Хилари Мантел, дважды лауреат Букеровской премии за 2009 и 2012 годы за романы о Томасе Кромвеле «Вулфхолл» и «Внесите тела», получившая в 2013 году орден Британской империи за литературные заслуги.
Сонный, странный, почти ирреальный городок 1950-х, затерянный где-то среди болот и вересковых пустошей овеянного легендами севера Англии.
Здесь начинается поразительная история двух людей — и одного… пришельца из иных, неведомых миров.
Но кто же он — тот, кто называет себя Фладдом?
Ангел, ниспосланный небесами, дабы спасти священника, утратившего веру, и молоденькую монахиню, страдающую от одиночества и непонимания среди мелких интриг провинциального монастыря?
Демон ада, пришедший, чтобы изощренно искушать и губить души?
Или таинственный игрок, наслаждающийся игрой, ставки в которой высоки, а правила понятны лишь ему одному?
Посвящается Анне Островской
Церковь, описанная в книге, имеет некоторое, не слишком большое, сходство с реальной Римско-католической церковью образца пятьдесят шестого года двадцатого века. Вы не найдете на карте городка Федерхотон. Настоящий Фладд (1574–1637) был врачом, ученым и алхимиком. В алхимии все имеет буквальное, фактическое описание, а вдобавок — символическое и образное.
Вы наверняка видели огромное полотно Себастьяно дель Пьомбо «Воскрешение Лазаря», приобретенное в девятнадцатом веке лондонской Национальной галереей в составе коллекции Ангерштейна. На фоне реки, арочных мостов и ясного голубого неба группа людей — вероятно, родственники — сгрудилась вокруг восставшего из гроба. У Лазаря желтушный, трупный цвет кожи, однако он мускулист и хорошо сложен. Саван полотенцем обмотан вокруг головы, родственники заботливо склонились над ним и, кажется, совещаются. Больше всего Лазарь напоминает боксера в углу ринга. На лицах тех, кто вокруг, замешательство и легкое осуждение. Кажется, только сейчас, пытаясь выпростать правую ногу из складок савана, воскресший понимает, что все его трудности начались заново. Женщина — Мария или, возможно, Марфа — шепчет, прикрываясь ладонью. Христос одной рукой указывает на выходца с того света, другую поднял вверх, растопырив пальцы: сколько-то раундов позади, пять еще предстоит.
В среду епископ прибыл собственной персоной. Он был современный архипастырь, проворный толстяк в очках без оправы, и больше всего на свете ему нравилось раскатывать по епархии в большом черном автомобиле. О своем визите епископ предусмотрительно известил заранее (за два часа до приезда, если уж совсем точно). Тихий звонок, раздавшийся в доме приходского священника, прозвучал возвышенно и набожно. Мисс Демпси услышала его по пути на кухню. Мгновение она разглядывала аппарат, затем на цыпочках приблизилась и опасливо сняла трубку, словно боялась обжечься. Склонив голову набок и отведя трубку на приличное расстояние от уха, мисс Демпси слушала голос епископского секретаря.
— Да, милорд, — ответила она, о чем впоследствии пожалела: много чести.
«Епископ и его подхалимы», — любил повторять отец Ангуин.
Держа трубку кончиками пальцев, мисс Демпси очень осторожно положила ее на рычаги, несколько мгновений постояла в сумраке прихожей, кивая, словно при упоминании вслух имени Божия. Затем подошла к лестнице и проорала:
— Отец Ангуин, а отец Ангуин! Вставайте и одевайтесь, епископ обещал быть к одиннадцати.
Мисс Демпси вернулась на кухню и зажгла свет. Нельзя сказать, что это помогло: нынешним утром ничто не могло рассеять тьму, лето толстым серым одеялом прижалось к окнам. Она слушала непрестанное
Наверху священник постучал ботинком по полу, делая вид, будто уже встал. Спустя десять минут он и впрямь поднялся с кровати. Над головой у Агнессы заскрипели половицы, зажурчала вода в раковине, на лестнице раздались шаги. В прихожей отец Ангуин испустил кроткий ежеутренний вздох и внезапно возник у нее за спиной.
— Агнесса, есть у нас что-нибудь от желудка?
— Как не быть, — отвечала она.
Отец Ангуин знал, где лежат таблетки, но хотел получить лекарство из ее рук, словно она была его матерью.
— Много было людей на семичасовой мессе?
— Занятно, что вы спросили, — ответил священник, словно она не задавала этот вопрос каждое утро. — Несколько старых «Дщерей Марии»[1], пара местных убогих. С чего бы им собираться? Кажется, сегодня не Вальпургиева ночь.
— Не понимаю, о чем вы, отче. Я сама принадлежу к сестринству, как вам прекрасно известно, и ни о чем таком ни разу не слышала, — надулась мисс Демпси. — Они были в пелеринах?
— Нет, в штатском, в обычных мешках.
Мисс Демпси поставила чайник на стол.
— Негоже вам смеяться над сестринством, отче.
— Интересно, не принесла ли чего сорока на хвосте? Насчет его визита? А где бекон, Агнесса?
— Еще чего. А как же ваш желудок?
Мисс Демпси налила ему чай. Журчание густой чайной струи добавилось к стуку капель за окном и вою ветра в трубах.
— И еще был Макэвой.
Отец Ангуин сгорбился над столом, грея руки о чашку. Когда он произнес имя Макэвоя, тень легла на его лицо, а подбородок заострился. Впечатлительной мисс Демпси на миг подумалось, что таким отец Ангуин будет в свои восемьдесят.
— А, ясно. Ему что-нибудь было нужно?
— Ничего.
— А почему вы о нем упомянули?
— Агнесса, дорогая, оставьте меня в покое. Ступайте, я должен примириться с мыслью о визите нашего всетолстейшего владыки. Знать бы, что за нелегкая его принесла.
Недовольная Агнесса с тряпкой в руке вышла из кухни. Когда отец Ангуин упомянул о сороке, он ведь имел в виду не ее? Только сам епископ знал о готовящемся визите. И возможно, епископские подхалимы. Но не она, мисс Демпси, а значит, она не могла рассказать, намекнуть, раскрыть глаза «Дщерям Марии» или кому-либо еще в приходе. Знай она что-нибудь, так бы и поступила. Если бы сочла нужным. Она сама выбирает, с кем поделиться. Мисс Демпси исполняла роль посредника между церковью, монастырем и остальным миром. Добывать сведения было ее истинным призванием, и она по собственному усмотрению решала, как ими распорядиться. Будь ее воля, мисс Демпси подслушивала бы даже в исповедальне, и она частенько задумывалась, как бы это устроить.
Оставшись в одиночестве, отец Ангуин принялся вертеть в руках чашку. Мисс Демпси так и не научилась пользоваться ситечком. В спитых чайных листьях не читалось ничего определенного, но внезапно отцу Ангуину показалось, будто кто-то вошел в дверь у него за спиной. Он поднял лицо, собираясь заговорить, однако никого не увидел.
— Входи, кто бы ты ни был, — произнес священник. — Выпей перестоявшего чаю.
Отец Ангуин был по-лисьи поджарым, рыжим, глаза и волосы цвета палых листьев. Наклонив голову, он втянул ноздрями воздух и отпрянул оттого, что унюхал. Где-то в доме хлопнула дверь.
Несколько слов об Агнессе Демпси. Сейчас она протирает тряпкой комод, на котором и так ни пылинки. За последние годы ее лицо немного слежалось, словно отрез легкой ткани в сундуке. Мучнистые складки на шее скрывает строгий вырез. У мисс Демпси круглые, широко распахнутые голубые глаза, их удивленное выражение под стать еле различимым бровям и светлым волосам с проседью, которые стоят дыбом, словно наэлектризованные. Плиссированная юбка, короткие бочонки ног, однотонные кофта и джемпер, прячущие две почти незаметные выпуклости. У нее крошечный бледный рот, предназначенный для поглощения того, что мисс Демпси любит: эклсских слоек, ванильных пирожных, миниатюрных швейцарских рулетов, которые заворачивают в красную с серебром фольгу. У мисс Демпси есть привычка, аккуратно разгладив фольгу, сложить ее в полоску не толще карандаша, свернуть в колечко и надеть на безымянный палец. Она выставляет вперед руки — бескровные пальцы, слегка согнутые ранним артритом, — и любуется, над левой бровью застыла сосредоточенная вертикальная морщинка. Отводит руку и упирается ладонью о колено, потом снимает колечко и швыряет в огонь. Этому ритуалу она предается в одиночестве. Справа над верхней губой у мисс Демпси маленькая плоская бородавка, бледная, как ее рот. Мисс Демпси знает, что бородавку лучше не теребить, и все равно поминутно ее трогает. Она боится рака.
К тому времени как епископ влетел в гостиную, отец Ангуин успел справиться с похмельем и теперь сидел, натянув на лицо робкую улыбку.
— Ах, отец Ангуин, отец Ангуин, — промолвил епископ, пересекая комнату. Рукопожатие вышло почти искренним — епископская длань сдавила локоть хозяина, другая сжала его ладонь, однако за стеклами епископских очков отражалось недоверие, а голова раскачивалась из стороны в сторону, словно подстреленная игрушка в ярмарочном тире.
— Чаю?
— Не до чаю, — ответил епископ и встал, подбоченившись, на коврике перед камином. — Я приехал, чтобы говорить о единении всех здравомыслящих во Христе. Вижу, отец Ангуин, хлопот с вами не оберешься.
— Что, даже не присядете? — застенчиво спросил хозяин.
Слегка раскачиваясь на месте, епископ стиснул розовые ладошки и строго посмотрел на священника:
— Следующее десятилетие, отец Ангуин, станет десятилетием единения. Десятилетием мира и согласия. Десятилетием, когда христианское сообщество должно сплотиться и забыть старые распри.
В гостиную с подносом вошла Агнесса Демпси.
— Ну раз уж вы настаиваете, — сказал епископ.
Когда мисс Демпси вышла — не сразу, ее колени из-за сырости плохо гнулись, — священник спросил:
— Десятилетием, когда будет зарыт топор войны?
— Десятилетием примирения, десятилетием согласия и единомыслия.
— Ума не приложу, о чем вы толкуете, — сказал отец Ангуин.
— О духе экуменизма, — отвечал епископ, — и не говорите мне, что не ощущаете его дуновения! Что до вас не долетают молитвы миллионов христиан!
— То-то я гляжу, мне дует в шею.
— Я опережаю свое время? — вопросил епископ. — Или это вы, отец Ангуин, предпочитаете закрыть глаза и уши перед ветром перемен? Налейте мне чаю, не люблю перестоявший.
Священник подал гостю чай, тот аккуратно взял горячую чашку, сделал обжигающий глоток. Затем расставил ноги, заложил свободную руку за спину и тяжко вздохнул.
— Утомился, — заметил отец Ангуин тихо, но не про себя. — Устал от меня. Чай достаточно горячий? Не перестоял? Виски долить? — Священник повысил голос. — Мне невдомек, о чем вы толкуете.
— Вы слышали о богослужениях по-английски? — спросил епископ. — Вы о них думали? Я думаю о них постоянно. В Риме есть люди, которые о них думают.
— Я этого не одобряю, — покачал головой отец Ангуин.
— Дорогой мой, лет через пять, да что там, раньше, у вас не останется выбора!
Отец Ангуин поднял глаза.
— Вы хотите сказать, чтобы служба была понятна молящимся?
— Именно так.
— Пагубная затея, — внятно сказал священник. — Чушь несусветная. — Затем, громче: — Если вы считаете, что латынь для них слишком хороша, я не удивлюсь. Но тут у нас главная беда, что они и родной-то язык знают еле-еле.
— Я слышал, — сказал епископ. — Жители Федерхотона не слишком образованны. Спорить не буду.
— А что прикажете делать мне?
— Все, что может способствовать их благу. Я не говорю о муниципальном жилье, с ним тут проблема…
—
— Зато они получают бесплатные очки и зубные протезы! В наше время, отец Ангуин, нам всем надлежит заботиться о благосостоянии паствы, а ваша цель — наставить ее в делах духовных. У меня для вас есть несколько советов, надеюсь, вы их не отвергнете.
— Интересно, с какой стати мне внимать советам старого дуралея? — спросил священник довольно громко. — И почему бы мне не быть Папой в собственном приходе? — Отец Ангуин поднял голову. — Всегда к вашим услугам.
Епископ поджал губы и довольно долго смотрел на него каменным взглядом, потом сделал второй глоток.
— Я хочу осмотреть церковь, — сказал он.
Здесь, в самом начале, будет уместно рассмотреть топографические особенности городка Федерхотон, а также нравы, повадки и внешний вид его обитателей.
Вересковые пустоши окаймляют его с трех сторон. С улиц окружающие холмы похожи на собачью спину с торчащей на загривке шерстью. Собака спит, свернувшись клубком. Не буди лихо, пока оно тихо, рассуждают местные. Федерхотонцы ненавидят природу. Их лица обращены к четвертой стороне, к железнодорожным путям, ведущим в черное сердце промышленного севера: Манчестер, Уиган, Ливерпуль. Федерхотонцы не горожане — они лишены любознательности. Впрочем, назвать их сельскими жителями язык не повернется: корову от овцы местные отличат, но им дела нет до овец и коров. Их дело — хлопок вот уже почти столетие. В городке три фабрики, однако вы не найдете там деревянных башмаков и шалей, ничего живописного.
Летом вересковые пустоши казались черными. На возвышенностях маячили темные фигурки — инспектора по защите водных ресурсов, в складках холмов прятались озерца цвета тусклого олова.
Первый осенний снегопад, ко всеобщему удовольствию, делал дорогу через пустоши в Йоркшир непроходимой. Снег лежал всю зиму — только в апреле на холмах появлялись робкие проталины, — а окончательно сходил лишь к маю. Словно сговорившись, жители Федерхотона не замечали вересковых пустошей и никогда их не обсуждали. Какой-нибудь чужак разглядел бы в окружающих видах мрачное величие, но только не местные. Они просто не смотрели в ту сторону и категорически не разделяли романтических воззрений Эмили Бронте. Еще чего. При одном намеке на что-нибудь этакое они хмуро опускали взгляд на собственные шнурки. Вересковые пустоши были в их глазах чем-то вроде огромного погоста. Позже в округе случились печально известные убийства, и для жертв пустоши и впрямь стали погостом.
Отправляясь на главную улицу поселка, местные говорили: «Я в город, в промтоварный».
Магазины на главной торговой улице не бедствовали. В витринах красовался консервированный лосось, бакалейные товары ждали покупателей рядом с ломтерезкой. За «Продуктами», «Мясом», «Обувью», «Рыбой» и «Хлебом» располагалось модное ателье мадам Хильды. Был еще парикмахер, который отводил молоденьких женщин в квадратные закутки, задергивал шторку и делал им перманент.
Книжного в поселке отродясь не водилось. Зато была библиотека и памятник героям войны. От главной улицы расходились крутые извилистые улочки, обрамленные длинными двухэтажными домами из местного камня. Фабриканты построили их в конце прошлого века для сдачи внаем. Двери квартир открывались прямо на мостовую. Внизу были две комнаты, из которых собственно домом именовалась гостиная. Если бы местным женщинам паче чаяния пришло бы в голову объяснять свои действия, они сказали бы так: «Утром я драила наверху, вечером убираю дома».
Выговор жителей Федерхотона трудно воспроизвести. Любая попытка обречена на провал и будет отдавать фальшью. Невозможно передать торжественность и архаическую церемонность местного диалекта. Отец Ангуин считал, что некогда он отделился от английской речи. Шальное течение подхватило его, унеся федерхотонцев далеко от судоходных путей языка, и с тех пор носило по волнам без руля и ветрил. Однако мы отклонились от темы, а в Федерхотоне не любят импровизаций.
В гостиной был устроен камин, в других комнатах отопления не предусматривалось, хотя в некоторых домах на крайний случай держали электрические обогреватели с одной спиралью. В кухне имелась глубокая раковина, кран с холодной водой и крутая лестница на второй этаж, наверху — две спальни и чердак. Черные двери выходили на мощеный задний двор. Ряд угольных сараев, уборные: отдельный сарай полагался каждой семье, однако отдельной уборной не полагалось, ее делили между собой две квартиры.
Теперь перейдем к местным обычаям. Взять, к примеру, женщин. У случайного прохожего имелась прекрасная возможность их изучить, ибо пока мужчины гнули спины на фабриках, женщины стояли на пороге. Этому занятию они предавались с утра до вечера. Все развлечения: футбол, бильярд и разведение кур — достались мужчинам. Все удовольствия: сигареты и пиво в «Гербе Арунделя» в награду за примерное поведение — также принадлежали отцам семейств. Религия и чтение библиотечных книг считались уделом подрастающего поколения. Женщинам оставались разговоры. Они входили во все обстоятельства, обсуждали серьезные материи, без них жизнь в Федерхотоне давно замерла бы. Между школьной партой и нынешним положением они знали только ткацкий цех. Оглохнув от грохота станков, женщины по привычке говорили очень громко, и их вопли неслись, словно крики потревоженных чаек, по пыльным голым улицам, продуваемым всеми ветрами.
Женская одежда на выход (не та, что для стояния на пороге) состояла из жестких синтетических плащей ядовито-зеленого цвета, непромокаемых, словно кожа пришельцев. В солнечные дни женщины скатывали их в рулон и бросали дома, где, оставшись без присмотра, плащи сонно скручивались в кольца, словно амазонские рептилии. Обувью служили домашние тапки-ботики с мощной застежкой-молнией посередине. На выход обувались такие же боты, но прочнее, из немаркой темно-коричневой замши. Женские ноги возвышались над ними как трубы, приоткрытые не больше чем на дюйм подолом тяжелого зимнего пальто.
Женщины помоложе носили башмаки другого фасона: тупоносые, с куцей опушкой из розового или голубого искусственного меха. Такие модели было принято дарить родственницам на каждое Рождество. Поначалу их жесткие подошвы сияли, словно стеклянные, но после недельной носки утрачивали блеск. Первую неделю счастливая обладательница подарка, гордясь и стесняясь такой роскоши, нет-нет да и опускала взгляд вниз всякий раз, как искусственный мех щекотал лодыжки. Постепенно мех терял упругость и лоск, в нем застревали крошки, а к февралю он успевал сваляться окончательно.
Стоя на пороге, женщины глазели на прохожих и похохатывали. Они могли оценить шутку, если ее им растолковать, но куда чаще с наслаждением издевались над физическими недостатками окружающих. Обитательницы Федерхотона жили надеждой, что мимо их двери пройдет незнакомец с горбом или заячьей губой. Им было невдомек, что смеяться над убогими жестоко — напротив, они находили это естественным. Они были сентиментальны и безжалостны, остры на язык и непримиримы к любой непохожести, эксцентричности или оригинальности. Это неприятие всякого, кто осмеливался выделиться на общем фоне, было так сильно, что федерхотонцы с недоверием относились к любому проявлению честолюбия и даже грамотности.
В сторону от главной улицы, вдоль соседнего склона, уходила Чёрч-стрит. Здесь никто не жил; вдоль улицы тянулись древние изгороди, пыль покрывала листья, словно слой пепла. Чёрч-стрит переходила в широкую проселочную дорогу, скользкую и каменистую, которую в Федерхотоне именовали «проездом». Возможно, в прошлом веке по ней и впрямь ездила в карете какая-нибудь набожная особа, ибо дорога заканчивалась у местной школы, монастыря и церкви Святого Фомы Аквинского. От дороги отделялась тропинка, которая вела в поселок Недерхотон и дальше, к пустошам.
На одной из улочек была красная методистская часовня, а за ней — кладбище, куда отправлялись, окончив свой недолгий век, ее прихожане. Ибо в двухэтажных многоподъездных домах, кроме католиков, жили также и протестанты, одна-две семьи на каждый двор. В протестантских гостиных дверцу буфета не украшал календарь с портретом Папы Римского, в остальном их дома ничем не отличались от католических. Впрочем, соседи протестантов так не считали. Протестанты отказывались следовать заповедям истинной веры и являли собой пример преступного заблуждения. Зная дорогу к церкви Святого Фомы Аквинского, они туда не шли, а вместо того, чтобы отдать детей в заботливые руки матери Перпетуи для получения приличного католического образования, отправляли их на автобусе в соседний городок.
Как говорила воспитанникам сама мать Перпетуя, грозно и сладко улыбаясь: «Пусть молятся, как им заблагорассудится, но мы, католики, будем молиться так, как заповедано нашим Господом».
Из-за своих преступных заблуждений протестантам было суждено гореть в аду. Каких-нибудь семь десятков лет: сначала гонять на велосипеде по крутым деревенским улочкам, потом обзавестись семейством, жевать хлеб с топленым салом, затем бронхит, пневмония, сломанная шейка бедра, священник, венок на могилку — и вот уже дьявол рвет клещами грешную плоть.
Так считало большинство соседей.
Церковь Святого Фомы Аквинского выглядела внушительно. Некогда серые стены в наши дни покрывал слой грязи и копоти. Она стояла на пригорке, так что к ней надо было подниматься по лестнице; замшелые каменные ступени теснились у ее подножия, словно выводок терьеров, напавших на опасного грязного бродягу.
На самом деле церковь построили меньше века назад, когда сюда для работы на фабриках переселились ирландцы. Кто-то надоумил архитектора придать ей такой вид, будто церковь стояла тут испокон веку. Похвальное намерение в те мрачные скудные времена, да и архитектор был не чужд чувства истории в ее шекспировском понимании. Анахронизмы его не пугали. Прошлый четверг и битва при Босворте — для него все было едино, миссис О’Тул, преставившаяся на той неделе, поспешала в вечность сразу за королем Ричардом. Что римляне, что ганноверцы, все как один носили кожаные дублеты и железные короны, жгли ведьм, смачно хлопали себя по ляжкам и восклицали: «Доколе!» В их каменных домах причудливой архитектуры стоял лютый холод, а их окна ничуть не походили на теперешние. Ничем другим нельзя объяснить тот стиль водевильного Средневековья, в котором возвели церковь Святого Фомы Аквинского.
Начав строить нечто смутно-готическое, архитектор постепенно перешел к саксонской брутальности. Западная башня была лишена шпиля, зато украшена зубцами. На паперти стояли каменные скамьи, скромная чаша со святой водой и лежал вечно мокрый, стертый вонючий половик, сплетенный, вероятно, из каких-то сушеных овощных волокон. Круглой арке входа, норманнской по духу, явно недоставало архивольтов, пилонов и орнаментальных украшений. Суровая окованная дверь на массивных петлях рождала мысль об осаде, когда мирное население от голода ловит и ест крыс.
Внутри, в кромешной тьме, стояла на простом каменном постаменте глубокая каменная купель, в которой можно было окрестить тройню или искупать овцу. Темнота под западной, органной галереей, была еще непрогляднее. На галерею, хотя об этом никто не догадывался, пока не нырял во тьму, вел еще один низкий дверной проем, младший брат входного — того, что напоминал об осаде и поедании крыс, — и ненадежная винтовая лестница со ступеньками шириной в фут. Были еще две боковые капеллы, отделенные аркадами, — именно здесь помешательство архитектора проступало особенно четко, поскольку круглые арки вследствие какого-то его каприза бессистемно перемежались стрельчатыми. Такое смешение стилей придавало церкви обманчиво древний вид, как будто она, словно великие европейские соборы, строилась на протяжении веков.
Основания колонн представляли собой массивные приземистые цилиндры из серого выщербленного камня, а гладкие, без резьбы капители напоминали упаковочные ящики. Стрельчатые окна располагались по два и обрамлялись простыми наличниками: круг, четырехлистник, крест. В каждом витражном окне стояли неотличимые ни лицом, ни фигурой святые; в руках они держали свитки с именами, выведенными нечитаемым готическим шрифтом. Толстое, промышленного вида стекло плохо пропускало солнечные лучи, а цвета были резкие и неприятные: светофорный зеленый, бутылочный синий и тусклый ядовито-красный — цвет дешевого клубничного джема. Пол церкви был выложен каменными плитами, длинные скамьи выпачканы чем-то липким и красным, наподобие патоки, низкие двери единственной исповедальни закрывались на защелки, как у сарая.
Из ризницы отец Ангуин с епископом прошли по сводчатому коридору, продуваемому сквозняками, и оказались в северной капелле. Они поглядели по сторонам, впрочем, без всякого толку. В церкви Святого Фомы Аквинского было темно, как в соборе Парижской Богоматери; как и там, невозможность понять, что происходит у дальней стены, рождала смутную тревогу. Своды терялись во мраке, однако вас не оставляло чувство, что они сразу над головой и мало-помалу опускаются — пусть всего лишь на дюйм, — выдавая стремление в один прекрасный зимний день слиться с плитами пола, образовав мерзлый ком каменной кладки с прихожанами посередине.
Церковь представляла собой глухое темное пространство, но кое-где тьма образовывала еще более темные сгустки. То были гипсовые статуи — именно в них сейчас пристально всматривался епископ. Почти перед каждой на грубой металлической стойке, похожей на прутья звериной клетки, горели свечи — тускло, словно болотный газ, мерцая от незаметного, затаившего дыхание ветерка. Да, церковь славилась сквозняками — они преследовали каждого прихожанина, словно дурная репутация, хватали молящихся за ноги, забирались под одежду, как кошки ластятся к людям, которые их не любят. Однако когда церковь пустела, сквозняки затихали, лишь пересвистывались порой над плитами пола, а пламя свечей тянулось к крыше, прямое и тонкое, словно портновская булавка.
— Эти статуи, — промолвил епископ. — У вас есть фонарик?
Отец Ангуин не ответил.
— Тогда ведите меня, — велел епископ. — Начнем отсюда. Не пойму, кто это. Негр?
— Не совсем. Он раскрашен. Почти все статуи раскрашены. Это святой Дунстан. Видите клещи?
— Зачем ему клещи? — рявкнул епископ, выпятив брюхо и хмуро разглядывая статую.
— Дунстан трудился в кузне, и когда дьявол принялся искушать его, святой прищемил ему нос раскаленными клещами.
— Интересно, какие искушения могут одолевать в кузнице? — Епископ всматривался во тьму. — У вас много статуй, больше, чем в любой церкви епархии. Где вы их взяли?
— Это случилось до меня. Они всегда здесь стояли.
— Вы же понимаете, что так не бывает. Кто-то принял решение. А что там за женщина со щипцами? Не церковь, а скобяная лавка.
— Это Аполлония. Римляне вырвали ей все зубы. Святая Аполлония покровительствует дантистам.
Отец Ангуин поднял глаза на склоненное невыразительное лицо мученицы, достал из деревянного ящика у ног статуи свечу, поджег ее от единственной свечи, горевшей у святого Дунстана, с осторожностью отнес обратно и вставил в пустой подсвечник.
— Никому здесь нет до нее дела. Местные не ходят к дантистам. Зубы у них выпадают еще в молодости, и они вздыхают с облегчением.
— Дальше, — сказал епископ.
— А вот четыре отца церкви. Видите, на Григории Великом папская тиара.
— Ничего я не вижу.
— Поверьте мне на слово. Вот Августин держит сердце, пронзенное стрелой. А это святой Иероним с маленьким львом.
— Действительно, маленьким. — Епископ наклонился, оказавшись нос к носу с животным. — Не похож на льва.
Отец Ангуин положил руку на львиную гриву и провел указательным пальцем по каменной спине.
— Я люблю Иеронима больше других отцов церкви. Так и вижу его в пустыне с безумными глазами и голыми аскетическими коленями.
— А кто слева? — спросил епископ.
— Святой Амвросий с ульем[3]. Дети зовут его Святым Ульем. Подобным образом два поколения назад кто-то назвал блаженного Августина, епископа Гиппонского, епископом Гиппопотамским, и с тех пор в умах царит неразбериха, доставшаяся молодым в наследство от родителей.
Епископ издал низкое рычание. Отец Ангуин решил, что оплошал. Что епископ и впрямь подумал, будто давнее недоразумение что-то значит.
— Разве это что-то решает? — спросил он быстро. — Посмотрите на святую Агату. Бедняжка держит свои груди на блюде. Святая Агата покровительствует колокольным мастерам. А виной тому маленькая ошибка, сами понимаете какая. Почему пятого февраля мы благословляем хлеба на блюде? Потому что груди напоминают как колокола, так и булки. Никакого вреда от такой ошибки нет. Так более пристойно, менее жестоко.
Они дошли почти до задней стены церкви. Напротив, в северном проходе, стояло еще несколько статуй: Варфоломей сжимал кинжал, которым с него содрали кожу, Цецилия держала в руках органчик. Пресвятая Дева с глуповатым выражением лица, которое придавала ему слащавая улыбка и отколотый кончик носа, молитвенно сжимала руки под синим плащом. Святая Тереза, Маленький Цветочек[4], смущенно улыбалась из-под розового веночка. Епископ пересек церковь, заглянул в лицо кармелитке и постучал по ее ноге.
— Для нее я сделаю исключение, отец Ангуин. Наши мальчики в окопах Фландрии взывали к Маленькой Терезе, даже те, кто не называл себя католиками. Есть святые, отвечающие духу времени. Перед нами пример истинной женской святости. Возможно, Терезу мы оставим. Я еще подумаю.
— Оставим? — спросил отец Ангуин. — А что, остальные куда-то уходят?
— На улицу, — отрезал епископ. — А куда? Да куда хотите. Так или иначе, отец Ангуин, я намерен повести вас, вашу церковь и паству в пятидесятые, коим мы все принадлежим. Я не допущу идолопоклонства.
— Но это не идолы, а статуи! Всего лишь образы.
— Если мы выйдем на улицу и обратимся к кому-нибудь из ваших прихожан, как думаете, он найдет различие между почитанием святых и благоговением, которое надлежит испытывать к Господу?
— Пустозвон, — произнес отец Ангуин. — Вероотступник. Саладин. — Священник повысил голос: — Вы не понимаете, о чем говорите. Местные вообще не сильны в молитве. Они простые люди, и я сам простой человек.
— Не сомневаюсь.
— А у святых есть свои атрибуты, свои профессии. Людям нужно на что-то опереться.
— Придется опереться на что-нибудь другое, — резко ответил епископ. — Нечего этим статуям здесь делать. Нужно их убрать.
Проходя мимо архангела Михаила, отец Ангуин взглянул на весы, на которых тот взвешивал души, затем опустил глаза на его ступни: голые и грубые. Иногда они казались ему похожими на горилльи лапы. Священник прошел под галереей, в густую, бархатную тьму, где святой Фома, ангелический доктор, твердо стоял на постаменте в самом центре, устремив каменный взор на престол, а звезда, которую он сжимал в грубых руках, испускала в кромешную тьму невидимые лучи.
Вернувшись в дом священника, епископ перешел в наступление. Он потребовал чаю с печеньем.
— Я не желаю больше спорить. Ваши прихожане своим суеверием посрамят сицилийских крестьян.
— Я боюсь одного, — отвечал отец Ангуин, — что за статуями последует латынь, облачения, праздники и посты…
— Разве я что-нибудь про это говорил?
— Я вижу наперед. Они больше не придут. Ради чего? Что им делать в церкви? Они прекрасно обойдутся без нее.
— Мы тут не в бирюльки играем, отец Ангуин, сказал епископ. — Наша обязанность — свидетельствовать о Христе.
— Глупости, — отвечал отец Ангуин. — Они не христиане. Эти люди язычники и католики.
Зайдя в гостиную с кокосовым печеньем, Агнесса увидела, что отцу Ангуину приходится несладко: он дрожал, потел, вытирал пот со лба. Теперь она стояла у двери, ловя каждое слово.
— Ну, полно, — сказал епископ. Агнессе показалось, что он встревожен. — Не переживайте вы так. Я не запрещаю вам держать в церкви изображения и даже статуи святых. Я говорю, что мы должны соответствовать новым временам.
— Я не понимаю зачем, — сказал отец Ангуин и внятно добавил: — Толстый дуралей.
— Вы здоровы? — спросил епископ. — Говорите разными голосами, оскорбляете меня.
— Если правда вас оскорбляет.
— Хорошо, забудем, это я переживу. Однако мне кажется, отец Ангуин, вам нужен помощник. Молодой человек, сильный, как я. По-моему, вы совершенно отстали от жизни. Вы смотрите телевизор?
Отец Ангуин покачал головой.
— У вас нет радиоприемника. Надо завести. В наши дни радиовещание играет огромную роль. Вспомните, какой неоценимый вклад в улучшение межконфессионального взаимопонимания в Ирландии внесли радиопередачи преподобных Рамбла и Карта[5]. Знайте, отец Ангуин, будущее за радио!
Епископ обрушил кулак на каминную полку, словно Моисей, разверзающий скалу[6]. Священник молча за ним наблюдал. Типичный ирландец, откуда у него этот англосаксонский цвет лица: то розовый, то синюшный? Не иначе как из школы, захолустной английской частной школы. Его плохо учили, по крайней мере не тому, чему следовало. Запомнить, кто такой Галилей, и петь хором по нескольку часов кряду — вот и вся подготовка, какая нужна духовному лицу. Знать жития святых, науку о движении небесных сфер, натаскаться в молочном животноводстве или чем-нибудь подобном, нужном в приходском хозяйстве.
Все это священник высказал епископу — тот взирал на него в изумлении. Мисс Демпси, стоя под дверью, сосала палец, словно ребенок, который обжегся о плиту, ее голубые глаза сверкали. Она слышала шаги наверху, в коридоре, в спальне. Привидения, думала мисс Демпси, топчут по чистому. Ангелический доктор[7], девы-мученицы. Наверху хлопнула дверь.
Дождь прекратился. В доме стало тихо. Епископ был современным человеком — ни колебаний, ни тени сомнений. Такого ничем не проймешь. Его не занимали пережитки прошлого.
Когда отец Ангуин снова заговорил, горячность в его голосе сменилась усталостью.
— Эти статуи ростом с человека, — сказал он.
— Найдите помощников. Пусть прихожане поучаствуют. Привлеките Церковное братство.
— Куда я их дену? Я же не могу их разбить.
— Согласен, это чересчур. Сложите их в гараже.
— А как же моя машина?
— Что? Эта железяка снаружи?
— Мой автомобиль, — поправил отец Ангуин.
— Эта груда хлама? Пусть ржавеет на улице.
— Вы правы, — робко промолвил священник, — машина негодная. Сквозь пол просвечивает дорога.
— Некоторые, — ехидно заметил епископ, — ездят на велосипеде.
— Нельзя разъезжать по Недерхотону на велосипеде. Вас собьют на землю.
— Силы небесные, — сказал епископ и огляделся, не вполне уверенный в географическом расположении северного аванпоста своей епархии. — Они оранжисты?
— У них есть Оранжистская ложа. Они все в ней состоят, и католики тоже. Устраивают фейерверки, жарят быков на вертеле и играют в футбол человеческими головами.
— С какого-то момента вы начали преувеличивать, хоть я и не понял, с какого именно.
— Хотите нанести им пасторский визит?
— Нет-нет, дела не терпят отлагательства. Мне пора возвращаться. Фому Аквинского, Маленькую Терезу и Деву Марию можете оставить, только приделайте ей нос.
Мисс Демпси отпрянула от двери. Епископ вышел в коридор и с подозрением уставился на нее. Она нервно вытерла руки о передник и опустилась на колени.
— Можно поцеловать кольцо, милорд?
— Ступай прочь, женщина. Иди на кухню, займись делом.
— Епископу нет дела до невежественных простаков, — сказал отец Ангуин.
Мисс Демпси, морщась от боли, встала с пола.
В два размашистых шага епископ одолел прихожую, рывком натянул плащ, распахнул дверь. В лицо ударили дождь и ветер.
— Лету конец, — заметил епископ. — Впрочем, в этой части епархии и лета толком не бывает.
— Позвольте сопроводить вас до вашего роскошного экипажа, — напустив на себя подобострастный вид, сказал священник.
— Еще чего не хватало, — ответил епископ и, кряхтя, забрался на водительское сиденье. Он знал, что отец Ангуин сошел с ума, но скандала в своей епархии не хотел. — Я еще вернусь. Когда вы будете меньше всего меня ждать. Проверю, все ли сделано.
— Слушаюсь, а я приготовлю для вас кипящее масло.
Лязгая и громыхая, епископ умчался восвояси, но на следующем повороте дорогу ему преградила процессия школьников, которые выходили из ворот к ниссеновскому бараку[8], где их ждал обед. Епископ дважды с силой надавил на клаксон, малютки со страху попадали в канаву. Выбравшись оттуда, школьники глазели ему вслед, к их голым коленкам прилипли мокрые листья.
В доме священника часики на каминной полке пробили полдень.
— Опоздала, — удрученно промолвила Агнесса, — а я так хотела развеселить вас, отче. Если помолиться святой Анне в среду до полудня, до конца недели вас ждет приятный сюрприз.
Священник покачал головой:
— Во вторник, Агнесса, овечка моя, не в среду. В этом деле важна точность.
Невидимая бровь мисс Демпси удивленно приподнялась.
— То-то я гляжу, ничего не выходит! Есть еще кое-что, о чем мне следует вас предупредить, отче. Наверху кто-то ходит, хотя там никого нет.
Рука мисс Демпси дернулась ко рту и коснулась бородавки.
— Такое случается, — кивнул рыжей шевелюрой отец Ангуин, горбясь в жестком кресле за столом. — Иногда я думаю, что это я сам.
— Но вы же здесь!
— Сейчас, да. Возможно, это предвестник. Тот, кто грядет.
— Господь? — ужаснулась мисс Демпси.
— Младший священник. Меня застращали младшим священником. Какой удивительный был бы помощник! Умел бы ходить без ног, просачиваться сквозь стены. Но нет, едва ли. — Священник заставил себя выпрямиться в кресле. — Думаю, епископ пришлет обычного шпиона. С самыми заурядными способностями.
— Подхалима.
— Вот именно.
— А куда вы денете статуи? Вы же знаете, в гараже нет настоящей крыши. Они промокнут, покроются плесенью. Это нехорошо.
— По-вашему, нам следуем отнестись к ним с почтением, Агнесса. По-вашему, они не просто куски раскрашенного гипса.
— Я знаю их всю мою жизнь! — с жаром выпалила мисс Демпси. — Без них в церкви недолго и заплутать. Она превратится в большой грязный амбар.
— И что вы предлагаете?
— Их нужно раздать. «Дщери Марии» будут по очереди брать к себе святую Агату. Нужен фургон, в вашу машину статуи не влезут.
— Но насколько их хватит, Агнесса? А если кто-нибудь из них выйдет замуж? Вряд ли муж стерпит такое. Потом вспомните, какие маленькие у них в домах комнаты. Это не решение.
Однако мисс Демпси стояла на своем.
— Зато статуи будут в сохранности. А там, глядишь, епископ сменится.
— Нет, больше они не понадобятся. Мы пятимся назад. Епископ во многом прав, хотя лучше бы он занимался политикой и не лез в религию.
— Что же нам делать? — Мисс Демпси вскинула руку, дотронулась до бородавки. — Они для меня как живые. Словно мои родственники. Нельзя запирать родственников в гараже.
— Вера мертва, — сказал отец Ангуин. — Ее время прошло. И она продолжает умирать. Если мы не хотим превратиться в автоматы, то должны до последнего цепляться за предрассудки. — Священник поднял голову. — Вы правы, Агнесса. Негоже запирать их в гараже, словно старый хлам. Однако я не стану раздавать статуи по домам или заставлять ими улицы. И я не хочу разлучать их. Мы похороним статуи в освященной земле.
— Господи.
Слезы бессильной ярости брызнули из глаз мисс Демпси.
— Простите, отче, но от этой мысли меня бросает в дрожь!
— Отпевания не будет, — сказал отец Ангуин. — Только погребение.
Сибирские ветра, дующие на пустошах, быстро разносили вести. На следующий день к тому времени, когда школьников выпустили на большую перемену, все в Федерхотоне знали про статуи. В дедовские времена школа при церкви Святого Фомы Аквинского представляла собой одну длинную классную комнату, но нынешние учителя были не в силах сладить с буйными внуками первопоселенцев, и от старой системы обучения пришлось отказаться. Теперь воспитанников разного возраста отделяла друг от друга тонкая перегородка. Когда-то считалось, что в двенадцать лет самое время оставить арифметику и начать взрослую жизнь среди ткацких станков. С тех пор нравы смягчились, и ныне над директрисой, матерью Перпетуей, поставленной оберегать старшеклассников от треволнений юности, возвышались пятнадцатилетние отроки и отроковицы. Впрочем, дух исканий и перемен, свойственный в те времена юным, витал где угодно, только не в Федерхотоне. Сюда долетали лишь его слабые отголоски. Местные подростки начесывали коки над прыщавыми лбами и временами, словно припадочные, перебирали пальцами по животу, изображая игру на стиральной доске. Мать Перпетуя называла это безобразие «подражанием поп-группам» и строго карала.
Старшеклассники целыми днями гоняли в футбол на пустошах, лица у них были красные и обветренные. Они были рассеянны, безрассудны и одной ногой застряли в детстве. Их затянувшееся отрочество выдавали узкие затылки, любовь к комиксам и беспричинные взрывы веселья, тем более предосудительные, что людям, обреченным в будущем влачить цепи брака и работы на ткацкой фабрике, радоваться было не с руки.
Старшеклассницы, напротив, давно простились с детством. Местные девицы носили мешковатые кофты, а на переменах сбивались в стайки и хмуро злословили. Они обхватывали себя за плечи короткими толстыми пальцами, а их плоские груди свисали, как у старух. Дешевая одежда, из которой школьницы успевали вырасти, совершенно лишала их женской привлекательности. За пределами Федерхотона девочки в их возрасте переставали расти, но при взгляде на местных девиц казалось, что они не остановятся, пока не заполнят весь мир. Стулья скрипели под тяжестью их задов. Раскачиваясь взад-вперед, девицы издавали ужасные ритмичные звуки: га-га-га, означавшие смех. Они ничему не учились, а если узнавали что-то новое, считали делом чести тут же это забыть. Школа была для них тюрьмой.
Многие плохо видели, причем с раннего детства. Фельдшерица приносила в класс карточки с буквами, государство выделяло им бесплатные очки, но они не собирались их носить. «Мужчины не смотрят на очкастых девиц». Впрочем, на них и так никто не смотрел. Едва ли очки могли бы изуродовать их еще больше. Вырастая, они спаривались и размножались незаметно для глаз — спасибо и на том.
Пока старшеклассницы подпирали стены, а старшеклассники гоняли в футбол на асфальтовом пятачке, свирепая малышня играла в пятнашки и классики или прыгала через скакалку. Нравы тут царили самые жестокие, особенно доставалось тем, кто был не силен в физических упражнениях. При игре в пятнашки хорошим тоном считалось выбрать самого замызганного, самого сопливого хлюпика, проорать, что он тебя осалил, а ты сейчас замажешь остальных.
Те, кто не участвовал в играх, развлекались прыжками со стены, остальные дрались. Уровень насилия и телесных повреждений был так высок, что матери Перпетуе пришлось отделить младших школьников от остальных и загнать их в вонючий задний дворик. Именно там, под сенью замшелой двадцатифутовой стены располагался школьный сортир. Язык не повернется назвать его туалетом, поскольку там не было унитазов и бачков для смыва. Такие роскошества здесь не признавались.
Над школой холм круто поднимался вверх, к церкви и монастырю, ниже школы спускался к городку. Мрачные поросшие лесом склоны по обе стороны от дороги федерхотонцы именовали «уступами». Со стены школьники смотрели вниз на кроны деревьев или вверх, на торчащие в воздухе узловатые кривые корни. Деревьям не хватало света, поэтому листва покрывала только верхушки, так что на милю вдоль склона тянулись черные корявые ветки, словно ведьмино рукоделие. Осень в этих местах наступала рано, и землю под деревьями во все времена года устилал толстый слой гниющей листвы.
Сегодня школьный двор выглядел особенно оживленным. Школьники сбегались и разбегались, с воплями носились взад вперед по асфальту, снова жались к низкой стене.
— Святой Гиппопотам! — орали они. — Святой Улей!
Мальчишки раскидывали руки в стороны, изображая бомбардировщики в полете, кружили и ныряли, протяжно рыча моторами, ухая, когда самолеты сталкивались, ревя, когда вспыхивало пламя.
На пороге показалась мать Перпетуя. Минуту-другую она взирала на воспитанников, потом с резким хрустом нырнула в темноту и снова возникла в дверном проеме с палкой в руке. Приподняв подол на четыре дюйма, она выбросила вперед ногу в черных зашнурованных туфлях и ступила во двор.
— А ну внутрь, кому сказала, внутрь! — гаркнула мать Перпетуя, замахиваясь и опуская палку на детские спины в линялых фуфайках. Школьники, визжа, бросились врассыпную. Прозвенел звонок. Сопя от усердия, дети построились в шеренги и разошлись по классам. Мать Перпетуя наблюдала за ними, пока двор не опустел. Сырой ветер шевелил подол ее рясы. Наконец директриса сунула палку под мышку, вышла из школьных ворот и зашагала вверх, в гости к отцу Ангуину. Проходя мимо монастыря, она зорко всмотрелась в окна в поисках признаков жизни, но ничего не увидела. Ничего, что могло бы ее разгневать.
Местные не могли правильно выговорить такое сложное имя, поэтому звали директрису матерью Перепитурой, а школьники — просто Питурой, и даже отец Ангуин в последнее время именовал ее так про себя. Коренастая, средних лет — едва ли прилично гадать о возрасте монахини. У нее была бледная бугристая кожа, мясистый нос, кокетливый смех, напоминавший лошадиное ржание, привычка рывком закидывать покрывало за левое плечо и кривые зубы.
Мисс Демпси, исполняя обязанности горничной, впустила гостью.
— Мать Перепитура, — объявила она важно, сцепив пальцы на животе.
Священник, до сей поры не выражавший желания почитать, испуганно схватил со стола требник. Агнесса отступила в сторону и встала у двери, скорбно сжав губы и беспокойно теребя нитку искусственного жемчуга на шее.
— Подавать чай? — шепотом спросила мисс Демпси, испуганно озираясь, и, не дождавшись ответа, юркнула в дверь за спиной монахини.
Перпетуя игриво шагнула вперед, вытягивая мысок.
— Кажется, я вам помешала?
Только бы Агнесса не принесла чай, подумал отец Ангуин. Только бы не вздумала принести чай. Это только раззадорит Питуру.
— Присядете? — спросил священник.
Однако Перпетуя продолжала приплясывать на месте.
— Верить ли мне своим ушам? — спросила монахиня. — Правда ли, что епископ хочет убрать статуи?
— Правда.
— Я всегда считала, что церковь захламлена. Впрочем, не моего ума дело.
— Верно, не вашего, — пробормотал отец Ангуин.
Питура закинула покрывало за плечо.
— А правда ли, что их похоронят? Что вы решили, отче? Всем прихожанам собраться на кладбище с венками? Или вести себя так, будто статуи не закопаны, и ставить свечи у могил?
— Вы сами сказали «могилы», я говорил только про «ямы». Никакого обряда не будет. Это лишь необходимые меры.
Произнеся эти слова, отец Ангуин почувствовал слабое облегчение. «Меры» звучали достаточно отстраненно, весомо и официально.
— И когда вы собираетесь предпринять эти меры?
— Возможно, в субботу. Привлеку к работе Церковное братство.
— А я пришлю вам сестру Филомену. Крепкая девушка, умеет управляться с лопатой. Истинная дочь ирландской земли. Можно сказать, от сохи.
Все ее шуточки. У монашек своеобразное чувство юмора.
Питура хрипло гоготнула, закинула покрывало за плечо и промолвила:
— Говорят, вас застращали новым помощником.
Про себя отец Ангуин отметил выбор слов. Он поднял глаза и посмотрел на монахиню.
Между передними зубами у матери Перпетуи была щель. Подобный дефект не редкость, но отец Ангуин не мог отвести от нее глаз. Он представлял мать Перпетую каннибалом, через эту щель она всасывает лакомые кусочки жертв…
— Что толку загадывать, — сказала монахиня. — Все одно свежая кровь.
Для погребения отец Ангуин выбрал следующую субботу. Точнее, вечер субботы, дабы набросить покров приличия на предстоящее непотребство.
После обеда распогодилось, закатное солнце позолотило зубцы, ласточки кружились во влажном, пахнущем мхом воздухе над домом священника. Члены Церковного братства в старых зеленовато-черных костюмах стояли, напустив на себя скорбный вид.
— Вам не кажется, что рабочие штаны были бы уместнее? — спросил отец Ангуин.
За годы, проведенные здесь, он так и не смог смириться со странным и противоречивым духом этого места. Священник знал, что они конторские служащие и ткачи и у них нет ни вельветовых штанов, ни клетчатых шерстяных рубашек, ни грубой обуви. Женатые сторонились братства. Они захаживали в церковь только на Пасху, оставляя заботу о душе на попечение жен. Однако в приходе хватало холостяков, как правило, средних лет, иссушенных воздержанием и пожелтевших от молитв. Несостоявшиеся священники, которым не хватило ума или храбрости принять сан. Запах плесени шел от их посеченных молью пиджаков, увешанных образками, которые бренчали при ходьбе. Из исповедей отец Ангуин знал, что некоторые из них не чужды аскетизма: постятся, отказываются от табака, но подозревал, что этим дело не ограничивается и в ход идут власяницы и плетки. Только религиозный экстаз мог зажечь их тусклые глаза. Члены Церковного братства жили ради того, чтобы перевести через дорогу престарелую монашку или заслужить одобрительный кивок монсеньора.
Предварительно землю подготовили — отец Ангуин не переоценивал свою команду. Федерхотонцы не могли похвастать собственным погостом, и с кладбища, которое городок делил с соседним приходом, вызвали двух могильщиков. После жаркой дискуссии во дворе церкви, когда деньги перешли наконец из рук в руки, могильщики согласились с доводами священника. Да, рыть ямы не их профиль, и, как заметил старший, тут больше подошел бы садовник. Однако, учитывая, что ямы будут иметь форму могил, приглашение представителя другой профессии могло быть расценено как покушение на их интересы. К тому же работа легкая, рыть придется неглубоко. Взвесив все за и против, могильщики вскопали землю за гаражом.
Увидев ямы, отец Ангуин поежился и обхватил себя руками, удерживая внутри неясное беспокойство, которому не знал имени — как будто могилы приготовлены для кровавой бойни, для какого-то ужасного преступления. И тогда он сказал себе, как говорят все умные детки: если Господу ведомы наши злые помыслы, почему Он позволил им совершиться? Почему этот мир полон зла и жестокости, зачем Господь сотворил его таким и дал нам свободную волю, если знал, что некоторые из нас обратят ее к саморазрушению? Затем отец Ангуин вспомнил, что не верит в Бога, и зашагал в церковь проследить за тем, как статуи будут снимать с постаментов. Он хорошо разбирался в рычагах и блоках, но не он, а сестра Филомена вдохновляла членов Церковного братства. К тому времени как статуи оказались за порогом церкви и работники принялись сворачивать веревки и доставать лопаты, ее запах успел просочиться сквозь тяжелую черную рясу, и мужчины отошли в сторонку. Их не знавшие женщин тела были потрясены тем, чего не понимали.
Сестра Филомена была девушкой крупной, кровь с молоком, а под рясой носила черные шерстяные чулки. Запах мыла исходил от ее кожи, бровей, ног и прочих частей тела, о наличии которых у монахинь не принято задумываться. Возможно, у сестры Филомены были даже колени. Приподняв подол рясы, она опустилась ими на сырую землю, провожая глазами статуи, которые укладывали в ямы. В последнее мгновение монашка наклонилась и провела натруженной рукой по львиной гриве, затем переместилась на корточки и тыльной стороной ладони вытерла глаза.
— Он мне так нравился, отче, — сказала она, посмотрев на отца Ангуина.
Священник подал ей руку, монашка плавным движением распрямилась и осталась стоять рядом с ним, тряся запрокинутой назад головой, чтобы покрывало легло ровными складками. Ее рука была крепкой и теплой, пульс ровно бился под кожей.
— Ты хорошая девочка, — сказал отец Ангуин. — Один я бы не справился. Мне очень жаль.
Сестра Филомена возвысила голос, обращаясь к членам братства, которые раскачивались на одной ноге, словно черные фламинго, сбивая с подошв налипшую землю.
— А вы, джентльмены, ступайте в барак. Сестра Антония заварила вам чай и спекла коврижку.
При этих словах мужчины впали в уныние. Кругленькую и веселую сестру Антонию в белом от муки фартуке в приходе побаивались.
— Бедняжка, — сказал отец Ангуин. — Намерения у нее самые добрые. Вспомните о сестрах, которым приходится выдерживать подобное испытание три раза в день: на завтрак, в обед и полдник. Окажите мне последнюю услугу, братцы, а если станет невмоготу, посвятите свои страдания Богу — пусть это будет ваша жертва.
— Камней там всего горсть, — сказала сестра Филомена, — хотя и больше, чем изюма. Вы можете поступить, как советует святой отец, дабы снискать себе Божью благодать. Скажите: «Святейшее сердце Иисуса, помоги мне съесть эту коврижку».
— Вы так и говорите? — полюбопытствовал отец Ангуин. — Или
— «Пресвятая Дева, Матерь Божья, помоги мне проглотить эту овсянку». Сестра Поликарпа думает, нам следует прочитать новену[10] святому Михаилу, покровителю бакалейщиков, попросить, чтобы он наставил ее в вопросе закупки провизии. Мы спросили, существует ли святой покровитель поваров, но сестра Поликарпа сказала, что ее проблема лежит глубже: один Господь ведает, что сестра Антония способна положить в кастрюлю.
— И у вас заготовлены присказки на все случаи жизни?
— Конечно, но мы проговариваем их про себя, чтобы не обижать ее. За исключением матери Перпетуи. Она отчитывает сестру Антонию вслух.
— Не сомневаюсь.
— Однако сестра Антония очень смиренная, она никогда не дает ей отпора.
— Ей это ни к чему. У нее есть другие способы отомстить.
Взошла луна, тонкий ломтик света над уступами. Джадд Макэвой, одинокая фигура в вязаном жилете, ровнял землю над святой Агатой.
— Это вы, Джадд? — спросил отец Ангуин. — Я вас не заметил.
— Я трудился в поте лица, — ответил Джадд Макэвой. — Скромно и не привлекая внимания. У вас не было причин заметить меня в числе прочих.
— Обычно я вас замечаю.
Отец Ангуин отвернулся. Сестре Филомене показалось, что он смущен.
— Я предпочитаю знать, где вы находитесь, Джадд, — произнес священник себе под нос, затем сказал громче: — Разве вы не собираетесь отведать коврижки вместе с остальными?
— Я немедленно ухожу, — сказал Джадд, — дабы ни в чем не отрываться от собратьев.
Он стряхнул землю с лопаты и выпрямился.
— Вы должны признать, отче, что статуи зарыты надежно. Я мог бы начертить план, чтобы знать, где какая лежит. Вдруг епископ передумает, и некоторые придется выкопать.
— Незачем, — ответил священник, переминаясь с ноги на ногу. — Я и так запомню. Я не перепутаю.
— Как будет угодно. — Макэвой холодно улыбнулся и надел кепку. — Тогда я пошел к остальным.
Члены братства чинно попрощались и гуськом побрели к школе. В благоуханном вечернем воздухе разносилось их бормотание: «Святейшее сердце Иисуса, помоги мне съесть эту коврижку». Отец Ангуин смотрел им вслед. Макэвой, оглядываясь, шел вместе со всеми. Когда он скрылся за поворотом, сестра Филомена услышала, как отец Ангуин выдохнул. Лицо священника разгладилось.
— Зайдем в церковь на минуту, — сказал он.
Кивнув, сестра Филомена последовала за ним.
На паперти залегли вечерние тени. Каменные плиты холодили ступни, комья земли валялись в проходах.
— Утром я тут приберу, — глухо промолвила сестра Филомена.
Они огляделись. Без статуй церковь казалась маленькой и убогой, углы бесстыдно обнажились.
— Казалось бы, тут должно стать просторнее, — промолвила сестра Филомена, читая мысли священника. — Хотя церковь и так немаленькая. В детстве, когда умерла моя тетя Димфна, мы вытащили во двор ее кровать и шкаф, а когда вернулись в комнату, она показалась нам размером с курятник. И моя мать сказала: «Ах ты Господи, как же Димфна вместе со всеми ее красивыми платьями умудрялась здесь жить?»
— Отчего она умерла?
— Димфна? От легких. Там, где она жила, было сыро. На ферме.
Они говорили шепотом, как говорят об умерших.
Филомена опустила голову, и перед глазами отца Ангуина возникла картина: гнилая солома, цыплята, наслаждаясь свободой, роют священную ирландскую землю под свинцовым небом. Священник видел день похорон Димфны, видел, как ее гроб грузят на телегу.
— Я верю, что она покоится с миром, — сказал священник.
— Сомневаюсь. В свое время о ней много судачили. Димфна шлялась по ярмаркам, заводила шашни с мужчинами, упокой Господь ее душу.
— Ты необычная девушка, — заметил отец Ангуин, посмотрев на монашку. — Я тебя слушаю, и все представляется, как живое.
— Надеюсь, все еще будет по-старому, — сказала сестра Филомена. — Мне так грустно, отче. Словно что-то давит. Я любила маленького льва. Правду говорят, что у нас будет новый младший священник?
— Так мне сказал епископ. Думаю, скоро он появится.
— И отметит, что вы сделали, как было велено. Мало что осталось.
Филомена подошла к алтарю, задумчиво преклонила колена.
— Можно зажечь свечу, отче?
— Если найдешь спички. Больше зажигать не от чего.
Монашка — смутный силуэт в центральном проходе — порылась в глубоком кармане рясы, вынула коробок, зажгла спичку, достала новую свечу из деревянного ящика у ног Девы Марии. Когда фитилек занялся, она прикрыла пламя ладонью и подняла свечу над головой. Пятно света качнулось, выросло и омыло лицо статуи.
— У нее нос отколот.
— Да, — сказал из темноты отец Ангуин. — Не подскажешь, что с этим делать? Я не силен в художествах.
— Залепить пластилином, — ответила сестра Филомена. — Возьму у детей, а потом покрасим.
— Пора идти, — сказал отец Ангуин. — Агнесса приготовила на ужин вырезку, к тому же это зрелище навевает тоску.
— Нет ничего тоскливее ужина, который ожидает меня. Наверняка снова коврижка.
— Я бы с радостью пригласил тебя как товарища по вечерним трудам разделить со мной трапезу, — сказал отец Ангуин, — но боюсь, придется звонить епископу, просить особого разрешения, а тому обращаться в Рим.
— Я готова к встрече с коврижкой, — невозмутимо ответила сестра Филомена.
Когда они выходили из церкви, священнику показалось, будто его руки коснулась чья-то рука. Пьяный смех Димфны разнесся над уступами, отдающее «Гиннессом» дыхание, одиннадцать лет запертое в земле, наполнило летнюю ночь.
Вскоре школьников распустили на каникулы. Фабрики по традиции закрылись на неделю[11], федерхотонцы побогаче укатили в Блэкпул[12].
То скудное лето забрало немало жизней. Ураган двадцать седьмого июля вернулся два дня спустя, ветер срывал крыши, вырывал с корнем деревья. Пятого августа реки вышли из берегов, пятнадцатого на станции Блэкберн столкнулись два поезда, пятьдесят человек погибли. Мощная гроза двадцать шестого августа унесла еще несколько жертв.
В начале сентября юное пополнение прибыло в школу, подпирать замшелую стену, ища в ее тени защиты от вороньих крыл матери Перпетуи.
Одним особенно дождливым вечером мисс Демпси услыхала стук в парадную дверь. Это было возмутительно: прихожане, которым требовался священник, обычно стучались в заднюю, да и монахини знали свое место. А ведь мисс Демпси еще не успела накормить ужином отца Ангуина. Сегодня было собрание «Дщерей Марии», на котором священник традиционно выступал с напутственным словом.
Собрание прошло по накатанной: молитвы, речь отца Ангуина, еще более бессвязная, чем обычно, совместное пение гимна святой Агнессе[13], покровительнице ордена. Таких льстивых до смешного гимнов было несколько, и мисс Демпси приходилось сносить подчеркнутое безразличие и насмешливые взгляды сестер по ордену, которых возмущало, что ее так восхваляют.
Во время собраний мисс Демпси пыталась — хотелось верить, что не только во время собраний, — держаться скромно и незаметно, не кичась своим положением в приходе. Впрочем, судя по яростным взглядам сестер, ее усилия были тщетны.
Разве сам отец Ангуин не упоминал, что особенно любит этот гимн? Он сказал, что ему нравится идея заставить «Дщерей Марии» грянуть в трубы, правда, при этом вздыхал.
После молитвы «Дщери Марии» были вольны предаваться радостям светской жизни: угощаться крепким чаем, играть в шарады, зло судачить о ближних. Однако у мисс Демпси, не забывавшей о долге, были дела поважнее. Сдав пелерину главе сестринства и освободившись в углу церкви от медальона и ленты, она заспешила на кухню. Мисс Демпси не сомневалась, что сестры воспользуются случаем позлословить на ее счет, но выбора не было — в такой вечер отец Ангуин нуждался в чем-нибудь посытнее сандвича.
Интересно, кто там? Мисс Демпси сняла передник. Может быть, какой-нибудь старый прихожанин вот-вот отдаст Богу душу и родственники прибежали за священником? Или даже кто-нибудь из «Дщерей Марии» насмерть обварился горячим чаем? Подобную вероятность никогда нельзя исключать. А что, если несчастный грешник с обагренными кровью руками алчет отпущения грехов? Посмотрев на часы, мисс Демпси отвергла эту возможность: последний автобус из Глоссопа прошел через Федерхотон двадцать минут назад.
Она приоткрыла дверь.
Снаружи было темно хоть глаз коли, дождь хлестал в щель. Перед ней возвышался смутный силуэт: мужчина в темном плаще, дыры на месте глаз и рта, шляпа надвинута на брови. Когда глаза привыкли к темноте, мисс Демпси заметила, что посетитель молод и держит в левой руке предмет, напоминающий докторский саквояж.
— Хлад, — промолвило видение.
— И не говорите. Такой хлад, до костей пробирает.
— Да нет же, Ф-л-а-д-д.
Порыв ветра качнул деревья за его спиной, тени веток, освещенные грозой над Недерхотоном, протянулись поперек острых скул, словно сплетенные пальцы или кружево.
— Слышу-слышу, — сказала мисс Демпси.
Молодой доктор шагнул внутрь. Вода ручьем лилась с его одежды, на полу натекли лужи. Не сводя глаз с мисс Демпси, гость стащил плащ, под которым оказался черный костюм и пасторский воротник.
— Меня зовут Фладд. Ф-л-а-д-д.
Так вот он, новый младший священник. Неожиданно мисс Демпси захотелось ответить: «А меня — мор да глад, отче».
Затем его глаза остановились на лице мисс Демпси. Слова замерли у нее на губах. С улицы несло холодом. Мисс Демпси шагнула к двери, и ее пробила дрожь. Ей пришлось сжать челюсти, чтобы зубы не стучали так громко. Стучать зубами вульгарно, а мисс Демпси не хотелось, чтобы ее сочли невоспитанной.
— Простите, — сказала она, — но я должна запереть дверь. Уже поздно. Вы ведь не собираетесь сегодня выходить.
Мисс Демпси задвинула засов. Поворачивая ключ в замке, она спиной ощущала взгляд гостя.
— Не собираюсь, — отвечал тот. — Я остаюсь.
Глубоко внутри, под кофтой, блузкой, комбинацией с жестким нейлоновым кружевом по краю, глубоко под веснушчатой кожей мисс Демпси ощутила толчок, мимолетное движение. Словно раскручивалась спираль. В то мгновение, когда священник заговорил, что-то изменилось. Изменение это не поддавалось описанию, но, словно рябь на воде, оно покатилось дальше, в вечность.
Годы спустя, пытаясь описать свои чувства, мисс Демпси спрашивала: «Приходилось ли вам видеть, как падает стопка монет, как рушится карточный домик?» Слушатели смотрели на нее с сомнением, а она не могла найти слов, чтобы передать то ощущение скольжения, или сползания, которое пронзило в тот миг ее тело. Внезапно мисс Демпси ощутила, что смертна и в то же время бессмертна.
Из гостиной выглянул отец Ангуин. По тому, с каким хозяйским видом гость снял промокшую шляпу, а теперь освобождался от плаща, безошибочно угадывалось, кто он. По лицу отца Ангуина пробежало тревожное, недовольное выражение, которое сменилось более сильными чувствами. Как уверяла мисс Демпси слушателей на следующий день: «Я думала, он разразится бранью».
Священник стоял на пороге, его худое тело дрожало, глаза горели опасным золотистым огнем. Неожиданно в голове мисс Демпси зазвучала мелодия, однако не гимн. Помимо воли она начала бубнить, а спустя мгновение, к собственному ужасу, затянула в полный голос:
— Это мисс Демпси, моя экономка, — сказал отец Ангуин. — Она полоумная.
Не успела мисс Демпси извиниться, а отец Фладд уже начал шарить в кармане черного костюма. Она в тревоге прижала пальцы к губам. Сейчас он вытащит бумагу, возможно, свиток с папской печатью. Бумагу, отлучающую отца Ангуина от церкви за пьянство и поведение, несовместимое с его саном, бумагу, назначающую гостя его преемником! Однако в руке младшего священника лежала всего-навсего плоская жестяная коробка. Он протянул ее отцу Ангуину и спросил:
— Сигару?
Остаток вечера мисс Демпси бегала по лестнице вверх и вниз, устраивая гостя. Он изъявил желание принять ванну, странное для буднего дня. В ванной комнате, в те времена одной из немногих в городке, стоял могильный холод, а струйка ржавой воды из крана не внушала доверия. Мисс Демпси носилась по стылому первому этажу то со старым полотенцем в руке, то с льняными простынями, тонкими, жесткими, ледяными на ощупь.
Раздобыв грелку, она поднялась в гостевую спальню, где раздвинула шторы, стерла пыль с тумбочки и перевернула матрац. Как говорят, бывали такие, которые, не зная, оказали гостеприимство ангелам[15], но мисс Демпси предпочитала, чтобы ее извещали заранее. Она прибирала здесь каждую неделю, но спальня нуждалась в проветривании. Ей никак не удавалось придать комнате жилой вид. Спасти положение мог бы горящий камин, но мисс Демпси отродясь не слыхала, чтобы на втором этаже топили, и не собиралась поощрять гостя к подобным излишествам. Из мимолетного разговора в прихожей и того, как тактично гость не расслышал ее пения, мисс Демпси заключила, что он джентльмен, хоть и священник. В своем суждении она руководствовалась единственно его манерами, отнюдь не внешним видом. В прихожей было темно, и мисс Демпси не могла составить впечатление о том, как он выглядит.
Стены первого этажа, равно как кухни и прихожей, были выкрашены в казенный тускло-зеленый цвет, двери обработаны морилкой. Голая лампочка в спальне младшего священника отбрасывала на стены резкие тени. Скрипнула половица, и мисс Демпси замерла на месте, пробуя пол ногой.
Внизу пол был каменный. В каждой комнате висело по распятию; Христос был запечатлен на той или иной стадии мучительных страданий: обнаженное тело было искажено болью под разными углами, мышцы скрючены слабее или сильнее. Дом священника походил на мавзолей, тюрьму для умирающих сынов Божьих.
Когда мисс Демпси думала о епископском доме, она представляла себе шелковые абажуры, обеденные столы на помостах и сияние электричества. Подхалимы валялись на подушках, хрустя бразильскими орешками. Она воображала, что еду там подают с изысканными соусами, запивая ее портвейном даже в будние дни, а пальцы ополаскивают в мраморных чашах со святой водой. А в епископских садах, украшенных фонтанами, статуями и голубятнями, гуляют подхалимы, беседуя по латыни и замышляя недоброе.
Под дверью гостиной она замедлила шаг. Беседа была в полном разгаре. Должно быть, отец Ангуин перебрал виски.
— А если говорить о земной жизни Спасителя, то меня всегда занимало, получил ли владелец гадаринских свиней компенсацию?[16] — бодро спросил новый младший священник.
Мисс Демпси на цыпочках удалилась от двери.
Гость, не касаясь скатерти, провел рукой над столом, меняя тему. Его бескровные заостренные пальцы парили над белым льном, словно лебеди над молочным озером.
— А я было решил, что вы из реформаторов, — сказал отец Ангуин. — Из этих недоучек. Меня от них тошнит.
Отец Фладд скромно опустил глаза, застенчивой улыбкой отвергая комплимент. Он пил наравне с хозяином, пил, но не пьянел. Спустя час — пробило одиннадцать — гость оставался таким же любезным и разговорчивым, словно не брал в рот ничего крепче чая. Когда бы отец Ангуин ни посмотрел на него, отец Фладд подносил стакан ко рту, однако уровень жидкости в стакане оставался прежним. Тем не менее гость периодически подливал себе из бутылки. То же и с поздним ужином: время от времени отец Фладд ковырял свои сосиски (из магазина «Мясо») и даже порой насаживал кусочек на вилку, продолжая скромно жевать за плотно сомкнутыми губами. Однако на тарелке по-прежнему лежали все те же три сосиски, пока, довольно неожиданно, не исчезли. Только что были — и вот их не стало.
Поначалу отец Ангуин решил, что отец Фладд прячет в одежде маленькую собачонку — он читал в газете, что таким способом киноактрисы провозят своих песиков через таможню. Однако, в отличие от киноактрис, младший священник не кутался в меха, да и какая собака способна вылакать столько виски? Время от времени гость наклонялся, чтобы поворошить огонь в камине. Надо сказать, он отлично управлялся со щипцами, и благодаря его усилиям скоро в комнате стало нечем дышать. Когда Агнесса заволокла в гостиную ведро с углем, она очень удивилась.
— Да вам уголь ни к чему!
Вскоре отцу Ангуину пришлось встать и приоткрыть окно.
— Здесь не заведено проветривать, но у нас жарко, как в преисподней!
— Только вентиляция гораздо лучше, — заметил отец Фладд, потягивая виски.
Пора подавать какао, решила мисс Демпси. Иначе они свалятся под стол. Епископ прислал этого пьяницу, чтобы заманить бедного Ангуина в ловушку. Гость не пьянеет, это очевидно, и как только священник уснет, на цыпочках прокрадется к телефону и наябедничает всетолстейшему владыке. И все же мисс Демпси пребывала в сомнениях. Виной тому был взгляд, которым гость удостоил ее в прихожей. Взгляд леденил душу, но в то же время был исполнен подлинной жалости. Возможно, отец Фладд никакой не подхалим, а чистая душа, которую епископ задумал погубить? Агнесса до сих пор ощущала на себе взгляд младшего священника: на мгновение ей показалось, будто ее плоть превратилась в стекло. Войду в гостиную с песней, и пусть не думает, что, когда мне приходит охота попеть, я всегда несу ахинею. Буду бурчать себе под нос что-нибудь возвышенное.
Она накрыла поднос белоснежной салфеткой с фестонами, которую купила на июньской благотворительной ярмарке. На ткани были гладью вышиты анютины глазки. Агнессе казалось, что цветы на белом фоне горят чистейшим пламенем. На салфетку она поставила чашки с какао и два блюдца, на каждом лежало по три круглых печенья.
«На сей раз я не упущу свой шанс и хорошенько его разгляжу», — решила Агнесса. Задержав взгляд на лице младшего священника столько, сколько позволяли приличия, она склонилась над камином и провела по плитке маленькой позолоченной щеткой из набора каминных принадлежностей. Мисс Демпси удивлялась себе: обычно она оттирала плитку старой кухонной щеткой, и одна мысль о том, что кому-то может прийти в голову использовать щетку из парадного набора по прямому назначению, была непереносима. Она ждала, что отец Ангуин, как обычно, скажет, ну вот, снова эти сухие печенья, я люблю с кремом или с инжиром, но он был целиком поглощен разговором. Руки священника нервно перебирали по столу, голос прерывался:
— Я пытаюсь убедить себя, что всякое зло совершается
— Понимаю, — серьезно ответил младший священник.
— И пусть Августин в «Граде Божьем» убедительно доказывает, что добро без зла существовать может, а зло без добра — нет, меня не оставляет мысль, что дьявол действует сам по себе и что именно он правит миром.
Отец Фладд, опустив глаза, задумчиво рассматривал свое какао.
— Я зайду за подносом, отче, — сказала Агнесса. — Хочу прибрать до того, как лягу. Нет ничего хуже немытой посуды поутру.
— Я не знаю, где искать Господа, — промолвил отец Ангуин. — Не знаю, искать ли.
— Пейте, пока не остыло, — обратилась к нему мисс Демпси, — и не волнуйтесь так перед сном.
Однако отец Ангуин не слышал. Он смотрел сквозь нее, и на мгновение Агнессу окатило леденящей волной страха. Что, если она и впрямь стала невидимой, что, если отец Фладд заставил ее исчезнуть? Впрочем, она тут же взяла себя в руки и вышла, бубня под нос слова гимна:
Неужели «грудь» приличное слово? Между тем в гимнах оно встречается сплошь и рядом. Мисс Демпси никогда не задумывалась о наименовании некоторых частей своего тела, поскольку никогда не обращала на них внимания.
— Это случилось утром, — начал отец Ангуин. — Я проснулся. Двадцать лет назад. Ночью она меня оставила.
— Понимаю, — ответил отец Фладд.
— Вы можете это объяснить? Еще ночью она была, а утром я ее утратил. С четверть часа я надеялся, что это не навсегда, как бывает, когда запихнешь тапки под кровать или забудешь, куда положил зубную щетку.
Отец Ангуин подался вперед. К тому времени священники переместились в кресла у камина.
— Вы пробовали обратиться к святому Антонию? Обычно он помогает найти утерянные вещи.
— Но как я мог? — в отчаянии всплеснул руками отец Ангуин. — Учитывая характер моей пропажи! Как я мог обращаться к Антонию или любому другому святому?
— Вы правы, — согласился отец Фладд. — Святому Антонию не под силу вернуть, к примеру, утраченную невинность. Однако если вы оптимист, ничто не мешает вам попробовать. Впрочем, ваша потеря, на мой взгляд, куда серьезней, чем утрата невинности. И что вы предприняли дальше?
— Кажется, заглянул в шкаф. Проснулся я в пять, еще затемно, и стал искать в ризнице, среди облачений. Я понимал, что это бессмысленно, но вы же понимаете, как бывает. Я обезумел от страха за будущее.
— А дальше?
— Искал в алтаре, но тщетно. Она исчезла, пока я спал, мне оставалось только смириться. — Священник повесил голову. — Я больше не верил в Бога.
— Вы так взволнованны, — заметил отец Фладд, — словно это случилось вчера. А что было потом?
Отец Ангуин задумчиво сложил ладони, палец к пальцу.
— Тогда мне казалось, самое главное — придумать план выживания, разработать стратегию. Я спрашивал себя, есть ли в приходе тюрьмы для таких, как я? Место, где нас держали бы подальше от людских глаз? К тому же нельзя просто перестать быть священником. И не важно, утратил ты веру или совесть, священник всегда остается священником. Я не мог уклониться, не мог сбежать под покровом ночи.
— Мне кажется, план прост, — сказал отец Фладд. — Сохранять видимость, несмотря на то что утратили внутреннюю благодать.
— Так я и поступил. Стал притворщиком.
— Выходит… постойте. У вас был приход, он нуждался в попечении. Но внезапно вы осознали, что земля ушла у вас из-под ног. Вы же могли выдать себя!
— Пришлось стать шарлатаном, — сказал отец Ангуин. — Лицемером, самозванцем. Знаете, что меня больше всего тревожило? Что я перестану думать, как священник, говорить, как священник. Что однажды прихожанин придет ко мне со своей бедой: грех это или не грех, так надлежит поступать или этак, а я спрошу его, что ты сам об этом думаешь, что чувствуешь? С точки зрения здравого смысла?
— Здравый смысл не имеет ничего общего с религией, — сурово заметил отец Фладд, — а личные мнения — с концепцией греха.
— То-то и оно. Я боялся забыться и ответить, как простой человек, обратившись к мирскому, не к духовному. Приходилось все время быть начеку. Вдобавок к остальному.
— Кажется, я понимаю. И вы стали еще щепетильнее и строже в вопросах веры? — Фладд подался вперед, его глаза загорелись. — Вы позаботились о том, чтобы прослыть жестким и непримиримым консерватором? И слышать не хотели ни о каких новшествах, ни о каких послаблениях, например, в том, что касается правил Великого поста? Ни на шаг, ни на йоту?
— Вроде того, — вздохнул отец Ангуин и грустно поник в кресле.
— Посмотрим, осталось ли там что-нибудь. — Оказалось, младший священник держал бутылку рядом с креслом. Он нагнулся и щедро плеснул виски старшему.
— Превосходно, — пробормотал отец Ангуин. — Продолжайте, отец Фладд, вы на верном пути.
— Осмелюсь предположить, вы в исповедальне вы стали куда строже. Допустим, к вам пришла женщина, у которой шестеро детей. Что бы вы ей посоветовали?
— Сказал бы, что им с мужем следует воздерживаться.
— И что они ответили бы?
— Ответили бы, спасибо, отче.
— И обрадовались бы?
— Это слово не отражает всей степени их ликования. Федерхотонцы не слишком романтичны.
— А если она сказала бы: «Не могу, отче, этот мужлан все равно ко мне пристает»?
— Тогда я сказал бы: «Ничего не поделать, милая, родишь еще шестерых».
— Понимаю, — сказал отец Фладд. — Представьте, что вы, добрый католик, столкнулись с некоей нелепой частностью, сущим пустяком, который делает невыносимой жизнь бедного сына или дочери Божьей. Допустим, по-человечески вы готовы дать ему или ей поблажку, пусть даже ваше суждение идет вразрез с мнением церкви, но вера, отец Ангуин, вера подобна стене, высокой, сплошной кирпичной стене. Однажды находится болван, который берет булавку, выбирает крошечный отрезок стены и начинает ковырять, но как только полетит пыль, стена рухнет целиком.
Отец Ангуин отхлебнул виски. Он прекрасно понимал, что хочет сказать отец Фладд, и воображал епископа, извлекающего из бездны своего кармана пыльную краденую булавку.
— Я уверен, — сказал отец Ангуин, — что священник должен верить в Бога, или по крайней мере делать вид, будто верит. И тогда, кто знает, возможно, через тридцать или через сорок лет притворства его вера возродится и маска прирастет к лицу. А если уж вы признаете фантастическую идею Бога и Творца, которому есть дело до каждой малой птицы[17], зачем сомневаться в остальном? В четках, мощах, постах и воздержании? Чего ради оцеживать комара и поглощать верблюда?[18] И оказалось, что с такой моей философией можно худо-бедно протянуть, ограничиться внешними проявлениями и жить себе дальше как у Христа за пазухой. Основная посылка не работает, но так ли она важна? Вы не согласны, верно? Вам кажется, что, если вы утратите веру, то не сможете жить? Так вот что я вам скажу: сможете как миленький.
— Вы пошли на компромисс, — сказал отец Фладд. — И это естественно. Представьте, что женщина выходит замуж по большой любви. Однажды утром она просыпается и видит рядом с собой ничтожество, пустое место. Станет ли она бегать по улицам, рассказывая каждому встречному о своей ошибке? Нет, она закроется одеялом с головой и в тот день будет особенно терпелива и снисходительна с мужем.
— Пожалуй, вы правы, — сказал отец Ангуин. — Вероятно, такое сравнение допустимо, хотя я в подобных терминах стараюсь не рассуждать. Мне ближе другая аналогия. Вообразите, что ваше сердце вынули из груди. Однако вы ходите, разговариваете, поглощаете свой завтрак. Выходит, можно жить, не ощущая потери?
— Говорите, ваше сердце вынули из груди, — сказал отец Фладд, — но вы продолжаете выслушивать исповеди, служить ранние мессы, делаете все, что от вас требуется, и даже больше? Бредете привычной тропой, прикованный цепями к надоевшему жениху, Церкви. Вы же не заявляете с кафедры, что больше не верите в Бога?
— Зачем? Коли язычник в слепоте мольбы возносит камню[19], то чем федерхотонцы хуже? О, я бы и хотел вывести их из тьмы невежества, как велит мне епископ. Но куда я их приведу?
— Да, это проблема, — сказал отец Фладд. — Кстати, а как быть с дьяволом? Почему вы продолжаете в него верить?
— Потому что видел его, — буркнул отец Ангуин. — Он шляется по приходу.
Священник запнулся, сожалея о своей резкости.
— Окажите мне любезность, мальчик мой, выпейте какао. Я видел, что вы взяли чашку, а потом передумали. Не советую вам раздражать Агнессу в первый же вечер в доме. Она верит, что какао полезно священникам.
Фладд взял чашку с подноса.
— Как он выглядит?
— Дьявол? Маленький человечек в клетчатой кепке. Круглолицый, румяный.
— А раньше вы его видели?
— Много раз. Он из Недерхотона. Держит там табачную лавку. Как можно было смотреть и не видеть, не понимать истинной природы увиденного? Пока не воссиял свет. Хотя в данном случае, уместнее будет сказать, пока не сгустилась тьма. В тот вечер, — отец Ангуин взял с подноса свое какао и уставился в чашку, — я гулял в окрестностях церкви и предавался размышлениям. И тут передо мной словно из-под земли возник этот тип и снял кепку. Он улыбнулся, и, клянусь Богом, я сразу его узнал.
— Но как?
— Его улыбка… отвратительная развязность… мотивчик, который он насвистывал.
— И это всё?
— Возможно, был еще запах серы. Запах пропитал все.
— Сера, — промолвил отец Фладд, — против серы трудно возразить.
Агнесса просунула голову в дверь и кашлянула.
— Можно забрать поднос?
Вслед за головой в гостиной возникла сама Агнесса.
— Пора спать. У нас принято рано ложиться, отец Фладд.
— Агнесса, — сказал отец Ангуин, — отец Фладд не обязан приспосабливаться к вашему распорядку.
— Дело не в обязанности, а в приличиях. Я давно закрыла двери на ночь.
— Хорошо, мы обойдемся своими силами. Надеюсь, отец Фладд сумеет поставить чайник.
Мисс Демпси вышла и вскоре уже гремела засовами на парадной двери, перепроверяя себя, — она не обиделась, что ее отослали, просто хотела заполнить глубокую тишину, которая опустилась на дом священника. Дождь перестал. Выглянув в окно на кухне, она увидела, что деревья тихо покачиваются, словно вежливые танцоры в переполненной бальной зале. Шелеста мисс Демпси не слышала, толстые стены и события сегодняшнего вечера его заглушили.
Агнесса коснулась верхней губы, нащупала ровный бугорок. Затем щелкнула выключателем и отправилась в постель, оставив в раковине немытые чашки, чего не делала никогда, понимая, что ее жизнь никогда уже не будет прежней. За вечер новый младший священник сказал ей всего несколько вежливых слов, когда она подавала сосиски, но в голове мисс Демпси звучал шепот, который мог принадлежать только ему: «Я пришел, чтобы вас преобразовать. Преобразование — моя профессия».
Двое мужчин беседовали ночь напролет. Наконец наступил капризный рассвет. Огонь в камине обратился пеплом. Держась рукой за стену, отец Ангуин поднялся к себе. До мессы оставалось часа два. Он лег, сняв только ботинки, и заснул мертвым сном, а проснувшись, долго не мог сообразить, который сейчас час. Во рту пересохло, солнце било в окно. Какое-то время отец Ангуин лежал, ни о чем не тревожась. Вероятно — или, скорее, возможно, — что отец Фладд ему просто приснился. Он прекрасно помнил, о чем они говорили, но не мог вспомнить лица молодого человека. В памяти застряли какие-то обрывки: глаз, нос. Склеить их вместе почему-то не удавалось. Наверное, вчера он заснул в кресле у камина, а отец Фладд был собирательным образом из его сна.
Отец Ангуин сел на кровати, провел рукой по лицу, тыльной стороной ладони протер глаза, почесал щеку, подумав, что не мешало бы побриться, и мысленно посоветовался с желудком, пообещав ему легко усваиваемые яйца пашот. Затем, как был в носках, зажав ботинки в руке, прокрался по коридору и заглянул в гостевую спальню.
На кровати спал отец Фладд. Лежал на спине, невидящими глазами уставившись в потолок. Замкнутое, почти суровое выражение его лица удержало отца Ангуина от дальнейшего осмотра. В комнате пахло ладаном. Одет спящий был в накрахмаленную ночную рубашку старинного покроя с брыжами. Отцу Ангуину не доводилось видеть рубашки такого фасона, и ему немедленно захотелось себе такую же.
Священник повернулся, на цыпочках вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Хотя, как вспоминал он впоследствии, в ту минуту ему казалось, что гостя не разбудит даже землетрясение. Младший священник походил на епископа в катафалке. Епископ, епископ… кажется, вчера они о нем не упоминали. «Если Фладд шпион, — подумал отец Ангуин, — мне несдобровать. С другой стороны, разве шпионы спят так беспробудно? Впрочем, несдобровать мне в любом случае», — решил он.
Экономка внизу, хлопочет на кухне и снова поет — похоже мисс Демпси слишком высокого мнения о своем голосе… Позвать ее взглянуть на неподвижную восковую фигуру в гостевой спальне? Может быть, надо вернуться и пощупать у гостя пульс? Ну уж нет, если отец Фладд решил преставиться нынешней ночью, это его личное дело. Внезапно отцу Ангуину вспомнился фрагмент вчерашней беседы. Неужели младший священник и впрямь цитировал Вольтера? «Родиться дважды не более удивительно, чем родиться однажды».
Чтобы успокоиться, он вытянул руку. Хотелось есть, его даже мутило от голода. Придется пасть в ноги Агнессе, покаяться в грехах и выпросить два яйца, подумал отец Ангуин. С кухни доносилось ее нетвердое сопрано, выводящее тему мученичества святой Агнессы:
В тот вечер отец Фладд решил прогуляться по приходу. Отец Ангуин проводил его до двери.
— Если вас пригласят в дом, — напутствовал он помощника, — ради всего святого, ничего не ешьте. И постарайтесь вернуться до темноты. — Священник замялся. — И вот еще что, наверное, вам не стоит ходить одному.
— Не суетитесь, приятель, — сказал отец Фладд.
На плечи отца Ангуина давил груз ответственности. Ему нравился новый младший священник. Вопрос участия епископа в его назначении по-прежнему оставался открытым, но поскольку Фладд ни разу о нем не упомянул, священник решил, что тот не пользуется доверием патрона. Должно быть, епископа смущает ученость молодого священника и привычка докапываться до сути вещей. Нет сомнений, что приход отца Ангуина стал свалкой, прибежищем для неугодных, таких как он сам.
— Хотя бы зонтик возьмите, — сказал он, — барометр падает, вокруг луны вчера был ореол. К вечеру пойдет дождь.
Фладд принял зонтик, священники церемонно пожали друг другу руки, и молодой человек заспешил вниз с холма.
На проезжей дороге ему встретилась ватага ребятишек весьма запущенного вида. Голые коленки были в засохших царапинах, волосы не мешало бы сбрить, чтобы вывести вшей. Малыши держались руками за горловины потрепанных свитеров.
— Мы видели машину «скорой помощи», отче, — объяснили дети. — «Плечо, коленка, Боже мой, пусть случится не со мной». Теперь надо держаться рукой за воротник, пока не встретим белую собаку.
— Но у вас нет воротников!
— Мы держим руки там, где они должны быть, — ответили дети.
— Обходимся тем, что есть, — добавила маленькая девочка.
— Понятно, — сказал отец Фладд. — Надеюсь, что вам недолго ждать встречи с белой собакой. Так все в округе делают?
— Только не в Недерхотоне, — после некоторого раздумья ответили дети.
— «Скорая помощь» туда не ездит, — пояснила девочка.
— Кто вас этому научил?
Дети переглядывались. Никто не учил, они всегда это знали.
— Мать Питура, — раздалось несколько голосов.
— Бог, — добавила девочка.
Отец Фладд миновал ворота школы, и скоро проселочная дорога уперлась в Чёрч-стрит. Под ногами появилась булыжная мостовая, сквозь просветы в поникшей живой изгороди, серой от пыли, проглядывали заросшие бурьяном поля. Он остановился, лизнул палец и провел им по листу, покрытому скользким жирным налетом с примесью песка. Попробовал на язык — привкус земли и гари. Внизу, словно колонны столпников или башни, на вершинах которых язычники оставляли своих мертвецов, дымили фабричные трубы.
На главной торговой улице тетки с кошелками при появлении священника прервали беседу и проводили его взглядами. Отец Фладд поднял руку, то ли приветствуя, то ли благословляя. Затем свернул на Чепл-стрит, круто забиравшую на холм, представляя, как стучится в каждую дверь и знакомится с местными жителями. В дверях тридцатого номера женщина натирала порог «ослиным камнем»[20]. Отец Фладд остановился и посмотрел на нее, гадая, должен ли представиться, но решив, что это неприлично, прошел мимо. Впереди распахнулась еще одна дверь, и женщина, широко размахнувшись, выплеснула на мостовую ведро мыльной воды.
Головой вперед, они возникали в поле его зрения, словно собаки, выползающие из конуры, и принимались драить пороги. Завязки цветастых фартуков дважды туго опоясывали талии. Все до одной сжимали в руке «ослиные камни»: бледно-желтые, оттенка шампиньона, насыщенного темно-коричневого или желтого, как деревенское масло, цвета. Локти торчали в стороны, рукава кофт были закатаны выше локтей. Фладд рассматривал тонкую синеватую кожу, обвислые животы, ходившие ходуном в трудовом порыве, редеющие волосы на макушках. Он жалел этих женщин. Отец Ангуин рассказывал, что у некоторых в прошлогодних жилищных беспорядках погибли мужья. Казалось, что место волнений до сих пор дымится в вечернем воздухе, а там, где полегли те, кто отстаивал свое право на тук земли[21], из щебня торчали импровизированные кресты.
— Надо было строить муниципальное жилье либо всем, либо никому, — вздыхал отец Ангуин.
Вчера вечером священник жаловался, что пережил худшие времена в Федерхотоне как раз во время тех беспорядков. Шайки мятежных женщин, таскающие в сумках кухонные ножи и бутылки с парафином, безграмотные листовки на церковной двери, тот последний летний вечер и известие, что в Федерхотон выдвигается полиция, что есть жертвы и что пожарные команды уже в пути.
Напротив того места, где случились волнения, стояла методистская церковь, низкое строение из красного кирпича. Именно из ее дверей вывалилась первая толпа смутьянов с антипапистскими призывами на устах. Хмуро оглядев церковь, отец Фладд перевел взгляд на кладбище, где упокоились восставшие протестанты.
Перепрыгнув через низкую стену, младший священник очутился на Бэклейн, затем свернул направо, к холму, на котором стоял Недерхотон. Нельзя сказать, что при его появлении улица ожила. Две женщины все так же бесстрастно подпирали косяки, одна предложила ему зайти и выпить чаю. Памятуя о предостережении отца Ангуина, он вежливо приподнял шляпу и жестами показал, что спешит.
— Заходите на обратном пути, — хмыкнула женщина и с грохотом захлопнула дверь.
Вскоре дома исчезли, улица сузилась, обратившись тропкой. Тут добрых три мили, предупреждал отец Ангуин, придется поплутать по захолустью, пока дорога не выведет к вересковым пустошам и верхнему поселку. Ни приюта, деревца, ни дома, лишь торфяники по правую руку и неогороженные поля, бывшие огороды, по левую.
Некогда землю под огороды арендовали железнодорожные рабочие — отсюда было рукой подать до станции. Некоторые не только выращивали овощи, но и держали кур и даже свиней. Теперь курятники и свинарники догнивали под открытым небом. Диверсионные отряды недерхотонцев совершали набеги на огороды, пока владельцам не надоело латать изгороди и заново высаживать рассаду. Железнодорожники забросили землю, велев женам покупать овощи в магазине, и скоро местность вернулась к привычному запустению. Единственным напоминанием о бывших хозяевах была привязанная к кривому столбику ограды красная, в белый горох косынка, дерзко трепетавшая на ветру.
Отец Фладд остановился и посмотрел на пустую дорогу. Он продрог и устал. Выудив из кармана схему, которой снабдил его отец Ангуин, младший священник увидел, что, если повернет вспять, некрутой подъем приведет его к железнодорожным путям, а оттуда по тропинке через пустошь можно попасть на главную улицу Недерхотона. Сунув схему в карман, Фладд повернулся на каблуках и зашагал обратно. Когда он проходил мимо дома, где его приглашали на чай, занавески на первом этаже вроде бы шевельнулись.
Торговая улица уже опустела — покончив с покупками, местные разошлись по домам, больше тут было нечего делать. Фладд посмотрел на часы — около пяти. В воздухе повис неприветливый холодок осеннего вечера, смешанные испарения опавших листьев, каминов, топящихся углем, мокрой шерсти и сиропа от кашля.
Рядом со станцией он наткнулся еще на одну группу подростков, постарше прежних, и более сплоченную. Эти юные федерхотонцы учились в школе соседнего городка. Несмотря на малочисленность, выглядели они внушительно. Их красно-коричневые школьные пиджаки, купленные на вырост, топорщились, словно черные плащи крестоносцев. Восемнадцатилетние оболтусы держались настороже, стреляли глазами по сторонам, носили кепочки, а с их мосластых, костлявых плеч свисали квадратные ранцы. Некоторые девочки, словно щиты, прижимали к себе жестянки из-под печенья, другие несли мешочки с вязаньем, откуда торчали металлические спицы. Юноши сжимали в руках пилы и молотки. Завершающие процессию девочки двенадцати-тринадцати лет с хмурыми лицами грозно держали наперевес хоккейные клюшки.
— Добрый вечер, — поздоровался Фладд. — Мое имя Фладд, я новый помощник священника. Как учеба?
Ответом ему были удивленные дерзкие взгляды. Фладд загораживал им дорогу, и, чтобы не потерять строй, подросткам пришлось остановиться.
— Мы можем пройти? — спросила одна из девочек с клюшкой.
— Мне просто хотелось узнать, — продолжил Фладд, — чем вы, юное поколение, тут занимаетесь?
— Уроки учим, — раздался голос из центра колонны.
— Не отдыхаете даже в выходной?
— Мы сидим дома, — твердо ответила девочка. — Не хотим драться с хулиганами.
— Мы не высовываемся, — добавил другой голос. — Готовимся поступать в Манчестерский университет.
— Вы ходите к мессе? — спросил Фладд. — После мессы мы могли бы собраться, поиграли бы в настольный теннис.
Подростки переглянулись, их лица разгладились.
— Мы атеисты, — сказал маленький мальчик со смутным сожалением.
— Это не для нас, — сказала девочка. — Понимаете, святой отец, родители не выпускают нас гулять без формы, от этого все беды.
— А те, из Фомы Аквинского, нас бьют, — объяснил мальчик.
— Они догонят нас и поколотят, — сказала девочка, — если вы нас не пропустите.
Сзади три ее подружки подняли свои жестянки и забренчали в унисон:
— Я ненавижу, — грозно перевела девочка. — Ты ненавидишь. Он, она ненавидит.
— Можете не продолжать, — пробормотал Фладд. — Я знаю, что дальше.
— Не принимайте на свой счет, — сказал юноша постарше, а девочки, потрясая жестянками, объявили:
— Если что, мы закидаем их нашим домоводством.
Фладду пришлось отступить в сторону. Проходя мимо магазинов, подростки с опаской поглядывали на дверные проемы — не подкарауливает ли там кто.
Он по лестнице перебрался через изгородь на тропку и двинулся через пустошь, молотя зонтиком отца Ангуина по жесткой траве. Склон, поначалу пологий, становился все круче, и перед следующей изгородью Фладд остановился, чтобы перевести дыхание. За ней лежала главная улица Недерхотона: беспорядочно разбросанные дома, пабы «Старый дуб» и «Ягненок», которые переживали не лучшие времена, табачная лавка с закрытыми ставнями — вероятно, та самая, о которой говорил отец Ангуин, бакалейная с пирамидками из пачек чая на витрине и булочная, витрину которой вместо хлеба украшал спящий черный кот. Деревенские дома не отличались единством стиля, некоторые состояли из одной длинной комнаты, низкие просевшие крыши свидетельствовали о преклонном возрасте, а еще Фладду бросилось в глаза обыкновение недерхотонцев замуровывать окна, которые они считали лишними.
Вокруг он наблюдал живые алхимические символы: черные куры клевали на заднем дворе, у стены стояла приставная лестница о девяти ступенях,
В гостиной монастыря было и душно, и холодно, а еще таинственно пахло застывшей подливкой. Гостиной пользовались нечасто. Фладд сидел в жестком кресле у мертвого камина и ждал мать Питуру. Под его ногами сиял темный линолеум с рисунком в виде паркетных дощечек, оживляемый красным ковриком у камина. Над каминной полкой висел Христос в тяжелой позолоченной раме, тонкие язычки света поднимались из его головы. Грудная клетка была аккуратно вскрыта римским копьем, и распятый тонким мертвенно-бледным пальцем указывал на свое беззащитное сердце идеальной формы. У дальней стены стоял массивный сундук с прочным на вид замком. Вероятно, дубовый, но за долгие годы поверхность сундука так захватали руками, что теперь она казалась липкой и не отражала света. Знать бы, что там внутри, подумал Фладд. Вещи монахинь, интересно какие.
Устав ждать, он заерзал в кресле. Сундук манил его, глаза снова и снова возвращались к дубовой крышке. Фладд встал, кресло скрипнуло — он застыл на месте, затем, набравшись смелости, на цыпочках подкрался к сундуку. Потрогал крышку — не поддается, попытался приподнять, оценить тяжесть — и впрямь тяжелая. Сзади раздались шаги. Фладд выпрямился и непринужденно улыбнулся.
Мать Перпетуя прочистила горло — слишком поздно, чтобы гость счел это вежливым предупреждением, в самый раз, чтобы показать, кто здесь главный. Затем монахиня подошла к высокому узкому окну и задернула шторы.
— Скоро стемнеет, — заметила она.
— Э, — замялся священник.
— Одежда монахинь. — Она показала на сундук. — Одежда, которую мы оставляем, удаляясь от мира. Ключ хранится у меня.
— И вы носите его при себе?
Питура пропустила вопрос мимо ушей.
— Большая ответственность — заботиться о благополучии стольких душ.
— Выходит, вы не только директриса, но и настоятельница?
Питура закинула покрывало за плечо, словно говоря: больше-то некому.
Отец Фладд продолжал разглядывать сундук.
— Можно заглянуть внутрь?
— Думаю, что нет.
— Это запрещено?
— Думаю, что да.
— Это вы так решили?
— Я исполняю свой долг. Вдруг узнает епископ?
Мать Перпетуя зашла к нему за спину и с хозяйским видом склонилась над сундуком. Затем покосилась на гостя из-под выступающего края черного головного убора. Словно лошадь в шорах подмигнула.
— Впрочем, отче, для вас я могла бы сделать исключение. Допустим, вы меня убедили.
— Нет ничего предосудительного в разглядывании старой одежды, — подхватил отец Фладд. — Наверняка внутри есть любопытные фасоны.
Перпетуя похлопала ладонью по крышке сундука; суставы у нее были крупные и узловатые.
— Я могла бы вам разрешить. Вы так любопытны, в конце концов…
Она выпрямилась, взгляд скользнул по фигуре священника.
— Только вряд ли это понравится епископу. Однако если вы промолчите, я тоже никому не скажу.
Повозившись в складках рясы ниже пояса, монахиня вытащила огромный старинный ключ.
— Тяжело, должно быть, таскать на себе такую тяжесть, — заметил Фладд.
— Уверяю вас, святой отец, это самая легкая из моих нош.
Мать Перпетуя вставила ключ в замок.
— Позвольте мне, — попросил Фладд.
Какое-то время младший священник безуспешно сражался с замком.
— Сундук редко открывают, — сказала Перпетуя. — Не чаще чем раз в десять лет. Нынче мало призванных.
Фладду пришлось встать на колени и поднажать. Раздался скрип, скрежет, щелчок, и крышка наконец поддалась. Священник благоговейно приподнял ее, словно внутри лежали человеческие останки. Что недалеко от истины, подумал он, сундук хранил останки мирского тщеславия. Разве Игнатий Лойола не сравнивал посвятивших себя Церкви с мертвецами, когда говорил о беспрекословном подчинении? Каждому своей матери Перпетуе? «Вам надлежит отдать себя в руки тех, кто над вами, подобно тому, как мертвое тело позволяет проделывать с собой все, что угодно».
Сильно запахло нафталином.
— Не знаю, зачем мы их храним, — сказала Перпетуя. — Все равно никто не собирается в них выходить.
Фладд расправил верхнюю вещь, позволяя складкам упасть свободно. Маленькое белое платье-матроска из муслина. Должно быть, широкая юбка слегка прикрывала щиколотку.
— Интересно, чье оно?
— Наверное, сестры Поликарпы. Она всегда говорит, что обожала военных моряков.
Монахиня вытащила из сундука пару темно-синих туфель с двойной перепонкой и узким каблучком. За ними последовал такой же древний темно-синий саржевый костюм: приталенный жакет, юбка колоколом.
— Знать бы, чье это. Трое пришли примерно в одно время. Примерно одного возраста. А что вы скажете об этой шляпке?
Отец Фладд взял шляпку, пригладил фетр, потрогал колючие серые перышки.
— Я представляю в ней сестру Кириллу. Или сестру Игнатию Лойолу. Боже мой, глазам не верю! — Питура прыснула. — Их корсеты!
Три грации лежали скатанные в рулон: одна «Твилайт», две «Эксцельсиор». Фладд развернул их, словно карту мира, и позволил с треском свернуться.
— Ах, святой отец, — хихикнула Питура, — это не для ваших глаз. — Она пошарила на дне сундука. — Надо же, юбка-дудочка! Ну вот, с этими тремя разобрались.
Отец Фладд взял соломенное канотье и перевернул. У канотье была синяя лента.
— Это точно сестры Антонии. Она старше всех. Ее твидовый костюм, летний. — Питура вытащила пиджак. — Взгляните, какой размер. У нее и сейчас такой.
Фладд представил, как крепкая и розовощекая сестра Антония спрыгивает с подножки повозки, запряженной пони, году в тысяча девятисотом.
Мать Перпетуя встряхнула шелковый корсет-грацию с кружевными панталончиками и мелкими пуговками спереди.
— Представляю, какой модницей она себя воображала.
— Скажите, если вас переведут в другой монастырь, вы заберете с собой ваши пожитки? — спросил Фладд.
— Сами едва ли. Допустим, нас переедет автомобиль и мы угодим в больницу. Заглянув в сундук, никто не поверит, что мы монахини. Решат, будто мы выступаем на сцене.
— Значит, их отошлют вслед за вами.
— Переправят с курьером. Однако я не вижу вещей Филомены, — заметила мать Перпетуя, роясь на дне сундука. — Невелика потеря, можете представить, в какой рванине являются в монастырь такие девицы. Как это по-ирландски! Прислать монахиню в чем мать родила. — Перпетуя задумалась, ее челюсть отвисла, глаза остекленели. — А там хоть трава не расти. Видели бы вы ее! Старый саквояж, перетянутый веревкой, да и тот почти пустой. Я слышала о честной бедности, но есть же предел! Одна пара чулок, и те в дырках, драные башмаки, а ее носовой платок отродясь не крахмалили.
— Она не похожа на беженку, — заметил Фладд.
— Будь моя воля, святой отец, я бы отправила ее обратно. К сожалению, это не в моей власти. Решение принимала епархиальная аббатиса.
Возмущение переполняло мать Перпетую, забывшую, что отец Фладд не знает, о ком она говорит.
— А ведь я ей говорила, я предупреждала! Девице с такими наклонностями следовало бы избрать созерцательный орден. Мы, сестры святых невинных младенцев Вифлеемских, должны иметь ясную голову. Нам есть чем заняться. Тяжелой каждодневной работой. Так я ей и сказала, не думайте, что я позволю превратить мой монастырь в прибежище для тех, кто позорит наш орден. Я буду жаловаться епископу!
— Боже мой, — сказал Фладд, — что такого сделала сестра Филомена?
— Объявила себя подвижницей.
— Подвижницей?
— Она утверждала, что у нее на теле появились стигматы. Говорила, что каждую пятницу ее ладони кровоточат.
— Их кто-нибудь видел?
— Их видели ирландцы, — фыркнула Перпетуя. — Выживший из ума приходский священник — простите, святой отец, но я всегда говорю то, что думаю, — у которого хватило глупости ей поверить. Ее ложь вызвала брожение в умах, подумать только, целый приход взбаламутила! Правда, должна признать, когда старый осел принялся раздувать эту историю, их обоих вовремя приструнили. На уровне епархии. Я всегда говорила, что епископы у нас люди здравомыслящие.
— И ее отослали в Англию?
— Хотели убрать из этого нездорового места. Вам приходилось слышать о таком, святой отец? Стигматы, как же! Сейчас, в наше время! Какая безвкусица!
— Ее осматривал врач?
— Разумеется, но он был ирландцем. Видели бы вы, как эта девица задирала нос, пока я не догадалась найти толкового специалиста. — Монахиня снова фыркнула. — И знаете, что он сказал? Что у нее обыкновенный дерматит!
— Болезнь прошла?
— Как рукой сняло, уверяю вас, уж об этом-то я позаботилась. — Монахиня запнулась. — Да что это я все о ней, даже чаю вам не предложила!
Перпетуя рванулась с места. Какой звук издавала ее ряса! Треск, скрежет! Как грохотали по линолеуму ее каблуки! Она несла в себе раздор. Откуда здесь взяться молитвенному уединению, подумал Фладд.
Священник снова занял место у камина. Спустя некоторое время он услышал, что она возвращается — теперь он был настороже. Позади Перпетуи топала веселая круглая старушка с подносом.
— Сестра Антония, — представила ее Перпетуя.
— Как поживаете, сестра Антония?
— Хвала Господу. Как я рада нашему знакомству, отче. Такой молоденький, будет опора бедному старому Ангуину.
— Сестра, хватит нести чушь, — сказала Питура. — Избавьте меня от ваших глупостей.
Антония вздохнула и поставила поднос на столик.
— Я бы вас угостила бутербродом с рыбной пастой, но мне не разрешили. Сказали, она испортилась. Поликарпа говорит, мой паштет провел в пустыне сорок дней и ночей. Не знаю, я съела, и хоть бы что.
— У сестры отличное пищеварение, — заметила Перпетуя.
— Молодо-зелено, — сказала сестра Антония. — Нынешним монашкам подавай разносолы. Все ковыряются.
— Вам нравятся разносолы, отец Фладд? — весело, без злобы спросила Перпетуя.
Священник поднял взгляд. Ее веселость пугала.
— Не волнуйтесь, сестра Антония, — сказал он. — Мисс Демпси меня накормит. Одного чаю вполне достаточно.
— И попробуйте печенье. Я испекла его всего две недели назад.
Сестра Антония вышла. Несмотря на дородность, двигалась она на удивление легко. Мать Перпетуя занялась чаем. Отец Фладд уловил за дверью слабое сопение.
— Кто там? — спросил он.
— Сестра Поликарпа, сестра Кирилла и сестра Игнатия Лойола. Они хотят вам представиться.
Фладд привстал с кресла.
— Разве мы их не впустим?
Перпетуя улыбнулась, наливая молоко тонкой высокой струйкой.
— Всему свое время.
Она протянула гостю чашку и спросила почти жеманно:
— Вы так любите?
Отец Фладд опустил глаза.
— Даже не знаю, я просто пью, что дают.
— Ах, мне следовало догадаться. Не от мира сего. Эти юные священники такие аскеты.
Перпетуя вздохнула и щедро насыпала сахару себе в чашку.
— Наверняка епископ вами гордится.
Фладд с опаской отпил чай.
— Вы думаете?
— Разве послал бы он вас сюда разбираться с этим безобразием, если бы полностью вам не доверял? Разумеется, вы слишком молоды, чтобы тягаться с коварным старым лисом отцом Ангуином, — кстати, чтоб вы знали, он регулярно закладывает за воротник, а еще его видели в Недерхотоне возле табачной лавки, — однако никто не сомневается, что вы справитесь.
Давай же, подумал Фладд, посмотри на меня. Его глаза скользили по грубой пористой коже на щеках монахини, по ее мясистому носу. Она вскинула голову и снова опустила, словно черный головной убор вдруг стал ей тяжел. Монахиня потянулась за чайником и долила себе чаю.
— С каким безобразием? О чем вы?
Перпетуя потрясенно поставила чайник на стол.
— Только не говорите мне, что его преосвященство не ввел вас в курс дела! Ангуина следует осовременить, ему придется изменить свои подходы, я думала, вы знаете. Впрочем, возможно, епископ хочет, чтобы вы составили непредвзятое суждение?
Какой справедливый, какой объективный человек его преосвященство, я всегда это говорила! Хотя, на мой взгляд, тут и без того все ясно.
На мгновение Перпетуя задумалась, внезапно выпрямилась в кресле и приосанилась.
— Разумеется, он знал, что может положиться на меня. Что я введу вас в курс дела.
Отец Фладд взял печенье, укусил, вскрикнул от боли, уронил печенье на колено, откуда оно свалилось на пол и закатилось под стол.
— Пресвятая Дева, — пробормотал он, — я чуть зуб не сломал!
— О Господи, мне следовало вас предупредить! Мы тут привычные, раскалываем их молотком для карамели.
Фладд все еще зажимал рот ладонью.
— Хотите, я взгляну? — с нежностью спросила Перпетуя. — Я сразу увижу, если что не так.
— Не стоит, спасибо, мать Перпетуя, продолжайте ваш рассказ.
— Этот человек живет в выдуманном мире. Еще чаю? Все знают, что он тверд в вере, слишком тверд, как считает епископ, вечно цитирует отцов церкви и говорит умными словами, но его проповеди — настоящая тарабарщина. На прошлой неделе он с кафедры назвал Папу нацистом и крестным отцом мафии.
— А прихожане? — Фладд вытащил платок и приложил к губе. — Как они восприняли его слова?
— Спокойно, — отмахнулась Перпетуя. — Как всегда. Их образованность оставляет желать лучшего.
«А кто в этом виноват?» — беззвучно пробормотал Фладд в платок.
— И вдобавок к его сумасбродным проповедям он осмеливается идти наперекор его преосвященству! Вы, конечно, слышали про статуи?
— Разумеется, — ответил Фладд. Он начал понимать, откуда ветер дует. — Не нальете ли мне еще чаю?
Шуршание за дверью усилилось, теперь он четко различал слитное ритмическое дыхание шести легких.
— Да заходите же! — крикнула Перпетуя, потеряв терпение. — Хватит топтаться под дверью и сопеть, словно старые шавки. Заходите и поприветствуйте отца Фладда, надежду нашего прихода!
Три монахини, которые рядком вошли в гостиную, были одного возраста, как обещала Перпетуя, и одного роста — чуть выше пяти футов. Глядя в морщинистые, унылые, бледные как полотно лица, Фладд понимал, что ни за что на свете не отличит одну от другой. Опустив глаза долу под стеклами очков без оправы, монахини прошаркали к столу. Их рясы пахли плесенью, словно они годами сидели взаперти. Разумеется, это было не так, но то, что сестры вдыхали, регулярно прогуливаясь по дороге между холмами под капающими деревьями, нельзя было назвать чистым воздухом. Их физическая активность ограничивалась битьем маленьких детей. И здесь они не знали усталости, стремясь превзойти друг друга. На лицах читалась озлобленность и какая-то скудость.
— Разве мы не будем пить чай? — спросила одна. — Здесь на всех хватит.
— Мы принесем чашки, — сказала другая.
— Вы уже пили, — отрезала Питура.
Три монахини смотрели на младшего священника из-под крахмальных парапетов своих головных уборов.
— Они трудятся над вышивкой, — сказала мать Питура, — не правда ли, сестра Поликарпа?
— Большой вышивкой, — ответила сестра Поликарпа.
— Мы делаем ее
— Только на духовную тему.
Фладд опустил чашку. Ему было не по себе. Одна из сестер слегка хрипела при дыхании, и он тоже стал задыхаться, кольнуло за грудиной.
— Вы тяжело дышите, сестра, — заметил Фладд и увидел, как гневно поджались губы остальных.
— Она здорова, — промолвила одна из сестер.
— Принимает микстуру, — сказала другая.
— Ей не на что жаловаться, — добавила первая.
— Ваша вышивка… — начал Фладд, — что на ней изображено?
— Казни египетские, — ответила сестра Кирилла. — Очень необычный сюжет.
— Но поучительный, — сказала Поликарпа.
— Непростая работа, — уважительно произнес Фладд.
— Мы покончили с жабами, — сказала Поликарпа, — мором и песьими мухами.
Сестра Игнатия Лойола отрывисто кашлянула и впервые с начала разговора промолвила:
— Теперь вот взялись за язвы и нарывы.
Перпетуя проводила его до двери. Стемнело, наверняка отец Ангуин не находит себе места от волнения. Монахиня коснулась его рукава.
— Помните, отче, — прошептала она хрипло, — я готова помогать вам во всем, только попросите. Любую информацию… понимаете? Я хочу, чтобы его преосвященство знал, что может на меня рассчитывать.
— Понимаю, — сказал Фладд.
Он гадал, что за черная кошка пробежала между монахиней и отцом-настоятелем, но, судя по увиденному за день, раздоры в приходе начались не вчера. В нем поднялось отвращение, захотелось оказаться подальше от Питуры. Он потянул рукав на себя, монахиня ничего не заметила.
Она стояла в освещенном проеме двери, Фладд шагал в гору, к церкви. Епископ — человек объективный, думал он, меся ногами грязь. Епископ — человек справедливый. Возможно. Кто его знает. Возможно, справедливость преизобилует. Когда люди жалуются на свою горькую участь, их враги злорадно ухмыляются: «Жизнь несправедлива». И все-таки в конце концов (если не случится потопа, огня, черепно-мозговой травмы и тому подобного невезения) люди обычно получают то, что хотели. Так действует скрытый принцип справедливости. Самое страшное, что жизнь справедлива, но человеку, как кто-то когда-то заметил, нужна не справедливость, а милосердие.
Прибытие отца Фладда в городок ознаменовалось невиданным всплеском благочестия. Если тот полагал, что за время прогулки его никто не заметил, то сильно ошибся. В первое же воскресенье, и во все следующие, маловеры, нелюдимы и безбожники наступали друг другу на пятки, спеша в церковь. Он прочел хорошую, сильную проповедь с обильным вкраплением тщательно подобранных текстов из Писания; отец Ангуин считал опасным разубеждать паству в том, что Библия — протестантская книга, так что обычно приводил цитаты без указания на источник.
В то воскресенье Фладд отметил членов Церковного братства в северной части нефа; щуплый мужчина в клетчатых штанах первым из них подошел к причастию, остальные потянулись следом. Отходя от алтарной ограды, они все плотно стискивали челюсти, прижимая Тело Господне к твердому нёбу. Лица причастников отражались в начищенном блюде, которое алтарник держал у них под подбородком, и Фладд, вкладывая им в рот облатку, видел, как колышутся искривленные медные черты.
Прежде Церковного братства подошли только монахини. Перпетуя важно прошествовала к алтарю, остальные поднялись за ней, отклеивая колени от подушек, словно черные полоски ленты-липучки: Игнатия, Кирилла, Поликарпа — по алфавиту, во избежание споров. Круглолицая молодая монашка шла последней. Фладд заметил, что одной или двух сестер нет — возможно, больны несварением желудка.
Дальше гимн «Хлеб небесный» — низкий рокот, словно первые раскаты грозы (и почти никто не попадает в ноты).
Будь у нее зонтик, она бы воспользовалась им, но костлявый палец произвел почти такое же действие. Сестра Филомена тихонько вскрикнула. В следующее мгновение Фладд услышал, как она выводит: «В ранах Твоих глубоких спрячь меня и укрой».
— Бедная сестра Филомена, — прошептала Агнесса Демпси. — Словно собака, которую вечно шпыняют.
Девушка пела, опустив глаза. Ее щеки налились краской.
Допев, молящиеся поднялись, словно один человек, и, как будто встряхнувшись, чинно направились к выходу, под бледное осеннее солнце и дальше домой, где ждал воскресный обед; запах нафталина от их одежды мешался с дымом кадильницы, и Фладд расчихался, утирая слезы. На дороге хлюпала грязь, в воздухе пахло зимою.
Вскоре у детей появилась новая игра — в священников. Они обходили дом за домом — якобы совершить последний обряд над умирающими. Хозяева, узнав, что их явились напутствовать на тот свет, с гневом захлопывали дверь. Однако дети не пали духом. Теперь они такой же скорбной процессией ходили к сараям — выслушать последнюю исповедь угольной крошки и отпустить ей грехи.
Даже недерхотонцы стали приходить в церковь. Они угрюмо сидели на задних скамьях, а их языческие дети играли в проходе досками для спиритических сеансов.
В понедельник, во второй половине дня, Фладд молился в церкви об отце Ангуине. Как священник, он мог бы делать это у алтаря, но предпочел стоять на коленях перед первой скамьей, где сидели в воскресенье монахини, и оттуда смотреть на алтарный светильник, который подмигивал ему красным глазом, словно спившийся дядюшка.
Фладд просил душевного мира для отца Ангуина и одновременно думал о гимне, который пели после окончания мессы, о том, до какой степени невежественные прихожане уродуют слова и смысл. Он вспоминал, как застегнутые на все пуговицы федерхотонские женщины, тряся дряблыми подбородками, выводят: «От
Фладд мысленно представил гафлюту — вороватого чертенка, гадкого и острозубого, живущего в темноте под папертью. Из всех мелких бесов невежество — самый страшный: людское непонимание облекает его в плоть.
Сегодня, в понедельник, стоя на коленях в пустой церкви, он слышал, как идет дождь, такой же как в день его приезда: барабанит по крыше, журчит в водосточных трубах, изливается на праведных и неправедных[24]. Фладд закрыл глаза и охотно замкнул бы уши, чтобы заглушить дождь и войти в то состояние, близко к трансу, в котором с Божьей помощью можно услышать какой-нибудь маленький совет: как действовать и что, отыскав это место, следует предпринять дальше.
В мозгу мелькали образы: лестница из девяти перекладин, косынка железнодорожника на шесте, пляшущая под ветром на пустоши, поднятая черная рука матери Перпетуи в сумерках, Агнесса Демпси, которая, как собака, ждет под дверью его возвращения. Картинки теснили одна другую, а Фладд держал дверь сознания открытой, выпуская их наружу, пока его дом не опустел; пульс замедлился, дыхание стало глубоким, дождь утих до шепота и сменился полной тишиной.
«Жив ли я?» — спросил сам себя тихий голос. О том, что есть, узнаешь по тому, чего нет, ибо, как говорит Августин, «мы знаем о темноте и безмолвии — о первой через посредство глаз, о втором через посредство ушей; однако мы воспринимаем не ощущения, а лишь утрату ощущений». В Дуате, египетском царстве мертвых, иначе называемом Нечерхорет, двенадцать провинций. Одну из них стережет четвероногий змей с человеческим лицом. Тьма здесь настолько плотная, что ее можно осязать. Но это единственный пример. Когда мы называем тьму бархатной, мы поэтизируем. Когда говорим «черная душа» — используем штамп.
Теперь, немного придя в чувство, отец Фладд различил за спиной прерывистое дыхание: кто-то или что-то вошло в церковь и наблюдало, как он молится. Фладд не обернулся. Я рассыпаюсь на куски, думал он, впадаю в отчаяние. Это мое
— Когда я наступаю на них, отче, то содрогаюсь. И мы все так.
Он ответил:
— Они символы, мисс Демпси, а символы очень сильны.
Мисс Демпси ответила:
— Все равно как наступить на человеческую могилу.
Однако все, прежде чем очиститься, должно разложиться — так утверждает наука. Соединению предшествует дробление, то, что мы хотим сделать целым, надлежит сперва разъять на составляющие: жар и холод, сухость и влажность. Низшая материя сковывает заключенный в ней дух, грубая субстанция отягощает тонкую; всякую страсть надлежит отпрепарировать, всякое желание — истолочь в ступе, всякий позыв истереть в порошок, дабы отыскать его сущность. После сепарации, сушки, растворения, коагуляции и ферментации наступает очищение и воссоединение — так рождаются новые, невиданные прежде вещества.
Существо за спиной приближалось тяжелыми шагами.
По-прежнему держа руки молитвенно сложенными перед собой, Фладд обернулся через правое плечо.
Это была сестра Филомена. От дождя она накрыла голову мешком, а рясу стянула над коленями бечевкой, так что получились сложные складки.
Отец Фладд уставился на ее ноги. Монашка сказала:
— У меня разрешение носить резиновые сапоги. Особое разрешение от епархиальной аббатисы. Меня все время гоняют с поручениями в слякоть. Я не против, мне нравится бывать на улице. Я запросила разрешение на косынку от дождя.
— Косынку?
— Такую, из полиэтилена, вроде капюшона. Прозрачную. Складывается в маленький квадратик, вот такой, — она мокрыми пальцами показала размер, — и убирается в карман.
— Не люблю пластик, — сказал отец Фладд.
— Понятно, вы же мужчина, — ответила она и тут же поправилась: — Вы же священник. Вам ничего не приходится мыть. Пластик легко моется. Я мечтаю, чтобы все на свете было из пластика.
Филомена вышла в озерцо света от свечей, горящих перед Маленькой Терезой.
— Вижу, матушка уже была здесь и поставила свечи.
— Она особенно чтит святую Терезу? — спросил Фладд.
— Да. Тереза была монахиня, но очень смиренная. Самая смиренная в монастыре, тем и прославилась. Матушка считает, мы все должны быть такими же смиренными. Святая Тереза пришла в монастырь совсем девочкой. Ее не хотели пускать, а она уперлась и не пожелала слушать никаких возражений. Написала жалобу Папе.
— Ты изучала ее жизнь?
— У нас в монастырской библиотеке есть про нее книга.
— У вас большая библиотека?
— Есть жития святых. И еще «Календарь скачек» сестры Антонии. — Филомена легонько оперлась рукой на спинку заляпанной патокой скамьи. Она дышала тяжело, как будто запыхалась от бега. Снятая Тереза умерла от чахотки, как моя тетя Димфна. Только Тереза заболела от тяжелой епитимьи, которую на себя наложила, а моя тетя — вряд ли. Желая принести свои страдания в жертву за грешников, святая отказывалась от лекарств, которые облегчили бы ее предсмертные муки. Так написано в книге. Не знаю, предлагали ли тете Димфне морфий. Думаю, для облегчения страданий она пила виски.
Фладд встал с колен и, не оборачиваясь, сел на скамью у себя за спиной. Сестра Филомена сняла с головы мешок и стряхнула с него налипшие по дороге мокрые листья.
— Я их уберу. Подмету. — Она что-то достала из кармана. — Попробую с носом еще разок.
Он проследил ее взгляд: монашка смотрела на статую Девы Марии. У той кончик носа был сколот ровно, словно молотком.
— Это я, — объяснила Филомена. — Не очень благочестиво, но мне нужна была ровная площадка, куда лепить. Я взяла зубило в Церковном братстве. У мистера Макэвоя. Первый нос я сделала из глины и думала потом покрасить, но ее надо обжигать, так что ничего не вышло. Теперь вот пробую из пластилина. — Она показала комочек на ладони. — Смешиваю разные цвета, чтобы получился нужный.
— Думаю, она должна быть смуглее, — сказал отец Фладд. — Так было бы реалистичнее. Она ведь из южных краев.
— Вряд ли бы епископ это одобрил.
— Я видел черных Мадонн, — сказал Фладд. — Во Франции их называют Богородицы
— Отдает язычеством, — задумчиво произнесла Филомена. — Извините, отец, можно я сюда встану?
— Конечно.
Он вскочил со скамьи и отошел в сторону.
Филомена встала на колени перед алтарем, коснулась лбом пола, затем села на другую скамью и принялась стягивать сапоги.
— Я бы тебе помог, сестра, — сказал Фладд, — но… сама понимаешь.
— Я быстро справлюсь, — ответила она, дергая ногой и упираясь руками. Он отвел взгляд. Она рассмеялась и засопела от натуги. — Вот.
Сапоги упали на каменные плиты. Филомена легко вскочила на скамью, где прежде сидел Фладд, и подняла руки к статуе.
— Как по-вашему? Сделать нос и пришлепнуть готовый или лепить прямо на ней?
— Думаю, прямо на ней. Может, мне попробовать? Я выше.
— Залезайте сюда, отче. Вам точно легче дотянуться.
Он встал на скамейку рядом с нею. Филомена подвинулась, освобождая ему место, затем протянула пластилин — цвета бескровной кожи и холодный на ощупь. Фладд размял его в кулаке, потом в упор глянул на Мадонну — прямо в голубые нарисованные глаза.
Сестра Филомена напряженно следила, как он прилепляет нос. Фладд ощущал ее внимание, прикованное к его руке, чувствовал запах мокрого саржевого одеяния, а когда скосил глаза, молча спрашивая, хорошо ли получилось, увидел белый пушок на ее щеке. Филомена взялась за покатое плечо Мадонны, как будто непрочно стоит на ногах и нуждается в опоре; холодная рука в голубых прожилках вен легла на синий нарисованный плащ.
Фладд на мгновение поддержал девушку под локоть, затем спрыгнул на пол и, отойдя чуть подальше, взглянул на статую.
— Плоховато, — сказал он. — Посмотришь отсюда?
— Нет. — Она в отчаянии опустила глаза. — Ничего у меня не получится, даже с вашей помощью, отче. А ведь у нас столько чудесных статуй гниет под землей.
Фладд вскинул голову.
— Ты тоже считаешь, что они гниют?
— Ой, вы меня напугали. — Она тронула черный крест у себя на груди. — Я просто так сказала.
— Но что-то тут, безусловно, прогнило.
— Да. Вы приехали нам помочь?
— Не знаю. Вряд ли это в моих силах. Я только себе могу помочь. И наверное, кое-кто по мелочи исправить в приходе.
— А для меня что-нибудь можете сделать?
— Слезай сюда.
Фладд подал ей руку, и девушка одним грациозным движением спрыгнула на пол.
— Когда-то, — сказал он, — ваятели делали на одежде ровные прямые складки, как будто внутри ничего нет. Потом взгляды изменились. Даже у святых есть колени, даже у Пречистой Девы. Они прорисовываются под складками.
— Наши статуи были разные. Одни как живые, другие — нет.
— Боюсь, все они куда моложе тех времен, о которых я говорю, и если не похожи на живых людей, то лишь по неумению. Или из отвращения к плоти.
Филомена глянула вниз, покраснела и принялась развязывать узлы на подоле.
— Я не думала, что тут кто-нибудь будет, — проговорила она. — Я обычно подбираю рясу, когда мокро, только не говорите никому. Очень неприятно ходить весь день с мокрым подолом, можно заработать ревматизм. Вряд ли Маленькая Тереза испугалась бы дождя. Она бы посвятила свои страдания Богу. Наверное, нарочно бы стояла и мокла в жертву за грешников.
Однако, выйдя из церкви, они увидели, что дождь перестал. Деревья вдоль дороги заливал бледный, словно разбавленный, солнечный свет. Лужи блестели, и казалось, будто земля — праздничный стол, уставленный белыми фарфоровыми тарелками.
В тот вечер после обеда отец Ангуин сообщил:
— Мне звонил епископ.
— Вот как? И что он сказал?
— Он хотел знать, актуален ли я. — Отец Ангуин поднял голову, любопытствуя, что думает на сей счет собеседник; однако в любопытстве явно сквозил сарказм. — Вы умны и современны, отец Фладд, как вам такое?
Фладд не ответил, показывая молчанием, что не хочет обсуждать свою современность.
— Он спросил: «Актуальны ли вы, отче? Как у вас с реальностью?». «Это к Платону», — ответил я, но епископ продолжал: «Актуальны ли ваши проповеди? Созвучны ли вы духу времени?»
— Никогда такого не слышал, — сказал Фладд. — «Актуальны»? Нет, не слышал такого. А что вы ответили?
— Я сказал, что, если ему угодно, я в высшей степени неактуален и намерен, с его позволения, оставаться таким и впредь — ради блага моих прихожан, ради спасения их души. «Вот как, любезный?» — Отец Ангуин принялся яростно корчить рожи, похлопывая себя по воображаемому брюшку. — «Да, потому что люди приходят в церковь не за актуальностью! Или вы прикажете мне обращаться к ним на кабацком языке? Забрать у них последние остатки веры и перемолоть на фарш в магазине «Мясо»?» — Отец Ангуин сверкнул глазами. — На это он не ответил.
— Но вы же воспользовались своим преимуществом? — спросил отец Фладд.
— Да, пока он переваривал мои слова, я снова заговорил о статуях. «Если святые, — сказал я, — не приходят в Федерхотон, неужто нам нельзя смотреть хотя бы на их безмолвные образы? Разве они не подстегивают веру, и разве вера не мое ремесло, и разве они не орудия моего ремесла? Отнимите ли вы у врача его черный саквояж? Или запретите цирюльнику выставлять рядом с лавкою жезл?[30]»
— И где, по мнению епископа, сейчас статуи? — осторожно спросил Фладд.
— Он думает, они у меня в гараже.
— И что, уступил он хоть в чем-нибудь?
— Ни в чем.
— А вы что ответили?
— Я сказал, что надеюсь его пережить. — Отец Ангуин мгновение сидел в мрачной задумчивости. — Вас он не упомянул.
— Вот как? — проговорил Фладд. — Ничего страшного.
Отец Ангуин еще не вполне отказался от мысли, что Фладд — епископский шпион, однако он заключил, что даже у епископа, видимо, есть совесть, и тот стесняется упоминать шпиона, словно не вполне готов сознаться в своем поступке. Или так, или его правая рука не знает, что делает левая.
Отец Ангуин, разумеется, был пьян. Отец Фладд мягко ему на это указал и пошел на кухню — попросить Агнессу, чтобы та сварила кофе. Это было новшество, одно из тех, что старался внедрить Фладд.
— Растираете в порошок, мисс Демпси. Отвешиваете. Добавляете воду. Нагреваете. Фильтруете.
— Уж не знаю, что получится, — ответила мисс Демпси. — Первый раз в жизни вижу такое снадобье.
Отец Ангуин, оставшись один, дремотно глядел на огонь в камине. Сегодня ему пришлось выслушать чрезвычайно странное покаяние, вернее даже вопросы, заданные в исповедальне напряженным голосом, который он вроде бы слышал раньше, только не мог припомнить, где и при каких обстоятельствах. Это был недерхотонский вечер — раз в неделю отец Ангуин принимал исповедь у жителей верхнего поселка. Он думал было отправить Фладда, но решил, что мальчик еще не привык к здешним нравам. У недерхотонцев свой обычай: или не придет никто, или ввалятся сразу трое-четверо, и каждый будет пробиваться в исповедальню, отпихивая других, чтобы первым изложить свою версию событий. Частенько в таких случаях доходит до драки. Молодой священник, конечно, сдюжит — с виду он довольно крепкий, — однако тут важнее опыт и ум. Всегда лучше унять спорщиков, чем потом их разнимать.
Первый кающийся вошел в исповедальню, шаркая ногами, и замер, словно ожидая, что священник заговорит первым. Отец Ангуин подумал: кто-то из недерхотонцев пришел на исповедь после двадцати-тридцатилетнего перерыва в надежде, что молодой священник окажется добрее старого, а теперь не знает, с чего начать длинный перечень грехов, и даже вообще забыл принятую формулу. Он подсказал: «Прости мне, отче, ибо я согрешил…»
При звуке его голоса из-за решетки донесся тихий вздох, и вновь наступила тишина. Отец Ангуин ждал, уже не сомневаясь: кающийся рассчитывал на отца Фладда.
— Раз уж пришел, — произнес он, — то говори, я тебе помогу. Попробуй рассказывать по десятилетиям. Но прежде ответь: давно ли ты исповедовался последний раз?
— Недавно, — ответил голос, явно женский. Возраста отец Ангуин определить не мог. Очень может быть, что она говорила правду — по здешним меркам. В Недерхотоне до сих пор обсуждали отречение — не Эдуарда VIII, а Якова II. Распри местных жителей уходили корнями в глубь веков; обиды, нанесенные до норманнского завоевания, были по-прежнему свежи в памяти.
— Вообще-то… — произнес голос и вновь наступила тишина. — Вообще-то мне нечего сказать. Я могу задать вам вопрос.
— Хорошо. Задай.
— Грех ли поджечь свой дом?
Вот такие дикие мысли и слышишь от недерхотонцев.
— Свой собственный? — переспросил Ангуин. — Не чей-то чужой?
— Собственный, — нетерпеливо повторил голос. — Если человек беден, а деньги от страховки позволят ему поправить благосостояние.
— А, ясно. Да, конечно, это грех.
Отец Ангуин подумал: «Кто бы знал, что в Недерхотоне страхуют дома. На месте страховой компании я бы не стал так рисковать». Вслух он сказал:
— К тому же это преступление. Поджог и мошенничество. Пожалуйста, выброси такие мысли из головы.
— Хорошо, — с неожиданной легкостью согласился голос. — Я могу задать еще вопрос. Допустимо ли замешивать тесто на топленом сале или оно годится только для жарки рыбы?
Господи, подумал отец Ангуин, они ведь питаются одной овсяной похлебкой; неужели я доживу до того, что их рацион станет разнообразнее, а сами они — крепче и здоровее?
— Прямо сейчас ответить не могу, но спрошу у своей экономки. Давай сделаем так: я приду через неделю и передам тебе ее ответ. Если ты учишься готовить и у тебя затруднения, она охотно тебе поможет.
Пауза.
— Нет, — произнес голос. — Пост и воздержание. Вот о чем я говорю. Правила Великого поста. И для пятниц в течение всего года. Считается ли топленое сало мясной пищей или оно рассматривается как масло?
— Сложный вопрос, — ответил священник. — Дай мне подумать, хорошо?
— Можно ли в пост есть джем?
— Я всегда ем, если хочется. Устав этого не запрещает. Впрочем, надо руководствоваться общим принципом: не объедаться джемом, дабы не впасть в грех чревоугодия.
— В постный день, приступая к легкой трапезе[31], за которой позволено вкушать восемь унций хлеба, допустимо ли подсушить его на сковороде?
— Да, конечно.
— Но подсушенный хлеб весит меньше, и вы можете съесть лишний кусочек.
— Едва ли в каноне есть точные указания на сей счет. — Отца Ангуина смущало и даже пугало это сочетание разборчивости и беспринципности. — Тебя во время поста сильно мучает голод? В таких случаях, как правило, допускаются некоторые послабления.
— Мне не хотелось бы к ним прибегать.
— Весьма похвально.
— А теперь скажите мне, отче, с каких пор дозволяется есть мясо в Рождество, если оно приходится на пятницу?
— С тысяча девятьсот восемнадцатого, — без запинки ответил отец Ангуин, — когда на Пятидесятницу был принят Кодекс канонического права.
— А на какое число пришлась в тот год Пятидесятница?
— Кажется, на девятнадцатое мая.
— Спасибо. Допускается ли в пятницу или в другой постный день вкушать черепаховый суп?
— Полагаю, да. А ты часто ешь черепаховый суп?
— Нет, — печально отвечала кающаяся. — Спасибо, отче, вы разрешили часть моих недоумений. Насчет сала ничего пока не надумали?
— Если бы я должен был дать ответ прямо сейчас, чисто из головы, то сказал бы, что его можно использовать и для того и для другого. Но я, безусловно, уточню. И если ты придешь снова, то получишь исчерпывающий ответ.
Ему хотелось спросить: «Кто ты?» Хриплый шепот звучал чуточку напряженно, однако переход от вопроса к вопросу и вообще самый тон подразумевал близкое знакомство; впрочем, недерхотонцы вообще ни с кем не церемонятся. И все же не отпускало чувство, что женщина его знает и угадала девиз: «Верность в мелочах».
— Ты ведь придешь снова? — с надеждой спросил он; ему понравились вопросы по тонкостям гастрономических канонов.
— Ммм, — проговорила кающаяся.
— Ты что-нибудь еще хочешь мне сказать?
— Нет.
— Я не могу отпустить тебе грехи, потому что ты не покаялась.
— Я не могу каяться, — отвечал голос. — Я уже не понимаю, что грех, а что — нет. А если бы понимала и это вправду было грешно, возможно, не пожалела бы.
— Тебе не обязательно достигать совершенного раскаяния, — сказал отец Ангуин. (Надо наставлять свою паству; отец Фладд предположил, что у недерхотонцев место катехизиса занимает гримуар.) — Довольно будет и несовершенного. Такое раскаяние, — пояснил он, — идет не от любви к Богу, а от боязни ада. Ты боишься ада?
Пауза. Шепот:
— Очень.
— Тогда ты должна твердо встать на путь исправления. То есть искренне сказать себе, что больше так делать не будешь. И тогда я смогу отпустить тебе твой грех.
— Но я его не совершала, — ответил голос. — Я ничего не сделала. Даже один-единственный раз. Пока.
— Но ты замышляешь какой-то конкретный грех?
— Я пока не знаю, есть ли он во мне. У меня не было случая проверить.
— Не проверяй, влечет ли тебя дьявольский соблазн — обязательно окажется, что влечет.
На сей раз пауза была чуть дольше.
— Кто знает, — проговорила нераскаявшаяся кающаяся, — что будет с каждым из нас через неделю-другую?
Больше за тот вечер в исповедальню никто не пришел. И теперь, после выпитого у камина виски, отец Ангуин в точности знал, кто была эта женщина. Недерхотон — отвлекающий маневр, она живет куда ближе. Он гадал, помогла ли ей беседа, хотя она пришла говорить с другим. Может быть, она придет снова. Мы можем толковать о чем угодно. Околичности бывают полезны — рано или поздно мы доберемся до сути.
В коридоре послышались шаги отца Фладда, и в полуоткрытую дверь вплыл аромат кофе.
— Надо поститься. — Сестра Филомена говорила громко и четко, чтобы слышали даже безобразники, ерзающие на последних рядах. — Перед причастием надо поститься. В этот день нельзя завтракать. Зато потом вы придете домой и пообедаете.
Было десять часов утра, в классе горел свет, за окном лил дождь. От детей, сидящих ближе к батарее, шел пар. Их опустелые резиновые сапоги рядком стояли у дальней стены. Дети болтали ногами, качая длинными шерстяными сосисками сползших носков.
Детишкам было лет по семь, и она готовила их к причастию. Весной они первый раз пойдут к исповеди — в пятницу она поведет их в церковь, — а в следующее воскресенье причастятся. Сестра Филомена гадала, успеют ли они с пятницы до воскресенья натворить чего-нибудь такого, что сведет ее усилия на нет. Как угадать, не впадут ли они в смертный грех? В карман их не посадишь. Филомена не обольщалась насчет детской невинности: она знала, на что они способны. Дети открыты страшным грехам жестокости и немилосердия; с возрастом их возможности сократятся.
Один из детей поднял руку.
— Раз надо поститься всего три часа, можно ли мне позавтракать, если я встану совсем рано?
— Можно. Хотя для желудка вредно есть в очень ранний час.
— А если я все-таки встал очень рано, позавтракал, а потом вижу, что у нас часы отстают? Мне в этот день не идти к причастию?
— Ну, если ты заблуждался искренне… — Дети ее смущали. — Не знаю, — сказала Филомена. — Спрошу у отца Ангуина.
«Или посмотрю в моей книге вопросов и ответов», — подумала она. И вообще, что такое время? В книге говорилось об истинном времени и среднепоясном; упоминались меридианы. Еще там было о поправке на летнее время и о том, как быть тем, кто пользуется солнечными часами.
— Это как-то связано с Гринвичем, — сказала она. — Главное, чтобы было правильно по Гринвичу.
Дети загалдели, сразу поднялся лес рук.
— Гринвич — это как Лурд? Там бывают чудеса? Исцеления?
Филомене было трудно с детьми, и чем дальше, тем труднее. Перпетуя говорила, что таинство действует само по себе. Им не обязательно понимать; она, Филомена, должна только проследить, чтобы они все делали правильно.
— А если я пощусь, но у меня выпал зуб, и я его нечаянно проглочу?
— Ничего страшного, — ответила Филомена. — Ты все равно можешь идти к причастию.
— А вы говорили, что нельзя трогать облатку зубами. Вдруг у меня в животе…
Из соседнего класса донесся рассерженный голос Перпетуи. Филомена знала симптомы и признаки. Скоро в дело пойдет трость.
— А если я пощусь, и мне в рот залетит муха?
— На сегодня достаточно, — сказала он. — У вас будет еще много времени для вопросов. А сейчас мы все очень тихо встанем из-за наших парт (она чуть не сказала: «из-за нашинских парт»), построимся по одному, наденем сапоги, встанем парами, пойдем в церковь и потренируемся, как нам причащаться.
В церковь. О Господи, Господи, думала Филомена, чувствуя, как сильно забилось сердце. Она ровным счетом никак не могла на него повлиять: пусть себе трепыхается, стучит в ребра, бьется, словно запертый в сарае щенок. Нет двери, которую можно открыть, чтобы выпустить его на волю.
Скорбным крокодилом класс вползал в церковь, затихая на входе и шаркая ногами. «Они такие медлительные, — говорила Питура. — Чтобы причастить их весной, придется репетировать всю зиму, иначе они будут налетать друг на друга или еще чего натворят». Она предложила Филомене свою самую тяжелую палку, но молодая монахиня отказалась. Она отлично знала, что у Питуры руки чешутся поколотить этой палкой ее саму.
Если бы в церкви было хоть чуточку светлее! Тощие фигурки вереницей призраков просачивались на скамьи — словно привидения, обитающие в пустой тифозной палате детской больницы. Филомена взяла пучок свечей из ящика перед Маленькой Терезой, зажгла их от тех, что уже горели, и вставила в подсвечники.
— Хорошо, — сказала она. — Начинаем.
Дети разом вскочили с колен и, толкаясь, начали протискиваться в центральный проход.
— Стой, стой, стой! — закричала Филомена. — Назад, назад, назад! На свои места. Встали на колени, сложили руки перед собой. Закрыли глаза. По моей команде первый встает, идет к проходу. Второй встает, идет к проходу. Строимся цепочкой. Первый поворачивает налево, потом второй, следом остальные. Подходим к алтарной ограде, благоговейно преклоняем колени. Руки складываем перед собой, закрываем глаза, открываем рот, ждем своей очереди получить святое причастие. Когда места у алтарной ограды не осталось, остальные ждут вот здесь, в конце прохода. Не толпимся за спиной у тех, кто стоит на коленях, иначе как они пойдут обратно?
Сперва дети закрывали глаза раньше времени и налетали друг на друга, но примерно через полчаса уловили основную мысль, и дело пошло лучше. Они тормозили перед алтарной оградой, открывали рот, по команде закрывали его и, благоговейно помедлив мгновение, вставали и плелись на место. Лица у всех были сосредоточенные и напуганные. Филомена еще не успела забыть собственные детские страхи и знала, чего боятся ее питомцы. Сумею ли я найти свое место в людной церкви во время одиннадцатичасовой мессы? Что, если я по ошибке начну пробираться на чужую скамью, а все будут смеяться и показывать на меня пальцем? А вдруг, что еще хуже, я зайду не в тот проход и совсем потеряюсь? И как выйти со своего места, не отдавив ноги тем, кто сегодня не причащается? Получится ли у меня встроиться в цепочку или я создам затор?
— Держите глаза открытыми, — посоветовала она. — Нет, я хотела сказать, думайте хорошенько и все примечайте. Вот, например, на женщине в конце вашего ряда чудная шляпка. Запомните ее, чтобы найти свой ряд, когда пойдете назад.
Она стояла в дальнем конце церкви и следила, как дети выстраиваются в центральном проходе. За спиною у нее была статуя Фомы Аквинского — холодного святого с гипсовой звездой. Оттуда доносился шепот, шорох, как будто там копошится семейство мышей. У нее мурашки побежали по коже, затем она почувствовала, что на нее смотрят, и поняла: там отец Фладд. Она ощущала его взгляд затылком — через черное монашеское покрывало, через белый плат, через туго затянутый нижний чепец, через короткий пушок отросших волос.
— Еще раз! — крикнула она. — Закрыли глаза. Опустили голову. Прочитали короткую молитву. По моей команде встаем по одному… Начали!
Она выждала, пока первый и второй ребенок двинутся к проходу, затем торопливо обернулась:
— Отче! Отче!
Фладд стоял за статуей и не выходил. Филомена слышала, как дети в резиновых сапогах шлепают к алтарю. Она отступила — почти метнулась — в тень под галереей и зашептала:
— Вы здесь? Мать Перпетуя меня наказала — теперь я больше не ризничая. Она видела позавчера, как мы чинили нос, и ужасно разозлилась, что я отнимаю ваше время. Я хочу с вами поговорить, мне нужно задать вам несколько вопросов.
— Да, — ответил Фладд. Его черная фигура за статуей была почти неразличима, и казалось, будто говорит сам Ангелический доктор.
— На старых огородах… там есть сарай…
Филомена слышала, что первая партия детей, шаркая, возвращается на свои места. Слишком быстро! Они лишь коснулись коленями пола у алтаря и сразу пошли назад. Чувствуя, как ускользают мгновения ее жизни, она ухватилась за постамент статуи, за твердые гипсовые складки одеяния, вскинула тонкие руки в голубых прожилках вен и вцепилась пальцами в звезду, словно утопающая. Фладду хотелось шагнуть к ней, но он сдержался. «В час мертогрозный, — думал он, глядя на Филомену. — В час смерти грозной дай быть с тобой».
За пределами монастыря Филомена шла иначе — быстро, размахивая руками, перескакивая через кочки. Отец Фладд еле за нею поспевал.
— Я была тут как-то в прошлом году. — Ветер уносил ее слова, так что их трудно было расслышать. — Ранней весной… наверное, в апреле. Здесь цвели нарциссы. Маленькие, дикие. Не те желтые великаны, что в магазинах.
Фладд представил себе эти цветы, гнущиеся под весенним ветром, бледно-желтые и хрупкие, словно руки китаянок в белых халатах.
— В прошлом году или в этом? Ты вроде бы здесь меньше года?
Филомена резко остановилась.
— Да, конечно, в этом году! Господи, как время-то ползет! Дни кажутся такими долгими, отец Фладд. Они просто нескончаемые. Не знаю, когда это началось. Наверное, с тех пор как мы закопали статуи.
— Вряд ли, — ответил Фладд. Он запыхался от подъема, устал от бесполезных дел и чувствовал себя очень старым. — «Дни мои бегут скорее челнока и кончаются без надежды»[32].
Девушка не узнала цитату.
— Так вы ни на что не надеетесь?
Мгновение она смотрела на него, и Фладд подумал, какие же удивительные у нее глаза: зеленовато-серые в желтую крапинку — цвет, более подходящий для кошки, нежели для монахини. Не отвечая на вопрос, Фладд зашагал дальше.
— А ты не боишься, что тебя увидят? — спросил он. — Вряд ли тебе можно сюда ходить. Я могу гулять, где вздумается, а ты — нет. Странное место для обсуждения духовных вопросов.
— Я пришла на исповедь в недерхотонский вечер, думала застать вас, а застала старика. Еле-еле выкрутилась, задавая ему вопросы про пост.
— Мне немного про тебя рассказали.
Филомена обернулась. Из-за монашеского покрывала она не могла просто скосить глаза — надо было поворачивать голову, — и от этого весь разговор получался куда значительнее.
— Про стигматы?
Они дошли до сарая, про который говорила Филомена. Дверь, висевшая на одной петле, хлопала от ветра. Пол был усеян стружками и сухим белым пометом давно съеденных птиц.
— Да, — ответил Фладд. Он, пригнувшись, шагнул в дверной проем. Внутри его голова почти упиралась в потолок. Сквозь разбитое окно тянуло холодным ветром прямиком из Йоркшира.
Филомена вошла следом, тоже пригнув голову.
— Это была неправда, — сказала она.
— А ты притворялась, будто правда?
Филомена без всякой брезгливости оглядела сарай.
— Мне все равно, куда идти, лишь бы на часок вырваться. Люди думают, будто в монастыре тихо. Слышали бы они, как Перпетуя орет с утра до вечера! — Она прислонилась к чему-то вроде грубого верстака и сложила руки на груди. — Понимаете, у меня не было выбора. Отец Кинселла и мать не дали бы мне и слова возразить. Они так радовались, словно у них все дни рождения за десять лет сошлись разом.
— А что это было на самом деле, если не стигматы?
— Нервы.
— Из-за чего ты нервничала?
— Долго объяснять. Из-за сестры.
Фладд прислонился к стене, жалея, что не может закурить. Сейчас это было бы как нельзя кстати.
— Расскажи, раз уж мы здесь.
— Она… моя сестра, то есть… попала в монастырь сразу после меня. Дома она была Кейтлин, а там стала Финбарой. Она никогда не чувствовала монашеского призвания, но мать с самого начала мечтала отправить нас в монастырь. Не хотелось ей зятьев, внуков, всего такого. По крайней мере так мы между собой говорили, что ей охота водить дружбу со священником и чтобы после мессы все показывали на нее пальцем и говорили: «До чего благочестивая женщина, всех дочерей отдала Церкви».
— Брата у вас нет?
— Нет. Иначе он стал бы священником, и, может быть, мать меньше наседала бы на нас. Один священник в семье все равно что три или четыре монахини. По крайней мере так считают в Ирландии.
— Значит, твоя сестра Кейтлин удалилась от мира, не имея монашеского призвания. И все закончилось плохо.
— Она себя опозорила. — Сестра Филомена подобрала складку одеяния и теперь мяла ее в пальцах. Ей тоже хотелось — нет, не закурить, а просто чем-то занять себя, уйти из настоящего куда-то еще. — А после того как она себя опозорила, соседи нас запрезирали. И когда у меня появилось воспаление на руках, мать решила, теперь-то мы всем утрем нос. Она была уборщицей в монастыре, ходила за покупками, все такое. Я дня отдельно от нее не прожила, пока не попала сюда. Как только она заметила, что у меня с руками, сразу схватила меня под мышку и потащила к отцу Кинселле. — Девушка изобразила, как мать ее волочет. — «Гляньте, отче, что появилось в пятницу у сестры Филомены на руках — точный образ ран от гвоздей на ладонях нашего Спасителя».
Фладд задумчиво сложил руки на груди.
— А чем твоя сестра Кейтлин себя опозорила?
— Она просто пострадала из-за неразберихи, а вообще Кейтлин была девушка хорошая. Тогда она еще только проходила новициат. В некоторых орденах послушницы сидят взаперти и учатся богословию, а в нашем ордене им поручают всю черную работу и больше ничего. Я за год новициата ничего не узнала о духовной жизни, потому что все это время чистила картошку. Совсем как в армии.
— И что, Кейтлин — сестра Финбара — взбунтовалась?
— Да нет, ничего подобного! Вы знаете, отче, что монахиням нельзя ходить поодиночке? Так вот у нас была такая сестра Жозефина, злобная старуха, подслеповатая и со слабыми ногами, и ее отправили в другой монастырь ордена, в нескольких милях от нашего. Она жила в обители уже больше полувека, вот ей и дали повышение. Так вот в провожатые назначили нашу Кейтлин — сестру Финбару. Она благополучно довела сестру Жозефину до другой обители и должна была идти назад. А чтобы она не шла одна, с ней отправили сестру Гертруду. Понимаете?
— Да, теперь я вижу, в чем трудность.
— Теперь Кейтлин была в своем монастыре, а сестра Гертруда — в чужом. И кто должен был вести ее назад?
Фладд задумался, потом сказал:
— Кейтлин.
— Вот видите, как вы быстро поняли! Наверное, кто-нибудь другой, поумнее, сумел бы разрешить затруднение. Епархиальная аббатиса, например. Да только начальницы Кейтлин думать не привыкли.
— И что было потом?
— Наша Кейтлин проводила Гертруду в ее монастырь и спросила, нельзя ли остаться у них на день-другой, пока тамошние начальницы придумают какой-нибудь выход. Но они ответили, что нельзя, на это надо особое разрешение, и отправили Кейтлин назад, дав ей в спутницы еще одну монахиню. Если не путаю, ее звали Мария Бернар.
— Они меняли людей, но не могли ухватить общий принцип.
— Теперь в чужом монастыре оказалась сестра Мария Бернар. Наша Кейтлин проводила ее обратно. К тому времени она уже падала от усталости, а подошвы ее туфель стерлись почти до дыр. Сдав сестру Марию Бернар, Кейтлин ждала в вестибюле следующую провожатую, и тут у нее сдали нервы. Она выбежала наружу.
— Просто взяла и выскочила на улицу?
— Кейтлин чувствовала, что не вынесет еще одного раза, и знала, что если ее увидят, то вернут обратно и снова кого-нибудь с ней отправят. Так что она просто перелезла через забор и побрела по полю. Затем вышла на дорогу, и там ее довольно скоро догнал грузовик. Шофер остановился и спросил, не заблудилась ли она и не надо ли ей помочь. Сказал: «Запрыгивай в кабину, сестра, я отвезу тебя, куда надо». И Кейтлин села к нему. Она рассказывала потом, что он был очень славный, настоящий джентльмен. Отдал ей половину своего сандвича с сыром — она умирала от голода, потому что всякий раз пропускала время трапезы, а в монастырях едят только в строго определенные часы. Шофер нарочно сделал крюк, подвез ее до самых ворот. Но когда она подкатила на машине, в монастыре ей не обрадовались.
— Думаю, это было совершенно невинно, — сказал Фладд. — Она просто устала и растерялась.
— Вдобавок выяснилось, что шофер — протестант, и это еще ухудшило дело.
— Ничего не случилось бы, — заметил Фладд, если бы со старой монахиней отправили двух сестер, а не одну.
— Умные люди так бы и поступили, — мрачно ответила сестра Филомена, — но во всей этой истории умом и не пахло.
— И что сталось с Кейтлин? Ее прогнали из монастыря?
— Да, выставили вон еще до вечерней трапезы. «Вышвырнули на голодный желудок», — сказала Кейтлин, и это было обиднее всего. Не дали даже проститься со мной. С родной сестрой!
— И куда она пошла?
— Домой, больше ей некуда было податься. Мать умирала со стыда, глаз не могла поднять на соседей. Вскоре после этого Кейтлин пошла по дурной дорожке. Как тетя Димфна. Выпивка, танцульки. Мать говорила, она даже хотела волосы обесцветить. — Филомена подняла лицо; взгляд у нее был озадаченный. — Наверное, у нас это в роду. Горячая кровь.
— Можно я закурю, сестра? — Фладд вытащил из кармана серебряный портсигар. Ему надо было чем-то занять руки. — Представляю, как ты, наверное, переживала.
— Вскоре у меня появилась кровь на руках. Я ведь и сама поверила, только никому бы не показала, если бы мать не заставила. Я все гадала, обязательно ли стигматы бывают только у хорошего человека? А что, если этот человек — обманщик? — Она вскинула голову. — Да, курите, я не против. Так вот с моими стигматами все закончилось быстро. Епископ очень рассердился: в наше время чудеса не жалуют. Так я попала сюда. Меня отослали из святой Ирландии в эти Богом забытые края.
— С тобою обошлись очень жестоко. Особенно если вспомнить, сколько мистических озарений можно списать на височную эпилепсию.
— На что, отче?
— Когда святая Тереза Авильская[33] в течение трех дней созерцала ад, это было предвестье эпилептического припадка; огонь и смрад — составляющие ее ауры[34]. А видение стен Господнего града у блаженной Хильдегарды[35] — известный симптом мигрени.
Филомена глянула на него скептически:
— У меня не бывает припадков. Просто кожа тонкая, вот и все.
— Покров, отделяющий тебя от мира, не так плотен, как у других людей. Покажи мне руку, пожалуйста.
Филомена отодвинула рукав и уставилась на собственную ладонь: год назад здесь прозрачным кружевом сочилась бы кровь. Отец Фладд мягко, словно кот лапкой, тронул ее руку; приложил свой указательный палец к ее среднему, нагибая раскрытую ладонь к себе.
— Зачем вы так делаете? — спросила Филомена, не поднимая глаз. — Как будто хотите мне погадать. Но это запрещено.
— Я могу прочесть твою судьбу, — сказал Фладд.
— Я же говорю вам, Церковь запрещает гадания, — прошептала Филомена.
Фладд тронул ее указательный палец.
— Это палец Юпитера. Его кончиком управляет Овен, средней фалангой — Телец, нижней — Близнецы. Вот это, — он взял ее средний палец, — область Сатурна. Кончиком управляет Козерог. Отсюда начинается Водолей, дальше — Рыбы. Твой безымянный палец принадлежит Аполлону, богу Солнца. Здесь правит Рак, ниже — Лев, затем Дева. Большим пальцем правит Венера, мизинцем — Меркурий. Его кончик — Весы, средняя фаланга — Скорпион, основание — Стрелец.
— И что это значит, отче?
— Бог весть, — проговорил Фладд. Длинная и непрерывная линия жизни уходила под тугую манжету нижнего платья; холм Венеры был большой и мясистый. Фладд видел натуру деятельную, непостоянную, буйную; кончики пальцев свидетельствовали о рациональности. На ладони не было кораблекрушений, опасности от четвероногих зверей или от железных орудий, только от женской злобы, неверия в себя и сердечной слабости.
— Линия Сатурна двойная, — сказал он. — Ты будешь скитаться с места на место.
— Но я ведь живу здесь безвылазно.
— Я еще никогда не ошибался.
— И вообще, это все цыганские сказки.
— Позволю себе не согласиться. Наука чтения по руке практиковалась задолго до того, как появились цыгане.
— Раз уж вы столько всего знаете… вы не расскажете мне, что увидели?
Фладд глянул Филомене в лицо и тут же вновь опустил глаза. Он проследил линию сердца: она круто поворачивала и заканчивалась пятиконечной звездой.
— Все, что я могу сказать, будет излишним. Главное, сестра, ты знаешь свою будущую судьбу.
Она отдернула руку и улыбнулась. Затем опустила растопыренную пятерню — смущенно, не касаясь одеяния, как будто у нее пальцы в чернилах. Глянула по сторонам.
— Жалко, тут не на что сесть. Надо мне было сообразить и принести пару мешков.
Она поскребла ногой стружки на полу. Слова были случайные, бесцельные, ни о чем.
— Ты спрашивала, могу ли я что-нибудь для тебя сделать. Чего ты хочешь?
Филомена, не глядя на него, продолжала возить ногой стружки.
— Ответов на вопросы.
— Про пост?
— Нет.
— Это хорошо. Я не для того стал священником, чтобы отвечать на такие вопросы. Мне хочется отвечать на более глубокие.
Филомена быстро глянула на него и тут же потупилась.
— Один из учеников спросил меня, что было до сотворения мира?
Держа в руке сигарету, Фладд глянул в разбитое окно, туда, где за гниющими клетками для кроликов и обрывками колючей проволоки плескала на шесте косынка железнодорожника.
— Была
— Вряд ли детям понравится такой ответ.
Он поднес ко рту сигарету.
— А какой ответ они бы хотели получить?
— Еще дети спрашивают про ангелов-хранителей, — сказала она. — Думают, что могут увидеть их у себя за спиной. Если идти по дороге и очень быстро обернуться.
— Если б только мы могли обернуться так быстро! Мы бы увидели отблеск собственного лица.
— Они… дети то есть, говорят: люди все время рождаются и умирают, значит, ангелов-хранителей нужно все больше? Или они после смерти одного человека переходят к следующему? А если умрешь молодым, твой ангел будет сорок лет отдыхать? На прошлой неделе один сказал: мой ангел-хранитель раньше принадлежал Гитлеру.
— Ангелы за нами не следуют, — сказал Фладд. — Никто за нами не следует, кроме нас самих. Посмотри на себя. Тебя отправили сюда из Ирландии. Меньше ли ты страдаешь? Нет. Тебе не удалось оставить себя позади.
— Я должна учить с ними Апостольский символ веры, и тут тоже сложности. Христа распяли, и дальше говорится, что он сошел в ад.
— Имеется в виду лимб, — уточнил Фладд.
— Да, знаю. Меня так всегда учили.
— Но ты в это не веришь?
— Зачем ему было спускаться в лимб? Только ради древних патриархов, пророков и младенцев, которых не успели покрестить? Я иногда думаю, речь и вправду про ад. Что он решил навестить это место, вспомнить, что там и как.
Фладд поднял бровь.
— В конце концов, это же он сотворил ад.
Снаружи темнело, воздух заметно похолодал. На памяти Фладда вечер нигде не наступал так быстро, как в этих холмах. Глаза девушки утратили дневной блеск. Теперь они были тускло-серые, федерхотонского цвета. Фладд поежился, бросил окурок на пол и спрятал руки в карманы.
— Я все гадаю, — сказала Филомена, — почему Господь терпит епископа.
— Не просто терпит. Господь его создал.
— Он гадкий. На мясника похож.
— Ты можешь спросить: зачем Господь сотворил то, что нам неприятно? Но у Бога иной взгляд на мир. Он не разделяет наши вкусы.
— Почему Господь позволил моей тете Димфне и моей сестре Кейтлин пойти по дурной дорожке?
— Может быть, Он не хотел нарочно их губить. Может быть, они сами себя погубили. Ты сама говорила про горячую кровь.
— И Димфна будет вечно гореть в аду? Или это когда-нибудь кончится? Нам ведь запрещено молиться о тех, кто в аду?
— В общем случае, да. Хотя Григорий Великий молился за императора Траяна. А если вспомнить учение Оригена[37]… Он считал, что в конечном счете спасутся все. Вечность не совсем вечная. Адские муки — очистительный процесс, и наши страдания когда-нибудь закончатся.
Филомена с неуверенной надеждой подняла на него глаза.
— И нам можно так верить?
— Нет. Большинство считает, что у Оригена шарики за ролики закатились.
— Потому что мне подумалось… если ад не вечен, то как же рай? — Она перестала скрести ногой пол, подошла к Фладду и выглянула в разбитое окно. — Это те вопросы, ради которых вы стали священником?
Фладд уже дрожал от холода.
— Жалко, я не захватил с собой фляжку.
— Вроде как будто теплеет.
— Теплеет?
Фладд, опешив, широко открыл глаза, потом отвел их в сторону и что-то пробормотал себе под нос. Осторожно тронул стену сарая, как будто в сырой древесине мог вспыхнуть огонь. Неужели, думал он, трансформация уже началась? Металлы остались для него в прошлом, теперь он экспериментировал с человеческой натурой — дело менее предсказуемое, более опасное, но и радость в случае успеха больше. Ученый нагревает опытные образцы в атаноре, то есть в печи, однако ни один ученый, как бы сведущ он ни был, не способен разжечь ее сам. Искра должна вспыхнуть от небесного света, и этого света можно прождать всю жизнь.
— Да, стало теплее, — сказал он вслух. — Наверное, ветер улегся.
Девушка смотрела за окно, туда, где стелились под ветром сумеречные травы. Щеки ее пылали. Она понимала, что бесполезно искать источник жара вовне — он был в ней самой. И еще Филомена знала: когда приехал Фладд, к ее будущему поднесли спичку. Едва ли она влюбилась в него, и все же что-то тлело: разгорался медленный белый огонек близких перемен.
— Скажите мне, отче, зачем вы приняли сан?
— Некоторых, — ответил Фладд, — сызмальства тянет к хирургии. Их хлебом не корми, дай заглянуть в человеческие внутренности. Иногда эта тяга столь велика, что, не имея средств получить медицинский диплом, они просто выдают себя за врачей. Много аппендиксов было удалено в лондонских больницах людьми, зашедшими туда с улицы.
На Филомену эти слова произвели сильное впечатление.
— И они не боятся, что их разоблачат? Или что они убьют пациента?
— Случается, что и убивают. Но не больше своей квоты.
«Господи, — подумала она, — в Англии у врачей есть квота на число зарезанных».
— И вы говорите, никто не замечает?
— Иногда по многу лет. А других вот так же тянет в священники. Только они хотят копаться не во внутренностях, а в человеческой душе. Грех для них — что кишки для врачей; они наматывают его на руку, чтобы заглянуть глубже.
Такой язык был ей привычен: за каждой едой в монастырской трапезной она смотрела на аккуратные, асептические раны Христа. «Но один из воинов копьем пронзил Ему ребра, и тотчас истекла кровь и вода»[38].
— Но ведь это не так, как с врачами, — сказала она. — Грех же нельзя вылечить?
— А врачи бессильны против половины телесных недугов и все равно берутся за них — из любопытства, дабы утешить родственников больного или ради денег.
Ей становилось все теплее. Неужели он не чувствует? То был средиземноморский зной, сицилийская послеполуденная жара. Нижняя рубаха из шерстяной фланели раздражала кожу. Филомена чувствовала, как на груди и на руках выступает потница.
Она сказала:
— Отец Фладд, вы ведь не настоящий священник? Я с самого начала догадывалась.
Фладд не ответил. Это и понятно, подумала она. Однако его лицо как будто разгладилось, согретое ее жаром, и даже всегдашняя мертвенная бледность уступила место чуть более теплому оттенку.
— В моем прежнем ремесле, которое я уже позабыл или по крайней мере которое давно не практикую, есть нечто, называемое у нас «нигредо» — процесс почернения, распада, омертвения. И есть альбедо, то есть выбеливание. Тебе понятно?
Она как будто испугалась; глаза расширились, лицо стало напряженным.
— Что это за ремесло?
— Глубочайшая наука, цель которой — освобождение духа от материи. Этим надлежит заниматься каждому.
— То же делает и убийца, когда убивает. Это глубочайшая наука?
— Есть то, что человек должен убить в себе.
— А, знаю, — устало проговорила она. — Плоть и ее желания. Мне это твердят с семи лет, тошно слушать.
— Вообще-то я имел в виду другое. Я хотел сказать: в жизни бывает время, когда надо убить прошлое. Истребить себя прежнего. Вырубить под корень знакомый мир. Это трудно и очень болезненно, однако лучше поступить так, чем оставить душу в темнице обстоятельств, которые она не в силах более выносить. Темницей может быть образ жизни, который прежде тебя устраивал, а теперь тяготит, или мечта, которую ты питаешь по старой памяти, хотя давно из нее выросла. Прискучившее удовольствие. Пустые надежды, сестра, вот клетка, в которой душа чахнет, словно больной зверь в зоопарке. Когда реальность у нас в голове расходится с реальностью мира, мы изводимся… — Он оборвал фразу и глянул на ее черный крест, на саржевую рясу, на шерстяную фланель под саржей, на кожный покров, и от его взгляда грудь у Филомены зачесалась и засаднила. — Изводимся, — повторил Фладд. — Ощущаем раздражение. Зуд. Жжение. И я не совсем уверен, что надо так уж умерщвлять плоть. У нас есть присловье: «Если бы в нашей работе не было бы земли, то воздух улетел бы прочь, огонь лишился бы горючего материала, а вода — сосуда»[39].
— Красиво, — сказала она. — Как псалом. Вы часом не бродячий протестантский проповедник?
— Нам надо приспособиться к нашему телу, найти в нем хорошие стороны. Иначе, как ты сказала, палачи были благодетелями. К тому же благодать не упраздняет природу, но совершенствует ее[40].
— Кто это сказал?
— Хм… — Фладду не хотелось щеголять громкими именами. — Святой Фома Аквинский.
Филомена подняла руку, на которой Фладд недавно разглядел звезду счастливой судьбы, и легонько тронула его за плечо.
— А, — сказала она. — Ясно. Он всегда был мне хорошим другом.
Они вышли на кочковатое поле, и Фладд взял ее под локоток. Филомена надеялась, что снаружи им будет так же тепло и хорошо, однако Фладд замкнулся в молчании, а его рука на ее локте была холодной и даже как будто бестелесной. Впереди, в низине, ветер гнал тучи над печными трубами Федерхотона. Филомена обернулась на темную громаду вересковой пустоши. Внезапно пришло отрезвление, а следом за ним — страх.
Священник… чужой мужчина вел ее сквозь сумрак уверенно, как будто хорошо знал дорогу, хотя с приезда в Федерхотон бывал на старых огородах от силы раз пять. Он безошибочно свернул на тропу к монастырю. Наверное, отец Фладд ест много моркови, подумала Филомена, он явно видит в темноте.
— Там впереди лестница через изгородь, — сказал Фладд. — Справишься?
Он перелез первым. Филомена последовала за ним и уже перекинула ногу в толстом шерстяном чулке через верхний брус, когда по другую сторону материализовалась человеческая фигура. Впечатление было такое, будто она возникла из канавы.
— Добрый вечер, — сказал Фладд. — Это же вы, мистер Макэвой?
Филомена не видела лица Макэвоя, но отчетливо представила его взгляд, словно говорящий: «Да, молодой человек, вы еще узнаете, кто я таков». Однако когда табачник подошел и включил карманный фонарик, выражение у него было самое обычное — добродушно-лукавое.
— Совершаю моцион, — объяснил Макэвой.
— В темноте?
— Такое у меня обыкновение. Позволю заметить, что я предусмотрительнее вас и сестры Филомены, не в укор вам будет сказано. Не желаете ли взять мой фонарь?
— Отец Фладд видит в темноте, — ответила она.
— Полезное умение, — ехидно проговорил Макэвой. Он повел фонарем; луч задержался у Филомены на ноге и скользнул вниз, словно у нее сполз чулок.
— Не стойте там, сестра, — сказал Фладд. — Прыгайте.
Он протянул руку, но табачник со своей настойчивой любезностью поспел раньше.
— Не могу видеть, как сестра утруждается. Я всегда готов услужить вам чем могу, душою и телом.
Он, кажется, почувствовал, что его забота навязчива, излишня, потому что отступил под резким взглядом Фладда и в знак прощания приподнял кепку. Исчезновение было таким же внезапным, как и появление — мрак словно всосал его.
Филомена поежилась.
— Отец Ангуин говорит, что он дьявол.
Фладд удивился:
— Мистер Макэвой? С чего бы? Вполне безобидный человек.
— А разве отец Ангуин ничего вам не рассказывал? Про их встречу?
— Да, рассказывал о чем-то таком, но имени не назвал.
— Не знаю, почему он так думает. Я сама видела дьявола. Когда мне было семь лет. Он совсем не походил на мистера Макэвоя.
— Семь лет, — повторил Фладд. — Возраст разума. И как же он выглядел?
— Огромный и страшный. Сопел под дверью моей спальни.
— Ты была очень храбрая, раз ему открыла.
— Я не могла иначе. Я должна была видеть, кто там.
— На следующую ночь он снова пришел?
— Нет. Ему было уже незачем.
— А, ясно. Одного раза довольно.
— Сегодня, если отец Ангуин прав, дьявол подошел ближе.
— Да. Взял тебя за руку. Предложил помощь. Сказал, что всегда готов тебе услужить. Ты испугалась?
— Он возник внезапно, словно ниоткуда.
— Я тоже так умею, — спокойно ответил Фладд. — Исчезать и появляться. Дешевый трюк.
— А почем мне знать, может, вы как раз и есть дьявол? — Она остановилась. Внизу уже различался монастырь, в окне верхнего этажа горел свет. Голос Филомены прозвучал упрямо, враждебно: — Лжесвященник, который выслушивает исповеди? Втирается в доверие?..
«Что, если белый огонь у меня в душе, — подумала она, — первый язык адского пламени, который восстанавливает то, что пожирает, так что мучения не слабеют? Что, если тепло, повеявшее на меня в сарае, — первое дуновение сатанинских мехов?»
— Придется выбирать самой, — спокойно ответил Фладд. — Я не могу сказать, что тебе думать. Если я для тебя нехорош, не мне тебя переубеждать.
— Нехорош? — Ее возмутил выбор слов. «Человек или дьявол, — подумала она, — бес или бесовское орудие, ты можешь лишь погубить мою бессмертную душу. Больше ничего».
— Впрочем, будь я дьяволом, ты бы мне понравилась. Мы склонны думать, что у дьявола адские вкусы, однако на этом пиру самый лакомый для него кусок — нежная душа молоденькой и неопытной монашки. Будь я дьяволом, тебе бы не хватило ума меня распознать. Пока бы я не насытился тобой в полное свое удовольствие.
Сестра Филомена протяжно взвыла от ужаса и отчаяния, потом разревелась. Она заткнула рот кулаком, но всхлипы все равно рвались наружу из-под кривящихся губ. В монастыре мать Перпетуя ждала ее, сидя у погасшего камина, и улыбалась в темноте.
Питура набросилась на нее с кулаками.
— Шляешься, как уличная девчонка! Бегаешь по полям! В темноте, как бродяжка!
Настоятельница догадалась, что по полям, а не по дороге, потому что к рясе пристали репьи и мокрые листья, а на туфли налипла грязь. Она не знала, что девушка встречалась с отцом Фладдом. «Если бы знала, мне бы досталось еще сильнее, — думала Филли. — Она ко мне ревнует, хочет его внимания. Она не монахиня. Ей должно быть стыдно. Бегает за мужчинами. За священниками. Подкатывала к отцу Ангуину. Он выставил ее из своего дома, сестра Антония рассказывала. С тех пор не может ему простить».
Пока Питура бранилась и тыкала в нее жестким кулаком, девушка думала о своем. Это гиблый край, жалкие, несчастные люди. Здесь кишат бесы, сюда надо бы отправить миссионеров. Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего[41]. Апостол Павел бы навел тут порядок.
— Выставляешь мой монастырь на посмешище!
Перпетуя снова ткнула в нее костяшками пальцев.
Филомена перехватила руку настоятельницы чуть повыше запястья и сжала крепкой крестьянской хваткой. Она ничего не сказала, но в зеленовато-серых глазах золотом полыхнули желтые искорки.
В ту ночь она ворочалась на жесткой постели между сном и бодрствованием, причем бодрствование казалось меньшим из двух зол. Усилия проснуться были тщетны: кошмары хозяйничали в мозгу, словно повстанцы в захваченном селенье.
В пять утра зазвонил колокол, и она, перевернувшись на живот, зарылась лицом в подушку. Филомена всегда думала, что это специальная покаянная подушка, по особому распоряжению матери Перпетуи набитая чем-то вроде мелких камешков. Сестра Антония (сегодня был ее черед поднимать остальных) шла по коридору, стучала в каждую дверь и кричала:
Филомена зевнула и села. Завязки чепца намокли от пота и больно врезались в горло. Она вцепилась ногтями в узел, пытаясь их ослабить, однако ногтей у нее почти не было.
—
Филомена молчала, боясь, что если заговорит, то расплачется. Она по-прежнему возилась с узлом, думая про себя: «Были бы у меня ножницы! Собственные ножницы. Но это против обета святой бедности. Было бы у меня зеркало! Но это против обета святого воздержания».
— Да что там такое?! — крикнула сестра Антония уже сердито. —
Узел развязался. Филомена бросила чепец на грубое одеяло, спустила босые ноги на линолеум и потянулась. Плечи и руки от локтя вверх, скрытые под рубахой, были сплошь в маленьких синяках.
—
«У меня болит душа», — подумала она, а вслух произнесла нараспев:
—
Голос-предатель звучал, как обычно, хотя горло саднило от слез, а грудь стискивали нечестивые надежды.
— Сразу бы так, — сказала сестра Антония и двинулась дальше по коридору.
После часового стояния на коленях в монастырской часовне Филомена пошла на кухню помогать сестре Антонии с завтраком.
— Я думаю, у отца Фладда есть пророческий дар, — сказала она, разливая по кружкам слабый чай.
— Вот как? — вежливо переспросила старая монахиня. — Интересно, может ли он предсказать, кто победит на скачках в Айнтри?
— Пророческий дар — это не предсказывать будущее. Это значит говорить об истинной природе вещей.
Лицо у крошки Филомены было заплаканное, и сестре Антонии смутно припомнились собственные первые годы в монастыре: ритуальные унижения и одинокие ночи. Поскольку она раздавала завтрак, то по доброте душевной положила бедной девочке лишний половник овсянки — пусть хоть поест вволю.
Утро. Джадд Макэвой, улыбаясь и насвистывая себе под нос, вытер пыль с полок, отодвинул засов на двери лавки и повернул картонку в витрине надписью «Открыто» наружу. Агнесса Демпси мыла посуду после завтрака. Отец Фладд облачался к мессе, возлагая на себя каждую из одежд с чтением положенных молитв. Филли видела его мысленным взором: амикт, альба, пояс, манипул, стола, казула[45]. «Убели мя, Боже, очисти сердце мое…»
Первым уроком у нее была физкультура. Не с тем классом, который она готовила к причастию, а со школьниками постарше. Их детское обаяние уже потускнело и осыпалось, как старая штукатурка.
Прежде всего надо было их переодеть в жаркой духоте класса; ночью подморозило, и до десяти утра в колеях поблескивал иней. Девочки, стоя между партами, втискивались в толстые темно-синие шаровары, потом через голову стягивали платья и слои кофт; мальчикам предстояло заниматься в серых фланелевых штанах до колен. Затем все взяли черные спортивные тапки из ящика в углу класса. Тапки были казенные, похуже и получше, но главным образом похуже. Дети по большей части не знали своего размера, а если и знали, то все равно не могли бы выбрать тапки по ноге, поскольку принцип был один: хватай что успеешь. Обуваться требовалось в полной тишине. Филомена высилась над ними, сверкая глазами, грозная в это утро, и следила, чтобы никто не пикнул. Впрочем, это не мешало детям молча бить друг друга по рукам и щипаться, сражаясь за тапки.
Наконец все обулись, построились и вышли. Ниссеновский барак служил разом спортивным залом и столовой; здесь пахло топленым жиром и тестом. Деревянные столы и стулья были составлены в штабеля, а на полу дети расставили снаряды. Мать Перпетуя произносила это слово с нажимом: «Комитет по образованию выделил нам
Однако снаряды внесли в детскую жизнь новые страхи. Они были твердые и блестящие, с острыми углами. Просто собрать их всякий раз оказывалось сложной инженерной задачей; дети в легкой физкультурной одежде обливались потом, словно полуголые заключенные, строящие мосты для японцев. Была высокая лестница на опорах — видимо, на ней полагалось подтягиваться и (как предполагала Филомена) просовывать голову между перекладинами. Но больше всего детей пугало толстое круглое бревно: оно стояло на металлических ногах и доходило Филомене до груди.
— Разбейтесь на команды, — обреченно приказала она. — Ты, ты и ты.
Никто не хотел лезть на бревно. Дети не знали, как это делать и зачем. Некоторые, когда доходила их очередь, подлезали снизу, обхватывали бревно руками и пытались закинуть на него ноги, чтобы повиснуть спиной вниз. Пример оказался заразительным. Все дети попробовали; у некоторых получалось хуже, чем у других, и мало кто смог провисеть долго. Перед лицом
«Месса уже давно закончилась», — подумала Филомена. Она стояла в тени у дальней стены барака, предоставив детям делать что им вздумается, поскольку знала: никто из сестер сюда не войдет. Довольно скоро ребятишки устали от висения на бревне и, робко поглядывая на нее, вытащили привычные овальные маты, потом уперлись тощими грязными ручонками в пол и принялись скакать на четвереньках. Двое маленьких недерхотонцев сели в уголке и принялись друг друга гипнотизировать.
Он мог бы меня здесь разыскать, думала она. Если он спросит в школе, ему скажут, что я здесь. Только он не спросит. Не станет спрашивать. Хотя он мог бы придумать повод. Притвориться, будто я нужна ему для какого-нибудь дела. Для какого? Теперь, когда я больше не ризничая, он не может сказать: «Мне очень, очень нужно хорошенько начистить подсвечники, отполировать их до блеска». Так что в таком случае он может попросить?
Впрочем, ему не нужен клерикальный предлог, чтобы со мной увидеться, он же не священник? Знала ли я это с самого начала или только подозревала? Выдал ли он себя чем-то или я просто чуяла нутром, что он самый обычный человек?
Нет, поправила она себя, не обычный. Совсем не обычный. То, что поразило ее утром при пробуждении, теперь вспомнилось снова: она не могла представить его лицо. Ладно, за мессой священника видишь главным образом со спины, но разве они не пробыли вместе около часа тогда, на огородах? Возможно, думала Филомена, я вглядывалась так пристально, что не видела. Смотрела на него так же, как он на меня, взглядом, проникающим сквозь кожу. Есть такое выражение «пожирать глазами». Ее глаза выели его черты; она, как глупая маленькая обжора, заглотила их в один присест, не оставив ни крошки на черный день, на смертный час.
Закончилось время урока. Филомена выстроила детей и повела их по дороге. Солнце пробилось сквозь тучи и теперь слабо светило за голыми ветками деревьев.
— Смотрите, малиновка! — сказала она, указывая в канаву, где между сухих листьев прыгала птичка с буровато-серой спинкой.
— Да, сестра, — послушно ответили дети. Они смотрели туда, куда она указывала, но не видели птицу, потому что не понимали, кого надо высматривать. Они знали воробьев. Голубей. И все.
Строем они обогнули поворот дороги; навстречу, оживленно беседуя с Агнессой Демпси, шел отец Фладд.
Сестра Филомена велела детям остановиться и пропустить священника. Когда тот поравнялся с ними, они хором протянули нараспев: «Добро-е-е утро-о-о, отец Фладд. Добро-е-е утро-о-о, мисс Демпси».
Они так говорили с пяти лет; это было первое, чему их научили в приготовительном классе. Иногда Филомене казалось, что если она еще раз услышит это хоровое завывание, то возопит от ужаса и отчаяния, сядет на землю, разорвет свои одежды, посыплет голову пеплом, дабы искупить глупость мира сего. Христос отдал жизнь, стремясь избавить нас от бремени греха, но, насколько Филомена могла судить, и пальцем не шевельнул, чтобы спасти нас от нашей глупости. Пока она думала обо всем этом, сердце у нее забилось сильнее. Ей казалось, что оно поднимается к горлу, трепещет и бьется в тесном пространстве; никто не увидит его под рясой, а будь она обычной женщиной, в юбке и блузке? Люди бы толкали друг друга в бок и говорили: «Глянь, у бедняжки сердце рвется наружу!» Мысль удивила и напугала ее: она, монахиня, подумала о себе как о женщине! Кровь прихлынула к лицу, руки задрожали.
— Доброе утро, дети, — бодро произнес отец Фладд.
Агнесса Демпси улыбнулась, не разжимая тонких губ.
Фладд скользнул по Филомене глазами, важно кивнул и пошел дальше, продолжая говорить с мисс Демпси чуть более приглушенным тоном. Агнесса Демпси замедлила шаг. Она через плечо посмотрела долгим взглядом на молодую монахиню, которая уже отвернулась, опустила глаза и взялась правой рукой за деревянное распятие на груди. Впрочем, недостаточно быстро: мисс Демпси успела заметить выражение ее лица — смесь страха и желания, еще не разложившихся на элементы и не соединившихся во что-то новое по воле другого человека. Агнесса печально и взволнованно тронула бородавку. «Я все в жизни упустила, — подумала она. — Даже у монахини больше надежд, чем у меня. Девственница может увидеть единорога. Старая дева — нет».
На сей раз, подходя к исповедальне, Филомена уже знала, что там Ангуин. Она встала на колени, почувствовав запах гуталина и табака, и пошла шпарить без запинки:
— Прости меня, отче, ибо я согрешила. Прошлый раз я исповедовалась совсем недавно. У меня к вам вопрос. Мой друг-немец почти не говорит по-английски…
— О, здравствуй, дорогая, — сказал священник.
— …и хочет исповедаться, но, к несчастью, ни один священник в здешних краях не понимает по-немецки. Должен ли мой друг исповедоваться через переводчика?
— Хм. — Отец Ангуин задумался. Он никогда не сталкивался с этой проблемой непосредственно, хотя первое время с трудом разбирал речь федерхотонцев. — Знаешь что, — сказал он наконец, — пусть твой знакомый возьмет немецко-английский словарь и найдет, как называются его грехи. А чтобы сказать, сколько раз он их совершил, пусть выучит английский счет, это несложно. Тогда он сможет передать в исповедальню записку. Хотя… лучше в таком случае предупредить священника заранее. Я бы растерялся, если бы иностранец стал совать мне через решетку листок бумаги.
— Так это лучше, чем переводчик?
— Если дело срочное, я бы не исключал переводчика. Людям сложновато объясниться, даже когда они говорят на одном языке, ты согласна? — Он помолчал. — Никто не должен оставаться в грехе и одно лишнее мгновение. Особенно человек, оказавшийся на чужбине. В путешествии всегда может случиться несчастье.
— И если исповедь происходит через переводчика, то переводчик, как и священник, должен хранить ее тайну?
— Естественно.
Вновь наступило короткое молчание. Потом отец Ангуин спросил:
— Тебе есть что сегодня мне рассказать? О себе?
— Нет, отче.
— Ты по-прежнему борешься со своим искушением? Искушением согрешить. Или оно прошло?
— Нет. И даже…
— Я о тебе молился, — перебил отец Ангуин. Он слышал дыхание за решеткой; сбивчивое, как будто девушка сдерживает рыдания. — Еще вопросы сегодня есть?
— О да, много.
Она читает их по бумажке, подумал он.
— У врача со времен учебы остались человеческие кости. Он хочет от них избавиться. Они попали к нему, когда он учился в протестантской стране.
— Тоже в Германии?
Она умолкла. Вопрос выбил ее с колеи. Она не ждала, что ее будут перебивать.
— Продолжай.
— Где ему их похоронить?
— Протестантские кости? Не знаю.
— В Ирландии, — робко начала она, — при крупных больницах есть особые участки, где погребают части тела, ампутированные при операциях.
— Здесь, наверное, есть что-нибудь похожее.
— А если кости могут быть полезны для какой-нибудь больницы, допустимо ли пожертвовать их туда?
Ему подумалось, что на листке у нее записаны не только вопросы, но и ответы.
— Не вижу никаких препятствий.
— Однако он должен обходиться с ними уважительно, не так ли? Ему следует помнить, что когда-то они были частью живого человеческого тела, а тело — храм души. Даже если покойник был протестантом. Вероятно.
— Опять-таки, — сказал отец Ангуин, — если в приходе кого-нибудь хоронят, допустим, пожилого человека, скончавшегося от естественных причин… и родственников удастся уговорить… можно заодно упокоить и эти кости.
— Протестантские кости в католической могиле… — Она задумалась. — По-моему, надо сделать так. Родственникам ничего не говорить. Они не станут слушать, какие кости старые, все равно будут возмущаться. Просто подкинуть кости в могилу, пока родственники будут судачить. Самый лучший способ. Незачем будоражить людей и давать им повод встать в позу.
— Я знаю этого врача?
— Нет-нет, отче.
— А ведь я вспомнил, что у меня есть такое кладбище. Похожее.
Про себя он подумал: «Но я, как Товит, устал от погребений»[46].
Она сказала:
— Это гипотетический случай.
— Да, конечно. Еще вопросы?
Она на коленях подползла ближе, и сейчас их лица разделяли считанные дюймы.
— Допустим, я могла спасти утопающего, но мне не хватило смелости. Следует ли мне в таком случае возместить его родным потерю?
— Возместить потерю? Да как же это возможно?
— Я смотрю, в каком положении они остались. Финансово. Может, он был единственным кормильцем. И, допустим, у меня была возможность его спасти — следует ли мне в таком случае выплатить им компенсацию? Как по-вашему? Требует ли этого справедливость?
— Справедливость не требует. Но возможно, из милосердия…
«Вот мир, в котором мы живем, — подумал он, — поджоги, утопленники, непогребенные кости иноплеменников — все мучает и смущает чуткую совесть, неспособную излить главные свои тревоги».
— Думаю, гипотетических ситуаций на сегодня хватит, — сказал он.
— А как по-вашему, — спросила она, — если думаешь о грехе, но не совершаешь его, это так же плохо, как если бы совершила?
— Возможно. Мне надо знать больше.
— Допустим, человек о чем-то думает, но не знает, что это дурно? Допустим, началось с каких-то обычных, позволительных мыслей, а потом он понимает, куда они ведут?
— Он должен немедленно перестать думать.
— Но ведь мы не можем перестать думать? Не можем же?
— Хороший католик может.
— Как?
— Молитва.
— Молитва прогоняет мысли?
— При должном опыте.
— Не знаю, — ответила она. — Мой опыт говорит, что, когда молишься, мысли все равно текут, как вода под землей.
— Значит, ты плохо молишься.
— Я стараюсь.
— Стараться мало.
Он чуть было не проговорился, чуть не испортил всю игру. У него чуть не вырвалось: «Вспомни, чему тебя учили во время новициата. Мало прилагать все усилия. Надо достичь совершенства».
— Ведь так бывает, да? — спросила она. — Начинается все невинно, а дальше ты ведь не можешь ходить, закрыв глаза, заткнув уши, без единой мысли в голове. А когда видишь, слышишь и думаешь… одно тянется за другим.
— О да, — ответил он. — Именно так и бывает.
Когда кающаяся встала с колен, отец Ангуин дал ей время выйти из церкви, потом по старой привычке перекрестился, хотя не видел в этом смысла и не верил в искупительную силу креста, и тихонько вышел из исповедальни. В проходе, ведущем на паперть, мелькнула плиссированная юбка Демпси.
— Агнесса! — позвал священник; голос прозвучал неожиданно, кощунственно громко. — Что вы там делаете?
Мисс Демпси, которая как раз опустила пальцы в чашу со святой водой, застыла на месте.
— Молилась, отче.
— Удивительное благочестие для столь позднего часа. О чем вы молились? О чем-то конкретном?
«О да, — подумала она. — Чтобы у нас в приходе разразился грандиозный скандал. Нам всем нужна встряска».
— Я молилась об искоренении ересей, о торжестве церкви и согласии между христианскими государями, — ответила она.
Поскольку в молитвеннике «Дщерей Марии» содержались именно эти прошения, отцу Ангуину нечего было возразить.
К вечеру подморозило. С пустошей, из осеннего сердца Англии, налетел ветер. В нем не было дыхания моря, только затхлость унылой и бедной земли. Стемнело рано; сумерки сползли с холмов за церковью и накрыли дорогу — ковер ночи, разматываясь, погнал перед собою детей в освещенные дома на Чепл-стрит и на Бэклейн. Когда ушел последний ученик, монахини заперли школу железными ключами и пошли в трапезную, где сестра Антония приготовила им чай и бутерброды с маргарином.
У маргарина в тот вечер был особенно едкий вкус, как будто в него что-то подмешали — вполне обоснованная догадка, учитывая, что сестра Антония отличалась рассеянностью, слабым зрением и (как подозревали многие) вредным характером. Ели, как требовал устав, в полном молчании, но думали про себя, что скажут о маргарине позже. Лица Поликарпы, Игнатии Лойолы и Кириллы кривились от усилий сдержать колкие замечания; злость, словно выпавший зуб, хотелось выплюнуть поскорее, но оставалось только перекатывать во рту.
До сна предстояла только одна трапеза — суп, и Филомене уже чудился его запах. Она представила, как сидит на своем месте (места никогда не менялись, разве что кто-нибудь приедет или уедет; либо умрет, что представлялось более вероятным). «Скоро я буду снова сидеть здесь, — думала она, — после стояния на коленях в монастырской часовне, сразу за сестрой Кириллой, после Скорбных тайн Розария[47] и других унылых молитв. Ежевечернее исповедание грехов, крестное знамение, затем бегом на кухню, чтобы помочь сестре Антонии и получить свою долю злобных взглядов и попреков. Большой синий фартук, супница и половник, дребезжание окон на сквозняке, когда я, оттопырив локти, несу по коридору супницу. «Благослови нас, Боже, и сии дары Твои…» Звяканье половника о миски. Серый пересоленный бульон с комками пены, ошметки овощей (или картофельная шелуха) на дне миски…»
От внезапной боли под ребрами Филомена дернулась и чуть не упала со скамьи. Она сдержала вскрик — зачем добавлять новый проступок к тому, который только что заметила Перпетуя? Тычок острым пальцем должен был согнать с лица девушки ту мечтательную отрешенность, которую Питура воспринимала как личное оскорбление. Ненадолго уйдя в свои мысли, Филомена втиснула в короткое время целый отрезок дня между двумя трапезами — от хлеба с маргарином до супа. Впрочем, какая разница? Обычное течение времени привело бы на ту же скамью, к тому же кисло-соленому вкусу на языке. Всю ее жизнь можно было свести к одному долгому дню, который начинался возгласом
А если будущее предсказуемо, значит ли это, что все определено заранее? Если оно предсказуемо, можно ли на него хоть как-то влиять? Старая песня, подумала она с отвращением к себе, семинарский вопрос. Свободна ли моя воля?
Ветер за окном утих. Монахини, допивавшие последние глотки жидкого чая, одна за другой подняли голову и переглянулись, как будто в тишине неожиданно прозвучал чей-то голос. В трапезной повеяло беспокойным ожиданием. Странная рябь пробежала по столу. Разрешенная орденом сорокаваттная лампочка мигнула раз, другой, третий. Троекратно, словно отречение Петра. Тощие тени потупились и забормотали благодарственную молитву, затем взметнулись, словно языки пламени, и засеменили к двери.
Священники поужинали рано. Ели тушеное мясо с картошкой; вернее, отец Ангуин ел, но не видел, как ест Фладд. Все было как обычно: полная тарелка, затем пустая, а между одним и другим — еле заметное движение челюстей, не объясняющее, куда исчезла целая порция.
Не меньше смущал отца Ангуина другой вопрос: уровень виски в бутылке. Сколько бы он ни пил последнее время, уровень этот оставался прежним. Каждый вечер старший священник говорил младшему: «Если собираемся завтра снова посидеть, надо припасти бутылочку», — но днем как-то успевал выбросить докучную заботу из головы, а вечером обнаруживал, что в бутылке еще довольно. Не много — не для большой попойки. А вот посидеть за разговором — хватит.
— Здесь стало очень тихо, — заметил отец Ангуин, протягивая младшему священнику стакан.
— Ветер улегся.
— Нет, я хотел сказать, в целом. С вашего приезда. Быть может, вы, не ставя меня в известность, слегка подзанялись экзорцизмом?
— Нет, — ответил Фладд, — но я влез на крышу и слегка подремонтировал водосточные желоба. Просто для отдыха. Лестницу одолжил у благочестивого недерхотонского семейства. И я проконсультировался у мистера Макэвоя касательно водосточных труб. Для табачника он на удивление сведущ в таких материях. И еще он опасается, что в церкви тоже нужно делать капитальный ремонт. Только денег потребуется уйма.
— Нас беспокоили не скрипы и капающая вода, — произнес отец Ангуин. — К ним мы привыкли. Однако мы слышали шаги наверху, и часто возникало чувство, будто в комнате кто-то есть. Или, бывало, дверь распахнется, но никто никогда не входит.
— Нельзя сказать, что совсем уж никогда, — возразил Фладд. — Ведь я же в конце концов вошел.
— Агнесса считает, что дом населяют нематериальные сущности.
— Враждебного свойства?
— Трудно сказать. Агнесса верит в разнообразных чертей. В этом смысле у нее очень старомодные взгляды.
— Да, понимаю вас. Сейчас принято небрежно говорить просто «черт». Мне это удивительно, если вспомнить, что столетиями лучшие умы Европы занимались подсчетом нечистых духов и устанавливали их индивидуальные особенности.
— Реджинальд Скотт[48] во второй половине шестнадцатого века насчитал четырнадцать миллионов. Плюс-минус.
— Могу уточнить, — сказал Фладд. — Четырнадцать миллионов, сто девяносто восемь тысяч, пятьсот восемьдесят. Исключая, конечно, дьяволов более высокого разряда. Это число обычных рядовых чертей.
— Но в те времена, если дьявол появлялся, были заклятья, чтобы принудить его к повиновению и допросить: каково имя и звание. Тогда хорошо понимали, у бесов есть специализация и свои узнаваемые особенности.
— Святой Иларий говорит нам, что каждый нечистый дух воняет по-своему.
— А теперь люди говорят просто «сатана» или «Люцифер». Беда нашего времени — нежелание вникать в частности.
— Сестра Филомена сказала мне, — заметил Фладд, потягивая виски, — что в детстве видела дьявола. По ее словам, он совсем не походил на мистера Макэвоя. С другой стороны, откуда взяться сходству?
Отец Ангуин отвел взгляд.
— Знаю, что насчет Джадда мне никто не верит. Да только понимаете, отец Фладд, нашим предшественникам было легче. Теперь бесы реже являются нам на глаза. Сестре Филомене исключительно повезло. Думая о дьяволе, она может вообразить нечто конкретное.
— Вы попытались сделать то же самое.
— У каждого беса должна быть внешность. Волчья, змеиная. Или хотя бы внешность табачника. Что-то знакомое, наш собственный образ или близкий к нему: животное, человек либо их гибрид. Потому что как иначе его вообразить? Ведь ничего иного мы не видели.
— Демонология, — ответил Фладд, отпивая глоток, — наука тяжелая. Сложная и невыносимо тяжелая. Особенно для вас, поскольку вы больше не верите в Бога.
— Если бы не Макэвой, — проговорил отец Ангуин, глядя на огонь в камине, — не знаю, что бы со мной сталось. Возможно, я бы перестал верить в дьявола и сделался рационалистом.
— Я вижу перемены. — Фладд посмотрел на огонь. — Когда-то духов было столько, что они роились в воздухе, словно августовские мухи. Теперь воздух пуст. Остались только человек и его заботы.
Отец Ангуин сидел, сгорбившись, и держал стакан обеими руками. Виски в бутылке не убавилось.
— Я болен, — сказал он, — и душа моя желает лучше прекращения дыхания, лучше смерти, нежели сбережения костей моих[49].
— Ах, любезный! — Фладд отвернулся от камина и с тревогой взглянул на собеседника.
— Это цитата, — сказал Ангуин. — Библейский текст. Из Ветхого Завета. Книга кого-то-там.
Фладд вспомнил сестру Филомену на огородах и то, как она не узнала библейскую цитату из его уст. При мысли о монашке смутное беспокойство зашевелилось у него под ложечкой. «Вот ведь, я и не знал, что у меня есть человеческие чувства», — подумал он и вновь потянулся за стаканом.
— Я как отец Сурен[50], — сказал Ангуин.
— Извините, мне не доводилось с ним встречаться.
— Я о луденском экзорцисте. — Отец Ангуин уперся руками в подлокотники и тяжело встал с кресла.
Фладд отметил про себя, что за недолгое время их знакомства движения священника стали более медлительными, живые черты застыли, превратившись в скорбную маску. Он так долго играл роль, ни словом, ни делом не выдавая, что разуверился в самой сути священнического призвания. «Но мой приезд что-то изменил, — подумал Фладд, — притворство сделалось невыносимым, правда должна выйти наружу. Что-то новое происходит в его сердце: пробуждаются неведомые прежде чувства и мысли».
— О чем я говорил? — произнес Ангуин. — Ах да, отец Сурен.
Он подошел к шкафу с книгами, вынул толстый том и раскрыл его на заложенной странице.
— «Когда я хочу заговорить, слова не идут, во время мессы я внезапно умолкаю, на исповеди вдруг забываю свои грехи. Я чувствую, что бес ходит во мне, как у себя дома». Перевод мой. Вольный, — он закрыл книгу и поставил ее на полку. — Отец Сурен утратил всякое восприятие Бога. Он впал в меланхолию. Его болезнь длилась двадцать лет. Под конец он не мог читать и писать, не мог самостоятельно ходить. У него не было сил поднять руки, чтобы сменить рубашку. Люди, приставленные о нем заботиться, его били. Он состарился, лишился рассудка, его разбил паралич.
— Но ведь он исцелился, не так ли? Под конец жизни.
— Чем лечится меланхолия, отец Фладд?
Фладд ответил:
— Делом.
В полночь Фладд вышел из дома. Было холодно, ясно, безветренно, с неба светил усохший месяц. Чувствовалось, что скоро пойдет снег, первый в этом году. Фладд слышал собственные шаги. Он посветил фонарем между деревьями, затем вернул луч к дороге рядом с собой, словно это змея, которую он дрессирует.
Деревянные двери старого гаража совсем прогнили. Их надо обработать морилкой, подумал Фладд, иначе они не выдержат здешнего климата. В доме наверняка был ключ, но попросить его значило бы обнаружить свои цели. Поэтому Фладд просто отступил на шаг и хорошенько пнул дверь.
Сестра Филомена села на кровати — резко, будто ее ударило током, — и волосы у нее на голове (если то, что там оставалось после стрижки, можно назвать волосами) зашевелились. Она сбросила одеяло, спустила ноги на холодный пол. Встала — и все тело пронзила острая боль, как будто кости обточены напильником.
«Я развалина», — подумала она. Ребра и плечи еще болели от последних тычков Питуры. Филомена подошла к чердачному окошку и выглянула наружу. Ничего: ни совы, ни ураганного ветра, ни вспышки молнии. Она не знала, что ее разбудило. Окно выходило на задний двор монастыря. Дальше лежала вересковая пустошь, незримая, но постоянно присутствующая в сознании, словно подспудное течение мыслей. Филомена поежилась. Что за анархия творилась на небесах в тот день, когда были сотворены эти уступы? «Может произойти что угодно», — подумала она, и волосы у нее вновь зашевелились. Мгновение она всматривалась в темные кроны деревьев — но только мгновение.
Мисс Демпси зашарила в темноте и нашла: ворсовое покрывало, свои колени и халат, переброшенный через спинку кровати. Она, не вставая, притянула его к себе, втиснулась в рукава и застегнула пуговицы на груди. В спальне было холоднее обычного.
Ходики на стене показывали десять минут первого. Она подумала: «Неужели они все еще в гостиной, выпивают? И что меня разбудило? Отец уснул в кресле и храпит?»
Если он уснул, нужно сделать ему чашечку какао и прочесть нотацию. А этот молодой чертяка то ли вовсе обходится без сна, то ли спит так крепко, что за несколько часов высыпается лучше, нежели мы за всю ночь.
Мисс Демпси вставила ноги в домашние тапочки. Они были обычного федерхотонского вида, с бледно-голубым синтетическим мехом, и по лестнице ступали совершенно бесшумно.
На нижней ступеньке мисс Демпси остановилась и прислушалась. Не было ни ожидаемого гула голосов, ни храпа заснувшего в кресле отца Ангуина. Она сразу почувствовала, что в доме никого нет, и это ощущение стремительно погнало ее наружу — несмотря на холод и неподобающий для улицы вид.
Сухой лист коснулся его щеки. Отец Ангуин стоял, дрожа, словно загнанный лис. Он проснулся ни с того ни с сего, встал с кровати, натянул одежду, вооружился фонарем и сбежал по лестнице, прыгая через две ступеньки. Он сам не понимал, что его гонит, только думал про себя: «А я еще говорил, что парализован! Я сказал Фладду, что скоро разучусь ходить!» В темноте отчетливо прозвучал скрежет металла о камень и тут же смолк, остался лишь тихий похоронный звук пересыпаемой земли.
Однако то были антипохороны. Отец Ангуин приближался к тому самому частному кладбищу, о котором упомянул в разговоре с Филли в исповедальне, когда сказал, что знает, где можно закопать протестантские кости.
Фладд, вот кто там был. Изящно согнутая спина. Копает. Копает, как ирландец. На глазах у отца Ангуина молодой священник отступил на шаг, держа лопату на уровне груди, и небрежным жестом бросил землю через левое плечо.
— Господи! — выдохнул отец Ангуин. Скользя по заиндевелой земле, он почти бегом приблизился к месту раскопок и посветил фонарем в яму. — У нас тут случаем не найдется второй лопаты?
Света от фонарей явно не хватало; когда стали обсуждать, как лучше поступить, отец Ангуин достал из кармана ключ от ризницы и протянул Филомене.
— Но я же больше не ризничая, — сказала та. — Питура меня отстранила.
— Сегодня не обычная ночь. Это чрезвычайные обстоятельства. Агнесса, идите с нею. Откроете верхний шкафчик слева, там хранится пяток старых подсвечников. И еще возьмите большие свечи для торжественной мессы, вы знаете, где они лежат. Мы зажжем их тут.
— У меня дома есть обычные хозяйственные, — сказала Агнесса.
— Не тратьте времени, — оборвал Фладд. — Ступайте.
На ступенях церкви Филомена подала мисс Демпси руку, чувствуя, что та нуждается в поддержке, а она сама как более молодая должна быть сильнее. Дверь отворилась с обычным стоном, словно старая актриса, пускающая в ход испытанный прием; они вместе вступили в центральный проход и зашагали по знакомым плитам, полураскрытыми ртами глотая ночную тьму. В какой-то момент мисс Демпси исчезла; у Филли внутри все оборвалось, и она судорожно схватила пустой воздух. Однако экономка всего лишь преклонила колени; в следующий миг она уже поднялась и шепотом пробормотала извинения. Теснее прижавшись друг к дружке, женщины на цыпочках двинулись дальше.
В ризнице они говорили коротко и по делу. Филли встала на сундук, открыла шкафчик и нашла то, что велел принести отец. Она передавала подсвечники Агнессе, а та прижимала их к животу, придерживая согнутым коленом. Потом Филли спрыгнула на пол, открыла ящик и, гладя пальцами желтовато-млечный воск, выбрала самые большие свечи.
Когда они вернулись, Фладд стоял, опершись на лопату, а отец Ангуин сидел по-турецки на земле, словно лесной дух. Он вскочил.
—
Филомена встала на колени перед ямой, которую выкопал Фладд, и тронула землю пальцем, словно это вода, а она собирается купать младенца. Под рыхлым верхним слоем начинался влажный, слежавшийся. И еще под пальцем что-то шевельнулось — наверное, червяк.
— Ой, — проговорила она, отдергивая руку (монастырское воспитание не позволило ей вскрикнуть), — червяк.
— Не пугайте меня, — сказал отец Ангуин.
Фладд заметил:
— Мы видим бесов в змеях и змей в червях, ибо они вне нашего обычного опыта.
Филомена подняла голову. Ей почудился скептический блеск в его глазах, хотя было так темно, что ничего она видеть не могла. Агнесса Демпси проговорила:
— Что до червей, мы все знаем, откуда они берутся.
Наступила тишина. Все глянули на могилы. Огоньки свечей клонились на ветру, словно выпущенные из бутылок джинны. Глаза постепенно привыкли к слабому свету, и каждый об этом пожалел, поскольку священник, экономка и монахиня теперь различали друг у друга на лицах отражение собственной неуверенности.
Филли снова тронула землю и обнаружила что-то твердое и острое.
— Вы все правильно сделали, отец Фладд, — сказала она. — Они там. И вовсе не глубоко.
Отец Ангуин, не говоря ни слова, опустился на колени рядом с нею. Она видела белое морозное облачко его дыхания. Снег все не шел — видимо, замерз в высших сферах. Если бы в эту ночь удалось встряхнуть небеса, они бы загремели, как погремушка. Священник наклонился вперед, опираясь на одну руку, а другой зашарил по земле.
— Отец Фладд, я нащупал. Агнесса, я нащупал. Мне кажется, это органчик святой Цецилии.
— Давайте поскребу лопатой, — предложил Фладд.
— Нет-нет, вы можете повредить статую. — Отец Ангуин наклонился еще ниже и теперь охлопывал и ощупывал землю двумя руками.
— Мы не умеем копать, — сказала Агнесса. — До рассвета не управимся.
— Мисс Демпси, вы слишком плохо защищены от холода и сырости, — произнес Фладд. — Я только сейчас заметил. Может быть, вы сходите домой и оденетесь получше?
— Спасибо, отче. — Агнесса под покровом тьмы залилась румянцем. — У меня снизу очень теплая байковая ночная сорочка.
Она дрожала от холода, но просто не могла заставить себя уйти.
По крайней мере Филомена была одета как следует. Когда у себя в келье она отвернулась от окна, сама не своя от волнения и страха, то хотела сразу выбежать на улицу, но прежде надо было натянуть толстые шерстяные чулки и панталоны. Сердце бешено стучало. Три предписанные орденом нижние юбки, каждую стянуть завязками Наталии. Продеть руки в жесткий полотняный лиф, дрожащими пальцами застегнуть мелкие пуговки, в то время как кровь жаром приливает к щекам. До чего же долго, до чего же мучительно долго надевается ряса, черные складки давят и душат. Нижний чепец с его шнурками, который надо заколоть маленькими английскими булавками, ни на миг не забывая о неизбежной встрече в морозной ночи. Фладд здесь, он радом, он совсем близко, а она должна возиться с накрахмаленным верхним чепцом, натягивать его до бровей, пока плотный край не вопьется в намятую борозду, искать в темноте булавки, уронить одну и услышать — да, услышать в монастырской тишине, как упала булавка, — и, плюхнувшись на колени, охлопывать пол под кроватью, а когда булавка найдена и благополучно зажата в пальцах, выпрямляясь, с размаху удариться затылком о железную кроватную раму, так что искры посыплются из глаз. Затем, все еще плохо соображая после удара, выползти на карачках из-под кровати, заколоть булавками покрывало, надеть через голову распятие, ухватить четки за конец и, размахнувшись, обернуть их вокруг талии. И пока будущее хищно скалится за окном, туманя своим дыханием стекло, снова нагнуться, теперь уже за туфлями, которые она, вопреки обету святого послушания и правилам ордена, вечером скинула, не развязав шнурки, а теперь их в темноте поди распутай. Затем, сопя от досады, бросить туфли на пол, так и не расшнурованные, втиснуть в них ноги, притопнуть, чтобы налезли, сунуть в карман носовой платок и лишь после этого перекреститься, пробормотать короткую молитву, пробежать по коридору, по лестнице, оттуда направо — не к парадной двери, а в коридор, ведущий в пустую гулкую кухню. Она не решилась зажечь свет, но в кухонное окно смотрел маленький зимний месяц, бледно освещая половник и супницу, перевернутые кастрюли в сушилке, кружки, приготовленные для утреннего чая. Теперь, затаив дыхание, отодвинуть засов на черной двери, выскользнуть наружу и бежать в ночь.
Сейчас мисс Демпси тяжело оперлась на ее плечо, с кряхтением опустилась на колени и тоже принялась ощупывать землю.
— Позволю себе не согласиться, отец Ангуин. По-моему, это не органчик. Мне кажется, это край папской тиары святого Григория.
— Пустите меня, — сказал Фладд. — Я ничего не испорчу.
— Вы оба ошибаетесь, — возразила Филли. — Это стрела, пронзающая сердце святого Августина. Она же совсем тонкая.
— Нам придется подчиниться требованиям отца Фладда, — сказал священник. — Куда нам, двум женщинам и старику, противостоять натиску? Приступайте, мой дорогой.
— Отойди, сестра, — сказал Фладд.
Ей не хотелось отходить, поэтому она, не вставая, отодвинулась на два фута влево. Колено Фладда задело ее щеку. Он поднажал, и вновь раздался душераздирающий скрежет: лопата вошла в землю рядом с лицом святой Агаты (по крайней мере так предполагала Филли), как будто мученице предстоит пострадать еще раз.
— Осторожнее, осторожнее! — зашептала Агнесса, стискивая руки.
— Не останавливайтесь, — выдохнул отец Ангуин.
Однако Филли уже подползла на коленях к яме. Она не сводила глаз с лопаты, чтобы непременно первой увидеть лицо, когда оно проглянет из могилы. Отец Фладд встал правой ногой в вырытую канавку, быть может, в дюйме от левого плеча Агаты. Он, видимо, не понимал, как важно сначала откопать именно лицо. Впрочем, подумала Филли, тут нечему удивляться, Фладд же не видел статуй, они для него все одинаковые. Их похоронили задолго до того, как он сюда приехал.
— Святой Иероним, — зашептала она, указывая, — вон там. Откопайте льва.
— Встань, пожалуйста. — Фладд на мгновение перестал копать, однако в ее сторону не взглянул. — Ты простудишься.
— Агнесса, — проговорил отец Ангуин, — для всех будет лучше, если вы сварите нам горячего какао.
Лопата снова заскрежетала о гипс — появился кончик носа, неожиданно белый.
— Я не могу, — сказала мисс Демпси. — Простите меня, отче, я не могу сейчас уйти.
Филомена вновь подползла ближе и руками разгребла землю. Это и вправду была Агата. Филли потерла гипсовые скулы. Провела пальцем по сомкнутым губам. Затем, внутренне ежась, по нарисованным глазным яблокам.
— Посветите фонарем, отец Ангуин, — попросила она.
Ей хотелось увидеть лицо, и, как только на него упал луч фонаря, стало ясно, что за время в могильном небытии оно преобразилось. Филомена не поделилась своим наблюдением с остальными, поскольку внезапно почувствовала: перемена видна ей одной. Однако святая и впрямь обрела некий новый опыт — к прежней безыскусной миловидности добавилось что-то еще. Лукаво улыбаясь своим мыслям, Агата смотрела в ледяной купол небес.
Вскоре все так замерзли, что перестали говорить. Пробило час. Из-под земли проступили общие очертания статуй, еще присыпанные землей. Затем стали появляться отдельные части: локоть, ступня, щипцы святой Аполлонии. Зрители молча узнавали и приветствовали каждую статую. Когда показались святой Иероним и лев, Филомена спрыгнула в траншею, и Фладд, опершись на лопату, дождался, пока она руками расчистит львиную морду. Выбираясь обратно, Филли поскользнулась, и отец Ангуин ее поддержал. Она тяжело повисла на нем, словно не в силах раздышаться.
Внезапно Фладд перестал копать и сказал:
— К нам кто-то приближается.
— Кто идет? — крикнула Агнесса Демпси голосом часового.
Однако новоприбывший — без ответа, без «здрасте» — уже подошел и, когда отец Ангуин направил на него фонарь, замер на миг, словно кролик в луче света, впрочем, с выражением для кролика слишком уверенным и непроницаемым. В следующий миг он включил собственный фонарь — прямо в лицо священнику.
— Это я. Джадд Макэвой.
— Доброе утро, Джадд, — ответил отец Ангуин. — Почему вы гуляете в такой час, если мне позволено спросить?
— Я ходил в Федерхотон за вареным горохом, — сказал Джадд.
— Так вот что у вас в руках.
— Да. И рыба. В газете.
— Я не знал, что магазин в такое время еще открыт.
— Там жарят рыбу допоздна на случай, если кому-нибудь из полуночников придет охота перекусить. У нас на холме рано не ложатся. Когда ночи длинные, мы стараемся использовать их сполна.
— Но не вы же! — Отец Ангуин с вызовом смотрел на него поверх разрытых могил. — Не поверю, что вы, опора Церковного братства, принимаете участие в их ночных радениях.
— О, я знаю, что у вас на мой счет свое мнение, — спокойно ответил Джадд. — Вы говорите так, будто надеетесь вытянуть из меня признание в чем-то постыдном. Однако, сказав «мы», я подразумевал своих соседей. Это фигура речи, ничего больше. Хотите угоститься моей рыбой?
— Осторожнее, — сказал отец Ангуин. — Вы чуть не наступили на Амвросия.
Джадд глянул себе под ноги.
— Да, точно. — С уверенностью, выдававшей привычку к ночным прогулкам, табачник прошел по канаве. — Жаль, что я не оказался здесь раньше. От моего дома досюда тропками всего ничего. Я мог бы принести свою лопату, и отцу Фладду не пришлось бы работать в одиночку.
— Зачем вам лопата, Джадд? У вас ведь нет сада.
— Вы забыли, отче, что у меня был участок на огородах. В старые времена.
— Вот как? Тогда почему вы не повлияли на своих земляков? Не отвратили их от преступных набегов?
— Я не из тех, кто может кого-либо от чего-либо отвратить. Или к чему-нибудь направить, — ответил Джадд. — Я по натуре наблюдатель. Взять хоть вашу затею — негласную и весьма тайную. Вы не спрашиваете моего мнения, и я его не высказываю. Ничто не заставит меня его высказать. Я безучастный зритель.
«Я знал, что вы дьявол, — подумал отец Ангуин. — Дьявольская это привычка — стоять в сторонке и посмеиваться».
— Говорят, — робко вставила Агнесса, — что со стороны виднее.
— Именно так, — ответил Джадд. — Мисс Демпси, вы же не откажетесь от кусочка рыбы?
Он развернул газету, и оттуда потянуло аппетитным запахом.
— Очень соблазнительно, — проговорила мисс Демпси.
— Сестра Филомена, — вкрадчиво продолжил Джадд, — тут так мало, что вы не нарушите орденский устав, если возьмете кусочек.
— Я умираю от голода, — призналась Филли.
Макэвой протянул сверток, отец Ангуин отломил кусок рыбы. Вскоре все уже ели. Отец Фладд обгрызал плавник. Рыба была холодная, но вкусная.
— Интересно, в чем ее жарили? Не в топленом ли сале? — Отец Ангуин выразительно глянул на Филли, но та отвела взгляд.
Ему было весело от того, что он трапезничает пред лицом врага[52], — более того, ест ужин этого самого врага.
— Эх, нам бы сейчас каждому по рыбке! — Священник вновь глянул вопросительно, теперь уже на отца Фладда, гадая, не совершит ли тот умножение рыб. В конце концов, прецедент известен. Однако Фладд, хотя ему и досталось меньше всех, промолчал.
— Теперь надо дождаться рассвета, — сказал Фладд. — Нам будут нужны веревки и грубая сила.
— «Дщери Марии», — тут же откликнулась мисс Демпси. — Завтра у нас собрание.
— Уже сегодня, — поправила Филли.
— Мы могли бы их вымыть. Наша старшая наверняка разрешит. А исполнить литанию и прочие молитвы можно одновременно.
— Не понимаю, почему вы вообще согласились их закопать, — произнес Фладд.
— Вы не знаете епископа. — Филомена отряхнула землю с колен. — Если бы мы оставили статуи в церкви, с него бы сталось приехать и расколотить их молотком.
— У вас слишком живое воображение, сестра, — возразила Агнесса. — И разумеется, отец Фладд знает епископа.
— Нам все равно предстоит перед ним отвечать, — заметил отец Ангуин. — От нашей ночной эскапады он не улетучился.
— Он снова велит нам убрать статуи, — сказала мисс Демпси. — И все наши труды окажутся напрасны.
— Не напрасны, — ответил Джадд. — Вы не стояли в стороне и не наблюдали безучастно. Отец Ангуин будет вам благодарен.
Агнесса тронула священника за руку.
— А если он снова велит их убрать? Мы же должны будем послушаться?
— Вы можете уйти в раскол, — произнес отец Фладд.
— Я думал об этом. — Отец Ангуин тоже отряхнул с себя землю. — Мне не хватило духу.
— Вы говорите «вы», отец Фладд, — заметил Маковой. — Не «мы». Можно ли отсюда заключить, что вы нас скоро покинете?
Фладд не ответил, только закинул лопату на плечо и сказал:
— Я сделал все, что собирался. Мисс Демпси, вы всех очень обяжете, если приготовите горячее питье. И еще чрезвычайно любезно с вашей стороны было бы включить духовку и согреть мистеру Макэвою его горох. Как вы, наверное, заметили, мистер Макэвой так и не имел возможности подкрепиться своим приобретением.
Из земли глядели желтовато-белые лица, устремив пустые глаза в набрякшее небо. Мисс Демпси плотнее закуталась в халат, взяла отца Ангуина под руку, и они вместе направились к дому. Священник светил фонариком на дорогу под ногами. Макэвой двинулся следом.
— Мне надо возвращаться, — прошептала Филли. Пробили часы на церкви. — Мы встаем в пять.
— Било половину третьего. В Недерхотоне наверняка еще не спят.
Фладд подал ей руку, и она, мгновение промедлив в неуверенности, оперлась на его локоть.
— До утра еще далеко, — сказал Фладд.
Он повернул вниз, к монастырю. Позади мерцали оставленные свечи; лунно-солнечный, неземной, подвижный, как ртуть, серебристый свет искрился на черных ветках, сверкал в замерзшей канаве, поблескивал на брусчатке у входа в церковь.
Окна монастыря заливало сияние, на темных камнях играли блики, а высоко над головой как будто носились светлячки.
«Вся моя прежняя жизнь, — подумала она, — была путешествием сквозь тьму. А теперь начнется новая — долгое странствие под солнцем, в его священном животворящем свете».
Когда пробило три, Фладд запечатлел на ее лбу — сразу под вдавленным в кожу краем чепца — целомудренный поцелуй. «Ритуальный поцелуй», — подумала она и закрыла глаза. Фладд наклонился и провел языком по ее векам.
— Филли, — сказал он. — Ты ведь знаешь, что должна делать?
— Да. Выбираться отсюда.
— И ты знаешь, что надо спешить.
— На это уйдут годы, — ответила она. — Мою сестру вышвырнули пинком, но она была послушницей. А я пострижена. Мне надо писать прошение епископу, а тот переправит его в Рим.
Фладд на мгновение разжал объятия и отступил в сторону. Как только она перестала ощущать тепло его тела, ей стало ужасно холодно, и одновременно ее решимость пошла на убыль.
Луна уже спряталась. Кухню освещала единственная церковная свеча, которую Фладд зажег от своей зажигалки. Ее отблески лежали на перевернутых кастрюлях (сколько раз Филли оттирала их по наказу сестры Антонии!) и на кружках, ждущих утреннего чая.
Фладд прошелся по кухне, беззвучно ступая по каменному полу. Филли отчаянно захотелось настоящего июльского солнца, чтобы разглядеть Фладда как следует, узнать, как он выглядит.
— Тебе не нужен Рим.
— Было бы сейчас лето!
— Ты слышала, что я сказал? Не нужно тебе в Рим.
— Как же не нужно? Мне надо просить о снятии монашеских обетов. Это может сделать только Ватикан.
«Придет лето, — подумала она, — а я по-прежнему буду здесь. Никто не станет хлопотать, чтобы мое дело решилось быстро. У меня нет друзей. Придет следующая зима, а за ней еще лето и еще зима. Где будет к тому времени Фладд?»
— Ты не слушаешь, — сказал он. — Ты говоришь, тебе нужно снять обеты, я говорю — не нужно. Ты говоришь, что связана, я говорю — нет. Какой закон держит тебя здесь?
— Закон церкви, — испуганно ответила она. — Ой, нет, наверное, это не закон. Не как государственный. Но, отец Фладд…
— Не называй меня так. Ты знаешь правду.
— …но, отец Фладд, меня отлучат от церкви.
Фладд вновь шагнул к ней. Пламя свечи взметнулось вверх, как будто вздохнуло. Он тронул ее лицо, шею, потом начал вынимать булавки из покрывала.
Она отпрянула:
— Нет-нет, нельзя.
Фладд мгновение медлил, затем отступил на шаг. Трудно было сказать, что выражало его лицо. Точно не усталость. Он был на удивление бодр. Какое-то движение за окном заставило Филомену повернуть голову. Снаружи шел снег; большие мягкие снежинки беззвучно касались стекла.
— Наверное, там теплее, — сказала она, глядя на улицу. — Он ведь не ляжет, да? К утру растает.
Филли точно знала, что с ней не может произойти ничего хорошего. Господь не сделает так, чтобы, проснувшись в пять, она увидела за окном преображенную землю под нетронутым белым покровом и черные деревья в подвенечной фате. Нет, снег останется ночной галлюцинацией, предутренним фантазмом. Завтра в пять не будет ни снега, ни солнца; она выглянет в окно и увидит лишь собственное тусклое отражение, а если каким-нибудь чудом к этому времени рассветет, ей предстанут лишь темные набухшие пустоши, паутина ветвей, водосточная труба и что-то клюющие воробьи — все тот же привычный мирок, в котором она обречена жить. И внезапно Филли поняла, что не выдержит тут и дня. Руки взметнулись к горлу, затем к вискам и к покрывалу; она принялась нащупывать булавки.
Фладд вынул их одну за другой и положил в ряд на кухонном столе. Потом рывком сдернул ненавистный белый чепец. На решение подчиниться ушли все ее силы, собственной воли не осталось, только усталость и холод. Фладд расстегнул английские булавки на внутреннем чепце, положил их рядом с обычными. Одним ловким движением ослабил завязки, снял чепец и бросил его на пол.
— Ты похожа на плохо постриженную живую изгородь, — сказал он.
Жар стыда прихлынул к оголившейся шее.
— Нас стрижет сестра Антония. Раз в месяц. Всех. Даже Питуру. Ножницы ржавые. Мне всегда хотелось иметь свои, но это против обета святой бедности.
Фладд провел рукой по ее голове. Неровно остриженные волосы росли в разные стороны, в одном месте уцелевшая прядка лежала завитком, на проплешинах короткий ежик торчал вверх, словно весенняя трава, пробивающаяся к свету и солнцу.
— Какие они были? — спросил Фладд.
— Каштановые. Самые обычные каштановые. И немножко вились.
Ему казалось — насколько можно было судить при слабом освещении, — что ее лицо изменилось. Оно стало меньше, мягче. Глаза не выглядели такими внимательно-огромными, губы утратили монашескую твердость. Как будто ее растопили и отлили в новую форму, и теперь перед ним другая, незнакомая девушка. Он поцеловал ее в губы, уже менее ритуально.
В девять к задней двери подошел Макэвой с тачкой. Агнесса, услышав стук, подпрыгнула от неожиданности. Она бросила недомытые тарелки, вытерла с рук пену и побежала открывать.
— Доброе утро, мистер Макэвой. А на кого вы оставили лавку?
— На доброго знакомого.
— Веревки вы тоже захватили?
— Я взял все необходимое. Надеюсь, тачка нас выручит.
— Вы небось уже всем всё рассказали?
— Ни слова о ночных событиях не слетело с моих уст. Приход и без того скоро узнает.
— «Дщери Марии» услышат сегодня вечером.
— Монахини, без сомнения, раньше. Если отец Фладд готов, мы поставим статуи на постаменты за час-другой. — Он улыбнулся уголками губ. — Когда мы их зарывали, собралась целая толпа помощников. Откапывать ведь легче, чем закапывать?
«Мне было гораздо труднее», — подумала Агнесса, а вслух сказала:
— Я позову отца Фладда. Он, как всегда, встал к ранней мессе, а сейчас пьет чай.
Она не предложила Макэвою чаю, а оставила его ждать у двери. Снег давно перестал, на улице подморозило. По пути на кухню Агнесса позвала Фладда и услышала, как он хлопнул дверью гостиной, поздоровался с Макэвоем и вышел через парадный вход, приговаривая на ходу, как кстати им будет тачка. Агнесса взяла тряпку и пошла в гостиную. Фладд, выходя, оставил чашку на каминной полке. Беря ее, Агнесса случайно взглянула на свое отражение в овальном зеркале. Лицо было бледное, усталое, глаза покраснели. Зато бородавка исчезла.
Отец Ангуин сидел в исповедальне и, задвинув бархатную шторку на решетке, прислушивался к звукам из нефа, где что-то гремело и скребло по полу. Тут он чувствовал себя в безопасности. «Если приедет епископ, — думал священник, — можно будет сбежать сюда. Не станет же он выволакивать меня силой. Не устроит здесь Томаса Бекета и рыцарей»[53].
Его бросало из тоски в ликование, из страха в бесшабашное веселье. «В конце концов, — думал он, — зачем епископу приезжать? Конфирмаций в этом году не предвидится. Если кто-нибудь вроде Питуры по злобе ему не донесет, наш раскол может существовать себе тихо-мирно долгие годы. Возможно, со временем я стану антипапой».
И еще он подумал: «Хорошо бы Агнесса принесла мне что-нибудь поесть».
Из мечтаний его вывел скрип открываемой дверцы.
— Фладд?
— Нет. Он ставит святого Амвросия.
— А. Моя кающаяся.
Она с тихим шелестом опустилась на колени.
— Как твое искушение? — Он боялся услышать ответ.
— У меня вопрос.
— Хорошо. Спрашивай.
— Отче, допустим, обрушилось здание. Под развалинами погребены люди. Может ли священник отпустить им грехи?
— Думаю, да. Условно. Если их откопают, они должны будут исповедаться обычным порядком.
— Да. Ясно. — Пауза. — А мне вы какое-нибудь отпущение можете дать?
— Ой, милая, — ответил отец Ангуин, — раньше надо было думать, до того, как ты прогуляла всю ночь напролет.
Мисс Демпси не собиралась нести отцу Ангуину перекус, поскольку не знала, где его искать. Она сидела у себя в комнате и ела сливочную помадку. Не в ее привычках было рассиживаться в течение дня — в доме всегда найдется что начистить. А уж если ничего в голову не приходит, всегда можно перетряхнуть матрацы.
Однако сегодня Агнесса просто сидела, глядя вдаль, и складывала фольгу от помадки в узенькую полоску. Время от времени она трогала свою безукоризненно гладкую губу. В голове звучали строки:
Быстрым движением она свернула фольгу в колечко и благоговейно взяла его двумя пальцами.
Она надела колечко на безымянный палец. Оно было идеальное — одно из лучших ее творений. Жалко было выбрасывать такую красоту. Агнесса бережно сняла его и сунула в карман фартука.
— Я раздобыла ключ, — прошептала сестра Антония. — Обычно она держит его при себе, но сегодня она сама не своя. У нее выросла бородавка. Вот здесь. — Монахиня показала на свою губу. — Ужас какая страшная. Вылезла за одну ночь, как гриб-поганка. Кирилла сказала ей: «Мать Перепитура, вам надо показать ее врачу. Мне кажется, это рак».
— Ой, сестра Антония, что мне делать? — спросила Филли.
— Просто иди за мною.
Сестра Антония, растопырив локти, погнала ее вперед, словно пастушья собака.
— Быстрей, быстрей. Я еле ее выпроводила. Она говорит: «Как я выйду наружу с таким безобразным выростом?» В конце концов я сказала, что на Бэклейн скандал: женщина сбежала с квартирантом. Тут уж она не устояла. Теперь будет до вечера ходить из дома в дом, собирать сплетни.
— В половине пятого уже темнеет, — сказала Филли.
— Тебе надо уйти раньше. К половине пятого ты должна быть в поезде.
Сестра Антония почти втолкнула ее в гостиную и придвинула к двери кресло, чтобы никто не вошел. Филомена округлившимися глазами смотрела на старую монахиню.
— Я не могу такого надеть. Этим вещам сто лет. Они старше меня. Они лежат в сундуке дольше, чем я живу на свете.
— Ушам своим не верю, — проговорила сестра Антония. — Я думала, ты боишься, что тебя отлучат от церкви, а тебя заботит, модно ли ты одета.
— Вовсе нет. Просто все будут обращать на меня внимание.
— Чепуха. Я тебя так наряжу, что ни одна собака не узнает.
— Я не боюсь, что меня узнают. Я боюсь, что мальчишки будут бежать за мной и выкрикивать разные слова.
— Что ты предлагаешь? — спросила монахиня. — Мы не можем пойти в магазин «Одежда» и купить тебе все новое. А если ты выпросишь или украдешь костюм у Агнессы Демпси, то выйдет неприличие и смех — ты вон какая длинная, а она — кроха. Вообрази, докуда тебе будут ее юбки.
Сестра Антония нагнулась над сундуком и вставила ключ в замок.
— Ну давай же, паршивая железяка. Открывайся, бессовестный механизм. — Она стиснула зубы, ругнулась еще раз, надавила сильнее. Замок открылся.
Монахиня откинула крышку и задумчиво поглядела внутрь.
— Вы не должны мне помогать, — пробормотала Филли.
— Чепуха, — фыркнула сестра Антония. — Ничего мне не сделают. Я старая. Могут, наверное, перевести в другое место, но я только рада буду отсюда выбраться. Да пусть хоть в африканскую миссию зашлют. Лучше жить в колонии прокаженных, чем вытерпеть еще год с Питурой.
Сестра Антония нагнулась и принялась рыться в вещах.
— Кстати, об Агнессе Демпси, она передала для тебя конверт. — Монахиня вытащила его из кармана. — Понятия не имею, что там. Надеюсь, десятифунтовая купюра. Я не могу дать тебе из хозяйственных денег больше полукроны, иначе Питура начнет говорить у меня за спиной, что я просадила их на скачках.
Филли чувствовала себе девочкой, которая собирается на каникулы. Или первый раз в жизни уезжает к родственникам. «Только я никогда больше не вернусь, — подумала она. — Я ничего не знаю, кроме ферм, монастырей, материнского дома. Ни в один монастырь меня после сегодняшнего не возьмут. Ни один фермер не пустит меня на порог, по крайней мере если он католик. Мать будет плевать мне под ноги. Даже Кейтлин от меня отвернется».
Она взяла у сестры Антонии конверт и встряхнула — на деньги было не похоже. Аккуратно распечатала: монахини ничего не выбрасывают. Даже старый конверт может для чего-нибудь пригодиться.
На ладонь ей выпало колечко мисс Демпси.
— Ах да, — обрадовалась сестра Антония. — Как мило с ее стороны. Ну конечно, тебе нужно кольцо.
— Она, наверное, спятила, — сказала сестра Филомена.
Ряса лежала на стуле, аккуратно сложенная, поскольку Филли не хватило духу просто ее бросить. Раздеваясь перед сестрой Антонией, она совершила не меньше десяти грехов против святого целомудрия. Даже раздеваясь в одиночестве, можно согрешить против целомудрия, если не делать все, как положено. Перед постригом ее научили раздеваться по-монашески: надеть через голову просторную ночную рубашку и уже под ней освобождаться от дневной одежды. Тогда же она научилась мыться в рубахе.
— Что с нею будет? С моей рясой?
— Предоставь это мне.
Сейчас сестра Антония жалела ее больше обычного. Без черной рясы и нижних юбок, в одних только панталонах, Филомена выглядела тощей, как щепка, и совсем не походила на прежнюю крестьянскую деваху. Она стояла, обняв себя за грудь, в позе одновременно живописной и неловкой, и сама не знала, что ее ждет.
— «Твилайт» или «Эксцельсиор»? — спросила сестра Антония.
— Я не могу. Не могу надеть грацию. Я их никогда не носила.
Сестра Антония опешила.
— У вас в Ирландии их что, не носят?
— Я с ней не справлюсь. А вдруг мне понадобится в туалет?
— Тебе надо что-то надеть сюда, — сестра Антония тронула свою грудь. — Примерь тогда этот лиф. Давай же, поживее.
Ей никак не удавалось внушить девушке, что надо поторапливаться. Та как будто наряжалась для шарад.
— Либо надевай грацию, либо оставайся в своих панталонах, как тебе больше хочется. — Старая монахиня выпрямилась. — Учти, еще не поздно передумать. — Она указала на сложенную рясу. — Надень ее, беги к отцу Ангуину, покайся, получи отпущение грехов и забудь обо всем.
Филомена глянула на монахиню огромными глазами, затем обморочным движением склонилась над сундуком.
— Что угодно, — сказала она, выпрямляясь с охапкой одежды. — Что угодно, лишь бы не оставаться здесь. Питура узнает. Прочтет у меня по лицу.
Лучше уж меня, как святую Фелицитату, растерзают дикие звери в цирке.
Наконец сестре Антонии удалось ее одеть. Остановились на темно-синем саржевом костюме, поскольку теплее ничего не нашлось — видимо, за всю историю монастыря никто не пришел сюда в пальто. Юбка доходила почти до щиколоток, широкий пояс болтался на узкой талии. Жакет висел, как на вешалке.
— Жалко, погода плохая, не то ты могла бы надеть мое канотье, — сказала сестра Антония. — Такая красивая синяя лента. Помню, как я его покупала. Летом. За год до того, как прийти сюда.
Мгновение монахиня держала канотье в пухлых, мучнистого цвета пальцах, затем с неожиданной энергией зашвырнула обратно в сундук. Еще откуда-то она извлекла колючий шерстяной платок из малиново-зеленой шотландки.
— Он покроет множество грехов, — заметила сестра Антония.
Такие платки носили федерхотонские женщины; наверное, кто-то из «Дщерей Марии» забыл его на собрании, а старая монахиня прибрала.
Труднее всего оказалось с обувью. Филли кое-как влезла в изящные синие «лодочки», но при попытке сделать шаг качнулась и ойкнула.
— Господи, я никогда не ходила на шпильках! И как же они жмут! — Она помолчала и добавила: — Наверное, мне надо терпеть. Посвятить свои страдания Богу.
— Вовсе нет, — ответила сестра Антония. — Какой теперь в этом смысл?
Филомена вцепилась в спинку стула.
— Я теперь проклята, да?
— Да, наверное, — спокойно ответила монахиня. — Ну-ка пройдись по комнате — глянем, как у тебя получится.
Филомена закусила губу, развела руки, словно канатоходец, и сделала шаг.
— Ужасно смешно, — без улыбки произнесла монахиня. — Так ты скоро окажешься в больнице с переломанными ногами. Вот что, я сбегаю в школу и принесу тебе спортивные тапочки.
Филомена кивнула. Она видела, что решение разумное.
— Только найдите пару. Не две левые.
— А потом ты еще немного подождешь — я зайду на кухню и соберу тебе еды в дорогу.
— Ой, не надо, сестра Антония. Пожалуйста, не надо. Я еду только до Манчестера.
Сестра Антония промолчала, но ее лицо явственно говорило: «Ты не знаешь, докуда едешь, и велика ли беда, если хлеб немного зачерствел? Вспомни фараонов в гробницах, у которых хлеб хранится тысячелетиями».
— Сядь пока, сестра, — произнесла она вслух. — Дай ногам отдохнуть.
Филли послушно села, и тут же из глаз у нее хлынули слезы. До сей минуты она более или менее держалась, но обращение «сестра» стало последней каплей. Быть может, она слышит его последний раз в жизни.
Антония в задумчивости глянула на нее, потом вынула из кармана чистый носовой платок.
— Возьми себе. Я знаю, у тебя никогда не было своего.
Строго говоря, она не имела права раздавать общее монастырское имущество, выданное ей во временное личное пользование.
— Кстати, — сказала она. — Какое у тебя было имя в миру?
Сестра Филомена шмыгнула носом.
— Ройзин. — Она вытерла глаза. — Ройзин О’Халлоран.
Сестра Антония сказала: «Дождись сумерек». Теперь Ройзин О’Халлоран бежала, как лань, по темной земле. В последний душераздирающий миг, когда сестра Антония вот-вот должна была выпустить ее через черный ход, когда она, сжимая саквояж, пригнулась, словно бегун на старте, позади, в коридоре, что-то залязгало. Это спешили Игнатия Лойола, Кирилла и Поликарпа, их четки брякали в унисон, и казалось, что это щелкают зубы.
Она побежала, но, выскочив на тропу к огородам, остановилась перевести дух и глянула через плечо. Часы на церкви пробили четыре раза. Три монахини смотрели на беглянку в открытое окно верхнего этажа, и той захотелось вжаться в кусты. И тут она заметила, что они машут платками: поднимают их и опускают в медленном церемониальном ритме.
Она развернулась полностью, двумя руками стискивая саквояж: тощая и нелепая в одежде с чужого плеча. Взглянула на монастырь, на его крохотные оконца и закопченные камни, на блестящую от сырости черепичную крышу и дальше, на засыпанные прелой листвой уступы, эти темные джунгли севера. Окна федерхотонской фабрики горели; дым из высоких труб терялся в сером небе, но фабричные топки пылали — тусклые желтые топазы на исходе года. Ройзин подняла руку и помахала. Платки снова взметнулись и опали. До слуха долетели голоса.
— Пришли нам письмецо! — крикнула Поликарпа.
— Пришли нам посылочку с чем-нибудь вкусным! — крикнула Кирилла.
— Пришли нам… — крикнула Игнатия Лойола, но Ройзин не узнала, что именно — она повернулась и припустила дальше, к первой лестнице через изгородь. Когда она снова обернулась, монахини по-прежнему стояли у окна, но лиц и платков было уже не различить.
Ройзин О’Халлоран бежала, как лань, по темной земле, а с высокого места на Бэклейн за ней наблюдала мать Перпетуя.
В доме священника зазвонил телефон.
— С вами будет говорить епископ, — прошелестел по проводам голос подхалима.
— Минуточку. — Агнесса Демпси положила трубку на стол, подошла к двери в гостиную и постучала.
— Это он. Позвать вместо вас отца Фладда?
Отец Ангуин поднял руки, на миг задержал их в воздухе, словно пианист над клавишами, затем уронил на подлокотники и резко встал.
— Нет. Вся ответственность лежит на мне.
Он открыл дверь и быстро оглядел прихожую, словно опасался, что епископ прячется где-нибудь в темном уголке.
— Где отец Фладд?
— У себя. Я слышала, как он понимался.
— Я вроде бы слышал, как он спускался. Хотя возможно и то и то.
«Одновременно», — добавил он про себя.
Когда священник взял трубку, Агнесса осталась стоять рядом. Раньше она ушла бы на кухню, но в последнее время осмелела. В уголках ее губ постоянно играла улыбка, как будто она увидела или узнала что-то приятное.
Отец Ангуин держал трубку довольно далеко от уха. Некоторое время он молча слушал, как вещает епископ. Агнесса иногда ловила обрывки фраз: «какие-нибудь досуговые мероприятия по линии молодежи… для алтарников… рок-н-рольные вечера, танцклуб…»
— Он не знает, — одними губами сказал отец Ангуин, глядя на Агнессу. — Пока не знает.
Та отвечала таким же шепотом:
— Перепитура ушла в центр. Наверняка на почту. Сестра Поликарпа сказала, она взяла с собой мелочь. По магазинам она не ходит, так что явно собралась звонить.
— Перпетуя мой смертельный враг, — прошептал отец Ангуин. — Я знал, что она непременно на меня донесет.
Он заговорил в трубку:
— Послушайте, Айдан, тут такое дело. Сложный вопрос от прихожанина. Не могли бы вы мне помочь?
Трубка напряженно молчала. Мисс Демпси не могла взять в толк, почему отец обратился к епископу по имени — прежде такого не случалось. Да и сказано это было странно — вроде бы шутливо и одновременно с каким-то намеком.
— Речь о его друге, враче, — продолжал священник. — У него хранятся человеческие кости; он приобрел их, когда учился в протестантской стране, возможно, в Германии, поскольку у того же прихожанина есть еще друг, немец, который хочет исповедаться, но не знает английского, и вот я думаю — позвать нам переводчика или устроить это как-то иначе?
Мисс Демпси напрягла слух, но епископ то ли не ответил, то ли ответил очень тихо.
— Нет, не спешите, — произнес священник. — Подумайте на досуге, вопрос очень любопытный. Вы не поверите, Айдан, но последнее время на меня один за другим сыплются казусы, с какими я не сталкивался за сорок лет службы. В Федерхотоне волнуются, как толковать некоторые гастрономические правила Великого поста. Может быть, вы с вашим огромным опытом сумеете разрешить наши недоумения?
Последовала долгая пауза, затем епископ без обычного своего напора проговорил:
— Поймите….
Следующие слова мисс Демпси не разобрала, потом до нее донеслось:
— …просто выполнял свою работу… Долг послушания, возложенный старшими на меня… тогда еще совсем молодого человека…
Отец Ангуин обнял телефонную трубку и улыбнулся.
— Времена меняются, — говорил епископ, — …вовсе не повод стыдиться…
— Но вы все равно стыдитесь? — спросил отец Ангуин. — Вот что, любезный, если это всплывет, то там, где двое или трое современных епископов соберутся вместе, вам веры уже не будет.
— Я к вам заеду, Ангуин. Где-нибудь на этой неделе обязательно до вас доберусь.
— А я доберусь до вас, — пробормотал священник, кладя трубку. — Я еще вашей кровушки попью. Агнесса, предупредите отца Фладда.
— Предупредить? — Слово пугало своей внезапной многозначительностью.
— Да. Предупредите, что епископ будет здесь со дня на день.
— Как мне его предупредить? — осторожно спросила Агнесса.
— Подойдите к лестнице и крикните.
— А подниматься не надо?
— Довольно будет крикнуть.
— Да. Не стоит отвлекать его стуком в дверь.
— Быть может, он молится.
— Мне бы не хотелось ему мешать.
Они переглянулись.
— Я не видела, как он поднимался, — заметила мисс Демпси.
— Или спускался.
— Мне остается думать, что он у себя.
— Разумное допущение. Всякий бы его сделал.
— Или всякая. — Мисс Демпси подошла к лестнице. — Отец Фладд! — тихо позвала она. — Отец Фладд!
— Не ждите ответа, — сказал Ангуин.
— Он не хочет прерывать молитву.
— Но мы можем полагать, что он слышал.
И при том оба были уверены, как никогда и ни в чем в жизни: наверху никого нет. Угольки с тихим шуршанием сыпались через каминную решетку, на стене по-прежнему умирал распятый Спаситель, на церковном дворе плыли по воздуху осенние листья, птицы нахохлились на деревьях, в земле извивались червяки.
— Поставить чайник? — спросила Агнесса.
— Нет, я выпью стаканчик виски и почитаю книгу, которую одолжила мне прихожанка.
Он чуть было не сказал «оставила мне в наследство», но вовремя прикусил язык.
Мисс Демпси кивнула. Фладд, конечно, у себя в комнате, молится. Филомена, конечно, в монастыре, метет кухонный коридор под присмотром сестры Антонии. Все там, где им надлежит быть, или по крайней мере мы можем притвориться, будто это так. Бог на небесех, на земли мир, во человецех благоволение? «Черт побери, — подумал отец Ангуин, — а ведь, похоже, и правда…»
Он сидел, вертя книгу в руках. Затертый, в пятнах, желтовато-коричневый переплет. «Вера и мораль для католического быта. Ответы на вопросы мирянина». Отпечатано в Дублине в 1945 году.
Она всё брала оттуда, думал отец Ангуин, все наши разговоры; какая сокровищница правил, какой кладезь консервативных предписаний. Вот она, старая вера во всей своей полноте; добрая старая вера, где нет места сомнениям и разномыслию. Правила поста и воздержания, и ни слова о рок-н-рольных танцклубах. Диатрибы против нечистых мыслей, и ни слова об актуальности. А вот на потертом корешке имя и фамилия составителя: преподобный (в ту пору) Айдан Рафаэль Краучер, доктор богословия — епископ собственной персоной.
«Я буду хранить ее под подушкой, — решил отец Ангуин, — и черпать из нее все новые издевки. Как я буду изводить епископа его прежними взглядами, вворачивать между делом то один вопрос, то другой. Он у меня постоянно будет жить в страхе. «Допустимо ли замешивать тесто на топленом сале, или оно годится только для жарки рыбы?» Этими вопросами он добыл себе епископскую кафедру. Никто из нас не знает своего будущего, а кое-кто не помнит даже своего прошлого».
Вопрос: «Почему на католических благотворительных базарах разрешают гадания?» Ответ: «Эту практику ни в коем случае не следует поощрять. Существует множество куда более достойных развлечений». Вопрос: «Иногда в католических церквях на воскресных великопостных вечернях прихожан обходят с кружкой для сбора пожертвований. Правильно ли это?» Ответ: «Это всегда правильно, а порой и необходимо».
«Я знал, что она все читает с бумажки, и подозревал, что у нее есть все ответы», — сказал отец Ангуин про себя. На форзаце круглым школьным почерком было выведено: «Димфна О’Халлоран». Это все, что она привезла из Ирландии, подумал он. И эту единственную свою вещь она оставила мне.
Он перелистал несколько страниц назад и начал читать предисловие. «Божественное Откровение и двухтысячелетний опыт сделали Церковь несравненной наставницей во всех областях человеческого существования. Нет такой житейской ситуации, такой сферы личной или общественной деятельности, в которой наша Святая Матерь не могла бы нас научить, ободрить, предостеречь или направить исходя из глубокого знания человеческих умов и сердец, поступков и обыкновений».
«Двухтысячелетний опыт», — повторил про себя отец Ангуин и сам поразился этой мысли. Он, не глядя, взял виски, отхлебнул глоток и тут же удивленно отвел стакан ото рта и оглядел на просвет. По всем внешним признакам это было виски, по вкусу — вода. «Ах, Фладд, — подумал он, — ах ты, ученик чародея. В этот раз ты все перепутал, совершил чудо наоборот. Ты загасил небесный огонь, взял божественное и превратил в обычное человеческое, променял дух на влажную теплую плоть».
А тем временем Перпетуя бежала в темноте, твердя про себя: «Я поймаю ее на станции». Она не задумывалась, как выглядит, когда мчалась, отдуваясь и высоко подобрав рясу; чулок порван, туфли исцарапаны, крест на шнурке бьет по тому месту, где у мирянок бывает грудь. Она бежала, пригнувшись, и время от времени останавливалась, чтобы выпрямиться, помассировать ребра и поискать взглядом жертву. На каждой лестнице через изгородь она прочесывала глазами местность. Беглянка уже исчезла из виду, но Питура думала: «Я поймаю ее на перроне».
Она успела приметить белый вымпел на высокой жердине, который бился и плескал под ветром, и смутно распознала в нем что-то церковное, что-то такое, перед чем захотелось преклонить колени. Однако Перпетуя не поддалась этому желанию. «Я поймаю ее на платформе, — думала она, — и приволоку обратно, я протащу ее по главной улице на виду у всех, я сорву с нее эти тряпки и запру ее в келье до приезда епископа, а там уж мы с нею разберемся, мы разберемся с этой паршивой тварью».
Сердце колотилось, в ушах стучало. Питура была уверена, что успеет: до тропы, ведущей к станции, оставалось совсем немного. Когда она повернула вниз, над огородами у нее за спиной внезапно сомкнулась тьма, тот самый катящийся с пустошей ночной мрак. Между курятниками алела красная точка: наверное, там кто-то стоял и курил.
Она почти выскочила на тропу, ведущую к станции, когда из-за кустов выступила человеческая фигура и преградила ей путь. Настоятельница вытаращила глаза. Она знала этого человека, однако от происшедшей в нем перемены у нее похолодела кровь.
— Какой кошмар! — выговорила мать Питура, замерев на лестнице через последнюю изгородь.
Ройзин О’Халлоран стояла на перроне, двумя руками сжимая саквояж — наизготовку, как будто поезд может появиться в любой миг. Она смотрела на пути. Клетчатый платок шумно хлопал на ветру, пальцы посинели от холода. На одном из них поблескивало бумажное кольцо.
Со стороны пустошей должен был подойти поезд, но что, если в Шеффилде сегодня выпал снег? Что, если Вудхед заблокирован и надвигается метель? Снегоочистители на путях, стрелки обмерзли, в пустошах овцы погребены в сугробах. Замотанные шарфами спасатели с заиндевелыми усами откапывают людей. Она представила, как сидит в зале ожидания, на скамье, на которой недерхотонцы вырезали свои магические руны, и слышит голос из репродуктора: «Сегодня поездов не будет».
Часов у нее не было, и она не знала, когда должен прийти поезд, поэтому чувствовала себя посылкой, подписанной, но не отправленной. Взгляд кассира жег ей спину. Билет она кое-как купила (опустив лицо и говоря чужим голосом), а время отправления спросить не посмела — надеялась прочесть где-нибудь на станции. Однако прочесть было негде. И впрямь, что толку вешать расписание, если ночью недерхотонцы его сорвут?
От робости, от растерянности, от спешки она не спросила отца Фладда: «Во сколько придет поезд и увезет меня отсюда?» Он сказал только: «Я последую за тобой. Когда доберешься до места, иди в багажный зал и жди. Ни с кем не разговаривай». Ей подумалось, что этот человек, этот лжесвященник, этот самозванец, с которым ей скоро предстоит совершить страшное, — загадка, о которой она почти не смеет размышлять. «Ну и что, — мелькнуло у нее в мыслях. — Бога я и вовсе никогда не видела, но всегда Ему доверяла».
Ройзин О’Халлоран поставила саквояж и потерла руки, чтобы немного разогнать кровь. В памяти всплыл вопрос: «Некоторое время назад мне нужно было добраться на поезде до одного города. Я встретил человека, который купил туда билет, но раздумал ехать, и он отдал билет мне. Допустил ли я нечестность по отношению к железнодорожной компании?»
Что там был за ответ? Она нахмурилась, силясь его припомнить, силясь думать о чем угодно, кроме того, что происходит сейчас. «Никакой нечестности вы не допустили. Железнодорожные компании не требуют, чтобы по купленному документу ехало конкретное лицо, главное, чтобы у каждого пассажира был билет до места назначения».
До сей минуты перрон был благословенно пуст, но сейчас Ройзин О’Халлоран краем глаза увидела подошедшего мужчину. Он стоял у нее за спиной, чуть поодаль. Она ссутулилась под темно-синим жакетом и пониже надвинула платок. «Дай Бог, — молилась она, — чтобы это был протестант, кто-нибудь, кто меня не узнает». И тут же в голове мелькнуло: «Какой толк теперь об этом молиться? Да и вообще о чем бы то ни было?»
Мужчина наверняка пялился ей в спину — кто бы не пялился на такое чучело? По коже побежали мурашки, почти как если бы это был Фладд. Она начала поворачивать голову — медленно, но неудержимо, словно ее тянуло магнитом. Их взгляды встретились. Она в ужасе отвела глаза, как будто увидела раздавленного человека на рельсах.
Это был Макэвой. Он наверняка ее узнал, однако не заговорил. Ветер рвал с головы платок, пронизывал до костей, задувал под юбку, наполняя ее, как парус. Ройзин О’Халлоран опустила взгляд и стала смотреть на спортивные тапочки: одну правую, одну левую.
Наконец показался поезд — светлое пятнышко вдали, такое бледное, что она не была уверена, правда ли его видит. Пятнышко надолго застыло — ни взад, ни вперед, — затем начало увеличиваться. Ройзин О’Халлоран подошла к краю платформы и подняла лицо в оранжевом свете перронных фонарей.
Только когда поезд подъехал, мистер Макэвой подошел и встал рядом с нею. Она дрожала всем телом.
— Сестра? — тихо, полувопросительно произнес он и подал ей руку.
Она двумя пальцами оперлась на локоть Макэвоя, думая про себя, не оттолкнуть ли его. Он распахнул перед нею вагонную дверь и сказал:
— Не бойтесь. Я еду только до Динтинга, всего несколько остановок, и сделаю вид, что мы с вами незнакомы. Я буду сама деликатность.
— Тогда отойдите, — прошипела она. — Оставьте меня в покое.
— Я всего лишь хочу вам помочь, — сказал Макэвой. — Кто-то должен положить ваши вещи на полку, проследить, чтобы вам досталось место лицом по ходу поезда. И вы же знаете, сестра, люди говорят: «Не так страшен черт, как его малюют».
С кривой усмешкой Макэвой положил ее саквояж на полку. Лязгнула, закрываясь, вагонная дверь. Дежурный по станции выкрикнул что-то протяжное, невразумительное. Взметнулись флажки. Через мгновение поезд уже мчал ее к Манчестеру, к утрате девственности, к железнодорожной гостинице «Ройял-Нортвестерн».
Железнодорожную гостиницу «Ройял-Нортвестерн» спроектировал ученик сэра Гильберта Скотта[55] в минуту рассеянности, и, вступив под ее своды, Ройзин О’Халлоран почувствовала себя в неуютно привычном окружении. «Как в церкви», — шепнула она спутнику. От мраморных полов веяло холодом. За огромной регистрационной стойкой красного дерева, украшенной резьбой наподобие алтаря, стоял тощий субъект с вытянутым постным лицом и бескровными губами ватиканского интригана; он протянул им фолиант размером с Библию и бледным плоским пальцем указал Фладду, где расписаться. Когда это было сделано, субъект глянул на свежую подпись, свел брови и улыбнулся скорбной улыбкой, словно мученик в ответ на шутку палача.
— У нас хороший тихий номер, доктор, — сказал он.
«Доктор, — подумала Ройзин О’Халлоран. — Значит, вы снова взялись за старое». Фладд поймал ее взгляд и еле заметно улыбнулся — впрочем, повеселее тощего субъекта. Тот выдвинул ящик стола, словно открыл сундук в ризнице, порылся в ключах, выбрал один и протянул Фладду. Так же, с таким же тщанием, святой Петр ищет ключ от какой-нибудь невзрачной райской двери и вручает его счастливцу, удостоенному вечного спасения.
— Не очень-то здесь дружелюбны, — прошептала она по пути к лифту и тут же подумала: дело не в нас, в гостиницах все такие. Ей вспомнилась миссис Моноган, и как та ворчала, пуская коммивояжера в самый плохонький номер. Тетя Димфна стирала в отеле Моноганов, а по вечерам, как рассказывали, ошивалась в баре среди мужчин.
При воспоминании о Димфне щеки у Ройзин О’Халлоран вспыхнули, и в то же мгновение ее настигла другая, более очевидная мысль.
— Это из-за меня? — одними губами спросила она у Фладда. — Из-за того, как я выгляжу?
Железная решетка лифта с лязгом захлопнулась за ними. Фладд отыскал рукой холодные девичьи пальцы. Кабина дернулась и пошла вверх, засасывая их в утробу здания. Когда они вползали в междуэтажную темноту, перед Ройзин на миг мелькнуло перекошенное злобой лицо матери Перпетуи. Пыхтя от злобы и ревности, видение выпустило сквозь прутья клетки длинные когтистые пальцы.
Ройзин О’Халлоран с интересом разглядывала платяной шкаф. Дома у них был только комод, да еще старая посудная полка в стене. А в монастыре ничего такого не нужно.
— Ты не хочешь разобрать сумку? — спросил Фладд. — Повесить одежду?
— Я могу повесить костюм, если его сниму. — Она с детской радостью огляделась по сторонам. — И еще я могу повесить платье. Я привезла с собой платье сестры Поликарпы. У него матросский воротник. Вы таких никогда не видели.
Фладд отвернулся. Она была горьким, угловатым, мучительным искушением; сейчас, в теплой комнате, среди мебели, в ней пробудились надежда и мягкость. Девушка не входила в его планы, он вообще не думал связывать себя узами плоти. Некоторые говорили о
Другие времена, другие обычаи. Филомена сняла жакет и аккуратно сложила его на кровати, застланной белым крахмальным бельем и накрытой малиновым пуховым одеялом — такие, наверное, бывают у папских легатов. В комнате было жарко, душно: какой-то исполинский механизм, спрятанный под полом, нагнетал сюда тепло. На обоях цвели махровые голубые розы, белое пространство между ними пожелтело от табачного дыма. В углу, за ширмой, стояла раковина, на ней лежал холодный брусок зеленого мыла, рядом висело полотенце с вышитой на углу красной монограммой гостиницы.
— Мне остальную одежду тоже снимать? — спросила девушка.
Когда Ройзин О’Халлоран забралась наконец в постель, чувствуя голым телом цепенящее объятие белых крахмальных простынь, ее мысли были заняты собственной неприспособленностью к жизни и тем, как легко все могло пойти наперекосяк. Она не заметила Фладда среди пассажиров, сошедших с федерхотонского поезда, поскольку искала глазами черный клерикальный костюм, а тот приехал в обычном твидовом. Только когда он подошел, поцеловал ее в щеку и забрал из рук саквояж, у нее отлегло от сердца. Ройзин не рассказала ему о своей панике, однако нелепый эпизод лишний раз подчеркнул безумие всей затеи: кем надо быть, чтобы бежать с мужчиной, которого не можешь узнать в лицо?
Фладд раздевался, скромно повернувшись к ней спиной. Он вытащил из кармана носовой платок, положил его на ночной столик, словно чистое белое гнездышко, и ссыпал туда мелочь. Ройзин думала: «Я вижу то, что другие женщины наблюдают каждый день». Затем Фладд повернулся к ней — торс был призрачно-бел, словно одеяния святого, — и жестом показал, чтобы она отогнула край одеяла и погасила свет. Теперь, едва различимый в полутьме, он сбросил остальную одежду на пол и, беззвучно ступая по аксминстерскому ковру, подошел к постели.
Когда Ройзин подняла руки его обнять, ей показалось, что они обхватили пустой воздух. Сжав губы в ожидании боли, она упала щекой на подушку и широко открытыми глазами уставилась на стену, где по нарисованным розам ходили тени от занавески. «Всякое приобретение — утрата», — сказал как-то Фладд. Но и каждая утрата — приобретение.
Позже, когда она уже спала, зарывшись стриженой головой в пуховую подушку, Фладд вылез из-под одеяла на пол. Некоторое время он стоял, глядя на спящую и вслушиваясь в ночные шумы. До него долетали скорбные трамвайные гудки, шаги ночных портье на лестнице, пьяное пение на Сент-Питерс-сквер, прерывистое дыхание множества людей в множестве комнат, морзяночные разговоры кораблей в море, скрип оси, на которой ангелы вращают Землю. Потом он улегся обратно в постель, и его веки смежились под тяжестью навалившихся снов.
На следующий день Ройзин О’Халлоран не захотела выходить из номера. Она стеснялась своей одежды и стриженой головы без клетчатого платка. Фладд предложил пойти в магазин и купить что-нибудь модное, но Ройзин боялась, что продавщицы выманят деньги и вырядят ее всем на посмешище.
Много лет она не думала о своем теле; упрятанное под рясой, оно словно жило собственной жизнью. Ты переставляешь ноги и таким образом идешь. Ты шаркаешь — ряса прячет твою походку. Теперь надо было учиться ходить. Вчера вечером она мельком видела женщин в гостиничных коридорах, как они изящно семенили на птичьих ногах. В них чувствовалась живая сила, их глаза под нарисованными бровями улыбались; в гулком церковном нефе вестибюля они резким движением натягивали перчатки, раскрывали сумочки и рылись внутри, вытаскивали платочки и пудреницы.
— Мне надо будет завести это все, — сказала она, не веря собственным словам. — Губную помаду.
— И духи, — подхватил Фладд.
— Пудру.
— Меха, — добавил Фладд.
Он пытался вытащить ее из постели, из номера, но она сидела, натянув под самый подбородок белую простыню, вчера крахмально-хрустящую, сейчас мятую и чуть сырую на ощупь. У нее не было слов, чтобы объяснить: она чувствует себя одетой по-новому, как будто с утратой девственности обрела дополнительный слой кожи. Люди говорят «утрата невинности», но они не знают, что такое невинность: неперевязанная кровоточащая рана, которая открывается от каждого случайного толчка случайных прохожих. Опыт — это доспехи, и Ройзин О’Халлоран ощущала себя закованной в броню.
Она проснулась в пять, как в монастыре, и поняла, что зверски хочет есть. Пришлось перебарывать голод, лежа рядом со спящим Фладдом. Она не слышала его дыхания, поэтому временами приподнималась на локте и заглядывала ему в лицо — убедиться, что он не умер.
В семь Фладд проснулся и заказал завтрак в номер. Когда в дверь постучали, Ройзин накрылась с головой и пролежала так еще несколько минут на случай, если служащий гостиницы что-нибудь забыл и вернется. Фладд разлил чай из мельхиорового чайника; Ройзин слышала, как звякает фарфоровая чашечка на фарфоровом блюдце.
— Садись, — сказал он, — вот тебе яйцо.
Она никогда не завтракала в постели, но читала о таком в книгах. Страшновато было держать поднос на коленях, уперев его между ребрами и пупком, стараясь не вдохнуть слишком глубоко и не двинуть ногой. Фладд щипчиками положил ей сахар и размешал; у каждой чашки с блюдцем была своя ложечка.
— Ну, попробуй же, — убеждал Фладд. — Давай я намажу тебе поджаренный хлеб маслом. И еще можно положить на него мармелад. Съешь яйцо, тебе надо набираться сил.
Она с сомнением взяла ложечку.
— Как вы думаете, с какого конца надо разбивать яйца?
— Это вопрос личных предпочтений.
— А как считаете вы? — настаивала она.
— Не важно, что считаю я. Делай, как тебе нравится. Никаких правил нет.
— В монастыре мы не ели на завтрак яиц. Только овсянку.
— Наверняка у тебя дома были яйца. В Ирландии. Ты вроде говорила, что выросла на ферме.
— Да, яйца на ферме были, но не для еды. На продажу. Хотя, — добавила она, немного подумав, — иногда мы их все-таки ели, но не так часто, чтобы решить, с какой стороны их лучше разбивать.
Яйцо Фладда уже исчезло. Она не видела, как он его разбивает, а уж тем более ест, хотя могла бы поклясться, что последние пять минут, не отрываясь, смотрела ему в рот.
Потом им снова захотелось есть. В саквояже, в складках матросского платья сестры Поликарпы, обнаружились черствые булочки, упрятанные туда сестрой Антонией. Ройзин считала, что можно обойтись ими, но Фладд рассудил иначе.
Он вновь заказал еду в номер. На сей раз принесли овальное блюдо, накрытое салфеткой, на которой лежали крохотные бутербродики из хлеба с отрезанной коркой, и еще одно блюдо с булочками, украшенными листиками ангелики и мелкими засахаренными цветами поверх розовой и белой глазури.
Время шло. Ройзин чувствовала себя усталой, непомерно усталой. Фладд убрал подносы, и она вновь откинулась на подушку. Все утомление монастырских лет и детства, когда ее каждый день будили до света, вернулось разом, словно толпа внезапно нагрянувших родственников.
— Я могла бы пить сон, — сказала она. — Могла бы его есть, валяться в нем, как свинья в грязи.
Когда она просыпалась, они разговаривали: Ройзин рассказывала про свое детство, но Фладд не рассказывал ей про свое. Позже Фладд по телефону заказал в номер вино. Судя по всему, денег у него было не считано.
Вино — сладкое, желтое, первое вино в жизни — ударило ей в голову. Она на мгновение закрыла глаза и позволила себе задуматься о завтрашнем дне. Фладд сказал, что с ее волосами все будет хорошо, что он может сходить в «Полденс» на Маркет-стрит и купить шелковый платок, который они как-нибудь художественно намотают ей на голову, или, если она предпочитает, шляпку-ток. Однако Ройзин не знала, что это за шляпка такая, и оттого промолчала.
Когда она вновь открыла глаза, Фладд стоял и смотрел на улицу. Он сказал, люди спешат с работы на станцию. И еще он сказал, идет дождь, и пешеходы под раскрытыми зонтами похожи на колонны черных жуков.
Фладд смотрел на них, упершись в стену раскрытой ладонью. Он склонил голову и потерся о свою руку лбом и щекой, словно кот о диван.
— Комната на меня давит, — произнес он. — Завтра нам обязательно надо отсюда выйти.
Но прошли всего сутки, хотелось возразить ей. Тридцать семь часов назад она была в монастыре, одевалась под руководством сестры Антонии. Двадцать четыре часа назад — может быть, чуть меньше — они вошли в этот номер. В остальных местах все шло своим чередом: колокола звонили, монастырь жил по обычному распорядку. Интересно, что сказала Питура, когда вернулась из поселка и увидела, что Филомены нет? Обнаружила она это сразу, или в часовне за вечерней молитвой, или позже, когда все трапезничали супом? Придумывали ли другие сестры отговорки, чтобы как можно дольше скрыть ее побег? Лгали ли они ради нее, рискуя спасением души?
Она вновь и вновь крутила на пальце бумажное колечко мисс Демпси. Оно и впрямь было сделано замечательно. Лицо матери Питуры в воспоминаниях уже утратило былую четкость, поблекло, словно время и опыт уничтожили его, сожгли, как восковую куклу.
Фладд устал смотреть на конторских служащих и вернулся в постель.
Мисс Демпси все с той же блуждающей улыбкой внесла чай на подносе. Погода в Недерхотоне была, разумеется, еще хуже, чем в городе. Епископ сидел, загораживая спиной камин, продрогший и несчастный, тень самого себя.
В церковь он еще не заглядывал: его набожность пробуждалась только по необходимости. Когда он туда все же придет, то решит, что приказом убрать статуи пренебрегли. Они стояли на прежних местах, каждая в своем стальном кольце свеч, и выглядели как новенькие. «Дщери Марии» отмыли их и тщательно отполировали, а все мелкие дефекты замазали краской.
Отец Ангуин вертел в руках печеньку. Что ты скажешь, Айдан Рафаэль Краучер, когда придешь к выводу, что тебя не послушались? Если ты не хочешь, чтобы о твоих прежних взглядах узнала вся епархия, ты вежливо улыбнешься мне и промолчишь, а впредь будешь держаться со мной более уважительно.
— Сбежала, — глухо проговорил епископ. — Ох уж эти мне современные нравы.
— Возможно, сбежала, а возможно, убита.
— О Господи! Что вы говорите!
Он уже видел все возможные последствия.
— Завтра с утра полиция начнет раскопки. У нас только что побывал инспектор. Он ходил за гаражом и обнаружил там свежевскопанную землю.
— Неужто такое возможно? — Рука у епископа дрожала, чай из чашки плескал на блюдце. — Кто и зачем мог бы убить монахиню?
— Подозрение падет на недерхотонцев, — сказал отец Ангуин, — которым потребовалась девственница для их ритуалов.
Он вспомнил прихожанина, который после ранней мессы трясущимися руками вручил ему бумажный пакет. Там лежала стола отца Фладда — ее нашли привязанной к шесту на огородах. Приход уже бурно обсуждал исчезновение молодого священника. Когда над курятниками занялся рассвет и с Бэклейн заметили струящийся на ветру белый вымпел, возникла гипотеза, будто Фладд привязал там свою столу как знак бедствия. Другие, привыкшие во всем обвинять соседей, считали, что пьяные каннибалы из «Старого дуба» и «Ягненка» под покровом ночи выкрали молодого человека из неукрепленного дома при церкви, а деталь облачения вывесили как стяг победы.
Отец Ангуин был совершенно уверен, что ничего дурного с Фладдом не произошло, но сказать этого не мог, потому что в таком случае должен был предъявить его живым и здоровым. Утром он всячески успокаивал прихожан, поддерживая наиболее здравые гипотезы и стараясь свалить вину за возможные злодеяния в поселке на некоего чужака, который, по словам железнодорожных служащих, объявился на станции вчера в шесть вечера и купил один билет до города. Служащие запомнили его твидовый костюм, но не могли даже приблизительно описать внешность.
По счастью, епископ, занятый монастырскими делами, до сих пор не упомянул Фладда.
— Лишь бы она нашлась целой и невредимой, — сказал он. — Если она сыщется, мы вернем ее в монастырь и что-нибудь сочиним про потерю памяти. Тогда скандал удастся замять.
— Протестанты обязательно раззвонят на весь свет, — заметил отец Ангуин.
— Вы так легко об этом говорите! — взорвался епископ. Он грохнул блюдце с чашкой на стол, плеснув чаем на красную плюшевую скатерть Агнессы. — Вы преспокойно рассказываете мне, что из монастыря сбежала монахиня, а мать Перпетуя, обходя прихожан, вспыхнула пламенем. Что она говорила? Должна же она была что-нибудь объяснить? Не может же монахиня, да еще и настоятельница монастыря, просто так вспыхнуть сама по себе!
Отец Ангуин, не спеша отвечать, стряхнул с колен крошку от печенья. Ему вспомнилось, как сестра Антония вбежала с известием: «Мать Питура сгорела! Вместе с бородавкой!»
Епископ нервно потирал руки, сперва правую левой, потом наоборот.
— По словам людей, которые тащили ее на носилках, она что-то бормотала про синий огонь, ползущий к ней по траве. Они ничего не поняли.
— Надо побеседовать с нею в больнице.
— Агнесса звонила туда утром, и ей ответили, что ночь прошла спокойно. Агнесса утверждает, что в больницах так говорят, когда человек одной ногой в могиле. Я сам поговорил с дежурной медсестрой. По ее уверениям, там не столько ожоги, сколько шок. Врачи не думают, что она сумеет что-нибудь связно объяснить. Вы, Айдан, недооцениваете всю тяжесть происшедшего. Счастье, что мимо случайно проходил табачник — как вы знаете, он-то ее и потушил, иначе все бы закончилось еще хуже.
— Надо расспросить табачника. Вы говорите, он добрый католик?
— Ревностный прихожанин. Деятельный член Церковного братства.
— Охохонюшки, — снова вздохнул епископ. — Хорошо, что он там оказался. А вообще ужасная история, Ангуин, ужасная. Чем больше я о ней размышляю, тем меньше она мне нравится.
— Выдумаете, это происки дьявола? — спросил Ангуин.
— Чепуха! — с жаром ответил епископ.
Ангуин глянул на него предостерегающе.
— Монахини частенько страдают от происков лукавого. Святую Екатерину Сиенскую бесы много раз бросали в огонь. Они стащили ее с лошади и швырнули в ледяную реку вниз головой. Сестру Марию-Анжелику, монахиню из Эврё, два года преследовал нечистый в обличье зеленой шелудивой собаки. — Он ненадолго умолк, наслаждаясь произведенным впечатлением. — На мать Агнессу, доминиканку, напал дьявол, принявший вид стаи волков. Из-под блаженной Маргариты-Марии, когда та садилась у монастырского камина, бесы неоднократно выдергивали стул. Три другие монахини письменно засвидетельствовали, что святая у них на глазах в силу сверхъестественных причин трижды ударялась о пол копчиком.
— Наверняка есть какое-то другое объяснение, — жалобно проговорил епископ.
— Вы хотите сказать, более современное? Более актуальное? Какое-то экуменическое объяснение, как все это произошло?
— Не мучьте меня, Ангуин, — простонал епископ. — Мне очень тяжело. Думаю, все это было вызвано какой-то химической реакцией.
— Дьявол искушен в химии, — заметил отец Ангуин.
— И раньше бывало, что люди внезапно вспыхивали огнем, хотя я не слыхал, чтобы такое происходило с монахинями. Один такой случай описан в романе Диккенса[57]. А у этого, как же его фамилия, ну, с охотничьей кепкой и скрипкой, есть даже целое исследование.
— Вероятно, вы имеете в виду мистера Артура Конан Дойла, — сказал отец Ангуин. — Не знал, что вы читаете подобную литературу.
— Это называется самопроизвольное воспламенение, — проговорил епископ, ошалело глядя на собеседника.
— Воспламенение, безусловно, — согласился отец Ангуин. Насчет самопроизвольности он очень сильно сомневался с тех самых пор, как узнал, что на месте происшествия был Макэвой. Не всякий отличит пожарного от поджигателя.
В номере гостиницы «Ройял-Нортвестерн», когда женщины в платьях для коктейля спускались в мрачную крипту бара пропустить стаканчик джина, Фладд повернулся на другой бок, и Ройзин О’Халлоран пробудилась от полудремы. Она протянула руку, скользнув пальцами по его груди, и зажгла лампу на ночном столике. Было восемь вечера. Шторы они не задернули, и в номер светил фонарь, придавая всему подлунную бледность. Шелковая бахрома на абажуре отбрасывала длинные тени на стенку гардероба.
Ройзин О’Халлоран села. Бедра ныли, особенно с внутренней стороны. Фладд еще раньше объяснил: болят те мышцы, которые раньше не работали. Он сказал, ей надо пройти по коридору и принять горячую ванну с ароматическим маслом, понежиться средь пара, тепла и белоснежного кафеля.
Он перекатился на спину; его глаза были открыты и смотрели в темноту.
— Наверное, уже обеденное время, — сказал он. — Можно пойти в ресторан.
— Да.
Внезапно — возможно, это произошло за время сна — она перестала стесняться своей одежды, волос, неумения вести себя, как другие женщины, и сейчас легко отбросила простыню. Тонкая кожа на шее и возле ключиц была розовая и теплая. Груди немного болели. Он взяла их горстями — какие же тяжелые!
— Мне надо купить бюстгальтер, — сказала она. — Завтра.
— Сегодня тебе придется обойтись без него, — ответил Фладд. — Более пылкий любовник предложил бы остаться в постели, но я слышал, в здешнем ресторане французская кухня, и мне бы хотелось ее попробовать. Ты ведь пойдешь со мной?
— Да. — Она села на смятых простынях и прижала колени к подбородку. — Пока мы не ушли, погадайте мне снова по руке. Там ведь была звезда? Глянете на нее еще раз?
— Здесь слишком темно, — сказал Фладд.
— Тогда попозже?
— Может быть. В ресторане.
Епископа словно парализовало. Он сидел, молча глядя в камин, как будто размышлял о природе огня. Отец Ангуин не знал, надо ли просить Агнессу что-нибудь приготовить на ужин. Неизвестно, что она купила, когда ходила по магазинам, и вообще вспомнила ли о продуктах за бурным обсуждением новостей.
— Надо бы перекусить, — сказал он. — Я могу попросить экономку, чтобы она этим занялась. Не знаю, что она приготовила, но нам обоим точно хватит. Отец Фладд сегодня, к сожалению, обедает в другом месте.
Он заранее приготовил отговорки, чтобы скрыть отсутствие священника. Фладда пригласил к себе член Церковного братства, которому сестра привезла из деревни кролика на пирог. Или даже лучше: отец Фладд на поминках, утешает скорбящих родственников, там его накормят холодной телятиной.
Епископ вскинул голову.
— Фладд? Что за Фладд? Я такого не знаю.
Отец Ангуин слышал эти слова, но не ответил.
Наконец-то все намеки сошлись, и общая картина обрела ясность. Он внезапно понял, что нисколько не удивлен.
Что там ангел сказал Товиту? «Все дни я был видим вами; но я не ел и не пил, — только взорам вашим представлялось это»[58].
Официант положил ей на колени полотняную салфетку размером с небольшую скатерть. Ройзин была в белом муслиновом платьице с матросским воротником; Фладд помог ей застегнуться и сказал, что она прекрасно выглядит. И пусть оно было старомодное, но сейчас легкая юбка приятно щекотала ей ноги. И вырез вполне приличный, подумала Ройзин. Впрочем, какая теперь разница…
Второй официант поставил на стол свечу, остальные скользили в полутьме, катя столики на колесах. Все они были в белых пиджаках, узкогрудые, с худыми старческими лицами малолетних преступников.
— В прежней жизни, — сказал Фладд, — я не имел дела с женщинами и теперь вижу, как много потерял.
— В прежней жизни — это когда вы притворялись врачом?
Фладд замер с вилкой в руке, не донеся до рта кусок фрукта, про который объяснил Ройзин, что это называется «дыня».
— Кто тебе такое обо мне рассказал?
— Вы сами и рассказали.
— Так ты не поняла аналогии?
— Не поняла. — Она пристыженно опустила глаза. Вкус у дыни оказался совершенно никакой, будто сосешь свои пальцы, будто тело, растворенное в воде. — Я предпочитаю, чтобы все было таким, какое оно есть. Вот почему я так ненавидела свои стигматы. Откуда они взялись? Меня же не распяли. Я не понимала, отчего они появились.
— Не надо о них вспоминать, — сказал Фладд. — Теперь все это позади, у тебя начнется новая жизнь.
Подошел официант и забрал пустые тарелки.
— Моя ладонь, — напомнила девушка. — Вы обещали мне погадать, когда придем в ресторан.
Она протянула раскрытую руку к свече.
— Довольно и прошлого раза, — ответил Фладд.
— Нет, расскажите снова. Тогда я плохо слушала. Я хочу знать свою судьбу.
— Я не могу ее предсказать.
— Вы говорили, что она написана у меня на ладони и что вы в такое верите.
— Рисунок линий непостоянен, — сказал Фладд. — Душа постоянно меняется. Нет одной непреложной судьбы. Твоя воля свободна. — Он постучал пальцем по ее раскрытой ладони. — Ройзин О’Халлоран, слушай меня внимательно. Да, в некотором смысле я могу предсказывать будущее, но не так, как ты думаешь. Я могу нарисовать тебе карту, отметить развилки и повороты. Однако я не могу пройти за тебя твой путь.
Она опустила голову.
— Тебе страшно? — спросил Фладд.
— Да.
— Вот и хорошо. Так и должно быть. Без настоящего страха ничего не достигнешь.
У нее задрожали губы.
— Ты не понимаешь, — устало проговорил он.
— Так помогите мне. — Ее глаза смотрели с мольбой, глаза напуганного животного. — Я не знаю, кто вы. Не знаю, откуда вы пришли и куда можете меня завести.
Из-за других столиков вставали сытые посетители, бросая мятые салфетки на красные плюшевые сиденья. Бизнесмены пили за успешно заключенную сделку. Хрусталь звенел о хрусталь, вино текло, темное, как кровь нашего Спасителя. Фладд открыл было рот, чтобы заговорить, и тут же осекся. Жалость перехватила горло.
— Я хотел бы тебе сказать, — произнес он наконец, — но по собственным причинам не могу.
— А что за причины?
— Можно сказать, профессиональные.
Искусство трансформации диктует свои условия. Оно требует всего человека: помимо колб и реторт, для него нужны вера и знания, ласковые речи и добрые дела. А когда все это есть, необходимо последнее, без чего все остальное не сработает: молчание.
Фладд отыскал взглядом официанта и дал понять, что пора нести следующее блюдо. Официант принес чистые тарелки, затем поставил на стол спиртовку и театрально протер ее белой салфеткой, которую затем перебросил через руку, искоса поглядывая по сторонам, словно проверяя, видят ли его коллеги.
Прибыло мясо в соусе. Официант поставил его на спиртовку, чтобы подогреть, чем-то полил. В следующий миг все занялось огнем. Щеки у Ройзин О’Халлоран вспыхнули от стыда за официанта: такого конфуза не случалось даже с сестрой Антонией. Сжечь еду на плите — да, бывало частенько, на столе — никогда.
Однако Фладд ничуть не рассердился. Он прямо и твердо смотрел на нее сквозь пламя. Она решила, что мясо вряд ли подгорело сильно; надо будет съесть свою порцию, чтобы никого не огорчать.
В тот миг, когда между ними взметнулось синее пламя, озарив белую скатерть и темное лицо Фладда, из глаз Ройзин О’Халлоран брызнули слезы. Все так чудесно, подумала она, пока длится, но оно не будет длиться всегда, потому что даже ад не вечен, и даже рай…
— Шампанское, — сказал Фладд официанту. — Давай, любезный, поживее, ты же слышал: шампанское.
Когда она проснулась на следующее утро и не увидела его в постели, то в первый миг заплакала, словно испуганный ребенок в незнакомой квартире. Ее не удивило, что она проспала его уход: сон был беспробудный, тяжелый — наверное, так спят преступники перед казнью.
Она встала, голая, и охлопала ладонью ночной столик. Солнце пробивалось в щель между плотными шторами. Ройзин О’Халлоран оглядела комнату: она что-то искала, хотя и не знала толком, что именно.
Однако довольно скоро это что-то сыскалось. Ее взгляд упал на листок бумаги. Судя по всему, Фладд оставил ей записку.
Пуховое одеяло валялось на полу. Ройзин сдернула с кровати простыню и завернулась. Ей не хотелось раздвигать шторы, и она включила лампу.
Потом развернула записку. Почерку Фладда был странный, мелкий, старообразный, похожий на тайнопись, сама записка — короткая.
И ни словечка, ни единого словечка о любви. Быть может, подумала она, он любит не так, как другие. В конце концов, Бог нас любит и оттого посылает нам рак, холеру, сиамских близнецов. Не все формы любви понятны, а некоторые убивают всё, к чему прикасаются.
Она сидела на кровати, держа листок двумя руками, словно важный государственный документ, и возя босыми ногами по ковру. Ей подумалось, что слово «золото» — описка.
Наконец она положила письмо на подушку и встала. Открыла верхний ящик тумбочки, где Фладд держал свои вещи. Ящик, разумеется, был почти пуст.
Однако Фладд оставил ей косынку железнодорожника, которую сорвал с шеста на огородах по пути к станции.
— Взамен я привязал там кое-что свое, — объяснил он позже. — Не хотелось исчезнуть из прихода совсем уж без следа.
Ройзин О’Халлоран взяла косынку, встряхнула и прижала к лицу. От старой ткани пахло торфом, угольным дымом, туманом, целым прошедшим годом. Ройзин аккуратно свернула косынку и положила на полированный верх тумбочки.
Еще в ящике лежал ситцевый мешочек с завязками, вроде тех, в каких дети хранят мраморные шарики, только гораздо больше. Ройзин взяла его и ощупала: он был тяжелый и чем-то плотно набит. Она растянула завязки. Внутри лежали банкноты.
Господи, подумала она, он ограбил банк? Это игрушечные деньги, или их примут в магазине? Она вытащила одну бумажку и как будто взвесила в руке. Банкнота выглядела настоящей. Казалось, мелочь, которую он высыпал в носовой платок, умножилась. Такую крупную купюру ей еще видеть не доводилось.
Ройзин О’Халлоран вытащила всю пачку, повертела ее в руках, потрогала пальцем край. Она не знала, сколько тут денег. Считать замучаешься. По ощущению — хватит на любую покупку, какая может прийти ей в голову.
Итак… Некоторое время она сидела в задумчивости. Да, ей хотелось его вернуть; она представляла часы, дни, месяцы и годы, когда будет о нем тосковать. Однако если оставить это в стороне, разве она не вполне утешена? В конце концов, ей не придется обивать фермерские пороги или стучаться в монастырскую дверь. Никто не должен будет кормить ее из милости, по крайней мере пока не закончатся эти деньги, а при ее скромных привычках их хватит надолго. «А к тому времени как они кончатся, — подумала она, — я буду где-нибудь далеко: жизнь дает мне второй шанс».
«А почему они вообще должны закончиться?» — была ее следующая мысль. Это не обычные деньги, не простое золото. Они как любовь. Если она возникла, то будет умножаться и умножаться, удваиваться снова и снова, словно клетки зародыша.
Ройзин глянула на бумажное обручальное кольцо, подумала: «Я смогу купить себе настоящее», — и сразу повеселела. Она прижала пачку к щеке. А еще говорят, будто деньги — корень всех зол. Впрочем, это протестанты так говорят. Католики умнее.
Она уложила деньги обратно в мешочек, бумажка к бумажке, затянула завязки и убрала его на дно саквояжа. Затем взяла с подушки письмо, сложила и сунула туда же на случай, если кто-нибудь начнет доискиваться, откуда такая сумма. Тут ясно сказано: «Золото — твое».
Она наполнила раковину, глядя, как бежит из кранов вода, взяла мягкую тряпочку и с ног до головы вымылась ароматным мылом, затем наполнила раковину еще раз, чистой, почти холодной водой, и снова обтерлась тряпочкой, думая про себя: «Люди живут так всегда, они могут мыться хоть каждое утро».
Из уличной одежды у нее был только костюм. Привычный, он уже не казался таким ужасным, и, надевая его, Ройзин О’Халлоран думала, что есть заботы поважнее чужого мнения.
Она заправила постель, затем села и проплакала пять минут, по часам, чувствуя, что на слезы ей отпущено ровно столько и ни секундой больше. В конце концов, она всегда знала, что Фладд уйдет; у нее и мысли не возникало, что будет иначе.
Когда ее пять минут истекли, Ройзин О’Халлоран вновь подошла к раковине, намочила уголок тряпочки под холодным краном и промыла глаза, затем выпрямилась, глянула на свое отражение в зеркале и повязала голову клетчатым платком: пусть чужое мнение и не важно, будет обидно, если ее задержат и отправят в сумасшедший дом. Наконец она шагнула к окну и раздвинула шторы. В комнату хлынула волна света, озарив гардероб, тумбочку и свежезастеленную кровать. Ройзин О’Халлоран отступила на шаг и в изумлении оглядела номер.
Потом она робко прошла по коридору, мимо огромных, мутных от копоти окон, завешенных алыми бархатными шторами с золотыми кистями, словно у кардинальской шапки на гербе, спустилась по широкой мраморной лестнице и приблизилась к алтарю красного дерева. Давешний субъект вежливо пожелал ей доброго утра. Она предложила заплатить по счету, и субъект удивленно ответил, что доктор уже заплатил. А где сам доктор, полюбопытствовал субъект. Уже уехал, сказала Ройзин.
А, ясно, тогда и вам лучше уйти прямо сейчас,
То был редкий на севере Англии день, когда бледное солнце играет на каждом черном сучке зимнего дерева, когда иней позолотой искрится на тротуарах, а высокие дома, эти храмы коммерции, сияют, будто сделанные из дыма и воздуха. Тогда город отбрасывает арктическую суровость, а его жители всегдашнее обиженное недовольство. На злобных лицах проступает дружелюбие, как будто бледное солнце согрело черты и растопило сердца. Конторским служащим хочется слушать Моцарта, есть венские пирожные и пить кофе с ароматом инжира. Уборщицы напевают, возя по полу швабрами, и щелкают низкими широкими каблуками, словно танцовщицы фламенко. Каналетто останавливается на мосту Блекфрайарз сделать набросок, по Манчестерскому каналу снуют гондолы.
Ройзин О’Халлоран быстро шагала в сторону станции. Она прошла под рекламными щитами на Лондон-роуд, и если кто-нибудь приметил ее саржевый костюм и черные парусиновые туфли на резиновой подошве, то счел их милой оригинальностью. Глаза щипало, щеки горели, но то был бодрящий холод, и все вокруг — искрящиеся золотом тротуары, лица манчестерцев, цветные картинки над головой — казалось созданным за одну ночь в ходе какого-то хитроумного процесса: чистые лица, дивные рекламные щиты, тротуары без единого пятнышка. «Я могу поехать куда угодно, — думала она. — Например, в Ирландию. На корабле. Если захочу. Или в другое место».
Вступив в гулкую темноту Лондонского вокзала, полную дыма и паровозных гудков, Ройзин О’Халлоран аккуратно поставила саквояж между ног, прочла табло отправления и выбрала поезд, который приглянулся ей больше других.
Отец Ангуин проснулся поздно. Мисс Демпси принесла ему чай в постель — впервые за все время, что они прожили под одной крышей. «Дщери Марии» возмутились бы, — подумала она, — если бы узнали, что я вошла в комнату священника, когда тот в постели. Наверное, с позором выгнали бы меня из сестринства».
По крайней мере чай придаст ему силы для предстоящего дня, когда надо будет отвечать на трудные вопросы и придумывать ловкие объяснения. Когда-нибудь мы вспомним недавнее время и назовем его эпохой чудес. Мисс Демпси тронула то место на губе, где раньше была бородавка; всякий раз, проходя мимо зеркала («Надо будет повесить их еще, в каждой комнате!»), она смотрела на свое отражение и улыбалась.
Пока же предстояло разобраться с полицией. В девять прибыл главный констебль собственной персоной. Это был современный полицейский, с гладким лицом и холодными глазами, и больше всего на свете ему нравилось раскатывать по округе в большом черном автомобиле.
На картинах ангелы благовещенья предстают в разных обличьях. У некоторых маленькие ступни, невесомые кости, а крылья переливаются, как оперение зимородка. У других золотые кудри и смиренные лица музыкантш. Иногда ангелы более мужественны. Их горилльи ноги попирают мраморную мостовую, в крыльях чудится влажная тяжесть моржовых туш.
Есть изображение Мадонны с Младенцем, написанное Амброджо Бергоньоне. Лицо матери серебристо-бледное, ребенок — упитанный бутуз, из тех, что уже давно могли бы ходить, но по-прежнему не слезают с рук. Он стоит на зеленом покрывале, мать легонько его придерживает.
По бокам от нее — раскрытые створки окна, выходящего на пыльную улицу. Жизнь идет своим чередом. Вдалеке колокольня. К нам бредет человек с корзиной, еще двое удаляются, о чем-то увлеченно беседуя, за ними бежит белая собачка с пушистым, завитым в колечко хвостом. Младенец играет четками, наверное, коралловыми.
Перед женщиной книга, раскрытая на первом псалме с его оптимистичным финалом: «Яко весть Господь путь праведных, и путь нечестивых погибнет».
На первый взгляд в лице Мадонны читается безграничная печаль, и лишь всмотревшись пристальнее, можно заметить, что в ямочках на щеках играет улыбка, а длинные желтовато-карие глаза светятся тихой радостью.
«Дщери Марии» — католическое сестринство при ордене иезуитов. Изначально было создано для учеников иезуитских школ и сиротских приютов, но затем распространилось и на взрослых. Членство в сестринстве включает несколько степеней, на каждой из которой сестра получает определенный медальон, который носит на шее на цветной ленте; кроме того, все сестры в торжественных случаях надевают голубые пелеринки с капюшоном.
Да упокоится с миром
Святой Амвросий с ульем — святого Амвросия Медиоланского (ок. 340–397) часто изображают с ульем из-за легенды о рое пчел, который облепил ему рот, когда он лежал в колыбели — это пророчество о будущем красноречии святого.
Святая Тереза, Маленький Цветочек, называемая также Маленькая Тереза или Тереза из Лизьё (1873–1897) — кармелитская монахиня, католическая святая. Ее прославила изданная после смерти автобиография «История одной души», в которой святая Тереза описывала свою недолгую жизнь и размышляла над богословскими вопросами.
Католические священники Лесли Рамбл и Чарльз М. Карти несколько десятилетий с конца 20-х годов XX века вели из Австралии и Америки радиопередачи, в которых отвечали на вопросы слушателей о религии.
«И поднял Моисей руку свою и ударил в скалу железом своим дважды, и потекло много воды, и пило общество и скот его» (Числа, 20:11).
Ангелический доктор — почтительное прозвище святого Фомы Аквинского.
Сборный барак полуцилиндрической формы из гофрированного железа. Был создан и запатентован майором Питером Ниссеном во время Первой мировой войны, но активнее всего использовался во Вторую мировую, главным образом в качестве казарм и складов. Оставшиеся после войны ниссеновские бараки еще долгое время служили для самых разных целей, в том числе в качестве жилья.
С соответствующими изменениями
Девятидневное моление, совершаемое в предписанные дни церковного года или в ситуациях, когда нужны усиленные молитвы.
В пятидесятые годы на северо-западе Англии еще сохранялась традиция времен Промышленной революции, когда в начале лета всех рабочих отправляли в неоплачиваемый отпуск. Первоначально это неделя соответствовала местному храмовому празднику, но к пятидесятым всякая связь с религией давно исчезла.
Блэкпул — популярный морской курорт на востоке Англии.
Святая Агнесса — христианская мученица, жившая в Риме в конце III — начале IV века, одна из наиболее почитаемых раннехристианских святых. Согласно преданию, родилась в знатной римской семье, принявшей христианство. С юности решила дать обет безбрачия и посвятить себя добродетельной христианской жизни. Святую Агнессу, отказавшуюся почтить языческих богов, убил мечом римский солдат.
Джон Пил отличный был стрелок… — английская баллада XIX века, известная во многих переложениях. Охотник Джон Пил — персонаж невымышленный, в Калдбеке, Камберленд, сохранилась его могила.
«Страннолюбив не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам» (Евреям, 13:2).
Упоминается одно из чудес Христовых, исцеление бесноватого в стране Гадаринской. В стране Гадаринской, на восточном берегу Галилейского озера, Иисус исцелил человека, одержимого нечистым духом, а бесам позволил вселиться в свиней, после чего все стадо бросилось в воду с обрыва.
«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не упадет на землю без воли Отца вашего» (Мф. 10:29).
«Вожди слепые, оцеживающие комара, а верблюда поглощающие» (Мф. 23:24).
Коли язычник в слепоте мольбы возносит камню — строчка из миссионерского гимна, написанного Гебером (1783–1826), епископом Калькутты в 1823–1826 гг.
«Ослиный камень» — брусок из высушенной смеси каменной крошки, цемента, белильной извести и воды. Поначалу использовался на текстильных фабриках, где им драили ступени лестниц, чтобы не скользили, потом вошел в популярность у домохозяек — обычно его выменивали на тряпье у старьевщиков. С конца семидесятых годов двадцатого века больше не выпускается.
«…я дам вам лучшее в земле египетской, и вы будете есть тук земли» (Бытие 45:18).
Философская лестница
К вящей славе Господней
«…ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных» (Мф 5:45).
Нигредо — алхимический термин, обозначающий первый этап создания философского камня: полное разложение компонентов и превращение их в однородную черную массу. В душе алхимика этому этапу соответствует черная меланхолия.
Делание против природы
Спагирия, или «спагирическое искусство» — старое название химии (алхимии). Термин был введен Парацельсом, который начал использовать спагирические (то есть полученные химическим путем) лекарства в противоположность галеновым (то есть препаратам растительного или животного происхождения).
Алхимический брак — соитие противоположных элементов: мужского и женского начал, Солнца и Луны, серы и ртути. Алхимический брак ведет к созданию философского камня и рождению золота, а в духовном плане означает просветление души и постижение истинной природы вещей.
Подземные
Исторически знаком цирюльника был белый жезл с красными (или красными и синими) полосами. Символ восходит к тем временам, когда цирюльники были по совместительству хирургами (полосы обозначают бинты, намотанные на шест для просушки), но такое обозначение парикмахерских сохраняется в некоторых странах до сих пор.
пост у католиков включает как воздержание от мясной пищи (при этом молочное допускается), так и ограничение числа трапез: одна полноценная и две легких (утром и вечером), причем род и количество вкушаемой за ними пищи регламентирован местными обычаями.
(Иов 7:6).
Тереза Авильская (1515–1582) — испанская католическая святая, реформатор кармелитского монашества, автор книг, в которых рассказала о своем мистическом опыте. Видения ада описаны ею в книге «Моя жизнь».
Аура — ощущения, предшествующие эпилептическому припадку; могут включать страх или, наоборот, блаженство, звуки, запахи, изменение зрительного восприятия и многое другое.
Блаженная Хильдегарда — святая Хильдегарда Бингенская (1098–1179) — немецкая монахиня, автор мистических трудов, религиозных песнопений и музыки к ним, а также трудов по естествознанию и медицине.
Первоматерия, первоэлемент
Ориген (ок. 185–253 или 254) христианский богослов, философ и ученый. Помимо прочего разработал учение об апокатастасисе, то есть о неизбежности полного спасения, просветления и соединения с Богом всех душ и духов (как бы независимо от их воли), включая дьявола, и о временном характере адских мук. Учение Оригена в 543 году было признано еретическим, однако его труды оказали влияние на многих выдающихся христианских мыслителей, а его богословское наследие изучается и в наши дни.
(Ин. 19:34).
Из «Symbola aureae mensae «(«Символы золотого стола») Михаэля Майера. Майер (1568–1622) — немецкий розенкрейцер, алхимик, врач, товарищ и коллега Роберта Фладда. Фраза в переводе О. О. Чистякова приведена по книге Карла Густава Юнга «Mysterium Coniunctionis», в которой она цитируется.
Фома Аквинский, «Сумма теологии», пер. В. П. Гайденко: «Ведь коль скоро благодать не упраздняет природу, но совершенствует ее, надлежит, чтобы естественный разум служил вере, так же как естественная склонность воли уступает любви и послушна ей».
«Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной». — Ефесянам 6:11–12.
«Дэнни-бой» — баллада, написанная в 1910 году английским юристом Фредериком Везерли; считается неофициальным ирландским гимном.
Господь с вами
И со духом твоим
Амикт, альба, пояс, манипул, стола, казула — части литургического облачения католического священника. Амикт — прямоугольник из белой льняной ткани с вышитым крестом в центре и двумя завязками на верхних углах, покрывающий шею и ворот священника. Альба — длинное белое одеяние из тонкой ткани. Манипул — полоса ткани около метра в длину с вышитым по центру крестом. Надевается на левую руку во время мессы. Стола — длинная лента с нашитыми на концах и в середине крестами. Носится поверх альбы, под казулой. Стола соответствует епитрахили православного священника. Казула — расшитая риза, надеваемая поверх альбы и столы; соответствует фелони православного священника.
Товит — благочестивый израильтянин, который в ассирийском плену жил праведной жизнью, помогал нуждающимся и, несмотря на запрет властей, хоронил убитых евреев. Древнееврейский оригинал Книги Товита утрачен, а сохранившиеся греческие переводы несколько отличаются, отсюда и расхождения в более поздних переводах. В латинской версии, которую, видимо, вспоминает отец Ангуин, говорится, что Товит устал после погребения, в Библии короля Иакова и в русском синодальном переводе — что он был нечист после прикосновения к умершему: «В эту самую ночь, возвратившись после погребения и будучи нечистым, я лег спать за стеною двора» (Товит 2:9).
Розарий — традиционные католические молитвы по четкам. Включает, помимо других молитв, тайны, то есть размышления о евангельских событиях. В разные дни недели читаются разные тайны: Радостные (размышления о Божественной любви), Скорбные (о страданиях и смерти Христа) и Славные (прославляющие Христа и напоминающие о вечной жизни).
Реджинальд Скотт (ок. 1538–1599), автор книги «Разоблачение колдовства», в которой высмеивал суеверия и критиковал католическую церковь за преследование ведьм. Его труд стал исчерпывающим энциклопедией предрассудков, связанных с ворожбой, духами, магией и алхимией.
Душа моя желает лучше прекращения дыхания, лучше смерти, нежели сбережения костей моих… (Иов 7:15).
Сурен, Жан-Жозеф (1600–1665), французский священник-иезуит и религиозный писатель. В тридцатых годах семнадцатого века был отправлен в город Луден, где у местных монахинь-урсулинок, а затем и у других жительниц города случилась эпидемия одержимости (или, по мнению многих, массового психоза).
Да будет свет
«Ты приготовил предо мною трапезу в виду врагов моих» (Пс. 22:5).
Томас Бекет (ок. 1118–1170), архиепископ Кентерберийский в период правления Генриха II, был по наущению короля убит четырьмя рыцарями на ступенях алтаря Кентерберийского собора; причислен к лику святых как священномученик.
Nihil obstat (лат. «ничто не препятствует») — предварительное одобрение церковным цензором труда на богословскую тематику, имприматур (лат. imprimatur — «да печатается») — окончательная санкция высокопоставленного иерарха (обычно епископа) на публикацию этого труда.
Скотт, сэр Джордж Гилберт (1811–1878), английский архитектор, один из создателей викторианского нео-готического стиля. Построил и отреставрировал примерно восемьсот пятьдесят зданий, по большей части церквей, однако среди его проектов были и вокзалы, и гостиницы.
Мистическая сестра
У Диккенса самовозгорание описано в «Холодном доме», где сгорает мерзкий старик мистер Крук.
(Товит 12:19).