вольные полеты, то я женюсь.

— Вы это серьезно, командор? — привскочил Балаганов.

— Остап Ибрагимович! — привстал с тахты и Козлевич, но так свое мнение он и не высказал. А только повторил еще раз:

— Остап Ибрагимович…

— Командор, и вы видели мешки-половики с банковским штампом?

— Не успел, Шура. Мне не пришлось погулять по дому невесты.

— Невесты… Ой, командор… — жалобным голосом протянул рыжий Шура.

Козлевич молчал, покачивал головой, обуреваемой жалостью к своему техническому директору.

Звонок, лежа на своем коврике, дремал, но время от времени поднимал головку и смотрел на Бендера, казалось, слезливыми глазами.

— Да, детушки, жизнь свое берет, — вздохнул Остап, готовясь ко сну. — Что же касается той наводки, о которой нам сообщила дама сердца заврыбой, то действительно, дом — полная чаша. Богатый дом… — зевнул он, смеживая веки.

После выздоровления следователь Кнопов вернулся на службу. Он решил приступить к сбору фактов, подтверждающих его предположение. Но одно дело принять такое решение по своему усмотрению, по личной инициативе, другое — действовать по заданию, официально. В прокуратуре его ждали другие дела, времени по делу ценностей на катере «Святитель» было в обрез, возможностей получить одобрение начальства и того меньше. «При таком положении, — думал он, — один в поле не воин».

Но вопрос о золоте на «Святителе» не уходил из его головы. И первые дни возвращения на службу, Кнопов был сам не свой. Спал беспокойно, а когда забывался тревожным сном, то снились одни уголовные кошмары, вопросы к подследственным. Ел плохо, был задумчив и рассеян. В голове сидели и переплетались мысли о своих предположениях и еще о многих не ясных вещах, связанных с таинственным грузом эвакуированным на катере «Святитель».

Наконец, Валентин Данилович не выдержал и пошел поделиться своими предположениями со старшим следователем Чекановым.

— Это интересно, Валентин. Кстати, когда ты отсутствовал приходил подследственный Бендер, настаивал разрешить ему выезд из города.

— Пусть подождет окончания затеянного следствия, Леон Макеевич, ничего с ним не станется. А мотивы какие у него?

— Археология, говорит ждет, неотложная…

— Неотложная. Пусть подождет, пока я уточню кое-что. Так разрешаете мне заняться этим делом вплотную?

— Я да. Что скажет прокурор наш, Валентин. Пошли к нему.

Выслушав предположительные доводы Кнопова и поддержку старшего следователя, прокурор дал добро на выяснения судьбы эвакуированного банковского золота из Мариуполя.

В этот же день ушел запрос в Харьков и Москву о банковских ценностях Мариупольского отделения «Русско-азиатского банка».

Из Москвы сообщили, что сведений о ценностях, которыми интересуется прокуратура Мариуполя, не имеется.

Зато Харьков ответил, что по данным спецархивных фондов Всеукраинского археологического комитета, действительно была эвакуация золота из Мариупольского отделения «Русско-азиатского банка» морем в 1919 году, на паровом катере «Святитель». Количество и в каком виде вывозился золотой запас банка ВУАК не располагает.

— Я прав! Прав! — заторжествовал Кнопов получив такое сообщение и стремглав бросился к начальству.

С этого дня Кнопова освободили от текущих следственных дел и он всецело занялся только «золотым вопросом», как его теперь именовал Валентин Данилович.

И когда к нему явился бывший капитан клуба «Два якоря» — возглавлявший подводную экспедицию на «Святитель», с просьбой разрешить ему выезд по неотложным делам, то он решительно отказал, заявив:

— Это невозможно, гражданин Бендер…

— Товарищ Бендер, — поправил его Остап.

— Нет, гражданин Бендер, поскольку дело о грузе на катере «Святителв», получило свое развитие и приняло подтверждающий оборот.

— Какой подтверждающий оборот?! — вскричал великий искатель. — Я чуть не погиб! За отжившие бумажки заработал кессонную болезнь! А вы «подтверждающий оборот»! Я буду жаловаться!

— Это ваше право, гражданин Бендер, — спокойно отчеканил Кнопов.

— Гражданин! Вы что, считаете меня уже не свидетелем, а подследственным, гражданин Кнопов? — возмущался Остап.

— Теперь да. Пока следствие не установит ясность в этом давнишнем деле.

— Вот именно давнишнем, а я опускался на «Святитель» недавно, летом и кроме трухляди и мешков…

— Это я уже слышал, гражданин Бендер. И скажите спасибо, что я не беру вас и вашу команду под стражу.

— Еще чего не хватало! Знаете, я всё же сейчас по выходе от вас, напишу жалобу! — встал и не попрощавшись вышел от Кнопова Бендер.

Следователь поняв, что ничего нового он от команды подводной экспедиции не добьется, начал отыскивать служащих, работавших в банке в то время. И хотя в Мариуполе, как и в других городах существовал и работал банк, но это был совсем другой, государственный с отделениями по назначениям. И там работали другие люди, а старожилов не было. Одни уехали в заграницу, другие возрастные поумирали, а те, кто еще служил в госбанке, были второстепенные лица. Второстепенными тогда и теперь. Вот здесь-то Кнопов и столкнулся с трудностями, о которых он знал, предполагал, но что не найдет ни одного участника эвакуации банковских сокровищ, ни одного кто бы мог что-нибудь рассказать, он никак не думал.

Только один из заместителей управляющего Госбанка сказал:

— Золотой запас каждого банка, товарищ Кнопов, это тайна из тайн. Вот если вы меня спросите сейчас, какой запас денег в нашем банке, я вам не отвечу. Несмотря на то, что вы представитель власти, что ведете следствие по прошлому банковского дела. Нет. Не имею права. И только управляющий на официальный запрос может ответить. Так что, был ли золотой запас отделения «Русско-азиатского банка» эвакуирован или не был, тайна покрытая мраком, — усмехнулся заместитель банковеда. — Надо еще учесть, что в Мариуполе в гражданскую побывали и немцы, и Шкуро, и Май-Маевский, и врангелевцы… А сколько банд разных мастей кружили вокруг города… — вздохнул он.

— Да, установить сложно… — согласился Кнопов. — И всё же есть кто-то, знающий о грузе «Святителя».

— Ищите, и нам будет интересно узнать эту историю, товарищ Кнопов.

И Валентин Данилович продолжал искать. Опросил многих, но всё тщетно. Если кто что-то и рассказывал, то только то, что слышал, были, мол, слухи. А от кого слухи? От кого установить никак не удавалось. Наконец он пришел к выводу, что если никто из бывших служащих банка не находится, то надо переключиться на обслуживающий персонал. Но и таких не находилось, и тут ему повезло. Нашелся из прежних дворник, он же и ночной наружный сторож банка. Звали его Афанасием Самсоновичем. Он согласился порассказать из того периода кое-что. Но когда Кнопов пригласил его в прокуратуру, то старик наотрез отказался.

— Э-э, гражданин хороший, я вам просто расскажу как оно было по-моему, а вы меня в прокуратуру. Нет-нет, я человек без вины какой, и не из свидетелей, так что… если что, то так вот здесь на скамеечке я вам и порасскажу…

Ну, хорошо, хорошо, Афанасий Самсонович, можно и здесь на скамеечке, рассказывайте где хотите.

— Оно было так… В банке имелся автомобиль, значит. Заливали в него бензин, потом и спирт. А когда белая власть забрала всё это, то этот автомобиль и остался так стоять во дворе без топлива. И вот-когда беляки давали дёру, то всё банковское, мешки с деньгами, чемоданы, бумаги разные, погрузили на этот автомобиль. И собрались на нем ехать в Заграничный порт. Так назывался, тогда теперешний грузовой порт. Так народ его Заграничным называл. Уголь, трубы, железо в разные страны отправляли, поэтому так его народ и называл. А тут кинулись, а в автомобиле ни бензина, ни спирта с нуль. А ехать в порт не близко, чтобы там погрузить всё на пароход и уплыть.

Кинулись, а достать ни бензина, ни спирта не могут. Всё для броневиков своих беляки забрали. Поэтому, как сейчас помню, управляющий сел в экипаж и в порт. Что он там делал, что там говорил мне не ведомо. А когда вернулся, то этот самый автомобиль, нагруженный доверху банковским грузом, зацепили двумя конями, да так и покатили его. Но уже не в грузовой порт, а в Рыбачью гавань, что по-нынешнему Шмидтом она называется. Ну всех сотрудников повели туда, охранять значит. Кто с наганом, кто с ружьем, кто с винтовкой, кто без и того, и другого, в том числе приказали идти и мне. Проводить, значит этот автомобиль до парохода. Приехали, благополучно, остановились на пристани. Тут же стоял небольшой пароход такой. С трубой, а из неё дым клубил. Вот это и был «Святитель», гражданин из прокуратуры. И начали всё сгружать, с автомобильной упряжки и носить на этот пароход. Чтобы уплыть поскорее, как мы понимали. Охрану возле парохода выставили. Двоих с винтовками. Ну и я, и швейцар наш, помер недавно, царствие ему небесное, хороший мужик был, тоже начал таскать мешки о деньгами, чемоданы, документы бумажные, на этот «Святитель».

А тут слышим, громкий разговор начался управляющего с капитаном «Святителя». Поняли, управляющий свое, а капитан свое, нельзя, мол, выходит в море, шторм там сильный разыгрался. Дело к вечеру, судно перегружено, мол, надо ждать. Вот и начали ждать. А море играет и играет, и день, и два, и три… Не припомню. А этот пароход банковский так и покачивался у пристани Рыбачьей, ожидая, когда ему дадут добро на выход из устья Кальмиуса. Вот такая история, гражданин Данилович, какую я вам рассказал.

— Ну, хорошо, Афанасий Самсонович, очень интересно вы рассказали. А вот когда вы вместе со швейцаром покойным перетаскивали с автомобиля на катер всё банковское: мешки, чемоданы чувствовали ли вы, по тяжести я имею ввиду, золото скажем…

— Эх, конечно же было, были три чемодана тяжеленные, которые мы с покойником вдвоем и втаскивали на этот катер, как вы пароход называете. И еще я забыл вам сказать, ведь пароконным автомобилем этим самым делали не одну ходку из банка в Рыбачыо, а две. Так что было там. И деньги в мешках, на ощупь чувствовались пачки, и разные бухгалтерские бумаги в папках. Ну а что ценное помельче, то, как заметили мы, сам управляющий господин… ох, фамилия у него чудная, сейчас не припомню, так он со своим главным кассиром шкатулки так и держали в руках, несли сами на этот самый катер.

— Еще вопрос, Афанасий Самсонович. Вы в охране не стояли?

— Зачем? Охраняли эти самые банковские, как их…

— Инкассаторы?

— Ага, инкассаторы, так те и стояли с ружьями и охраняли.

— Так что же так все три дня и стояли? Их же сменяли, подменяли, наверное?

— А как же, и нас с покойником подрядили, нам по винтовке дали. Он и я в мировую не новички были как с оружием обращаться. Тоже стояли в охране этого самого катера «Святитель».

— Ну, а может быть, что-то произошло до того, как он уплыл в море? Может быть ограбление было этого самого банковского катера?

— Да нет… — задумался Афанасий Самсонович. — Вроде не было чего такого. Правда, перед самыми уплытием катера, ни я, ни покойник в охране не стояли. А вот этот самый, ин… как вы говорите…

— Инкассатор.

— Инкассатор, то тот рассказал, что вечером за ночь до уплытия катера утром, управляющий и его главные банковские, были очень недовольны и возмущались, что на катер погрузилась группа офицеров. Банковские возражали, но офицерье грубо с ними обошлись, как будто. А что там происходило еще ночью, катер ведь отплывал утром, а это было с вечера, когда группа офицерья туда навалилась.

— Так вы говорите, Афанасий Самсонович, это вам рассказал инкассатор Кирилл Петрович?

— Да-да, он и рассказывал такое, давненько с ним не виделись. Где сейчас служит не могу сказать.

Так Кнопов вышел на инкассатора Кирилла Петровича, которого он разыскал в Сталино. Они встретились с ним в огромном трехэтажном здании Госбанка, где тот служил в охране. И вот что он Кнопову рассказал:

— Возглавлял группу офицеров есаул. Не обращая внимания на протесты капитана и управляющего, которые доказывали документами, что катер предназначен для специального рейса, они располагались в кают-компании и учинили попойку. Пьянствовали там до поздней ночи. Затем есаул, фамилия которого была Аваров, если я не ошибаюсь, когда он так представился капитану с управляющим, вышел с двумя офицерами к нам. Мы несли охрану у катера на причале. Есаул приказал нам сдать офицерам наше дежурство. А не только сдать, но и отдать офицерам наши винтовки. А затем с криком и руганью нас прогнали не только от катера, но и с самой пристани. Есаул Аваров шел за нами, в руке держал наган, а другой рукой похлопывал плеткой по своим сапогам и все время, пока мы шли, приговаривал: «Вон отсюда! Вон! А то перестреляю, как бандитов». И нам ничего не оставалось другого, как убраться от пьяного офицерья восвояси. Потом, как выяснилось, этот есаул являлся сыном банковского счетовода Ибрагима Аварова.

Наступила пауза в рассказе Кирилла Петровича и Кнопов спросил:

— А что же капитан, управляющий банком?

— Мы настаивали позвать их, когда нас подневолили, их или главного кассира, поскольку он тоже был ответственный за охрану. Но нас и слушать офицерьё не хотело. А что было дальше, мне неизвестно, товарищ Кнопов.

— И что же, когда вас криком и руганью прогоняли, никто не слышал? Не такой уж большой был катер, чтобы вас не услышать.

— Нет, капитан слышал, он стоял на мостике, что же касается управляющего, то он еще засветло с главным кассиром, забрал свои ценности, которые хранились в шкатулках и на экипаже умчался в Заграничный порт, Оттуда, как потом стало известно, и уплыл вместе о отступающими беляками.

— Что же они взяли с собой, как вы говорите, на экипаже, налегке?

— Мы как видели, шкатулки и один чемодан. Тяжеленный, они его вдвоем, он и главный кассир и втащили на экипаж. Этот самый главный кассир и сбегал в город, нанял экипаж и прикатил на нем. Так что они действовали по согласию. Не надеялись, что «Святитель» уйдет в море утром. А в городе уже шла перестрелка да грохотали орудия. Так что задерживаться они никак не желали, товарищ Кнопов.

— Ясно… Значит, денежные мешки, как я понимаю, остались на катере? Ну и два тяжеленные чемодана? Которые, как и вы подтверждаете, были с золотыми монетами. Ведь их было три? Один увезли, а два…

— Два тоже остались, как я понимаю, — согласился Кирилл Петрович. — Один и увез управляющий с главным кассиром в Заграничный порт, чтобы оттуда дать дёру, — повторно разъяснил инкассатор, и добавил. — Побыстрее уплыть…

— И что, этот самый есаул, офицер его, и этот самый счетовод Аваров Ибрагим Мамбетович, тоже уплыл? Вместе со всеми утром?

— Все уплыли, это точно, как надо понимать. А что касается счетовода этого, Мамбетовича, то я был удивлен, когда власть в городе установилась, и банк начал собирать служащих для работы, гляжу и Мамбетович явился, оформился работать тем же счетоводом. Но что я мог сказать? Знаю только одно, офицерье всё бежало, ну а как надо понимать, сын за отца, отец за сына не в ответе. Да и в чем, собственно говоря, и офицеров, и оставшихся служаков банка обвинить? Ведь и я служил в этом самом банке.

— Да, это верно. Обвинить здесь вас и других таких же не в чем — кивнул головой Кнопов.

— Офицерье бежало гонимые страхом, что с них спросится за учиненные ими кровавые дела. А служащие, есть служащие, как и везде.

— Но дело в том, что я бывших служащих из этого банка не нахожу, Кирилл Петрович.

— Да, верно. Разъехались, поумирали, тот же самый Мамбетович. Совсем недавно от сердечного приступа так за счетами в банке и скончался.

— А семья у него осталась?

— Жена умерла давно, он женился на молодой. Детей вроде от неё не было. Остальное мне неведомо.

Так получил Кнопов дополнительные сведения о последних часах катера «Святитель» перед уходом из мариупольской рыбачьей гавани в море. Вернувшись из Сталино, Кнопов подытожил всё узнанное и после недолгого размышления отправился в дом недавно почившего счетовода Ибрагима Мамбетовича Аварова.

Поздоровался, представился молодой вдове и сказал:

— Я интересуюсь сыном вашего умершего мужа Аварова Ибрагима Мамбетовича. Его сын был есаулом в белой армии… Что вы можете рассказать мне о нем?

— А что я могу рассказать? — пожала плечами Зоя Алексеевна.

— Я его совсем не знаю. — Опустилась на стул хозяйка, напротив сидящего Кнопова. — Разве что по фотографиям, — достала она альбом. — Только и всего. Ведь когда это было. Замуж я вышла за Аварова три года назад. Мне он ничего не рассказывал. Говорил как-то, что сын его отступил с белыми и, по всей вероятности, где-то погиб. Вестей от сына никаких не было. Покойник часто вздыхал и горевал. Особенно в поминания… Вот что я могу вам рассказать, товарищ Кнопов.

Слушая Зою Алексеевну Кнопов осматривал богатую обстановку гостиной. Здесь были ковры, хрусталь, люстру из какого-то, наверное, дворца. Дорогая мебель из ценных пород дерева, два канделябра у входа в гостиную, а по углам комнаты две скульптурки под пальмами в бочонках. Всё это производило впечатление малого дореволюционного дворца с восточным интерьером.

«Да, — думал Кнопов — живя на счетоводческую зарплату, разве Аваров мог иметь такой дом и с такой богатой начинкой? Тут стоит поразмышлять…» — сделал вывод он.

Уходя, Валентин Данилович увидел во дворе собачью будку.

— А что, собачку не держите?

— Нет, подох пес, — ответила провожающая его Серафима Карповна. — А другого на заводили хозяева.

Зоя Алексеевна стояла на крыльце и смотрела вслед Кнопову, который говорил:

— Люблю собак… — остановился возле будки следователь. Но не потому, что его заинтересовало собачье жилье, а потому что крышу будки покрывала мешковина со штампом. Он выгорел, но когда Кнопов приблизился, то чуть было не издал возглас. По бледным размытым буквам можно было составить надпись: «Русско-азиатский банк» Мариупольское отделение».

— Что, уважаемый, вас так заинтересовало? — смотрела на него с удивлением старушка домработница-экономка.

— Да вот… из бывшего банка?

— Да, были у нас и половички такие, — ответила Карповна.

— Так, так… Ну что же, до свидания, — махнул он рукой хозяйке, которая тоже непонимающе смотрела на следователя, проявившего такой интерес к собачьей будке.

Здесь следует внести ясность читателям. Мешки для хранения денег этого банка делались не из обычной льняной ткани, парусины, пеньковой мешковины, а из волокон джута. Из особых сортов которого плелись даже морские канаты. И мешки такие очень долго сохранялись, не подвергались гниению в воде. Вот почему те деньги, которые нашел великий подводник Остап Бендер на затонувшем катере «Святитель» так сохранились в пресной воде Азовского моря.

Было еще светло, когда Остап пришел в гости к своей невесте. Зоя Алексеевна выглядела празднично. Её женское чутье подсказало, что придет король её сердца. Одета она была в светлое голубое платье, которое удачно обрисовывало рельефы её фигуры, каштановые волосы шелковистыми прядями ниспадали на плечи. Глаза были веселы, выражая надежду на счастье, молодой вдовы. И эта надежда вспыхнула в её сердце более ярко, когда Серафима Карповна радостным голосом доложила ей о приходе желанного гостя. Старушка сама лелеяла надежду, чтобы её молодая хозяйка нашла своего суженного.

— Рад видеть вас, Зоя — весело произнес Бендер, появляясь в комнате.

— И я рада вас приветствовать и видеть, Остап Ибрагимович, — сияя от желанной встречи ответила молодая вдова. — Откровенно говоря, не ожидала, что вы так скоро пожалуете ко мне в гости. Чаю хотите?

— Не откажусь. Можно чего-нибудь и к чаю? — с улыбкой смотрел на женщину Остап. И смело пройдя по комнате, уселся к столу.

Пока старушка накрывала стол, выставив бутылку коньяка, лимон и сахар в вазочке.

— Может быть, будете ужинать? — спросила Зоя.

— Нет-нет, только чай и немного вот этого, — щелкнул по бутылке с коньяком гость. — И лимончик к нему… — говорил он и осматривал шедевриальный интерьер гостиной.

Пили-чай, балагурил кавалер, рассказал пару анекдотов, над которыми хозяйка искренне и красиво смеялась. И даже засмеялась Карповна, услышав их когда проходила мимо открытых дверей гостиной.

Серафима Карповна была сухонькой моторной старушкой, быстро семенила по просторному дому, выполняя все уборочные и хозяйственные дела.

В разговоре Зоя спросила:

— Скажите, Остап Ибрагимович, не родственник ли вы моему покойному, а может быть, и ближе? Ведь он тоже был Ибрагимом?

— О, нет! — засмеялся Бендер, пребывая в отличном и безмятежном настроении. — Абсолютно никакого. Вашего мужа я и не знал вовсе. Что же касается имени Ибрагим, то таких имен на Кавказе, на Востоке, в Турции и в других местах так много, как у нас, скажем, Иванов.

Зоя, рассмеялась вместе со своим кавалером и они продолжали говорить о другом.

— Да, дорогая хозяюшка, покойный супруг ваш оставил вам дом что надо. Вот смотрю я на этот антикварный интерьер гостиной, где мы пребываем, и думаю, хорошим хозяином он был.

— Да, хозяин он был на редкость, — вздохнула женщина. — Я и пошла за него от сильной нужды в своей безрадостной молодости. Ведь я работала на чулочной фабрике… работницей. Жила впроголодь. Всё что исходило от комсомола, от всего окружающего, меня это никак не устраивало.

— О, дорогая Зоенька, мы с вами однодумцы, выходит? Что, у вас были сильные разногласия с властями?

— А как вы думали, Остап Ибрагимович, если откровенно. Отца моего арестовали, а потом мы с мамой узнали, что он погиб в лагере. Врагом народа его считали, — горестно вздохнула Зоя.

— Мама покончила с собою. Меня тоже нигде на работу не брали. Дочь врага народа… Дочь участника заговора против Совестской власти. Ведь такие в наше время презираются и даже преследуются. Тем более, что я из дворянского сословия.

О, Зоя, вы довольно откровенны, — внимательно смотрел на неё Остап.

— А мне, если еще более откровеннее, Остап Ибрагимович, так и терять больше нечего. Молодость такая тяжелая прошла в страданиях, а потом лишенная всего, что у меня было и могло быть, я и решилась выйти замуж за друга моего отца.

— Ну и ну, Зоя, дочь заговорщика, значит? — усмехнулся Бендер.

— Вас это шокирует? — насторожилась женщина, глядя с опаской на него, что сказала, наверное, лишнее.

— Ну, нет, дорогая Зоя Алексеевна, наоборот. Я тоже в свое время участвовал в организации подобной… «Союз меча и орала» называлась, — рассмеялся Остап.

— Вы смеетесь! — всплеснула руками женщина. — И вас обвиняли? — с испугом в глазах смотрела она на Остапа.

— Конечно, обвинили бы, если бы я не сделал этому дутому союзу адье, дорогая Зоя, — посмеивался Бендер.

— А-а, понимаю… — многозначительно закивала своей красивой головкой молодая вдовушка.

И кавалер не услышал, что понимала его дама, так как он именно сейчас, в этот момент остро почувствовал в ней родственную ему душу, ему — несогласнику строить по команде социализм.

— Благодарю за ваше откровение, весьма интересное, весьма, дорогая хозяюшка. Да, милая, разрешите осмотреть ваши апартаменты, — встал из-за стола «капитан».

— Почему же нет, пожалуйста. Это гостиная, где мы находимся. Там столовая, за ней кухня. Слева от неё ванная комната с водогрейным котелком, — рассказывая, показывала хозяйка провожая гостя по комнатам. — А отсюда дверь в спальню, товарищ капитан. Может быть, тоже хотите взглянуть? — с улыбкой взглянула на Остапа она. И в её глазах гость заметил затаенное желание, чтобы он таки вошел в спальню. Но что это бы означало, она сама не знала.

— Нет, нет, это будет неприличным с моей стороны заглядывать в спальню одинокой женщины, — благородно отказался Бендер.

Затем спросил:

— Дом с подвалом, наверное?

— Вы осматриваете дом, как будто хотите его купить? — засмеялась Зоя.

— Купить? А почему бы и нет, если хозяйка будет его продавать, — ответил ей смехом и Остап.

— Да нет, таких планов я пока не имею…

— Учитывая ваш ответ, и я вопросов больше не имею.

— Но вы интересовались подвалом. Там знаете что? Покойный муж позаботился. Там у нас склад продовольствия… Запас его в некотором роде, Остап Ибрагимович.

— Да, при теперешнем распределении продовольствия среди трудящихся и их иждивенцев, — посмеивался кавалер, — это большая ценность.

— Вот так покойный Ибрагим и рассматривал это.

На дворе был уже вечер и Остап предложил:

— А не пойти ли нам прогуляться, Зоя.

— О, с превеликим удовольствием, — с готовностью ответила женщина, набрасывая на плечи легкий шарфик.

— Простите, Зоя, как ваше отчество?

— Алексеевна, — улыбнулась она. — А по фамилии Дворянская. И не извольте, пожалуйста, с удивлением смотреть на меня. Вот именно, Дворянская. Такая фамилия очень мешает мне в жизни при теперешней власти. Карповна, побудьте, пожалуйста, дома на время моей прогулки, — сказала она старушке в открытые двери кухни.

Зоя и Остап прошли по вечерним улицам города к морю. Оно было не по осеннему еще теплым, и в этот вечер спокойным. Луна с чистых небес проливала золотую дорожку на зеркальную гладь, вселяя в души гулящих чувство романтики.

Бендер гулял со своей дамой допоздна. У «капитана» хотя и было желание обнять и прижать к себе спутницу, но он воздерживался. В голове его действительно засела мысль рассматривать вторую Зосю, как свою невесту.

А Зоя в свою очередь, истосковавшись по мужской ласке, готова была ответить своему кавалеру взаимностью. Но былое хорошее воспитание и небольшой срок после смерти мужа, удерживали её проявить инициативу сближению. Хотя спутник её вот сейчас идущий рядом с ней, в морской форме капитана, очень и очень нравился молодой женщине.

Не узнавая сам себя, великий искатель-предприниматель, по-джентльменски проводил Зою домой, так и не проявив никаких шагов к интиму с молодой вдовой. А когда уходил, галантно поцеловал своей даме руку.

Поцелуй руки стало у Бендера уже, если не привычным, то уже проторенным, благодаря знакомству с графскими горничными.

Проходя мимо собачьей будки покрытой джутовым мешком, он, естественно, на нее не обратил внимание. И не взглянул даже, как посетивший этот дом следователь Кнопов. Но тогда был день, а вечером все кошки серы, так что этот недосмотр можно не считать промахом великого предпринимателя.

В следующий вечер Остап снова был у молодой вдовы Зои Дворянской. Пили чаи, беседовали, Остап как всегда каламбурил, веселил свою даму. А потом Бендер предложил сходить в кинематограф.

Услышав приглашение, Зоя сразу же начала собираться, так как в кинотеатре она была еще до смерти мужа.

У кинотеатра «Илюзион» было многолюдно. Это был один из немногочисленных очагов культуры города. Стояла длиннющая очередь за билетами. Лотошники продавали халву, вафли «Микадо», сладкие тягучки, сахарную вату, печенье, пирожное. А бойкие мальчишки держа нашейные лоточки с папиросами: «Дюбек», «Казбек», «Южные» и появившейся новинкой «Беломорканал» наперебой предлагали свой товар в коробках и поштучно. И, конечно, же самовозгорающие импортные спички, не требующие терок. В ярко освещенных киосках напротив кинотеатра вертелись длинные стеклянные цилиндры с разными по вкусу и цвету сиропами. И отдав порцию в стакан, тут же ловкие руки продавца наполняли их шипящей сельтерской из металлических сифонов. Тут кипела вечерняя до полуночи торгово-культурная жизнь.

На булыжной мостовой у кинотеатра стояли, подъезжали, отъезжали экипажи, фаэтоны, пролетки. Привозили и увозили седоков.

Бендер и Зоя в этот вечер смотрели фильм «Катька Бумажный Ранет». Просмотром они остались довольными. И когда вышли, то щедрый кавалер нанял извозчика и отвез свою невесту, — как он объявил её своим компаньонам, домой.

Так прошел третий вечер знакомства Бендера с Зоей. А когда ехал на том же экипаже к себе, то вспомнил вдову Грицацуеву, её золотое ситечко и гамбсовский стул, уворованный им у неё. И свою прощальную записку: «Выезжаю с докладом в Новохоперск. К обеду не жди. Твой Суслик».

Перерождающемуся Бендеру вдруг стало как-то не по себе и даже гадливо на душе. «Неужели перерождаюсь? — спросил он себя, прислушиваясь к цокоту копыт лошади экипажа. — Ну, Ося, ты действительно меняешься на глазах. Лучше не вспоминать, лучше не вспоминать. Молодость тратил черт знает на что», — сплюнул он на мостовую.

Дома по обыкновению его ждали компаньоны, и радостно лающий Звонок. И Козлевич и Балаганов изучающе посматривали на своего предводителя, переглядывались, вздыхали. Рыжеволосый Шура предложил:

— Может чаю, командор?

— Нет, братец, Вася Шмидт, спасибо. Поразвлекался, баиньки буду. Завтра, детушки, снова поедем в прокуратуру, выбивать право на выезд, — решительно заявил Остап.

— Невеста, командор?! — расширил глаза Балаганов, с надеждой в голосе, что Бендер передумал жениться.

— Да, Остап Ибрагимович, а свадьба как же? — тоже с дальний прицелом услышать, что свадьба отменяется спросил Козлевич.

Но Остап их разочаровал, ответив:

— Это решим после прокуратуры, голуби беспокойные, — снимал он с любовью свои великолепные туфли «Джимми».

— И больше вы ничего не скажете, командор? — попытался выяснить его планы Балаганов.

— Пока ничего, камрады, спать, спать… — улегся на свое ложе Остап.

Утром к началу служебного дня компаньоны прибыли в прокуратуру. Но Бендеру сказали, что следователь Кнопов отсутствует и будет, в лучшем случае вечером, а может быть, и завтра. Так не получив никакого удовлетворения от этого посещения, друзья вернулись домой.

Остап решил вечером побывать снова у дамы своего сердца. Но неожиданно появился Мурмураки и, учащенно дыша, сообщил, что его Анфису неожиданно посетил следователь Кнопов и увез её на пролетке с собой.

— Так сообщили мне соседи, — докладывал Сан Саныч. — Тогда я бросился в прокуратуру. А там мне сказали, что следователя нет, возможно, будет вечером, а скорее всего, завтра.

— Вы смотрите, как и нам сказали, чтобы это всё значило? — обвел своих друзей глазами Бендер.

— Вот и я думаю, капитан, что это значит… — пригорюнился бывший и немного настоящий заврыбой.

— Да, любопытно, интересно, камрады. Зачем это ему понадобилась половинчатая супруга нашего Сан Саныча.

Тот встрепенулся и обиженно спросил:

— Как это половинчатая, капитан?

— Ну, неофициальная еще, без ЗАГСа, без свадьбы ведь. Да вы не обижайтесь, Сан Саныч, я ведь так… Роспись и свадьбу вашу имел ввиду.

— Да я и не обижаюсь, капитан. Вот что с Анфисой, вот что меня мучает.

— Ничего страшного не произошло, не переживайте, Сан Саныч, — участливо промолвил Бендер.

Не дождавшись вечера Остап вошел во двор дома своей проэктируемой невесты. Проходя мимо собачьей будки, он вдруг остановился, как вкопанный. Увидел покров будки из распоротого джутового мешка. Мешка, денежные двойники которого были ему хорошо знакомы. И так знакомы, что из-за них он получил кессонную болезнь. Без некоторых букв. На мешковине был бледный от времени и непогод заветный штамп: «Мариупольское отделение «Русско-азиатского банка». Рассматривая находку, Остап с удивлением отметил, что его никто не встречает, как в прошлый раз, когда Зоя Алексеевна выскочила на крыльцо дома с нескрываемой радостью на лице.

«Уж не заболела она?» — подумал Бендер и подошел к крыльцу. Но в это время дверь отворилась и на пороге дома появилась Серафима Карповна.

Глядя на неё, Остап сразу же определил, что произошло что-то неладное. Вид у старенькой был крайне расстроенный, испуганный, озадаченный.

— Здравствуйте, Серафима Карповна. А где Зоя Алексеевна? — поспешил спросить её Бендер.

Старушка махнула рукой и достав из кармана передника платочек, тернула слезливые глаза с придушенным вздохом.

— Что случилось? Что произошло? — придвинулся к ней «капитан».

— Идемте в дом, расскажу…

Войдя в дом, Серафима Карповна рассказала:

— Утром приехал тот самый следователь из прокуратуры, Кнопкин, кажется его фамилия…

— Кнопов.

— А с ним Анфиса, она была здесь домработницей до меня, а потом ушла служить на железную дорогу, да вы знаете.

— Да-да-да, — горел нетерпением Остап.

— И еще два милиционера, да еще один в гражданском. Кнопкин предъявил ордер и начали делать обыск по всему дому. Боже, где они только не лазали. И на чердаке, и в подвале, и вокруг дома. Везде что-то искали, а что мы с Зоенькой пока и не знали. Куда они только не заглядывали, не принюхивались. И что же вы думаете, товарищ капитан, кто бы мог подумать, в подвале, где стояла бочка с маслинами, покойник их очень любил…

— Да-да, ну-ну?

— Они обнаружили три глиняных больших кувшина. Знаете такие, как я читала, амфорами называются, греческие.

— Дад-да, и что…

— И когда их открыли, то в них было полным-полно золотых монет. И десятки, и пятерки царские. Боже, Боже, это я увидела, когда меня позвали, чтобы я подписала бумагу о том, что нашли.

— Вот это да! Вот это да! — вскочил и заметался вокруг стола, за которым он еще вчера так весело восседал с очаровательной хозяйкой, попивая чай с коньяком.

— Зоенька клялась и божилась, что она ничего не знала и не ведала о спрятанном золоте, что она в доме проживает немногим более трех лет. Что это тайна покойника. Что если бы он умер болея, не так неожиданно, то наверняка он бы ей рассказал о своем кладе. Ведь он так ее любил, так любил… А кроме её у него, мол, никого нет. Но прокурорщики сказали, что они разберутся, что они так это и понимают. Клялась и божилась с рыданием и Анфиса. Доказывала, что она и понятия не имела о золоте в подвале.

— И верно не имела, как и её хозяйка. Что же покойный Ибрагим был дурак, чтобы посвящать их в тайну сокровищ своих.

— Одним словом, прокурорщики всё это погрузили на свою пролетку, усадили Зою и Анфису, туда же, и этот Кнопкин и тот в гражданской увезли с собой. А два милиционера пошли за ними пеши. Вот всё, что я и рассказала вам, уважаемый Остап Ибрагимович.

— Да, совсем не веселая история, Серафима Карповна.

— Ой, Зоенька, ой, Зоенька, Боже милостивый, что же теперь будет, капитан? — причитая спросила верная хозяйке старушка. — Неужели ответственность невинно понесет, Боже!..

Остап взглянул на часы и, распрощавшись с милой старушкой, маршевым шагом устремился к городской прокуратуре.

Без стука не вошел, а прямо-таки ворвался в кабинет Кнопова Бендер. Следователь был в отличном победоносном настроении и поэтому не возмутился, от такого пришествия. А Остап, не выдавая себя, что он только что был в доме, где обнаружили клад, умерил свою горячность и заговорил сдержанным голосом:

— Здравствуйте, чем порадуете? Может всё-таки я и мои товарищи, наконец-то могут ехать из города по делам?

— А-а, Остап Ибрагимович, очень приятно вас видеть, — приветливо встретил его Кнопов. — Прошу садиться, — указал он на стул у стола. — Да, ваша вынужденная подписка о невыезде прекращается, так как следствие по делу вам известному фактически закончено. И если какие-либо детали, возможно, еще придется уточнить для протокола, но они ни в какой мере не касаются вас и вашей команды. Примите мои извинения за вынужденную вашу задержку, но и вы должны нас понять, что в связи со сложившимися обстоятельствами, следствие должно было так поступить.

— Вот это мне очень приятно слышать, Валентин Данилович, — натянуто улыбнулся подписчик о невыезде.

— Таким образом, товарищ, подчеркиваю, товарищ Бендер, прошу ваши подписные листы, и ваших товарищей, которые я тут же при вас и аннулирую.

— Вот это по деловому, товарищ Кнопов, — извлек из кармана кителя подписные листы всей своей команды. Он их держал при себе, так как именно он, как глава экспедиции, похаживал в прокуратуру не раз, прося отмены их. Положив их перед Кноповым, он видел, как тот перечеркнул каждый лист, отметил в бумаге подколотой в папке, и сказал:

— Вот и всё, товарищ Бендер, можете ехать куда вам надо. И еще раз приношу вам свои извинения и нашей прокуратуры, что задержали ваш выезд. Извинения и в то же время благодарность.

— Благодарность? — поднял брови Остап, и лицо его выразило неподдельное удивление. Но потом он понял почему. И не стал развивать свою понятливость вопросами.

А следователь говорил и без его вопросов:

— Благодаря вашей подводной экспедиции возникло следственное дело, которое в своем завершении дало нашему государству большой золотой клад.

— Золотой клад? — выдохнул Остап. — Его нашли на повторном обследовании затонувшего «Святителя»?

— Нет, нет, поскольку вы являетесь в какой-то степени участником этого дела, то я вам сейчас всё и расскажу.

И Кнопов всё почти подробно рассказал капитану Бендеру. Как он в начале предположил, что на катере должно было быть золото, помимо бумажных денег. Как он повел затем следствие, как вышел на дом покойного Аварова, отца есаула, как получил ордер на обыск и как нашли малые амфоры с золотыми монетами царской чеканки. И после рассказа Бендер спросил:

— И что, молодая вдова Аварова будет нести какую-то ответственность? И домработницы, которые там служили и служат?

— Нет, и я и мое руководство не видит здесь какой-либо вины их. Есть уверенность, что они не знали о кладе в подвале, и не могли, конечно, знать. А если бы и знали, — помолчал Кнопов, — то золото ведь не они похитили, а как мы предполагаем, да и уверенность есть в этом, похитил банковское золото несомненно есаул Аваров со своей пьяной братией. А затем и переправил на хранение своему папаше. Сам он, наверное, погиб, а может быть, скрылся в загранице. Ну, а старый Аваров, как надо понимать, частью этого золота воспользовался, превратив свой дом в антикварный склад. Пользуясь тяжелым положением в нашей стране. Так что мнение прокуратуры не считать вдову Аварову и её домработниц причастными к этому золотому кладу. Вот всё, что я могу вам сообщить, как участнику этого золотого дела, как его у нас назвали.

— Очень интересно, очень интересно, — говорил Бендер прощаясь с Кноповым, а в душе казнил себя вдоль и поперек, что не догадался покопаться в истории самой эвакуации ценностей из «Русско-азиатского банка».

Выйдя из прокуратуры, Остап остановился. Идти к своим компаньонам и рассказывать узнанное ему не хотелось. Перед ним возникло почему-то заплаканное лицо Зои, с родственной душой его идеи и он отправился к ней.

Молодая вдовушка встретила Бендера настороженно. Провела его в гостиную и с натянутой вежливостью спросила:

— Чаю?

— Не до чая. Первый вопрос к вам, Зоя, считаете ли вы меня причастным к обыску в вашем доме?

— Вначале я так и думала, Остап Ибрагимович, — не — весело ответила Зоя. — Но подумав, я пришла к выводу, что вы к этому отношения не имеете.

— Спасибо. Именно это я и хотел от вас услышать. Вопросов больше не имею, — опустился Остап в кресло, стоящее в углу гостиной под развесистой пальмой.

Зоя Алексеевна помолчала и вновь проговорила:

— Так думать у меня нет оснований, капитан Бендер. С таким же поводом я могу подумать и на мою прежнюю домработницу Анфису, ведь так?

— Верно, Зоя, так. Хорошо, что вы здраво разобрались в этом неприятном деле. Поэтому и говорю, вопросов больше не имею.

— Поскольку так, то расскажите, пожалуйста, каким это образом у кавалера Анфисы оказались пачки денег с затонувшего парохода «Святитель»? Ведь всё с этого и началось ведь?

— А откуда вам известно о денежных делах «Святителя»?

— Мне рассказала Анфиса, когда нас отпустили из прокуратуры, Остап Ибрагимович.

— А-а, понятно. Слушайте, Зоенька, слушайте… — и Остап рассказал весьма художественно молодой вдовушке, которой он явно симпатизировал, всё подробно о своей подводной экспедиций.

Зоя слушала Бендера широко раскрыв глаза, восхищаясь его смелостью. Особенно, когда он увидел своего двойника и выбросился опрометчиво на поверхность. Когда кончил, Зоя, качая испуганно головой, сказала:

— Ведь вы могли погибнуть. Ну, а болезнь прошла?

— Да, пришлось поваляться в больнице больше месяца, — вздохнул Остап. — Эта болезнь кессонной называется. Выбила меня из моих важных планов.

— Еще вопрос, Остап Ибрагимович… — замялась Зоя Алексеевна. — Анфиса вас правела ко мне с какой целью? Как я понимаю.

— Вы правильно понимаете, Зоенька, — перебил её Бендер. — С целью посмотреть на банковские упаковочные мешки. Хотел убедиться были ли другие какие банковские ценности на катере, но которые остались по какой-то причине на берегу. — Остап помолчал, глядя на женщину. Затем улыбнулся, как он умел улыбаться дамам, промолвил: — А когда познакомился с вами ближе, то…

— Ну договаривайте, договаривайте? — улыбнулась и Зоя, видя, что «капитан» замялся.

И Остап выговорил:

— Разрешите мне вас называть, Зосей?

— Отчего же нет, пожалуйста.

— Понравились вы мне, Зосенька. Милая Зося Алексеевна. Было бы золото в вашем доме, не было бы его, но уверяю вас, мы бы с вами остались друзьями.

— Это мило, очень мило, слышать от вас такие слова. Всё же, может быть, чаю?

— Давайте попьем чего-нибудь покрепче, Зосенька. Так как следователь заверил меня, что никакого уголовного дела прокуратура не будет заводить по отношению к вам и к той же Анфисе. Ну и по случаю узнанного важного.

— Что вы имеете ввиду важного из того, что узнали? Зоя Алексеевна начала хозяйничать сама, поскольку Серафима Карповна ушла уже домой. Накрывая стол, она ожидала, когда Бендер ответит на её вопрос.

— Если откровенно, — начал он. — То по случаю моего очередного поражения, Зосенька, — засмеялся над самим собой Остап.

— У вас было много поражений? — остановилась у буфета с рюмками и бутылкой коньяка хозяйка.

— Врать не стану, и не одно. Но об этом как-нибудь в другой раз, Зосенька. На досуге…

В этот вечер Остап долго гостил у своей подельницы, если можно так сказать. Которая и не подозревала какой клад был спрятан её покойным мужем в подвале.

Но на ночь Бендер у молодой вдовушки не остался. Так как и на сближение его не потянуло, да и она после пережитого не проявляла к этому желание.

Покидая дом, Бендер вспомнил свое былое посещение чертога мадам Грицацуевой, сказал:

— Меня призывают очень важные дела, Зося. Завтра утром я уезжаю в Крым.

— В Крым?! — воскликнула с неподдельным удивлением Зоя Алексеевна. — Снова подводная экспедиция? — всплеснула руками женщина.

— Нет, Зосенька, дело совсем другого плана. Не извольте беспокоиться, — заверил её улыбаясь Остап.

— Так может быть… — запнулась Зоя, молитвенно сложила руки на груди.

— Что может быть?

— Может, вы возьмете меня с собой? Чтобы я немного оторвалась от этого, — совсем тихо произнесла Зоя Алексеевна.

— Отчего, от этого?

— И от смерти мужа и от этого чертового золота, — уже с сердцем сказала она. — И от дома. До свидания, Остап Ибрагимович, — хлопнула на прощанье дверью вконец расстроенная Зоя.

— До свидания, Зосенька… Да вы с характером, как я погляжу, милая, проговорил он последнюю фразу сам себе.

Проходя мимо собачьей будк, и Остап остановился и со вздохом посмотрел на джутовую банковскую упаковку, на её крыше. И, выразив мысленно упрек самому себе, зашагал со двора.

А Зоя Алексеевна стояла в комнате у окна и слезливыми глазами смотрела ему вслед. И когда он уже скрылся за воротами упала в спальне на вдовью постель и разрыдалась. И так громко, что если бы в это время кто-нибудь проходил под стеной дома, которая ограждала спальню, то несомненно услышал бы горький плач одинокой несчастной женщины.

А Бендер, придя к своим компаньонам, сказал:

— Следствие закончено, разрешение на выезд нами получено, — и скупо рассказал, что им было узнано. А потом скомандовал:

— Готовьте автомобиль, Адам Казимирович, выезжаем завтра утром, — и не раздеваясь повалился ничком на свою постель.

— Что-то нехорошее получилось у нашего командора, — шепнул Козлевичу Балаганов.

— Наверное, невестушка дала Остапу Ибрагимовичу поворот от ворот, братец Шура, — предположил Адам, и вышел из комнаты готовить автомобиль к дороге.

Но готовить машину было незачем, так как она в руках старательного непревзойденного автомеханика Козлевича была всегда в боевой готовности для любого длинного переезда. Но приказ командора Бендера для него был законом и перед сном он решил еще раз внимательно осмотреть автомобиль, уровень масла, заправку, чтобы утром доложить по обыкновению:

— Наш «майбах» готов к дальней дороге, Остап Ибрагимович.

Утром так и было. Компаньоны заперев дом, ворота двора, выехали на автомобиле. Вначале заехали к Санычу Мурмураки, а затем уже с ним и к Исидору Кутейникову. Передали им ключи от дома, сарая и даже коптиленьки, Остап сообщил им, что теперь они имеют права выезжать из города с той же рыбой в Сталино или еще куда. И еще капитан дал им строгое указание еженедельно писать письма по известному им уже адресу, а в случае какого-либо чрезвычайного происшествия немедленно отбивать телеграмму. На этом компаньоны расстались со своими бывшими сослуживцами клуба «Два якоря». На прощанье Бендер передал горячий привет даме сердца Сан Саныча, так как Анфиса была, в очередном своем железнодорожном рейсе. И поговорить с ней Остапу не пришлось. Да и вопросов, собственно говоря, к ней у Бендера уже не было.

Распрощавшись с бывшим боцманом и заврыбой, компаньоны отъехали. Толи специально или невольно, Козлевич повел «майбах» по улице которая шла мимо дома Зои Алексеевны Дворянской. И когда машина была уже готова проехать мимо её двора, сердце вольного орла, убежденного холостяка, гонца за миллионами, мечтателя с детства о Рио-де-Жанейро, вдруг екнуло. В нем шевельнулось трогательное чувство к Зосе-два, к милой женщине, которая за считанные дни прочно засела в его душе.

— Остановитесь, Адам, — будто не он, а кто-то другой сказал эти слова и Остап вышел из машины.

— Что это с командором? — взглянул на Козлевича рыжий Шура.

— Это хочу и я спросить вас, братец, — смотрел вслед Остапу Адам Казимирович.

Бендер прошел мимо знакомого двора до перекрестка, усиленно обдумывая как поступить, затем вернулся снова к воротам дома Зоси-два. Остановился, и сам себя не осознавая, открыл калитку и вошел во двор. Войдя на крыльцо он был встречен Серафимой Карповной. Она с утра приходила к Зое по домоуправительстким делам.

— Здравствуйте, Серафима Карповна, — улыбнулся он ей.

— Здравствуй, милый капитан. Раненько пожаловали.

— Да уж так, приходится, — ответил смущенно «капитан». — А что — Зоя Алексеевна спит еще?

— Нет-нет, — вышла в прихожую хозяйка. Она была не одета и набросила на себя халат. Вид её после вчерашних рыданий был не ахти какой, но увидев того, которого она уже и не надеялась увидеть, лицо её посветлело, засветилось радостью, покрылось здоровым румянцем. — Я уже на ногах, — промолвила она.

— Здравствуйте, Зосенька, с новым хорошим днем вас, — с улыбкой смотрел на неё неожиданный утренний гость.

— Здравствуйте, Остап Ибрагимович, — заставила улыбнуться себя женщина. — Проходите, проходите…

— Да, придется, — пробормотал Бендер. Вытер ноги и прошагал в столовую, опустился на стул у стола.

Зоя Алексеевна стояла у двери и смотрела на него с застывшим вопросом. После некоторого молчания она спросила:

— Что-нибудь случилось, Остап Ибрагимович?

— Случилось. Вчера вы говорили о своем желании поехать в Крым, чтобы развеяться немного после пережитого. Так вот, приглашаю вас. Автомобиль у ворот дома, — серьезно смотрел на женщину Остап, сам удивляясь, что сделал такое смелое и несвойственное его натуре предложение.

Зоя некоторое время изумленно смотрела на него и тихо промолвила:

— Автомобиль? В Крым? — затем с дрожью в голосе прошептала: — Остап Ибрагимович…

— Да, я действительно Остап Ибрагимович. Сколько времени надо вам на сборы?

— Это так неожиданно, так неожиданно… Я сейчас, я сейчас… — заспешила она в спальню. — Мне же надо собраться… Собраться, Остап Ибрагимович… — говорила она уже за дверью спальни.

— Понимаю, женщины есть женщины.

Бендер сидел и думал, наверное, он сделал шаг довольно опрометчивый. Зачем нужна ему женщина в его команде? И пока она должна собраться, что-то взять с собой. И невольно вспомнил как он в прошлом без колебаний оставлял любящих его женщин. Вспомнил и мадам Грицацуеву, которой оставил записку: «Выезжаю с докладом в Новохоперск. К обеду не жди. Твой суслик». Вспомнил и Зосю Синицкую, когда узнал от неё местонахождение скрывшегося миллионера Корейко. И вот сейчас непонятное происходит с ним. Уйти, сбежать? Как сбежал от квартиросдатчицы Ступиной с криком: «Вы посягаете на мою свободу, Елена Викторовна! Никогда, слышите, никогда!». Нет, сейчас сидит вот и ждет. Не уходит, продолжает терпеливо ждать, как истинный джентльмен, в ожидании своей дамы, пока она соберется в дорогу. Бендер встал и сказал голосом не ему принадлежащим:

— Зосенька, прикажите Серафиме Карповне накрыть стол для завтрака перед дальней дорогой.

— Конечно, конечно! — вбежала в столовую моторная старушка. — Я сейчас, я сейчас же…

— Только, уважаемая Серафима Карповна, накрывайте стол на четырех… да, а с вами и на пятерых, — наконец-то рассмеялся Остап, после охвативших его сомнений в правильности своего подвига.

— На пятерых? Хорошо, хорошо, хоть на десятерых по случаю такому, чтобы моя Зоенька хоть немного пришла в себя, повеселела. Не подумайте, что я всё подслушала, Боже упаси, просто всё слышала, двери ведь открыты, а я мотаюсь по дому, капитан.

— Нет, понимаю, я так и не думаю, Серафима Карповна. Начинаем преддорожный банкет. А вы, Зосенька, не спеша собирайтесь, что забудете, не беда, купим на месте. А я пошел за своими друзьями, — вышел из комнаты Остап.

Когда Остап вошел во двор дома своей невесты, Балаганов сказал:

— Наверное, пошел прощаться наш командор.

— Если она здесь живет, то можно так и думать, Шура, — согласился Козлевич. — Значит глубоко она засела в сердце нашего Остапа Ибрагимовича, — качнул головой он.

— Да, прощается… — тряхнул кудрями Балаганов.

Так предполагая, они переговаривались ожидая своего командира. Но оба были чрезвычайно удивлены, когда к ним вышел Остап и скомандовал:

— Приглашаю в дом, детушки, — загадочно, посмеиваясь смотрел он на одного и другого. — Нас ждет завтрак перед дальней дорогой.

— Остап Ибрагимович, автомобиль на улице?

— Нет, зачем на улице, открыть ворота, машину во двор.

Когда «майбах» стоял уже во дворе, Остап подозвал Адама Казимировича и Балаганова к собачьей будке и, указывая на упаковочный джутовый мешок со штампом, сказал:

— Видите, камрады, ваш капитан не ошибался, действительно след к «Святителю» лежал через золото. И это золото снова уплыло из наших рук в руки Советов, которые…

— Никакого права не имели на него! — запальчиво воскликнул Балаганов.

— Имело не имело, но нас опередили, — отметил Козлевич и отвернулся невесело от будочной мешковины.

На крыльцо дома вышла Серафима Карповна и проговорила:

— Дорогие гостюшки, прошу вас к столу. Прошу вас! А кто желает, руки вот здесь мыть, — указала она на ванную комнату, когда гости вошли в дом.

Вскоре компаньоны сидели за празднично накрытым столом, Козлевич и Балаганов были представлены старушке и еще не знали о решении своего технического директора взять в Крым даму своего сердца. Ждали появления в гостиной её.

Но вот Зоя Алексеевна появилась в дверях гостиной. Она была в шляпе, с баульчиком в руке. Стального цвета пыльник был перекинут на другую руку. Вид её был поистине счастлив.

Два компаньона переглянулись и с немым вопросом уставились на Бендера. Тот засмеялся и сказал:

— Знакомьтесь, Зося Алексеевна Дворянская.

Балаганов и Козлевич встали со своих мест и представились, называя свои не только имена, но и фамилии.

— Очень приятно, друзья, — с улыбкой промолвила Зоя.

Великий комбинатор-предприниматель затем сказал:

— Познакомились, теперь знайте, камрады, это наша спутница в Крым.

Балаганов и Козлевич вновь переглянулись, в глазах их было откровенное недоумение. Затем Козлевич, тернув рукой по своим запорожским усам, промолвил:

— Очень приятно… Места в машине всем хватит.

— Приятно… Хватит места… — промямлил Балаганов.

— Да еще в такой!.. — засмеялся Остап. — Ну, на дорожку следует и подкрепиться, Зосенька, а?

Зоя опустила баульчик на пол, бросила пыльник на кресло и села за стол рядом с Бендером.

Стол был уже накрыт обильно и празднично и все еще пополнялся новыми кушаньями приготовленными умелыми и заботливыми руками суетливой домоуправительницы Зои Алексеевны.

Хозяйку было не узнать, она вся светилась счастьем, вчерашние слезы несчастной женщины улетучились без следа.

— Адам, вы мужчина крепкий, поэтому и вам немного можно, сказал Остап наполняя всем рюмки. — А посмотрите, какие чудесные маслины: о них следует вам сказать, что как раз под бочкой их и находился клад, который уплыл из наших рук, камрады. Но об этом поговорим по дороге, у нас будет много времени. — Остап встал, пошел на кухню и вернулся оттуда с Серафимой Карповной.

— Всё, никаких дел, дорогая Карповна, за стол, как и все, — поставил он старушке наполненную рюмку.

Пили, ели, Остап был в ударе, шутил, веселил женщин, а в конце пиршества сказал:

— Ну теперь на посошок и в путь, Зосенька, камрады.

— Счастливой вам дороги, благополучного возвращения, родная Зоенька, дорогой капитан, и вы, товарищи, — подняла рюмочку старенькая домоуправительница.

Радушно попрощавшись компания вышла к автомобилю. Уселись, как было уже заведено. Балаганов рядом с Козлевичем за рулем. А Бендер и его дама сердца Зоя, расположились на заднем сидении. Серафима Карповна вышла за ворота и долго махала рукой с белым платочком.

Компаньоны с Зоей приехали в Ялту, как к себе домой. Хозяева снимаемой ими квартиры встретили их радушно. Они были очень довольны своими постояльцами, которые аккуратно вносили арендную плату и часто находились в отъезде.

Перед Бендером встал вопрос, где поселить свою невесту. В квартире, которую они занимали, для молодой женщины не было отдельной комнаты.

Еще в пути Зоя сказала:

— А вы не волнуйтесь, капитан. У меня есть деньги и я куплю путевку в санаторий или дом отдыха, ведь сейчас конец курортного сезона. Когда я вышла замуж, то медовый месяц… свадебное путешествие… — замолчала женщина. Затем со вздохом промолвила: — Поехали в Крым… Было это что-то вроде свадебного путешествия, Остап Ибрагимович. Вначале поселились в гостинице «Вилла Елена», а затем отдыхали в санатории «Россия», когда сумели купить туда путевки. Так что…

— Да, это решение вопроса, Зося, так как я сразу же буду очень и очень сильно занят. Археология требует, как известно хорошей погоды и нам надо успеть до весенних дождей…

Шура Балаганов обернулся и со смехом вставил:

— Копать и копать неустанно, пока археология еще горяченькая, Зося Алексеевна.

Поняла Зоя эту абракадабру впереди сидящего рыжеволосого бортмеханика, трудно сказать. Но она, как хорошо воспитанная женщина с улыбкой произнесла:

— Да-да, понимаю, понимаю, Александр. И твердо заявляю, я не буду каким-либо тормозом или помехой в вашей важной работе.

— Очень важной и очень ответственной, Зося, — подтвердил Остап. Поэтому, санаторий или дом отдыха? — взглянул он на неё.

— Разумеется, Остап Ибрагимович, разумеется. Вы свободны, и я свободна, буду наслаждаться жемчужиной Крыма.

И вот сейчас Остап в своей великолепной форме морского капитана сидел у стола начальника местного управления курортными заведениями и говорил:

— Знаете, после долгого плавания очень хочется отдохнуть с женой в хорошем санатории не считаясь с деньгами… Мне как-то приходилось отдыхать в «России», очень довольным остался.

— Так хотите снова туда? — зашелестел страницами своего регистрационного журнала начальник.

— Очень, дорогой товарищ, не буду возражать… — поедал улыбчивыми глазами распределителя путевок Бендер.

— В таком случае и выделим… — извлек фирменный бланк начальник. — Пишем… Оформить путевку товарищу Бендеру Остапу Ибрагимовичу и Дворянской Зое Алексеевне, — подсказал «капитан».

— Дворянской? — откинулся на спинку стула начальник курортов. — У жены такая фамилия?

— Представьте. Её отец — старый большевик, внес большой вклад в дело ликвидации царского дворянства и по решению партии оставил себе такую фамилию, товарищ.

— Ах, вот как? Интересно… Тогда пишем… Дворянской Зое Алексеевне, в санаторий «Большевик»…

— Извините, в санаторий «Россия», товарищ, — поправил Бендер.

— Верно, товарищ капитан, «Россия» сейчас называется «Большевик», так что… — подал листок начальник «капитану».

— Премного вам благодарен, товарищ, премного, — встал Бендер. — Это и есть путевки в «Большевик»?

— Нет, нет, это направление, — встал начальник ялтинскими курортами и домами отдыха. — Сейчас в нашу бухгалтерию, оплатите стоимость, тогда уже и путевки получите и, как говорится, попутного ветра в санаторий, — пожал руку Остапу он.

Санаторий «Большевик» находился на набережной и Остап с Зоей заняли прекрасную палату без каких-либо осложнений и труда, если не считать, дополнительной платы-взятки регистраторше по двум причинам. Первая, по паспортам они не были мужем и женой, и вторая, чтобы занять палату с окнами и балконом в сторону моря.

— Как здесь прекрасно, Ося! — вдруг назвала Зоя Бендера ласкательно. — А какой вид отсюда!.. — восторгалась она, выйдя на балкон.

— Вечером по случаю новоселья, Зосенька, — не остался в долгу от ласковости женщины Бендер, назвав её «Зосенькой», — устраиваем с друзьями банкет. А сейчас… сейчас адье, — приложил руку к фуражке он, собираясь уходить.

Но Зоя быстро подошла и прильнула к нему прошептала:

— И вы не хотите меня поцеловать?

В амурных делах Бендер стал неузнаваем, он растерялся вдруг от такого неожиданного вопроса, но в ту же минуту в нем пробудилось привычное ему мужское желание. Он крепко обнял свою неожиданную невесту и долгим страстным ответил ей поцелуем. Это был первый поцелуй с момента их знакомства. А за ним и другие, из-за которых обещанный Бендером банкет в этот вечер не состоялся. Весь оставшийся день, вечер и ночь неофициальные молодожены предавались страстной и продолжительной любви.

Бендер предстал перед своими друзьями только утром. Балаганов после приветствия предложил завтракать, но командор отказался сказав:

— Благодарю, но я всю ночь завтракал.

— Где же это, Остап Ибрагимович? — с хитринкой в глазах посмотрел на него Козлевич.

— Из ресторана принесли всё, что потребовалось. Ну, а теперь к делу, заботливые детушки. Хватит отдыхать и развлекаться. Шура? — посмотрел он строго на своего младшего компаньона.

— Что вы имеете ввиду, командор? — непонимающе смотрел тот на Остапа. — Ах, да… — и выложил перед Бендером, усаживающегося за стол, кипу газет. — Вот всё, что собрал старые и новые газеты, командор. Это те, что выходили за время нашей поездки в Мариуполь, — уточнил он.

— Прекрасно, господин библиотекарь нашей компании. Располагайте, исполнительные детушки, своим временем по своему усмотрению. Пляж, прогулки, завтрак, а я должен просмотреть прессу.

Когда два компаньона собрались идти завтракать в ближайшую столовую, Остап начал просматривать газеты. Но когда те уже выходили, Бендер спросил:

— А вы, детушки, газеты просматривали? Что нашли интересного? — спросил, как учитель экзаменующий своих учеников.

— Да так… всё тоже, Остап Ибрагимович, — пожал плечами Козлевич.

— И я объявления просмотрел, ничего заслуживающего внимания, командор.

— Ну, хорошо, хорошо, голуби, ступайте…

Подчиненные вышли и Остап углубился в чтение газет. Но не так читал, как просматривал их заголовки, улавливая о чем в напечатанном шла речь.

Великий искатель заветных миллионов взял для себя как правило просматривать ежедневно все газеты, продававшиеся в киосках. Если не покупал сам, то посылал своего помощника Балаганова за ними. А иногда и Адам Казимирович закупал всю свежую прессу для своего директора. И вот сейчас Остап просматривал газеты вначале те, которые вышли и продавались за время их отсутствия. Шурша страницами газет, Бендер вдруг воскликнул:

— Да вы только послушайте, голуби!

«Голуби» только что вернулись домой после завтрака в ближайшей столовой. И чинно сидели уже у стола.

— Да вы только послушайте, голуби!? — Читаю: «Воспоминание старого чекиста. Рассказ «Тайна фотоальбома»!» — взглянул на своих друзей предводитель искателей-компаньонов. Балаганов и Козлевич уже стояли по бокам своего вдохновителя-предпринимателя и всматривались в газетные строки, которые так взбудоражили их командора.

Бендер, очерчивая абзацы, говорил:

— Ну, это о гражданской здесь, в Крыму… А вот это… слушайте, детушки, слушайте, и запоминайте.: «30 апреля 1918 года Ялту оккупировали кайзеровские войска. На смену им в ноябре пришли белогвардейцы и англо-французские интервенты. Полгода спустя, 12 апреля 1919 года Красная Армия освободила Ялту. Но Советская власть просуществовала тогда в Крыму всего 75 дней. С 25 июня Ялта вновь оказалась под пятой белогвардейцев… За время Советской власти в Ялте, некий фотограф Мацков собрал несколько сот фотографий с адресами большевиков и советских работников, которые фотографировались у него для документов. Он приготовил этот фотоальбом в подарок контрразведке белых. Об этом чекистам сообщил белогвардейский мичман, которого революционный трибунал приговорил к расстрелу…»…

— Так зачем нам этот фотоальбом, командор?! — воскликнул Балаганов. — С большевиками!?

— Дорогой Остап Ибрагимович! А мы ищем, с ног сбиваемся, мудрим! — тоже громко выразил свое разочарование Козлевич.

Бендер рассмеялся и глядя на своих компаньонов ответил:

— Весь ваш недостаток, камрады, что вы мыслите поверхностно, не вникаете глубже, а вот там и главное кроется всегда. Но ладно, воспитательный час я проведу после, на досуге, а сейчас слушайте дальше, мыслители-недоучки. — И Остап, разгладив перед собой газету продолжил чтение:

«… — Откуда вам известно, ваше благородие? — спросил мичмана председатель ЧК товарищ Чалый.

— Мой брат служил фотолаборантом у владельца фотосалонов, — ответил приговоренный.

— Служил? А где он теперь? — строго уставился на него Чалый.

— Его расстреляли белогвардейцы, он был из ваших подпольщиков, возможно, сам хозяин на него и донес.

— Это вас и побудило сообщить нам о фотоальбоме?

— Да, когда узнал, как они поступили с моим братом.

В это время вбежал взводный и, запыхавшись, доложил:

— Обыскали всю гостиницу «Вилла Елена», товарищ Чалый. Нигде нет этого Мацкова. Скрылся, гад. В номере застали только даму. Видно, сожительница его. Плачет, ничего не знает.

— Кто такая?

— Дивная Клеопатра Модестовна, — заглянув в бумажку взводный. — Как ушел, говорит, вчера вечером так и до сих пор не возвращался.

— Худо дело, худо, — забеспокоился Чалый. — Уведите арестованного…

Мичман низко опустив голову, в сопровождении взводного направился к двери. Но вдруг остановился, обернулся и воскликнул:

— Если вы мне поверите, «Кичкине»! Там сейчас надо искать альбом и фотографа, там!

Чекисты переглянулись и выжидающе смотрели на председателя.

— Дорога каждая минута, — умолял мичман. — Если альбом исчезнет, я потеряю надежду на помилование… — опустил страдальчески голову белый моряк.

— А мы потеряем многих товарищей, — И взводному: — В седло и в «Кичкине»!

Когда взводный выбежал выполнять приказ, Чалый сказал арестованному:

— Опишите всё подробно, что вы еще знаете гражданин Мильх, — и приказал сотруднику выйти с ним в соседнюю комнату.

— Мильх! Командор! — перебил чтеца Балаганов.

— Мильх, тот самый? — подал голос и Козлевич.

— Брат того самого, детушки, брат! — взглянул победоносно на своих подчиненных Остап. — Слушайте дальше, и удивляйтесь, — начал читать снова газету в слух Бендер:

«… Как же это мы так, товарищи? — обвел взглядом тех, кто был в кабинете. — Вы представляете, что станет с нашим оставляемом подпольем, если этот альбом попадет в руки контрразведки белых?!

Присутствующие в кабинете ясно понимали всю трагедию исходящую от этого злополучного фотоальбома и только вздыхали. Послышались предложения, обсуждения, но все они были не реальными.

С моря донесся орудийный выстрел, затем еще.

— Белые, наверное, уже под Ялтой, а тут фотоальбом… — сказал Путилов, старший сотрудник ЧК.

Вошли под охраной арестованный с бумагой в руке.

Чалый прочел и спросил:

— Гражданин Мильх, а почему вы решили, что альбом надо поискать в «Кичкинэ»?

— Там служит моя сестра, возможно, она что скажет…

— А если не скажет, если ей ничего не известно, гражданин Мильх? Как зовут вашу сестру?

— Еленой, Еленой Карловной Мильх… — тихо промолвил тот.

— Вот есть уже и сестра, братцы, — не задержался отметить Козлевич.

— Дальше я пропускаю, как не заслуживающее нашего внимания, камрады… Одним словом, отряд чекистов в «Кичкине» не попал, так как путь туда уже был перерезан белыми. Но дальше прелюбопытное. Когда белые, Деникенцы-Врангелевцы захватили власть снова в Крыму, в Ялту был послан чекист с заданием во что бы то ни стало отыскать злополучный фотоальбом, предупредить подпольщиков, если удастся их найти. Но его арестовывает контрразведка врангелевцев. Пытают, избивают. Ведет допрос поручик Загребельный. Но чекисту удается бежать. Он скрывается в котельной Воронцовского дворца. И вдруг подслушивает разговор своего мучителя-Загребельного, который говорит своей даме:

«… — Ах, мадам, как же вы не заполучили фотоальбом? И даже не ведаете где сейчас ваш фотограф? С таким трудом я разыскал вас с надеждой… — читал Остап. — Упустить такую возможность, Клеопатра Модестовна! — сокрушался Загребельный.

— Не жалейте, Серж. Разве белому движению мало крови??

— А мне наплевать на фотографии большевичков в альбоме! — зло отпарировал офицер. — Я еще раз вам твержу: меня интересует там только одна фотография с указанием адреса и фамилии, неужели не ясно? Почему мне и нужен ваш фотограф Мацков…

— Я понимаю, Серж, но он так неожиданно исчез… — завздыхала дама.

— И вам неведомо куда исчез? Где он? С трудом верится, Клеопатра Модестовна, с трудом. Быть его…» — Ну, а дальше, уже в конце тут говорится. Этот чекист, который написал этот рассказ, поясняет, что фотоальбом Мацкова так и не был найден, ни белыми, ни ЧК. А вот поручика Загребельного, который пытал героя рассказа, так автор неожиданно увидел его… — сделал паузу Бендер, хитро глядя на своих компаньонов слушателей. — Где и в каком виде вы думаете, голуби?

Балаганов посмотрел на Козлевича, тот, в свою очередь на него, Бендера и пожал незнающе плечами.

— Никогда не догадаетесь, даже и не подумаете, детушки! — засмеялся Остап.

— Конечно, разве можно… — провел рукой по усам Козлевич.

— Командор, не иначе, как в допре, а? — вперил свой вопрошающий взгляд в него Балаганов.

— Увидел его в роли старшего помощника, капитана «Тринакрии» в Севастополе! — выпалил Бендер изумленным компаньонам.

— Вот это да-а… — заморгал рыжими ресницами Балаганов.

— Как же оно могло… — промолвил Козлевич, — такое произойти, Остап Ибрагимович?

— И наверное, когда он с Канцельсоном встречался, — прихлопнул рукой газету Бендер.

— Или, когда второй раз передавал ему писулю, командор.

— Вы же говорили, что «Тринакрия» второй раз приходила, но уже в Ялту как обещал тот старпом, братцы, — закивал головой Адам Казимирович.

— Вот-вот, компаньоны-единомышленники мои, этот фотоальбом никому покоя не дает. Из этого рассказа следует, что бывшего поручика Загребельного — старшего помощника капитана "Тринакрии» интересует только одна фотография, только одна, камрады. Одна из трех. На обороте её адрес и фамилия подпольщика, который что-то важное знает о месте замурованного клада графини, детушки. Ясно? Вот почему греческому негоцианту и дано задание — найти этот фотоальбом, а по фотокарточке в нем с адресом, найти и того человека.

— Ой, командор… — слушал и читал газету Балаганов. — Ой, командор… — снова повторил Балаганов.

— Что вы ойкаете, Шура, так что? Говорится где этот таинственный фотоальбом? — взял из его рук газету Остап.

— Там внизу, командор…

— Что внизу… — осекся Остап, и уже вслух прочел: «Автор благодарит коменданта пограничной ялтинской зоны П. И. Железнова за совет и помощь в написании этого рассказа». — О, старый знакомый! Из Севастополя сюда? — посмотрел на своих друзей он. — Новость!..

— Это хорошо или плохо? Командор?

— Нам-то что, братец? — качнул головой Козлевич.

— Пока не жарко нам и не холодно от этого, камрады. А там посмотрим, всё же знакомый наш… — неопределенно отметил Бендер.

В комнате воцарилось молчание. Балаганов и Козлевич ждали, что скажет их директор-искатель, а Остап размышлял как поступить, что предпринять дальше. И, помолчав, он сказал:

— Надо посетить этого чекиста-автора рассказа, кое-что у него уточнить, чтобы не заниматься тем, что тому, возможно, известно.

Утром Бендер с Балагановым отправился в редакцию «Курортной газеты», которая напечатала этот рассказ. И хотя в редакции они были приняты учтиво, но им ответили, что адреса авторов редакция не выдает. И тогда Бендер и его помощник отправились к главному редактору.

— Извините, товарищи, но адреса мы не выдаем без особой на то причины… — начал было тот в ответ на просьбу Остапа.

— А мы и есть эта особая причина, товарищ, — улыбнулся ему Бендер, и бесцеремонно присел к редакторскому столу. — Мы из радиокомитета. Запланировали ряд передач по материалам вашего интересного рассказа…

— Думаем сделать несколько передач, — вставил Балаганов.

— Да и серию этих передач назовем «Воспоминания старого чекиста», товарищ редактор.

— Ну это другое дело, товарищи радиокомитетчики, если дело обстоит так…

— Может быть вы сомневаетесь? — улыбнулся Остап и извлек из кармана своё доларховское удостоверение, но уже в виде красной книжицы, которую он скомбинировал из найденного какого-то осавиохимовца, проведя им у лица редактора.

— Нет-нет, что вы, я сейчас, сейчас… У меня как раз есть тут его рукопись, а там и адрес, насколько я помню. — и начал рыться в папках с бумагами. Эти папки и бумаги лежали не только на столе, но и на полках, в шкафу, и даже на сидении придвинутого стула. Роясь, редактор говаривал: — Так, так… ага, вот, выписываю вам тут как раз все свежие материалы, — говорил он не то себе, не то пришедшим «радиокомитетчикам». Наконец он вытащил пачку машинописных листов рассказа «Тайна фотоальбома», нужного компаньонам автора.

— Премного вам благодарны, — взял Остап бумаженцию с адресом на которой редактор начеркал почерком врача адрес автора.

— Мы вам сообщим, когда выйдет первая радиопередача, — сказал на прощанье Балаганов, молодецкой силой пожимая руку газетчику.

— Непременно сообщим, товарищ, — пожал руку тому и довольный Бендер.

Выйдя из редакции Остап сказал:

— Вот сейчас, Шура, вы очень хорошо говорили, подсказывали. Теперь у нас, как говорится, без всякого Якова, имеется адрес этого Путилова. А то иди знай, пойдем в адресное бюро, а там дадут нам адреса десятка этих самых Путиловых. А зачем нам тратить время на визиты к ним, позвольте вас спросить, камрад Шура.

Вскоре Остап нажал кнопку звонка, у входа с глухой калиткой двора трехэтажного дома, который по праву можно было назвать особняком. Он стоял за высоким забором зеленого цвета. На звонок калитку открыл пожилой человек в кепке и вопросительно уставился на пришедших выпученными глазами.

— Мы из радиокомитета, товарищ, нам нужен Путилов Иван Федорович, — пояснил Бендер. — Ведь он здесь проживает, не так ли?

— Да, да, товарищи, — проживает, но дело в том, его сейчас нет. Он, товарищи, на прогулке. И если не ошибусь, то там, в том скверике, — указал он в сторону, — вы найдете его. Он такой, пожилой, да вы узнаете, у него палка с увесистым серебряным набалдашником, так что не ошибетесь. Найдете, чтобы не тратить свое время на его возвращение.

— Спасибо, товарищ, верно, время у нас ценное. А скверик этот самый где?

— А пройдете и слева, туда, — указал страж этого обособленного подворья.

Осмотрев небольшой скверик с несколькими свободными скамейками, компаньоны увидели того, кто им был нужен. Он сидел в компании двух, таких же, наверное, заслуженных бывших чекистов, пристукивал удовлетворенно своей самшитовой сучковатой палкой с увесистым, как говорил охранник, серебряным набалдашником, и посмеивался.

Друзья осторожно зашли с тыльной стороны сидящих, приблизились и Бендер приостановил Балаганова, чтобы уловить то, о чем рассказывал один из них. Рассказчик был крупный человек в косоворотке, в брюках, заправленных в сапоги и с кожаной кепкой на голове. С мясистым багровым носом на землистом лице, изъеденным оспой и следами, очевидно значительных доз алкоголя, говоривший прямо-таки захлебывался от своих воспоминаний. А другой, щупленький, примерно такого же вида, сидящий рядом с Путиловым, потирал руки и похихикивал, держа носовой платок, в который он поминутно сморкался, поэтому лицо его рассмотреть компаньонам никак не удавалось. Путилов же сидел степенно, иногда вороша своей палкой гравий дорожки.

— Ага, запер я, значит, дверь кабинета, и тут же на столе её определил, как положено, эту самую дворяночку. И она ушла с моим заверением, что её арестованный буржуй к вечеру будет дома.

— Ну и что, отпустил? Её мужа? — уставился на него Путилов.

— Как же я мог его отпустить, Иван? — хохотнул багровый нос, — когда мы за два дня до этого пустили его в расход, — загоготал мясисто-багровый нос.

Бендер переглянулся с Балагановым, покачал осуждающе головой, и, обойдя сидящих, подошел к ним со словами:

— Здравствуйте, товарищи, — бодро произнес он.

Тройка бывших чекистов вопросительно уставилась на него.

— Здравствуйте, — помог своему командору и Балаганов тряхнув кудрями.

Сидящие ответили по разному: «Коль не шутите, здравствуйте», «Взаимно». А Путилов не ответил, а только шевельнул гравий своей палкой.

Бендер представился:

— Мы, товарищи, из радиокомитета. Вы товарищ Путилов Иван Федорович? — обратился он к тому, вытаскивая из кармана газету. Автор этого рассказа?

— А-а, читали? — оживился Путилов. — Ну, что, товарищи, интересно?

— Очень даже! — в один голос заверили его компаньоны. — Нас, радиокомитетчиков, очень заинтересовали ваши воспоминания. Мы и думаем сделать целую серию радиопередач под названием: «Воспоминания старого чекиста».

— Да уж старого, — засмеялся Путилов. — Лучше уж бывалого, а?

— Хорошо, пусть будет бывалого, — согласился Бендер. — Но для того, чтобы всё это сделать, нам бы хотелось еще побеседовать с вами, товарищ Путилов.

— А что ж, можно, можно, если у вас есть какие вопросы.

— Разумеется есть, уточнить, знаете нашего любознательного радиослушателя. Пойдут письма.

— А адресок откуда у вас? — вопросительно взглянул всё уточняющий старый чекист.

— Как! От нашего коллеги, редактора газеты, Иван Федорович. Так что…

— Понятно, понятно, спрашивайте, пожалуйста, товарищи.

— Давайте пересядем на другую скамейку, Иван Федорович, чтобы не помешать вашим друзьям, да и нам не отвлекаться…

— А мы не вам и не себе, не помешаем, товарищи! — заверил мясисто-багровый нос.

— Не помешаем, — издал звук в платок щуплый. — Чего там…

Но Путилов встал и сказал.

— Нет, чего там, товарищи, пересядем и поговорим.

— А вы о своем… — взглянул с чувством брезгливости на хвастуна, как он обесчестил жену арестованного.

Балаганов тоже не остался в стороне буркнув:

— Будем мешать…

Компаньоны с Путиловым прошли и уселись на поотдаль стоящую скамейку. Автор газетного рассказа посередине, Бендер и Балаганов по его сторонам. Путилов вновь спросил:

— Так, значит, понравился вам мой рассказ? Только честно, откровенно, товарищи?

— Да, очень, заинтриговал.

— Очень! — заверил и Балаганов.

— Рад, так что? Какие у вас вопросы?

— Первый вопрос, — достал свой блокнот Бендер. — Судьба этого злополучного фотоальбома?

— Так и не нашли его? — задал вопрос и Балаганов.

— Ох, товарищи, — вздохнул Путилов, — сколько не искали, так и не нашли, — пристукнул палкой он.

— Ясно… — сделал Бендер пометку в блокноте, как и подобает настоящему журналисту-корреспонденту. — Второй вопрос, нашли Елину Карловну — сестру мичмана?

— Нет, не нашли, — твердо ответил Путилов. — Но заимели сведения, что она с офицерьем уплыла из Крыма. Так что, о ней и сказ весь.

— Ясно, — сделал вторую пометку Остап. — Третий вопрос, какова дальнейшая судьба мичмана Мильха, который оказал чекистам такую важную услугу?

— А какая его судьба так или иначе, мы его не расстреляли всё же, отпустили. А после узнали, когда власть Деникина-Врангеля еще на полтора года задержалась в Крыму, так его же и убили свои белогвардейцы. Как им стало известно о его поступке, мы не узнали, но по неопровержимым доказательствам знаю, в живых его нет.

— Так, спасибо… ясно. И четвертый вопрос. Всё же интересно, что же интересовало поручика Загребельного в альбоме. Вы пишите, что его интересовала только, одна фотография с фамилией и адресом. О ком может идти речь? Иван Федорович? — с надеждой на результативный ответ смотрел на бывшего чекиста Бендер.

— А вот представьте себе, товарищи, это и для нас осталось загадкой. Если он искал своего агента, который, возможно работал под видом подпольщика на контрразведку белых, то зачем ему фотография, имя, адрес. Это всё и без этого контрразведке должно было быть известным. Тут по всей вероятности, товарищи, у него был личный интерес к этой фотографии. Не иначе. Такой вывод мы сделали.

— Ясно, — скучно ответил Остап. — Личный, личный, и всё же, какой это личный?

— Вот тут и загадка, товарищи, какая была для нас, так и остается по сей день.

— Ну еще вопросик. А какова судьба этой самой дамы Клеопатры Модестовны, Иван Федорович?

— Ну ясно, что она была сожительницей владельца фотосалонов Мацкова, но тоже осталась для нас темным пятном, товарищи. Как её мы не искали, как не искал её так же мой друг Мирон Кудряш, который был связан с подпольем в Алупке, Симеизе, Мисхоре, ну тот, который скрывал меня в своей котельной, я там пишу.

— Да-да, читали, помним…

— Так видите как, он и его ребята не искали, как не пытались установить кто она такая, где она, так никакой свет на её личность и не пролили.

— Ясно, значит и судьба её нам и нашим радиослушателям будет неизвестна. Вот сколько вопросов без ответов, — покачал головой «радиокомитетчик», пряча свой блокнот. А затем спросил: — А в этом дворце «Кичкине», когда Крым освободили, так никто и ничего не сказал?

— Да вы знаете… — сделал паузу Путилов, — После изгнания Врангеля, если откровенно, так было как-то не до этого. Куча дел, кругом бродили недобитые банды, из оставшихся офицеров, уголовников тоже хватало, поэтому всё внимание наше было обращено на борьбу с ними. Тем более, стало известно, что ни один подпольщик из числа фотографий в альбоме Мацкова, не пострадал. А если кто и погиб, так по другой причине. Так что, пусть этот Мацков, если живет где-то за границей, знает, что его кровавая услуга для врангелевской контрразведке оказалась пустым звуком.

— И всё же интересно, Иван Федорович, — промолвил Балаганов. — Куда же мог исчезнуть этот самый загадочный фотоальбом?

— Ну тут уж, предполагать можно всякое, друзья. Но главное что он не принес того страшного вреда, которого мы опасались.

— Ясненько, ясненько, — раздумывал Остап, обдумывая, что еще можно почерпнуть из уст бывшего чекиста. «Фамилию он называет неверно, — мысленно отметил он, — не Мацков, а Мацкин, пусть так и будет. Нечего мне его поправлять. Меньше знатоков — меньше конкурентов и помех в моем поиске». И спросил затем: — Иван Федорович, а что вам известно о владельцах дворцов, вилл? Ливадийского, Воронцовского, Юсуповского, того же «Кичкине»? Ведь в Крыму много дворцов.

— Много, товарищи. Русская знать Крымом пользовалась широко на средства ббираемые у трудового народа. Что известно? А что известно и всем. В девятнадцатом, когда мы временно освободили Крым, то многие графы и князья побежали за границу. Некоторые затаились, ожидая возвращения своей власти. А во второй раз, когда уже прочно был освобожден Крым, и Врангель с остатками войск бежал в Турцию, тут уж и все, кто смог понеслись туда же вместе с ним. А оставшиеся пошли в банды, в уголовники. И для добывания средств, чтобы бежать тоже за границу, грабили оставшиеся ценности в дворцах. Картины, антикварные изделия. А мы — чекисты преследовали их, боролись с ними, часто доходило до настоящих сражений.

— Интересно, Иван Федорович, расскажите какой-нибудь случай из этого периода.

— Ну, например, было поползновение уголовников в Ливадийский дворец ночью. Связали сторожа, заперли всю прислугу, которая еще оставалась там. Вырезали полотна ценных картин, канделябры. Нам сообщили об этом, но поздно. А второй случай был, но нас уже предупредили. О банде, вышедшей из горных лесов, нападающей на Воронцовский дворец, знаете такой? Недалеко тут, в Алупке.

— Да, знаем — взглянул строго Остап на Балаганова, чтобы тот не взболтнул чего лишнего.

— Так мы им перекрыли путь и завязалось настоящее сражение. Один товарищ наш был убит, двое ранены, а несколько бандитов тоже было убито, а одного, унтер-офицер в прошлом, взяли в плен. Но от него ничего полезного о планах банды мы ничего и не узнали. Кто руководит этой бандой, сколько человек в ней. Только потом стало нам известно, что бандой руководил какой-то Барсуков, белый офицер.

При упоминании этой фамилии Балаганов заерзал беспокойно на скамье, порываясь чуть было не вскочить. Но Остап вновь грозно посмотрел на него и промолвил:

— Не перебивайте рассказчика коллега.

— А что, вам знакома эта фамилия? — с подозрением уставился на Балаганова Путилов.

— Да нет, мы тоже в газете читали, товарищ.

— Да-да, было о нем сказано. Банду разгромили, а его самого не нашли. Но всё это так, — пристукнул снова палкой по гравию старый бывший чекист. — А вот был случай, товарищи. Сейчас я вспомнил, возможно, он вам пригодится в вашей радиопередаче.

И Путилов начал рассказывать историю, не подозревая, что он ею надоумит «радиокомитетчиков» применить метод ЧК в их поиске.

— Убили нашего комиссара. Преступник так спешил скрыться, что обронил томик Фета, поэта известного. А в книге на эрзацобложке штамп: «Библиотека тов…". А дальше лист оборван. Ищем убийцу по отпечаткам, по выстрелу. Из какого оружия стреляли и так далее. По описанию, каков убийца из себя, как был одет, от соседей по предположению составили данные. Но ничего, и только. И вот один из сотрудников предложил дать в газету объявление: «Покупаю книги поэзии изданные до революции. Обращаться туда-то». Ну, конечно, не в ЧК, а по гражданскому адресу. И что же вы думаете, начали, приносить книги. И каких только не было изданий! И Брокгауза и Фрона, и Сытина, и издателей Санкт-Петербурга. Были томики многих великих поэтов. Наконец, принесли нам и второй томик Фета. Когда мы открыли обложку его, то там был четкий эстамп с указанием фамилии с инициалами. И что же вы думаете, нашли. Сравнили с отпечатками пальцев, описание и другие детали. Хозяин книг и признался в своем преступлении.

— Ну и какие же мотивы убийства были? — спросил Остап.

— Представьте себе, не политические. Наш комиссар был очень охоч до женского пола, совратил жену того. Вот он на почве ревности в отместку и порешил его. С его же нагана. Вначале оглушил его, а потом и застрелил.

— Да, интересно, товарищ Путилов, весьма любопытно, — задумался Бендер. — Значит объявление в газете помогло?

— И не раз, расскажу вам ещё случай… Из Юсуповского дворца кто-то похитил старинную картину. Специалисты определили большую её стоимость. Картина была знаменитого художника не то немца, ну то голландца. Начали искать, поскольку сохранение ценностей в дворцах поручили нам. Снова дали объявление в газету, что такой-то покупает старинные рамы по дорогой цене. Обращаться туда-то. Прошло несколько дней и что же вы думаете? И это объявление сработало. Пришла жительница одна и принесла связанные рейки разобранной рамы. Когда соединили и пригласили хранителя из того же дворца, он и подтвердил, что эта рама именно с украденной картины. Допросили женщину. Она сказала, что она и понятия не имеет, откуда эта рама. Так как её постоялец вынес эти рейки к мусорнику. А ей рейки понравились, позолоченные были, хотя и почерневшие. Взяла связала и поставила в кладовку. А когда узнала, что покупают старинные рамы, то и принесла покупателю. Ну мы тут же не долго думая и взяли её постояльца. Допросили и он признался, что кражу совершил именно он. Нашли у него и полотно картины, снятой с этой рамы. Вот такие-то случаи, товарищи происходили тогда. Вы поинтересовались судьбой ценностей дворцов, вот я…

Компаньоны молчали, ожидая, что старый чекист может еще что-то расскажет. Но он посмотрел на часы и встал.

— Вот пока всё, товарищи, мне пора домой, надо принимать лекарство. Так что готовьте свою радиопередачу и, пожалуйста, уведомите меня, когда она будет.

— Обязательно, Иван Федорович, обязательно, затряс руку Путилова Бендер.

— А как же, непременно, товарищ Путилов, — схватил руку чекиста-автора и Балаганов.

— До свидания, желаю успеха, — пошел прихрамывая чекист.

— Вот, Шура, что значит общаться с нужными людьми, вы что-нибудь усвоили из рассказа его? — кивнул Остап в сторону ушедшего.

— Еще как, командор, и нам надо в газету, — двинул руками как в боксе «молочный» брат Бендера. — Как и те легавые, командор.

Бендер посмотрел на своего рыжеволосого компаньона и укоризненно сказал:

— Вы опять, — «легавые», — Шура!

— Больше не буду, командор. Это машинально. Не буду. Я говорю, в газету, как и те гэпэушники, командор.

— Это другое дело, камрад Балаганов. Замечаний больше не имею.

На следующий день в газетах «Красный Крым», «Курортной газете», «Вестник предпринимателя» и в других даже районных появилось объявление:

«Покупаю дореволюционные фотоальбомы с фотографиями и без них по повышенной цене. Обращаться лично или письменно по адресу: г. Ялта, ул. Юзовская, 7. Коллекционеру или г. Симферополь, Главпочта, до востребования, Измирову».

— Ну, детушки, — прочел свои объявления в газетах Остап, довольно потирая руки. — Заседание продолжается.

Прошло несколько дней после появления в газете объявления компаньонов и начали приходить люди, предлагая купить старые альбомы.

И каких только альбомов компаньоны-затейники не видели. Приносили им старинные в сафьяновой коже и с медным обрамлением по краям, с тиснением и без тиснения надписей, с вензелями на обложках, и простые в картонных переплетах. Листы же альбомов были с прорезями для фотографий, и с уголками для них. А один паренек принес большой фотоальбом с переплетом из двух медных, позеленевших от времени, пластин. На лицевой такой обложке было выгравировано: «Купец первой гильдии С. К. Гаврилов». Приносили альбомы и в переплетах тисненных, под структуру крокодильей кожи. С фотографиями и без них. Фотоснимки были коричневые, черно-белые, и серые пожелтевшие от времени. Изображали они дам с длинными тренами платьев, гимназистов, чиновников в сюртуках, военных и разные пейзажи, и виды городов: Санкт-Петербурга, Киева, Москвы и других. Были фотографии и детей в разных видах, и даже грудных младенцев, в пеленках и колыбельках.

— Компаньоны не ожидали такой активности жителей. И когда им пришлось уже складывать этот вынужденно купленный товар, Остап вдруг вспомнил свою контору по заготовке рогов и копыт в Черноморске и он смехом напомнил об этом Балаганову.

— Шура, помните нашу контору в Черноморске?

— Как не помнить, командор, мы хорошо тогда пожили, — засмеялся Балаганов, но он засмеялся не от того, от чего рассмеялся Бендер, а о своих анекдотичных действий. Вспомнил нападение на Корейко, распилку двухпудовых гирь, пишущую машинку с турецким акцентом, поскольку там вместо буквы «е» была буква «э».

— Нет, бывший уполномоченный по рогам и копытам, уверен, что вы вспомнили не то, что я. Помните, когда в нашу контору ввалился мужик с грязным мешком и прямо посередине комнаты вывалил зловонную кучу рогов и копытец, расхваливая, что сортец их преотличный!.. — зашелся смехом вновь Остап.

— Ох, командор, помню, помню! Как же не помнить! — уже не смеялся, а реготал Балаганов. — Вы еще заплатили ему пятнадцать рубликов, командор. А Паниковский… мир праху его, — перекрестился Балаганов, — потом еще, чай пил с этим рогоносцем, — заливался смехом бывший уполномоченный по рогам и копытам.

Услышав смех, в комнату всунул голову Козлевич, он был в это время возле своего любимого детища, готовя его к выезду в любую минуту по делам их компании.

— Всё в порядке, Адам Казимирович, вспомнили наши рога и копыта.

Альбомы покупались по дешевке, но не знали, что с ними делать дальше. Хотя покупались альбомы только старинные, дореволюционные, но такого, который им подсказал бы что-то нужное, они в них не находили, вспаривая даже обложки, менее же привлекательные альбомы, выпущенные уже после ухода Врангеля, компаньоны отвергали, говоря, что они никакой антикварной, коллекционной ценности не представляют. После нескольких дней такой закупочной деятельности, компаньоны поехали в Симферополь по адресам, указанным в полученных письмах. Но среди более десятка приобретенных альбомов для фотокарточек, ни одного не было, который говорил бы о принадлежности к фотодеятельности Мацкина, а тем более с начинкой фотографий похожих на подпольщиков-больше-виков.

Приехав на Симферопольский главпочтамт компаньоны получили три письма с предложениями купить фотоальбомы. Прочитав одно из них Бендер воскликнул:

— Ха-ха! Так тут же адрес в Гимназическом переулке.

— Да, ну?! — придвинулись к нему его помощники.

— Да, и представьте себе тот же номер дома.

— Представьте себе, дом фотолаборанта Мильха, — удивился Бендер. — Никуда не едем, а сразу же в Гимназический, камрады. Вперед, Адам!

Дома хозяина-буденновца компаньоны не застали. К ним вышла уже знакомая хозяйка в той же самой красной косынке, с некоторым удивлением и настороженностью спросила:

— Снова о прежнем хозяине?

— Нет, мы по письму, — показал конверт Остап. — Здесь вы предлагаете купить не один даже, а несколько альбомов для фотографий. Вот именно мы и собираем их, товарищ.

— Ага, вот такой случай, товарищи. Полез мой, значит, на крышу, подчинить её к зимним дождям. А на чердаке, глянь, ящики, с чем-то. Посмотрел, а там эти самые фотоальбомы в пылище. А два других ящика со стеклом, с темными на них фотографиями, значит. Как сказал мой. Вот и предлагаем мы купить эти самые фотоальбомы, товарищи.

У Бендера перехватило в горле от такого неожиданного сообщения. Он хрипло спросил:

— А посмотреть, где они?

— Да вот, заходите и посмотрите…

Козлевич и Балаганов тоже были, если не в шоке, то очень заинтригованы, но молчали, переглядываясь.

Покупатели альбомов вошли в душную неопрятную квартиру несмотря на красную косыночку хозяйки. Здесь витал запах детских пеленок, кислых щей, подгорелой каши и еще чего-то.

— Вот они, эти самые, — указала красная косынка на ящик у двери. — Альбомы, значит.

В ящике была стопка альбомов в клеенчатом переплете с тисненной под золотую надпись: «Фотоальбом». Бендер взял один из них и на обороте в уголочке прочел: «Переплетная фотосалона господина Мацкина М. С.».

— Они все новые, товарищи, заготовили их для заказчиков, не иначе, — пояснила хозяйка, Она подошла к колыбельке со спящим ребенком, качнула её несколько раз, услышав всхлип оттуда, вернулась к покупателям.

Бендер деловито пересмотрел десяток таких альбомов, видя что ничего заслуживающего внимания в них нет, он спросил:

— Ну что же, хозяйка, поскольку уж приехали, торговаться не будем, заберем, — великодушно произнес Остап и с этими словами выложил десятирублевую купюру на стол с хлебными крошками.

Балаганов скривился от этого жеста командора, осудив его в душе, что он по-прежнему расточительно расходует деньги их компании. И буркнул вслух:

— Зачем они нужны нам такие альбомы, никакой ценности.

— Берите их, Шура, и несите в машину, — усмехнулся на его реплику Бендер. И хозяйке: — Ну, а где же те, стеклянные темные фотографии, как вы говорили, хозяюшка?

— А они же в двух ящиках, — там на чердаке так и лежат. Тяжелые, мой решил не надрываться, тащить их сюда, да и зачем.

— Мы их тоже посмотрим, хозяюшка. Если нас они заинтересуют, то облегчим вам задачу.

Красная косынка пустила довольно смешок и произнесла:

— Давайте, раз так. В коридоре лаз на чердак, а во дворе возьмите лестницу, вот и полезайте, товарищи.

Вскоре поставив лестницу к лазу наверх, первым полез на чердак Остап. К когда он откинул крышку первого ящика, накрытого клеенкой, то увидел внутри пачки в черной бумаге. Пачки были разных размеров от открыточных до портретных. Взяв одну из них, он открыл и понял, хотя и не был искушен в фотоделах, что в руках у него негативы на фотопластинках. Здесь были лица людей, фотографируемые в салонах Мацкина.

Бендер подсунул ящики к проему и скомандовал своим друзьям принимать пакеты из ящика. А когда первый ящик освободился, то подал его вниз и приказал сложить всё в него и отнести в машину. Так было, сделано и со вторым ящиком с негативами.

Хозяйка стояла в дверях комнаты и видно было, что она довольна такой работой покупателей. Когда всё было спущено вниз и ящики погрузили в машину, Бендер сказал:

— Ну это, хозяйка, всё равно выбрасывать со временем будете, так что… — развел руки Бендер. — Достаточно того, что мы фотоальбомы купили. — А это стекло и только…

— Да, вы их всё равно выбросите, так что платить не за что нам, — проговорил Балаганов, весьма довольный тем, что его командор на этот раз поступает правильно.

— Да я и не требую платы, товарищи, купили альбомы и ладно, чего там.

— Как мы поняли, товарищ, ничего больше нет такого заслуживающего, а? — встал перед красной косынкой Бендер.

— Да нет, как видите, всё что было от жильцов прежних — пожала плечами она и заспешила к заплакавшему ребенку.

— Так, до свидания…

— До свидания, — понеслось ей вслед от уходящих компаньонов.

Когда поехали Остап сказал:

— Ну, кисы-голуби, фотоальбомы альбомами, они нам ничего не дают, того на что мы рассчитывали, а вот негативы на пластинках!.. Здесь нам предстоит поработать. Уверен, что мы такое узнаем, такое…

— Да, Остап Ибрагимович, может быть, и фотографию, которую так ищет бывший поручик Загребельный — теперешний старпом на «Тринакрии» — не отводя взора от дороги, проговорил Козлевич.

— Да, командор, и я так думаю. Видите сколько в ящиках этих самых негативов, — поддакнул Балаганов.

— Я хочу сказать следующее, голуби-искатели. Судьба нас так и водит возле этого загадочного поиска, где и поручик, и фотоальбом, и горничные и…

— Да всех не перечислишь, командор! — засмеялся Балаганов.

— Да, пришлось, пришлось, братцы, — промолвил Козлевич.

— И еще придется, детушки. Вы смотрите, ведь были же мы на этом Гимназическом, у этих буденновцев, узнали мало, а за фотоальбомы и негативы и слухом, и духом не ведали. А потом, благодаря, нашему объявлению мы вновь с ними столкнулись. Так как это называется? — подождал ответа своих друзей Остап. Я не дождавшись, ответил сам: — Его Величество Великий господин случай! А точнее, это не что иное, как перст судьбы, указывающий нам на успешный поиск сокровищ графини.

— Дал бы Бог, — обернулся к Бендеру Балаганов.

— Будем надеется, Остап Ибрагимович, — мельком взгялнул на него и Козлевич.

И Остап продолжал:

— И скажу вам, детушки, мне не терпится усесться в нашей наемной комнатке и при свете настольной лампы просмотреть все эти темные стекляшки. И обнаружить что-то такое, что нам скажет.

— Дал бы Бог, — произнес еще Козлевич.

— Вот именно, дай нам Бог найти то, что нам нужно, — обернулся снова к Остапу Балаганов.

Быстро посетив адреса двух других предложений, и не обнаружив там ничего заслуживающего внимания, «майбах» понес компаньонов к морю в Ялту.

Ни обедать, ни ужинать Остап не пошел. Он священнодействовал. Сидел за столом с настольной лампой, просматривал негативные фотопластинки, осторожно извлекая их из черных пакетов. А своим друзьям до этого сказал:

— Если хотите обедать и ужинать то идите без меня.

— Может, мы принесем вам поесть сюда, командор? — заботливо спросил Балаганов.

— Да, Остап Ибрагимович, бутерброды можно, кефир и еще что-нибудь? — спросил и Козлевич.

— Хорошо, хорошо, голуби, идите, идите, по своему усмотрению что принесете, то и принесете, — сгорая от нетерпения начать просмотр пластинок, выпроводил Остап своих компаньонов.

На фотопластинках Бендер увидел лица гордых дам, надменных офицеров, гимназистов и гимназисток, детей, лежащих на животиках. Увидел он и всадницу на красивом коне.

— Подражает картине Брюлова, — вслух отметил Остап.

Просматривая дальше, великий искатель видел моряков, чиновников во фраках и сюртуках. Просмотрел негативы и новобрачных в венчальных нарядах, господ с собаками на поводу. Были здесь и групповые снимки и репродукционные с портретов. Присмотревшись к одному такому негативу, Остап воскликнул:

— Так это же с портрета в зале Воронцовского! Видел я его там детушки, видел, — промолвил он, как будто его «детушки» были рядом.

Так просматривая негатив за негативом он не находил ничего, что могло бы его заинтересовать из фотоальбома господина Мацкина.

Просмотр первого ящика, подходил уже к концу, когда в предпоследней пачке негативов он увидел заснятые головы мужчин. На каждой такой фотопластинке вмещалось по нескольку снимков размером фотокарточек для документов. Позирующие перед камерой были одеты в простые красноармейские гимнастерки, френчи, кители, пиджаки, одним словом, никак не похожие на господ.

— Ага, это уже на что-то похожее, — промолвил Остап.

Он просмотрел еще несколько пластинок с такими изображениями и не находил ответа на то, что интересовало поручика-старпома Загребельного. Он вскрывал пачки с такими негативами и вскрывал. А когда пересчитал, то их оказалось двести семьдесят девять.

— Ого, как и у Мацкина, около трехсот. Не иначе это таки негативы, с которых печатались фотографии подпольщиков-большевиков в подарок врангелевской контрразведке, как можно предположить, — сделал вывод Бендер.

Во втором ящике он нашел еще несколько таких пластинок. А дальше снова пошли ничего не значащие снимки дам и господ того времени. Если в первом ящике негативы хорошо сохранившиеся, то этого нельзя было сказать о пластинках в этом ящике. Многие были с пятнами пожелтевшими от времени.

Так продолжался просмотр негативов до средней пачки второго ящика. И когда Остап, вздыхая начал отчаиваться, что ничего путного в этих пластинках не увидит, он извлек очередную пачку тонкую, но значительно большего размера, чем другие. На пластинке из этой пачки могли разместиться четыре открытки. «Не иначе портрет» — подумал он и поднял, одну пластинку на просвет. Поднял, всмотрелся и затаил дыхание. Это был негативный снимок какого-то чертежа. Но не всего, так как объект для фотосъемки, очевидно не вмещался своими размерами в ракурс фотоаппарата. Торопливо извлек вторую пластинку из этого же пакета, разделенную от первой пергаментной бумагой. И когда всмотрелся в неё на просвет, то понял, что она составляет ровно половину всего сфотографированного чертежа. Состыковав эти две чертежные пластинки, он получил подтвержение, что объект снимали дважды: одну половину, а затем и вторую. А после отпечатка с них уже позитива на фотобумаге, эти половинки чертежа меж-но было состыковать и получить уже чертеж цельный. А чертеж этот был не иначе, как планом какого-то строения, как понял он, бережно поклав пластинки на стол. — Вот это да, вот это да, — возбужденно заходил по комнате взад-вперед Бендер, говоря вслух. — План чего же это? — спрашивал он сам себя. — Не спроста же этот план фотографировали, Ося. Здесь какая-то надпись, — взял пластинку снова Остап. Но сколько не всматривался в буковки, доводя глаза до слезливости от напряжения, прочесть текст он не мог. И он сказал: — Срочно нужна лупа, увеличительное стекло… Но где достанешь, за окном вечер. Придется отложить до завтра… Ося, ты же не страдаешь минусовым или плюсовым зрением, ну-ка, ну-ка, еще раз всмотрись, — подбадривал он себя. И приложив пластинку совсем близко к лампе, вдруг, увидел слова: «План подвальной»… — а дальше второй строкой после рыжего пятна, уже туманно: — «…дворца…» — План конечно же, Воронцовского, — пристукнул он кулаком по столу. — Зачем же нужно было охотиться Загребельному за фотоальбомом. И, наверное, он думал, что снимок в этом самом фотоальбоме, а он в негативах, — хохотнул Бендер победоносно. — Да, а почему в фотоальбоме? Что кроется всё же в нем? Какая тайна ведущая к сокровищам графини? — говорил всё это вслух, сам того не замечая, так был возбужден великий искатель-исследователь.

— Вот уж загадка из задач. Поручик Загребельный не искал же негативы, а фотоальбом, как же это он мог при помощи какой-то одной фотокарточки из этого фотоальбома получить ответ на его вопрос. А вопрос у него один: где спрятаны сокровища графини, в каком месте дворца? — так говорил сам себе Бендер. Но затем прилег на софу, закрыл глаза, так думалось лучше. И уже мысленно рассуждал:

«И зачем это понадобилось фотолаборанту сохранять эти негативы? Возможно, чтобы попользоваться самому этим планом, найти клад? Но хорошо, план, то план, но он ничего пока не дает, без указания места самого клада. Такой план можно перерисовать в том же дворце-музее, он висит, насколько я помню, там, в рамке. Попробуй найти его там. Нет, эти негативы надо изучить досконально. Отложим это до утра, камрады-детушки».

Так он решил, но тут же вскочил, спрятал негативы так, что их мог найти только он, и выбежал из комнаты. Драмадерским шагом понесся к аптеке, которая должна была еще работать.

— Очки, а очки, у вас есть? — запыхавшись спросил он.

— Вам плюс или минус? — спокойно ответил аптекарь. — Вот в оправах, — указал он на витрину прилавка.

— Плюс, плюс, товарищи, — заторопился ответить Остап. — Чтобы я мог прочесть письмо с самым мелким почерком.

— Вот здесь у нас есть, три с половиной, и даже четыре с половиной, плюсовые, товарищ. Ну-ка, примерьте.

Бендер одел очки и сквозь них увидел окружающее как в белом тумане, размытое всё в очертаниях.

— А чтобы прочесть, как же?

— А вот вам бумажечка с буковками, читайте… — подал страничку аптекарь.

Остап, конечно, ничего не смог прочесть, но когда он отрегулировал расстояние между шрифтом и очками, то мелкие буковки превратились в крупные и более четкие.

— Так, беру, беру, заверните, — полез за деньгами Остап.

— Вам и футлярчик изволите предложить?

— И футлярчик… — нетерпеливо переступил с ноги на ногу Бендер.

Не пришел, а прибежал домой, Остап вновь начал изучать фотопластинку с надписью. И когда отрегулировал расстояние между ней и глазами в очках, то победоносно выговорил:

— Вот тут она ему и сказала: за мной мальчик не гонись!

В уголку первой части сфотографированного чертежа он явственно увидел чертежный штамп: «План подвальной части Воронцовского дворца. Архитектор Эдуард Блор».

— Так, но это Ося, как я и говорил, план. А что же дальше камрады? Где место самого клада? Ведь во дворце 150 комнат!

Походив снова по комнате, он присел к лампе и, вооружившись очками-увеличителями, начал еще раз по сантиметру тщательно просматривать первую пластинку.

Но сколько не смотрел, ничего указывающего на какое-то определенное место в подвале, он не находил. Были размеры чисто архитектурно-строительного назначения. Тогда он принялся изучать вторую пластинку. И вглядываясь в просвет её, он вдруг заорал:

— А-а, вот почему! Вот почему делали этот снимок! Вот почему, детушки-искатели!

На чертеже в восточной части подвала на рыжем пятне негатива он явно увидел стрелку с какой-то надписью на ней. Стрелка и надпись были сделаны неотчетливо. А от стены к острию этой стрелки шла другая, такая же с какой-то цифрой и словом. Эти стрелки стыковались у самой восточной стены подвала. И стык их был обведен кружком, хорошо просматривающимся на рыжем пятне негатива.

— Вот это место! Вот где тайник! Урр! Урра! — вскочил Бендер. — Ох, Ося! Ох, детушки-компаньоны! — запрыгал Бендер. А затем, прижал фотопластинку к груди заходил по комнате ритмическим шагом танго. Точно так же, как когда-то танцевал с папкой по делу Корейко, торжествуя свою победу. И вдруг остановился.

— Да, а сколько сажень откуда? Рано ты обрадовался Ося? Рыжие пятна сажени съели, как и другие листы на стенах… Что ж долбать всю восточную стену подвала? Мартышкин труд… Да и не те условия… Засекреченные условия, тайные…

Долго еще смотрел Остап на таинственный негатив, затем сел, откинулся на спинку стула, закрыл устало глаза и промолвил вслух:

— Какой-то очередной блеф. Близок локоть, да не укусишь — встал он. — Дурацкие альбомы. — Со злостью Остап пнул своим желтым ботинком стопку альбомов лежащих у стены.

От удара стопа фотоальбомов рассыпалась и Бендер, глядя на неё недобрыми глазами еще промолвил:

— Мацкин, Мацкин, ясно в чем секрет такого интереса к тебе? — и пошел из комнаты. Но в дверях столкнулся со своими компаньонами. Они с немым вопросом уставились на своего технического директора.

Бендер сказал:

— Если вы думаете, что в этом стекле подвальной части дворца нам указано точное место, то вы глубоко ошибаетесь, имеется только стена, камрады-сотоварищи — и вышел.

— Может, поужинать вам? — заботливо, как старший, спросил вдогонку Адам Казимирович. Но не получив ответа он посмотрел на Балаганова.

— Да, Адам Казимирович, наш командор сильно озадачен, — вошел в комнату бывший названный сын лейтенанта Шмидта.

— Да, братец, пока наше предприятие не радует нас, — вздохнул Козлевич, — постоял в раздумье он и хотел было выйти к машине, но услышал:

— Адам Казимирович, тут какое-то письмо.

Козлевич обернулся и увидел, что Балаганов держит в руке почтовый конверт.

— И что в этом письме?

— А оно запечатано, — почему-то понюхал конверт Шура. — Надорвать?

— Да, любопытно, конечно, но, может, подождем Остапа Ибрагимовича?

Но ждать главу их компании не пришлось, так как Бендер в самом, что ни есть прискверном настроении вошел в комнату в это время и спросил:

— Для чего «подождем», что тут у вас?

— Вот, командор, — подал ему конверт рыжий Шура.

— Откуда это? — повертел конверт Бендер, — без адреса…

— Из альбома выпало. Начал укладывать на место, а из одного конверт и выпал, — пояснил Балаганов.

— Вы же просматривали, ничего там не было, — удивился Остап.

— Но не все просмотрели, Остап Ибрагимович, — дернул кондукторские усы Козлевич. — Только часть их, когда поняли, что они совершенно все новехоньки.

Бендер надорвал конверт и начал письмо читать вслух:

— Вот это да! Детушки! — радостно провозгласил Остап. — Выходит, не всё еще потеряно? Всё, Адам, готовьте машину, завтра в путь. А сейчас, если вы не очень хорошо поужинали, камрады-искатели, то приглашаю вас в ресторан поужинать со мной и с Зосей, по случаю такой новости.

Когда Остап пришел к Зое, то застал её очень расстроенной за укладкой вещей в дорогу.

— Что случилось, Зосенька?

— Вот прочти, — подала она письмо.

Бендер пробежал глазами текст. Письмо было написано мариупольской соседкой Зоей, в нем говорилось, что Серафима Карповна тяжело захворала, слегла. И дом Зои теперь находится без должного присмотра в такое беспокойное и голодное время.

— Ясно, — констатировал Остап.

— Собираюсь срочно ехать, чтобы помочь Карповне и за домом, — всхлипнула женщина.

— Понимаю, Зосенька. На авто мы сможем тебя доставить только в Симферополь и посадить в поезд.

— Ничего большего и не надо. Буду благодарна, родной, Ося, — чувственно промолвила Зоя.

Сборы были недолги. Вскоре вместо ресторана вся компания сидела в «майбахе», мчавшемся в Симферополь.

Поезд в сторону Мариуполя отправлялся ночью. У друзей в ресторане было время и они устроили ужин-проводы Зои.

Провожая даму своего сердца, Остап заверил её, что как только дела ему позволят, он непременно сразу же приедет к ней. Зоя обещала ему также, что если здоровье Карповны улучшится, или она найдет другой какой выход, чтобы дом её не оставался без присмотра, то и она сразу же даст об этом знать ему. Немедленно приедет снова в сказочную Ялту.

Дальнейшее прощание с Зоей было без лишних сентиментальностей, так как настроение женщины было озабочено письмом из Мариуполя, а мысли Остапа были заняты предстоящей поездкой в Керчь.

Проводив Зою, Бендер со своими компаньонами мчались к многообещающему Семенякину, согласно неожиданному письму-находке.

Миновали Феодосию и в Керчь въехали, когда город, лежал еще в раннем предутреннем рассвете.

— Начинать нам надо, детушки, с адресного бюро, как вы понимаете. По всей вероятности нам предстоит не один день пребывать в городе, который славится керченской селедкой, поэтому для начала поселимся в гостинице.

Они выехали на набережную и, узнав у сторожа невзрачного магазинчика нахождение гостиницы, вскоре и подъехали к ней. Это было белоснежное трехэтажное здание с вывеской: «Гостиница Керчь».

— Я остаюсь в машине, Остап Ибрагимович, — сказал Козлевич, когда Бендер выходил из автомобиля.

— Как обычно, Адам, — присел и потянулся, разминаясь, его командор.

На настойчивый стук Остапа вышла заспанная дежурная и с недовольством уставилась на ранних приезжих.

— Командировочные по инспекции санитарии вашего города, товарищ.

— Проходите, — невесело ответила хозяйка. — Отдельных номеров нет, но комната на четырех найдется.

— Нас двое, — пояснил Остап.

— Пусть двое, — кивнула дежурная.

Оформив поселение, Бендер и Балаганов расположились в просторной комнате. Прилегли на кроватях с провисшими сетками. Но несмотря на дорожное утомление, не спали.

Утром, когда не то на судоремонтном, не то на металлургическом заводе проревел отдаленно гудок, извещая начало рабочего дня, два единомышленника умылись и вышли из гостиницы.

Козлевич, откинув сидения, чутко спал в своем автомобильном детище.

— Адам, — тронул его за плечо Остап.

— Да, Остап Ибрагимович? — сразу же вскочил Козлевич.

— Мы по городу и в адресное, а вы в машине, конечно?

— Да, позже я что-нибудь придумаю для её охранения, Остап Ибрагимович.

Бендер и его молодой компаньон прошли по Набережной, вышли к улице Свердлова и прошли к музею Дебрюса, основанному в 1826 году и названному сейчас именем A. C. Пушкина. Вернулись, так как после времени рабочих, уже наступило время служащих. Узнав где адресное бюро города, они направились к центру.

В адресном бюро повторилось всё то же, что и в Симферополе, когда они разыскивали Мацкова-Мацкина и других. Но здесь компаньонам-искателям повезло сразу и они пошли по адресу Семинякина.

Остап с Балагановым прошли по булыжной мостовой старой части Керчи и остановились у каменных арочных ворот отделяющих один выбеленный одноэтажный дом с небольшими оконцами от другого такого же. Старая покосившаяся акация с жухлыми листьями сторожила покосившуюся калитку, висевшую на ржавых петлях, вделанных в стойку из ракушечника.

Бендер вступил на узенький тротуар из каменных плит, уложенных лесенкой и, отворив вход, вошел в тесный мощеный булыжником дворик. Взошел на крыльцо и настойчиво постучал в дверь.

Но ему никто не ответил. Но над каменной оградой, отделяющей двор от соседнего, появилось загорелое лицо старой женщины.

— Вам кого? — спросила она.

— Нам нужен товарищ Семенякин, — приветливо ответил ей Остап.

— О-о, еще чего, — протянула старуха. — Когда-то Семенякины тут жили, а в гражданскую его беляки увели. Да так и не ведомо, что с ним. А жена вскоре и померла. А сейчас здесь живут совсем другие, Грачевы. И если к ним, то хозяйка, видать, на базаре, а Степан, как известно, на рыбном промысле.

— Ясно, мамаша, вопросов больше не имею. Благодарствую, — разочаровано проговорил Бендер и сошел с крыльца и хотел было выйти из дворика, но с удивлением увидел, как Балаганов подошел к всё еще стоящей за оградой старухи и спросил:

— Мамаша, а вы случайно не подскажете, где проживает Клебанов. Это его друг ближайший.

— А кто его знает, милый. Были друзья, ходили к нему люди, и рыбаки, и заводские часто. А кто он, этот Клебанов, что он, не ведаю.

— Благодарю. Вопросов больше не имею, — скопировал рыжеволосый компаньон-искатель своего командора и вышел вслед за ним.

— Ну, Шура, «молочный» брат Коля, вы делаете успехи просто на главах. Как говорил мой знакомый торговец сапожным кремом Зяма Ицексон, вы просто подметки рвете на ходу.

— Да вот… спросил на всякий случай, командор. Машинально как-то… Вдруг что-то и скажет.

В это время старуха — соседка бывшего дома Семенякиных вышла на улицу и спросила:

— Так вы Клебанова спрашивали?

— Да-да, Клебанова, — поспешил подтвердить Бендер и одновременно с Балагановым обернулся к женщине.

С выжидающей надеждой оба смотрели на неё.

— Так это никак тот Клебанов, который в городе революцию делал?

— Может, может, и он, мамаша, верно, а где его можно разыскать, не подскажете? — подошел к ней Бендер.

— Так если тот Клебанов, так его и других беляки прилюдно и постреляли. Так что вот так милые, и не ищите этого самого Клебанова.

— А жил он где, жил? — поспешил спросить Остап.

— А кто его знает. У властей и узнайте. Они, наверное, знают своего героя.

— Спасибо, спасибо, уважаемая, — в унисон поблагодарили компаньоны женщину.

— В исполком, командор?

— Да, братец Шура, в исполком, но не в ролях названных сыновей лейтенанта Шмидта.

— Да уж ясное дело, — хохотнул Балаганов.

В исполкоме председателя они не застали. Принял их его заместитель.

Бендер представился, как из газеты, а Балаганов — из радиокомитета.

Компаньоны начали задавать вопросы о революционерах города, о Клебанове, который был таковым, как они поняли из слов старой женщины.

— Ну что я могу сообщить, конечно, героический товарищ. Но я здесь недавно, из Геническа сюда переброшен. Но посоветую обратиться в редакцию газеты «Керченский рабочий». Об этом она недавно писала, там узнаете многое, что вас интересует.

Когда вышли от зампреда, Бендер сказал:

— В адресное бюро теперь нет смысла идти, Шура. Клебанова ведь нет в живых.

— Но, может быть, семья? — взглянул на своего технического директора Балаганов.

— Может быть, может быть, — согласился Остап. — В редакции мы, возможно, и узнаем о семье героя-революционера, Шура.

В редакции газеты, куда пришли два «молочных» брата-искателя был перерыв, но редактор был на месте. Готовил очередной выпуск, сидел и корпел над передовицей о трудовых успехах рыбаков, металлургов и коммунальников.

Бендер и Балаганов, как уже было испытано, представились и сообщили что им нужно. Редактор, низкого роста толстячек, сдвинул очки на лоб, затем снял их, протер стекла и спрятал почему-то в футляр, а затем сказал тонким голосом:

— Нового я вам ничего не сообщу, товарищи. Марьянов, который готовил материал по интересующем вас теме переехал жить в Одессу. Что же касается самой статьи, то в подшивке за прошлый месяц можете и познакомиться с ней, — указал он на стопки газет.

— Премного вам благодарны, товарищ редактор, этим пока мы и удовлетворимся. А адрес Марьянова в Одессе вы не можете нам сообщить?

— Ну, уж как мед, так и ложкой. Откуда я знаю, да там узнаете. Знаю, что его издательство «Маяк» к себе переманило.

— Это уже кое-что, товарищ редактор, спасибо.

— А чтобы я вам не мешал и вы мне, — засмеялся толстячок, вынимая снова очки из футляра, протирая их и одевая, — то, пожалуйста, в соседней комнате можете почитать и выписать то, что вас заинтересует.

Нет надобности утруждать читателя о героическом революционном прошлом города, который, как сказал Остап, славился керченской селедкой, а скажем одно: Бендер и его молодой единомышленник нужных сведений не получили. Просто подтвердилось сообщение старухи-соседки Семинякиных, что революционеры, сражаясь за Советскую власть геройски погибли от рук белогвардейцев. Что же касается семьи погибших, то из этого «материала» газетчика Марьянова ничего выловить искателям не удалось.

Выйдя из редакции на солнечную улицу, Балаганов пытливо поглядывая на своего командора, спросил:

— Так что, в Одессу? Издательство «Маяк»?

— Ох, Шуренций. Можно и туда, конечно, но вначале надо попытаться узнать есть ли здесь еще кое-что. О, братец, а музей? Музей героев, истории города, туда, скорей. Наверное там мы отыщем что-нибудь, почерпнем что-то. Этот керченский Марьянов, а сейчас уже одесский, от нас никуда не уйдет.

Вскоре они были в музее имени A. C. Пушкина, бывшем музее Дебрюса, мимо которого они еще рано утром проходили. Залы были не обширные, но прохладные. Посетителей было мало. И друзья-единомышленники начали знакомиться с экспонатами залов, пропуская экспозиции времен Пантикопеи, царя Митридата и другой древности, революционного прошлого. Увидели они и фотографии из времен забастовочного движения, подпольного, и, конечно, времен гражданской войны. Увидели они и фотографию под стеклом в деревиной рамке и самого Клебанова Ивана Анисимовича.

— А он это, командор? — прошептал вопрос Балаганов.

— Читайте текст вот рядом, Шура. Он-то, он, но это нам ничего не дает, разве что вот расшифровка его инициалов, что зовут его Иваном Анисимовичем.

Искатели рассматривали фотографию долго. Затем Остап сказал:

— Он чем-то напоминает мне Владимира Ильича в кепке.

Балаганов рассмеялся так громко, что хранительница этого зала тут же очнулась от дремоты, встала и подошла к ним.

— Что-то не так, товарищи? — спросила она басистым голосом. — Может, какие вопросы?

— Вот именно, товарищ. Вот этот герой гражданской войны очень похож на нашего командира кавалерийской дивизии. Мы и сравнили …

— Понятно, понимаю,…

— Но нас интересует другое. Была ли семья у этого Ивана Анисимовича, где она сейчас, судьба её. Как можно найти кого-нибудь из родственников и побеседовать с ними. Понимаете, товарищ, я из газеты…

— А я из радиокомитета, — добавил Балаганов.

— Понимаю, понимаю, товарищи, но для этой цели, вам, наверное, нужно поговорить с нашей хранительницей музея. Возможно у неё имеются такие данные.

Узнав, что кабинет хранительницы на втором этаже, Остап и Балаганов тут же поднялись к ней.

Хранительница музея была статной, симпатичной блондинкой, приветливой и внимательной. На вопросы вошедших, представившихся ей, ответила хорошо поставленным четким голосом:

— Ну, как же, можно, конечно, поднять материалы… Вот, сейчас… — открыла она одну из увесистых регистрационных книг. — Так… документ хранения… ноль, ноль… Ясно. Вот сейчас мы и уточним, товарищи. — Хранительница открыла железный шкаф, перебрала ряды папок в нем, и достала нужную ей.

Бендер отметил мысленно: «Уж больно тощенькая папочка и без ботиночных тесемок», — чуть было не ухмыльнулся он, вспомнив, как точно в такой же папке заводил дело на подпольного миллионера Александра Ивановича Корейко.

— Так… — залистала листы хранительница. — Клебанов Иван Анисимович, 1892 года рождения, уроженец Керчи. Был женат на Анне Петровне Кучуриной. Двое детей: — сын Николай и дочь Анастасия. Год рождения их не указан. Проживали они до ареста по улице Керченской, дом Семнадцать-а. Разумеется, товарищи, что эти данные до ареста самого героя. Но других сведений нет. Есть еще вот, что работал он наборщиком в типографии. Жена его служила кухаркой у рыботорговца. Вот и всё, что можно сообщить из наших архивов, и в зале из наших экспонатов.

— Ясно. Очень вам благодарны, — встал Бендер.

— Премного благодарны, встал и Балаганов.

Уже выходя из комнаты, Остап спросил:

— А не попадал к вам, уважаемая хранительница, фотоальбом героя революции Клебанова?

— Фотоальбом? Нет. О нем ни слова в наших исследовательских документах. О нем я даже и не слышала в разговорах. А что там могло вас заинтересовать?

— Фотографии его семьи, родственников, другие какие-нибудь снимки.

— Понимаю, но к сожалению… — развела руками женщина.

Распрощавшись с весьма полезной для компаньонов хранительницей музея они вышли из музея через двор, мощенный камнем.

Остап сказал:

— Время уже за полдень, Шура. Адам нас заждался.

— Да и пообедать уже не помешало бы нам, командор.

— Верно, братец Шура, и пообедать и поразмыслить. А может, вначале по адресу на Керченскую, где проживал Клебанов? — остановился Остап. — Я говорил и говорю, дела ковать надо пока они горячие…

Расспросив у прохожих где нужная им улица, компаньоны устремились туда. Путь их пролегал мимо гостиницы, где их ожидал непревзойденный автомеханик — старший компаньон-искатель.

Подойдя к гостинице они обнаружили что «майбаха» на том месте, где он стоял утром нет. А когда осмотрелись, то увидели автомобиль в тени за гостиницей. А верный Адам Казимирович, подняв капот его, копался в моторе.

— Что, Адам, неполадки в моторе, не можем ехать?

— Нет, нет, всё в порядке, к вашим услугам, Остап Ибрагимович. Как успехи?

— Порадоваться еще нечем, но надежды имеются, как говорил мой одесский знакомый, когда его осудили на год, то надежды его были выйти досрочно, через двенадцать месяцев, — улыбнулся Остап.

Приехав на Керченскую, где проживала геройская семья революционера Клебанова, они без труда нашли нужный номер дома и остановились возле него. Дом был немного похожим на дом Семенякиных, но здесь родственников Клебанова искатели не нашли.

Но в домике из ракушечника, обильно выбеленном известью, жили совсем другие люди. Никодимов, такова была фамилия нового хозяина этого дома, сообщил, что после смерти Клебанова его жена вместе с детьми уехала к родственникам в Одессу.

— И они в Одессу? — не сдержался вопросом Балаганов.

Остап грозно посмотрел на него и пояснил:

— Это мы были в другом месте и нам там сообщали, что друзья Клебанова тоже уехали в Одессу.

— А-а, понимаю, оно так в жизни, товарищи. Человек ищет где ему лучше, — пыхнул ароматным дымком из трубки хозяин бывшего дома героя-революционера. — Так вот, и уехали, значит.

— А не остались ли вещи какие-нибудь? Не можете нам сообщить? — испытывающе глядел на Никодимова Бендер.

— Нам надо это и для радио, и для газеты, — вставил Балаганов.

— И для музея, — вдруг дополнил Козлевич, тоже присуствовавший при этом разговоре, так как автомобиль стоял в тени акаций у ворот дома под неусыпным его оком. Он сидел у распахнутого окна, откуда просматривалась вся улица.

— Да нет, какие тут могли быть вещи. Жили они бедно. Дом этот и обстановку тутошную мне и попродали. А одежу, та нужное из посуды, конечно, взяли с собой. И на пароходе, значит, и отплыли к родичам, товарищи.

Некоторое время спрашивающие гости и хозяин помолчали. Затем Бендер промолвил:

— Да, сведения очень скудны, очень скудны, товарищ Никодимов. Такой герой-революционер, отдавший жизнь за народ… А вот никак не добьемся исторических данных о нем.

— Да уж так оно, понимаю, жизнь она путана, что хочешь не всегда от неё получишь, и от неё узнаешь, — пыхнул обильно клубами табака Никодимов.

— А в Одессе где семья Клебанова проживает вам, конечно, неизвестно, товарищ?

— Нет, почему, скажу. Оно, значит, так. Когда семья решила уплывать, то ждали весточку откуда… А когда уплыли, то эта весточка-письмо и пришло. Вот если найду… Где-то оно и должно быть где-то тут, — начал искать хозяин письмо в ящиках комода, стола. Долго искал и за всеми его действиями компаньоны наблюдали с явным нетерпеливым ожиданием.

— Нет, не нахожу, не нахожу… — завздыхал хозяин.

— Ну вспомните, вспомните, уважаемый хозяин, поищите, поищите, пожалуйста. Вы нам очень облегчите задачу, — говорил и настоятельно и просительно Остап.

— Да, уж оно конечно… — продолжал искать письмо Никодимов.

— Письмом, дорогой хозяин, вы нам очень поможете, — вдруг проговорил всегда молчащий в таких делах Козлевич.

— Да вот ищу, чего уж тут, хотелось бы вам уважить, — начал снова Никодимов выдвигать ящики комода, перебирать в буфете посуду, звякать даже ножами и вилками. А в одном из ящиков буфета зашуршал бумагами какими-то. А потом из нижнего ящика комода вытащил огромный альбом в сафьяновом переплете. Сдул с него почему-то пыль, он раскрыл его.

Увидев альбом все трое искателей сокровищ приподнялись и придвинулись к хозяину.

— Какой альбом?! — восхитился неподдельно Бендер.

Многие альбомы компаньоны видели, но такой видели впервые. Темно-коричневого цвета, сафьян узорчато обтягивал его обложку с медными застежками. На лицевой стороне обложки позеленевшей медью выделялась пластина с укошенными краями, но без обычно выгравированной какой-либо надписи.

— Да вот этот самый альбом и нашли мои хлопцы, когда, значит, пол перестилали. Завернут был в парусину, упрятали видать. А уехавшие и забыли о нем, а может быть, знал только Клебанов. Хотел было в музей отдать или властям, но потом, когда из письма адрес узнали, то и написали им о находке, чтобы, значит, откликнулись, что с ним делать. Может, сами за ним приедут, да так оно и забылось, товарищи. Пусть, мол, лежит, до поры до времени, фотографии в нем, что тут интересного…

— Ну-ну, минуточку, хозяин, — положил перед собой альбом Бендер, говоря голосом, не терпящим никаких возражений.

Альбом был в два раза большего размера альбомов, которые искатели обнаружили в доме на Гимназическом лаборанта Виктора.

Зажав с двух сторон своего командора Балаганов и Козлевич с расширенными глазами смотрели, как Бендер начал переворачивать страницу за страницей этого необычного не альбома, а настоящего альбомища. Вначале шли фотографии именитых дворян, купцов, предпринимателей, на каждом таком снимке была карандашная надпись кто изображен на фото и какой интерес он представляет для революционеров, власти, ЧК. На одной фотографии было написано: «Денисакин Роман Вольфович, купец первой гильдии, владелец многих магазинов в Таврии. Несомненно обладает колоссальными ценностями, спрятанными в тайнике». На другой фотографии был изображен усатый человек восточного типа в феске, пучеглазый и надпись: «Ибрагим Бекев, содержатель многих игорных, злачных и торговых дел. Адрес и приписка, уехать за кордон не успел, золото награбленное у пролетариата спрятал». Другие снимки изображали офицеров старших чинов с уточняющими данными на обороте.

Переворачивая картонную страницу за страницей, Бендер и его компаньоны только диву давались таким данным о лицах бежавших или неуспевших уехать за кордон, которых гегемон пролетариата окрестил буржуями, капиталистами, врагами трудового народа. Но вот в середине этой альбомной увесистой архивной сборности Остап чуть было не вскрикнул: «Вот оно, вот оно, детушки-голуби!». Но закрыл рот на замок и все три головы единомышленников, а за ними стоящего хозяина, всё еще дымящего своей трубкой, склонились над фотографией во весь размер альбома какого-то плана. Какого чего, разобрать было нельзя, так как угол, где обычно находился штамп чертежа, на котором указывались все данные: план чего, масштаб его, кто автор чертежа, и так далее так пожелтел, что надписи и цифры еле-еле просматривались. И еще понял Остап, что эта фотография являлась только частью всего плана-чертежа, что и подтвердилось, когда он перевернул страницу, а за ней еще одну. Все три части этого плана как он еще понял стыковались, если их разложить одну за другой, впритык друг к другу, превращали весь план в один лист. Но план чего это из этих листов также нельзя было определить.

Перевернув поочередно все страницы этого необычного альбома и бегло просмотрев надписи на фотоснимках, в конце его искатели и обнаружили письмо, о котором им и говорил Никодимов.

— Ага, вот оно, — воскликнул хозяин. — Вот тут всё оно и сказано.

Остап вскрыл конверт, как будто письмо было адресовано не семье Клебанова, а непосредственно ему: и прочел вслух:

— О, Очаков, а не Одесса, хозяин! — воскликнул Балаганов.

— Ага, Очаков, выходит, а я Одесса… звиняйте, товарищи.

— Вот оно, значит, как бывает, товарищи. С такой вот теплотой… А Клебаниха продала дом нам да и поплыла с миром. А письмо и пришло уже после, да так и осталось. А когда нашли этот самый, эту самую книжищу, то ей и отписали о ней, и письмо туда вложили. А вдруг объявится кто из них, тогда и передадим им, значит. А фотографии они, кому они нужны, что в них интересного, что читать, — вновь начал набивать свою выкуренную уже трубку Никодимов.

— Ну, что, отец, поедем мы к ним в Очаков, — взял прочно в руки альбом Остап. — Передадим им эту находку, как положено. И письмо, значит, — встал решительно Бендер.

— Да оно так, товарищи…, — как-то неуверенно протянул хозяин.

— Что так оно? — строго уставился на него Бендер. Вид у него был такой, что если бы ему сейчас пришлось сражаться за этот альбомище-находку, то, наверное он готов был сражаться с десятью Никодимовыми, как с сигуранцей проклятой в ту трагическую ночь на румынской границе.

— Да вот я и говорю, что уж больно кожа на этом самом альбоме, смотри какая тисненная. За сохранность книжищи и компенсировать надо было бы, товарищи хорошие.

— Ну это уж как положено, дорогой товарищ, — и Остап вытащил десятирублевку и сунул её в руку хозяина.

Балаганов и Козлевич с умилением смотрели на Никодимова и когда уходили, то долго трясли его руку в знак благодарности. А Остап даже обнял его и сказал:

— Молодец, папаша, вы настоящий хранитель славы героев революции.

Компаньоны вышли из бывшего дома героя-революции Клебанова, унося тяжеленный альбом-альбомище.

— Счастливо, товарищи, спасибо, что посетили и благодарность оставили, провожал их хозяин.

— Бывай здоров, отец, — сел в машину Бендер, не выпуская из рук бесценную находку.

— Спасибо тебе, товарищ Никодимов, — тернул по усам и сел за руль Козлевич.

— Если по справедливости, отец, то премного и премного вам благодарен. И фамилия у вас мне, как родная, как имя моего священнослужителя-спасителя отца Никодима, — сел на свое дублерское место водителя Балаганов и помахал рукой хозяину.

Когда отъехали, Остап, держа на коленях бесценную находку, сказал:

— Вот видите, дорогие мой компаньоны-детушки. Какой вояж нам пришлось сделать, чтобы добраться до тайны фотоальбомов Мацкина, Мацкова и других, имеющих к ним отношение. Но в основном это к альбому лаборанта Виктора Карловича.

— Как вы думаете, Остап Ибрагимович, мельком взглянул на него Козлевич. — Эти планы что-то нам подскажут?

— Ох, камрадики-детушки, не сомневаюсь, что да, но если они имеют отношение к дворцу Воронцова.

— Да, командор, но ведь это всего лишь планы, а что в них?

— Э-э, не скажи, названный брат Коля. Надо вооружиться оптическими принадлежностями и изучить чертежи от черточки до черточки, от цифирки до цифирки.

— Правильно, Остап Ибрагимович, правильно. Ведь неспроста же сделана фотография этого плана.

— Вот именно, детушки.

Дома выпровадив концессионеров из комнаты, Остап, одев очки, приступил к тщательному изучению фотографий из заветного фотоальбома.

Сравнив фото с ржавыми негативами, он убедился что фотографии были отпечатаны именно с этих негативов. Найдя уже известные ему стрелки он отчетливо прочел надписи на них: «4 сажени», а на другой стыкающей с первой — «3 сажени». Стык этих стрелок был отчетливо обведен жирным кружком.

Вот теперь Бендер таки затанцевал в восторге:

— Вот, Ося, вот, Берта-Мария, вот молодец! Ура! Урра! В это время вошли Козлевич и Балаганов. Увидев своего руководителя ликующим, они остановились и бес-словно уставились на него.

— Что же вы не спрашиваете, что я нашел в этих ящиках?

— Если по справедливости, командор, то как-то боязно… — замялся Балаганов.

— Нет, Остап Ибрагимович, судя по вашему виду, вы нашли что-то для нас интересное, — пригладил усы Козлевич.

— Нашел! Нашел, Шура, Адам! Вот здесь нам указание, где этот самый тайник! — показал Остап пластинку своим помощникам.

— Ну?! — подскочил к Бендеру рыжеволосый.

— Неужели?! Остап… — шагнул к нему и Адам Казимирович.

— Вот смотрите, голуби-искатели, — подставил пластинку к свету Остап. — Это снимок с чертежа подвальной части дворца. А вот здесь сделаны кем-то, наверное, ротмистром Ромовым, стрелочки, с размерами, указывающие определенное место. Зачем же понадобилось кому-то прочерчивать стрелки к месту, если бы они не были связаны с тайником.

Балаганов и Козлевич смотрели во все глаза, поддакивали и кивали головами, соглашаясь. Балаганов несколько раз прошептал: «Командор». А Козлевич мямлил: «Ох, Ибрагимович, ох, голова!». Но если они и шептали соглашательски, но всё же не видели отчетливо наведенных карандашных стрелок. Хотя Бендер давал им поочередно очки и консультировал, как ими пользоваться, поскольку у них зрение было отменное.

— Где вы взяли очки, командор? — не удержался, чтобы не спросить, Балаганов.

— Не задавайте лишних вопросов, Шура. Из воздуха по мановению волшебства индусского факира Остап-Сулейман-Берта-Мария-Бей.

— Ага, Бриан, это голова, ему в рот палец не клади. А теперь я — голова, — захохотал Бендер. — Нет, детушки, такое событие, Шура, бегите в магазин и тащите сюда бутылку шампанского. Еду вы принесли, сегодня у нас семейный торжественный банкет. Принимать поздравления буду я! — встал по стойке «смирно» великий предприниматель-искатель.

Когда банкет был в разгаре, Остап сказал:

— Завтра, детушки-искатели, едем в Алупку и с экскурсией посещаем дворец, — распорядился возбужденный до веселости Остап. — И как я говорил, срисовываем план дворца в три руки. Вы, Шура, срисовываете левую часть, я — центральную, Адам чертит правую. Для этой операции вооружаемся карандашами и плотными белыми картонками… На которых можно рисовать без опоры для этого…

— Командор, а зачем нам перерисовывать, если есть у нас план?

— Э-э, Шуренций, мой «молочный» брат Вася. Есть-то есть, но где уверенность, что этот план именно центрального корпуса дворца? На нашем плане ведь ничего не написано.

— Верно, не написано, Остап Ибрагимович, надо сличить, — солидно заявил Козлевич.

— Вот для этого и проведем мы рисовальную операцию, чтобы убедиться, камрады. Чтобы уже действовать по указанным отметкам на плане наверняка.

Приехав в Алупку, компаньоны с удивлением узнали, что дворец-музей закрыт на какой-то карантин и экскурсий в этот день не будет.

— А с какой целью? Что за карантин? — допытывался Остап.

Но вразумительного ответа компаньоны ни от кого не услышали. Посетили Березовского, но того дома не было. Уже знакомая им соседка Березовских сообщила, что он с супругой на три дня отбыл в Симферополь.

— Посетить родственников и могилку их сынка, — добавила она.

— Да, друзья, ничего нам другого не остается, как дождаться открытия дворца и выполнить то, что мы наметили.

— Как, Остап Ибрагимович, наметили? Вы имеете ввиду забраться в подвал? — не понял Козлевич. — Уже сегодня?

— Нет, Адам, забираться и долбить наобум? Нам надо всё же сравнить планы. А уж потом разрабатывать действия для выноса сокровищ. Действия будут слагаться: первое, бесшумно проникнуть во дворец по известному нам пути, раз…

— Командор, а не проникнуть ли нам во дворец ночью и срисовать план, не ждать открытия?

— Нет, Шура, и еще раз нет, детушки. Этот карантин, мне кажется не карантин. Березовский на три дня уехал, милиционер у дворца прогуливался почему-то… — покачал головой Бендер. — Нет, для такого простого дела рисковать нам не стоит.

— Верно, Остап Ибрагимович, не стоит, — подтвердил Адам.

— Если по справедливости, то и я так думаю, — тряхнул кудрями Балаганов.

Бендер взглянул на него с усмешкой, но не стал его осуждать, а сказал:

— Продолжаю, вскрыть тайник по имеющемуся у нас чертежу, два. Бесшумно и удачно вынести все ценности оттуда, три.

— Эх, командор, всё это хорошо на словах, но всё и очень опасно, если уж так…

— Если по справедливости? — взглянул на него Бендер с усмешкой. — А вы как думали, бывший сын лейтенанта Шмидта? Так просто заполучить миллионы? Знаете, Шура, пословицу? Без труда и рыбку не выловишь из пруда.

— Так-то оно так, и все же… — промямлил Балаганов.

— Ну что же вы, братец? — тернул по усам рукой Козлевич. — Столько трудов, усилий, головоломок, а когда приблизились к решительному и последнему бою, как поется в песне, вы и засомневались, товарищ Балаганов?

— Вот именно к последнему… — промямлил младший компаньон.

— Не каркайте, рыжеволосый младенец, — озлился Остап.

— Не каркаю, командор, но и мне этот милиционер не понравился… — тихо выдавил из себя бортмеханик компании.

В этот день компаньоны решили заночевать в бывшей гостинице «Франция», с новым названием «Алупка». Ожидая с нетерпением следующего дня, чтобы посетить дворец, друзья-искатели вышли перед сном на вечернюю прогулку.

В то-время, как искатели сокровищ графини прогуливались по вечерней Алупке, ночной сторож дворца Иваныч кутил в ресторане. В дорогом частном ресторане? Позвольте, а откуда это у низкооплачиваемого служащего деньги? Уворовал? Нет, Иваныч был человеком честным. Поэтому ему и доверили ночную охрану дворца-музея. И всё же?… Да, требуется пояснить, откуда у сторожа появилась возможность попьянствовать в нэпманском ресторане.

Человечество знает всё. Или почти всё. Но, конечно, не знает сколько на земле домашних кошек. Отрывочные данные говорят, что их насчитывается до ста миллионов, и больше. А если учесть, что некоторые жители земли употребляют кошек, как кролей и зайцев, то эти цифры будут весьма относительны.

Одни кошки в домашних условиях ловят мышей, другие украшают интерьеры жилищ, наполняя их уютом и спокойствием, ласкают взоры хозяев. Еще другие — служат преданно хозяевам, как электромагнетический источник, благодаря своей шерсти, для лечения поясничных болезней. Некоторые же талантливые кошки поддаются дрессировке и выступают с успехом в цирках. А еще есть случаи, как кошка или кот своим мяуканьем подавали сигнал человеку о каком-нибудь бедствии, например, о пожаре или наводнении, обрушении.

Но в описываемом случае дворцовый кот Трильбик, как называл его Иваныч, не намяукал ему о подобном бедствии. А благодаря его мяуканью музейный сторож, Иваныч к пропивал сейчас в ресторане премиальную десятку, полученную им за бдительность…

Полифон, размером с бабушкин комод, изрекал тилинькающие мелодии, наполняя хмельные души посетителей умиротворением. Оркестр в ресторане днем не играл, периодически заводили пружину полифона.

Полученными деньгами и выпитыми уже двумя стаканами вина сторож был расчувствован до глубины души. Всё казалось ему в радужном свете: и обстановка в ресторане, и вино, и звуки полифона, и даже разговор за соседним столиком о предстоящем большом сокращении штатов. Слыша это, он даже трезвым не волновался бы. А не то, что сейчас, посмеиваясь, он говорил:

— Как же можно без сторожей обходиться? Вот я к примеру… За образцовую охрану социалистической собственности… на премию в ресторане… Нет, без сторожей никак не возможно.

— Оно верно, без сторожей никак нельзя, — согласился сосед по столу.

— Вот и живи спокойно, старик, — засмеялся другой.

А третий добавил:

— Тебе-то чего волноваться? Это нам, понимаешь.

Иваныч был очень доволен такими словами и заказал себе третий стакан вина. А когда выпил, опьянел еще больше, и заболтал одному ему понятное:

— Слышу, значит, а он мяукает и мяукает… К водопою, стало быть просится…

— Да кто просится, старик? — спросил сосед-парень.

— Как кто? Трильбик…

— Что ты морочишь голову? Какой Трильбик? Что еще за Трильбик, старик?

— Да кот, я же вам говорю… У нас во дворце живет кот, не кот, а котище… И зовут его Трильбик. А воду он пьет только из водостока Трильби, граждане. Каждую ночь туда ходит, стервец. А тут, видать, забрался во дворец, а его и заперли. Он, значит, мявчит, просится…

— И всё же, старик, ты объясни, что за Трильбик? — пьяно спросил оставшийся из трех соседей по столу парень.

— Я же говорю, котища зовут Трильбик, а его заперли во дворце… он и мяукал, чтобы выйти и попить воды из водостока Трильби. Знаете там, у западного входа слева… Если вы там бывали?

Сосед Иваныча, изрядно пьяный, никак не мог вникнуть в суть рассказа дворцового сторожа.

Эти пьяные, несвязные объяснения Иваныча услышали сидящие за соседним столом Екатерина и Вадим Ксенофонтов. Если бывший поручик был без камуфляжа, то Екатерину, кто её знал, можно было только с трудом узнать в ней бывшую горничную графини. Волосы её были окрашены в черный цвет турецкой хной, а на носу сидели темные очки, которые никак не шли к ресторанной обстановке. А поверх платья на ней сидела легкая кожаная курточка. Слушая доносившийся к их слуху слова пьяного дворцового сторожа Иваныча, Екатерина спросила:

— Узнаешь его, Вадим?

— Еще бы. Ночной страж с ружьем, из которого, наверное, и стрелять уже не будет, — усмехнулся Ксеноронтов. — Любопытно, любопытен его рассказ, Катрин.

— А не находишь ли ты, дорогой, что в последнее наше посещение, мяуканье этого кота и мы слышали.

— Вот-вот, именно его мы и слышали, Катрин. Что же он поведает нам еще? Ну-ка, минуточку, — встал Вадим.

Ксенофонтов подошел к столу, за которым сидел уже в одиночестве дворцовый сторож, со словами:

— О, кого я вижу? Не иначе как из нашей службы, а? — деланно радостно говорил он.

Но для изрядно хмельного Иваныча вполне реально прозвучали эти слова и он протянул:

— А-а… — поведя пьяными глазами по лицу Вадима промолвил, — Да, никак из службы…

— Прошу за наш стол, товарищ, раз уж встретились, — и крепко взяв его под локоть, приподнял и подвел к столу, где сидела Екатерина. — Прошу, — наполнил рюмку Ксенофонтов. — Вы так интересно рассказывали. Известное дело, кот мяукал…

— Так я же им и говорил, а они не понимают… Кот, значит, Трильбик…

— Выпили, выпили, дорогой Иваныч… — поднял рюмку Вадим.

— Не много ли? — забеспокоилась Екатерина.

— А мы с товарищем крепкие, а? — заставил себя засмеяться Ксенофонтов, подкладывая закуску старику.

А Иваныч продолжал:

— А он просится, чтобы его выпустили. А как я могу, когда дворец закрыт, опломбирован. Ну, думаю, утром тебя и выпустят… Несу охрану, граждане, а как подойду к тому месту, а Трильбик мяукает, да так жалобно… А тут слышу, как будто кто-то в подвале стену разбивает. Прислушался я, действительно, как бы молотом стену разбивает. Думаю, мерещится. А как подойду к месту мяуканья Трильбика, вновь слышу стук… стену кто-то разбирает… Ну, думаю, дождусь утра и доложу директору. Утром и доложил, граждане…

Услышав это Екатерина и Вадим переглянулись взглядами им понятными.

— Ну-ну, Иваныч, интересно рассказываешь. Давай выпьем, — наполнил еще стопку дворцовому стражу Ксенофонтов. — И что дальше, что оказалось?

— А что дальше, премию выдали значит… Почему я и забрел в этот дорогой нэпманский ресторан, граждане.

— Премию? За что? За то, как кот мяукал? — засмеялась Екатерина.

— А нет, граждане, дальше рассказывать я и не имею права, — взял рюмку Иваныч.

— Как это не имеешь права, если тебе премию дали, как ты говоришь. Так гордиться этим ты должен, Иваныч, — подбодрил Вадим, когда старик выпил очередную стопку.

— Рассказывайте, рассказывайте, раз уже начали, Иваныч, — ласково попросила Екатерина.

— Да не имею я права рассказывать дальше. Увольте, я же обещал, — упрямился сторож.

— Ну, пообещал-то ты да, никто и не узнает, что ты поделился со своими, — осторожно настаивал Вадим.

— Да оно так, но знаете ли… — уже совсем заплетающимся языком протянул Иваныч.

Долго пришлось уговаривать старого с двух сторон: и Екатерина и Вадим. Напоили его до бесчувствия. В конце-концов несвязно еще поведал, что дальше было. Оставив совершенно пьяного старика за столом, расплатившись с официантом, Ксенофонтовы заспешили удалиться, и когда вышли Вадим сказал:

— Там засада, как я понимаю, Катрин.

— Да, дорогой, нам туда больше нельзя, — согласилась Екатерина. — Из его рассказа я поняла, что теперь там ночью будет дежурить не он, а милиция. Нет, нет, нам теперь туда ни в коем случае нельзя. Благодарение Богу, что так обошлось…

Ксенофонтовы, с опаской поглядывая по сторонам, не стали ожидать рейсового автобуса, а наняли частника и поспешили уехать из Алупки.

А Иваныч, просидев еще какое-то время за столом, собирая силы, чтобы добраться домой, наконец встал и, шатаясь, побрел из ресторана, бурча себе под нос что-то нечленораздельное.

Хватаясь руками за все попутные опоры и надолго останавливаясь, Иваныч добирался к своему жилью, когда его и встретили компаньоны.

— А! Хозяин ночного дворца! Стрелок из берданки! — воскликнул Остап, завидя раскачивающегося, как мачта баркаса на крутой волне, Иваныча.

Сторож замычал коровьим голосом, когда животное опаздывают подоить, и плюхнулся на скамью.

— Можно подумать, что он знает язык племени мумбу-юмбу, — отметил Остап.

— А он оказывается не может пить, — засмеялся Балаганов.

— Могу-у, — произнес довольно четко Иваныч.

— По какому это случаю, стрелок, праздник революции еще не наступил? — находясь в хорошем настроении, спросил Бендер. — А?

— По случаю санитарного карантина во дворце?

Но изо рта, сквозь редкие пеньки зубов, лежащего сторожа вдруг вырвались слова:

— Трильбик… стервец… А-а!..

И улица наполнилась его словами, перевести которые на общепринятый язык было невозможно.

Компаньоны уловили еще пару понятных слов: «директор», «премия» и Остап сказал:

— Отложим беседу с вечным стражем дворца на другой раз. А сейчас спать, камрады. Завтра нас ждут ответственные дела.

Но утром компаньоны узнали, что и в этот день дворец не будет открыт. Если верить объявлению, в связи с санитарным карантином.

— Так, возвращаемся в Ялту и терпеливо ждем следующего дня, — сказал Остап.

— Следующий день тоже не для нас, Остап Ибрагимович, — указал на табличку часов и дней работы дворца.

— Завтра дворец выходной.

— Идиотский карантин, — сердито произнес Остап.

— Выходных этих понаделали, вместо того, чтобы людей просвещать денно и нощно, — уже злился великий искатель, глядя на прогуливающегося вдоль фасада милиционера.

Вернулись в Ялту. Побывали в ресторане, гуляли по Набережной и вечером пошли в так хорошо знакомый Бендеру Ялтинскиий театр. Но знакомый великому комбинатору-предпринимателю не историей, что вначале этот театр представлял собой одноэтажное здание, построенное по проекту архитектора Н. Г. Тарасова. Что в день открытия театра 28 июля 1896 года в спектакле «Без вины виноватые» А. Н. Островского роль Незнамова исполнял крупнейший русский трагик артист Александрийского театра Мамонт Викторович Дальский. Что в театре затем выступали многие знаменитости театров Киева, Москвы, Ленинграда и других городов. Что в 1900 году здание театра сгорело. И что только в 1908 году по проекту архитектора Л. Н. Шаповалова было построено новое двухэтажное здание на 700 мест.

Нет, с этим всем театр Бендеру был не знаком. А познакомился он с театром вынужденно, когда после недельной беспробудной пьянки в Тифлисе он и его компаньон предводитель дворянства Ипполит Матвеевич проникли в театр за заветным одиннадцатым гамбсовским стулом.

И вот сейчас, сидя со своими компаньонами в театре и глядя на сцену, где гастрольная группа из Киева показывали спектакль «Проверяй деньги — не отходя от кассы», Остап и вспомнил все это.

На сцене в первом акте спектакля речь шла об анекдотичном случае в банке.

За окошком с надписью «Касса», сотрудница банка кричала возмущенно:

— И он остался у неё… Не на одну ночь, вы только подумаете, а на всё время!

Кассирша щелкнула сердито костяшками счет и загремела:

— Увести чужого мужа! Это по-советски, я вас спрашиваю? Этично?

Ей завторил дружный ответ её коллег: «Не по-советски! Не этично!»

У окошка появился клиент в очках. Подал кассирше чек. Та бегло проверила его и выдала получателю десять пачек денег. Тот сгреб их в портфель и отошел от окошка. Под продолжающие громовые слова кассирши:

— Общественность осуждает счетовода Кошкину, молодую и красивую, обездолившую товарища по работе не молодую и не красивую…

Ей в унисон другая тоже громко к возмущенно:

— С которой проработала пять лет в одном подсекторе и сидела через стол в операционном зале!..

— Она и от нас мужей поуводит!.. — предостерегает кассирша, щелкая счетами.

Послышался гул голосов, возгласы, негодования и осуждение банковских женщин.

В окошко кассы, просунулась голова получателя — очкарика со словами:

— Я у вас получал деньги…

— Не помню, — строго ответила ему кассирша.

— Десять пачек… — поднял и опустил очки получатель.

— Ну?

Получатель извиняюще ей вежливо:

— Ошибка получилась досадная, понимаете…

— После того, как остограмились? — кассирша ему ехидно.

— Как же я мог успеть, когда только что…

Кассирша на весь зал:

— Гражданин, что вы хотите?

— Выслушать меня! — немного повысил голос очкарик.

— И не подумаю! — захлопнула окошко кассирша.

Клиент-получатель стучит. Громче, еще громче.

— Не хулиганте! — высунулась из окошка кассирша.

— Позовите вашего бухгалтера!

— В чем дело? — высунулась из другого окошка женщина, которая только что громко возмущалась поступком Кошкиной. — Я бухгалтер.

— Вы только сейчас подписывали мне чек, помните?

— Нет, — резко отрезала бухгалтерша.

— Мне положено получить… начал было клиент.

— Когда вы обнаружили ошибку?

— Сейчас…

— Кто с вами был? — осматривает с усмешкой получателя.

— Никто…

— А может, умные приятельницы? — хихикнула бухгалтерша.

— Что вы такое говорите! Сами не знаете, что говорите! Я женатый человек, разве не видно?!

Бухгалтерша захихикала озорно:

— Все вы женаты… — Строго: — Деньги, гражданин нужно проверять не с приятельницами, а здесь, не отходя от кассы! — захлопнула окошко. И сверху навешивает надпись: «Обед».

Занавес закрыл сцену, но свет в зале не зажгли. Меняли картину.

— Вам нравится? — спросил Остап друзей.

— Да как сказать, Остап Ибрагимович, интересно, но много недомолвок у этого получателя денег, — прошептал Козлевич.

— Тянут денежный вопрос эти кассирши, если по правде, — обмахивал себя платочком Балаганов.

А на сцене в это время шла следующая картина. Табличку «Обед» уже убрали и кассирша говорила:

— Я так и знала, он снова здесь. — И на чей-то вопрос: «Кто?» ответила: — Тот тип, которого будто мы обсчитали.

— А вы не разговаривайте с ним… — посоветовала бухгалтерша.

— И не подумаю…

Получатель денег стучит в окошко, громче, еще громче.

Кассирша открыла окошко и спросила:

— Вам что? — высунулась, посмотрела на получателя и его товарища, скрылась и своим коллегам: — Этот тип пришел со своим собутыльником…

Под общий смех бухгалтерша ей:

— Все равно не разговаривайте с ним!

— А я и не разговариваю… — захлопнула окошко кассирша. Получатель рассмеялся и своему «собутыльнику»:

— Вот теперь скажи, что делать?!

«Собутыльник» стучит в окошко.

Став на стул над перегородкой появляется бухгалтерша:

— Ну, сколько можно, вам же говорят по-человечески. Товарищ получателя, которого банковцы окрестили собутыльником ей с улыбкой:

— Я из газеты…

— Из газеты не должны заступаться за пьяниц. «Собутыльник» ей:

— Он не пьяница, он кандидат искусствоведческих наук.

— Он злостный обманщик! — высунулась и тут же скрылась, за своим окошком кассирша.

— Выслушайте его, товарищ, он честнейший человек, — умоляюще проговорил «собутыльник».

Бухгалтерша скрывается за перегородкой с громкими словами:

— Деньги нужно проверять, не отходя от кассы!.. Далее последовали повторные настойчивые стуки в окошко кассы получателя и его товарища из газеты. Над перегородкой вновь появилась бухгалтерша и громко обвиняет:

— Да вы оба пьяны! Клава, зовите милиционера. Роза, пишите акт!

Друзья ей одновременно:

— Мы не пьяны!

Бухгалтерша над перегородкой — угрожающе:

— Вас возьмут на экспертизу! Роза, пишите, вымогательски требовали у старшей кассирши…

— Ничего не требовали у старшей кассирши!

— Как это не требовали! И до перерыва, и после перерыва! Все могут подтвердить, что вы у неё требовали!

Такая словесная дуэль продолжалась еще какую-то часть картины, в словах которых только и звучало: «Да вы выслушайте нас!», и «Деньги надо проверять не отходя от кассы», пока бухгалтерша не воскликнула:

— Слава Богу, управляющий идет! Девочки, вы подтверждаете?

Из-за перегородки хором: — Подтверждаем! …ждаем!

Управляющий вышел к очкарику и газетчику, его собутыльнику. Став на табуретки, над перегородкой операционного зала замаячили бухгалтерша и кассирша.

— Вот эти типы, — указала кассирша на клиентов.

— Оба в стельку, товарищ управляющий, — дополняет бухгалтер.

— Шшш! — управляющий им, и типам наставительно: — Деньги нужно проверять, не отходя от кассы… Нехорошо, товарищи, нехорошо, понимаете…

— Я из газеты, — «собутыльник» ему.

Управляющие ему укоризненно:

— Тем более нехорошо, тем более…

— Да что нехорошо?! — сердито выпалил ему получатель.

Управляющий продолжает:

— А сердиться нехорошо, товарищ. И пить нехорошо… А если выпили, нужно идти не в банк, а домой, проспаться…

Два «типа» в один голос:

— Да мы не пили!

— А уж если пришли, то деньги нужно проверять, не отходя от кассы… — твердил свое управбанком.

«Типы» переглянулись и в один голос:

— Да вы выслушаете нас!

Управляющий поморщился, махнул рукой, как бы собираясь уйти:

— Не надо товарищи, не надо… Идите и идите себе, а то милицию позову!

Клиент-очкарик своему «собутыльнику»:

— Ну вот, а вы, товарищ корреспондент, не верили…

— Теперь и я убедился, идемте, товарищ профессор…

Оба направляются к выходу. Но над перегородкой бухгалтерша победоносно потрясает листом бумаги и кричат:

— Пусть они сначала подпишут акт!

«Типы» останавливаются, переглянулись, пожимают плечами. Управляющие великодушно: — Не будем портить им автобиографию, — взял акт, рвет на части и бросает в урну. — В следующий раз, они будут проверять деньги, не отходя от кассы…

Клиент-очкарик ему:

— А вы в следующий раз не будете переплачивать по пять тысяч рублей, — находясь у кассы…

Видно было как кассирша, услышав эти слова, подпрыгнула над перегородкой и тут же скрылась.

— Не хорошо шутите товарищи, не хорошо… — покачал головой управляющий.

Бухгалтерша со смехом закачалась, как мачта, над перегородкой и проговорила:

— Если бы мы переплатили, разве кто возвратил бы? Нет, они определенно пьяны, Яков Феропонтович!

— А вы в следующий раз, прежде чем составлять акт, приглашайте милиционера для проверки вот таких клиентов… — наставительно говорил ей управляющий.

Клиент и газетчик идут к выходу. Над перегородкой появляется кассирша и рыдающим голосом завопила:

— Я переплатила кому-то деньги… Пять тысяч!

Звук изумления вырывается из уст управляющего. С грохотом падает со своей табуретки бухгалтерша, из-за перегородки, с раскрытыми ртами и выпученными глазами, повысовывались головы работников банка. Все застывают, глядя на управляющего. После паузы банковцы, как по команде, перёводят свои взоры на «типов», которые стоят у выхода и с усмешкой смотрят на них. Управляющий медленно разводит руки.

Во втором акте банковцы были очень смешны, в особенности — кассирша. Она доказывала, что её загипнотизировали, что она пребывала в сильном расстройстве от поступка Кошкиной. Появилась на сцене и сама Кошкина. Молодая и красивая, обездолившая подругу не молодую и не красивую. Муж, которого она отбила у неё, ей разонравился. И она вышла замуж за честного клиента банка, который возвратил в кассу переплаченные пять тысяч рублей. И на их свадьбе кассирша и бухгалтерша уже пели куплеты о честном советском гражданине и о его верной семейной любви. Свадьба была шумная с музикой и танцами. И занавес опустился на сцену под учащенный барабанный бой.

— Я доволен спектаклем, — сказал Остап, когда выходили из зала. — Мне театр позволил повспоминать кое-что, и сократил время нашего ожидания, голуби-товарищи…

Мысли о предстоящем финальном деле его компании Остапа не тревожили и он уснул крепким сном.

Утром в день очередной поездки в Алупку Остап чувствовал себя охотником, которому предстоит выезд на встречу с неведомым зверем, и когда он вошел в комнату своих компаньонов, то друзья встретили его как то необычно.

— Что это вы так на меня смотрите, Шура?

— Может ночью вы ездили в Алупку, Адам?

— Как можно без вашего ведома, Остап Ибрагимович.

— Так в чем дело, собирайтесь и поехали.

— Верно, всё готово, поехали, но… — загадочно смотрел на Остапа Козлевич. А затем развернул листок ватмана перед руководителем компании.

На ватмане не совсем профессионально чертежно, был вычерчен план-копия с имеющихся у них фотографий.

— Вот это да! — несколько удивленно произнес Бендер.

— Мы подумали, зачем это нам стоять там в толпе экскурсантов и перерисовывать в три руки, как вы говорите. Не лучше ли развернуть эту картинку и сравнить с той, которая там висит.

— Ну, детушки, ну, голуби-лебеди! Вы тут меня перещеголяли. Скажу прямо, сверхталантливые ученики-искатели. Прекрасно, прекрасно, единомышленнички мои, — рассматривал чертеж Остап.

— А помеченные крестики в восточной части подвала мы специально не нанесли на всякий случай, — пояснял Козлевич.

— Чтобы никто не узрел, — вставил свое слово и рыжий Шура.

— Ох, как правильно, ох, как разумно, милые вы мои братушки. Так что ночь не спали?

— Выходит, Остап Ибрагимович.

— Поспать тоже успели, — хихикнул Балаганов.

Пребывая в приподнятом настроении, компаньоны в этот день прикатили на заветном «майбахе» в Алупку. Прибыли и с удовлетворением отметили, что дворец-музей уже открылся, продавались билеты, толпились, как обычно желающие посетить дворец, которых созывали в группы экскурсоводы и вели в назначенное время по дворцовому комплексу. К одной из таких групп и пристроилась тройка компаньонов-единомышленников.

Войдя в прихожую дворца, друзья задержались, ожидая пока экскурсанты проследуют дальше, искатели уже не в три руки, а в три пары глаз, сравнили свой чертеж с тем, который висел под стеклом на стене. Всё было идентичным. Можно было подумать, что именно с этого большего размером чертежа компаньонов и был сделан экспонирующий чертеж меньшего размера.

— Ну, детушки, дворец на месте, подвал на месте, чертеж план соответствует нашему. Остается второй этап, — говорил Остап, когда они стремительно проследовали по помещениям дворца и вышли через Южный фасад к Львинной террасе.

Спустились, обошли ограду, фонтан и прошли в Пальмовую аллею. Уселись на свободную скамью.

Сидели и с удовлетворением обсуждали подготовку к заключительному этапу. Бендер говорил:

— Значит, как я и говорил, нам придется долбить стену и подполье. Для этого мы и запаслись зубилами, молотами, мешками для упаковки и фонарями.

— Остановимся снова в гостинице, командор?

— Нет, Шура Шмидт, гостиница нам уже не подходит, детушки. Остановимся в частной квартире возле самого дворца. Если нам удастся ночью докопаться до тайника, то куда найденное потащим? В гостиницу на обозрение всем? Ведь судя по всему, там предметы такие должно быть…

— Верно, Остап Ибрагимович, говорите. Машиной ведь не подъедешь ночью к дворцу.

— А там иди знай, что в тайнике… — размышлял Остап. — Канделябры, картины, вазы, столовое и другое… Кубки должны быть золотые, ковры… И не исключено, что нам придется посещать этот тайник не раз, чтобы всё выбрать оттуда.

— Верно говорите, Остап Ибрагимович, верно. Нужна квартира, — еще раз подтвердил Козлевич.

— Квартира и с отдельным входом, командор, — внес свое предложение и Балаганов.

Бархатный сезон 1931 года в Алупке подходил к своему завершению, хотя погода стояла теплая и сухая. Море было спокойным и еще не остывшим, прогретым за лето. Санатории были по-прежнему заполнены густо, но отдыхающих, как их повелось называть неорганизованными, стало значительно меньше. Поэтому компаньонам без труда удалось заарендовать небольшой одноэтажный домик по улице, идущей от западных ворот дворца вверх к центру. Домик был с двориком, где компаньоны могли поставить свою машину. Хозяева же, сдавая своё жилье, пребывали на время сезона у своих детей, в другом месте городка, где жили в летней пристройке. Всё это устраивало компаньонов как нельзя лучше.

Поставив машину под окнами дома, компаньоны заперли ворота и решили прогуляться по славному городу Алупка. Так как планируемое ими проникновение во дворец должно было произойти глубокой ночью.

Компаньоны остановились перед афишей, на которой скупо и некрасиво было написано: «Сегодня в клубе санатория «Солнечный» /бывш.№ 25/27/ состоится встреча с комендантом пограничного района Большой Ялты. Начало в 17 часов. Вход свободный».

— Ну, камрады, на его встрече нам следует побывать, — сказал Остап.

— Да, любопытно, — кивнул Адам Казимирович.

— А мне лучше попляжиться, море такое теплое, командор, — взглянул на Бендера Балаганов. — Мы же не думаем тайком переходить, переплывать морскую границу, Адам Казимирович, командор?

— Конечно же нет, Балаганов. Просто любопытно послушать, что этот комендант скажет. Надо быть в курсе всего, друзья. Особенно пограничных дел, как мне пришлось убедиться. Их надо знать и почитать также, как и уголовный кодекс, — произнес Бендер.

Около назначенного времени встречи, искатели графских сокровищ вошли в клуб и заняли места ближе к сцене. Но Остап передумал и пересел со своими единомышленниками в дальний угол, у открытого окна.

— Нечего нам выпячиваться со своим интересом к этой встрече, детушки, — пояснил он.

Отдыхающие после тихого часа очень активно заполняли просторный зал клуба. Заходились и занимали места и местные жители. Но когда, культмассовик включил граммофон, который он выставил у входа, повернув его рубчатую трубку к улице, то под аккордные звуки марша приток людей еще увеличился и в зале стало так тесно, что, как говорится, яблоку негде было упасть.

Было уже время начинать встречу и в сопровождении главного врача и кульмассовика в зал вошел в пограничной униформе с четырьмя кубиками в петлицах Желез-нов.

— Смотрите, командор, наш севастопольский знакомый, — прошептал Балаганов, прыснув почему-то смешком.

— Вижу, Шура, вижу… — ответил тихо Бендер.

— Да, это он, Остап Ибрагимович, — шепотом подтвердил Козлевич, но не так весело, а посолиднее.

— Вижу, вижу, детушки, — ответил снова шепотом Остап. Он сидел между своих друзей и внимательно смотрел на взошедших на сцену, и усевшихся за стол под красным кумачом.

Главррач встал и объявил:

— Товарищи, сегодня у нас в гостях комендант пограничного района Большой Ялты к которой, как известно, относится и наша Алупка. Нам будет очень интересно послушать товарища Железнова о трудной, но героической службе пограничников, зорко охраняющих морские рубежи нашей Родины. Попросим, товарищи…

Раздались дружные аплодисменты, а когда они приумолкли, главврач сказал:

— Прошу вас, Петр Иванович.

Железнов встал, снял и положил фуражку на стол, пригладил рукой волосы, подошел к фанерной трибунке и начал говорить. Рассказывал он о пограничной службе, о молодом пополнении, о трудностях, об отличившихся бойцах погранзастав.

— Но наша служба, товарищ, — перешел он затем к другому заключается не только в охране государственной границы от нарушителей с нашей и с той стороны, от контрабандистов, но также и несения таможенной службы. Известно, что всё больше и больше к советским берегам приходят иностранные суда с грузами. А от нас они тоже увозят грузы по торговым контрактам с нашим государством. Много уже и наших судов, которые выходят из наших портов за границу. Вот в портах, в частности, в Ялте наши пограничники также несут зоркую службу досмотра и законности приплытия и отплытия судов, как наших, так и заграничных… — сказав всё это Железнов вытер платком лицо, и невольно начал потирать кисти рук.

— У вас фантомные боли? — спросил сидящий мужчина в первом ряду.

— Да, это наследие царского режима, — снова потер кисти рук выступающий.

— Да, товарищи, это так называемые фантомные боли, как медицина определяет, — встал главврач с пояснением. — Даже когда руки или ноги нет, а поврежденное место болит…

— Да, руки и ноги у меня целы, но мне пришлось побывать долгое время на каторге… — обвел сидящих взором Железнов. — Это от кандалов.

В зале пронесся шум возгласов сочувствия.

— Скажите, а шпионов вам много приходится ловить? — спросила тонким голосом девушка с красными бантами в косичках.

— Знаете, я не отношусь к людям преувеличивающим свои заслуги. Если контрабандистов считать теми же шпионами, то да, многих задерживать приходится. Что же касается прямых диверсантов и шпионов, то поскольку на этой службе я не так давно, то за мою бытность еще не приходилось таковых задерживать. Что же касается незаконных вывозов ценностей из нашего государства, то могу рассказать вам о недавнем случае в порту…

… В кабинет начальника пограничной службы быстро вошла Наташа. Девушка лет двадцати, симпатичная, черноглазая, хорошо слажена. Одета в пограничную форму. Остановилась в нерешительности у двери, чувствуя какую-то свою виноватость. Но Железнов приветливо улыбнулся ей и подбодрил:

— А-а, Рублева, проходи, Наташа, присядь…

Девушка поздоровалась, присела и немного волнуясь заговорила:

— Дежурю я вчера в таможне, как положено, Петр Иванович. Шхуна «Тринакрия» загружается, значит… И тут к воротам подъезжает повозка с тюками шерсти. Экспедитор документы предъявил, всё как полагается. Хотела я тюки пересчитать и упаковку проверить, а тут матрос — грек со шхуны в город идет и возле меня флягу спирта роняет. Пока я с ним возилась…

— Что значит «возилась», Рублева, точнее? — строго посмотрел на сотрудницу начальник.

— Флягу спирта конфисковала у него. А к концу дня опять эта же телега шерсть привезла. Начала проверять, опять тот же самый матрос уже из города возвращается — вдрызг пьяный и несет что-то. Я к нему: — икона, Петр Иванович. Пока он меня убеждал, что его мама очень богомольная и он ей купил подарок, телега в порт проехала, — опустила виновато голову девушка.

— Ну, а икону как же? Пропустила? — смотрел на неё Железнов начальствующе.

— Пропустила… уж больно меня матрос — грек просил…

Железнов улыбнулся и кивнул:

— А правильно сделала, Наташа. И спирт надо ему вернуть. В таких количествах разрешается по инструкции. Так что же тебя волнует, Рублева?

Наташа вытянулась по стойке смирно и отрапортовала:

— Виновата я, товарищ начальник. Ведь матрос мог со мной скандал затеять с отвлекающей целью, а я пошла на это и повозку пропустила, не проверила количество мест и целостность упаковки. Не сделала я этого, Петр Иванович…

Некоторое время Железнов смотрел на пограничницу, затем вызвал Донцова и сказал:

— Надо, Борис Петрович, произвести обыск на «Тринакрии».

Донцов козырнул и с готовностью:

— Есть, произвести обыск на "Тринакрии»! Возьму отделение и перевернем всё от киля до клотика.

— Нельзя так, Борис, — покачал головок начальник. — Шхуна принадлежит фирме, с которой мы торгуем. Глядя на неё и другие фирмы к нам тянутся. А если мы хорошие отношения нарушим?

— Значит, надо произвести незаметно обыск, — согласился Донцов.

— Разрешите мне идти, товарищ комендант? — встала Наташа.

— Иди, в другой раз умнее будешь, Рублева, — кивнул ей Железнов и сделал знак Донцову, чтобы тот остался, видя готовность того идти и выполнять задание.

Когда девушка с чувством своей вины покинула кабинет, Железнов сказал:

— Зацепочку надо найти для обыска, Борис. И найти как можно скорее, «Тринакрия» вечером может сняться, и задерживать её без причины нельзя…

— Ясно, Петр Иванович…

— Сошлись на икону того моряка, что мол, есть подозрение, что она краденая, проверить для следствия требуется… На икону ссылайся, Борис.

— Есть ссылаться на икону, — ответил Донцов уже в дверях…

— И что же нашли на шхуне? — послышались вопросы с разных концов зала, когда Железнов сделал паузу в своем рассказе.

— Нашли и не мало, товарищи. В тюках шерсти переправляли за границу золото в слитках. Этим преступлением занималась ювелирная артель. Она скупала золотой и серебряный лом у населения Крыма переплавляла его в слитки.

— Представляете, детушки!.. — сказал Остап своим компаньонам. — Вот работа! А? Слитки! — восхитился он узнанным. — На знакомой нам «Тринакрии»…

— А откуда же они шерсть брали, товарищ комендант? — спросил кто-то.

— Была организована скупка у частных лиц и у госхозов. Сортировали, сушили и упаковывали. А при отправке был обычный таможенный досмотр: количество тюков, упаковка и всё… — ответил выступающий. — Вот и использовали этот путь контрабандисты…

— И всё же, товарищ комендант, ведь не только контрабандистов приходилось задерживать, не только шпионов, а таких, которые нелегально хотели уплыть за границу? — встал и спросил один из отдыхающих в очках.

— Да, расскажите, пожалуйста, какой-нибудь случай задержания нарушителя границы, попросил басистым голосом мужчина.

— Можно. Вот из жизни местного населения… Один молодой человек вышел на баркасе под парусом на рыбалку. Задул береговик. Баркас и понесло в нейтральные воды. Он был замечен пограничниками. Послали сторожевой катер. Но разразилась гроза, стало темно. И поиски не дали результатов. А на следующий день этот баркас обнаружил пограничный гидроплан. Рыбак-неудачник был уже на половине пути в Турцию. Гидроплан приводнился возле парусника и путешественник со слезами на глазах просил взять его домой. Подошел сторожевик и отбуксировал баркас к нашему берегу.

— А скажите, служебные собаки у пограничников есть? — спросил парень, встав со своего места.

— Конечно, есть, товарищи, — улыбнулся Железнов. — И лошади есть для объездов погранрайона и постов. Ведь не везде можно воспользоваться автомобилем. У меня настоятельная просьба, товарищи. Наблюдается, что местные жители и отдыхающие часто купаются в море по ночам. Это нарушение правил погранзоны. Вы осложняете службу пограничников. Прошу этого не делать во избежания недоразумений. Обращаюсь также к руководству санаториев, чтобы предупреждали отдыхающих.

— Скажите, а куда вы деваете ценности конфискованные у контрабандистов? — послышался вопрос.

— Как куда? Сдаем в государственный банк, как и положено.

— Но ценности не только изъятые у контрабандистов, — хитро улыбнулся Железнов, — раз уж вы задали такой вопрос. Вот буквально на днях нами проведена операция по отысканию и обнаружению клада в одном дворце… Услышав эти слова, не только Бендер, но и его компаньоны потянулись со своих мест что бы лучше слышать.

— Как известно в 1918 году Крым был оккупирован германскими войсками, а затем англо-французскими и к власти пришли деникинцы, — говорил комендант погранзоны. — Но 12 апреля в 1919 году Красная Армия освободила Крым. Тогда Советская власть просуществовала всего 75 дней. И 25 июня 1919 года Крым снова оказался под властью белых. А в ноябре 1920 года Крым был уже окончательно освобожден от врангелевцев. Перед приходом Советской власти дворяне, князья, графы, владельцы дворцов, вилл и богатых особняков Крыма бежали за границу.

Но, некоторые, очевидно, рассчитывая на свое скорое возвращение, полагая, что Советская власть долго не продержится, все ценности, которые нельзя было увезти с собой, приказывали замуровать в стене или подвале. И действительно, Советская власть в Крыму тогда, как я говорил, просуществовала всего 75 дней. 25 июня 1919 года Крым снова оказался под властью деникинцев. Но, как ни странно, многие уехавшие из Крыма графы, князья и дворяне не спешили возвращаться в свои владения. Выжидали, что будет дальше. О месте нахождения их кладов, естественно, никто не знал. Знали только участники сокрытых ценностей.

А во время власти белых, которые заняли Крым с 25 июня 1919 года по апрель 1920, здесь произошла, не ошибусь, если скажу, прямо таки приключенческая, детективная история, рассказ о которой вы, очевидно, читали в «Курортной газете» …

— «Воспоминания былого чекиста»? — послышался голос.

— Да, товарищи. Но эта история получила продолжение и в наши дни…

— Ну, детушки это всё о делах того Путилова, — шепнул Бендер.

— Интересно, что еще этот Железняк нам сообщит, командор.

— Железнов, Шура, а не тот, который шел на Одессу, а вышел к Херсону и сейчас лежит под курганом, заросшим бурьяном, — смеясь быстро прошептал Остап.

— Послушаем, послушаем, братцы, — захваченный интересом к рассказчику прошептал Козлевич.

Железнов продолжал:

— Я не буду пересказывать то, что напечатано. А кто интересуется пусть почитает газету. Так вот, товарищи… Пришла к нам в порт иностранная шхуна «Гализона»…

…В кают-компании на столе стоял открытый гроб. В нем лежала женщина с пятаками на главах. У изголовья горели свечи. У гроба в скорбном молчании сидели монахиня и ссутулившийся чернобородый мужчина. В кают-компанию в сопровождении капитана шхуны Крокоса вошли Донцов, Кира и два пограничника. Было заметно, что капитан Крокос волнуется. Монахиня поджала под себя ноги. Чернобородый продолжал сидеть в прежней позе, будто не заметил вошедших.

— Извиняемся, конечно, но… предъявите, пожалуйста, документы, граждане, — сказал Донцов.

Монахиня и чернобородый, молча, предъявили свои документы. Донцов просмотрел их и вернул со словами:

— В порядке… А это кто? — кивнул он на гроб.

Чернобородый скорбно и придушенно ответил:

— Жена… — и протянул бумагу.

Донцов прочел и произнес:

— В Стамбул… к её родителям-эмигрантам… Что ж, в порядке… — вернул бумагу.

— Такова воля упокоенной, — печально прошептал чернобородый.

— Да-а… Сочувствуем… — подошел к гробу Донцов. — Еще раз великодушно извините за причиненное беспокойство, граждане …

Кира у гроба вдруг спросила:

— Извиняюсь, но что это на глазах покойной?

— Пятаки… по-христианскому обычаю, барышня, — промолвил чернобородый.

— Живые? — и решительно сняла она пятаки с глаз умершей.

Вдруг, под дикий крик монахини, словно подброшенная пружиной, из гроба выбросилась «покойница» с маузером в руке. Одновременно с ней вскочил и чернобородый с наганом. Но выстрелить никто из них не успел. Из браунинга Киры щелкнул выстрел, «покойница» охнула и, падая, опрокинула гроб. Из него посыпались ценности. Донцов, как рысь, набросился на чернобородого и сбил его с ног. Кира и пограничник набросились на бандитку и скрутили ей руки.

— Осторожнее! Ранена! — завопила мнимая покойница, — Ненавижу-у! Ненавижу… Убейте, красные гады, убейте! — истерически зарыдала она.

Донцов с другим пограничником обезоружил чернобородого и, заведя ему руки за спину, поставили на ноги. Перед всеми, уже без бороды, предстал Барсуков.

— Фенита ля комедия… — усмехнулся он.

Кира подошла к забившейся в угол каюты монахини, сорвала с неё черный платок и опросила:

— Что за маскарад, Люба?

Капитан Крокос медленно отступал к выходу. Но ему преградил путь подталкиваемый пограничником За-гребельный. Вошедший за ними Железнов обвел арестованных взглядом и сказал:

— Конец, мадам Баранова, и вашему Барсукову. Конец и вашим черным делам, капитан Симонс Крокос и вашему помощнику Токосу, бывшему белогвардейскому поручику Загребельному…

Когда Железнов закончил свой рассказ, посыпались вопросы:

— Так кто такие Баранова, Барсуков, Люба?

— Баранова, настоящая её фамилия Крутенко. Завладев документами участницы гражданской войны Барановой, ей удалось поступить на службу в органы ГПУ и информировать, предупреждать своего дружка Барсукова — бандита по кличке «Корсар». А Люба — любовница этого бандита. Что же касается бывшего белогвардейского поручика Загребельного, то вам станет ясно из рассказа в газете, о чем я говорил.

— Так от арестованных вы узнали о месте клада во дворце? — последовал вопрос.

— Нет, о месте клада мы узнали, скажем, просто по смешной случайной истории…

— Расскажите, расскажите, пожалуйста? — посыпались просьбы слушателей со всех мест зала.

Среди таких голосов можно было, хотя и с трудом, отличить и слово великого искателя.

— Ну что же, раз уж так просите… — улыбнулся Железнов. — Расскажу… — и посмотрел на главврача. Тот взглянул на часы и кивнул ему со словами:

— Время до ужина отдыхающих еще есть, Петр Иванович.

— Ночной сторож дворца, о котором пойдет речь, — начал говорить комендант погранзоны, — поздним вечером неожиданно услышал жалобное и настойчивое мяуканье кота. Сторож удивился, что кот просился из самого дворца. Двери были закрыты и охранник ничем ему не мог помочь, выпустить его оттуда.

Просительное мяуканье кота продолжалось и сторож, обходя дворец, просматривая всё ли в порядке, подходил к двери, откуда доносилось мяуканье, покачивал головой и разводил руками.

И так повторялось не раз. Но вот в один такой приход к мяукающей двери, сторож вдруг отчетливо услышал какой-то стук. Будто где-то внизу здания кто-то что-то долбил. А когда приложил ухо к двери, то отчетливо услышал удары молота по зубилу, вгоняющему в стену.

— Померещилось… — прошептал он. — А тут еще и котяра… Отошел, а когда снова был у этого места и прислушался, то удары кувалды по металлу услышал явственно.

— Утром доложу директору, — решил он.

Сдавая смену, сторож поделился с директором дворца-музея своими ночными наблюдениями. И тот немедленно с хранителем музея и другим сотрудником начали производить тщательное обследование близлежащих помещений, откуда мог доноситься такой долбежных стук.

После тщательного обследования близких мест, директор и его сотрудники перешли в подвал. И каково же их было удивление, когда увидели следы части выбитого диабаза в восточной стене. Было понятно, что кто-то прорубил лаз в подполье.

— Ну и чудеса, ну и чудеса, — только и мог промолвить директор. — Нет, нет, здесь что-то не так, товарищи, — сказал он.

Вызвали милицию и расширили вскрытие этой части стены вглубь. И когда это сделали пролезли в подполье. Вот там, товарищи, там всё это и было нами и найдено, — заключил часть своего рассказа Железнов.

— И что? Не удалось установить, кто пытался добраться к ценностям? — спросил голос.

— Нет, к сожалению, нам не удалось задержать похитителей… Тех, кто сделал провал в стене-подполье и унести часть драгоценностей из тайника. Несмотря на то, что решили оставить на какое-то время всё, как есть и устроить засаду. Но похитители, так и не пришли за оставшимися ценностями.

— Они узнали о засаде? — спросил кто-то.

— Возможно, товарищи. Но понаблюдав за дворцом несколько дней, я получил приказ изъять все драгоценности из тайника. На этом можно сказать, это дело и закончилось.

— А какие ценности вами были забраны из тайника? — спросил мужчина, держа в руках блокнот и карандаш, готовый записать.

— Да, какие ценности уехавших были найдены? — встала с вопросом и полная женщина в косынке.

— В подполье, размером три на четыре метра, из разных углов мест его были извлечены золотые, хрустальные кубки, серебро в изделиях видных итальянских и французских ювелиров прошлого века. Блеск и красоту их не смогли скрыть ни полумрак, ни пыль. Было найдено много столового серебра, золотые каминные часы, золотые сосуды и несессеры, массивный золотой крест с цепью. Старинные канделябры, подсвечники, вазы, кувшины. Всё это источало такой яркий свет, когда вынесли оттуда и удалили пыль, что смотреть было больно.

— Слышите, голуби, что нашли? — прошептал восхищенно Бендер. — Вот такое графское и нас ожидает, детушки…

— Если бы, командор… — тряхнул кудрями Балаганов.

А Железнов говорил:

— Кстати, в моих записях, которые я набросал, готовясь к встрече с вами, товарищи… Всё найденное — уникальное произведение искусства. Среди них декоративные блюда русских и иностранным фарфоровых заводов, сервизы и отдельные изделия фабрик Гарднера и Попова, саксонский, венский фарфор. Интерес представляют скульптуры малых форм с красочной цветовой гаммой живописи по фарфору. Сервиз с кувшинчиками и чашками в виде раковин, вазы, кувшины, стаканы, кружки, ложечки, солонки, подстаканники, затейливые кофейники… Специалисты отметили, что 727 предметов, найденных в тайнике имеют большую художественную и историческую ценность, — сложил бумагу докладчик.

— Какой же вес всего найденного? — пробасил кто-то.

— Около ста пятидесяти килограммов, товарищи.

— Так скажите, в каком же дворце всё это было найдено? — снова пробасил голос. — Ведь дело уже закончено, как вы сказали?

Железнов помолчал какое-то время и ответил:

— В Воронцовском, товарищи.

Эти слова обухом ударили Бендера и его компаньонов. Вытянув шеи и привстав, все трое округленными глазами уставились на Железнова. А он пояснил:

— Эти ценности спрятала, графиня Воронцова-Дашкова, покидая Крым.