Танк бортномер 100 замер на границе между дикой саванной и полями преуспевающей сельхозкоммуны «Царица полей».

В небесах горело яркое солнце, но воздух был по-зимнему неласков — работал океанский циклон.

«Дз-зинь!»

Оперенный подкалиберный снаряд чиркнул по броне с перепиливающим нервы звоном и, разлетевшись на куски, начисто срезал с левого борта башни навесной миномет «Антон».

— Пробития нет, — меланхолично констатировал парсер.

— Еще бы нет! — злорадно прибавил к этому капитан Константин Растов. — Побольше нам таких недоучек в клонских танковых войсках… Они бы еще с семи километров выстрелили!

Капитан утопил педаль управления башней, и шестидесятитонное средоточие русского танкостроительного гения Т-10, прозванное речистыми еврожурналистами «эршрокенхайт-панцер», то есть «танк-кошмар», перебросило пушку налево.

Автоматизированный прицел сразу захватил пять целей. Миг — и цели были распознаны: конкордианские танки «Рахш».

Растов выбрал ближайший.

Но стрелять не спешил.

Не хотел повторять ошибку клонского недоучки.

Ясно было, что если тот не смог пробить башню его машины в борт с пяти километров, то взять «Рахш» в лоб его Т-10 не сможет и подавно.

— Степан, давай назад и подыщи нам лощинку поуютнее, — приказал Растов мехводу Фомину. И продолжил — в основном, чтобы подбодрить себя и экипаж: — Засядем там, кофейку выпьем… Подпустим «Рахши» поближе, а потом устроим им вырванные годы.

— Есть искать лощинку поуютнее! — радостно отозвался мехвод.

Определив действия своего танка на ближайшее время, Растов занялся другими машинами роты.

— Здесь «сотый»! — Капитан гаркнул так громко, что сразу понял: переборщил с децибелами; он продолжил уже тише: — Мужики, предыдущая задача отменяется. Как вы заметили, клоны уже на подходе. Поэтому становимся в жесткую оборону прямо здесь. Первому взводу — занять позиции к западу от фермы…

— Принял плавно, выполняю, — отозвался Соснин, комвзвода-1.

Растов продолжал:

— Третьему — отойти на гребень высоты семьдесят четыре…

— Товарищ капитан! — Это был ершистый комвзвода-3, Авраам Хлебов, единственный афрорусич во всем их батальоне, танцор, гуляка и неутомимый рассказчик. — Сомнение у меня…

— Выкладывай!

— Как бы нас на этой высоте не того… Слишком уж она лысая.

Капитан Растов прикусил губу. Он делал так всегда, когда погружался в особенно тяжелые раздумья на спорные темы. Да, высота открытая, простреливаемая, зацепиться не за что. Да, у него самого сомнения. Два мешка сомнений. Да, решение не ахти…

А какое «ахти»?

Оставить роту в сомкнутом боевом порядке и вовсе преступно! Их сможет накрыть одним залпом батарея самых заурядных РСЗО — реактивных систем залпового огня… Да любой флуггер кумулятивных бомб сыпанет — и больно будет.

— Принимается, — Растов кивнул невидимому собеседнику. — Понимай задачу как гибкую оборону. Выйдешь на высоту, отстреляешься по клонам — и на обратный скат, на перезарядку. Потом снова на макушку — и огонь. А через два-три цикла уходи к родникам у северного подножья высоты… Оттуда поддержишь нас огнем с закрытых позиций.

— Кстати! — совершенно некстати обрадовался комвзвода-3. — В этих родниках вода, говорят, целебная.

— Вот и подлечишься.

Стоило местному солнцу, звезде Секунде, зайти за облую дымчато-серую тучу — и разгорелся настоящий бой.

Рев четырех десятков танковых пушек огласил долину.

Конечно, капитан Растов знал, что со стрельбой по вражеским танкам прекрасно справятся наводчик Чориев и автомат заряжания. Но азарт боя в который уже раз вовлек его в ратное безумие.

Он раз за разом захватывал в прицел левую гусеницу очередного клонского танка и, командуя самому себе «огонь!», посылал в цель снаряд.

Клонские машины по инерции проползали еще десяток метров, разворачиваясь к взводу Соснина правым бортом.

Ну а Соснин, конечно, не зевал. Клоны запылали. Первый, второй, четвертый…

— Товарищ командир! Товарищ командир! — пытался докричаться до Растова сержант Субота — стрелок-оператор его танка. — С «двести пятого» передают: новые бронецели идут к родникам…

— Куда?! — гаркнул Растов.

— Ну, к родникам! Где вы Хлебову запасную позицию определили!

До Растова не сразу дошел смысл услышанного — очень уж он умел увлекаться.

Но когда дошел, капитан среагировал мгновенно.

Они рубились здесь, на Грозном, с клонской танковой дивизией уже неделю. Собственно, с первого дня войны. И Растов твердо усвоил: танки врага никогда не ходят в бой малыми группами. Если уж кого-то наши засекли на дороге к родникам, можно быть уверенным — за головным взводом подтянется шумная, драчливая компания.

Что тут скажешь?.. Плохо. Очень плохо. Но к тому, что клонских танков будет втрое, вчетверо больше, чем его «тэ десятых», он был готов с самого начала.

— Хлебов, слышишь меня? — сказал Растов, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно. — Хлебов, вызывает «сотый»!

Ответа не было.

Тогда Растов вызвал своего заместителя, комвзвода-2.

— Загорянин, ты где?

— На звезде, Костя, на звезде, — послышалось в ответ. Они с Растовым были «годками» — если смотреть по выпуску из академии. Что подразумевало некоторые вольности. В частности, Загорянин был единственным человеком в роте, которому разрешалось называть капитана Костей.

— Давай без этого вот.

— Веду огневой бой с противником в сорока метрах от тебя.

— Слушай, Загорянин, не могу вызвать Хлебова. Если он тебе ответит, предупреди: к нему гости. Идут ему точно в правую скулу.

— Понял. Один сек, — проворчал Загорянин.

Следующие полторы минуты капитан Растов был полностью поглощен дуэлью с клонским танком, который, подбив соседний Т-10 (из второго взвода), едва не снес главный калибр растовского сухопутного броненосца. При этом мерзавец так ловко маневрировал, что не удалось даже пощекотать его, не говоря о большем.

Только Растов решил взяться за гада вплотную, как на связь вышел Загорянин.

— Не отвечает Хлебов. Уж я и так, и сяк, — сказал он. — В общем, у меня плохие предчувствия.

— У меня тоже, — Растов удивился тому, как глухо, оказывается, звучит его голос. — Значит, слушай, остаешься со взводом на месте… А я погнал к Хлебову, разберусь, что там у него… Ты все слышал, Фомин? — добавил Растов уже для своего мехвода.

— Я даже развернуться успел, — ответил Фомин.

Как и рассчитывали отцы-командиры, в джунглях танкам Растова удалось оторваться от преследователей.

На пять с плюсом сработали саперы.

Подрывы управляемых фугасов завалили лесные просеки, перегородив дорогу клонским танкам шлагбаумами неохватной толщины.

А когда самые ретивые, двинувшие было в объезд, нарвались на минное поле и разом взлетели на воздух три танка в нелепом городском камуфляже, осторожный адмирал Рашнар Ардари, руководивший операцией лично, отдал стоп-приказ, присовокупив к нему пару крепких выражений, смысл которых сводился к краткому «Пролюбили — значит пролюбили».

Восемь избитых, израненных машин — все, что осталось от роты Растова, — благополучно растворились в густых запахах рано отходящего ко сну леса.

Спустя четыре часа ночного марша по данным ПНВ и коротковолновых радаров мехвод Фомин заглушил мотор перед воротами лесхоза «Биобаланс».

Как ни странно, лесхоз оказался обитаем — открывать ворота пришкандыбал колоритный старик лет восьмидесяти со шкиперской бородкой, в линялой майке цвета хаки и шортах-камуфляжках с десятком накладных карманов. На шее егеря красовалось ожерелье из зубов местного красногривого волка, а мускулистые, густо татуированные плечи и шея намекали: старик прожил бурную жизнь, в которой находилось место всякому, в том числе, возможно, и не вполне законопослушному поведению.

— Милости прошу, родные! — Хозяин лесхоза просиял фарфоровыми зубами сквозь реденькие седые усы.

— Здорово, батя, — устало кивнул Растов. — Хорошо, что мы «родные»… А вот если бы это клоны оказались?

— Один хрен открывать надо… Зачем мне выломанные ворота? — Старик продемонстрировал живой практический ум. И добавил: — Зовите меня Ипполит.

— А отчество?

— За каким лядом тебе мое отчество, сынок? — отмахнулся егерь.

Ипполит оказался чрезвычайно полезен.

Начать с того, что он помог загнать в пустующий ангар из-под пожарной техники два танка, а третьему отвел место в конюшнях (в лесхозе было принято охотиться на лошадях). Затем егерь отвел Растова и мехводов в джунгли, где они вместе подобрали укрытия для остальных пяти танков среди ближайших буреломов, сплошь затянутых лианами.

Эту вылазку Ипполит украсил зарисовками о кровожадных повадках местного зверья.

Растова особенно поразил рассказ об исполинском леомангусте, который всегда затаскивает свою жертву на самую вершину дерева перед тем, как съесть…

— К счастью, леомангустов здесь с гулькин хер… Не любят они человеческого запаха, понимаешь. А если флуггер проревет, так у пятнистых негодяев и вовсе депрессия начинается… Так что не сцыте, герои, — приободрил танкистов Ипполит.

Тут же, легки на помине, в невидимом за могучими кронами деревьев небе промчались клоны. Видно не было ни черта, Растов еще не научился распознавать клонские флуггеры по звуку, а потому оставалось лишь гадать: разведка, легкие транспорты, истребительный патруль или штурмовики в свободной охоте.

— Чтоб вам свалиться, — недобро блеснув глазами, проворчал егерь.

К счастью для клонов, они не свалились, а к счастью для русских танкистов — не обнаружили присутствия восьмерки Т-10 на дне живого океана джунглей.

Когда бронированные машины были устроены, старик от души накормил ночных гостей — то ли поздним ужином, то ли ранним завтраком.

Меню оказалось не лишенным изысканности — копченые угри, суп из лисичек с вермишелью и съедобными желудями, а еще были гренки с адыгейским сыром, жареные свиные колбаски и бражка из местных съедобных орхидей.

Вся снедь была умята в мгновение ока, а тарелки досуха вылизаны. Даже всякое видавший Растов подивился аппетиту своих орлов.

Бражка же произвела на танкистов воистину неизгладимое впечатление («Из цветов, прикинь?»). Хотя, на утонченный вкус Растова, непростительно отдавала гидролеумом.

Однако Растов от своей идеи не отступился.

Через голову румяного и русого майора Улянича — хоть это было категорически не комильфо — он решил доложиться полковнику Святцеву.

Причем, поскольку местонахождение комдива было тайной за семью печатями, для того, чтобы разыскать его, он был вынужден совершить настоящий служебный проступок.

А именно — злоупотребить своими личными довоенными контактами с капитаном Сечиным.

Он был начальником связи их батальона. Он почти безвылазно обитал в командно-штабной машине К-20, заросшей гранеными сталагмитами антенн, и, несмотря на скромное звание, был в дивизионной иерархии Очень Важным Товарищем.

Растов помнил Витька самоуглубленным молчуном с мягкой щеточкой рыжих усов над тонкой красной губой. Эту-то губу он и расквашивал многократно во время их спаррингов в новогеоргиевском армейском клубе «Мечта».

Капитан ввел Сечина в курс дела, показал записку.

Напирал, что раненые могут умереть, от клонов ведь не дождешься толковой медицинской помощи, разве что коновал какой-нибудь рану перевяжет, они и своих-то лечат только в хорошем настроении… Говорил, что произошло недоразумение и что Улянич был не в духе, а потому не смог понять, как это важно — попытаться спасти людей…

Через двадцать две минуты Виктор Сечин сдался и выдал Растову местонахождение штаба дивизии.

В родной роте Растова уже дожидался гость — толковый капитан Сечин.

Сечин пил березовый сок из жестяной банки и читал журнал «Спортивные единоборства». Журнал производил впечатление изнасилованного десятками потных и праздных рук.

— Витя?! Вот это да! — обрадовался Растов. — Какими судьбами?!

— Получил прямой приказ комдива. Пойду с тобой в рейд… Если потребуется клонского офицера изобразить, я готов.

— Серьезно, что ли? Вот это удача! Выходит, зря мне Святцев говорил: «Проси кого угодно, только не Сечина». Этого кадра, мол, беречь надо… Ограждать от всех волнений, как беременную.

— Передумал твой Святцев, — вздохнул Сечин.

— А что мрачный такой? В рейд неохота?

— Да это у меня врожденное, Костя. Я перед боем всегда мрачнею, — отмахнулся Сечин.

— Что пишут интересного? — спросил Растов, взглядом указывая на «Спортивные единоборства».

Сделал он это, конечно, для поддержания разговора. У них-то с Сечиным общих тем, кроме бокса, считай, и не было. А теперь вот вместе работать, и притом в экстремальной обстановке. Значит, надо установить нормальный человеческий контакт. По крайней мере попытаться.

— Пока тебя караулил, про одного супертяжеловеса прочитал. Фамилия у него Бойл, он за Атлантическую Директорию выступает… Кличка — Ратлендский Медведь. Семнадцать боев и ни одного поражения. И это за один сезон! Ты посмотри, рожа у него какая дикая, и впрямь медведь. Ни одной человеческой эмоции на лице. Только тупая ярость и желание удавить, сломать, сожрать… Животное в человеческом обличье!

Для иллюстрации своего тезиса про животное Сечин протянул Растову журнал, загнутый на нужной странице.

Огромная, будто кувалдой по лбу ударенная голова хорошо питавшегося пудингами и гамбургерами неандертальца. Маленькие глаза, глядящие на фотографа как на дичь. Необъятная, шире затылка, шея, переходящая в бревновидные мышцы спины и плечевого пояса. Литые мускулы, синие трусы с красными лампасами…

Вдруг Растова как током ударило.

В углу журнальной страницы — вставка: «Биография». Возле вставки — красная снежинка в белой окантовке на синем фоне!

Ну и что?

Да такая же точно, как на танке того клонского аса!

Растов затаил дыхание. Поднес журнал поближе.

«Две тысячи терро, — оценил Растов. — Солидная сумма… Особенно там, в Атлантической».

— Скажи, нажористый парень? — Сечин заглянул Растову через плечо.

— Угу… Слушай, а что такое этот «Юнион Джек»? Я как-то не до конца понял.

— Так вот же он — Сечин ткнул пальцем в красную снежинку на синем фоне. — Давным-давно, лет семьсот назад, когда Англия еще была не частью Атлантической Директории, а метрополией агрессивного государства Великобритания, у нее был такой флаг…

— Хм. А у клонов тогда что этот восьмиконечный крест означает?

— По-моему, ничего не означает. Ты же знаешь, что вся их символика вертится вокруг крылатого солнечного диска, олицетворяющего Ахура-Мазду, и семиконечной звезды, означающей семерку благих принципов Амеша-Спэнта.

— Умный ты, Сечин. Небось, в разведчики ломился.

— Было дело.

— Ну хорошо, а почему я тогда такой вот «Юнион Джек» на одном «Рахше» видел?

— На «Рахше»? Клонском танке? Ты ничего не путаешь?

— Может, и путаю, — сказал Растов неуверенно, отгоняя видение: стремительный, наглый танк-убийца с красной снежинкой. — Ладно, не до флагов нам сейчас, Витя. Нас дяденька Малько ждет.

Покинув джунгли, отряд прошел первый отрезок маршрута строго по графику. Секундная стрелка командирского хронометра совместилась с минутной, только что отмерившей предпоследний час местных суток, ровно тогда, когда буксировочные рымы головного танка ПТ-50 нависли над обочиной автострады Шахты — Новогеоргиевск.

Командир ПТ-50 сержант Николаевский связался с Растовым по защищенному каналу.

— Товарищ капитан! Впереди по шоссе — вражеский блокпост. Дистанция — девятьсот. Вижу троих. Но возможно, их больше. Прошу указаний…

Растов занервничал. И хотя с самого начала было понятно, что блокпосты будут обязательно, что без них не обойдется — занервничал неожиданно сильно: застучало сердце, кровь ударила в виски.

Даже если Сечин будет притворяться и лгать идеально (хотя как возможно это «идеально» — он не актер, не гипнотизер, а обычный офицер-связист с задатками боксера), даже если клоны поверят, что Сечин — конкордианский офицер с провинциальной планеты Йама (откуда и акцент!), перегоняющий трофейный танк друджвантов (на башне ПТ-50 был расстелен конкордианский флаг с семиконечной звездой), то уж во что они не поверят никогда — так это что многоколесные машины, едущие вслед за трофейным танком, и в самом деле пусковые установки ракет «Фаджа».

Потому что для этого надо быть слепым маразмирующим пенсионером.

Трое слепых пенсионеров на блокпосту? Так, пожалуй, не бывает даже в клонских агитках для демов.

Но и любое промедление здесь, у въезда на автостраду, смерти подобно. Клоны, конечно, уже увидели их в ноктовизоры. Увидели и начали кумекать: а что это еще за ночные гости, про которых никто не предупреждал?

Растов немедленно вызвал Сечина, сидевшего на месте стрелка-оператора ПТ-50, рядом с непревзойденным Николаевским:

— Витя, этот блокпост надо ликвидировать. Чтобы клоны не успели связаться с начальством, бить их следует без лирики: в упор и наверняка. По возможности стрелковым оружием в режиме бесшумной стрельбы. А если в окрестностях еще кто-то замаячит, тоже не церемоньтесь… Вариантов у нас нет.

— Тебя понял. Без лирики — значит без лирики. — По голосу Сечина Растов догадался: его бывший товарищ по рингу не в восторге от того, что ему, такому смекалистому и башковитому любимцу начальства, поручили грязную мясницкую работу. Ему, аристократу радиоэфира!

Когда ПТ-50 ушел вперед по трассе метров на двести, Растов бросил в рацию, адресуясь водителю транспортера, на который был погружен его родной Т-10:

— Сержант Руссильон! Давайте тихонечко по бетону за головным танком…

Негромко урча на малых оборотах, транспортеры один за другим выбрались на автостраду и тоже покатили на север.

Последними грунтовку покинули два настоящих конкордианских грузовика. Хотя танковая дивизия полковника Святцева и не одержала в боях минувшей недели громких побед (а как их одержишь, победы эти, когда у врага такое численное превосходство?), однако кое-какими штучными трофеями орлы-разведчики разжиться успели.

Грузовики были нужны для эвакуации освобожденных пленных — тех, что томились сейчас на шелковой фабрике. Ну а в колонне фальшивой ракетной батареи они играли роль штатных передвижных мастерских.

Тем временем возвратился Субота.

Даже в свете фар было видно, что его простоватое лицо сияет ликованием. Стрелок-оператор победно размахивал руками и неостановимо жестикулировал — по своей дурацкой привычке завсегдатая рок-концертов для подростков из неблагополучных семей.

— Мы победили! Наши спасены! — кричал Субота. — Они там!

— А почему сами не вышли?

— Да одеваются они! Умываются! Ночь же вроде на дворе! Давили спатку!

Вскоре выяснилось, что пленные так умаялись за двенадцатичасовую смену на фабрике, что и впрямь спали без задних ног. И никто из них даже не слышал, как во двор их тюрьмы въехали грохочущие машины-спасители.

Да, пленные действительно работали! Двенадцатичасовую смену!

Но вовсе не потому, что Великой Конкордии вдруг захотелось высокосортного шелка с планеты Грозный — того самого, о котором знатоки отрасли слагали поэмы в прозе. А потому, что дирекция «Золотого Канала» решила: чтобы угодить Народному Дивану, нужно снять цикл репортажей с широким общественно-политическим звучанием. О том, как друджванты, изъятые бриллиантовой рукой Ахура-Мазды из своей упаднической и паразитической среды, познают радости честного производительного труда на благо дружбы народов. (Бенефициантом таковой подразумевалась знающая толк в прекрасном аристократия Великой Конкордии, для которой-то и понашьют из этого шелка постельного белья, трусов и халатов.)

В репортажах планировалось показать русских танкистов (как раз из роты Растова), потеющих в прожарочном цеху, где коконы шелкопряда подвергаются тепловой обработке, чтобы в них издохли личинки. Вчерашних пехотинцев, которые, отмывшись и отъевшись, надели чистые комбинезоны и помогают роботам отквашивать коконы. Самоуглубленных медичек, прилаживающих подготовленные коконы на разматывальные станки. Крупным планом — по-детски милое личико в веснушках и две рыжие косы, спускающиеся на плечи из-под белой косынки…

— Мы шли на шедевр! Мне нравился буквально каждый кадр! — с фирменной клонской страстностью вещал руководитель съемочной группы, теперь Растов зачем-то знал, что его зовут Дихр. — У русских моделей такие выразительные лица! В них столько духовности, столько связи с Небом! — Дихр мечтательно закатывал глаза.

— А что с ранеными? — почти не слушая болтовню Дихра, спросил Растов у Суботы.

— Сказали, один скончался еще вчера. Но двое других чувствуют себя боль-мень… Сейчас их принесут на носилках, я уже распорядился.

— Как фамилия… скончавшегося?

— Кажется, Дужкин… Или Дугин.

Несмотря на то, что новость была печальной, Растов вздохнул с облегчением. Главное, что не Хлебов.

Вскоре во двор потянулись спасенные.

Первыми высыпали семь пехотинцев во главе со старшим лейтенантом. Ни одного из них Растов не знал.

Старлей подошел к нему, отдал честь и представился:

— Старший лейтенант Танич, 57-й отдельный охранный батальон. Защищали спецобъект в Шахтах. Были атакованы танками противника, попали в плен.

— Давно? — спросил Растов.

— Дней пять уже… Сразу начали готовить побег! — поспешно добавил старлей, которому в глазах капитана-танкиста почудился незаданный вопрос. — А потом клоны привели пленного инженера Оберучева, он был знаком накоротке с дирекцией завода. Именно Оберучев навел меня на мысль о почтовых голубях и составил шифрованную записку… Представляете? У него, оказывается, фотографическая память! Шифрует что угодно налету! Говорить шифром может!

— Внушает.

— Нам с Оберучевым удалось отправить трех птиц. Вы наше послание получали?

— Получили одно. Благодаря ему мы здесь.

Старлей просиял.

— Ну слава богу!

— Не то слово… Слушайте, старлей, а куда подевалась охрана?

Танич пожал плечами.

— Похоже, разбежались… Все до последнего гаврика. — На лице пехотинца не было и тени удивления, словно Танич не сомневался: в аналогичных обстоятельствах он лично поступил бы так же.

Растов поглядел на часы и с ужасом обнаружил, что прошло уже целых девять минут, а освобожденные пленники до сих пор не заняли места в грузовиках.

Это наполнило его сердце тревогой. Какой бы трусливой ни была охрана из резерва второй очереди, она наверняка попыталась вызвать подмогу. Другой вопрос — удалось ли ей это?

Ведь недаром они взяли с собой разведывательный танк ПТ-50! Нужен он был потому, что данная модификация, ПТ-50ИНБ, несла помимо нескольких полезных разведустройств еще и станцию инфоборьбы малого радиуса действия «Шут». Благодаря «Шуту» танк уверенно глушил радиоуправление фугасов и противобортовых мин, а заодно забивал в радиусе километра любые носимые средства связи.

Соответственно, можно было надеяться, что разбежавшиеся клонские охранники орут в свои рации и телефоны безо всякой пользы.

И все-таки Растов не считал возможным всецело полагаться на успехи «Шута». Командир всегда должен действовать с оглядкой на худший вариант развития событий. А что если сейчас появятся вертолеты-штурмовики и начнется кошмарный кошмар, который Субота описывал вульгарной триадой «ад-жопа-сатана»?

— Эй, товарищи, в грузовики! Кто будет копаться, того оставим здесь, лифчики для заотаров прясть…

Слова Растова не произвели того ошеломительного впечатления и пятикратного ускорения, на которое он рассчитывал.

— Что не ясно?! Быстро грузимся в машины, не спим!!! — громовым голосом повторил приказ Растова исполнительный старлей Танич, как видно истосковавшийся по командирским обертонам.

— Кстати, а почему эта хрень называется «Инженерный замок»? — полюбопытствовал обычно молчаливый Фомин. — У меня в детстве календарь был, голографический. «Виды Северной столицы» назывался. Там на месяце, кажется, апреле как раз Инженерный замок был. Ответственно заявляю: этот железный лес на него не похож. Вообще ничем!

— Его не за сходство назвали, — отмахнулся Растов. — Я у начштаба спрашивал, почему «Инженерный замок». Тот сказал: разведка назвала. Мол, инженеров как мух на говне. С перебором.

Теперь предстояло сделать то, ради чего полковник Святцев послал их сюда.

Как и было оговорено, они передали условный сигнал на КП дивизии тремя независимыми способами.

Во-первых, командир каждого танка отправил в эфир кодовую фразу: «ПРИСТУПАЕМ К ОБРЕЗКЕ САДА!»

Во-вторых, Растов, который для лучшего владения ситуацией сидел в командирской башенке, старомодно высунувшись из люка по пояс, как его далекий пращур на улицах освобожденной Праги, вскинул сигнальную ракетницу. В небе повисла гроздь несъедобных малиновых виноградин.

И наконец, «двести первый» — танк комзвода-2 — запустил из правого башенного контейнера зонд-ретранслятор, через который тоже ушло кодированное сообщение полковнику Святцеву.

Тотчас русские танки вышвырнули из-под гусениц комья земли и ринулись вперед, к быстросборной решетчатой ограде с колючей проволокой-концертино поверху.

В ослепительном свете боевых фар было видно, что там, за оградой, трава выгорела в ноль. Именно в ноль, а не так, как при случайном степном пожаре, когда остаются нетронутые островки. Точно все окрестности радара ПКО проутюжили раскаленным добела исполинским утюгом.

За километр до начала подъема Растов отослал «двести второй» на запад, строго наказав командиру экипажа нагнать грузовики с пленными и эскортировать их до самого расположения дивизии. Конечно, с поврежденной пушкой танк не представлял собой полноценной боевой единицы, но все-таки два пулемета и навесные контейнеры — один с «Антоном», другой с четырьмя зенитными ракетами — еще могли сказать свое слово в ближнем бою.

Наверх, к туристической достопримечательности под названием Пещера Дракона (на военной карте стоял прозаический значок «глубокая яма»), вела неожиданно широкая асфальтированная дорога.

Поскольку смотреть в окрестностях Новогеоргиевска было особо нечего (добренькие инопланетяне на Грозном статуй не наставили и саркофагов не наплодили), отделу народного образования местного муниципалитета ничего не оставалось, как вкладывать бюджетные средства в раскрутку этого чуда природы. А потом бесконечными автобусными колоннами таскать туда школьников от семи до тринадцати под присмотром позевывающих в кулак училок…

— Мужики, я понимаю: драконы настраивают на былинный лад. И все же не теряем бдительности! Тут такая дорога, что не видно ни черта. От любого соловья-разбойника с гранатометом нам каюк может прийти.

— А что «бдительность», командир? Есть она — неприятности случаются. И нет ее — тоже неприятности случаются, — заметил Чориев, философски щуря раскосые глаза.

— Этак ты мне всю воинскую дисциплину на хрен сведешь, — буркнул Растов, хотя в глубине души был с Чориевым солидарен.

Дорога заканчивалась обширной парковкой, щедро усыпанной катафотами. Вокруг нее желтели заброшенные клумбы, поросшие мумиями чернобривцев и сальвий. Чуть дальше, подбоченясь дизайнерскими подпорками кораллового цвета, стоял кафетерий.

Справа от него — туалет. Еще десять шагов в сторону восхода — бетонная скульптура, изображающая доброжелательного спинозавра в нашейном платке и солнцезащитных очках. Это чтобы детям было с чем сфотографироваться.

Под спинозавром соборно глядела в звездное небо иссушенными жерлами дюжина пересохших фонтанчиков с питьевой водой.

От кафетерия резко вверх уходила широкая каменная лестница, над которой фосфоресцировала стрелка-указатель: «В пещеру». Она дублировалась своей увеличенной сестрой: «К лифту и обзорной площадке».

Но все это не заинтересовало Растова.

Его вниманием всецело владел надежно захваченный прицелом и прощупываемый двумя лазерными дальномерами старый автобус совершенно нешкольного и нерусского вида.

Автобус стоял поперек пяти парковочных мест. Был он несуразный, громоздкий и жалкий даже по спартанским меркам до маниакальности бережливых клонов. Одно из его окон было забрано фанерой и заклеено по периметру липкой лентой.

Что ж… Это и был передвижной храм, Растов узнал его.

Именно такие выгружались из клонских танкодесантных кораблей вместе с первым эшелоном десанта — и здесь, на Грозном, и на далекой Кларе, на Лючии и Екатерине. После установления более-менее надежной оккупации заотары ездили на своих автобусах в удаленные гарнизоны, чтобы там поднимать политморсос, совершать свои выморочные ритуалы, читать выспренные стихи…

Вдруг водительская дверь автобуса распахнулась и на асфальт соскочил лысый гориллообразный молодец в форме рядового.

Он энергично размахивал руками-бревнами. По всей вероятности, принял бронированных гостей за своих.

«Странно, конечно, что обознался… Неужели настолько неопытный? Впрочем, что с него возьмешь: дем, получеловек… Да еще в денщиках у заотара! Должность, не способствующая житейской адекватности и быстроте реакции».

Субота, не дожидаясь специального указания Растова, сразу же прошил водителя очередью из крупнокалиберного.

Смерть наступила мгновенно. Безымянный дем рухнул наземь, раскинув мускулистые руки-бревна, словно лодка весла.

Это убийство могло показаться бессмысленно жестоким только гражданскому человеку, голова которого наполнена карамельными пацифистскими грезами. Растов же знал: в ухе убитого — радиогарнитура. Позвать на подмогу он может одним движением. А учитывая, что с ними больше не было танка ПТ-50 с его великолепной глушилкой…

Но капитан все равно был недоволен. Грязно сработали!

Раскатистое эхо пулеметной очереди разбудило, казалось, всех птиц Молибденового кряжа. Теперь они метались в неумолимо сереющих небесах с тревожными обвиняющими криками.

— Больше без моего приказа не стреляем, — глухо потребовал Растов. — Можем зацепить Нину.

— А где она вообще?

— Надо искать.

— Наверное, вверх по лестнице пошли, — предположил Чориев.

— Вот это мы сейчас с тобой и проверим. Прихвати «Алтай» и айда за мной…

— А мы? — спросил Субота обиженно. Ему страсть как хотелось поглазеть на Пещеру Дракона.

— А вы — согласно боевому расписанию, — Растов не стал потакать.

После уютной утробы Т-10 предрассветный воздух оказался неожиданно холодным. Но Растов не роптал. Напротив — наслаждался каждым касанием ветра.

«Вот не было бы заотара и Нины, не было бы войны… — думал Растов. — Сказал бы сейчас своим: старшим назначаю Фомина, езжайте домой без меня! А сам флягу с водой на пояс и — на вершину, козьими тропами. Чтобы там, сидя на яйле в опьянении мышечной усталости, глядеть на все со спокойной радостью человека, который знает, что в жизни важно, а что — шелуха…»

А вот Чориев, хоть и вырос в горах, не уставал роптать. Мол, холодина космическая, горы опасные, ногу чуть не подвернул, и хищных зверей, небось, полно…

Когда до Пещеры Дракона оставалась какая-то сотня ступеней, Растов услышал надсадные крики.

— Помогите! Кто-нибудь! Помогите! — кричала женщина на чистейшем русском языке.

И странное дело! То ли из-за выкрутасов акустики, то ли от нервного возбуждения Растов не смог определить: это кричит Нина или другая особа? При нем ведь Нина никогда не кричала. Она вообще говорила тихо — как и многие, кому в жизни пришлось много вытерпеть.

Растов вынул из кобуры пистолет АПТ и, перескакивая через три ступени, понесся вверх.

За ним, проклиная долю подневольного санчо пансы, поковылял Чориев.

Кави-усана Растов увидел сразу же. Тот стоял у края парапета, ограждающего скальный провал, который, собственно, и именовался Пещерой Дракона.

Заотар уже успел раскрыть походный столик. Успел застелить его белой скатертью и аккуратно расставить на нем культовую утварь неведомого Растову назначения — медный кувшин с водой, плотный пучок свежих розовых гвоздик, которые пахли нестерпимо, несколько неряшливых желтых свечей из верблюжьего жира, курительницу для благовоний.

Белое со струистым золотым шитьем одеяние заотара тоже было подготовлено, свисало с края стола. Но надевать его Кави-усан не спешил. Может, боялся запачкать?

На заотаре были обычные армейские штаны, которые облегали его тощие чресла довольно скверно, и несвежая рубашка, нижний край которой сзади выбился из-за пояса.

На вид Кави-усану было лет тридцать. Но Растов понимал: перед ним заотар, а значит, субчику могло быть и сорок, и двадцать четыре.

«Уж больно у них все по-другому. Живут жизнью избалованных, привилегированных мечтателей… Драться и то, небось, совсем не умеет. Развалится на запчасти с первого же хука! — с неудовольствием подумал Растов. — А вот пистолет у него очень даже может быть…»

Заотар был так увлечен своими культовыми приготовлениями — та рыженькая девушка-кошечка с шелковой фабрики, похоже, была совершенно права, Кави-усан хотел подгадать к рассвету, — что заметил Растова с Чориевым, когда было уже поздно бить в колокола.

— Руки вверх! — решительно потребовал Растов. Армейский переводчик «Сигурд» повторил то же самое тоном ниже.

Кави-усан как-то очень нелепо крякнул и похлопал себя по тому месту, где следовало находиться кобуре с пистолетом.

Кобуры там не было.

Заотар поднял руки в интернациональном жесте подчинения и принялся судорожно озираться — мол, куда делся водитель-телохранитель, почему медлит?

— Где Нина? — Растов не счел нужным представляться, он решил сразу схватить быка за рога.

— Нина? Ах, Нина… Госпожа Света, — с нездоровой хмельной мечтательностью пробормотал Кави-усан, глядя в серый хлопок случайных предрассветных облаков.

— Где Нина, я тебя спрашиваю? — с нажимом повторил Растов. — Не заставляй меня пытать тебя! И даже не думай тянуть время!

— Пытать… — На лице Кави-усана промелькнуло выражение гадливости. — Пытать? Меня?

— Тебя, тебя, — проскрипел Чориев, кровожадно потирая руки, как это делают злодеи в детской приключенческой киноленте. — У нас в кишлаке знаешь что с такими, как ты, делали?

— Нина в безопасности… И я люблю ее! — экзальтированно воскликнул Кави-усан.

— Есть мнение, что она зовет на помощь отнюдь не от избытка безопасности. — Растов начал приближаться к врагу с видом самым свирепым.

— Нина сейчас в лифте! Наверное, она просто испугалась! Но это временно! Она ждет церемонии там! Если бы она не начала драться, я бы не стал этого делать… А так… Мне просто пришлось ее связать! — затарахтел Кави-усан, загораживаясь от Растова обеими руками.

В этом жесте было так много детского, что Растов невольно содрогнулся.

«Ну что за театр он устроил, этот ненормальный? Неужели их не учат, в этих их духовных семинариях клонских, как бы они ни назывались, что это реально значит: быть настоящим мужиком и умереть по-мужски? Тяжело с ним… Чувствуешь себя каким-то бездушным палачом».

— Почему Нина в лифте?

— Госпожа Света очень своенравна… Несговорчива… Самодостаточна… Она хочет идти своей дорогой! И я бы позволил ей…

Растов невольно отметил про себя, что заотар, при всей своей несуразности, дал Нине Белкиной верную и полную характеристику. Капитан полуобернулся к Чориеву и приказал:

— Спусти лифт вниз! Немедленно!

Заотар тем временем продолжал:

— Госпожа Света трудно понимает то, что я ей сказал… Она не оценила пророчества… Скорее, даже не желает оценить. Но когда взойдет солнце, когда Вэртрагна взглянет на нас своими космическими глазами, а Boxy-Мана войдет в ее разум… Она поймет! Она должна понять!

«Все же удивительна тяга образованных людей к насилию… — промелькнуло в голове у Растова. — Сколько раз я слышал слова „должна понять“ как раз от людей интеллигентных! Не понимает, но должна! Не хочешь понимать? Мы заставим! А кто будет плохо заставляться, плохо понимать, того возьмем… да и в расход! Потому что такие непонятливые нам, таким духовным, не нужны. А вообще-то мы за нежность, за терпимость и за любовь к ближнему во всей его хрупкой самобытности…»

Однако озвучивать свои мысли Растов не стал. Были темы погорячее.

— Кто находится здесь с тобой, кроме водителя и Нины? Другая охрана у тебя есть?

— Вообще-то есть… Но не здесь.

— Не врешь? — Растов красноречиво качнул стволом пистолета.

— Нет-нет! Что вы!

— Что ты сделал с Ниной? Ты колол ей какие-нибудь вещества? Чтобы она лучше «понимала»? — Растов знал странноватую манеру клонов чуть что прибегать к помощи матери-химии.

— Нет! Я считаю эти методы бездуховными! Слово заотара должно быть сильнее любых веществ! — заявил конкордианец напыщенно.

— Оно конечно, — кивнул Растов, ловя себя на мысли, что заотар почти не вызывает у него ненависти. Скорее уж смесь отвращения с желанием не сильно, но все же больно наказать — как подростка, который справил малую нужду в подъезде.

Чориев и Нина все не шли.

Однако характерный шорох движущегося лифта — он доставлял людей к обзорной площадке на вершине кряжа — был уже отчетливо слышен.

— Еще раз, для протокола, — сказал Растов, выдергивая из штанов заотара брезентовый ремень — им он запланировал Кави-усана связать, чтобы тот не пытался смыться. — Что ты хотел сделать с Ниной?

— Странный ты человек, друджвант! — сказал заотар с досадой. — Разве не видишь, что я собирался говорить с богами? Я собирался взять Госпожу Света в жены! Я собирался показать ей сияние Истины, из нитей которого мы соткем ковер нашего с ней бытия!

«Ковер бытия… Господи…»

Растов стиснул челюсти и заиграл желваками. Не то чтобы метафора («ковер бытия, сотканный из нитей сияния Истины») была какой-то особенно отвратительной и неточной. Растов отдавал себе отчет в том, что злит его совсем другое. Теперь он был уверен, что это у него с Ниной будет совместный ковер. У него с Ниной. И больше ни у кого.

— А потом?

— А потом — жизнь! Потом мы бы жили с ней жизнь! — Влажные, чуть навыкате глаза заотара глядели куда-то за горизонт.

Растов замолчал.

Переубеждать ненормального — задача для людей терпеливых и добросердечных. Ни тем, ни другим Растов себя не считал.

— Поедешь с нами, — бросил капитан Кави-усану. — С этой минуты ты наш пленник.

Однако связанные за спиной руки никак не сказались на болтливости Кави-усана.

Растов выслушал обстоятельный рассказ заотара о том, как переменяют жизнь ищущего человека ритуалы, как зависимо мнение женщины от божественных вибраций, о том, что такое супружеская пара с точки зрения Благой Веры и как близость священного огня, который неугасимо пылает в Пещере Дракона, преображает скверну и превращает говно в повидло…

В этой части заотарского рассказа Растов наконец бросил взгляд вниз, в черноту именитого провала.

Там вяло змеились голубые огненные питоны, довольно-таки чахлые. «На таких даже сосиску не поджаришь», — подумал Растов презрительно.

В те секунды капитану меньше всего верилось, что эти призрачные синие огоньки могут что-либо «преобразить». А от сумбурных проповедей заотара грозила взорваться голова…

К счастью, со стороны лифта появились насквозь мокрый Чориев и Нина — ободранная, исцарапанная, перепачканная не то грязью, не то копотью, в порванном на боку платье. Растов машинально отметил, что Чориев успел развязать девушку.

— Костя? Ты? — оробела Нина, завидев Растова. И сделала шаг назад. — Я думала, ты… куда-то уехал… Ну, воевать.

— Я… — Растов тоже неожиданно сильно застеснялся. — Так и есть… Воюю. Я, кстати, хотел тебе позвонить… Но только связь не работала.

— Я так и поняла, что связь…

Однако даже после этих слов на шею своему спасителю Нина не бросилась, как сделала бы всякая героиня приключенческого фильма, даже фильма клонского.

Военюрист Нина Белкина обхватила руками озябшие предплечья и выжидательно уставилась на Растова. Мол, и что теперь?

Растов отвел взгляд и зачем-то напустился на Чориева.

— Почему вы так долго?! Я уж думал, что-то случилось!

— Так электричества-то нет, — пояснил наводчик обиженно. — Пришлось лифт вручную спускать, лебедку крутить… А Дзохар что — ишак? Нет, Дзохар крутит медленно…

Пока они спускались по лестнице, заотар успел прочесть еще одну бесплатную лекцию о том, как ничто на земле не помешает их с Ниной душам быть вместе, в том числе нелепые козни Растова и Чориева.

Нина слушала, неприязненно поглядывая на растовский «Сигурд», откуда русский вариант проповедей Кави-усана и доносился. А потом протянула руку к груди капитана и в один щелчок переводчик выключила.

Растов некстати отметил, что даже это беглое, прагматичное прикосновение Нининой руки отозвалось в его теле неуместной волной блаженства.

— Нет сил уже от него, — отчеканила Нина, сердито хмуря брови.

Они остановились на стоянке возле Т-10, где, слава богу, все было тихо.

— Придется его пристрелить, — буднично сказал Чориев, кивая на заотара.

— Не положено… Он пленный, с нами поедет, — сказал Растов.

— Где поедет-то, командир? В нашей тесноте! Тут хотя бы девчонку устроить, — наводчик кивнул в сторону Нины.

— Ты прав, — сказал Растов. — Но убивать этого романтического дурика… Нет. Не убиваю я священников. Даже священников тех религий, которые мне лично совершенно непонятны.

— Да я тоже зла на него, в общем, не держу, — сдавленно сказала Нина. — Ну то есть теперь, теперь не держу… Он немножко не в себе. Или даже множко… И потом, любовь — она же мучительница не только в книгах…

Растов кивнул. Он-то знал, что мучительница. Но теперь, после знакомства с Ниной, начал не «знать», а «чувствовать».

Не заметить клонские танки было невозможно.

Пять ярких пятен ползли по экрану предварительной выдачи инфракрасного ноктовизора. Пять призрачных коробок, досчитанных парсером до основных боевых танков Конкордии «Рахш», — по экрану синтезированной реальности.

«На тараканов похожи. На бразильских», — некстати подумал Растов.

Танки двигались по той же асфальтовой дороге, по которой приехал их Т-10. Собственно, других дорог, ведущих на Молибденовый кряж, в этих местах не было.

Понять, замечен ли его танк клонами, Растов не мог. Вроде не стреляют… Ну и что? Мало ли какие на то причины?!

Бдительный Чориев тоже заметил «тараканов».

— Командир, можем перещелкать их всех прямо отсюда.

— Ты, Дзохар, хочешь сказать: «Можем обстрелять их прямо отсюда?» — сухо поправил Растов. — С такой дистанции вести огонь нельзя. В самом лучшем случае выбьем две машины. А себя точно раскроем… И все, конец фильма.

Вступил Субота, горячий, как лазерпушка.

— Так что же делать, командир? Едут они, наверное, по нашу душу. А дорога тут одна… Разминуться не выйдет.

— Вариантов два. Первый: в засаду. Второй: атакуем их на полной скорости. Может, прорвемся.

— Вообще-то вариантов три, — надтреснутым голосом потомственного крючкотвора заговорил мехвод Фомин. — Я тут подгрузил карты из туристического атласа и заметил, что на них нанесена еще одна дорога. Можем по ней дернуть, втихую. Мы сегодня уже порядочно навоевали… Не говоря уж о плодотворных межкультурных контактах, — мехвод, конечно, имел в виду катавасию с Кави-усаном и Ниной.

— Показывай свою дорогу, — потребовал Растов.

На тактическом экране перед ним возникла карта, отправленная Фоминым.

Поскольку карта была туристическая, а не военная, то вместо четких и ясных цифр (глубина бродов, ширина просек, крутизна склонов) она была покрыта яркими иконками мест, которые должны привлекать вечно голодного до квазидеятельности охламона с медиакамерой.

Схематичные стол и стул под задорной елочкой — место для пикника с выпивоном.

Официантка в треугольной юбке — кафе под открытым небом.

Стилизованная крепостная башня с осыпавшимся боком — тысячелетняя гевеевая роща с нагромождением плоских валунов величиной с ларек, являющих собой якобы руины древней цивилизации. Туристическая карта величала сие «Твердыней Звездочетов» — названием, конечно, многообещающим, но к действительности никакого отношения не имеющим.

— Вижу твою дорогу, — сказал Растов, проследив взглядом грунтовку, обозначенную пунктирной линией. — Если верить военной карте, там все кустарником заросло. Местами даже редколесье обозначено… Пройдем ли?

Фомин открыл было рот, чтобы поделиться мнением профессионала, когда сами обстоятельства положили конец дискуссии. Парсер сообщил, что их танк облучается лазерным дальномером, и Растов среагировал мгновенно:

— Фомин, полный назад! Чориев, кумулятивным по головному, огонь!

Константин родился 28 марта 2589 года в семье молодого энергетика Александра Растова, всего лишь год как обосновавшегося на своем первом, полученном по распределению, месте работы — Четвертой термоядерной электростанции острова Вануа-Леву, архипелаг Фиджи, — и его супруги, Марии Голуб, одногруппницы по институту.

Подобно всем прочим объектам острова Вануа-Леву, ТЯЭС-4 обслуживала потребности огромного города, известного в России как Столица, а в Европе как Метрополис, — церемониального центра Объединенных Наций, величайшей империи в истории человечества.

Саша и Маша познакомились в оркестре русских народных инструментов, где застенчивый молчун Александр Растов играл на балалайке, а Мария Голуб, обладательница косы-питона и обстоятельных, не девичьих бедер, — на цимбалах.

Рождению малыша радовались не только Мария и Александр, но и весь этаж новопостроенного семейного общежития при электростанции. Фантазией архитектора-индуса оно было стилизовано под распустившийся лотос, и Константин был первым ребенком, появившимся у обитателей каменного цветка. Многие молодые семьи восприняли его появление как хороший знак.

Сам Константин, казалось, был рад меньше всех.

Он мало кушал, много плакал и, казалось матери, все время хотел сообщить ей что-то важное, что плотно засело в его нежной младенческой головке. Хотел, но не мог.

К трем годам, впрочем, Константин оставил позади и хвори, и крикливость, и малый вес, став обычным здоровым детсадовцем с пластиковым бластером и усами от клюквенного морса.

Что стало причиной такого преображения — повышенная забота со стороны взрослых или снисходительный к человеческой биологии климат благословенного архипелага Фиджи, — теперь уже не важно. Важно, что, даже научившись говорить, высказывать то, что бродит на дне его сложной души, Константин так и не научился.

Когда «маленькому Косеньке» стукнуло три с половиной года, на Четверке произошла серьезная авария. Во время аварии волею Провидения отличился его отец, жилистый, с ранними залысинами надо лбом человек, к тому моменту начальник второго охладительного участка.

В ответственный момент именно Александр Растов — обычно незаметный инженер в белом халате — распознал роковую проблему, взвалил на свои плечи бремя ответственности и рванул Главный Рубильник. Рванул вопреки приказам заслуженного, но престарелого начальства, погрязшего в самоуспокоении и запоздалом карьеризме…

В программе выпускного значились капустник, вручение дипломов и банкет с танцами.

Константин настроился на долгую катавасию. Нацепив казенно-доброжелательное выражение лица, до совершенства отработанное им во время дежурств на субмарине, он погрузился в свои размышления, а их было много.

Где он поселится там, в Мончегорске? Какая там вообще погода, что брать из вещей? Что, в конце концов, подарить маман, ведь завтра уже дата? Что вообще дарят женщинам, у которых «все есть», ну не книжку же «Легкий способ бросить пить»? И вот еще важный вопрос: хватит ли ему денег на первое время, ведь когда еще зарплата?

Из этого оцепенения Константина вырвала мать, которая, обдав сына терпко-сладкой волной баснословно дорогих духов, прошептала:

— Вон, вон, погляди: Ниночка! Костя в нее страшно влюблен. Будет петь сейчас, — и маман воззрилась на девушку, которая, заливаясь румянцем, устраивалась у микрофона с улыбкой самой наиприветливейшей.

У Константина перед глазами все поплыло.

Эстрада с Ниной была так близко, что ему казалось, он может даже кожей почувствовать тепло ее тела. И в то же время Нина была так далеко, как будто их разделяли галактики.

На девушке было бальное платье с широкой юбкой а-ля сказочные принцессы. Платье было туго утянуто на талии, в самом неожиданном месте сияла приковывающая всеобщие взгляды большая синяя роза…

Теперь, в отличие от последней встречи в дверях, когда одетая в школьную форму Нина показалась Растову совсем еще девчонкой, разве что грудастой, лицо ее несло явственные признаки вмешательства профессионального визажиста. Пухлые губы стали густо-малиновыми. Ресницы прогибались под тяжестью черной мохнатой туши. Скулы потемнели от матово-коричневой пудры. А на веках лежали аквамаринового цвета тени…

«Такая взрослая», — невольно подумал Константин, безо всякой охоты отдавая себе отчет в том, что тело его откликается на неслышимый ухом зов девушки самым недвусмысленным образом.

Пока девушка несмелым голоском пела модный шлягер, где слова были переиначены так, чтобы речь шла об уходящих делах школьных, мать Растова трещала без умолку.

Говорила о том, что Нина — не родная дочка в семье высокопоставленных чиновников Белкиных, а приемная. Что родные мать и отец Нины погибли при крушении флуггера, когда девочке было семь лет. Что характер у девушки сложный, учителя жалуются: мол, дерзит, не слушается, во всех вопросах имеет свое мнение.

Еще мать говорила о том, как это здорово, что Кеша наконец-то полюбил. Ее, Марию Ивановну, всегда очень беспокоило, что Кеша — до Нины — ни за кем не ухаживал и вообще не выказывал интереса к женскому полу. И что она советовалась с врачами насчет того, сможет ли Кеша «ну, ты понимаешь», ведь болезнь (в этом месте Константин привычно кивнул, он всегда «все понимал», даже когда не понимал ничего). И что Нина, по-видимому, отвечает Кеше взаимностью. (В этом месте Константин испытал какую-то глубинную тревогу, словно в животе у него великаны натянули канат, но в природе этой тревоги он постеснялся признаться даже себе самому.)

— …Недавно спрашивал меня, не будем ли мы с папой против, если они с Ниной поедут на Алтай. Мы-то не против! А вот что родители Нины? Они у нее, между нами, слегка с приветом оба. А Кешенька сказал, что с Ниной и ее родителями еще не говорил… Но почему они обязательно должны быть против?! В конце концов, я могу и сама с ними поговорить. Плесни-ка мне еще шампанского, сыночка…

— Букет внести! — визгливо потребовал конферансье, и Нине вручили охапку белых гортензий.

Харьков встретил абитуриента сорокаградусной июньской жарой, хмельным пивом «Рогань» и абсурдной канителью в приемной комиссии.

Вначале у Константина вообще не хотели брать документы — этого не хватало, того недоставало, а это вот надо в трех экземплярах и нотариально заверенным. «Нету? Как нету?! Положено!»

Но потом, когда узнали, что «Растов» не псевдоним и что он, Константин Александрович, нисколько не однофамилец, а сын Того Самого, майоры в приемке как по волшебству подобрели и все-все приняли с напутствием: «Потом остальное донесете». И даже — в обход правил — обеспечили жильем и питанием за три дня до первого экзамена.

Константин был майорам благодарен — жить ему было и впрямь негде, денег на поездку в Харьков он занял у друга, а в графе «будущее» у него значилась «полная неизвестность».

Экзамены он сдал отлично, благо после северов находился в превосходной умственной и физической форме.

Первый курс тоже окончил более-менее. И второй. А третий — на «отлично».

В свободное время пробавлялся все тем же фехтованием — тренировал желающих помушкетерствовать, на сей раз на общественных началах (работать кадетам в академии запрещалось). Учил контратакам и выпадам. Объяснял, чем сабля отличается от шпаги, а шпага от рапиры, почему манекен следует величать «Дядя Вася» и почему даже русские судьи во время поединков говорят по-французски.

А часы, оставшиеся от учебы и тренерской работы, проводил в пивной «Очаг», которую танкисты, конечно же, звали «Очагом поражения».

По воскресеньям ходил на танцы в Дом офицера.

Изредка пытался крутить романы.

Один раз — девушку звали Света, и она была очаровательно зеленоглаза — чуть было не докрутился до загса… Но «чуть было» не считается.

Константину нравилось идти по нагретой солнцем улице Полтавский шлях и чувствовать себя совершенно одиноким, адски неженатым и ничем не связанным кадетом, впереди у которого — вся Вселенная.

Наконец — последний экзамен: танк Растова прошел через эпицентр ядерного взрыва с оценкой «отлично».

На Грозный Константин Растов отправился не один-одинешенек, но в составе своего родного 505-го отдельного танкового батальона.

Батальон влили в состав переводимой на новые штаты 4-й танковой дивизии (евроаналитики писали: происходит скрытое стратегическое развертывание в преддверии неминуемой войны).

На Грозном батальон расквартировали возле ничем, кроме своего водохранилища с красноватой глинистой водой, не примечательного города Платоново, что находился на шестьсот шестьдесят восемь километров южнее столицы, роскошного по колониальным меркам Новогеоргиевска…

Всю деятельность Растова в тот период можно описать словами «по тревоге — в джунгли». Иногда тревогу объявляли на рассвете. Иногда — днем, перед обедом. Но чаще всего — чуть за полночь…

Больше же с ним в те месяцы ничегошеньки не происходило.

В декабре полк Растова убрали из Платоново и перевели поближе к основным силам 4-й танковой дивизии, в Новогеоргиевск. Растов обрадовался: глушь успела изрядно ему осточертеть.

Сразу по прибытии — стоял теплый декабрьский вечер накануне Нового года — Константин Растов пошел прогуляться по центру.

Прогулка быстро ему наскучила. Он устроился на заплетеной восковым плющом дощатой террасе летнего кафе. Заказал пол-литра темного пива «Чемпион» (он привык к нему во время учебы в Харькове).

Но не успел Растов сделать и глотка, как увидел… («Господи!») Нину Белкину!

Или лицо, на нее похожее.

Невысокая девушка, на которой была потертая джинсовая юбка до колен и босяческого дизайна футболка с умеренно провокативной надписью («Кто здесь самый умный?»), шла по противоположной стороне улицы Чехова и, небрежно размахивая тряпичной сумочкой, разглядывала по-сельски глуповатые витрины местных магазинов, как если бы шла по своей родной Покровке.

«Господи… Ниночка… Нинка! Или показалось?»

Сердце бешено застучало у Константина в груди. Вдруг вспомнилось разом все: от неловких претыканий в дверях комнаты Кеши до того выпускного, когда он струсил, сбежал…

В общем, Растов едва нашел самообладание расплатиться за осиротевшее пиво… Он засунул купюру под блюдце с нетронутыми солеными камушками несвежих фисташек и по-ковбойски перемахнул через плетень летнего кафе.

«Нина! Нина!» — все кричало, вопило у него внутри.

Больше всего на свете в те секунды он боялся обознаться. Боялся, что точеный профиль окажется принадлежащим такой же красивой, но совершенно чужой его душе девушке.

— Костя… Константин! Боже мой! — воскликнула Нина, захлопала в ладоши и, встав на цыпочки (иначе не дотягивалась), в порыве дружеской пылкости чмокнула его в щеку, благоухающую одеколоном «Огуречный». — Но это… ты что делаешь здесь? Я думала, ты стал уже… страшно важной персоной! При таком-то папе…

— Важной? Да ну, что ты… — Растова неожиданно сильно смутило упоминание об отце. — Важной персоной я не стал. Так, креплю оборону Отчизны… Можно даже сказать, играю в танчики… На материале реальной жизни.

Нина улыбнулась — как видно, формулировка ей понравилась.

— А ты-то сама какими судьбами? — Пришел черед Растова спрашивать. — С мужем?

— Я здесь работаю военюристом, — с улыбкой, запоздавшей на несколько красноречивых мгновений, отвечала Нина, почесывая правой ногой икру левой, в точности так, как она делала это школьницей. — И… Я так поняла, ты не в курсе… Мы с Альбертом… В общем… — голос Нины предательски дрогнул, — развелись.

Растов едва дождался нового свидания.

Была гроза. Ненастье заплело небо светящимися вольфрамовыми нитями, ненастье ухало, стукало, осыпалось стеклами и тарахтело пластиком надрывающихся от перегрузки водостоков. По улицам очумело неслись мутные, твердые от грязи потоки, в которых кувыркались картонные стаканчики, украденные ливнем женские туфельки, сломанные ветки красных эвкалиптов — эти рослые красавцы были в Новогеоргиевске вместо вездесущих в городах средней полосы России тополей.

В общем, Константину и Нине ничего не оставалось, как пойти в кино.

Фильм, который Нина старообразно именовала «картиной», назывался «Каталина». В честь одноименного персонажа римской истории. Но Растов этого не знал, поскольку из всей античности помнил только нескольких хрестоматийных полководцев, стратегемы которых проходили в академии. А именно: Эпаминонда с его «концентрацией сил на решающем участке», Ганнибала с, ясен пень, Каннами, Александра Македонского (как гения высокоманевренной войны) и Юлия Цезаря — как просто гения любого и всяческого вооруженного насилия.

Билеты на «Катилину» Растов взял практически не глядя, мазнув невидящим взглядом по охряно-карминной, с мраморным портиком и красивыми длинноволосыми женщинами в плащах, голографической афише на входе (с Ниной посоветоваться не удалось — она была занята неожиданным телефонным звонком из планетарной комендатуры).

К выбору фильма Растова склонили два обстоятельства.

Первое: на афише имелась надпись «Детям до 16 воспрещается», и эта надпись по причинам, доступным не только психоаналитикам, Растова обнадежила.

Второе: Растов был уверен, что «Катилина» — это женское имя, ну примерно как малоросское Катерина (или, в крайнем случае, как имя планеты — Каталина).

И вот они с Ниной устроились на заднем ряду кинозала. Пахло пылью, прибитой дождем… А тут оказалось, что их ждет фильм про политические проблемы древнеримской жизни!

Интриганские интриги, убийства исподтишка, погрязший в пороках Катилина с лицом латентного гомосексуалиста (поэтому и «детям до шестнадцати»)… Растов заметил, что среди бичуемых пороков имярека неожиданно важное место заняла любовь к деньгам — серебряные сестерции показывали дидактично, с разных ракурсов и крупным планом, причем на краю монеты с глазастым профилем обязательно дрожал заманчиво искрящийся блик, присобаченный туда художником по спецэффектам…

А еще в картине орудовал какой-то Цицерон, обрюзгший малый с жирными складками под бритой лысиной, обмотанный белой простыней. Этот Цицерон то обличал злодея Катилину в сенате, то растолковывал большегубым рабам, какой Катилина испорченный человек, то, в свою очередь, предавался порокам «до шестнадцати», а потом, лукаво прищурившись, созерцал закат с живописной италийской скалы (снятой, как водится, силами Ялтинской киностудии то ли в Крыму, то ли в Синопе)…

Растов никогда не любил античность.

Мифы и легенды Древней Греции, услада всякого благополучного детства, навевали на него оцепенение.

Он вообще не ценил древность — будь то Шумер или Империя инков. История заставляла его зевать, и итоговая тройка по этому предмету была скорее данью уважения учительницы Анны Макаровны к безукоризненному аскету Александру Павловичу Растову, даже внешне похожему на историческую личность…

В общем, Растов сам не заметил, как на двадцатой минуте «Катилины» заснул под напористый шум дождя, тарабанящего по крыше кинотеатра.

Заснул, преклонив мгновенно ослабевшую шею на плечо Нины, которая, напротив, казалась внимательной зрительницей и даже шикала на троицу студентов, которая вызывающе гремела пивными бутылками…

Константин проснулся, когда громко-громко заиграла исполненная роковых страстей классическая музыка и по экрану наконец поползли титры, стилизованные художниками под надписи на древнеримских надгробиях.

— Я что… долго проспал? — спросил Растов, заливаясь краской стыда (к счастью, невидимой в сумерках погруженного в сомнамбулическое бегство зала).

— Ну, как сказать «долго»… Собственно, весь фильм, — улыбнулась Нина, как-то очень по-матерински глядя на него. — Но заверяю тебя, что ты не храпел… Лежал тихо-тихо, как спящий красавец… Жаль, что нет такого балета, в компанию к «Спящей красавице». Я бы сходила.

— Подожди, а где, где я лежал?

— Ну где… У меня на коленях. — Растов заметил, Нина быстро спрятала смущение. — Я убрала вверх подлокотник и тебя аккуратненько так уложила.

— Боже мой, как стыдно, — простонал Растов. — Но ты понимаешь… Я даже не прикорнул сегодня ночью! И вчера тоже вышло поспать только несчастных три часа. Не знаю, какая муха наше доблестное командование укусила — решили, похоже, последние силы из нас выдавить: что ни день — какие-нибудь рекорды…

— Да ты не оправдывайся, Костя. Заснул — и на здоровье! Я все понимаю! И ведь тоже вижу, что вокруг происходит… Я же, между прочим, у вас работаю. В юротделе штаба дивизии.

Через десять минут они уже сидели в пустом кафе при кинотеатре. Выходить на улицу, где все так же грохотало, совсем не хотелось.

Растов, на лице которого еще не высохли капли воды, — он сходил умыться, еще не хватало на свидании закисших со сна глаз, — помешивал длинной ложкой свой кофе глясе (привычку к этому детскому, приторно-сладкому напитку он в себе зачем-то лелеял).

Нина потягивала через розовую соломинку коктейль «Мухомор» — в бокале ярко-алого томатного сока плавали, медленно растворяясь, белые шарики замороженной пятидесятиградусной водки. Потягивала аккуратно, чтобы не смазать помаду.

— Ну и как тебе в штабе работается, военюрист Белкина? — Растов подмигнул Нине, которая даже на его профанский взгляд казалась значительно более ухоженной, чем в прошлый раз, — прическа, маникюр, платье. — Все забываю тебя спросить.

— Как? Скучища запредельная.

— Правда, что ли?

— А зачем мне врать? С вопросами, которые я решаю, справилась бы и практикантка со второго курса! Вот взять хотя бы сегодняшний день… С утра оформляла страховку на рядового Каменкова. У него-то стандартный пакет есть. А он хотел нестандартный. Чтобы обязательно было среди оплачиваемых опасностей «прямое попадание метеорита». Он, дескать, прочитал, что здесь, на Грозном, часто падают на землю всякие посторонние космические тела… Я его спрашиваю так вот строго: «Рядовой, вы вообще просчитали вероятность такого события? Ведь вам за это придется платить из своего кармана, в стандартный пакет метеориты не входят!»

— А он?

— А он говорит: «Ничего не хочу считать, хочу страховку от метеорита, и все тут!» Или второй посетитель за сегодня, фамилия Плакса. Зовут Владимир. У него ипотека. Он развелся с женой, которая после курса лечения гормонами какого-то кожного заболевания осознала, что ей не нужен муж, потому что она по своему призванию — солосексуалка. Муж в шоке. Но суд решил: имеет право, солосексуалы — тоже люди. Теперь им надо делить квартиру, которая за эти два года на пятнадцать процентов подешевела. Соответственно, выплаты по ипотеке тоже надо как-то делить, устраивать свою жизнь по отдельности…

— Но это ведь имущественный вопрос? Про квартиру?

— Да, имущественный. Но еще и юридический… В общем, я должна дать товарищу Плаксе Вэ Вэ справку, а еще — бесплатную консультацию: что и кому из них двоих с его альтернативно-сексуальной женой полагается в соответствии с новейшими поправками к действующему законодательству… А еще на мне в штабе висит прием на работу гражданского персонала — кухня, склады, уборка. Объясняю каждому будущему оператору посудомоечной машины, который на полставки собирается трудиться, что звание полковника ему вряд ли присвоят. По крайней мере, в первый год работы…

Нинина манера говорить смешные вещи, не меняясь в лице, еще со времен их самого раннего (когда Кеша учился в старших классах) знакомства вызывала в Растове кипучее восхищение.

Он даже еле слышно хрюкнул от удовольствия — услышав про «звание полковника». Ведь сам он так, как Нина, не умел…

— Но когда ты училась на юрфаке, разве ожидала чего-то другого? — спросил Константин.

— Я, честно говоря, была такая легкомысленная и забалованная дура, что вообще всерьез не ожидала, что мне когда-нибудь по полученной специальности придется работать. Любила по полдня лежать в ванной с миндальной пеной, полировать пятку жужжалкой… А вечером чтобы в театр, на балет… Или в клуб какой-нибудь с друзьями закатиться. Танцы, пиво, разговоры с ментоловыми сигаретами, от волнения ломающимися в руках… Во время сессии у меня, конечно, начинались проблемы. Что получалось сдать нахрапом, методом лихорадочной предэкзаменационной зубрежки, я сдавала. А что не получалось… То перефутболивала на следующий семестр. Ну а когда что-то, как уголовный кодекс, перефутболить не получалось, я звонила папе… Тогда папа с багровой шеей очень сердитого мужчины клал в портфель дорогой коньяк и ехал ко мне в институт «решать вопросы»…

— Получается, ты жалеешь теперь, что была такая разгильдяйка? — удивился Растов.

— Ничего похожего на «жалею»! Даже того немногого, что в итоге знаю я, патентованная прогульщица, для здешних мест — предостаточно. Просто у меня такое чувство, что я поступила на юрфак не для себя самой, а чтобы мои родители были довольны, они ведь меня страшно прессовали… А вот чтобы быть довольной самой — для этого я не сделала, считай, ничего. И это ошеломляющий своей гнусностью парадокс!

— Какие твои годы? Захочешь, так еще где-нибудь поучишься… Чисто для своего удовольствия.

— Только не смейся, Костя, но я лишь сегодня утром вдруг ощутила, что можно было бы получить какую-нибудь другую специальность. Которая по-настоящему радовала бы меня такую, какая я на самом деле внутри себя есть.

— Почему только сегодня утром? — Озабоченная складка залегла между густых бровей Растова.

— Ну почему-почему… — Нина засмущалась. — Вся эта история с Иваном Сергеевичем… Вся эта история с Альбертом… Меня изранили. У меня там до сих пор все гноится — ну, там, где мягко, где душа… У меня вообще было такое чувство, что жизнь — она все, прошла. И только сегодня утром это чувство, оно… как будто потускнело чуточку.

— Правда, что ли? Только сегодня утром? — неподдельно ужаснулся Растов. Он-то свои разрывы пережил подозрительно легко.

— Да, — в глазах у военюриста стояли слезы.

— Послушай… Но как он вообще, этот растригребучий Сергеич, умудрился так тебя… допечь? Сколько ему лет-то было? — спросил Растов сердито и даже задиристо.

— Да он был на три года старше тебя, Костя… Просто он был какой-то… социально скороспелый. Любил рассказывать, как он чуть ли не с двенадцати лет работал медбратом, а потом помощником провизора в аптеке… Как потом угодил в армию. Как там тяжело ему пришлось… Неудачно женился раз, неудачно женился два, неудачно женился три. Про своих детей, ни один из которых не любил его… В общем, из-за всего этого казалось, что Иван Сергеевич очень-очень старше… Он любил все время подчеркивать, что у нас «разница в возрасте». Хотя шесть лет — это не разница, я думаю.

Растову вдруг показалось, что Нина сейчас станет и впрямь реветь. Мало чего Растов боялся так же сильно, как вида рыдающей женщины.

Может быть, потому что видел собственную мать в слезах только дважды — на похоронах бабушки и когда в семье стало известно, что болезнь Киссона-Ялинцева, которой страдал Кеша, не излечивается даже самыми новейшими препаратами. А значит, Кеша никогда не будет таким же мальчиком, как все другие мальчики…

В общем, чтобы Нина не заплакала, Растов решил «принять меры».

— Но ведь наверняка было и хорошее в твоем Иване Сергеевиче! — голосом заядлого добряка сказал капитан. — Он ведь, хоть и был не ангел, наверняка дарил тебе цветы, подарки… Сосредоточься лучше на них! Я же знаю людей этого типа… Они на красивых женщин обычно денег не жалеют, даже когда не любят совсем, просто такое в тех кругах комильфо.

— Подарки? Цветы?! — нервически взвилась Нина, шморгнув покрасневшим носом. — Ни одного цветка от него не видела! Ни одного разика! Даже вялой эквадорской розы, выкрашенной чернилами! Даже сломанной подмосковной ромашки с обочины проселочной дороги! Ни букетика завалящих подснежников, ни ландышей! Ни на один день рожденья за те два года, что мы встречались, он не прислал даже открытки! Он вообще не знал, какие у меня любимые цветы!

— Кстати, какие?

— Кстати, гвоздики.

— Ну ладно, цветы — нет, но подарки ведь дарил…

— Один. Подарок. За два. Года. Серьезных. Отношений, — старательно отвешивая одно слово от другого черными лентами обиды, произнесла Нина.

— Не верю.

— Напрасно. Сейчас я тебе назову три его подарка. А ты поймешь, почему это на самом деле один подарок.

— Ну давай, — Растов уже пожалел, что завел этот разговор. Глаза Нины стали сухими, воспаленными и покраснели.

— Первый и единственный подарок — кольцо с восемью сапфирами. Я даже взяла его с собой сюда, оно лежит в сейфе моей комнаты… Кольцо это не для обычной жизни, оно — для балов с вальсами, которые тут, в Новогеоргиевске, дают редко. Иногда я достаю его, надеваю на палец и сижу вот так, всматриваюсь в колдовскую синь этих загадочных камней… И думаю о том, что жалость к себе — это не выход. И что надо как-то… В себя приходить, что ли.

— А два других подарка? — Константину вдруг стало не для виду важно знать ответ.

— Часы.

— Напольные? — попытался пошутить Растов.

— Наручные, Костя. Иван Сергеевич был на часах помешан. Ценил эту их сложную механику, всякие детальки… На людях он обожал на ухо объяснять мне, какая модель на ком надета и в какую цену. Эти часы, мол, с тройным сапфировым стеклом, а эти умеют проигрывать разные мелодии на каждый час… Страшно забавляли его всякие полудетские парадоксы — ну, мужик богат, как Крез, у него летающая дача, конюшня, собственный дельфинарий на Палау, недвижимость и движимость по всей Галактике, акции-фигакции, а часы на нем — из сети магазинов «Демократ»… Или, например, он умел всерьез по двадцать минут гадать: это на очередном дрыще из визора все же реплика знаменитого «Брегета», сделанного для какого-то принца в тысяча восемьсот мохнатом году, или оригинальное изделие…

— А ты?

— Ну а я мычала в том ключе, что «да-да-да» и «ты такой проницательный, единственный мой!». У меня столько проблем тогда в жизни было, что не до часов…

— Ну и подарил он тебе в итоге часы? Так?

— Не совсем «подарил», — Нина нахмурилась, было видно, что ею овладели совсем уж мрачные воспоминания. — Однажды днем он позвонил и говорит: «Помоги мне, у меня неприятности». Выяснилось, что да, неприятности. В ожидании рейса на Луну Иван Сергеевич наглотался каких-то веселящих таблеток, водился за ним такой грешок, который я бы не назвала мелким… И во время обеда в ресторане космодрома «Апрелевка» таблетки запил хреновухой… Его, конечно, развезло. Он расстегнул ворот рубашки, лег на кожаный диванчик в углу, хотел полежать. Но мимо шел журналист из оппозиционной газеты, которого он однажды публично обозвал «козлотуром пера» и «мошенником слова»… Козлотур не забыл и быстро кликнул коллег. Журналисты сделали репортаж для проблемной передачи «Чиновники, которых мы выбираем». С красной рожей Ивана Сергеевича и с ниточкой слюны, свисающей из уголка его большого рта с двумя обезьяньими складками под маленьким носом… В общем, самое умное, что смог изобрести Иван Сергеевич — это позвонить мне… И сказать этак проникновенно, по-актерски, как умел только он: «Любимая, спасай…» Это его «любимая» действовало на меня, как на кошку валерьянка… Я таяла, начинала галлюцинировать счастливым браком с детьми и тереться о ковры в ожидании телесного контакта… Как видно, недополучила чего-то важного в детстве.

«Конечно, недополучила… С такими-то родителями», — промолчал Растов.

— И ты? Спасла его тогда?

— У меня в тот день было важное собеседование на работе. Я пыталась устроиться в один из филиалов Колониального Суда. Назначено было на те самые минуты, когда Козлотур с его медийной армией угрожали Ивану Сергеевичу потерей должности и репутации… Ну, ради любимого я и коня на скаку, и в горячую избу! С собеседования уйти было нельзя под страхом лишения лицензии, поэтому я симулировала обморок и меня увезла «Скорая». Из больницы я сбежала через выход для медперсонала, стибрив форму лаборантки, и сразу поехала на космодром… Надела на любимого мешок для мусора, вывезла его на улицу в тележке для багажа. Усадила в такси, заплатив шоферу все свои деньги, сказала, чтобы вез его на дачу, в Тверь, у него там, как в реанимации, стояла детоксикационная установка — «искусственная печень», «искусственная почка», плазмаферез… Представляешь, все деньги отдала! У меня не оставалось даже на обратную дорогу, ведь все мое — и карточки, и кошелек — было заперто в камере хранения больницы… И я шла от космодрома до метро пешком, а в метро наврала, что я врач «Скорой помощи», отстала от своих… Чтоб пустили бесплатно. До сих пор стыдно вспомнить…

— Пешком? До метро? Так это же часа два, не меньше? — ужаснулся Растов.

— Три с половиной. Наступил вечер, начало накрапывать, а я шла вдоль трассы и голосовала, никто не останавливался, да я их понимаю, что это еще за «женщина в белом», заляпанная грязью. Но мое сердце было исполнено радости! Главное — репутация Ивана Сергеевича спасена, думала я… Мне льстило, что он позвонил мне — не заместителям, не телохранителям, не домработнице, не одной из десятка бывших жен — их всех он называл по телефону одинаково, «ангел мой», чтоб в именах не путаться, — а мне. Мне! Своей Нинусичке! Своей кисене-полосене! Я думала: вот, он проверяет меня. Проверяет, насколько я преданная и отчаянная. Проверяет, потому что любит и хочет доверять мне как себе… Мне было приятно, что я прошла проверку на отлично… И плевать, что холодно, страшно, что промокла и ногу натерла.

— А та работа? В Колониальном Суде?

— Я ее так и не получила, увы… Меня больше не допустили к собеседованию, сказали, им нужны сотрудники с хорошим здоровьем, чтобы без обмороков… А при чем тут часы, спросишь ты? А притом что перед тем, как сесть в аэротакси, которое увезло его на дачу, в Тверь, куда мне было совсем не нужно, Иван Сергеевич приоткрыл заплывший левый глаз, снял с запястья свои часы марки «Амдерма» и повесил их на меня, хотя они были шире моего запястья ровно в два раза. Еще он объяснил мне заплетающимся от наркотического опьянения языком, какая я на самом деле счастливая, что, мол, мужская эта «Амдерма» стоит как моя годовая зарплата в том филиале Колониального Суда, куда я пыталась в тот день устроиться… А он все компенсировал, такой щедрый…

— А вторые часы?

— Их он пытался подарить через меня моему приемному отцу. Он был сильно пьян и хотел, чтобы Федор Фомич знал, что сам великий Иван Сергеевич без ума от его дочери! Его не особенно смущало, что я замужем, что я не говорила Федору Фомичу, к слову, известному ханже, о наших отношениях, что мы с ним никогда не были близки, и уж тем более не могло и речи идти о том, чтобы доверять ему такие стыдные секреты… Но Ивана Сергеевича это не волновало, он был беспечен как иные иностранцы, для которых наши нормы поведения — звук пустой. «Он такой прекрасный человек, твой папа… Пусть это будет ему… Подари от меня», — вот что-то такое он бормотал. Это была «Эврика» в золотом корпусе с гильошированным циферблатом из стерлингового серебра.

— Твой принц снова пьяный был? — догадался Растов.

— Как всегда! Вот так у меня и образовались эти две пары мужских часов… Он все время с легкой укоризной интересовался, а почему я такие классные, хотя и немножечко ношеные, часы не ношу… Несколько раз про свои жалкие подарки ревниво так осведомлялся, хотя про мое здоровье не спрашивал никогда, он вообще предпочитал не спрашивать, а говорить, говорить сам, мол, что вы, бабы-идиотки, можете интересного нормальному деловому мужику, богачу и седовласому красавцу, сказать в принципе… В общем, аргумент, что я его часы не ношу, потому что мне перед мужем неловко, с ним не проходил… Слово «неловко» он вообще не понимал. А говорить, что ни первые эти часы не идут, ни вторые, что у первых поцарапан циферблат, а у вторых отвалилась секундная стрелка — в общем, мне не хотелось. Как бы я его укоряю в том, что он подарил мне что-то некачественное. Он, такой совершенный во всем! Господин Идеальнов! У него было любимое выражение: «каскад упреков»… Он был уверен, что все кому не лень, а более того те, кого он особенно затрахал своим нытьем и невменяемостью, его такими «каскадами» осыпают. В первую очередь, конечно, я. Поэтому мне категорически нельзя было быть чем-либо недовольной… Ведь разве можно упрекать в чем-либо со всех сторон сверхчеловеческого, безукоризненного Ивана Сергеевича? Терпи и заткнись… Ты же хочешь детей и замуж? Да? Вот то-то же.

— Он у тебя сатана какой-то, Нинка… Бр-р!

— Это еще не сатана, Костя! — Нина, что называется, «разошлась», и всему виной был, конечно, «Мухомор». — Когда я ушла от мужа, я стояла в ночной рубашке и домашних тапочках без задника на велосипедной дорожке нашего поселка. Все мои телефоны, карточки, документы — как и тогда, на космодроме «Апрелевка», — все это осталось в нашем доме, там, где бесновался убитый горем Альберт, и вернуться туда было для меня все равно что отрезать себе пару пальцев на руке, а потом разжевать их, хрустя косточками, и разжеванное проглотить… Когда я дошла пешком до особняка соседки, я позвонила Ивану Сергеевичу. А он был, как всегда, пьян в дымину. Я попросила его помочь мне… Мол, спасай, любимый, первый раз тебя о помощи прошу! Мол, произошло то, о чем мы столько мечтали, я решилась, я ушла от мужа… Мол, карманных денег нет, а мне надо хотя бы до Москвы теперь доехать.

— А… он?

— А он сказал так холодно: мол, сейчас занят, буквально через пять минут вылетаю в командировку на Паркиду… Ты, говорит, продай часы, которые я тебе подарил. Они стоят больших денег. А кроме этого, говорит, я пока тебе ничем помочь не могу, потому что страшно занят… И, мол, когда вернусь, может, что-нибудь подкину. Он это сказал, хотя у него в подчинении было восемьсот человек… Он обожал эту цифру повторять… Восемьсот! Один звонок бухгалтеру, шоферу, домработнице, кому угодно из этих восьмисот — и мои проблемы решены. Я в тепле, я пью глинтвейн… Но он сказал: «Продай часы» — и положил трубку. Хотя любил повторять: «У меня, кроме тебя, никого в мире нет». И еще: «Я люблю тебя, как никогда никого не любил». Когда он куда-то ездил, мы говорили по телефону по три-четыре часа в день. Не могли наговориться.

— Не представляю… И что, ты их… те, его часы… действительно продала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это были поддельные часы. И те и другие. За них и десять терро было не выручить.

— И «Амдерма»?

— Да. И «Эврика». Это были реплики. Дешевые. Сделанные в Атлантической Директории, в подпольных мастерских. Так мне сказали в центре обслуживания дорогих часов на Остоженке… Возле дома нашей классной, помнишь?

— Хм… Вот это да! — Растов даже побледнел от услышанного.

— Вот именно, что «да».

— Может, он был беден, этот твой Сергеевич? Ну, на самом деле? — предположил Растов.

— Беден? Это исключено… Просто поверь, — всхлипнула Нина и сделала последний глоток из бокала с «мухоморовкой», трубочка уже давно валялась на полу.

— Может быть, он был просто патологически жаден? Я когда-то читал, что сверхжадность — это своего рода болезнь… Что ее некоторые люди не контролируют.

— Наверное, он ею и болел. Хотя на его бывших жен, детей, любовниц и прислугу эта болезнь, если верить его рассказам, отчего-то не распространялась… Всю свою жадность он запасал для меня.

— Тогда в чем причина такой нелепой патологии?

— Ты знаешь, Костя, мне теперь кажется, он меня просто не воспринимал как человека из плоти и крови… Вообще не воспринимал как реального человека, которому можно что-то подарить, чем-то помочь. Я для него была только голосом в телефонной трубке. В крайнем случае, красивой бабой из знаменитой семьи, связью с которой можно похвастаться знакомым мужикам на закрытой пьянке… Я была просто дуплом, куда можно часами рассказывать, как его дочь разбила очередную супермашину, которую он ей подарил, тем самым вымаливая себе крохи ее внимания и любви. Как его сыновья полетели на Клару и там напились и начали буянить, бросаться на прохожих, в общем, их забрали в кутузку… Я была не столько его замужней возлюбленной, сколько бесплатным психоаналитиком и безотказной палкой-выручалкой — «посоветуй», «пожалей», «рассуди».

— Ну, может, это и неплохо — быть психоаналитиком! Почетно даже!

— Может, и почетно. Но только за двухлетнее лечение у психоаналитика Иван Сергеевич не того… не заплатил, — Нина сглотнула комок ледяной боли.

— Слушай, но за что-то же ты его, такого, все-таки любила? — утешительно лаская взглядом съежившуюся от воспоминаний Нину, отважился спросить Растов.

— Ты знаешь, я его любила так самоотверженно и глубоко, что даже не могу тебе сказать, за что именно. Чувство сияло так ослепительно, что детали становились неразличимы, их не хотелось различать, по крайней мере, пока я не сомневалась во взаимности. А может быть, я любила не Ивана Сергеевича, а того человека, которым он мог бы быть… Того, каким он мог бы стать, если бы прекратил выпивать по бутылке кубинского рома в день, сказал твердое «нет» корейским психостимуляторам и посетил десяток сеансов экзорцизма на Валааме. В общем, я, похоже, любила того идеального мужчину, образ которого я старательно складывала из нравящихся мне в нем качеств, взятых по отдельности («эрудированный», «опытный», «остроумный», «человек из визора») в своем внутреннем мире… Его-то, а не реального Ивана Сергеевича, пьяницу, враля и малосильное блудилище, я и любила по-настоящему… Говорят, так сильно любят только раз в жизни.

— Глупости все это, насчет «раз в жизни», — недовольно заметил Растов. — Однажды, в десятом классе, я едва не покончил жизнь самоубийством из-за одноклассницы по имени Ева. А сегодня я даже не могу вспомнить точно, у нее фамилия была Лившиц или Левина.

Чтобы развлечь явственно погрустневшую от своих «мухоморных» откровений Нину, Растов рассказал ей о том, как давным-давно в Мончегорске учил детей орудовать саблей и рапирой.

Амурные дела, войны и страсти роковые, и девочки падают в обморок на трибунах, когда на дорожке сходятся мальчики, в которых они влюблены… Пиво по пятницам, пикник на берегу озера Имандра по субботам, бассейн по воскресеньям, и на 23 февраля благодарные родители с нелепыми подарками, иногда престранными — то в виде кадушки для квашения капусты, то в виде напольного коврика с фривольной надписью «Как спалось, милый?».

— Дети всегда хотят фехтовать, как в фильмах. А я им всем по сто раз объяснял, что в фильмах не фехтуют. В фильмах — танцуют с оружием. Это совершенно другой жанр. И что надо фехтовать не «как в фильмах», а «как на соревнованиях». И, я тебе скажу, дети совершенно не хотят в это верить! В то, что любитель против профессионала не выстоит и минуты, особенно же — любитель, который учился «фехтовать, как в фильмах». Не укладывалось это в их стриженых головках, забитых красивыми киношными ракурсами!

— Надо же! Если честно, хотя я взрослая, мне тоже поверить в это нелегко. Ведь в картинах всегда так красиво дерутся! Сшибаются! Противостоят! А на соревнованиях шурх-шурх-шурх, все так быстро решается, и совершенно не зрелищно. Напоминает безлюбовный репродуктивный секс.

— Может, и не зрелищно. Зато эффективно. Р-раз — и нету человека… В смысле — любителя. — Растов недобро усмехнулся.

А потом они выпили еще. И опять заговорили «о личном». Но на сей раз — о личном в Новогеоргиевске.

Глаза Нины вновь заблестели. Но теперь — блеском естествоиспытательницы.

— А вот недавно за мной начал ухаживать прапорщик Хрумкин, такой представительный… Я, воспользовавшись служебным положением, глянула его личное дело. Окончил восемь классов, потом работал помощником техника на каком-то космодроме, далее — срочная служба, за ней — сверхсрочная. Старше меня на четыре с половиной года… В общем, ухаживает.

— А ты?

— А я… посылаю его на йух.

— Почему это, интересно? — сочась сарказмом, спросил Константин, известие о прапорщике неожиданно больно задело его, ведь, в отличие от со всех сторон ненормального и даже зловещего Ивана Сергеевича, Хрумкин имел место в настоящем, а не в прошлом. — Конечно, прапорщик и военюрист — это попахивает мезальянсом. Но не таким вызывающим, как многие другие мезальянсы, о которых мне известно.

Нина остановилась. Взглянула на свою тарелку с остатками яблочного пирога этак рассеяно. И, глядя куда-то под стол, на острые носки своих модельных туфель на каблучке-копытце, выпалила:

— Не могу я, Костя! Не могу с замдиректора Фармакологии и Медицинской Техники Российской Директории, а именно такую должность занимал Иван Сергеевич, на прапорщика, пусть даже тысячу раз хорошего человека, переключиться! Не получается у меня! Вот и выходит странная штука: приехала сюда, чтобы подлечиться от снобизма. А получилось — в своей болезни закоренела. — Нина опрокинула рюмку ликера, поставленную перед ней предельно предупредительным пожилым официантом, и примолкла.

— Выше нос, Нинок! Ведь сейчас ты обедаешь не с прапорщиком Хрумкиным, а с сыном Сопредседателя Совета Директоров Российской Директории товарища Растова! — последние слова Константин произнес с наигранным пафосом, в котором было что-то Мончегорское, заполярное. И тотчас во все легкие расхохотался, да так, что посетители из-за соседних столиков (кафе понемногу наполнилось) стали на них оглядываться.

Нина подарила Константину затравленную улыбку.

— Этот факт — ну, о сыне Сопредседателя Растова — он гладит пупырчатую гидру моего снобизма по ее скользкому и холодному брюшку, — заключила военюрист Белкина.

В этот момент Растову больше всего на свете хотелось поцеловать ее и обнять, такую остроумную и такую бедняжку. Но он, конечно, сдержался.

— Скажи, Нина, — Растов вдруг вновь посерьезнел. — У тебя кто-нибудь есть? Ну, кроме прапорщика Хрумкина?

— У меня? — Нина испуганно отпрянула. — Нет… А у тебя?

— И у меня.

Договорились встретиться еще через три дня, девятого января.

— Нинок, нас с тобой ждет кегельбан… Любимое развлечение подростков, которыми мы в глубине своей души, я уверен, все еще являемся! — провозвестил раскрасневшийся от ожиданий — ведь все складывается так здорово — Растов, стоя на крыльце Нининого подъезда, притом уже во второй раз!

Счастье распирало его сердце.

Распирало.

По-настоящему.

Так радостно — притом одновременно и животной радостью, и радостью небесной — никогда ему раньше не бывало: ни с Беатой, ни с Алишей, ни с Евой, ни с теми многочисленными неопределимыми теперь женщинами, которых было так много и как будто не было совсем.

— Кегельбан… А что? Если в рамках программы «долой снобизм», то это хорошо придумано! Девятого января у меня как раз вечером йога отменилась, даже сачковать тренировку не придется.

Но девятого января 2622 года началась война.

Новогеоргиевск бомбили. Горел и взорвался прямо на космодроме линкор «Украина».

Клоны высадили торопливый и многолюдный десант.

Батальон Растова, поднятый по тревоге, ломая многострадальный забор части, выехал во чисто поле…

В общем, было уже совсем-совсем не до кегельбана.

Растов даже не смог дозвониться Нине, чтобы сказать ей «извини». Связь, конечно, не работала.

С середины января дивизия окончательно ушла в джунгли.

Сотни бронированных машин растворились под пологом трехъярусной листвы, зашхерились в капониры, заползли под многометровый слой бревен и земли.

Рассредоточение было произведено на огромной площади с мастерством, достойным удивления. А все потому, что комдив Святцев за последние предвоенные месяцы многократно гонял танки маршем по джунглям, инженерный батальон заставил рубить новые и расчищать старые просеки, а военных топографов — скрупулезнейше обновить все карты лесного района.

Теперь, чтобы выбить дивизию с воздуха, клонам требовались тысячи вылетов дефицитных штурмовиков «Кара», сотни боевых стрельб фрегатов с многоцелевыми ракетными комплексами «Барака».

Не испытывай Фармандехи-йе Колль — верховное командование Конкордии — острого дефицита в средствах, джунгли были бы вычищены от бойцов 4-й танковой дивизии за неделю.

Но даже со своими скромными двумя штурмовыми полками и тремя фрегатами новоназначенный клонский комендант Грозного Наур Дардан Хорезми смог бы подавить всякую активность соединения полковника Святцева недели за три.

Смог бы.

Но на чашу весов со стороны Российской Директории были брошены четыре атомные субмарины противокосмической обороны — «Иван Калита», «Юрий Долгорукий», «Мстислав Великий» и «Владимир Мономах».

Когда отряд Растова распатронил «Инженерный замок», Наур Дардан Хорезми пришел в неописуемую ярость. И даже страшно себе представить, во что вылилась бы эта ярость, если бы комендант узнал, что, воспользовавшись дырой в радарном поле, российские «Андромеды» подвезли «Ивану Калите» сотоварищи дальнобойные ракеты «Зенит». Каковыми «Зенитами» и были сбиты за последующую неделю шесть клонских флуггеров, а также тяжело поврежден фрегат «Бэджад Саванэ».

Оспорив клонское воздушное господство, субмарины ПКО открыли дорогу «Андромедам» не только на свои радушные палубы, но и на лесные посадочные площадки.

«Андромеды» доставили тысячу тонн боеприпасов, еды, медикаментов. А обратными рейсами вывезли раненых и гражданских.

Через три дня после этого душераздирающего прощания паре клонских тяжелых истребителей «Варэгна» удалось перехватить и завалить в джунгли «Андромеду» с несчастливым номером 26.

Погибли абсолютно все, включая несколько десятков гражданских.

Командование решило, что надо отказаться от рейсов громоздких и уязвимых «Андромед».

На обслуживание «дороги жизни» были поставлены скоростные, малозаметные «Кирасиры». Помимо прочих достоинств они умели садиться и взлетать вертикально.

Под них в джунглях оборудовали полдюжины новых посадочных площадок — взамен более приметных и уже скомпрометировавших себя перед клонской космической разведкой полос для приема «Андромед».

Две таких площадки построил лично Растов и его люди.

— Недавно маме письмо писал. Хвастал, как мы тут геройствуем. Ну, конечно, без подробностей, — говорил Чориев, утирая со лба пот. — В следующем письме, чувствую, напишу так: «Мама-джан! Я все наврал тебе про геройства! Твой сын не пехлеван, твой сын ишак! Неделю тут деревья в джунглях валим! Заколебались уже совсем! Так что мыслей о невестах нету. Пожалей меня, мама-ханум! Я такой бедный, вэй!»

— Напиши… чтоб и меня… пожалела, — добавил Фомин. — А то от моей… не дождешься…

После контузии Фомин делал в речи устрашающие паузы. К счастью, от механика-водителя бойкой болтовни не требовалось, а все приказания Растова он по-прежнему выполнял расторопно и четко.

— Отставить разговорчики! — положил конец этому сеансу взаимного жаления Растов. — Если не мы, то кто?

— Как кто? Наши доблестные военно-космические силы! — резонно заметил комвзвода Соснин. — Могли бы объемно-детонирующую бомбу сбросить, тонн на четыреста тротилового эквивалента. У нас такие есть. Бомба падает, хлоп — и все деревья в радиусе двухсот метров лежат. Да не просто лежат, а лежат рас-плю-щен-но!

— Так ты посмотри, какие мы площадки строим! Они же замаскированные! От бомбы останется черная плешь на два футбольных поля, не говоря уже о самом взрыве, который сразу внимание клонов привлечет. А мы работаем филигранно, скрытно… И даже экологично! Щадим животных и птиц…

Соснин все это прекрасно понимал, поэтому лишь покивал в ответ.

— А я себя утешаю тем, что про нас фильм когда-нибудь снимут, — мечтательно сказал Чориев.

— Если доживем.

— А если не доживем, тогда точно снимут.

Растов спрятал улыбку. Ребята были правы. Причем — все сразу.

Новую матчасть пригнали совершенно внезапно.

Просто в один прекрасный день на космодром «Кубинка» опустились войсковые транспорты «Жан Жорес» и «Черноморец». Из них десятками, сотнями на бескрайний бетон, сбрызнутый майским дождем, выкатились… самые обычные многоосные транспортеры МАЗ-800.

На транспортерах, наглухо закутанные в брезент, покоились новейшие танки Т-14. Определения «опупительные» и «офигенные» подошли бы к ним, если бы только не были излишне скромными.

Кроме собственно танков прибыли и боевые машины на их базе: тяжелые бронетранспортеры Т-14Б и смешанные лазерно-твердотельные зенитные самоходные установки «Протазан».

На следующий день о прибытии легендарных монстров (слухи о новых сверхтяжелых танках ходили еще с января, но никто их не видел даже на рисунке) узнали и в Кантемировской дивизии.

Личный состав учебного полка выстроили на плацу Наро-Фоминского гарнизона, где новая техника уже стояла рядами, до времени укрытая брезентом.

Ожидание нарастало.

Вдруг на плац вырулил шикарный, синий, как спелая слива, «Руссо-Балт» с серебристой фигуркой оленя на капоте. Он заложил крутой вираж и встал по центру строя.

Из «Руссо-Балта», не торопясь, вышел невысокий энергичный человек в парадной маршальской форме. Бледное лицо человека казалось высеченным из цельного куска соли. Взгляд серых глаз был бесстрашным и спокойным.

Это лицо знал каждый: то был маршал бронетанковых войск Михаил Геннадиевич Плиев.

Плиев оглядел строй. Вдохнул. Выдохнул.

Расторопный адъютант поставил перед маршалом блестящую треногу с микрофоном.

— Раз-раз… Слышно меня? Здравствуйте, товарищи танкисты!

— Здравия! Желаем! Товарищ! Маршал! Бронетанковых! Войск!

Плиев, довольный слаженным приветствием, улыбнулся. Затем поглядел на небеса, где гуляли сердитые тучи, и наконец заговорил:

— Товарищи! Вам должно быть известно, что 12-й гвардейский орденов Суворова и Кутузова Шепетовский и Бейрутский танковый полк имени Маршала Бронетанковых Войск П. П. Полубоярова полностью погиб в январе сего года в боях на планете Клара. Знамя части, однако, было спасено благодаря самоотверженности тогда еще старшего лейтенанта, а ныне гвардии майора Зуева. Сегодня я привез приказ о воссоздании 12-го гвардейского танкового полка…

Маршал сделал паузу. И, по-видимому, решил насладиться коктейлем из разноречивых чувств, что роились в душах стоящих перед ним танкистов. Там, в коктейле, была и нестерпимая печаль о погибших, и радость, что «воссоздание», и удивление: «надо же, все так неожиданно»…

Помедлив минуту, маршал продолжал:

— Полк воссоздается под своим прежним славным номером, но в новом качестве. Отныне это будет тяжелый танковый полк прорыва. Всю матчасть полк получает новую, и притом самую современную. В составе полка будут сформированы два танковых батальона: один на новейших танках Т-14, другой на уже известных вам тяжелых танках Т-12. Далее, тяжелый батальон мобильной пехоты на БТР Т-14Б. Т-14Б — это тяжелые гусеничные бронетранспортеры на базе нового танка. Далее, зенитный дивизион с установками «Протазан», артиллерийский дивизион с самоходными гаубицами «Самум» и дивизион огневой поддержки с плазмометными системами ТПС-1.

«Дивизион плазмометов в составе полка! — восхитился Растов. — Вот это уровень! Вот это я понимаю!»

— Вот вся эта техника, товарищи, — маршал показал рукой за спину.

В этот же миг сотни мехводов, дежуривших при своих машинах, принялись срывать брезент, и спустя минуту все смогли лицезреть чудеса техники, которые были только что перечислены маршалом.

Смотрели во все глаза, но комментировать, конечно, было нельзя, не по протоколу.

Однако вдруг головы танкистов повернулись в сторону, противоположную новым танкам.

От стеклянной коробки столовой, откуда только что приехал маршальский «Руссо-Балт», прямо по бетону бежала крохотная собачка породы «московская бабочка», гавкучее ушастое чучело на паучьих ножках, похожее одновременно и на крысу, и на тушканчика, и на пустынную лису фенек. Шикарный изумрудно-зеленый ошейник исключал версию о том, что собачка ничейная.

За ней, грохоча сапогами, неслись два молодых лейтенанта с красными лицами.

Собачка подбежала прямиком к маршалу и, присев у его ног, просительно, требовательно тявкнула, глядя вверх.

— Мушка ты Мушка, глупая ты псина… — вздохнул Плиев, наклонился, и малыш с прытью, не подразумеваемой его небойцовой комплекцией, запрыгнул на сгиб маршальской руки.

Лейтенанты, корча виноватые мины, остановились поодаль, ожидая нагоняй.

— Ну что же вы? Эх, разини, — беззлобно сказал лейтенантам маршал. — Собаку вам доверить нельзя…

Затем он широко улыбнулся танкистам. И сразу же нашел выход из положения.

— Ура, товарищи! — гаркнул маршал в микрофон.

— Ура! Ура! Ура! — с облегчением грянул строй.

Совсем недолго Растов прожил с надеждой, что концентрация войск для решающего удара по врагу будет производиться в Городе Полковников на Восемьсот Первом парсеке. А значит, он, возможно, увидится с Ниной.

Но вместо планеты С-801-7 и завьюженного Города Полковников танкистов-гвардейцев ждали пониженная сила тяжести, бесконечные коридоры и тесные кубрики. Потому что исходным районом для стратегического наступления была определена гигантская космическая база, специально построенная для этого в мировой пустоте неподалеку от довоенной границы с Конкордией.

База именовалась «Цитадель» и состояла из десятков состыкованных друг с другом старых орбитальных крепостей, транспортов, танкеров, доков. Причудливая этажерка из разномастного железа тянулась ввысь и в стороны на многие километры. Десятки боевых кораблей, до линкоров включительно, охраняли базу, окружив ее несколькими кольцами, дополнительно уплотненными сотнями флуггеров-истребителей.

Но Растов и его бойцы всего этого военно-космического великолепия видеть не могли. О масштабах сооружения им, как и всем прочим сухопутчикам, оставалось лишь догадываться, ведь абсолютно все иллюминаторы в местах обитания 12-го гвардейского танкового полка были наглухо заварены.

Чтобы танкисты не скучали и не задавались лишними вопросами, командование придумало им вагон развлечений с матчастью.

Поверх стандартной заводской зеленой грунтовки матчасть полагалось покрасить в пустынный камуфляж.

Далее — укомплектовать разными боевыми модулями в соответствии с распределением тактических ролей машин внутри подразделения. Затем модули эти настроить и, если требуется, пристрелять.

Ну а когда все это было сделано, выяснилось, что в целях соблюдения секретности и введения противника в заблуждение надо… сменить всю систему нумерации машин!

Вместо привычных и понятных взводных диапазонов номеров (101–103, 201–203 и 301–303) гении из штаба дивизии постановили, что машины первой роты должны нумероваться следующим образом: 42–44 в первом взводе, 52–54 во втором взводе и 62–64 в третьем. Раньше Растов точно знал, что «триста первый» означает машину комвзвода-3. А теперь пойди запомни, что это почему-то 62!

Покусился штаб и на святая святых: сотый номер комроты. Теперь Растову предписывалось вообще не наносить на башню своего танка какие-либо цифры. Зато комроты должен был придумать себе новый позывной и, более того, изобразить на башне персональную эмблему, отвечающую этому позывному — как принято в палубной авиации.

Растов шипел и плевался, но наводчика Кобылина новшество, наоборот, воодушевило.

— Не вижу проблемы, товарищ командир! — сказал он, жизнерадостно сверкая белозубой улыбкой. — Назовем танк «Динго»!

— Это еще поче… — начал было Растов, но вспомнил: — Понятно. Ну, давай… А кто рисовать будет? Ты?

— Я не умею, — развел руками Кобылин. — Могу только фотографию предоставить.

— Я могу, — сказал мехвод Помор. — Рисовать я, правда, тоже не умею. Но я возьму фото Кобылина и подкачу к военным топографам, они мне декалей на своей технике нахимичат. Мы их творчески порежем, на башню накатаем и по ним как по трафарету тогда уже.

А «понятно» насчет динго Растову стало вот что. На Синае к Кобылину приблудился бодрый рыжий кобель. По мнению Растова, принадлежал он к породе «кабыздох», ну а при включенной фантазии мог, возможно, считаться помесью корги с лайкой.

Однако Кобылин отчего-то с первой же минуты отнес кобеля к диким собакам динго. (Ареал обитания которых, следует заметить, лежит на противоположной стороне земного шара от Синая.)

Как бы там ни было, задружились они крепко. Кобылин даже сговорился с какими-то сомнительными бедуинами возле Джебель Мусы, что сдаст им своего закадычного четвероногого дружка на хранение за пятьдесят терро. А когда вернется с войны — заберет…

Двугорбым великаном парил над вражьей планетой десантный авианосец «Базилевс».

Нелепый с виду, дисгармоничный, «Базилевс» был, однако, последним словом российского военпрома.

Неладно скроенный да крепко сшитый десантный авианосец мог перенести на тысячи парсеков в полном составе танковый полк с частями усиления. А это, надо сказать, две тысячи до зубов вооруженного народа и триста двадцать единиц техники…

Но если бы «Базилевс» просто переносил через безбрежные океаны космоса все это богатство, то был бы он не авианосцем, а самым обычным войсковым транспортом. Однако — и это главное — «Базилевс», оставаясь на орбите, мог высадить на поверхность планеты всех десантников и всю технику без привлечения сторонних транспортных средств.

Да не просто высадить, но еще и прикрыть десант собственными истребителями, поддержать их ударами штурмовиков! Для каковой цели, помимо сухопутной техники, приемистые ангары десантного авианосца вмещали сорок боевых флуггеров, а в придачу к ним тридцать флуггеров военно-транспортных и двадцать тяжелых десантных катеров «Буревестник».

Все это хозяйство конструкторам не удалось втиснуть в гладкие, зализанные обводы, столь милые сердцу читателей журнала «Техника — молодежи». Два ангара для флуггеров выпирали прямо из нагромождения корабельных надстроек, а полетная палуба десантных катеров торчала под носовой оконечностью причудливо перекошенной двухсотметровой лыжей.

— Как ты думаешь, Миха, у нашего «Базилевса» вид устрашающий? — спросил у мичмана Игневича мехвод Помор.

Мичман задумался. Благодаря своему военно-космическому прошлому он знал толк в устрашающих кораблях. Поэтому с ответом мичман Игневич не спешил.

Он поскреб выбритую скулу, покряхтел, поглядел на монитор БИС (боевой информационной системы), где три фрегата слаженно опорожняли пусковые установки многоцелевых ракетных комплексов П-700 «Вольфрам». И сказал:

— Пожалуй, что да… Любому дураку ясно, что такая уродина не с апельсинами к нему в гости прилетела.

— Интересно, у клонов такие штуки есть? — не отставал Помор. Он был молод и часто выступал в амплуа «все хочу на свете знать».

— Да, есть, — ответил за мичмана Растов. — Только на них вместо катеров базируются десантные планеры. По сути, одноразовые.

Растов спохватился и начал командовать:

— Экипажу к приземлению приготовиться! Помор, запускай двигатель!

— Так точно!

Растов в свою очередь включил питание на приборах наблюдения. После чего активировал диспенсеры противолазерной защиты.

Вообще-то Растов считал запуск диспенсеров прямо в полете пустой формальностью, вдобавок еще и расточительной.

Ну в самом деле: неужели клонским истребителям заняться сейчас больше нечем, кроме как клевать из лазерпушек их машины?

Однако ближайшие же секунды показали, что да, нечем. И что диспенсеры очень не лишние.

Датчик лазерного облучения истерично пиликнул, а парсер деловито затараторил про врагов, которые применили по их машине лазерпушку оценочной мощностью пятьдесят мегаватт.

К счастью, сюжет развития не получил. Со сковородочным шипением сработали пиротормоза. Платформа на миг застыла в метре от земли, потом раздавила пружинистый куст безличного местного растения и упокоилась.

— Давай вперед помаленьку, — сказал Растов.

Мехвод Помор только того и ждал.

Танк выбросил вверх две неприметных, соломенно-желтых струи выхлопа и безо всякой раскачки ровно, как влитой, сполз с платформы в высокие травы самого обводненного и озелененного региона планеты Навзар.

Растов жадно поглощал картинки и информацию, поставляемые ему трудолюбивым парсером.

Прямо перед их «Динго» — танк смотрел ровно на юг — простиралась слегка всхолмленная зеленая равнина.

Точнее сказать, раньше она была зеленой. А теперь, к седьмому часу боя, сделалась рыжей, черной, пятнистой, изодранной.

В шести километрах южнее начинались обработанные поля и фруктовые сады, разделенные бокажами. (Бокажами эти поросшие кустарником заборы из убранных с полей валунов называл образованный Растов, дважды бывавший в Нормандии. В документах оперативного планирования они проходили как «каменно-земляные валы».)

Где-то там, под прикрытием рощ и масксетей, шевелилась клонская военная машина. Перебегали пехотные взводы. Перезаряжались гаубицы. Шипели экстренно охлаждаемые лазерпушки. Стонали и бредили умирающие. И самое главное, вращали любопытными поисковыми головками опаснейшие клонские ПТРК «Аташ-Паланг».

Именно этот противотанковый ракетный комплекс, атакующий цель за раз тремя-пятью ракетами, в их полку по праву считали самым грозным противником «тэ четырнадцатых».

Но выдвинувшаяся на телескопической штанге система предупреждения «Конкур» не обнаружила присутствия этих зловещих тварей. Поэтому Растов, изготовившийся немедленно запустить по клонским противотанкистам пару ракет «Шелест», позволил себе немного расслабиться.

— Эй, народ, — сказал Растов, отвалившись от смертельно утомившего визира, — жду докладов.

Первым отозвался наводчик Кобылин.

— Орудие в норме, целей не наблюдаю.

— Теперь ты, Помор, — поощрил Растов мехвода.

— Температура на двигателе в норме. Ходовая вроде тоже. Но не запускаются оба песчаных фильтра.

— Что еще за фильтры?

— Дык те, что нам дали. Новые такие. Мы еще обсуждали, мол, с такими фильтрами нас только на Паркиду…

— Понял.

— Так вот, они не запускаются.

— Забудь, не вспоминай. Как-нибудь без них.

Наступил черед мичмана Игневича.

— Пулеметы — норма. Ракеты «Шелест» — норма. Диспенсер — тоже. Целей не наблюдаю. Товарищ командир, разрешите плазменные резаки включить?

Разумеется, мичман говорил о самом интересном агрегате из наличного арсенала. Танк Т-14, единственный из всех серийных танков Великорасы, был оснащен системой активного преодоления заграждений (САПЗ). При помощи пяти плазменных резаков танк мог расчищать себе путь: испепелять железные «ежи», бетонные надолбы, валить толстые деревья, расплавлять торосы и наледи.

Да что там, главный конструктор танка профессор Кисин клялся, что Т-14 пройдет даже сквозь кремлевскую стену! Проверять, правда, не стали…

— Зачем тебе резаки? — спросил Растов. — Препятствий-то нет.

— Нет препятствий — это субъективно. Давайте хоть нашу десантную платформу разрежем.

— Отставить детский сад!

Игневич обиженно засопел. Но Растову было плевать. В течение ближайших двух минут ему надо было опросить по рации командирскую машину К-20, затем «Протазан», а за ними — трех взводных. А тут «давайте платформу разрежем».

— Товарищ майор, победа! — орал малоопытный Кобылин. — Доложите на батальон, пусть немедленно присылают подкрепление! Еще немного поднажать — и мы попрем до самого Геля!

«Эх, молодо-зелено», — подумал Растов.

— Погоди, старлей, — сказал он, улыбаясь. — Во-первых, у нас половина машин уже не на ходу… Во-вторых, комбат все лучше нас видит, вот пусть он и решает.

— Но время, товарищ майор! Время! Сейчас огневой налет двумя дивизионами! Потом — батальоном Т-10 сверху! И нас — вторым эшелоном!

— Сразу видно, академию кончал, — вздохнул Растов.

Он был совершенно уверен, что ни Зуев, ни старшие отцы-командиры, один раз нарушив Боевой устав бронетанковых войск в редакции от мая 2622 года, не будут больше рисковать должностями и погонами.

Все дело в том, что применение тяжелых танков прорыва поротно было упомянутым уставом строжайше запрещено.

Зуев, бросив первую роту на подавление клонских самоходок, пошел ва-банк. И ему, и Растову несказанно повезло, что не загубили роту на фугасах, не подставили под налет штурмовиков…

Другое дело, что тактический экран показывал разрастание кризиса на плацдарме «Воронеж».

Прежде анонимный противник, идентифицированный теперь как полк «Саласаров» и до полка егерей, давил десант, точно пресс переспелые фрукты.

Растов будто воочию видел, как гибнут противотанковые взводы, как горят десантные БТРы, как истончается до пунктира тонкая линия передовой.

Это значило, что контр-адмирал Кораблев, командующий операцией «Брусилов», просто обязан лихорадочно искать ответ на вопрос: как и кем контратаковать клонские танки?

По мнению Растова, в запале штабной суеты оперотдельцы могли запросто соединить размашистой красной стрелой танки Растова и правый фланг атакующей группировки клонов.

Приказ нанести удар мог последовать в любую секунду.

А для удара требовалось иметь как можно больше исправных танков. И значит, ближайшей задачей его роты была починка машин…

Передовой ротный опорный пункт противника имел очертания положенной набок скандинавской руны «Зиг».

Руна пересекала дорогу Р-4 и энергичным росчерком уходила в степь метров на семьсот.

Полковая артиллерия, средства усиления и ракеты «Вольфрам» выжгли опорный пункт почти начисто. Когда прущие по степи танки Растова влетели в раскаленную, чадящую взрывчаткой и смертью геенну, там не было ни одного невредимого бойца, ни одного целого танка.

Растов с огромным трудом распознал в скомканном стальном месиве бывший «Рахш»…

— А вон, командир, смотрите, башня от «Саласара» лежит, — сказал Игневич мрачно.

— Да вижу, вижу… Ты не отвлекайся. Патронов не жалей. Приметишь что подозрительное — стреляй.

— Вы уже говорили, — с этими словами Игневич тут же выпустил куда-то пулеметную очередь, так сказать, для поддержания реноме.

Минное поле, которое, конечно же, там имелось, было тоже полностью уничтожено бомбардировкой.

Идущая уступом за машинами Растова вторая рота уверенно пылила по дороге Р-4.

Поскольку под гусеницами ее машин были не кочки да валуны, а хорошее твердое покрытие, она уверенно опережала Растова.

Рота мобильной пехоты на бронетранспортерах Т-14Б шла вторым эшелоном, расчлененным боевым порядком.

Два взвода по бездорожью — за танками Растова.

Еще два взвода — по дороге.

Где-то там, за ними, двигались и другие подразделения батальона. Но Растов их совсем не видел.

Если бы рота Растова сражалась на «тэ десятых», никакой роты через минуту уже не было бы. Как и самого Растова.

Но Т-14 были очень совершенными машинами и по праву именовались «сверхтяжелыми».

Да, ПТУРы потрепали их. Да, один танк они вывели из строя. Но потрепали — это всего лишь потрепали…

Все дело в том, что крыша башни у Т-14 помимо вездесущих элементов динамической защиты была прикрыта броней особой конструкции. Броня «Юшман-2» имела особый гелевый слой, активизируемый от датчиков системы «Призма».

За микросекунды до прохождения кумулятивной струи гель приводился в движение и закручивался в пределах своей соты при помощи мощного электромагнитного импульса. Гелевая среда, вращаясь поперек движения кумулятивной струи, лишала ее разрушительной мощи. Она попросту рассеивала струю — при этом, конечно, нагреваясь и нагревая все вокруг себя…

Но разве повернулся бы язык назвать неудобством повышение температуры в боевом отделении на пять-семь градусов, если сравнить это с заброневым действием кумулятивной струи!

— Ох, твою ж дивизию, — вздохнул Кобылин. — Жарко!

— Терпи, казак, атаманом будешь, — утешил его Игневич.

— Атаманом? А вот хрен там! — бросил Кобылин неожиданно ожесточенно. — Окончится война, уволюсь из армии, и конем оно все гребись! Буду мороженое в парке продавать. Детям.

— Ну-ну, — усмехнулся Игневич. Он был поопытней Кобылина и уже знал, что чаще всех разговоры про «уволюсь из армии» заводят те, кто в глубине души уже принял решение остаться в ней навсегда.

Растов приказал ответить клонским противотанкистам из минометов «Антон».

Такие имелись на башнях пяти танков его роты.

Лично его командирский «Динго» минометов был лишен. Вместо этого Т-14 Растова тащил на себе удвоенный комплект гелевой брони «Юшман-2» и противолазерный диспенсер.

— Мин не жалейте, ребята, — напутствовал Растов минометчиков. — А то что-то обнаглели сыны Великой Конкордии, трындец…

В ту же минуту на клонские позиции начали сыпаться дымовые снаряды, испрошенные Растовым у Зуева. К сожалению, они легли именно там, куда просил Растов. То есть перед передним краем ПТОРа.

Но ракетные установки, с которыми они сейчас вели бой, были выдвинуты коварными клонами на три километра севернее!

И потому спасительные дымы не ослепили клонскую оптику как должны были по замыслу Растова. Максимум — подпортили картинку второму эшелону ПТОРа…

Но 107-мм мины «Антонов», корректирующие свой полет на основании команд с борта специальных мин-наводчиков, доставили клонским противотанкистам достаточно хлопот.

Даже не пробивая броню пусковых установок «Аташ-Палангов», они временно ослепили их прицелы и заставили закрыться крышки пусковых установок.

Благодаря этому Растов и сопровождающий его первый взвод проскочили опасную плешь и ворвались на позиции противника с правого фланга.

Тут уж танкисты отвели душу.

С пятисот метров, с трехсот, практически в упор били танковые пушки по клонам.

Самоходные ракетные арсеналы взрывались так, что бортовые бронеплиты ломались точно льдинки. Экипажи «Аташ-Палангов» встречали мгновенную смерть, превращаясь в облака пара за считаные миллисекунды.

Никто не кричал — просто не успевали.

Командир клонской батареи попытался улепетнуть на колесном вездеходе.

Тщетно!

Танк комзвода-3 Осокина рывком догнал машину супостата и раздавил ее, как орех.

Сдачи в плен никто не предлагал. «Сильно им жирно будет», — таков был негласный консенсус.

В те же минуты ушедшая дальше по дороге вторая рота атаковала с запада второй эшелон ПТОРа.

Короткий ожесточенный бой — и путь на Последнюю Заставу был открыт.

Клоны наверняка пересчитали с воздуха танки зарвавшихся друджвантов в первые же минуты их броска.

Удостоверившись, что в наступлении участвует не более сорока машин, клоны приняли, что ПТОР сможет продержаться против них минимум полдня. Поэтому когда две роты, лишившись только трех машин, рванули на юг, к Птичьей реке, среагировать противник просто не успел.

Началась паника. Командир боевого участка, подполковник Урвашти, бежал на моторной лодке вверх по течению, в сторону Геля.

Призванные недавно из запаса бойцы, занимавшие ротный опорный пункт непосредственно перед городком Последняя Застава, разбежались.

Когда танк Растова с оскалившейся мордой желтой собаки на лобовом листе башни показался перед клонскими окопами, в него вообще ни разу не выстрелили.

Было некому.

Главное в наступлении — темп.

Стоит головным танкам замешкаться перед рубежом обороны противника, перед взорванным мостом хотя бы на пять минут, и потерянные секунды могут стоить крови сотен, тысяч бойцов.

Противник опомнится, швырнет в горнило боя писарей, адъютантов, обозников, выздоравливающих раненых, поваров и санитаров, а за ними подтянутся разведроты, легкая пехота на грузовиках, черт и дьявол…

Темп бесценен. И ради его поддержания опытные офицеры готовы на все.

— Ориентир — южный край моста! Полный вперед! — скомандовал Растов.

— Есть «южный край моста»! — весело откликнулся Помор.

Раздавив припаркованный мобиль, они помчались через полуденный городок, снося на тесных улицах столбы уличного освещения и лишь в сантиметрах расходясь с углами домов.

Мост оказался неожиданно основательным сооружением.

Видимо, его строили с оглядкой на грядущий рост сельскохозяйственного района. А может, даже и с учетом интересов стратегического развертывания армии. Теперь это сослужило тяжелейшим танкам Т-14 добрую службу.

Под танком Растова мост застонал, качнулся, завибрировал, но все-таки выстоял.

Когда они благополучно съехали на южный берег Птичьей реки, Растов сразу же скомандовал Игневичу:

— Мичман, для тебя есть небольшое развлечение. Надо осмотреть мост, не заминирован ли.

— А что если да?

— Немедленно доложишь мне. А дальше будем думать.

— Лады, ждите.

Юркий Игневич распахнул люк и выскользнул наружу.

Несколько минут ничего не происходило. На экране Растов, конечно, видел, как Игневич лазит под мостом, но картинку он не назвал бы информативной.

Наконец в эфире проклюнулся хриплый голос мичмана.

— Вы будете смеяться, но я ничего не нашел. Конечно, они могли заминировать опоры моста ниже уровня воды… Но тут уже я не доктор.

— Отлично. Возвращайся в танк!

После этого Растов сразу же вызвал комбата, майора Зуева.

— Здесь «Динго». Без боя захватил мост. Нахожусь на южном конце… Переправляю роту. Прошу разрешения сдать охрану моста второй роте и начать движение на Гель.

Зуев был так рад, что даже не посчитал нужным это скрывать.

— Чудненько! Прям волшебно! А уж Кунгуров как оценит! Только погоди… Ты же по диспозиции должен остаться на северном берегу реки и обеспечивать батальон от возможного удара с востока?

— Была такая диспозиция, — нехотя согласился Растов. — Но, товарищ комбат, не будет никакого удара с востока! Ерунда это!

— Откуда тебе знать?

— Интуиция у меня!

— Интуиция, — Зуев как-то скис. — Знаешь что, Растов. Интуиция — понятие ненаучное… Поэтому приказываю одним взводом обеспечить охрану моста, а основными силами роты выполнять полученное ранее распоряжение.

— Вас понял, товарищ майор!

Когда на приборной панели погасла лампочка батальонной линии, к танку Растова на южном берегу реки успели присоединиться К-20, «Протазан» и шесть Т-14.

Еще один Т-14 двигался по мосту, и еще один ожидал на северном берегу, не въезжая на мост, чтобы не перегружать конструкцию.

Четыре крылатые ракеты клонского фронтового ударного комплекса «Фаджа», рыская из стороны в сторону, показались над рекой.

«Протазан», продемонстрировав воистину фантастическую скорость реакции, успел открыть огонь.

Очередь из двадцати четырех снарядов ринулась навстречу красномордым акулам.

В одно мгновение брызнули алюминиевые лохмотья из загривков двух ракет.

Одна из них, кувыркаясь, без взрыва исчезла под водой.

Другая превратилась в раскаленный огненный шар.

Проходя через него, третья крылатая ракета сбилась с курса и прошла под мостом.

Но четвертая не отклонилась от точки прицеливания ни на пядь!

Грянул взрыв.

Два пролета моста рухнули в реку, подняв целый Эверест брызг.

Т-14, оказавшийся на рухнувшем в воду пролете, до последней секунды боролся с судьбой: мехвод дал полный вперед, танк взвился в воздух, но ему не хватило каких-то сантиметров и, замерев на устоявшей секции моста, танк крутнулся, а затем рухнул в воду…

Растов переживал за ребят — небось потонут же!

Но когда четыре головы-поплавка показались в грязных водоворотах Птичьей, от сердца майора отлегло.

Да, жаль, что танк потерян… И вероятно, безвозвратно… Но хотя бы люди живы. Люди — главнее.

Наступление было спасено вертолетами.

Растов только-только запросил инструкций от комбата в свете изменившейся обстановки, а комбат едва успел достроить семиэтажную матерную конструкцию, как с плацдарма «Армавир» накатила рокочущая оливково-зеленая туча.

Она состояла из винтокрылых штурмовиков «Пиранья», многоцелевых В-31 («Володек» на армейском жаргоне) с осназом на борту и тяжеленных В-90. Таким и Т-14 поднять было в охотку!

Транспортные гиганты выгрузили пусковые установки оперативно-тактических ракет «Березина» — отечественного аналога тех самых «Фаджей», которые так бесцеремонно испортили день Растову и его людям.

С внешней подвески вертолеты сгрузили наземь элементы передового топливозаправочного пункта.

Увидев на земле мягкие бурдюки с топливом (каждый бурдючок был размером с танк), Растов хлопнул себя ладонью по лбу.

— Ну я и растяпа… Мы же топливо, считай, все выжгли!

Внутренне он никак не мог привыкнуть к Т-14 с его гигантским расходом. Это как в другом часовом поясе: все ложатся спать, а ты недавно встал, потому что тело помнит…

На том конце линии рассыпался мелким бисером хохота Зуев — оказалось, все это время майор был «на проводе».

— Да я тоже, честно говоря, хорош. Всерьез думал, не согласиться ли с твоей мегаидеей! Ну, чтобы ты на Гель двинул… Мы с тобой два барана, получается.

— Но теперь-то можно, товарищ майор? На Гель? Идея-то хорошая, верная!

— Ты прав, теперь можно. Двигай на Гель… Но помни: твоя задача — не город, а дорожная развязка к северу от него, на автостраде А-1. Там, пожалуй, ты и впрямь может пользу Отечеству принести. Не дыру же в мосту караулить!

Топливо приняли быстро.

Дольше возились с боеприпасами — запасливый Растов приказал набрать всего под завязку и даже в штабную машину навалили две трети боекомплекта к 152-мм дрыне А-9 — главному калибру «тэ четырнадцатого».

Помор беспрестанно ныл. Дескать, зачем столько? Набрались как жучки блох… Скорости теперь не будет… Жадность до добра не доводит…

Но Растов делал вид, что не слышит. Потому что Помор еще в школе учился, когда он, Растов, уже через эпицентр ядерного взрыва рассекал и водку с темным пивом смешивал в сквере на площади Руднева, напротив военной прокуратуры…

В признание безусловного оперативного лидерства Растова в масштабах всего 12-го полка командование надавало ему печенек. Во временное подчинение майору передавалась воздушная кавалерия: эскадрилья ударных «Пираний» и «Володьки» с ротой осназ. Также ему выдали пароль к особой линии, на которой висел командир батареи оперативно-тактических ракет «Березина», гений массового убийства и виртуоз тотального разрушения с литературной фамилией Хмуров.

Чувствовалось, что командование потерю ключевого моста через Птичью восприняло очень болезненно, как личное оскорбление. А потому на Растова взвалили ворох скороспелых надежд.

Растов это почувствовал. И даже был, по существу, против. Но, конечно, предпринимать что-то всуперечь этим опасным чаяниям было не время…

Сожрав по банке тушенки, танкисты вернулись по машинам.

Двигатели взревели, когда на часах Растова было 15:21 по местному времени.

Колонна танков рванула на восток по грунтовке вдоль реки.

Над ними, выкатываясь вперед на три-четыре километра широкими виражами, вились «Пираньи».

Вертолеты с осназом осторожно тащились позади.

Единственным, чего Растов боялся по-настоящему, были мины.

Но поставить минный трал на головной танк означало замедлиться в четыре-пять раз. Альтернативой было использование в качестве минных тралов выставленных на отрицательный угол возвышения плазменных резаков. В этом случае скорость движения падала не столь значительно: раза в два с половиной. Зато пятикратно возрастал расход топлива!

И первое, и второе роковым образом уменьшало вероятность благополучного исхода операции.

К счастью для Растова, мин не было. Комендант планеты Навзар, опрятный старичок Хасан Керман, был по своей военной профессии пилотом и с презрением относился «ко всем этим сухопутным штучкам». Керман был свято уверен, что все сражения выигрываются в воздухе. И проигрываются в нем же. Вот такая у него была военная наука…

Хмельная волна боя, ударившая в голову, стремительно схлынула. Растов снова соображал предельно ясно и четко.

— Товарищ командир, прямиком от полковника Кунгурова приказ: покинуть район развязки, идти на Гель, — это был голос Лунина. Заместителю Растов обрадовался как родному: шансы погибнуть вместе с командно-штабной машиной у того имелись, и очень серьезные.

— Понял тебя! — гаркнул Растов.

— Это не все! — продолжил Лунин. — Пройдя Гель, мы должны атаковать объект, помеченный на карте «Промзона СЛ». В настоящее время там ведет бой наш десант осназа, высаженный с вертолетов Мурадова. Десант надо деблокировать и ждать дальнейших распоряжений.

Хотя новый приказ был Растову не вполне ясен, он принял его с тайным облегчением.

Куда хуже было бы услышать слова «стоять насмерть». Или — и это настоящая катастрофа! — «контратаковать, захватить мост и удерживать его до подхода подкреплений», которое либо состоится, либо «сами понимаете»…

Слова Кунгурова не разошлись с делом.

Как и откуда прилетели ракеты, понять было невозможно. Только ахнули один за другим три взрыва, и на фоне стробоскопических вспышек сплясали пляску святого Витта закрученные фермы моста.

— Так мы планету вообще без инфраструктуры оставим… — удовлетворенно резюмировал Помор.

— Сами нарвались! — агрессивно заметил Игневич.

— Можем ехать, — сказал Растов, распечатывая пачку эвкалиптовой жевательной резинки; он знал: эвкалиптовая горечь прекрасно успокаивает нервы. — Останки сгоревшей колонны пройдем с включенными плазменными резаками. И дальше, если какие-то препятствия, тоже включаем резаки, времени на фигню не тратим!

— Вас поняли!

До северной окраины Геля доехали с комфортом. Все-таки хорошая автострада — великая вещь!

— Теперь так! — сказал Растов своим самым командирским голосом. — Приближаемся к скоплению гражданских. Если кто забудется и первым начнет в гражданских стрелять, я тому лично голову оторву. Ясно?

— Яснее полярного дня, товарищ майор, — это был Игневич.

Ночной город казался вымершим. Лишь один велосипедист свалился в канаву от избытка чувств, завидев растовских монстров, да еще один водитель пикапа дал по газам. Судя по нищенскому виду мобиля, это был местный фермер…

Почему безвестный фермер не соблюдал комендантский час? Спешил к любимой? Или наоборот: свистнул мешок удобрений с общественного поля и спешил домой?

Однако самым примечательным было отсутствие военных.

При въезде в город они миновали внушительный блокпост, наскоро сложенный из бетонных блоков и мешков с песком.

Там горели фонари, но почему-то было пусто.

Далее, на центральном проспекте города, в который перешла автострада А-1, по всей логике должны были бы ходить военные патрули или, на худой конец, жандармы. Но не было и жандармов!

И только когда танки проезжали пятиэтажное здание с колоннами и внушительным фравахаром (гнездо длиннобородых отцов города, а с началом войны — военная комендатура), на глаза попались четверо солдат.

Двое из них стояли на часах.

А еще двое кемарили возле пулемета, обложенного все теми же мешками с песком.

— Не стрелять, — приказал Растов, до последнего надеясь пересечь город без шума.

— Вы уверены, товарищ майор?

— Уверен.

И, о чудо, получилось! Похоже, солдаты были темными сельскими простофилями и приняли вражеские танки за конкордианские. Логика у них была железная: раз танки не стреляют и не угрожают, значит, наши, благоверные.

А через два квартала от мэрии, в просторной освещенной беседке, увитой виноградом, гуляла, точнее, догуливала, большая компания бедно, но опрятно одетых людей.

Чувствительнейшая аппаратура танка прощупала и классифицировала все — начиная от возраста сидящих в беседке и заканчивая емкостями кувшинов с самодельным желто-зеленым вином на столе.

Компания громко исполняла клонскую народную песню «Миндаль зацвел, и я в тебя влюбился».

Надо же! Эту песню знал даже Растов — ее все время крутили по радио до войны, во времена мирного сосу-сосу.

Идиллия закончилась ровно перед дорожным щитом:

«ВЫ ПОКИДАЕТЕ БЛАГОСЛОВЕННЫЙ ГОРОД ГЕЛЬ. СЛЕДУЙТЕ ПУТЕМ!»

В четырех сотнях метров впереди от автострады отходили две дороги.

Направо — к космодрому.

Налево — к некой промзоне.

На карте промзона была обозначена неброской аббревиатурой «СЛ» и имела подозрительно строгую геометрическую форму: квадрат со стороной 1850 метров.

Именно в этой промзоне был блокирован осназовский десант. И Растову, черт возьми, страстно хотелось знать, ради какого такого мясокомбината или фисташко-расфасовочного конвейера элитные бойцы, у каждого из которых жалование в военное время как у средней паршивости академика, жертвуют своими позолоченными жизнями…

На разъезде стоял усиленный патруль с двумя бронемашинами «Паланг» и невесть какими огневыми средствами (что таили в себе коробки быстросборных дотов? Как знать…).

«Паланги» были начеку и открыли огонь мгновенно.

Им ответили два головных танка и, секундой позже, машина комвзвода-2.

Конечно, результаты стрельбы были неравнозначные. Среднекалиберные снаряды «Палангов» броню Т-14 взять не могли. А вот русские танковые пушки сразу превратили клонские машины в пылающие костры.

Но эффект внезапности был, увы, утрачен.

Не надеясь на легкую победу, Растов приказал:

— Первый взвод атакует врага в направлении «Промзоны СЛ» вдоль городской окраины! Остальные — за мной!

«Остальных», к сожалению, было не так-то много — пять танков, «Протазан» и К-20.

Растову до слез хотелось иметь хотя бы один лишний взвод, чтобы выставить его заслоном на дорогу к космодрому.

Увы, реальность не предоставляла ему такой возможности…

Стоило «Динго» высунуть свою иссеченную свежими снарядными отметинами морду из-за рассыпавшегося карточным домиком быстросборного дота, как на машину обрушился стальной ураган.

По танку били не менее двух автоматических зениток, штук пять пулеметов и несколько тяжелых ручных гранатометов.

«Вот и ответ на вопрос „Где все?“. Клоны выскребли из городского гарнизона все до последнего солдата, чтобы ликвидировать десант Мурадова. Кстати, о Мурадове…»

Но быстрее, чем Растов включил общекомандный канал, его внимание привлек Помор.

— Товарищ командир! Назад? Вперед? Что делаем?

— Назад! Конечно, назад! Что за вопрос! — выкрикнул Растов.

Он настолько привык к несокрушимости собственных лат, к неуязвимости Т-14, что легко тратил на раздумья те драгоценные мгновения, которые надо было потратить на выход из-под огня. Именно на это намекал ему Помор. И он, черт возьми, был прав!

— Всем! — выкрикнул Растов. — Ставим парсеры на запись целей и выходим из-под огня!

Увы, не все его услышали.

Первый взвод, который пошел своей особой дорогой, слаженно открыл огонь, прикрываясь недостроенным жилым домом.

Лопнули три осколочно-фугасных снаряда.

От них на клонских позициях что-то сдетонировало и принялось плеваться жидким огнем…

Недобрый багровый свет залил периметр промзоны. Оптика поисковых перископов «Динго» углядела нечто, что Растов совершенно отказывался понимать.

А именно: за сплошным решетчатым забором, за густой колючей проволокой, над невероятно высокой бетонной оградой громоздились сверкающие уступы и ступени, кубические колоннады и величественные контрфорсы.

Исполинское сооружение казалось отлитым из стали (было обшито сталью? покрыто металлическим напылением?) и тянулось с севера на юг на все те без малого два километра, которые обещала карта.

В высоту это нагромождение кубов и колоннад, которое Растову сразу захотелось назвать Мавзолеем Черного Инопланетянина, достигало сорока метров.

На самом верху мавзолея, на уступах стальных бастионов, на протяженных балконах и галереях чернел лес стоек и распорок, увенчанный плоской крышей с многометровыми свесами.

Крыша была сделана из какого-то скучного материала вроде резиночерепицы и выглядела крайне чужеродно.

Ну и последнее, пожалуй, самое для Растова важное.

В тот миг, когда танк уже сползал вниз по западному скату дорожной насыпи, оптика и интеллектуальный парсер вычленили под этой крышей среди мощных распорок несколько человеческих фигур.

Одна из них размахивала рукой, явно привлекая в себе внимание танкистов. Другая выставила перед собой сигнальную ракетницу и выпустила красную ракету.

— Это там наши или у меня гидролеумные галлюцинации? — нарочито ироничным тоном, скрывающим мучительную тревогу, спросил Игневич.

— По смыслу должны быть наши, — ответил Растов.

— Сигнальная ракета, по крайней мере, точно русская, — это был Кобылин. — Парсер прочитал спектр…

— Вы мне лучше скажите, где у этого универмага парковка, — попытался пошутить Помор.

— Парковку ты уже видел. Правда, она вся забита клонами… Собственно, полюбуйтесь все, — сказал Растов и раздал членам экипажа на терминалы синтезированную картинку, собранную парсером из свежих данных всех машин роты.

Там было на что посмотреть!

Мавзолей Черного Инопланетянина был обложен батальоном мобильной пехоты, семнадцатью зенитками, четырнадцатью «Рахшами» и — самое плохое — пятью тяжелыми самоходными плазмометными системами «Гэв».

Оставалось только удивляться, почему эти опаснейшие представители клонского бронезверинца не выжгли русский десант в ноль вместе с некоторыми архитектурными элементами загадочной «Промзоны СЛ». Ведь пара «Гэвов» могла переработать стоквартирный жилой дом на углекислоту и твердые силикатные шлаки за девяносто секунд…

— А что это вообще за сооружение? — меланхолично спросил Помор.

— Написано «Промзона». Завод какой-то, — ответил Игневич.

— Если завод, то, наверное, кораблестроительный. Верфи то есть, — предположил Кобылин.

— Верфи? Ты когда-нибудь верфи видел?

— Не-а.

— На верфи совсем не похоже. Они высокие… И не блестят, — это был Помор.

— Может, там все основное под землей! — не сдавался Кобылин.

— Если это верфи, почему на карте не написали «верфи»? А вместо этого какое-то таинственное «СЛ». Что это вообще значит?

— Станция лазерного чего-то…

— Чего? Минета может? — Игневич был в своем репертуаре. — И где буква «М» в таком случае?

Растов пытался докричаться до Мурадова. Но тот сам связался с ним старым, как война, способом — при помощи фонаря-ратьера.

Длинные и короткие вспышки на крыше мавзолея передали азбукой Морзе следующее:

«ЗДЕСЬ ОСНАЗ. НУЖНА ПОМОЩЬ. МУРАДОВ».

— И как мы можем им помочь? — спросил Кобылин. — Что, вот так взять и туда перелететь? Вместе с «Динго»?

— Это хороший вопрос, — задумчиво согласился Растов. — Учитывая, что «Гэвы» пройти будет непросто…

Но тут очень вовремя подключился Лунин.

— Товарищ майор! Нам же дали право на еще один залп ракетной батареи! Четыре «Березины» можем навести!

— Кстати, да! Мы как мост вальнули, так я и забыл!

— Я уже и данные для стрельбы подготовил. Накроем «Гэвы», а остальное уж как-нибудь, с божьей помощью…

— Ну отлично, тебе и карты в руки! У тебя же вся связь на машине, не у меня…

— Доверяете?

— Доверяю!

Лунин отключился.

Увы, все оказалось не так просто.

Через две минуты обескураженный Лунин сообщил, что связи нет никакой.

Ни с ракетной батареей, ни с батальоном, ни с полком.

От присутствия близкой смертельной угрозы в виде «Гэвов» все инстинкты Растова до крайности обострились. Теперь он соображал с нездоровой молниеносностью, какую в обычной жизни не в состоянии обеспечить даже сильнейшие военные стимуляторы.

— Лунин, под твою ответственность… Что хочешь делай, но свяжись с Мурадовым и упроси его поднять в воздух хотя бы один вертолет! Используем его как ретранслятор!

— А если ни одного на ходу у него нет?

— Он так тебе и скажет. Но ты должен его уговорить, что тот, который у них есть, а он у них наверняка есть, надо поднимать. Иначе погибнем все. И они, и мы…

— Вас понял.

Клоны получили уже достаточно времени, чтобы осознать свое подавляющее численное превосходство. И они наконец решили заняться обнаглевшими друджвантами всерьез.

Начался ураганный минометный обстрел.

Вместе с минами, второй волной, прилетело несколько ПТУРов, и, судя по сейсмическим датчикам, в движение пришла клонская бронетехника, в том числе наверняка «Гэвы».

Растов увлек сопровождавшие его машины на соединение с первым взводом.

Естественно, Т-14 огрызались на ходу из подвесных минометов и отстреливались от летящих в них ракет из зенитных модулей.

Но пустить в ход дефицитные ракеты «Шелест», которые кое у кого из них еще оставались, Растов пока не решался. Хотел синхронизировать огневой налет с ударом ракет, призванных Луниным.

С Луниным, к слову, связь тоже отчего-то пропала, но взмывший в небеса с территории «Промзоны СЛ» вертолет «Пиранья» красноречиво свидетельствовал: Мурадов увещеваниям поддался.

— Так это… Ретранслятор заработал? — спросил Игневич.

— Надеюсь, — сказал Растов.

— «Гэв» справа, дистанция восемьсот! — выкрикнул не своим, жестяным каким-то голосом насмерть перепуганный Кобылин. — Бронебойный заряжаю!

— Помор, полный вперед! — прошипел Растов. — И давай на «змейку»…

— Уже!

— Игневич, плазменные резаки!

— Разогреваются! Готовность двенадцать секунд!

Тем временем Растов перебросил ствол на правый борт.

Точное наведение и захват «Гэва» должны были занять еще секунды две. Были ли они? Вот это вопрос.

Не было!

Невероятно толстые (электромагнитные обмотки, теплоизоляция, то, се) плазмопушки «Гэва» изрыгнули два кома сверхфизически накаленной плазмы. И те с ревом, который не выдерживали не защищенные шлемами барабанные перепонки, понеслись наперерез их «Динго».

Казалось, еще один-единственный гран времени — и сорок тысяч пришлых кельвинов вырвут русскому танку его непокорное газотурбинное сердце.

Но Помору удалось невозможное!

Выбросив из прожженных патрубков глушителя двойной форс голубого водородного пламени, «Динго» взвился на дыбы и буквально выпрыгнул вперед, оставив позади целый карьер обугленного глинозема. Вслед за этим Т-14 сразу резко крутнулся вправо.

— Катаешь с ветерком! — одобрил Растов.

С этими словами он сам нажал на спуск орудия, благо стабилизированная система наведения отработала и по азимуту, и по углу места с ошеломляющей точностью, вопреки всем выкрутасам Помора.

Снаряд отыскал слабое место в броневом панцире «Гэва», и башня супостата исчезла в вихре огненного катарсиса.

Еще два плазмометных танка были обстреляны чудо-богатырями Растова с большей дистанции. Пробить броню они не смогли, но заставили «Гэвы» ответить плазмой неприцельно и ретироваться.

Клоны, похоже, наконец рассмотрели в Т-14 что-то небывалое («Откуда такая маневренность?» «Не иначе как сам Ангра-Манью дал им такую живучесть!») и решили на рожон не лезть.

В этот момент командир «Протазана», захлебываясь радостью, крикнул:

— Летят! Наши ракеты!

Растов, перенапряженный свыше всякого предела, едва не заплакал от счастья.

«Летят… Что может быть прекрасней летящей ракеты?!»

— Надо бы им «Шелестами» подсобить, — подсказал вернувшийся в эфир Лунин.

— Да, точно. Начинаем!

Соседний Т-14 выпустил разом все шесть ракет, целясь по самым жирным клонским зениткам.

Те как раз задрали вверх стволы, готовясь встретить ураганным огнем подлетающие боевые части, как на них один за другим обрушились огненные гостинцы от русских танков.

Серия взрывов породила твердую как камень ударную волну.

«Динго» качнулся, подпрыгнул. А когда наземь брякнулись тонные сувениры от далекой ракетной батареи, танк едва не выскочил из гусениц.

— Ну прям как в парке Горького на аттракционе «Полный Пэ»! — нервно заржал Кобылин.

Бойню они учинили страшную.

Уцелевшие под ракетным ударом клоны пытались выполнить приказ до конца.

Растов много слышал легенд о специальных заградотрядах из офицеров конкордианской тайной полиции «Аша». Дескать, эти религиозные фанатики с пистолетом наголо сидят за спиной у командиров танков и пулеметных расчетов, готовые карать смертью за малодушие. Однако сам воочию этих заградотрядов никогда не видел.

Но в ту страшную ночь Растов был готов поверить: да, каратели «Аши» бдят! Клоны дрались до последнего солдата, до последней ракеты. Единственный уцелевший «Гэв» — танку срезало правый плазмомет обломком ракетного стабилизатора и разворотило полбашни кумулятивным суббоеприпасом — продолжал бой еще полчаса.

«Тэ четырнадцатые» смогли добить его, только обойдя далеко с фланга и влепив «куму» прямиком в плазмогенератор…

Когда ратные труды завершились и усталые русские танки, раздвигая пылающие остовы вражеской техники, подобрались к забору загадочной «Промзоны СЛ» вплотную, Растов почувствовал, что от усталости буквально одеревенел — и физически, и морально…

Он связался с Мурадовым.

— Здесь комроты Растов. Похоже, мы к вам все-таки пробились. Меня, кстати, Константином зовут…

— Не сердитесь на меня, товарищ, но едва ли среди тех, кто воюет сейчас на этой планете, сыщется хотя бы один русский, который не знает, что майора Растова зовут Константином, — не скрывая иронии, ответил вертолетчик. — Но все равно, приятно познакомиться… Я — Рудольф. Рудольф Мурадов.

— Будем знакомы, Рудольф. Мне к вам подняться или?..

— А можете подняться?

— Я бы предпочел поспать, — честно признался Растов. — Песок в глазах уже.

— В таком случае занимайте оборону у ворот. Там, где сейчас находитесь. А об остальном поговорим утром.

— Так точно, Рудольф.

Прикатила потрепанная боями разведрота. Как Растов и предрекал: четырнадцать бронемашин, пять вездеходов, восемьдесят бойцов и ни одного самого завалящего ПТ-50.

Правда, насчет провизии майор ошибся. У разведчиков было полным-полно сухпайков, часть из которых они охотно сдали гарнизону Стального Лабиринта.

Повеселевший Растов коротко переговорил с командиром разведроты, назначил его бойцам позиции на флангах и подсказал, что у Лунина можно выпросить отличный траншеекопатель.

Весь день ждали клонской атаки, но ее не было даже в проекте.

Активность вертолетов и флуггеров тоже была минимальной. Вился где-то в поднебесье истребительный дозор да подметал далекий горизонт клонский «Ашкар».

Тянулся бесконечный день. Десять танкистов по приказанию Растова надели экзоскелеты и занялись совершенствованием обороны: выставили минное поле, расчистили сектора обстрела, соорудили несколько импровизированных противотанковых ежей.

Остальные дежурили в машинах. Готовность требовалось поддерживать самую высокую, потому что на выход из-под ракетного удара у них получалось где-то секунд тридцать-сорок.

Но не случилось и ракетного удара. «Фаджи» не то расстреляли все наличные ракеты, не то получили-таки вчера вечером лом с орбиты от русских фрегатов.

В итоге день прошел будто и не на войне: ни одного выстрела, ни одной боевой тревоги.

В 22:00 Растов поужинал, в 23:30 — лег спать.

Однако выспаться как следует Растову, конечно, не дали.

В четыре часа утра Лунин с деликатной непреклонностью принялся трясти командира за плечо.

— Товарищ майор, подъем! Очень-очень вас прошу!

— А?

— Товарищ майор, к вам тут гости.

Растов сделал мученическое лицо, выпростался из спального мешка и потянулся. Он уже сообразил: если пришли такие гости, ради которых Лунин осмелился его будить, значит, с надеждой быстро-быстро разобраться с делами и снова лечь спать нужно распрощаться.

Гостей было трое: профессор Терен, какой-то незнакомый Растову осназовец с подозрительно неосназовским субтильным сложением и… полковник Дидимов-Затонский!

Вот уж кого Растов не ожидал увидеть здесь, в глубоком клонском тылу! Пожалуй, только явление лично контр-адмирала Кораблева, командующего десантной операцией, могло бы впечатлить Растова сильнее.

— Здравия желаю, товарищ полковник! — осипшим со сна голосом поприветствовал высокого гостя Растов.

Дидимов-Затонский был, в отличие от майора, подтянут, несмотря на намечающееся доброкачественное брюшко, бодр и бескрайне доброжелателен.

— Здравствуйте, Константин, здравствуйте, — он протянул Растову руку для рукопожатия, ладонь была большой и сухой.

— Какими судьбами у нас, товарищ полковник? — спросил Растов, наспех причесываясь пятерней.

— Проскочил на осназовском «Гекконе»… Когда заваривается такая каша, ноги сами несут на кухню!

Растов понимающе заулыбался, хотя все еще не мог взять в толк, какого сорта каша заинтересовала полковника.

— Я думаю, вам уже ясно, Константин, что истинной целью десанта на Навзар является не город Гель как таковой. А конкретно Стальной Лабиринт.

— Теперь ясно.

— Увы, не все в Совете Обороны разделяют пристрастие моего отдела к этому объекту… Я настоятельно требовал, чтобы в десант был передан хотя бы еще один танковый полк! Но мне было отказано. Из-за этого сами видите, что творится… Да, игрушку мы у клонов забрали… Смогли… Честь вам и слава, майор! Но удержим ли?

Прямодушный Растов пожал плечами.

— Без подкреплений этого гарантировать, я думаю, нельзя.

— Вот именно! Сейчас клоны навели понтонную переправу рядом со взорванным мостом, восстановили движение по автостраде. Также гаденыши смогли остановить движение частей 12-го танкового полка и под прикрытием выстроенного рубежа обороны накапливают силы для удара прямиком сюда. Наша единственная надежда — отечественная наука… А именно: профессор Терен.

С этими словами Дидимов-Затонский театрально развернулся к ученому, все это время скромно помалкивавшему за широкой полковничьей спиной.

Профессор словно бы только того и ждал.

— Я вам вчера уже рассказывал про Стальной Лабиринт и его уникальные особенности. Про клатраты помните? — сказал профессор, обращаясь к Растову.

— Такое не забывается! — горячо заверил собеседника Растов.

— Так вот, последние шестнадцать часов я непрерывно работал. Не один, но вместе с той эвристической машиной, про которую я вам рассказывал… Ну, Катя и Даша, девчонки-близнецы, да? Мы обрабатывали огромные массивы трофейных данных, в первую очередь — записи поющего робота… И то, что я узнал, переворачивает с ног на голову все мои представления о Лабиринте! Ну, или, по крайней мере, радикально их дополняет.

— Выяснилось, что он чугунный? — не удержался Растов.

Но Терен шутке даже не улыбнулся. Он весь был в своей гипотезе.

— Выяснилось другое! Применив методы Марковского реверсивного криптоанализа и эволютативных словарей, сгенерированных алгоритмом Монте-Карло, мы получили, что фразы, записанные на стенах, содержат много глаголов из смыслового ряда «двигаться», «трансформироваться», «нападать». Также нам удалось взломать один примечательный клонский архив. Он содержит пятьдесят фотографий и никаких комментариев. На них, представьте, Стальной Лабиринт сфотографирован с высоты птичьего полета. Безо всех этих уродливых крыш и надстроек, которые конкордианцы построили позже. Да, впрочем, вот, извольте! — С этими словами Терен извлек планшет из кармана и протянул его Растову.

На экране в искусственных цветах синела фотография Стального Лабиринта.

Он был узнаваем, хотя и не похож сам на себя.

«Ущелье», по которому Растов ходил на командный пункт к Мурадову, было пересечено тремя поперечными расселинами на всю ширину исполинской постройки.

Из каждой расселины торчали стальные трубы квадратного сечения. Они поднимались на высоту в добрую сотню метров, изгибались под тупым углом, затем еще раз и еще. Таким образом, эти конструкции являли собой подобие суставчатых ног неведомого насекомого. Аналогия усиливалась тем, что их концы выходили за пределы Лабиринта и висели над землей в считаных метрах.

— Вот так жучок… — протянул впечатленный Растов.

Терен сразу оживился.

— Жучок — это да! Восхитительный жучоночек! Но присмотритесь повнимательней! Что вы видите еще?

Растов напрягся. И еще раз внимательно рассмотрел фотографию.

Ему показалось, что в некоторых местах изображение теряет резкость, как если бы снимали через захватанный пальцами объектив. Ну и время суток оставалось совершенно неясным. Вероятней всего, фото сделали через прибор ночного видения, после захода солнца. Но если после захода солнца, то о каком «захватанном объективе» можно говорить? Армейская техника подобного уровня сама себя чистит и не дает «захватывать». Этими соображениями Растов и поделился с профессором.

Тот обрадовался.

— Вот! Вот! Все правильно! Так что же на самом деле вы видите? Какую преграду между наблюдателем и объектом?

Тут до Растова наконец дошло.

— Ч-черт, а ведь в точности такой эффект частенько дает защитное поле…

— Вот именно! И я о том же! У нашего Лабиринта есть не только лапки, способные растоптать любой танк, но и мощный щит! И моим конкордианским коллегам как-то удалось все это включить!

В разговор вступил Дидимов-Затонский, который до этого просто слушал, хотя и внимательно.

— Ну, строго говоря, профессор, то, что у клонов имеются эти снимки, говорит лишь о том, что им удалось эти снимки сделать. А вот о том, что включили Стальной Лабиринт именно клоны, снимки никак не свидетельствуют.

— А кто же тогда?

— Первый вариант: те, кто построил его. Хозяева Лабиринта, загадочная раса К-44. Второй вариант: чоруги, они такие штуки обожают и, возможно, знают, как с ними управляться… Третий вариант… А впрочем, какая разница?! Мало ли головастых инопланетян на свете?

Если первые клонские исследователи проходили Стальной Лабиринт «методом Ариадны», то, как тяжеловесно пошутил Терен, последующие поколения ученых обратились к более прогрессивному «методу Арахны».

Все железные коридоры, испещренные пузырьковым письмом, были оплетены густой паутиной электрических кабелей и световодов. Чувствовалось, что Стальной Лабиринт имеет очень высокий ранг в конкордианской табели научных разработок, а потому рачительные, подчас и просто жадные клоны средств на него не жалели.

Растову в нескольких местах померещилось даже присутствие эмиттеров защитного поля — конкордианского, разумеется, производства. Но это были всего лишь излучатели протонной подсветки для СР-сканеров.

С освещением на верхних этажах Лабиринта дела тоже обстояли превосходно.

Через каждые двадцать метров горела яркая лампа, местами попадались и прожекторы. Везде были нанесены флюоресцирующие указатели на фарси (в основном абстрактные буквенные коды и пятизначные цифры).

В стальных коридорах Лабиринта было очень тихо. Настолько тихо, что Растову даже вспомнилось тестирование в сурдокамере, которое он проходил на первом курсе академии…

Также почему-то напрочь отсутствовало ожидаемое гулкое эхо.

«Все-таки Терен прав: удивительное это сооружение. И да, что-то совсем не то со здешней нержавейкой…»

Перед тем как спуститься на первый подземный этаж Лабиринта (надземная часть сооружения с характерным «ущельем» считалась нулевым этажом), Терен зачитал присутствующим клонскую памятку со множеством «не»: не прислоняться к стенам, не разговаривать без нужды, не мочиться и не испражняться, не воздействовать на элементы пузырькового письма механически и химически, не курить, не перемещаться бегом и т. д.

Дидимов-Затонский выслушал все это, терпеливо кивая. А затем, обращаясь к Растову и осназовцу Кондакову, сказал:

— Но вы же понимаете, мужики, что мы идем все эти правила нарушить?

Растову такой подход полковника понравился. Но все-таки он нашел нужным уточнить:

— Что вы имеете в виду?

— Мы ведь ожидаем встречу не только с роботом. Скорее всего, в коридорах Лабиринта прячутся беглецы во главе с заотаром Хабадом. Уверен, они способны на многое! Откроют стрельбу, подорвут мину. Мы, естественно, ответим. Само собой, начнется перемещение по Лабиринту бегом… А кто-то из хабадовцев может и испражниться по ходу дела…

Кондаков ухмыльнулся и поглядел на Растова со значением. Словно хотел сказать: мол, не всем в армии достаются такие мировые полковники, а вот нам — нам повезло.

Растов, как ни странно, сразу узнал своего визави в запыленном мундире с неуместным палашом на поясе и с пистолетом в руке. Горящий взгляд, нити седины надо лбом, истеричность в движениях.

— Кави-усан?! Но как вы здесь…

— Да, это я, — степенно сказал заотар. — А это — моя Госпожа Света. Настоящая Госпожа Света, та женщина, которую обрел я, счастливейший из смертных, благодаря тому, что вы, капитан, сделали для меня, — заотар жестом указал на необычайно красивую, но с первыми следами увядания на лице женщину лет тридцати пяти, что стояла за его спиной (она тоже была с пистолетом).

На ней, как и на Кави-усане, была несвежая форменная одежда, перепоясанная выразительным заотарским палашом в изукрашенных ножнах. Странное сочетание.

— Мою Госпожу Света зовут Армаити… И она — смысл моей жизни.

— Здорово, — пробормотал Растов.

«Интересно, он знает, как меня зовут? А то все „капитан“ да „капитан“… Хоть я уже и майор», — подумал Растов, но промолчал.

— Ты — русский пехлеван, благородный человек, — Кави-усан скачком перешел на «ты». — И я не держу на тебя зла… Ведь там, возле Пещеры Дракона, ты не только сохранил мне жизнь, хотя обязан был убить меня, и на этом настаивали твои беспутные друзья, но и отвратил меня от неправильного и опасного решения, связанного с той русской женщиной, что я нашел тогда на фабрике шелка… Припоминаю, ее звали Нина… То есть ты, капитан, дважды послужил золотой рукой Ахура-Мазды! А дважды — это даже не единожды… Это не может быть случайностью! И я был бы последним грешником, достойным самых страшных проклятий, если бы отплатил тебе злом за добро после всего, что ты для меня сделал.

— Приятно слышать, — буркнул Растов и попробовал приветливо улыбнуться. Получилось так себе.

— Поэтому я… Точнее, мы — я и моя сияющая Армаити — предлагаем тебе уйти с миром… Положи пистолет — и уходи.

С этими словами заотар указал на прямоугольный вход в тоннель слева от себя.

Вход определенно открылся уже после того как разверзлась «волчья яма». Похоже, в отличие от действующего в основном интуитивно Терена, Кави-усан кое-что смыслил в управлении Лабиринтом. (Из чего Растов заключил, что его друзья все-таки стали жертвой злого умысла заотара, а вовсе не случайности.)

Сорок восемь часов Растова латали и отхаживали лучшие специалисты из медбэтээра разведчиков: фельдшер Коркин и хирург Десятинов.

Конечно, в этом им помогала медицинская капсула — многофункциональный робот, способный провести самую сложную операцию, а потом ускорить процессы заживления и реабилитации в десятки раз.

К концу этого медицинского марафона у Растова имелись: неизбывная, тяжелая, как пресс, головная боль, шум в ушах, свежий, бугрящийся целебной слизью белый шрам под мышкой и расплющенная о его родное ребро пуля в специальном наглухо запаянном стаканчике. Всему этому аккомпанировало вполне сносное самочувствие.

Самое главное: во время операции и череды реабилитационных процедур Растов наконец-то успел выспаться. И это было действенней любых лекарств!

Сон майора, впрочем, не был по-детски безмятежен — ведь ему беспрерывно снилась Нина Белкина. Они говорили, гуляли, выпивали и жадно, как выпущенные из тюрьмы узники, целовались на бортике фонтана в харьковском городском саду имени Тараса Шевченко…

Однако стоило Растову почувствовать себя лучше, как все его мысли устремились от фонтана к родной роте. И более того! С аппетитом поглощая завтрак из свежего сока пшеничных ростков, омлета на перепелиных яйцах и салата из голотурий с планеты Цандер, Растов уже внутренне подготовился к тому, что отринет все обязательные возражения хирурга Десятинова, глумливого бородача с глазами осьминога, и направится к своему заместителю Лунину, последние двое суток исполнявшему обязанности комроты, безо всякой посторонней помощи, прямо на своих двоих.

Однако полковник Дидимов-Затонский, показав себя настоящим телепатом, майора опередил.

— Приятного аппетита, — вместо «здрасьте» сказал он Растову, уверенно ступив под полог медицинской палатки.

— Сбасиба, — энергично жуя, отвечал Растов с набитым ртом и сделал попытку встать на ноги.

— Сидите, сидите, — попросил его полковник. — Вам сейчас можно.

Голова Растова неожиданно сильно закружилась, и земля галопом ускакала из-под ног. В общем, майор был вынужден послушаться.

— Дорогой Константин, — сказал полковник, — благодарю вас за службу! Если бы не вы, этот сумасшедший фанатик-заотар и его в голову ударенная баба наверняка перестреляли бы нас в яме как вальдшнепов. А то и попросту забросали бы гранатами.

«Ударенная баба — это Армаити… Госпожа Света», — с трудом сообразил Растов и бросил взгляд на тумбочку, где, как реликвия, стояла извлеченная из него пуля (майор хотел удостовериться, что этот страшный сон имел место наяву).

— Я уже отправил вместе с очередным донесением описание вашего подвига прямиком маршалу бронетанковых войск. Ходатайствую о представлении вас к боевой награде.

— Здорово! — как ребенок обрадовался Растов. Он широко, от сердца, улыбнулся и, спохватившись, добавил: — Служу России!

— И второе, — напустив на себя серьезности, продолжал полковник. — Положение гарнизона Стального Лабиринта, к сожалению, стремительно ухудшилось… Возможно, уже в самые ближайшие часы его можно будет описать литературным словом «безнадежное»… Клоны применили подлую уловку! Окружив нас цепью боевого охранения, они сосредотачивают ударные части, а это десятки танков и до тысячи пехотинцев, прямо среди многоэтажек Геля… Прикрываются, черти драные, гражданскими! Из-за этого мы лишены такой необходимой ракетной поддержки с орбиты! А клоны в любой момент могут получить приказ на решительный штурм Стального Лабиринта!

Растов нахмурил брови. Что же это творится, а?

— Товарищ полковник! Я лично готов принять роту прямо сейчас! Думаю, мы отобьем любую их атаку! Ведь стрелять по самому Лабиринту клоны, как сообщил Мурадов, не решаются!

Дидимов-Затонский поглядел на Растова озабоченно.

— Это раньше они «не решались». Есть мнение, что сегодня у них будет другой приказ.

— В любом случае я готов выполнить свой долг до конца! — с горячностью, плохо сообразующейся с медицинскими повязками, проводами и трубочками, выпалил Растов. — И кстати, что там Терен? Он ведь обещал включить защитное поле… Такие красивые слова говорил… Фотографиями размахивал!

— Да что Терен… Возится! Расшифровывает! Нашел, говорит, что-то вроде центра управления всей этой пижней… Центр управления, а под ним, говорит, еще какой-то «детонатор»… Утверждает, что от этой штуки Лабиринт может трансформироваться и в своем новом виде чуть ли не по воздуху летать, как «Шамшир», прости Господи…

При упоминании о «Шамшире» — конкордианском летающем танке размером с дом — Растов криво ухмыльнулся. Русские танкисты видели их только в довоенных репортажах с хосровских парадов. За всю войну «Шамширы» на поле боя так и не появились. Так что и раньше, и теперь в русских бронетанковых войсках к «Шамширам» было принято относиться юмористически, и Растов изменять этой славной традиции не собирался.

— Да только жалуется Терен, — продолжал Дидимов-Затонский, — ничего он в этом центре управления понять не может…

— Почему-то я не удивлен, — вздохнул Растов. — Он ведь, небось, и машину-то водить не умеет, правильно?

— Кстати, да! Не умеет! О чем он мне вчера, за чашечкой коньяка, и поведал! — заметил полковник.

— Так то машина… А тут целый Лабиринт!

— Ты хочешь сказать, что если бы с Тереном был какой-нибудь хороший человек, который разбирается в технике, шансы профессора протумкать, что там и где, куда давить, стали бы выше?

— Именно это я и хочу сказать, — кивнул Растов. — Да только Терен из тех людей, которые ни за что в жизни не сознаются, что они в чем-то разбираются плохо. Они во всем всегда разбираются «лучше всех». И нет такой задачи, которая им, таким сверхумным, была бы не по зубам! Так что вряд ли он согласится на какую-либо помощь.

— Что значит «согласится»? Я ему прикажу — и всех согласий… Ну да ладно, Растов, это мы с тобой не в ту степь заехали…

— А какая степь «та»? — Растов потянулся за водой, во рту неожиданно сильно пересохло.

— Поступило строгое приказание контр-адмирала Кораблева эвакуировать всех раненых из Стального Лабиринта. Через, — полковник посмотрел на часы, — через три минуты прилетят «Гекконы»… Ты улетаешь, как и другие раненые офицеры, с первым.

Растов от такой новости оторопел и возмущенно выпучил глаза.

— Как «улетаю»? А мои ребята?! А рота?! Доктор соврать не даст, я здоров как бегемот! Хотите, кросс пробегу, чтобы вы убедились?! Или анализы могу сдать…

— Анализы твои, дружок, мне прекрасно известны. Вот прямо тут, в планшете у меня, — Дидимов-Затонский похлопал себя по нагрудному карману. — По обезболивающим и седалгирующим препаратам у тебя сейчас в крови и тканях трехкратное превышение физиологической нормы… Ты по любым правилам, хоть нашим, хоть чоругским, командовать подразделением права не имеешь.

— А самим собой имею?

— Знаешь, Костя, это вопрос философский. А у меня — недвусмысленное предписание контр-адмирала. Поэтому я пошел, а ты доедай своих голотурий, одевайся и, что называется, «с вещами на выход».

В этот раз «Белый кит» двигался чуть ли не вдвое быстрее, чем позавчера. Оно и не удивительно. Ведь тогда истекающему кровью Растову удалось вставить в робота только два аккумулятора, а теперь робот ехал на полном комплекте.

И если бы за рулем сидел не перестраховщик Терен, «Белый кит», вероятно, сумел бы даже разогнаться километров до сорока в час.

— Ни в коем случае нельзя ехать туда, куда упал зонд с маркерным дымом! — прокричал Растов в самое ухо Терену.

— Я знаю, — кивнул ученый. — И это, к слову, не маркерный дым, а специальный путепрокладчик для плазмоидов.

— Что? — не понял Растов.

— Ну, такое специальное вещество, которое как бы пробивает тоннель в атмосфере… Чтобы по этому тоннелю мог с минимальными энергопотерями пройти сгусток плазмы.

— Клоны, что ли, недавно изобрели? — спросил Растов с ревнивой настороженностью хорошо осведомленного милитариста.

— Да-да. И надо заметить… — Терен собрался поведать еще нечто поучительное, но вместо этого воскликнул: — Ага, вот оно!

И, ничего не объясняя Растову, ученый в несколько прикосновений к планшету, подключенному к приборной панели робота, запустил на воспроизведение некую аудиозапись.

«Белый кит» разразился прерывистым, кашляющим мяуканьем. Растов уже знал, что примерно так звучит фраза на языке хозяев Лабиринта.

— Что это значит? — спросил майор.

— Сейчас мы произнесли нечто вроде сказочного «Сим-сим, откройся», — самодовольно скалясь, отвечал Терен. — И если только проклятые клонские плазмоиды не выжгли в Лабиринте что-нибудь критически важное, он впустит нас… Должен впустить.

— Куда впустит?

— В святая святых.

— Дидимов-Затонский говорил мне про какой-то детонатор… Это и есть ваша «святая святых»?

— Наверное, да, — беспечно отмахнулся Терен. Чувствовалось, что он слушает Растова невнимательно, поскольку о чем-то напряженно размышляет.

Растов помучил колесо с полминуты, отмечая, что оно немножечко подается, удаляясь от него с каждым полным оборотом примерно на миллиметр.

Он хотел уже бросить это странное и, видимо, малорезультативное занятие, когда вдруг модель пирамиды перед ним расцветилась плавно разгорающимися оранжевыми огоньками.

Светлячки бежали вдоль всех ее ребер, они набухали, увеличивались в числе.

Затем огоньки оторвались от пирамиды и сюрреалистическим хороводом понеслись по кругу.

А еще через несколько секунд огоньки сформировали девять вращающихся дисков — по числу этажей Стального Лабиринта.

— У них там что, в игрушечной пирамиде — Новый год? Празднуют?

— Это не у них… Это у нас, — сухо отвечал Терен, к чему-то напряженно прислушиваясь.

Ложемент под Растовым задрожал.

Теперь и майор услышал — вокруг ходового мостика нарастал шум.

Казалось, десятки камнепадов одновременно пришли в движение. И огромные массы материи — тысячи, миллионы тонн — несутся вниз, подчиняясь неведомым силам.

— Что происходит? — Растов повернулся к Терену.

— Это тот редкий случай, когда я понимаю немногим больше вашего, — сказал профессор с нескрываемой досадой. — Но, надеюсь, модель нам сама сейчас покажет, — и Терен кивком указал на лабиринт-малютку, охваченный роеньем тысяч оранжевых светляков.

Ученый оказался совершенно прав.

Спустя считаные секунды железная модель была захвачена тем же потоком трансформаций, который бушевал в ее исполинском прототипе.

Предпоследний ярус пирамиды, имеющий форму приплюснутого куба со стороной в двести метров, пополз вверх.

Лежащие над ним слои пирамиды, казавшиеся доселе совершенно непроницаемыми, частично раздвигались в стороны, неким непостижимым образом складываясь внутрь самих себя, подобно телескопической штанге. На их месте оставалась своего рода колоннада, набранная из столбов квадратного сечения.

Эти столбы движущийся вверх ярус собирал в себя.

Чем-то это напоминало движение графитовых стержней внутри сборки активной зоны старинного реактора…

— Мы едем на лифте! — с нездоровой веселостью хохотнул Растов.

— И это, черт возьми, самый невероятный лифт, который я видел в своей жизни! — не скрывая восторга, воскликнул Терен.

— Хочется верить, что не застрянем между этажами.

— И дай бог никогда воочию не увидеть лифтера!

— Кстати! Можем ли мы получить информацию из-за пределов Лабиринта? Что там вообще происходит наверху? — вдруг вскинулся Растов, в котором вновь оживал ответственный командир.

Терен вздохнул.

— Наверняка хозяева Лабиринта предоставили возможность водителю этой колымаги смотреть на мир десятками объективов… Иначе было бы странно! Но как нам подступиться к этой возможности?

— Может, попросить? — робко предположил Растов.

Терен стремительно помрачнел.

— Опять вы со своей мистической чушью! Ладно, я постараюсь что-нибудь выжать по коммуникационному кабелю из старого доброго «Белого кита»…

— Ну а я, как Иван-дурак перед избушкой Бабы-яги, попрошу. И посмотрим, кто справится первым!

Пока Терен лихорадочно изучал дополнительные технические возможности транспортного робота, Растов громко и внятно попросил Лабиринт показать им, что творится наверху. «Сигурд» перевел.

Тридцать секунд ничего не происходило.

А потом произошло сразу все.

Перед глазами Растова с противным потрескиванием развернулась эфемерная простыня голографического экрана. На него сводилось изображение от многих камер.

Но, в отличие от привычного человеку разбиения пространства экрана на квадраты или прямоугольники, экран Стального Лабиринта был зонирован овалами, которые то увеличивались, то уменьшались.

Растов подумал, что наверняка ведь величина конкретного овала зависит от интенсивности действия в нем… Ну или важности, которую приписывает данному событию искусственный интеллект сооружения.

Цвета изображения казались более-менее привычными для человеческого глаза. Разве что спектр был чуточку смещен в сторону оранжевого, а белый цвет был откалиброван в бледно-лимонный.

— Ч-черт, Растов, а ведь вам и впрямь удалось! Искренне, хотя и крайне неохотно, признаю свою ошибку и извиняюсь за недоверие! — воскликнул Терен, завороженно глядя на экран с живыми овалами. — Мои успехи значительно скромнее и ограничиваются установлением связи с вашей ротой.

— С моей ротой? С моей? Ух ты! — Обрадовался Растов. — Дорогой профессор, это же прекрасно! Давайте их скорее сюда, этих бармалеев!

Терен послушно передал Растову наушники с радиоинтерфейсом. Из них изливался хаос войны — разрывающий душу, громовой.

— …Здесь Лунин, здесь Лунин… Вызываю второй взвод! До двадцати коробок на левом фланге!

Лунину на удивление четко и быстро ответил Ченцов:

— Вас понял, цели вижу. Разрешите открыть огонь?

— Конечно, открывай! Чего ждать!

В радиообмен вклинился кто-то третий, которого Растов, к стыду своему, не узнал.

— Еще летят! Еще! Новые плазмоиды! Сдалась же им эта стальная калоша!

При упоминании плазмоидов глаза Растова забегали по толчее овалов на инопланетном экране.

«Ага, вот они…»

На фоне сочного бирюзового неба прямо на камеру неслись нестерпимо яркие, янтарные апельсины.

Растов встревожился.

— Слушайте, профессор, нас ведь сейчас поднимает наверх… Как бы не прижгло плазмой, а?

— Нас?

— Да, нас! Мы же тут дотрансформировались глядите докуда!

Растов ткнул пальцем в модель Лабиринта.

На модели платформа, бывшая некогда предпоследним снизу ярусом, успела уже достичь предпоследнего сверху (то есть «первого» по принятой у клонов нотации) этажа. И, продолжая двигаться, теперь она уверенно шла к тому, чтобы показаться на свет божий.

— А ты уже понял, как включать защиту, майор? — Терен поглядел на Растова с мольбой.

— Ну, как-как… — Растов растерялся. — Наверное, как всегда. Просто вежливо попросить. Чаю нам, пожалуйста, с земляничным вареньем.

— Самое время. Давай!

И Растов попросил.

И ему воздалось.

Стальной жук вылупился из стальной личинки.

Жук покоился на двадцати пяти лапах-колоннах: пять рядов по пять штук.

Каждая лапа была толщиной метра в три и высотой метров сорок.

Одна из камер, непонятно где подвешенная (летящая?), услужливо оттранслировала внешний вид жука для Растова и Терена.

— Когда мы на Синае «тэ четырнадцатые» обкатывали, — вдруг осенило Растова, — нас на экскурсию возили, в Карнак. Смотрели там древний храм… Мне, честно говоря, спать хотелось, поэтому я не особо…

— К чему бы это, интересно? — иронично осведомился Терен.

— Да к тому, что мы сейчас со стороны на тот храм похожи. На карнакский. Такая же колоннада…

На своих ногах-колоннах они возносились теперь на полсотни метров выше самого высокого из уцелевших утесов Стального Лабиринта.

И это притом что в «карнакский храм» преобразовалось не более одной сотой части его объема! Вся остальная материя инопланетного артефакта не то была исключительно балластной, не то лишь дожидалась трансформаций под воздействием других, неведомых Растову с Тереном просьб, команд, приказов…

Открывшаяся свысока картина сражения была величественна и ужасна. То был подлинный апофеоз войны.

Громадные оспины с черными оплавленными краями покрывали всю бывшую «Промзону СЛ».

От легкой крыши и научно-исследовательского зала, где располагался КП Мурадова, теперь не осталось даже руин.

Повсюду пылали пожары, колыхались медленные полотнища тяжелого ядовитого дыма.

Клонская танковая лава шла с севера.

Десятки «Рахшей» — в первой волне, «Саласары» и «Гэвы» — во второй.

Они успели полностью развернуться в боевые порядки, вытянувшись колоннами из городской застройки Геля, и теперь лишь считаные минуты отделяли русский гарнизон от полного уничтожения.

Шесть Т-14, несмотря на всю их превосходную маскировку и окопы, наметанный глаз Растова вычислил сразу же.

Машины, с высоты не особо представительные, вели беглый огонь по нахально прущей вражьей силе.

Их подкалиберные и кумулятивные уже пожали обильную жатву — в перепаханной степи чадили два десятка костров.

Но силы были слишком неравны. Ко всему, очередная дюжина плазменных путепрокладчиков уже перебросила свои зловещие арки прямиком от огневых позиций плазменных мортир «Ваджра» до русских танковых окопов.

Растов едва не заплакал от бессилия… Ведь это его Т-14! Его мир. Его жизнь.

— Профессор, как вы думаете, у этой штуки пушка есть? — спросил он.

— Должна быть. Но не уверен, что попытки ее активировать нам удадутся… Радуйтесь хотя бы, что удалось включить защитное поле!

— Что? Поле?!

В потоке ярких событий Растов об этом важнейшем моменте как-то уже и позабыл. Все-таки гремучий коктейль медикаментов в его крови давал о себе знать!

— Да, дорогой мой майор! Модель явственно показывает, что мы теперь окружены коконом синего цвета! Разве не видите? И этот кокон, я думаю, может быть только защитным полем!

— Логично… Так это же значит!.. — Растов едва не задохнулся от ликования. — Что! Наших!.. Еще можно… спасти?!

— В смысле?

— Надо просто пройти чуточку вперед и накрыть их защитным полем, как юбкой!

Терен призадумался.

— Угу… Дело за малым: сдвинуть наш… как вы сказали… храм… хотя бы на метр.

— Я же танкист!

— И что?

— Любую железяку могу сдвинуть с места! Был бы хоть один рычаг! А тут их вон сколько!

— Ну, дорогу осилит идущий, — вздохнул Терен.

Растов обеими руками схватился за штурвал.

С невероятным проворством он принялся теребить все выступы и отростки на нем, хотя бы отдаленно напоминающие рычажки или тумблеры. Свои действия Растов сопровождал просительным бормотаньем — авось искусственный интеллект Стального Лабиринта, как и прежде, поймет и сжалится…

Достаточно долго (по внутренним психологическим часам — долго, хотя объективно секунд тридцать) Растову казалось, что его действия и мольбы не имеют никакого успеха.

Пока он не бросил случайный взгляд на экран с плавающими овалами.

Бросил — и, как говорили у них в Харькове, «очешуел».

— Профессор! Господи! Мы движемся! Посмотрите сюда! Мы движемся прямо! И прошли уже метров двадцать!

— Странно… Очень странно! — Терен задумчиво поскреб указательным пальцем щеку. — Но почему, если мы движемся, мой вестибулярный аппарат совершенно не фиксирует изменений положения нашей кабины в пространстве?

— Мой тоже ничего не фиксирует. Но, строго говоря, это всего лишь значит, что наше движение идеально отбалансировано и амортизировано… Интересно, как научить нашу масю поворачивать?

Но Терен воспринял этот достаточно невинный вопрос Растова, что называется, «в штыки».

— Ничего не трогайте! Умоляю вас! Ничего не трогайте! Шагает — и слава богу! Плавно шагает — еще лучше!

Растов неожиданно легко согласился с профессором.

— В самом деле, вы правы… Я сейчас просто накрою свою роту защитным полем Лабиринта… А если вдруг стану учиться им управлять, всех моих тем временем и плазмой пожечь могут.

— Ну хоть в этом вы со мной согласны! Только примите во внимание, Константин Александрович, что при движении прежним курсом мы через несколько минут попросту перетопчем всех, кого вы сейчас собираетесь спасать.

Какое счастье, что благодаря «Белому киту» связь с ротой по-прежнему сохранялась!

— Здесь Растов… Внимание, здесь Растов… Вызываю Лунина!

— Товарищ майор?!.. — послышалось сквозь помехи. — Вы?!.. Вы… живы? Вы где?!!

— Лунин, внимание, — сказал Растов веско. — Сейчас ты спокойно обернешься и посмотришь на юг, в сторону Стального Лабиринта. И убедительно тебя прошу: не стреляй в то, что увидишь. Лады?

— Так точно! А почему я должен?.. Мля-я-я-ха муха! Это что за пижня?!!

— Это, Лунин, я, твой командир, — вздохнул Растов. — Осваиваю инопланетную технику.

— Вы? Вот в этой? Штуке? На ногах таких? Как столбы?!

— Да!

— А откуда она у вас взялась?

— Вылезла из Стального Лабиринта! Потом расскажу, за кружкой пива!.. Так вот, Лунин! Я сейчас пройду через вашу позицию! Твоя задача — убрать роту с моего курса… Но далеко не отъезжайте… Потому что я накрою вас защитным полем.

— Хорошо, товарищ майор! Я вас понял… То есть про защитное поле не понял ничего, но с курса, конечно, уберу…

— Действуй, Лунин.

Насчет защитного поля Лунин все же получил разъяснения. Но не от Растова, а от самой жизни.

Желтоватое марево силового щита перемахнуло избитую снарядами стену промзоны, прошло через колючую проволоку, минные поля и приняло под свой надежный полог разгоряченные боем «тэ четырнадцатые».

И очень вовремя!

Потому что оранжевые плазмоиды, разросшиеся до размеров исполинских тыкв, уже нависли над позициями роты. Однако вместо того, чтобы в следующий миг испарить сотни кубометров земли, стали, человеческой плоти, они с раздосадованным шкворчанием повстречались с нематериальной преградой.

Вот теперь их казавшийся незыблемым стальной храм-шагоход покачнулся!

Как видно, энергия плазмоидов была столь велика, что на ее диссипацию их шагоход потратил сразу все ресурсы, предназначенные для питания своих стабилизаторов.

— Волнение четыре балла! — пошутил Терен.

— Как по мне, и двух нету, — улыбнулся в ответ Растов.

На связь вышел Лунин. В его голосе кипел адреналин.

— Товарищ майор! Я… впечатлен! Да мы вообще тут все… на взводе! Если бы не вы, нам кранты бы всем!!

— Будто я не знаю.

— Спасибо вам за спасенные жизни! Наши жизни! — экзальтированно кричал Лунин. — Лучше я сейчас скажу! Потому что мало ли как оно все обернется!

— Все нормально обернется, такое мое мнение, — успокоил заместителя Растов.

Теперь, когда у них был храм-шагоход ксенорасы К-44, майор чувствовал себя непобедимым. Люди как боги, да-да!

Надо отдать должное клонам: увидев перед собой нового, монструозного, противника, они не поддались панике. Иных из них появление храма-шагохода даже раззадорило, вот он — пресловутый пехлеванский гонор!

Правда, все три клонских танковых батальона прекратили атаку и остановились.

Но остановились они лишь для того, чтобы обрушить на стального мастодонта шквал снарядов и плазмы.

К счастью, пушки «Гэвов» перед защитным полем были бессильны даже на самых коротких дистанциях.

Но фугасные и кумулятивные снаряды, как им и положено, преодолевали нематериальную энергетическую завесу без видимых усилий и исправно разрывались на стальных ногах-колоннах.

Причем — и если вдуматься, это вполне естественно — кажущиеся сплошными стальными монолитами ноги-колонны в действительности были достаточно «рыхлыми», ведь они имели сложнейшую внутреннюю конструкцию из сочетания тяговых, силовых и амортизирующих элементов. А вот какой-то специальной, особо толстой брони у них не было. До некоторой степени защитой служили им их собственные размеры. Так что даже самые мощные клонские снаряды не разрушали стальную колонну полностью ни с двух, ни даже с пяти попаданий.

И все-таки, поскольку по храму-шагоходу работало с полсотни стволов, у клонов были вполне реальные шансы вскоре увидеть исполинского жука беспомощно жужжащим на песке…

Как же хотелось Растову ответить огнем на огонь!

Просто руки чесались!

Увы, лично он не мог сделать ничего.

Зато «тэ четырнадцатые» его роты воспользовались нежданным тактическим преимуществом в виде ходячего многоногого стального зонтика «на все деньги».

Построившись классической «елочкой», как при зачистке городских улиц, они двинулись за циклопическим лидером, один за другим выцеливая и истребляя «Рахши» огнем на ходу…

«Ваджры» дали по стальному жуку еще три залпа. И всякий раз шагоход, потерявший к тому времени уже шесть ходильных опор, раскачивало так, что Растов с Тереном вслух спорили, выдержит ли, устоит ли…

К счастью, клонские комендоры получили новый приказ и оставили неуязвимый шагоход в покое.

К счастью для Растова и Терена… Но не для тех, против кого теперь был направлен всеиспепеляющий гнев «Ваджр»!

— Товарищ командир, здесь Лунин!

— Слушаю тебя!

— Восстановилась связь со штабом операции!

— Ну-ну.

— Основные силы 12-го гвардейского выбрасываются сейчас за нами, вторым эшелоном. Но клоны высадку уже засекли… И вероятно, накроют их «Ваджрами». Если у вас есть какое-нибудь оружие — примените его, пожалуйста… Дорогой Константин Александрович! Иначе эти плазмоиды наш полк сожгут. Весь. За несколько минут…

— Попробую что-нибудь придумать, — мрачно буркнул Растов.

Терен, конечно, слышал их разговор.

— Единственный разумный вариант, — сказал профессор, утирая ладонью с лица обильный пот, — их банально растоптать…

— Вот это я понимаю! Научный подход! Но такими темпами до «Ваджр» полчаса топать… Нам бы как-то ускориться!

— Ну, есть же штурвал! Надо его подергать! Авось форсаж какой-нибудь надергаете…

Идея была не хороша, но и не дурна.

В самом деле, у Растова еще толком руки не дошли до детального исследования возможностей штурвала…

И хотя в это трудно поверить, оказалось, что один из маховичков, непривычно, не по-людски вынесенных на спицы штурвала, и есть тот самый «форсаж», регулятор скорости!

Теперь храм-шагоход пошел ровно втрое быстрее, но по тому же самому курсу. Менять направление Растов не научился — впрочем, особой необходимости в том и не видел…

У расчетов «Ваджр» был выбор: они могли немедленно прекратить огонь и попытаться улизнуть из-под смертоносных стальных колонн.

Но у них имелся строжайший приказ уничтожать друджвантов в зоне высадки любой ценой.

Поэтому плазменные орудия продолжали вести огонь до последней секунды. До самой последней секунды…

В то же время самоубийственно храбрые клонские танкисты пытались спасти свою плазменную артиллерию как могли.

И вот уже восьмидесятитонный «Саласар», разогнавшись, врубился в крайний правый ряд ходильных опор стального храма…

Его примеру последовали еще два «Рахша»…

От чудовищных соударений танковые корпуса лопались. Двигатели срывались с креплений и влетали в боевое отделение, убивая отважных танкистов на месте. Но и ноги храма-шагохода не были рассчитаны на такие щедро оплаченные человеческими жизнями коллизии.

— Камикадзе гребаные! — шипел Растов. — Загубят инопланетное наследие!

Когда носовой срез стального жука навис над первой батареей «Ваджр», храм еле держался…

Хорошо, если работали десять исправных конечностей из двадцати пяти.

Ба-бах! Еще один «Саласар» пожертвовал собой во имя Благой Веры.

Вот его-то огненной лепты храм-шагоход и не выдержал…

Равновесие было потеряно. Увлекаемый вперед необоримой, как сама смерть, инерцией, трехсотметровый стальной корпус храма-шагохода пролетел вперед почти параллельно земле еще шагов сто и накрыл обе батареи разом.

Самая крайняя, не задетая эпическим падением стального монстра, плазменная пушка выпустила еще один плазмоид.

Но тут у расчета все-таки сдали нервы, и пятнадцать фигурок в желтых мундирах безмолвно бросились врассыпную.

— Кажется, я сломал вторую ногу, — жалобно всхлипнул Терен.

— Ничего… Я вас… вынесу… Как дед Мазай последнего зайца, — пообещал Растов, утирая ладонью кровь, которая теплым липким морсом заливала глаза.

И на ходовом мостике стало очень, очень тихо.