Сталинград. Конец декабря 1941 года. Берега Волги и город, протянувшийся вдоль реки на многие километры, лежат под белым покрывалом. Порывистый ветер гонит вдоль улиц свежую порошу, низко пригибает ветки прибрежного тальника. Над правым крутым берегом нависли тяжелые сугробы.

Человеку, только что попавшему в этот город, могло показаться, что люди здесь живут своей обычной, размеренной жизнью. Однако озабоченные лица сталинградцев, спешащих по своим делам, отсутствие шуток и смеха даже в самых людных местах, какая-то тревожная, настороженная тишина на улицах, десятки других явных и скрытых признаков вскоре убедили бы его в том, что люди города живут ожиданием чего-то грозного, неизбывно драматичного. Впрочем, в эти последние дни уходящего сорок первого они и сами не предполагали, что через несколько месяцев здесь развернется не имеющая себе равных в истории войн грандиозная битва, что земля эта станет легендарной, народ и город — героями, а слово "Сталинград" — символом несгибаемого мужества и самоотверженности.

Рядом с тракторным заводом, за невысоким каменным забором, жил и трудился, подчиняясь жесткому распорядку дня, учебный танковый батальон. Здесь ни днем, ни ночью, ни на минуту не прерывалась боевая учеба. Танковые экипажи, получив необходимые навыки действий на новой технике, а вместе с ними и сами боевые машины, тотчас же отправлялись, на фронт.

Сроки на переучивание были сжаты до предела, учебная нагрузка держала людей в чрезвычайном напряжении. Материальную часть изучали прямо в цехах и лабораториях завода. Особенно тяжело было на полевых занятиях. Стояли лютые даже для этих мест морозы, в степи свирепствовал ледяной ветер. Однако на трудности никто не сетовал. Да и могло ли быть иначе, если рядом, буквально через дорогу, трудился заводской коллектив, показывая пример самоотверженной, героической работы. Смены в цехах длились по двадцать часов. Многие рабочие вообще не уходили домой. Вздремнув часок-другой прямо здесь же, у станков, у конвейеров, они снова принимались за дело, важнее и обязательнее которого для них сейчас не было ничего.

На заводской Доске почета под призывом: "Станем на стахановскую вахту памяти В. И. Ленина!" каждый день обновлялись листовки. Вот одна из них: "Рабочие участка старшего мастера тов. Ракшенко т.т. Квитко В. М., Куклев С. Ф. перед Новым годом в течение пяти дней выполняли норму выработки на 200%. Тов. Нечкалин И., стахановец, слесарь, работал, не выходя из цеха, 39 часов, выполнил норму выработки на 640%. Тов. Олейников А. Н. свое рабочее место не покидал в течение 3-х суток".

В заводской многотиражке с таким мирным названием: "Даешь трактор!", вывешенной в специальной витрине, рассказывалось о военных буднях завода, и кто-то из танкистов вздохнул, прочитав один из свежих номеров:

— Ясное дело, на фронте тяжко, но далеко не малина и тут.

Очередной выпуск танковых экипажей. Последний день в учебном батальоне. Рано утром танкисты встали рядом с рабочими на главном конвейере, чтобы помочь им собрать тридцатьчетверки, на которых через несколько дней пойдут в бой. К вечеру новые машины, одна за другой, стали выезжать из заводских ворот к железной дороге, где у эстакады уже стоял под погрузкой состав. А когда танки были погружены на платформы, вдруг прозвучала неожиданная команда:

— Всем готовиться к новогоднему вечеру! Через тридцать минут личному составу быть в Доме культуры завода.

Команда танкистов удивила, кое-кто даже не поверил, Танки погружены, все готово к отправке на фронт, и вдруг — новогодний вечер!..

Но это было именно так. Дирекция, коммунисты и комсомольцы завода, выяснив, что эшелон отправится не раньше чем через два-три часа, решили пригласить на свое скромное новогоднее торжество и отправляющихся на передовую танкистов, с которыми они подружились и сблизились за это короткое время.

Бойцы пришли в Дом культуры, как и полагается военным, организованно, строем. Оркестр оборвал вальс и заиграл встречный марш. Все заторопились в фойе, где стояла пушистая елка. Она была украшена скромно, на скорую руку, однако выглядела довольно нарядно.

Гости сняли полушубки и по живому коридору прошли в зрительный зал. Здесь их приветствовал необычный Дед Мороз: в танковом шлеме, тулуп подпоясан командирским ремнем, на правом боку в деревянной кобуре макет маузера, на левом заткнуты за ремень две деревянные гранаты, за плечами большой вещевой мешок. В наступившей тишине он обратился к танкистам с такими словами:

— Друзья! Такое нынче время — уходящий сорок первый принес нам, Родине нашей много слез, бедствий. Но в году наступающем вражья сила сполна испытает наш гнев. На веки вечные запомнит она, на что способны люди советские. Богатыри земли русской! Вы идете на смертный бой, на подвиг ратный. Желаю вам духа крепкого! Да здоровья доброго! Да сил неисчерпаемых для битвы праведной!

Дед Мороз низко поклонился. Ему шумно поаплодировали.

Вышел вперед политрук Феоктистов.

— Спасибо вам, славные труженики тракторного! Знайте и помните, что ваши машины — в умелых и крепких руках. Клянемся вам бить фашистских захватчиков беспощадно. Во имя этого каждый из нас собственной жизни не пожалеет. Обрушим на оккупантов всю мощь гнева и ненависти нашей! Клянемся, товарищи!

Под сводами зала прокатилось глухое, как вздох:

— Клянемся!

Желающих выступить на этом стихийном митинге было много.

— Я уже для фронта стар,— сказал седой, болезненного вида мужчина,— но здесь, в тылу, отдам все свои силы для победы над супостатом. Пусть на фронте наши сыны знают, что их отцы и в заводском цехе не пощадят себя, как не щадят солдаты себя в бою...

Его Сменила пожилая работница. Говорила она тихо, но это был голос матери, и его услышали все:

— Сыны наши! Не для того мы растили вас, чтобы на смерть посылать. Но кому же, как не вам, защищать свой дом, родную землю? И вот мы просим, требуем от вас: бейте фашистское зверье так, чтобы и духу его не осталось! И помни каждый: погибнешь — мать поседеет, струсишь — умрет...

В дверях появился лейтенант Клочков. Поискав глазами, он увидел старшего лейтенанта Крапивина, начальника эшелона, и подошел к нему.

— Товарищ старший лейтенант, через час подадут паровозы. Отправление в двадцать три десять.

Сказал лейтенант тихо, но услышали его многие. Сразу же в зале наступила тишина. Через несколько Минут танкисты выстроились на одной стороне зала, а рабочие завода — на другой. Георгий Иванович Вехов, командир производства, поздравил рабочих и воинов с наступающим Новым, 1942 годом, поблагодарил танкистов за большую помощь в сборке машин и обратился нимсо словами, которые в эти минуты выражали мысли и чувства каждого:

С тракторного завода ушли на фронт лучшие его сыновья, к станкам на их место встали женщины, дети, вернулись в цеха престарелые ветераны. Их руками мы создаем могучие машины, которые вы завтра поведете в бой. Мы куем оружие для богатырей, и, вручая его вам, мы верим в вашу силу и мужество, верим в нашу скорую победу!

Под звуки марша танкисты покинули Дворец культуры. Все рабочие завода, кроме тех, кто находился в цехах, провожали их до эшелона...

Да, в ту новогоднюю ночь Сталинградский тракторной работал. Как, впрочем, и все заводы страны. И те, кто в тот вечер провожал на фронт танкистов, утром должны были сменить своих уставших товарищей. Поэтому не было привычного веселья, каким обычно отличается новогодняя ночь. Но была атмосфера уверенности в том, что наступающий 1942 год принесет наконец обнадеживающие перемены в исходе боев и сражений с гитлеровскими полчищами, приблизит нашу долгожданную победу.

Кто мог знать тогда, что цехи Сталинградского тракторного станут в сорок втором линией фронта...

— Товарищ политрук, не скажете, на какой фронт едем?

— В Сталинграде нам выдали полушубки. Значит, едем не на юг,— уклончиво отвечал Феоктистов.

Эшелон находился в пути уже двое суток. Танкисты отдыхали, отсыпались. Утром третьего дня замелькали в приоткрытых дверях вагонов высокие дома, заводские трубы, пролеты железнодорожных мостов — начались пригороды большого города.

— Ребята, это же Москва-а-а!

Все бросились к дверям — большинство танкистов видели Москву впервые.

Столица скована морозом. Уже который день температура воздуха, колеблется между тридцатью и сорока градусами ниже нуля. Обычно на рассвете, а иногда с началом сумерек, дует обжигающий ветер. Тогда на огромных площадях вихрится снег, мечется поземка вдоль улиц. Днем стоит сравнительно тихая погода. Иногда даже выглядывает солнце. Пестро раскрашенные стены домов придают городу какой-то странный вид. Тротуары покрыты толстым слоем снега. Местами высятся сугробы. Заваленные снегом парки безлюдны, если не считать девушек в шинелях и полушубках, копошащихся около своих серебристых аэростатов. В дневное время улицы почти пустынны. Зато с наступлением темноты город оживает. Пешеходы и машины двигаются посреди мостовой. Иногда в тихую погоду долетают отзвуки далекой артиллерийской канонады.

Проезжает много военных автомашин. Проходят строем бойцы, ополченцы. Они одеты в белые полушубки. Слышатся железный лязг и рев танков. Они также спешат на передовую...

Несмотря на осадное положение, несмотря на усталость, вызванную беспрерывной работой на производстве и бессонными из-за воздушных тревог ночами, настроение у москвичей приподнятое: содержание сводок Совинформбюро не вызывает сомнений в победоносном завершении битвы под Москвой. Торжественный голос Юрия Левитана перечисляет все новые и новые села и города, освобожденные Красной Армией от врага. На плакате с призывом "Отстоим Москву!" кто-то размашисто, понизу, дописал: "Отстоим обязательно!".

Третий день января 1942 года. В учительской комнате четырехэтажного краснокаменного здания средней школы на Песчаной улице собрались командиры вновь формирующейся танковой бригады.

Посреди комнаты чадит продолговатая железная печка с выведенной в форточку трубой. Около неё свалены сырые осиновые дрова, стоит кастрюля с мелким мокрым углем.

В середине дня появился высокий, стройный, немногословный старший батальонный комиссар Григорий Васильевич Прованов, назначенный на должность комиссара бригады. Представившись, с каждым поздоровался, потом прошел к замерзшему окну, потрогал холодную отопительную батарею и спросил:

— Проверяли, нельзя нагреть?

— Меры принимаем, товарищ комиссар,— доложил начальник штаба бригады майор Александр Тимофеевич Мачешников. И тут же повернулся к двери: — Товарищ Юдин, сбегайте еще раз в котельную, выясните обстановку.

— Командир не прибыл? — спросил комиссар.

— Должен быть сегодня. Ждем.

Комиссар поинтересовался, где сейчас находятся и чем занимаются 149-й и 152-й танковые батальоны, на базе которых формируется бригада.

Мачешников ответил, подчеркнув при этом, что батальоны прибыли прошлой ночью из Владимира, однако без боевой техники.

— Вы у них были? — спросил Прованов.

— Лично нет. Там находятся начальники служб.

— Надо побывать. Поедемте вместе.

Вначале поехали в 152-й, который располагался в помещении школы неподалеку от станции метро "Сокол".

В одном из классов за столом сидел суровый на вид человек с густыми, сросшимися на переносице бровями. Это был старший лейтенант Жуков, заместитель командира 152-го танкового батальона по строевой части. Здесь же находились комиссар батальона старший политрук Набоков и начальник штаба[1] капитан Кривцов.

Они беседовали с прибывшей на должность старшего военфельдшера батальона Марией Кузнецовой. Замкомбата в разговоре участия не принимал.

Командиров несколько смущал возраст фельдшерицы — ей только что исполнилось восемнадцать. Сама маленькая, хрупкая, детская улыбка на простодушном лице,— ей и шестнадцати не дашь. Поэтому спрашивали девушку с пристрастием — случалось, молодежь прибавляла себе годик-другой, чтобы попасть на фронт. Однако документы были в порядке: родилась в 1923 году в городе Тарусе, Калужской области, окончила Серпуховское медицинское училище.

Мария, плохо справляясь с волнением, старалась все же отвечать уверенно. Во всяком случае, правдиво.

— Не испугаетесь, когда начнут рваться мины, бомбы?

— Не знаю...

Действительно, как иначе ответишь на такой вопрос, если ни разу в бою бывать не приходилось.

— А что будете делать с раненным... ну, положим, в ягодицу? — с озорной улыбкой спросил Кривцов.

Лицо Маши налилось краской.

— Известное дело, перевязывать...

— Да? И как же?

Девушка разозлилась: за ребенка, что ли, принимают! Ответила с вызовом:

— Очень просто. Перевяжу как положено и на прощание посоветую, чтобы впредь противника грудью встречал, а не...

Набоков и Кривцов от души рассмеялись. Даже хмурый Жуков, который, казалось, не прислушивался к разговору, не сдержал улыбки.

В этот момент в класс вошли комиссар и начальник штаба бригады. Жуков отдал рапорт, представил комиссару присутствующих мужчин.

— А девушка? — спросил Прованов. – Не она ли вас рассмешила?

— Старший военфельдшер Кузнецова! — приняв положение "смирно", представилась Маша.

Величать?

— Мария Федоровна.

Прованов окинул девушку внимательным взглядом, и Маша поняла, что комиссар бригады тоже не в восторге от такого пополнения. На всякий случай она ершисто подобралась, как зверек, ожидающий нападения.

— А как с медимуществом? — спросил комиссар.— Имеется ли у вас на первый случай хотя бы санитарная сумка?

Товарищ старший батальонный комиссар, разрешите доложить! Имеется все, все! Только что пригнала "санитарку". Медимущество — полный комплект: спальные мешки, чехлы, одеяла, носилки в машине новенькие. Даже дали химические грелки. Пробовала: бросишь в них снежку — и нагреваются!

Сидящие за столом с удивлением переглянулись.

— Товарищ Кузнецова, почему же вы об этом нам не доложили? — щелкнув пальцем по столу, спросил Жуков.

— А вы меня об этом и не спрашивали, товарищ старший лейтенант! — обиженным тоном проговорила Маша. — А на другие вопросы я ответила.

Жуков чуть смутился: права ведь девушка!

Мария Фёдоровна,— удивился Прованов,— как же вам удалось так быстро добыть все это богатство?

— А очень даже просто,— бойко ответила Маша.— Как получила предписание о назначении в батальон, сразу же, чтобы не терять времени, побежала на медицинскую базу. Спрашиваю: "Наряд на медимущество для сто пятьдесят второго есть?" Отвечают: "Есть". —"Можно получить?" — "Получай".

— Так-таки и "получай", без доверенности?

— Меня там знают по работе в двести девяносто восьмой авиационной базе. Доверенность я обещала привезти после.

— Да с такими кадрами можно в любую драку! — довольный ее докладом, воскликнул Прованов. — А раненых-то видели?

— Приходилось, товарищ комиссар. Первую перевязку сделала летчику Талалихину.

— Ну-ка, расскажите.

Маша охотно исполнила просьбу.

Ночью седьмого августа наши истребители вылетели по тревоге на перехват, а когда вернулись, меня срочно вызвали на аэродром. Сращиваю "Кто из вас ранен?" А они вместо ответа посмеиваются. "Если,— говорю,— вызвали, чтобы посмеяться, то яи на самом делёкого-нибудь из вас пораню".— "Не сердись, сестренка,— подошел ко мне Талалихин.— Перехватика бинтиком царапину". У него было пулевое ранение в правое предплечье и ожоги обеих рук.

Комиссар выслушал и сказал серьезно:

— Ваша работа, Мария Федоровна, уже теперь заслуживает всяческой похвалы. За один день вряд ли кто мог сделать больше. Что касается фронтовой жизни, то, думаю, при такой находчивости освоитесь быстро...

Разговор комиссара с военфельдшером прервал вошедший в класс командир 152-го танкового батальона Карп Петрович Иванов, одетый, как и все, в новый полушубок.

После короткого обмена мнениями с ним комиссар и начальник штаба отправились в Сокольники в 149-й танковый батальон. Там в двухэтажном здании какого-то учреждения как раз проходило партийно-комсомольское собрание. Это было кстати. Прованов в течение тридцати минут смог познакомиться со всем партийным активом подразделения. Он и сам выступил на собрании. Затем, дав несколько неотложных указаний комбату майору Ложкину и старшему политруку Комиссарову, Прованов и Мачешников возвратились в штаб бригады.

Только сели поужинать, открылась дверь, и вошел высокий, сухощавый, запорошенный снегом человек.

— Пошел снежок,— неожиданно тонким голосом проговорил вошедший. И представился: — Подполковник Агафонов, командир шестьдесят девятой танковой бригады. Имя и отчество — Василий Сергеевич.

За спиной подполковника стоял старшина.

— А это Забара, Ефим Абрамович, мой адъютант,— указал на него Агафонов.

В свою очередь представились комбригу комиссар, командиры штаба. За ужином познакомились блинке. Поговорили о новогоднем поздравлении Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина, опубликованном в печати 1 января 1942 года, о статье Ванды Василевской "Ненависть", напечатанной в новогоднем номере "Красной звезды".

Командир бригады внимательно выслушал информацию комиссара и начальника штаба о положении дел в батальонах, расспросил каждого о его жизни и службе, о том, кому и где довелось воевать. Рассказал и о себе. Все уважительно посматривали на сверкавшие на гимнастерке комбрига два ордена Красного Знамени и орден Монгольской Народной Республики. Да, перед ними сидел человек с богатевшим боевым опытом. Перспектива воевать под началом такого командира рождала у присутствующих уверенность и добрые надежды.

Задачи, связанные с формированием бригады, несмотря на безмерно сжатые сроки, были решены успешно, и ночью 18 января, погрузившись на станции Люблино, танкисты двумя эшелонами двинулись к фронту.

Тяжелогруженые поезда с окружной железной дороги повернули на Октябрьскую. Все поняли: северное направление.

...Поначалу в вагоне было тихо, если не считать дробного перестука колес. Люди молча смотрели в незакрытый проем двери, думали о чем-то своем, вздыхали — говоритьне хотелось. С одной стороны, после напряженнойработы по погрузке на платформы техники каждый чувствовал сильную усталость, с другой—причин для особой душевной бодрости не было: хотя начавшееся в декабре контрнаступление наших войск под Москвой переросло в общее наступление, фашистские войска, тем не менее, находились от столицы не так-то еще далеко. Это беспокоило всех.

Потом, когда первые минуты и километры пути миновали, то в одном, то в другом углу вагона начали возникать, как язычки пламени в долго не разгоравшемся костре, разговоры. Те из бойцов, которые уже не раз побывали в танковых атаках, отмечены боевыми наградами, успокаивали себя и товарищей, возлагая надежды на новые танки Т-34. Ну, а новичков, естественно, волновала мысль о том, каким будем для них первый бой. Они подсаживались к бывалым танкистам, чтобы послушать их рассказы.

Много танкистам поведал сам командир батальона майор Иванов. Всем своим безупречным внешним видом, ровной строгостью и благожелательностью к людям он снискал к себе уважение и доверие подчиненных. И ему было о чем рассказать им. За его: плечами — пятнадцать лет службы в армии. В 1941 году, после окончания Военной академии моторизованных и механизированных войск, командовал на Западном фронте танковой ротой. Награжден орденом Красной Звезды.

— Товарищ майор, за какие подвиги полагается орден Красной Звезды? — спросил механик-водитель Федоренко.— Вы вот, например, за что получили?

— Полагается,— усмехнулся комбат. — В бою полагается не думать о наградах. А я Красную Звезду получил за участие в разгроме танковой колонны врага. Если интересуетесь, то могу рассказать поучительный эпизод этого боя.

Танкисты тотчас же сгруппировались вокруг командира...

А в другом вагоне в центре внимания был политрук роты Феоктистов.

— Обратите внимание, товарищи,—говорит он,— проезжаем станцию Крюково. Слева — деревня того же названия. Я тут в октябре—ноябре воевал. Она несколько раз переходила из рук в руки, но дальше Крюково враг не прошел. Когда мы, танкисты, оказались без машин, то дней десять сражались в окопах вместе с нашими стрелковыми подразделениями. Тяжело было и вон там, западнее, под Волоколамском. Захватчики при поддержке танков предпринимали атаку за атакой. Именно Здесь, у разъезда Дубосеково, совершили свой бессмертный подвиг двадцать восемь истребителей танков из дивизии генерала Панфилова...

День прошел без особых событий, и с наступлением темноты началась переправа. К двенадцати ночи штаб бригады и танковые батальоны сосредоточились в лесу восточнее Красково. Здесь и началась непосредственная подготовка к предстоящим боям.

...Комиссар батальона Набоков, дав указание парторгам и комсоргам рот на проведение открытого партийно-комсомольского собрания, решил проконтролировать работу хозяйственников. И сразу обнаружил непорядок.

— Почему кухню расположили среди танков? Здесь мы запрещаем жечь костры, а вы целый смолокуренный завод обосновали!

И, словно подкрепляя обоснованность тревоги комиссара, надрывно завыла сирена.

— Во-о-озду-ух!..

Повар мгновенно бросился под свою кухню. Тучный, высокий, в толстом полушубке, он легко вклинился между колесами, зато после отбоя не мог вылезть обратно. Пришлось трем солдатам поднимать кухонную технику. Нашлись, конечно, и зубоскалы.

— Кто испуган, тот наполовину побежден,— заметил Набоков, рассматривая смеющимися глазами изрядно перетрусившего кашевара.— Это, между прочим, Суворов сказал. И, между прочим, о военных поварах тоже.

После ужина в построенном на скорую руку между двумя танками большом шалаше собрался личный состав батальона. Комбат напомнил бойцам об особенностях наступления в лесисто-болотистой местности в условиях морозной зимы, о тех больших трудностях, которые предстоит преодолеть всем без исключения — и рядовым танкистам и командирам, сказал, какого рода помощь он, командир батальона, ожидаетот коммунистов и комсомольцев.

А потом слово взял комиссар.

— Через месяц страна будет праздновать двадцать четвертую годовщину Красной Армии,— сказал он.— А в праздники положено дарить подарки. И свой подарок Ждет от нас, танкистов, Родина-мать. Спросите, какой именно подарок? Скажу какой: это — освобожденная нами земля советская, это — вызволенные нами из фашистской неволи деревни, села и города наши. Там,— Набоков повысил голос, показал рукой на запад, — в наших домах хозяйничают оккупанты, там, не дождавшись нас, умирают отцы и матери, наши жены и дети. И нет нам покоя, нет нам праздника, покуда фашисты на советской земле! Завтрашний бой, нашс вами первый бой, должен стать началом пути к Берлину!..

Утреннее безмолвие в лесу. Конец января. После ночного снегопада деревья обновили свои белые шубы. На опушке, на полянах, в оврагах подросли сугробы.

Воины бригады выстроились на лесной поляне. Все в белых полушубках, а танкисты, кроме того, в меховых танкошлемах. На правом фланге 152-го танкового батальона стоят его командир майор Иванов и комиссар старший политрук Набоков. Дальше — 149-й танковый батальон. Комбат майор Ложкин и комиссар старший политрук Комиссаров о чем-то назидательно толкуют бойцам первой шеренги.

Вид у людей бодрый, подтянутый. Все ждут командира бригады.

Наконец подъехал на своем КВ и он сам, комбриг. На башне танка — Боевое Знамя. Подполковник Агафонов и старший батальонный комиссар Прованов легко спрыгнули с машины. Лица у воинов светлы и суровы: первый раз видят они Боевое Знамя — святыню бригады. Теперь под этим Знаменем им предстоит сражаться с немецко-фашистскими захватчиками за честь и независимость родной страны. Для кого-то из бойцов этот, теперь уже близкий, первый бой станет и последним. Немало могил останется на долгом пути к Победе...

Да, в этот тихий морозный день никто из стоявших на поляне не знал, да и, конечно, не мог знать, что свое Боевое Знамя воины бригады пронесут, через многие страны Европы, через Гоби и Большой Хинган и войну завершат в Порт-Артуре, что их танковая бригада станет гвардейской и заслужит почетные наименования Житомирской и Венской, а на Знамени ее засияют два ордена Красного Знамени, ордена Суворова и Кутузова. И что под этим Знаменем вырастут двадцать два Героя Советского Союза, десятки тысяч воинов удостоятся государственных наград.

Раздалась команда:

— Смирно-о-о! Равнение — на Знамя!

Перед строем проходят с развернутым Боевым Знаменем командир танковой роты старший лейтенант Молеев и ассистенты — механики-водители Новлянский и Федоров. Под их ногами пока не растоптанный снег. Они идут уверенно и гордо. Еще бы! Сегодняшний день — один из самых значительных в истории бригады.

Подполковник Агафонов поздравил личный состав с днем рождения бригады, опустился на колено и поцеловал край алого полотнища. То же сделали комиссар бригады Прованов, другие командиры. Были краткие, зажигательные выступления, далеко окрест разнеслось суровое и проникновенное: "Клянемся!"

Скоро, совсем скоро начнутся наступательные действия Северо-Западного фронта. Одна из основных задач операции — завершить окружение гитлеровских войск в районе города Демянска. Танковая бригада Агафонова, сломив сопротивление противника, совершит рейд во вражеский тыл и во взаимодействии с другими частями фронта замкнет кольцо вокруг части сил 16-й армии генерала Буша. Но обо всем этом сейчас знает очень ограниченный круг людей. Но все знают, что схватки с врагом предстоят жестокие, кровопролитные. И они готовы на любые жертвы во имя освобождения родной земли.

На совещании командир дивизии полковник Бедин сообщил командирам полков и танкистам: разведкой установлено, что со стороны Старой Руссы в Рамушево прошли около двадцати автомашин. Чуть позже в селе остановились еще столько же автомашин, прибывших со стороны Шелгуново. К большинству из них прицеплены противотанковые орудия. По всей вероятности, эти фашины там останутся до утра.

— Поэтому,— уже тоном приказа сказал комдив,— Пока темно, нужно перерезать шоссе и ворваться в село!

За час до атаки провели артиллерийскую подготовку, ней участвовала вся дивизионная артиллерия. По тем временам и возможностям лучшего нечего было и ожидать.

С началом артподготовки танки роты старшего лейтенанта Крапивина выдвинулись на исходные позиции. "На бортах, по пять-шесть человек, расположились пехотинцы— танковый десант. На танке лейтенанта Соколова с санитарной сумкой заняла место Мария Кузнецова.

— Ну девичье ли это дело — находиться под пулями да осколками? — вздохнул кто-то из пехотинцев.— Сидела бы себе в медпункте... А еще лучше —дома.

— Нам, мужикам, не дюже будет сладко, а ей...— поддержал его другой десантник, сержант.— В самом деле, Маша, тикай-ка до медсанбата. Мы уж как-нибудь без тебя управимся.

— Дима, кончай треп,— одернул его помкомвзвода.— Она, может, храбрее тебя!

— Так уж и храбрее,— отозвался задетый Дима.— Знаем мы таких храбрых: чуть что и — "ма-а-мочка!"

Немногие знали, что из себя представляет эта хрупкая, маленькая, на вид совсем не воинственная девушка. Не знал и Дима.

— Хвастунишка вы, товарищ сержант,— спокойно сказала Маша, и ее серые глаза потемнели.— Я ведь могу и ссадить вас с танка. И побежите вслед за нами петушком, петушком, как у Гоголя.

Она достала из кармана полушубка гранату "лимонку" и стала запихивать ее за поясной ремень. Трудно сказать, что подумал сержант, заметив в руках девушки гранату, только он вдруг резко отпрянул и свалился с брони в сугроб, прямо под ноги подошедшего в это время к танку командира батальона Иванова.

— В чем дело? — в недоумении спросил комбат.

— Товарищ майор, наш сержант приемы высадки танкового десанта отрабатывает,— под общий смех ответила Маша.

— Если так,— сказал майор,— то отрабатывает неправильно. Надо одной рукой придерживать оружие, а другой — головной убор. А он, как видите, пять минут ищет свою ушанку!

Когда угомонился смех, майор, приняв строгий вид, произнес:

— Старший военфельдшер Кузнецова, ко мне!

Маша спрыгнула с танка.

— Мария Федоровна, вы куда собрались?

— Воевать, товарищ майор!

— Где ваш санинструктор Макаревич?

— Вон он,— Маша показала на следующий танк.

— Он с нами один справится. А вы идите в свою "санитарку" и следуйте за атакующими танками, ясно?

— Ясно, товарищ майор!

В этот момент вывалился из башни командир взвода лейтенант Соколов.

— Мария Федоровна,— сказал он с наигранным балагурством,— если погибну, то вот вам на память обо мне.— И протянул ей пластмассовую расческу.

В то время расческа на фронте считалась ценностью.

Маша первая поняла, что никакого балагурства в словах лейтенанта нет. Она смутилась, однако ответила весело, шутливо:

— Такой смелый да храбрый и вдруг погибать засобирался! А воевать кто будет? Нет, нет, расческу оставьте себе, пригодится. У вас вон какая шевелюра!

Маша ласково тронула пальцем свисающий из-под танкошлема чуб Соколова.

— Берите, Мария Федоровна, прошу от души,— умолял ее лейтенант.

— Хорошо, я возьму, но после боя верну.

— Добро,— обрадовался лейтенант и, ухватившись за ствол пушки, ловко вскочил на танк. Что-то еще крикнул Соколов Маше, но его голос потонул в диком реве моторов.

Через несколько минут танки вышли из леса юго-восточнее Борисова. Затем развернулись и на большой скорости устремились в направлении к селу, где металось зарево пожаров — результат точной работы артиллеристов.

В Рамушево, занятом противником, поднялась паника. В багровых отблесках пожаров, в бледном свете поднимающихся в предутреннее небо ракет отчетливо было видно, как по селу бегали полуодетые гитлеровские солдаты. Однако сопротивлялись отчаянно. Автоматные очереди густо прошивали все подступы. Прицепленные к тягачам орудия поспешно разворачивались, занимали позиции.

Спешившись с танков, наша пехота не смогла продвинуться вперед из-за шквального огня. Сделать стремительный бросок не давали полузасыпанные снегом проволочные заграждения. Группе бойцов все же удалось преодолеть первую линию заграждений, но и они залегли под сильным автоматно-пулеметным огнем перед второй линией. Стрелковые отделения поспешно заняли оборону вдоль ручья.

— Крапивин! Быстрее — на мост через Гусинец! — открыто радировал комбат Иванов командиру роты.

А через несколько минут принял доклад:

— Мост проскочили. Бой ведем в селе. Сильный огонь с опушки леса.

— Не связывайтесь с пехотой, главное — не проглядите орудия! — предупредил Иванов.

— Как же не связываться, когда с колокольни хлещет пулемет!

Крапивин дал по ней длинную очередь. Затем ударил осколочным снарядом.

Всем танкам по улице идти тесно, мешают горящие и подбитые машины. Поэтому некоторые двигаются огородами, околицей.

— Усиливается огонь вражеской артиллерии,— докладывает комбату Крапивин.— А пехота пытается окружить нас. Прошу помочь огнем!

— А свою пехоту не заденем? — спрашивает майор Иванов.

— Ее с нами нет, отсекли!

Наконец по селу открывают огонь наши артиллеристы. Вражеские солдаты попрятались в избах, подвалах.

Танкистам приходится одновременно стрелять по селу, по опушке леса и принимать меры против пехоты — норовит действовать связками гранат.

— Илларион, как нам утихомирить батарею на опушке леса? Бьет — нет спасу,— послышался в наушниках политрука Феоктистова голос Крапивина.

— Очень просто. Выйду ей во фланг со стороны тригонометрического пункта и ударю! — ответил политрук — Лучше бы вдвоем, чтобы поддержать друг друга.

— Бери Мурашкина, и валяйте!

Политрук стал вызывать лейтенанта Мурашкина, и вот уже два танка, ведя непрерывный огонь на ходу, по проселочной дороге устремились к высоте 28,1. Однако подавить огонь батареи двумя танками фронтальной атакой оказалось далеко не просто. По броне застучали осколочные снаряды, в танке стоял противный, раздирающий душу звон.

— Алеша! Снарядов не жалей! Сажай по опушке леса! Нам бы добраться до кустарников! — закричал Феоктистов.

Мурашкин слышал, но молчал. Был занят стрельбой. Ведь его танк направляющий. Прекрасно видел — вражеские орудия, что на опушке леса, стоят в двадцати метрах друг от друга. Бить с ходу, когда болтает, словно катерок в шторм, бесполезно. Один снаряд рвется почти под носом, другой перелетает. "Так можно самому схлопотать снаряд. Надо бить наверняка",— подумал лейтенант и решил стрелять с коротких остановок. Два, три выстрела — и метров двадцать вперед...

— "Орел", "Орел", я — "Сокол"! Прими правее,— Приказывает политрук Мурашкину. Это означает — надо спуститься под откос, выйти из зоны обстрела. Хорошо, что политрук своевременно заметил мало-мальски пригодное укрытие, иначе риск, на который решился Мурашкин, вряд ли мог оказаться оправданным.

Наконец обе тридцатьчетверки с натужным ревом вынырнули из-под откоса в нескольких десятках метров от опушки леса. Вражеские артиллеристы растерялись. Чтобы поразить наши танки, им требовалось развернуть пушки влево градусов на сорок пять. На это необходимо время. Но и наши танкисты в трудном положении. Казалось бы, пушки рядом, стреляй в упор или дави. На самом деле сделать это в лесу, да еще зимой, не так-то просто. По глубокому снегу танкам не дашь большой разбег. А орудия, как правило, стоят среди деревьев, за толстыми и высокими ледяными барьерами. Порою эти орудия трудно заметить даже с близкого расстояния. Если бить по ним из танковой пушки, то скорее всего попадешь в дерево или в ледяной панцирь.

А время идет... По лесу с дикими воплями мечутся вражеские пушкари. Одни пытаются развернуть орудия, другие стреляют по танкам из автоматов, бросают гранаты. Многие попрятались в блиндажах.

Политрук попытался связаться с Крапивиным, но рация командира роты молчала. Тогда он вызвал комбата Иванова.

— Крапивин дошел до середины села, а потом его рация замолкла. Я выезжаю туда,— сообщил комбат. Почему-то даже не стал спрашивать у Феоктистова обстановку.

— Товарищ комиссар, как будем действовать? — обратился Мурашкин к политруку.

— Ясное дело, уничтожать! Вперед на орудия и блиндажи! Смотри только не завались. Выбирай между деревьями промежутки пошире. Да пехоту не проморгай!

Не прекращая огня, тридцатьчетверки продолжают двигаться вперед. Вокруг танков, вздымая фонтаны снега, рвутся гранаты, по башням стучит град пуль. По лесу разносится адская симфония танковых моторов, падающих деревьев, рвущихся гранат и снарядов, автоматных очередей. Вот одно орудие вдавливается в снег. На другое падает сбитое снарядом дерево. Хрястнуло под гусеницами третье... Их расчеты уничтожаются пулеметными очередями.

Поняли гитлеровцы, в блиндажах спасения нет. Как только приближаются танки, они пулей вылетают из своих ненадежных укрытий. А бежать по глубокому снегу почти невозможно, и радисты-пулеметчики расстреливают их в упор.

Бой продолжается до тех пор, пока не начинают сгущаться сумерки.

— Мурашкин,— передает политрук, — двигай задним ходом на опушку. В темноте в лесу рискованно. Выезжай и ты, — добавляет он своему механику-водителю Алеше Хорошавину.

Гитлеровцы остаются в лесу, выходить боятся, но строчить из автоматов продолжают.

Попробовал Феоктистов еще раз связаться по рации с ротным, потом с комбатом, но безрезультатно. Тогда решился выйти на комбрига. Тот приказал:

— Возвращайтесь!

Над селом поднималось зарево пожарищ, а на окраине, около больницы, что-то рвалось. Беспрерывно с двух сторон взлетали осветительные ракеты.

— Стало быть, наши село не освободили,— тихо проговорил Феоктистов.

Поздно вечером танкисты возвратились в свое расположение. Мурашкин вышел из танка и, пошатнувшись, растянулся на снегу. Илларион Феоктистов также упал в сугроб. Оба жадно хватали ртом снег. Лежали на обочине и ели снег другие члены экипажей. Все угорели от порохового газа. Да и не мудрено. Вентиляторы сбиты, люки башен не то чтобы открыть — приоткрыть на секунду было невозможно.

Прибежал майор Иванов. Вскоре подъехал и комбриг. Он не стал требовать доклада. Обстановку и так хорошо знал. Обошел вокруг танков, испещренных следами снарядов, пуль и осколков, покачал головой.

— Много удалось разбить орудий? — все-таки спросил командир бригады.

— Ясное дело, немало, да осталось в лесу еще столько же. А может, больше. Товарищ подполковник, сделали все, что могли,— доложил политрук.

Они и сами-то точно не знали, сколько подавили и разбили орудий. К некоторым приходилось возвращаться второй раз. Да и не любил Феоктистов хвалиться. Лишь всегда в подобных случаях отвечал: "Ясное дело, сделали, что могли".

Сейчас политрука больше интересовали результаты боя его роты, судьба экипажей и самого ротного. Об этом и спросил комиссара батальона Набокова.

— Ничего утешительного,— сказал комиссар.— Село освободить не удалось, потеряли четыре машины, танк командира подорвался на мине. Из боя не возвратились тридцатьчетверки Крапивина и Соколова. Судьба экипажей неизвестна. Если бы не цаш рейд, то положение могло быть еще хуже.

— Петр Алексеевич, а как со Старой Руссой? — спросил политрук.

— Тяжелые танки Матвеева, Молеева и Андропова ворвались в город, сражались в нем около шести часов, а нашу пехоту так и не пустили, и танкам пришлось возвратиться. А сейчас,— добавил комиссар,— отдохните. Все, чтотребуется, экипаж сделает ибез вас.

На следующий день атака получилась мощнее и удачнее. Танки ударили с двух направлений: три машины лейтенанта Лебедева с правого берега вышли в район церкви. Несколько танков ворвались в село по Старорусскому шоссе. Наши пехотинцы не давали гитлеровцам возможности минировать дорогу и сделанные для танков проходы.

В селе — следы вчерашнего боя. Кругом воронки. Нетронутых снарядами мест вообще нет. Около сельсовета, как рухнувшие богатыри, лежат срезанные снарядами толстые тополя. Улица запружена десяткамиразбитых, сгоревших автомашин, тягачей.

Среди них и наши подбитые танки. Два около церкви. Танк командира роты старшего лейтенанта Федора Федоровича Крапивина обнаружили на южной окраине села. Разорвана лобовая броня. На корпусе и башне множество вмятин. Башня заклинена. Однако ни одной пробоины! Весь комсомольский экипаж лежит около танка. Командир и башенный стрелок — на левой стороне. Около них — танковый пулемет с пустыми магазинами. На левой стороне, в палисаднике,— механик-водитель и радист-пулеметчик. Вокруг около сорока трупов гитлеровских солдат и офицеров. Дорого заплатили фашисты за жизнь экипажа!

Танк лейтенанта Ивана Геннадьевича Соколова — весь черный от копоти. Стоит около больницы. Командир, убитый,— на своем сиденье. На боеукладке — бездыханное тело башенного стрелка. А механик-водитель и радист-пулеметчик — в разрушенной избе. Около них пулемет без единого патрона. Они вели огонь из окна...

Павших героев похоронили в селе Рамушево, недалеко от сгоревшего здания сельского Совета. Перед тем, как опустить тела в могилу, комиссар батальона Набоков от имени всей бригады поклялся отомстить врагам за погибших товарищей.

Здесь была и Маша Кузнецова. Она достала подаренную ей перед боем Иваном Соколовым расческу, причесала ею непокорный буйный чуб лейтенанта и положила в карман его гимнастерки. Тихо сказала:

— Спи, Ванюша, пусть земля старорусская будет для тебя пухом, река Ловать — матерью, а я — твоей невестой...

Закрыв лицо руками, Маша быстро отошла в сторону...

Вечером 7 февраля в большом жарко натопленном блиндаже собрались коммунисты 152-го танкового батальона, чтобы подвести итоги проведенных боев. На собрании присутствовал комиссар бригады Прованов. Командир батальона майор Иванов в своем кратком докладе сообщил, что батальон поставленную задачу выполнил, личный состав в бою проявил исключительное мужество и самоотверженность. Он назвал цифры, характеризующие количество, уничтоженной военной техники врага, его орудий, живой силы. Сказал и о своих потерях. Выступившие коммунисты поделились личным опытом ведения борьбы с врагом в населенном пункте и в лесу в условиях сильного мороза и глубокого снега.

Решили организационный вопрос. Секретарем партбюро батальона, вместо выбывшего из строя младшего политрука Буряка, был избран политрук Феоктистов Илларион Гаврилович.

В заключение попросил слова комиссар бригады. Он ознакомил коммунистов с последними сообщениями Совинформбюро о положениях на фронтах, а потом, перейдя к оценке действий личного состава 152-го батальона, сказал, что у командования бригады к коммунистам и всем бойцам претензий нет.

Прованов сообщил, что в настоящее время бригадная разведка находится во вражеском тылу. После ее возвращения предстоит наступать на Кобылкино. Когда это случится, пока неизвестно, но танки должны быть готовы вступить в бой в любую минуту. Сейчас на участке предстоящего наступления оборону занимает стрелковый батальон старшего лейтенанта Савичева. Проявляя беспримерное мужество и стойкость, пехотинцы за день отбивают по нескольку вражеских атак.

Через несколько минут открыли стрельбу вражеские минометы. Ударили с той стороны пулеметы и автоматы. От сарая, где только что сидели бойцы, полетели щепки и целые доски. Почти рядом с сараем рванул снаряд. Он угодил в ствол толстого тополя. Дерево, падая, чуть не раздавило пулеметную точку Румянцева. Впереди на снегу лежал раненный в живот помкомвзвода. Он просил помощи, но пока санитары подойти не могли. Вдоль траншеи пробежал старший лейтенант Савичев.

— Приготовиться к отражению атаки! — крикнул он и упал рядом с Михайловым.

— Что наблюдаешь? — спросил он, запыхавшись.

— Вижу машину и на ней четыре спаренных зенитных пулемета,— не отрываясь от бинокля, доложил Михайлов.

Комбат тоже стал наблюдать.

— Не одна машина, а несколько, — сквозь зубы процедил он.— А вот сколько — не разобрать. Пурга поднимается.

...Бой, уже четвертый за этот день, с каждой минутой разгорался все яростней. Цепи фашистских солдат шли напролом, густо устилая поле своими трупами. То на одном, то на другом фланге возникали рукопашные схватки. Ружейно-пулеметная трескотня, разрывы снарядов, мин и ручных гранат, неистовые крики сходящихся грудь в грудь —все слилось в нескончаемый оглушительный рев, из которого трудно было выделить отдельные звуки.

Мимо комбата четыре бойца пронесли кого-то, положенного на плащ-палатку.

— Кто? — коротко спросил Савичев,

— Убит лейтенант Васильев, — доложил один из бойцов.

И тут же командир батальона услышал голос командира роты:

— Сержант Румянцев, командуй взводом!

Перед мысленным взором комбата возник совсем еще молодой, двадцати лет, застенчивый и рассудительный командир взвода лейтенант Васильев Николай Ионович. Позже стало известно, что его взвод в рукопашном бою уничтожил до семидесяти гитлеровцев, многих заставил сдаться в плен. Сам лейтенант за этот бой был посмертно награжден орденом Красного Знамени.

Над головой пулеметчиков противно взвизгнули пули. На их плечи сыпались ветки и сучья поваленного тополя. Вдруг Румянцев схватился за голову и отпрянул в сторону.

— Костя, что с тобой?! — испуганно спросил Федор Соколов, его второй номер.

— Ничего особенного. Пуля угодила в кожух пулемета и рикошетом слегка приласкала лоб.

След от этой "ласки" был отчетливо виден на шапке-ушанке первого номера.

Румянцев, потерев лоб, опять застрочил из пулемета.

— Николай Михайлович,— сказал комбат лейтенанту. Михайлову,— так дальше не пойдет, пошли кого-нибудь встретить машину. Пока наши артиллеристы развернутся, эти зенитные пулеметы наломают дров.

Действительно, оружие, предназначенное для стрельбы по воздушным целям, на этот раз не давало поднять головы нашим бойцам.

Лейтенант повернул голову вправо и встретил на себе никогда не унывающий и всегда услужливый взгляд своего связного Сергея Гудошникова.

— Сережа, видишь впереди буерак? — показал он ему рукой.— Потом начинается овражек. Доползи по нему до мостика, а там прикинешь сам, где притаиться. Когда машина начнет спускаться к мостику, тут и угости ее противотанковой. Понял?

— Понял, товарищ лейтенант!

— Мы за тобой будем следить. Румянцев поддержит своим пулеметом.

Гудошников пополз по глубокому снегу и вскоре скрылся за исклеванным снарядами холмом.

Вражеская машина с зенитными пулеметами, а за нею, значительно дальше, и другие такие же то показывались, то исчезали в складках местности. Двигаясь медленно (мешал глубокий снег), первая обрушивала на наши траншеи шквал губительного огня.

Время шло, а Гудошников не подавал о себе никаких признаков. Савичев, Михайлов, Румянцев и другие с тревогой всматривались вперед.

— Парень находчивый,— заметил лейтенант с надеждой.— Осечки не должно быть.

— Если ему удастся уничтожить установку,— сказал комбат,— то контратакуем. Передай, пусть готовятся. И пусть карманы набьют гранатами.

Лейтенант Михайлов только отполз метров двадцать в сторону, как раздался глухой взрыв. Все обрадовано вскинули голову.

...Сергей Гудошников, удобно устроившись в засыпанном снегом небольшом, но достаточно густом кустарнике над обрывом, ждал, когда приблизится вражеская машина с зенитными пулеметами. "Далековато, гранатой не достать,— размышлял он.— Должна же спуститься вниз... А если еще метров пятьдесят проползти? Нет нельзя, местность открытая". Решил ждать. А лежать абсолютно без движения в такой мороз — запросто окоченеешь. Ноги уже начинают неметь. Неожиданно кто-то вроде дернул за правую ногу. Но обратить на это внимание Гудошникову некогда было: он заметил, как машина после непродолжительной остановки тронулась в нашу сторону, стала спускаться вниз. Малейшая неосторожность может испортить все. И все же Сергей обернулся. Обернулся и увидел: за низким кустом, прямо у его ног, сидит гитлеровец. На коленях у него лежит автомат, с одной стороны — большая соломенная калоша, с другой — валенок Сергея. Сам старательно разматывает укутанную тряпьем ногу. Видимо, принял Гудошникова за труп.

Такая злость охватила Сергея, что на мгновение забыл об осторожности. Согнув ногу, он так врезал по подбородку мародера, что тот, не успев что-либо сообразить, кубарем загремел с обрыва. Каска его с цветным бабьим платком отлетела в кусты. Автомат зарылся в снег. А машина уже рядом. "Пожалуй, как раз",— вовремя подумал Гудошников и швырнул противотанковую гранату. Она угодила между кабиной и кузовом,

Грохнул взрыв. Пулеметчиков из кузова раскидало, пулеметные рамы отлетели напрочь. Машина превратилась в факел.

Смахнув со лба выступивший пот, Сергей покатился с обрыва вниз. Только поднял слетевшую с головы ушанку, как вдруг увидел — вытирая кровь с разбитых губ, сидит тот же фашист! А он и забыл про него.

— Так ты, мерзавец, еще живой?! — Гудошников навел на вражеского солдата автомат. Тот хотел встать, но не вышло — упал. Видимо, здорово двинул его Сергей разутой ногой. "Может, живым взять?" — мелькнула мысль. Но немец неожиданно ретиво поднялся, бросался к Сергею и цепко ухватился за его автомат. Гудошников успел нажать на спусковой крючок...

Через несколько минут на поле боя появились еще две автомашины с зенитными пулеметами. Но они были разбиты подоспевшими нашими танкистами. Однако на этом атака противника не прекратилась. Теперь по дороге шли обозы с пехотой, а по сторонам густо валили цепи. Сначала шли в полный рост, потом — перебежками наконец поползли.

И вот прозвучало мощное, протяжное "ура". На правом фланге контратаку возглавил лейтенант Михайлов, на левом — комбат Савичев. Комиссар Осипов еще до этого был тяжело ранен.

В рядах контратакующих шли все, кто мог держать оружие: старшины, повара, коноводы, раненые...

Услышав воинственный клич советских бойцов, противник пришел в замешательство. Кое-кто тут же повернул назад.

Румянцев, возглавив взвод, со своим пулеметом не расстался. Вот он, крикнув: "Взвод, впере-е-ед! За мно-о-ой!",— сделал короткую перебежку, камнем упал в снег и открыл по врагу огонь. В пылу боя не мудрено притупить осторожность. И тут выручает лучшее из чувств, присущее только советским бойцам,— чувство войскового товарищества и взаимовыручки.

— Костя, смотри слева! — крикнул второй номер Соколов и, схватив карабин, выстрелил по гитлеровцу, подкрадывавшемуся к пулеметчикам. Пуля угодила в торчавшую над снегом фигуру. Однако немец, перевернувшись два раза, продолжал ползти.

— Дай-ка мне! Они, фашисты, живучие, надо бить наверняка.

Румянцев схватил карабин. Вражеский "пластун" уже приподнялся, чтобы метнуть гранату, но Константин успел выстрелить. Граната выпала из рук солдата и взорвалась...

— Второй такой случай, — отметил Соколов,

— Ничего, пусть будет и третий, и десятый — управимся. А теперь давай диск с патронами.

И тут только оба поняли, что патронов осталось совсем мало, что и подносчики из пункта боепитания тоже в бою... Кого-то посылали еще раньше, но он не вернулся.

— Хлебникина ко мне! — приказал командир взвода Румянцев.

Петр Хлебникин был в это время на правом фланге, где погибшего командира роты заменил лейтенант Михайлов. Он понимал, что фашисты во что бы то ни стало решили смять наших. Напряжение боя, казалось, достигло предельной черты. Все вокруг было усеяно трупами гитлеровских солдат и наших бойцов. В какое-то мгновение Хлебникину почудилось, что он на поле боя один. Оторопь взяла бойца. Но когда услышал, что его зовут, словно бы очнулся после кошмарного сна и бросился на вызов.

— Петя, мы остались без патронов,— без всяких вводных сказал ему Румянцев.— Надо достать. Ждать, когда подвезут, нельзя. Сам видишь...

— Я сейчас, сейчас! Я все понимаю.

И Петр, вывалив солдатские пожитки из своего вещевого мешка, пополз по полю боя. Он знал, как это делается. В минуты затишья между вражескими атаками ему не раз приходилось забирать патроны у наших погибших.

Второму номеру пулемета Соколову почти каждые пять минут приходилось набивать диски. В рукавицах этого не сделаешь, надо снимать. И он снимал. А мороз — под тридцать градусов. Пальцы от холода ныли нестерпимо, временами становились нечувствительными, как деревяшки.

Сейчас Федор снаряжал диск последними оставшимися в его сумке патронами. Пальцы не слушались, и патроны падали в снег. Румянцев торопил напарника, срывался на крик.

— Сейчас, сейчас,— постанывал Соколов.— Руки как чужие...

Тогда Румянцев сам стал заряжать диск. Пока он это делал, перед ним, словно из-под земли, вырос верзила — немецкий солдат. В руках у него была наша винтовка, на шее висел свой автомат. Размахнувшись, гитлеровец ударил Румянцева штыком, но проколол лишь полушубок сбоку. Константин вскочил и крепко ухватился за штык. А Соколов ничем помочь не мог: его руки висели как перебитые... В какое-то мгновение командир взвода вспомнил давний мимолетный рассказ Соколова о том, что из-за какой-то болезни, перенесенной им в детстве, или из-за чего-то еще его руки плохо переносят холод. Тогда Румянцев не обратил на это внимание. А зря... Может, вторым номером не следовало брать.

В эту минуту, к счастью, появился Петр Хлебникин. Он приволок на спине тяжелый вещмешок, набитый патронами, да еще нес их в поле шинели. И увидел Петр необычную картину: верзила-немец, держась за приклад винтовки, ходит вокруг Румянцева, как щука, попавшая на блесну. Костя ростом не высокий, но чертовски цепкий и ловкий. Гитлеровец с налитыми кровью глазами пытается выдернуть из его рук штык, да не может. Не удалось одним ударом покончить с русским, а теперь самому грозит конец.

Хлебникин сбросил свою ношу на снег, одним прыжком, как тигр, бросился к лежавшему на снегу ручному пулемету Румянцева и два раза огрел им гитлеровца по каске. Тот, выпустив винтовку, мешком свалился ему под ноги.

— Вот так-то лучше, — прохрипел Петр.

В автомате верзилы не оказалось ни одного патрона. Была без патронов и винтовка.

— Ну, Петро, спасибо тебе, — от души поблагодарил Румянцев.— И за патроны спасибо. А теперь оставайся у меня вторым номером. Да, да! — строго добавил он, поймав на себе удивленный и протестующий взгляд Соколова. — А ты, Федор Николаевич, быстренько в медсанбат. Там тебе сделают с руками что полагается. Отморозишь ведь, без ранения калекой станешь.

Соколов нехотя ушел, а Румянцев и Хлебникин стали набивать диски.

Наши стрелковые подразделения вели бой почти на самой высоте. Наступал вечер. Вскоре в небо взлетели одна за другой три зеленые ракеты. Это означало, что надо отходить на прежние позиции.

"Как же так, продвинулись вперед и вдруг—отход",— мысленно недоумевал Румянцев. Но тут же сообразил: наступать дальше, глядя на ночь, более чем рискованно. А закрепиться здесь, на склоне, нецелесообразно — позиция для нас очень невыгодная.

Румянцев отдал взводу нужное распоряжение и тут же услышал стонущий голос:

— Ребята, помогите, не оставляйте меня...

Командир взвода сделал несколько шагов влево. На залитом кровью снегу лежал боец с винтовкой. Тяжелое ранение в грудную клетку. Передал Петру пулемет, сам лег и взвалил на себя раненого.

— Нет, я сам, только помогите немного, — тихо попросил боец.

— Ладно уж, держись лучше покрепче.

Так и дополз со своей ношей до одной из палаток медсанбата. Здесь Румянцев увидел лейтенанта Михайлова. Его левая рука была перевязана, небольшая повязка выглядывала и из-под шапки. Полушубок сзади напоминал рваное решето.

— Вы тоже ранены? — спросил у Румянцева лейтенант.

— Мы-то вроде в полном здравии, а вот вы, кажется, продырявлены основательно,— ответил за командира взвода Петр Хлебникин.

— Доставили тяжело раненного, — объяснил Румянцев свое пребывание здесь.

— Я очень рад, что вы живы и здоровы, — искренна проговорил Михайлов.— И в бою держались молодцами. Ну, а мои ранения легкие, гранатные, так сказать. Малость замешкался. Мог бы фашиста до броска гранаты ухлопать, а вышло так, что пристрелил уже после броска... 

Наши стрелковые подразделения готовились к очередному штурму вражеских позиций. Необходимо было изучить все наиболее существенные изменения, происшедшие в последние дни в обороне противника на этом участке. С этой целью капитан Василий Горбенко с двенадцатью разведчиками направился в ночной поиск.

Погода установилась подходящая, словно по заказу. Еще засветло небо заволокли тяжелые низкие тучи, а потом большими хлопьями густо повалил снег. Сначала двинулись по руслу безымянного ручья, а затем, перепрыгивая с кочки на кочку (судя по карте, здесь в летнее время — непроходимые болота), вышли на узкую тропу которая ныряла в густой лес. Встали на лыжи. Вперед вырвался дозорный Петр Удавов. Крепчал мороз, однако в движении было даже жарко. Прошли около шести километров в глубь вражеского тыла.

— Чудно, тишина-то какая! — проговорил вдруг один из разведчиков, красноармеец Дмитрий Клюев.— Будто никакой тебе войны...

Его резко дернул за рукав капитан, выразительным взглядом дал понять, насколько опасны сейчас разговоры, да и всякий прочий шум.

Ускорили шаг. Тишина в лесу стояла, действительно, необычная, только слегка лыжи шуршали по снегу.

Наконец Горбенко остановился. Стала и вся группа.

— Мы почти у цели, — тихо прошептал капитан.

И в ту же минуту впереди резко затрещали автоматы.

Прибежал запыхавшийся Удавов.

Противник прочесывает лес! — доложил он.

— Сколько их?

— Человек десять...

Лыжники повернули в сторону. Шли след в след. По распоряжению капитана Удавов пучком веток заметал лыжню. Минут через пять остановились около чащи.

Опять загремели автоматные очереди.

— Нас они заметить не могли,— вслух размышлял Горбенко.— Или партизаны их тут беспокоят, или какая-нибудь группа наших бойцов пробивается к фронту.— Тоном приказа добавил: — Всем встать за толстые деревья! А мы с Удавовым останемся тут, пропустим их. Ждите сигнала.

Трудно сказать, что насторожило вражеских солдат, но они неожиданно остановились как раз на том месте, где минут пять назад стояли наши разведчики. Поговорив негромко о чем-то, гитлеровцы дали несколько очередей в сторону чащи, где затаилась группа Горбенко. Похоже, стреляли просто так, на всякий случай, однако пули просвистели, над головой упавших, на снег разведчиков. Затем, неуклюже отталкиваюсь палками, немцы осторожно направились в сторону, переднего края.

Капитан провел рукой по лбу и ощутил на пальцах что-то теплое и липкое. Кровь... Теплая полоска пролегла и вдоль спины. Только теперь Горбенко почувствовал легкую боль. Значит, когда упали на снег, две "пули-дуры" достали разведчика: одна содрала кожу на голове, а другая чиркнула по спине. Раны были пустяковые, однако пришлось наложить повязки.

— А теперь,— распорядился капитан,— садимся фашистам на плечи. Лучшего случая достать "языка" может не представиться.

Все так же осторожно, но быстро бросились вдогонку. Впереди по-прежнему шел Петр Удавов. Гитлеровцы продолжали постреливать.

Через некоторое время Удавов возвратился.

— Стоят, толкуют о чем-то на опушке леса, перед поляной,— сообщил он.

— Все ясно, — рассудил капитан Горбенко.— Участок, отведенный им, прочесали, дальше идти нет смысла: километрах в двух проходит передний край.

Он приказал Удавову и еще одному бойцу обойти немцев справа, а Дмитрию Клюеву, тоже на пару с одним из разведчиков,— слева, установил сигналы. Разведчики бесшумно скользнули по своим направлениям.

Было хорошо слышно, как на переднем крае "переговаривались" свои и чужие автоматы и пулеметы. Над лесом изредка взлетали осветительные ракеты. Обычная фронтовая обстановка, когда стороны не ведут активных боевых действий.

Минут через десять на правом фланге послышались длинная и короткая автоматные очереди. Это подал "голос" Петр Удавов. Фашисты всполошились:

— Партизанен! Партизанен!

Лихорадочно затрещали их автоматы. Тем временем вплотную к немецкой группе приблизилась и другая пара наших разведчиков. Клюев, устроившись за толстым пнем, одной очередью положил сразу трех вражеских солдат. Остальные стремглав бросились назад, где залегла основная группа разведчиков во главе с Горбенко. На это капитан и рассчитывал. Пропустив троих, дали очередь по остальным. Несколько гитлеровцев ткнулись в снег. Впрочем, может быть, в них попали Удавов и Клюев со своими напарниками. Они преследовали оккупантов по пятам.

Капитан Горбенко чуть приподнялся и, держа наготове гранату, крикнул:

— Хенде хох!

Но не все сдались легко. Долго возился Петр Удавов. Ему попался тучный офицер. Петр выбил из его рук автомат, вмял его ногой в снег, однако офицер успел достать из кобуры "вальтер" и выстрелил. Левая рука разведчика окрасилась кровью. Произвести второй выстрел гитлеровец не успел: подоспевший Клюев с силой ударил его по руке, и "вальтер" нырнул в снег.

Из всей фашистской группы в живых осталось трое. Три "языка" — великолепный результат! Связав гитлеровцам руки и заткнув им рты тряпками, разведчики свернули к болоту и прежним маршрутом направились к своему переднему краю. Клюев на ходу помогал Удавову перевязывать руку...

До Кобылкино оставалось совсем немного — рукой подать. Наши стрелковые подразделения, истребив вражескую пехоту во второй траншее, закрепились в ней и теперь уже отбивали контратаки.

Майор Иванов неоднократно вызывал на связь Лебедева, но тот не отвечал. Обеспокоенный комбат в сопровождении еще одного танка повернул на левый фланг.

А там в это время развивались драматические события. По мере приближения взвода Лебедева к населенному пункту огонь по его флангам все более усиливался. Случалось, что на один танк одновременно приходилось по два-три попадания. Используя складки местности, танкисты как могли маневрировали. Но силы были слишком неравны. Вскоре машина лейтенанта Петра Побережца, задымив, остановилась. Через некоторое время подбили и танк командира роты старшего лейтенанта Василия Молеева, который тоже вырвался поближе к своему взводному, на наиболее горячий участок боя.

Не раздумывая, комбат вступил в единоборство с несколькими танками и орудиями противника. Расстреляна почти в упор и вспыхнула как факел одна вражеская машина, затем другая. Замолчало опрокинутое набок артиллерийское орудие... В это мгновение майор Иванов увидел в ста метрах впереди, почти на самом берегу реки, безжизненно стоявший танк Николая Лебедева.

В тот день гитлеровцы предприняли еще несколько ожесточенных контратак, однако все они были отбиты с большими потерями для врага. Сотни фашистов валялись на поле боя. И все-таки освободить Кобылкино в этот день не удалось.

К вечеру все затихло. А ночью в батальон возвратился лейтенант Лебедев. Он доложил, что весь его экипаж погиб, а ему самому чудом удалось выбраться из горящего танка. Он скатился с крутого берега к кромке льда Ловати и потерял сознание. Так и лежал до наступления темноты.

Пять танков роты старшего лейтенанта Петра Гоголева составляли резерв батальона. Они должны были вступить в бой в случае развития атаки. Но так и не вступили...

— В чем дело? — вслух размышлял командир роты. — Почему мы семь раз атаковали, а освободить деревню так и не смогли? Почему гибнут наши бойцы и горят танки?

— Если один тактический прием оказался неудачным, значит, надо искать другой,— отозвался лейтенант Магомед Гаджиев.

Гоголев развернул карту. К нему сдвинулись другие командиры. Коптилка тускло освещала заиндевевшие стены блиндажа. Зажгли вторую. "Военный совет" продолжался не менее часа. Наконец Гоголев поднялся, сложил карту.

— Ждите меня здесь,— сказал он.— Я — на командный пункт стрелкового полка, с которым взаимодействуем. Послушаем, что пехота скажет.

В небольшой землянке Гоголев застал командира полка и комдива. Оба вопросительно глянули на вошедшего. Старший лейтенант представился по форме и попросил разрешения высказать свою мысль относительно завтрашних действий.

— Ну, ну — заинтересовался командир дивизии и показал на табуретку.

— Мы пришли к выводу, что надо изменить направление атаки,— сказал Гоголев, присаживаясь и доставая карту.

Комдив с улыбкой посмотрел на командира полка и промолвил назидательно:

— Ты думаешь, старший лейтенант, направления атак меняются так же просто, как маршруты утренних моционов в парке? Гоголев не обиделся.

— Товарищ полковник,— сказал он,— местность, которую мы сегодня утюжили, противник хорошо пристрелял. Одна наша рота потеряла три танка, погиб комбат Иванов. Немало полегло и ваших бойцов, пехотинцев.

Петр Гоголев показал на карте два обходных направления атаки, обосновал и то, и другое. Командир полка связался по телефону с одним из своих комбатов, выслушал его и сообщил комдиву:

— Комбат точно такого же мнения.

— В этом случае противника надо отвлечь с фронта, — заметил полковник. Набив трубку, он прикурил от коптилки.

— Я думаю, для этого достаточно выделить взвод автоматчиков и минометную батарею,— сказал командир полка. — Как, танкист?

Гоголев ответил после некоторой заминки:

— Автоматчиков бы побольше...

— Сам знаю, что маловато взвода,— вздохнул командир полка,— да где взять больше...

...Атака началась на рассвете. Когда танки вышли на опушку леса и развернулись, гитлеровцы, чтобы избежать окружения, бросились на шоссе, но там уже была наша стрелковая рота. Старший лейтенант Гоголев со своими танками вышел на южную окраину Кобылкино, в район Бараки. Затем, с вводом в бой нескольких танков батальона майора Ложкина, наша атака усилилась. Взвод лейтенанта Алексея Мурашкина, действуя на северной окраине Кобылкино, ворвался в деревню. Сам Мурашкин по мосту через Ловать с ходу проскочил в Коровитчино, однако, убедившись, что танки взвода, ввязавшись в бой с противником, за ним не идут, стал отходить. Но мост на обратном пути преодолеть уже не удалось, танк был подбит.

Вскоре оказалась подбитой и машина майора Ложкина. Вражеский снаряд угодил в ее левый борт. Механику-водителю Николаю Егорову оторвало ногу... Комбат, пересев на другой танк, с оставшимися машинами устремился южнее, на Черенчицы.

После тяжелой и кровопролитной схватки деревня Кобылкино оказалась в наших руках. Поле боя в ее районе было усыпано множеством трупов гитлеровских солдат и офицеров. Всюду торчали разбитые орудия, дымились горящие танки. Среди них стояли и семь наших поврежденных и сгоревших машин, в том числе танк майора Иванова.

Политрук Илларион Феоктистов влез в, него. Люк запасного выхода был открыт. Половина обгоревшего тела майора была в танке, другая, без правой руки, лежавшей на боеукладке,— под танком. Виски комбата под танкошлемом были обожжены, но лицо уцелело полностью. В левой руке майор крепко зажал обгоревший полукругом партийный билет. Однако фотография на нем уцелела. Видимо, в последнюю минуту Иванов подумал именно о нем, о партбилете. Понимая, что в этой адской пляске огня и металла все, что может гореть, сгорит, он попытался сунуть партийный документ под танк, в снег, рассчитывая, что там он сохранится...

Когда извлекли тело комбата наружу, то обнаружили в казеннике пушки бронебойный снаряд. Видимо, не хватило у комбата сил, чтобы использовать его, этот последний выстрел. Тогда политрук Феоктистов, высоко подняв ствол танкового орудия, произвел последний выстрел в сторону смотавшихся гитлеровцев.

Погибших в боях за Кобылкино похоронили вечером. Комиссар дал высокую оценку подвигу танкистов. Отдельно сказал о геройски сложившем голову командире батальона.

— Карп Петрович Иванов был настоящим русским, советским солдатом. Коммунист с тысяча девятьсот двадцать девятого года, он подавал достойный пример мужества, отваги, верности Родине не только беспартийным бойцам и командирам, но и всем нам, партийцам—большевикам. Посмотрите на него. Испытав невыразимые мучения, он и в кончину свою сохранил на лице черты так знакомой нам доброты и спокойствия. Значит, погиб, уверенный, что до конца выполнил свой долг перед Родиной. Жизнь Карпа Петровича досталась фашистам очень дорого. Но расплатились они за нее еще далеко и далеко не полностью. Спи спокойно, наш дорогой друг и командир, мы взыщем с ненавистных оккупантов все, что с них причитается!

Танкисты, укрыв свои машины в лесу, в трехстах метрах от деревни, с утра занимались их осмотром и мелким ремонтом.

— Товарищи, работайте повеселее,— поторапливал их старшина батальона Чистяков.— Сегодня организуем натуральную русскую баньку с березовыми веничками, от души попарим косточки да бельишко, сменим. А вечером будем отмечать День Красной Армии.

На передовой помыться в бане, да еще в деревенской, было редким удовольствием. Чего стоит один лишь аромат распаренного березового веника! А запах горячего дымного пара!

И вот уже в предбаннике полным ходом идет стрижка и бритье. А в самой баньке люди с каким-то остервенелым удовольствием хлещут себя и друг друга березовыми вениками, потом выскакивают наружу, со смехом и гиканьем обтираются снегом, опять парятся. Тело горит и от пара, и от снега!

Последними мылись механики-водители: их всегда трудно оторвать от машин. Первым прибежал Аркадий Новлянский. Взобрался на полок, от избытка чувств запел свою любимую песню про очи голубые.

— Сейчас я ему покажу очи,— засмеялся кто-то из танкистов и плеснул целый ковш на раскаленный камень. В печке с треском рвануло, словно швырнули в нее гранату, седой пар ударил в потолок. Новлянский, широко раскрыв рот, кубарем скатился на пол.

— Аркадий на полу шукае очи голубые! — заржал Федоренко.

И тут же балагурству, как и всему банному царству, был положен конец. Дверь вдруг широко распахнулась. Всех обдало холодом.

— Кончай мыться! Воздух! — крикнул дежурный по батальону лейтенант Николай Лебедев.

Через несколько минут от разрывов бомб баня закачалась, как утлое суденышко на волнах. Побросав веники, шайки, кто в чем, валенки — на босу ногу; прибежали танкисты в расположение батальона. Там уже горел один из крайних танков — прямое попадание бомбы. Погиб от осколка часовой. Командиры танков и механики-водители, нырнув в свои машины, стали отгонять их на 150—200 метров в глубь леса.

Больше никаких событий, связанных с этим кратковременным налетом небольшой группы немецких бомбардировщиков, не произошло. В связи с воздушной тревогой начало торжественного собрания, посвященного 24-й годовщине Красной Армии, пришлось перенести на час позже. За это время все успели и помыться, и поужинать.

В просторном, жарко натопленном блиндаже было все готово к открытию собрания. Доклад должен был делать секретарь партийного бюро батальона политрук Феоктистов: комиссар Набоков после контузий говорить не мог. Все ждали комбрига.

— Идет! — просунув голову в блиндаж, сказал часовой.

Феоктистов поправил танкошлем, провел пальцами под ремнем, приготовился к встрече командира бригады. Однако вошедший подполковник Агафонов слушать рапорт не стал. Разрешив всем сидеть, он стал раздеваться.

— Я хоть и не южанин, а туляк, но тепло люблю,— сказал он, потирая руки.

Снял полушубок и пришедший с ним незнакомый танкистам капитан. Их примеру последовали и остальные. В блиндаже наступила тишина. Комбриг, сделав небольшую паузу, заговорил:

— Товарищи бойцы и командиры! Прежде всего, горячо и сердечно поздравляю вас с Днем Красной Армии. Мне радостно сообщить вам приятную новость. Второй гвардейский стрелковый корпус, наступавший с севера, соединился в районе Холма с частями третьей ударной армии и отрезал Демянскую группировку противника от его главных сил. Успешно продвигаются вперед, в район Залучья, и войска первого гвардейского корпуса. Таким образом, в кольце оказалась большая часть сил шестнадцатой фашистской армии. А теперь,— сказал комбриг, — представляю вам нового командира вашего сто пятьдесят второго танкового батальона капитана Грязнова Александра Тимофеевича.

Капитан, пришедший вместе с командиром бригады, поднялся и по просьбе танкистов коротко рассказал свою биографию, в том числе фронтовую.

— Будут ли у кого вопросы? — обратился Агафонов к собравшимся.

Вопросов не было.

— Тогда у меня будет один,— заявил комбриг. Повернувшись к Грязнову, он неожиданно и, как всем показалось, некстати спросил: — Александр Тимофеевич, скажите, пожалуйста, который час?

Комбат вытащил из кармана гимнастерки золотые часы.

— Десять минут десятого, товарищ подполковник.

Все, у кого были часы, тоже, только машинально взглянули на свои.

— Верно, товарищи бойцы? — спросил комбриг.

— Верно-о-о! — послышалось несколько голосов.

— У кого расхождение, подведите обязательно,— с улыбкой сказал Агафонов,— потому что эти часы вашему комбату в тридцать четвертом году за отличную боевую подготовку подарил сам нарком обороны!

Все по достоинству оценили как необычный вопрос командира бригады, так и "золотой штрих" в биографии своего нового комбата.

Затем с докладом выступил политрук Феоктистов. Он предложил почтить память погибших в боях товарищей минутой молчания. Когда все сели, Илларион Гаврилович напомнил бойцам о легендарном боевом пути Красной Армии, рассказал о героической миссии, которую она сейчас выполняет, защищая честь и независимость Родины и приступив к изгнанию из ее пределов фашистских поработителей. Политрук подвел итоги проведенных батальоном боев, сообщил, что отличившиеся в боях воины представлены к государственным наградам. Закончил доклад краткой информацией о стоящих перед подразделением задачах.

После доклада заместитель политрука Фомин прочитал опубликованные в последнем номере фронтовой газеты "За Родину" два сатирических стихотворения авторов, подписавшихся псевдонимом Братья Пулеметчики, "Обер-брехуну Геббельсу" и "Шпагоглотатель". Механик-водитель Новлянский исполнил недопетую в бане песню "Всю-то я вселенную проехал", а в заключение вечера все присутствующие хором спели "Три танкиста".

Наше наступление продолжалось. Перед тем как ударить на Калиткино, комбриг приказал капитану Горбенко провести ночную танковую разведку. Засветло наметив маршрут, экипажи Савенко, Клочкова и самого Горбенко вышли в исходное положение. Стоял уже март, но морозы не отпускали. А этой ночью еще и метель разгулялась.

С наступлением ночи двинулись вперед. Для звуковой маскировки вдоль позиции стрелков беспрерывно двигались несколько наших танков. В одном месте спешившиеся разведчики обнаружили много противотанковых мин.

Горбенко посветил на карту танковой переноской.

— Попробуем пройти вот по этой просеке,— предложил он.

— Но ведь просека до опушки леса не доходит,— заметил лейтенант Клочков.

— Когда-то не доходила, а сейчас, может, доходит,— сказал Горбенко.— Карта-то не из новейших.

И разведчики, оставив танки на прежнем месте, почти по пояс в снегу направились по новому маршруту. Прав оказался капитан: просека рассекла лес до самой опушки. Только кое-где очень уж узкой оказалась, танку не пройти.

На обратном пути танкисты побывали у командира стрелкового батальона: надо было утрясти ряд вопросов по совместной атаке.

Капитан Горбенко доложил комбригу о результатах ночной вылазки. Агафонов отдал саперам необходимые распоряжения, и саперный взвод за ночь расширил в нужных местах просеку.

Морозным утром 14 марта танковая группа Горбенко скрытно вышла на исходную позицию для атаки. В шесть утра танкисты двинулись в сторону деревни Калиткино. Гитлеровцы встретили их сильным огнем. Капитан услышал, как на левом фланге раздался сильный взрыв. Он тут же увидел, как густой снежный вихрь окутал танк Савенко. Видимо, наехал на мину.

— Савенко! Помощь требуется? — запросил по рации Горбенко.

— Справимся. Ранен механик-водитель,—послышался голос лейтенанта.

— Пока ведите огонь с места! — распорядился капитан.

Повернув перископ, он осмотрел опушку леса, где сосредоточилась наша пехота. "Эх, мать честная! — горестно подумал он.— Хлопцы утопают в разрывах мин. К тому же голову поднять не могут из-за автоматных и пулеметных очередей".

— На опушку леса! скомандовал Горбенко механику-водителю Хорошавину.

Танк, взревев мотором, устремился в указанном капитаном направлении. Приказав механику-водителю остановиться, Горбенко клубком скатился с машины и оказался рядом с каким-то пехотинцем.

— Где командир роты? — крикнул он.

— Я здесь! — послышался рядом голос молодого лейтенанта с перевязанной головой.— Бьют по нас без передыху. Несколько человек убило и около десяти ранило.

— Понимаю, понимаю. Бежать вам за танками — верная смерть. А лежать здесь, на опушке леса, еще хуже — перещелкают, как цыплят. Отведите пока бойцов поглубже в лес. А мы попробуем расстрелять огневые точки. Потом дадим вам сигнал.

Капитан снова забрался в танк" и машина, развернувшись, помчалась в сторону Калиткино.

Стрелковая рота, с командиром которой разговаривал Горбенко, была да самая, где служил и воевал уже известный читателю пулеметчик, а с недавних пор командир взвода старший сержант Константин Румянцев. Он только что вместе со своим вторым номером Петром Хлебникиным вел огонь из пулемета. В это время совсем рядом разорвался вражеский снаряд. Огнем обожгло левую ногу ниже колена.

— Костя, ты ранен? — встревожено спросил Хлебникин.

— Чертовски жжет левую ногу. Полный валенок крови,— стиснув зубы, ответил Румянцев.

— Сейчас помогу.

— Не надо, не бросай пулемет. Я доползу сам. Рана так себе, царапина-

Румянцев, на прощание похлопав своего друга по плечу, медленно волоча ногу, пополз назад. К нему подбежал санинструктор, но Константин махнул рукой в сторону залегших бойцов.

— Иди туда,— велел он,— там много тяжелораненых. А я сам...

Сначала полз, а потом нашел палку и, опираясь нее, медленно пошел в сторону леса, где был развернут медпункт полка.

Петр Хлебникин поверил, что ранение у командира не тяжелое, от силы через неделю вернется. Но где-то через полмесяца - получил от него письмо. Румянцев сообщал, что на одной из железнодорожных станций санитарный поезд, в котором он ехал, разбомбила вражеская авиация. Пострадали два вагона, погибли санитары и несколько раненых. А самого его взрывной волной выбросило из вагона. В общем, встреча их, к сожалению, пока откладывается...

А потом в одном из, боев был тяжело ранен и сержант Петр Хлебникин. Но это случится позже, в конце мая, а пока...

А пока бой за Калиткино продолжался. Экипаж Клочкова вел меткий огонь по обнаруженным артиллерийским расчетам противника. Неподалеку громыхал выстрелами и неподвижный танк лейтенанта Савенко.

Вдруг раздался радостный возглас радиста-пулеметчика клочковского экипажа Пьянкова:

— Товарищ лейтенант, фашисты дают стрекача!

— Известное дело,— облегченно вздохнул Клочков.— Это наши танкисты прошли через разведанную нами ночью лесную просеку. Почуяли гитлерюги, что дело их табак. Но далеко не убегут.

Его танк, беспрерывно строча из пулемета, ворвался на окраину деревни.

— Механик-водитель! — предупредил лейтенант.— Меньше увлекайся давкой. Недолго подставить борт, под вражеский снаряд.

Около моста через речку Пьянков заметил орудие без расчета и застрочил по нему из лобового пулемета.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я эту пушечку столкну в речку? — обратился механик-водитель Новлянский.

— А что толку! — возразил Клочков. — Расчет-то под мостом, могут ее вытащить.

И ударил по ней осколочным. Пушка, высоко подпрыгнув, опрокинулась навзничь. Новлянский подал машину несколько назад. Двумя очередями, пущенными под мост, Пьянков уничтожил и расчет.

Теперь механику не терпится проскочить мост, но командир охлаждает его пыл: неизвестна грузоподъемность, к тому же, возможно он заминирован.

Насчет стрекача Пьянков явно преувеличил. В деревне еще много гитлеровцев, а наша пехота отрезана. Продвигаться вперед в такой ситуации — значит обречь экипаж и танк на верную гибель. И машина Клочкова, повернув обратно, медленно двинулась вдоль окраинной улицы.

— Близко к постройкам не подходить, забросают гранатами! — предупредил лейтенант Новлянского.

За двухэтажным зданием Школы; танкисты обнаружили группу фашистов. Заметив приближающийся танк, дни бросились в траншею.

— А ну, Пьянков, очередью вдоль траншеи! — приказал командир.

Исполнительный радист-пулеметчик тотчас же полоснул несколькими очередями по не успевшим рассредоточиться в своем ненадежном укрытии гитлеровцам.

А вот и еще одна группа. Вражеские солдаты во всю прыть, насколько это позволял снежный покров, бежали в дальний конец огорода и один за другим скрывались в стоявшей там под высоким кряжистым деревом бане. Когда ее дверь захлопнулась за последним солдатом, лейтенант послал в окно этого ветхого строеньица два осколочных снаряда. И в эту же минуту экипаж почувствовал неожиданный и сильный удар по танку.

— Это еще откуда? — встрепенулся полуоглохший командир.

— Вон, товарищ лейтенант, дымок в кустарниках, - ответил Самохвалов.

Когда танк ворвался в деревню, эта пушка, стоявшая в двухстах метрах от крайнего строения, почему-то молчала. Видимо, расчет находился в избе. Теперь ее развернули.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я ее раздавлю! — снова просит механик-водитель.

— Валяй, дави!

Танк рванулся в сторону пушки. Ее расчет в страхе бросился в блиндаж. Заскрежетал металл под гусеницами. Механик-водитель направил танк на блиндаж и раздавил его.

В наушниках Клочкова послышались позывные командира батальона капитана Грязнова.

— Где вы находитесь? — спрашивал комбат.— И есть ли с вами пехота? Если нет, то возвращайтесь.

Грязнову ответил капитан Горбенко. Сказал, что разбил два орудия, которые на прицепах шли в сторону Калиткино. Пехоты с танками нет, а без нее врага из населенного пункта не выбить.

— Разворачивайся и — к опушке леса! — приказал механику-водителю Клочков.

Танк, развернувшись влево, продвинулся не более десяти метров и вдруг рухнул в глубокую яму. Мотор заглох. Кто-то из членов экипажа крепко выругался. Новлянский попытался завести двигатель, но безуспешно. Снаружи послышалась немецкая речь. По башне громко застучали, раздались голоса:

— Русс, капут! Сдавайсь!

— Почему стоим? И кто там кричит? — хриплым голосом спросил командир. Когда танк провалился в яму, Клочков ударился головой о металл и полностью еще не пришел в себя.

— Товарищ лейтенант, на танке немцы!

Клочков перебрался на свое сиденье. Хотел повернуть башню, но она не вращалась. Ствол орудия глубоко влез в сугроб. Ни из пушки, ни из пулеметов стрелять нельзя.

— Что с мотором? И вообще — куда мы попали?

— Сейчас, сейчас, товарищ лейтенант! — заторопился Новлянский.—Похоже, угодили в занесенный снегом противотанковый ров...

А гитлеровцы продолжали стучать по башне.

— Товарищ лейтенант, разрешите приоткрыть люк, угощу их гранатой, — предложил Самохвалов:—Или открою бойницу, очередью разгоню.

— Соображать надо! Откроешь люк — сам получишь гранату. А в бойницу направят автомат! Они же не на земле — на танке!

Фашисты были уверены, что танку не вырваться и его экипажу один выход — сдаться. Поэтому и не спешили забрасывать машину гранатами или поджигать.

— "Волга", "Волга", я — "Дон". Сижу в противотанковом рву, на танке немцы, прошу разогнать огнем,— передал Клочков по рации.

— Понял, еду!—ответил Горбенко.

Он рванулся в сторону Калиткино, но не так-то просто разыскать застрявший танк, если торчит лишь его башня. И все-таки обнаружил его по группе гитлеровцев, копошащихся на одном из участков своего противотанкового рва. Горбенко дал по ним две длинных очереди. И в это же время заработал двигатель клочковской машины. Вражеские солдаты отпрянули от танка. Вслед им тотчас же из башни полетели гранаты.

— Попробуй на задней скорости! — крикнул Клочков механику-водителю. Новлянский включил указанную передачу, и тридцатьчетверка медленно выползла из рва.

— Теперь гони к опушке леса,— приказал лейтенант.— Прихватим пехоту.

К стрелковому подразделению Горбенко и Клочков подъехали почти одновременно. Едва капитан высунул из башни голову, как тут же по броне застучали пули. Горбенко захлопнул люк и велел механику-водителю продвинуться глубже в лес. Здесь к нему подошел командир стрелковой роты — тот самый, с перевязанной головой. Он собрался было ввести капитана в обстановку, но Горбенко жестом остановил его.

— И так понятно, почему вы тут загораете. Меня сейчас самого чуть не ухлопали. Покажите, откуда огонь?

— Тут осталось несколько пулеметных точек,— сказал ротный,— которые только за нами и следят. Одна на левом фланге, другая — на правом.

Лейтенант показал на карте. Горбенко посмотрел на Клочкова, а тот на него. Как же так? Ведь эти огневые точки должны были быть уничтожены: на правом фланге — Клочковым, на левом — Горбенко. Значит, не обнаружили? Или вновь появились?

— Уточним на местности, — предложил Горбенко.

— Видите,— продолжал командир роты,— левее отдельного дерева несколько кустарников? В середине два из них выделяются чернотой. Там как раз и есть амбразура. Из нее, товарищ капитан, вас только что обстреляли. Теперь смотрите на правый фланг. Там, левее сухого дерева метров двадцать, установлен еще один пулемет. Вот они по нас и шьют.

Танки, выйдя на опушку леса, с короткой дистанции расстреляли пулеметные точки, а затем малым ходом двинулись на Калиткино. За ними устремились пехотинцы. Танкисты бьют из пулеметов по окнам изб, где засели вражеские автоматчики. А то ведь снова могут отсечь стрелков от танков.

В это время на северной окраине деревни послышалось раскатистое "ура". Это наши стрелковые подразделения, поддержанные вышедшими по просеке танками, поднялись в атаку. Экипажи Горбенко и Клочкова, проехав справа и слева по огородам, отрезали гитлеровцам путь отхода к мосту.

Вскоре Калиткино было полностью освобождено.

В сумерках истыканные и исцарапанные снарядами и пулями танки возвратились в расположение батальона. С поля боя был эвакуирован и подорвавшийся танк Савенко. Итоги боя радовали. Только экипажем Клочкова разрушено восемь блиндажей, уничтожено два орудия, четыре пулемета и много вражеской пехоты. А общий результат боев этих дней выразился в том, что несколько пехотных дивизий 16-й немецкой армии, сосредоточенных южнее Старой Руссы, были накрепко стиснуты в кольце окружения. На одном из участков фашисты бросили с самолета листовки такого содержания: "Выпустите наши войска, и мы не будем применять авиацию".

— Умнее-то, видать, ничего придумать не могли,— говорили на этот счет бойцы бригады,—торгуются, как на базаре. Нет уж, дудки! Сунулись на нашу землю, так теперь готовьтесь к тому, что она станет вашей могилой.

Окружение части войск армии генерала фон Буша не на шутку всполошило гитлеровское командование. Надо было поднять дух своего воинства и немецкого населения, хоть как-то смягчить суровую правду. А для этого все средства хороши... Геббельс объявил по радио, что в районе озера Ильмень ими, немцами, окружена и уничтожена 7-я гвардейская дивизия полковника Бедина, что одновременно с ней уничтожены еще четыре советские дивизии. Ни больше, ни меньше...

А гвардейцы дивизии полковника Бедина в это время продолжали отважно бить врага. Под Рамушевом она во взаимодействии с танкистами разгромила вражеский узел сопротивления, освободила от захватчиков сорок четыре населенных пункта. 

Конец марта. Солнце пригревает все щедрее. Днем тает, а ночью снег покрывается панцирем, по которому можно ходить не проваливаясь. А то вдруг разыграется метель, опять все дороги и тропинки перекроет сугробами. И все-таки — весна... Только некогда было наслаждаться ее, хотя и скупой пока, но многообещающей солнечной улыбкой...

Боевые машины бригады выходили из строя по разным причинам: одни — в бою, другие — на маршах. Преодолевая лесисто-болотистую местность, покрытую толстым слоем снега, танки двигались на малых скоростях, то и дело буксовали. Все это вызывало чрезмерную нагрузку на двигатели, случались поломки ходовой части. А во время эвакуации машин с поля боя выходил из строя и технический состав...

Командир бригады ежедневно требовал у своего помощника по технической части доклада о ходе ремонта боевой матчасти. И всякий раз — вопрос-напоминание:

— Николай Иванович, заявку на танкового техника послали?

— Давно отправил, товарищ подполковник.

— Пошлите еще раз. Требуйте, не отступайтесь.

Помпотех посылал еще и еще раз, однако запрашиваемого специалиста, знающего тридцатьчетверки, все не было.

А в это время воентехник 2 ранга Валентин Владимирович Шилов, получив назначение в бригаду, с вещевым мешком за плечами, пешком преодолевал километр за километром, один другого труднее. Миновал уже около семидесяти километров. С утра идти было легко, а днем подтаивало, дороги раскисали. Правда, километров десять проехал на груженной снарядами машине, но она часто и надолго застревала. Решил — пешком надежней.

Шел, ориентируясь на звуки боя. Впереди слышались орудийные выстрелы, пулеметная и автоматная трескотня; на горизонте от осветительных ракет не гасло зарево. Когда уже стемнело, добрался до основательно разрушенного села. Здесь его остановили, потребовали документы.

— Мне в Рамушево,— сказал Шилов.

— Вы в нем и находитесь,— ответил боец в телогрейке.

— Где дома-то?

— Разве не знаете, куда деваются дома, когда по ним война прошагает? Лучше табачком угостили бы.

Шилов достал открытую пачку "Беломора".

— Чудно, папиросы курите, словно генерал, а идете пешком, с котомкой за плечами,— улыбнулся боец.

Валентин не стал объяснять, что в Москве, выкроив минутку, заглянул к родителям, и отец из старых запасов дал ему пять пачек папирос.

В селе воентехник увидел уцелевшие церковь да несколько изб. Его внимание привлекли какие-то снежные холмики, явно не природой созданные. В некоторых из них, как кошачьи глаза в темноте, светились огоньки. Шилов подошел к ближайшему холмику. Это была маленькая землянка. Воентехник постучал в низкую дверь, сбитую из трех-четырех старых горбылей. Женский голос ответил:

— Войдите.

Шилов, низко склонившись, вошел и, поздоровавшись, осмотрелся. Посередине землянки топилась круглая железная печка, в углу тускло светила керосиновая лампа без стекла. Стоять можно только согнувшись. Справа и слева неширокие нары, покрытые домашним тряпьем. На одних из них под одеялом лежит мальчик. Примитивный столик и на нем кое-что из кухонной утвари. На земляном полу, у порога — кусок самотканого коврика.

В темноте трудно определить возраст женщины. Голос у нее тихий, печальный, но твердый. Мальчик очень худой. Даже при убогом ламповом освещении видно, какое у него землисто-бледное лицо. Сначала посмотрел на Шилова с подозрением, потом с любопытством. Слез с нар, приблизился к вошедшему и погладил звездочку на его шапке-ушанке.

— Мам, этот дядя наш, а не фашист,— с радостью оповестил он.

— Как тебя звать, малыш? — поинтересовался Шилов.

— Иваном.

— Стало быть, Ванюша?

— Нет, Иван Иванович, а не Ванюша. Я уже большой.

— Да, да, конечно,— улыбнулся Шилов.

— Дяденька, а вы куда — на передовую?

— На передовую, Иван Иванович.

— Ну, добро,— совсем как взрослый промолвил мальчик,— гоните подальше фашистов, не надо, чтобы они снова вернулись.

— Не беспокойся, Иван Иванович, больше не вернутся,— заверил Шилов. И спросил: — Сколько тебе лет?

— В мае будет пять,— ответила за сына мать.— Если, конечно, доживем...

Если доживем... Теперь доживут! Вырастет этот маленький советский гражданин, станет настоящим русским Иваном-богатырем. Он уже знает, что такое война, Он услышал орудийный грохот, двоими глазами видел, как иноземные пришельцы грабили село, мучили жителей. Он видел, как жаркими кострами горели дома, в том числе и тот, где он родился, как сражались и погибали в неравном бою красноармейцы. Он видел, как плакала мать. Он этого никогда не забудет...

На ближнем краю стола лежал треугольник. Шилов наклонился, прочел адрес: Рамушево, Ивановой Марии Ивановне. И обратный: полевая почта... Иванову.

— От мужа?

— Да, еще прошлогоднее. До прихода немцев получила. Теперь — ни слуху, ни духу. Только и радости, что перечитываем...

Вскипел чайник. Мария Ивановна заварила кипяток какой-то душистой травой. Подала на стол лепешки из смеси жмыха, картофеля и еще чего-то.

— Не знаю, как вас звать...

— Меня звать Валентином,— сказал Шилов и стал выкладывать из вещевого мешка весь свой запас: сало, сухари, сахар, тушенку.

— Что вы, что вы! — запротестовала хозяйка.— Вам же воевать, оставьте себе.

— Обо мне не беспокойтесь, на фронте голодать не придется, так что... чем могу... А вот вашу лепешку попробую.

Попробовал и подумал: "Еда не для ребенка..."

— Иван Иванович, клади побольше сахару в стакан! — сказал Шилов.

— Нет, нет...

Он пил чай маленькими глотками, осторожно касаясь зубами твердого сладкого кусочка. Допил и оставшийся сахар положил в блюдце, заменявшее сахарницу.

Валентин лег спать на пол не раздеваясь. Мария Ивановна долго уговаривала его лечь на нары.

— На земле-то еще до конца войны наспитесь,— говорила она.— А я вот тут, рядышком с сыном.

Но Шилов уже ничего не слышал. Прошагав от самой станции Бологое без малого семь десятков километров, он и на полу уснул мгновенно. А на рассвете, не тревожа хозяев, покинул свой случайный ночлег и быстро зашагал в ту сторону, где продолжала греметь канонада, где наши части разрезали окруженную группировку врага.

В описываемую пору воентехнику 2 ранга Валентину Шилову еще не было и двадцати. В июне сорок первого окончил Киевское танко-техническое училище и сразу же был направлен на фронт под Славгород. Там он с честью выдержал первое боевое испытание. Так что о войне уже имел представление не понаслышке.

Через час пути Шилов увидел на перекрестке "эмку". Подошел вплотную. Около машины стоял невысокий, лет пятидесяти, с добрым, выражением лица командир. На петлицах его шинели ало поблескивали по две шпалы. Поздоровались.

— Не откажите в помощи,— с улыбкой сказал майор.— Уже минут двадцать рою колесами снежную кашу. Ни туда, ни сюда.

Валентин сбросил вещмешок, ухватился за задний буфер машины; майор сел за руль, дал газ, но машина еще глубже зарылась в снег.

— Разрешите, я попробую? - обратился воентехник.

А за рулем сидеть приходилось?

— Случалось...

— Тогда валяйте.

Шилов вначале дал раскачку машине, а потом, включив заднюю скорость, резко повернул руль влево и тут же отпустил. Так он проделал два раза, а при третьей попытке "эмка" выскочила.

— Молодец,— похвалил майор,— сразу видна хватка воентехника. Куда путь держите?

— Имею назначение в шестьдесят девятую.

— В таком случае садитесь, я как раз туда.

Шилов сел на заднее сиденье. Майор, развернув машину, проехал километра два и остановился около пятистенного дома. Во дворе, под навесом, стоял танк Т-34. На порог вышел подполковник Агафонов.

— Василий Сергеевич, к нам пополнение,— доложил комбригу майор.

Валентин предъявил предписание. Комбриг заметно повеселел, предложил войти в дом.

— Ну что ж, слушаю — откуда родом, что окончили, что умеете делать...

Шилов коротко рассказал о себе и его рассказ комбригу явно понравился.

— В роте вам пока делать нечего,— сказал он.— В бригаде много неисправных машин, а поэтому пока примете должность начальника мастерских.

Вечером этого же дня воентехник прибыл в ремонтный взвод, Машин не видна—замаскированы, но людей много. Побеседовал с ними и понял, что ремонтники больше совещаются, чем работают. Причина — слабое знание новых марок машин КВ и Т-34. Почти все они специалисты по ремонту и эксплуатации легких довоенных машин БТ и Т-26. Командир взвода воентехник 1 ранга Ковалев часто отсутствует во взводе — занимается эвакуацией с поля боя подбитых и поврежденных танков.

Утром следующего дня во взвод приехал помпотех бригады майор Тонов. Ковалев собрал в землянке личный состав. Всех ремонтников майор знал хорошо, почти к каждому обращался по имени. Встречи всегда происходят непринужденно, с обоюдной благожелательностью. Так было и сегодня. Вначале Тонов проинформировал бойцов о положении на их Северо-Западном фронте. Сказал, что ни на один день не прекращаются на рамушевском участке фронта ожесточенные бои, Враг, поставивший целью во что бы то ни стало прорваться к своей окруженной группировке, при мощной поддержке авиации бросает в бой новые тысячи солдат, танки, подтягивает артиллерию. Наши части, отражая удар за ударом, наносят врагу огромный урон в живой силе и технике. Танки 69-й бригады в это время ведут оборонительные бои южнее и севернее Старой Руссы.

После этого майор Тонов перешел к разговору о ремонте боевой техники.

— Тяжело приходится нашим: боевой техники не хватает. А ее много вот тут, у вас, да только на приколе она и когда будет отремонтирована — неизвестно. Или известно? — повернулся помпотех к Ковалеву.

Тот замялся.

— Вот, вот, и сами не знаете. Воевать нечем, а у вас люди до завтрака ничем не занимаются, а сам завтрак длится полтора — два часа.

— Неисправности сложные, товарищ майор,— стал оправдываться командир взвода;

— Знаю, что сложные, — строго прервал его майор.— Между прочим, на войне нет ничего легкого и простого. Даю вам четыре дня для устранения неисправностей всех находящихся у вас машин. Теперь у вас есть новый начальник мастерских, человек знающий. Из запасных частей, что требуется, будет все, только заявку своевременно дайте.

После завтрака работа закипела вовсю. Валентин Шилов стал обходить экипажи, уточняя неисправности танков.

— Что с машиной? — спросил он у одного из сержантов.

— Пробита прокладка блока.

— Как узнали?

— Сечет. Руку подставил — бьют газы. А вот что делать с ней...

— Кому приходилось менять прокладку на двигателе В-2?

Никто из стоявших рядом танкистов не ответил: значит, никому...

— А на автомобилях, тракторах?

— Я менял, — отозвался старший сержант Сухценко,— Менял на тракторе Сталинградского завода.

— Вот вы и займитесь,— распорядился Шилов.— Это похоже. Снимите броню над моторным отделением, приготовьте к выемке первый радиатор.

— Ясно, товарищ воентехник!

— Кто электрик? — спросил далее начальник мастерских.

— Я, старший сержант Калинин!

— Вам — вынуть правую группу аккумуляторных батарей. Да только аккуратно! Показать или сами справитесь?

— Справлюсь.

— Прекрасно. А вообще — если в чем нет твердой уверенности, лучше спрашивайте. Что с вашей машиной? — поинтересовался Шилов, переходя к другому танку.

— Педаль главного фрикциона западает, левый бортовой не работает,— доложил механик-водитель.

— Что значит не работает?

— Возьмешь левый рычаг на себя, машина останавливается.

— Так это не левый, а правый не работает.

— Нет, левый,— стоит на своем водитель.

— Это даже интересно,— говорит один из ремонтников. — Кто прав — наш воентехник, или механик-водитель?

Быстро разобрали правый бортовой, осмотрели все как следует.

— Ну и как? — спросил Шилов..

Механик-водитель только руками развел.

— Сдаюсь, товарищ воентехник второго ранга.

Ремонтно-восстановительные работы продолжались почти круглые сутки без перерыва. С прибытием Шилова ни один человек не оставался без дела. Бойцы ремонтного взвода практическую работу удачно совмещали с изучением новых марок танков.

Ремонт последней машины закончили к утру третьего дня. Посадив всех на корму одного из танков, Шилов на ходу объяснил порядок регулировки приводов управления бортовыми фрикционами и тормозами. Каждого бригадира обязал выполнить практически всю регулировку.

К танку неожиданно подкатила "эмка", и из йее вышел майор Тонов. Вид у него был усталый, озабоченный и сердитый.

— Катаетесь всем взводом, а кто будет работать? Там, в ротах, танки ждут, а вы учебой занялись! — выговаривал помпотех.

— Товарищ майор, заканчиваю регулировку, а заодно обучаю ремонтников, пока экипаж завтракает. Минут через тридцать отправлю и эту машину,— спокойно доложил Шилов.

— А остальными танками почему никто не занимается? Я же вам дал четыре дня! — Майор даже побледнел.

— А остальных нет.

— То есть как это нет! Где они? Одно дело красиво докладывать, другое — плохо работать!

Воентехник Шилов с ответом не торопился. Да и не знал, что отвечать, потому что не понимал причину раздражительности помпотеха.

— Почему молчите, аршин, что ли, проглотили? — совсем уж вышел из себя майор.

— Остальных нет, потому что они в роту ушли, еще вчера. Разве вам ротные не доложили? Последняя, вот эта, уйдет через полчаса-

Майор недоумевающе смотрел то на Шилова, то на ремонтников, облаченных в свои замасленные комбинезоны. Наконец, сообразив, в чем дело, снял танкошлем, положил его на капот "эмки" и стал вытирать вспотевший лоб.

— Такими своими докладами, Шилов, ты можешь до инфаркта довести,— улыбнулся помпотех бригады. Достав из кармана брюк портсигар, он протянул его окружившим его ремонтникам:

— Закуривайте, товарищи. Бойцы, чумазые, как черти, в секунду опустошили майорский портсигар.

— Ты хотя бы докладывал по мере готовности, — все еще, но теперь больше по инерции, ворчал Тонов на Шилова.

— Установите телефон, буду докладывать...

— Телефон тебе, а может, телеграф? — Смеясь, майор кулаком ткнул в бок воентехника.— В общем, спасибо. Но паузы не будет. К вам идут еще две машины, уже на подходе. Когда сделаете?

— Надо посмотреть, что с ними.

Когда отправили последний танк, подошли к ремонтникам и те две машины, о которых говорил помпотех. Осмотрели их.

Майор Тонов снова спросил:

— Когда закончите ремонт?

— К семнадцати ноль ноль уйдут.

— Завтра?

— Почему завтра? Сегодня.

— Это что, серьезно? Так и доложить комбригу?

— Сделаем, товарищ майор,— твердо заверил Шилов.

...Сделали на час раньше обещанного. 

За много суток непрерывной работы у ремонтников наконец выдался первый свободный день. Они решили использовать его для "санитарно-хозяйственных" нужд — таких, как стрижка, стирка, ремонт обуви и обмундирования, помывка в бане.

— Товарищи, к нам пожаловало какое-то начальство!— предупредил ребят первым заметивший "эмку" воентехник Шилов. Все думали — едет майор Тонов. Но нет, из машины вышел командир бригады подполковник Агафонов. Шилов отдал рапорт.

— Сколько машин в ремонте? — спросил комбриг.

— Сегодня — ни одной, товарищ подполковник!

— Приятно слышать. А теперь покажите ваше расположение.

Ходил подполковник долго, осмотрел все обстоятельно. Потом сказал:

— Я доволен вашей работой. И порядок у вас образцовый. На завтра приглашаю всех ко мне на обед.

— Не понял, товарищ подполковник... — обескураженно проговорил Шилов.

— А что тут понимать! Завтра к четырнадцати ноль ноль всем взводом приезжайте в штаб бригады. Приглашаю на обед. За вашу хорошую работу,— пояснил комбриг.

Столь необычное приглашение командира бригады было встречено с искренней радостью. Каждый приводил в порядок свое обмундирование, обувь. Друг друга придирчиво осматривали.

Точно в назначенное время приехали в штаб бригады. Подполковник Агафонов с каждым поздоровался за руку. Пожал руку каждому и комиссар Прованов.

— Григорий Васильевич, посмотрите, какие они все, оказывается, молодые. Отмылись так, что на ремонтников не похожи,— шутил комбриг.

— Это точно, хоть каждого — во фронтовой ансамбль,— отвечал комиссар.

— Ну, ладно! — спохватился Агафонов.— Кормим соловьиную стаю баснями... Прошу всех в дом! Обед готов!

Бойцы вошли в избу, церемонно расселись за большим столом. Что называется, чувствовали себя не в своей тарелке.

— А вы не стесняйтесь, не стесняйтесь,— говорил между тем подполковник —Званый обед у комбрига — не самое тяжелое дело на войне. А впрочем — сами виноваты: хорошо работали. Нет, отлично работали! Обещаю: всех представлю к наградам. Главное— экипажи очень довольны вашей работой. Отремонтированные вами машины в боях не подвели. Молодцы, танковые лекари! О вас в батальонах говорят как о великих специалистах. Ну, чародеи, приятного аппетита!

Бойцы ремонтной службы в восторге. И не потому, что обед царский, тем более, что он никакой не царский, а обычный солдатский, если не считать квашеной деревенской качанной капусты да нарезанного ломтями репчатого лука. В восторге они от обстановки, которая так напомнила им мирную жизнь. Чего стоит уже одна такая деталь: "всегда питались из котелка, а теперь — каждому отдельная тарелка!"

Посмотрев на воентехника 2 ранга, комбриг с теплотой добавил:

— Особенно хочу отметить вас, товарищ Шилов. Ремонтное дело знаете отменно, и что еще важней — людей учите. Механики-водители говорят, что вы машину насквозь видите. Дорожите такой оценкой!

Добрые слова благодарности в адрес ремонтников говорили и комиссар Прованов, майор Тонов... В общем, обед, как выражаются журналисты-международники, прошел в дружественной и сердечной обстановке.

Уже второй месяц танковая бригада находится в Горьковской области. Здесь идет ее переформирование. За это время всеми службами проделана большая работа. Вначале, как водится, благоустраивались, затем началась боевая подготовка. В один из дней даже помогали колхозу "Восход" косить и убирать сено.

Большим праздником для танкистов был день 18 августа, когда экипажи пригнали с завода боевые машины. 152-й танковый батальон получил 32 тридцатьчетверки, а 149-й — 21 легкий танк Т-70.

От острого взгляда комбрига подполковника Агафонова не ускользал ни один промах, ни одна ошибка как в организации боевой учебы, так и в материально-техническом снабжении рот и батальонов. Особое внимание он обращал на боевое слаживание экипажей.

В день получения новой матчасти прибыли в бригаду начальник политотдела —невысокого роста, вдумчивый и степенный на вид батальонный комиссар Георгий Степанович Полукаров и инструктор политотдела старший политрук Михаил Сергеевич Целищев. Они одногодки, оба приехали из Военно-политической академии им. В. И. Ленина. До войны Целищев работал первым секретарем Линдовского райкома ВКП(б) Горьковской области, а Полукаров — председателем Сурхандарьинского облисполкома Узбекистана.

Прибывшие политработники во главе с комиссаром бригады Провановым с раннего утра и до позднего вечера находились в подразделениях: встречались с активом, проводили с личным составом беседы, выступали на партийных и комсомольских собраниях. Ни минуты не знали отдыха. С наступлением ночи валились на кровати и спали как убитые.

— Григорий Васильевич,— в шутку пожаловался как- то комиссару Полукаров,— вот уже который день не удается написать родным письмо.

— Дай адрес, напишу за тебя,— шуткой же и ответил Прованов.

При подготовке материалов для настоящей повеет автору этих строк удалось разыскать все дофронтовые и фронтовые письма Георгия Степановича Полукарова. Написаны они чернилами, а чаще — простым или химическим карандашом, на разных клочках бумаги. Эти весточки — яркие свидетельства его горячей любви к своей Родине и семье, во имя счастья которых он сражался. Скупые, торопливые строчки, проникнутые атмосферой суровых военных будней. Оптимизм человека, уверенного в победном исходе правого дела. И, конечно же, слова, написанные с улыбкой. Вот несколько строк из письма жене, написанного в августовские дни переформирования бригады: "...В общем, буду глядеть всем страхам в глаза, но не моргну... Что Валька — умный мальчик, так это меня особо радует. Да и неудивительно, что умный: у таких родителей — да простит мне аллах мою скромность! — откуда родиться глупышу? А что он капризничает, то это ничего. Это значит, что в маму удался. Так что не говори, что он ни капельки на тебя не похож.

Аттестат вышлю с фронта. Придет время, покончим с этим фашистским зверьем, и снова заживем на славу..."

Георгий Степанович умел говорить с людьми просто, ясно и доходчиво. Танкисты всегда слушали его с большим интересом и повышенным вниманием. Им нравилось, что батальонный комиссар из сказанного никаких выводов вслух не формулирует, а предоставляет это делать самим слушателям.

На одной из политинформаций в 152-м танковом батальоне он сообщил:

— В июле и августе на Дону и в междуречье Дона и Волги завязались ожесточенные бои. Шестая полевая армия Паулюса и четвертая танковая Гота рвутся к Волге. Теперь там образовался почти пятисоткилометровый фронт. Именно там сейчас в значительной мере решается судьба Родины, наша с вами судьба.

Полукаров со значением оглядел танкистов, помолчал недолго.

— Значит, махнем под Сталинград,— шепнул механик-водитель Федоров своему соседу, на что тот слегка развел руками: а как же, мол, иначе, Георгий Степанович ясно выразился.

Август подходил к концу. По ночам стало прохладнее. А днем под лучами солнца березы начали отливать бледно-бордовым блеском. Порозовели нарядные тополя.

Майор Грязнов вызвал после ужина дежурного по батальону лейтенанта Садомского и предупредил его о необходимости именно сегодня ночью нести дежурство с особой бдительностью. Впрочем, танкисты и сами понимали, что период переформирования бригады заканчивается, и служба во всех сферах учебно-боевой деятельности подразделений шла без малейших послаблений.

В эту же ночь, 25 августа, за два часа до обычной побудки личный состав был поднят по тревоге. Комбат объявил приказ командира бригады о выступлении в Действующую армию..

Экипажи танков готовились к завтрашним боям. Немало хлопот было и у секретаря партийного бюро батальона Иллариона Гавриловича Феоктистова. Прежде всего, надо хотя бы накоротке провести партийное собрание.

После ужина коммунисты собрались в балке, на опушке мелкого кустарника. Вид у Феоктистова был усталый. Он загорел, вокруг глаз легла сетка морщин. Взгляд его стал еще острее и строже. Белый подворотничок резко выделялся на крепкой смуглой шее.

За раскладным столом, кроме секретаря, в качестве членов президиума собрания сидели батальонный комиссар Полукаров, майор Грязнов, комиссар Набоков и старший лейтенант Гоголев.

Слово взял комбат. Он проинформировал коммунистов о приказе на завтрашнее наступление.

— Немецко-фашистские войска плотным кольцом обложили город,— сказал он. — Гитлер объявил, что Сталинград им покорен, и поклялся "перед богом и историей", что никогда не отдаст "уже захваченный город". Да только Волга,— голос Грязнова окреп,— никогда не покорится врагу! Героические защитники Сталинграда стойко отражают все попытки врага продвинуться вперед. Позиции по нескольку раз переходят из рук в руки... Теперь вот и нам слово предоставлено. Мы до этого воевали на Северо-Западном фронте, получили опыт действий на лесисто-болотистой местности. А тут, как видите, кругом степь, одни ковыли, выгоревшая рыжая трава да кое-где редкие кустарники. Значит, к новым условиям надо приспосабливаться, учиться использовать складки местности — овраги, балки. И главное — запомнить как дважды два, что сейчас для нас самый важный и наилучший вид боевых действий — это наступление, решительная атака, захват вражеских позиций.

Комиссар батальона Набоков, взявший слово после комбата, остановился на мобилизующей роли коммунистов в предстоящих боях.

— Отступать дальше, в глубь страны, мы не имеем права,— заявил он и резко провел рукой слева направо. — Хватит отступлений! Пора остановить врага и здесь. Остановить и разбить! Каждый воин, и прежде всего коммунист, должен сказать самому себе: ни шагу назад! И до конца выполнить свой долг.

С интересом слушали участники собрания выступление механика-водителя Федорова.

— В боях я бывал много раз,— говорил он,— и хорошо знаю гитлеровских вояк, на себе испщал, как они дерутся. Ничего не скажешь, драться умеют. Недооценивать нельзя. Однако надо и то признать, что они сильны и смелы, когда нас мало, а их больше. И если на них нажать решительно, даже с меньшими силами,— бегут. Фашисты страшны только для трусов и паникеров. Однажды мы столкнулись с итальянскими танками. Раза в полтора их больше было. Однако не выдержали они ни огня, ни скорости наших танков, побежали. Мы их уничтожали уже вдогонку.

Потом говорил еще один механик-водитель, Докетов.

— Я тоже неоднократно встречался в боях с фашистскими молодчиками. Правильно говорит Федоров! Надо смелее наступать, не надо бояться их. В общем, от имени коммунистов нашей первой роты заверяю партийное собрание, что будем драться в первых рядах и беспощадно уничтожать фашистскую нечисть.

Последним выступил начальник политотдела Полукаров. Его слова проникали не только в сознание, но и в сердце каждого коммуниста.

— Да, именно здесь, в Сталинграде и под Сталинградом, решается теперь судьба нашей Отчизны. Этот город на своем веку повидал многое. Здесь в свое время ратники Серебрянского разгромили османских завоевателей и крымских татар. Тут встречали струги Степана Разина и слышали боевой клич Емельяна Пугачева. О великий волжский бастион разбились белоказачьи банды Мамонтова и Краснова. Сталинград станет непреодолимым утесом и для гитлеровских полчищ. Уверен, что сталинградская земля окажется для них могилой.

Когда группа командиров, возглавляемая подполковником Агафоновым, возвратилась с рекогносцировки, комбриг подытожил:

— Вы все убедились, что степь изобилует холмами. Между ними много мелких и глубоких балок, оврагов, промоин. В большинстве склоны их отвесные. Это, с одной стороны, хорошо: удобно укрываться от авиации и танков противника, накапливать силы для ударов. А с другой — будет трудно при атаках. Преодолевать эти естественные препятствия придется обходными маневрами. Не пойдешь же колонной по дну оврага.

Командир бригады отыскал глазами своего помощника по хозяйственной части капитана Зубца, спросил:

— А как вы думаете использовать местность? И где воду будете добывать?

— Тылы, штаб и боевую технику придется сосредоточить под отвесными склонами балок. Что касается воды... Подвезем из населенных пунктов и из ближайших речек,— ответил капитан.

— Хорошо,— согласился комбриг.— И насчет воды верно, колодцы рыть некогда. Да и не дороешься тут... Таким образом, балки и овраги для нас — и защита и препятствие. Вывод: надо умело использовать их защитную сторону и умело преодолевать, когда окажутся препятствием.

Атака началась на рассвете 5 сентября после небольшой артиллерийской подготовки. Танки рот старших лейтенантов Гоголева и Веселова, освободившись от маскировки, с автоматчиками на бортах один за другим вышли из укрытий и, развернувшись в линию, ринулись в направлении села Ерзовка.

Степь закачалась. Изрыгая огонь, ожили холмы, овраги, балки. Загорелась степная трава, все вокруг моментально заволокло едким сизым дымом. Сопротивление врага с каждой минутой становилось ожесточенней. Автоматчики спрыгнули с танков и короткими перебежками, вместе с бойцами 120-й десантной дивизии, побежали за машинами. Однако по мере усиления вражеского огня их продвижение постепенно замедлилось, и вскоре они залегли. А танкам без пехоты ох как нелегко!..

— Хитров, стой на месте! Я — к пехотинцам! — крикнул младший лейтенант Магомед Гаджиев и выскочил из танка. Пробежав несколько десятков метров назад, он увидел политрука роты мотострелкового батальона бригады Галактиона Тимофеева. Гаджиев знал его хорошо. При встречах они всегда в шутку приветствовали друг друга своеобразным манером: "Галактион, ну что тебе пишут из дома? Как живут?" — "Живут в моей Чувашии так же хорошо, как и в твоем Дагестане",— отвечал другу Галактион.

Но теперь им было не до шуток.

— Галактион! Да мы же без вас как железные мишени. Давай поднимем людей. А то перещелкают всех, как сусликов.

Гаджиев высоко поднял пистолет.

— Братцы, наши танки впереди! За мной, впе- ре-е-ед! — И побежал к своему танку.

— Ура-а-а! Впере-е-е-ед!— закричал Тимофеев и бросился вслед за другом.

Несколько десятков бойцов, ведя огонь на ходу, побежали за ними, тут же обогнали танкиста и своего политрука. Гаджиев пробежал с пехотой метров двести, оглянулся, чтобы узнать, идет ли за ним его машина. Оказалось, стоит далеко сзади. Мгновенно вернулся к танку.

— Решили загорать?! — набросился он на механика-водителя.

— Шарахнули по левой гусенице мерзавцы! — Хитров зло выругался, швырнул на землю танкошлем и потянулся к борту за кувалдой.

— Мигом орудовать, а то далеко отстанем"— залезая в башню, поторапливал экипаж командир. — Откуда стукнули?

Хитров с башенным стрелком Турой Нарбитаевым и стрелком-радистом Николаем Гвоздевым уже возились с гусеницей.

— Я спрашиваю, откуда стреляли?! — высунул голову из башни командир.

— Вон бугор, на левом фланге, — показал рукой Хитров.— Около него кусты. Оттуда, вроде, бьет орудие.

Подъехал комбат Грязнов. На борту его танка инструктор политотдела Целищев, командир мотострелкового батальона Полянин и несколько автоматчиков. Майор откинул люк башни, и тут же над их танком прошелестел снаряд. В это время раздался выстрел из пушки Гаджиева. Через несколько секунд — еще.

— Ах, черт лысый! — послышался веселый голос с кавказским акцентом.

— Михаил Роджевич, ты кого ругаешь? — спросил комбат (Магомеда все в батальоне звали на русский лад— Михаилом).

— Стукнул проклятого! — показал он в левую сторону, где загорелся вражеский танк.

— Это он по нас ударил?

— В том-то и дело. Я заметил вспышку.

— Молодец, Миша. Ты надолго застрял?

— Минут через десять закончим, - ответил механик-водитель.

— Поторапливайтесь и догоняйте,— комбат захлопнул люк, и его машина ушла.

Вскоре в бой вступил и танк Гаджиева. Атака продолжалась, но темп немного снизился.

— Усилился огонь противотанковых орудий! — радирует Грязнову командир роты Веселов.

И вслед за этим — другой голос:

— К танку Потаха срочно медика!

Кинулись разыскивать военфельдшера Валентину Сергееву. Она в это время около танка Гоголева перевязывала раненого.

— Валя, срочно в балку "Солдатская", — передал ей командир роты.

— Где она, эта балка?

Гоголев показал, в каком направлении идти. Прямиком — не более пятисот метров, но добраться до нее по изрытой снарядами и бомбами степи было нелегко и небезопасно.

Маленькая фигурка Сергеевой исчезла в высоком степном разнотравье.

После ужина эвакогруппа во главе с майором Кисленко на двух тракторах и одном танке отправилась только что отгремевшее поле боя. В ночное небо часто взлетали осветительные ракеты. Вдали, там, где Сталинград, расползлось огромное зарево. Город пылал... При свете ракет степь напоминала поверхность Луны с множеством больших и малых кратеров, как ее изображают на картинках. Перепаханное снарядами и бомбами поле, над которым до сих пор еще висели перемешанные с дымом и гарью бурые облака пыли, было усыпано разбитой и сожженной боевой техникой, Попробуй найти свой танк!

Вначале ехали сидя на танке и тракторах. Поскольку дважды чуть не застряли, впереди танка, показывая путь, пошел Валентин Шилов, а впереди одного из тракторов — Петр Побережец.

Через несколько минут остановились, чтобы посоветоваться относительно дальнейшего движения. Не ровен час, в темноте можно угодить в лапы к противнику.

— Тихо! — вдруг сказал Шилов. — Впереди кто-то идет.

Вскоре к ним приблизились две темные фигуры. Они двигались медленно и как-то неуклюже.

— Сашок, полегче, — послышался стонущий голос. — Все нутро будто вываливается... Остановись, передохнем.

— Сейчас, сейчас, потерпи чуток. Совсем уже рядом... Неожиданно, зацепившись за что-то, один из них упал и потянул за собой другого. К ним подбежали танкисты.

— Кто такие? — тихо спросил Шилов.

— Валька, ты?! — радостно отозвался один из упавших. Он медленно поднялся, приблизился вплотную к Шилову. — Карманов я.

Шилов от неожиданности сдернул с головы танкошлем.

— А кто с тобой?

— Яшка Бурычев. Яша, а Яша! Наши это. Мы пришли! — Карманов склонился над лежащим, но тот уже был мертв...

Это были командир взвода лейтенант Николай Андреевич Карманов и начальник связи батальона старший лейтенант Яков Васильевич Бурычев. Лейтенант рассказал, что весь его экипаж погиб, сам он, дождавшись темноты, с большим трудом вырвался из опасного места, по пути натолкнулся на тяжелораненого Бурычева.

Подъехал Т-70. Из башни вылез Соловейчик, устало произнес:

— Наконец-то исправили!

— Серьезное что-нибудь? — поинтересовался Кисленко.

— Барахлили контакты прерывателя.

— Ну ладно. А теперь так: на твою машину садится Карманов, на нее же берем умершего Бурычева. А ты тракторами вытащишь две последние семидесятки. Постарайся к утру восстановить их. Понял, Борис Маркович?

— Ясно, товарищ майор.

Они далеко стоят?

— Нет, с полкилометра отсюда. Там, между прочим, еще чья-то "разутая" семидесятка.

Соловейчик с Побережцем и прибежавшим помпотехом второй роты Оганесяном уехали на левый фланг. С большим трудом двумя тракторами им удалось сдвинуть с места танк и оттащить его в тыл, чтобы вне опасности натянуть гусеницы.

Гораздо сложнее оказалось вытащить танк Карманова. Он стоял под самым носом у гитлеровцев. Работой руководил сам Кисленко.

— Что будем делать? — обратились все к майору.

— Надо узнать, в каком состоянии машина. Посоветуемся с нашими пехотинцами, тогда и решим, — ответил Кисленко.

— Правильно,— заметил воентехник Каток. — Если не предупредить их, то примут нас за фашистов и перещелкают, как воробьев.

— А заодно не мешает и договориться, чтобы в случае чего поддержали огоньком,— добавил Шилов.

Неподалеку в наспех вырытых окопах группами по три, четыре человека сидели автоматчики. Двое, припав к оружию, дежурили. Многие, устроившись на дне окопов, ели из котелков. Некоторые набивали диски патронами, а кое-кто, закрыв глаза, дремали в неудобных позах.

— Ужинаем, гвардейцы? — приглушенно спросил Кисленко.

— Не угадали. Обедаем,— ответил один из бойцов.— Тут с самого утра была такая баталия— думали все, каюк нам. Да только где там! Слаба кишка у фашистов.

— Вы, должно быть, за ним? — хрипло спросил сержант в пробитой каске и махнул рукой в сторону чуть видневшегося справа, метрах в семидесяти, нашего танка.

Кисленко кивнул.

— За ним. Надо вырвать его во что бы то ни стало. Как же вы отдали машину врагу? — Майор спрыгнул в окоп, опустился на корточки, достал портсигар. Закурил, предложил и другим.

— Только поаккуратнее с огоньком. Первый прикуривает — противник может заметить, второй прикуривает — он прицеливается. Дадите прикурить и третьему, то уже и выстрел грянет. А если без шуток, — строго предупредил он, — то курить только в рукав.

— Товарищ танкист, не знаю ваше звание... — высоким, почти детским голосом произнес подошедший молоденький лейтенант.

— Майор,— подсказал Шилов.

— Товарищ майор, мы пытались подобраться к танку. Помещал шквал минометного огня. И из танка стреляли, в нем ведь немцы. В общем, еле ноги унесли.

— Много их в танке?

— Не меньше десятка подбирались. Но мы их уложили. А три фашиста успели в башню юркнуть.

— Из чего бьют?

— Из башенного пулемета. Вначале высовывались из верхнего люка и пускали в ход: автоматы. Но мы их сразу на прицел взяли. Теперь не вылезают.

— А пушка?

— Вот из пушки ни разу не пальнули.

"Неисправна или нет снарядов", — подумал Кисленко.

— Товарищ лейтенант, — сказал он, — дайте в помощь двух-трех своих храбрецов. Пусть поддержат огнем, нам без вас не обойтись.

— Это можно, товарищ майор,— с готовностью ответил лейтенант.— Непременно поддержим. Плохо только, что немцы, засевшие в танке, часто пускают сигнальные ракеты. Как загорится, так их артиллерия сразу же открывает огонь.

— Обстановка ясна. Мы их из машины обязательно должны выкурить.— Кисленко стал подниматься на бруствер, и в это время совсем близко от окопов одновременна разорвалось несколько мин. Майор поспешно скатился обратно.

— Придется переждать, пусть потешатся, — стряхивая с себя землю, проговорил майор и подозвал всех к себе.— Вот какое примем решение. Карманов доложил, что на машине сбит ленивец и сорвана левая гусеница. Значит,— глянул он на Катка и Шилова,—берете спецломик, четыре малых троса и все остальное, что полагается, и скрытно подползаете к танку. Тихо осматриваете его, быстро закладываете чем-нибудь — надо посмотреть, чем — люки башни и механика-водителя. Чтобы не только сигналить ракетами, но и носа не могли высунуть. — Кисленко снова остановил свой взгляд на двух воентехниках. — Ну, как?

— Пожалуй, иного сейчас и не придумаешь, — ответил Каток.

— Мы просигналим вам зеленым светом фонаря. Тогда можете подъезжать на танке,— сказал Шилов.

...Калинин, Каток, Фомичев и Шилов почти вплотную подползли к танку, который, завалившись на левую сторону, стоял в большой воронке. Рядом распластались несколько вражеских трупов. Впереди, метрах в десяти, лежали трое в черных танкошлемах. Это были выброшенные гитлеровцами из машины погибшие советские танкисты. Валялись траки, пальцы от рассыпанной гусеницы.

— С чего начнем? — шепотом спросил Каток у Шилова.

— А я откуда знаю? Все сомнительно, — так же шепотом ответил тот.

— Чего тут сомнительного?

— Не верится, чтобы около танка у них не было охраны.

Гитлеровцы, будто услышав этот разговор, приоткрыли оба верхних люка, застрочили из автоматов.

— Свои нервы успокаивают,— заметил Шилов. Его, конечно, никто не услышал, но каждый подумал так же.

В ту же минуту от башни во все стороны полетели искры. Это ответили пулеметчики, которых выделил молоденький лейтенант. Немцы тотчас же захлопнули люки. Прошло несколько секунд в молчании.

— Товарищ воентехник,— слегка толкнув Шилова в бок, шепотом проговорил лежавший в выемке Петр Калинин,— один из трупов ползет.

Должно быть это очнувшийся от контузии или ранения вражеский солдат медленно приближался в сторону Шилова, лежавшего в глубокой колее от танковой гусеницы. Шилов вначале подумал, что Калинин перепутал, что это ползет к нему Фомичев. Но взлетевшая в небо ракета высветила белобрысую голову без каски, мышиного цвета мундир. Нет, он полз не к Шилову. Задержавшись рядом с нашим убитым танкистом, гитлеровец стал усердно шарить по его карманам.

Когда гаснет близко пылающая яркая ракета, глаза на несколько секунд совершенно перестают что-либо видеть. Но вот эти секунды миновали, воентехник приблизился к мародеру и спецломиком что было силы огрел его по голове. Солдат, не издав ни звука, ткнулся головой в землю. Шилову показалось, что из рук убитого им крохобора что-то выпало.

Ради любопытства воентехник поискал около фашиста, что бы такое тот мог выронить. Нашел курительную трубку, полный кисет махорки и "катюшу" — кресало для прикуривания. Показал трубку Калинину.

— Мой подарок Володе Сереброву...

И все снова положил в карман погибшего однополчанина.

Успокоившись после такого непредвиденного события, танкисты решили, что пора дёйствовать. Между прикрепленными на лобовой броне запасными траками и корпусом танка крепко всадили спецломик. Теперь люк механика-водителя не открыть. Калинини Просолов уже сидели на башне: один на люке командира, другой — башенного стрелка. Ствол орудия, - висевший над моторной частью, руками повернули по ходу танка: ведь могли открыть огонь и из него. Механизм поворота башни был сорван.

Неожиданно заработал спаренный с пушкой пулемет.

— А ну-ка, дай мне один нерабочий трак,— попросил у Фомичева Каток, к тому времени тоже взобравшийся на танк.— Пулемет прикрою.

Он снял с себя малый трос-паук, одним концом привязал его за трак, другим — за крюк рамы на башне и повесил трак перед дулом пулемета. Пули, издав скрежещущий звук, рикошетом упали вниз, на броню. На всякий случай Каток подсунул под маску пушки кувалду.

— Пусть стреляют в свою сторону да звенят по траку, не страшно,— проговорил Каток и спрыгнул с танка.

Удалившись несколько в сторону, он нашел каток от немецкого танка. Вместе с Фомичевым подняли его на башню, закрепили. Теперь башенный люк фашистам не открыть. Это гитлеровцы и сами поняли, стали стучать изнутри, выкрикивать:

— Гитлер капут!

На это Петр Калинин невозмутимо ответил:

— Это уж точно, что капут. Гитлеру, правда, попозже, а вам сейчас.

— Братцы, кончайте политбеседу с вражинами, быстрее на землю,— крикнул Каток.— Шилов уже давно сигнал дал.

Калинин и Просолов скатились с танка. И тут же по башне застучали пули, поблизости стали рваться мины.

Кисленко подогнал танк. Это можно было сделать и раньше, сразу после сигнала Шилова, но шум мотора взбесил бы противника и работа могла сорваться. А под стрельбу не так слышно.

Калинин с Фомичевым спешно накидывали петли буксирных тросов на крюки. Автоматчики укладывали на борт тела наших погибших. Михаил Просолов стал собирать траки и соединительные пальцы.

— Всем мигом в машину! — крикнул Кисленко.

Осажденной танк с замурованными в его утробе тремя гитлеровцами медленно тронулся с места...

А к рассвету все наши подбитые танки были отбуксированы с поля боя в расположение ремонтного взвода. 

Ранним утром майор Грязнов, комиссар Набоков, начальник штаба Кривцов и секретарь партбюро Феоктистов возвратились от комбрига и пошли по ротам. В это время помпотех батальона Бондаренко руководил заправкой машин горючим и загрузкой боеприпасов.

Побывав в подразделениях, майор распорядился собрать всех командиров экипажей к своему танку.

— Побеседовать надо с людьми, — объяснил он Набокову,— а то с этими атаками да контратаками забудут танкисты, как их комбат выглядит.

Назначил час. При этом извлек из кармана именные золотые часы — подарок наркома Ворошилова.

— Ну, товарищ капитан Кривцов из деревни Кривцово, сверим время, — сказал он с улыбкой начальнику штаба батальона. (Кривцов, действительно, был родом из деревни Кривцово, Курской области.)

В назначенный срок командиры экипажей собрались, расселись на траве. Грязнов окинул всех приветливым взглядом, некоторым кивнул персонально: лично знакомы... Коснулся сегодняшних будничных дел, выслушал вопросы, откровенно, без всякой "дипломатии" ответил на них. Потом зашел разговор о делах предстоящих.

— В балке Сухая Мечетка,— сообщил он,— сосредоточены танки, артиллерия, пехота противника. Силы немалые. Гитлеровцы готовятся к решительному штурму города. Захватить балку и разгромить все, что там находится вражеского,— это на наших с вами плечах и на нашей совести. Вот я и хочу спросить вас: как, возьмем Сухую Мечетку?

— А куда она денется? — ответил один из командиров танков, сидевших рядом, у самых ног майора.

Одобрительным гулом с ним согласились все остальные.

К концу беседы на своем танке в батальон Грязнова подъехал подполковник Агафонов. С ним были начальник политотдела Полукаров и старший политрук Целищев. Когда танкисты, собранные Грязновым, разошлись, на этот же травяной "пятачок" комбриг вызвал, командиров танковых и, мотострелкового батальонов и еще раз уточнил с ними ряд неотложных вопросов, касающихся взаимодействия.

— Атака, — подчеркнул Агафонов в заключение, — будет, если можно так, выразиться, массовая. В ней примут участие все боеспособные танки бригады, весь мотострелковый батальон старшего лейтенанта Полянина.

...Ранним утром следующего дня боевые действия возобновились. На правом фланге по выступу балки шел 149-й таксовый батальон капитана Булчинова. В первой линии роту семидесяток возглавил начальник штаба старший лейтенант Федянин. Слева стремительно двигалась первая танковая рота Гоголева из батальона Грязнова. Сам командир батальона, найдя пологий спуск, первым ворвался в балку. На его танке, вооруженный автоматом, примостился инструктор политотдела Михаил Целищев.

Через несколько минут от Гоголева поступил доклад:

— Атакую, продвигаюсь вперед успешно.

Рядом с его танком шли машины лейтенантов Левченко, Голдобина, чуть левее — младших лейтенантов Иванькова, Бугрименко и других. Очередной доклад ротного — непонятно, правда, уже тревожный или просто разухабистый:

— Не успеваем расстреливать вражеские танки и орудия!

Эти слова, переданные по рации, услышал командир бригады. Он передал:

— Боеприпасов не жалеть!

Двигался Агафонов вслед за боевыми порядками батальонов. Его непосредственную "свиту" составлял взвод танков. Позади продвигалась ремонтно-эвакуационная группа во главе с майором Кисленко и медико-санитарный взвод, в котором всегда, в том числе, конечно, и сейчас, находился начальник санслужбы бригады военврач 2 ранга Александр Степанов.

Майор Грязнов, первым ворвавшийсяв балку, огнем и гусеницами своего танка уничтожал засевшихв ней гитлеровцев. Немало оккупантов нашли свой бесславный конец от огня танкового экипажа лейтенанта Марченко. Однако в один из моментов, боя они оказались против пяти вражеских танков и нескольких орудий. От прямого попадания снарядамашина загорелась. Командир тяжело ранен, сник на своем сиденье. Ранен и механик-водитель Докетов, однако ему еще удается увести горящий танк в укрытие. В ту же минуту здесь оказался воентехник Шилов. Увидев группу наших автоматчиков, он привлек их к тушению огня. С трудом, но пламя сбили.

— Сумеешь отвести машину в тыл? — спросил Шилов у Докетова.

Тот утвердительно кивнул.

Должен суметь! У меня в танке тяжелораненый командир...

Впереди — еще чья-то машина. Стоит как вкопанная.

Хотя и сентябрь, но жарко так, как и летом редко бывает. А тут еще прошлой ночью новые черные комбинезоны выдали. Нестерпимо печет в них.

Шилов, обливаясь потом, пополз к стоявшему танку. Оказывается, машина политрука второй роты Пономарева. Помпотех Каток с механиком-водителем и радистом-пулеметчиком устраняют какую-то неисправность.

— Помочь? — предложил Шилов.

— Давай, давай! Засучивай рукава,— не отрываясь от работы, отозвался воентехник.

А политрук в это время беспрерывно вел огонь по противнику.

Бой продолжается и с каждой минутой становится ожесточеннее. Вот справа от балки, у самого края склона, стоит, ведя огонь с места, семидесятка. "Почему же не двигается? — думает воентехник Соловейчик.— Может, случилось что?" Но как добраться? Ведь не поднять головы. Хорошо, что хоть немного маскируют почти совершенно высохшие от жары степные ковыли да седая полынь. Раздвигая их руками, помпотех ползком добрался до машины. Приподнялся к люку механика-водителя.

— Почему застряли?

— Не заводится, товарищ воентехник, аккумулятор сел, а крутануть — выйти не можем,— послышался голос механика-водителя Петрищева,

— Давай заводную ручку! Быстро!

А снаряды густо ложатся вокруг танка...

"Ну дела-а-а,— стал ломать голову Соловейчик.— Лежа на земле — не провернешь. Что же делать? А, была не была!" Вскочил на ноги и крутанул изо всех сил. Двигатель заработал моментально. Не успел воентехник передать назад заводную ручку, как почти рядом грохнул тяжелый снаряд. Вместе с ручкой Соловейчик отлетел в сторону. Очнулся — лежит около разбитого вражеского орудия. Как он его раньше не заметил? Возле орудия валяются три гитлеровских солдата. Соловейчик машинально потянулся за пистолетом, но тут же сообразил, что они убитые. Оглядел себя и удивился — на теле ни одной царапины, а комбинезон весь изодран. Подобрав заводную ручку, воентехник побежал вперед, куда продвинулись наши атакующие танки. Над головой вжикали пули, и Соловейчик, чтобы миновать столь плотно простреливаемый участок, пополз по глубокому следу танка, двигатель которого помог завести.

На следующий день перед танкистами была поставлена новая задача — с исходных позиций в районе отметки 129,6 совместно с подразделениями 558-го стрелкового полка прорвать оборону противника у развилки дорог, освободить населенный пункт Рынок и соединиться с нашими частями, действующими с юга в направлении балки Сухая Мечетка.

В назначенное время боевые машины двинулись вперед. Пять Т-70 под командованием начальника штаба 149-го танкового батальона Сергея Федянина ворвались на вражеский передний край. Ведя огонь по противотанковым орудиям, танкисты одновременно уничтожали пехоту, которая сопротивлялась довольно отчаянно. Из окопов на наши танки полетело множество бутылок с горючей жидкостью.

Бой проходил ожесточенно. Многие наши танкисты отличились своей отвагой и дерзостью, среди них старший политрук первой танковой роты Фетисенков, лейтенант Воробьев, младший сержант Копейка... Однако продвинуться глубоко вперед не удалось. Впрочем, атакой танкистов, которую они считали не совсем удачной, остались весьма довольны наши пехотинцы. Дело в том, что недалеко от железной дороги, ближе к вражеским траншеям, был колодец. Вполне понятно, что гитлеровцы к нему и близко не подпускали наших. Теперь же, потеснив врага, автоматчики стали хозяевами колодца. В безводной степи, да еще в жаркую сентябрьскую погоду, это обстоятельство, конечно, имело немаловажное значение.

Со счету сбились наши бойцы — столько раз атаковали в этот день, столько отбили контратак. Гитлеровцы присмирели лишь поздно вечером, видимо, выдохлись. И танкисты, и автоматчики бригады сражались героически, не жалея жизней своих, и кратковременное затишье было для них омрачено горечью утрат друзей, боевых сослуживцев.

...В темную сентябрьскую ночь танкисты, залив в баки своих машин горючее и загрузив боеприпасы, занимали исходные позиции для очередной атаки. Впереди них спешно готовили для себя временные земляные укрытия автоматчики. Старшина Лев Бельдинскии своих бойцов расположил как раз перед ротой старшего лейтенанта Гоголева.

— Пока мы расчищаем траншеи и выкопаем несколько ровиков, ты подежурь,— сказал он сержанту Гумареву.—А то мало ли... Подползут, не заметишь. Тут ведь у врага определенной линии обороны нет. Поломали мы у них всю систему.— И тут же насторожился: — Гляди, с тыла к нам идут двое. Проверь, кто они.

Это были начальник политотдела бригады Полука- ров и его связной, которого все в бригаде звали просто Миша. Он же — почтальон солдатский.

— Как дела, герои соотечественники? — спросил начальник политотдела, спрыгнув в окоп. Голос у него усталый, приглушенный.— Как ведут себя захватчики? Не беспокоят? Вижу, роетесь в земле.

— Закапываемся, товарищ батальонный комиссар. Окопы-то уж очень разбитые,— доложил старшина.

— Молчат пока вояки. За день-то им холку намылили здорово. Мы их отсюда, около двух десятков дохлых выкинули, — вставил ефрейтор Бобров.

— Не шутка, несколько раз сходились врукопашную,— сказал старшина.— Одним словом, долго будут помнить гитлеровцы сталинградскую степь.

— Эта баталия надолго сохранится и в нашей памяти...— тихо промолвил Бобров.

— Миша, ты чего стоишь, не раздаешь? — комиссар посмотрел на почтальона.

Тот вытащил из противогазной сумки завернутые в трубочку свежие газеты.

— Вам, товарищ старшина, и письмо тоже. Бельдинский нетерпеливо распечатал самодельный конверт из грубой бумаги.

— Наконец-то дождался и я. С начала войны это второе письмо от жены.— Старшина впился глазами в неровные строчки.— Она, оказывается, эвакуировалась в Белебей! — засиял он.— Надо же — еще и фотокарточка! Братцы, посмотрите на мою Валентину Степановну и на дочурку!

Все столпились вокруг счастливого Бельдинского. Опустившись на дно траншеи, чиркали спичками, смотрели, передавая карточку из рук в руки.

Когда бойцы успокоились, батальонный комиссар сказал:

— Теперь установите дежурство и сосните.

— Отдохнуть, товарищ комиссар, не мешало бы,— печально заметил ефрейтор Бобров,— но мне, например, не уснуть... В голове все время думы о жене и детях. Люди получают письма, а я...

— А поспать бы надо, Прохорыч. Так, кажется, величать тебя по отцу?

— Так точно.

— Откуда родом?

— Из-под Орла.

Батальонный комиссар откровенно тяжело вздохнул.

— Вот и я тоже, Прохорыч, которое уже письмо послал, а ответа все нет и нет. Сегодня еще отправлю. — Полукаров задумался. — Ну ладно, окапывайтесь поглубже, будет надежнее. Если кто спросит, скажите, что я в сто сорок девятом.— Комиссар и Миша, вскочив на бруствер, тут же растаяли в темноте.

Появление здесь в такой поздний час батальонного комиссара, да еще со свежими газетами и письмами, придало бодрости бойцам. Разговор оживился. А Лев Бельдинский, развернув на бруствере окопа письмо жены, перечитывал его еще и еще раз.

— Товарищ старшина,— обратился к нему автоматчик Павел Маркин,— ну что вы видите в такую темень?

— Вижу, вижу, Павлуша. Хочешь прочту и газету? Я до армии долго бригадирил в Заполярье. А там ночь ой какая долгая. Так что привык.

— Небось, веселенькая жизнь в тех краях?

— Веселенькая... В сильный ветер ходить опасно, надо крепко держаться за пеньковый канат. Я однажды замечтался и чуть было дуба не дал. К счастью, отыскали быстро.

Старшина, словно устыдившись столь непозволительной расслабленности, быстро сложил письмо й сказал строго:

— Все! Теперь — за работу. Надо, действительно, еще и отдохнуть хотя бы часок.

Гитлеровцы, подтянув танки и артиллерию, почти вплотную подошли к станции Котлубань. Отсюда Паулюс собирался нанести главный удар по Сталинграду, чтобы расчленить защищающие его наши части, а затем отбросить их на север и за Волгу. Здесь, в районе станции, изобиловали танкоопасные участки. Поэтому именно сюда наше командование сосредоточило побольше танков и противотанковых средств.

...После вчерашнего боя кусты, выгоревшие от солнца и огня, степные травы покрылись толстым слоем рыжей пыли. Все пребывало в тревожном ожидании... К рассвету сентябрьское небо почти полностью очистилось от туч. Это было на руку вражеским летчикам. Едва развиднелось, как сотни бомб и снарядов обрушились на занятые бригадой позиции, на постройки станции и совхоза "Котлубань". Затем появились и танки с крестами на бортах. Вначале они продвигались успешно, но вскоре открыла плотный огонь наша артиллерия, и многие из них повернули вспять. Штурм вражеских позиций начался и с воздуха. В течение сорока минут советские летчики и артиллеристы перетряхивали гитлеровцев в их норах. В это же время стрелковые подразделения сближались с противником.

Взметнувшиеся в утреннее небо две зеленые ракеты возвестили о начале нашей атаки. Ведя мощный огонь из пушек и пулеметов, танки стремительно рванулись вперед, увлекая за собой атакующих стрелков. Несколько вражеских машин задымили, остальные, повернув назад, поспешили за теми, что ушли ранее.

— Гоголев, следи за ними, возможно, это маневр! — предупредил своего ротного Набоков.

На левом фланге роты неотступно за противником мчался танк лейтенанта Малига Айгутанова.

— Товарищ командир! Шайтаны чешут так, что не могу их догнать! — несколько бравируя, передал он ротному по радио.

"Этот горячий казах может в одиночку оказаться во вражеском тылу",— забеспокоился Гоголев и предупредил его:

— Погоней не увлекайся, побольше расстреливай. Эти твои шайтаны заманят тебя в ловушку!

Командир роты тревожился не напрасно. Вскоре машина Айгутанова, попав под огонь нескольких противотанковых орудии, оказалась подбитой. Избежать их мощного огня не удалось и Гоголеву. Он чуть не погиб. Члены экипажа сбили пламя, а дымящийся танк механик-водитель Шестаков увел в тыл и сдал ремонтникам. Командир роты пересел на другую машину, на борту которой, укрывшись за башней, находился комиссар мотострелкового батальона Пынченко.

— Смотри, Петро,— предупредил он старшего лейтенанта, — со стороны железнодорожной насыпи — оранжевые вспышки.

Гоголев всмотрелся. Да, действительно. Причем, с каждой минутой все чаще и чаще.

— Слезай-ка, комиссар, пока не поздно! — крикнул он.

Но Пынченко на танке уже не было.

Снова — вперед! Увидел Гоголев, как справа вражеский пулемет кинжальным огнем бьет по нашим автоматчикам. "Пехоте во что бы то ни стало надо помочь",— подумал он и скомандовал:

— Осколочным!

После двух пушечных выстрелов пулемет замолчал. Теперь огонь перенесли на батарею. Замолчала и она. Механик-водитель двинул танк на траншею, где также были обнаружены пулеметы. Хорошо проутюжил их гусеницами.

Впереди — огненно-дымные всплески разрывов. Механик-водитель словно чувствовал, что следующий снаряд может угодить в их танк. Он круто отвернул в сторону и сделал короткую остановку. Грянул выстрел из пушки. Затем снова увернулся от удара.

Танкисты заметили, как метрах в четырехстах от них делали перебежки вражеские артиллеристы. Присмотрелись и поняли: три их орудия разбиты, и солдаты теперь прибиваются к четвертому. Вот уже откатили его немного назад, копошатся за щитом. Сейчас откроет огонь... И тут, словно вихрь, налетела на них тридцатьчетверка Магомеда Гаджиева. Подмяла пушку под себя, раздавила... И замерла на месте. Немецкие автоматчики, ошеломленные внезапным появлением советского, танка, бросились врассыпную. Ведя огонь на ходу, за ними кинулись бойцы командира стрелковой роты старшего лейтенанта Недайводина. Когда ротный достиг остановившегося танка, башенный люк машины медленно откинулся, и из него показалась голова Гаджиева. Он крепко зажимал рукой левый глаз. Все лицо лейтенанта было залито кровью.

— Быстрей вылезай из танка! — крикнул ему Недайводин. — Я перевяжу тебя.

Гаджиев повиновался. За ним выбрался наверх башенный стрелок. Оба спрыгнули на землю. Ротный быстро перевязал раненого и, отведя чуть в сторону башенного стрелка, шепнул ему:

— У твоего командира выбит глаз. Принимай командование экипажем. И не задерживайся, вперед!

Оказавшийся рядом автоматчик ефрейтор Бобров по распоряжению командира роты, взяв под руку лейтенанта, повел его в ближайшее укрытие. Однако Гаджиев, словно почуяв какой-то подвох, резко вырвал руку и закричал:

— Уж не думаете ли вы, что я отвоевался? Глаз — это пустяк, Я же вижу! — И побежал к танку.

Но его перехватил Недайводин.

— Нельзя тебе, танкист! Срочно отправляйся в медсанбат.

Гаджиев просяще глянул на командира роты.

— Да пойми же, я — командир и парторг роты. Мой экипаж ждет меня. Ну что ты боишься за меня! Подумаешь — глаз зашибли. Ничего, проморгаюсь!

И он бросился к своему танку, который уже медленно сползал с подмятой под собой немецкой пушки. Все онемели от неожиданности. Недайводин и подоспевшая к этому времени военфельдшер Валентина Сергеева побежали за ним, но удержать его не удалось. В эту минуту воздух огласился ревом вражеских самолетов. Все вокруг моментально покрылось разрывами бомб. Недайводин кинулся в глубокую воронку. В другой, еще дымящейся, оказалась Сергеева.

Магомед Гаджиев на ходу стал подниматься на борт своей машины, но взрывная волна от упавшей рядом бомбы отбросила его в сторону, и лейтенант исчез в черно-бурых облаках дыма и пыли. Вокруг танка разорвалось еще несколько бомб...

Секретарь партбюро Илларион Феоктистов и военфельдшер Сергеева на рассвете поехали навестить, Гоголева. Бригадный медпункт располагался в одной из дальних балок. Без труда отыскали его.

Несмотря на столь раннее утро, весь медперсонал был на ногах. Врач Александр Иванович Степанов, прислонившись к колесу санитарной машины и бессильно опустив между коленей руки, сидел на носилках, Голова его кл9нилась на грудь. Да и не мудрено: постоянно за атакующими танками. Вместе со своими медиками отыскивали раненых, тут же оказывали им первую помощь и направляли в медико-санитарный взвод, а многих — на левый берег Волги, в тыловые госпитали.

Рядом стояли некоторые из его помощников.

— Товарищ военврач второго ранга, говорят, вы убили гитлеровского офицера,— обратился к нему военфельдшер Волков; обратился вовсе не для того, чтобы услышать рассказ, а чтобы как-то взбодрить Александра Ивановича, отвлечь, помочь не поддаться усталости. Выщли-то на минутку, вдохнуть свежего воздуха, а там - опять за работу. Раненые ждут...

— Ничего особенного,— нехотя ответил военврач.

— А все-таки,— присоединилась к просьбе санинструктор Зина Мошкина.

Степанов приподнял голову, сел удобнее.

— Это было между разъездом и высотой. Там наши фашистов положили немало. Да и мы не без потерь были... Вижу: рядком три трупа вражеских лежат, среди них — офицер. Мы в это время с Валей Сергеевой перевязывали наших автоматчиков. А все остальные ушли вперед. Вдруг выстрел. Валя крикнула: "Немцы"

Я, не разобравшись откуда выстрел, растянулся на земле. И тут же — еще выстрел. "Это уже,— думаю,— по Вале". Потом она крикнула: "Меня убили!" Я успел заметить: стреляли как раз оттуда, где побитые валялись. Стало быть, один из трупов стреляет? Ну и стал палить по ним, по дохлым. После этого стрельба оттуда прекратилась. Кто из них стрелял, выяснить некогда было, да и ни к чему. Так что насчет офицера—это разговоры одни.

— И никакие не разговоры, товарищ военврач,— послышался голос Сергеевой.— Стрелял ихний офицер. Я заметила, как он выстрелил из длинного пистолета и голову быстро закинул назад, вроде не живой.

Степанов удивленно вскинул глаза.

— Легка на помине,— улыбнулся он.— Ну, коль скоро явилась, то сама и расскажи, почему крикнула: "Меня убили!"

— А вы не смейтесь. Пуля просвистела так близко что я подумала: все, прошила мою голову. —И Валя сама засмеялась. Рядом улыбался Феоктистов.

— Привезли раненых? — спросил их Степанов.

— Нет, Александр Иванович, мы пришли навестить нашего командира роты Гоголева,— ответил Илларион.— А заодно уточнить, нельзя ли его за Волгу не отправлять.

— Елена Семеновна, что с Гоголевым?— спросил военврач у командира медсанвзвода Байдиной.

— Товарищ военврач второго ранга... — начала было говорить та, но запнулась, отвела глаза в сторону.

Степанов заметил замешательство Байдиной, повторил вопрос уже строже:

Так что же с Гоголевым?

— Я сразу же хотела доложить, да боялась. В общем, Гоголева у нас нет. Он куда-то исчез.

— Это уже смахивает на мистику,— рассердился военврач.— Может, отправили в госпиталь?

— Хотели, но он категорически отказался. А теперь вот исчез...— виновато повторила Байдйна.

— Я, кажется, догадываюсь, где он может быть,— сказал вдруг Феоктистов.— Только, конечно, не в госпитале. Валя, поехали назад! А вы, товарищи, не волнуйтесь. Сейчас найдем беглеца.

...Старший лейтенант Гоголев пролежал после перевязки часа три и ночью, будучи в результате контузии в крайне возбужденном, если не сказать в невменяемом, состоянии, тайно покинул палатку Медсанвзвода и пошел туда, где оставил свою машину. С гребня высоты, у которой автоматчик Павел Маркин со своими друзьями пленил вражеских офицеров и солдат, Гоголев долго глядел на море огня, бушевавшего далеко впереди. Там Сталинград. Самого города отсюда он не мог видеть. Глазами не мог видеть... Но мыслями своими, душой и сердцем — о, зрение у них острое! — видел старший лейтенант, как дома и улицы города словно плавились в том страшном огне, как на фоне озаренного багровыми сполохами неба чёрнели железные скелеты зданий, бесформенные груды разваленных стен, как, несмотря на весь этот ад, кипела там героическая жизнь защитников города. Над ним беспрерывно взлетали наши и вражеские разноцветные ракеты. Ночная темень, разорванная светом пожарищ, прошивалась пулеметными очередями. Бешено струились трассирующие пули, врезались в черноту ночи лучи прожекторов, раздавался неумолчный грохот снарядов и мин. Там сутками не прерывались кровопролитные бои.

Петр Гоголев, еле держась на ногах, продолжал путь. Теперь он вел его к подножию высоты 134,2. Там он оставил свою машину. Там он должен ее найти.

И спустя еще полчаса нашел. Танк стоял, накренившись на какой-то неровности, строго уставившись стволом орудия в сторону противника. Он словно и без экипажа продолжал вести бой...

Командир роты обошел машину кругом. Его тридцатьчетверка была без левого ленивца, обгоревшие борта изгрызены снарядами. Старший лейтенант попытался взобраться на нее, но не получилось. Голова у него разламывалась от боли и кружилась. Не устояв на ногах, Гоголев опустился на землю в трех метрах от своего танка. На несколько минут впал в забытье. Вывел его из этого состояния странный голос. Насторожился, приподнявшись на локтях. Нет, показалось, наверное. Только отдаленный гул доносился со стороны Сталинграда. Голова все более прояснялась. Он уже стал понимать бессмысленность своего поступка. Да, он командовать еще может, но ведь бой кончился... Бои только там, в Сталинграде. Не кончаются ни днем, ни ночью... Опять мысленным взором увидел дымящиеся развалины, слепые, без окон, обезображенные здания.

Подумалось почему-то: "А ведь среди этих зданий — немало школ. Ничего, построим новые, еще лучше прежних. Буду опять учить детей".

Боеспособных танков осталось совсем мало. Однако в последующих боях они продолжали поддерживать атаки наших стрелковых подразделений. Когда вышли из строя и последние, бригада прекратила боевые действия и передислоцировалась в район деревни Стефанидовка, где 16 октября получила новые боевые машины и несколько еще не обстрелянных экипажей. Пополнился личным составом и мотострелковый батальон бригады.

Прибыл новый командир 152-го танкового батальона капитан Сергей Кузьмич Гладченко. Секретаря партбюро Феоктистова назначили комиссаром батальона.

Среднего роста, стройный, в ладно подогнанном обмундировании, черноволосый, с бравыми гусарскими усами и большой трубкой во рту комбат сразу же пришелся по душе всем. На фронте он не был новичком. Три месяца воевал под Сталинградом э составе 45-й танковой бригады, а это не так уж мало. Перевязанная левая рука свидетельствовала о его ранении. На первом же построении капитан Гладченко предупредил танкистов:

— Буду требовать соблюдения самой наистрожайшей дисциплины. А к вам, новичкам, особое мое слово. Накрепко запомните в лицо всех, кто стоит здесь в строю. Знать всех не только по фамилиям, но и как звать и как по батюшке величать. Но и этого мало. Требую, чтобы в любой момент боя вы могли узнавать друг друга по голосу. Потом убедитесь, насколько это важно. Ну, а меня будете узнавать по усам и трубке.— Комбат, улыбаясь, мундштуком трубки погладил усы.

Бойцы с каждым днем убеждались, что капитан Гладченко — прирожденный танкист и одаренный командир. Правда, очень строгий, бескомпромиссно требовательный, но справедливый и внимательный ко всем. Не оставлял без воздействия ни одного маломальского проступка подчиненного и в то же время не скупился на похвалу, на доброе слово за инициативу и добросовестную службу, храбрость в бою.

...Через несколько дней после получения боевой техники танковый батальон вытянулся в колонну для марша. Командир ремонтного взвода воентехник Шилов ждал выхода последней машины, чтобы пристроиться в хвост — так сказать, технически замкнуть колонну. Но машина почему-то не двигалась.

— Почему стоим? Чей танк? — услышал он строгий голос Гладченко.

— Не заводится двигатель! — доложил механик-водитель.

— Сейчас проверим, товарищ капитан,— подбежал к машине Шилов. Мигом распорядился: — Старшина Фомичев! На машину — и страви воздух из системы питания.

Командир ремонтного отделения ловко вскочил на танк.

— Товарищ лейтенант, башню на борт! — крикнул он внутрь машины.— Механик, качай воздух!

Едва башня освободила надмоторный люк, Фомичев сразу же открыл крышку и стравил воздух из насоса высокого давления.

— Заводи! — скомандовал он механику-водителю.

Двигатель заработал.

—На устранение неисправности затрачено три минуты. Это весьма похвально,— сказал комбат и засунул в карман гимнастерки танковые часы. Он пожал руку старшине Фомичеву.— Благодарю и вас,— добавил, обращаясь к Шилову.

Марш прошел без остановок. Все машины сосредоточились недалеко от берега Дона, в лесу, в двух километрах от Зимовской. Лишь один Т-34 с полкилометра не дотянул.

— Иванов, что с машиной? — спросил Шилов у механика-водителя.

— Барахлит левый бортовой. Берешь рычаг на себя, а его рывками тянет обратно. Не удержишь…

— Дальше можешь не рассказывать. Разрушился выжимной подшипник бортового фрикциона. Потому что смазки нет, понятно?

— Понятно,— виновато ответил молодой, из пополнения, механик-водитель.

Помпотех батальона Бондаренко, который стоял тут же и все слышал, тяжело выдавил:

— За такие делишки военный трибунал полагается.

— Кого это собираетесь под трибунал? — поинтересовался подошедший помпотех бригады Кисленко.

Бондаренко доложил о случившемся и констатировал— как аксиому высказал:

— Все это произошло из-за халатности экипажа!

— Сомнений в этом нет,— спокойно проговорил Кисленко.— Но есть вопрос: кто должен контролировать работу ваших экипажей по подготовке техники, если не помпотех роты Каток и не вы, товарищ Бондаренко? Так что налицо и ваше упущение. Злостью, товарищ Бондаренко, беде не поможешь. Ты ее для фашистов побереги.

Пока шел этот разговор, Шилов велел бригадиру ремонтников Сущенко снять коробку и заменить выжимной подшипник левого бортового.

— А соберешь — меня позови. Проверю.

— Скоро наступит рассвет. Пойдемте в подразделения, проверим техническое состояние машин, — сказал майор Кисленко. — Потребуется — поможем экипажам в работе.

По указанию командира корпуса генерала А. Г. Кравченко подполковника Агафонова срочно отправили в госпиталь, в Москву. Его сопровождал старшина Забара. Командование бригадой принял старший батальонный комиссар Прованов, а вместо него комиссаром бригады назначили батальонного комиссара Полукарова.

...На следующее утро, только танкисты позавтракали, вновь налетели самолеты противника — теперь в основном на расположение 152-го батальона. Когда после очередной бомбежки рассеялись дым и пыль, около батальонного штабного блиндажа остановилась легковая машина "эмка" и из нее вышли комбриг Прованов, комиссар Полукаров и помпохоз Зубец.

Вместе с батальонным начальством они осмотрели расположение танкистов. Выяснилось, что от прямого попадания бомбы сгорела одна семидесятка, в другом месте разнесен склад вещевого имущества, поврежден продсклад. Хорошо, что НЗ — неприкосновенный запас — хранится отдельно. Лежит перевернутая кухня. Но не повреждена.

— Кстати, — недовольно заметил Прованов, — ваша кухня — отличный ориентир для вражеской авиации. Дым-то надо прятать.

— А как? — спросил кто-то из батальонных хозяйственников.

— Пора бы набраться опыта,— проворчал помпохоз бригады Зубец.— Чаще меняйте время топки и место приготовления пищи. Над трубами натяните брезент. Дрова заготавливайте посуше или подсушивайте, чтобы не давали много дыма.

Сконфуженный хозяйственник молча, вроде бы даже недовольно, выслушал, однако подсказку учел, навел порядок и на других точках. Блиндажи стали отапливать с наступлением темноты, чтобы дым до рассвета рассеялся. Для кухонь вырыли несколько укрытий. Днем всякое хождение запрещалось. Срочные вызовы, получение пищи — только по ходам сообщения.

Холодную степь тронул утренний рассвет. Ровно в восемь раздался залп сотен гвардейских минометов — "катюш". Он явился сигналом для начала нашего артиллерийского наступления.

Неблагоприятная погода задерживала появление авиации, однако это не сказалось на выполнении задачи. Прозвучала протяжная команда:

— По маши-и-и-на-а-ам!

Заработали танковые двигатели. За огневым валом, под неумолчный грохот разрывов снарядов танковые батальоны старшего лейтенанта Федянина и капитана Гладченко с десантом пехотинцев старшего лейтенанта Лосева и во взаимодействии с подразделениями 293-й стрелковой дивизии устремились в направлении к поселку Калач, на хутор Советский, навстречу войскам левого крыла Сталинградского фронта.

Ни ответный огонь вражеской артиллерии, ни начавшийся снегопад с пургой не могли остановить стремительного продвижения советских танкистов. Вот головной танк лейтенанта Павла Белова почти вплотную приблизился к обрыву длинной зигзагообразной балки. На несколько минут — остановка. Танкисты открыли огонь с места. На снег с тремя бойцами спрыгнул командир отделения саперов сержант Иван Брыкин. В руках у них были тяжелые пакеты взрывчатки. А через несколько минут могучий взрыв поднял на воздух черные комья земли. Образовался достаточно широкий съезд. Машина Белова без труда скатилась по нему вниз. За ней последовали и другие танки. Тотчас же, несколько правее, подготовили второй такой же спуск. По нему пошли танк Лебедева и еще несколько машин.

Танкисты понимали, насколько дорога для них каждая минута. Быстрее вперед, не дать врагу опомниться, ошеломить его!

Появление в своем тылу советских танков, действительно, привело противника в замешательство. Старший политрук Целищев, который ехал в одной из машин первой танковой роты, тут же радировал комбригу:

— Противник бежит!

— Не торопитесь с выводами,— охладил его Прованов.— Это бегут румыны, которые не хотят воевать с нами! — ответил комбриг.— За ними — враг посерьезнее.

В самом деле, во втором эшелоне оборонялись гитлеровцы, и они держали под контролем свою союзническую армию. Поскольку румыны бежали, бросая оружие, фашисты стали их расстреливать, и те оказались между двух огней. Когда наступающие подавили первый заслон гитлеровцев, румынские подразделения начали сдаваться...

Первый жестокий бой, как и ожидалось, разгорелся за село Скворин. Его завязала головная походная застава. Один вражеский танк уже горел, через минуту заполыхал и другой. Несколько наших машин, лавируя среди свежих воронок, с двух сторон приближались к селу. Гитлеровцы торопливо разворачивали свои танки. Старший политрук Целищев, лейтенанты Хромыко, Бурцев, Гиль и Поляков бросились на восточную окраину, а Кукуев, Старшее, Меланчиков и Василец—на западную. Они мгновенно открыли огонь по разворачивающимся вражеским танкам.

Минут через пятнадцать—двадцать на поле боя остались четырнадцать горевших и разбитых немецких машин. Получили повреждения и три наших тридцатьчетверки. Ими сразу же занялись воентехники Каток и Шилов.

А бой катился дальше.. Уже впереди показался населенный пункт Громки. Оттуда незамедлительно блеснули вспышки выстрелов вражеских орудий.

— Жариков! Влево, по лощине! — приказал старший лейтенант Лебедев своему механику-водителю.

Устремились по лощине и еще два танка, но объехать деревню не могли: мешал овраг. Танкисты повернули в сторону деревни. Там поднялся переполох, однако артиллерия противника медлила недолго, скоро открыла огонь по низкой и пологой высоте, на которую стали взбираться танки капитана Клименко.

— Доложите обстановку! — послышался в наушниках Лебедева голос капитана Гладченко.

— Давлю орудия и расстреливаю чиновную публику,— ответил начальник штаба и услышал, как вокруг его танка стали рваться гранаты.

Расставленные между домами вражеские орудия продолжали бить по дороге, пересекающей пологую высоту, и Гоголев повернул часть танков влево, а часть — вправо. Лейтенант Айтуганов ворвался на западную окраину Громки. По деревне в панике бегали с какими-то черными папками и чемоданами гитлеровцы.

— Доложите толком, что у вас там за возня с какой-то публикой. Уничтожайте орудия! — сердился комбат Гладченко.

— Расстреливаем штабников, огонь по деревне прошу прекратить, справимся сами! — ответил Лебедев.

Позже стало известно, что танкисты в Громках раздавили десять орудий, около сорока повозок с грузами и разгромили штабы двух румынских полков.

На западной окраине стоял подбитый танк лейтенанта Малига Айтуганова. Его машина оказалась против трех орудий. Одно он успел уничтожить, а оставшиеся несколькими выстрелами подожгли танк. Лейтенант не успел покинуть машину и геройски погиб...

Когда освободили Громки, сюда приехал командир корпуса Кравченко с начальником штаба Бахметьевым. Он поставил Прованову задачу на дальнейшее наступление, дал проводника из местных жителей. Его посадили на танк командира 149-го танкового батальона Федянина.

Танки шли до самого Манойлина. На одном из участков маршрута дорогу им преградили установленные на стыке двух оврагов вражеские противотанковые орудия. Объехать их мешали овраги?..

Пехотинцы, ехавшие десантом, горохом сыпанули с танков. Командир стрелкового батальона Лосев подозвал к себе старшину Бельдинского.

— Видишь — впереди врытые в курганы орудия?— показал он рукой.— Надо...

— Я вас понял! — Не дав договорить комбату, старшина со своим взводом побежал влево и мгновенно исчез в овраге.

Удачно продвинувшись по его дну, бойцы вышли почти вплотную к одной из орудийных позиций и автоматно-пулеметным огнем расстреляли расчеты. Короткой и столь же успешной была схватка с другими артиллеристами. Ошеломленные неожиданной и дерзкой вылазкой красноармейцев, гитлеровцы — те, что остались живы,— разбежались.

В эти дни каждый участник Сталинградской битвы жил в какой-то яростной, неуемной спешке. Скорее, скорее вперед! Помня горестные дни отступления, каждому бойцу не терпелось воздать ненавистному врагу должное.

Гитлеровцы сопротивлялись яростно. За каждый населенный пункт они держались с отчаянием обреченных. Вся степь, насколько хватал глаз, чернела от воронок, дышала порохом и жженым железом. Жаркими кострами горели хутора, деревни, поселки...

...Отступающую колонну вражеских автомашин в Евстратовском уничтожили экипажи лейтенантов Васильца и Меланчикова. Все получилось довольно просто: механик-водитель Макарчук загородил дорогу, а Гадалов, механик-водитель второй машины, таранил поочередно каждый автомобиль. Радисты-пулеметчики обоих экипажей поливали свинцом разбегавшихся гитлеровцев.

Наступление продолжалось. Танкисты с автоматчиками на бортах машин подходили к Манойлину. Стрелковые подразделения несколько отстали. Вынырнув откуда-то со стороны противника, к танку Лебедева подошел Т-70 лейтенанта Белянского. На борту стояли начальник разведки с несколькими разведчиками.

— Имейте в виду, в Манойлине много танков и артиллерии противника,— предупредил он начальника штаба батальона и поехал искать командира бригады.

А в это время Проханов радировал комбатам:

— Манойлин атаковать с ходу, развернувшись в линию. Федянину прикрыть левый фланг и выйти на Липо-Луговской. Гладченко — на восточные скаты высоты сто семьдесят четыре, ноль.

Комбриг решил наносить удары по флангам. Но на этот раз гитлеровцы постарались надежно прикрыть их.

До Манойлина оставалось не более километра, когда противник открыл мощный огонь из пушек и танков. Вздрогнула и замерла на месте машина старшего политрука Целищева. По лбу политотдельца потекла кровь.

— Михайлин! Что случилось? — не отрываясь от прицела, как всегда спокойно, спросил он.

Успели сделать один ответный выстрел, но тут последовал еще удар по танку, и башня моментально наполнилась едким дымом. Экипаж начал покидать машину.

— Где Михайлин? — крикнул Целищев.

— Андрей ранен,— ответил радист-пулеметчик.— Думал, он — за нами, но, видать, не смог.

Вместе с командиром башни они вновь бросились к машине. Но помочь Михайлину уже не могли. Осколочный снаряд крупного калибра отбросил в сторону крышку лобового люка танка, и оторванный шарнир угодил в голову механику-водителю. Облитый кровью, он застыл на своем сиденье...

Когда атакующие начали обходить населенный пункт, вражеские танки устремились на его окраины, чтобы как-то задержать советские машины. А в это время подразделения Лебедева и Клименко ворвались в самый центр деревни.

Напряженный бой продолжался около двух часов. Его итог — пятнадцать сгоревших и подбитых неприятельских танков и не менее десятка покореженных артиллерийских орудий. Были выведены из строя и пять наших танков.

Когда бой затих, на окраине деревни вдруг ожил вражеский танк.

— Откуда он взялся? —насторожённо спросил комбат Лосев.— Ведь все были подбиты.

— А этот тоже подбит,— доложил оказавшийся рядом комсорг батальона Виталий Федоров. — Экипаж исправлял сорванную гусеницу, и мы чесанули по нему из автоматов. Вот они и спряталисьв танке.

— Понятно. Ну-ка, старшина, призови их к порядку,— приказал командир батальона Бельдинскому, — а мы поехали. Потом догонишь

Ночь, сплошная темень, ориентироваться очень трудно. На карте значится населенный пункт, к которому надо подойти, а на самом деле его уже нет, осталось одно пепелище.

— Приостановить движение! — приказал заместитель командира батальона Гоголев.

Вышел из танка, позвал к себе командиров взводов.

— Данными о противнике мы не располагаем. Двигаться дальше в условиях такой темноты вряд ли разумно. Действуем так: Лебедев и Клименко идут в разведку к Липо-Луговской, остальные разворачиваются в боевой порядок в готовности к открытию огня.

Отдав такое распоряжение, капитан, на всякий случай держа пистолет в руке, прошел вперед метров тридцать, чтобы осмотреть местность вблизи остановившихся танков. Вдруг заметил: на изрытом снарядами "пятачке" вроде чернеют люди. Приблизился — так и есть. "Дрыхнут наши солдатушки!" — с негодованием подумал он и решительно шагнул вперед.

— Кто вам позволил устраивать здесь спячку? — зашумел он.

Тут же, откуда-то слева, из темноты вынырнул комиссар мотострелкового батальона Пынченко.

— Андрей Федорович, это твои смельчаки? — насмешливо спросил он его.

"Смельчаки" один за другим стали быстро вскакивать с земли. На груди у всех висели автоматы. И все, как один, подняли вверх руки.

— Вы еще позволяете себе шутить! Нашли время и место! — негодовал Гоголев.

— Петро, а ведь это не мои люди,— сказал Пынченко. Поднявшиеся с земли стояли молча, неподвижно и рук не опускали.

— Ба-а-а! Да это же фашисты!.. — воскликнул Гоголев и умолк, будто его сильно схватили за горло. На спине выступил холодный пот. Однако рука крепко держала пистолет. "Я же гитлеровских солдат узнавал издалека, в том числе и ночью, а тут под собственным носом принял за своих,— мысленно ругал себя капитан. — Прямо-таки бес попутал. Что же делать? Их ведь десятка два, не меньше, а мы вдвоем..." И вдруг во всю мощь закричал:

— Хенде хо-о-ох!

И тут же понял, как нелепо прозвучала эта его команда: они ведь и без того "хенде-хох" сделали.

Но тут со стороны стоявших вражеских солдат почти одновременно раздались два выстрела. Пуля просвистела у самого уха Гоголева. Среди стоящих с поднятыми руками кто-то со стоном повалился на землю.

— Товарищ комиссар, с кем это вы тут воюете?

Это подбежал к Пынченко командир роты Недайводин.

— Капитан Гоголев воюет, не я,— ответил комиссар.— Чуть не спровадили на тот свет нашего танкиста.

Оказалось, впереди наших танков располагалась артиллерийская батарея противника. Ее обслуживали в основном румыны, которые под покровом ночи покинули свои позиции и до последней минуты ждали удобного момента, чтобы сдаться нашим в плен. Было их шестнадцать. За ними увязались два немца. У одного из них, видать, не выдержали нервишки, и он попытался застрелить советского командира, но тут же сам был убит румынским солдатом.

— Недайводин! — приказал комиссар Пынченко.— Поднять роту и прочесать все окопы, траншеи, блиндажи!

Акция по прочесыванию принесла неожиданные результаты. Наши автоматчики стали поднимать из окопов по 10—15 румынских и немецких солдат. За каких-нибудь полчаса около танка Гоголева уже толпились около сотни пленных.

Все это не осталось тайной для противника, находившегося в населенном пункте. Оттуда по нашим танкам был открыт сильный, но, к счастью, не прицельный огонь. Более того, враг обнаружил свои танки и артиллерийские орудия вспышками.

Подъехали комбат Гладченко и комиссар Феоктистов. О сложившейся обстановке доложили комбригу. Тот сказал:

— До утра противник пристреляется. Можем понести большие потери. Поэтому населенный пункт атаковать с флангов и немедленно!

Ориентируясь на вспышки вражеских орудий, наши Т-34 вышли на них с флангов и начали утюжить огневые позиции. Танки обороняющихся не могли оказать им существенного сопротивления. Большинство из них в темноте были подбиты снарядами, а несколько машин подорвали гранатами десантники Недайводина. Потеряв одиннадцать танков, почти столько же орудий, побросав автомашины, зенитную батарею, гитлеровцы спешно оставили Липо-Луговскую. Многие из них сдались в плен[4].

В бригаду Прованова приехал генерал Андрей Григорьевич Кравченко. Командир корпуса прежде всего поинтересовался положением в Платонове.

Комбриг сообщил, что он получил короткий доклад о вступлении танков в бой, но потомсвязь прервалась.

— Надо послать им на помощь танковый взвод,— посоветовал командир корпуса.

— Уже сделали. Гладченко послал своего заместителя Гоголева с тремя танками.

— Следите за Платоновом,— предупредил Кравченко.— Не допустите задержки.

Затем он, поднявшись на танк, выступил перед танкистами бригады с короткой речью. Генерал поздравил воинов с одержанной большой победой на сталинградской земле и выразил уверенность, что в дальнейшем эта победа будет ими приумножена новыми, еще более блистательными ратными свершениями.

С боями продвинулись около четырех километров. Кольцо окружения сужалось ежечасно, и, естественно, сопротивление противника нарастало.

На следующий день, перед возобновлением боевых действий, провели небольшую артподготовку. Затем вперед устремился танковый батальон Федянина. Его танки безостановочно продвинулись около километра, а на левом фланге — еще больше. Однако нашей пехоты нет. Гитлеровцы стали забрасывать семидесятки гранатами. Танкисты старались пулеметным огнем воспрепятствовать им, в этом, но отвлекаться на долгое время нельзя, надо было следить за противотанковыми орудиями противника. А ведь всего лишь немного часов назад на командном пункте командира 293-й стрелковой дивизии, с которой взаимодействовали танкисты, до мельчайших подробностей согласовали все вопросы. И вот — неувязка...

Федянин связался с командиром бригады, доложил обстановку и попросил посодействовать насчет поддержки со стороны стрелковых подразделений.

Не прошло и получаса, как пошла наша пехота. Оказывается, ее задержал массированный огонь из стрелкового оружия, которым встретил противник атакующих. Понадобилось время, чтобы подавить его наиболее опасные огневые точки. Тронулись вперед и танкисты. Особую сноровку и боевое мастерство проявили танкисты роты лейтенанта Виталия Дианова. Их тридцатьчетверки буквально сметали на своем пути все, что противопоставил враг наступательному порыву советских бойцов.

Неожиданно командир батальона заметил, как метрах в пятистах впереди над сугробами молнией блеснула вспышка. Тут же над башней прошелестел снаряд. "В сугробах прячутся", — определил Федянин.

Действительно, вражеские артиллеристы, чтобы не утруждать себя долблением мерзлой земли, упрятали свои орудия в снег, образовав из него небольшие холмы, сливавшиеся с местностью, и обнаружить их было очень трудно.

Комбат выстрелил осколочным снарядом. Когда сугроб развалился, обнажилась пушка. Федянин вогнал в ствол очередной снаряд. Но в этот момент по семидесятое ударило другое вражеское орудие. Механик-водитель простонал... Свалился вниз старший лейтенант. Он пытался подняться, чтобы помочь механику-водителю, но не смог: оказалась перебитой правая нога. Вскоре сюда подъехал на танке лейтенант Сидоренко. Прибежали Побережец и Дианов. Комбата и других членов экипажа, получивших ранение, увезли в медпункт. Здесь Федянин стал умолять бригадного врача Степанова:

— Товарищ военврач, оставьте в медсанвзводе бригады. Не отправляйте в госпиталь.

Как и многим другим раненым, ему очень не хотелось покидать своих боевых друзей. Ведь тут он начал командовать батальоном. Здесь, в этой бригаде, награжден орденом Красного Знамени, принят в члены ВКП(б).

— С таким ранением, Сергей Аркадьевич, даже в госпитале пролежишь не менее полугода, — без всякой врачебной "дипломатии" отрезал Степанов.

Доктор был прав. Забегая вперед, :можно сказать, что лишь в мае 1943 года капитан Федянин (к тому времени он был повышен в звании) посчитал, с его точки зрения, реальным попроситься у госпитального начальства на фронт. На эту его просьбу ему с необидной иронией ответили, что отпустят на фронт тотчас же, как будет сконструирован танк специально для танкиста, умеющего ходить по земле только с тростью. И все-таки Сергей Аркадьевич своего добился. Он сражался с фашистами до победного дня.

В ходе этого же боя был контужен капитан Гладченко. Фугасный снаряд крупного калибра угодил под погон башни его танка, и башня сползла набок. По счастливой случайности, Сергей Кузьмич в это время находился около своей машины. Ударной волной его отбросило на несколько метров, и комбат попал в лазарет бригады.

Оставшиеся машины батальона в бой повел капитан Гоголев.

После излечения Петр Порфирьевич Гоголев в свою танковую бригаду не возвратился. Дальнейшая судьба этого отважного танкиста сложилась следующим образом.

Он три месяца лечился в пензенском госпитале. Выписался с протезной обувью. Медицинская комиссия решила списать его "вчистую" по состоянию здоровья. Однако Гоголев и слышать об этом не желал. Предлагали преподавательскую работу в училище — не согласился.

— Пока не победим, я должен быть на фронте,— твердо стоял на своем.

И танкист добился почти невозможного. Командуя батальоном, он участвовал еще в десятках танковых атак. Войну закончил под Берлином, в должности заместителя командира танкового полка. За боевые подвиги был награжден орденами Красного Знамени, Александра Невского, Богдана Хмельницкого 3-й степени, Отечественной войны 1-й и 2-й степени, Красной Звезды, многими медалями.

Здоровье Петра Порфирьевича восстановилось. После Победы была возможность поступить в военную академию, но танкиста Гоголева влекла, настоятельно звала довоенная специальность учителя. После увольнений из рядов Советской Армии 40 лет был на педагогической работе, из них 33 года трудился директором средней школы в городе Киеве. Теперь он на заслуженном отдыхе. Ведет большую военно-патриотическую работу среди молодежи, учит ее любить жизнь и быть готовой защищать ее мужественно и беззаветно.

Бои. Переформирования, а значит, кроме всего прочего, попутно с главным, и короткий отдых. И снова бои...

В последний день сорок второго года 69-я танковая бригада, в течение десяти дней пополнившись личным составом и боевой техникой, вновь двинулась на фронт. А через несколько суток воинский эшелон остановился на станции Графская, недалеко от Воронежа.

Кругом лес и дачного типа дома. Не успели открыть двери вагонов, как послышались приветливые голоса:

— Ребята, кто хочет горячего чая? Кипяточек, прямо с огня!

Вдоль поезда шли укутанные шалями, теплыми платками женщины с ребятишками, несли чайники, чугуны и кастрюли с горячей картошкой.

Бойцы высыпали на платформы. Шутки, смех, где-то залихватски взорвалась гармоника...

Но это была не очередная остановка, а конечная, о чем вскоре возвестила команда:

— Разгружай технику!

Значит, прибыли на место и отсюда начнется выполнение той задачи, о которой знали не многие командиры, но слухи о которой не минули ни одного рядового бойца. 4-й Сталинградский танковый корпус, в который входила бригада, вместе с частями 40-й армии должен был обходным маневром нанести удар по противнику с юга, из района Репьевки, на север, в направлении поселков Ново- и Старо-Меловое, станции Горшечная и в Касторном соединиться с войсками Брянского фронта, окружив, таким образом, большую группировку гитлеровских войск под Воронежем.

После разгрузки комбриг полковник Овчаренко выслушал доклады командиров подразделений о готовности к маршу.

— Выступаем вечером, как только стемнеет,— сказал он.

...Уничтожая в коротких стычках отступающие подразделения противника, танковая колонна без существенных задержек продвигалась вперед. Марш проходил в тяжелых условиях: стоял сильный мороз, повсюду — глубокие снежные заносы. На открытых участках задувала метель.

Ехать в такую погоду с закрытыми люками была нельзя, поэтому, несмотря на подшлемники, некоторые механики-водители обморозили лица. Особенно тяжко пришлось танкистам из пополнения, впервые оказавшимся в таких условиях. Они быстрее, нежели другие, уставали, труднее переносили холод и недосыпание.

Вот и районный центр Репьевка. Его только что освободили. Валяются трупы вражеских солдат, догорают автомашины, дома. Повсюду разбросаны оружие, боеприпасы, стоят брошенные автотягачи, сани с военным имуществом.

— Видать, господа фашисты крепко драпанули, — смахнув с усов намерзшие сосульки, сказал комбат Гладченко. После контузии он оправился и вновь возглавлял свой батальон. — Пулеметы и автоматы — на борта,— распорядился он.— Пригодятся.

До Репьевки тылы бригады шли за танками. Когда началось бездорожье, бочки с горючим погрузили на крестьянские сани, а также на несколько больших "плотов", сколоченных из бревен, и прицепили их к танкам. Правда, несколько саней не выдержали длительного и трудного марша и начали ломаться. Бочки пришлось с них снять и погрузить на танки.

Лейтенанта Красноцветова вызвал на связь командир бригады и потребовал доложить обстановку. Выслушав, спросил:

— Можем обойти Ново-Меловое и выйти к Старому?

— Вполне, товарищ полковник. Два орудия, которые преграждали путь, мы уничтожили.

— Потери есть?

— Так точно, погиб лейтенант Прима и с ним два автоматчика...

Комбриг помолчал, и лейтенанту Красноцветову показалось, что он вздохнул.

— Где Парамонов? — спросил Овчаренко.

— С разведчиками обследует Ново-Меловое.

В бригаду приехал начальник штаба корпуса генерал Д. Д. Бахметьев. Он собрал командиров батальонов и начальников служб на совещание. Комбаты доложили, что все их танки стоят с пустыми баками (захваченное у врага горючее для наших машин не годилось), личный состав — без продовольствия, питается за счет трофейных продуктов. Нехватка горючего объяснялась просто. Стояли двадцатипяти—тридцатиградусные морозы, сутками не прекращавшиеся метели и бураны занесли дороги. В этих условиях танки двигались на пониженных скоростях. Часто приходилось преодолевать заболоченные участки, машины то и дело буксовали. Танкисты круглосуточно подогревали двигатели. Все эта вызвало чрезмерно большой расход топлива. Следовавшие позади цистерны с горючим, а также автомашины с продовольствием и полевые кухни застревали в снегу, отставали.

Генерал сказал, что такие же трудности испытывают и другие части. А задачу выполнять надо. Командования Воронежского и Брянского фронтов предпринимают все меры, чтобы быстрее окружить воронежско-касторненскую группировку противника. Ширина коридора, по которому противник еще может вырваться из сжимаемого кольца, достигает около шестидесяти километров. Надо быстрее ликвидировать этот коридор!

— Скажу по секрету,— добавил Бахметьев, с улыбкой оглядывая танкистов,— что как только Воронежский фронт соединится с Брянским и будет освобождено Касторное, бригада ваша станет гвардейской. Впрочем, это не мои слова, а командира корпуса.

26 января самолеты доставили для танков горючее, и еще до рассвета следующего дня бригада выступила на Касторное. В мыслях каждого танкиста звучал девиз: "За Родину! За гвардейское Знамя!"

Впереди шла разведка. Ее по-прежнему возглавлял лейтенант Красноцветов. При отступлении гитлеровцы успели заминировать дорогу, и два танка наехали на мины.

— Что у тебя происходит? — спросил его подъехавший вскоре комбат Гладченко. Увидев подорвавшиеся машины, не стал ждать ответа, лишь поинтересовался: — Потери есть?

— Нет, ушибами отделались.

— Садись в танк своего командира роты Белова, он в Горшечном ранен. И с Решетником — вперед!

На рассвете разведчики были уже в Быково. Утренний мороз, особенно в танках, пробирал до костей.

— Товарищ лейтенант,— обратился механик-водитель Гадалов к Красноцветову,— не знаю, как вы, а я бы не отказался от завтрака.

— У нас же кроме масла ничего нет.

Лейтенант понимал: хитрит механик-водитель, не

завтрак его интересует, а возможность войти в теплую избу (кое-где дымок вьется), обогреться минуту-другую. Впрочем, и сам бы с удовольствием протянул руки к теплой печке.

Коротко доложил комбату: Быково свободно.

— Стужа нестерпимая,— пожаловался Красноцветов, как будто комбат находился не в трех—четырех километрах от него, а в жарких тропиках.— Разрешите обогреть людей? Десяти минут хватит.

— Разрешаю,— ответил Гладченко.— Но только десять минут. И ни секунды больше.

— Гадалов, — распорядился лейтенант, — останови машину у первого же огонька.

В маленькой избушке у слабо теплившейся печки, тепло одетые, сидели старик со старухой. Увидев вошедших танкистов, они не сдержали слез.

— Радоваться надо,— сказал им лейтенант.— Кончились ваши беды. Скажите, фашисты давно смотались?

— Нет, нет, совсем недавно. Около сотни подвод было...

Старуха хлопотливо достала из печки горшок с горячим молоком, разлила его в кружки, а на стол положила несколько ломтиков хлеба, по виду — из отрубей.

— Угощайтесь, сынки,— пригласила она.— Больше- то и покормить нечем...

— Спасибо, мать, мы сыты,—отказался Красноцветов. Вглядевшись в лицо старика, спросил: — Это оккупанты вас так?

Лицо хозяина дома было в сильных кровоподтеках.

— А кто же, окромя их?

— За что?

— Не хотел отдавать им последнюю козу и овцу. А они их все равно зарезали и на сани...

— Стало быть, вы нас угощаете последним молоком?

— Будет тебе, сынок! Теперича мы жизнь нашу наладим! — взбодрился старик.

— Власов, тащи сюда с борта ящик с маслом,— приказал лейтенант командиру башни.— Мы иродов сейчас догоним, добудем еще.

Власов обернулся мигом.

Задерживаться больше нельзя было. Поблагодарив хозяев за тепло, танкисты заторопились. На дворе уже совсем рассвело.

Километров через десять догнали фашистский обоз. Разведчики расправились с ним без особого труда. Немного в стороне увидели еще одну колонну, которая намеревалась вырваться из окружения, только уже в другом направлении.

— Отвлекаться не будем,— передал лейтенант. Он доложил капитану Гладченко об обозе, который разметал сразу же после Быково, и о другой вражеской колонне, которую только что обнаружил.

— Продолжай двигаться прежним маршрутом, — ответил комбат.

Сам он, вопреки запрету старших начальников, ехал с открытым люком, по пояс высунувшись из башни, весь в черном, с неразлучной трубкой во рту. Его взору во всей полноте открывалась картина обреченности врага, потерявшего надежду на спасение от губительного кольца. Гитлеровские вояки затравленно метались по полям. Многие норовили скрыться, другие, перепуганные и перемерзшие, группами по 30—50 человек, подняв руки вверх, выходили на дорогу.

Уже танки подошли к Муравке. Здесь гитлеровцы открыли огонь из окон домов. Когда в ответ загремели выстрелы наших танковых пушек, они стали сдаваться в плен. Не менее батальона отконвоировали в наш тыл.

А в километре севернее Муравки отходила еще одна колонна. Надо было срочно догнать ее, иначе ускользнет. Гладченко нервничал. Сергеева, его механика-водителя, ранило, управлять танком он не мог, а заменить некем. Остальные наши машины уже прошли вперед. "За рычаги сяду сам, не упускать же колонну",— решил комбат.

— Петр, занимай мое место,— сказал он находившемуся в его танке оперативному уполномоченному старшему лейтенанту Егорову.

Стремясь опередить вражескую колонну, комбат повел свою тридцатьчетверку наперерез и, вклинившись в ее голову, начал крушить гитлеровцев гусеницами, огнем из пушки и пулемета. В колонне было около пятидесяти повозок. Многие солдаты и офицеры, побросав оружие, сочли благоразумным сдаться.

Конвоируя танком, комбат привел в Муравки около ста пятидесяти пленных[9].

На исходе дня танковая разведка достигла северо-западной окраины Касторное. Эта часть города на топокартах значилась как "Касторное Нов.". Остановились во дворе, обнесенном высоким забором.

На крыльце дома Красноцветов увидел пожилую женщину. Поздоровался.

— Здравствуйте, здравствуйте, родненькие! — певуче ответила хозяйка дома. Ее худое и доброе лицо осветилось лучезарной улыбкой. — Сразу признала: нашенские. Господи, наконец-то! — И она приложила край платка к глазам.

Во дворе стояла расписанная маскировочными полосами легковая машина.

— Ясно, немецкая,— сказал Решетняк.

— Тут жил германский интендантский генерал. Это его машина,— подтвердила хозяйка.— Он так быстро смотался, что и машину оставил — уехал с кем-то на другой. Гуся запеченного не слопал.

Вошли в избу. Она большая, светлая, вся в коврах красно-бордового цвета.

— Ого, вон сколько завезли ироды из Германии! — удивились танкисты.— Надолго, видать, хотели обосноваться.

— Какое там из Германии! — возразила женщина.— По рисункам-то и выработке ковры все нашенские, российские.

В доме стоял убийственно вкусный запах. Танкисты и автоматчики, столпившиеся у порога, невольно проглотили слюну. Да и не удивительно. С самого утра во рту маковой росинки не было. Трофейные продукты, правда, есть, но перекусить времени не нашлось. А вот теперь генеральский гусь был бы как раз кстати...

Словно угадав мысли гостей, хозяйка сказала:

— Я вас, ребята, сейчас покормлю.

Она поставила на стол пышущего жаром, аппетитна зарумянившегося гуся. Красноцветов пошел к своей машине, чтобы связаться по рации с командиром батальона.

— Докладывай обстановку,— услышал он в наушниках знакомый голос.

— Частично разгромили и частично пленили колонну, находимся на северо-западной окраине Касторное Нов., на бывшей квартире фашистского генерала, едим жареного гуся! — сообщил разведчик.

— Как противник?

— Здесь не обнаружен. Противник в центре. Высылаю туда дозорную машину. Спешный драп!

— Ждите нас завтра с утра. Должны подвезти горючее,— передал Гладченко. И тут же пригрозил лейтенанту. — А за неуместную шутку с гусем получишь от меня гуся с перцем!..

Примерно часа через два здесь же появились танки какой-то части Брянского фронта. К лейтенанту Красноцветову подошел среднего роста, рыжеусый, в танкошлеме и полушубке командир. Он с каким-то застывшим выражением отчужденности и усталости в глазах посмотрел на лейтенанта, простуженным голосом спросил:

Кто таков?

Красноцветов представился.

— Тогда — порядок,— сразу же подобрел рыжеусый танкист.— Ну, а я — командир сто восемнадцатой танковой бригады подполковник Брегвадзе.— Кивнув в сторону центральной части города, добавил: — Жарко будет. Ну ничего, мы — тертые. Так я говорю, лейтенант?

Конец января в этих местах выдался метельный. Ледяной ветер яростно обрушивался с низкого мутного неба на землю, неистово задувал по открытым полям, вдоль дорог. Холод забирался под полушубки, проникал, казалось, до самых костей. Трудно идти тем, кто без транспорта. Порывы ветра затрудняют дыхание, острые снежные иглы обжигают лица. Но бойцы продвигаются упрямо, согнув голову, раздвигая грудью плотную метельную круговерть. Более того, на их лицах и возбуждение, и радость. Слышатся шутки, веселые реплики.

Что им сегодняшняя непогода! Главное — они идут вперед, идут на запад, и каждый шаг — это пядь освобожденной родной земли. Дорога наступления, несмотря ни на что, — самая вдохновляющая и самая желанная из военных дорог, даже если она иной раз приводит к необходимости вести кратковременные оборонительные бои, чтобы, создав необходимые условия, вновь ринуться на врага.

Именно такие бои вели в эти дни наши стрелковые части. Они обороняли от выходящей из окружения вражеской группировки Горшечное и прилегающие к нему селения, в том числе Березовку.

...Командир 149-го танкового батальона Григорьян ставил в Горшечном своего заместителя старшего лейтенанта Дианова, наказав ему завершить ремонт двух семидесятое заправить их горючим и потом догнать батальон, а сам с ротами поехал в Ястребовку.

Сделав что надо, Дианов приказал трогаться. Проехали около полутора километра. Стали сгущаться сумерки.

Товарищ старший лейтенант, к нам навстречу бегут люди,— доложил с первой машины лейтенант Виноградов. Подъехали ближе, остановились. К танкам подбежал запыхавшийся незнакомый лейтенант. С ним были два бойца.

— Товарищи танкисты! — выпалил лейтенант.— В Березовке пехота противника!

Дианов озабоченно нахмурился. "Значит, просочились все-таки..." Спросил лейтенанта:

— Много их?

— В каждой избе по десять — пятнадцать душ!

— А вы откуда?

— Тут недалеко наша рота залегла,— сказал лейтенант.— Увидели вас — и за помощью.

Все ясно, — проговорил Дианов. — Значит так: двигаем танки в деревню, а вы — вслед за нами.

Когда машины лейтенантов Виноградова и Зоненко, ведя огонь на ходу, ворвались на улицу, она моментально наполнилась выбежавшими из изб вражескими пехотинцами. Их начали косить следовавшие за танками автоматчики. Не многим из гитлеровцев удалось спастись[12].

В тяжелых зимних условиях наши войска с боями продвинулись вперед на 130 километров. Данные Центральногоархива Министерства обороны СССР свидетельствуют, что из прорвавшихся в район Горшечное, Старый Оскол вражеских группировок численностью до тридцати тысяч человек только около семи тысяч удалось добраться до Обояни.

С выходом наших войск в этот район закончились боевые действия по ликвидации группировки немецко-фашистских захватчиков западнее Воронежа.

После разгрома в ночной атаке остатков двух немецких дивизий танкисты 21-й гвардейской бригады дозаправили свои машины горючим, загрузили боеприпасы и двинулись к Белгороду.

Продвигались медленно. Медленно — потому что дороги были забиты нашими войсками до предела. Объехать кого-то не всегда удавалось.

Ехавший впереди своего батальона капитан Илларион Феоктистов снял с себя полушубок и, оставшись в новеньком синем комбинезоне, вышел из танка. На груди бинокль, сбоку планшет, полевая сумка и в деревянной кобуре маузер. В сопровождении трех автоматчиков в танкошлемах и лейтенанта Красноцветова с автоматом на груди (в роли адъютанта) важно, не торопясь, последовал вдоль остановившейся колонны чьих- то подразделений. Впереди поспешал сержант с торчащимиз-под танкошлема чубом, серьезно и спокойно предупреждал:

— Братцы, бросай курить, идет командующий.

А "командующий" был нестрогим.

— Грудь солдата — защита и крепость отечества! — щеголял он словами Петра Первого. И собственными: — "Непобедимые" фашистские вояки кажут нам, гвардейцам, хвост свой поганый.

— Так точно! Только мы, товарищ командующий, быстренько насыплем им соли под этот хвост, — польщенные вниманием начальства, весело отвечали ему бойцы.

— Пропустите машину командующего,— спокойно требовал чубатый сержант,— дайте дорогу колонне танков!

— Это мы мигом!..

Пока колонна теснилась вправо, "командующий" одной группе бойцов раздавал папиросы "Казбек". Вытащив из-за пазухи деревянную коробку, угощал ребят немецкими сигарами и "адъютант" Красноцветов.

Танки бригады с автоматчиками на бортах вырвались вперед. Вслед им ехали генерал Кравченко и полковник Овчаренко. Неожиданно командир корпуса приказал водителю притормозить машину.

— Что за чертовщину куришь? — спросил он у одного из пехотинцев.

— Сигара это, товарищ генерал,— ответил боец.

— Вижу, что сигара, а не огурец. Где взял?

— Угостил адъютант командующего!

— Это какого еще командующего? — поднял брови Кравченко.

— Не могу знать, товарищ генерал. Важный такой. И стража — три автоматчика да адъютант в чине лейтенанта. И еще сержант...

"Что за чертовщина! Когда и где проскочил этот командующий?!"— недоумевал генерал Кравченко. И только когда увидел Феоктистова при всем его снаряжении, догадался, в чем дело. Не пожелав слушать его рапорт, погрозил пальцем:

Если "командующий" завтра к десяти не будет в Белгороде — пусть пеняет на себя!

На станции Ржава, Курской области бригада полковника Овчаренко занималась очередным доукомплектованием. Километрах в двух-трех от нее, в разных пунктах, с той же задачей стояли две другие бригады корпуса. Наладились теплые майские дни. Иногда лихо и раскатисто погромыхивал гром, а потом срывался ливневый дождь. И снова — солнце. Его щедрые лучи быстро просушивали сырую листву деревьев, сгоняли с трав изумрудные капельки...

В дни празднования Первомая в бригаде состоялось вручение государственных наград, которыми были отмечены наиболее отличившиеся, и гвардейских знаков.

Особенно запомнился воинам день 7 мая. На широком лугу близ Ржавы все бойцы, командиры и политработники корпуса стояли в боевом строю. Командующий Воронежским фронтом генерал армии Н. Ф. Ватутин вручал им гвардейское Знамя. Принимая его, генерал- лейтенант Кравченко произнес слова клятвы гвардейцев на верность Родине, на их готовность с честью пронести это Знамя до полной победы над заклятым врагом.

Едва ли не каждый день в небе, если оно не было затянуто тучами, появлялись вражеские самолеты-разведчики "фокке-вульфы". Как только не изощрялись бойцы, придумывая им клички: "костыль", "соха", "стукач", "горбун"... Как-то ранним утром наши зенитчики сбили одну такую "соху". Захваченного в плен летчика, приземлившегося с парашютом, привели к командиру, корпуса. Немец был высок, сухощав, с энергичным и надменным лицом. Горделиво вскинув голову с растрепанным белесым чубом, он с презрительной усмешкой поглядывал на пленивших его людей. Похоже, его нисколько не смущало то обстоятельство, что он попал в плен

Прибежал корреспондент корпусной газеты "Сталинец" капитан Куприянов. Ему хотелось запечатлеть на фотоснимке момент допроса вражеского летчика.

Андрей Григорьевич Кравченко почти свободно владел немецким языком. Он до войны возглавлял тактический цикл в Казанской танковой школе и одновременно изучал немецкий.

Генерал допрашивал фашистского разведчика прямо во дворе. Пленный вел себя независимо, на вопросы отвечать отказался. В это время стороной пролетели несколько "мессершмиттов". Летчик проводил их взглядом, зло улыбнулся и с апломбом произнес:

— Не пощадит вас наше доблестное оружие. Так что зря стараетесь с допросом.

От негодования на лбу генерала выступил пот. Но он сдержался.

— Николай Иванович,— спокойно обратился он к начальнику политотдела корпуса полковнику Плотникову,— что будем делать? Этот хам наверняка знает многое. И молчит не потому, что слишком уж предан своему фюреру, а просто спеси много, считает ниже своего достоинства раскрывать для нас свои секреты.

— Да, уж чего-чего, а спеси у него хоть отбавляй,— согласился Плотников. Он смотрел на сбитого "аса" со смешанным выражением брезгливости и оскорбленного самолюбия.

Неожиданно полковник сделал шаг в сторону немца с намерением что-то высказать ему, но получилось это у него, видимо, несколько резковато. Во всяком случае, энергичное движение русского полковника гитлеровец расценил по-своему. Он мгновенно отпрянул назад, будто увертываясь от удара и, не видя, что у него за спиной, грузно опустился в деревянную кадушку, в которую хозяйка дома сливала помои.

Сама хозяйка стояла неподалеку. Увидев застрявшего в кадке немца, она вихрем подскочила к нему со словами: "Окаянный, последнюю посудину раздавил!" — по-мужски замахнулась на него лопатой. Бойцы едва отняли у женщины ее грозное оружие...

— Что с ним? — удивился Кравченко, кивнув на гитлеровца, который, с трудом вытащив себя из кадки, как- то сразу сник, начисто утратил недавнюю свою павлинью осанку.

— Все очень просто, Андрей Григорьевич,— заметил Плотников. — О практике обращения с пленными фашист судит по-фашистски. Я хотел подойти к нему поближе, а он решил, что сейчас по зубам схлопочет.

Пленного увели в избу, и он там выложил все, что знал о готовящемся на Курском выступе наступлении гитлеровских войск. Трудно сказать, что так внезапно развязало язык хозяину сбитого "стукача". Впрочем, не исключено, что и конфузливое происшествие с помойной кадушкой, которое успел зафиксировать своим фотоаппаратом удачливый сотрудник корпусной газеты Куприянов...

В начале июля доукомплектование бригад было завершено. Провели несколько двухсторонних учений. В ротах прошли общие собрания личного состава с повесткой дня: "Бить врага по-гвардейски!".

В тесном взаимодействии с танкистами дрались танкодесантники роты лейтенанта Михаила Мельникова. Вместе с другими стрелковыми подразделениями они мело отсекали вражескую пехоту от их танков, уничижали ее. Решительными действиями, неуемной отвагой отличились при этом отделения автоматчиков комсомольцев Кузьмы Петина и Андрея Люлякова. Тяжело ранило командира взвода автоматчиков лейтенанта Леонида Ивлева. Командир другого взвода, лейтенант Николай Адьюков, с сержантом отнесли его в укрытие. Леонид был в сознании. Жестом попросил, чтобы Адьюков склонился над ним, сказать что-то надо...

— Коля, мы с тобой полгода вместе, в одной роте,— трудом проговорил он, — а вот по душам не потолковали... Все некогда, бои да марши... Моя мама сейчас в Чебоксарах. И сестра там. Чебоксарская, шестьдесят два. Если что, черкни им... — Ивлев начал снимать с себя планшетку.

Прибежали бронебойщики Ткачев и Титенко. Ивлев задержал на последнем уже потухающий взгляд, слабым движением руки показал на свою окровавленную грудь, хотел передать бронебойщику планшет, но уронил на зелю. Все поняли: командир взвода оставил за себя сержанта Александра Титенко.

— Прощай, Леонид Васильевич, наш боевой, друг и командир, — сказал сержант.— Не сомневайся: будем бить извергов и за себя и за тебя!

Из гущи боя идут, поддерживая друг друга, а многие ползут, запыленные, окровавленные тяжелораненые пехотинцы, до которых не успели добраться санитары, вокруг рвутся снаряды, мины, взвизгивают пули. Вот, не обращая внимания на свистопляску огня и железа, тяжело опираясь на снайперскую винтовку, бредет пожилой русоволосый солдат. Гимнастерка его вся пропивалась кровью и кажется черной...

— Эй, герой! — крикнул ему бежавший навстречу Ткачев. — Что же ты маячишь, как мишень на полигоне? Ложись, пережди эту карусель... " Ничего не ответил снайпер. Он доковылял до бруствера окопа, из которого вели огонь автоматчики, обессилено опустился на колени и умоляюще произнес:

— Ребята, возьмите мою снайперскую, она вам пригодится. Лучшая во всем полку... Именная... Пропадет в этом аду. А из нее еще можно столько фашистов...

Снайпер не договорил и, крепко прижав к себе свою спутницу-винтовку, безмолвно повалился на землю...

Стойко держалась батарея противотанковых орудий под командованием лейтенанта Макушкина. Ее орудия | занимали огневые позиции по опушке дубовой рощи западнее Озеровекого. Было нестерпимо жарко — и от нещадно палившего солнца, и от беспрерывной работы у пушек. Вокруг копоть и дым, пот заливает глаза, некогда оглянуться на упавшего товарища. И лишь одна цель, как чья-то властная, железная рука, приводит в движение артиллеристов: выстоять, победить, поставить заслонфашистским танкам!

— Огонь! Огонь! — надрывается лейтенант. У некоторых орудий уже осталось по два — три бойца. Ранен подносчик снарядов Орлов из расчета Цыганова.

И вдруг — тревожное, громкое, четко выделившееся грохота боя:

— Уби-и-ит комба-а-ат!..

Лейтенант, закрыв воспаленные глаза, лежал около орудия. Нет, он не был убит. Его тяжело ранило. Двое бойцов отнесли командира к роще и с рук на руки сдали медикам из подъехавшей "санитарки".

— Передайте Оразову, пусть командует батареей,— успел сказать Макушкин и потерял создание...

Спустя час погиб младший лейтенант Иары Оразов. В батарее из офицеров остался младший лейтенант Бандулин...

После частичной перегруппировки 21-я гвардейская танковая бригада вновь вступила в боевые схватки с Противником. Недалеко от села Калинин танкисты вели уряженную дуэль с его противотанковыми батареями, бой длился недолго. Враг не выдержал и начал отходить. Бригада потеряла две тридцатьчетверки, одну из которых зампотеху Катку удалось отбуксировать в район расположения ремонтников.

На исходе второго дня боев полковник Овчаренко собрал командиров подразделений на короткое совещание.

— Гитлеровцы натолкнулись на наш мощный встречный удар,— сказал он.— За два дня боев бригадой уничтожен пятьдесят один танк противника, из них более двадцати тяжелых[13]. Это значит, что наши тридцатьчетверки могут бить новые хваленые танки фашистов за милую душу. Только надо проявлять максимум находчивости и смекалки.

Комбриг дал ряд неотложных указаний относительно предстоящих действий, и офицеры разделения.

На этом совещании не было майора Феоктистова. В последнем бою он получил тяжелую контузию и был отправлен в госпиталь. Командовать батальоном комбриг приказал его заместителю по политчасти капитану Михаилу Ивановичу Прядко.

Бригада была переброшена в район населенных пунктов Чапаев и Раково. Здесь в ходе тяжелых боев противнику удалось обойти позиции танкистов. До сорока тяжелых вражеских машин угрожали окончательно смять их оборону. И только благодаря решительным действиям рот лейтенантов Посаженникова и Безусова врага удалось остановить.

В полдень, во время очередной атаки гитлеровцев, погиб капитан Прядко, так мало покомандовавший батальоном. К его машине подъехал заместитель командира батальона капитан Зудилин. Рядом увидел сержанта Александра Титенко. Еще в предыдущих боях взвод бронебойщиков понес большие потери и, по существу, перестал функционировать как боевая единица. Оставшиеся в живых временно использовались в поредевших танковых экипажах в качестве стрелков-радистов хотя бы для того, чтобы вести огонь из пулемета, подавать снаряды. Опыт в этом деле у них уже был.

— Сержант,— приказал Зудилин, — садись в мою машину на место радиста. Проверь пулемет, магазины.

Дело для сержанта привычное. Только сел, батальон пошел в контратаку. Грохнул пушечный выстрел по замеченной капитаном артиллерийской батарее.

— Видишь, бегут! — крикнул он сержанту.— А ну-ка, еще снарядик!..

— Вижу, вижу! — Титенко подал снаряд и застрочил из лобового пулемета по бегущим гитлеровцам.

Все шло хорошо, пока не налетели вражеские штурмовики. Небольшая бомба угодила на надмоторный люк. Танк остановился, а сержант Титенко все не выпускает из рук пулемета, поливает свинцом бегущих. Увлекшись стрельбой, услышал только, как вздрогнул танк от какого-то удара, и не заметил, когда экипаж покинул машину.

— Ты почему не выскакиваешь? — раздался над его ухом резкий голос капитана.— Решил сгореть?..

К началу второго этапа боев на Курском выступе бригада пополнилась боевой техникой и личным составом" После мощной артиллерийской и авиационной подготовки её танки и пехота двинулись по маршруту Алексеевка, Триречное и далее на Тимановку, Борисовку, Пушкарное с задачей, обходя опорные пункты врага, перерезать ему пути отхода.

...— Быковский! — позвал к своей машине командира танкового взвода капитан Черняев, назначенный на должность комбата вместо раненого Ковалева. — В Пушкарном надо перехватить дорогу. Возлагаю на тебя.

Развернув карту, он показал лейтенанту наиболее скрытый маршрут.

— Ясно, товарищ капитан! — ответил Быковский.

Через минуту три его танка с десантом скрылись за поворотом дороги. Далее, двигаясь по бездорожью, они неожиданно для противника вышли на опушку леса. До Пушкарного — не более шестисот метров. Там минометы, орудия. Танки, ведя огонь с ходу, устремились вперед. За ними с криками "ура" побежали автоматчики. Неожиданно машина лейтенанта Коротченко остановилась. Из башни показался дымок.

— Костя, прижимайся к лощине! — крикнул ов своему механику-водителю Коростылеву.

Тот, имевший за плечами уже два года войны понимал, где и как надо маневрировать. Танк снова двинулся вперед, только уже по непростреливаемому участку. Сделав три выстрела по месту, откуда велся минометный огонь, машина ворвалась в ближайший двор. Ее появление в деревне вызвало у фашистов переполох. Минометчики бросились бежать, но их тут же настигла пулеметная очередь Вакуленко. Только танк выбрался на улицу, как по нему ударил снаряд. Машина остановилась. Однако снаряд срикошетировал и вреда ей не причинил. Просто оглохший механик-водитель машинально остановил танк, прижав ладонями уши...

Быковский тут же заметил скрытое за сараем орудие.

— Костя! — приказал он, не зная, что механик-водитель не слышит. — Подай назад метров сорок!

Но Коростылев, тоже обнаруживший опасную цель и без команды знал, что делать. Сделав рывок через огород и следующий двор, тридцатьчетверка подмяла под себя вражескую пушку. В тот же момент — второй удар по танку, теперь в левый борт... В машине кто-то застонал. Командир, повернув башню влево, заметил в глубине лесочка замаскированный "тигр".

— Бронебойным! — не своим голосом закричал Быковский.

Грохнул выстрел. Командир снова крикнул:

— Костя, подай назад!

Но машина продолжала стоять на месте. При попадании тридцатьчетверке в борт Коростылеву оторвало правую ступню...

"Тигр" выстрелил вторично. И снова попал. Башня нашего танка наполнилась едким дымом...

—  Всем покинуть машину! — приказал командно и, чувствуя сильную боль в спине, выскочил на борт.— Миша, поторапливайся! — бросил он командиру башни Сугробову, но тот, схватившись за ногу, не мог шевельнутся.

Лейтенант помог Сугробову выбраться, и едва они оказались на земле, как вражеская автоматная очередь прошила ему ногу и руку.

В это время Вакуленко вытаскивал из переднего люка Коростылева.

Быковский, не обращая внимания на свои ранения, начал перетягивать ремнями ноги Коростылева и Сугробова, чтобы приостановить кровотечение. По танку вновь зацокали пули. Четыре танкиста, помогая друг другу, поползли в сад и скатились в большую воронку от авиабомбы. Коростылев потерял сознание.

Бой разгорелся на северной окраине деревни. Туда подошли наши автоматчики. По ним из окна крайней избы застучал пулемет.

— Товарищ лейтенант, разрешите, я его?..— обратился к командиру Вакуленко.

— Валяй! А я пока перевяжу ребят. Да и себя тоже, — тихо сказал Быковский.

Вакуленко, прихватив из танка гранаты, пополз вдоль обросшей крапивой изгороди к огородной калитке. Осторожно подобравшись к избе, он швырнул в окно одну из гранат. Пулемет замолк. Вторую гранату кинул для надежности.

Скоро сюда подоспели две другие машины взвода. Танк лейтенанта Денисова двигался по опушке леса. Ему удалось незаметно подойти к "тигру" и с близкого расстояния расстрелять его.

— Загораем, Николай Никифорович? — спрыгнув на землю, весело спросил Денисов, но тут же осекся, увидев, в каком состоянии был экипаж взводного.

— Как видишь, — скривившись от боли, отозвался Быковский. Он не мог двигаться.

Лейтенант Денисов со своим экипажем и Вакуленко завершили перевязку и подняли раненых на борт танка.

Деревня была освобождена, и путь отступления гитлеровцев на этом участке оказался перекрытым.

На рассвете следующего дня полковник Овчаренко вызвал капитана Дианова на командный пункт бригады.

— Обещал тебе работу, комбат,— сказал он. — Вот и получай. Немцы, как видишь, покидать Грайворон не собираются. Там "тигры", и твоим "малюткам" семидесяткам их не одолеть. Комбриг расстегнул свой планшет. — Надо овладеть населенным пунктом Безымянный и перерезать шоссе на Золочев по которому неприятель вырывался вчера и рвется сегодня. Начальник разведки в твое распоряжение выделит своих храбрецов.— Полковник кивнул в сторону Андроникова.

...Легкие танки Т-70, минуя перелески и небольшие болотца, вышли на полевую дорогу, по сторонам которой шумела созревшая рожь. Остановились. Пока комбат наблюдал в бинокль. Побережец сорвал несколько налитых колосьев, растер их в ладонях.

— Хлеб уже просит жатвы… — задумчиво проговорил он. В глазах его было столько печали...

Дианов опустил бинокль.

— До Безымянного около километра,— сообщил он и тихо скомандовал: — По машинам!

Тем временем вернулся один из разведчиков. Он доложил, что на южной окраине селения—ни одной живой души, противник замечен на другом конце Безымянного, туда подались оставшиеся разведчики.

— Иван, поезжай на танке Пономарева к крайней хате,— сказал комбат начальнику штаба Гаврюшенко,— Если все спокойно, дашь сигнал.

Через несколько минут Гаврюшенко с тремя танками подъехал к южной окраине деревни. Бойцов тотчас же окружили дети, потом вышли и старые.

— Наши! Наши! — кричала детвора.

Старики начали угощать — кто огурцами, кто початками вареной кукурузы.

Гаврюшенко махнул рукой не отрывавшему от глаз бинокля Дианову.

— Большое спасибо, родные, только некогда нам угощаться,сказал он сельчанам.— Лучше скажите, есть ли в селе немцы?

— Есть, дяденька. Тильки не дюже богато,— выступил вперед шустрый, с измазанной щекой малёц лет десяти. — Совсем недавно на той стороне водой из ручья обливались.

— Много их?

— Не-е-е. Длинная пушка да три автомашины с трактором. Сам бачив.

— А может, чего не добачив?

— Вы его не слухайте, товарищ командир, — вступил в разговор сухощавый, весь седой, небритый старик. — Чего он понимает!.. Тут хозяйственники какие-то, на серверной стороне. Автомашин с дюжину у них, есть зенитки на тягачах...

Подъехал Дианов с остальными танками. Из ближайшего огорода вышли запыленные, все в поту, разведчики. Их доклад в основном совпал с сообщением старика.

Бой длился не более двадцати минут. Оглушительные пушечные выстрелы и автоматные очереди взорвали тишину. Комбат услышал в наушниках голос Пономарева:

— Мы — на северной окраине!

Дианов устремился туда. Навстречу ему шли два больших, теперь уже трофейных, немецких грузовика. За рулем одного из них сидел капитан Гаврюшенко, за рулем другого — Побережец. Машины были до отказа загружены продуктами.

— Направляйтесь в штаб бригады,— приказал комбат.

Командир батальона Дианов доложил полковнику Овчаренко, что в населенном пункте Безымянном разгромлен тыл какой-то части. Уничтожено пятнадцать автомашин, захвачены зенитные орудия с тягачами и боеприпасами. Несколько десятков вражёских солдат и офицеров убиты, имеются пленные, шоссе на Золочев перерезано.

— Рубеж держать до подхода бригады, — выслушав его, коротко приказал комбриг.

Гитлеровцы, находившиеся между Грайвороном и Безымянным, поняли, что почти полностью окружены. Всю ночь пытались вырваться на шоссе, ведущее в Золочев, но, встретив огонь танков Дианова, откатывались назад. На следующее утро, едва забрезжил рассвет, два бронетранспортера на большой скорости вновь попробовали проскочить танковые заслоны. На их бортах сидели по 25—30 гитлеровцев. Свой рывок они сопровождали отчаянным огнем из зенитного пулемета и автоматов. Но тут же нарвались на огонь танка Николая Пономарева. Зенитный пулемет расстрелял сержант Андрей Люляков. Немцы повернули вправо, однако тут им преградили путь танковые экипажи Ктитарева и Тарасевича. Кто-то из бойцов несколько раз громко крикнул:

— Хенде хох!

Перепуганные, отчаявшиеся гитлеровцы высыпали из машин и подняли руки. Их немедленно разоружили, посадили в те же бронетранспортеры и в сопровождении танка лейтенанта Пономарева и группы автоматчиков погнали в штаб бригады, в Березовку.

Предприятие это было, в общем-то, несколько необдуманное и рискованное и едва не привело к нежелательным последствиям.

Увидев два натужно ревущих желто-полосатых бронетранспортера, набитых вражескими солдатами, часовой, охранявший один из подступов к штабу, что есть мочи заголосил:

— Немцы! Немцы! — и лихорадочно застрочил из автомата.

Недалеко от штаба бойцы роты управления получали завтрак. Услышав голос часового, а затем увидев чужие бронетранспортеры, бросились в траншею и изготовились к бою. Кухня, прицепленная к полуторке, куда-то скрылась, будто ее и не было.

Как ни кричал стоявший на башне танка лейтенант Пономарев, чтобы не стреляли, тревога не утихала. Хорошо, что командир роты лейтенант Бельдинский заметил рядом с немецким водителем своего подчиненного помкомвзвода старшину Ефима Камышанова и быстро успокоил воинственно настроенных бойцов.

И все же пять пленных солдат оказались легко раненными. "Работа" часового...

Позже комбриг крепко отругал Дианова за столь легкомысленно организованный конвой.

Новую атаку на Грайворон возглавил командир батальона капитан Черняев. За ночь гитлеровцы сумели некоторые свои танки заправить горючим и пополнить боеприпасами. Сопротивлялись ожесточенно...

В городском парке у них находилась ремонтная база. Сюда стекалась разбитая нашими войсками под Белгородом и Курском вражеская техника. Сейчас в парке насчитывалось несколько десятков "тигров", "пантер", Т-4, штурмовых орудий. Благо, большинство из них не были еще восстановлены, а отремонтированные стояли без горючего и боеприпасов. Не оказалось и экипажей. Когда к базе приблизились тридцатьчетверки, ремонтники разбежались.

Атака батальона, которую со знанием дела поддержали артиллеристы, получилась решительной и дерзкой. Об этом свидетельствовали результаты. На счету командиров танков Долгополова и Безусова, например, было по нескольку подбитых вражеских машин. Одно лишь орудие Цыганова подбило три средних танка. А всего за один день 7 августа батальон расстрелял 10 "тигров" и множество автомашин. 11 "тигров" и 18 тяжелых орудий были захвачены в исправном состоянии.

Грайворон был освобожден полностью[14]. 

Днем 19 августа гитлеровцы пошли в наступление. Бои развернулись в районе населенных пунктов Бугроватое и Продолговатое. Погода стояла ясная. Авиация противника, его орудия и минометы наносили по нашим боевым порядкам ощутимые удары.

Полковник Овчаренко вынужден был двинуть бригаду на прежние позиции. Ночью совершили обходный маневр, а на рассвете танкисты ворвались на южную окраину Пархомовки. Бой здесь продолжался целый день. Тяжелораненого комбата старшего лейтенанта Черняева заменил майор Иван Петрович Белозеров. Подразделения бригады понесли немалые потери. Но непросто отделался и противник. Одних только танков оставил на поле боя два с половиной десятка!

Наша разведка во главе с капитаном Андрониковым следила за каждым шагом противника, своевременно разгадывала его намерения. Вот поступило очередное донесение от капитана: в районе Павловки немцы зарывают в землю танки.

"Пока не закрепились, надо атаковать!" — решил полковник Овчаренко.

Отданы необходимые распоряжения, и вот уже тридцатьчетверки, миновав небольшую возвышенность, по равнине пошли в атаку. Однако закопанные на двух продолговатых холмах тяжелые танки врага мощным огнем остановили их продвижение. Ничего не скажешь — местность выгодна для обороны и неудобна для атаки... Пришлось отойти.

Вскоре на командный пункт бригады приехал генерал Кравченко. Полковник Овчаренко доложил обстановку, сообщил, что батальоны несут большие потери…

Как бы в подтверждение его слов прибывший на КП начальник штаба батальона Гаврюшенко доложил:

— Убит комбат майор Белозеров.

— Н-да...— только и сказал генерал. Вдруг он тронул за плечо Гаврюшенко и, не опуская рук, в течение нескольких секунд смотрел ему в лицо. В словах начальника штаба он без труда уловил неистребимый для многих украинцев мягкий акцент. Спросил, перейдя на украинский:

— Дэ я тэбе бачыв?

— Вы меня, товарищ генерал, в свое время направили в сто сорок девятой, к Григорьяну, а в настоящее время я в сто пятьдесят втором танковом батальоне.

— Я так и знав, що из тэбе выйдэ добрий танкист. Йды поближче. Дывысь,— генерал сделал карандашом дугу на карте снизу Павловки и опять посмотрел на Гаврюшенко.— Трэба зайты им в тыл. Разумиешь?

— Разумию, товарищ генерал! Долбануть фашистов с тыла!

...Танковая рота Бурцева уже вела огонь по противнику с закрытых огневых позиций.

— Бурцев, на высоту не ходи, сгоришь! — предупредил его Гаврюшенко.

Рота осталась на месте. А несколько танков Загребельного, а также машины лейтенантов Хабычева в Дроздова, пройдя 18 километров в обход, появились за Павловкой, в тылу немцев, и почти в упор стали расстреливать закопанные "тигры". Последовала атака и с фронта.

Там оказалось два десятка тяжелых вражеских танков, и все они были подбиты или сожжены. Несколько дней спустя танкисты вместе с автоматчиками уже сражались в районе хуторов Зайцевский и Тарасовский. За короткое время они с боями прошли свыше ста километров.

Бригада устремилась к Днепру...

Глухо рокотали седые волны Днепра. На обоих его берегах около двух недель не затихали тяжелые бои. С конца сентября на многих участках правого берега наши части захватили и расширяли плацдармы.

Разведчики и саперы бригады, выйдя к Днепру, выбрали наиболее удобные для переправы места. Подготовили табельные средства. А в основном, конечно, расчет был на подручные. Из бревен, жердей, досок сколачивали плоты и плотики, подкатывали к воде толстые сухие бревна, туго набивали плащ-палатки сеном, соломой.

В три имевшиеся резиновые лодки командир разведвзвода лейтенант Павел Пылкин погрузил боеприпасы, продовольствие. На них посадил по одному гребцу.

— Соблюдать строжайшую тишину,— предупредил он своих бойцов.— Даже если ранят, то чтобы без крика и стонов. Набраться терпения...

Спустили плот. На нем — ни одного человека. Только стрелковое оружие и автоматы.

Темной ночью отошли от берега. Три человека одной рукой держались за плот, а другой старательно гребли.

Потребовались колоссальные усилия, чтобы при сильном встречном ветре, в гимнастерках (шинели оставили на берегу), брюках и сапогах, да еще в касках, преодолеть широкую, нередко вскипавшую от разрывов снарядов и мин реку. Наконец под ногами почувствовали твердую почву.

Разведчики зацепились за "пятачок". Вскоре сюда переправилась стрелковая рота. Кусочек родной прибрежной земли, отбитой у врага озарился всплесками взрывов, покрылся сетью трассирующих строчек. Появились первые потери: погиб комсорг батальона Воронков, прибывший с разведывательной группой, осколком и пулей тяжело ранило сержанта Батракова. Вслед за ним тяжелое ранение получил командир роты, и лейтенант Пылкин принял командование ею на себя. За день боя отразили пять вражеских контратак…

На правом берегу Днепра наши танкисты встретились с новыми условиями ведения боев в лесистой местности. Враг имел очень выгодные рубежи обороны. Он держал в своих руках все господствующие высоты, коше были до предела насыщены артиллерией и минометами. Такие высоты в основном сосредоточились в Районах Старо-Петровцы и Ново-Петровцы. Они возвышались над долиной, тянувшейся на десятки километров по правому берегу Днепра. С них противник вел обстрел переправы и дороги, ведущей на Лютеж.

Задача бригады и заключалась в том, чтобы, взаимодействуя со стрелковыми частями севернее Лютежа, прорвать там оборону противника и выйти ему в тыл селу Ново-Петровцы.

На лесных дорогах и просеках противник соорудил широкие завалы, противотанковые рвы, заложил фугасы по 80—100 килограммов взрывчатки в каждом. Кроме того, гитлеровцы устраивали засады с применением большого количества танков, штурмовых орудий.

Двигаясь по другой, довольно широкой, просеке, танкисты догнали большую колонну гитлеровцев. В результате короткого боя весь лесной коридор оказался забитом раздавленными, сожженными автомашинами, тягачами, кухнями. И снова — вперед. Теперь нашу колонну возглавлял со своим взводом стройный, с черной шевелюрой и певучим голосом лейтенант Грищенко. Выскочили на лесную поляну и напоролись на вражескую засаду.

— Товарищ лейтенант, справа, в кустах, самоходки!— доложил механик-водитель Герасимов. — Вижу, вижу! — отозвался Грищенко.

Лязгнул затвор. Короткий резкий удар. Столб черного дыма поднялся над немецкой машиной-орудием. Она все же отошла задним ходом в глубь кустарника. Два выстрела по второму штурмовому орудию. Похоже, же угодил в цель. От пулеметной очереди радиста-пулеметчика Головкина две черные тени распластались в кустах около самоходки. Лейтенант взял на прицел третью, но враг опередил его. Снаряд ударил по танку. через несколько секунд — второй. Боевое отделение моментально заволокло дымом...

— Убило лейтенанта! — выкрикнул башенный стрелок Волков.

Командир взвода, сникший, весь окровавленный, медленно сполз с сиденья на боеукладку...

— Тушить пожар! — Это голос механика-водителя Герасимова.

Сорвав огнетушитель, задыхаясь в дыму, он с лихорадочной поспешностью начал выбрасывать горящие предметы. Быстро заткнули пробоину в баке с горючим.

Наконец пожар в танке удалось погасить. Вытащили убитого и обгоревшего лейтенанта. В этот момент на борту начали гореть ящики со снарядами. Их тут же бросили на землю, засыпали землей.

Танк под огнем противника был выведен своим ходом в ближайшее укрытие.

Командир танка Борис Гладков сумел беспрепятственно приблизиться к штурмовым орудиям и три из них подбил. Остальные, снявшись с засады, скрылись в лесу.

— Сколько у тебя автоматчиков на танке? — опросил у лейтенанта Семенцова командир роты.

— Было пятеро. Двух, раненых, отправил.

— Вот тебе еще два человека во главе со старшим сержантом Титенко. Пойдешь в головной походной заставе.

Семенцов быстро пробежал глазами по карте. Полевой стороне просеки на протяжении километра тянулись молодые сосновые насаждения, толщина деревьев не более 10—15 сантиметров. Далее — такие же насаждения по правой стороне. Потом — продолговатая лесная поляна. "Значит, жди там сюрприза,— подумал он.— К тому же, просека может быть заминирована". Решил двигаться прямо по насаждениям. Захлопнул люк командирской башни и, включив переговорное устройство, сообщил экипажу:

— За нами идет Левкин, потом — Васильев, а за ними все остальные. Не отвлекаться, внимательно смотреть в оба: идем первыми! А ты, Идрисов, как заметишь серо-зеленый лапсердак — пали без доклада и команды. Тебе, Саша,— предупредил командира взвода автоматчиков,— придется пока со своими "гренадерами" бежать галопом за танком метрах в тридцати. Будем ломать деревья. Не попадай под струи пулеметных очередей задних танков. В общем, сообразуйся с обстановкой.

За танком Семенцова двинулись машины головной походной заставы, а вслед за нею, на небольшом расстоянии, потянулась и вся колонна. Прошли не более километра, и уже получил "работу" Идрисов. Его пулемет дал несколько длинных очередей по кустарнику, в котором он заметил большую группу вражеских солдат. Видя, что на них движется танковая колонна, гитлеровцы разбежались.

Откуда-то вынырнули на просеку командир мотострелкового батальона майор Недайводин и капитан- разведчик Андроников. Откинув люк башни, Семенцов крикнул им:

— Залезайте в танк — зацепит шальная!

Но они только махнули рукой, показывая вперед, и скрылись в лесу.

Продвинулись еще километра на два. По пути механик-водитель Жданов подмял две пушки. Их расчеты, сделав два-три выстрела по переднему танку и не сумев попасть в него, убрались подобру-поздорову.

Впереди уже светлеет. "Значит, близка та самая лестная поляна, где можно ожидать засаду",— подумал? командир танка.

— Сбавь скорость! — передал он Жданову. — Пусть, догонят остальные.

— На поляну вышли сразу несколькими танками. Предположение Семенцова оправдалось. Здесь действительно затаились гитлеровцы. Командир взвода первым заметил замаскированное в кустах штурмовое орудие. Проскочить поляну с ходу нечего было и думать: слишком длинна. Лейтенант немедленно доложил комбату о засаде. Произвел выстрел, потом еще два. Самоходка запылала.

— Правее — еще одно! — крикнул кто-то из экипажа. Послан в ствол бронебойный снаряд. Командир только хотел нажать на педаль, но орудие противника уже загорелось. Гладков опередил Семенцова. Почти рядом показался "хобот" не то танка, не то еще одной самоходки. Выстрел! Сноп искр вырвался из борта вражеской машины, и она слегка задымила. "Значит попал",— облегченно подумал лейтенант.

— Правее! — снова предупредили Семенцова. Это была более чем рискованная дуэль. Гитлеровцы вывели свои штурмовые орудия на открытую поляну. Хотели перехитрить танкистов: ждали, когда вытянется вся колонна, чтобы потом, подбив направляющий и замыкающий танки, образовать пробку и уничтожить. Остальные. Но наши тридцатьчетверки стремительно выскочили вперед, развернулись вправо, и с дистанции 100—150 метров экипажи дружно открыли огонь. Тут "утоляли жажду" все: Гладков, Левкин, ротный Семенов, командир батальона Волков...

Семенцов сделал еще пять выстрелов. Повернул башню направо, скомандовал: "Бронебойным!" — и тут лицо его словно ошпарило кипятком, голова закружилась. Башня наполнилась дымом, едкой гарью.

— Жданов! Задним ходом в лес! — крикнул лейтенант.

Но ни ответа, ни скомандованного хода танка не последовало.

— Все ранены...— тихо проговорил Идрисов.

— Покинуть танк! — распорядился командир. Помогли выбраться из машины тем, кто не в состоянии был сделать это самостоятельно, поместили их в кустах, подальше от танка. Из открытых люков валил дым, а гитлеровцы продолжали палить по танку. "Черт возьми, изведут машину окончательно!.." — мысленно выругался командир. Когда стрельба по его танку прекратилась, он быстро влез внутрь машины, чтобы убрать ее в укрытие, но дым ел глаза, не давал дышать. Схватил огнетушитель, но его разбило осколком. Что и где горит, нельзя разобрать. Находиться в танке невозможно. Сильно обжегся и выскочил из машины.

Замотав тряпкой рот, Семенцов опять влез в пекло. Стал выбрасывать все, что горело или могло гореть: сиденья, противогазы, пулеметные магазины... Аккуратно вытащил один снаряд, в гильзу которого глубоко урезался осколок. Порох чудом не воспламенился...

Постепенно дым стал рассеиваться, и лейтенант отогнал танк в сторону, за густую гряду кустов.

Ночью на одном из открытых участков огнем из противотанковых орудий фашисты застопорили продвижение батальона старшего лейтенанта Волкова. А те машины, что еще не вышли из леса, оказались перед необходимостью преодолевать завалы, создаваемые на просеке разрывами мощных реактивных мин, которыми накрыла большую площадь леса батарея шестиствольных минометов.

Головную заставу возглавлял старший лейтенант Шпаковский. Когда его ранило, командование шестью танками взял на себя лейтенант Булгаков.

Командир батальона приказал подразделениям, обстрелянным противотанковыми пушками, отойти назад, в лес, затем всей колонне свернуть вправо и, двигаясь по параллельной просеке, ударить во фланг противнику. Особая роль в выполнении этой задачи возлагалась на головную походную заставу.

Несложный маневр выполнили быстро. Танки Булгакова вновь вырвались вперед.

Командиры экипажей, периодически выглядывая из своих люков, внимательно осматривались по сторонам. Преодолели около четырех километров и остановились у края неглубокого овражка.

"Надо подтянуть колонну, а заодно договориться, как действовать дальше", — решил Булгаков и всех командиров танков позвал к себе.

— Ну, танкисты-наперстники, впереди нас ждет, как я полагаю, и головоломка и головомойка,—невесело пошутил лейтенант.— Недалеко отсюда будет поляна; где, по всей вероятности, и орудуют "ишаки". Да и не только "ишаки".

Стали советоваться, как достичь внезапности нападения на гитлеровские позиции.

Булгаков хорошо владел немецким языком. Жигульских, как он сам говорил о себе, "шпрехал самую малость". Может, удастся как-то обмануть бдительность "часовых из сторожевого охранения... Приблизиться, заговорить, втихую снять... Во всяком случае, надо иметь в виду.

— Итак,— подытожил этот неопределенный и ни к чёму, в общем-то, конкретному не приведший разговор лейтенант Булгаков.— Впереди еду я, за мной — Жигульских, Долгополов и остальные. На поляне развернемся: три машины вправо, три — влево. Если не встретим часовых... Ну, а если встретим, то — как договорились...

— Пару бы одежонок нам немецких, — мечтательно проговорил Жигульских.

— Авось, сойдет в темноте и наша...

Когда подошли к обширной поляне, Булгаков увидел, как перед его машиной замигал фонарь. Это означало: "стой". Так и есть — часовые... Сделали вдвоем с Жигульских попытку осуществить задуманную хитрость, да не вышло. А значит не получилась и внезапность. В короткой перестрелке двое гитлеровцев, встретивших танк, были убиты.

В ночное небо тотчас же взвились несколько осветительных ракет.

"Замысел сорвался, придется вступить в бой в открытую",— решил Булгаков. Сначала он доложил комбату:

— Впереди — артиллерийские позиции противника, атакую.

А затем танки сорвались с места... Тут и там сверкали вспышки орудийных выстрелов. Вновь завели свой противный рев шестиствольные минометы. Вся лесная поляна озарилась, словно охваченная сплошным пламенем. Вражеские орудия били по выходу из просеки, как по горловине. Но танкисты уже вышли из нее. Три танка повел левой стороной Булгаков, правую тройку возглавил лейтенант Дроздов. Автоматчики, неотступно следуя за боевыми машинами, расстреливали расчеты вражеских орудий и корректировали огонь танкистов.

— Товарищ лейтенант! Перед нами три орудия! — испуганно закричал Большаков, механик-водитель танка Булгакова.

Эти орудия видел и сам взводный. Только их было не три, а шесть! Обоюдная стрельба не умолкала, но в такую темень огонь с обеих сторон велся неприцельный.

— Бей по ним с фланга! С фланга ударь! — надрывал голос лейтенант Булгаков, обращаясь к Жигульских.-— Почему прекратили огонь?!

Но Жигульских не отвечал. Его тридцатьчетверка была подбита. Командир с радистом Бакулиным и башенным стрелком Серсимбаевым, оставив танк, вели огонь из пулемета и автомата, а раненый механик-водитель лежал около них. Его перевязывали автоматчики.

Еще новость — под стать первой:

— Товарищ лейтенант, наш танк подбит, лейтенант Долгополое и башнер с радистом ранены!..

Это доложил механик-водитель Николай Строганов.

— Как машина?

— Мотор в исправности, а что в башне — не представляю...

Лейтенант Жигульских, пересев на танк Долгополова, продолжал бой.

Неожиданно вспыхнула машина Булгакова. Экипаж успел вытащить тело погибшего командира...

Бой продолжался до исхода ночи. Вражеские огневые средства были уничтожены полностью. Правда, дорогой для танкистов ценой...

На рассвете, когда сюда подошла колонна батальона" бойцы насчитали десять уничтоженных противотанковых орудий, один танк Т-4, одно штурмовое орудие, два шестиствольных миномета. Повсюду валялись убитые солдаты и офицеры противника. Кроме того, самостоятельно сражавшийся на правом фланге комсомольский экипаж Виктора Дроздова уничтожил один танк, три: орудия, два шестиствольных миномета и много пехоты.

"Безлошадный" лейтенант Николай Семенцов выполнял приказ заместителя начальника штаба бригады майора Михайличенко по доставке боеприпасов. Поздно вечером, сделав все, что было велено, он доложил майору. Тот поблагодарил молодого офицера и сказал:

А теперь идите к ремонтникам. Там вас ждет, изнывая от разлуки с вами, тридцатьчетверка. Стала лучше прежнего. Заправляйтесь чем полагается, и завтра с утра — в бой.

— Товарищ майор, а почему завтра? Старший лейтенант Волков говорил, что уже сегодня ночью будем освобождать Ново-Петровцы.,

— Так уже ночь и наступает, кому положено — все там. Ехать сейчас рискованно: заблудиться можете.

— Нет, дорогу знаем! — заговорил разом весь экипаж.

Майор подумал.

— Карта есть? — спросил он у Семенцова.

— Есть.

— Ну что делать с вами!.. Как говорят: кто море прошел, тот в речке не утонет. Хорошенько изучите маршрут, запишите схему радиосвязи, чтобы могли связаться с другими танками.

Выехали в полночь. Дорога едва просматривалась. А когда оказались в лесу, то и вовсе видимость пропала. Правда, со временем глаза привыкли к темноте, стало как-то надежнее... Теплый ветерок продувал танк в открытые люки. Где-то впереди слышались глухие Очереди.

— Наши, кажись, готовятся к броску, потому и притихли,— обронил башенный стрелок Волков.

Проехали больше половины пути. Здесь должен быть поворот. Механик-водитель Герасимов предложил:

— Товарищ лейтенант, давайте сократим путь, свернем вправо не теперь, а через два квартала?

Лес многочисленными просеками разрезался на квадратные участки, и их танкисты для удобства ориентирования называли кварталами: два квартала прямо, полтора — влево...

Только это сказал Герасимов, как в наушниках послышался голос командира батальона:

— По выходе на опушку всем танкам развернуться в линию!..

"Значит,— решил Семенцов,— наши выходят на простор. Надо торопиться",

— Сокращай,— согласился он с механиком-водителем.— Да гони быстрее!

Когда проехали два намеченных Герасимовым квартала, перед самым поворотом, на углу просек, вдруг заметили дымный огонек, над ним искры.

— Механик-водитель! Захлопни люк, что-то неладно! Подъезжай поближе на первой передаче! — приказал лейтенант.

Никак, кто-то завтрак готовит,— высказал предложение башенный стрелок Волков. Остановились и тут же услышали испуганное:

— Рус! Рус!..

Защелкали по башне пули. Семенцов быстро захлопнул и свой люк.

Оставив за собой изуродованную кухню и проехав по стоявшей рядом небольшой палатке, тридцатьчетверка выскочила на нужную просеку и по ней достигла поля, где уже шел бой, — наши танки с мотострелками атаковали Ново-Петровцы. В ночи полосами вспыхивали выстрелы двух десятков танковых пушек. Крест-накрест вспарывали темноту струи автоматных и пулеметных очередей. Танкисты слышали надорвавшийся голос комбата Волкова:

— Душкин! Душкин! Атакуй, восточную окраину и седлай дорогу на Валки! Семенов! Обходи ротой справа! Ты слышишь меня? Обходи справа! Всем контролировать проселочные дороги!

Сам командир батальона тремя танками вышел на лютежское шоссе, а затем ворвался в село. Шоссе прикрывалось несколькими противотанковыми орудиями. Два из них он разбил огнем из пушки. Третье, стоявшее в огороде, за частоколом, раздавил.

Николай Семенцов, воспользовавшись короткой паузой доложил по рации командиру роты о прибытии своего танка.

К половине третьего ночи бой шёл уже по всему селу. На улицах горели вражеские машины. Стало светло как днем. Около церкви стояли тяжелые немецкие орудия, которые до последнего момента били куда-то через лес, должно быть, по переправе. По атакующим тридцатьчетверкам они не успели сделать ни одного выстрела, и тут же были смяты ими.

Лейтенант Дашевский, остановив свой танк, вбежал большую, похожую на длинный барак хату, где, по сведениям бригадной разведки, размещался штаб 82-й пехотной дивизии захватчиков.

В помещении было пусто.

— Осмотреть все постройки! — приказал он двум бойцам из своего экипажа, а сам стал оглядывать хату.

На столе неубранные остатки вечернего пиршества. Висят на стене генеральская шинель, китель и фуражка с высоченной тульей. В углу — распахнутый сейф. В нем видны какие-то бумаги, коробка с орденами.

— Немцы! — вдруг закричал один из танкистов, оставшихся во/дворе, и дал длинную очередь из автомата.

Дашевский выскочил из хаты. По направлению к опушке леса, отстреливаясь, бежали несколько человек; один из них — в светлой рубашке, без головного убора.

— Так это же и есть фашистский генерал! — с отчаянием проговорил лейтенант.— Эх, упустили...

Снова сел в танк, включил рацию. Комбат будто этого только и ждал.

— Дашевский, — услышал он его голос, — доложи, что со штабом?

— Штаб пустой,— ответил лейтенант.— Разбежались, как крысы. Забрал восемнадцать Железных крестов. Генерал скрылся, оставил лишь свое обмундирование.

— На кой черт мне их кресты и амуниция? Растяпы!..

Обидно было Дашевскому слышать такое и в то же время понимал огорчение Волкова...

В это время танки роты Душкина заканчивали разгром противника на восточной окраине села. К рассвету Ново-Петровцы были полностью очищены от врага, а сам он отброшен за Валки.

Через полчаса после того, как стих бой, прибежал связной от Душкина и доложил командиру батальона, что четыре вражеских танка и две самоходки с прицепленными к ним орудиями, выдвинувшиеся со стороны Валков, занимают на южной окраине Ново-Петровцов огневые позиции.

Полковник Овчаренко, который к этому времени вместе с начальником политотдела и оперативной группой штаба бригады прибыл в село, сделал вывод:

— Будут обстреливать нас. А потом надо ждать контратаку. — Немного подумав, вдруг оживился: — А если кинуть приманку? Сделаем вот что, — повернулся он к старшему лейтенанту Волкову. — На южном выходе из села устроить танковую засаду. Тремя машинами и ротой автоматчиков инсценировать бой в центре села. Побольше шуму. Чтобы как в настоящем бою!

"Атаку" возглавил командир взвода автоматчиков Деревянко. С громкими криками "ура" бойцы быстро перемещались от одного дома к другому, вели отчаянную пальбу из автоматов. Три Т-34 выскочили из-за церкви и стали утюжить улицы и переулки, громыхая выстрелами в сторону леса.

Приманка сработала. Гитлеровцы, решив, что в Ново-Петровцах продолжается бой, двинулись на село, рассчитывая неожиданным ударом отбросить советских танкистов назад, помочь своим закрепиться в населенном пункте. Однако танковая засада, пропустив немцев несколько вперед, обрушила на них шквальный огонь. Гитлеровцы метнулись вправо и нарвались на танки Васильева, Гладкова и Левкина, для которых ложная атака завершилась вполне реальной.

Через каких-нибудь двадцать минут все танки, штурмовые орудия и противотанковые пушки врага были уничтожены. Только один лейтенант Рафеев, наиболее удачно расположивший свой танк в засаде, подбил одну самоходку и три орудия.

Танкисты и автоматчики, разгромив контратакующую группу противника, вырвались вперед и с ходу заняли Валки. Этот блистательный успех, однако, омрачила гибель комбата. Оказавшаяся впереди всех и встреченная противотанковым огнем, его тридцатьчетверка была подбита со столь драматическим исходом...

Оборону танкисты занимали лишь несколько дней. Потом сосредоточились в сосновом лесу западнее Старо-Петровцев. Теперь их, освободителей, с нетерпением ожидала столица Украины — Киев.

Большая нагрузка легла на ремонтную службу бригады. С раннего утра и до позднего вечера около танков не прекращалась работа. Ремонтникам помогали танкисты, временно оставшиеся без машин. Среди них был и лейтенант Борис Гладков.

Как-то Борис спросил вылезшего из-под танка своего давнего приятеля, бригадира ремонтников Фролова:

— Миша, ты, почему такой кислый да черный? Уж не заболел ли?

— Болеть некогда, дружище. Четвертые сутки почти без отдыха. Пилим, варим, клепаем... За сутки, случается, "ставим на ноги" по пять — шесть танков. Ну, а черный... Посмотри, вон инженер и наш взводный — еще грязнее нас. Так что нам сам бог велел...

Да, здесь круглыми сутками решалась сложная техническая задача по восстановлению машин, по подготовке их к предстоящим боевым испытаниям.

Пока командование и штаб бригады изучали противника, занимались организацией боевой учебы, доукомплектованием подразделений личным составом. В полную силу трудились и политработники во главе с начальником политотдела Георгием Степановичем Полукаровым. В батальонах и ротах проходили партийные и комсомольские собрания, беседы и политинформации о положении внутри страны и на фронтах, об открытии "второго фронта", который никак не открывался... К политработникам танкисты обращались по самым разнообразным житейским вопросам. Всегда они находили время, чтобы внимательно выслушать их и по силе возможности оказать помощь.

По всему чувствовалось, что подготовительные мероприятия подходили к концу. На десятки километров в лесах сосредоточились войска со своим грозным оружием. Особенно много было артиллерии: всюду стояли пушки разных калибров, минометы, "катюши", самоходно-артиллерийские установки. Здесь же вместе с советскими частями стояла и готовилась к предстоящим боям чехословацкая бригада.

1 ноября 1943 года все приготовления были закончены. В три часа дня приехали командующий фронтом генерал Н. Ф. Ватутин и командир корпуса генерал Г. Кравченко. Ватутин обошел буквально все машины бригады. Он заводил разговоры с экипажами, забрасывал их массой вопросов, в том числе и технических. Танкисты только руками разводили: откуда командующей так доподлинно знает танк?..

К вечеру среди машин появился почтальон. Многие получили письма от родных и знакомы!

Есть и вам, Дмитрий Семенович! торжественно объявил "Харитоша" и протянул башенному стрелку Волкову письмо. Был сержант родом из Читинской области. По возрасту самый старший в экипаже. Человек добрейшей души, исполнительный, очень расторопный.

Волков недоверчиво взглянул на треугольник и, вытерев о брюки пальцы, раскрыл письмо. Лицо его сразу посветлело.

— Живы и здоровы все! — проговорил он радостно.— И дети, и жена Катерина Степановна.

— Очень рады за тебя, Дмитрий Степанович! — послышались отовсюду голоса.

— Почти в каждом доме получили похоронные,— говорил он по ходу чтения письма,— многие стали инвалидами...

Дочитав, Волков стал скручивать цигарку. Несколько услужливых рук протянулись к нему с самодельными зажигалками.

Если сержант не был в бою, то курил почти не переставая. У него все карманы были набиты махоркой. Вдобавок еще таскал на груди, под комбинезоном, мешочек (часть рукава от гимнастерки), наполненный ею же.

— Брось ты, Дмитрий Степанович, свой табачный тюфяк. Была бы голова цела, а табак найдется,— посмеивался над ним механик-водитель Герасимов.

— Без табаку я не вояка, без него меня враз фашист скрутит,— улыбаясь, отвечал ему Волков.

Скоро совсем стемнело. Табачные затяжки живописно высвечивали лица бойцов.

— Давайте споем песню, — предложил радист-пулеметчик Головкин.

— Может, Дмитрий Степанович споет нам сибирскую? — подмигнул Герасимов.

— Можно и сибирскую,— запросто согласился Волков. И запел тихим, слегка дрожащим голосом:

Потом пели каждый свою национальную песню. Среди членов экипажа и четырех их неразлучных десантников-автоматчиков были люди пяти национальностей. Первым спел на татарском языке черноглазый Хасан Галиев, за ним — таджик Нармурат Кавилов. И пошло... Услышав этот необычный концерт, собрались к машине Семенцова и другие танкисты.

— У нас на Кавказе одни поют и хлопают в ладоши, а другие пляшут,— сказал лейтенант Борис Байрамов.

Он хитро улыбнулся, провел пальцами по жидким длинным усам, погладил коричневый лоснящийся широкий ремень и пошел в пляс. Жгуче-черный, с тонкой изящной фигурой, лезгин словно взорвался. Многие удивились, что такой скромный, стеснительный человек может быть таким задорным, открыто веселым. На носках своих грубых кирзовых сапог он двигался с необычайной легкостью, под его ногами шелестели опавшие: желтые листья и отлетали в сторону сосновые шишки. А вокруг ему дружно:

— Ас-са! Ас-са! Ас-са!

Двое в такт пляски гулко лупили ложками по котелкам.

Время было десять вечера, а танкисты все веселились.

— Гвардейцы! Поете и пляшете вы хорошо. Но завтра предстоит жаркая "работа". Не пора ли на отдых? — как бы уговаривая вовсю разошедшихся артистов, проговорил капитан Коломийцев. Он уже давно подошел к ним — слушал, смотрел. Никто и не заметил замполита.

Рано утром следующего дня, после завтрака, состоялся короткий митинг. Первым на нем выступил подполковник Полукаров.

— Перед нами столица Советской Украины — Киев,— говорил он.— Перед нами — мать городов русских, гордость и любовь наша, гордость России. Гитлеровцы еще в Киеве. По его ранее столь прекрасным улицам бродят изверги, топчут окровавленными сапогами сады, парки. Сами они не уйдут. Надо их оттуда выгнать и уничтожить... Киев ждет нас. Нет без Киева Украины! Нет без Киева Родины! На нас смотрит сейчас вся страна. Бои предстоят тяжелые, но мы, гвардейцы, выполним с честью трудную боевую задачу — освободим Киев и тем самым преподнесем подарок Родине в честь двадцать шестой годовщины Великого Октября!

Танкисты были готовы к решение стоящих задач. Это общее мнение выразили отличившиеся в минувших боях командиры танков Борис Гладков, Борис Байрамов и другие. Митинг был прерван громким голосом:

— Воздух! Воздух!

Многие бросились в оказавшуюся рядом глубокую яму. Фашистским стервятникам не удалось повредить ни одной машины, не пострадал ни один человек. Наши истребители и зенитки быстро рассеяли вражеских бомбардировщиков и заставили их сбросить свой смертоносный груз где придется.

До заводких машин оставалось не более двадцати минут. Подошли подполковник Полукаров и капитан Коломийцев.

— Как будем драться, друзья? — обратился начальник политотдела к автоматчикам.

— Рожок — два фашиста,— ответил Хасан Галиев.

— То есть? — не понял подполковник.

— Вот рожок,— Хасан показал на автоматный магазин.— А их у меня девять!

— Ничего себе, ты этак для моего "Дегтярева" не оставишь ни одного оккупанта,— проговорил сидящий уже в танке радист-пулеметчик Константин Головкин.

— Ничего, колупнем их из Киева, и Гитлер еще подбросит,— нашелся Хасан. Все засмеялись.

— Должно, имеешь невесту?

— Имеется, товарищ подполковник.

— Тоскуешь по ней?

— Больше по матери...

Георгий Степанович на минуту задумался. Потом тихо произнес:

— А я очень стосковался по сыну Валентину.— Он вынул из нагрудного кармана фотокарточку, показал Хасану и всем, кто был рядом, сидящего на трехколесном велосипеде улыбающегося мальчишку. Затем, спрятав карточку, добавил: — Наше будущее принадлежит им...

Вскоре задрожала земля. Словно разыгрался ураган страшной силы. Это случилось в восемь утра. Началась артиллерийская, подготовка. Тут же раздался громкий голос командира батальона майора Ковалева:

— По машина-а-а-ам! Заводи-и-и!

Настроение у каждого — приподнятое. Наступательный порыв звал вперед. Вокруг стоял сплошной рев танковых моторов. От тысяч разрывов на переднем крае врага поднялся бурый туман.

Танкисты тогда не представляли даже, какое количество стволов участвовало в артиллерийском наступлении. Только много позже узнали, что на один километр фронта приходилось 250 орудий!

Передний край противника стал неузнаваем, исчезли его очертания. Остались одни развороченные землянки, траншеи, разбитые пушки, разорванные тела гитлеровцев. Да и на опушке леса, где ожидалось наибольшее сопротивление врага, чудом уцелел лишь небольшой заслон. Около яблоньки показалось несколько, орудий, однако массированным огнем танковых пушек быстро были уничтожены и они. Налетевшая в этот момент авиация противника не смогла повредить танкам, они поспешно, скрылись в зарослях.

Углубились в лес. Картина прежняя: завалы, заминированные дороги и просеки, поляны... Напоролись на засаду с большим количеством танков и штурмовых орудий. Комбат приказал:

— Гаврюшенко с ротой Семенова — вести бой с фронта!

Сам повел остальные танки в обход. После двухчасового боя засаду ликвидировали. При этом часть танков и самоходок врага была уничтожена, а часть отступила.

Поздно ночью продвижение было приостановлено: требовалось уточнить обстановку. Как только начало светать, начальник штаба капитан Гаврюшенко стал вытягивать колонну. В головную походную заставу назначили три танка — лейтенантов Васильева, Байрамова и Левкина.

— Товарищ капитан! Заработала радиостанция противника, — доложил начальнику штаба старший лейтенант Левин.

— Как узнал? — спросил Гаврюшенко. — Прослушивал, что ли?

— Сидел в танке, проверял радиостанцию, и вдруг, совсем рядом, лопочут по-немецки.

— Деревянко, пошли трех человек вперед по лесу,— приказал капитан командиру взвода автоматчиков.— Да только чтобы осторожно!

Не прошло и пяти минут, как впереди застрочили автоматы. Оказывается, в полукилометре от батальона на ночь остановилась какая-то вражеская часть вместе со своими тылами. Головная походная застава сразу же вырвалась вперед и не давая возможности гитлеровцам выйти на дорогу, начала расстреливать их.

Застигнутые врасплох вражеские танки, пушки, автомашины стали поспешно разворачиваться. На просеке образовалась пробка, некоторые автомобили застряли между деревьями. Дел танкистам майора Ковалева хватало. Да и автоматчикам было чем заняться. Механик-водитель Николай Орехов из экипажа лейтенанта Васильева на полном ходу давил танком оставшиеся без расчетов орудия и автомашины. Вырвавшийся из гущи противника Байрамов, ведя огонь, решил пересечь вырубку. Но вскоре его танк сел днищем на засыпанный землей толстый сосновый пень и стал беспомощно вертеться... Не прекращая огня, Байрамов закричал по рации:

— Спихните кто-нибудь ради бога! Сижу на пне!

Прибежал капитан Гаврюшенко.

— Семенцов, толкни Байрамова, он заклинился! — приказал он лейтенанту.

Маневрируя, увертываясь от огня противника, танк Семенцова подошел к застрявшей машине. Около нее Байрамов с механиком-водителем Лебедевым меняли разбитый трак. Радист Евтеев вел огонь из лобового пулемета, а башенный стрелок Миронов и автоматчики строчили из автоматов.

— Опоздали! Ударила пушечка по гусенице. Разве тут их всех перестреляешь! — Байрамов в сердцах швырнул свой танкошлем на борт танка.— В машину! — скомандовал он экипажу.

Семенцов тут же спихнул их танк с пня.

Вражеская, колонна была почти полностью разгромлена, удалось вырваться лишь нескольким танкам.

Уничтожая узлы сопротивления захватчиков, гвардейцы стремительно продвигались вперед и на вторые сутки с начала наступления, в два часа ночи, вышли в район дачи Пуща-Водица и Детский санаторий. Решили переждать до рассвета. Сосредоточились на опушке дубравы вдоль дороги, метрах в тридцати от Нее. Экипажи, установив дежурство, сидели в танках, отдыхали. Танк лейтенанта Семенцова был замыкающим.

Стало светать. Неожиданно кто-то коснулся плеча Семенцова.

— Товарищ командир! — послышался голос старшего сержанта Титенко.— В лесу — шум мотора.

Действительно, позади колонны шла какая-то машина. По звуку не похожа на нашу. Бойцы хорошо различали работу своих моторов. Через несколько минут мелькнул желто-полосатый борт. Это немецкий танк Т-3 буксировал штурмовое орудие.

— Волков, бронебойным! — крикнул Семенцов башенному стрелку. Сам навел прицел и стал ждать, пока подойдут ближе.

Не потребовалось ни хитрости, ни какого-либо маневра, чтобы уничтожить вражеские машины. 

Рано утром вышли в расположение Детского санатория. Гитлеровцы бежали, оставив на столах еще горячий завтрак. Женщины стали вытаскивать из погребов виноград и угощать танкистов. Но времени угощаться не было. Противник открыл из леса по территории санатория сильный артиллерийский огонь. Пришлось поспешно повернуть вправо. Но тут произошла небольшая заминка — путь преградил противотанковый ров. К счастью, подошел батальон чехословацкой бригады, и общими усилиями препятствие преодолели.

Комбат Ковалев передал по рации:

— Двигаться на станцию Беличи!

Опрокинув еще одну колонну автомашин и повозок отступающего противника, с боем ворвались на северную окраину станции. На противоположной окраине села бой другая наша часть. Танковый батальон остановился в загороженном досками дворе. Тут же прибежала женщина лет пятидесяти, закричала:

— Товарищи, рятуйте! Там наших убивают!

Всю ночь в поте лица каждый танкист трудился на своем танке. Пополнялись боеприпасами, горючим, проверяли работу механизмов. Отдыхать не пришлось. Правда, некоторым удалось вздремнуть с часок на своем сиденье. Но в четыре утра 6 ноября уже раздалась команда:

— По машина-а-ам!

И когда над освобожденным Киевом начал подниматься смешанный с дымом темно-серый предутренний туман, колонна танков выступила из города, чтобы преследовать отходящего противника.

На окраине путь танкам преградил илистый, с пологими берегами, ручеек Нивка.

— Разобрать и сделать настил! — распорядился Якубчик, показывая на двухэтажный деревянный домик, что стоял в тридцати метрах от ручейка.

Через двадцать минут настил был готов.

На рассвете южнее Жуляны завязался бой. За ночь гитлеровцы успели организовать оборону. Танки, развернувшись в боевой порядок, стали с ходу расстреливать огневые точки противника.

— Товарищ командир, справа орудие! — крикнул сидевший на танке Семенцова старший сержант Александр Титенко.

Опасную цель обошли с фланга и после второго выстрела уничтожили ее.

Прильнув к налобнику прицела, лейтенант Семенцов внимательно наблюдал за полем боя. Переключив рацию на прием, он услышал:

— Левее отходит большая колонна противника!

Это Байрамов докладывал командиру батальона.

И сам тут же открыл огонь. Спустя несколько минут, в наушниках Семенцова раздался короткий и сильный треск. Он увидел, как над танком Байрамова поднялись черные клубы дыма. Рация его не отвечала...

Встревоженный Семенцов подъехал к подорвавшемуся танку своего друга. Да, машина пострадала крепко. Выведены из строя два правых катка, поврежден ленивец, разбросало гусеницы... Экипаж сильно оглушило, но, к счастью, все остались живы.

Ранним туманным утром танки, приняв на борт десантников и бойцов стрелковых подразделений, с которыми вместе сражались с первого же дня боев за Киев, возобновили наступление. На одной машине ехала санинструктор танкистов Мария Старенко, а на другой — "сестричка" стрелкового батальона Александра Решетова.

— Саша! Ты как тут оказалась? — удивился командир танка Борис Гладков.

— Соскучилась, Боря, по танкистам, вот и пришла,— улыбнулась она.— Ночью у нас было два легкораненых, я их отправила в медпункт полка. А после перевязки они возвратились. Так что пока я свободна.

— А если хватится твой ротный?

— Он мною не командует. Я подчиняюсь комбату и выше,— задорно рассмеялась она. Потом приказала своему санитару Черникову: — Кузьма Дмитриевич, пошли!

Накинув на плечи санитарные сумки, они на ходу спрыгнули с танка и побежали.

— Ну, зачем же так неосторожно! — крикнул им вслед Гладков.

— Ничего, не впервой,— ответила Саша, удаляясь со своим помощником.

— Ну, чертовка-девка! — не без восхищения сказал танкист.

Александра Решетова нравилась не только своим автоматчикам, но и танкистам. Однако ухаживать за ней никто не решался. Была слишком остра на язык, а иному не уступала ни в силе, ни в ловкости. Как женщина была ко всем равнодушна, а как медик — предельно внимательна. Никому не могло прийти и в голову, чтобы в чем-то ее обидеть. Что касается склонности посмеяться и умения одернуть некоторых, как она выражалась, "болтунчиков", то это ей создавало прочный авторитет. Поэтому бойцы, завидя ее, радовались, старались проявить заботу. А при появлении огромной фигуры ее санитара Кузьмы Черникова всякие шуточки в Сашин адрес прекращались моментально. Кузьма был намного старше Решетовой, дома оставил четверых детей. Он оберегал ее от всякой неприятности, как свою родную дочь. Часто советовал молодым бойцам:

— Ребята, вот кончится война, - все вы, конечно, поженитесь. Всегда любите своих жен, будьте для них и опорой и надеждой. Они этого заслуживают.

Когда получал письма от жены, то обязательно прочитывал всем. В одной из своих весточек она писала: "Ты, Кузя, о нас не беспокойся. У нас все хорошо, все есть, обуты и одеты. Правление колхоза о семьях фронтовиков проявляет посильную заботу..."

— Я знаю, крышу-то не успел покрыть,— с печалью в голосе говорил он. — Должно, на них льет, а она молчит. Мы-то здесь, действительно, и сыты и одеты, в этом, прежде всего, обязаны им...

...Танки наступали во взаимодействии со стрелковыми подразделениями. Только начали спускаться с пригорка в село, как столкнулись лоб в лоб с движущейся колонной. Впереди шла легковая машина. Густой серый туман пока не рассеивался, поэтому Видимость была очень плохая.

Танки с ходу врезались в колонну. Началась очередная давка. Из кабин и кузовов выскакивали, как ошпаренные, фашисты. Лихорадочно ударили пулеметы и автоматы.

— Дави, Герасимов! — подстегивал лейтенант Семенцов своего механика-водителя.

Башенный пулемет, не смолкая, строчил по разбегающимся солдатам. Так двигались не более ста метров. Миновали пригорок, вышли на насыпную часть дороги. Вдруг из башни головной машины Дроздова, за которой следовал Семенцов, посыпались искры. Танк остановился, его тут же покинул экипаж.

"Эх, проклятые, успели развернуть орудия! — со злостью подумал Николай Семенцов, заметив на опушке рощи, в трехстах метрах слева, вспышки.— Вон откуда бьют!"

— Осколочным! — скомандовал он Волкову.— Еще! Еще!

Пятью выстрелами заставили замолчать вражеские орудия. Теперь бы проскочить вперед, но мешает подбитый танк Дроздова. Подать назад тоже нельзя — вплотную стоят другие танки. А если спуститься с насыпи?

— Развернись на месте и сползи вправо! — приказал Семенцов механику-водителю.

Машина уже встала поперек дороги, и вдруг — удар. Заглох двигатель...

— Сползай с насыпи! — с яростью крикнул лейтенант Герасимову.

Механик-водитель не отвечал. Последовал еще удар, по башне... Из глаз Семенцова посыпались искры. Все закружилось, зазвенело в голове.

Лицо обагрилось кровью. Горло обожгло невыносимой болью... Падая на боеукладку, лейтенант услышал голос Волкова:

— Ранило обоих!..

Через несколько секунд танк встряхнуло еще раз. Семенцов почувствовал, что кто-то дергает его за плечо.

— Товарищ командир, горим! Выходите! — Лейтенант узнал голос радиста-пулеметчика Головкина.

— Где механик-водитель? Надо спасать танк.— Семенцов с трудом поднял голову.

— Он уже выскочил, Волков убит...

Залитыми кровью глазами Семенцов увидел, что люк механика-водителя открыт, его сиденье пустое. Взглянул в сторону моторной перегородки. Там, в пламени, скорчилось тело Волкова...

Уже начала тлеть замасленная шинель командира

— Горим, выскакивайте! — не прекращал взывать Головкин.

Он был уже наружи и тащил своего командира в люк. Заметив это, гитлеровцы резанули из автомата, пули защелкали по корпусу танка. Головкин покатился в кювет, Семенцов свалился в двух метрах от фашины. Кругом стояла такая пальба — головы не поднять...

В это время разгорался бой и на правом фланге. Из траншеи неистово бил наш ручной пулемет. Потом замолчал — раненый пулеметчик медленно сполз на дно траншеи. Находившаяся рядом санинструктор Саша Решетова стала перевязывать его. За пулемет лег второй номер — совсем еще юный белобрысый паренек. Вскоре огонь прекратил и он...

— О, боже, ранило и этого! — удрученно промолвила отважная медичка и, закончив перевязку пулёметчика, подбежала к юноше. А тот, уткнувшись головой в бруствер ячейки и прижавшись к ее стене, стоял и не шевелился. "Если парень убит или тяжело ранен, так не устоит",— подумала Саша. Дернула за плечо солдата — так и есть: живехонек боец и невредим. Просто еще не обстрелянный, струхнул.

— Ты почему это не стреляешь?! — напустилась на него санинструктор — Не видишь разве — лезут арийцы! А ты прячешь свою башку, кому она такая нужна!..

— Я... я... ствол накалился...— стал оправдываться Молодой боец.

И тут же опять застрочил из пулемета.

— Санитара! — послышался зов откуда-то справа.

— — Дочка, нас кличут, пошли,— позвал прибежавший санитар Черников.

За бугром лежал пожилой сержант с раздробленной нижней челюстью. Положив его голову себе на колени, Решетова начала перевязку. Черников помогал. Раненый часто моргал лихорадочно блестевшими глазами. Видимо, хотел что-то сказать. Потом все же проговорил:

— Ну, дочка, это — все...

Тело его дернулось. На Сашину руку струей потекла горячая, багровая кровь. Это во время перевязки шальная вражеская пуля угодила сержанту в висок. Санинструктор Решетова не удержалась заплакала...

Танкисты продолжали бой. Начальник штаба батальона капитан Гаврюшенко, находившийся на танке Дроздова вместе с десантниками, спрыгнул на землю и, лежа около машины, расстреливал из автомата выбегающих из ближайших хат немцев. В двадцати метрах от танка вдоль улицы проходила вражеская траншея, из которой гитлеровцы вели бешеный огонь, бросали гранаты. Справа, на небольшой возвышенности, показались их танки. Они были еще далеко. Рокот их моторов слышался слабо.

— Беги к комбату, доложи о танках! — приказал капитан лежавшему рядом сержанту Булыгину.

Тот, вжимаясь в землю, пополз. Гаврюшенко вместе с несколькими автоматчиками продолжал отбиваться от наседавших фашистов. Вдруг рядом разорвалась граната, затрещал чужой автомат. Левую руку капитана сильно обожгло. Он быстро отбежал за танк и присел, прижимая простреленную руку к груди.

— Ранило, товарищ капитан? — подскочил к нему старший сержант Титенко.

— Ничего страшного! Продолжай командовать взводом.

Но Титенко не уходил. Гаврюшенко, привалившись к ведущему колесу танка, начал себя перевязывать. Но ничего не получалось. Тогда он разрешил Титенко помочь ему. Подползший вскоре к танку фельдшер батальона наложил на руку шину из обломанной доски и отправил капитана в тыл[17].

Батальон автоматчиков отбивал одну вражескую контратаку за другой.

— Танки! Танки! — послышались крики.

Перевязывавшая раненого Саша Решетова, быстро застегнув санитарную сумку, встала.

— Ползут дьяволы,— проговорила она.— А сзади еще два...

— Ну, уж нет, не пропустим! — зарычал боец, которого только что перевязывала Решетова, и, схватив противотанковую гранату, пополз навстречу вражеской машине. Но пулеметная очередь, пущенная из нее, остановила героя…

Гвардейцы, кто мог держать оружие, включая и раненых, заняли оборону. Санитар Черников, также вооружившись гранатой, пополз вперед... Запахло каленым железом. В снарядной воронке, сжав в руке гранату, притаилась Саша Решетова. Вот она швырнула ее под вражеский танк, но в этот момент огнем прожгло правую руку... Потом Решетову дважды подбросило взрывной волной. Ей показалось, что она полетела в какую-то пропасть... 

Лейтенант Николай Семенцов пролежал без сознания около своего танка целый день. Поднял голову — не видит ничего, бело кругом. Коснулся левой рукой лица, почувствовал что-то липкое. Поднес ладонь к глазам — все как в плотном тумане, ничего не рассмотрел. Невыносимая боль под коленями. Уцелевшими пальцами левой руки пощупал под коленями и обжегся. Тлели ватные брюки. Попытался растеребить вату, насыпать на нее землю, но ничего не получилось. От острой боли снова потерял сознание.

К его великому счастью, пошел ливневый дождь. Через некоторое время лейтенанту стало легче, и он очнулся. Боль под коленками прекратилась. Вообще Семенцов не стал ощущать никакой боли. Он не чувствовал ни рук, ни ног, не мог шевелиться и двигаться.

На душе было скверно. Что только не приходило в голову в эти минуты! Мучила мысль: что с ним? "А где мой партийный билет?" С трудом нащупал — он оказался в левом кармане гимнастерки. Это его обрадовало. И в то же время подумал: "Если меня, израненного, найдут фашисты, то немедленно начнут шарить по карманам, а там партийный билет! Счастье, если убьют сразу, а то могут сначала поиздеваться, как это они всегда делают. Может быть, закопать в землю? Ну ладно, допустим — закопаю, а ко мне вдруг явится сейчас наша санитарка Маша Старенко. Она девушка здоровая, смелая и вытащит Меня. Потом наш начальник политотдела Георгий Степанович вежливо спросит: "Товарищ Семенцов, где ваш партийный билет? Ведь я же просил его беречь как зеницу ока..." Тогда как мне быть? Ведь наш Георгий Степанович — человек мудрый, душа танкистов. Он нам всегда твердил: "В наших сердцах живет святое чувство — чувство ленинских идей, значит мы победим".

Молниеносно пришла в голову и другая мысль: "Какой же я дурак! О чем задумался! Ведь до армии три года возглавлял комсомольскую организацию лесопункта. В партию принят по боевым характеристикам. Значит — великое звание коммуниста завоевал кровью, значит — до конца своей жизни должен держать крепко в руках партийный билет, в какое бы трудное положение ни попадал. И точка!" И сразу же, подумав так, лейтенант почувствовал на душе необычайное облегчение. Вот жаль только — не успел отправить матери письмо, оно вместе с другими солдатскими пожитками сгорело в танке. Что с экипажем? Волков, конечно, обуглился в танке. Был он крепким духом и силой. Одно слово — сибиряк.

Машинально повернул голову в сторону танка. Однако ничего не увидел, потому что в глазах было по-прежнему бело. Неужто ослеп? Кто во всем этом виноват? Виноваты фашисты! У танкиста сердце разрывалось от ненависти к ним. Нет, он должен жить, должен воевать!

Еще раз провел рукой по лицу — оно какое-то странно ровное, вроде и носа нет. Раздвинул веки левого глаза и с трудом рассмотрел, как через мутное стекло, очертания своего закопченного танка. Через минуту уже разобрался, где наши, где немцы, откуда ехали. Ну что ж, надо попытаться поползти. Медленно повернулся на бок и неожиданно покатился с насыпи в кювет. Туда струями сбегала мутная холодная дождевая вода. Долго полз, упираясь локтями и захлебываясь. Не помнил, сколько времени полз... Вдруг услышал:

— Гад, куда крадешься!

Лейтенант опять пальцами приоткрыл левый глаз — увидел кусочек серой шинели и дуло автомата. "Наш",— облегченно подумал он. Еле шевеля губами, проговорил:

— Раненый я, лейтенант Семенцов...

— А, танкист! — воскликнул кто-то и, подхватив его под руки, поволок на другую сторону дороги.

Через несколько минут, показавшихся раненому нескончаемыми часами, безвестный спаситель положил лейтенанта на землю и сказал кому-то:

— Ваш, должно быть. Взгляните.

Семенцов опять посмотрел одним глазом и увидел люк механика-водителя стоящего рядом танка. Кто-то спрыгнул с машины на землю.

— Коля, это ты? — послышался голос Бориса Гладкова.— А мы считали, что ты уже на том свете...

— Рано мне еще туда,— шевельнул Николай губами.— Мы еще повоюем...

Семенцов снова почувствовал себя плохо. Его подняли на холодную броню. Послышался голос стонавшей девушки. Подошли танкисты с других машин. Он с трудом узнал их по голосам.

Кто-то занялся перевязкой.

— Кто разбил... пушку? — спросил Семенцов у своего командира Семенова, которого узнал, как и других, по разговору и который без труда понял, какая пушка интересует раненого.

— Подбил я,— ответил он.

— Дай вам сто лет жизни, старший лейтенант...

— Но и ты, Николай, в долгу не остался. Сам видел.

— Откуда по нас били?

— Из вишневого сада. Там стояла противотанковая батарея. Мы ее расколотили, но фашисты успели несколькими выстрелами в упор подбить Дроздова и твою машину.

— Здорово ты, дружище, бился, лежа около своего танка,— вставил Гладков.— Думали, всех фашистов перебьешь.

— Нашли время для подначки… — поморщился Семенцов.

— Я вполне серьезно,— сказал Гладков.— Как тебя вытащили из танка, ты с левой руки начал палить из пистолета в сторону противника. Потом выдернул зубами чеку, швырнул гранату, за ней другую. А когда немцы прострочили трассирующими по танку, ты и притих. Подумали, убило тебя...

— Сгоряча, видать, все делал,— сказал Семенцов.

— Лично Ковалев дважды посылал. Машу с автоматчиками за тобой.

— Попробуй подойди, когда не дают поднять голову, — послышался плачущий голос Маши Старенко — это она сейчас перевязывала лейтенанта.— Вот, вся шинель продырявлена, сумку санитарную пробили, мерзавцы...

Семенова вместе с другими ранеными Борис Гладков на своем танке отвез в медпункт. Там Маша покормила лейтенанта, с трудом раздвигая ложкой его рот. Потом на санитарной машине повезли дальше в тыл. За сутки, прошедшие после ранения, состояние Николая еще более ухудшилось. Впившиеся в череп и кожную ткань металлические осколки, кровь, грязь и волосы — все вместе смешалось, ссохлось... При ранении такой боли не ощущал, как во время обработки ран, которую произвели на одном из пунктов. Как закончилась эта процедура, Николай Семенцов не помнил: потерял сознание. Утром он оказался в хуторе Степок в хате Екатерины Алексеевны Данько.

С особой душевной теплотой и поныне вспоминает бывалый танкист эту добрую женщину. Она кормила и поила в течение семи суток его и еще двоих, таких же полуживых, как и он, раненых. За день по нескольку раз, вставляя в рот трубку, лила ему теплое молоко. Часто прислушивалась, дышит или нет. Потом облегченно шептала:

— Ни, нэ вмер, будэ жить.

Ее четверо ребятишек терпеливо возились возле раненых, во всем помогая матери.

В годы войны таких женщин-матерей, настоящих советских патриоток, было немало. Как известно, медицинские подразделения передвигались за наступающими частями, а военно-полевые госпитали не успевали передислоцироваться за ними. Поэтому многие раненые временно размещались в деревнях, селах.

Однако автор этих строк несколько забежал вперед хотя от темы, в общем-то, не уклонился...

...Днем сопротивление противника в Германовке подавить не удалось. Лишь с наступлением темноты бой переместился в село. Гитлеровцы установили в засадах несколько "тигров", подтянули артиллерию и пехоту. Но это им не помогло.

Ближе к ночи враг буквально заметался. Дело в том, что с двадцатью легкими танками Т-70 прибыл 149-й батальон капитана Василия Николаевича Лагутина. Он получил машины два дня тому назад в Нижней Дубечне… Батальон попал, как говорится, с корабля на бал. Германовка полностью еще не была освобождена. Лагутин со своими танками решительной атакой вышел на Семеновку и тем самым охватил Германовку с юго-западной стороны и перерезал дорогу на Белую Церковь. Первым итогом его действий была сотня уничтоженных гитлеровцев и много подбитой техники. Смелые действия батальона легких танков создали для фашистов угрозу окружения. Враг предпринял несколько контратак, которые были отбиты с большими для него потерями. Противник подтянул дополнительные резервы в ночью усилил натиск, пытаясь сбить гвардейцев с шоссе.

Комбриг Овчаренко беспрерывно радировал:

— Держитесь до подхода Ковалева!

"Как продержаться? — размышлял Лагутин. — К немцам подошли на помощь "тигры". Они уже успели подбить два наших танка..."

— Виталий Михайлович, надо спасать семидесятки. С четырьмя танками я из засады буду прикрывать дорогу, а ты остальные расположи в укрытиях и проверь мост через реку Красная,— сказал комбат своему заместителю Дианову.

Мост оказался взорванным. "Стало быть, Ковалев, прийти на помощь не сумеет, — заключил Дианов.— Надо принять срочные меры для наведения моста. Только где взять рабочую силу?.."

Впрочем, предприимчивости этому бывалому командиру не занимать было. К трем ночи он обошел все погреба и подвалы, где прятались местные жители.

— Товарищи, подмогните трошки, мост починить надо. Может, есть у кого топоры, пилы, —просил он их.

Набралось около тридцати человек — стариков и трудоспособных женщин. Напряженно трудились часа четыре. Разобрали какой-то сруб, нашли бревна. Тонкие возили на телегах, потяжелее волокли танком. К рассвету мост восстановили. К этому времени подошли тридцатьчетверки 152-го батальона Ковалева, артиллерийская батарея и мотострелки.

Германовка и Семеновка были освобождены.

Ночью десятого ноября прошел небольшой дождь. Утро, как почти во все ноябрьские дни, выдалось туманное. Солнце выглядывало лишь изредка. Танки стояли в засадах. Одновременно производились осмотр, текущий мелкий ремонт, заправка машин. Автоматчики занимали позиции рядом с танками. Примерно в десять утра впереди, на возвышенности, появились два "виллиса". Первым их заметил старший сержант Александр Титенко. "Ошалели, что ли, прут прямо как на параде! — с досадой подумал он.—Заметят вражеские солдаты — разделают под орех". С автоматом в руках выбежал на дорогу.

— Стой! Куда же едете?! Здесь опасно! — крикнул.

Машины проскочили вперед и остановились около

хаты, за которой, в саду, располагались артиллеристы. Там, повесив на ствол пушки котелок, один чубатый солдат паяльником подогревал суп, а другой, сидя на стволе, старательно хлебал из котелка.

— Где командир? — спросил их один из подъехавших.

— Должно, в хате, там шукайте,— ответил солдат, продолжая греметь ложкой о котелок.

— Сюда командира! — властно проговорил человек, скидывая с себя плащ.

Солдат перестал жевать. "Эх, мать честная, сколько у него больших звезд на погонах!" Артиллерист бросился в хату.

Это был командующий фронтом Николай Федорович Ватутин. С ним приехали командир корпуса Кравченко и еще несколько человек.

Из хаты выбежал старший лейтенант.

— Товарищ командующий, по вашему приказанию командир батареи старший лейтенант Пикалов...

— Кто? Кто? — переспросил командующий.

— Старший лейтенант Пикалов...— почему-то краснея, повторил офицер.

— Почему, товарищ Пикалов, устроил артиллерийскую свалку? Почему орудия не на огневых позициях? Почему на стволе едят суп? Если сию минуту выскочат танки или самоходки противника, как собираетесь поступать?..

Растерявшийся старший лейтенант машинально расстегивал и застегивал портупею. А солдаты, спрятавшись за хату, с любопытством наблюдали за происходящим. Титенко, увидев, как командующий дает взбучку артиллеристам, стремглав кинулся к танкистам.

— Братцы! Подтянитесь, приехали Ватутин и Кравченко!

Потом генерал армии Ватутин побывал у танкистов. Их машины стояли в засадах, экипажи находились на местах. Мотострелки, припав к пулеметам и автоматам, лежали в стрелковых ячейках. Неподалеку от танка комбрига сидели человек двадцать автоматчиков.

— Это что за военные, чем занимаются? — спросил командующий.

— Проводится партийно-комсомольское собрание автоматчиков роты,— доложил заместитель начальника политотдела бригады майор Майков.

— Кто парторг роты?

— Старший сержант Петин.— Парторг приблизился к генералу армии, четко отдал честь.

Николай Федорович поинтересовался у него, сколько в роте коммунистов, комсомольцев, как они дрались и сколько погибло в последних боях.

— Андрей Григорьевич,— обратился он несколько позже к генералу Кравченко,— вы доложили, что все танки осмотрены, заправлены, к бою готовы. А вон видите — кто-то в трансмиссии копается, торчат одни ноги.

И тут же высунулась голова командира бригады полковника Овчаренко. Увидев командующего, он быстро соскочил с машины. Весь измазанный, собрался было докладывать, но Ватутин перебил его, сказав с улыбкой:

— У самого Овчаренко, как правило, танк неисправный...

— Товарищ командующий, все имеющиеся в бригаде танки к бою готовы, — возразил комбриг.

— Так чего же копаетесь в машине?

— Привычка, товарищ командующий. Всегда смотрю сам...

Исключительно тяжело было вести бой нашим легким танкам против "тигров". Приходилось искусно маневрировать, с предельной точностью вести огонь. А видимость была скверная — с утра повалил густой липкий снег.

Командир роты старший лейтенант Иван Бочарников на рассвете вступил в бой с несколькими вражескими танками. Маневрируя между хатами и другими постройками, он вышел во фланг противнику, точными выстрелами разбил ходовую часть у двух "тигров", у третьего разворотил моторную группу, сжег пятнадцать автомашин с прицепленными к ним орудиями, скосил десятки гитлеровцев. Его ярость и упорство в схватке заставили фашистов бросить против одного танка четыре "тигра"[20]. Семидесятка содрогнулась от сильного удара. Танк резко крутанулся на месте. Последовал еще удар... Механик-водитель сержант Шевелин, выброшенный взрывной волной, упал на землю замертво. Командир роты тоже свалился у самой гусеницы. Он сделал попытку приподняться, но не смог — обе ноги оказались раздробленными... Тем не менее, истекая кровью, превозмогая неимоверную боль, Бочарников вытащил из горевшего танка пулемет и, вновь опустившись на землю, открыл по врагу огонь. Фашисты подходили вплотную. Они, были поражены невиданным мужеством советского танкиста и во что бы то ни стало, хотели захватить его живым...

У старшего лейтенанта кончились патроны, не осталось и гранат. Тогда, отшвырнув пулемет в сторону, он схватился за пистолет. Голова кружилась от большой потери крови и острой боли. Он сделал все, что мог. Упрекнуть его не в чем. Остался один патрон. Для себя...

Подставил пистолет к виску. Три раза нажал на спуск — осечка, осечка... Тогда, распрямив широкие плечи, гордо подняв голову, тяжело опираясь на землю, он привстал на колени и, ухватившись левой рукой за борт своего танка, а правой высоко подняв не сработавший пистолет, еле слышно прохрипел:

— Живым все равно не дамся...

Его окружили около двадцати гитлеровцев. Вплотную подошел к безоружному танкисту офицер с "вальтером" в руках. Иван Бочарников с силой швырнул пистолет в его лицо. Взбешенный гитлеровец, выплевывая зубы, тремя выстрелами в упор оборвал жизнь отважного советского воина...

На другой стороне улицы, за бугром, отстреливались автоматчики старшего сержанта Титенко. Они видели, как геройски сражался командир танковой роты, и бросились ему на помощь. Но трое, скошенные огнем из бронетранспортера, остались на дороге. Побежал четвертый — и его постигла та же участь. Через несколько минут, автоматчикам удалось гранатами уничтожить бронетранспортер, но к этому времени старший лейтенант Бочарников был уже мертв...

Декабрь на Киевщине какой-то ненастоящий: снегу совсем мало и если выпадает, то тут же тает, а ночью подмораживает. Проселочные дороги еще черны от грязи.

К декабрю в бригаде произошли большие изменения. Она пополнилась новыми боевыми машинами и личным составом. Рослый, немногословный и всегда задумчивый заместитель начальника штаба по оперативной работе майор Иван Денисович Михайличенко назначен командиром бригады. А помощник начальника штаба по разведке капитан Николай Григорьевич Андроников стал начальником штаба.

Немецко-фашистское командование предприняло отчаянные попытки вернуть себе столицу Украины. В середине ноября оккупанты нанесли мощный удар в направлении Житомира, а позже пытались выйти к Днепру с севера. Однако достигли лишь некоторых временных успехов.

21-я гвардейская танковая бригада часто перебрасывалась с участка на участок, своими гибкими маневрами сдерживала наступление клиньев противника.

В боях в районе Мигалки, Микалевичи и станции Чаповичи танкисты роты старшего лейтенанта Красноцветова интенсивным огнем поддержали боевые действия стрелковых подразделений, при этом особо отличились лейтенанты Рафеев, Байрамов и сам командир роты.

Захватчики откатывались все дальше, теряя непрочно занятые рубежи. В одном из боев танкисты захватили пять совершенно исправных "пантер".

Роте Красноцветова было приказано овладеть селом Салы. Лейтенант Иван Жигульских с двумя танками и двумя самоходными установками вырвался вперед. Шли всю ночь. Когда начало светать, увидели село. Проводник показал, где можно вброд перейти речку Салы.

И тут над головным танком, чуть не задев башню, пролетел снаряд.

— Вот так клюква! Откуда? — воскликнул Жигульских.

— Вон прячется за школой! — показал командир взвода автоматчиков Петин.

— Больше носа не высунет, отрежу,— спокойно сказал лейтенант. — Федя,— передал он командиру другого танка, Левину,— бери на прицел правый угол здания, а я — левый!

Ждать долго не пришлось. Едва показалась башня вражеской машины, как по ней одновременно загремели два выстрела. Гитлеровцы разбежались, оставив дымящуюся кухню и продовольственный склад.

Вскоре, однако, две колонны — одна слева, из десяти "тигров", другая справа, из семи таких же машин, двух "фердинандов" и нескольких бронетранспортеров с пехотой — стали обходить село. "До них около полутора километров огнем трудно достать, надо отойти и доложить комбату",— решил Жигульских. Только развернул свою машину, как заметил ползущего на него "фердинанда".

— Ваня, бронебойным! — крикнул он командиру башни Большакову.

Три снаряда подряд всадили в фашистскую машину, а она все приближается, стреляет. Правда, ее снаряды только скребут башню. Но с "фердинандом" шутки плохи

— Подкалиберным! — скомандовал Жигульских. Наконец-то над штурмовым орудием показался небольшой дымок, по его бокам побежали языки пламени.

Лейтенант вытер с лица пот...

— Гони к кладбищу! — приказал он механику-водителю Бакулину.

Танковая рота Красноцветова развернулась на северо-восточной окраине Салы — как раз там, в районе кладбища. Подошли и основные силы бригады, К этому времени машины Красноцветова, Дубовика, Байрамова, Жигульских, Левина, Фисака и самоходки встретили мощным огнем тяжелые танки и штурмовые орудия противника.

Лейтенант Михаил Фуга сжег два танка. Но загорелась и его машина — был пробит запасной топливный бак. Экипаж быстро погасил огонь, и танк снова вступил в бой.

От попадания снаряда в боеукладку взорвался танк Левина. Весь экипаж — сам командир, механик-водитель Ломидзе, командир башни Щеглов, радист-пулеметчик Попов — погиб...

Дорого обошлась фашистам гибель советских танкистов — на поле боя остались несколько горящих и подбитых немецких танков.

Ночью следующих суток разведчики во главе с неутомимым лейтенантом Жигульских побывали на окраине города Черняхов.

С зажженными фарами втягивается большая колонна танков, бронетранспортеров и автомашин с пехотой и прицепленными орудиями, — доложил он по рации командиру бригады.

— Стреляли по ним?

— Ничем не выдали себя.

— Правильно сделали. Иначе могли бы спугнуть. Они нас потеряли. Утром действуй по плану, а сейчас не двигайся, наблюдай,— распорядился майор Михайличенко.

Январь 1944 года подходил к концу. Погода все так же неустойчива: то валит снег, то льет ледяной дождь. Поля и дороги размыты, реки взбухли. Все это сильно затруднило участие бригады в окружении корсунь-шевченковской группировки противника. |

На пути танкистов стоял небольшой город Звеиигородок. По предварительным сведениям, он был сильно укреплен. Однако требовалось проверить. Комбриг приказал командиру батальона старшему лейтенанту Бурцеву выслать разведку.

Из штаба бригады прислали проводника — молодую Женщину с суровым лицом и котомкой за спиной.

Лейтенант Быковский, возглавивший разведку, спросил у нее:

— Как звать-величать?

— Галина Гнатовна.

— Город знаете хорошо?

— Да.

Лейтенант взобрался на танк и протянул руку Галине, но та, сухо сказав: "Я сама",— ловко поднялась на борт.

Ехали по проселочной дороге, по лощине, потом по дну неглубокого оврага. Нелегко было танку двигаться по такому маршруту, но опытный механик-водитель Николай Конюхов уверенно преодолевал встречавшиеся препятствия.

Наконец Галина попросила остановиться.

— Ждите тут, наблюдайте, а я вернусь часа через два,— сказала она.

Быковский с радистом Вакуленко, удобно обосновавшись за небольшим бугорком, наблюдали в бинокли. Вначале за ней, а потом за городом.

— Ну и девку дали нам! восхитился лейтенант.— Путает свои следы, как заправский конспиратор. Серьезная...

— Я краем уха слышал: из партизанского отряда она. Недавно муж погиб, тоже партизан,— сказал Вакуленко.

Галина Гнатовна возвратилась, как и обещала, через два часа. Она была чем-то возбуждена. Быковский хотел все замеченное ею в городе перенести на свою карту, но она Воспротивилась:

— Поехали, доложу командиру сама.

Партизанка сообщила очень ценные данные. Из кармана жакетки она высыпала горсть спичек.

Насчитала девятнадцать стволов. Целые спички — стволы с большими набалдашниками, а обломанные с меньшими. Танки это или пушки — рассматривать времени не было, да и замаскированы сильно.

Ночью 21-я гвардейская танковая бригада устремилась к Звенигородку. 28 января к 13 часам сюда подошли и другие танковые бригады, которые с северо-запада и юго-востока ворвались в город и завязали уличные бои. Передовые отряды 1-го и 2-го Украинских фронтов соединились, и окружение группировки немецких захватчиков в Корсунь-Шевченковском выступе было завершено.

Гитлеровцы предприняли отчаянные попытки прорвать кольцо, в котором они оказались. Танкисты бригады вместе с другими частями и подразделениями мужественно отражали эти их попытки. Только за один день боев экипаж младшего лейтенанта Колонтая, например, в районе села Толстые Роги сжег два танка, уничтожил четыре орудия и пытавшуюся вырваться колонну автомашин противника.

А в Плоские Роги командир батальона капитан Дианов направил танковую группу из одиннадцати машин под командованием старшего лейтенанта Побережца.

— Фашисты жмут на нашу пехоту,— предупредил он.— Ты вначале свяжись с командирами стрелковых подразделений, а затем действуй по обстановке.

Петр Побережец — ветеран бригады, танкист опытный. Прежде всего, он тщательнейшим образом уточнил расположение огневых средств противника. С двумя танками он удачно подобрался к позициям "тигров" и штурмовых орудий и стал расстреливать их. Затем дружной атакой, вместе со стрелковыми подразделениями, выбил немцев из села. В этом бою он вывел из строя два "тигра", два орудия, уничтожил семь пулеметных точек. Все последующие контратаки врага гвардейцы отбивали стойко и решительно. Под непрекращающимся огнем бойцы удерживали село в течение трех суток, пока не подошло подкрепление.

Жаркий бой разгорелся за село Басовка. Здесь отличился экипаж машины лейтенанта Владимира Гребенщикова, который сжег два средних танка и раздавил два орудия. В тяжелом поединке подбил штурмовое орудие лейтенант Николай Быковский. Будучи тяжело раненным в грудь, он не покинул поле боя. Большие потери гитлеровцам нанесли танковые роты старших лейтенантов Путило и Чулкова...

Когда дороги по каким-либо причинам становились труднопроходимыми, для связи с батальонами часто использовались танки. В один из моментов боя привлекли для связи машину лейтенанта Дашевского. Начальник штаба бригады капитан Андроников поручил доставить письменное распоряжение комбату Бурцеву. Дашевский тотчас же выехал, избрав кратчайший путь.

До батальона оставалось чуть больше километра, когда впереди показался мост через реку Соб.

— Стой! — скомандовал лейтенант.— Надо проверить.

Вместе с механиком-водителем Николаем Конюховым они подошли к берегу. В нескольких местах мост оказался пробитым снарядами. Следы на нем запорошены снегом, их давность определить трудно.

— Товарищ лейтенант, если вы пойдете впереди и будете направлять, я рискну,— предложил Конюхов.

Так и сделали. Когда танк дошел до середины моста, по нему ударила вражеская артиллерия. Несколько снарядов разорвалось совсем рядом. Но Дашевский продолжал пятиться, указывая путь танку.

Наконец добрались до противоположного берега. Лейтенант почему-то задержался на мосту, и в это время позади танка, совсем рядом, грохнул взрывом снаряд. Мост медленно осел в воду. Исчез куда-то командир. Никто не заметил, куда он делся, так как во время налета все люки были закрыты. Первым выскочил из машины радист-пулеметчик Алексей Щербаков. Распахнул свой люк и механик-водитель Конюхов. На том месте, где стоял лейтенант, Щербаков поднял танкошлем и срезанный осколком кусок ремня с пистолетом...

— Не уберегся лейтенант...— скорбно произнес Николай Конюхов.

Однако напрасно сокрушались танкисты. Лейтенант Дашевский объявился метрах в пятнадцати от дороги под перевернутой телегой. У него была перебита правая нога. К удивлению экипажа, он, морщась от боли, улыбался. Ему казалось забавным, как это он своим телом умудрился опрокинуть пустую телегу. Но, через несколько минут, лейтенант почувствовал себя плохо...

— Товарищ командир, вас надо срочно в медпункт, — забеспокоился Конюхов.

— Медпункт подождет... Я должен выполнить приказ начштаба бригады — Ну-ка, помогите...

Посадить лейтенанта в машину не смогли, положили на брезент за башней. Минут через десять отыскали комбата Бурцева. Тут же батальонные медики оказали Дашевсксму неотложную помощь.

Танковая колонна двигалась в направлении города Негрешти. На одном из участков дороги командир роты Жигульских заметил лежащего в кювете советского танкиста. Остановились. Лежал лейтенант Байрамов, действовавший со своим экипажем впереди колонны.

— Санинструктора! — крикнул Жигульских. — Боря, что с тобой?

Байрамов не только не мог разговаривать, но и никого не узнавал.

Как стало известно позднее, низко над дорогой, по которой в тот момент проходил дозор, пролетели несколько "мессершмиттов". Один из них спикировал на танк. Раненый лейтенант приказал экипажу продолжать выполнение задачи, а сам, отойдя в кювет, решил дождаться роту. Но раны оказались гораздо опаснее, чем он предполагал...

Его тут же отправили в медпункт батальона, а потом и в госпиталь.

На следующий день, утром, комбриг собрал командиров подразделений на совещание.

За вчерашний бой командир корпуса генерал Алексеев нас похвалил,— сказал он. — Доволен результатами и я. Теперь перед нами город Текучи и река Серет. Овладеем первым, преодолеем второе — и получим благоприятные условия для броска к Фокшанам. О деталях предстоящих действий доложит начальник штаба бригады.

— По данным разведки,— начал подполковник Алендрасов,— город обороняет пехотный полк с артиллерией и танками. Передний край проходит по северной окраине вдоль шоссе, которое сворачивает на Фокшаны. Наша главная задача — захватить железнодорожную станцию. Там скопилось большое количество составов с боеприпасами и разным военно-техническим и награбленным имуществом...

Атака началась рано утром 26 августа. Город Текучи расположен в большой долине, окаймленной холмами. По их склонам волнуются на ветру перезрелые стебли кукурузника. В нем удобно устраивать засады. Да и наверняка устроены...

Здания в основном одноэтажные, утопают в зелени...

Танки роты старшего лейтенанта Жигульских и 2-го батальона майора Дианова, развернувшись в боевой порядок и ведя огонь на ходу, на максимальной скорости двинулись к городу и вскоре достигли его окраины. Однако из-за сильного огневого противодействия мотострелки не смогли выйти из кукурузного поля на открытое место.

— Атака на грани срыва, надо что-то предпринять,— проговорил Жигульских.

Предпринять, однако, ничего не успел. К его машине подъехал танк командира бригады, а следом подкатила легковая машина. Из нее вышел командир корпуса генерал-лейтенант танковых войск Алексеев. Из люка командирской башни показался комбриг Третьяк, из другого — начальник политотдела Михайлов. Сошлись вместе, обсудили положение.

— Автоматчиков отсекли от танков,— констатировал генерал.— Пока минометчики Воронцова и батарея Харченко не ударят по артиллерийским позициям противника, танки пусть несколько минут ведут огонь из укрытий и утюжат траншеи. — Он поднес к глазам бинокль.

— Смотрите-ка, в траншее кто-то из наших отбивается кулаками,— удивился Алексеев.— Узнайте фамилию этого героя-драчуна.

"Драчуном" оказался начальник связи 1-го танкового батальона Михаил Левин.

На бруствере с разорванной гранатами гусеницей стоял танк младшего лейтенанта Шеховцева. Командир батальона приказал Левину выяснить причину остановки, а если надо — помочь. Но в траншее на связиста неожиданно навалились пять гитлеровцев. Вот и началось... Троих уложил насмерть, а двое улепетнули. Сам же отделался синяками.

За эту "драку" генерал Алексеев наградил Левина орденом Отечественной войны 2-й степени, а начальник боепитания старший техник-лейтенант Тишин "снял стружку" за разбитый пистолет и потребовал объяснения...

Вскоре загремели выстрелы артиллерийских орудий и минометов — Харченко и Воронцов подоспели вовремя.

Не дремал и Лобачев. Его батальон атаковал железнодорожную станцию. Вперед вырвался взвод старшего лейтенанта Зоненко. Направляющим шел танк Хомякова, за ним — Макарова. Место командира в танке лёйтенанта Макарова занимал возглавлявший атакующую группу начальник штаба батальона старший лейтенант Горностаев.

Танкисты приближались к вокзалу. Над крышами станционных построек стелился дым паровозов, из грохота изредка пробивались их гудки.

— Товарищ младший лейтенант, вижу дуло пушки, як бревно торчить! — подал испуганный голос лежавший за башней автоматчик Задорожный. Он остался там для наблюдения за противником.

И в самом деле — от них метрах в пятистах из-за Палисадника медленно выползал "тигр".

— Что делать?..— растерялся молодой, едва ли не впервые попавший в такую передрягу наводчик орудия Елисеев.

— Не знаешь что делать?! — рассердился командир танка Хомяков.— Ты же танковый артиллерист! Да к тому еще и гвардеец. Бить — вот что надо делать!— И резко скомандовал заряжающему Гнускину: —Бронебойным!

— Готово!

— Дальность пятьсот пятьдесят, целиться в борт! Сделали два выстрела: первым остановили вражескую машину, второй снаряд дослали "для надежности".

Рядом с подбитым "тигром" показались еще два вражеских тяжелых танка. Одного поджег начальник штаба Горностаев, а другого — лейтенант Хомяков.

— Доложите обстановку,— потребовал майор Лобачев по рации у Горностаева.

— Находимся на южной окраине, станция наша. Два исправных паровоза стоят без бригад, а остальные выведены из строя. На станции около двухсот пятидесяти груженых вагонов.

Гитлеровцы любой ценой стремилась отбить эшелоны с грузом. В кукурузе и на пристанционных огородах они успели развернуть штурмовые и зенитные орудия. Хомяков не переставая слал туда снаряд за снарядом, наконец подбили и его машину. Но огня офицер не прекращал. Загорелась и машина Горностаева. Начальника штаба тяжело ранило, его вытащил из огня и дыма наводчик орудия Николай Осипов. А извлечь из танка убитых младшего лейтенанта Макарова и механика-водителя Мусорина не удалось, они так и остались в горящей машине...

Чтобы оказать помощь начальнику штаба, прибежала санитарка Валя Шатохина. Едва успела перевязать раненого, как автоматная очередь оборвала и ее жизнь...

Для выяснения обстановки на станции командир батальона направил адъютанта штаба старшего лейтенанта Василия Дубовика. Тот, прибыв к месту драматических событий, первой увидел тридцатьчетверку младшего лейтенанта Хомякова. Она была объята огнем. А сам командир танка, убитый и обгоревший, лежал за башней. Видимо, пытался спрыгнуть на землю…

Отважно вел себя в этом бою погибший командир танка. Он захватил два исправных паровоза, 248 вагонов с военным имуществом, четыре склада с боеприпасами и горючим. За этот подвиг ему присвоено звание Героя Советского Союза посмертно.

Танковая бригада с самоходно-артиллерийским полком корпуса подходили к Плоешти. Танкисты остановились в высокой кукурузе, чтобы осмотреть машины и уточнить обстановку. Неподалеку, на взгорке, виднелось какое-то маленькое селение.

И тут же, словно из-под земли, появилась группка румынок.

— Лапти! Лапти! — стали выкрикивать они, показывая при этом на накрытое белым полотенцем эмалированное ведро.

Бойцы не понимали. Причем тут лапти и ведро?

Наконец разобрались: лапти — по-румынски коровье молоко. С удовольствием угостились...

— Товарищ майор,— обратился к комбату его радист Гудков.— Тут еще предлагают какую-то шпалеру. Что это за музыка такая?

— Эта музыка есть "кукурузное сало" — мамалыга, хорошо режется нитками,— засмеялся майор.

— Обыкновенная холодная кукурузная каша,— объявил один из бойцов, уже успевший набить рот новым угощением...

Поняв, что Плоешти им не удержать, гитлеровцы подожгли нефтяные промыслы. Вскоре весь город окутался дымом. Прямо в этот дым, как самолет — в грозовую тучу, вонзился танк Бориса Гладкова. Первым ворвавшись в город, младший лейтенант сжег два "тигра" и уничтожил пятнадцать вражеских орудий! Его командир роты лейтенант Безусов с тремя танками захватил восемнадцать исправных пушек и пять складов с различным имуществом. Кроме того, начальнику политотдела передал ящик с гитлеровскими орденами.

— Зачем мне этот хлам! — зашумел подполковниц Михайлов, но чуть подумав, сказал уже спокойно: — Впрочем, оставь. После войны музей откроем. Пригодятся как экспонаты.

Вечером, после боя, майор Лобачев вызвал к своей машине командира танка Гладкова.

— Извини, пожалуйста, Борис Васильевич,— начал он, впервые назвав младшего лейтенанта по имени-отчеству, чем несколько насторожил Гладкова. — За этими нескончаемыми драками да погонями все забываю сказать: командование рекомендует направить тебя на курсы усовершенствования. На учебу, одним словом. Танкист ты славный, а подучишься — еще и большим командиром над нами станешь.

Против ожидания комбата, это известие Гладков встретил, мягко говоря, без энтузиазма. Его даже передернуло. Ему, боевому командиру танка, коммунисту, сидеть где-то в тылу, за партой, когда война еще не кончилась!

Сказал тихо, но с железной ноткой:

— Учиться поеду, когда последний вражеский солдат ляжет в землю.

— Между прочим, товарищ Гладков,— сухо ответил ему майор,— на военной службе не всегда требуется согласие того, кому отдается приказ...

Что ж, логика — крепче брони танковой. Пришлось Борису распрощаться с боевыми однополчанами и сесть "за парту".

Преодолев танковые и артиллерийские засады и осуществив обходный маневр справа, вдоль Дуная, тридцатьчетверки лейтенантов Колонтая, Дикого, младших лейтенантов Павлова, Джалова и других ночью с 8 на 9 декабря ворвались в город Вац. Со стороны Рада подошла группа советских боевых машин. Их неожиданное появление с северо-запада и от Рада вызвало у гитлеровцев переполох. Каждый из экипажей прибавил к своему боевому счету по нескольку уничтоженных танков, орудий, другой техники, много живой силы врага. Парторг 1-го батальона младший лейтенант Зайцев, заменив раненого - командира экипажа, сражался вместе со всеми и разбил три штурмовых орудия.

В этом бою погибли младший лейтенант А. Я. Шитов и его подчиненные заряжающий П. В. Яшин и наводчик орудия И. А. Тютяков, который успел разбить два орудия вместе с тягачами.

Тяжело переживали танкисты гибель заряжающего из экипажа младшего лейтенанта Хараима Саши Андреева. Ему только что пошел девятнадцатый год. Он был любимцем всей роты. Их экипаж подбил "тигра" и четыре орудия. Пока он их расстреливал, по танку ударил ранее не замеченный "тигр"... Саша умер на руках своих боевых товарищей почти в полном сознании...

Марш проходил по извилистой дороге. Слева тянулась горная гряда, а справа, почти вплотную к дороге, протекала река Ипель. Головную походную заставу возглавлял танковый взвод лейтенанта Колонтая в составе трех экипажей — самого командира взвода, младшего лейтенанта Белоусова и старшего лейтенанта Немченко.

Миновав один из поворотов танки обнаружили большое скопление вражеской техники на окраине населенного пункта Дермотки. Белоусов быстро зарядил пушку, повернул башню. Наводчик орудия Шашков прицелился в ближайший танк.

— Огонь!

— Выстрел!

Немецкий танк загорелся. А в батальон уже полетело донесение. От следующих выстрелов вспыхнул бронетранспортер. Свалились в реку несколько мотоциклистов. К огневому бою подключились все машины взвода. Гитлеровцы, не выдержав его, подожгли скирды соломы и под прикрытием дыма бросились к мосту.

— Сосредоточить огонь по переправе! — скомандовал по радио лейтенант Колонтай.

Запылали еще несколько бронетранспортеров и автомашин.

Младший лейтенант Белоусов на секунду высунулся из башни, чтобы получше рассмотреть образовавшуюся на подходе к мосту пробку, и тут в его танк угодил вражеский снаряд.

Протяжно застонал наводчик орудия Шашков. Чтобы самому сесть за прицел, Белоусов; помог ему перебраться на боеукладку. Но время было упущено, штурмовое орудие ударило по танку еще раз. Теперь ранило и командира...

Два оставшихся танка — Колонтая и Немченко — устремились вперед, к мосту. К этому времени сюда подоспела одна из рот батальона Мосиященко. Ее возглавлял сам комбат.

Бой разгорелся жаркий. Гитлеровцы в панике метались вдоль реки. У входа на мост горела их техника, и воспользоваться переправой им не представлялось возможным. Неся большие потери, противник сопротивлялся с отчаянным упорством. Погибли капитан Мосиященко и его радист-пулеметчик Афанасьев... Однако столь серьезная утрата не поколебала боевого порыва танкистов. Населенный пункт Дермотки был взят.

А через два дня, 26 декабря, гвардейцы бригады совместно с мотострелками других частей отрезали врагу пути отхода из района южнее Сакалоша на запад.

На этом окружение гитлеровских войск в Будапеште было завершено. Кроме того, наши войска, выйдя к Дунаю севернее столицы Венгрии, отсекли от города солидные силы противника в излучине реки и вскоре их полностью ликвидировали.

Венгрию, последнего своего союзника, фашистская Германия использовала как мощный рубеж на подступах к своей территории и как поставщика сельскохозяйственной продукции и нефти. Поэтому обороне Будапешта гитлеровское командование придавало исключительное значение.

Чтобы облегчить положение окруженным и дать им возможность прорваться, 1 января 1945 года в 22 часа 30 минут гитлеровские войска из района юго-восточнее Комарно предприняли контрудар против нашей 4-й гвардейской армии.

Вечером 5 января к танкистам приехал заместитель командира корпуса генерал Лавриненко, накоротке собрал командование бригады и комбатов.

— Противник продолжает нас теснить, и теснит крепко, — сказал он.— Задача нашей шестой гвардейской танковой армии заключается в том, чтобы вместе с общевойсковой армией нанести удар по, противнику севернее Эстергома в направлении на Комарно, к исходу седьмого января овладеть переправами через Дунай у Комарно и выйти в тыл комарнинской группировки противника. Вашей бригаде,— продолжал он,— отводится особая роль. Она, так сказать, на острие удара. Вместе с сорок шестой бригадой действуете в составе основных сил армии. Главный удар наносите в направлении на Порхань, Мужла, Комарно.

Затем генерал дал ряд указаний по боевому обеспечению, переправе танков.

— Артиллерийской подготовки не будет,— предупредил он.

В конце января 1945 года 21-я гвардейская танковая бригада в полном составе сосредоточилась в городе Пецель.

— Сколько у нас боеспособных машин? — спросил подполковник Третьяк у начальника штаба.

— Со всех батальонов наскреб десять исправных,— сказал Алендрасов.— Я их объединил под началом капитана Лапина. Рота, одним словом...

— Не густо,— вздохнул комбриг, морщась от боли в правой, раненой ноге.

Вечером командир роты капитан Лапин и командир батальона автоматчиков капитан Александров стояли около танка подполковника Третьяка. Здесь же находились начальник политотдела Михайлов и начальник штаба Алендрасов.

— Состояние роты? — поинтересовался комбриг у Лапина.

— Все машины заправлены, экипажи укомплектованы, рота к выполнению боевых заданий готова!

— Ваша сводная танковая рота направляется в Будапешт в распоряжение командующего Пятьдесят третьей армией генерала Манагарова,— сказал командир бригады.— Будете действовать в составе штурмовой группы по уничтожению окруженной группировки гитлеровцев. А комбат Александров выделит вам роту автоматчиков.

— Пойдет рота Телеусова,— тут же доложил капитан Александров.

— Вместе с вами поедет замполит первого батальона Кузенный с парторгами Зайцевым и Кобзевым,— сказал начальник политотдела.

Начальник штаба развернул карту, показал, куда и к какому времени прибыть.

...Левая окраина города — Пешт была уже очищена от врага. Теперь гитлеровцы укрепились на правом берегу Дуная — в Буде.

Младшие лейтенанты Ерастов и Моисеенко рассадили автоматчиков по машинам. Занял место в танке и Старший лейтенант Кузенный, а Зайцев и Кобзев решили остаться на танке. Предложили место за башней и санинструктору Селиверсту Простанюку,— "главному медику", как вполне серьезно, без всякой иронии, прозвали автоматчики этого вездесущего, неутомимого в своих медицинских делах украинца. Ему было уже пятьдесят. Сам врач батальона капитан Владимир Богданов величал его не иначе, как Селиверстом Степановичем. Орден Славы 3-й степени, которым он был награжден за прошедшие бои, прицеплял даже на шинель. Когда однажды ему сказали, что орден из серебра, блестит, виден издалека и может послужить мишенью,— спрятал его в карман.

Танкисты, выехав из леса, преодолели заснеженное поле, вошли в Пешт. Все семь мостов через Дунай в черте города были разрушены. Однако самый северный, где остров Маргит, саперы на скорую руку подремонтировали. В ночь на 28 января танковая группа, соблюдая максимум осторожности, переправилась в Буду. Кругом виднелись следы ожесточенных боев: поваленные деревья, разбитая техника, окоченевшие трупы гитлеровцев. Местность в западной части города резко пересеченная, холмистая. На улицах с крутыми спусками к реке лежит глубокий, побуревший от гари и кирпичной пыли снег. Внизу, справа, горят корпуса какого-то завода.

После переправы командиры танковой и стрелковой рот уточнили детали дальнейших совместных действий, после чего замполит Кузенный вместе с парторгами организовали в подвале полуразрушенного кирпичного здания открытое партийно-комсомольское собрание танкистов и автоматчиков. Выступили Лапин, Осипенко, Гурьянов, Телеусов и Молдекьянов. От имени всех коммунистов и комсомольцев они заверили присутствующих, что не пощадят своих жизней во имя быстрейшего и окончательного разгрома немецко-фашистских захватчиков.

— А мы, беспартийные, постараемся не отстать от вас! — сказал с места механик-водитель Петр Калинин.

— Можете в этом не сомневаться! — добавил заряжающий Степан Сорокин.

Тут же оба положили на стол заявления: Калинин — о приеме в партию, Сорокин — в комсомол.

Потеряв Будапешт, немецко-фашистское командование пыталось взять реванш и поправить свое катастрофическое положение на южном участке фронта. 6 марта в районе озера Балатон гитлеровцы предприняли контрнаступление с целью отрезать находящиеся западнее Будапешта наши части.

План врага был разгадан и сорван. Тогда он решил организовать прочную оборону на австро-венгерской границе.

Отступая, фашисты разрушали дороги, устраивали многочисленные заграждения, оказывали жесткое сопротивление на промежуточных позициях. Это, естественно, снижало темп наступления советских воинов, требовало от саперов напряженных усилий в устранении препятствий.

Танковая бригада во взаимодействии с другими частями и подразделениями корпуса днем и ночью преследовала отходящего противника. Впереди, выполняя задачу головной походной заставы, со взводом автоматчиков лейтенанта Моисеенко и отделением саперов старшего сержанта Алима Иванова шла танковая рота старшего лейтенанта Енина, Вскоре путь им преградила река Раба. Мост через нее, в районе Шарвар, со стороны вражеского берега был заминирован, о чем еще раньше предупредила разведка, а со стороны наступающих — частично разрушен. Командир саперного отделения с группой подчиненных и несколькими приданными ему автоматчиками сразу же приступили к восстановлению разрушенной части моста, а остальные саперы с бойцами Петренко, Бойцовским и Беляевым, под прикрытием танкового огня перешли на вражескую сторону реки и быстро разминировали опасный участок. Бойцам хорошо помогло то, что стоял сильный туман и вражеская авиация по этой причине бездействовала.

Мост была восстановлен и сохранен, и по нему тотчас же двинулись колонны.

На пути к Вене было немало баррикад, за которыми засели фаустники, других препятствий, но это не остановило танкистов. 30 марта они пересекли границу и подошли к Матерсбургу.

Еще шел бой, еще на улицах рвались мины, а из домов уже высыпали радостно возбужденные австрийцы. Они приветствовали советских освободителей восторженными возгласами, улыбками. Многие подбегали к идущим танкам, пожимали руки сидящим на их бортах автоматчикам.

И вот уже позади Вена, другие города и населенные пункты освобожденной Австрии. Танкисты вступили на территорию Чехословакии. Марши, преследования, короткие, но ожесточенные бои. Разрозненные подразделения гитлеровцев поспешно отступали, стремясь попасть в зону действий американских войск. По их пятам двигалась группа тридцатьчетверок 3-го батальона майора Лобачева.

...Уже стемнело. Три советские машины шли по неосвещенной улице города Зибенирте. Младший лейтенант Ларичев замыкал движение.

— Собакин, впереди идут? — то и дело спрашивал офицер механика-водителя.

— Не видать, товарищ командир. Темно и сплошной туман.

— Гони, не отставай. Потеряем — останемся одни.

Где-то справа, видимо на параллельной улице, раздались пушечные выстрелы. Миновали метров пятьдесят, и младший лейтенант услышал встревоженный голос наводчика орудия Желтова:

— Справа, из-за угла дома, выезжает немецкий танк!

Люк башни тридцатьчетверки открыт, пушка заряжена. Командир успел заметить, как, словно ножницы, скрестились стволы двух орудий. Тут же загремели одновременно два выстрела. От их вспышек улица на мгновение озарилась. Впереди, метрах в пяти, высветилась желто-полосатая фигура "пантеры". Ослепленный ярким бликом, командир, выругавшись, резко опустился на свое сиденье. Вражеский снаряд пролетел над его головой. А снаряд Желтова пробил башню "пантеры", к тому же механик-водитель Михаил Собакин при развороте сорвал на ее ходовой части ленивец.

Ларичев приказал подать машину назад метров на десять, и когда механик-водитель приказ выполнил — ударил бронебойным в борт "пантеры". Она тут же вспыхнула.

В это время перед тридцатьчетверкой мелькнула фигура человека и послышалось быстрое, запальчивое, с сильным акцентом:

— Товарищи! Русские! Я — чех. Слушайте, что скажу...

— В чем дело? — высунул голову из башни Ларичев.

— Чех я, друг ваш! Впереди железная дорога. Там около моста, скопилась немецкая колонна. Стрелять туда надо!..

Действительно, с той стороны, куда указал чех, доносились разговоры, ржание лошадей. Сквозь туман пробивались сверкания каких-то огоньков.

— Желтов! Дай-ка туда пять осколочных! — приказал младший лейтенант,

Наводчик орудия с присущей ему расторопностью "дал" скомандованные пять. Потом еще раза три по пять... Тотчас же вспыхнули несколько автомашин, автобусы...

И снова — вперед. С трудом присоединились, уже на противоположной окраине Зибенирте, с двумя оторвавшимися, ушедшими по другой улице и поэтому миновавшими вражескую колонну тридцатьчетверками.

Перед Прагой, на рассвете следующего дня, к танкистам Лобачева приехал командир бригады. Настроение у него было бодрое, веселое и в то же время какое-то нервно-возбужденное, — как у человека, ожидающего неизбежной счастливой перемены, которой, правда, еще нет, но будет, очень скоро будет...

— Держитесь, ребята, близок час победы! — громко говорил он, переходя от одного экипажа к другому.

Только уехал подполковник во 2-й батальон, как сюда прибежал весь взъерошенный, с безумными глазами начальник штаба бригады капитан Щербаков.

— Где ком... ком... комбриг! — тяжело дыша, заикаясь, выкрикнул он. Потом, не сдержавшись, сорвал с головы танкошлем и швырнул его высоко вверх.

— Товарищ капитан, вы ранены? — встревожился санинструктор Простанюк.

— Нет, черт возьми, не ранен! И не ранен и не убит! Конец войне! Побе-е-еда-а-а! Вот радиограмма! — И капитан потряс над головой бумажкой.— Только что получили!..

Простанюк неодобрительно хмыкнул.

— И была вам охота подначивать...

Тем не менее не спускал глаз с возбужденного офицера-связиста. Обалдело смотрели на него и остальные.

Прибежал, как угорелый, радист штабной рации Гриша Котловский. Это он принял радиограмму, которой сейчас потрясал капитан Щербаков.

— Товарищи! Товарищи-и-и! Войне — коне-е-ец! — вытирая набежавшие слезы, кричал он.— Капитулировали гитлерюги! Безоговорочно!..

— Ну уж если Гриша прослезился от радости, то все это, братишки, очень похоже на правду,— счастливо заключил Простанюк. Глаза его тоже изрядно повлажнели...

Прошла неделя непривычного покоя, странной тишины. Не слышно больше ни орудийных залпов, ни пулеметной трескотни. Оказывается, к этому тоже надо привыкать...

Привыкали помаленьку. И никто из танкистов бригады не знал, что как раз в это время в штабе 6-й гвардейской танковой армии, располагавшемся в чехословацкой деревне Инце, разрабатывался план передислокации войск объединения в Монгольскую Народную Республику. Там развертывался наш новый, Забайкальский фронт. Требовалось перебросить на 9 тысяч километров ни много, ни мало — более ста воинских эшелонов, а срок — всего лишь месяц с половиной... Так что штабники, в строгой секретности планировавшие эту акцию, трудились дни и ночи.

На рассвете 5 июня 1945 года 21-я гвардейская танковая бригада, погрузившись на станции Здице, в несколько эшелонов, покинула территорию Чехословакии. О пункте назначения никто из бойцов не имел ни малейшего понятия. Знали только — едут на Родину. Но, как говаривали в то время фронтовики, бывалый солдат направление своего эшелона определит по табачному дыму. Чем больше удалялись на восток страны, тем меньше оставалось недоуменных вопросов — куда да зачем... С каждой узловой станции составы отправлялись в одном направлении.

Вот рядом, на параллельных путях, стоят два воинских эшелона. Из вагона в вагон летят приветственные возгласы, шутки. Бойцы знакомятся накоротке.

— Салют танкистам! — потрясает над головой сцепленными руками круглолицый, белозубый майор.

— Привет самоходчикам! — отвечает ему командир 3-го батальона майор Лобачев.

О конечном пункте своих эшелонов они друг друга не спрашивают: во-первых, это не принято, а во-вторых, и так видно, кто и с какой стороны подъехал, и в какую сторону направляется. Познакомились.

— Командир самоходно-артиллерийского полка Кожевников.

— Командир танкового батальона Лобачев.

Спустились на гравий узкого коридора, образованного рядом стоящими эшелонами, знакомство скрепили рукопожатием.

— Правду говорят, что артиллеристы ужасно везучие на ордена,— глядя на два ордена Красного Знамени, украшавшие грудь командира полка, сказал с улыбкой Лобачев.

— Награды любят и танкистов,— в тон ему ответил Кожевников.— Ну, а если начистоту, то я самоходчик — без году неделя. С начала войны — в танке.

Прошедшим огни и воды воинам всегда есть о чем поговорить. Но своих личных боевых дел, как правило, касаются меньше всего. Потом уже, несколько позже и из других уст, майор Лобачев узнал, что Евгений Васильевич Кожевников начал войну под Ленинградом. В январе 1943 года, когда шли ожесточенные бои за прорыв блокады города, танковому батальону, в котором одной из рот командовал капитан Кожевников, была поставлена задача выбить противника из рабочего поселка № 8, расположенного между Синявинскими высотами и Ладожским озером.

Несмотря на сильный мороз и мощный огонь вражеской артиллерии, танки уверенно продвигались вперед. Но тут, еще до подступов к цели, тяжело ранило комбата. Батальон возглавил Евгений Васильевич. Увязая в снежных сугробах, танки продолжали свой путь и ворвались в рабочий поселок. Гитлеровцы, не выдержав натиска советских танкистов, вынуждены были поспешно оставить этот сильно укрепленный ими пункт.

Июль 1944 года. Бои шли на подступах к городу Гродно. Гитлеровцы бежали за Неман. Танки батальона капитана Кожевникова их стремительно преследовали. На одном из участков несколько немецких подразделений оказались в окружении. Чтобы вырваться, враг предпринял отчаянную ночную вылазку. В этой сложной обстановке капитан Кожевников собрал все имеющиеся на этом участке силы для отражения вражеской контратаки. В итоге часть гитлеровцев была уничтожена, остальные попали в плен.

Одним словом, танкист, ставший самоходчиком, имел внушительный боевой опыт, и это радовало Лобачева: когда в одном строю с такими офицерами идешь на выполнение боевой задачи, то чувствуешь себя и спокойнее и увереннее.

Два майора медленно шли вдоль эшелонов. Кожевников вдруг споткнулся и, если бы Лобачев не поддержал его вовремя, тот мог бы и упасть.

— Это меня под Гродно... — вроде бы извиняясь, сказал командир полка. — Пока никак не успокоится.— Он погладил правое бедро. — А знаете, Степан Егорович, ведь врачи намеревались ампутировать ногу. А я наотрез отказался.

— Врачам дай только волю, удалят что угодно, — засмеялся Лобачев.

— По ваго-о-онам! — раздалась команда.

Вначале двинулись танкисты, потом — самоходчики...

На исходе дня 2 июля первый эшелон бригады прибыл на станцию Боин-Тумен (ныне Чайболсан). Затем стали приезжать и разгружаться остальные подразделения. Увидев тридцатьчетверки, бойцы, уже находившиеся там, восторженно приветствовали танкистов.

— Теперь эти ребята устроят самураям головомойку, заставят их почаще прибегать к своим харакирам!

8 августа. Знойный воскресный день. Личный состав бригады со всей своей боевой техникой находится на исходных позициях за сопкой Мадон Обо. Для проведения митинга в связи с Заявлением Советского правительства о вступлении СССР в войну с милитаристской Японией к танкистам приехал командир 5-го гвардейского танкового корпуса генерал-лейтенант танковых войск Михаил Иванович Савельев. Слушали его с затаенным вниманием.

— После разгрома фашистской Германии Япония осталась последней агрессивной державой, последним очагом второй, мировой войны. С девятого августа СССР считает себя в состоянии войны с нею. Этот шаг Советского правительства стал необходимым и неизбежным после отклонения Японией требования союзных держав о безоговорочной капитуляции. Советский Союз вступает в эту войну, чтобы приблизить наступление всеобщего мира, избавить народы от дальнейших жертв и страданий, ликвидировать опасный плацдарм японской агрессии против нашей страны и Монгольской Народной Республики. — Генерал снял фуражку, провел платком по ее околышу и снова надел.— У меня нет надобности вас запугивать, товарищи гвардейцы, но знать вы должны: советским войскам здесь противостоит огромная Квантунская армия, насчитывающая свыше миллиона человек. Она создавалась и пестовалась японской военщиной не один десяток лет. Ее части проходили практику войны в Китае. Ну, да и мы не лыком шиты. Разве не так? Теперь не девятьсот четвертый год и перед японцами — не царская армия. Теперь перед ними могучая Красная Армия, сокрушившая гитлеризм и способная столь же доблестно расправиться как с японскими, так и со всеми иными агрессорами, коли такие найдутся. Итак, товарищи гвардейцы, срок истек, настал час расплаты. Японский агрессор будет разгромлен!

Увидев советские машины, десятки тысяч китайцев — жителей Мукдена высыпали на улицы и площади города. Они становились по обеим сторонам проезжей части и, высоко подняв над головой руки, хлопали в ладоши.

— Хорошо, хорошо!

— Спасибо!

— Шанго-о-о!

Многие плакали от радости. Из распахнутых окон и дверей выплеснулись красные флаги.

В толпах мукденцев было немало полуголых людей в рваных соломенных шляпах, с котомками за спиной. Это — кули и другие бездомные труженики, за одни харчи нанимающиеся на любую работу. Зато как вольготно чувствовали себя здесь японские владыки! Нет теперь среди китайцев более ненавистного слова, чем слово "япон". Колонну разоруженных японских солдат приходилось оберегать от возмущенных горожан...