Пасмурным вечером в четверг 13 июня 1963 года посол США в Лондоне сэр Дэвид Брюс, 65-летний ветеран американской дипломатии и разведки, друг и конфидент президента Джона Фитцджеральда Кеннеди, засиделся в своем просторном кабинете на Гроувенор-сквер, составляя очередную телеграмму для Белого дома.

Сэр Дэвид пребывал на посольском посту в Лондоне с марта 1961 года, согласившись, в конце концов, на настойчивые уговоры молодого Кеннеди, нового президента США, снова отправиться на Британские острова. После долгих лет послевоенной службы за океаном — в Бонне и Париже, чета Брюсов предпочла бы остаться на родине. Должность заместителя государственного секретаря была вакантна. И мистер Брюс имел достаточные основания на нее рассчитывать, но Джон Кеннеди мыслил иначе. Он хотел видеть именно Дэвида Брюса, опытного и успешного дипломата, «своим человеком» в Лондоне. Отказать президенту Дэвид Брюс не мог. Да и ностальгия давала о себе знать: с Лондоном его связывали годы напряженной работы, старые друзья, неизгладимые воспоминания.

Первый раз младший лейтенант Дэвид Брюс оказался на берегу туманного Альбиона вскоре после окончания Первой мировой войны. Демобилизовавшись, он решил попробовать себя на журналистском поприще. Вскоре дебютные репортажи молодого журналиста из послевоенного Лондона появились на страницах газеты «Сан» в его родном Балтиморе. Но пробы пера продолжались недолго. Внука состоятельного землевладельца табачных плантаций Виржинии Чарльза Брюса и сына видного сенатора от штата Мэриленд Уильяма Брюса ждала лучшая доля, нежели карьера репортера.

Годы спустя, закончив учебу и в первый раз женившись, Дэвид вернулся в Великобританию. Его зять Эндрю Меллон получил в 1932 году назначение послом в Лондон. Дэвид Брюс стал его помощником. Так началась его долгая дипломатическая карьера.

Следующий памятный визит на Британские острова состоялся летом 1940 года, накануне «Битвы за Англию», когда Великобритания в одиночку противостояла фашистской агрессии. Дэвид Брюс по заданию Вашингтона должен был определить потребности англичан в помощи и организовать ее. Проработав в Лондоне несколько месяцев, став свидетелем мужества и сопротивления англичан перед лицом разрушительных налетов германских люфтваффе, Брюс вернулся на родину с твердым намерением сделать все необходимое для помощи воюющей Великобритании.

В июне 42-го майор ВВС США Дэвид Брюс, и с недавнего времени поверенный в делах полковника Уильяма Донована, прибыл в Лондон в новом качестве. Новоиспеченному разведчику предстояла ответственная работа. За несколько дней до этого, 13 июня 1942 года, решением президента Франклина Делано Рузвельта была воссоздана американская разведывательная служба, получившая название Управление стратегических служб (УСС). Америка уже полгода была в состоянии войны после нападения японцев на Перл Харбор. Сотрудничество Вашингтона со своим главным союзником в этой войне — Великобританией — было для США важнейшей задачей. Дэвид Брюс должен был наладить его с Бродвеем и Бейкер-стрит — так на профессиональном жаргоне именовались «МИ-6», британская разведка, и «МИ-5», служба контрразведки, штаб-квартиры которых находились на этих лондонских улицах.

В первый же вечер в Лондоне майор Брюс встретился с бригадным генералом Стюартом Мензесом, возглавлявшим тогда британскую разведку, в его рабочем кабинете по адресу 24 Куин Энз Гейт. И только на следующий день нанес визит американскому послу в Лондоне Джону Вайнонту и специальному посланнику президента США Авереллу Гарриману.

Именно эта легендарная троица с благословения американского президента Франклина Рузвельта и британского премьер-министра Уинстона Черчилля заложила тогда, в начале 40-х, в Лондоне основы так называемых «особых отношений» Великобритании с Соединенными Штатами Америки. Само словосочетание «особые отношения» пустил в оборот в начале войны сэр Уинстон Черчилль. Тогда в обмен на долгосрочную аренду управляемых британских территорий, в частности Ньюфаундленда, Вашингтон передал Лондону пятьдесят эсминцев и предоставил ряд привилегий в закупке американского вооружения. Принятый американским конгрессом закон Макмагона позволял Соединенным Штатам делиться с Великобританией даже ядерными секретами. Собственно, Англия и стала мировой ядерной державой именно благодаря тесному сотрудничеству двух стран в рамках Манхэттенского проекта.

Эта «особость» двусторонних отношений, над фундаментом которых трудился резидент УСС в Лондоне майор Дэвид Брюс, и сыграла свою роль в разгроме фашистской Германии. Ну а после Второй мировой войны она была поставлена на службу войне холодной — с СССР и его союзниками по социалистическому лагерю и Варшавскому договору. Военно-технический альянс Лондона и Вашингтона остается краеугольным камнем двусторонних отношений и в XXI веке.

Резидентура УСС в Лондоне располагалась поначалу в пятиэтажном кирпичном здании на Гроувенор-сквер, 70. Но очень скоро ее офисы появились чуть ли не во всех зданиях по периметру площади, получившей в 1944 году прозвище «Эйзенхауэр плац», по имени главнокомандующего силами вторжения генерала Дуайта Эйзенхауэра.

Сам же Дэвид Брюс предпочитал небольшой рабочий кабинет на первом этаже элегантного викторианского особняка по другую сторону Гроувенор-сквер, на углу Брук— и Дьюк-стрит. В нем когда-то жил один из самых знаменитых американских дипломатов, автор небезызвестной «доктрины Монро», закрывшей для иноземных завоевателей пределы американского континента, Джон Куинси Адамс. В 1815 году он был послом США в Англии, а десятилетие спустя стал шестым президентом Соединенных Штатов Америки.

Площадь Гроувенор всегда ассоциировалась у сэра Дэвида с его родиной. Ее создал в центре своего родового поместья граф Ричард Гроувенор еще в 1731 году. Столетие спустя здесь стали покупать дома многие видные политики Старого и Нового Света. Площадь стала главной в лондонском Вест-Энде.

Незадолго до последнего приезда Дэвида Брюса в Лондон в качестве главы дипломатической миссии США здесь было завершено строительство нового просторного здания посольства. На обновленной площади расположились практически все важнейшие американские службы в Лондоне — от консульской до разведывательной.

Посол Брюс предпочитал работать в своем кабинете вечерами, в дневное время текущими делами посольства занимался его ди-си-эм (Deputy Chief of Mission — заместитель руководителя миссии) Филипп Кайзер, которого сэр Дэвид знал еще с военных лет. В ту пору он работал помощником у Аверелла Гарримана. Филипп всегда прекрасно справлялся с «текучкой», оставляя послу достаточно времени для более важных дел. Этих дел в июне 63-го оказалось в посольстве США в Лондоне более чем достаточно.

Еще с зимы 1963 года в Англии бушевал правительственный кризис, связанный с делом военного министра Профьюмо. В январе еженедельник «Санди пикториал» опубликовал сенсационные откровения танцовщицы кабаре Кристины Килер, в одночасье ставшей знаменитостью. Целых полгода сэр Дэвид с удивлением наблюдал, как извечно респектабельная и уверенная в себе страна оказалась вдруг в абсолютном всепроникающем шоке.

По поводу тех событий известный британский поэт Филипп Ларкин написал однажды, что «половой акт появился на свет в 1963 году, где-то между запретом на книгу о любовнике леди Четтерлей и взлетом популярности “Битлз”».

Скандал с делом Профьюмо стремительно набирал обороты, и трудно было понять, что могло бы его остановить.

В своей очередной шифротелеграмме в Вашингтон послу Брюсу надлежало дать руководству госдепа ответ на, казалось бы, простой конкретный вопрос: что же, черт возьми, происходит в старой доброй Англии?

Приближалась дата начала процесса над виновником всех бед доктором Уардом в лондонском криминальном суде Оулд Бейли. И Вашингтон был всерьез озабочен не только глубиной разразившегося скандала, но и возможным ущербом национальной безопасности, нанесенным из-за него не только Великобритании, но и Соединенным Штатам Америки.

Накануне посол приватно встречался с канцлером британского казначейства Робертом Алланом. Тот доверительно поведал сэру Дэвиду о том, что еще как минимум шесть министров правительства Гарольда Макмиллана в ближайшие дни подадут в отставку. Все они, как утверждал мистер Аллан, оказались вовлеченными в скандал. Более того, каждый из них мог стать потенциальной жертвой компромата со стороны русских. Этого, естественно, нельзя было допускать.

Кратко изложив в телеграмме содержание состоявшейся беседы, посол Брюс перечислил в ней имена членов кабинета, обреченных на отставку. Среди них были министр финансов Селвин Ллойд, министр транспорта Эрнст Марплз, министр труда Джон Хеар, министр по делам колоний Дункан Сандс…

Посол, не закончив депешу, вызвал к себе атташе посольства по юридическим вопросам Чарльза Бейтса. На этой должности, используя ее как прикрытие, работал резидент Федерального бюро расследований США в Лондоне, человек в своих кругах заносчивый и не очень популярный. Презренный «сыскарь» не нравился не только сэру Дэвиду, но и шефу ФБР Эдгару Гуверу. Бейтса должны были отозвать в Вашингтон еще в начале года, ведь он проработал в Лондоне уже более пяти лет. Но ввиду неожиданно разразившегося скандала с Профьюмо менять представителя федеральной службы контрразведки в посольстве в такой момент было не с руки. И старик Гувер сменил гнев на милость: оставил Бейтса в Лондоне, но все эти месяцы не давал ему покоя запросами о ходе расследования злополучного скандала. Лондонский резидент ФБР вдруг оказался очень нужен и своим коллегам в Вашингтоне, и на Британских островах.

Сэр Дэвид не хуже шефа ФБР знал, что Бейтс хорошо осведомлен о скандале и располагает неплохой агентурной сетью в стране. Одним из его надежных и важных источников в Лондоне, в частности, был заместитель начальника Скотленд-Ярда Джо Джексон.

Посла США, разумеется, интересовала самая свежая информация. Днем раньше он встречался за ужином с Арчибальдом Рузвельтом, резидентом ЦРУ в Лондоне, человеком весьма информированным и с обширными связями. Тот намекнул ему о том, что в числе скомпрометированных скандалом высокопоставленных лиц оказались также некоторые члены королевской семьи. Источники резидента ЦРУ утверждали, что полиция и британская контрразведка повсюду ищут какие-то скандальные порноснимки, на которых якобы фигурируют особы королевской крови.

Рузвельт на той встрече был предельно откровенен с Брюсом. Он знал, что сэр Дэвид долгие годы сам работал на разведку, поэтому не считал нужным скрывать от посла конфиденциальную информацию, полученную им по делу Профьюмо. Кроме того, Арчибальд Рузвельт был в курсе секретного распоряжения бывшего президента США Дуайта Эйзенхауэра, выпущенного в ноябре 1960 года: оно положило конец прежним распрям между ЦРУ и государственным департаментом, наделяя послов США правом быть в курсе любых тайных операций, осуществляемых в стране их пребывания.

Войдя в кабинет посла, Чарльз Бейтс без особых предисловий доложил сэру Дэвиду последние из полученных им сведений.

— Скотленд-Ярд проводит обыски у ближайших друзей Уарда, — сказал он. — Ищут порноколлекцию фотографий Бэрона Нэйхума, королевского фотографа, друга Стивена Уарда. На снимках, как утверждают, могут быть члены королевской семьи.

Посол отвел глаза от смотревшего на него в упор резидента ФБР и тихо выругался. Информация Бейтса подтверждала сведения, полученные днем ранее Арчибальдом Рузвельтом. От обоих резидентов к послу шли одни и те же данные, и они совсем не нравились сэру Дэвиду.

Посол знал о коллекции Бэрона и дневнике «Четверг-клуба». Ему было известно, что они принадлежали доктору Уарду.

«Уард арестован, а коллекции не нашли, — рассуждал про себя сэр Дэвид. — Значит, эти документы перекочевали к новому хозяину. Его во что бы то ни стало необходимо найти. Иначе…»

О последствиях Дэвид Брюс не хотел даже думать.

Он вернулся к бумагам. Накануне в среду, 12 июня, в его адрес пришел запрос. Несмотря на исходные реквизиты государственного департамента США в полученной депеше, сэру Дэвиду сразу стало ясно, что ее направило не руководство госдепа. Запрос, судя по всему, составляли в Лэнгли, штаб-квартире ЦРУ. Посла спрашивали, знаком ли он с доктором Уардом.

Этот вопрос не на шутку обеспокоил американского посла. Ему не трудно было предположить, что парни из Лэнгли или из ведомства Гувера вполне могли начать свое расследование дела Профьюмо. Под каток скандальных обвинений в Англии уже попали многие видные британские политики и аристократы. Связь с доктором Уардом стала смертным приговором для их служебной карьеры. Теперь на очереди могли оказаться и американцы, поддерживавшие отношения с Уардом или девицами из его команды. Как быть? Что ответить Вашингтону? Эти вопросы не давали покоя сэру Дэвиду. Сказать правду — попадешь под подозрение. И кто знает, как затем пойдет расследование. Солжешь — и гроза, возможно, пройдет стороной. Конечно, если правда вдруг не всплывет откуда-нибудь…

Дэвид Брюс понимал, что он был не просто знаком с доктором Уардом. Тот не только рисовал его портрет и лечил его спину. Он был источником интересной информации. Стивен имел друзей и знакомых в высшем свете. Он много знал, много слышал. Для посла было полезно время от времени встречаться с ним и выслушивать его поток сознания. Словоохотливый англичанин болтал и о похождениях герцогини Аргилльской, и о сексуальных эскападах лорда Астора, и о внебрачном романе военного министра Профьюмо…

«Gossip» — то есть великосветские сплетни — были коньком доктора Уарда. Посол Брюс тоже вращался в лондонском высшем свете, поэтому скандальные тайны были ему совсем не безразличны. Многие действующие лица сплетен, поведанных послу США Стивеном Уардом, были реальными и влиятельными фигурами различных властных структур Великобритании. С ними он вел переговоры по многим вопросам двусторонних и международных отношений. С их мнением ему, послу Соединенных Штатов в Лондоне, а также государственному департаменту и администрации президента США, неизбежно приходилось считаться при принятии важнейших государственных решений. Информация от Уарда была необходимым дополнением к портрету британского истеблишмента, доскональное знание которого являлось одним из важнейших приоритетов в работе американского посла в Лондоне.

Сэр Дэвид Брюс не любил Уарда. Ему не нравились его фривольные манеры и циничность, вызывающая некое брезгливое чувство. Для дипломата и разведчика это был своего рода антипод. Сам посол никогда не мог себе даже в мыслях позволить вести себя в обществе так, как позволял себе доктор Уард. Лейтмотивом поведения посла всегда была абсолютная сдержанность и осторожность, природное умение не столько говорить, сколько внимательно слушать.

И все же в ходе бесед с Уардом — и этот факт более всего беспокоил сэра Дэвида — ему не раз приходилось изменять своему основополагающему принципу. Чтобы поддержать интересный для себя разговор с информированным собеседником, послу приходилось порой поощрять чужую откровенность. Без такого ответного хода, полагал Брюс, доктор Уард может быстро охладеть к общению с ним. А послу этого не хотелось. Любой заинтересованный разговор, как известно, — это улица с двусторонним движением. Необходимо не только слушать, но и отвечать. И сэр Дэвид делился с англичанином новостями из своей жизни и работы. Он успокаивал Уарда по поводу тех или иных его вполне обоснованных волнений, которые были связаны то с взрывоопасным Берлинским кризисом, то с грозившей началом третьей мировой войны ситуацией вокруг Кубы или непрекращающейся гонкой ядерных вооружений.

Свидетелей у них не было. Они всегда встречались тет-а-тет. Сам Дэвид Брюс никогда не афишировал своих контактов с Уардом. Но в Лондоне за послом наблюдало столько глаз, что их конфиденциальные встречи и беседы вполне могли стать известны другим. Кроме того, Уард, как тогда уже было известно всем, дружил с советским военным дипломатом, неким мистером Айванофф. И вполне мог проболтаться русскому о своих встречах и беседах с послом США. Даже гипотетическая возможность таких откровений не сулила Дэвиду Брюсу спокойного будущего.

Выбор был непростым. Служебный запрос из Вашингтона нельзя было оставлять без ответа. Пришлось выбирать из двух зол наименьшее. На взгляд сэра Дэвида, таким малым злом была ложь.

Позднее посол официально признается, что солгал. Заявит, что его знакомство с Уардом было эпизодическим, связанным с работой над его портретом, который был заказан Уарду редактором газеты «Лондон Иллюстрейтед Ньюс» сэром Брюсом Ингрэмом.

В графстве Шарлотт, штат Виржиния, на родине сэра Дэвида Брюса, в богатой редкими изданиями и старыми фолиантами библиотеке его родового имения, расположенного неподалеку от плантации Статтон Хилл, хранятся многочисленные дневники бывшего посла США в Великобритании, Германии, Франции, Китае, а также по совместительству агента американской разведки.

Сэр Дэвид, без сомнения, был великий человек и выдающийся государственный деятель. С этим не поспоришь. Но был он также и порядочный графоман. Писал в своих личных дневниках обо всем понемногу, но каждый день и без перерыва, практически всю жизнь. В тетрадях американского дипломата и разведчика можно без особого труда найти запись от 14 июня 1963 года. Речь в ней идет об ответе на телеграмму из ЦРУ, в которой Брюсу предлагалось прокомментировать обвинения в его адрес по поводу отношений с доктором Уардом.

В дневнике посол записал, что в своем ответе в Вашингтон он отрицал даже сам факт знакомства с англичанином. В своей ответной телеграмме он называл его «сутенером», человеком без каких-либо моральных принципов, а следовательно, личностью, не достойной внимания посла Соединенных Штатов.

Но все это будет потом, а тем памятным поздним вечером 13 июня 1963 года посол сообщит в Вашингтон, что не знаком с доктором Уардом.

Для ФБР эта ложь была очевидной. Шеф федеральной службы контрразведки, «старый лис» Джон Эдгар Гувер из донесений своих агентов прекрасно знал о дружбе Дэвида Брюса со Стивеном Уардом и дал указание начать расследование о причастности посла к делу Профьюмо.

Над ветераном американской дипломатии стали сгущаться тучи…

Отправив депешу в Вашингтон, сэр Дэвид снял трубку телефона и вызвал к себе Арчибальда Рузвельта.

— Арчи, — сказал он, обращаясь к резиденту ЦРУ в Лондоне, — скажите, есть ли у вас что-нибудь на этого мистера Айванофф, приятеля доктора Уарда. Я имею в виду что-то такое, чего я еще не знаю, но должен бы знать? Вы меня понимаете? На днях к нам прилетает президент. Мне хотелось бы быть готовым к любым вопросам…

«Мистер Айванофф» родился 11 января 1926 года в древнерусском городе Пскове. Его мать — Мария Леонидовна Каурова — была дворянкой из древней графской фамилии Голенищевых-Кутузовых. Той самой, к которой принадлежал ее знаменитый родственник фельдмаршал Михаил Илларионович Кутузов, волею императора Александра I возглавивший русскую армию в войне 1812 года с французами и разгромивший напавшие на Россию войска Наполеона Бонапарта.

Мария Леонидовна была ровесницей грозового XX века, так что ей недолго пришлось пожить во дворянстве. Большевистский октябрьский переворот 1917 года лишил ее не только дворянских привилегий и средств к существованию, но и родителей. Так что Марии Леонидовне Кауровой с молодых лет пришлось на себе испытать, что такое и холод и голод.

Если бы она не отважилась тогда изменить во всех документах свою родословную, вряд ли бы состоялся ее брак с Михаилом Ивановым, а значит, и не появился бы на свет их сын Женя.

Отец Евгения Михайловича, в отличие от матери, был простым крестьянином из Мытищ — небольшой тогда подмосковной деревеньки. Звали его Михаил Парменович Иванов. В Первую мировую войну он служил в царской армии рядовым, а после революции 17-го года поступил на службу в Красную Армию и вскоре стал командиром.

Его воинская часть квартировала одно время в Пскове. Там они и познакомились с Марией Леонидовной. Лишившись родителей, она вынуждена была, чтобы содержать себя и малолетнюю сестру Анну, пойти работать на местную табачную фабрику, где на всю жизнь научилась безудержно курить. Ну а Михаил Иванов, как ни странно, не только не курил, но и не пил спиртного до конца своих дней. Хотя отец и мать Иванова были людьми разного происхождения, жили они, что называется, душа в душу.

Женькино детство прошло в бесконечных переездах на новые места службы отца: Псков и Витебск, Белый и Гродно, Каунас и Рига. Менялись города и казенные квартиры, школы и дворы. Переезды в разные республики Союза заставили его с детства учиться говорить на разных языках. Живя в Витебске и Гродно, например, он выучился говорить по-белорусски. В Каунасе и Риге — по-литовски и по-латышски. Кроме того, в средней школе Женя Иванов неплохо выучил и немецкий.

Потом эта привычка быстро схватывать разговорную речь основательно пригодилась ему в работе. Жизнь в военных городках приучила юного Женьку к обращению с техникой. С ней он всегда был на «ты». Еще мальчишкой Иванов-младший научился водить отцовскую «Эмку» и приписанный к гарнизонной кухне грузовик «ЗиС-5». Успешно овладел обращением с рацией. Ну а стрелять из офицерского пистолета или солдатского карабина, бросать противотанковую гранату и пользоваться противогазом он умел не хуже любого солдата.

В тридцатые годы по радио то и дело передавали репортажи из зала Верховного суда в Москве, где бесконечной чередой шли политические процессы. Женя слушал гневные речи генерального прокурора Вышинского и сам был готов идти на борьбу с врагами народа. Считал, что в стране орудуют банды убийц и шпионов и нужно вести с ними решительную борьбу. Об этом говорили на митингах и собраниях, в школе и дома.

Не удивительно, что настроение родителей юного Женьки в ту пору было совсем не таким радужным и боевым, как у сына. А когда в 37-м, не дожидаясь неизбежного ареста, застрелился старый друг Михаила Парменовича главком Белорусского военного округа командарм Уборевич, в доме Ивановых воцарилось напряженное ожидание чего-то страшного и неотвратимого.

Всегда жизнелюбивый и общительный отец вдруг стал неразговорчив и угрюм. Мать, женщина решительная и не робкого десятка, без конца курила и нервно замирала каждый раз, когда вечером мимо их дома проезжала машина.

От надвигавшегося ареста отца спас перевод в другую воинскую часть — в Прибалтику. Мария Леонидовна немного успокоилась после того, как уже в Риге мужу присвоили звание майора.

— Раз повысили по службе, — наивно рассуждала она, — значит, арестовывать не будут.

Но аресты продолжились и в Прибалтике.

— Что делается, что творится?! — слышал Женя негодующие восклицания отца в разговоре с мамой. — Представляешь, Блюхера арестовали! Говорят, что он — немецкий шпион!.. Маша, я тебя очень прошу, — продолжал отец, — будь осторожной. И не ходи ты к этой Разумовской, пожалуйста. Ведь у нее муж работает в НКВД. Наговорят на нас такого, что ввек не отмоемся. — Но эта гроза семью Ивановых каким-то чудом миновала. Хотя дворянское прошлое жены, стань оно достоянием гласности, могло бы дорого обойтись в те годы майору Иванову. Одного лишь факта происхождения супруги из класса эксплуататоров было вполне достаточно для обвинения семьи Ивановых и в связи с контрреволюционным подпольем, и в сотрудничестве с белогвардейской эмиграцией.

Позднее, уже много позднее советские историки подсчитают, что в 1937–1938 годах сталинским режимом было репрессировано до сорока пяти процентов командного и политического состава Красной Армии от командира бригады и выше. Удар по вооруженным силам страны был нанесен ужасающий. При таких потерях любая армия резко теряет свою боеспособность. В преддверии тяжелейших сражений с гитлеровской Германией Сталин и его окружение массовыми репрессиями в армии создали вполне объективные предпосылки для крайне неудачного начала Отечественной войны.

В 1938 году в семье Ивановых произошло пополнение. Родился брат Жени — Витюшка. Мария Леонидовна не хотела рожать второго ребенка: время было уж очень неспокойное. Но в те годы действовал сталинский декрет о запрете на аборты. Аборты в СССР были запрещены в 1936 году почти одновременно с принятием советской конституции. Мать кляла этот запрет на чем свет стоит.

— Плевала я на этот сталинский декрет! — возражала она мужу. — Не буду рожать, и все!

— Маша, умоляю тебя, — безуспешно пытался урезонить ее Михаил Парменович, — всюду же уши! Зачем кричать на весь городок?! Ты же меня не только службы, ты меня головы лишишь!

Пришлось рожать.

Когда брат немного подрос и начал ходить, Женя стал для него и доброй нянькой, и усердным воспитателем. Ему нравилось помогать матери ухаживать за маленьким. Брат оказался ужасно смышленым и симпатичным малышом. Увы, война и эвакуация оборвали его жизнь. В трудном 1942-м в Свердловске Витюшка заболел скарлатиной. Врачи не смогли его спасти. В то время отец находился в госпитале после тяжелого ранения, полученного в сражении под Москвой, и ничем не мог помочь своей семье. Война уже в первые дни начала предъявлять свой страшный счет каждой русской семье. Жизнь семьи Ивановых изменилась так же круто.

22 июня 1941 года застало их под Ригой. Отец служил в штабе Прибалтийского военного округа, а Женя с мамой и братом жили на загородной даче неподалеку от местечка Булдари, что на балтийском взморье.

Тот страшный, памятный на всю жизнь день выдался очень жарким. Женя и Витя с утра отправились купаться в море. Возвращались домой по дороге мимо дач, а из репродукторов уже звучал голос Молотова. Гитлер вероломно напал на Советский Союз! От слова «война» у Женьки даже дух перехватило.

— Наконец-то! Ну, теперь мы покажем этим фашистам! — хорохорился он перед младшим братом.

Мальчишки весело шли по улице, останавливаясь то у одной, то у другой калитки, и возбужденно кричали, как ненормальные, всем, кто попадался на пути:

— Война! Вы слышали? Война!

Вскоре из города приехал отец.

— Собирайтесь, — скомандовал он. — Едем в Ригу.

Уже сидя в машине, он как-то слишком уж уверенно и неожиданно серьезно сказал сыновьям:

— Гитлер нагулялся по Европе. Теперь решил к нам пожаловать. Но мы ему ноги быстро укоротим.

Отец, как, впрочем, и многие тогда, был уверен, что война не затянется надолго, что Красная Армия разобьет врага максимум через два-три месяца. Пока же он велел семье ехать к тете Ане, маминой сестре, в Свердловск. И 23 июня с последним эшелоном эвакуируемых Ивановы в переполненных людьми товарных вагонах уехали из Риги.

Перед самым отъездом случилась отчаянная перестрелка у моста через Даугаву. Тогда в Риге подняли мятеж айсерги — члены латвийской фашистской организации. Услышав на улице стрельбу, Женька схватил отцовский пистолет и патроны к нему — у отца всегда дома было оружие — и побежал к мосту. Вдруг его кто-то схватил за шиворот и затащил в подворотню.

— Ты что, Женька, с ума сошел?!

Это был отец. Он заехал на квартиру, чтобы отвезти семью на вокзал. Немцы уже бомбили порт. Город был в огне. Выли сирены воздушной тревоги.

— Немедленно все спускайтесь в бомбоубежище, в подвал, — потребовала мать.

— Что?! — воспротивился отец. — Всем оставаться здесь. Если бомба соседнюю комнату прошьет, то нас всех в подвале завалит. Чтобы нас убить, им нужно точно попасть в эту комнату. Так что шансов на выживание здесь больше.

Отец оказался прав. Бомбоубежище было завалено, многие погибли, а Ивановы остались невредимы.

На вокзале Михаил Парменович крепко обнял старшего сына на прощанье и сказал:

— Береги маму и брата, Женька. Ты теперь в семье за главного. Вернусь, с тебя спрошу.

Вернулся он полгода спустя. С двумя самыми почетными в стране боевыми наградами — орденом Ленина и орденом Боевого Красного Знамени. А еще — с тяжелейшей контузией, после которой он прожил не слишком долго — восемь лет.

Началась многотрудная полуголодная-полухолодная жизнь на Урале в эвакуации. Мать с сестрой работали на заводе. Отец после госпиталя был комиссован и получил работу в Свердловском городском военкомате. Женька учился в средней школе. И, как мог, пытался осмыслить происходящее.

Оказалось, что война реальная — это совсем не такая забавная и быстротечная штука, как он ее себе представлял. Боль и горе военного времени он видел пока лишь только в тылу, а не на переднем крае, но и этого хватало сполна. Женька стучался в двери разных военкоматов, просился на фронт воевать, но его никуда не брали. Говорили, что слишком мал.

Еще до войны в Витебске отец, чтобы старший сын не болтался без толку на улице, отправил его учиться в школу не с восьми, а с семи лет. Эта разница в один год вышла потом Женьке боком. Когда в Свердловске он учился в десятом классе, все мальчишки уже были призваны на военную службу. Вот он и сидел в классе, состоявшем только из девчонок. В одну из них, Гальку Жигареву, он был в ту пору отчаянно влюблен.

Тогда он еще не знал, что встретится с ней двадцать лет спустя, в Лондоне, куда она приедет женой его приятеля Анатолия Белоусова, заместителя военно-воздушного атташе. Но это в будущем, а с 42-го по 44-й год он частенько захаживал к ней в гости. Ее отец — будущий маршал, а тогда командующий авиацией Красной Армии генерал Павел Федорович Жигарев — был направлен в Свердловск самим Сталиным, чтобы обеспечить переправку сибирским маршрутом американских самолетов, поступавших в Советский Союз по ленд-лизу.

Однажды летом 42-го года он зашел к Галине в гости и застал у них какую-то незнакомую девушку, очень красивую. На вид незнакомке было лет шестнадцать. Стройная, голубоглазая, с копной рыжеватых волос, она сразу понравилась Женьке. Он был очарован ею. — Проходи, Женя, — раздался громкий голос главы семьи. — Сейчас будем чай пить.

Иванов подошел к незнакомой ему девушке и представился. Она пожала ему руку и произнесла в ответ:

— Очень приятно, Светлана Сталина. — Помолчала недолго, а потом добавила. — Будем знакомы.

У Женьки от одного этого имени ноги стали ватными, а язык, казалось, застрял в горле. Хотя в те годы о семье Сталина мало что было известно, это была секретная тема для простых смертных, но он не сомневался: перед ним была не кто-нибудь, а дочь самого великого Сталина.

Генерал Жигарев заметил очевидную растерянность мальчишки и рассмеялся:

— Ты что же это, Женька, сдрейфил что ли, при виде Светланы? Ну, брат, для парня это никуда не годится.

Из кухни доносился запах пирогов. Галина с матерью пекла к чаю пироги с капустой, и до слуха Женьки доносились обрывки фраз.

— Она остановилась здесь неподалеку, у своей двоюродной сестры Киры Павловны Аллилуевой, — делилась с матерью рассказом Светланы Галя Жигарева.

— Отец мне говорил, что ты с ней навещала вчера семью Берии. Вы же одноклассники с Серго. Ты, надеюсь, передала от меня привет Нине Теймуразовне?

— Конечно, мамочка. И от тебя, и от папы. Она такая милая, гостеприимная женщина. Велела вам всем кланяться.

— Ну а как поживает ее сын? Такой красивый и умный мальчик, на удивление!

— Мне показалось, мамочка, что Светлана прилетела повидаться именно с ним. Нина Теймуразовна была очень рада приезду Светланки. Неужели у них роман?

— Нет, доча, не думаю. Скорей всего, это сплетни. Я еще с Москвы помню, что Серго был влюблен во внучку Горького — Марфу, твою со Светланкой одноклассницу.

— Я знаю. Они в классе всегда сидели за одной партой.

— Марфа — очень милая и добрая девочка. Я ее хорошо помню. В нее трудно не влюбиться. Но не будем больше об этом. Пошли, Галчонок, в гостиную, к гостям.

Когда пироги были готовы, хозяева и гости в доме Жигаревых устроились за обеденным столом и стали пить чай. Чаепитие перемежалось разговорами на разные темы. Шли они, конечно же, и о войне, о судьбе родных и близких.

Скованность Женьки постепенно начала исчезать. Он рассказал о фронтовом пути своего отца. Светлана поделилась новостями о своем старшем брате Василии, который перед войной закончил Качинское авиационное училище в Крыму. Летом 41-го его от смерти подальше назначили начальником авиаинспекции. Но шла война, и Василий, естественно, мечтал о боевых действиях. На инспекторской должности он никак не находил себе применения.

— Недавно я получила от Васи письмо, — сказала Светлана. — Его отправили на фронт, в действующую армию. И он сбил свой первый самолет.

Генерал Жигарев, сам боевой летчик, порадовался вместе со Светланой этой новостью. Галя вспомнила мирное время, когда они вместе со Светой учились в одной школе. Женька с замиранием сердца смотрел на дочь великого Сталина и не мог поверить, что она — совсем обычная, скромная девочка. Получалось, что и сам Сталин мог быть самым обыкновенным, простым человеком? А никак не небожителем. От таких сногсшибательных мыслей у него кружилась голова.

— Скоро я буду поступать в МГУ, — делилась с Женей своими планами на будущее Светлана. — Сначала думала сдавать экзамены на филологический факультет. Но потом решила поступать на исторический. Так папа посоветовал.

Женька рассказывал девочкам о том, что хочет поскорее уйти на фронт. Уверял, что он отлично стреляет, водит машину и даже может работать с рацией.

— Если не возьмут, сбегу, — по секрету выдал он свой тайный план Светлане.

За чаем подруги то и дело вспоминали свою любимую школу, перебирали в памяти дорогих им учителей, особенно преподавательницу литературы. Именно она привила Светлане любовь к этому предмету. Затем все вместе обсуждали последние фильмы. Женька внимательно слушал, не отрывая глаз от Светланы.

На прощание Женя Иванов получил московский адрес и телефон Светланы.

— Если приедете в Москву, — сказала она, — не стесняйтесь, заходите в гости. Я буду рада.

Женька был в восторге от состоявшейся встречи. Что ж, если бы в ближайшие годы судьба привела его в Москву, он, наверное, так и сделал. И кто знает, как сложилась бы тогда его, да и Светланкина судьба. Но дорога жизни сначала забросила Женьку на Восток. Оказавшись же после войны в Москве, случай свел его уже не с дочерью, а с сыном Сталина — Василием.

Тем временем жизнь в военной эвакуации в Свердловске шла своим чередом. Свободное время после занятий в школе Женька любил проводить с военными в свердловском Доме офицеров. В его залах стояли изрядно уже протертые играющими бильярдные столы — этот неизменный атрибут всех военных городков, в которых юный Женя Иванов успел побывать, разъезжая по стране за отцом. Ну и, понятное дело, в бильярдной игре он смог за годы своего кочевого детства неплохо набить руку.

В Доме офицеров ему даже дали прозвище «королевич свердловского бильярда». Королем же был один летчик, старший лейтенант. Порой Женька выигрывал и у «короля», чем заслужил авторитет и уважение среди многочисленных почитателей этой игры в Свердловске.

Надо сказать, что к спорту и играм Иванов испытывал необыкновенное пристрастие с детства. Какими только видами спортивных состязаний он ни увлекался! Причем в каждом стремился быть на высоте. К двадцати годам у него уже были спортивные разряды по лыжам и боксу (вследствие чего он на всю жизнь остался с приплюснутым носом), по волейболу и шахматам, плаванию и водному поло, парусному спорту и теннису.

Годы спустя во время сеанса одновременной игры на двадцати досках в советском посольстве в Лондоне он оказался единственным из участников состязания, кто сумел свести вничью партию с тогдашним чемпионом мира по шахматам Михаилом Ботвинником. Это оказалось сюрпризом не только для короля шахмат, ни и для коллег Евгения Михайловича Иванова.

Так вот, в том бильярдном зале свердловского Дома офицеров весной 1943 рода и решилась дальнейшая судьба Евгения Михайловича. Но не за партией в «американку», конечно.

Дело было так. Захаживал в Дом офицеров один Женькин приятель, того же года рождения, что и он сам, — сын одного из штабных начальников Уральского военного округа Санька Круглов. В один прекрасный день он заявляется в Дом офицеров, сияющий и довольный, размахивая конвертом, а на нем написано: «Тихоокеанское высшее военно-морское училище». Гордый и счастливый, он крутит над головой этим конвертом, словно победным стягом, и, комкая от волнения слова, кричит:

— Женька, меня взяли. Ты слышишь? Они и в семнадцать лет берут. Понял?

Женька дрожащими руками раскрыл конверт, быстро прочитал текст полученного Сашкой направления в училище и, не сказав ни слова, стремглав бросился к выходу. В тот же день он напросился на прием к начальнику военного комиссариата Свердловска. Не утруждая себя представлениями, парень прямо в дверях заявил оторопевшему от его напора офицеру:

— Не хотите брать на фронт, так хоть в училище возьмите, на флот. Саньку ведь Круглова взяли. Чем же я хуже?!

Домой он вернулся безмерно счастливый, держа в руках направление в военно-морское училище города Владивостока. Мария Леонидовна, когда услышала о предстоящем отъезде сына, конечно, сразу же расплакалась. А отец, успокоив ее, сказал:

— Собирай сына в дорогу, Маша. Все правильно. Видно, и его черед пришел воевать.

Мария Леонидовна собрала сыну скромный дорожный скарб, дала немного денег в дорогу, и Женька, поклонившись родителям и пообещав обязательно писать, в тот же день умчался транссибиркой на Дальний Восток.

Так началась его новая, уже самостоятельная жизнь. Приехав во Владивосток, он тут же отправился в военно-морское училище, а там как раз шли вступительные экзамены. Кто-то уже сдал по два-три предмета, а кого-то из неудачников уже отчислили. Иванов же среднюю школу закончил хорошо, поэтому все экзамены смог сдать, что называется, без сучка и задоринки, на круглые пятерки и всего за три дня. Его тут же зачислили на первый курс училища. Как и Саньку Круглова.

Снова потянулась череда учебных дней, сессий и экзаменов. Через год Евгению Иванову стукнуло восемнадцать, как и многим его однокурсникам по училищу. По возрасту их уже могли брать на военную службу, но они, подчиняясь приказу начальства, безвылазно сидели за учебниками в классах, злые и недовольные, что их никак не отпускают на войну.

В один из вечеров весной сорок четвертого года после недолгой дискуссии в казармах ребята решили намеренно завалить предстоявшие курсовые экзамены по всем предметам, чтобы их отчислили из училища. И податься на фронт. Война уже подходила к концу, и им не терпелось взяться за оружие.

Однако провалиться на экзаменах тоже нужно было уметь. Женька старался, как мог. Первый экзамен был по прикладной географии. Иванова, например, спрашивают, что это за облака «кулумонимбус», а он отвечает — перистые. Тогда его спрашивают о «сирростратусах», а он заявляет, что это дождевые облака. Словом, все наоборот отвечал. Врал, как умел. И не он один. Впрочем, руководство училища быстро раскусило незадачливых курсантов. Женькин экзаменатор так разъяснил ему его ближайшую перспективу, дабы молодой авантюрист не тешил себя надеждой попасть добровольцем на войну:

— Ты что, Иванов, здесь дурака валяешь! Думаешь, я тебя на фронт отправлю? Черта-с два. Я тебя за твои выходки сортиры чистить пошлю. А вслед за тобой и всех дружков твоих туда за компанию командирую. Так им и передай.

Куда же было деваться в такой ситуации? Пришлось курсантам с новыми силами усердно браться за учебу.

Только спустя полтора года после изрядно надоевшей школярам учебной подготовки в аудиториях и на полигонах училища они получили направление на прохождение боевой морской практики на кораблях Краснознаменного Тихоокеанского флота. Так Женька попал на противолодочный корабль «Смоленск», а его закадычный друг Санька Круглов — на минный тральщик «Трансбалт».

Когда в мае 45-го в Европе закончилась война, для них с Санькой она только начиналась. Жарким тихоокеанским летом Иванов получил первое боевое крещение в операциях против японских военно-морских сил. Наши корабли были подняты по тревоге и, оставив родной Владивосток, вышли в открытое море.

Это был обычный, казалось, поход, но для юных краснофлотцев поход очень трудный. Трудный, наверное, потому, что враг на этот раз был не учебный, а настоящий. И нужно было его победить. А он огрызался разрывами мин и снарядов, торпедными атаками и отчаянными бросками летчиков-камикадзе.

В один из вечеров друзья-краснофлотцы отправились в Охотское море на боевое задание. Сашкин «Трансбалт» шел впереди, Женькин «Смоленск» — по курсу сзади. На второй день похода капитан «Трансбалта» получает вдруг неожиданный приказ немедленно разворачиваться и идти обратно во Владивосток.

Женька на своем «Смоленске» возвращается в порт. Там с ужасом для себя он узнает, что «Трансбалт» на обратном пути был атакован и потоплен японской подлодкой. Кое-кому из команды удалось спастись, но друга в списках вернувшихся не оказалось. Санька Круглов погиб смертью храбрых.

От этой страшной новости Женьке хотелось снова броситься в бой, чтобы отомстить японцам за убитого друга. Но боевых походов больше не было. Поверженная Япония капитулировала. Закончилась Вторая мировая война.

Только пройдя путь тяжелейших испытаний, уже после победы в Великой Отечественной войне, страна постепенно начала подсчитывать потери. Нанесенный ущерб оказался чудовищным. После жертв и испытаний военного лихолетья мирная жизнь предъявила советским людям новый счет. Не хватало всего самого необходимого для жизни: жилья — и люди ютились в землянках, хлеба насущного — и дети были вынуждены жить впроголодь, лекарств — и больные не в силах были справиться с болезнями.

Города и села, впрочем, можно было восстановить, хлеб вырастить, производство товаров наладить. Но никак нельзя было вернуть людей, погибших в войну.

Сразу после окончания войны училище, где обучался Евгений Михайлович, перевели из Владивостока в Баку, на Каспийское море. Там Иванов и завершил два года спустя полный курс Высшего военно-морского училища имени Фрунзе. Получил свой первый диплом с отличием.

Не прошло и двух лет после окончания Великой Отечественной, как в 47-м взяла старт «холодная война». Снова в воздухе запахло порохом. Над страной нависла новая, на этот раз ядерная угроза. Бывшие союзники СССР в борьбе с фашизмом превратились, едва закончилась самая кровопролитная из войн, в новую, вполне реальную угрозу для советских людей, истосковавшихся по миру.

Центральные газеты были полны карикатур, изображавших воинствующего Дядю Сэма, готовившего нападение на Советский Союз. Военкоматы слали призывникам повестки. Солдат оставляли на сверхсрочную службу. Чиновники даже самых штатских министерств надевали форму и погоны. В вузах расширяли военные кафедры. Отныне они были обязаны готовить офицеров различных специальностей без отрыва от занятий.

В памятный летний день окончания учебы новоиспеченный офицер стоял на плацу Высшего военно-морского училища имени Фрунзе. Он был счастлив и взволнован. Решалась его дальнейшая судьба. Перед строем зачитывали будущие назначения выпускников. Когда дошли до фамилии Иванов, начальник «фрунзенцев» контр-адмирал Голубев-Манаткин произнес:

— Иванова Евгения Михайловича — командиром группы управления главного калибра линейного корабля «Севастополь» Краснознаменного Черноморского флота.

Так молодой офицер был определен служить в славный город Одессу на флагман Черноморской эскадры линкор «Севастополь».

Это был корабль, спущенный на воду кораблестроителями славного Балтийского завода в Санкт-Петербурге в самом начале Первой мировой войны. Более новых линкоров в СССР не было. Молодой советской республике до начала Второй мировой войны не удалось собрать средств на строительство дорогостоящих боевых кораблей. На ходу были суда царской России.

Иванов был рад попасть на флагман Черноморского флота. Ему хотелось быть именно морским артиллеристом. С пушками, полагал он, интересней дело иметь, чем со штабной картой. Своим ребятам на линкоре молодой морской командир, не стесняясь, без ложной скромности говорил следующее:

— Вы все здесь работаете на меня, чтобы мои двенадцать стволов по морю возить.

На первых же учениях, в которых был задействован линкор, старший лейтенант Евгений Иванов положил все снаряды главного калибра точно в цель и занял первое место среди морских артиллеристов Черноморской эскадры.

После окончания войны завершился раздел трофейного флота. Советская сторона претендовала на несколько вполне боеспособных трофейных кораблей, в частности на германский линкор «Бисмарк». Это был по тем временам отличный дредноут. Но поскольку на смену мировой войне пришла война холодная, ни США, ни Великобритания не стремились усиливать военно-морской флот СССР мощными кораблями. В итоге по решению тройственной комиссии германские крейсера, миноносцы и линкоры отошли союзникам, а Советскому Союзу была передана лишь часть устаревшего итальянского флота. В частности, злополучный линкор «Джулио Чезаре» (будущий «Новороссийск»), [1]легкий крейсер «Эммануэле Филиберто Дюка Аоста», эсминцы «Артильери», «Фучильере», миноносцы «Акимозо», «Ардиментозо», «Фортунале», подводные лодки «Мареа» и «Ничело». А также несколько вспомогательных или списанных судов вроде буксира «Вигозо» и ветерана Первой мировой линкора «Наполи». Последний пригнали в Одессу сами итальянцы. И командующий Черноморской эскадрой направил молодого офицера принимать артиллерийскую часть трофейного итальянского корабля.

— Принимать исправные пушки — дело нехитрое, — уверял своих сослуживцев Иванов.

Единственная проблема заключалась в том, что калибр у главных стволов итальянского линкора был существенно больше: на «Севастополе» — 305 мм, а на «Наполи» — 320 мм. Значит, и снаряды отечественного производства к итальянским пушкам не подходили. В установлении и документальном закреплении на бумаге этого существенного различия и заключалась тогда первая военно-дипломатическая миссия Евгения Михайловича Иванова.

Проинспектировав артиллерийскую часть итальянского линкора, старший лейтенант по-хозяйски прошелся по кораблю, познакомился с материальной частью, заглянул в офицерские каюты. Смотрит, чуть ли не в каждой из них висит допотопный алюминиевый умывальник. Заметив недоумевающий взгляд советского офицера, один из итальянских моряков на корявом русском языке стал растолковывать:

— Это не для мыться. Это для напиться.

Умывальники действительно были доверху наполнены сухим виноградным вином.

Чтобы подтвердить это, итальянец налил из умывальника стакан вина и предложил русскому инспектору тост за мир и дружбу. Иванов, естественно, не мог не ответить взаимностью и произнес ответный тост за сотрудничество и взаимопонимание. Итальянец сказал, что надо бы выпить и за корабль, семь футов ему под килем. Моряки выпили еще по стаканчику уже из другого умывальника, так как в первом вино закончилось.

К концу дня старший лейтенант Иванов успел побывать во многих каютах линкора «Наполи». Диалог мира и сотрудничества с бывшими противниками во Второй мировой войне был установлен. В итоге первая международная миссия Евгения Михайловича Иванова прошла вполне успешно.

На следующий день командующий принял доклад молодого офицера о состоянии орудий главного калибра итальянского линкора и похвалил его за отлично проделанную работу.

Два года службы на линкоре «Севастополь» пролетели незаметно в коротких походах и боевых учениях. И вот весной 49-го года командир корабля передал Иванову неожиданный приказ срочно явиться в штаб Черноморского флота.

Полковник в штабном управлении кадров принял Евгения Михайловича по-дружески. Предложил чаю с лимоном. Расспросил, как идет служба. Потом достал из стола личное дело молодого офицера и задал несколько вопросов по анкете. Иванов спокойно на них ответил, не очень-то понимая, в чем дело. Заметив это, кадровик перешел к делу и спросил:

— А как ты, старший лейтенант, посмотришь на то, чтобы получить хорошее высшее образование? — При этом хозяин кабинета сделал особый акцент на слове «хорошее».

— Один диплом у меня уже есть, товарищ полковник, — заметил молодой офицер.

— Ну а как насчет диплома военной академии? Есть желание подучиться?

— Так точно, есть, — ответил Евгений Михайлович, немного поразмыслив.

— Тогда получай направление, старлей, и отправляйся в Москву, — широко улыбаясь, заявил довольный услышанным ответом кадровик и пожал Иванову руку на прощание.

В тот же день Евгений Михайлович выехал поездом в столицу. В кармане его кителя рядом с военным билетом лежало полученное в штабе флота направление в воинскую часть номер 35576.

По указанному в направлении адресу он явился с докладом и тут же был представлен членам какой-то военной комиссии. У Иванова в глазах зарябило от вида звезд героев на мундирах большинства из них. Ему задавали какие-то вопросы то по анкете, то о его взглядах на что-то. Он отвечал неохотно, порой даже дерзко, не понимая, к чему весь этот допрос.

Закончив его, сидевший во главе стола, трехзвездный генерал спросил других членов комиссии:

— Ну, как будем решать, товарищи? Положительно?

Никто из присутствовавших не возражал. Тогда начальник комиссии объявил:

— Старший лейтенант Иванов Евгений Михайлович, решением государственной комиссии вы зачисляетесь слушателем Академии Советской Армии.

Женька пробормотал в ответ какую-то не слишком связную благодарность и с кипой врученных ему бумаг вышел из зала. Только разглядев содержание полученных справок, направлений и ордеров, он наконец-то понял, что жизнь его совершила поворот на все сто восемьдесят градусов. Евгений Михайлович Иванов в одночасье стал москвичом и слушателем элитной академии. Впереди была многообещающая военная карьера. От игры воображения у молодого морского офицера невольно закружилась голова.

Впрочем, потребовалось еще несколько дней, прежде чем Иванов по-настоящему понял, в какую именно академию он попал и какую будущую профессию выбрал.

Его альма-матер в сталинскую пору официально именовалась весьма неопределенно — Академией Советской Армии. Делалось это, чтобы скрыть ее настоящее предназначение. На деле же эффект получался обратный. Потому что по сути данная военная академия была одним из подразделений советской военной разведки, готовящим квалифицированные профессиональные кадры специально для Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской Армии. ГРУ ее создало и полностью контролировало, внимательно и скрупулезно присматриваясь к каждому из слушателей. Руководитель академии числился одновременно и заместителем начальника ГРУ ГШ. Нетипичное название уже само по себе указывало на особый характер академии, ее принадлежность к высшим эшелонам власти. Лишь после смерти Сталина ее переименовали и стали называть военно-дипломатической.

Вся работа Академии Советской Армии была строжайше засекречена. Ее выпускники становились кадровыми разведчиками легальных и нелегальных резидентур ГРУ за рубежом, руководящими работниками разведывательных служб в действующих частях регулярной армии, а также сотрудниками центрального аппарата Главного разведывательного управления.

Словом, поступил Евгений Михайлович Иванов не куда-нибудь, а в военную разведакадемию. И готовился стать профессиональным разведчиком.

Осенью началась учеба. Лекции по истории дипломатии. Семинары по страноведению. Языковые занятия в небольших группах. В академии Иванов взялся за изучение нового для него иностранного языка — английского. В средней школе и военно-морском училище он учил только немецкий.

В учебную программу академии были включены знакомые уже по училищу курсы по истории партии, марксистско-ленинской философии и политэкономии, от необходимости зазубривания которых, как вспоминал потом Иванов, вконец усыхали мозги. Но были и новые предметы, усвоению которых уделялись основные силы. В частности, так называемая специальная подготовка. Слушателям академии, например, нужно было научиться уходить от слежки и погони службы контрразведки противника. Знать, как правильно вербовать агента и организовать конспиративную встречу, как незаметно получить или передать секретную информацию.

Для усвоения всех этих знаний и навыков опытные преподаватели организовывали для слушателей академии агентурные игры, в ходе которых учащиеся условно делились на две команды: разведчиков и контрразведчиков. Причем члены противоположных команд друг друга не должны были знать в лицо. В задачу первых входило обеспечение встречи с агентом, уход от слежки и передача информации. Целью вторых была слежка, выявление намерений противника, получение максимально полной информации о его действиях.

Полигоном для таких игр становились улицы шумной Москвы или тихих подмосковных городков. Подобные игры проводились среди слушателей академии в течение всех четырех лет учебы. Их результаты подробно анализировались, выявлялись слабые моменты в действиях сторон. В работу будущих разведчиков вносилась необходимая корректировка. Отмеченные недостатки устранялись, и в дальнейшем не должны были повторяться. В этих агентурных играх Иванов получил те практические навыки, которые потом неплохо пригодились ему во время службы, как в Норвегии, так и в Англии.

Личная жизнь слушателей академии, и в частности жизнь Евгения Михайловича Иванова, не могла не измениться в новой обстановке. Более высокая ответственность и самодисциплина сделали его поведение вне стен академии более взвешенным и продуманным. Вольных и лихих загулов с выпивкой и девочками позволить себе никто из слушателей академии уже не мог. Да и круг знакомств пришлось выбирать с учетом своего нового положения. Постепенно с помощью новых друзей по академии Женя стал обзаводиться знакомыми из московской элиты начала 50-х годов.

В большинстве своем это были люди военные, вроде командующего ВВС московского военного округа генерал-лейтенанта авиации Василия Сталина, боевого летчика, сына «отца народов». Иванов познакомился с ним на одном из праздничных приемов в Кремле по случаю годовщины Октябрьской революции. Генерал на этом приеме так перебрал со спиртным, что едва не свалился с парадной лестницы. Иванов первым оказался рядом и помог генералу добраться до машины.

Василию понравился молодой курсант военной академии: ловкий, сильный, решительный. Сталин-младший пригласил Иванова к себе на одну из вечеринок. Затем знакомство было продолжено во время встреч на футбольных матчах, концертах и приемах.

Евгений Михайлович рассказал Василию о своем знакомстве с его сестрой Светланой, ее одноклассницами по школе № 2 Галиной Жигаревой и Марфой Пешковой. Василий и сам учился в той же второй московской спецшколе, предназначенной для детей кремлевской элиты. Он не любил эту школу, особенно учителя Мартышина, не боявшегося рассказывать в переписке с его отцом о школьных выходках Василия. В отличие от потакавшего во всем Сталину-младшему директора школы, Мартышин не опасался осадить назад капризного и своенравного мальчишку, не дававшего покоя своим хулиганским поведением ни преподавателям, ни ученикам школы.

Василий с грехом пополам закончил ее перед войной, затем — артиллерийское училище и авиационную школу. На фронт он попал младшим офицером, а к концу войны стал генерал-майором авиации. Желавшие угодить его отцу командиры охотно продвигали Василия по служебной лестнице. В 1948 году он был уже генерал-лейтенантом, командующим ВВС Московского военного округа, а спустя год и депутатом Верховного Совета СССР.

К тому времени Василий Сталин сменил уже двух жен. Во время войны он развелся с Галиной Бурдонской, известной фигуристкой, с которой познакомился на льду Петровского катка. От Галины у него осталось двое детей. Затем подошла очередь его второй жены Екатерины Тимошенко, дочери известного советского маршала. Она тоже родила ему двоих детей. Третьей супругой Василия стала известная пловчиха, рекордсменка СССР Капитолина Васильева. Специально для ее тренировок Сталин-младший построил плавательный бассейн в Москве на Ленинградском шоссе.

Василий был фанатом спорта. Соперничество, состязание, игра были азартом всей его жизни. Он прибрал к своим рукам спортивный клуб армии, переманивал к себе лучших спортсменов и тренеров из других команд, строил стадионы и спортзалы за счет бюджетных средств, не предназначенных на эти цели. Позднее именно этот факт послужил формальной причиной ареста Василия Сталина и его заключения в тюрьму по указанию нового кремлевского руководства, пришедшего к власти в стране после смерти «отца всех народов».

Сталин-младший представлял собой реальную угрозу для еще не окрепших новоиспеченных правителей страны. Вращаясь в кругах военных, летчиков, артистов и спортсменов, он пользовался, пусть сомнительной, но немалой популярностью среди них. Кроме того, он был неуправляем вообще. И самое главное — Василий Сталин был уверен в том, что его отец не умер, а был убит в результате заговора четверых: Берия, Маленкова, Булганина и Хрущева. Эта уверенность и стоила ему жизни. В тюрьме он заболел и после освобождения скоропостижно скончался. Больше всего Василий не любил бывшего шефа госбезопасности Лаврентия Берия. Из этой своей ненависти он не делал никакого секрета. Даже в футболе между ними царило соперничество, а порой и нескрываемая вражда. Сталин-младший болел за армейскую команду, а Берия — за «Динамо». Лаврентий сажал лучших бомбардиров ЦДКА по самым баснословным обвинениям в тюрьму, а Василий своей властью их освобождал. Известного армейского нападающего Андрея Старостина он даже прятал от сатрапов Берия у себя на московской квартире, чтобы не допустить его нового ареста.

В ту самую пору Иванов оказался свидетелем одной грязной затеи Берия. Как известно, тот имел привычку выбирать себе любовниц прямо на улицах Москвы. Положит глаз на одну из девиц и даст команду своему порученцу. А тот уже знает, что от него требуется. Отвозит ее в дом к Берии, а по дороге объясняет, что к чему. Любые препирания были равносильны смертному приговору.

Одной из таких жертв стала и Софья Горская. Ее схватили на улице люди Берия, когда она еще была школьницей. Лаврентий Павлович дал ей квартиру на Тверской-Ямской, куда и наведывался к ней на свидания. Девушка надеялась, что хотя бы после свадьбы этим преследованиям придет конец, но и ее брак ничего не изменил. Берия продолжал свои домогательства. Молодая женщина была готова покончить с собой. В слезах она поведала о своем горе подружке Саше Нагибе, приятельнице Иванова. А та рассказала обо всем Жене.

Возмущенный до глубины души историей девушки, Женя со всей горячностью молодого правдолюба решил во что бы то ни стало помочь ей. Написал гневное письмо самому Сталину, в котором рассказал о выходках Лаврентия Берии. Это письмо он хотел передать «отцу всех народов» через Василия Сталина. И поделился своими планами с другом по академии Анатолием Константиновым. Тот был старше и опытней его. Кстати сказать, через три года друзья породнились, став свояками. Узнав о затее Иванова, Анатолий тут же отчитал его:

— Да ты что, Женька, совсем из ума выжил! Это письмо до «отца народов» не дойдет никогда. Зато точно попадет к Берии. И тогда тебе головы уж точно не сносить.

— А если я письмо Василию Сталину отдам? — не унимался Евгений Михайлович.

— А вдруг Берия об этом узнает? — пытался отговорить Иванова от этой самоубийственной затеи Константинов.

Женька тогда все еще оставался наивным идеалистом, жившим лозунгами о правде и справедливости. К счастью, Анатолию удалось остановить его. «Отцу народов» Иванов писать не стал, а вот с сыном его поговорил. Василию Сталину удалось вызволить молодую женщину из бериевской кабалы.

Учеба, тем временем, шла своим чередом. Незадолго до окончания первого курса пришла тяжкая весть от матери: умер отец. Женька взял отпуск и вылетел в Краснодар на похороны. После войны по сталинскому указу боевым офицерам, уходившим в отставку, выделялся в личное пользование гектар земли. Его мог получить и Михаил Парменович Иванов, но отказался. После тяжелейшей контузии он уже был никуда не годный работник на земле. Отец с матерью отправились на юг, где было теплее и спокойнее, и поселились в Краснодаре. Однако и благодатный южный климат не помог Михаилу Парменовичу восстановиться после тяжелого ранения под бомбежкой у Валдая в сорок первом году.

После смерти отца Мария Леонидовна одна в Краснодаре оставаться не захотела. Поехала к сестре Анне в Грозный. Там они и зажили вместе в небольшом домике на берегу реки Сунджи.

В 51-м Иванов почувствовал, что его учеба в академии может и не завершиться. Все ожесточеннее разгоралась война в Корее. США и их западные союзники воевали с коммунистическим Китаем и Кореей, за спиной которых стоял Советский Союз. Отдельные группы наших военных, в частности, наиболее опытные летчики уже были направлены в Корею и воевали там. Готовились к отправке и другие «добровольцы».

Конфликт на Дальнем Востоке мог легко перерасти в третью мировую войну. Хотя бы потому, что главнокомандующий американскими силами в Корее генерал Дуглас Макартур предложил тогда, в 1951 году, сбросить на Китай атомную бомбу, чтобы сломить, наконец, сопротивление коммунистов. У Президента США Гарри Трумена, к счастью, хватило ума не ввергать весь мир в ядерную катастрофу. Предложение главкома он не поддержал. В Корее был заключен мир, расколовший страну на две части: коммунистическую и капиталистическую.

В 53-м году Иванов благополучно завершал свое обучение в академии. Последний год учебы стал судьбоносным не только в жизни начинающего военного разведчика, но и в истории всей страны.

6 марта из всех репродукторов Советского Союза раздалось: «5 марта в девять часов пятьдесят минут вечера после тяжелой болезни скончался… Иосиф Виссарионович Сталин». Страна была в шоке. Умер Великий Кормчий.

Сталин болел уже не первый год. Еще несколько лет назад, 7 ноября 1945 года, в день главного государственного праздника страны, годовщины Октябрьской революции, случилось непредвиденное. Генералиссимус впервые за все годы своей власти отсутствовал на мавзолее Ленина во время традиционного военного парада и демонстрации на Красной площади. Торжества проходили без него. Именно тогда, осенью победного сорок пятого по стране поползли слухи о нездоровье Сталина. Толком, естественно, никто ничего не знал. Состояние здоровья вождя было государственной тайной.

Но даже в элитарной и верноподданной Сталину Академии Советской Армии ее слушатели порой поговаривали, хотя и с опаской, что генералиссимус уже не тот. Что на Западе в газетах рассуждают вовсю о болезнях Сталина.

Приближенные, конечно же, знали, что 7 ноября 1945 года с ним случился уже третий (!) инсульт. В последние годы жизни силы его оставили. В начале 50-х годов Президиум ЦК КПСС примет секретное постановление, по которому заседания Совета министров СССР будут в дальнейшем проводиться без участия Сталина. А председательствовать на них станут поочередно Маленков, Булганин и Берия. Принятые правительством решения Великий Кормчий будет лишь визировать.

Прощание с «отцом народов» продолжалось четыре дня (с 6 по 9 марта) и охватило всю страну. Иванову лишь чудом удалось спастись от смертельной давки на Трубной площади в день похорон. Многим повезло значительно меньше. В давке погибли две тысячи людей, сотни были покалечены.

Отношение к Сталину раскололо страну еще до его смерти. Одни его боготворили, другие — ненавидели. Иванов отдавал Сталину должное. Его восхищали победы, одержанные страной под водительством Сталина. И возмущало расхожее суждение: «Лес рубят — щепки летят».

Да, Сталин был кровавый диктатор. На его совести немало невинных жертв. Но это был великий диктатор. «Он принял страну с сохой, а оставил с атомной бомбой», — твердила народная молва.

После смерти Сталина в июле 1953 года арестуют и, предав суду, расстреляют Лаврентия Берию. В материалах специального военного присутствия он будет заклеймен как «враг народа» и «английский шпион». С самым сильным из конкурентов на кремлевский престол его заклятые друзья расправятся проверенным уже способом.

Многих коллег Евгения Иванова, выпускников Академии Советской Армии, неожиданно распределят в тот год на работу в органы госбезопасности, которые после казни бывшего шефа Лубянки подлежали чистке и реорганизации.

Во главе страны станет новый лидер — Никита Сергеевич Хрущев. Что будет со страной после смерти великого Сталина — сказать никто не мог.

В июне 1953 года, блестяще защитив дипломную работу и сдав госэкзамены в академии, Евгений Михайлович получил красный диплом с отличием, почетную золотую медаль и направление на работу в Главное разведывательное управление.

В управлении кадров ГРУ ГШ один из офицеров отдела кадров, подробно ознакомившись с его личным делом, тут же недовольно заявил новому сотруднику:

— Ты почему до сих пор не женат, Иванов? Нам тебя за рубеж отправлять, а ты холостой. Женись немедленно. Мужчина без жены — все равно, что дерево без гусеницы.

Женитьба — дело серьезное. И тут Евгению Михайловичу снова на помощь пришел Анатолий Константинов. Познакомил его с Майей Горкиной, сестрой своей жены. Майя только что получила диплом об окончании Московского государственного университета. Они с Женей понравились друг другу с первого взгляда и, недолго думая, решили пожениться. Так Иванов породнился с семьей Горкиных, глава которой Александр Федорович Горкин работал в ту пору секретарем Президиума Верховного Совета СССР.

О свекре Иванова нельзя не сказать хотя бы несколько слов. Он был старым и преданным партийцем, убежденным соратником Ленина и Сталина, вступившем в ряды большевиков еще в 18-летнем возрасте.

В сорок лет, в страшном 37-м году, Александр Горкин получил неожиданное повышение, став сначала секретарем Центрального исполнительного комитета СССР, а год спустя — секретарем Президиума Верховного Совета СССР. На этой должности он прослужит почти двадцать лет. Его имя вследствие этого назначения станет второй строкой во всех указах Президиума Верховного Совета СССР. Первая — имя великого Сталина.

В хрущевские времена Александра Горкина назначили Председателем Верховного суда СССР. На этом посту он бессменно проработает долгих пятнадцать лет.

К семидесятилетию Горкина, уже в брежневские времена, ему присвоят высокое звание Героя Социалистического Труда.

Неудивительно, что весь свой путь на кремлевском Олимпе Горкин пройдет избранником народа. С 1937 по 1974 год на всех выборах он будет избираться депутатом Верховного Совета СССР. Пока не уйдет на заслуженный отдых.

С таким свекром Иванову, конечно, было легче преодолевать бюрократические барьеры. Но жизнь от этого никак не становилась менее сложной и непредсказуемой.

В управлении кадров ГРУ ГШ ему дали всего три месяца на сборы и подготовку к командировке в Норвегию.

Рождество они с Майей уже встречали в заснеженном Осло, куда Иванов был направлен для работы заместителем военно-морского атташе советского посольства в Норвегии.

Началась первая зарубежная миссия молодого военного разведчика.

Чаще всего у профессиональных разведчиков первая командировка за рубеж бывает «пристрелочной», пробной. Значительных результатов она, как правило, не приносит. Да и Центр не требует от своих молодых специалистов немедленных, решительных и эффективных действий. Главная постановочная задача в таких случаях звучит примерно так: знакомиться, осваиваться, вживаться. «Удастся выполнить эту принципиально важную задачу, — обнадеживает Центр, — и результаты не заставят себя долго ждать».

Для начинающих разведчиков такая тактика на начальном этапе работы, наверное, вполне обоснована. Но кое-кого из коллег Иванова по военной разведке она нередко настолько расхолаживала, что никаких значительных результатов от них в Центр не поступало ни через год, ни через пять лет.

Иванов же полагал, что наилучшая для него тактика во время первой миссии за рубеж — это самое решительное наступление по всем важнейшим направлениям работы, причем без особой подготовки. Подготовка, считал Евгений Михайлович, была для него закончена в Москве.

Рабочий кабинет Евгения Михайловича Иванова располагался в здании советского посольства в Осло на Драмменсвейен, 74, недалеко от центра города, от королевского дворца. Дом посольства был достаточно просторный, с большой прилегающей территорией и прекрасным зеленым парком, в глубине которого находилась вилла посла, из которой открывался прекрасный вид на фиорд.

Квартиру Иванов снимал в Бюгдей, что недалеко от королевской летней резиденции, у яхт-клуба. В этом привилегированном районе Осло жили преимущественно местные буржуа. Вилла, первый этаж которой он снимал у фру Орун, стояла недалеко от моря, от знаменитого Осло-фиорда.

Норвегию принято называть страной фиордов. Фиорды — это громадная вотчина. Ее образуют гранитные скалы, уходящие наполовину в воду на глубину до полутора километров и примерно на ту же высоту возвышающиеся к небу. Витиеватая береговая линия удивительных норвежских фиордов на юге и западе страны составляет ни много ни мало целых двадцать две тысячи километров. Для сравнения стоит заметить, что это на десять процентов больше всей длины границ такой крупной по территории страны, как Соединенные Штаты Америки.

— Фиорды — это идеальное природное укрытие для баз подводных лодок-ракетоносцев, — утверждают военные моряки.

— Это уникальное и красивейшее природное явление, — уверяют географы и поэты.

Более изрезанного побережья, чем у Норвегии, не имеет ни одна страна в мире.

На своей вилле с видом на Осло-фиорд Евгений Михайлович часто принимал гостей, с которыми потом нередко отправлялся на морские прогулки. Для такого рода работы Иванов получил от посольства отличный быстроходный катер «Элма», который пристроил в соседнем яхт-клубе.

Для поездок по стране Евгений Иванов купил американский «Понтиак» — мощную и быстроходную по тем временам автомашину. Это было отличное приобретение посольства СССР в Осло, сделанное не без подсказки Иванова, знавшего толк в автомобилях.

Купленный Ивановым «американец» был последней модификацией брэнда и именовался «Понтиаком Каталиной». Его 120-сильный 6-цилиндровый двигатель позволял развивать скорость до 150 км в час. Автомобиль был надежен и хорошо управляем. Для Иванова, которому предстояли частые и продолжительные поездки по стране, «Понтиак» был хорошим подспорьем, хотя и обошелся посольской бухгалтерии, что называется, в копеечку.

Единственным, но необходимым дополнением, которое Евгений Михайлович внес в его конструкцию, стала увесистая каменная плита, уложенная им в багажник автомобиля для лучшего сцепления задних несущих колес с дорогой, нередко покрытой, особенно в Северной Норвегии, и снегом и льдом. Машина в итоге получилась с приподнятым носом. Но была в советской колонии по своим ходовым качествам и надежности одной из лучших. Скоростная, приемистая, она не раз помогала Евгению Михайловичу уходить от преследования норвежской контрразведки POT (Politiets Overvakningstjeneste).

Служба эта была создана в 1936 году и в переводе на русский именуется «Полицейским агентством наблюдения». Во время Второй мировой войны вслед за королем Хоконом VII многие сотрудники норвежских спецслужб оказались в изгнании на британских островах. Они активно сотрудничали с американским Управлением стратегических служб — УСС — и английским Управлением специальных операций — СОЕ. После войны POT многое заимствовала в своей работе из опыта контрразведывательных служб США и Великобритании. Со слежкой агентов POT Иванову в своей работе приходилось сталкиваться постоянно.

Шефом Евгения Михайловича по линии ГРУ в Норвегии был военный атташе советского посольства в Осло генерал Пахомов. Начальство, как говорится, не выбираешь. Михаил Михайлович Пахомов был опытный военный, фронтовик. Но в делах разведки слыл человеком казенным, нетворческим. Получить от него дельный профессиональный совет, по мнению Иванова, было занятием абсолютно безнадежным. Зато генерал умел блестяще распределять получаемые из Центра приказы своим подчиненным, требовать их безусловного выполнения и строго контролировать работу своего аппарата. Для военного разведчика, а к тому же и руководителя, это было не слишком много. Поэтому в основных своих делах Евгению Иванову приходилось полагаться на собственный страх и риск.

В послевоенные годы в стране ощущался острый дефицит подготовленных кадров, специалистов своего дела. Знающих людей не хватало и в разведке, и на дипломатической службе. За 5 лет работы Иванова в Осло сменилось три советских посла.

Дипломатические отношения между двумя странами были установлены еще в 1924 году, но только на уровне миссий, которую с советской стороны долгие годы возглавляла Александра Михайловна Коллонтай, не только видный дипломат, но и, как известно, страстный борец за равенство полов и свободу любви.

Отношения на уровне посольств стали возможны лишь после окончания Второй мировой войны и освобождения Норвегии от гитлеровской оккупации. Первым послом тогда в течение двух лет был Николай Дмитриевич Кузнецов, никакого отношения к дипломатической службе не имевший. Его сменил Сергей Алексеевич Афанасьев. Он Норвегию практически не знал. Имея диплом инженера-экономиста, товарищ Афанасьев пять лет проработал помощником наркома иностранных дел Вячеслава Михайловича Молотова, чем, очевидно, и заслужил свое назначение послом в Осло. Он, первый дипломатический руководитель Иванова, был молод и амбициозен. Впереди в карьере помощника Молотова все будет хорошо: два назначения послом в две абсолютно непохожие друг на друга страны пребывания — Бельгию и Лаос, которые он также совсем не знал. Для мидовских кадровиков это, видимо, не являлось препятствием. Сталинские послы в Норвегии обладали иными, более важными для советской системы достоинствами. Они были научены жизненным опытом, как выживать в условиях тоталитарного режима. Знали скрытые пружины его репрессивного механизма, место и роль каждой шестеренки и каждого винтика в нем. Они, к сожалению, плохо понимали страну, где им надлежало служить, ее историю, культуру и язык, но зато прекрасно знали свое место в сталинской машине власти, старались его поддерживать и не допускать сбоев.

Это были безупречные и беспрекословные исполнители чужой воли. Как и руководители других властных структур в СССР, они превращали своих подчиненных в рабов, но и сами оставались лишь молчаливой и послушной подневольной силой, обеспечивавшей надежную работу всего аппарата принуждения.

Посольская жизнь в те годы напоминала скорее казарменный быт, чем дипломатическую службу. Любое инакомыслие, а тем более неповиновение карались немедленно и неотвратимо. Под крышей посольства царил дух подозрительности и недоверия, чинопочитания и угодничества.

С товарищем Афанасьевым по служебным делам Евгений Михайлович Иванов, к счастью, сталкивался нечасто и недолго. В работу разведки тот благоразумно не вмешивался — был верен завету своего бывшего шефа, который советовал ему держаться подальше от людей этой профессии. Нарком, очевидно, был научен собственным горьким опытом общения с такими руководителями советской разведки, как Берия, Абакумов, Деканозов, Серов, и не хотел, чтобы его молодой помощник попал в их грязные лапы.

Через два года Афанасьева вернули в Москву. Его сменил Георгий Петрович Аркадьев, которого «десантировали» в Осло после работы в экономическом и правовом отделах МИДа. Какое-то время затем он занимался проблемами ООН. Ни Норвегии, ни норвежского языка посол Аркадьев, естественно, не знал. Два года спустя и его отозвали в Москву, после чего он возвратился к близкой ему деятельности в сфере международных отношений.

Третьим послом за время пребывания Евгения Иванова в Норвегии (недаром, видимо, говорят «Бог троицу любит») стал профессионал-страновед Михаил Григорьевич Грибанов, заведовавший до этого в МИДе отделом скандинавских стран. При Грибанове дела советского внешнеполитического ведомства в Норвегии заметно пошли в гору. Неслучайно Михаил Григорьевич отслужил послом в Осло два полных срока.

Евгений Михайлович Иванов появился в этой скандинавской стране, как и многие тогдашние его партнеры из КГБ, ГРУ или МИДа, без особой подготовки в области страноведения.

— В Норвегию меня послали без знания норвежского языка, — вспоминал Иванов. — На первых порах немного спасало знание немецкого и английского. Но долго так работать я, естественно, не мог. Пришлось взять учителя и ускоренными темпами овладевать норвежским. Делал я это на пару с женой Майей. Вдвоем было легче заниматься, помогая друг другу.

Языковым преподавателем четы Ивановых стала Сири Сверга Плюнден, дочь главы женского демократического движения Норвегии Мими Плюнден. Евгений Михайлович занимался с ней через день по два часа.

Вторым учителем норвежского для Ивановых был Уйста Риверсен. Оказавшись во время войны мобилизованным (не по собственному желанию, конечно) в гитлеровскую армию, он в первом же бою сдался в плен красноармейцам. В советском плену Уйста неплохо овладел русским языком. Это обстоятельство, конечно же, упрощало для него проведение занятий с учениками из СССР.

И, тем не менее, главными учителями норвежского языка стали для Евгения Михайловича сами норвежцы. Все выходные и вечера он проводил в компаниях с самыми разными людьми. Разговор во время таких встреч налаживался сам собой.

Не прошло и трех месяцев, как Евгений Михайлович отказался от услуг своих учителей. Ну а Майя Александровна за пять лет пребывания в Норвегии выучила язык настолько хорошо, что даже стала позднее преподавателем норвежского в Московском государственном институте международных отношений при Министерстве иностранных дел СССР, причем считалась одним из лучших специалистов в нашей стране по этому скандинавскому языку.

К концу апреля 1954 года для четы Ивановых пришла первая в их семейной жизни, хотя и немного запоздавшая, по норвежским меркам, весна. Хозяйка дома, фру Орун, копалась в своем садике допоздна. Именно допоздна, а не дотемна. Потому что уже в мае в Осло приходят белые ночи. Каштаны, обступавшие дом Ивановых с обеих сторон, высоко подняли свои стрельчатые свечи. В палисаднике под окнами расцвела душистая сирень. А у соседей весенним цветом покрылись абрикосы и миндаль. Одуряющим запахом обдавала прохожих на улице белопенная черемуха. Казалось бы, черемуха и миндаль не могут соседствовать в одном саду. Их разделяют обычно тысячи километров. В Осло же север и юг как бы сошлись на одной широте. И это чудо принес теплый благодатный гольфстрим. Течение это ежеминутно дарит стране фиордов столько тепла, сколько дает сжигание ста тысяч тонн нефти. От такой горячей печки на северной широте зацветет и миндаль!

К весне 54-го года Евгений Иванов понял, что никаких слабостей, связанных с плохим знанием норвежского, недостаточным знакомством со страной и ее людьми, он уже более не ощущал. Приемы в советском посольстве и частые переговоры с членами правительства, праздничные церемонии и регулярные спортивные состязания, на которых ему доводилось присутствовать, а порой и участвовать, сослужили свою службу: он оброс нужными для оперативной работы связями и контактами.

Познакомился Иванов и с членами королевской семьи. Больше всего его тогда поразило, что все они ездили по городу безо всякой охраны. Тогдашний кронпринц, а впоследствии король Норвегии Улоф V, сам водил свою «Симку», совсем не шикарный для наследного принца автомобиль. В нем же он возил и своего сына Гарольда, принявшего уже позднее, в январе 1991 года, после смерти отца, норвежский трон.

Его дед — легендарный Хокон VII, ставший в начале века первым монархом независимой Норвегии, — был и вовсе не похож на короля. Иванов нередко оказывался рядом с ним на соревнованиях в Хольменколлене. Старик обожал лыжный спорт и старался не пропускать ни одного мало-мальски важного заезда. Так вот в Хольменколлене Хокон VII появлялся в скромной коротенькой курточке и кепке с наушниками. По виду никак нельзя было сказать, что это король.

До 33-летнего возраста он им и не был. Будущий монарх Норвегии появился на свет в Дании. Кристиан Фредерик Карл Георг Вальдемар Аксель, или попросту принц датский Карл, был вторым сыном будущего короля Дании Фредерика VIII. Он принадлежал к королевскому Дому Ольденбургов, ставшему монаршим домом Датского королевства в 1448 году. Дом этот был связан родственными узами со знаменитым немецким родом Шлезвиг-Гольштейнов, от которого произошли многие королевские дома Европы.

Принц датский получил строгое воспитание. В 14 лет он стал кадетом, а позднее окончил Морскую офицерскую школу. В 1896 году принц Карл женился на принцессе уэльской Моод, младшей дочери английского короля Эдварда VII. В 1905 году после расторжения шведско-норвежской унии и провозглашения независимости Норвегии стортинг страны на основе общенационального референдума избрал датского принца монархом Норвегии. Так принц Карл стал королем Хоконом VII.

Час испытания пробил для Его Величества 9 апреля 1940 года, когда в страну вторглись гитлеровские войска.

— Мы, русские, мало знаем о судьбе Норвегии в годы Второй мировой войны, — говорил Иванов. — Конечно, главные события войны происходили не в Скандинавии. Но гитлеровская оккупация стала тяжелым испытанием и для норвежцев.

В результате тщательно спланированной и стремительной операции вермахта под кодовым названием «Везерюбунг» немецкие войска всего за четыре часа боевых действий оказались на улицах Осло и Копенгагена. Нейтралитет двух мирных скандинавских стран был безжалостно растоптан.

Над фортом «Атгешус», штаб-квартирой норвежской армии, взмыл флаг со свастикой. Фашисты быстро взяли под контроль аэродромы и порты страны. Внезапность событий, впрочем, не помешала норвежцам одержать 9 апреля пусть небольшую, но ощутимую победу. Огнем артиллерии в Осло-фиорде был потоплен тяжелый немецкий крейсер «Блюхер».

Лидер местной нацистской партии Видкун Квислинг тут же заявил в Осло, что он берет власть в стране в свои руки. Без поддержки немецкого штыка ему рассчитывать было не на что. На довоенных выборах норвежская нацистская партия не получала больше двух-трех процентов голосов.

Монарх и стортинг страны были вынуждены оставить столицу и обосноваться на севере страны. Там британские и французские войска вместе с норвежцами сражались, пытаясь освободить Тронхейм и выбить гитлеровцев из Нарвика. В этот порт из соседней Швеции поступала железная руда, которая затем морем переправлялась в Германию, чтобы питать военный молох нацистов.

После кровопролитных боев Нарвик был освобожден. Но в конце мая сорокового года под натиском немецких войск пал Париж. Войска союзников были вынуждены покинуть Норвегию. В них отчаянно нуждались на родине.

7 мая Хокон VII вместе с правительством страны отплыл на английском крейсере «Девоншир» в Англию. Через три дня Норвегия капитулировала. Гитлер потребовал от Хокона VII отречения от престола и назначения на пост премьер-министра страны своего ставленника Видкума Квислинга. Король решительно отверг требование захватчиков. Стортинг поддержал решение монарха. Парламентарии страны заявили, что «Норвегия и норвежцы будут бороться с нацистской оккупацией до победного конца».

Будущие пять лет, вплоть до триумфального возвращения на родину, Хокон VII и стортинг будут находиться в Лондоне, став норвежским правительством в изгнании. А регулярные выступления монарха по радио Би-би-си с обращениями к своему народу станут серьезной моральной поддержкой для всех норвежцев.

После освобождения Норвегии Хокон VII и правительство Норвегии вернулись домой. Своим мужеством, патриотизмом и демократическими взглядами первый король независимой Норвегии завоевал сердца соотечественников. Его авторитет после войны признал весь мир.

— Это был мудрый политик и замечательный человек, — вспоминал о встречах с Хоконом VII Евгений Иванов. — Даже внешне он производил неизгладимое впечатление. Высокий, под два метра ростом, вытянутый как струна, с лысой головой, украшенной кошачьими усами, большим горбатым носом и оттопыренными ушами — норвежский конунг скорее напоминал мне героя романа Сервантеса Дон Кихота Ламанчского. Я не раз был гостем Его Величества. После злополучного падения в ванной комнате своего дворца и перелома шейки бедра он передвигался по дому в инвалидной коляске. Здоровье и самочувствие уже не радовали его так, как в молодые годы. Но король не терял присутствия духа.

— Я не разделяю ваших воззрений, господин Иванов, — сказал он однажды своему гостю за чашкой чая. — Но это вовсе не значит, что мы должны враждовать. Не так ли?

С таким заявлением нельзя было не согласиться. Терпимости тогда не хватало по обе стороны барьера, разделявшего политические силы в Европе.

— Наши правые, — продолжал Хокон VII, — то и дело любят меня поджимать. Требуют запретить норвежскую компартию, отдать коммунистов под суд за их убеждения.

— Как же вы намерены поступить, Ваше величество? — спросил Евгений Михайлович

— Очень просто, господин Иванов. Разве коммунисты в этой стране не мои подданные? Мои. Значит, никто не вправе запрещать им жить и верить.

На своем посту в Норвегии Иванов застал последние годы жизни Хокона VII. Полстолетия спустя после провозглашения им исторического лозунга «Все для Норвегии!», знаменовавшего независимость страны от Швеции и Дании, соотечественники с почестями провожали его в последний путь. В 57-м году монархом стал Улоф V.

До коронации кронпринц Улоф часто посещал приемы в советском посольстве. И в таких случаях Иванов нередко бывал его сопровождающим. Контакты по дипломатическим и военным каналам с королевской семьей были для Центра исключительно важны. После драматических венгерских событий 56-го здесь все острее ставился вопрос о размещении на территории страны атомного оружия НАТО. И хотя, как и в Англии, норвежская королевская фамилия лишь царствовала, но не управляла страной, точка зрения монарха играла важную роль в принятии правительством и стортингом страны решения о размещении или неразмещении в Норвегии ядерного оружия, направленного против СССР.

Иванову Центром было поручено осуществлять постоянные контакты с Хоконом VII и его сыном кронпринцем Улофом для разъяснения точки зрения Москвы по этой весьма актуальной для нашей безопасности проблеме, а также для определения позиции норвежского королевского дома по этому вопросу.

Сдержанная и взвешенная политика как монарха, так и стортинга страны в те годы не позволила Вашингтону сделать Норвегию еще одним ядерным плацдармом в борьбе против Советского Союза. Определенный вклад в это внесла и советская военная разведка, чему способствовали ее связи как в норвежской армии, так и в высших эшелонах власти. Военная дипломатия делала все возможное, чтобы так называемое «молчаливое недовольство» в норвежских правительственных и армейских кругах зависимостью от Соединенных Штатов Америки стало непреодолимой преградой для планов размещения на территории Норвегии американских ядерных баз.

В 1954 году Североатлантический союз принял принципиальное решение об использовании тактического ядерного оружия для защиты Западной Европы. Норвегия отказалась иметь его на своей территории и наложила вето на размещение в стране ракет средней дальности. Кроме того, норвежское правительство потребовало не допустить оснащения западногерманского бундесвера ядерным оружием.

Улоф V не раз принимал Иванова у себя во дворце. За дружескими разговорами о семье и жизни Евгений Михайлович никогда не забывал обсудить с монархом и важнейшие политические вопросы. И, несмотря ни на какие трудности, мешавшие взаимопониманию, в одном вопросе собеседники всегда находили общий язык — Норвегия не должна стать чьим бы то ни было военным придатком, тем более ядерным заложником.

Порой во время вечерних бесед в королевском дворце рядом оказывался кронпринц Гарольд. Он в те годы еще был юношей, учился в школе. Улоф V как-то рассказал Евгению Михайловичу такую историю:

— Однажды в школе учитель, недовольный недостатком прилежания у своего ученика, воскликнул: «Ну что ты делаешь, Гарольд! Что из тебя в результате получится?» А он ему в ответ: «Не знаю, господин учитель. Знаю только, что король из меня точно получится».

В 91-м году так оно и случилось. Новый король Гарольд III произнес при коронации знаменитые слова своего деда: «Всё для Норвегии!»

В конце первого же года работы Иванову удалось провести сразу две важные вербовки высокопоставленных офицеров из штаба военно-морских сил Норвегии. Эти агенты долгие годы будут работать на советскую военную разведку и останутся нерасшифрованными. В Главном разведывательном управлении Генерального штаба Советской Армии эта пара агентов Евгения Иванова получит оперативный псевдоним «Фебы».

Когда Евгений Михайлович узнал об этом решении Центра, он спросил резидента:

— Почему именно «Фебы»? И что это за слово?

— Слово, кажется, греческое, — сказал в ответ генерал Пахомов, — а в переводе означает «блистательный».

Такой псевдоним пришелся Иванову по вкусу. Видимо, руководству советской военной разведки его источники показались настолько перспективными, что оно предложило использовать для них именно такое оперативное имя. Против столь лестной характеристики своих агентов Евгений Михайлович, естественно, не возражал.

Они во многом походили друг на друга, эти «Фебы». Назвать их одним и тем же конспиративным именем казалось Иванову вполне подходящим делом.

Дабы не облегчать задачу норвежской контрразведке (пусть даже и полвека спустя), историю о «Фебах» придется поведать лишь в жестких рамках дозволенного.

С «Фебом» номер один Евгений Михайлович познакомился в Хортоне, где располагалась база норвежских ВМС. Однажды военные моряки проводили там нечто вроде «дня открытых дверей», который наш разведчик, естественно, не мог пропустить. Там с «Фебом» первым их и свел взаимный интерес. Иванов охотился за данными о натовских базах в Норвегии, ну а его новый знакомый был не прочь заработать на продаже заинтересованной стороне таких сведений. О взаимоприемлемых условиях сотрудничества профессионалам договориться не составило большого труда. Несложно было условиться и о порядке совместной работы.

С «Фебом» вторым судьба свела Иванова несколько позже в штабе флота, где норвежец заведовал одним из отделов. Евгений Михайлович оказался в этом штабе в связи с предполагавшимся визитом советских военных кораблей в Норвегию. Военный атташе советского посольства попросил его проговорить с норвежскими властями кое-какие детали этого визита. За официальной беседой в штабе, которая затем была продолжена непринужденным разговором в одном из тихих ресторанчиков Осло, Иванов договорился о дальнейшем сотрудничестве со своим новым норвежским источником.

И в первом, и во втором случае состоялась, как говорят на своем профессиональном жаргоне разведчики, «любовь с первого взгляда». Заинтересованность Иванова в информации была понятна обоим норвежским офицерам без особых разъяснений. О ней наилучшим образом свидетельствовала сама должность заместителя военно-морского атташе посольства СССР. Что же касается новоиспеченных агентов, то их стремление к хорошему дополнительному заработку также было легко объяснить. Дороговизна жизни в Норвегии, большие семьи у обоих военных и связанные с этим немалые расходы при скромной, в общем-то, зарплате морских офицеров требовали дополнительных источников дохода.

«Фебы» без особых церемоний дали советскому военному разведчику понять, что располагают секретной информацией из натовских источников и готовы ее передать за определенное вознаграждение, конечно. Судя по всему, угрызений совести от такой сделки ни один из «Фебов» не испытывал. Наверное, потому, что поставляемая ими информация в основном касалась не норвежских, а американских и натовских вооруженных сил.

К первой же конспиративной встрече с советским разведчиком оба «Феба» подготовили для Иванова такое количество материалов с грифом «совершенно секретно», что Евгений Михайлович был поражен и ему стоило труда скрыть свое удивление. Он, естественно, отблагодарил «Фебов» крупными денежными суммами, которые были с благодарностью приняты. Подробно объяснил, как и где им предстоит встречаться в будущем.

Встречи разведчика с «Фебами» проходили по тщательно разработанному сценарию. Подопечным Иванова не было известно, что русский разведчик ведет их обоих. Каждый считал себя единственным агентом советской военной разведки.

Активная работа Иванова с «Фебами» продолжалась около четырех лет. Он держал с агентами постоянную связь, получая от них по несколько раз в месяц подборку натовской документации, которая без промедления отправлялась с дипкурьерами в Центр. Эта напряженная работа без отпуска и выходных — передышки руководство ГРУ не давало Евгению Михайловичу даже на неделю, чтобы не прервать поток ценнейшей информации, поступавшей от «Фебов», — требовала особой концентрации сил, безусловной самоотдачи и строгой дисциплины.

Несведущий человек, возможно, удивится этим рассуждениям о нелегких трудовых буднях военного разведчика. «Чего в этой работе такого утомительного? — спросит читатель. — Встретился с агентом, получил от него информацию и передал ее по назначению. Вот и всё».

Все, да не совсем. Скажем, чтобы относительно безопасно встречаться с «Фебом» первым, Иванову каждый выходной приходилось с женой выезжать в Холменколлен, якобы на воскресный отдых. Отдых, впрочем, был лишь прикрытием для оперативной работы. Норвежская контрразведка, естественно, сидела у Иванова «на хвосте». И задача состояла в одном: усыпить ее бдительность однообразными еженедельными поездками. Евгений с Майей ездили в Холменколлен всегда одним и тем же привычным маршрутом в одно и то же время. Либо катались на лыжах у всех на виду, либо загорали на солнышке. В зависимости от погоды, конечно. Обедали в одном и том же ресторане. Не пытались никуда скрыться от наблюдавших за ними глаз.

Эти рутинные поездки продолжались с момента приезда Ивановых в Норвегию и до отъезда из страны. Их постоянство и однообразие помогли достичь поставленной цели. Евгению Михайловичу удалось усыпить бдительность норвежской контрразведки. В нужный момент в безопасной обстановке Иванов, никем не замеченный, сворачивал с маршрута и шел на оговоренную встречу. Если уйти от «хвоста» по какой-то причине не удавалось (а за четыре года контактов это случилось лишь дважды), то в действие вступал заранее оговоренный запасной вариант встречи, а за ним и резервный вариант.

С установленного маршрута Иванов сворачивал каждое третье воскресенье месяца. Тогда их с Майей возвращение из Холменколлена бывало несколько иным, чем обычно. Но норвежская контрразведка, утомленная тупым однообразием алгоритма, даже не успевала заметить отсутствия Евгения Михайловича в течение десяти минут на обратном его пути в Осло.

Иванов оставлял жену в небольшом кафе за ужином. Двором выходил на нужную ему улицу неподалеку и в точно оговоренный час в условленном месте получал передачу от «Феба». Как это происходило? Довольно тривиально. Евгений Михайлович выбрасывал в мусорный ящик пакет с остатками купленной в кафе еды. В нем лежала пачка денег и записка с инструкциями. Там же Иванов незаметно подбирал передачу, оставленную «Фебом» минутами раньше. Чтобы уменьшить риск, норвежец внимательно наблюдал за Ивановым из окна гостиницы напротив, где снимал номер. Лампа на подоконнике была для Евгения Михайловича сигналом: ожидаемая передача только что оставлена в условленном месте.

Для обеспечения безопасности регулярных встреч с «Фебом» вторым Иванов каждый день ровно в час тридцать выезжал из посольства домой обедать. Никаких исключений в этом графике советского разведчика не случалось. Один и тот же маршрут в одно и то же время каждый божий день: из посольства домой и обратно. Очевидно, что в этих случаях, как и при поездках в Холменколлен, Иванову со временем удалось усыпить бдительность ребят из норвежской контрразведки. Они заметно ослабляли контроль за ним в этот обеденный час и, возможно, сами отправлялись перекусить.

Каждый второй четверг месяца, приехав домой на обед, Евгений Михайлович через десять минут выходил из дома через двор на соседнюю улицу. Там ровно в час пятьдесят пять минут в условленном месте на углу дома они сталкивались на мгновение с «Фебом» вторым, чтобы осуществить передачу: Иванову — пакет с документами, а норвежцу — деньги и записку с инструкциями. Место для встречи с агентом было выбрано исключительно удачное: тихое и малозаметное. Практически безлюдное в обеденный час.

Впрочем, далеко не все контакты Иванова с агентами осуществлялись по заранее разработанному плану. Нередко возникала необходимость экстренной встречи. Порой Центру требовалась срочная информация. Тогда Иванову, естественно, приходилось встречаться с «Фебами» — первым или вторым — незапланированно. И риск быть обнаруженными, безусловно, возрастал.

Однажды это чуть было не случилось. А дело было так. Начались совместные маневры норвежских и натовских военно-морских сил. «Феб» первый был вызван в штаб учений в Кристиансан, что на южной оконечности Норвегии. Москва срочно запросила данные об этих учениях. Резидент торопил, и Иванов выехал на незапланированную встречу с «Фебом».

В Норвегии в ту пору не существовало никаких ограничений на поездки по стране для дипломатов социалистических стран, так что нужды в постоянных запросах на разрешение местного МИДа поехать куда-либо не было. Это, естественно, лишало норвежцев информации о планах поездок Иванова по стране, а Евгению Михайловичу позволяло нередко разъезжать по провинциальным норвежским городам относительно беспрепятственно.

Но на этот раз «Понтиак» Иванова был под контролем. Евгению Михайловичу пришлось изрядно попотеть, чтобы избавиться от «хвоста», вызвать «Феба» по телефону, накоротке встретиться с ним в близлежащем ресторане и получить интересовавшие Центр материалы по военно-морским учениям. Однако на выезде из Кристиансана дорогу Иванову перегородила полицейская машина. Евгений Михайлович был вынужден остановиться. Подошедший к Иванову полицейский тут же начал его расспрашивать:

— Где вы были? Что вы делали в Кристиансане?

Если бы этот норвежский полицейский рискнул заглянуть в бардачок «Понтиака», то миссии советского военного разведчика в этой стране сию же минуту пришел бы конец. Там лежали совершенно секретные материалы, переданные Евгению Михайловичу «Фебом». Иванов такого развития событий допустить никак не мог, поэтому сразу же решительно пошел в наступление:

— Как вы смеете останавливать дипломата?! Кто вам дал право меня допрашивать?! Нравится мне этот город. Вот я сюда и приехал. В закрытые зоны не заезжал. Немедленно прекратите этот незаконный допрос. Или я буду жаловаться.

Полицейскому ничего не оставалось, как подчиниться этим обоснованным требованиям дипломата. Опасность миновала, и Евгений Михайлович благополучно доставил материалы «Феба» в советское посольство в Осло.

Центру, естественно, было важно знать, где и как достают завербованные Ивановым агенты секретные документы. Евгений Михайлович предоставил Москве такую информацию. Как оказалось, у обоих «Фебов» для получения секретных материалов были прекрасные возможности. И тот и другой работали высокопоставленными штабными офицерами, имевшими допуск к секретной информации. Но если в других странах разведчикам для получения такого рода сведений пришлось бы, по всей вероятности, снабжать завербованных ими агентов миниатюрными фотокамерами, диктофонами или мини-копировщиками, то процедура, действовавшая в середине 50-х годов в штабе норвежских ВМС, максимально упрощала стоявшую перед советской разведкой задачу.

По существовавшему тогда в Норвегии положению офицеры штаба сами оформляли акты на уничтожение секретных документов. Сами их и подписывали. Невероятно, но факт. В итоге «Фебы» могли не копировать секретные документы, а выносить их из штаба в своих портфелях для дальнейшей передачи Иванову. Нужно было лишь оформить фиктивную справку об их уничтожении, что они и делали без особого труда.

В советской армии и на флоте такое пренебрежение элементарными требованиями безопасности было немыслимо. В Генштабе, например, за уничтожение секретных документов отвечали так называемые «тройки». Члены ее составляли акт и совместно уничтожали документы на глазах друг у друга. Такая процедура обеспечивала как необходимый контроль, так и безопасность. Норвежский же вариант предоставлял отличную лазейку для злоупотреблений. Неслучайно поэтому оба «Феба» так легко пошли на сотрудничество. В Центр в результате такой работы шел не ручеек, а целый поток секретной информации.

Обеспечение безопасности «Фебов» было достаточно сложным и кропотливым делом. Оно требовало постоянного внимания, максимальной сосредоточенности и осторожности. С инструкциями, которые Иванов готовил для агентов, согласуясь с интересами и запросами Центра, дело было проще, ибо ориентировать «Фебов» практически не представлялось необходимым. Оба они были профессионалами высокого класса. Прекрасно понимали значение конспирации. Кроме того, они без особого труда самостоятельно могли определить, какая именно информация могла заинтересовать Москву. Скажем, им было ясно, что сама Норвегия с ее тремя дивизиями советскую военную разведку ничуть не интересовала, натовские же планы — совсем другое дело. Особенно планы действий на северном фланге НАТО в случае возможной войны с СССР. Ведь Норвегия была участницей и одним из потенциальных исполнителей этих планов. Допустим, в штабе НАТО создавался фронт в составе пятнадцати дивизий. И хотя в их составе было лишь три норвежских полка, но и они должны были, так сказать, идти с остальными частями в ногу. А для этого норвежцам, естественно, нужно было знать свои цели и задачи: что и где обойти, где нанести удар и так далее. Вот такого рода информация и шла в Центр через Евгения Михайловича Иванова от обоих его «Фебов».

Центру оставалось лишь не задерживать оплату услуг своих норвежских агентов. В среднем оба получали от Иванова ежемесячно сумму, равную их тройному окладу штабных офицеров. За некоторые документы особой важности Евгению Михайловичу разрешалось выплачивать «Фебам» премиальные, что случалось, впрочем, довольно часто.

Командировки «Фебов» за рубеж также субсидировались Центром из кассы резидентуры ГРУ в Осло. За рубеж — преимущественно во Францию, Бельгию, Великобританию и США — часто ездил «Феб» второй. Как правило, это были поездки на различные совещания натовских военных органов. Перед каждой такой командировкой «Феб» получал от Иванова кругленькую сумму в валюте той страны, куда он направлялся. Ну а Евгений Михайлович по возвращении норвежца в Осло отправлял в Центр очередную порцию конфиденциальных документов с последнего совещания натовских экспертов.

И все же в море этих важных документов были и свои, так сказать, жемчужины — материалы, представлявшие по тем или иным причинам в то время наибольший интерес для советского военно-политического руководства. Сам Иванов, естественно, не всегда мог правильно оценить приоритетность поставляемых им материалов, находясь в Норвегии. Да этого от него Центр чаще всего и не требовал. Когда же Иванов вернулся в Москву, ему было, конечно же, любопытно узнать об оценке Центром тех документов, которые поставляли «Фебы».

Генерал-лейтенант Коновалов, бывший тогда одним из руководителей стратегической разведки ГРУ, отвечая Иванову на этот вопрос, как-то заметил:

— Обо всех добытых тобою документах сказать не смогу. Они ведь по разным отделам управления разошлись. Но вот мне лично один запомнился очень хорошо. Он поступил от «Феба» первого, кажется. Речь в нем шла о шумности советских ударных подводных лодок. Тот документ сыграл заметную роль в обеспечении стратегической обороны страны. Да и сэкономил советскому бюджету не один миллион рублей при разработке и строительстве ударных подводных ракетоносцев.

Этот документ врезался в память и самому Иванову. «Феб» обратил на него особое внимание. Сказал, что он был подготовлен американской разведкой.

Выпуская в мировой океан подводные корабли, ни их создатели, ни их командиры не знают досконально и точно, на каких курсовых углах, что и как у этих лодок шумит во время похода. Американская военно-морская разведка, имея хорошую измерительную аппаратуру, все эти шумы старалась запеленговывать. В подготовленном по итогам проведенной работы документе были изложены основные шумовые характеристики российских подлодок. В частности, указывалось, как шумит водяная помпа или какой-то другой узел советского подводного ракетоносца того или иного типа. Давались соответствующие выкладки, схемы, чертежи.

Для неспециалиста эта информация могла показаться вполне ординарной технической сводкой. Но для экспертов это была бесценная подсказка. Ведь на деле выходило, что в походе за советской лодкой увязывалась американская, и слыша и видя ее по всему курсу. А командир нашей лодки уверенно вел ее вперед и полагал при этом, что на «хвосте» у него никого нет. Сзади же шел потенциальный противник, готовый в любой момент беспрепятственно нашу лодку уничтожить. И все это происходило благодаря установленным шумам советских ударных ракетоносцев.

Получив американские данные, наши конструкторы и разработчики многие шумы постарались устранить. После этого американские подлодки перестали нас слышать так, как раньше. Это до поры несколько обезопасило наш стратегический подводный флот от возможного превентивного удара потенциального противника. Иначе говоря, если раньше американцы в случае войны могли запустить торпеды и ликвидировать наши ракетоносцы, то данные разведки, то есть сведения, полученные от «Феба», позволили снизить такую опасность. Именно снизить, а не ликвидировать совсем, так как шумность любых, даже самых совершенных подлодок, по-прежнему остается для их создателей проблемой номер один.

В те грозные годы середины ХХ века наш ответ на ядерный вызов США должен был последовать безотлагательно. Ведь «холодная война» была тогда в самом разгаре и в любой момент могла перерасти в войну настоящую. Чтобы уйти от сверхчувствительной американской аппаратуры обнаружения подлодок, наши ученые и конструкторы предложили две революционные технологии. Легкие и прочные титановые корпуса с малой магнитностью — это раз — и жидкометаллические реакторы — это два. Такие реакторы гораздо быстрее набирали мощность и расходовали для пуска минимум энергии.

Шумность новых советских лодок, в частности АПЛ «Альфа» проекта «К-27», была существенно снижена. Напомню, «Альфу» задумали в конце 50-х. Запустили в начале 60-х. Надо полагать, что свой скромный вклад в тот проект внес и труд военного разведчика Евгения Михайловича Иванова.

Весной пятьдесят шестого в резидентуру ГРУ в Осло пришла шифровка из Центра. В ней был приказ руководства советской военной разведки усилить имеющимися оперативными средствами наблюдение за натовским аэродромом в Будё, откуда, по сведениям советской разведки, США планировали начать полеты самолетов-шпионов «У-2» над территорией Советского Союза.

Иванов получил очередное задание московского Центра.

Помимо ведения «Фебов» важнейшим из участков его работы было наблюдение за военными базами НАТО в этой стране. Поэтому поездки в Кристиансан, Колсос, Орландет, Бардуфос и Будё были для него занятием более или менее привычным. Кроме того, часто приходилось ездить в Киркенес. Там пролегала граница с Советским Союзом, и Центр время от времени интересовала обстановка на севере страны.

Надо сказать, что советское военное и политическое руководство в ту пору с предубеждением относилось к Норвегии, ставшей членом враждебной СССР организации Североатлантического договора. Такой выбор норвежцев многим в Советском Союзе казался оскорбительным, ведь именно наши воины совсем недавно освободили Северную Норвегию от фашистских оккупантов.

В первые послевоенные годы норвежское правительство старалось держаться в стороне от межгосударственных альянсов, проводя так называемую политику «наведения мостов». Основная идея этого курса состояла в том, что сотрудничество великих держав — СССР, США и Великобритании, — зародившееся в годы Второй мировой войны, может продолжиться и в мирное время. Однако, как известно, этим планам не суждено было долго жить. При этом связь страны с Западом, особенно в области обороны, никогда не ставилась руководством страны под сомнение.

Особенно плотными были отношения Осло и Лондона. В Англии обучались норвежские военные, оттуда страна получала вооружения. Даже норвежские оккупационные силы в Германии находились под британским военным командованием.

В 1949 году Норвегия окончательно отказалась от идеи «одинокого нейтралитета» и вступила в НАТО. Норвежское руководство явно намеревалось существенно увеличить свой военный потенциал, чтобы силой отстаивать суверенитет. За первые два десятилетия членства в НАТО страна получила вооружений на сумму в 7,6 миллиардов крон. Для небольшой страны это были весьма значительные средства. Более четверти бюджетных военных расходов Норвегии финансировалось другими странами-членами НАТО. Преимущественно за счет Североатлантического союза шло строительство в Норвегии новых аэродромов, стоянок для военных кораблей и подводных лодок, пусковых площадок для ракетных установок, складов боеприпасов.

Поэтому разведывательная работа ГРУ в Норвегии была направлена преимущественно на то, чтобы противостоять усилиям США на втягивание этой северной страны в реализацию агрессивных антисоветских планов. При этом приоритетной задачей было проникновение в натовские штабы и базы для получения сведений о совместных планах Норвегии и НАТО в возможном конфликте с Советским Союзом.

До Киркенеса от столицы Норвегии лежало почти две с половиной тысячи километров горных дорог плюс переходы на паромах. Так что концы на своем «Понтиаке» Иванову приходилось делать немалые. Большинство так называемых инспекционных поездок вели его именно на север по небезызвестному государственному шоссе номер пятьдесят, соединяющему Осло с Финмарком. Часть этой дороги на севере страны, как и некоторые военные базы, отданные в начале 1950-х во владение НАТО, построили с 41-го по 44-й год десятки тысяч советских военнопленных, пригнанных гитлеровцами в Норвегию во время Второй мировой войны.

Фото— и кинокамера были главными спутниками Иванова в таких поездках. Там же, где по какой-либо причине не удавалось провести съемку, срабатывала визуальная память. Она помогала военному разведчику по возвращении в резидентуру в Осло составить подробный отчет об увиденном, который затем направлялся в московский Центр.

Иногда его величество случай приносил в ходе разведывательных поездок и нечто большее, чем простые наблюдения. Так произошло и во время одной из поездок Иванова в Будё в 1956 году.

Советского разведчика интересовали тогда не столько разведывательные полеты «У-2», сколько действия натовской авиации в рамках маневров, получивших название «Большой охват». В ходе этих маневров натовские стратеги отрабатывали новые варианты защиты северного фланга Союза, а также планы возможных наступательных операций.

В ту пору американцы полагали, что в случае войны главная цель Советского Союза в этом районе будет заключаться в обеспечении кораблям Балтийского флота свободного выхода в Северное море и Атлантику. А достичь этой цели, по их мнению, Советы могли либо путем быстрого форсирования датских проливов, либо за счет неожиданного захвата натовских баз для подводных лодок на западном побережье Норвегии.

Самым простым решением проблемы обороны Норвегии, соответственно, считалось усиление этого труднодоступного района страны боевыми средствами. Наиболее вероятным способом американского вмешательства в оборону Норвегии при этом рассматривалась высадка десантов морской пехоты под прикрытием ударного флота с нескольких авианосцев и активное использование военных аэродромов на севере Норвегии, в частности, таких, как аэродром в Будё.

Естественно, мощь натовской авиации предполагалось использовать не столько для защиты от потенциально возможного нападения, сколько для атаки советских военных баз на Кольском полуострове и на Балтийском море.

Понятно, что Центр интересовало все, что касалось проведения «Большого охвата». Иванову был поручен сбор этой информации. И Евгений Михайлович безотлагательно отправился в Будё. На «Мобил Ойл» в Осло он заправил под завязку бак своего быстроходного «Понтиака» и взял курс на север Норвегии в район Будё, где проводились маневры. Старонорвежское «Норд вегр», от которого и пошло название страны, в переводе означает «дорога на север». Это красивейший путь через огромные пространства трех областей: Нурланда, Тромсе и Финмарка. Это сотни километров горных дорог, украшением которых служит ледовая шапка величественной Сулительмы, поблескивающей с высоты почти двух тысяч метров. «Норд вегр» — это долгий путь вдоль берега моря, доносящего морозное дыхание фиордов. Стройные ряды осин и ольхи, берез и елей, столь привычных для этих мест деревьев, теснятся к самой полоске шоссе, почти задевая своими раскидистыми ветвями быстро бегущие на север автомашины.

На второй день пути узкая полоска Сальт-фиорда слева от дороги становится шире, открывая взору просторы Норвежского моря. В воде возникают два острова: Стрем и Кнаплунд, будто стерегущие с юга вход в фиорд. На северном же берегу у подножия причудливо врезанных в небо горных вершин лежит небольшой городок с пестро раскрашенными домами. Это и есть Будё.

Прямо в центре города расположен аэродром — важнейшая военно-воздушная база НАТО.

Иванов припарковал свой «Понтиак» у отеля, стоявшего неподалеку от аэродрома, и вошел внутрь. Достав бумажник, плотно набитый купюрами, он поинтересовался у администратора:

— У вас не найдется номер повыше этажом и с видом на море? — сказав это, он окинул норвежца многозначительным взглядом и достал из портмоне несколько банкнот.

— Да, у нас есть такой номер, — любезно ответил ему администратор, принимая вознаграждение. — Желаете посмотреть?

Иванов поднялся на четвертый этаж. За окнами предложенного ему номера открывался прекрасный вид на север, на интересовавшую его военную авиабазу. Администратор, получив от гостя щедрые чаевые, удалился, а гость устроился у окна. Достал из чемодана кинокамеру с мощным телеобъективом и начал осторожно снимать свое кино.

Прямо перед ним садились и взлетали самолеты. Это были американские «Сейбры». Иванов знал, что недавно ВВС США дислоцировали в Будё две эскадрильи F-86-х. Для середины 50-х это был хороший серийных истребитель. Он прослужит в американских военно-воздушных силах более 20 лет. В Норвегии «Сейбры» должны были защищать корабли и бомбардировщики НАТО от гипотетического нападения русских.

Иванов продолжал снимать. В море замаячили корабли поддержки и авианосцы. Сюжет фильма получался именно такой, какой и был заказан Центром.

И вдруг перед взором советского разведчика возникло нечто неожиданное. На выкате из ангара объектив зацепил огромный по своим размерам ширококрылый самолет, напоминавший гигантский планер. «Неужели это он?» — промелькнула догадка в голове Иванова. Кажется, перед ним был тот самый самолет-шпион, который интересовал Москву. «Ну и каракатица!» — с издевкой заметил он про себя. Ему явно не понравился неказистый вид заокеанского воздушного разведчика. Странное заокеанское воздушное чудо как будто полностью соответствовало описанию, полученному резидентурой ГРУ в Осло.

«Видимо, его перегнали через океан совсем недавно для начала разведывательных полетов», — решил Иванов.

Сменив объектив кинокамеры на более мощный, он добился нужного увеличения снимаемого объекта и включил мотор. Подробно оглядев самолет-шпион, камера пошла в сторону, к взлетной полосе, затем снова вернулась к ангару.

Коллеги Иванова по резидентуре, да и он сам, знали, что «У-2» — это абсолютно новая машина. Американцы по окончании Второй мировой войны постоянно направляли в наше небо самолеты-разведчики. Потолок их полета не превышал 12 километров, да и радиус действия был невелик. Советская система ПВО с ними справлялась, их сбивали. Но «У-2» мог лететь на почти космической высоте — свыше 20 километров. Реактивные двигатели тогдашних советских самолетов-перехватчиков на этой высоте могли развить лишь пять процентов той мощности, которую они имели в более низких слоях атмосферы, и с задачей перехвата «У-2» справиться не могли. Зенитно-ракетные комплексы середины 50-х имели потолок лишь порядка 18 километров и тоже были беспомощны в борьбе с этим самолетом-шпионом.

Словом, «У-2» тогда был практически неуязвим. Кроме того, он мог развивать крейсерскую скорость свыше 800 километров в час и гарантировал 5 часов беспрерывного полета без дозаправки. Ну а его шпионские фотокамеры давали за полет до 4000 снимков, каждый из которых покрывал район шириной в 200 км. При этом зоркость объектива была настолько высока, что камера могла разглядеть с 20-километровой высоты, например, заголовок в «Правде», которую читал у себя на даче Никита Сергеевич Хрущев.

По аэродрому в Будё, конечно, работало не только Главное разведывательное управление Генштаба. Аналогичную задачу решало и Первое главное управление КГБ (внешняя разведка) в лице своего резидента в Осло генерала Ивана Александровича Тетерина. КГБ даже удалось завербовать норвежца Селмера Нильсена, работавшего на аэродроме. От него в Центр шла информация обо всех полетах «У-2» с норвежской базы до тех пор, пока советский агент не был раскрыт контрразведкой.

Свою скромную лепту в поток разведданных об «У-2» внес и Евгений Иванов.

Через несколько недель Президент США Дуайт Эйзенхауэр отдал приказ о начале разведывательных полетов «У-2» над территорией Советского Союза. Четыре года американцы беспрепятственно осуществляли эти полеты с разных направлений — из норвежского Будё и японского Ацуги, из западногерманского Дисбадена и турецкого Инджирлика, из английского Лейкенхита и пакистанских Лахора и Пешавара.

На всех этих военных базах были расквартированы специальные подразделения, подчинявшиеся сразу двум хозяевам — ЦРУ и Главному штабу ВВС США. Им присвоили условное обозначение «10–10». В целях конспирации утверждалось, что они подчиняются Национальному управлению по аэронавтике и исследованию космического пространства (НАСА). На самом же деле на подразделение «10–10» возлагалась задача ведения шпионажа против СССР путем засылки в воздушное пространство страны самолетов-разведчиков «У-2». Для работы на «дабл тен» (то есть «две десятки») рекрутеры из ВВС США нанимали лучших пилотов, интригуя их перспективами экзотических полетов на суперсовременных реактивных лайнерах и суперзарплатой в 2500 долларов. По тем временам это были огромные деньги.

В Будё подразделение «10–10» возглавлял полковник Бирли. Его работу контролировал начальник штаба ВВС США генерал Томас Уайт и наезжавший время от времени в Норвегию командующий ВВС США в Европе генерал Эверест.

Как известно, 1 мая 1960 года в истории всех этих генералов, полковников да и многих других ответственных лиц явился черным днем. Фрэнсис Гэри Пауэрс и его «У-2» были сбиты в небе под Свердловском.

Отсняв из окна отеля в Будё все, что было необходимо, Иванов отправился на прогулку по городу. Совершил небольшой променад вокруг городской авиабазы. Понаблюдал, что за транспорт въезжает и выезжает с аэродрома, проследил за обстановкой в ангарах и на взлетной полосе, за работой вспомогательных служб. Затем пошел к берегу моря. Устроился в тихом и укромном местечке подальше от посторонних глаз и в мощный бинокль начал наблюдать за действиями военно-морских сил в ходе развернувшихся перед ним натовских маневров. Делал краткие условные пометки в своем блокноте, чтобы позже при составлении отчета о поездке не забыть какую-нибудь важную деталь.

Затем он достал фотокамеру и телеобъективы к ней. Отщелкал несколько пленок. В конце концов, основная работа была завершена и можно было возвращаться в гостиницу.

Перед ужином Иванов заглянул в бар. За столиком сидели два офицера американских ВВС. Судя по погонам, один из них был полковником, а другой — капитаном. Видимо, оба зашли в бар пропустить по рюмочке после дневных полетов.

Иванов заказал себе стаканчик виски и устроился в глубине зала чуть в стороне от их столика. Потягивал виски и поглядывал на американцев. Они что-то громко обсуждали, возможно, перипетии этого насыщенного дня. Закончив беседу за столом, оба американца отправились к стойке бара взять себе выпить что-нибудь еще. Иванов бросил взгляд на оставленный ими столик, а на нем лежал сложенный вдвое желтый лист бумаги. Приглядевшись внимательнее, он понял, что это не простая писчая бумага. Скорее всего, решил он, это тот самый особый вид канцелярской бумаги, который используется в учреждениях под разного рода документы.

Иванов без лишнего шума встал со своего места, подошел к столику американцев и, не отводя глаз от янки, которые сидели у бара к нему спиной, положил свою шляпу на заинтересовавший его лист бумаги. Достал сигарету, закурил, подождал еще мгновение. Американцы продолжали оставаться за стойкой и оживленно о чем-то беседовать. Тогда Иванов взял шляпу вместе с бумагой и быстро направился к выходу из отеля.

За гостиницу было уже уплачено вперед. Евгений Михайлович быстро забрал в своем номере вещи. В ванной бегло просмотрел содержание украденного документа. Эврика! Это был фрагмент натовского плана действий, который и отрабатывался на маневрах в Будё.

Документ был грифован пометкой «совершенно секретно». Его потеря не сулила американскому полковнику ничего хорошего. Но это уже была его проблема. Задача же Иванова состояла в том, чтобы как можно быстрее доставить этот документ в советское посольство в Осло. В нем ведь поставлены оперативные задания натовскому флоту и авиации. Боевым кораблям — обеспечить выход до такой-то долготы и такой-то широты. Авианосной авиации — нанести удары по таким-то военным объектам на территории Советского Союза…

Эта бумажка, если ее, конечно, не подбросили в целях дезинформации, могла оказаться большой удачей для советской разведки. Забегая вперед, скажу, что подлога не было. Последующая проверка показала — документ был настоящий. Но Евгений этого не знал и знать не мог. Он шел на риск, надеясь на удачу.

Иванов сунул бумагу себе за носок и спустился в вестибюль гостиницы. Вокруг ни души. Оставаться в отеле было опасно, а на дворе уже начинало темнеть. Он быстрым шагом направился к своей машине. На ночлег можно будет остановиться в одной из маленьких гостиниц по пути на юг, подумал он.

Его «Понтиак» взревел своим многосильным двигателем и устремился вперед. За первым же перекрестком неожиданно возник полицейский «Опель». Иванов сразу заметил его в зеркале заднего вида. Он свернул на главную дорогу и снова посмотрел в зеркало. Так и есть: «Опель» повис у него за спиной. Что делать? Полицейская машина набирала скорость и быстро сокращала расстояние между ними. «Неужели за мной?» — подумал Иванов. Судя по всему, так оно и было. Водитель полицейского «Опеля» скомандовал немедленно остановиться. Не подчиниться Иванов не мог. Похоже, тот американский полковник в баре гостиницы просто подловил его?

Он нажал на тормоза. К его машине приблизился полицейский из «Опеля», отдал честь и светским тоном заметил:

— Ваша левая мигалка не работает. Поменяйте лампочку.

Иванов от неожиданности не мог произнести ни слова.

— Вы понимаете меня? — Заинтересовавшись, дорожный полицейский наклонился ближе к окошечку.

— Да-да. Конечно, понял, — ответил, наконец, Иванов, очнувшись. — Благодарю вас. Вы очень любезны. У ближайшей бензоколонки обязательно попрошу заменить мне перегоревшую лампочку.

Дальнейший путь военного разведчика до самого Осло прошел гладко.

Ну а днями позже документ из Будё изучался военными экспертами в Генштабе. Его анализ позволил советскому военному руководству более точно определить главные направления и приоритетные цели удара натовских военно-морских и военно-воздушных сил на севере. А значит, и укрепить оборону страны именно там, где планировались массированные удары противника.

1956 год, казалось, не предвещал никаких неожиданностей в работе Иванова. И слава богу. Кому они нужны? Завербованные советским военным разведчиком агенты в штабе норвежских ВМС обеспечивали постоянный приток важной для Центра информации. Евгений Михайлович делал все необходимое, чтобы устоявшийся порядок работы не был нарушен.

Но 4 июня 1956 года «Нью-Йорк таймс» опубликовала полный текст секретного доклада Хрущева на ХХ съезде КПСС о культе личности Сталина, а радиоголоса разнесли его содержание по всему свету. Страны мира и, в первую очередь, государства Восточной Европы, сателлиты СССР, были повергнуты в идеологический хаос. В конце июня начались волнения рабочих в Познани, затем в Венгрии…

Тихим июньским утром 56-го года Евгений Михайлович Иванов, выйдя из своего дома в Осло, обнаружил, что его «Понтиак», припаркованный неподалеку, был замазан красной краской. Выхлопная труба была забита каким-то мусором, и Иванову стоило немалого труда завести автомобиль и добраться до посольства. У его ворот стояла толпа демонстрантов. На развернутых плакатах пестрели антисоветские лозунги. Кто-то скандировал: «Позор!», «Палачей к ответу!»

Иванов поставил свой «Понтиак» в посольский гараж, чтобы вместе с механиком отрегулировать зажигание, которое неожиданно стало барахлить, отчистить машину от краски, привести ее в порядок. В конце недели капитан-лейтенанту предстояла поездка на север страны, и он должен был быть уверен, что старина «Понтиак» его не подведет.

Привычный ход дел в тот день оказался нарушен. Норвежцы, узнавшие накануне из сообщений радио и газет о секретном докладе Никиты Хрущева, не могли молчать. С тех пор многие беседы с друзьями и просто деловыми партнерами в различных уголках этой северной страны Евгению Иванову приходилось начинать с ответов на один и тот же непростой для него вопрос: «Неужели то, что сказано в докладе Хрущева, — правда? Разве это возможно?!» Более сложной темы для советского разведчика в том памятном 56-м году поистине трудно было придумать.

Помимо четырехколесного американского труженика «Понтиака», без устали доставлявшего Иванова то на явки с завербованными агентами, то к военным базам НАТО, был у него в Норвегии и еще один добрый помощник — прекрасный быстроходный красавец-катер с красивым именем «Элма». Сделан он был добротно, оснащен прекрасным шведским мотором и выполнен не из новомодного пластика, а из дорогого красного дерева.

Любой человек, проживающий в Норвегии, не может хотя бы какое-нибудь время в году не проводить на воде, в чудесном царстве фиордов. Этот непреложный закон жизни викингов их потомки и не думают нарушать.

Очарование норвежских фиордов, притягательная сила тамошних морских красот настолько велики, что устоять перед соблазнами северного природного волшебства попросту невозможно. Вот и Иванов время от времени, но чаще всего, конечно, в теплую летнюю по году, перебирался с суши на море, чтобы насладиться морской прогулкой. В компании одного из своих норвежских «источников», конечно.

Картинка Осло-фиорда на всю жизнь запечатлелась в его памяти. И та, что предстает перед глазами сверху, с высоты птичьего полета, с покрытых елями холмов, обступающих маленький и уютный Осло. И та, которую видишь из лодки прямо с морской глади, над которой встают очертания города. Этот вид завораживает и покоряет своей неземной красотой.

Жаркое летнее солнце. Высокое чистое небо. Голубая даль фиорда, отражающего небо. Горячий воздух, меняющий ровные очертания городской ратуши. Хорошее настроение. И быстроходная «Элма», оставляющая за кормой длинную светлую от бахромы пенистых гребешков полоску…

Кто только не сидел в уютных кожаных креслах на корме красавицы «Элмы» за пять лет работы Иванова в Норвегии!

Здесь с ним играл блиц, давая фору в слона, тогдашний чемпион мира по шахматам, блистательный и неподражаемый Михаил Таль.

— Не понимаю, как это получилось, — жаловался по окончании быстротечной партии Евгений Михайлович на то, что его король за пять минут шахматной баталии остался голый.

— Вот смотрите, — снисходительно объяснял ему, улыбаясь, Михаил Таль и, возвращая назад только что отыгранную шахматную позицию, заметил. — Здесь нельзя было идти ферзем на а-8, нужно было закрыться конем на е-5.

Иванов старался в тот день, как мог, но даже и с немалой форой во второй блиц-партии переиграть молодого короля шахмат военному разведчику, конечно, не удалось.

Здесь, в бегущей по волнам Осло-фиорда «Элме», рассказывал Иванову о своих задумках и о былом замечательный донской писатель Михаил Шолохов. Он приезжал в Норвегию с лекциями по литературе. Михаил Александрович не преминул порассуждать немного и о красотах норвежских фиордов.

— Места здесь неплохие, Женечка, — говорил он, сидя в лодке и покуривая папиросы, — но красота эта чужая, непонятная. Вешки мне дороже. Не могу я долго без родных мест. Тоскливо как-то. Тянет, знаешь ли, домой. К донским берегам вернуться хочется. Только там мне и живется и дышится по-настоящему.

Под ровный стрекот мотора рассуждал о переменах в советском руководстве после судьбоносного XX съезда КПСС министр рыбного флота Ицков, срочно посланный Хрущевым в Осло улаживать с норвежцами спор о лове советскими рыбаками сельди в их территориальных водах.

— Ну вот, теперь вместо того, чтобы дело делать, придется ублажать местных бюрократов, — сетовал он на характер своей миссии. — Не люблю я, понимаешь, этой канителью заниматься. Дома дел невпроворот…

Уладить конфликт с Норвегией злополучный министр смог, лишь выплатив из государственной казны норвежцам 700 тысяч крон компенсации. Кремль принес Норвегии официальные извинения. А Ицкову и нашим дипломатам, замаливая грехи, пришлось вдобавок несколько дней кряду потчевать сотни высокопоставленных норвежских чиновников пшеничной водкой и белужьей икрой на приемах в советском посольстве. И все ради того, чтобы избежать скандала и замять неприятный инцидент, вызванный просчетами отечественных чиновников.

Рыболовство для норвежцев в середине прошлого века оставалось не просто одной из ведущих отраслей экономики. Рыба в этих краях спокон веку считалась хлебом насущным. Ведь природа Норвегии скудна, и лишь море здесь щедро делилось с людьми своими дарами. Благосостояние норвежцев долгие годы во многом зависело от удачного лова рыбаков у Бергена, на Лофотенах или где-нибудь вдали от родных берегов в открытом море.

На Лофотенах, где теплый Гольфстрим встречается с холодными водами Арктики, изобилие питательных веществ позволяет плодиться неисчислимым тучам планктона. А планктон — любимый корм для атлантической трески.

За треску на протяжении тысячелетий велись вокруг норвежских берегов кровопролитные войны. Ее мясо — нежное, белое, слоистое — всегда было в цене. Теперь треска воюет за собственное выживание: ее поголовье сократилось. Чтобы обеспечить воспроизводство популяции трески, введены квоты на ее лов.

Поэтому лофотенский весенний промысел трески — это настоящая страда для норвежских рыбаков. Точнее говоря, это — вся их жизнь. Такой она была столетия назад, такой остается и сегодня.

Можно без преувеличения сказать, что именно треска была главным военным секретом викингов, залогом их ратных побед на море. На протяжении столетий норвежские рыбаки связывали выловленную ими рыбу за хвосты и вывешивали парами на берегу сушиться на больших деревянных рамах. За три месяца такой сушки треска теряла четыре пятых своего веса и становилась хранилищем чистого белка. Свои питательные свойства она сохраняла на все время долгих морских путешествий. Имея внушительный запас провианта в виде сухой трески, викинги могли совершать длительные морские походы вокруг Европы и даже через Атлантику.

В Норвегии в свое время не уставали повторять: «Наша некоронованная королева — это селедка с кронпринцессой треской». Так было полвека назад. Но времена меняются. Развивается наука, а с ней и промышленность. Ведется разведка полезных ископаемых. В итоге Северное море стало теперь для норвежцев не только источником морепродуктов, но и кладезем нефти. И в скромной некогда экономике страны воцарился новый и могущественный властелин, потеснивший с престола королеву селедку с кронпринцессой треской. Ее величество нефть, это черное золото недр, принесло в последние годы норвежцам и новые доходы, и новые заботы…

Были гостями «Элмы» и люди попроще: спортсмены и артисты, рабочие и военные, приезжавшие из Советского Союза в Норвегию всего на несколько дней в составе различных делегаций. Судьба сводила их с Ивановым на вечер или на два, не больше, и разводила затем на всю жизнь. Хотя, конечно, больше «Элма» была предназначена для иных, более важных поездок. В частности, в компании таких VIP-персон, как вице-адмирал норвежского флота Бьорн Кристиансен.

С вице-адмиралом Кристиансеном Иванова в Норвегии если и свел случай, то именно тот случай, которого настойчиво ищешь и обязательно находишь. Господин Кристиансен в те годы находился на ведущих командных постах в военно-морских силах Норвегии, долгие годы работал начальником штаба ВМС по кадрам. Знакомство с ним сулило небезынтересный и многообещающий обмен мнениями. Не исключалась, как первоначально полагали в резидентуре ГРУ в Осло, и возможность его вербовки Ивановым.

Хотя в ту пору советский разведчик был всего-навсего капитан-лейтенантом, в ведомстве вице-адмирала Кристиансена он уже имел двух работавших на нашу разведку агентов. Положение капитан-лейтенанта Иванова в советском посольстве и его информированность в вопросах военно-морской политики, безусловно, привлекали к нему внимание норвежцев с погонами. Герр Кристиансен не был исключением. Их с Ивановым сближал деловой и взаимный интерес. Кроме того, Евгений Михайлович с Бьорном Кристиансеном, что называется, сошлись характерами. Оба были морскими офицерами с прямым и открытым нравом. Оба были большими охотниками выпить и закусить. Ну а на «Элме» у Иванова всегда был приличный запас и черной икры, и севрюги, и русской водки. Сухой лед даже в самую жаркую по году обеспечивал хорошую сохранность продуктов и нужную температуру для отборной пшеничной водки. Что же касается тем для дружеской беседы, то их тоже оказывалось всякий раз предостаточно.

Оставив вдали столичный берег, друзья-офицеры, как правило, швартовались в одном из небольших заливчиков в глубине Осло-фиорда, где воздух всегда чист и прозрачен, а ключевая вода из горного ручья вкусна и свежа. Там морской ветер доносил со скал терпкий сладкий запах сосны. Там им никто не мешал.

Иванов мастерски разводил в мангале огонь и над раскаленными углями ловко укладывал нанизанные на шампур ломтики ароматного шашлыка, сдобренные перцем, солью и уксусом. Нежная и сочная баранина запивалась холодной пшеничной водкой, после которой резкость крепкого напитка снималась бархатной и нежной белужьей икрой, обволакивавшей горло соленым и пряным, ни с чем не сравнимым вкусом.

Политика и военные дела, на первый взгляд, занимали в разговорах двух морских офицеров не слишком много места. Они рассуждали о жизни и природе, об увлечениях и разочарованиях, о людских пороках и талантах. Им было несложно найти общий язык. Оба были во многом похожи. Но если бы и не были, задача Иванова оставалась неизменной: сблизиться с норвежцем и определиться в вопросе о возможности его вербовки.

Начальство в этом деликатном деле своего агента не торопило, понимая, насколько это непросто. Иванов же внимательно изучал своего знакомого, каждый раз задавая себе один и тот же вопрос — удастся ли ему это сделать, возможна ли вербовка, пришло ли время для нее или все еще нет?

Пробным шаром в ответе на этот вопрос были беседы о членстве Норвегии в НАТО. Затевал Иванов их крайне редко, внимательно прислушиваясь к ответам вице-адмирала.

— Я, как и вы, тоже против слишком крепких объятий НАТО, — говорил норвежец. — Я также против атомного оружия в наших фиордах. Но никак не против Североатлантического союза. Есть политики, которые самодовольно утверждают, что мы маленькая страна и от нас ничего не зависит. Ерунда! Ведь и малый народ может сделать большое дело.

Собеседники кое в чем соглашались, в чем-то расходились и поднимали тосты за процветание Норвегии, за советско-норвежскую дружбу.

Порой во время дискуссий с Бьорном Евгений пытался разыграть «немецкую карту».

— Вам ведь самым бессовестным образом навязали союз с бывшими нацистскими преступниками, — утверждал он. — Неужели вы так быстро забыли уроки последней войны? Разве вы мало хлебнули горя в те годы? Ваш премьер Герхардсен чудом остался жив в фашистском лагере смерти в Заксенхаузене. Король Хокон VII был вынужден скрываться в изгнании на Британских островах. А теперь на ваших военных базах снова стали командовать бывшие гитлеровцы. Такой ли союз действительно нужен Норвегии?

Однако антигерманский фронт советскому разведчику в союзе с норвежским вице-адмиралом создать не удалось.

Тем не менее, пикники в Осло-фиорде приносили свои плоды. Порой Иванову удавалось выудить у своего собеседника интересную информацию, порой совершить запланированную утечку советских «секретных» сведений. Ведь дезинформация нередко помогает разведке получать удивительные результаты!

На вербовку Кристиансена руководство резидентуры и Центр так и не решились. И, видимо, не без причины. Кроме скандала из этой затеи ничего бы, скорее всего, не вышло: норвежец был неподкупен. Но Иванов не огорчался. Нужен ли был Центру вице-адмирал Бьорн Кристиансен, если два ведущих офицера штаба норвежских ВМС уже работали на Москву?

Еще одним постоянным пассажиром «Элмы» был Калле Рог — крупный норвежский бизнесмен, заядлый автомобилист и лошадник. Для Иванова он оказался верным поводырем по кругам высшего общества Норвегии. В память о друге Евгений Михайлович на всю жизнь сохранил подаренную норвежцем бронзовую статуэтку его любимого скакуна, выигравшего на бегах и в Норвегии, и за рубежом не одну скачку для своего хозяина.

Калле Рог всех удивлял своими гигантскими размерами. Весил он никак не меньше десяти пудов. Один за столом мог съесть целого барана и выпить ведро пива. Но был при этом на удивление подвижен и энергичен, как цирковой клоун.

Однажды Калле Рог возвращался из деловой командировки в Лондон. Иванов встречал его в аэропорту Осло. Норвежец вышел тогда навстречу Евгению после таможенного контроля довольный и веселый.

— Привет, Юджин, — прокричал он так, что стоявшие вокруг пассажиры невольно переглянулись. — Я их всех надул и провез с собой три бутылки виски.

— Не может быть, — удивился Иванов. — Ведь таможней разрешено только две.

Калле Рог радостно похлопал себя по огромному животу и, хохоча, добавил:

— Ну и что! Ведь третья-то уже здесь.

Прежде чем пройти таможенный контроль, он осушил одну из трех купленных им беспошлинно в аэропорту бутылок шотландского виски. Впрочем, для такого гиганта, как Калле, это было делом простым и привычным. Все равно что для простого смертного опрокинуть рюмку-другую.

Иванов признавался позднее, что Калле Рог оказался в его работе бесценным подспорьем. Перед массивной фигурой этого бизнесмена открывались двери любых норвежских кабинетов. Он познакомил советского разведчика со многими нужными ему людьми. Это чертовски экономило время, которого Евгению Михайловичу в Норвегии нередко не хватало.

Кроме того, Калле Рог был ходячей энциклопедией по норвежскому бизнесу. Курсы акций ведущих мировых компаний, биржевые перспективы того или иного предприятия, капиталовложения и долги, процентные ставки и налоговые обязательства — все эти данные хранились в его огромной голове, как на компьютерных дисках, появившихся на планете много позднее.

— Юджин, — предложил он как-то Иванову, — хочешь стать богатым? Я могу помочь тебе в этом. Дело верное. Ты вложишь деньги в акционерное предприятие, ну, скажем, в концерн «Космос», и через пару-тройку лет станешь весьма состоятельным человеком. Разве плохо?

— Что-то больно просто. А как же закон о сверхприбыли? Ведь он ограничивает дивиденды на акционерный капитал в твоей стране шестью процентами.

— Больно много ты понимаешь! — рассердился на своего русского друга Калле. — Закон ведь допускает и исключения. В отдельных случаях размер дивиденда может достигать и пятнадцати процентов.

— Ну, на исключениях из правил капитала не заработать.

Но неутомимый Калле Рог продолжал упорно настаивать на своем предложении.

— Опять ты не прав, Юджин. Исключений можно иметь сколько угодно. Хоть в день по десятку. Надо только головой хорошо работать. Впрочем, что я тебя уговариваю?! Не желаешь разбогатеть, и не надо. Вы же, русские, все как один против капиталистов, — с искренним разочарованием заключил незваный благодетель советского военного разведчика и больше никогда уже не предлагал Иванову «стать богатым».

Зато от этого предложения наверняка не отказался бы еще один пассажир «Элмы» и тоже неслучайный знакомый Иванова. Он очень любил деньги. И охотно предложил свои услуги советской разведке. Этот завербованный Евгением Михайловичем Ивановым сотрудник посольства Великобритании в Норвегии получил в Центре оперативный псевдоним «Марк».

«Марком» был молодой и энергичный парень, работавший в Осло на британский Форин-офис. Он действительно мечтал разбогатеть. И посему охотно приторговывал дипломатическими и иными секретами англичан. Кто знает, может быть на своих гонорарах от ГРУ он и сколотил в дальнейшем неплохой капитал. Но, работая на своем посту в Осло, знал «Марк» не слишком много, а потому и доходы его от сотрудничества с советской военной разведкой были не слишком велики. Кто же будет хорошо платить за пустяковую информацию?!

Тем не менее, обо всех мало-мальски важных событиях в Министерстве иностранных дел Великобритании и в английском посольстве в Осло наша резидентура знала довольно хорошо. В благодарность за это Иванов иногда устраивал для «Марка» поездку на пикник в Осло-фиорде. А когда наступали холода, то местом их не очень частых походов становился кабачок под названием «Золотой петух», где приятели могли в относительной безопасности провести свободное время. Платил, разумеется, Иванов. А «Марк» делился с ним последними новостями из бурной жизни английского посольства.

Норвегия была вотчиной британской разведки. Вторая мировая война породнила спецслужбы двух стран. Агентурная сеть СИС в Норвегии была многочисленной и разветвленной. И в середине пятидесятых она уже работала не против общего врага, как было десять лет назад, а против Советского Союза. «Марк» помогал лучше ориентироваться в этой борьбе.

Так, еще до своего приезда в Англию Иванов приобщился к противостоянию с британскими спецслужбами. Они пустили глубокие корни на норвежской земле. А начало тому было положено в годы Второй мировой войны, когда в Лондоне, как известно, обосновалось правительство Норвегии в изгнании. В Англию бежали не только король Хокон VII и парламент страны, но и тысячи молодых норвежцев, желавших с оружием в руках бороться против немецких оккупантов. Многие из них были определены в центры подготовки диверсантов, организованные британской разведкой.

К союзникам перешел и весь норвежский торговый флот. А по своим размерам это был тогда третий в мире флот, насчитывавший более тысячи кораблей водоизмещением свыше четырех миллионов тонн. Причем добрую половину этих судов составляли танкерные корабли, столь необходимые союзникам в деле транспортировки топлива для нужд своих вооруженных сил.

Более половины своего флота Норвегия потеряла в годы войны. Вклад норвежских моряков в обеспечение успеха союзных сил трудно переоценить. Но важнейшая роль норвежцев заключалась все-таки не в транспорте горючего для англо-американских войск. Главной и наиболее важной их миссией была разведка. «Сикрет Интеллидженс Сервис» превратила Норвегию в свой разведывательный форпост.

Всего в стране фиордов существовали три основные разведывательные сети, созданные британцами. Первая — вдоль побережья Норвегии. В ее задачу входило наблюдение за перемещением флота вдоль изрезанной береговой линии страны.

Мало кому известно, но это факт: в годы войны практически весь гитлеровский флот базировался в Норвегии. К сорок пятому году немецкий контингент в этой стране составлял около полумиллиона человек.

Береговая разведывательная сеть позволяла англичанам отслеживать выходы немецких кораблей в Атлантику на перехват арктических конвоев союзников. Два года продолжалась, например, знаменитая охота на флагман гитлеровского военно-морского флота линкор «Тирпиц», пока точная информация разведчиков не позволила в 1944 году, наконец, выследить его и пустить на дно.

Вторая сеть из примерно семидесяти разведывательных станций, оборудованных радиосвязью, действовала внутри страны. Третья «паутина» принадлежала исключительно СОЕ — Управлению специальных операций Великобритании, созданному в годы войны для проведения диверсий и саботажа на территории оккупированных фашистской Германией стран и помощи движению Сопротивления.

Через центры подготовки СОЕ прошли тысячи норвежцев. После войны они стали опорой не только для службы национальной разведки, но и для британской «МИ-6».

Норвежцы обучались в нескольких разведцентрах на территории Великобритании. Так называемая Независимая норвежская рота № 1 имени Мартина Линге базировалась в центре СОЕ в местечке Авцемор, на севере Шотландии. Линге был одним из первых норвежских разведчиков, погибших в ходе секретной операций СОЕ осенью 1941 года.

Норвежские разведгруппы из Авцемора засылались в Норвегию по маршруту, известному как «Шетландский автобус» с британских Шетландских островов на рыбацких шхунах в шторм и непо году к берегам родных фиордов.

Часть диверсионных групп проходила подготовку в учебном центре под названием «Станция номер 17», который находился в графстве Хертфордшир. Всего за годы войны выпускники СОЕ провели почти полторы сотни операций.

Успех одной из таких вылазок фактически сорвал реализацию немецкого атомного проекта. Фашисты выстроили в Норвегии на Хардингер Плато завод по производству «тяжелой воды». Она была необходима для замедления нейтронов при цепной реакции в атомной бомбе. В феврале 1943 года норвежская группа «Грауз», заброшенная на плато из Великобритании, вышла на объект и после высадки подкрепления проникла на территорию завода. Взорвав хранилище «тяжелой воды» и большую часть ее запасов, норвежцы разрушили последние надежды Гитлера на создание «оружия возмездия».

На исходе Второй мировой в британский плен попали все дислоцированные в этой стране немецкие войска. Осенью 1944 года по команде из Лондона тайная армия норвежского сопротивления «Милорг» и отряды Управления специальных операций провели крупнейшую за годы войны диверсию. Разрушив мосты, переправы и пути сообщения по всей стране, они заперли немецкие части в Норвегии, не позволив гитлеровскому руководству перебросить их на восточный или западный фронт. Заблокированной оказалась полумиллионная группировка войск противника.

Боевое братство, скрепленное в боях, — это немалая сила. Англия после войны имела в лице Норвегии не только благодарного друга, но и верного помощника. Советская разведка должна была считаться с таким положением дел в стране.

«Марк» рассказывал Иванову о «друзьях» английского посольства. Эти «друзья» были чаще всего выпускниками учебных центров Управления специальных операций. Они нередко посещали английское посольство как в будни, так и в праздники, делились с британцами известной им информацией. Словом, созданная в годы войны разведывательная сеть СОЕ продолжала и в середине пятидесятых усердно работать на Лондон. А значит — против нас. «Платный друг» Иванова позволял выявлять «доброжелателей» англичан среди норвежцев. О секретных, хорошо законспирированных агентах «Марк», конечно же, не знал. Но кое-какая рыбка заплывала и в его сети. Своим уловом он был рад поделиться и получить заслуженный гонорар. Так в норвежской паутине британцев появлялись слабые места и даже дыры.

Не исключено, что скромная, но существенная информация от «Марка» помогла Иванову по возвращении в Центр получить предложение поработать на английском направлении в ГРУ, а затем и поехать на работу в Лондон в качестве помощника военно-морского атташе.

Однако к концу 1958 года вся эта карусель бесконечных встреч, явок, поездок и бесед без отпуска и без выходных в течение пяти лет непрерывной работы довела Евгения Иванова до болезни. Нервные стрессы, эти неизбежные пожизненные спутники разведчика, не проходят бесследно. У Иванова началась нервная экзема. Язвы появились сначала на руках, затем на шее и груди.

Чтобы не оказаться на больничной койке, было принято решение вернуться в Москву. Для Майи Александровны пребывание в Норвегии тоже не осталось безоблачным. В Осло ей пришлось прервать беременность. Супруги хотели оставить ребенка, но их желание не совпадало с планами начальства. Майя принимала участие в оперативной работе. Делалось это по приказу руководства военной разведки и было обусловлено необходимостью подстраховки мужа в его работе с «Фебами». Связь с ними не могла прерываться.

В этих условиях Ивановы и отважились на маленький семейный бунт. Они знали, что обрекают себя на гнев руководства, но купили билеты на самолет и вылетели в Советский Союз.

В управлении Генштаба начальство встретило Евгения Михайловича Иванова более чем прохладно. Генералов же — и в Москве и в Осло — интересовала лишь непрерывная и эффективная работа разведчиков «в поле». Здоровье и благополучие сотрудников в таких случаях, как правило, в глазах начальства отходят на второй план.

— Когда собираешься обратно в Осло? — сурово спросил вызвавший молодого офицера на ковер вице-адмирал Яковлев, один из руководителей стратегической разведки ГРУ в ту пору.

— Никогда! — дерзко отрезал Иванов.

За годы работы в Норвегии он так и не научился бояться доморощенных бюрократов.

— Что?! — возмутился вице-адмирал. — Да я с тебя погоны сниму, мальчишка!

И снял бы, если бы не ребята из английского направления. Это они, узнав о пиковой ситуации с Ивановым, предложили ему после отпуска перевестись в их отдел и быстро помогли этот перевод оформить. Центру пришлось перепоручить «Фебов» военному атташе в Осло генералу Пахомову.

Как стало известно позднее, этот демарш Иванова был не понят никем из тогдашнего руководства ГРУ. Что и понятно. Подготовленные представления к правительственной награде отложили под сукно. Да и сама карьера военного разведчика оказалась под вопросом. В советские времена на военной службе нельзя было даже в мыслях допускать неповиновение или самовольство. Устав, приказ, воинский долг были и остаются основой основ армейской службы в любой стране. Но выполнение воинского долга — эта лишь одна сторона медали. Вторая — это забота о том, кто этот долг выполняет. Если воинское начальство забывает об этой святой обязанности, добра не жди.

В норвежском инциденте с Ивановым имел место именно такой случай. К счастью, со временем свою ошибку поняли и руководители ГРУ. Молодой и талантливый военный разведчик не был уволен со службы, хотя и заработанных наград не получил.

Он начал готовиться к своей новой командировке — в Лондон.

Пэлас Гарденс. Тем, кто когда-либо жил или работал в Лондоне, этот адрес хорошо известен. На жаргоне дипломатов и в свободном переводе на русский язык он звучит как «Садово-дворцовая улица, дом 13». Это адрес российского посольства в Лондоне.

Надо сказать, что вся эта улица длиною в полмили — своего рода лондонский посольский посад. Здесь расположены представительства двенадцати стран. Помимо российского — французское, японское, норвежское, румынское, финское, чешское…

Все они соседствуют со стоящим немного поодаль Кенсингтонским дворцом — одной из резиденций британской королевской семьи. Этот скромный и небольшой по размеру дворец был построен в конце XVII века как пригородный особняк графа Ноттингемского. В 1689 году его выкупил за 18 тысяч фунтов король Вильгельм III. Именно в этом дворце он принимал в 1698 году гостившего у него российского императора Петра I. Если верить хроникам, русского гостя тогда мало заинтересовали прекрасные картины, которыми был украшен Кенсингтонский дворец. Зато ему чрезвычайно понравился находившийся в комнате короля прибор для наблюдения за направлением ветра.

Здесь же, в Кенсингтонском дворце, родилась и воспитывалась королева Виктория, правившая страной в XIX веке, когда Британия воистину стала «владычицей морей».

Столетие спустя дворец стал домом для еще одной знаменитой представительницы британской королевской семьи. В конце XX века в нем обосновалась с двумя сыновьями принцесса Уэльская Диана, трагически погибшая в 1997 году в автомобильной катастрофе.

Все, кто здесь побывал, знают, что на Кенсингтон Пэлас Гарденс непросто попасть. Эта улица с обоих своих концов огорожена выдвигающимися из земли металлическими столбами. Рядом с ними расположены будки, в которых круглые сутки дежурят сотрудники особого отряда Скотленд-Ярда.

Дом № 13 по Садово-дворцовой — единственный особняк в Лондоне с этим номером. Англичане — народ суеверный и стараются избегать чертовой дюжины. Русские же — люди отчаянные и «несчастливых» номеров не боятся.

Тринадцатый дом на Садово-дворцовой приобрел для советской дипмиссии в 1929 году посол СССР в Великобритании Иван Майский. А до этого он принадлежал южноамериканскому шерстяному магнату Ричардсону. Майский тогда поселился на втором этаже в квартире, окна которой выходили в парк. Рядовые сотрудники посольства жили и работали на первом этаже.

В послевоенные годы к особняку № 13 присоединился 16-й дом на противоположной стороне Садово-дворцовой, где расположился выросший как на дрожжах персонал посольства. А у самого начала улицы, там, где она выходит на Ноттинг Хилл Гейт, в домах с 5-го по 7-й разместилось консульство, канцелярия и прочие службы.

Сюда, на Садово-дворцовую, и надлежало отбыть в свою вторую служебную командировку Евгению Иванову с супругой.

После непродолжительной подготовки, проходившей в здании Генерального штаба Советской Армии на Гоголевском бульваре под крылом начальника второго управления ГРУ генерал-майора Алексея Андреевича Коновалова и среди коллег-специалистов английского направления, в марте 1960 года капитан 3-го ранга Евгений Михайлович Иванов был командирован в Великобританию на должность помощника военно-морского атташе.

В посольстве СССР в Лондоне в тот год шла череда пересменок. Менялись послы. Прежний — Яков Алексеевич Малик, проработавший в стране после смерти Сталина семь лет, сменив на этом посту Андрея Андреевича Громыко, будущего министра иностранных дел СССР, — завершал свою миссию в Лондоне. После работы послом в Японии в военные годы и в Великобритании в послевоенное время его ждало не менее почетное и ответственное назначение — в Нью-Йорк Постоянным представителем СССР при ООН.

На его место Кремль направлял Александра Алексеевича Солдатова, человека более молодого и менее именитого. Хотя и успевшего проработать на дипломатическом поприще немало лет в разных странах: Иране, Южно-Африканском Союзе, Австралии в годы войны и в постпредстве СССР при ООН в Нью-Йорке в послевоенные годы под началом самого Андрея Януарьевича Вышинского, бывшего Генерального прокурора СССР, а точнее говоря, верного цепного пса Сталина. Солдатов был опытный политик и знающий дипломат. Поэтому в дела разведки в Лондоне и работу ее резидентур не собирался вмешиваться.

Кадровая пересменка шла и в лондонском руководстве обоих разведывательных ведомств. В хозяйстве КГБ искали замену малосимпатичному долгожителю на посту резидента Николаю Борисовичу Родину, проработавшему в стране больше десяти лет. Искать будут еще несколько лет, тем временем замещать его придется исполняющему обязанности резидента Николаю Борисовичу Литвинову. В резидентуре ГРУ Центр также планировал сменить руководителя. На место начавшего сдавать Льва Сергеевича Толоконникова предполагали назначить молодого и энергичного полковника Александра Григорьевича Павлова, будущего первого заместителя председателя ГРУ ГШ.

В ту пору лондонская резидентура переживала не лучший период. От неудач ведь никто не застрахован, и за истекший год в работе советской разведки случился ряд досадных промахов. Несколько ловко сработанных британской контрразведкой подстав привели к высылке из страны пойманных с поличным двух советских разведчиков. Кроме того, были один предатель и одна невозвращенка. Словом, все как всегда. Люди приезжали и уезжали, кто-то оставался в чужой стране навсегда, изменив родине. На освободившиеся вакансии присылали новых сотрудников. Иванов был одним из них.

В мартовской Москве, с которой прощался Евгений Михайлович, бушевали снегопады. Зима не хотела отступать. Неделями в воздухе кружили огромные, величиной со сливу, снежинки. Ну а Лондон встретил военного разведчика запахами весны. Он почувствовал ее даже в бензиновом городском смраде.

Чету Ивановых встретили в лондонском аэропорту Хитроу и отвезли к их новому месту жительства — в небольшой трехэтажный особняк викторианских времен неподалеку от Холланд парка, на юго-западе столицы. В этом доме на втором этаже им была выделена скромная двухкомнатная квартира.

Оставив жену Майю обживаться на новом месте, Евгений Михайлович сразу же поехал в посольство доложить руководству военного атташата о своем прибытии. До Кенсингтон Пэлас Гарденс было всего пять минут езды на автомашине.

— Женя, дорогой, с приездом, — услышал Иванов, войдя в здание военного атташата, голос Толи Белоусова, его друга, работавшего в Лондоне заместителем военно-воздушного атташе. — Как доехал? Устроился хорошо?

— Все в порядке, Толя, — уверенно провозгласил Евгений Михайлович и заключил приятеля в объятия. — Давай, показывай наше беспокойное хозяйство.

— Милости прошу!

Белоусов провел друга по зданию посольства, объяснил, где что расположено, попутно представляя Евгения работникам военного атташата.

— Ну, а здесь твоя епархия — морская, — заметил Анатолий, подходя к кабинету капитана 1-го ранга Сухоручкина. — Иди, представься шефу. Еще увидимся.

Женя постучал в дверь и вошел в кабинет Константина Николаевича Сухоручкина.

— Здравствуйте. Проходите. Садитесь, — этими словами встретил новоприбывшего сотрудника и своего подчиненного военно-морской атташе посольства СССР в Лондоне.

«Плохой знак», — решил про себя Женя. Шеф даже не протянул ему для приветствия руки. Евгений Михайлович послушно устроился на стуле напротив начальника.

— Вам, конечно, известна, товарищ Иванов, сложная и напряженная международная обстановка, в которой вам придется работать в Великобритании. В докладе на XXI съезде КПСС первый секретарь нашей партии товарищ Никита Сергеевич Хрущев поставил перед нами, военными дипломатами, серьезные и ответственные задачи. Мы должны вести неустанную борьбу за мир, за всеобщее и полное разоружение, за счастье людей труда…

Иванов был удручен. Полчаса ему пришлось выслушивать лекцию о международном положении в свете решений последнего съезда партии. Он не ожидал такого подарка к своему приезду от капитана 1-го ранга Сухоручкина.

— Строжайшая дисциплина, постоянный самоконтроль и высочайшая ответственность за порученное дело — вот залог успеха в порученном нам партией и правительством важном деле, товарищ капитан 3-го ранга, — закончил свое выступление Сухоручкин и пожелал Евгению Иванову быть достойным той высокой миссии, которая возложена на него Родиной.

Ко времени приезда в Лондон своего помощника военно-морской атташе каперанг Сухоручкин уже отработал в Англии около года. Шеф был старше Иванова на 11 лет, в 1960 году ему исполнилось сорок пять.

Закордонную службу в разведке он начал еще перед войной в Болгарии. В Софии 25-летнему капитан-лейтенанту было поручено руководить резидентурой разведки военно-морского флота. На связи у резидента в 1940 году был один из известных советских разведчиков-нелегалов под псевдонимом «Семен».

Семен Яковлевич Побережкин, завербованный будущим шефом нелегальной разведки ГРУ контр-адмиралом Леонидом Бекреневым, успешно в течение нескольких лет работал в ряде западноевропейских стран. Сухоручкин по приказу из Центра снабжал важного агента деньгами и передавал инструкции по дальнейшей работе.

После войны, получив в 1954 году третью звезду на погон — звание капитана 1-го ранга, — Константин Николаевич отправился в новую загранкомандировку в Нидерланды, где прикрытием его разведывательной деятельности на ГРУ ГШ стала должность военно-морского атташе. Пять лет спустя из Голландии руководство военной разведки «десантировало» его через Ла-Манш в Англию на аналогичную должность в посольстве СССР в Лондоне.

Ремесло разведчика военно-морской атташе знал хорошо, хуже обстояло дело с иностранными языками тех стран, куда его командировало начальство. Зато Константин Николаевич был строг и требователен к подчиненным, хорошо знал устав и воинскую дисциплину, за небрежение которой сурово спрашивал.

Евгению Иванову, любившему доверяться не уставу, а собственной интуиции в разведделе и импровизировать в работе, еще предстояло это почувствовать, что называется, на своей шкуре.

Познакомившись с военно-морским атташе и получив от него первое напутствие, Евгений Михайлович отправился в бухгалтерию для получения аванса, а затем в профком для постановки на учет. По пути заглянул в посольскую столовую перекусить. В небольшом зале за одним из столиков выделялась массивная фигура рослого мужчины, сидевшего спиной к Иванову. Эту фигуру нельзя было перепутать ни с какой другой. Женя взял себе обед и направился к занятому столику.

— К вам можно присоединиться? — спросил он, остановившись и держа в руках поднос, на котором красовались фирменные посольские блюда: украинский борщ и биточки с картофельным пюре.

— Пожалуйста, — ответил ему богатырь, сидевший за столом и с аппетитом поглощавший фирменный обед.

Так как Иванов продолжал стоять, человек оторвался от блюда и замер, не в состоянии произнести ни слова. Еще мгновение, и двухметровый гигант, подскочив с места, закричал, не обращая внимания на окружающих.

— Женька! Тезка! Каким ветром тебя сюда занесло, старина?

— А тебя?

— Да я здесь работаю. А ты?

— С сегодняшнего дня и я тоже.

— А в волейбол не разучился играть?

— Обижаешь!

Друзья обнялись и принялись за еду. Обед прошел в бесконечных расспросах и рассказах друг о друге, семье, работе.

Судьбе во второй раз было угодно свести Евгения Иванова и Евгения Белякова. На следующий день после завершения работы тезки снова, как и прежде, принялись нещадно громить своих соперников на волейбольной площадке. Дружба и сотрудничество, рожденные в Осло, не были ими забыты и в Лондоне…

После обеда Иванов зашел на представление к резиденту ГРУ Льву Сергеевичу Толоконникову.

— Как доехали, Евгений Михайлович? Хорошо ли устроились? Как себя чувствует жена? Не надо ли чем помочь? — эти вопросы и искреннюю заботу о своем коллеге обрушил на Иванова генерал Толоконников в первые же минуты их встречи.

Женя был приятно удивлен таким вниманием и обходительностью резидента ГРУ, особенно после встречи с Сухоручкиным.

— О работе у нас еще будет время поговорить. А пока обустраивайтесь. Знакомьтесь с людьми, страной. Нам с вами предстоит нелегкая служба. Так что желаю удачи, Евгений Михайлович. И в добрый путь.

Лев Сергеевич Толоконников — один из двенадцати генерал-полковников-инженеров советских вооруженных сил — был интеллигентом от разведки. Умница, умелый руководитель, талантливый разведчик, ученый-историк с энциклопедическими знаниями, он заметно выделялся из немалого числа заурядных руководителей советской военной разведки послевоенных лет.

Выходцы из рода купцов Рябушинских, Толоконниковы были потомственными дворянами (что, естественно, было семейной тайной за семью печатями). Торговлей они никогда не занимались, несмотря на родство с гильдией Рябушинских. Отец Льва Сергеевича был кадровым офицером русской армии. По той же военной линии служили верой и правдой отечеству все мужчины в роду Толоконниковых. Генерал-полковник-инженер, вернувшись из Лондона, получил высокую должность заместителя начальника ГРУ ГШ и кресло руководителя Военно-дипломатической академии. Если бы не трагическая кончина в 1976 году, Лев Сергеевич непременно продолжал бы службу. В число его нереализованных проектов, кстати, входила книга о «русском следе» в «скандале века», материалы для которой он настойчиво готовил и незадолго до смерти показал Иванову.

Собственно, с Лондона они дружили всю жизнь. Возможно, до некоторой степени их сближало тщательно скрываемое обоими происхождение «из бывших», некая интеллигентность и благородная простота, которые позволяли им понимать друг друга с полуслова.

Получив дружеские напутствия и благословение на работу от резидента, Женя отправился в посольский гараж и к завхозу. Оформил во владение своего «железного коня» — новенький служебный «Остин», автомашину скромную, но приемистую. Загрузил в нее кое-какую хозяйственную утварь, выделенную завхозом посольства и необходимую для дома. Ближе к вечеру он вернулся к жене Майе обустраивать их квартиру у Холланд парка.

Первая ночь на непривычном месте принесла Ивановым не слишком приятные хлопоты. Неожиданное мартовское похолодание никак не давало заснуть новым постояльцам викторианского особняка.

— Жень, мы тут околеем от холода, — пожаловалась мужу среди ночи Майя.

Она явственно стучала зубами. — Да, это тебе не Москва, — сочувственно выговорил Иванов, — центральным отоплением они здесь не избалованы.

— Но есть же камин и дрова, — вкрадчиво заметила Майя.

Камин обещал избавление от холода, и Жене глубокой ночью пришлось осваивать профессию истопника. Разжечь-то камин было нетрудно. А вот заставить дым идти не в квартиру, а в трубу — почему-то никак не получалось. Открыть заслонку, не пускавшую дым наружу, начинающий истопник догадался не сразу, поэтому за ночь новоселы успели порядком прокоптиться от горевших в камине поленьев.

Так закончились первые сутки пребывания четы Ивановых в респектабельном Лондоне. Началась повседневная работа помощника военно-морского атташе и по совместительству военного разведчика.

Первой проблемой, с которой неизбежно столкнулся Евгений Михайлович, оказалась (известная любому командированному в Англию) проблема правого руля автомобиля и левостороннего движения в английских городах. Иванов был за рулем к тому времени уже два десятка лет: машину начал водить еще подростком. Установившиеся за эти годы рефлексы правостороннего вождения стали у него абсолютными. Ломать их было непросто.

Вторая проблема — незнание города. Лондон — не Осло. Это не маленький городок, а огромный мегаполис с населением, втрое превышавшим число жителей всей Норвегии. Разбросанный, словно щупальца осьминога во все стороны горизонта, Лондон поражал своими размерами, скученностью застройки и узкими, не в пример Москве, улицами.

Неудивительно поэтому, что перво-наперво Евгений Михайлович засел за карту города. Начал штудировать названия магистралей, ведущих за его пределы. Потом — названия основных улиц. Затем — места расположения главных административных зданий и автозаправок. Адреса достопримечательностей и исторических памятников, вокзалов, аэропортов. Ну и так далее по списку.

Отдельно пришлось заниматься лондонской подземкой, или попросту «трубой», как ее именуют англичане. Нужно было как следует изучить все ее основные линии, пересадочные узлы, переходы и развязки, график работы поездов, причем в разное время суток.

Затем в течение нескольких дней Иванов ездил по городу на лондонских маршрутных автобусах — «даблдеккерах», прозванных так за их двухэтажность. Трамваев и троллейбусов в Лондоне никогда не было. Нет их, кстати сказать, и сейчас. Автобусные поездки позволили познакомиться с основными рейсами единственного наземного вида лондонского общественного транспорта. Да и получше разглядеть город со второго этажа «даблдеккера».

Тем временем, Майя устроилась на работу. Имея в виду накопленный ею опыт участия в операциях военной разведки в Осло, а также хорошее знание английского языка, руководство лондонской резидентуры назначило ее оператором в службу радиоперехвата посольства. Дежурства в ней были посменными и многочасовыми. Нередко приходилось работать вечером, а порой и в выходные дни, так что Майе скучать было некогда. Но время побродить по лондонским магазинам все же оставалось.

— Женя, — сетовала она, обращаясь к мужу после очередного изучения местных супермаркетов, — они совсем не торгуют здесь селедкой, представляешь? И соленых огурцов у них в продаже нет. И квашеной капусты. И гречки. И черного хлеба. А где свекла? Я ее не нашла ни в одной овощной лавке.

— Ничего, родная, зато здесь много другого съестного в магазинах. Привыкай к английской овсянке, луковому супу и бекону с яйцами. Я уже начал. И налегай на фрукты, их здесь больше, чем в Москве.

Майя, впрочем, без труда сама освоилась в новой обстановке. Быстро уяснила для себя, в каких магазинах одни и те же продукты продают дешевле, в каких дороже. Определила, где бывают распродажи, а где можно рассчитывать на скидки. Словом, Майя становилась экономной лондонской женой, прибегая к советам соотечественниц и занимаясь собственной хозяйственной разведкой, той самой, которая и держит семейный бюджет на плаву.

Первые выходные дни семья Ивановых неизменно посвящала пешим прогулкам по Лондону. Евгений Михайлович выбирал один из районов города, скажем, Хайгейт на севере. Туда они отправлялись на машине, оставляли «Остин» на парковке и далее шли пешком. Ивановы прохаживались по главным магистралям, так называемым «хай-стрит», и маленьким улочкам, по переулкам и тупикам. Гуляли по лесу и в парках. Не оставляли без внимания игровые площадки и дворы. Особенно проходные. Все это делалось не только для знакомства с городом, но и для поиска удачных мест для тайника, подходящих путей ухода от возможной слежки. Эти наблюдения могли пригодиться Евгению Михайловичу в дальнейшей работе.

К майским праздникам 1960 года Иванов, наконец, сделал для себя долгожданный вывод: теперь Лондон он знает достаточно хорошо. К этому времени Евгений Михайлович научился безошибочно выбирать маршрут поездки к основным пунктам назначения. Знал, как туда же добраться на метро или автобусе. Определил для себя пути возможного эффективного ухода от слежки, будь он на машине или на общественном транспорте. Удачными представлялись Иванову и выбранные на случай необходимой связи с возможным агентом места для тайника.

— Ты знаешь, Женя, — поделилась однажды своими соображениями с мужем Майя, — а ведь Лондон во многом похож на Москву. Тебе так не кажется?

Такой вывод показался Иванову неожиданным.

— Что ты имеешь в виду, Майечка? — спросил он.

— Ну, вот сам посуди. Разве наш Кремль и их Вестминстер — не напоминают друг друга? И тот и другой стоят на берегу — Москвы-реки и Темзы. Оба имеют свои куранты — на Спасской башне и на Биг-Бене. На их территории собираются высшие законодательные органы страны — в Большом Кремлевском дворце наш Верховный совет, а британский парламент в Вестминстерском дворце. Главные церковные соборы тоже расположены неподалеку.

— Да, пожалуй, ты права, — согласился Женя.

— Но ведь сходство на этом не кончается. Посмотри на Риджент и Гайд парки, — заметила затем Майя, — разве они не напоминают тебе наш Измайловский парк или Сокольники?

Евгений Михайлович ласково взглянул на жену и улыбнулся.

— А разве Британский музей не похож на наш Музей изобразительных искусств имени Пушкина, — с энтузиазмом продолжала Майя. — А их Национальная галерея на нашу Третьяковку?

Женя согласно кивнул головой и, обняв супругу, сказал.

— Какая же ты у меня умница, Майка! После таких слов Лондон нам, пожалуй, даже станет ближе. Может быть, меньше придется тосковать по дому. По родным и близким.

— Нет, Женечка, — с грустью в голосе заметила Майя, — чудес на свете не бывает. Домой мне все равно хочется. И тоска по Москве от моих умозаключений не очень-то проходит.

Хорошо, что суждений супругов Ивановых о сходстве Лондона и Москвы не слышал тогда никто из партийных бюрократов посольства, иначе бы им не сдобровать. Не разглядеть классовых и социальных различий двух миров — капиталистического и социалистического — было самым страшным из грехов для любого члена КПСС, тем более, направленного партией на ответственную закордонную работу.

Да и с точки зрения англичан, живущих в буржуазном Лондоне, рассуждения русской супружеской пары о внешнем родстве двух столиц тоже были далеки от истины. Ну кто же будет сравнивать 800-летнюю Москву с городом в три раза ее старше. Не говоря уже о жизненном опыте, житейской мудрости и многовековой стати британской столицы. Так заявил бы любой лондонец. И дело здесь не только в туземном патриотизме.

Это на первый лишь взгляд Лондон выглядит как любой другой крупный столичный город. На самом же деле ему под стать из всех городов мира, быть может, лишь Рим и Париж. Ведь история английской столицы берет начало две тысячи лет назад, когда здесь основали свою крепость римские легионы. Они построили на берегах Темзы свои военные склады и правили на острове четыре века. В 410-м римляне покинули город: их империя распалась. И Лондон стал столицей королевства англосаксов. Будучи поначалу раздробленным, оно стало единым в 829 году под властью короля Эссекса Экберта.

Уже в XII веке Лондон узнал законы демократии. Здесь была подписана знаменитая Хартия вольностей. А в 1265 году в городе был создан первый парламент. Уже тогда королевская власть была ограничена властью народа. Зачатки свобод, заложенные британцами, принесли желаемые всходы. Лондон, как и вся Англия, стремительно рос и развивался.

Это был вольный город, хотя и не лишенный сословного неравенства и привилегий. Именно он соединил страну в единое целое и сделал крошечную Англию великой державой, победившей в XX веке в двух опустошительных мировых войнах и ставшей примером для подражания.

За пятнадцать лет после Второй мировой войны Великобритания, несмотря на незыблемость английских традиций, заметно изменилась. Страна, пережившая многочисленные опустошительные бомбардировки гитлеровских люфтваффе, отстроила разрушенные города, залечила полученные раны, дала людям возможность вновь насладиться благами общества потребления.

Но новые времена, как это обычно бывает, принесли с собой и новые веяния.

Некогда мощная Британская империя стала рушиться на глазах. Одна за другой получали независимость английские колонии в разных концах света — Азии, Африке, Латинской Америке. С крахом империи кардинально менялась и роль Великобритании в мире. В политическом лексиконе шестидесятых годов прошлого столетия по этому поводу все чаще использовались такие мрачные слова, как «сумерки», «закат», «упадок»…

Имперская Англия действительно стремительно уходила в прошлое. Но новую Британию с геополитической карты мира сбрасывать было никак нельзя. Ее традиционный авторитет и заметное влияние, экономическая и военная мощь продолжали оставаться весьма значительными не только на европейском континенте, но и во всем быстро меняющемся мире.

Советскую военную разведку, безусловно, интересовали, прежде всего, перемены в военно-политических параметрах Великобритании. А они по-прежнему определялись теми самыми пресловутыми «особыми отношениями» с Соединенными Штатами Америки, о которых мы вместе с читателем и сэром Брюсом вспоминали в первой главе этой книги… Как благодаря усилиям Уинстона Черчилля Вашингтон в обмен на аренду Ньюфаундленда передал Лондону пятьдесят эсминцев и другое вооружение и как эта «особость» сыграла весьма определенную роль в разгроме Германии, а после окончания Второй мировой Лондон и Вашингтон объединили усилия в холодной войне с СССР и соцлагерем. А закон Мак-Магона за самое короткое время позволил Англии стать также ядерной державой.

То есть Москву интересовал военно-технический альянс Лондона и Вашингтона. Центр полагал, что его люди в Англии способны получать информацию не только и не столько о стране пребывания, сколько о «враге номер один» — Соединенных Штатах Америки — главном союзнике Великобритании. Такая задача была поставлена и перед Евгением Михайловичем Ивановым накануне его отъезда в Лондон.

С чего обычно начинаешь свою работу, впервые попав в чужую, незнакомую страну? На первых порах, конечно же, просто присматриваешься и прислушиваешься. Пытаешься слиться с жизнью. Понять и распознать ее. Оказывается, однако, что зачастую это совсем не так просто, как хотелось бы.

В английскую жизнь, например, нельзя разом окунуться с головой. Ею можно лишь постепенно пропитываться, капля за каплей. Так не спеша намокает плащ путника в атмосфере вечной английской сырости и готовности к дождю.

Британия — это царство обособленной частной жизни. Королевство традиций и классовых различий. Разведчику этот факт сулит уйму трудностей, но обещает и немало дивидендов. Многим коллегам Евгения Иванова так и не удавалось обойти многочисленные преграды, отделяющие их от истинной жизни этого царства. Изгороди, скрывающие от взора чужаков частную жизнь британцев, кажутся слишком высокими и чересчур плотными.

Иванову в первые месяцы его пребывания в Лондоне тоже казалось, что над городом наподобие густого тумана нависла какая-то ненормальная завеса молчания. Ему представлялось, что люди в Англии исключительно немногословны и чопорны, а если и общаются друг с другом, то в какой-то особой тональности. Он быстро понял, что попытка вступить в разговор с незнакомым человеком здесь так же неуместна и даже оскорбительна, как попытка завязать флирт с водительницей соседней автомашины на перекрестке перед светофором.

Премудрости вступления в разговор, завязывания знакомств и деловых отношений в Англии стали для Евгения Иванова, человека открытого и общительного, первым камнем преткновения.

В начальные месяцы работы он без особого удовольствия для себя был вынужден констатировать, что с англичанами не только непросто завязать контакт, но, обзаведясь им, архисложно рассчитывать на его развитие в нужном тебе ключе.

Несколько упрощая, можно сказать так: даже в самой доверительной беседе с советским человеком англичанин, скорее всего, будет говорить о погоде и каких-либо абсурдных слухах, о своих увлечениях и забавах, но никогда не станет касаться того, что является главным делом его жизни, особенно если он на этом поприще в чем-то преуспел. В справедливости этого вывода Иванов убеждался неоднократно. Но настойчиво продолжал поиски подходов к нужным ему, почти недоступным англичанам.

Довольно скоро он осознал, что образ англичанина совсем не то, что рисуется в газетах. Высокие, долговязые фигуры, считающиеся английскими, редко попадались ему на глаза. Типичный англичанин в его глазах оказался скорее мелковат и коренаст и не отличался изяществом манер. Средний британец уважал закон, не доверял иностранцам, был предупредителен и благонравен, обожал животных и садоводство, был одержим спортом и уважал свободу совести.

Классовые же различия здесь оказались не столь велики, как Иванов рисовал их себе до приезда в Англию. И все же сословная принадлежность подавляющего большинства англичан могла быть мгновенно установлена по их одежде и манерам двигаться и говорить. Самое же впечатляющее различие он заметил в языке и произношении.

Английская кухня, на его взгляд, была однообразна и проста, сохраняя тем самым характерный для британцев общий консерватизм жизни. Как правило, заморские блюда англичан не привлекали. Зато без утреннего омлета с беконом, без традиционного «five o’clock tea» (чая в пять часов дня) и пудинга на десерт — и жизнь была бы не в радость.

Еще одну важную особенность англичан Иванов не мог не заметить. Мало кто из них боялся публично высказывать свои политические взгляды, даже если они были совсем не ортодоксальны. И еще меньше встречалось тех, кто хотел бы подавить взгляды других. Англичанин уважал свободу совести и стремился выслушать обе стороны в споре.

В прессе же хваленая свобода слова существовала скорее в теории, чем в действительности. Централизованное владение большинством крупнейших печатных изданий страны означало на практике, что непопулярные, а тем более небезопасные для государства мнения могут высказываться лишь в книгах и газетах с малым тиражом, и то далеко не всегда.

Новые знания приносили свою пользу в работе советского военного разведчика. Побывав полдюжины раз в гостях у британцев, Иванов убедился, что канву их общения прокладывают общие склонности и интересы, связанные, прежде всего, с досугом. Знакомясь с людьми на лондонских приемах, он поначалу поражался их неразговорчивости, когда, выяснив перво-наперво профессию человека, начинал расспрашивать о делах. Ответом неизбежно оказывались рассуждения о погоде.

Лишь со временем Иванов понял, что естественное для русских направление беседы для англичан неприемлемо, что нужно, образно говоря, не беспокоить стуком в дверь, а осторожно (и бесшумно) нащупывать боковую калитку.

Новая тактика постепенно начала приносить кое-какие плоды. Иванов набирался опыта в завязывании знакомств в новой для него стране. Первый результат принес прием в советском посольстве по случаю годовщины Октябрьской революции 1917 года. Именно на этом приеме он познакомился с Колином Кутом, человеком влиятельным и весьма информированным.

Не установив контакт такого уровня, разведчику трудно включить в действие весь инструментарий заготовленных им средств по сбору требуемой информации и вербовке ее источников. А без связей и агентуры ни один стоящий разведчик не в состоянии выполнить поставленные перед ним задачи. Все это — азбука работы любого сотрудника спецслужб.

Центр ждал ответов на беспокоившие Москву вопросы по ядерным арсеналам американских, английских и западногерманских вооруженных сил, по новым образцам ракет, самолетов и подводных лодок. ГРУ интересовали стратегические и оперативно-тактические планы, разрабатываемые в штабах стран НАТО, военно-политический курс британского правительства и особенно англо-американские контакты в области военного сотрудничества.

Чтобы не быть голословным, обращусь к рассекреченным ныне архивным материалам. Какую преимущественно информацию направляла лондонская резидентура в Москву? Что конкретно интересовало Центр, а следовательно, и разведаппарат в Лондоне в начале 60-х?

В первую очередь, интерес вызывала программа ядерного вооружения Великобритании, известная под кодовым названием «Красная борода». Она была своего рода преемницей первого английского атомного проекта «Голубой Дунай», завершенного в 1959 году. Как результат, королевские военно-воздушные силы страны получили на вооружение 20 атомных бомб первого поколения с мощностью от 1,5 до 40 килотонн.

— Ядерная составляющая вооруженных сил США и Англии была нашей главной целью, — вспоминал Иванов.

Великобритания, как известно, стала третьей в мире страной обладательницей ядерного оружия, проведя 2 октября 1952 года первое испытание своей атомной бомбы. Ко времени приезда Иванова в Лондон таких испытаний было проведено уже более двадцати. Были построены и работали на полную мощь крупные ядерные реакторы в Колдер Холле и Чэпелкроссе. Вышел на проектную мощность реактор и химический завод по производству плутония в Уиндскейле. Был построен крупный завод по производству урана-235 в Капенхерсте. Активно использовались все нараставшие мощности арсенала в Олдермастоне, предназначенного для конструирования и сборки атомного оружия. Лучшие научно-технические силы страны были собраны в Харуэлле, неподалеку от Оксфорда, где сформировался главный центр британской ядерной программы.

— В поле наших интересов входили практически все основные ядерные объекты на Британских островах. Надо сказать, их было немало для скромной по размерам страны, — отмечал Иванов, вспоминая свою работу в Англии. — И за ними за всеми велось пристальное наблюдение силами лондонской резидентуры ГРУ.

Широкий размах и беспрецедентная плотность размещения центров ядерной гонки вооружений на такой небольшой территории, какой обладала островная Великобритания, были поистине впечатляющими.

Для ясности картины следует добавить, что весь этот внушительный по своим масштабам комплекс выдавал на-гора более полутора тонн обогащенного оружейного урана ежегодно. Кроме того, в работу шли десятки проектов новых типов ядерных вооружений. В итоге к началу 1960-х Великобритания имела в своем распоряжении около 200 ядерных боеголовок собственного производства. С этим арсеналом нельзя было не считаться. Его масштабы и параметры представляли несомненный интерес для советской военной разведки.

Кроме того, в ту пору в Англии была запущена новая ядерная программа, предусматривавшая производство значительно более мощных термоядерных бомб. Ее кодовое название — «Желтое солнце». Взрывной потенциал таких бомб составлял уже до 500 килотонн и представлял собой модификацию американской термоядерной бомбы «МК-28».

Испытания новой термоядерной бомбы начались незадолго до приезда Иванова в Англию. И советский разведчик еще не знал, что в ближайшие годы в стране их будет создано более полутора сотен. Не знал, но должен был установить. У Советского Союза тогда еще не было разведывательных спутников, поэтому Центру приходилось полагаться в основном на своих людей «в поле».

Замечу для справки, что первый советский разведывательный спутник «Космос-4» был запущен на околоземную орбиту 26 апреля 1961 года, то есть через 2 недели после исторического полета Юрия Алексеевича Гагарина. Кстати сказать, сделано это было с помощью того же корабля «Восток-Д», на котором летал первый в мире космонавт.

Что касается американцев, то свои первые спутники-шпионы — «Самос» и «Дискавери» — они запустили годом раньше.

Словом, космическая разведка двух сверхдержав к началу 60-х еще только создавалась. Она сулила революционные перемены и беспрецедентные возможности. Но пока их не было. И старая добрая агентурная разведка продолжала играть свою роль, роль первой скрипки. Ведь именно от работы зарубежных разведывательных резидентур с их традиционными методами получения секретной информации зависел тогда успех Главного разведывательного управления Генштаба. Впрочем, как и его коллег из КГБ.

И, судя по архивным материалам, пристальный интерес вызывал еще один ядерный проект Великобритании. Его кодовое наименование — «Голубая сталь». Он был связан с разработкой и производством первой английской ядерной ракеты воздушного базирования. Этот проект развивался уже пятый год и был близок к завершению. Новая ядерная ракета предназначалась для уже созданных к тому времени семи эскадрилий британских стратегических бомбардировщиков типа «Вэлиант»: «Вулкан В.2А» и «Виктор В.2R». Теперь нам известно, что боеголовка ракеты «Блю Стил» несла мощный 200-килотонный ядерный заряд, дальность составляла 200 км, а точность попадания от 90 до 600 м. Известно и то, что королевские ВВС должны были получить на вооружение 60 таких ракет. Но в 1960 году все это лишь предстояло установить советской военной разведке.

Каждый военный разведчик перед выездом за кордон готовит свой план-задание. За основу берутся аналогичные планы предшественников, выезжавших в ту же страну, и последние директивы руководства. Свой отпечаток на планирование накладывает специфика работы по конкретному направлению. Ну и не в последнюю очередь от командируемого ждут известной толики творческой инициативы. Специфика работы Иванова касалась военно-морских дел. По этой тематике от него и ждали конкретных результатов.

Надо сказать, что в королевских военно-морских силах Великобритании в ту пору назревали существенные качественные перемены. В ближайшие пять лет, с 1960 по 1965 год, количество кораблей ВМС страны впервые за послевоенные годы упадет с 202 до 170. Но разоружением здесь и не пахло. Просто британское Адмиралтейство избавлялось от устаревших судов. Их списывали и продавали за рубеж странам третьего мира. Зато оставшийся флот активно модернизировался. Новые военно-морские ракеты «Голубая вода». Новые ядерные боеголовки «Уна». Новые торпеды и мины типа «Сиреневый туман»… Их тактико-технические характеристики, безусловно, интересовали специалистов из Министерства обороны СССР.

Ускоренными темпами на военно-морских верфях Великобритании закладывались новые типы военных кораблей: эсминцы класса «Кантри» и фрегаты класса «Леандр». Укреплялись позиции авианосной составляющей британского флота как второй по силе в мировом океане после авианосной флотилии США. В частности, перевооружались авианосцы-флагманы «Арк Ройаль» и «Игл». Перестраивался и оснащался новым ракетно-ядерным вооружением авианосец «Викториас». Кроме того, модернизировался подводный флот страны. Налаживался выпуск новой серии ударных субмарин класса «Резолюшн», оснащенных ядерными ракетами. Готовилась к спуску на воду самая мощная в королевском британском флоте в ту пору атомная подводная лодка-ракетоносец «Дредноут».

Все эти проекты шли в унисон с американской программой ядерных вооружений и при тесном сотрудничестве двух стран. Великобритания рассматривалась как соучастница всех стратегических планов Пентагона.

Что это были за планы? Теперь о них можно прочитать в любом популярном журнале.

На многочисленных совещаниях и собраниях в ГРУ ГШ в те беспокойные годы Иванов и его товарищи по разведцеху словно губка впитывали в себя информацию об агрессивных планах НАТО — планах нанесения превентивного ядерного удара по нашей стране. Угроза была более чем реальной. СССР должен был любой ценой не допустить этой агрессии. Вот краткий перечень этих планов:

• 1948 год. План «Сизл» («Испепеляющий жар»). Предусматривал удар стратегической авиацией по 70 городам СССР. Арсенал этого удара — 133 атомные бомбы. Из них 8 предназначались для Москвы и 7 для Ленинграда.

• 1949 год. План «Троян». Почти двукратное по сравнению с планом «Сизл» увеличение числа предусмотренных ядерных ударов по Советскому Союзу.

• 1950 год. План «Дропшот» («Моментальный удар»). 300 атомных бомб и 20 советских городов, выбранных для атаки.

• 1954 год. Так называемый «Основной план войны ”САК”». Он предусматривал авиационный удар 750 атомными бомбами по 1700 советским объектам.

Внушительный рост планируемых ядерных ударов по СССР всего за 6 лет — почти в 5 раз!

Перечисление дальнейших планов атомного уничтожения Советского Союза можно было бы без труда продолжить. Но и не упоминая других не менее агрессивных проектов, понятно, что Советский Союз находился под вполне реальной угрозой ядерного нападения со стороны США и Великобритании в те годы. И советской военной разведке нужно было знать буквально все об этой угрозе, чтобы защитить свою страну.

Словом, вопросов, интересовавших Центр, и задач, поставленных перед капитаном 3-го ранга Ивановым, было много. А времени у помощника военно-морского атташе посольства СССР в Лондоне на размышления и раскачку слишком мало.

Очень скоро и совсем незаметно подошли к концу первые шесть месяцев пребывания Иванова в Великобритании, а результаты его были весьма скромные: он понимал, что теряет время, что нужен какой-то прорыв в работе, иначе дело с мертвой точки не сдвинется.

Может быть, именно поэтому к очередному праздничному приему в советском посольстве, запланированному на 7 ноября 1960 года — день Великой Октябрьской социалистической революции, он готовился особенно тщательно. Список приглашенных на прием официальных лиц прорабатывался им досконально, снова и снова. Он часами изучал имевшиеся в атташате досье на всех и каждого из почти сотни гостей, долго размышлял, на ком именно остановить свой выбор, как построить разговор, как завязать и продолжить контакт.

Варианты выхода на интересовавших его лиц Иванов рассматривал еще в Москве, когда готовился к командировке в Лондон. Материалы, которые он изучал, включали данные, собранные по крупицам из различных источников. Они касались не только военно-политических планов английского руководства, но и конкретных исполнителей этих планов. Особую ценность для него представляла информация о связях и влиянии наиболее заметных фигур в британских правительственных кругах.

Надо сказать, что, несмотря на перманентное соперничество ГРУ и КГБ, важнейшие материалы обеих разведок все же доводились до сведения сотрудников конкурирующих служб. Львиная доля сведений из секретных досье Лубянки по Англии поступала в Центр от так называемых кембриджских и оксфордских групп.

«Великолепная пятерка» из Кембриджа, как позже окрестили в стенах КГБ советских тайных агентов Кима Филби, Энтони Бланта, Гая Берджесса, Дональда Маклина и Джона Кернкросса, добыла и поставила в Москву, помимо сведений стратегического и оперативно-тактического значения, немало частных, мелких, казалось бы, подробностей. Это была детальная информация о связях и знакомствах видных английских политических деятелей, об их увлечениях и слабостях.

Такие, на первый взгляд, незначительные сведения были по сути своей бесценны. Не менее полезными для оперативной работы представлялись и данные, полученные Центром от так называемой «оксфордской» группы, с материалов об истории работы которой на советскую разведку еще долго не будет снят гриф секретности.

Данные о лондонском «Другом клубе» и почти о полусотне его членов, полученные, судя по всему, от Кима Филби, заставили Иванова особенно усиленно готовиться к разговору с сэром Колином Кутом, приглашенным на прием в советское посольство.

Сэр Колин был завсегдатаем этого элитного клуба и впоследствии его биографом. В 1971 году из-под его пера выйдет книга, посвященная истории этого клуба, — клуба избранных представителей британского высшего общества, клуба, основанного самим сэром Уинстоном Черчиллем, кстати сказать, давним другом Колина Кута.

В этот привилегированный клуб были вхожи такие видные политические фигуры страны, как премьер-министр Гарольд Макмиллан, министр иностранных дел сэр Алек Дуглас Хьюм и, наконец, военный министр Джон Профьюмо.

Кроме того, Колин Кут еще с 1942 года значился в заглавных титрах ежедневной лондонской газеты «Дейли телеграф», слывшей, и не без оснований, рупором правящей консервативной партии. Уже одно это обстоятельство указывало на его информированность во всех государственных делах. Немудрено, что советского разведчика тянуло в его компанию, как пчелу на мед. Но какой бы бесценной ни была агентурная информация о связях и пристрастиях сэра Колина Кута, имевшаяся в распоряжении советской разведки, в ней недоставало именно того звена, которое, как выяснилось позже, и скрепило союз Иванова и Кута. Евгений не знал, да и не мог знать, что сэр Колин ненавидит немцев. У него была лишь информация о том, что молодой Кут воевал с германцами в Первую мировую войну, причем воевал геройски.

В 1914 году Колин Кут ушел на фронт молодым лейтенантом и поначалу служил в батальоне велосипедистов. В одном из боев он пропал без вести, о чем сообщали газеты. Но Колин вернулся. И был переведен в 4-й Глостерский полк территориальной армии, в рядах которого он отважно сражался с немцами, пока не был ранен в руку. После госпиталя уже в звании капитана Кута направили воевать в Италию, затем его часть оказалась во Франции.

Иванов, естественно, не знал, что в одну из газовых атак немцев в 1918 году во Франции англичанин из-за отравления ипритом потерял легкое. Это тяжелое ранение сделало сэра Колина последовательным и стойким противником Германии на всю его оставшуюся жизнь отставного военного.

В Советском Союзе Первая мировая война была предана анафеме как грабительская империалистическая авантюра. Герои и жертвы ее оказались позабыты большевистской историографией. Их место заняли вожди революции и гражданской войны. Ну а в 1945 году победная Великая Отечественная и ее бессмертные боевые итоги были призваны и вовсе стереть из памяти бесславную германскую бойню и сгладить позор сепаратного Брестского мира, подписанного большевиками за несколько месяцев до капитуляции немецкого кайзера и окончания Первой мировой.

Иванов не предполагал, сколь значительное влияние война 1914 года оказала на европейские умы, на память целых поколений англичан, французов и американцев. Для них чудовищные жертвы Первой мировой войны — 10 миллионов погибших и 20 миллионов раненых — были и остаются по сей день святы и незабвенны. Из памяти европейских народов невозможно стереть злодеяния немцев в ту войну. Тогда кайзеровские подводные лодки топили пассажирские суда, германские ВВС бомбили беззащитные города, истребляли мирное население. Английские газеты в ту пору наперебой писали об угрозе миру, о «походе новых гуннов», о «дамокловом мече, нависшем над мировой цивилизацией».

Антигерманизм среди британцев тогда был настолько силен, что в концертных залах Англии перестали звучать симфонии Вагнера, Моцарта, Бетховена. Англия до такой степени прониклась ненавистью к немцам, что королева-мать попросила сына Георга снять с дворцовой часовни королевского дворца кайзеровские флаги. У британской короны были прочные немецкие корни, связывавшие ее с Саксен-Кобург-Готской династией. Чтобы спасти престол от народного гнева, король Георг V провозгласил 17 июля 1917 года Виндзоров правящим родом Британии. Таким образом, монарх отказался от своей немецкой фамилии и всего германского наследия. Его и всех остальных потомков королевы Виктории следовало с тех пор относить к Дому Виндзоров.

Следующая, Вторая мировая, война, конечно, не добавила англичанам симпатий к немцам. Это Евгений Иванов прекрасно понимал. Память же Первой мировой войны стала для советского разведчика откровением. Он, впрочем, не преминул воспользоваться новым знанием в интересах дела.

С самого начала своей работы в Лондоне Иванов не пропускал ни одного важного приема ни в американском, ни в канадском, ни, естественно, в советском посольстве. Не говоря уже о приемах в Букингемском дворце. Для него это была очень важная часть служебных обязанностей. Как он мог выйти в Англии на нужных ему людей, на того же сэра Колина, игнорируя рауты и приемы? Ведь на улице знакомства не заводят, тем более англичане! Приемы и подготовка к ним значили всё.

Дело это особой премудрости, казалось бы, не требовало. И тем не менее, далеко не все сотрудники советского посольства активно использовали официальные приемы для расширения своих деловых связей. Что греха таить, кое-кто из работников посольства появлялся на дипломатических раутах лишь для того, чтобы напиться за государственный счет да отстояться где-нибудь в углу. Или просто отметиться.

Например, непосредственный начальник Иванова — военно-морской атташе СССР в Великобритании капитан 1-го ранга Сухоручкин — на официальных приемах предпочитал играть роль стороннего наблюдателя и строгого критика. Это был умудренный опытом боевой офицер, умевший отдавать приказы, но не любивший играть какую-то иную некомандную роль. Для него проронить слово с гостями на дипломатическом рауте, завязать нужный деловой контакт было тяжкой мукой.

Только спустя некоторое время Иванов, наконец, понял, что дело здесь не только в неважном знании военно-морским атташе английского языка. Просто его шеф был банальным перестраховщиком. В любом деле его, каперанга Сухоручкина, прежде всего, волновало одно: как бы, не дай бог, чего не приключилось. Ненужных осложнений он не любил и старательно их избегал. Сухоручкин хорошо помнил сталинские времена, из которых он четко усвоил, что инициатива наказуема. По меткому выражению Иванова, «сталинские порядки, очевидно, на всю оставшуюся жизнь наградили его страхом и немотой».

В разведке такой подход вредил делу.

— В девяти случаях из десяти, — вспоминал Евгений Михайлович Иванов, — я с Сухоручкиным не советовался и о своих делах в известность не ставил. Работал непосредственно под руководством резидента ГРУ в Лондоне или напрямую по указаниям Центра. А нередко просто брал инициативу на себя.

Конечно, он, мягко говоря, недолюбливал своего шефа. Надо сказать, что и Сухоручкин отвечал Иванову взаимностью, не балуя впоследствии своего подчиненного лестными оценками и хвалебными аттестациями, которые периодически направлял в Центр, не забывая при этом отметить выявленные лично им «отдельные недостатки» в работе помощника военно-морского атташе капитана 3-го ранга Иванова.

Но вернемся к тому ноябрьскому приему 1960 года, на котором Иванов познакомился с редактором «Дейли телеграф». Как он признавался позднее, вспоминая свою работу в Лондоне, для него тот официальный лондонский прием был как для актера премьерный спектакль.

— В любой мизансцене надо было знать свой текст и уметь правильно сыграть свою роль, — говорил он.

Даже сделав выводы в отношении англичан и их отношения к жизни, тем не менее знакомился с людьми советский разведчик по-прежнему быстро и открыто. Подходил, скажем, на приеме к одному из гостей посольства и непринужденно спрашивал:

— Сэр, позвольте узнать, а что это за любопытный знак в вашей петлице?

И тут же добавлял:

— Извините, что не представился, — помощник военно-морского атташе Евгений Иванов. А как вас звать-величать?

Ну а ему, скажем, в ответ заявляют:

— Я директор мукомольной фабрики.

Иванов понимает, что этот бизнес не по его части, и без лишних словопрений откланивается. Идет к следующему гостю. Говорит ему:

— Простите, сэр, вот я вчера узнал из газет об изменении позиции правительства консерваторов в вопросе о вступлении Великобритании в Общий рынок. Что вы думаете по этому поводу?

А тот в ответ:

— Не только я, но и все сотрудники моей газеты считают, что эта позиция вполне обоснованна.

«Ага, — думает про себя Иванов, — ”моя газета”»…

— А какая это газета? — интересуется он с благожелательным любопытством на лице.

— «Дейли телеграф», — раздается в ответ.

— А-а-а! Очень приятно познакомиться. Простите, сэр…

— Сэр Колин Кут. С кем имею честь?

— Евгений Иванов, помощник военно-морского атташе.

И по рюмочке, чтобы закрепить знакомство. После обмена любезностями Иванов делает следующий ход:

— Сэр Колин, я хотел бы посмотреть, как делается английская газета. Не могли бы вы доставить мне такое удовольствие?

— Отчего же, пожалуйста, — слышит он в ответ.

— А когда вам удобнее принять меня? — вежливо интересуется Евгений Михайлович.

— Давайте в среду, на следующей неделе. Приезжайте прямо в редакцию.

Дело сделано. Желанное приглашение получено. Нужный контакт практически установлен.

Надо заметить, что намеченный Ивановым в качестве контакта сэр Колин Кут был во всех отношениях весьма любопытным персонажем. О его военной карьере, оборванной ранением, полученным в Первую мировую войну, мы уже знаем. Ее продолжила карьера политическая. После демобилизации Колин Кут был избран в парламент от Либеральной партии Великобритании. Затем оставил работу в Вестминстере и занялся журналистикой.

Сэр Колин был на короткой ноге и с бывшим премьером страны Уинстоном Черчиллем, и с премьером нынешним — Гарольдом Макмилланом. Оба дружили с детских лет и были однокашниками в Оксфорде.

Свою журналистскую карьеру Колин Кут начал давно, в 1923 году, когда он стал корреспондентом лондонской «Таймс» в Риме. По советским агентурным сведениям, журналистика, впрочем, была лишь прикрытием для его разведывательной деятельности.

Дело в том, что Колин Кут с конца 20-х годов работал под началом третьего по значимости человека в «МИ-6» в те годы — Десмонда Мортона. Премьер-министром страны ему было поручено создание Центра промышленного шпионажа при «Сикрет Интеллиджент Сервис». Этот центр должен был снабжать Уайтхолл достоверной информацией о ведущих промышленных и финансовых компаниях Европы, о структуре импорта и экспорта в экономике различных государств, о тенденциях экономического развития в тех или иных отраслях, о теневых фигурах крупного бизнеса и его политическом лобби. Так Колин Кут на долгие годы стал если не секретным агентом СИС, то, во всяком случае, информатором британской разведки по финансово-экономическим вопросам Италии, где он жил и работал как корреспондент «Таймс».

Причем свои связи с разведкой Кут не утратил ни в годы Второй мировой войны, ни после нее. Если добавить к этому, что ближайшим другом и партнером сэра Колина по гольфу был не кто иной, как шеф британской контрразведки «МИ-5» сэр Роджер Холлис, то картина вырисовывалась достаточно убедительная.

Кроме того, Центр располагал достоверной информацией о связях Колина Кута с ЦРУ. В частности, редактор «Дейли телеграф» был на короткой ноге с Арчибальдом Рузвельтом, который уже встречался в нашем рассказе. Он занимал в начале 1960-х должность резидента американской разведки в Лондоне и состоял в родстве с бывшим президентом Соединенных Штатов покойным Франклином Рузвельтом.

Через неделю после вечера в посольстве сэр Колин демонстрировал Иванову достижения британского газетного дела. Они долго беседовали. Вопросы чередовались с ответами легко и непринужденно. От печатных СМИ перешли к политике. От политики к экономике. Затем к делам военным. К войне с Германией — и в Первую и во Вторую мировую.

Не прошло и часа, как Иванов почувствовал, что нащупал общую точку соприкосновения. Сэр Колин явно не любил немцев. И Иванов без колебаний решил воспользоваться этим. Переключить разговор на германскую тему.

Для затравки он заявил, что, на его взгляд, в Германии до сих пор не забыли священного девиза кайзеровского рейха: «Боже, накажи Англию!» Напомнив об этом, он доложил сэру Колину о том, что в военных кругах Германии Англию до сих пор называют «дер эрбфейнд» — кровным врагом. Английские кредиты при этом, продолжал он, наряду с американскими, продолжают работать на восстановление военной промышленности Рейна и Рура. Теперь западногерманский бундесвер, поставленный под командование бывших гитлеровских генералов, искренне возмущался Иванов, стал сильнее английской сухопутной армии!

Сэр Колин молчал. Но похоже было, что слова собеседника глубоко отозвались в нем. Казалось, сэр Колин с вниманием следит за ходом мысли своего собеседника. Поэтому Иванов продолжил наступление на антигерманском фронте.

— Даже Геббельсу в его самых диких мечтах не мерещилось, что через какие-нибудь полтора десятка лет после окончания войны германские войска будут иметь свои базы на Британских островах. А германский генерал, заняв ответственнейший пост в новом военно-политическом блоке, станет разрабатывать стратегические планы для Соединенных Штатов Америки и Великобритании, — сказал Иванов с горечью, видя, как в глазах Колина Кута заблестели искорки гнева.

По реакции своего собеседника Иванов почувствовал, что их согласие в этом вопросе почти незыблемо.

Не берусь утверждать, но возможно, именно в этот момент он вспомнил один удивительный эпизод из новейшей истории разведки, который хорошо усвоил из учебного курса в академии и рассказ о котором заслуживает небольшого отступления.

Этот эпизод замечателен тем, что он убедительно показывает, как личная ненависть к другой стране может быть поставлена на службу разведке. И, более того, как ненависть одного человека способна изменить не только течение войны, но даже ход истории.

Слушателям разведшколы КГБ и курсантам Академии Советской Армии этот случай известен из спецкурса по истории ВЧК. В учебниках российской истории, впрочем, эпизод этот либо просто отсутствует, либо трактуется иначе.

Летом 1918 года Франция стояла перед угрозой поражения от германских войск. Резидент французской разведки в Советской России капитан Пьер Лоран понимал, что катастрофическое для его страны положение на фронте может изменить лишь срыв Брестского мирного договора, заключенного между большевиками и Германией. Взяв в разработку в Москве начинающего чекиста Якова Блюмкина, он ловко сыграл на его оскорбленных чувствах молодого эсера, ненавидевшего немцев. Раздувая пожар националистического угара в голове сотрудника ВЧК, Лоран сумел убедить его в необходимости убийства немецкого посла в Москве графа Мирбаха. Блюмкин, искренне считавший Германию виновницей всех бед России, без труда добился согласия руководства партии эсеров на теракт.

6 июля 1918 года он по поддельным документам проник в немецкое посольство и убил посла графа Мирбаха. Германия, расценив этот террористический акт как реальную угрозу со стороны России, сняла значительную часть своих дивизий во Франции и направила их на Восточный фронт. Париж вздохнул с облегчением.

Вскоре, к осени 1918 года, этот маневр с передислокацией войск закончился полным провалом. Началась революция в Германии. Кайзеровская военная машина развалилась. Германия потерпела сокрушительное поражение в Первой мировой войне.

Так простой, на первый взгляд, но гениальный план резидента французской разведки в России капитана Пьера Лорана, построенный на ненависти к Германии, укоренившейся в сердце одного мало кому известного тогда человека, обеспечил историческую победу Франции в Первой мировой войне и, более того, существенно изменил весь ход истории человечества.

Иванов был усердным учеником в академии и закончил ее с красным дипломом. Он знал работу разведчика досконально. Казус Пьера Лорана оказался для него хорошим учебным пособием в работе. Колин Кут, как и Яков Блюмкин четыре десятилетия до того, были, словно близнецы, схожи в своих антигерманских чувствах.

Фундамент дальнейших отношений с редактором «Дейли телеграф» на антигерманской почве был заложен. И Иванов старался укрепить его. Он продолжил свою словесную тираду.

— Ведь это же факт, что лица, руководящие сейчас германскими делами, — это в основном те же самые люди, что четверть века назад орали «Зиг хайль!» на улицах фашистской Германии. Дважды на протяжении вашей жизни, — обращался он уже к горькой памяти сэра Колина, — Германия ввергла вашу родину, да и весь мир, в войну. Если мы об этом не будем забывать, немцам не удастся снова опустошить Европу.

— Тут уж нам, англичанам, — с иронией заметил сэр Колин Кут, — приходится уповать только на вас в Советском Союзе. Что касается нас, — добавил он немного смущенно, — то мы ничего не можем поделать: Англию связывает партнерство с Соединенными Штатами, а в Вашингтоне на германский вопрос смотрят иначе, чем здесь.

Так в беседу подспудно влился и англо-американский антагонизм. Сэр Колин вспомнил о заочной перепалке бывшего госсекретаря США Дина Ачесона с британским премьером Гарольдом Макмилланом.

— Вы представляете себе, кэптен, этот янки не постеснялся в публичной речи заявить, что Англия как великая держава приказала долго жить и больше не может претендовать на роль главного партнера США в Европе. Эту роль ей пора-де уступить Западной Германии.

Иванов охотно разделил гнев сэра Колина и, не раздумывая, процитировал Гарольда Макмиллана, сравнившего Дина Ачесона с такими заклятыми врагами Англии, как Филипп Испанский, Людовик XIV, Наполеон Бонапарт, кайзер Вильгельм и Адольф Гитлер.

— Господин Ачесон явно торопится хоронить Англию, — не без уверенности в своей правоте констатировал сэр Колин Кут. — Те, кто перестают видеть в нас великую державу, глубоко ошибаются. Англия еще не сказала своего последнего слова.

Это заявление, естественно, могло встретить лишь понимание и поддержку со стороны Иванова. Границы их согласия с сэром Колином Кутом заметно расширялись. Собеседники с удовлетворением сошлись в единстве общих опасений, связанных с размещением ядерного и химического оружия в ФРГ. Фундамент взаимопонимания был заложен. Приглашение на следующее рандеву не заставило себя долго ждать.

И это была уже другая встреча. Встреча, как в таких случаях принято говорить, с большой буквы — та самая, которую любой разведчик назвал бы благословенной. Почему? Потому что сэр Колин Кут познакомил Иванова с его будущим партнером и помощником доктором Стивеном Уардом.

Он представил их друг другу в «Гаррик клубе». Сэр Колин, будучи журналистом, не стеснялся слегка перебрать в комплиментах, представляя Иванову Стивена Уарда. Редактор «Дейли телеграф» пытался дать понять советскому офицеру, какая величина его друг. Он и искусный остеопат, и талантливый художник, и любимец высшего света, и интересный человек. Иванов без труда понял, что такие знакомства не организуются случайно, без причины, и ждал ответа на возникший у него вполне логичный вопрос, зачем Колину Куту понадобилось сводить его со Стивеном Уардом? Ответа он сразу не нашел.

Нет однозначного ответа на этот вопрос и сейчас. Досужие разговоры о том, что эта встреча была якобы инспирирована британской контрразведкой, дабы впоследствии загнать Иванова в ловушку и склонить к сотрудничеству, не выдерживают никакой критики. Об отношениях Уарда с Ивановым «МИ-5» узнала, если верить архивным материалам, лишь много месяцев спустя. Объяснения же вроде того, что доктору Уарду нужна была помощь советского дипломата в организации встречи с советским премьером Хрущевым, чей портрет он мечтал нарисовать, представляются не менее наивными.

В 1990-е годы возникла и еще одна версия встречи Евгения Иванова со Стивеном Уардом. По мнению одного бывшего сотрудника американских спецслужб, ее инспирировало Центральное разведывательное управление США через своего резидента в Лондоне Арчибальда Рузвельта и Колина Кута, работавшего на американскую разведку. ЦРУ искало выходы на сотрудников ГРУ в Лондоне. Иванов представлялся американцам искомой целью. А его знакомство с Кутом могло содействовать решению этой задачи. Впрочем, документального подтверждения этой версии нет.

Большинство же историков разведки полагают, что встреча Иванова с Уардом в «Гаррик клубе» западными спецслужбами организована не была. Многие сходятся на том, что, скорее всего, это был просто случайный эпизод.

Иванов же полагал, что это был его величество случай, случай с большой буквы, который бывает лишь раз в жизни. И случай этот подарило Иванову знакомство с Колином Кутом в советском посольстве. Не пригласи тогда сэр Колин на обед в «Гаррик клубе» Стивена Уарда, не было бы ни последующей встречи Иванова с лордом Астором, ни поездок в Кливден и в Нэш-хаус, ни многого другого, что, в конце концов, стало достоянием истории и превратилось в крупнейший политический скандал ХХ века.

Из «Гаррик клуба» английский остеопат и советский разведчик вышли под руку, словно старые друзья. Колин Кут, очевидно, был рад. Теперь русский был не только у него на попечении, но и у Стивена Уарда. Так будет надежнее, полагал умудренный опытом редактор «Дейли телеграф». «Кроме меня, на Бродвее, 54 появится еще один источник информации об Иванове».

Мистер Кут давно уже сотрудничал с Бродвеем. Насколько ему было известно, доктор Уард — тоже. Бродвеем сэр Колин именовал, конечно же, не район Нью-Йорка, известный на весь мир своими театрами и концертными залами. На Бродвее, 54 в Лондоне располагалась в те годы штаб-квартира британской разведки «МИ-6».

Это была организация, которая, как любили иронизировать острословы, официально в Великобритании не существовала. О ней ничего никогда не сообщалось. Руководители и рядовые сотрудники были строго засекречены. Служба эта нигде не регистрировалась. Формально ее попросту не было.

Нет, ревнители истории, безусловно, знали, что английская разведка появилась еще в XV столетии при короле Генрихе VII, воевавшем с Ричардом III в тридцатилетней войне Алой и Белой розы. Династия Ланкастеров тогда, как известно, одолела в тяжких сражениях династию Йорков. Ричард III был, в конце концов, повержен. Но случилось это, если верить знатокам, никак не без помощи королевской разведки, заблаговременно доносившей Генриху VII о военных приготовлениях в стане «Белой розы».

Современная «Сикрет Интеллидженс Сервис», впрочем, была учреждена 1 октября 1909 года уже при короле Эдварде VII в форме иностранного отдела Бюро секретной службы. В годы Первой мировой войны ее стали именовать «МИ-1», а позднее «МИ-6». Это неофициальное название сохранилось и теперь, хотя шестого отдела военной разведки, именно так расшифровывалась аббревиатура «МИ-6», уже не существует.

СИС представляла собой неожиданную комбинацию двух весьма специфических отделов: отдела R (Requirements) и отдела P (Production). Первый, как и следует из названия, определял потребности, а второй их удовлетворял.

В отдел потребностей входило девять секций, с R1 по R9, выявлявших потребности в разведданных в политической (R1), военно-воздушной (R2), военно-морской (R3), армейской (R4), контрразведывательной (R5), экономической (R6), финансовой (R7), коммуникационной (R8) и научной (R9) областях.

Отдел P включал в себя шесть региональных секций: североевропейскую, западноевропейскую, восточноевропейскую, ближневосточную, дальневосточную и лондонскую, которые обеспечивали сбор требуемой информации.

Иванов без труда попадал под интересы сразу нескольких секций как первого, так и второго отделов СИС.

Во главе СИС уже пять лет стоял сэр Дик Уайт. До этого он возглавлял «МИ-5», британскую контрразведку. Но после скандала с британским подводником, шпионившим за советским крейсером «Орджоникидзе» во время официального визита в Великобританию в 1956 году советской делегации во главе с Хрущевым и Булганиным, Уайтхолл сменил руководство «МИ-6», отправив на пенсию Джона Синклера и назначив на должность «Си», то есть шефа разведки, Дика Уайта.

Такое решение премьер-министра Энтони Идена было равносильно взрыву гранаты на Даунинг-стрит. Поставить презренного сыскаря во главе британской разведки — было воистину смелым шагом.

Выпускник Оксфорда, Мичиганского и Калифорнийского университетов, Дик Уайт не был военным человеком, как его предшественники. Кроме того, он был сравнительно молод: в год назначения ему исполнилось всего сорок семь лет. Но те, кто на первых порах недолюбливал моложавого шефа британской разведки, глубоко заблуждались. Дик Уайт действительно не служил в армии и начинал свою карьеру школьным учителем в Кройдене. Но у него за плечами были годы работы «в поле» — в Мюнхене накануне войны, затем в Лондоне, где он вел такого крупного агента, как сотрудник германского посольства Вольфганг Зу Путлиц, и, наконец, годы непосредственной работы против советской разведки в «МИ-5».

Дик Уайт по старой памяти проявлял особый интерес к советским дипломатам и военным, работавшим в Лондоне. Он имел выход на Колина Кута через своего бывшего зама в «МИ-5» и нынешнего ее руководителя Роджера Холлиса.

Кут, как уже отмечалось выше, был связан с британской разведкой много лет. И он никогда не отказывал ей в сотрудничестве. Встреча редактора «Дейли телеграф» с Евгением Ивановым была в интересах обоих руководителей британских спецслужб: и Дика Уайта, и Роджера Холлиса. Каждая служба предвидела свою потенциальную игру против Иванова.

Позабыв на время познакомившего их сэра Колина Кута, Уард и Иванов, выйдя из «Гаррик клуба», продолжали беседовать уже на улице.

— Не может быть, кэптен! Вы не знаете, что такое остеопатия? — Стивен Уард был явно шокирован откровенным невежеством своего нового знакомого. — Этот пробел в вашей подготовке нужно немедленно ликвидировать. Сейчас же поехали ко мне в клинику.

— Но я абсолютно здоров, доктор.

— А никто вас лечить и не собирается. Но цивилизованный человек обязан знать о целительных секретах остеопатии.

— Меня больше интересуют секреты военные и политические, — пытался отшутиться Иванов.

— Как вам не стыдно, кэптен, говорить такое в присутствии джентльмена и патриота. Поехали.

Сев в машину и помахав на прощание рукой сэру Колину, новоиспеченные друзья отправились в частную клинику доктора Стивена Уарда на Девоншир-стрит, где он практиковал уже не первый год.

По дороге Иванов получил еще одно подтверждение тому, что не бывает правил без исключений. Стивен Уард, например, никак не обладал той безусловной чертой британского характера, которая предполагала неразговорчивость и чопорность при первой встрече. Евгений Михайлович едва успевал вставить в поток пространных излияний своего нового знакомого хотя бы слово или фразу. Тщетно! Остановить болтливого британца в тот день не представлялось возможным. Рассказам и анекдотам в исполнении доктора Уарда не было конца.

Иванову это, впрочем, лишь облегчало задачу. За пару часов он узнал о своем новом знакомом столько, сколько не выяснил бы, наверное, и за месяц, не окажись Стивен Уард столь откровенным и разговорчивым собеседником.

Иванов узнал, например, что остеопатия — это великое искусство врачевания. Знающий остеопат способен без медицинских приборов и биохимических анализов проводить диагностику организма человека и исцелять многие заболевания без таблеток и уколов. Главный инструмент врача-остеопата — думающие умелые руки. А основное условие их применения — блестящее знание анатомии и физиологии человека и мастерское владение специальными методиками и техниками мануальной терапии.

Хороший остеопат, как понял из рассказа Стивена Уарда Евгений Иванов, может руками «просмотреть» весь организм человека и определить в нем причину того или иного заболевания. Руки остеопата действуют как точнейшие датчики, улавливающие малейшие изменения в организме. И эти же руки, воздействуя на скелетно-мышечный аппарат, а значит, и на кровообращение, способны нормализовать работу органов и систем и вылечить человека. Слышать такое советскому человеку было в диковинку.

— Остеопатия лечит больного, а не болезнь, — разъяснял своему новому знакомому доктор Уард. — Причина болезни чаще всего кроется не в том органе, который болит.

За один вечер Евгений не только получил полное представление о целительных свойствах остеопатии, но и, что было для него куда интереснее, о круге общения Уарда. В числе его постоянных пациентов оказался — и об этом не без гордости поведал ему сам Стивен Уард — весь цвет тогдашнего высшего общества, причем не только английского.

Усадив гостя в мягкое кресло в своем кабинете на Девоншир-стрит и налив ему рюмочку французского коньяка, Стивен без всякой принужденности принялся рассказывать Иванову о своей жизни и ее метаморфозах, в прошлом и настоящем. Искренность и откровенность англичанина ошеломляли.

Он явно хотел понравиться своему русскому гостю и не чурался саморекламы. Среди названных им имен знакомых, друзей и просто пациентов были бывший английский премьер Уинстон Черчилль и министр обороны страны Питер Торникрофт, президент США Дуайт Эйзенхауэр и посол США Аверелл Гарриман, кинозвезды Голливуда Элизабет Тейлор и Фрэнк Синатра, монархи в изгнании и политики в отставке.

От водопада популярных имен и высоких должностей в тот вечер у Иванова кружилась голова. Он старался не упустить ни одной фамилии, ни одного значимого факта, чтобы чуть позже в посольстве восстановить в памяти полученную информацию и детально проанализировать ее.

— Вы ведь военный человек, Юджин? — неожиданно спросил Стивен Уард.

— Конечно.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, у вас в Красной Армии есть остеопаты?

Иванов опешил от столь курьезного вопроса и только развел руками.

— А вот в нашей армии они появились с моей легкой руки. Я, так сказать, проложил им дорожку. Вы где воевали во Вторую мировую войну?

— На Дальнем Востоке. Ходил курсантом в Японском море.

— А я служил в медицинском полку сначала в Англии, а потом в Индии. Военным врачом полковое начальство меня никак не назначало. «Что это, мол, за медицинская профессия — костоправ?!», — судачили в штабе полка. Не признавали ни диплома, который я получил в Соединенных Штатах, ни необходимости во мне самом. Так продолжалось до тех пор, пока я командира полка на ноги не поставил. У него сжатие позвонков было. Бедняга едва на ногах стоял. А я его за пару сеансов человеком снова сделал. Он-то и помог мне начать кампанию в армии за признание остеопатии. Но если бы не один случай в Индии, то вряд ли бы это мне удалось.

— А что это был за случай, если, конечно, не секрет?

— Секретов здесь никаких нет, — ответил Стивен и включил плиту, чтобы приготовить кофе. — О моем врачевании в Королевском медицинском полку в Дели знали не только англичане, но и индусы. Случилось так, что узнал о моих скромных успехах и старик Ганди. Он безбожно страдал от сжатия шейных позвонков. Меня попросили ему помочь. Помню, захожу я в его комнату, а он мне после приветствия говорит: «До сих пор английские офицеры приходили сюда лишь с одной целью — чтобы меня арестовать. А вы, как мне рассказывали, врач, и беретесь меня вылечить».

— Я не мог не посочувствовать старику, боли не давали ему покоя, — продолжал доктор Уард. — Мне тогда пришлось с ним немало повозиться. Позднее эта история дошла до самого лорда Маунтбаттена. Говорят, он замолвил словечко, где надо было, чтобы поддержать престиж моей любимой остеопатии. И отношение ко мне переменилось, как по мановению волшебной палочки.

Стивен разлил в чашечки приготовленный им кофе и добавил с усмешкой:

— А вот сэру Уинстону моя помощь старику Ганди пришлась явно не по душе. Он мне так без обиняков и заявил: «Какого черта ты не свернул этому Ганди шею?! Сколько забот бы сразу у меня поубавилось!» Выходит, моя история с Ганди дошла и до ушей премьера.

За непринужденным разговором время летело незаметно. После остеопатии Стивен переключился на садоводство. Начал рассказывать гостю о том, что Британия, по его глубокому убеждению, — страна садоводов.

— Это излюбленное хобби каждого британца, кем бы он ни был — шахтером или биржевым маклером, — рассуждал он. — Садоводство — наша национальная страсть. Для меня, например, нет ничего лучше, чем провести хотя бы пару дней в неделю в своем саду.

— А где у вас сад? — скорее из необходимости поддержать разговор, чем из любопытства, спросил Иванов.

— В Кливдене, в имении лорда Астора. У меня там небольшой коттедж на берегу Темзы. Чудное место! Вам обязательно надо побывать там. Буду рад показать вам свой сад.

Гость едва смог скрыть свой восторг, который произвело на него это очередное приглашение.

— Вы дружите с лордом Астором?

— С Билли? Ха-ха-ха! — Стивен от души рассмеялся. — Еще бы! Ведь я спас лорда Астора от инвалидности еще десять лет назад после несчастного случая на охоте, когда он неудачно упал с лошади и серьезно повредил позвоночник. Пришлось тогда с ним немало повозиться. А год назад я женил его на Бронвен Пью. Правда, на молодожена в свои пятьдесят три года он не очень-то походил. Бронвен стала его третьей женой, зато самой юной — она ведь на четверть века моложе Билли. Вы не поверите, но это именно я устроил им первое свидание. Старина Билл, замечу вам, волновался в тот день, как мальчишка. И это с его-то многолетним опытом!

— А вы сами женаты?

— Был женат, — коротко и не очень охотно ответил Уард. — Но больше никогда не женюсь.

Стивен закурил. Гостю знаменитого доктора заподозрилось, что вот как раз личная жизнь его нового знакомого не удалась.

Заметив замешательство Иванова, Уард добавил:

— Моя единственная супруга — свобода. Помните, как это у Генриха Гейне: немец относится к свободе как к бабушке, француз — как к любовнице, а англичанин — как к законной жене. А как у вас, русских, Юджин?

— Вы, англичане, склонны к недосказанности. Мы же не боимся преувеличивать свои страсти. Нас, русских, не пугает наша сентиментальность. Вряд ли какой-нибудь русский предпочтет красивой женщине какую-то свободу. Особенно если эту свободу он в жизни никогда не видел.

Беседа в кабинете на Девоншир-стрит в тот день продолжалась допоздна.

Так с подачи сэра Колина Кута советский военный разведчик повстречался с человеком, который не только располагал обширными связями и знакомствами в высшем обществе, но и во многом разделял его политические взгляды.

Как Иванову удалось расположить к себе сначала сэра Колина, а затем доктора Уарда — это интересный вопрос. Редактор «Дейли телеграф» был нередким гостем советского посольства в Лондоне. На приемах с ним знакомились и беседовали многие дипломаты и сотрудники военного атташата. Тем не менее, лишь контакт с Ивановым оказался результативным. Почему? Недруги разведчика (а их у любого незаурядного человека бывает достаточно) утверждают, что причиной тому стали не достоинства Иванова, а его недостатки. Дескать, он был слишком открыт для общения и тем самым предлагал себя в качестве приманки для потенциального противника.

— Иванов активно, без оглядки, шел на контакты с влиятельными англичанами, — объяснял мне через тридцать лет после описываемых событий недостатки поведения своего коллеги его бывший партнер, тоже помощник военно-морского атташе в Лондоне контр-адмирал в отставке Иван Сакулькин. — Неосторожным поведением Иванов подвергал себя, да и всех нас, опасности. Британская контрразведка буквально цеплялась за каждую подобную возможность, чтобы скомпрометировать наших военных дипломатов или, хуже того, подставить их и завербовать.

Сакулькин был не одинок в таких суждениях об Иванове. Сухоручкин, их непосредственный руководитель, тоже полагал, что «Иванов работает наскоком, нецелеустремленно». Как я уже говорил, откровения подобного рода можно найти в отчетах военно-морского атташе в Центр. А в Лондоне все это капитан 1-го ранга выговаривал Иванову лично. Константин Николаевич не хотел рисковать и подставлять свою голову из-за «бурной активности» своего подчиненного. В ходу среди работников атташата были перестраховка и осторожность, послушание и казарменная дисциплина. Инициатива и самостоятельность карались нещадно. Ни шагу вперед без санкции руководства!

Такой подход к делу Иванова не устраивал. Для него оправданный риск был необходим как воздух. Без активных действий и творческой импровизации он не мыслил себе работы разведчика. В этом, собственно, и был секрет той «легкости», с которой Евгений Иванов устанавливал контакты с нужными людьми. Плюс, конечно, природное обаяние, умение расположить к себе и заинтересовать собеседника. Именно поэтому на одном и том же приеме в контактах с одними и теми же гостями Иванову удавалось то, что не получалось у других.

Понятно, что встречались коллеги, которые не могли простить Иванову его успех. А через пелену зависти намного удобнее было считать, что удача Иванова — это случайность, просто потому что методы его работы — непрофессиональны и опасны. Впрочем, Иванов не любил оглядываться назад, если был уверен в собственной правоте. Он продолжал вести свою линию, не обращая внимания на мнение капитана 1-го ранга Сухоручкина и компании. Его главной целью была разработка доктора Уарда. И он вникал в каждое его слово.

Среди прочего, Стивен Уард рассказывал, что в 1941 году, в самый тяжелый для Советского Союза период войны, когда немцы стояли всего в 26 километрах от Москвы, он подошел к карте, воткнул флажок в кружочек с надписью «Москва» и сказал: «Победа будет за Россией».

Поскольку доктор Уард станет важнейшей фигурой в судьбе Евгения Михайловича Иванова, да и во всех событиях, которые последовали вслед за их знакомством, остановимся на нем поподробнее.

Стивен Уард был старше Иванова на 14 лет. Он родился 19 октября 1912 года в местечке Лемсфорд в графстве Хертфордшир в семье настоятеля местного собора священника Артура Уарда. Говорят, что прихожане любили пастора и уважали. Ценили его за доброту и сердечность.

— До восьми лет, — рассказывал Иванову Уард, — в школу я не ходил. С младшим братом Джоном нас обучал папин друг, священник. Когда отца перевели в Твикенхем, мы с братом пошли в местную школу. Через пару лет отец стал настоятелем церкви Святого Матвея в Торкейе, и мне пришлось перейти в новую школу. А заканчивал среднее образование я уже в Канфорде.

Если сравнить детские годы Уарда и Иванова, нетрудно заметить то, что их объединяло. Семьи обоих мальчиков вынуждены были без конца колесить по стране. Отцам — офицеру и пастору — постоянно предлагали то одно, то другое место работы. И Стив, и Евгений прошли через кочевое беспокойное детство, связанное и с неустроенностью, и с постоянной сменой обстоятельств, со сменой коллективов. Приходилось привыкать к новым школам и новым квартирам, к новым соседям и новым друзьям, занимать среди них свое место, что-то доказывать сверстникам.

— Я всегда стремился быть отличником, — вспоминал свои школьные годы Стивен Уард. — Хотел примерно сдавать экзамены. Но фатальная лень не давала мне сосредоточиться. Я не имел ни малейшего представления о том, кем хочу стать. Зато отлично понимал, кем бы не хотел быть. Карьера священника меня ничуть не привлекала. Когда в один прекрасный день я заявил отцу, что хочу бросить учебу и начать работать, старик растерялся.

Окончив школу, Стивен отправился во Францию. Недолго работал экскурсоводом в Париже, затем преподавал английский язык, год проучился в Сорбонне на медицинском факультете. Потом вернулся в Торкей.

— Меня все больше увлекала медицина, особенно остеопатия, — рассказывал Стив. — Врачами людей этой специальности тогда не признавали. Это делало остеопатию в моем представлении еще более привлекательной и экзотической.

От знакомых врачей Уард узнал, что центром мировой остеопатии является колледж в небольшом американском городке Кирксвилль, что в штате Миссури. В 1934 году Стив отправился учиться в Соединенные Штаты Америки, где с энтузиазмом взялся за учебу. Уард убедился, что у него есть талант врача и целителя: он увлеченно постигал секреты остеопатии, проходил практику в клиниках страны и после четырех лет напряженной учебы получил диплом практикующего врача.

В Америке Уард почувствовал в себе и другой талант — талант художника. Его рисунки, особенно портреты, выходили весьма неплохо. Заказов было хоть отбавляй.

— В 38-м году я вернулся в родной Торкей, — вспоминал Стивен Уард, — но уже дипломированным специалистом. Начал практиковать. Даже приобрел известность среди местных жителей как неплохой врач. Однако вскоре началась война и я записался добровольцем. Военным врачом на службу меня не взяли, так как мой американский диплом в Англии не признавался. И я пошел служить в 58-й Королевский бронетанковый корпус. После короткой военной подготовки стал танкистом. Получил звание капрала и был отправлен в Индию для дальнейшего прохождения службы.

В Индии Стивен Уард ее и закончил: в 46-м году его демобилизовали.

— Возвращаться в Торкей я не стал, — рассказывал он, — а поехал в Лондон. Снял врачебный кабинет на Девоншир-стрит, и открыл частную практику.

Не прошло и года, как доктор Стивен Уард стал членом Королевского британского общества хиропрактиков и одним из наиболее популярных врачей Лондона. В число его клиентов, помимо политиков и кинозвезд, входили даже королевские особы.

В день их первой встречи, конечно, ни Уард, ни Иванов еще не знали, чем обернется для них обоих состоявшееся знакомство. Но в одном советский разведчик не сомневался: знакомые Уарда должны были стать и его знакомыми. Резидент ГРУ в Лондоне генерал Павлов, в отличие от Сухоручкина, поддержал начинание Иванова.

— Постарайся использовать этого придворного костоправа в наших целях. Выходи на его знакомых, — сказал он.

Однако прежде чем выполнить задание резидента и начать выходить на многочисленных знакомых Стивена Уарда, нужно было сначала досконально разобраться в самом докторе Уарде. Симпатии ведь к делу не пришьешь. Многое в докторе Уарде, его взглядах, жизненном пути и отношениях с людьми было Иванову поначалу совершенно неизвестно. А кое-что и малопонятно. Необходимо было время для более близкого и детального изучения англичанина, чтобы потом не ошибиться. Поэтому Иванов стал намеренно выделять для новых встреч с доктором Уардом все больше и больше времени. Стивена не смущал такой интерес к нему. Ему льстило внимание к его персоне. Тем более что интересовали Иванова поначалу вовсе не политика и идеология, а привычки и вкусы, пристрастия и увлечения, словом, личная жизнь редкого доктора. Конечно, разве англичанин, остеопат, садовод, художник в одном лице не может удостоиться внимания советского офицера?

Так доктор Уард попал в активную разработку советского военного разведчика.

Стив всегда и везде охотно рассказывал о себе. Порой сам задавал вопросы. С каждой новой встречей Иванова и Уарда их взаимная симпатия росла. Росла и откровенность. Стивен доверительно делился со своим новым приятелем самыми сокровенными чувствами и воспоминаниями.

— Ты спрашиваешь, какой была моя первая девушка? Это не слишком веселая история, Юджин, — рассказывал Стивен Уард. — Моя первая любовь продолжалась недолго. Нам обоим было по 18 лет. Мою возлюбленную звали Мэри Гловер. Она жила неподалеку от нашего дома в Торкей. Ее отец владел небольшой страховой компанией в городе. Мы познакомились однажды вечером в местном магазинчике под названием «У Бобби» за чашкой кофе. И, кажется, понравились друг другу. Мэри была просто очаровательна: красивое лицо, густые черные волосы, прекрасная фигура. Но у меня не было ни пенса за душой. Нужно было учиться, чтобы получить профессию и содержать будущую семью. Я отправился в Штаты, чтобы стать врачом. Мэри обещала меня ждать. Мы писали друг другу письма. В одном из них я вскоре прочитал: «Извини, Стив, но я полюбила другого. И выхожу за него замуж». Этим счастливчиком оказался местный биржевой маклер некий Бернард Бартлетт. Приличная скотина, между прочим. Так рухнула моя первая любовь, а вместе с ней и романтическое отношение к женщинам.

— Но ты все-таки женился, не так ли?

— С Патрицией Бейнс я познакомился в апреле 49-го на одной из вечеринок у моего друга королевского фотографа Бэрона Нэйхума. У нее была точеная фигурка, милая мордашка и заводной характер. Отец ее возглавлял довольно успешную компанию, а сама Патриция работала фотомоделью. Честно говоря, я сразу же положил на нее глаз. Но любовью с первого взгляда здесь и не пахло. Романтика любви меня уже не увлекала. Зато был трезвый расчет. Я считал, что капитал ее батюшки будет не лишним для развития моей врачебной практики. И через несколько дней сделал ей предложение выйти за меня замуж. Мы поженились в Лондоне, а медовый месяц провели в Париже. Через шесть недель роману пришел конец. Мы развелись.

— Почему?

— Видишь ли, Пэт интересовало то, что меня не увлекало совсем, — то, что принято именовать частной собственностью: богатый дом, роскошный лимузин, дорогое имущество, модные вещи, драгоценности, легкие деньги… Короче говоря, мы с ней вскоре разошлись.

Иванов внимательно выслушал историю несостоявшейся любви и семейного счастья доктора Уарда, но верить в нее не спешил. Слишком много вопросов вызвал услышанный рассказ. Продолжать расспрашивать самого Стива о его личной жизни Иванов посчитал неуместным, а вот расспросить хорошо знавших его людей о романтических привязанностях доктора Уарда стоило попробовать.

За карточной игрой или за рюмкой хереса о Стиве охотно соглашались посудачить многие его друзья. Загадочный для многих характер личности доктора Уарда неизменно возбуждал огромное любопытство, постоянный интерес окружавших его людей.

Сэр Колин Кут однажды поведал Иванову за обедом в «Гаррик клубе» весьма занятную историю об истинной причине развода Стивена Уарда с Патрицией Бейнс.

— В молодые годы наш общий знакомый был слишком любвеобилен, дорогой Юджин, — заметил редактор «Дейли телеграф». — Один из моих репортеров рассказал мне скандальный случай, который буквально взорвал отношения молодоженов во время их медового месяца летом 1949 года в Париже. Стив не любит вспоминать этот случай, зато его друзья нередко напоминают ему о нем.

Иванов был заинтригован таким началом истории и попросил сэра Колина продолжать.

— Дело в том, что мистер Уард неравнодушен к женщинам легкого поведения, — понизив голос и придвинувшись к Иванову поближе, выговорил слегка подвыпивший сэр Колин.

Евгений Михайлович поднес ладонь к губам и движением пальцев показал, что поведанная ему история останется тайной, его рот будет запечатан. Колин Кут, получив заверение в том, что рассказанное останется между ними, продолжил:

— В Париже Пэт очень скоро заметила, что Стив каждый день исчезал из квартиры, где они жили, на пару-тройку часов, ничего ей не объясняя. Как женщина решительная и с характером, она отважилась на отчаянный поступок. Их автомашина имела багажник, смежный с задним сиденьем автомобиля. Однажды вечером перед очередным загадочным отъездом Стива Пэт забралась в этот багажник, чтобы проследить, куда же он поедет.

— И застала его с любовницей? — попытался угадать конец истории Иванов.

— Увы, — заметил далее сэр Колин, — но все вышло совсем неприглядно. Когда машина остановилась на Плас Пегаль, Стив пригласил в нее одну из проституток. Услышав их вместе, миссис Уард пролезла из багажника на заднее сиденье и, неожиданно появившись перед воркующими голубками, устроила своему благоверному форменный разнос. Бедный Стив был настолько напуган демаршем своей жены, что потерял дар речи. А девица выскочила из машины, как ошпаренная, и пустилась наутек.

— Выходит, истинная причина быстротечности брака была несколько иной, чем в авторском изложении доктора Уарда.

— Совершенно верно, — кивая головой и иронически улыбаясь, заключил сэр Колин Кут.

История, поведанная редактором «Дейли телеграф», многое объясняла Иванову в поведении Уарда. В первые же месяцы их знакомства он нередко встречал доктора Уарда в компании миловидных молодых девиц. По внешнему виду и характеру их поведения нетрудно было предположить, чем они живут. Стивен охотно знакомил Иванова с ними.

Первой такой знакомой из компании доктора Уарда оказалась некая Кристина Килер — танцовщица кабаре. Ей едва исполнилось восемнадцать лет, и она была очень хороша собой. Годом раньше Кристина покинула железнодорожный вагончик в Стейнсе, где проживала с матерью и отчимом — семья едва сводила концы с концами. Столичная жизнь сулила юной мисс Килер неплохие заработки, и она без колебаний отправилась в Лондон. Вскоре девушка получила работу в Сохо, в кабаре «Мюррейз». Там судьба и свела ее с доктором Уардом.

Полгода спустя именно мисс Килер соблазнит военного министра Джона Профьюмо и сделается скандально знаменитой на весь мир.

После их знакомства в кабаре доктор Уард поселил Кристину в своей квартире, но никак не для собственных любовных утех. Секс с Кристиной его не интересовал. Он обещал девушке новую интересную и вполне обеспеченную жизнь. Обещал, что познакомит ее с нужными людьми, введет в узкий круг лондонского высшего общества. Кристина охотно согласилась на все: доктор Уард внушил доверие молоденькой неискушенной девушке.

Иванов часто встречал ее у Стивена дома, но Уард уверял его, что интимных отношений у него с Кристиной нет, что он просто заботится о ней, пытается по мере возможности обеспечить ей достойное будущее. Заботился о своих подопечных доктор Уард весьма своеобразно.

Кристину знакомили с богатыми и влиятельными мужчинами, которые охотно брали ее на содержание. Например, известный в Лондоне рэкетир Питер Рахман. Этот сорокалетний эмигрант из Польши сколотил свой капитал на предоставлении жилья в лондонском районе Ноттинг хилл для переселенцев из Вест-Индии. Рэкет, торговля наркотиками и проституция были основными сферами его интересов. В начале 1960-х Питер Рахман не без оснований считался королем криминального бизнеса в Лондоне.

Второй девушкой в команде доктора Уарда, с которой познакомился Иванов, была Мэрилин Райс-Дэвис, или просто Мэнди. Эта бесшабашная блондинка с внешностью модели приехала в Лондон из Бирмингема в возрасте шестнадцати лет. В столице она познакомилась с Кристиной Килер. Девушки быстро подружились, работая вместе в кабаре.

Доктор Уард, встретившись с Мэнди после одного из представлений в клубе, также ввел девушку в круг своих знакомых. Молоденькая блондинка очаровывала всех. Сначала она стала любовницей мультимиллионера Чарльза Клора. Затем в нее влюбился лорд Дадли, предложивший ей руку и сердце. Их сиятельство, впрочем, вскоре одумался и сочетался браком с принцессой Радзивилл. Ну а Мэнди перешла на содержание к хозяину Кливдена лорду Астору.

Третьей девушкой доктора Уарда, которую нередко встречал в его компании Иванов, была Мариэлла Новотна. Эта девятнадцатилетняя танцовщица вышла замуж за приятеля Стивена Уарда 44-летнего Хобарта Диббена, хозяина нескольких лондонских ночных клубов. Получив ангажемент в Америке, Мариэлла отправилась в 1960 году на три месяца за океан, где преуспела не столько в модельном бизнесе, сколько в любовных связях с сильными мира сего, в частности, с будущим президентом США Джоном Кеннеди и его братом Робертом.

Вернувшись в Лондон, Мариэлла стала, наряду с Мэнди и Кристиной, одной из «девушек доктора Уарда». Стив познакомил ее в «Спринг коттедже» с лордом Астором, и кливденское знакомство быстро превратилось в любовную интрижку. Мариэлла была единственной дочерью англичанки из Шеффилда Стеллы Мари Кейпс и служившего в годы Второй мировой войны в королевских военно-воздушных силах эмигранта из Чехословакии Антона Новотны. Самое пикантное обстоятельство заключалось в том, что отец Мариэллы и тогдашний президент Чехословакии Антонин Новотны оказались близкими родственниками.

Четвертой девушкой из команды доктора Уарда, с которой познакомился Иванов, была Илиа Сушенек, двадцатилетняя австрийка, получившая британское гражданство. Она нередко сопровождала Стивена во время его гуляний по лондонским клубам. В «Гаррик клубе» Илиа частенько играла в бридж в компании Иванова, Уарда и сэра Колина Кута. Мисс Сушенек была частым гостем «Спринг коттеджа» и любимицей лорда Астора. Одно время ею был увлечен еще один влиятельный приятель доктора Уарда — мультимиллиардер и нефтяной магнат Пол Гетти.

Список девушек Уарда можно было бы продолжить именами Мегги Браун, Шэрон Паркер, Юнис Бейли, Сюзи Чанг, Ронны Риккардо и других. Все они, как и многие другие, окружали Стивена в его повседневной жизни, сопровождая доктора Уарда и его высокопоставленных друзей на вечеринках в узком кругу, в поездках по приглашениям VIP-персон, в клубах и кабаре ночного Лондона.

Можно было подумать, что мистер Уард был не только отменным остеопатом и неплохим художником, но и преуспевающим сутенером. Однако им он как раз и не был. Вряд ли сутенер стал бы заниматься своим делом абсолютно бескорыстно. А доктор Уард не брал с девушек ни пенса. Более того, он нередко сам помогал им деньгами. Решал их бытовые проблемы, подыскивал недорогое жилье. Возникал естественный вопрос: «А зачем он все это делал?!»

Вопрос этот Иванов задавал себе не раз в первые месяцы знакомства со Стивом. Ответ на него пришел не сразу — потребовалось время. В конце концов, для него стали очевидными две вещи. Во-первых, доктора Уарда патологически тянуло к женщинам легкого поведения. Они ему были безумно интересны. Хотя в этом увлечении отнюдь не не было сексуальной подоплеки: он не спал с девушками, которых содержал. Во-вторых, было очевидно, что Уард искренне стремился помочь своим девушкам. Правда, не меняя из жизнь по сути, но позволяя им неплохо зарабатывать.

За всем этим просматривалась главная цель: Стивен хотел пробиться на самый верх социальной лестницы. Патологический интерес доктора Уарда к женщинам легкого поведения подпитывался его очевидным стремлением стать, наконец, желанным членом высшего общества. Эту особенность Стивена, пусть и не без труда, но удалось подметить Иванову. Молодые красотки, окружавшие его, легко могли обольстить любого аристократа или высокопоставленного государственного чиновника, а это значит, что доктор Уард становился желанным гостем в богатейших имениях и роскошных особняках и закадычным другом их владельцев.

Дело в том, что до 1958 года английские мужчины имели возможность удовлетворять свои сексуальные потребности на стороне, обращаясь к проституткам. Но с принятием в ноябре 1958 года британским парламентом «Билля о нарушениях общественного порядка на улицах» публичные дома в английских городах были объявлены вне закона. Этот билль, или Закон Вольфендена, как его стали называть по имени «разработчика» нововведения, дав кое-какие послабления, например, разрешив гомосексуальные отношения между взрослыми людьми, ужесточал борьбу с проституцией. В итоге в стране закрылись бордели, зато на свет появилась не менее многочисленная каста так называемых девушек по вызову.

Так доктор Уард сделался де-факто, но не де-юре, главой небольшой, но элитной компании по предоставлению интимных услуг VIP-персонам. Когда Иванову удалось определить этот круг общения Стивена Уарда и понять мотивы его действий, профессиональный интерес советского разведчика к нему стал расти как на дрожжах. Ведь он фактически владел отлаженной машиной по производству компромата на элиту британского общества.

Более того, как вскоре удалось установить Иванову, один из вышеупомянутых клиентов доктора Уарда криминальный авторитет Питер Рахман оборудовал свою лондонскую квартиру на Брайанстон Мьюз и свой коттедж в Мейденхеде скрытым фото-, кино— и аудиооборудованием для съемки и записи любовных утех девушек Уарда с сильными мира сего. Ключ к такого рода материалам для любого разведчика сулил многообещающие перспективы.

Для того чтобы получить доступ к обширным связям доктора Уарда и добыть желанный компромат на потенциальных агентов советской разведки, Иванову необходимо было войти в полное доверие к англичанину, превратиться из его приятеля в его друга. Иванов это прекрасно понимал. Однако любую задачу легче сформулировать, чем осуществить.

— Ты случайно не читал эту книгу, Юджин? — спросил Стивен Уард у Иванова.

В тот весенний вечер 1961 года они пили кофе в доме доктора Уарда и беседовали за столиком у окна. На подоконнике лежала тонкая красная книжка в мягкой обложке.

— О ней было немало статей в прессе, — заметил Стив, протягивая книгу Иванову.

«Необыкновенный подводник» — прочитал Евгений Михайлович выведенный крупным шрифтом заголовок на обложке. Написал Бернард Хаттон.

Эта книга, как утверждал ее автор, была основана на материалах некоего «секретного досье» советских спецслужб, попавшего в руки англичан. А в досье содержался подробный рассказ об истории похищения русской разведкой Лайонелла Крэбба, известного подводника британских королевских ВМС.

Публикация наделала много шума. Она появилась в лондонских магазинах летом 1960 года. Не прошли мимо книжной новинки и сотрудники советского посольства, в том числе, конечно, и Евгений Иванов.

Желтая британская пресса охотно подхватила версию автора книги о похищении командора Крэбба, пытаясь раздуть очередную антисоветскую кампанию. Кремль и Лубянку обвиняли во всех смертных грехах. Но советская сторона держала удар, никак не реагируя на подобные выступления.

— Да, я слышал об этой фальшивке, — почти равнодушно заметил на сказанное Стивом Иванов. — Никаким «секретным досье» здесь и не пахнет. Обычная подделка.

Уард замер на мгновение, обдумывая услышанное. Потом затянулся сигаретой и с плохо скрываемым волнением в голосе добавил:

— Понимаешь, Юджин, я был знаком с «Бастером». Мы даже дружили когда-то. Для меня он не чужой человек. Я должен знать, что с ним случилось. Здесь, на обложке книги, его фото. Крэбб в русской военно-морской форме среди ваших моряков. Посмотри.

Иванов взглянул на снимок и ухмыльнулся. На фотографии, снятой на одном из советских военных кораблей, вместе с тремя другими моряками стрелкой был обозначен матрос в черной ушанке и шинели. «Я верю, что это Крэбб», — утверждала подпись к фотографии, сделанная бывшей женой подводника Маргарет.

— Ты что же, действительно думаешь, это он? — улыбаясь, спросил Иванов.

Стив встал из-за стола, быстро подошел к книжному шкафу и достал с полки фотоальбом в красной бархатной обложке. Пролистав несколько страниц, он выбрал пару снимков и положил их перед Ивановым.

— Посмотри, это «Бастер» Крэбб. Рядом я и сэр Фрэнсис Роуз. А это князь Дориа. Этим фотографиям пять лет. Последний раз мы виделись с Крэббом всего за неделю до того злополучного заплыва в апреле 56-го. Разве ты не видишь сходства?

Иванов взглянул на снимки, потом на Стива. Глаза доктора Уарда смотрели на него вопрошающе. Было очевидно, что Уарда с Крэббом связывало когда-то не просто знакомство, а настоящая дружба. И Стивену действительно было не все равно, что случилось с его другом.

Изложенные в книге события явно настраивали Уарда на антисоветский лад. Ведь они выставляли коварных похитителей британца как жестоких и хладнокровных преступников, и Иванов неизбежно сам попадал под огонь критики как представитель Советского Союза.

Недавно установленные дружеские отношения оказались под угрозой. Необходимо было помочь Стивену разобраться в этой драматической истории с его другом «Бастером» Крэббом.

Иванов затушил сигарету, подсел поближе к Уарду и, желая успокоить его, сказал спокойно и искренне «Ну, хорошо, Стив. Давай разберемся, где правда, а где ложь. Я расскажу тебе все, что знаю. Но и ты пообещай, что не скроешь от меня ничего. Договорились?»

Эти простые слова прозвучали настолько разумно и миролюбиво, что Уард охотно согласился. Дело легендарного британского подводника командора Лайонелла Крэбба по прозвищу «Бастер» не сходило со страниц британской печати уже пять лет. Загадка его исчезновения будоражила умы. 19 апреля 1956 года в бухте Портсмута он нырнул в мутные портовые воды, чтобы отправиться с подводной разведывательной миссией под корпус советского крейсера «Орджоникидзе». И не вернулся.

Крейсер этот днем раньше доставил в Англию официальную делегацию СССР во главе с Первым секретарем ЦК КПСС Никитой Сергеевичем Хрущевым и председателем Совета министров страны Николаем Александровичем Булганиным.

Вместе с двумя кораблями сопровождения эскадренными миноносцами «Смотрящий» и «Совершенный» крейсер стоял у стенки портсмутского причала. Злополучный заплыв состоялся в то время, когда советская делегация находилась уже в Лондоне и вела переговоры с главой британского правительства премьер-министром сэром Энтони Иденом.

Герой Второй мировой войны Лайонелл Крэбб был известной личностью. «Бастер» Крэбб родился 28 января 1909 года в Лондоне. Еще в школьные годы он мечтал о том, как будет бороздить моря и океаны на каком-нибудь торговом или военном судне. Но неважные физические данные Крэбба — малый рост, плохое зрение, а кроме того, и элементарное неумение плавать — делали эту мечту трудно осуществимой. Помогла, как ни странно, война. Королевскому военно-морскому флоту Великобритании отчаянно не хватало подводников. И Крэбба взяли на службу.

Несмотря на все свои физические недостатки, новобранцу суждено было стать одним из лучших подводников британского флота. В годы войны Крэбб охотно брался за самую опасную работу. В 42-м году в Гибралтаре он получил свое первое офицерское звание. В тот период итальянские водолазы вели активную подрывную работу, уничтожая союзнические корабли. Под покровом ночи они пробирались в тщательно охраняемую Гибралтарскую бухту и прикрепляли к торговым и военным судам магнитные мины. Задача Крэбба и его команды как раз и заключалась в разминировании, а также в уничтожении вражеских водолазов. Однажды в подводном бою «Бастер» был ранен в ногу, но это не помешало ему остаться в строю и получить Георгиевский крест за отвагу.

После капитуляции фашистской Италии Крэбб стал руководителем группы британских подводников, дислоцированных в этой стране. В его ответственность входило обеспечение безопасности союзных судов, заходивших с различными грузами в порты Италии.

«Бастер» быстро стал популярен среди недавних врагов. Он даже завоевал расположение итальянских боевых водолазов, которые настаивали на том, что сдадутся в плен именно ему. После войны первой официальной миссией Крэбба стало наведение порядка в Венецианском порту. Его нужно было очистить от затонувших судов и вражеских мин. Крэбб отлично справился и с этим заданием. Войну он закончил в звании капитан-лейтенанта и был отмечен еще одной высокой наградой — орденом Британской империи.

В конце 1945 года Крэбб получил новое назначение — в подмандатную Великобритании Палестину. Там для британцев наступали нелегкие времена. В задачу подводника входило обнаружение мин на военных судах британского флота и на патрульных кораблях. Им угрожали теперь не итальянские аквалангисты, а местные боевики, которые боролись за вывод иностранных войск с Ближнего Востока. После выполнения этой миссии «Бастер» был представлен к новой награде и… уволен с военной службы.

Но долго без работы он не оставался. На офицера запаса обратила внимание служба военно-морской разведки Адмиралтейства. Крэбба зачислили в особо секретный отряд морской пехоты, где он разрабатывал технику и тактику ведения тайных операций под водой. Подводником заинтересовались и в «МИ-6». После войны в ее структуре был создан специальный отдел R-3 по связям с военно-морской разведкой. В 53-м году этот отдел командировал «Бастера» с секретной миссией на Суэц. Затем направил его испытывать образцы нового подводного оборудования в Научно-исследовательский центр Адмиралтейства в Теддингтоне.

В октябре 1955 года в Портсмут с дружеским визитом заходил советский крейсер «Свердлов». Это был исключительно быстроходный и маневренный для того времени корабль. Прекрасно оснащенный крейсер поражал английских специалистов своими навигационными возможностями. И Крэббу поручили новую секретную миссию. Британская разведка хотела получить об этом крейсере всевозможную информацию. «Бастер» успешно выполнил порученное задание, совершив заплыв под корпус крейсера и проведя там необходимые исследования.

В апреле 56-го подводнику предстояло повторить ту же работу, но уже под корпусом крейсера «Орджоникидзе». Операция получила кодовое наименование «Кларет». Однако с этого задания Крэбб не вернулся.

Крейсер «Орджоникидзе» в классификации советских военно-морских сил того времени был отнесен к так называемым «легким крейсерам», хотя был совсем не легковесен. Его водоизмещение составляло 17 тысяч тонн. Это судно относилось к знаменитому проекту 68 БИС. Он был заложен после Великой Отечественной войны. Первыми в серии были спущены на воду крейсера «Чкалов» и «Чапаев». Затем, уже в начале 50-х, вошли в строй действующих модернизированные корабли этой серии — легкие крейсера «Свердлов», «Орджоникидзе» и «Жданов».

В судовой роли крейсера «Орджоникидзе» числилось 350 матросов срочной службы и 16 офицеров. Вооружение корабля включало четыре башни основного калибра со 130-миллиметровыми орудиями. На борту имелось также два пятитрубных торпедных аппарата, несколько установок универсальных 100-миллиметровых пушек на шкафуте по правому и левому борту, а также современное радарное и навигационное оборудование, средства связи и наблюдения.

Отличительной особенностью этого крейсера была его двигательная установка. Корабль был двухвинтовый. Каждый винт имел диагональ в пять метров и весил до пяти тонн. У каждого винта было по три лопасти. Их вращали две турбины мощностью в сто двадцать тысяч лошадиных сил каждая. Крейсер брал в поход до девяти тысяч тонн мазута, что обеспечивало ему длительное пребывание в открытом океане. «Орджоникидзе» развивал крейсерскую скорость в 22 узла, а максимальную — в тридцать, что составляло примерно 55 километров в час. Для середины 50-х это были весьма внушительные показатели. Отсюда и интерес британской разведки к легким советским крейсерам серии 68 БИС.

— Так ты считаешь, что советский матрос на этом снимке — не кто иной, как твой друг и приятель «Бастер» Крэбб? — спросил Иванов, передавая Уарду книжку Бернарда Хаттона со странной фотографией на задней обложке.

— Взгляни и сравни сам, — предложил Стивен. — Вот другая фотография, где мы снялись вместе.

В голосе Уарда уже не чувствовалось раздражения, но звучало неподдельное беспокойство за судьбу друга.

— Пожалуй, действительно, сходство есть, — согласился Иванов.

Он понимал, что такая оценка в представлении Стивена может быть однозначной признанию того, что Крэбб действительно находится в Советском Союзе. И он пожалел о сказанном. Но, как известно, слово не воробей, вылетит — не поймаешь.

— Бывшая жена Крэбба тоже это находит, — многозначительно заметил Уард. — Как видишь, она даже сделала письменное заявление на этот счет. Что ты на это скажешь?

— Скажу одно: врать на земле научились не вчера. — Ты считаешь, что этот снимок — подделка? — волнуясь, громко воскликнул Уард.

— Как и вся эта книжонка.

— Может быть, господин Иванов все-таки объяснит толком, почему он так в этом уверен? — в выговоре доктора Уарда снова явно послышалось раздражение.

— Охотно, если доктор Уард успокоится и сварит нам кофе, — предложил гость, чувствуя, что страсти за столом начинают закипать.

Стив отправился на кухню заваривать кофе, а Иванов тем временем углубился в чтение, решив освежить в своей памяти кое-какие пассажи из книги Хаттона, с которой познакомился в библиотеке посольства несколько месяцев назад.

Вскоре Уард вернулся в гостиную с подносом в руках. Друзья устроились за журнальным столиком на диване. Стив ждал обещанных объяснений.

— Начнем с фотографии, — предложил Иванов. — Предположим, что на ней действительно изображен Крэбб.

— Предположим. Эмоциональный англичанин, казалось, решил «начать все сначала» в вопросе взаимопонимания.

— Впрочем, — заметил далее Иванов, — должен сказать, что для сорокасемилетнего мужчины этот бравый матрос выглядит уж слишком молодо.

— Мне так не кажется, — пожал плечами Стив. — Поэтому предлагаю перейти от субъективных оценок к фактам.

— Я именно это и собираюсь сделать. Если верить «секретному досье», приведенному Бернардом Хаттоном в его книге, Крэбб был схвачен русскими подводниками в Портсмуте в апреле 1956 года. Затем до августа месяца он содержался в Лефортовской тюрьме и на каком-то секретном объекте в подмосковных Химках. Там он якобы согласился работать на нас в группе военных подводников-диверсантов. Ему дали новое имя — Лев Львович Кораблев — и перевели в Кронштадт. Осенью отправили в Архангельск. Присвоили первое офицерское звание. А в марте 1957 года, уже в Балтийске, второе.

— Зачем ты мне пересказываешь содержание книги? — перебил Иванова Уард. — Я его неплохо помню.

Стив опять начал раздражаться. Он уже был не рад, что затеял этот неприятный разговор — они явно продвигались к ссоре. Иванов тем временем, как ни в чем не бывало, рассуждал дальше:

— Тогда объясни мне, дружище, почему на зимней форме лейтенанта Кораблева знаки различия соответствуют званию старшины первой статьи.

Стив был явно озадачен. Он выхватил из рук Иванова книжку и стал внимательно разглядывать форму Крэбба-Кораблева.

— У него на погонах с краю три тонкие полоски, — тихо и медленно, будто бы про себя, выговорил Уард, не отрывая глаз от фотографии на обложке. — Что они значат, Юджин? Ты же должен знать.

— Вот именно, — усмехнулся в ответ Евгений Михайлович. — Я-то знаю. А вот те, кто публиковал эту фотографию, очевидно, были не в курсе. Три тонкие полоски на погоне этого моряка означают, что он — старшина первой статьи. А никак не лейтенант. На погонах лейтенанта — звезды, а не полоски.

Уард был потрясен. В комнате воцарилась тишина. Было слышно лишь тиканье часов на стене.

— К первой своей зиме на Балтийском флоте, согласно «секретному досье», Крэбб уже был лейтенантом, а никак не матросом первой статьи, — продолжил, немного погодя, Иванов. — Но это если верить тому, что он вообще оказался в советском плену.

Все сказанное Женей теперь предстало перед Уардом в совершенно ином свете.

— Ты полагаешь, что и история с пленением «Бастера» — это тоже «утка»? — растерянно спросил Стив.

— Давай разберемся и с этим «фактом», — предложил в ответ Иванов, довольный произведенным впечатлением на собеседника.

Друзья закурили и подошли к окну. На улице потихоньку опускались сумерки теплого весеннего вечера.

— Бернард Хаттон утверждает, что, согласно материалам добытого англичанами досье, Крэбба схватили под водой у крейсера «Орджоникидзе» советские водолазы. Они якобы знали о том, что британский подводник совершит эту миссию утром 19 апреля, и посему были заранее подготовлены к его задержанию.

— Именно так, — согласно кивнул головой Уард.

— Даже если предположить, что это так, — продолжал Иванов, — то встает вопрос: каким образом водолазы с советского крейсера могли это осуществить, не будучи замеченными береговыми службами в английском порту?

— В досье утверждается, что они работали скрытно из так называемого «мокрого отсека» под днищем «Орджоникидзе». — Теперь уже Стивен Уард пересказывал брошюрку Хаттона. — Ты же читал книгу, Юджин, и не мог упустить эту важную деталь из виду.

— В том-то и дело, — усмехнулся Иванов. — Я не упускал этой детали: наоборот, я присмотрелся к ней повнимательнее — в ней зарыта собака…

— Какая собака? — удивился, ничего не поняв, Уард.

— Прости, Стив. Это такая русская поговорка, — пояснил Иванов. — Она означает, что в этом и есть суть дела.

— Так в чем же зарыта эта самая собака? — запнувшись с непривычки, вопросил Уард. — Я не понимаю.

— Сейчас поясню, — со скрытым удовольствием продолжал Иванов. — Авторы «секретного досье» Крэбба почему-то были уверены, что крейсер «Орджоникидзе» непременно имеет под корпусом «мокрый отсек». Без него операция по захвату «Бастера» была бы попросту немыслима. Так?

— Естественно, а как же иначе?! Русские аквалангисты действовали из-под корпуса своего крейсера!

— В том-то и дело, дружище, что они этого сделать никак не могли, — отчетливо, но тихо сказал Евгений Михайлович.

— Почему? — взвился Уард.

— Да потому, что у крейсера «Орджоникидзе» никогда не было и нет никакого «мокрого отсека»…

Стивен был поражен в самое сердце. Смущенно он задал еще один вопрос:

— А откуда ты знаешь, что «мокрого отсека» у крейсера «Орджоникидзе» не было и нет? — глухо спросил он.

— Я хорошо знаю этот корабль, Стив. Я был на нем, и не раз. Поверь мне, у крейсеров этой серии нет ни «мокрого отсека», ни шлюзовой камеры, ничего такого, что позволило бы аквалангистам незаметно для берегового наблюдения спускаться в воду. Крейсеру такие излишества ни к чему.

— Ну, этот факт ты доказать не можешь, — пробормотал Уард все еще в глубокой рассеянности.

— Согласен, — улыбнулся Иванов, — экскурсию под корпус крейсера я тебе организовать сейчас не могу. Но согласись, Стив, чтобы схватить английского подводника под корпусом огромного крейсера длиной в 800 с лишним футов, нужно иметь весьма многочисленную команду аквалангистов. Причем на постоянном дежурстве под водой. И, заметь, без права быть обнаруженными береговыми службами. Иначе — международный скандал: русские подводники заполонили военную базу в Портсмуте!

За окном квартиры доктора Уарда почти совсем стемнело. Стив включил настольную лампу и взял в руки красную книжку:

— Неужели все это ложь? — пробормотал он голосом человека, уже наперед знающего ответ.

— Можешь на сомневаться. Причем плохо пахнущая. Твой друг, судя по всему, погиб в тот злополучный апрельский день 56-го года. Ты же помнишь, что труп какого-то подводника нашли год спустя в Чичестерской бухте неподалеку от Портсмута. Правда, он был без головы и без рук. И коронер не смог установить причину смерти. Но заявлять, что этот труп был подброшен нашей подлодкой? Это уж слишком!

Иванов откупорил припасенную им на вечер бутылку «Столичной» и разлил водку по рюмкам.

— За твоего друга, Стив! За отважного подводника, с которым мы победили фашистов! И забудем о том, что он шпионил против нас.

Друзья выпили, не чокаясь.

— Ты помнишь прошлогоднюю историю с американским летчиком-шпионом и его самолетом-разведчиком «У-2», сбитым в небе над Уралом Первого мая? — спросил Иванов.

— Конечно, помню. Американцы поначалу полагали, что летчик погиб. И отрицали, что это был разведывательный полет. А потом Хрущев показал всему миру пилота «У-2» Гэри Пауэрса, который остался жив и признался русским в шпионаже против их страны. Дуайту Эйзенхауэру пришлось тогда долго краснеть и оправдываться.

— Так вот, скажи мне, Стив, что бы, на твой взгляд, сделал Никита Сергеевич Хрущев, если бы в его руки попал английский шпион-подводник Лайонелл Крэбб? Неужели ты думаешь, он отдал бы приказ завербовать его для службы на советском военно-морском флоте?

— Навряд ли, — покивал головой Уард.

— Вот и я думаю, что он не стал бы заниматься ерундой, описанной в «секретном досье», — сказал Иванов.

— Он бы просто выставил английского разведчика напоказ всему мировому сообществу и публично пристыдил бы Энтони Идена за шпионаж против СССР, — заметил Стивен.

— Вот именно, — согласился Иванов. — В таком удовольствии Никита Сергеевич отказать себе никак бы не смог.

Гость посмотрел на часы. Пора было возвращаться домой.

— Хотел тебя расспросить о «Бастере», — сказал он Уарду. — Было бы интересно узнать о нем больше. Вы ведь дружили, не так ли? Но, увы, время не позволяет.

— В следующий раз непременно договорим, — предложил Стивен, протянув Иванову руку на прощание.

В тот весенний вечер советский разведчик выходил из дома Уарда в приподнятом настроении. Во-первых, ему удалось убедить друга в том, что никакого «секретного досье» на Крэбба не было и нет. А версия о том, что его похитили русские, — всего лишь жалкая выдумка. Во-вторых, Иванов не мог не обратить внимания на фотографию, которую показал ему в начале беседы доктор Уард. Кроме «Бастера» Крэбба и Стива на ней были сняты князь Дориа и сэр Фрэнсис Роуз. Доктор Уард, по его словам, был близко знаком с ними, а значит, мог рассказать о них немало любопытного.

Иванова, безусловно, интересовал и тот и другой персонаж. Первый, наряду с князем Боргезе, был основателем знаменитой «Десятой флотилии МАС» — соединения итальянских подводных диверсантов. Ну а второй слыл известным художником и другом нацистов. К числу друзей сэра Фрэнсиса в предвоенные годы относились и Эрнст Рем, и Рудольф Гесс и даже сам Адольф Гитлер.

Иванова, естественно, интересовало не прошлое итальянского князя и британского лорда, а их настоящее. Во время одной из следующих встреч он рассчитывал разговорить доктора Уарда и на эту тему.

Что же касается истории с «Бастером» Крэббом, то она еще долгие годы волновала специалистов. За столько времени на свет появилось великое множество самых разнообразных версий исчезновения английского подводника. Вплоть до самых невероятных, вроде упомянутой уже истории Бернарда Хаттона о «секретном досье».

Американцы, например, долгое время утверждали, что «Бастер» Крэбб якобы работал на ЦРУ, а не на «МИ-6». Что заплыв под корпус советского крейсера был частью операции по его внедрению в советские военно-морские силы в качестве возможного консультанта по проведению подводных операций. Американский «крот» должен был, предложив свои услуги русским, работать на Лэнгли, поставляя США секретную информацию об оснащении и боеготовности военно-морского флота СССР.

Получила хождение и версия о том, что Крэбб отправился под корпус крейсера «Орджоникидзе», чтобы снять с него магнитные мины. Их расставили, по мнению сторонников этой версии, диверсанты, работавшие на западные антисоветские центры типа пресловутого Народно-трудового союза. Эта миссия была якобы санкционирована руководством Великобритании и ставила своей благородной целью обеспечение безопасности высокой правительственной делегации Советского Союза, прибывшей в страну с официальным дружеским визитом.

Лишь в 80-е годы, через тридцать лет после того рокового заплыва «Бастера» Крэбба, в английской печати, наконец, будет официально признано, что их подводник выполнял задание Лондонского отделения британской разведки «МИ-6». Что план этот был разработан опытным разведчиком, сотрудником отдела R-3 (военно-морская разведка) Тедом Дейвисом и курировался как шефом отделения Николасом Эллиотом, так и директором военно-морской разведки Великобритании в те годы контр-адмиралом Джоном Инглисом. Разведывательной целью этого плана был винт и двигательная установка крейсера «Орджоникидзе».

Тогда же будет, наконец, официально признан и факт гибели подводника в ходе выполнения этого разведывательного задания. Однако по найденному через год после инцидента в Чичестерской бухте трупу Лайонелла Крэбба патологоанатомы так и не смогут установить причину смерти подводника.

Версий его гибели будет огромное множество. Согласно одной из них, Крэбб мог стать жертвой мощного магнитного поля крейсера, действовавшего на металлические детали в его костюме. Или мощного ультразвукового облучения, которое якобы использовалось на советском корабле для обнаружения вражеских подводников.

Ни то, ни другое, впрочем, на самом деле не могло произойти. Такие антидиверсионные меры во время стоянки советского крейсера в Портсмуте не применялись. И это не голословные суждения, а официальные данные, ставшие достоянием гласности в 90-е годы — уже после распада СССР.

В рапортах, вышедших некогда за подписью различных начальствующих чинов — руководителя эскадры советских военных кораблей контр-адмирала Котова, командира крейсера «Орджоникидзе» капитана 1-го ранга Степанова, начальника штаба крейсера каперанга Ярошевича — нельзя не выделить одно общее звено. Это ссылка на донесение главного боцмана эскадренного миноносца «Совершенный» Виктора Горохова. Именно оно, это донесение, приоткрывает завесу тайны гибели коммандэра Крэбба.

Утром 19 апреля 1956 года боцман Горохов находился на баке, в носовой части корабля, где было отведено специальное место для курения. Он стоял у края борта и смотрел на воду между двумя кораблями — эсминцем «Совершенный» и крейсером «Орджоникидзе», стоявшими бок в бок у стенки портсмутского причала.

Вдруг на воде промелькнула серая тень. И на поверхность у самого носа эсминца всплыл человек. Он смотрел на Горохова. Их разделяло всего несколько метров. Черный резиновый костюм аквалангиста закрывал практически все тело подводника. И боцман мог разглядеть лишь смотревшие на него глаза за стеклом защитной маски. Это были абсолютно ненормальные глаза.

— Глаза подводника словно вырывались из орбит, — будет потом описывать увиденное контр-адмиралу Котову боцман Горохов. — Он судорожно размахивал над водой руками, словно пытаясь ухватиться за корпус миноносца.

Но корпус «Совершенного» был абсолютно ровный, сварной, без заклепок. Ухватиться было не за что.

Боцман несколько секунд наблюдал за происходившим, словно в оцепенении. Пока аквалангист не ушел под воду.

— Если б у меня хоть какой-то конец был под рукой, — сетовал боцман Горохов, — я бы, конечно, бросил его в воду…

Но ни каната, ни спасательного круга рядом на баке не было. И секунд через пятнадцать подводник исчез.

По мнению боцмана, аквалангист просил о помощи. Судя по глазам подводника и движениям его рук, ему было плохо. Он терпел бедствие.

В опубликованных материалах, посвященных Крэббу, его друзья и коллеги отмечали, что «Бастеру» в апреле пятьдесят шестого уже шел сорок восьмой год. Он был в неважной физической форме. Что, впрочем, неудивительно. Ведь Крэбб много курил, нередко злоупотреблял алкоголем. Словом, был непригоден для сложной и физически трудной подводной работы. «Его сердце могло не выдержать напряжения», — утверждали специалисты.

В начале девяностых в Англии вышли мемуары бывшего руководителя Лондонского отделения «МИ-6» Николаса Эллиота. Ветеран британской разведки, отвечавший за подводную миссию Крэбба, изложил в них свою версию гибели подводника. Если иметь в виду донесение боцмана Горохова, эта версия британского разведчика кажется вполне правдоподобной.

— Лайонелл Крэбб погиб либо вследствие неисправности своей подводной экипировки, либо из-за проблем со здоровьем, — отметил Николас Эллиот.

Вернемся, однако, к событиям весны 1961 года.

История с «секретным досье» получила свое продолжение через несколько дней при новой встрече Иванова с Уардом.

Евгения Михайловича, естественно, интересовало знакомство Стивена с «Бастером» Крэббом. Доктор Уард был рад удовлетворить любопытство друга.

— Я познакомился с «Крэбби», — так мы тогда его называли, — году в пятьдесят третьем, — начал свой рассказ Стивен Уард. — Он был нередким гостем знакомого мне художника сэра Фрэнсиса Роуза. Тот дружил с итальянским подводником князем Дориа. Князь часто гостил в Англии у своей родственницы герцогини Ньюкаслской в ее поместье в Форест фарм в Виндзоре, неподалеку от королевского замка. Меня нередко приглашали в это поместье, поскольку князь страдал от защемления позвонков и нуждался в моих услугах.

Сэр Фрэнсис и Крэбби всегда сопровождали князя. Их связывала многолетняя дружба. Первый был, как известно, другом многих видных нацистов, а «Бастер» познакомился с князем после капитуляции Италии. Они вместе работали в Генуе и на Сицилии после войны. Ведь князь Дория был одним из видных руководителей «Десятой флотилии МАС».

Иванов, как морской офицер и военный разведчик, естественно, знал об этой организации итальянских подводных диверсантов, вошедшей в историю Второй мировой войны. Итальянцы были первыми в мире, кто наполнил войну на море новым содержанием, дав толчок появлению морских диверсантов. Еще в 1936 году они создали так называемую «Десятую флотилию МАС».

Аббревиатура «МАС» расшифровывалась как «противолодочный моторный торпедный катер». Командовал отрядом итальянский князь Боргезе. В отряд набирали фанатично настроенных фашистов. В качестве основного оружия ими использовались сверхмалые подводные лодки и человекоуправляемые торпеды «Майяле». Широко использовались также подрывные заряды, которые прикреплялись к днищам военных кораблей.

Во время Второй мировой войны боевые пловцы князя Боргезе потопили более 30 боевых судов. Потопили бы и больше, если бы не самоотверженная работа британских «фрогменов» во главе со все тем же «Бастером» Крэббом.

Как это порой бывает, после войны воевавшие друг с другом подводники стали друзьями. НАТО, как новый военно-политический союз, скрепил это содружество бывших врагов. Крэбб активно работал в Италии на базах бывшей «Десятой флотилии», а итальянские подводники стали нередкими гостями на британской Мальте и Гибралтаре.

— Мне доводилось встречаться не только с князем Дориа, но и другими итальянскими подводниками, работавшими вместе с Крэббом, — продолжал свой рассказ доктор Уард. — В ноябре 55-го в Форест фарм они отмечали очередной успех своей совместной операции.

На этом месте Стивен взял паузу и закурил.

— Я должен тебе рассказать об этом, Юджин, хотя мне непросто будет сделать это, — сказал он.

Доктор Уард опустил глаза, как будто чувствуя себя виноватым, и, не глядя на Иванова, продолжал, с трудом подбирая слова.

— Они праздновали тогда ликвидацию «Цезаря», итальянского линкора, ставшего после войны флагманом вашего Черноморского флота…

Иванов вздрогнул от услышанного как от разрыва снаряда.

— Ты хочешь сказать, что линкор «Новороссийск» подорвали итальянские диверсанты?!

Речь шла об одной из крупнейших морских трагедий XX века. 29 октября 1955 года прямо на рейде Севастопольской бухты взорвался лучший на то время корабль советских военно-морских сил — линкор «Новороссийск». Это судно получило «советское гражданство» в 1949 году, будучи переданным СССР по репарациям. До этого корабль ходил под итальянским триколором и гордым именем «Джулио Цезаре», то есть «Юлий Цезарь».

В ночь на 29 октября огромный линкор содрогнулся от непонятного взрыва такой оглушительной мощности, что пробитым насквозь оказался весь многопалубный бронированный корпус линкора. В громадную пробоину размером свыше 150 квадратных метров хлынули потоки забортной воды, перемешанные с мазутом и кровью. Корабль затонул, похоронив вместе с собою более 600 советских моряков.

— Сэр Фрэнсис тогда поздравлял князя Дориа и коммандэра Крэбба с успешным завершением операции, — медленно выговорил доктор Уард. — Я тогда уже знал из газет о гибели «Цезаря» и понимал, о какой операции шла речь.

Для Иванова эта информация, хоть и была неожиданной, но сенсационно новой не выглядела. Официальная советская версия утверждала, что линкор подорвался на мине времен Второй мировой войны. Для морских офицеров было очевидно, что «Новороссийск» стал жертвой диверсии. Кремлевское руководство стыдливо стеснялось это признать. Такое признание было равносильно признанию собственной вины и неспособности высших чинов государства защитить свои корабли и своих моряков на рейде в собственной гавани.

В советской печати тогда появилась выгодная для начальства версия: несчастный случай. Но факты — вещь упрямая. А они отвергали версию о старой мине. Теперь от доктора Уарда Евгений Иванов узнал об истинной причине гибели линкора.

Вряд ли эта информация обрадует Центр, — подумал он в тот день, садясь за отчет в резидентуре. Вынув из пачки последнюю сигарету, он затянулся и начал писать текст донесения…

Не могу не заметить в завершение данной истории, что автору этих строк пришлось заниматься своим собственным расследованием дела Крэбба. Это случилось, когда не в Англии, а уже в России появился свой лжесвидетель по этому делу наподобие Бернарда Хаттона.

В 2007 году российские газеты, радио и телевидение наводнили сообщения о сенсационном заявлении некоего «ветерана морского спецназа» Эдуарда Кольцова. Он во всеуслышание заявил, что сам убил Крэбба, когда тот устанавливал магнитную мину под корпус крейсера «Орджоникидзе», чем спас руководителей страны от верной гибели. Кольцов во время телеинтервью охотно демонстрировал нож, которым перерезал горло английскому диверсанту, и орден Красной Звезды, которым затем был якобы тайно награжден. Никаких иных свидетельств, — утверждал Кольцов, — к сожалению, не сохранилось. Сгорели при пожаре дома.

Российские газеты запестрели громкими заголовками: «Главный секрет “холодной войны” раскрыт», «Тайны гибели “человека-лягушки”, легендарного разведчика Лайонелла Крэбба больше не существует», «Боевой пловец Эдуард Кольцов спас советских руководителей от гибели». Мировая паутина оказалась переполнена материалами о нем. Англичане были в шоке и отказывались верить столь беспардонной фальсификации фактов.

Несмотря на обвинения Кольцова в том, что британский подводник готовил диверсию против советских руководителей, официальный Лондон не стал никак реагировать на абсурдные обвинения в свой адрес. Россияне же поверили всему и сразу.

Правда, ни министерство обороны, ни МИД, ни Федеральная служба безопасности, — никто официальную позицию российских властей по этому вопросу так и не озвучил.

Начатая в 2007 году каналом РенТВ пропагандистская кампания Эдуарда Кольцова, к сожалению, была продолжена в 2009 году новым фильмом, который выпустил в свет уже государственный телеканал «Россия». Картина называлась «Бомба для Хрущева». Боец «барракуды» вновь выступил в ней с рассказом о своем «подвиге».

Пришлось вмешаться в дело автору этих строк. В итоге на свет появилась книга «Линия смерти. Провал операции “Кларет”», в которой на основе архивных материалов и документальных свидетельств реальных, а не выдуманных участников событий впервые была рассказана правда о гибели коммандэра Крэбба. Что же до истории самозванца Кольцова, то вся она оказалась сфальсифицированной от начала до конца. Как говорится, «дурной пример заразителен».

От коллег Иванова по работе в военной разведке, точнее говоря, лишь от тех из них, кто не слишком симпатизировал отставному капитану 1-го ранга, мне не раз приходилось выслушивать суждения по поводу того, что офицер ГРУ не должен заниматься вопросами, не относящимися к его непосредственной сфере интересов.

— Иванов был командирован в Лондон на должность помощника военно-морского атташе, — убеждал меня один из бывших сотрудников ГРУ. — Как человек военный и подчиняющийся Уставу, он был обязан заниматься своим делом, а не лезть в политику. — Не по рангу ему было влезать в скандалы высшего общества и собирать компромат на сильных мира сего. Флотом британским надо было увлекаться, а не девушками по вызову.

Что ж, сколько людей — столько и мнений. Следующая история, о которой пойдет речь в этой главе, лишь добавит аргументов откровенным противникам Иванова. Он снова будет заниматься «не своим делом» и доведет его до конца.

Иванов получит от сэра Колина Кута, редактора «Дейли телеграф» еще один подарок. Как он узнает позже, эта услуга сэра Колина будет высоко оценена советским правительством. Но награду за нее получит, естественно, не редактор «Дейли телеграф» и даже не Евгений Иванов, а высшее руководство ГРУ.

Эта услуга, собственно, заключалась всего лишь в краткой информации, переданной сэром Колином Иванову почти невзначай в разговоре за обедом. Цена ее оказалась неожиданно высокой — несколько десятков миллионов золотом.

В тот день Евгений Иванов и Колин Кут сидели в «Гаррик клубе», куда советский военный дипломат был приглашен на партию в бридж. После игры за чашкой кофе сэр Колин философствовал об английской системе власти.

— Имейте в виду, Юджин, — говорил он, — у нас, британцев, самая скрытая система правления в мире.

— Чего же в ней скрытого?

— Вы знаете, зачем мы, скажем, изобрели «Гаррик клуб»? — продолжал сэр Колин.

— Зачем?

— Мы, британцы, изобрели систему джентльменских клубов для внедрения в стране потайного механизма власти.

— Ну, это уж слишком, — не поверил Иванов.

— Вот уж ничуть, — тут же парировал сэр Колин. — Слушайте, и вам все станет ясно. К примеру, кто-то подходит ко мне в клубе и говорит: «Как насчет назначения председателем такого-то?» А я отвечаю: «М-м-м, пожалуй. Почему бы нет». «Спасибо, дружище, — кивнет он на прощание и добавит: — Это все, что я хотел узнать».

Иванов рассмеялся.

— Теперь понятно? — спросил сэр Колин и назидательно добавил: — Вряд ли можно придумать более благовидное прикрытие для отсеивания элиты общества, чем лондонские клубы, каждый из которых вправе сам определять условия для членства в нем. Впрочем, вы, коммунисты, конечно, против любой элиты.

Разговор за чашкой кофе в «Гаррике» постепенно переключился на дела газетные.

— Мне тут недавно пожаловался управляющий Английским банком, — заметил Кут. — Говорит: «Не думайте, сэр Колин, что я беру на себя смелость указывать вам, что публиковать в вашей газете или каким должен быть тон ваших комментариев, но легкомысленная сенсационность, с которой пресса расписывает очередной приступ валютной лихорадки, наносит немалый урон финансовым интересам Великобритании». Представляете, Юджин, до чего дело дошло, если английские банкиры жалуются на свободу прессы?

Собеседники согласились, что британская экономика пребывает в плачевном состоянии. Сэр Колин начал говорить об очередных неприятностях в английском казначействе. Иванов же делал вид, что с интересом слушает. Хотя это была не совсем его тема.

Оказалось, что шеф «Дейли телеграф», помимо чисто редакторских хлопот, не чурался и забот большого бизнеса. Общался с деловыми людьми, играл на бирже, сначала на понижение — и тогда скупал акции, затем на повышение — и тогда с доходом продавал их. Словом, Кут щедро делился с Евгением Михайловичем секретами того, как можно разбогатеть при капитализме.

Иванова же все эти предпринимательские хитрости сэра Колина не очень волновали, но он его не прерывал, терпеливо ожидая конца откровений, чтобы немного погодя выбрать удобную минуту и спокойно перевести разговор на обсуждение более близких ему военно-политических вопросов.

Иванов наконец-таки дождался этой минуты после следующей фразы сэра Колина:

— Дела плохи, Юджин. Это я знаю точно. Дней через пять, максимум через неделю, казначейству придется существенно изменить курс фунта к доллару. Речь идет о девальвации до максимально допустимой планки, друг мой.

Услышав это, у советского разведчика сразу же пропал интерес к политике — он озаботился экономикой. Он задал несколько наводящих вопросов, чтобы уточнить, насколько изменится курс английского фунта стерлингов к американскому доллару и когда именно. Сэр Колин был только рад случаю продемонстрировать свое понимание капитализма в условиях кризиса перед советским дипломатом.

Вернувшись после обеда в свой рабочий кабинет на Кенсингтон Пэлас Гарденс, 16, Иванов составил донесение в Центр, которое тут же отнес резиденту ГРУ. Тот велел зашифровать эту информацию и срочно передать ее по назначению. Генерал Павлов сумел правильно оценить важность «непрофильной» информации, полученной помощником военно-морского атташе.

Иванов, впрочем, тогда не придал этой шифровке большого значения. Финансовая обстановка в Великобритании военного разведчика мало интересовала. Только по возвращении в Москву он узнал, что Генштаб получил благодарность от правительства за его информацию из Лондона. Эта благодарность последовала от Анастаса Ивановича Микояна, в ту пору работавшего заместителем председателя Совета министров СССР и курировавшего вопросы внешнеэкономических связей.

Узнал об этом Иванов случайно. Если бы не откровенность маршала Бирюзова, возглавлявшего тогда Генеральный штаб Советской Армии, Евгений Михайлович так и остался бы в неведении об этой благодарности Микояна, равно как и о том, что ей предшествовало.

Летом 1964 года маршал вызвал Иванова к себе. Вопрос стоял о продолжении карьеры военного разведчика после возвращения из Лондона. Бирюзову был по душе этот офицер ГРУ. А Иванову нравился маршал, человек деловой, принципиальный и честный. В годы войны Бирюзов прославил себя как выдающийся военачальник, возглавляя поочередно штабы 3-го и 4-го Украинских фронтов. После Великой Отечественной он трудился на постах командующего Прибалтийским военным округом, Центральной группой советских войск в Австрии, сил ПВО страны, а с 1963 года — на посту начальника Генерального штаба.

Маршал, очевидно, хотел поддержать Евгения Михайловича и по-дружески сказал:

— Не грусти, кавторанг. Все будет хорошо. Пойдешь пока в Академию Генштаба. Подучишься там года три-четыре всяким штабным премудростям. Тем временем в твоем управлении пыль осядет. Ну, а дальше видно будет.

— Есть оформляться в Академию Генштаба, — отчеканил Иванов.

— Ну-ка, подойди сюда, — сказал затем Сергей Семенович и вынул из лежавшей на краю стола папки письмо с грифом «совершенно секретно» и плашкой Совета министров СССР. — Читай. Наверное, не знаешь, какой подарок ты своей информацией Микояну преподнес два года назад. Как никак дело-то миллионами пахло.

Иванов прочитал короткое взятое маршалом из архива письмо за подписью Анастаса Ивановича Микояна, адресованное начальнику Генштаба. В нем была благодарность за своевременно переданную в Совет министров СССР информацию о предстоявшем существенном изменении курса английского фунта стерлингов. Проведенные с учетом этой информации мероприятия, сообщалось в письме, позволили Советскому Союзу заработать на международных рынках значительную сумму в конвертируемой валюте, исчислявшуюся семью нулями.

— Тебе, Иванов, орден за это следовал, — сказал Бирюзов, запирая письмо Микояна в ящик своего стола. — Да твое начальство в управлении пошустрей тебя оказалось. Награда досталась тому, кто твою информацию наверх доложил. А о тебе вроде бы как и забыли. Ну да я эту ошибку исправлю. Дай только срок. Вернусь из командировки в Югославию и оформлю на тебя наградное представление в Верховный Совет.

Представление маршал так и не оформил. «Ил-18», на котором маршал Бирюзов летел в Югославию на празднование 20-летия годовщины освобождения страны, разбился 19 октября 1964 года. Самолет заходил на посадку в Белграде у горы Авала в штормовых условиях. Командир «Ила» сообщил маршалу, что вынужден запросить посадку в другом месте. Но Бирюзов не хотел опаздывать на праздник и настоял на рискованной посадке. Садиться пришлось практически вслепую. Самолет врезался в гору. Погибло семнадцать человек, находившихся на борту, в том числе Бирюзов и начальник административного отдела ЦК КПСС Миронов.

После трагической гибели Сергея Семеновича Иванов долгое время не возвращался к истории с миллионным подарком сэра Колина Кута. Хотя ему, конечно, было любопытно узнать, как же все-таки удалось нашим казначеям превратить информацию, переданную им из Лондона, в крупную сумму денег. В конце концов, его любопытство взяло верх и он поинтересовался у одного из знакомых, работавших долгие годы специалистом по западным валютам в Министерстве внешней торговли СССР, как и что можно было заработать при практическом использовании подобной информации. Чтобы уяснить, что к чему, Евгению Михайловичу пришлось выслушать целую лекцию из области валютно-финансовых отношений.

Существовавшая тогда система валютного регулирования теперь изменилась весьма основательно. В ту же пору в основе этой системы лежали договоренности Бреттон-Вудской международной конференции 1944 года. На ней доллар был провозглашен основой всей мировой валютной системы. Второй резервной валютой в мире был объявлен британский фунт стерлингов. Но только доллар мог реально конвертироваться в золото — он стал базой валютных паритетов. Доллар фактически выполнял роль эталона ценности для установления золотого содержания всех остальных валют, курсы которых жестко привязывались к доллару.

Такой финансовый диктат был обусловлен послевоенной мощью Америки и слабостью всего остального мира. На США приходилось тогда 75 % золотых резервов и 55 % мирового промышленного производства. Господство доллара немедленно привело к послевоенной девальвации всех других мировых валют. Курс британского фунта упал с довоенного уровня почти вдвое. Значительно выросли и потребительские цены в стране.

Но к началу 1960-х годов соотношение сил в мировой экономике стало меняться. Начали резко расти финансово-экономические потенциалы двух держав, проигравших Вторую мировую войну, — Германии и Японии. Британский фунт стерлингов, как партнер американского доллара, зашатался. Дефицит платежного баланса страны усиливал колебания фунта. Лондон и Вашингтон до поры могли гасить свой дефицит, включая печатный станок. Но устойчивость британского фунта в результате оказалась подорвана.

Бреттон-Вудские соглашения разрешали колебания от установленного курса только в пределах 1 % в ту или иную сторону. Столь узкая амплитуда колебаний курсов валют страховала американские товары и капиталы от неприятностей на мировом рынке. Она не позволяла существенно понижать курсы валют либо вследствие уменьшения их золотого содержания, либо в результате сокращения покупательной способности. Девальвация валюты более чем на 10 % вообще могла быть санкционирована только Международным валютным фондом.

Во время финансового кризиса в Великобритании в 1961 году однопроцентный барьер был разрушен. Зашаталось и десятипроцентное ограничение на произвольное падение курса. Произошло не рутинное изменение обменного паритета в допустимо малых пределах, а его обвал — девальвация фунта стерлингов. Через шесть лет за ней последует новая — на 14.3 %.

Такой обвал, если о нем знать заранее, создавал отличные возможности для эффективной игры на валютных биржах и проведения операций с золотом и капиталами банков. Их особенно успешно могли использовать страны с централизованной системой управления валютными и финансовыми средствами.

Советский Союз, безусловно, был именно такой страной. В СССР лишь государство было монопольным владельцем валюты. Учитывая это, советское руководство еще со времен Сталина использовало финансовый шпионаж в целях зарабатывания средств на западных валютных рынках. Был создан даже определенный штат специалистов этого дела, осуществлявших скупку или продажу валюты, золота, акций, ценных бумаг на крупнейших биржах западного мира, получая из достоверных агентурных источников данные о предстоявших изменениях валютных курсов.

Вот и переданное Ивановым из Лондона краткое сообщение, неожиданно полученное из уст сэра Колина Кута, стало командой для советских маклеров в Цюрихе, Франкфурте-на-Майне, Лондоне и Нью-Йорке на скупку одной и продажу другой валюты. Миллиардов эта сделка не принесла, но десятки миллионов даровой прибыли гарантировала.

Получая, проверяя, фильтруя, оценивая и передавая в Центр «непрофильную» информацию, Иванов «играл на чужом поле». Риск поражения на нем существенно возрастал. Проще, наверное, было бы отказаться от сбора не относящихся к военной разведке сведений. За такое решение офицера ГРУ никто бы не наказал. Но судьба предоставила именно ему неожиданный шанс «игры на чужом поле». Упускать возможность получения ценной информации «не по специальности» Иванов не хотел и не мог. Государственные интересы были для него выше узковедомственных.

Весна 1961 года сулила немало перемен к лучшему в беспокойной работе Иванова. Но долгожданные положительные результаты тех или иных усилий советского военного разведчика вовсе не сыпались на него как из рога изобилия. Евгений Михайлович вновь и вновь успокаивал себя рассуждениями о специфике и трудностях работы в Англии. А затем с удвоенной энергией брался за расширение и углубление установленных связей.

События дома и в мире благоприятствовали развитию таких контактов. В апреле Юрий Гагарин стал первым человеком, облетевшим Землю на космическом корабле. Пройдет немного времени, и летом 61-го Иванов будет работать с ним во время визита первого космонавта в Великобританию. А пока, еще не зная об этом, Юра помогал Евгению Михайловичу в завязывании связей с новыми людьми: статус земляка первого космонавта порой действовал не хуже любых рекомендаций. Словом, популярность Советского Союза росла. И советский разведчик спешил воспользоваться этим.

Активность советского военного дипломата, впрочем, не осталась незамеченной британской контрразведкой. Именно с весны 1961 года Иванов почувствовал, что слежка за ним стала заметно плотнее. От приставленных к нему ребят из «МИ-5» все труднее становилось уходить. Такая назойливость британских спецслужб, с одной стороны, была делом обычным и представлялась разведчику вполне объяснимой и понятной. С другой стороны, для успешного продолжения работы необходимо было ослабить этот контроль, сделать его менее жестким. Пришлось всерьез задуматься над тем, как бы усыпить бдительность ребят из команды сэра Роджера Холлиса, шефа английской контрразведки.

— Вот что, Женя, — посоветовал тогда ему резидент, — займись-ка ты на время лекторской работой. Дело спокойное, благородное. Посольство просто захлебывается от заявок на лекции. Черт его знает, что с англичанами вдруг случилось! Хотят все знать о родине первого в мире космонавта. Помоги им в этом. А заодно дай парням из «МИ-5» возможность хорошенько поработать вхолостую и немного успокоиться на твой счет.

Действительно, после 12 апреля 1961 года в посольство СССР в Лондоне лавиной пошли заявки на участие советских специалистов в различных дискуссиях и встречах. Традиционное отсутствие особого интереса у англичан к иностранцам — а советских людей в этом отношении никак нельзя было считать исключением — вдруг стало уступать место жгучему любопытству к современной жизни в СССР, к советской действительности.

Вряд ли можно сказать, что быть русским в Лондоне в ту весну означало обладать какими-то преимуществами. Англичане веками относились к иностранцам не то чтобы свысока, но с дистанцией и несколько снисходительно, словно к подросткам в обществе взрослых. Похоже, так относились и к Евгению Михайловичу Иванову. Приглашали домой, разглядывали его костюм, взвешивали каждое слово, удивлялись неплохому произношению и обширному кругозору. Подмечая, что русский гость проявляет себя во многом как личность незаурядная, на него начинали смотреть как на чудо. Так, наверное, смотрят на эскимоса, который неведомо как и зачем выучился играть на арфе.

Одно приглашение следовало за другим. Ливерпуль, Лидс, Глазго, Ковентри, Манчестер — города сменяли друг друга. Выступления, дискуссии, семинары — Иванов постепенно приобретал опыт лекционной работы.

Отвлекала лишь весна. А весна в Британии — самое прекрасное время года. Кажется, что цветет вся страна. Буквально вся: и города, и пригороды, и даже асфальт у твоего дома. Ветер разносит вокруг облетающие с вишен и яблонь лепестки цветов, и ты идешь по весенним улицам, будто по широкому коридору, покрытому легким, оживающим от прикосновения ковром бело-розовых чешуек. Англия прекрасна в эти недели. И дождь щадит ее красоту. Солнце делает чистыми и сочными ее неповторимые краски.

Обгоняя весенний ветер на оживленных трассах, Иванову, впрочем, было недосуг любоваться цветущей красотой природы. У него на «хвосте», словно приклеенный, висел черный «Ровер» ребят из британской контрразведки.

Это была, наверное, двадцатая или тридцатая его поездка по стране с лекциями о Советском Союзе — Иванов уже сбился со счета. Но настойчивость и неотступность парней из «МИ-5», казалось, не знали границ. «Почетный эскорт» сопровождал автомобиль советского военного дипломата на всем пути, от порога до порога.

После первых прочитанных Ивановым лекций он уже заранее знал, что его ждет при следующей встрече, будь то заседание общества молодых консерваторов, ассоциации домохозяек или какого-нибудь очередного «Клуба ротариев». Все они проходили в просторной комнате одной из местных гостиниц после плотного ужина и скорее напоминали не дружескую встречу, а дотошный допрос подследственного, причем непременно с пристрастием.

Каждый вопрос местного эрудита представлял собой своего рода развернутое политическое заявление, эдакий маленький «спич с подножкой», чтобы гость, приглашенный на заседание, непременно споткнулся. Почти всегда в арсенале хозяев был некий обязательный набор вопросов о нарушениях прав человека в СССР и агрессивных замыслах кремлевских руководителей. Но Иванова все это лишь подзадоривало и забавляло.

От казавшихся тогда Иванову вздорными замечаний, от язвительных реплик в адрес родной страны, от удручающего постоянства каверзных вопросов «с двойным дном» Евгений Михайлович, как ни странно, не уставал. Он приходил в какой-то нервный восторг, который, очень может быть, частично передавался и его слушателям. Лекции порой заканчивались далеко за полночь уже в гостиной дома какой-нибудь местной знаменитости, заполненной до отказа забывшими о сне активистами-ротариями, или одуревшими от выпитого за вечер молодыми лейбористами, или кем-нибудь еще.

В один из таких визитов после бурных дебатов вслед за проведенной лекцией Иванов заснул лишь в третьем часу ночи в отведенном для него номере гостиницы.

Рано утром он возвращался в Лондон, снова наблюдая в зеркале заднего вида привычную тень.

«МИ-5» не желала отставать от него ни на шаг. Спидометр показывал крейсерскую скорость, отсчитывая милю за милей по укатанному английскому шоссе, а радиостанция Би-би-си методично напоминала время от времени о необходимости соблюдать режим движения. И потому Иванов ехал не спеша, следуя доброй старой поговорке «Тише едешь, дальше будешь». Машина плавно плыла по автостраде, а водитель невольно вспомнил ее предшественника — свой первый посольский автомобиль в Лондоне «Остин-А40» и ту аварию, в которую он попал в первые месяцы своего пребывания в Англии.

«Остин-А40» был неважной машиной. Иванов ее не любил. Слабенький 37-сильный двигатель объемом всего в 948 кубиков. Скорость до 90 километров в час. Словом, типичная малолитражка начала 60-х годов прошлого века.

В тот злополучный день он возвращался со своим помощником Павлом Шевелевым из поездки на английскую военно-морскую базу в Портсмуте. По ветровому стеклу хлестал некрупный весенний дождичек, и идеально ровная поверхность шоссе М3 то и дело подмигивала «кошачьими глазками» отражений от фар на мокром бетонном полотне.

Вдруг километрах в пятидесяти от Лондона шедшая впереди машина резко затормозила. Иванов рефлекторно взял влево, чтобы обойти ее. К левостороннему движению, естественному для англичан, он еще не успел привыкнуть и в итоге угодил в кювет. А там бетонная плита. Передок «Остина» — в лепешку. Его референт — носом в щиток. Тут сопровождение ребят из «МИ-5» оказалось бы очень кстати, но дело было ранней весной 60-го года и английская контрразведка еще не баловала его своим постоянным вниманием.

Иванов выбрался из машины и, как водится в таких случаях, клял на чем свет стоит не столько себя самого, сколько злополучное английское левостороннее движение. Вспоминал он всуе и своего предка фельдмаршала Кутузова, полтораста лет назад свернувшего шею Наполеону Бонапарту.

— Нет, старик тогда явно поспешил, — судачил про себя Иванов, — не то французы успели бы приучить к правостороннему движению не только всю континентальную Европу, но и Англию. До нее руки у Наполеона не дошли. Кутузов не пустил Бонапарта в Англию. Иначе французские гвардейцы живо бы распорядились, как должны ездить по дорогам в цивилизованной стране.

Впрочем, укороченная предком Иванова карьера Бонапарта и сохранившееся на английских дорогах левостороннее движение не стоили тогда горе-путешественникам большой крови. Иванов отделался царапинами, а Павла с разбитым носом и легким сотрясением мозга, но в остальном целого и невредимого, пришлось везти на попутной машине в ближайшую больницу. Ею оказался госпиталь Королевской военной академии Сандхерст.

Эта знаменитая академия, кстати, была создана после войны на базе Королевского военного колледжа, открытого еще в 1802 году. Для интересующихся замечу, что в нее принимается преимущественно младший офицерский состав, в том числе иностранцы. А продолжительность учебы может быть различной в зависимости от выбранного курса и составляет от 44 недель до 2 лет. Среди слушателей Сандхерста было немало известных британцев: премьер-министр страны Уинстон Черчилль, автор «бондианы» писатель и разведчик Ян Флеминг, популярный киноактер Дэвид Нивен.

В тот злополучный день медицинскую комиссию в госпитале Королевской академии проходили два русских разведчика.

Дежурный врач обработал Шевелеву раны, наложил с полдюжины швов и сделал укол, предварительно смазав кожу спиртом. Павел уловил в воздухе знакомый запах. На столике перед ним стояла бутыль с медицинским спиртом.

— Доктор, после этой страшной аварии голова просто раскалывается, — пожаловался он врачу. — Налейте нам с другом по паре капель для расширения сосудов.

Англичанин внимательно посмотрел на разбитое Пашкино лицо, на жалкий вид его друга. Не произнеся ни слова, он вынул из шкафа пару мензурок, поставил их на стол перед пострадавшими и вышел из кабинета. Горе-автомобилисты разлили спирт в медицинские емкости и разом осушили их за здоровье друг друга. Крякнув от удовольствия, Паша попросил добавки. Женя налил по второй. За английскую медицину выпили в третий раз. Когда врач вернулся в кабинет, склянка со спиртом была пуста.

— Забирайте этих русских с глаз моих долой. Вызовите такси. Пусть их отвезут домой. Они оба в состоянии шока, — скомандовал доктор дежурной сестре.

Несчастный случай на дороге помог Иванову понять еще одну характерную черту англичан: при всей их независимости и чопорности они чаще всего готовы прийти на помощь даже совершенно незнакомому человеку — быстро и бескорыстно. Разбитая Ивановым машина еще дымилась у обочины, когда уже нашлись люди, готовые съездить за механиком в ближайшую автомастерскую и подвезти русских в клинику. Абсолютно незнакомые люди позаботились о пострадавших так, как будто они были, по меньшей мере, их ближайшими родственниками.

Иванов с Шевелевым вернулись в Лондон поездом. А страховой агент потом долго не понимал, почему Евгений Михайлович хотел восстанавливать машину. Ведь по страховке ему выплачивали почти полную ее стоимость, и можно было без труда купить новенький красавец «Остин».

Англичанину было невдомек, что, списывая разбитый вдребезги «Остин», помощнику военно-морского атташе Иванову пришлось бы доложить руководству, что в первые же месяцы работы он умудрился разбить свою машину. Такое начало не сулило ему похвалы, и Иванов с Шевелевым решили промолчать.

Через неделю, к огромному удивлению обоих, «Остин» уже был восстановлен в одной из ремонтных мастерских в Портсмуте и пригнан в Лондон. Репутация Иванова была спасена. Проездив несколько месяцев на отремонтированном «Остине», он устроил его продажу с одновременной покупкой «Хамбер Супер Снайп» третьей серии. В автомобилях он знал толк. Да и цена машины была приемлемой и не вызвала возражений в бухгалтерии посольства.

Это была отличная по тем временам машина. Трехлитровый 120-сильный шестицилиндровый двигатель, дисковые тормоза, комфортабельный салон, стильный внешний вид, скорость в 150 километров в час — для начала 60-х годов ХХ века это были весьма неплохие параметры. Многие специалисты тех лет считали «Хамбер Супер Снайп» лучшим английским серийным автомобилем.

Замечу, между прочим, что «Хамберы» впервые появились на дорогах Великобритании еще в 1868 году. Правда, сначала это были велосипеды. Этот двухколесный транспорт, произведенный на заводах Томаса Хамбера в Шеффилде, а затем в Ковентри и Бистоне, буквально заполонил дороги страны. Ну а в 1899 году из ворот завода в Бистоне вышел первый автомобиль — «Фаэтон» — мощностью в три с половиной лошадиные силы.

Первые «Хамбер Супер Снайпы» появились на дорогах страны накануне Второй мировой войны, а их последняя пятая серия вышла незадолго до поглощения компании американским автомобильным гигантом «Крайслер» в 1965 году.

Так вот, оставив крейсерскую скорость, Иванов нажал на акселератор, и его «Хамбер», взревев, полетел в Лондон на всех парах. Черный «Ровер» сопровождения затерялся где-то сзади, но через минуту-другую его сменил красный «Воксхол».

Водитель сбавил обороты. От «хвоста» на шоссе отделаться совсем не просто. «Наружка» не отставала. Ребята из Леконфилд-хаус на Керзон-стрит — лондонской резиденции британской контрразведки — знали свое дело совсем неплохо: Иванов в этом уже не раз успел убедиться. Он понимал, что его партия с «МИ-5» только начинает разыгрываться. Лекции по стране — всего лишь отвлекающий маневр. Вся борьба была впереди.

А противоборство обещало стать нешуточным. Советским разведчиком тогда непосредственно занимались сотрудники сразу двух из шести отделов «МИ-5». «Топтуны» из службы «наружки» относились к административному подразделению, так называемому «Отделу А». Здесь отцы-создатели секретной службы, что называется, свалили всех в одну кучу. Под крышей одного и того же отдела оказались и управление делами, и юридическая служба, и научно-технический отдел, и архив, и политики-аналитики, и «топтуны». Возглавлял этот чудо-отдел ветеран «МИ-5» подполковник Малкольм Камминг. Он поступил на работу в контрразведку еще в 1934 году.

Вторым и главным «опекуном» Иванова в «МИ-5» был «Отдел Д». Именно его сотрудники занимались работой по противодействию разведке СССР и стран социалистического лагеря. «Отдел Д» включал в себя четыре секции. «Секция Д1» занималась исключительно спецслужбами Советского Союза. «Д2» — Китаем и странами Варшавского договора. «Д3» — осуществляла исследования, готовила разработки и проводила анализ. «Д4» — вела агентурную работу.

Самой важной и многочисленной была, естественно, секция «Д1». Она объединяла три основные направления работы. Направление «А» включало контрразведывательные операции. Направление «В» — работу «в поле», а направление «С» — операции против советского посольства в Лондоне. Курировал «Отдел Д» второй человек в «МИ-5» и правая рука шефа, сэра Роджера Холлиса, — Грэм Митчелл. Оба пришли в контрразведку до Второй мировой войны. Холлис тогда занимался коммунистами, а Митчелл — фашистами. В 1956 году они стали генеральным директором и заместителем генерального директора «МИ-5» соответственно. И оставались на своих должностях до 1965 года. Это они провели в контрразведке реформы, которые назрели и отказ от которых в первые послевоенные годы привел к кризису доверия.

Напомню, что в 1946 году тогдашний победитель на парламентских выборах новый премьер-министр Великобритании лейборист Клемент Эттли назначил на должность Ди-Джи, то есть генерального директора «МИ-5», сэра Перси Силлитоу. Тот всю жизнь проработал констеблем в южно-африканской полиции и не имел ни малейшего представления о контрразведке.

В итоге в ближайшие два-три года престиж «МИ-5» в высших эшелонах британской власти оказался значительно поколеблен, а после бегства в СССР Гая Берджесса и Дональда Маклина вообще опустился до низшей отметки. Но левые силы, похоже, такое положение дел даже устраивало. Для них «МИ-5» всегда ассоциировалась со слежкой и выявлением неблагонадежных, с хитроумными провокациями вроде сфабрикованного службой безопасности накануне парламентских выборов 24-го года письма Зиновьева английским коммунистам.

Публикация той фальшивки, призывавшей разжечь огонь пролетарской революции на Британских островах, помогла консерваторам выиграть выборы и похоронить честолюбивые планы создания первого в истории страны лейбористского правительства.

Назначение Клементом Эттли аутсайдера на пост Ди-Джи должно было, по его замыслу, помочь очистить британскую службу безопасности от патологической ненависти к левым. Это оказалось на руку не только лейбористам, но и советской разведке. Ведь службу в «МИ-5» оставили многие отличные профессионалы, не сумевшие найти общего языка с лейбористом-полицейским.

Ушел из «МИ-5» ее зам Гай Лиделл, которому многие прочили кресло шефа. А ведь никто лучше него не знал коммунистическую сеть в Великобритании. Хлопнул дверью и полковник Тар Робертсон, руководитель отдела, который в годы войны провернул ставшую хрестоматийной операцию «Даблкросс». Операцию, в рамках которой «МИ-5» перевербовала четыре десятка немецких агентов и организовала через них поставку в Берлин хорошо продуманной дезинформации, спутавшей Абверу все карты.

Никак не мог сработаться с сэром Перси Силлитоу и Дик Уайт, возглавлявший в ту пору основной отдел службы — «Отдел В», занимавшийся непосредственно контрразведкой. Он тоже собирался подать в отставку, не находя в себе сил работать с руководителем, мало разбиравшемся в порученном ему деле. Но преданность Секретной службе Ее Величества все же взяла верх.

В 1953 году, когда левые силы проиграли выборы в парламент и премьер-министром страны вновь стал Уинстон Черчилль, Дик Уайт получил от него полномочия навести порядок в британской контрразведке. Он стал ее руководителем. Человек опытный и сведущий в делах вверенной ему службы, Дик Уайт ознаменовал свое назначение на пост Ди-Джи крутой реорганизацией службы.

Он заложил в ней ту структуру, которую три года спустя окончательно внедрил его преемник Роджер Холлис. Был, в частности, упразднен неактуальный более отдел по военному взаимодействию, зато был создан новый — кадровый. Именно в этом новом «Отделе В» создавалась более надежная система подбора и расстановки кадров, а также контроля за персоналом, работающим с государственными секретами. Система, не допускающая или хотя бы сводящая к минимуму возможность вражеского проникновения в британские секретные службы, режимные министерства и ведомства.

До тех пор такая система контроля в стране отсутствовала. Не было ее и в разведке. Уайт и Холлис начали с главного. Они приступили к созданию структуры строгого отбора и проверки кадрового состава. Структуры, которая, словно сито, отсеивала бы из числа претендентов на секретную работу тех, кто имел слабости к наживе и спиртному, сексу или политическим авантюрам.

Уайт и Холлис знали, что в Великобритании по-прежнему работает шпионская сеть русских. Их нововведения должны были серьезно затруднить работу советской разведке. Так и произошло. Перемены на Керзон-стрит не могли не почувствовать специалисты из ГРУ и КГБ, работавшие на английском направлении.

Для Иванова, как и для всей советской разведки, новые времена в Леконфилд-хаусе, наступившие в начале 60-х, не сулили легкой жизни. Им противостояли серьезные и достойные противники, недооценивать которых было никак нельзя.

Однажды в своей квартире на Уимпол Мьюз доктор Уард спросил Иванова:

— Юджин, что бы сделали у тебя в стране с человеком, который дружит с англичанином?

Гость не стал ничего выдумывать и ответил напрямик:

— Рано или поздно его бы вызвали в КГБ. А почему ты спрашиваешь, разве здесь иные порядки?

Стив, казалось, был удручен таким ответом и по-мальчишески горячо и наивно заявил:

— У нас нет политического сыска. И у вас его не должно быть. Вы же на весь мир заявили о своих благородных целях. Их нельзя добиваться грязными методами.

Иванов не стал спорить с Уардом и постарался сменить тему разговора.

Через несколько дней Стивен неожиданно вернулся к этому вопросу.

— Ты был прав, Юджин, когда говорил мне о вызове к «большому брату», — сказал он. — Меня приглашают сегодня на беседу в контрразведку.

— Дело обычное, — постарался успокоить его Иванов. — Сходи, послушай, что тебе скажут. Это даже интересно. Потом расскажешь.

Вечером друзья снова встретились у Уарда дома, и Стив возбужденно делился впечатлениями о состоявшейся встрече.

— Этот мистер Вудс оказался милейшим дядькой: корректный и предупредительный на удивление. Он без конца расспрашивал о тебе. Но дал понять, что наши с тобой отношения у «МИ-5» не вызывают беспокойства. Они даже рады, что русский и англичанин запросто друг с другом проводят время. Правда, их интересовало, что именно ты пытаешься узнать от меня. Но я их успокоил, сказав, что ты не такой дурак, чтобы лезть ко мне с коварными расспросами. На том мы и разошлись.

Уард показал Иванову пропуск в здание Министерства обороны страны, где состоялась его встреча с сотрудником британской контрразведки. На небольшом клочке желтой канцелярской бумаги стояло время встречи, номер комнаты и фамилия вызывавшего.

— Сохранил как сувенир, — с усмешкой сказал Стивен. — Хочешь, подарю?

Иванов взял у Стива этот клочок бумаги. А в посольстве подшил его к отчету. Сам факт вызова Уарда в британскую контрразведку не мог не навести советского разведчика на серьезные размышления. Иванов понимал, что его можно рассматривать по-разному. С одной стороны, несложно было предположить, что против него при участии Стива ведется хитроумная игра, задуманная в «МИ-5». И откровенный рассказ о визите в контрразведку был лишь уловкой для того, чтобы убедить Иванова в искренности его нового друга. С другой стороны, он не допускал столь изощренного коварства со стороны доктора. Иванов успел уже неплохо узнать англичанина и в такую сложную предательскую игру Уарда не мог поверить.

Вербовка и ведение агента, как в прежние времена, так и поныне, представляют собой один из наиболее ответственных и тщательно скрываемых видов деятельности московского Центра и его резидентур за рубежом.

Вербовки преимущественно культивировались советской разведкой в странах-членах Североатлантического пакта, таких, например, как Великобритания или Норвегия, где довелось служить и Иванову.

В одних государствах эта работа идет с большей отдачей, в других оказывается менее успешной. Опыт работы Евгения Михайловича в названных двух странах позволяет сделать вывод о том, что в Норвегии агентурная сеть Главного разведывательного управления Генштаба создавалась со значительно меньшими трудностями, чем в Великобритании. Несмотря на меньший военно-политический вес скандинавской страны, работа эта приносила порой более существенные результаты, позволяя Центру получать и натовские, и американские, и британские секреты, так сказать, через третьих лиц.

О норвежских вербовках Иванова — «Фебах» и «Марке» — было уже рассказано выше. О добровольном агенте советского разведчика в Великобритании докторе Уарде тоже. Остановимся теперь на его рекруте из Портсмута.

Поначалу этот «улов» казался Иванову весьма удачным. Из всех известных в разведывательной практике вариантов вербовки его портсмутский вариант представлялся самым оптимальным. Англичанин сам предложил советскому разведчику свои услуги. Не безвозмездно, конечно. Это был молодой офицер береговой охраны королевских военно-морских сил. А познакомился Иванов с ним как раз на одной из своих лекций в Портсмуте, которые читал весной 61-го. Портсмут как военно-морская база появился на Атлантическом побережье Англии задолго до основания здесь города в 1624 году. Уже в IX веке в этих краях обосновалась стоянка британского флота. Вынужденный защищать свое королевство от атак агрессивных датчан, король Англии Альфред Великий создал и укрепил тогда британский флот, равно как и первые военно-морские базы на побережье страны, в том числе в Портсмуте. В итоге многочисленных войн с Данией, продолжавшихся несколько десятилетий, агрессор был разбит в решающем сражении при Эддингтоне. Англия сохранила свою независимость и упрочила свой военно-морской флот.

Портсмут — так уж сложилась его судьба — оказался особым городом и в истории отношений России с Англией. Здесь британцы не раз готовили русским неожиданные и ловкие подставы. Больше трех столетий назад эту славную базу английского флота демонстрировал русскому царю Петру I король Вильгельм.

Портсмутом и лежащим напротив него островом-крепостью Уайт, самодержец российский тогда был восхищен. Вильгельму он заявил в сердцах: «Я бы предпочел быть английским адмиралом, чем русским царем». И получил в подарок от нового друга, британского монарха, отменный боевой фрегат на тридцать пушек.

Лишь много позже узнал раздосадованный Петр о том, как он был обманут английским королем. Вильгельм ловко обвел доверчивого русского монарха, что называется, вокруг пальца. Представляясь другом Московии, он за спиной Петра помогал тогдашнему врагу русских — Турции — заключить мир с Австрией и Венецией, чтобы не допустить ослабления Оттоманской империи перед лицом ее северного соседа — России.

Счет подобных подвохов со стороны Лондона был успешно продолжен и в советские времена. Достаточно вспомнить хотя бы апрель 1956 года и визит в страну Хрущева с Булганиным, о котором уже шла речь выше. Британские спецслужбы устроили в Портсмутской гавани, где пришвартовался советский крейсер «Орджоникидзе», провальную шпионскую операцию, превратившуюся в международный скандал.

Иванова в славном городе Портсмуте ждал свой сюрприз.

Молодой офицер британских ВМС очень бойко спорил с ним после лекции, задавал довольно острые вопросы о внешней политике СССР и США, о германских делах и перевооружении бундесвера. Эта дискуссия к концу дня переросла в приятельскую беседу в одном из портсмутских баров за стаканом виски.

Иванов постарался побольше узнать о жизни своего нового знакомого. Оказалось, что офицер недавно женился и купил в рассрочку небольшой дом в окрестностях Портсмута. Выяснилось также, что вследствие этого ему приходится теперь экономить на каждой мелочи, дабы ежемесячно выплачивать банку полученный кредит. Финансовые трудности офицера были на руку советскому разведчику. При расставании оба обменялись телефонами и адресами.

Через пару недель Евгений Михайлович сделал так, чтобы дела вновь привели его в Портсмут. Состоялась новая встреча и новый разговор. Англичанин собирался в отпуск, и Иванов на прощание подарил ему хорошую фотокамеру, предусмотрительно захваченную с собой из Лондона, чтобы британец смог запечатлеть на память лучшие эпизоды предстоящей поездки. Дорогой подарок был с благодарностью принят. Это обнадежило советского разведчика.

Затем наступила еще одна пауза. Дела заставили Иванова на какое-то время забыть о поездках в Портсмут. Звонить своему новому другу он тоже не стал, полагая, что если возникнет потребность, тот сам без труда его найдет. Так и произошло. В третий раз они встретились уже в Лондоне, куда офицер приехал по делам и сразу же позвонил Иванову домой. В одном из ресторанчиков англичанин за непринужденной, казалось, беседой вдруг предложил советскому дипломату кое-какие сведения, так сказать, в благодарность за фотокамеру. Это был сюрприз. Но никак не неожиданность. Иванов рассчитывал на то, что молодой офицер из Портсмута захочет работать на него и рано или поздно обнаружит это желание. Они условились о следующей встрече через две недели.

Центр, получивший из лондонской резидентуры предложение «инициативника», взял время для размышления. Началась рутинная работа по проверке и анализу кандидата в агенты.

— Первое и главное, о чем мы должны позаботиться, — объяснял Иванов английскому офицеру, — это о вашей безопасности. Вы ни в коем случае не должны больше звонить мне домой или в посольство. Тем более недопустимы какие-либо незапланированные встречи на виду у всех.

Иванов, прежде чем принять предложение своего нового знакомого, рассказал ему об основах конспирации и условиях взаимной безопасности, от знания и соблюдения которых теперь зависела судьба их обоих, равно как и успех всей возможной совместной работы. Она должна была идти по рельсам строгой дисциплины и самоконтроля.

Первые материалы, предложенные англичанином, попали в руки специалистов-аналитиков ГРУ. Им предстояло определить главное — их практическую ценность. Нельзя было исключать самодельную фальшивку, состряпанную дилетантом в целях наживы. Или, скажем, ловко подготовленную спецслужбами противника «дезу». Британская контрразведка «МИ-5» была мастерицей в организации самых разнообразных подстав для советских спецслужб в Лондоне. Нужно было все просчитать и взвесить.

Первоначальный анализ, проведенный специалистами, вроде бы не оставлял сомнений в достоверности полученных от англичанина сведений. Это были данные о новейшем британском минном оружии: о степени чувствительности новых модификаций морских мин, о том, как они реагируют на акустику и так далее. Центр такими данными еще не располагал. Они представлялись важными. Это не были, конечно, сведения огромного военно-стратегического значения. Всего лишь тактико-технические характеристики новых морских мин. Но, как говорится, лиха беда начало.

В ходе встреч с молодым офицером из Портсмута Иванов, естественно, подробно интересовался его связями, знакомыми, кругом интересов. Одна такая связь могла, как выяснилось, вновь вывести нашу разведку на крупный британский научно-исследовательский центр при военно-морской базе в Портленде, закрытый для нас после провала нелегальной резидентуры КГБ во главе с Кононом Трофимовичем Молодым. Давний знакомый офицера, как следовало из его рассказа, работал именно на базе в Портленде.

— Чем конкретно занимается ваш приятель на базе? — еще и еще раз выпытывал Евгений Иванов у офицера королевских ВМС необходимые ему сведения.

— Он как-то на одной из наших последних встреч говорил мне о создании усовершенствованных сонаров для новейших подводных лодок, — отвечал англичанин.

В отчете о беседе с англичанином, который Иванов представил в тот день резиденту, были изложены его начальные предложения по разработке этого весьма перспективного канала информации. Шеф внимательно выслушал соображения своего подчиненного и так резюмировал его дальнейшую задачу:

— Надо узнать как можно больше об этом знакомом из Портленда, о его материальном положении, о взаимоотношениях в семье и на работе. Нужно поинтересоваться, чем увлекается этот парень, узнать об отличительных чертах его характера, заметных слабостях, привычках и склонностях.

Евгений Михайлович скрупулезно работал над сбором таких сведений. Последующие встречи принесли больше дополнительных данных о возможностях потенциального рекрута.

Ни резидент, ни Центр не спешили с принятием решений. Шла проверка. Шел анализ предполагаемых рисков и уточнение возможных результатов реализации различных сценариев дальнейших действий. Начальство Иванова не торопило. Согласованное решение вызревало постепенно.

Наконец, когда Центр проработал, казалось, информацию досконально, добро на вербовку было получено. Иванов был готов приступить к новой фазе работы с агентом. Но тут случилось нечто неожиданное. За «инициативником» служба внешней контрразведки нашей резидентуры обнаружила «хвост». Вскоре выяснилось, что офицер из Портсмута был под колпаком британской контрразведки, за ним следили «топтуны».

Это могло означать, что «МИ-5» следила за контактами Иванова и вышла через него на морского офицера. Не исключалось также и то, что «инициативник» мог оказаться вражеской подставой, агентом-провокатором, которого «МИ-5» контролировала и вела с самого начала, чтобы в удобный момент устроить Иванову ловушку. Но неожиданно сама оказалась засвеченной.

Контактам нашей разведки с офицером из Портсмута был дан отбой. Работа советского разведчика и лондонской резидентуры ГРУ с ним была немедленно прекращена. Ловушка, поставленная «МИ-5», не сработала.

Как стало известно уже в конце 90-х после рассекречивания некоторых материалов британской контрразведки, такого рода подставами для советских разведчиков в Лондоне ведал в Секретной службе Ее Величества замечательный «мастер подвоха» полковник Кит Вагстаффе. В «МИ-5» он возглавлял секцию «Д1», занимавшуюся непосредственно разработкой операций против советского посольства в Лондоне. Как следует из этих материалов, резидентура ГРУ, хоть и в последний момент, но абсолютно правильно отказалась от вербовки «инициативника» из Портсмута. Это была подстава, ловко состряпанная под руководством Кита Вагстаффе британской контрразведкой «МИ-5». Попадись в эту ловушку Евгений Михайлович Иванов, и его работа на ГРУ была бы немедленно разоблачена.

Кстати, из рассекреченных материалов секретной службы Ее Величества следует, что именно Кит Вагстаффе осуществлял контакты со Стивеном Уардом, действуя под оперативным псевдонимом «господин Вудс». «МИ-5» надеялась склонить доктора Уарда к сотрудничеству в совместной «разработке» Евгения Иванова.

Этот проект с треском провалился. Уард лишь притворялся, что готов работать на «МИ-5». И «господин Вудс» сначала поверил этому. Но факты — вещь упрямая. Через некоторое время полковнику стало ясно, что доктор Уард его водит за нос. Тогда были запущены в оборот другие варианты действий против Иванова. Но и они не принесли «МИ-5» желаемых результатов. В конце концов, Кит Вагстаффе решил испробовать на советском разведчике подставу с «агентом из Портсмута».

План был детально проработан в стенах Леконфилд-хаус. Его целью было заинтересовать советского разведчика информацией, которой якобы располагал офицер береговой охраны, и связями, которые он имел, в частности, в научно-исследовательском центре британских ВМС в Портленде. Затем подставной агент планировал предложить Иванову свои платные услуги. После этого, для затравки, он готов был предоставить в распоряжение русского разведчика малозначительные, но секретные сведения о новых английских минах. После формальной вербовки агента, при первой же подходящей передаче от него секретных материалов или получении вознаграждения «МИ-5» планировала устроить засаду на Иванова с использованием скрытой фото— и киносъемки.

Засвеченного русского шпиона предполагалось дискредитировать и выслать из страны за «деятельность, несовместимую со статусом военно-дипломатического работника».

Иванов опомниться не успел, как после знакомства с Уардом его лондонская жизнь круто изменилась. Она и раньше-то, до знаменательной встречи в «Гаррик клубе», была расписана достаточно плотно.

В обязательную программу работы советского разведчика входили регулярные поездки в Шотландию, в Холли-Лох, где располагалась база американских ядерных подводных лодок. Такие поездки имели ключевое значение для контроля за ходом их развертывания.

Заезды на военно-морскую базу в Лоссемут были нужны, чтобы познакомиться с ее новым оснащением для ремонта и обслуживания подводных лодок, для контроля за современной авиационной техникой, которая поступала туда для авианосного флота.

Частые выезды в Портленд, Портсмут или Саутгемптон были необходимы для визуальных наблюдений, фото— и киносъемки, а также получения другой информации о деятельности этих крупных военно-морских центров.

Командировки в район мощнейшей радарной станции в Филингдейлзе осуществлялись для определения частот, на которых она работала. В каждую такую поездку техник резидентуры ГРУ в Лондоне снабжал Иванова «черным ящиком», напичканным электроникой. Ящик устанавливался в багажнике «Хамбер Супер Снайпа» и пеленговал частоты РЛС, когда Иванов останавливался неподалеку от станции якобы для того, чтобы протереть ветровое стекло машины, проверить свечи или подкачать одно из колес.

Нередко помощник советского военно-морского атташе выезжал и к берегам Ла-Манша, так сказать, «полюбоваться» красотами тех мест, «познакомиться» с историей стоящего на берегу пролива Дуврского замка, знавшего еще французскую осаду короля Луи VII в 1216 году. Однако на самом деле Иванова интересовал вовсе не замок и даже не пролив, 28-мильной полосой отделявший Великобританию от европейского континента. В меловых скалах под Дуврским замком был расквартирован особо секретный объект британской разведки. В подземных галереях замка после Второй мировой войны был построен и действовал центр слежения за военно-морскими целями, сердцевиной которого был современный радарный комплекс. Этот центр выполнял заказы, исходившие непосредственно от Ди-Эн-Ай — шефа военно-морской разведки Адмиралтейства. Естественно, ГРУ проявляло неподдельный интерес в работе этого центра. И Иванов по мере сил и возможностей старался этот интерес удовлетворить.

Нельзя не упомянуть и о регулярных ежегодных визитах на выставки авиатехники в Фарнборо. Они, как правило, совершались в компании приезжавших из Москвы специалистов и имели целью сбор сведений по линии НТР — научно-технической разведки.

Осенняя и зимняя сессии парламента, традиционное выступление премьер-министра в Гилд-холле с изложением программных взглядов знаменовали повышенную активность нашей резидентуры на политическом фронте. Иванов в это время усиленно работал над получением из всех доступных ему источников правительственных документов по военной политике и военному строительству.

Следом шли ежегодные конференции политических партий, форумы и съезды различных ассоциаций и организаций, имеющих непосредственное отношение к делам военных. Традиционные лекции в Чэттем-хаусе, собрания членов ассоциации лондонских военных атташе, приемы, рауты, дискуссии, премьеры спектаклей, скачки, фестивали, регаты, праздники… Все эти мероприятия предоставляли шанс добиться поставленных Центром целей, если, конечно, этот шанс не упускать.

Жизнь, расписанная на месяцы вперед, — не скучно ли это? Сказал же как-то один из древних, кажется, Конфуций: «Если знать заранее свой жизненный путь, стоит ли проходить его?» Что ж, расписание на год вперед — планы, отчеты, анализы, перепроверки, алгоритмы — наверное, и впрямь убивает духовный потенциал. Но оно вместе с тем доводит работу «рацио» до совершенства. А это иной раз совсем неплохо.

Выход на Уарда внес в четко организованную систему работы элемент непредсказуемости. Планы пришлось пересматривать по ходу дела, а график работы существенно уплотнить. Когда же вдруг случались срочные дела, а таких заданий из Центра было немало, лондонская жизнь Иванова превращалась в настоящую вокзальную суету, когда порой уже не оставалось времени для глубокого анализа и размышлений.

Очень скоро доктор Уард вывел Иванова на два-три десятка высокопоставленных лиц из британских «коридоров власти». Общение в кругах, которые принято называть «высшим светом», потребовало от военного разведчика много дополнительного времени на вхождение в новую роль. Ведь ничто так не удручает английского сноба, как чье-либо равнодушие к ступенькам социальной лестницы, не говоря уже о пренебрежении ими.

Английская элита рассматривает себя как наивысший класс, который под воздействием таких факторов, как наследственность, традиции и воспитание, лучше других подготовлен для управления страной. Чтобы не оказаться в этом окружении «белой вороной», Иванову нужно было научиться соответствовать принятым стандартам поведения. А в них было немало незыблемых правил и непререкаемых запретов. Их советскому разведчику было не так просто усвоить, дабы вести себя подобающе.

Вхождение в роль потребовало и дополнительных расходов. Если бы Иванов жил в Лондоне лишь на положенную ему зарплату в 127 фунтов стерлингов в месяц, то об исполнении этой роли не могло быть и речи. Но для сотрудника ГРУ не существовало ограничений в том, что касалось необходимых для работы расходов. Соответствующие счета без долгих проволочек подписывались и оплачивались бухгалтером посольства. Для дела приходилось порой идти на немалые траты: дорогие сорочки и туфли от Баркерса, костюмы и галстуки от Харродса, парфюмерия от Диора. Одеваться приходилось там же, где одевались и новые знакомые Иванова. Да и приглашать их на ответный обед надо было не в «Макдональдс», конечно.

Один из шкафов в его рабочем кабинете на Кенсингтон Пэлас Гарденс был заполнен ящиками с водкой, икрой и сувенирами. Так что подарки для встреч и приглашений всегда были под рукой.

За те два года, что судьба отвела дружбе Иванова и Уарда, этот художник-остеопат усаживал нашего разведчика за столики чуть ли не всех клубов на Пэлл-Молл и Сент-Джеймс. Бывали они и в небольших заведениях для игры в бридж типа «Коннот-клуба», что у Мабл-арч. А британские клубы — это «истеблишмент», это власть, это информированность, это секреты. А как разведчику уйти от искушения чуть-чуть поговорить о них, вроде бы невзначай, за рюмкой хереса?

Лондонские клубы — это, как заметил однажды Уард, почтенные особняки для почтенных джентльменов. В них женщины допускаются только два раза в неделю, да и то не во все. У каждого клуба свои правила. И свой контингент.

«Карлтон» — оплот высокопоставленных консерваторов, «Реформ» — высших государственных сановников, «Тревеллерз» — чинов из Форин-офис. Но завсегдатаи этих клубов — лишь середнячки. Высший свет стекается в «Другой клуб», «Гаррик» или «Уайтс». Здесь количество членов исчисляется не сотнями, а лишь десятками. Решение, принятое за бокалом бренди в стенах древнего «Уайтс клуба», а ему уже три столетия, наверняка проходит и в кабинетах на Даунинг-стрит, 10, и в Вестминстере.

— Джентльмены отдыхают здесь душой и телом, — любил повторять Евгению Иванову Стивен Уард, представляя завсегдатаям «Гаррика» или «Карлтона» облаченную в парадный костюм персону советского военного дипломата. — Только здесь царствует блаженная атмосфера непринужденности, которая создается годами, годами тесного знакомства людей одного круга. Они могут быть разными по возрасту, интересам или даже профессии, но они здесь всегда свои.

Визиты в привилегированные клубы. Вечера за игрой в бридж в доме Уарда на Уимпол Мьюз. Уик-энды в Спринг-коттедже в Кливдене, всего в полумиле от имения лорда Астора. Обеды в дорогих ресторанах и ужины в гостях у высокопоставленных особ — все это давало Иванову новые и новые возможности. Важно было лишь со временем определить верные приоритеты и сделать нужный выбор.

В лондонских кругах имя Иванова постепенно становилось все известней. Если верить Уарду, его друзья давали советскому военному дипломату весьма лестную характеристику как человеку приятному и неглупому, производящему хорошее впечатление и тому подобное. Впрочем, как утверждал сам Иванов, он вел себя вполне обыкновенно, никому не льстил, всегда высказывал лишь собственную точку зрения. И не пытался навязывать ее другим, хотя споров и несогласий было превеликое множество.

Широкий круг влиятельных знакомств действительно прибавлял Иванову значительности в лондонском высшем свете. Фотографии в прессе тоже делали свое дело. Да и популярность всего советского в те годы росла, как грибы после дождя. Становилось модным приглашать к себе в дом русских. И таким охотливым до знакомств и контактов человеком, вроде бы даже случайно, оказывался Иванов.

Разведку часто называют второй древнейшей профессией в мире — у нее богатая история. Но преимущественное развитие она получила лишь в ХХ веке. Для большевистского режима разведка оказалась важнейшим инструментом — сначала для выживания новой власти, затем для ее укрепления, а потом и экспансии во всем мире. Поэтому на нее не жалели средств, а в ее ряды старались брать самых достойных.

В советские времена было принято идеализировать работу разведчиков. Писатели и кинематографисты не одно десятилетие наперебой рассказывали о романтике этой уникальной профессии. В их художественных полотнах было много ярких красок. Но мало жизненной правды. Ведь шпионское ремесло — одно из самых неприглядных занятий в мире. А посему рассказывать всю правду о нем было не с руки партийным пропагандистам и агитаторам.

О шпионаже отлично написал как-то Михаил Любимов, сам бывший разведчик, работавший, кстати, в Англии в то же время, что и Евгений Иванов, только по линии Первого главного управления КГБ. В «Путеводителе КГБ по странам мира» он написал: «Занятие шпионством необыкновенно расширяет знание человеческой души, но губит нас, превращая в циников. Разве порядочный человек станет заглядывать в замочную скважину и собирать по зернышку информацию, о которой сосед предпочитает умалчивать? Профессиональный шпионаж губит личность, и самое ужасное, что человек, созданный Богом, прекрасный и ничтожный человек, со своими радостями и горестями, в глазах разведчика предстает как фигурант “дела агентурной разработки” — так торжественно именуется досье, куда толстой иглой с суровой ниткой важный от сознания собственного достоинства опер подшивает бумаги со времен царя Гороха».

Полковник КГБ Михаил Петрович Любимов знал, о чем писал. Для него, как и для большинства его коллег в КГБ или ГРУ, годы службы в разведке были тяжкой ношей, от груза которой уставала в первую очередь душа.

Долгие годы о реальной работе советских спецслужб широкой аудитории было известно совсем немного. Гласности предавалось лишь то, что не наносило вреда этой секретной сфере. Но провалов и предательств не удается избежать ни одной разведке мира. Были предатели и в советском разведывательном сообществе — как в КГБ, так и ГРУ. Перебежчики из «Аквариума» заметно приоткрыли занавес над секретами советской военной разведки 50 — 60-х годов прошлого века.

После ареста и расстрела в Москве предателя Олега Пеньковского на Западе вышла книга его мемуаров «Записки из тайника». Другой перебежчик из «Аквариума» Владимир Резун (он же Виктор Суворов) выпустил в Англии монографию «Советская военная разведка», за которую был заочно приговорен к смертной казни. В обеих этих книгах были приведены десятки имен советских агентов, руководителей ГРУ различных уровней. В них были изложены методы и приемы работы советской военной разведки, ее организация и структура, действовавшие в 60-е годы. То есть именно тогда, когда в лондонской резидентуре ГРУ работал Евгений Михайлович Иванов.

В Великобритании, как и в любой другой стране, имеющей дипломатические отношения с Кремлем, в советском посольстве действовали три самостоятельные структуры. Работало посольство как таковое, возглавляемое послом и руководимое министром иностранных дел СССР. Действовала резидентура Комитета государственной безопасности, возглавляемая резидентом КГБ и подчинявшаяся Центру во главе с председателем этого комитета. Работала и резидентура Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской армии, возглавляемая резидентом и действовавшая под командованием начальника этого управления и Генштаба.

Обе резидентуры — КГБ и ГРУ — были абсолютно независимы друг от друга и никак не подчинялись посольству, хотя и работали под его крышей. Однако не все сотрудники как одной, так и другой резидентур работали лишь в советском посольстве. Многие из них занимали высокие посты в торгпредстве СССР в Лондоне, в корреспондентских пунктах различных советских периодических изданий и информационных агентств, в офисах постоянных представительств таких организаций, как «Аэрофлот», «Интурист» и так далее. Но где бы эти служащие формально ни числились, их работой руководил резидент, в свою очередь, получавший задания из Центра.

Чтобы представить себе мощь и влияние обеих резидентур двух разведывательных служб, замечу лишь, что численность их была больше, чем количество всех остальных сотрудников советских учреждений и организаций в Великобритании вместе взятых. При этом резидентура КГБ была примерно в два с половиной раза более многочисленной, чем резидентура ГРУ.

Ну а их бюджеты были просто несопоставимы с мизерными бюджетами посольства или торгпредства. Кроме того, они в любой момент могли быть дополнены новыми крупными ассигнованиями из государственной казны, если в том возникала реальная потребность. Стоило резиденту лишь запросить энную сумму на подкуп какого-либо влиятельного должностного лица, на приобретение важной секретной информации, как необходимые средства безотлагательно оказывались в его распоряжении.

Кое в чем функции двух резидентур сходились. И та и другая, например, занимались сбором военно-политической информации и вербовкой агентуры в стране пребывания. Хотя, естественно, резидентура ГРУ занималась разведкой в военной области значительно более широко и интенсивно.

При этом, однако, до половины состава резидентуры КГБ занималось не разведкой, а контрразведкой и охраной, а порой и политическим сыском, слежкой за собственными гражданами, работающими за рубежом, особенно за теми, кто владел государственными секретами и активно общался с иностранцами. Размах этой работы был поистине огромным. Его ощущал на себе практически каждый из сотрудников, даже если он сам был работником резидентуры. Патологическая подозрительность, партийная ортодоксальность и агрессивная нетерпимость к инакомыслию были в этой сфере деятельности резидентуры КГБ ее чуть ли не главным кредо, унаследованным со сталинских времен.

Военная разведка всегда гордилась тем, что стояла в стороне от сыскных дел. Может быть, поэтому ее авторитет в профессиональных кругах котируется выше авторитета КГБ.

Нелишним здесь будет напомнить, что за год до приезда Иванова в Великобританию военно-морской атташат советского посольства в Лондоне оказался в критическом положении. Ряд искусных провокаций, подстроенных британской контрразведкой, привел к тому, что атташе и его первый помощник были объявлены персонами нон грата. Еще одного помощника срочно отозвали в Москву, поскольку его жена и дочь попросили в Англии политического убежища. Словом, лондонская резидентура ГРУ была усилиями «МИ-5» порядком обескровлена.

В этой обстановке в Лондоне и оказались каперанг Константин Николаевич Сухоручкин, назначенный новым военно-морским атташе, а также его помощники — Иван Сакулькин, работавший ранее в США, и Евгений Иванов, переведенный на английское направление из скандинавского.

Резидентура ГРУ в Лондоне имела в своем составе профессионалов в различных областях. В первую очередь, естественно, в ней были представлены специалисты трех родов войск. Все они работали в военном атташате. Ведущим специалистом в сухопутном деле был генерал Ефимов — советский военный атташе в Лондоне в те годы. Авиацией и ракетным оружием вплотную занимались полковник Румянцев и майор Белоусов, соответственно советский военно-воздушный атташе в Лондоне и его зам. Ну а военно-морскими делами ведал капитан первого ранга Сухоручкин и его помощники.

В атташате, как признавался Иванов, ему легче всего работалось с летчиками. Военно-воздушный атташе Федор Селиверстович Румянцев — герой сразу двух стран: Югославии и Советского Союза — был его старым и добрым другом. Две звезды героя он получил во время Второй мировой войны, после того как вывез на своем самолете из окружения под огнем фашистов маршала Тито. Да и с его замом Анатолием Белоусовым, специализацией которого стало ракетное вооружение, Евгений Михайлович был, что называется, не разлей вода.

В составе резидентуры ГРУ действовала также весьма мощная научно-техническая группа. В нее входили отличные специалисты в области телекоммуникаций, фотодела и шифровального искусства, в деле радиоперехвата и зарождавшейся тогда электронной разведки.

Но по году делали опера — оперативные сотрудники, сердцевина и мозг резидентуры. Это они вербовали агентов и выходили с ними на связь, добывали секретные сведения и собирали открытую информацию, вели наблюдение и разведку на территории всей страны пребывания. К таким сотрудникам относился и Евгений Михайлович Иванов.

Оперативные работники далеко не всегда знали друг друга, хотя и числились в одной резидентуре. Никто не имел права интересоваться делами соседа или знать о работе своего смежника: таковы были законы конспирации. И никто не смел задавать своему товарищу «лишних вопросов», касающихся профессиональных дел. Это было абсолютно недопустимо. Единственным человеком, имевшим полное представление о работе всей резидентуры, был сам резидент.

В те годы в Лондоне эту должность занимал сначала Лев Сергеевич Толоконников, а после его отъезда в Москву Анатолий Георгиевич Павлов. С последним Иванов познакомился еще во время учебы в Академии Советской Армии в начале 50-х годов. Павлов учился курсом старше. Его прикрытием в советском посольстве в Лондоне стала должность советника по науке. Это был настоящий профессионал и глубоко порядочный человек. Правда, жена не часто жаловала его визитами в Лондон. Жила она в Москве и к мужу приезжала лишь в отпуск, месяца на два, максимум на три. Супругу больше интересовала ее собственная работа, а никак не прелести и комфорт лондонской жизни, что оставалось пределом мечтаний для многих других жен.

Татьяна Михайловна Павлова была единственной дочерью крупного советского полководца Михаила Фрунзе, легендарного героя гражданской войны. После ранней смерти отца, о неслучайности которой до сих пор ходит немало слухов, ее взял на воспитание большевистский нарком обороны Климент Ефремович Ворошилов, близкий друг и соратник Иосифа Сталина.

По этому поводу в моем рассказе будет уместно еще одно небольшое отступление.

Надо заметить, что в семьях большевиков с первых лет их прихода к власти в обескровленной войной России зародилась традиция брать к себе в семьи на попечение детей-сирот. В голодной, измученной и разоренной войнами стране их были миллионы.

Танечку и Тимура Фрунзе после смерти их отца взял в свой дом Ворошилов, бывший в ту пору председателем Реввоенсовета страны и народным комиссаром по военным и морским делам. Всего же в семье Ворошиловых воспитывалось пять детей — родной сын Петя, племянник Коля, племянница Труда и Таня с Тимуром.

Кремлевское прошлое Татьяны Михайловны не могло не повлиять на ее судьбу. Такое родство и такие связи, безусловно, способствовали продвижению по службе супругов Павловых. Анатолий Георгиевич, например, приехал в Лондон в звании полковника, а уехал генерал-лейтенантом, получив после возвращения из командировки должность заместителя начальника Главного разведывательного управления Генштаба. Его жена стала доктором наук и одним из ведущих отечественных специалистов в области экспериментальной химии, руководителем крупного закрытого научно-исследовательского центра.

Наиболее секретной стороной деятельности обеих лондонских резидентур были нелегалы — сотрудники, внедренные в страну под чужими именами и не имевшими, в отличие от оперативных работников, никакого официального или дипломатического прикрытия. Провались кто-нибудь из штатных работников резидентуры, их в худшем случае лишь выдворили бы из страны. Провались кто-нибудь из нелегалов — и его судьба полностью попадала в руки местной контрразведки. Суровый приговор суда и длительное тюремное заключение в ожидании, если повезет, обмена на разведчика противной стороны становились тогда самым благоприятным из возможных исходов дела.

Поэтому работа с нелегалами была самым тщательным образом законспирирована и скрыта от глаз рядовых работников резидентуры. Более или менее полной информацией о ней владел лишь сам резидент. Все же главные нити контроля за работой нелегалов находились в Центре у весьма ограниченного круга лиц.

Задания Центра, как правило, адресовались резиденту, который, имея информацию о работе каждого сотрудника, решал, кому поручить то или иное дело. Поэтому свои задания Иванов чаще всего получал от генералов Толоконникова и Павлова. Они вызывали Евгения Михайловича к себе, излагали поставленную Центром задачу, давали соответствующее поручение и благословляли на успешное его выполнение.

Оперативные задачи, конечно, ставил перед Ивановым и его непосредственный начальник — Константин Николаевич Сухоручкин, который, в свою очередь, получал их от резидента. Соответственно, и письменные отчеты Евгений Михайлович направлял либо резиденту, либо военно-морскому атташе посольства. А далее эти донесения перерабатывались и направлялись в Центр либо шифровкой, либо с дипкурьером — в зависимости от характера и срочности представленного материала.

Если выполнение задания Центра силами сотрудников резидентуры ГРУ было связано с каким-то неоправданным риском или формальными трудностями, на помощь приходили их коллеги из посольств социалистических стран: Чехословакии, Болгарии, Румынии. Кстати, для них 35-мильных ограничений на поездки из Лондона в ту пору не существовало. Поэтому если Иванову, скажем, вновь надо было наведаться в Холли-Лох, военно-морскую базу королевских ВМС, откуда он недавно приехал, то Евгений Михайлович просил болгарского военного атташе в Лондоне Николая Ивановича Кливлева съездить туда на денек-другой. И для болгарина это было равносильно приказу собственного начальства. Он тут же отправлялся в дорогу. Разбивал неподалеку от базы палаточку, играл с детьми в бадминтон, а в перерывах между играми собирал нужные данные. По его возвращении резидент советской военной разведки в Лондоне получал от болгарского разведчика подробный доклад, который и направлялся в Центр.

На резидентуру работали специально подготовленные люди, объединенные единой задачей и сцементированные общей идеологией борьбы.

Это была серьезная сила.

У каждого человека есть какое-нибудь увлечение: кто-то сочиняет музыку, кто-то собирает марки, кто-то пишет стихи…

Доктор Уард любил рисовать.

— Он донимал всех своих знакомых, — рассказывал Иванов, — бесконечными просьбами позировать ему — хотя бы минут пять. Я видел, с каким удовольствием он работал над портретами, как усаживал перед собой объект своего творчества, брал лист бумаги, мелок, закуривал сигарету и за беседой начинал рисовать. Меня он пытался изобразить не однажды. Портретист Стив был замечательный. Его работы нравились всем.

Это увлечение зародилось у Уарда в 1930-е годы, когда он, еще совсем молодой человек, уехал из Англии на континент, чтобы начать самостоятельную жизнь. В Германии дядя устроил его по знакомству в компанию «Шелл» переводчиком. Немецкий язык Стив знал неважно, но достаточно, чтобы познакомиться с ночной жизнью Гамбурга. Особенно одного из районов города — Реепербана, известного своими борделями. Портреты проституток стали первыми пробами пера Уарда-художника. Хозяину компании это увлечение своего служащего было не по душе, и он не раз грозился уволить молодого работника, несмотря на протекцию его дяди. Однажды Стив запер его в кабинете, отправился на вокзал, сел на поезд и уехал из страны.

В Париже, куда он прибыл после Гамбурга, Уард записался на курсы по истории цивилизации в университете Сорбонны, но на занятиях бывал нечасто. Он зарабатывал на жизнь уроками английского и сопровождением туристов по популярным злачным местам французской столицы. В ночном клубе «Ше Флоранс» и борделе «Сфинкс» за бутылкой вина, с неизменной сигаретой во рту, он рисовал портреты куртизанок.

Потом была поездка в Соединенные Штаты в 1934 году. Путешествия по стране с запада на восток и с севера на юг континента: в Вайоминг и Флориду, Нью-Йорк и Лос-Анджелес… Учеба на отделении остеопатии в медицинском колледже. И новые рисунки.

После войны Стив решил поступить в художественную школу. Выбор был сделан сразу — училище Слейда. «Слейд Скул-оф-Арт» был лучшим художественным училищем в Великобритании. Его создал в середине XIX века Феликс Слейд, известный английский коллекционер и филантроп. Но терпения на регулярные занятия у молодого врача-остеопата, только что открывшего свою клинику в Лондоне, катастрофически не хватило. Уард-художник на всю жизнь остался простым любителем. Зато каким!

Постепенно послевоенный Лондон признал не только удивительные способности Уарда-врачевателя, но и его талант портретиста. В клинике доктора Уарда на Девоншир-стрит не было отбоя от пациентов, причем, нередко они же оказывались моделями художника.

Все началось в доме номер 195–198 на Стрэнде, куда Уард был приглашен как-то показать свои рисунки. Этот угловой «Дом Игрэма» на Стрэнде был и остается, по мнению многих, одним из красивейших строений Лондона: элегантная колоннада по периметру первого этажа, стильные силуэты окон, трехуровневые гнезда мансард, строгий профиль угла — он неизменно приковывает к себе взгляды лондонцев и приезжих. В «Доме Ингрэма» размещалась редакция «Лондон иллюстрейтед ньюс» — первой в мире иллюстрированной газеты, созданной в 1842 году печатником Гербертом Ингрэмом, дедом главного редактора газеты сэра Брюса Ингрэма. В ту пору типография находилась во внутреннем дворике дома.

Замечу мимоходом, что Стрэнд — это особое место в британской столице. Здесь расположено немало весьма интересных зданий. Рядом стоит, например, построенная еще XVI веке часовня — личная церковь королевы Елизаветы II. Неподалеку возвышается дворец графа Сомерсетского, в котором выставлена замечательная коллекция картин импрессионистов. На Стрэнде красуется и грандиозный отель «Савой», где в 50-е годы заседал знаменитый «Клуб по пятницам», членами которого были принц Филипп, маркиз Милфорд Хэвен и Бэрон Нэйхум — герои последующих глав этой книги.

В течение 60 лет сэр Брюс Ингрэм был не только бессменным редактором популярной и влиятельной газеты, но и блестящим знатоком живописи, известным коллекционером. И хотя он отдавал предпочтение полотнам маринистов, хороший портрет сэр Брюс всегда мог оценить. Те работы Уарда, что увидел у себя в кабинете главный редактор «Лондон иллюстрейтед ньюс», ему очень понравились. Доктор Уард получил заказ на целую серию работ для газеты, в том числе — портретов членов королевской семьи. Сэр Брюс Ингрэм был лично знаком со всеми монархами Великобритании вслед за королевой Викторией, ибо его газета на протяжении более чем ста лет вела иллюстрированную летопись Великобритании, а значит, и ее королевского дома.

Встреча в «Доме Ингрэма» стала поворотным моментом в жизни Стивена Уарда. Благодаря контракту с популярной и влиятельной газетой, пользовавшейся на протяжении всей своей истории особым расположением королевской семьи, доктор Уард стал фактически не только придворным остеопатом, но и королевским портретистом.

1961 год, год знакомства Иванова с Уардом, оказался для Уарда-художника исключительно плодотворным и успешным. Весной открылась его первая персональная выставка. И не где-нибудь, а в Галерее изящных искусств «Легатт оф Сейнт-Джеймс». В числе приглашенных оказались, естественно, многие знаменитые пациенты доктора Уарда. Ну и, конечно, Евгений Иванов. Он старался во всем подыгрывать своему новому знакомому, понимая значение его связей и растущей популярности в высшем обществе для его собственной работы разведчика.

В середине ХХ века имя братьев Легатт не знал разве что самый ленивый лондонец. Четыре брата были законодателями мод среди столичных галеристов. Теперь «Акерманы», «Леже» и «Спинки», как и «Легатты» стали устаревшими брендами… — ныне в моде «Кристис» и «Сотбис». Об их выставках и аукционах говорят в теленовостях и пишут в газетах, начальные ставки на их торгах в несколько миллионов фунтов стерлингов сейчас уже никого не удивляют.

Старые добрые галереи, вроде Галереи изящных искусств «Легатт», которая размещалась в доме номер 30 на Сейнт-Джеймс, в центре Лондона, и где можно было выставить, посмотреть, купить и продать стоящие произведения искусства или же просто встретиться и поговорить с друзьями, молодыми художниками и скульпторами, — эти галереи постепенно ушли в прошлое.

Но в тот памятный год знакомства Иванова с Уардом Галерея братьев Легатт привлекала к себе всеобщее внимание. В ней выставлялись самые известные мастера самых разнообразных направлений искусства. Но фишкой братьев Легатт всегда были портреты. Каждый известный портретист мечтал выставиться в их галерее.

А уж для художника-любителя лучшей рекламы трудно было придумать. В итоге простенькие зарисовки, сделанные Уардом много лет назад на улицах Парижа, милые, но вполне заурядные скетчи, выполненные на Цейлоне или в Индии, портреты, нарисованные в Соединенных Штатах и Англии, превозносились критикой до небес.

Уард был неглупый человек, но не без тщеславия. Газетная и словесная похвальба по поводу его скромных работ доставляла ему немалое удовольствие. Стивен был отменным портретистом-любителем, но его окружение пыталось представить доктора Уарда новой восходящей звездой в созвездии великих художников. Возможно, это помогало талантливому остеопату быстрее исцелять спины льстецов.

Так или иначе, дела нового друга Иванова заметно шли в гору. Только за один год Уард получил заказы на портреты от тогдашнего премьер-министра Гарольда Макмиллана и сэра Уинстона Черчилля, от министра иностранных дел Селвина Ллойда и канцлера казначейства Дерека Амори, министра внутренних дел Рэба Батлера и лидера британских лейбористов Хью Гейтскелла, от посла США в Лондоне сэра Дэвида Брюса и его супруги очаровательной мадам Эвангелины Брюс.

Но и это было еще не все. Не забыл своего друга и вездесущий сэр Колин. Он направил Уарда в командировку в Израиль. Там 11 апреля начался процесс года — суд над нацистским преступником Адольфом Эйхманом. Об этом событии писал весь мир.

Помимо торжества правосудия, процесс в Тель-Авиве обозначил и еще одну очень важную тенденцию — существенное изменение в соотношении сил в мировом разведывательном сообществе. Политики и военные вынуждены были признать, что теперь к трем ведущим разведслужбам мира — советской, американской и английской — добавилась еще одна: израильская разведка МОССАД. Этот факт уже мало кто оспаривал, хотя новому фавориту не было и 16 лет.

Дело Эйхмана стало результатом блестяще спланированной и четко осуществленной операции основателя и руководителя МОССАД Исера Харела, выходца из Белоруссии, получившего из-за своего малого роста кличку «Исер-маленький». Выследив Эйхмана на другом конце света в Аргентине, израильская разведка установила его адрес в Буэнос-Айресе. Затем нацист был схвачен у своего дома, перевезен на конспиративную квартиру, на борту пассажирского самолета отправлен в Тель-Авив, где и предстал перед судом. Палач Освенцима штурмбанфюрер СС Адольф Эйхман получил по заслугам: 31 мая 1961 года он был повешен.

Уард провел на «процессе года» несколько дней и выполнил серию весьма удачных зарисовок. Их опубликовала «Дейли телеграф».

Вернувшись в Лондон, Уард обнаружил, что его популярность как художника начинает брать верх над известностью врача.

Именно в этот момент Иванову неожиданно представилась возможность чуть-чуть подыграть Уарду в его стремлении к признанию, в удовлетворении честолюбивых замыслов начавшего преуспевать художника. В Англию с кратким рабочим визитом приехала министр культуры СССР Екатерина Алексеевна Фурцева.

На следующий день рано утром Иванова поднял с постели телефонный звонок Стивена.

— Юджин, ты обязательно должен мне помочь. Только ты можешь это сделать.

— Говори толком, — пробурчал Женя, спросонья не понимая, чего Уард от него хочет.

— Устрой мне встречу с госпожой Фурцевой. Прошу тебя, — упрашивал он так горячо и умоляюще, что Иванов тут же забыл про сон. — Мне необходимо нарисовать ее портрет. Представляешь, русская женщина-министр позирует мне и дает интервью! Да любой редактор застрелится, чтобы получить такой материал. Что скажешь?

А что, собственно, Евгений Михайлович мог ему сказать? Что Фурцева, скорее всего, пошлет их вдвоем куда подальше? Иванов, конечно, друга огорчать не стал, но и обещать ничего не мог. Сказал лишь, что подумает, как ему помочь.

Он-то ведь знал, что советские руководители к себе журналистов, кроме как на официальных пресс-конференциях, днем с огнем не подпускают. А об их личной жизни вообще не принято писать: запретная тема.

Кроме того, Екатерина Алексеевна Фурцева была не просто министром культуры страны, а членом Президиума Центрального Комитета Коммунистической партии, человеком достаточно влиятельным и могущественным в тогдашней советской партийной иерархии. А значит, и весьма ортодоксальным. Все это предрекало спонтанной затее Стивена почти гарантированный провал. Зная это, Иванов не спешил обнадеживать Уарда. А тот был обескуражен казавшимся безучастием своего русского друга к его просьбе. Он же не понимал, почему Иванову так трудно устроить встречу с человеком подобного уровня.

Но успех в этом деле мог поднять авторитет Иванова в глазах Уарда. Он был должником англичанина, а долг платежом красен. Организуй он встречу с Фурцевой, и его контакты со Стивом могли перерасти во вполне доверительные и весьма прочные отношения. Для работы советского разведчика это значило очень много. Да и чисто по-человечески Женя привязался к Уарду и ему было интересно помочь.

Немного подумав, он отправился в посольство и прошел прямо в апартаменты Фурцевой. Такого нахальства и бесцеремонности она, видимо, не ожидала, тем более от морского офицера. Но Женя находился, говоря шахматным языком, в цейтноте. Времени у него не оставалось: визит Фурцевой был кратким и весь расписан по минутам.

Не дожидаясь разноса за нарушение субординации, Иванов сразу пошел в наступление, взяв на вооружение все свое обаяние и красноречие. Аргументам и доводам в пользу встречи с Уардом и последующей публикации в английской прессе интервью и портрета советского министра культуры не было конца, и все они были такими гладкими да сладкими. Одновременно он пытался отрезать Екатерине Алексеевне пути к отступлению, заверяя, что руководство посольства активно поддерживает эту идею…

После непродолжительного сопротивления противник сдался. Сдавшись в результате настойчивых просьб Иванова — все-таки женщина, несмотря ни на что, всегда остается женщиной, — Фурцева заявила:

— Хорошо, приводите своего англичанина. Пусть рисует. Только я смогу уделить ему не более пятнадцати минут.

Крепость была взята, и, воодушевленный победой, Иванов тут же позвонил Уарду.

— Она согласна, — сказал он.

В телефонной трубке воцарилось молчание.

— Стив, ты слышишь меня?

— Ты настоящий друг, Юджин. Я никогда в этом не сомневался, — услышал Иванов голос пьяного от радости Уарда.

В назначенный час они вместе вошли в здание посольства. Фурцева только что вернулась с приема в Ланкастер-хаус. Иванов представил ей доктора-художника Стивена Уарда. Они обменялись рукопожатием и расположились в креслах у окна напротив друг друга. Стив достал бумагу и начал рисовать, время от времени задавая Екатерине Алексеевне какие-то вопросы. Иванов переводил.

— Вы первый раз в Лондоне? Как вам здесь нравится? Вы любите живопись? Не любите модерн? Вы прекрасно выглядите. Как вам это удается? Неужели! Занимаетесь теннисом? Не любите косметику? Не носите драгоценностей?

Фурцева кратко отвечала на незамысловатые вопросы художника, рисовавшего ее портрет.

Вот еще один симпатичный мужчина расточает комплименты в ее адрес, подумалось ей. Как они любезны и обходительны, когда им что-то нужно! Встреча с Уардом отмотала в памяти грустные воспоминания.

Три десятилетия назад молоденькая Катя Фурцева резко изменила свою жизнь — забыла летный клуб, страсть номер один в своей жизни, оставила работу на фабрике. Военный летчик Петр Битков, воздушный ас, душа любой компании, был удивительно хорош собой — столько уговоров, море обольстительных речей. Она стала его послушной преданной женой: ждала его дома и нянчила дочку. Семейной идиллии довольно скоро пришел конец. В грозном 42-м муж бросил ее одну с ребенком, закрутив романчик с приглянувшейся ему медсестрой.

В годы военного лихолетья Екатерина Алексеевна с головой ушла в работу. Она стала помощницей «второго мужчины в ее жизни» — первого секретаря Фрунзенского райкома партии города Москвы Петра Владимировича Богуславского. Служебный роман остался лишь эпизодом. Шеф не захотел разводиться со своей женой и портить себе карьеру. Впрочем, карьера эта все равно была обречена. В 1949 году, в разгар кампании по борьбе с космополитизмом, Богуславский будет снят с должности за «пятый пункт».

Дальше в жизни Фурцевой возник мужчина, который не расточал ей комплименты. Он просто одним словом определил всю ее дальнейшую судьбу. На праздничном приеме в Кремле Екатерина Алексеевна была представлена Сталину. Деловая, энергичная, обаятельная партийка понравилась «хозяину». Очень скоро ее назначили секретарем Московского городского комитета коммунистической партии. О большем тогда было страшно даже мечтать.

В 52-м году Сталин готовил очередную расправу над партийными бонзами. Фурцева вполне могла оказаться в одной компании с Молотовым, Микояном, Маленковым, над которыми уже был занесен дамоклов меч сталинских репрессий. Но «вождь народов» умер — расправа не состоялась.

Новый кремлевский лидер Никита Хрущев сделал Фурцеву своим ближайшим соратником. Он поставил ее во главе московской партийной организации и ввел в состав Президиума ЦК.

Фаворитка отплатила своему благодетелю сполна. В 1957 году семь из одиннадцати членов Президиума проголосовали за смещение Хрущева с должности руководителя партии. Фурцева первой пришла ему на помощь. Обратилась за поддержкой к министру обороны страны маршалу Жукову и председателю КГБ генералу Серову. Они за сутки собрали в Кремле всех сторонников Хрущева из состава Центрального комитета и на Пленуме ЦК партии опрокинули решение Президиума, вернув Никиту Сергеевича на престол и устранив от власти «антипартийную оппозицию».

Но у политики свои законы. Четыре года спустя Хрущев предаст Фурцеву, убрав ее со всех партийных постов.

Скорым на измену и предательство окажется и следующий муж Фурцевой — известный дипломат Николай Фирюбин. Они познакомятся в середине 50-х. Екатерина Алексеевна будет летать к нему на свидания в Прагу и Белград, где Фирюбин окажется в служебных командировках. О романе руководителя московской партийной организации будут наперебой судачить в кремлевских коридорах. Регистрация брака ничего не даст — ее избранник заведет себе роман на стороне.

Только с годами императрица советской партийной элиты привыкнет к предательству «обожавших» ее мужчин.

«А этот англичанин никак не предаст, — подумала она, вглядываясь в лицо Стивена Уарда. — Просто не успеет. Да и зачем ему меня предавать? Он ведь иностранец. Напишет портрет и десять строчек текста к нему. Вот и все. Предают ведь не чужие, а только свои, самые близкие».

Через четверть часа портрет был готов.

— Ну-ка, дайте мне взглянуть, — сказала Фурцева. — Недурно. Как, по-вашему, Евгений Михайлович, я здесь похожа?

— По-моему, да, — соврал Иванов, не желая разочаровывать ни художника, ни его жертву.

На его взгляд, рисунок не удался. Мадам Фурцева выглядела значительно моложе своих 52 лет и на портрете Уарда она менее всего походила на государственного деятеля Страны Советов. Но Иванов, естественно, не стал распространяться на этот счет.

Как ни странно, Фурцевой портрет понравился, может быть именно потому, что она на нем выглядела совсем не такой, какой ей предназначала быть ее судьба.

Иванов с Уардом откланялись. «Только не забудьте мне прислать эту публикацию ближайшей почтой, Евгений Михайлович, — сказала Екатерина Алексеевна на прощание. — А вы, господин Уард, приезжайте к нам в Советский Союз. Буду рада продолжить наше знакомство».

Едва выйдя за пределы посольства, Уард устремился к машине, заявив, что спешит в редакцию.

— Я должен успеть написать хотя бы тридцать строк текстовки к портрету в завтрашний номер, — бросил он Жене уже из окна своего автомобиля.

Открыв наутро свежий номер «Дейли телеграф», Иванов увидел портрет Фурцевой и небольшой материал к нему, написанный Стивеном Уардом. Такой оперативности он никак не ожидал. Сэр Колин Кут, видимо, дал эту врезку вне всякой очереди. Не мог же он отказать своему протеже, да к тому же с таким материалом?!

До вылета Фурцевой из Лондона оставалось еще время, и Евгений Михайлович отправился в Хитроу, чтобы выполнить обещанное — вручить госпоже министерше публикацию в газете, увидеть которую так скоро она наверняка не ожидала.

— Уже знаю. Можете не докладывать, — сказала Екатерина Алексеевна, заметив Иванова с номером «Дейли телеграф» под мышкой. — Ваши посольские с утра растрезвонили на всю колонию об этой статье, и о портрете тоже. Мне перевели. Неплохая заметка получилась. Коротенькая и по делу. Без глупостей. Передайте привет вашему другу.

Англичане подкатили трап к правительственному самолету и пригласили госпожу Фурцеву на посадку.

— Надо будет вашего художника с Никитой Сергеевичем свести, пусть-ка его портрет нарисует. Что скажете? — бросила она Иванову напоследок то ли в шутку, то ли всерьез.

Удивленный столь неожиданным предложением, Евгений Михайлович так и не нашелся, что сказать. Фигура Фурцевой скрылась за люком авиалайнера.

Екатерина Алексеевна не знала и не могла знать тогда, что уже к осени ее дружеские отношения с Хрущевым дадут сбой. Накануне XXII съезда партии «Первый» выведет ее из состава Президиума ЦК КПСС. Причем сделает это тайно, поставив Фурцеву перед свершившимся фактом. Он предаст ее так же, как предал многих своих самых верных союзников, как предал маршала Жукова, оклеветав его и отправив в отставку.

На крутое решение Хрущева Фурцева ответит жестко — перережет себе вены. Лишь отчаянные усилия врачей спасут ей жизнь…

Предвидеть эти события Иванов, естественно, не мог. Но и всерьез воспринимать сказанное Екатериной Алексеевной не собирался. Скорее всего, это была лишь прощальная шутка, полагал он, и ничего больше. С другой стороны, не использовать декларированную товарищем Фурцевой возможность было бы глупо, считал Евгений Михайлович.

Хрущев был в ту пору самым популярным и самым непредсказуемым политиком. Западные журналисты стаями охотились за ним во время его зарубежных поездок. Один эпизод с башмаком в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке осенью 60-го года чего стоил! Или знаменитое громогласное «Мы вас закопаем!» с балкона советского представительства на углу 68-й улицы.

Сейчас, с высоты нынешнего времени, все эти выходки Хрущева кажутся дикими. А в те годы они подпитывались не только его идеологической запрограммированностью. Начало 60-х годов было временем, когда и впрямь могло показаться, что сама матушка-история работает на Советский Союз. Рушилась колониальная система капитализма. СССР вырвался вперед в космосе. Статистические сводки сообщали о ежегодном росте производства в стране на 10–15 %. Казалось, что, сбросив с себя вериги сталинского культа личности, Советский Союз вот-вот совершит гигантский рывок вперед. Хрущев объявил, что Советский Союз обгонит США по производству мяса, молока и масла к 1970 году, а еще через десятилетие построит-таки в стране коммунизм.

В те годы и Иванов, и многие его соотечественники под гипнозом широковещательных заявлений Никиты Сергеевича стали жить в мире иллюзий и воинственной самоуверенности. Шапкозакидательство достигло тогда своих вершин. Многие принимали заявления советского лидера за чистую монету. Хрущев на самом деле будоражил умы. Знакомство с ним было заветной мечтой любого журналиста.

Иванов решил разыграть эту карту.

Ввалившись в Спринг-коттедж к Уарду — а на посещение его Стив выдал Иванову «карт-бланш», — Евгений Михайлович провозгласил:

— Мадам Фурцева в восторге от твоей публикации. Мне велено передать тебе ее приглашение приехать в Москву, чтобы сделать портрет Хрущева.

После минуты гробового молчания в доме раздалось раскатистое «ура». Гости Уарда, да и он сам, конечно, бурно отреагировали на это известие. Достав из машины бутылку «Столичной», Женя предложил отметить очередной успех преуспевающего художника.

Подойдя к Стиву, он внимательно посмотрел на него. От радостного возбуждения глаза его светились, как у кошки в темноте.

Все в жизни со временем проходит. Постепенно сошла и эйфория от волшебного приглашения Фурцевой посетить Москву, чтобы написать портрет Хрущева. Другие события вторглись в жизнь Евгения Иванова и Стивена Уарда.

Пройдет всего два года, и новую выставку картин Уарда в Лондоне в день ее открытия неожиданно закроют. В суде «Оулд Бейли» начнется процесс над доктором Уардом. «Скандал века», как позднее назовут события лета 1963 года журналисты, поставит точку не только в творчестве Уарда-художника, но и в самой его жизни.

Все портреты, в том числе и членов королевской семьи, с его экспозиции будут скуплены неизвестным лицом. Те работы художника, которые были им подарены друзьям, также будут впоследствии выкуплены за значительные суммы неким меценатом, скрывавшим свое имя. Картины доктора Уарда исчезнут из вида.

Однажды летним теплым субботним днем Евгений со Стивом договорились вместе отправиться после обеда в Кливден.

Уард позвонил за час до предполагавшегося отъезда и неожиданно заявил:

— Юджин, я задержусь. У меня вызов, отказаться не могу. Мой давний пациент. Понимаешь?

— Отчего же не понять? Поехали к нему вместе, — предложил Евгений, — чтобы мне тебя здесь не ждать.

Днем раньше Иванов отдал свою машину на профилактику в автосервис, и Стив, зная об этом, еще накануне предложил ему поехать в Кливден на его «Ягуаре».

— Хорошо, — сказал он, — я заеду за тобой через четверть часа.

Вскоре Иванов уже сидел рядом с Уардом в беззаветно любимом англичанином белом кабриолете марки «Ягуар». Эту машину Стив почти что боготворил. Следил за ней и ухаживал как за любимой женщиной. Автомобили были еще одной страстью англичанина. Белоснежный красавец словно на крыльях несся по опустевшим улицам выходного Лондона.

— Куда едем? — спросил Иванов у Уарда, вынимая из кармана пачку американских сигарет «Уинстон», которые он предпочитал всем другим.

— К нему и едем, — усмехнулся ему в ответ Стивен, щелкнув пальцем по пачке сигарет.

Удача была необыкновенной!

— Вот это да! — воскликнул Иванов. — Неужели к самому сэру Уинстону едем?

Стив многозначительно покивал.

— Старик у меня в пациентах уже лет пять или шесть, — пояснил он. — Бедняга спиной мается. Да и вообще он здорово сдал: плохо видит, плохо слышит, с трудом ходит… Немудрено после двух инсультов, да в 85 лет. Вот я к нему и наезжаю по вызовам время от времени. Как сегодня.

Сэр Уинстон Черчилль — неувядаемая легенда, одна из ключевых фигур мировой истории. Почти полвека он определял политику Великобритании и по праву значится в числе наиболее выдающихся англичан. Прежде чем продолжить рассказ, позволю себе уделить внимание этому удивительному человеку.

Он появился на свет в 1874 году за два месяца до срока. Леди Черчилль перетанцевала тогда на балу в родовом замке герцогов Мальборо и едва успела добежать до гардеробной комнаты. Малыш оказался рыжим и голосистым. Его назвали Уинстоном, а по-домашнему — Винни.

В клане Мальборо за несколько столетий смешались разные судьбы. Были среди них норманнские воины из стана Вильгельма Завоевателя. Были морские грабители из числа пиратов сэра Фрэнсиса Дрейка. Были даже родственники президента США Рузвельта. Уинстону предстояло стать первым премьер-министром Великобритании в роду герцогов Мальборо.

Учился Винни в Харроу — элитной лондонской школе с 300-летней историей. Здесь (как и положено по британской системе воспитания) пороли не только его, будущего руководителя страны, но и многих других «неучей», вроде лорда Байрона.

Потом в его жизни было военное училище Сандхерст и служба в армии. Сначала на Кубе, где он на всю жизнь пристрастился к сигарам, потом военные кампании в Индии и Южной Африке, где он попал в плен к бурам и был бы расстрелян, если бы не бежал.

Четвертой его войной стала Первая мировая. Ее он начал как морской министр, но подал в отставку и отправился на фронт командовать гренадерами. После демобилизации Черчилль стал одним из лидеров консервативной партии. Занимал один за другим целую череду министерских постов: военного министра и министра авиации, министра финансов и внутренних дел, министра по делам содружества…

Свою пятую и самую главную войну — Вторую мировую — он встретил на посту премьер-министра Великобритании. И привел Англию к Победе.

Еще перед войной у него дома появился попугай Чарли. Черчилль выучил его ругаться, матеря фюрера. Говорят, Чарли до сих пор жив. Ему почти 110 лет. Он обитает в оранжерее в графстве Сюррей и по-прежнему смущает посетителей, ругаясь голосом Черчилля: «Гитлер!.. Твою мать!»

Проиграв выборы в год Великой Победы над фашизмом, Черчилль ушел в тень на целых шесть лет, но в 51-м после победы тори снова возглавил правительство страны. Это было его последнее четырехлетие на Даунинг-стрит, 10. В 1955 году он ушел в отставку. Здоровье не позволяло ему работать так, как хотелось. Но он все так же курил и пил, как всегда. «Пять-шесть сигар в день, три-четыре стакана виски и никакой физкультуры!» — с этим лозунгом он прожил всю свою сознательную жизнь.

Последние 10 лет он проводил либо в своей лондонской квартире, либо в загородном имении, или на любимой французской Ривьере, где отдыхал на яхте «Кристина» греческого миллиардера Аристотеля Онассиса. И постоянно наведывался в казино — рулетку Черчилль обожал. Зато ее ненавидела его супруга Клементина.

Он и его жена были абсолютно разными людьми. Может быть, именно поэтому Винни и Клемми счастливо прожили друг с другом всю жизнь. Клементина была единственным человеком, который мог совладать с неугомонным характером Черчилля. И у них были дети: первой в 1909 году родилась Диана, через 2 года — Рандольф, затем — Сара и Мэриголд.

«Я хочу, чтобы меня похоронили как простого солдата», — писал он в своем завещании. Действительно, когда 24 января 1965 года все газеты мира сообщили о смерти Уинстона Черчилля, последняя воля человека-легенды была исполнена: его похоронили как солдата, великого солдата. С королевскими почестями…

— Мне, наверно, лучше будет подождать тебя в машине, — сказал Евгений Михайлович, когда «Ягуар» Уарда остановился у трехэтажного краснокирпичного особняка Черчиллей на Гайд-Парк Плейс.

Иванов обязан был это сказать, хотя бы потому, чтобы просто не показаться бесцеремонным и не навлечь на себя какие-нибудь подозрения. Но в душе его в тот момент происходила весьма тяжкая борьба. С одной стороны, ему ужасно хотелось попасть внутрь. С другой, он не мог ставить Стива в дурацкую ситуацию, использовать служебное положение доктора, чтобы протиснуться в дом к звездному пациенту.

— Какого черта! — самоуверенно заявил Стивен Уард, почувствовав замешательство Евгения. — Пошли вместе. В гостиной меня и подождешь.

— Ну, в таком случае не грех прихватить с собой и бутылочку универсального лекарства для твоего больного, — оживился на радостях Евгений Михайлович и достал из своей дорожной сумки припасенную на вечер бутылку старого армянского коньяка. — Мне кто-то рассказывал, что Черчилль, попробовав его у Сталина, неравнодушен к этому напитку.

— Никогда не забуду, как я первый раз оказался в этом доме, — чуть понизив голос, сказал Иванову Стивен Уард, когда друзья вошли в просторную прихожую дома на Гайд-Парк Плейс. — Лакей, некий мистер Гринстрит, проводил меня тогда в спальню сэра Уинстона. А тот… о ужас! Встретил меня без штанов, сидя на кровати и потягивая сигару. Он поднялся мне навстречу, выставляя напоказ все свои достоинства, и заявил: «Даже не пытайтесь убедить меня бросить курить. Леди Черчилль наверняка просила вас об этом. Это бесполезно. Я никогда не расстанусь с сигарами. Разве что только после смерти».

О сэре Уинстоне в России, да и в других странах, наверное, существуют самые различные, порой противоречивые суждения. Но что бы где ни говорили о выдающемся английском политическом деятеле, — а легенды о нем будут жить в веках, — для миллионов русских, и в частности для Иванова, он всегда будет великим премьером, в союзе с которым в годы тяжелейшей войны Советский Союз одолел гитлеровскую Германию. Равно как и опасным противником, автором идеи «железного занавеса».

Кроме того, для советского военного разведчика не остались незамеченными и те эпизоды карьеры великого премьера, о которых было малоизвестно непосвященным. Иванов знал, например, что именно сэр Уинстон был создателем военно-морской авиации в мире. В начале ХХ века, сразу после первого полета аэроплана 17 декабря 1903 года, Черчилль обратился к родоначальникам авиации братьям Уилберу и Орвиллу Райт с предложением начать разработку и создание авианосного флота. Так, с его легкой руки уже в Первую мировую войну Великобритания и США опробовали в деле свои первые авианосцы.

Для советской разведки не было секретом и то, что именно сэр Уинстон стал движущей силой создания атомной бомбы. После знаменитого меморандума двух ученых Бирмингемского университета Рудольфа Пайерлса и Отто Фиша в марте 1940 года о возможном создании «супербомбы» Черчилль настоял на учреждении специального так называемого Комитета Мод. По личному поручению Черчилля специалисты комитета должны были изучить возможность создания атомной бомбы. Через год на поставленный сэром Уинстоном вопрос ученые дали положительный ответ. И британский премьер убедил Президента США Франклина Делано Рузвельта взяться за это дело. Так на свет появился проект «Манхэттен», а через четыре года и первая атомная бомба.

Да, сэр Уинстон был противником той системы, которую представлял и отстаивал Иванов. Но это был достойный и сильный идеологический противник. Одна его крылатая фраза в то время была на слуху и относилась как раз к нашей стране. Он как-то сказал о России, что это «секрет, спрятанный в загадке и покрытый тайной».

Действительно, имея дело с непредсказуемой, противоречивой и коварной внешней политикой Иосифа Сталина, нетрудно было и о России начать судить как о «загадке в квадрате». Только никакой особой таинственности в ней нет — ни в стране, ни в народе. Загадку же задали всему миру те, кто решил в 17-м году переворотом в Петрограде построить на земле дикое воплощение своей книжной мечты. Этот варварский проект, замешанный на крови миллионов, не мог не пугать и не отталкивать своей жестокостью любого здравомыслящего политика. Черчилль всем своим существом противился большевистскому насилию, не понимая долготерпения и всепрощения русских. В этом, видимо, для него и заключалась загадка необъяснимого русского духа.

— Кто это с тобой, Стив? — услышали гости голос хозяина дома. — Извинись за меня, я не одет. И проходи в спальню. Мне опять поясница покоя не дает. Попробуй мне чем-нибудь помочь. У меня приглашение на вечер, и такое, что отказать никак нельзя. А я едва двигаюсь, да и то со скрипом.

Евгений остался один в гостиной. Кто-то из прислуги заглянул на минуту и, выяснив, что именно гость хотел бы выпить, принес виски с содовой. Иванов с любопытством разглядывал комнату. Ряды старых книг на полках, массивные картины, антикварная мебель. На столике с краю — раскрытая коробка кубинских сигар в алюминиевых пеналах. Шотландский виски и армянский коньяк в баре. Значит, правильно рассказывали: старик действительно любит этот дар Араратской долины.

В соседнем кабинете, куда Иванов осторожно заглянул, на столике у окна и на секретере лежали бумаги. Он подошел к столу. На нем лежал целый ворох свежих писем, статей, материалов; здесь были справки по финансовым и экономическим вопросам, доклады по политическим проблемам, личная переписка… Все они ждали прочтения, согласования, одобрения, просто совета великого, и Евгению стало ясно: хотя 86-летний Черчилль уже не был премьер-министром страны, он был по-прежнему в курсе всего. Он поймал себя на простой, но преступной мысли: эти бумаги могли бы представлять для Центра немалый интерес, и никто не мешает украсть их. Здесь их такое множество, что отсутствие двух или трех вряд ли кто и заметит.

Впрочем, можно и не красть, размышлял он, достаточно лишь сфотографировать. «Почему мне раньше не приходила в голову такая элементарная мысль?» — с тоской подумалось Иванову. Ведь он бывал уже во многих домах крупных и важных чиновников. У каждого из них огромная почта, домашние кабинеты, документы на столах. Это же настоящий клад для разведчика! Единственное, что необходимо, — это миниатюрная фотокамера и специально сделанные вместительные внутренние карманы в пиджаке. Этим нужно будет заняться безотлагательно, решил он, внимательно разглядывая содержимое лежавших перед ним материалов и стараясь запомнить наиболее важные пассажи, рассыпанные мелкими порциями в море словесной мишуры.

Особый интерес у него вызвало письмо одного из военных чинов, в котором излагались совершенно новые подходы к европейской политике НАТО. Речь шла о проработке концепции «передовых рубежей», в ту пору Иванову еще мало известной. По ней Западной Германии отводилась роль буферной зоны и поля битвы в гипотетической войне с Советским Союзом. Этот замысел предполагал оснащение бундесвера ядерным оружием наземного базирования. Такой шаг должен был, по всей видимости, сыграть роль сдерживающего фактора для потенциального агрессора, то есть для СССР. Подробной информации в письме не было. Но и та, что попалась Иванову на глаза, представляла определенный интерес. Он постарался запомнить все основные положения письма, чтобы суметь восстановить их позже в памяти.

Из глубины дома послышался скрип открывающейся двери:

— Ну, показывай мне своего русского, — донесся хриплый голос. Евгений быстро вернулся в гостиную. Мгновение спустя он предстал перед самым знаменитым англичанином современности — толстяком довольно симпатичной внешности, отмеченной печатью восьми десятков лет насыщенной событиями жизни.

— Больной чувствует себя лучше, — не без гордости за содеянное заявил Стивен, — и я разрешаю ему рюмку бренди.

Иванов понял, что это сигнал для него, и тут же отрекомендовал принесенную им в подарок бутылочку. После того как на Ялтинской конференции Сталин предложил Уинстону Черчиллю рюмочку армянского коньяка, британский премьер-министр оценил отменные вкусовые качества напитка и стал его поклонником. Это был абсолютно новый тогда пятидесятиградусный коньяк «Двин» десятилетней выдержки. Его еще не было в продаже. Первую партию отправили в Кремль, а в серию «Двин» запустили лишь годом позже, после Победы. И Черчилль стал регулярно получать его от Сталина.

Вскоре, однако, коньяк премьеру разонравился. В своем письме Сталину Черчилль заметил с сожалением, что «Двин» потерял свой былой вкус. Он даже намекал на то, что хозяин Кремля, возможно, перестал уважать проигравшего выборы премьера. В Кремле стали разбираться. Выяснилось, что мастер, который готовил коньяк, на заводе больше не работает, потому что был арестован и сослан в Сибирь. Сталин велел вернуть его на работу. Маргара Седракяна восстановили в прежней должности, вернули партбилет и даже позднее присвоили звание Героя Социалистического Труда. Мастер быстро вернул своему коньяку утраченный вкус. Черчилль оценил возвращенное качество напитка и, как поговаривали, выпивал ни мало ни много целую бутылку «Двина» в день.

Не берусь судить, что в этой истории правда, а что ложь, но, может быть, так оно и было…

Сэр Уинстон взглянул на этикетку принесенного Ивановым армянского коньяка и медленно выговорил:

— Ю-би-ле-ни.

— Возраст — 10 лет, крепость — 43 градуса, — пояснил Иванов. — Это первый коньяк мастера Седракяна, автора вашего любимого «Двина». Он его выпустил еще в 1937 году.

Хозяин дома одобрительно кивнул и велел разлить благородный напиток по рюмкам. Гости выпили за здоровье сэра Уинстона, который тут же закурил свою «Гавану».

— Ваш коньяк действительно неплохой. Вы, русские, настоящие мастера поражать нас своими талантами. Но поймите меня и не обижайтесь, — заявил старик, затянувшись ароматной сигарой, — вы для нас варвары. Не в дурном смысле, а в подлинном: так в Древнем мире все были варварами по отношению к грекам и римлянам. А мы их наследники. Англосаксы — представители классической культуры. Мы лучше других в мире выражаем два великих начала: ясность и чувство меры. У других народов, в том числе и у русского, они затуманились. Иначе вы не стали бы выкорчевывать на своей земле свои же традиции. Поэтому в душе я и считаю вас варварами.

Сэр Уинстон налил себе еще коньяку в уже осушенный им бокал.

— У России тот же путь, — продолжал хозяин дома, — что и у Европы, или никакого пути. Любой британец вам подтвердит, что Лев Толстой, Федор Достоевский, Антон Чехов — величайшие писатели. Мы чувствуем в них, а значит, и в России, своих единомышленников. Трагедия в том, что революция столкнула Россию с ее исторического пути. И превратила в нашего врага.

Старик поднес к лицу хрусталь, вдохнул аромат напитка, оценивая его букет, и продолжал, сделав глоток.

— Россия болеет дурной болезнью, и болезнь эта страшно заразительна. Я не смог вам помочь одолеть ее. Но другим, я уверен, повезет больше. И не сердитесь, господин Иванов, на меня за мою откровенность. На стариков грех сердиться.

Черчилль допил коньяк и затянулся сигарой. В русском госте, тем временем, начинали бушевать нешуточные страсти.

Легко сказать — не сердиться. Коммуниста Иванова заявление хозяина дома просто взбесило. Уард, знавший о горячности друга и, видимо, почувствовавший приближавшийся взрыв, не стал испытывать судьбу и поспешил увести Женю из дома Черчилля. И слава богу, так как советский офицер был вполне готов доказать сэру Уинстону, что в определении варваров тот не преувеличивал.

По дороге в Кливден Иванов долго не мог успокоиться от нанесенного, как он полагал, ему и его народу оскорбления. Стив терпеливо слушал его гневные тирады и не перечил, дожидаясь момента, когда этот взбалмошный русский, его друг, наконец, не успокоится.

Ждать пришлось до самого Кливдена.

Много позднее, вспоминая слова сэра Уинстона, Иванов признавал, что старик-то по сути дела был прав, называя русских варварами, а события 17-го года — национальной трагедией России. Тогда в начале 60-х этих взглядов он не разделял и разделять не мог. Долголетнее и настойчивое промывание мозгов полностью очистило его сознание от зачатков каких бы то ни было сомнений. Верный ленинец и преданный Родине офицер, Иванов был уверен в своей коммунистической правоте. Назидательная проповедь главного идеолога империализма сэра Уинстона Черчилля лишь укрепляла его в этой уверенности.

Остыв и взяв себя в руки в тот вечер, он попытался воспроизвести в памяти те прочитанные им куски из письма с информацией о новой европейской стратегии НАТО. Погрузившись в работу, он, как всегда, забывал обо всем.

Еще он подумал о том, что к подобным поездкам — а их к тому времени становилось благодаря доктору Уарду все больше — необходимо готовиться тщательнее. Хотя бы для того, чтобы не просто фиксировать документы, которые попадались ему на глаза, а копировать их.

В понедельник утром он представил резиденту отчет о материалах, увиденных им в доме Черчилля. А потом заказал для себя у техника резидентуры миниатюрный фотоаппарат «Минокс». Супругу же попросил пришить дополнительные внутренние карманы к его пиджакам.

— Женя, брось на пару дней все дела и займись нашей гостьей, — сказал, как отрезал резидент, тут же отрекомендовав Иванова находившейся в его кабинете даме средних лет с миловидной девушкой, очевидно, дочерью.

Так летом 1961 года к гуще навалившихся на Иванова в ту пору дел добавилось еще одно — сопровождение в Лондоне супруги начальника ГРУ генерала армии Ивана Александровича Серова с дочерью. Вера Ивановна, жена «главного шефа», и Светлана Ивановна, дочь начальника советской военной разведки, оказались в Англии в составе делегации ученых, но к миссии последних не имели, естественно, никакого отношения.

Вере Ивановне было сорок семь лет. Уроженка станицы Усть-Медведицкой Ростовской области, она вышла замуж за Ивана Александровича Серова в 1933 году, когда тот служил командиром разведбатареи 9-го артиллерийского полка Рабоче-крестьянской Красной Армии в Краснодаре. Вера Ивановна родила ему двух детей: в 1933 году сына Володю и в 1939-м — дочь Светлану.

Нельзя сказать, что поручение резидента Иванов встретил с восторгом. У него всегда было очень много работы, но в то лето навалилось все сразу. Назревал Берлинский кризис. Поездки в Кливден к лорду Астору и в лондонский особняк Джона Профьюмо к Валери Хобсон стали приносить неплохие результаты, да и доктор Уард снабжал его все более весомыми сведениями, требующими тщательнейшей профессиональной проработки.

Разведчику было некогда развлекать мадам Серову и ее дочь. Да и стремлением выслужиться перед начальством Иванов никогда не отличался, что, впрочем, не способствовало его продвижению по службе. Но приказ есть приказ. Поэтому два жарких июльских дня Иванов был вынужден прислуживать дамам, к которым не питал никакой особой симпатии. Уж слишком одиозной была фигура самого Серова, с которым Иванов не раз сталкивался в коридорах ГРУ и о стычках с которым ему неоднократно рассказывал его тесть Александр Федорович Горкин, проработавший немало лет сначала секретарем Верховного Совета СССР, а затем председателем Верховного суда Советского Союза.

Старик Горкин время от времени давал своему зятю, молодому офицеру военной разведки Евгению Иванову, один и тот же совет, постоянно забывая, что повторяется:

— Женя, держись подальше от своего шефа.

Александр Федорович был человеком строгих правил и никогда за всю свою долгую жизнь, — а прожил он ни много ни мало девять десятков лет, — не позволял себе произнести ни одного матерного слова. Но когда речь заходила о Серове, он каждый раз едва сдерживал себя от площадной брани в его адрес.

— Ух, этот Иван, этот… — скрипел зубами Александр Федорович, стараясь подавить возмущение…

Как-то на подмосковной даче в Снегирях, во время прогулки, тесть в очередной раз вспылил на Серова:

— Сегодня было совещание в Кремле. Твой шеф так раскомандовался, будто стоял на плацу перед вверенным ему полком. Слушать никого не хотел. Всем брался указывать. А сам-то — ну да ты его знаешь, Женька, — низкорослый, голосок тонкий, то и дело срывается. И вот этот человечишка то и дело вскакивал с места, прерывал выступающих и начинал присутствующим свою волю диктовать. Пришлось мне вмешаться. Я ему и говорю: «Товарищ Серов, уважайте аудиторию! Что это за манера постоянно командовать!» И что ты думаешь, он остановился? Ни боже мой. Продолжал в том же духе. Я его одернул второй раз, третий. Только тогда его, наконец, проняло. Успокоился твой генерал.

— Что это вы, Александр Федорович, так неравнодушны к моему главному шефу. С чего бы это? — поинтересовался однажды Евгений Михайлович.

— С чего, Женя? — переспросил тот. — А ты поинтересуйся, за что Серов получал от Сталина полководческие ордена или звание героя. Думаешь, за борьбу с фашистами? Нет. За истязание собственного народа. За услуги жандарма и палача.

Иван Александрович Серов начал свое восхождение к высотам власти в 1939 году. Тогда он, не слишком удачливый выпускник Военной академии имени М. В. Фрунзе, нежданно-негаданно попал под так называемый «бериевский призыв». Майор-артиллерист понравился Лаврентию Павловичу Берии и вскоре стал генерал-майором. Его назначили сначала заместителем начальника московской рабоче-крестьянской милиции, через пару недель — уже ее начальником, а через шесть месяцев — ни много ни мало министром внутренних дел Украины и по совместительству заместителем наркома НКВД.

Такой головокружительный взлет простого офицера-артиллериста, впрочем, мало кого мог удивить в то время. Шла жестокая чистка кадров Красной Армии, точнее говоря, расправа над ней — более сорока тысяч офицеров стали ее жертвами. На смену расстрелянным и сосланным в ГУЛАГ командирам становились малоопытные, но беззаветно преданные сталинскому режиму новобранцы.

На Украине в 39-м судьба свела Серова с Хрущевым, где тот возглавлял республиканский ЦК. В грозные годы репрессий они поддерживали друг друга. Оставались друзьями и в пору военного лихолетья и после войны.

Хрущев относил Серова к наиболее надежным и верным своим союзникам. Доверие это прошло испытание временем. Не случайно в июле 53-го Хрущев предложил членам Президиума ЦК именно кандидатуру замминистра внутренних дел Серова для организации ареста Лаврентия Павловича Берии. Тот после смерти Сталина вновь возглавил Министерство внутренних дел и Министерство госбезопасности — главные оплоты власти в стране. Хрущев эту реставрацию властных полномочий Берии рассматривал как претензию на абсолютную власть и решился на физическое устранение опасного соперника.

Арест Берии и его ликвидация были возложены на генерала Москаленко. Кандидатура Серова тогда не прошла. Зато позднее решением Хрущева он сменил Игнатьева, ставленника Маленкова, на посту руководителя Лубянки. Вскоре, впрочем, Хрущев снял и самого Маленкова с должности премьер-министра страны. Никита Сергеевич смещал с кремлевского пьедестала всех, кто мешал его единоличной власти.

Серов в некотором смысле был уникальной фигурой в истории советской разведки. Четверть века (!) он стоял у ее руля: сначала на первых ролях в НКВД, затем стал председателем КГБ и, наконец, начальником ГРУ ГШ — военной разведки страны. Дослужился до звания генерала армии, получил звание Героя Советского Союза, стал кавалером чуть ли не всех известных в стране орденов. Его парадный китель украшали шесть орденов Ленина, ордена Суворова и Кутузова I степени, три ордена Красного Знамени и золотые погоны генерала армии — разве эти отличия не говорили сами за себя?

Весь жизненный путь генерала Серова в представлении самого Ивана Александровича был наполнен упорным, длительным и безоглядным трудом без сна и отдыха. Главный смысл этого труда состоял в том, что он возникал по требованию и во имя интересов партии. Высшая награда за этот труд для него, большевика с 1926 года, состояла лишь в одном — доверии партии.

Он, генерал Серов, должен был защитить страну от шпионов и провокаторов, диверсантов и вредителей, от тунеядцев и изменников Родины, реальных и потенциальных — волжских немцев, крымских татар, чеченцев, ингушей и иже с ними. Он был горд тем, что выполнил свой долг с честью. Войска НКВД не дали раковой опухоли предательства разрастись по стране. Красная Армия могла уверенно вести победоносные бои с гитлеровскими дивизиями, не беспокоясь о тыле. Его прикрывали чекисты. Его защищал генерал Иван Серов.

Разве легко было, полагал он, по приказу Сталина и Берии организовать переселение более чем миллиона человек в Казахстан и Сибирь, да еще в условиях военного времени?! Но сотни тысяч людей оказались врагами социалистической родины, выступили на стороне оккупантов! И он, верный защитник Родины, вступил в решительную борьбу с ними. Серов никогда не сомневался в праве партии действовать мечом диктатуры, в святом, на его взгляд, праве революции уничтожать своих врагов. Он и оппозиции никогда не сочувствовал. Он всегда утверждал, что Бухарин, Рыков, Каменев, Зиновьев или Троцкий шли антиленинским, антисталинским путем.

Пройдут годы, и история сама разберется, кто кого защищал. И расставит все имена по своим местам.

— В царские времена твой главный шеф был бы отличным тюремщиком, как и его отец, — в другой раз говорил Горкин.

Ему, председателю Верховного суда СССР, было хорошо известно о досье, подготовленном на генерала Серова в середине 50-х министром внутренних дел страны Дудоровым. В нем было личное дело отца Серова. Как оказалось, с 1905 по 1917 год он работал в полицейской страже Вологодской тюрьмы. После революции Александр Серов скрылся в неизвестном направлении, а его сын, чтобы избежать неприятностей, утаил от партии прошлое своего отца, преследовавшего революционеров-большевиков. Хрущев знал об этом, но Серов после смерти Сталина был нужен ему для борьбы с друзьями-соперниками. И Иван Александрович верноподданно служил Хрущеву в благодарность за доверие.

Иванов остерегался своего могущественного начальника. Когда в 1958 году он вернулся из командировки в Норвегию, то умышленно обходил кабинет шефа стороной и старался избегать любой возможности попадаться ему на глаза. Однажды Серов, заметив Евгения в коридоре — тот, как всегда, двигался в направлении от начальника, окликнул его:

— Куда вы так спешите, товарищ Иванов? Ну-ка зайдите ко мне на минутку.

В кабинет начальника ГРУ Евгений Михайлович вошел как на аутодафе.

— Отступать, если уж таков ваш выбор, надо незаметно, — сказал ему Серов. — Если же противник видит ваш отход, вы обречены: спасенья не будет. Ни к чему столь демонстративно избегать свиданий со мной. Вы что же, боитесь немилости? Так за один ваш самовольный отъезд из Осло она вам была бы гарантирована, если бы кому-нибудь понадобилось вас наказать. Разве не так? А я подписал приказ о вашем переводе на английское направление. Желаю успехов, капитан. И не спешите записывать меня в стан своих врагов. Нам еще долго плыть в одной лодке. Вы меня поняли?

— Так точно, товарищ генерал армии, — отбарабанил Иванов одеревеневшим языком, на самом деле не очень-то понимая, что именно имеет в виду начальник ГРУ.

Вечером он рассказал обо всем Горкину. Тот лукаво улыбнулся и заметил:

— Вот каналья! Заискивает с нами. Недавно Анатолия Константинова отправил военно-воздушным атташе в Лондон, теперь тебя, мужа второй моей дочери, готовит к командировке в Англию. Лучший способ победить врага — усыпить его бдительность. Не теряй ее, Женечка, никогда, особенно с такими людьми, как Серов.

Это напутствие Горкина Иванов запомнил надолго, хотя под командованием Серова в Москве проработал всего лишь два года. Когда он вернулся из Англии, шефом ГРУ уже был назначен Петр Иванович Ивашутин. А генерал Серов после разоблачения предателя Пеньковского исчез с политической сцены так же быстро, как и многие его предшественники.

Но до рокового для Серовых часа оставалось еще полтора года, и сейчас супруга шефа ГРУ с дочкой спешили насладиться пребыванием за границей.

Подопечные Иванова, как выяснилось, оказались дамами весьма начитанными и знающими, поэтому маршрут их лондонских поездок выбирался со вкусом и выдумкой.

Евгений Михайлович с удивлением для себя обнаружил, что здания парламента, Британский музей и Тауэр не представляют уже интереса для его подопечных. Это был давно пройденный этап в их насыщенной поездками за рубеж, в том числе и в Лондон, жизни.

Перво-наперво Серовы попросили отвезти их на угол Тоттенхем Корт, затем к Ковент-Гарден. Оказывается, именно там продавала свои цветы небезызвестная Элиза Дулиттл. Потом Иванову велено было остановиться на Чаринг-кросс. Как ему объяснила Светлана Серова, мистер Филеас Фогг начал свое восьмидесятидневное путешествие вокруг света именно оттуда. Потом они прошлись по мосту Ватерлоо. И Вера Ивановна Серова оживленно вспоминала какие-то сюжеты из одноименного фильма с участием очаровательной Вивьен Ли. На Бейкер-стрит Евгению Михайловичу было велено разыскать дом под номером 121, где некогда проживал полюбившийся и Серовым знаменитый сыщик Шерлок Холмс. По всему было видно, что дамам нравились англичане и их замечательная страна.

Надо заметить, что глава их семьи не разделял этого чувства. Первый раз он оказался в Великобритании в апреле 1956 года, занимаясь подготовкой официального визита Хрущева и Булганина в туманный Альбион. Результаты подготовительной поездки в Лондон генерала ничуть не обрадовали, потому что командировка была фактически сорвана британской прессой. Газетчики устроили ему скандальный прием и унизительные проводы, поведав своим читателям о военном прошлом генерала, не столько, по их мнению, воевавшего против фашизма, сколько против собственных соотечественников. Английская пресса открыто называла его кровавым палачом.

В итоге многие намеченные на поездку дела пришлось наспех перепоручать помощнику председателя КГБ генерал-майору Сахарову и ретироваться из Лондона в Москву, отбиваясь перед вылетом из страны от оскорбительных выпадов и реплик журналистов.

Серов надолго запомнил апрель 1956-го и никогда не простил нанесенной ему англичанами обиды. Эти чинуши из британского МИДа и лощеные аристократы из Министерства обороны и адмиралтейства категорически отказались вести с ним переговоры о сотрудничестве! Серов надеялся хотя бы начать диалог, встретиться с Джоном Синклером и Диком Уайтом, тогдашними руководителями «МИ-5» и «МИ-6», завязать с ними личные отношения. Увы! У Серова не получилось ничего. В холодном и вежливом отказе генерал без труда усматривал откровенное нежелание англичан иметь с ним какое-либо дело.

Апрель 1956-го вообще выбил его из колеи. Дело в том, что достойным завершением его турне по Англии должно было стать воскресенье 22 числа. Официальный визит советского руководства в эту страну подходил к концу. Чтобы выиграть очередную битву в пропагандистской войне, в этот день по приказу Серова в Берлине должен был быть «обнаружен» секретный тоннель к советским коммуникациям, построенный совместными усилиями английской и американской разведок. Наш «крот» у англичан Джордж Блейк двумя годами раньше информировал своих кураторов с Лубянки об этой тайной операции. Срыв англо-американской операции «Гоулд» обещал Серову немалые дивиденды.

Тоннель откопали ночью с субботы на воскресенье. А утром 22 апреля Серов, распираемый желанием как можно быстрее доложить «первому» об успешном выполнении операции, поджидал Хрущева в зале приемов советского посольства на Кенсингтон Пэлас Гарденс.

Никита Сергеевич встретил председателя КГБ неожиданным заявлением.

— Ну и молодцы же наши военные, — сказал он Серову. — В Берлине шпионский тоннель откопали!

— Какие военные?! — опешил Серов. — Это же наша работа. Мы ее который год ведем, я же вам докладывал!

Но Хрущев его не слушал.

Как рассказывал мне много лет спустя генерал-лейтенант Питовранов, возглавлявший тогда миссию КГБ в Карлсхорсте, Серов связался с ним в тот день по телефону из Лондона.

— Питовранов, — кричал по ВЧ разгневанный председатель КГБ. — Это Серов. Кто вскрывал тоннель?

— Копали саперы.

— Какие саперы? — Серов уже почти кричал в трубку.

— Армейские саперы.

— Что ж вы — сами не могли?! — бушевал на другом конце провода генерал армии Серов.

— Могли, конечно. Только ведь каждый должен делать свое дело.

— А пошел бы ты со своим делом… — Серов грязно выругался и бросил трубку.

Оказалось, что Хрущеву о тоннеле первым доложил министр обороны Георгий Константинович Жуков, которому ночью раньше всех об успешной операции сообщил главком Группы советских войск в Германии маршал Андрей Антонович Гречко. В итоге все лавры победителя, премии и награды получило Министерство обороны, а не КГБ: копали ведь военные.

Серов и тот свой провал связывал с Лондоном. Будь он в Москве, на Лубянке, Жуков бы его не опередил. Нет, он почти что ненавидел эту крошечную страну и ее холеных высокомерных руководителей.

Последний день лондонской эпопеи «первой леди ГРУ» был отдан походам за покупками. Ее сдержанность и вкус в этом деле подкупали. Никакого сверхинтереса к заграничным товарам проявлено не было. Может быть потому, что потребности Серовых удовлетворялись главой семьи в достаточном объеме и без хождений за покупками в «Маркс энд Спенсер» или «Баркерс» во время кратких наездов супруги в Лондон. Кроме скромных блузок, спортивных костюмов и теннисных ракеток Серова не купила ничего.

Семья генерала получала из-за границы все, что только могла пожелать. Иванов это знал к тому времени уже не понаслышке. Доходило порой до абсурда. Курьерской почтой в Лондон приходили поручения купить колготки, дамскую косметику, дефицитные лекарства или спортивный инвентарь, подготовить посылку для родственников, знакомых и так далее. Шифровальщик резидентуры перестал удивляться попадавшим в его руки шифровкам из Центра в Лондон и обратно, в которых речь шла о ширпотребе для начальствующих чиновников из Москвы и членов их семей.

Зная абсолютное неумение и искреннее нежелание Иванова лебезить перед начальством, а тем более угождать его прихотям, выполнение этих «служебных заданий» поручали кому угодно, но не Евгению Михайловичу. Случай с Серовыми явился исключением.

Распрощавшись с мадам Серовой перед ее отъездом из Лондона, Иванов тут же взялся наверстывать упущенное. Заехал в атташат, чтобы просмотреть последнюю почту из Москвы. В коридоре столкнулся с военно-морским атташе капитаном 1-го ранга Сухоручкиным. Чтобы избежать вопросов, Иванов тут же отрапортовал, что несколько дней работал с Серовой.

— Да знаю я, можешь не докладывать, — с напускным равнодушием заявил Сухоручкин. — Вчера к нам Олег Пеньковский заходил, он и рассказал о Серовой.

— При чем здесь Пеньковский? — удивленно спросил Иванов шефа. — Разве он в Лондоне?

— Чудак-человек, это же он и привез сюда Серову в составе своей делегации.

Евгений Михайлович прямо-таки опешил от этой новости. С паном Пеньковским у него были давние счеты.

Дня через два после отъезда Серовой в кабинет Иванова неожиданно зашел Анатолий Георгиевич Павлов. Обычно, если Евгений Михайлович ему бывал нужен, он набирал номер его служебного телефона и вызывал к себе. А чаще всего звонил кто-нибудь из дежурных по посольству и передавал просьбу зайти к шефу к такому-то часу. Привычный порядок до тех пор ничто не нарушало.

Столь неожиданный приход резидента немного насторожил Иванова. «Неужели что-нибудь случилось?» — мелькнуло у него в голове. Павлов действительно был чем-то озабочен.

— Женя, ты сейчас не занят? — спросил он с непонятной деликатностью.

— Пока нет, первая деловая встреча сегодня у меня назначена на одиннадцать, — ответил Иванов. — Так что еще есть время.

— Тогда пойдем пройдемся в садике. Душно что-то сегодня. Не возражаешь?

Они вышли из здания посольства в парк и тут же окунулись в прохладу тенистых аллей Кенсингтон Пэлас Гарденс. В утренний час в парке было немноголюдно. Коллеги молча прогуливались по пустынным дорожкам какое-то время, убаюканные струившимися на них потоками зеленой свежести, пока генерал Павлов, как будто все еще не решаясь, наконец, не спросил:

— Женя, ты ведь давно уже знаешь полковника Пеньковского?

— Лет десять, не меньше, еще с академии, мы учились на одном курсе, — ответил Иванов, озадаченный таким началом беседы.

— Вот и я его знаю уже не первый год. О том, как он любит лебезить перед начальством, знаешь?

— Как не знать! — усмехнулся Женя. — Это у него как будто врожденный рефлекс.

— Вот именно. Так почему же он попросил меня поручить сопровождение Серовой в Лондоне кому-нибудь из наших? Почему сам не захотел уделить ей внимание?

— Может быть, с делегацией было много работы? — осторожно спросил Иванов, на самом деле не веря в такую возможность.

Трудно было поверить, чтобы подхалим такого масштаба и профиля, как Пеньковский, мог оставить супругу своего главного шефа на попечение кого-нибудь другого, лишая себя возможности выслужиться перед дамой на благодатной лондонской почве.

— Да нет, я навел справки, — тут же заметил Павлов, — с делегацией у него было все как обычно. Если б Пеньковский был сильно занят, как он мне и толковал, уговаривая поручить сопровождение Серовой кому-нибудь из наших ребят, то откуда тогда у него появилось время на объезд многих наших сотрудников и в посольстве, и в торгпредстве, и в атташате. Мне уже человек десять на этой неделе о встречах с ним докладывали. С чего бы такая прыть?

— А ко мне он как раз не заезжал, Анатолий Георгиевич, — заметил Иванов. — Хотя вряд ли ему в охотку была бы такая встреча, мы ведь с ним еще с академии на ножах.

— Ну, к тебе он не заехал, а к другим наведался, — задумчиво выговорил Павлов. — Значит, свободным временем он не был обделен. Только распорядился он им совсем не так, как, казалось бы, должен был. Разве не так, Женя?

— Вроде бы действительно неувязка какая-то получается, — согласился Иванов.

— А в чем здесь причина? — немного раздраженно спросил Женю генерал.

— Мы с паном Пеньковским давно не ладим, — заметил в ответ Иванов. — Так что мне трудно о нем объективно судить. Кто его знает? Может быть, мужик решил нам всем показать, что он не такой, как мы о нем думаем. А может, у него с Серовыми конфликт. Вот он и решил от греха подальше с его супругой не связываться. Черт его знает!

— Да нет, Женя, — возразил Анатолий Павлов, — мне ребята рассказывали, что с главным шефом отношения у него что надо. В кабинет к нему входит без стука. Да и жена Серова с дочкой у него в делегации оказались не случайно. Наверняка по просьбе самого Ивана Александровича.

Сказав это, Анатолий Георгиевич Павлов резко переменил тему разговора:

— Ну да хватит об этом, Женя. А то я тебе совсем голову заморочил своими вопросами. Да и не за этим вовсе я к тебе заходил. У меня, понимаешь, жена сегодня из Москвы приезжает. Ты же знаешь, сколько мы с ней не виделись. Так что милости прошу тебя с Майей вечером к нам в гости на чай. Будем рады.

Вечером Майе, к сожалению, пришлось в гости к Павловым идти одной. Евгения Михайловича задержали дела.

Но разговор в парке не прошел бесследно. Через год с небольшим после той беседы в Кенсингтон Пэлас Гарденс, в октябре 62-го года, Иванов узнал от того же Павлова об аресте в Москве полковника ГРУ Олега Пеньковского. Его измена стала крупнейшим провалом советской военной разведки. Опасения нашего резидента в Лондоне оказались ненапрасными: офицер ГРУ оказался оборотнем. Британская и американская разведки выпотрошили из полковника Пеньковского все, что он знал. Это на несколько лет вперед расстроило механизм работы Главного разведывательного управления Генерального штаба Советской Армии.

Олег Пеньковский стал ценнейшим приобретением западных спецслужб за годы «холодной войны», их величайшей удачей. И, в то же время, позорнейшим просчетом как Центрального разведывательного управления США, так и британской разведки «МИ-6». Ибо провал «агента века» был воистину стремителен. Полковник ГРУ не проработал на своих новых хозяев и двух лет, как был разоблачен советской контрразведкой.

Но произойти это могло и значительно раньше. В августе 1961 года агент из военного министерства Франции, завербованный сотрудником парижской резидентуры ГРУ Вадимом Георгиевичем Ильиным, заявил, что в спецслужбах Советского Союза есть предатель, и даже назвал его фамилию — Пеньковский.

Казалось бы, дело ясное: необходимо срочно информировать Центр о «кроте». Однако резидент ГРУ в Париже Николай Иванович Чередеев посчитал полученную информацию недостоверной и запретил упоминать ее в отчете. Ильин стоял на своем. В итоге Вадим Георгиевич был отозван в Москву, а затем и вовсе оказался вынужден уволиться из ГРУ и перейти на работу в «Воентехиздат».

Бороться с Пеньковским становилось небезопасным. Слишком прочной была броня, окружавшая предателя.

По сей день аналитики ЦРУ и «МИ-6» ломают голову над вопросом, что же привело к разоблачению Пеньковского, и безапелляционно обвиняют друг друга в провале суперагента. Насколько теперь можно судить, операция по ведению ими полковника ГРУ была действительно сработана несогласованно и топорно. И все же Пеньковский завалил себя сам. Он был слишком увлечен своей новой ролью, неосторожен и беспечен, самоуверен и чрезмерно тороплив. Такое поведение не могло не навлечь на него подозрений «топтунов» из 7-го управления КГБ. Это они засекли 30 декабря 1961 года контакт «в одно касание» между сотрудницей английского посольства и «МИ-6» Джанет Чисхолм и неизвестным русским в Москве на Цветном бульваре. Дальнейшая слежка за мадам Чисхолм вывела нашу контрразведку на Олега Пеньковского.

Супруги Чисхолм были «под колпаком» КГБ с самого начала их пребывания в СССР. Наводка на них была получена еще в середине 50-х от Джорджа Блейка, работавшего вместе с четой Чисхолм в западноберлинской резидентуре «МИ-6».

Иванов же впервые встретился с Олегом Пеньковским во время их совместной учебы в Академии Советской Армии — альма-матер военной разведки. Оба попали на один курс. Олег был видным молодым человеком, бывалым, общительным. Он быстро наладил контакт с однокурсниками и стал вожаком в коллективе. Не зря поэтому на собрании в начале учебного года его избрали старостой курса. Против голосовал только Иванов да еще несколько ребят, его товарищей, предложивших Женькину кандидатуру на выборах. Нужного числа голосов она не набрала. Зато злые языки тут же причислили Евгения Иванова к конкурентам и завистникам Олега Пеньковского.

Так волею судеб Евгений и Олег еще с академической скамьи оказались по разные стороны баррикад. Они соперничали друг с другом, порой не упуская случая загнать противника в угол на семинарских занятиях или во время дискуссии. Вскоре Иванов понял, что их противостояние неслучайно. Некоторые черты характера его однокашника, которые он постепенно открывал для себя в каждодневном общении, совсем не вызывали у него особых симпатий. Олег был до крайности тщеславен и самодоволен. Охотно пресмыкался перед начальством, старался угадать любое желание начальника курса, не стеснялся на собраниях громко похвалить кого-то из руководителей академии, дать критическую оценку тем, кто был не в фаворе и от кого хотели избавиться. Последних он помогал истреблять с рвением истинного сталинца, борющегося с затаившимися в советском обществе зловредными космополитами, иностранными шпионами и иными врагами народа.

Но была у Пеньковского и одна заметная слабость. Он часто и беспардонно врал. И, как следствие, иногда попадался. А однажды угодил в такой скандал, который в те времена должен был стоить ему карьеры. Однако Пеньковскому удалось выбраться из, казалось, безысходного положения. Связи и блат помогли ему спастись от увольнения из академии. Ну а в дальнейшем — сохранили будущего предателя для работы на «МИ-6» и ЦРУ.

А дело было так.

В одной из компаний Пеньковский познакомился с певичкой из Мосэстрады — молодой, красивой и беспечной особой. Новое увлечение заставило его на время забыть о жене (дочери генерал-лейтенанта Гапановича, начальника Политуправления Московского военного округа) и с головой окунуться в чувственные переживания. Артистка, зная, что ее ухажер уже «окольцован», не помышляла о браке с ним, но требовала денег, развлечений и удовольствий. Тогда не на шутку увлеченный прелестями певицы слушатель академии решился на авантюру. Он сказал жене, что его отправляют в командировку в Польшу. У начальника курса взял отпуск за свой счет по семейным обстоятельствам и отправился с любовницей к морю в Крым, чтобы отдаться нахлынувшей страсти. Жена же возьми да и позвони в академию, чтобы узнать, нет ли известий из Польши от ее благоверного.

— Какая Польша, какие новости? — недоумевало в ответ курсовое начальство.

Назревал скандал. После долгих извинений мужа и увещеваний его друзей генеральскую дочку удалось убедить в том, что поездка Пеньковского в Крым была якобы необходима ему для того, чтобы составить компанию одному очень нужному человеку, от которого зависело и распределение, и дальнейшая судьба начинающего военного разведчика.

Ну, а руководство академии решило этот инцидент замять, дабы не устраивать лишнего шума и не выносить, как говорится, сор из избы. Но история с Пеньковским все-таки получила огласку. На ближайшем собрании курса старостой его не переизбрали. Это уже Иванов постарался: взял слово на собрании, сказал все, что о Пеньковском думает, а потом добавил, чтобы нейтрализовать злые языки в стане оппонентов, что свою кандидатуру на избрание старостой курса он снимает, берет, так сказать, самоотвод.

По результатам проведенного голосования Пеньковский остался без какой-либо поддержки даже со стороны своих бывших друзей.

После собрания ребята, возбужденные, толпились в курилке. Евгений праздновал победу, снова и снова проходясь по последним событиям:

— Догулялся, пан Пеньковский! Съездил в Польшу в командировку! Теперь пусть дома посидит!

Выпалил он эти фразы сгоряча, оборачивается, а за его спиной стоит Олег Пеньковский. И в глазах — одна ненависть и злоба.

Таким образом, в 1951 году авторитет и репутация лидера оказались у Пеньковского изрядно подмоченными. Но тот факт, что он, несмотря ни на что, выжил, остался в академии и не был уволен, не мог не удивлять многих.

Иванов же с тех самых пор раз и навсегда попал во враги у Пеньковского. Все последующие годы Олег нарочито избегал встреч с ним, побаивался Евгения, памятуя о крутом и вспыльчивом характере своего бывшего однокашника. Поэтому, наверное, Иванова ничуть не удивило, что, приезжая в Лондон в 61-м году, Олег ни разу не зашел к нему повидаться или перекинуться словом. Старые счеты не давали ему покоя. Хотя, очевидно, необходимость в такой встрече с Евгением Михайловичем у него была. Британская контрразведка наверняка расспрашивала в беседах с ним об Иванове. Да и былое знакомство давало Пеньковскому повод попытаться разговорить Евгения Иванова на какую-нибудь актуальную тему и выудить полезную для англичан информацию. Показательно, что он на это не пошел. Возможно, решил, что риску будет больше, чем дивидендов.

Уже дома, по возвращении из Англии, Иванов узнал, что Олег Пеньковский предложил свои услуги британской разведке примерно в то же время, когда Женя в Лондоне встретился с Колином Кутом. Именно в ноябре 1960 года Олег Пеньковский вышел на свою первую связь в канадском посольстве в Москве, а Иванов познакомился на посольском приеме по случаю годовщины Октябрьской революции с редактором «Дейли телеграф».

Весной и летом 61-го года, когда Иванов начал активно работать в Кливдене, Пеньковский, он же агент «Алекс», стал наезжать в Лондон на встречи с сотрудниками «МИ-6» и ЦРУ, держа наготове для своих новых хозяев солидный багаж секретных данных. В ту пору слежка за Ивановым со стороны британской контрразведки стала особенно интенсивной. Видимо, это произошло не без участия Пеньковского. Он знал о круге интересов Иванова в стране и, безусловно, передал эту информацию чинам из «МИ-5».

Окажись в августе 1961 года резидент ГРУ в Париже Николай Чередеев более решительным и расторопным, получив информацию о «кроте» в советской военной разведке, Пеньковский был бы раскрыт на год раньше. Стоило лишь своевременно установить за ним наблюдение, и полученный след неизбежно вывел бы нашу внешнюю контрразведку на конспиративные квартиры в Лондоне и Париже. Там часами напролет ведущие сотрудники ЦРУ и «МИ-6» проводили дебрифинги Олега Пеньковского, чтобы взять от «Алекса» максимально возможный объем ценной информации.

На первых порах почти никто ни в КГБ, ни в ГРУ не хотел верить в причастность Пеньковского к шпионажу. Да и прямых доказательств этого у советской контрразведки не было. Точнее говоря, их просто не пытались получить.

Тогдашний шеф Второго главного управления КГБ, управления контрразведки, генерал Грибанов, и начальник Третьего главного управления комитета, управления военной контрразведки, генерал Ивашутин, получив первые косвенные данные о возможных связях Пеньковского с западными спецслужбами, долго отказывались этому верить.

Боязнь ошибиться и навлечь на себя гнев высших государственных чинов, покровительствовавших Пеньковскому, не давала им покоя. Кроме фотографий случайных встреч Пеньковского в Москве с иностранцами, никакой конкретной информации против полковника ГРУ на Лубянке не было.

Лишь несколько месяцев спустя шеф госбезопасности Владимир Семичастный решился отдать приказ произвести в отсутствие Пеньковского обыск у него на московской квартире. Каково же было удивление чекистов, когда они обнаружили в одном из тайников целый арсенал шпионской амуниции: мини-фотокамеры, диктофоны, деньги, шифры, инструкции и так далее. Эта находка окончательно решила судьбу Пеньковского.

Шеф военной контрразведки КГБ генерал Ивашутин получил за проведение этой операции новое высокое назначение — начальником ГРУ вместо погоревшего из-за скандала с Пеньковским генерала Серова. Не менее трети сотрудников ГРУ в ту пору были заменены новыми кадрами: крупный провал потребовал серьезной чистки. И большинство новобранцев пришло в управление из кабинетов Лубянки. Престижу военной разведки был нанесен сокрушительный удар.

Тогда, в середине 60-х, официальная советская пропаганда всячески стремилась преуменьшить значение той информации, которой обладал Пеньковский и которую он передал разведкам Великобритании и США. Это были тщетные потуги, рассчитанные лишь на обман непосвященных. Ущерб, нанесенный Пеньковским, было невозможно скрыть даже тройной пропагандистской завесой. Проведенное в ГРУ по заданию руководства страны расследование показало, что через Пеньковского спецслужбам США была выдана важнейшая стратегическая информация о советских ракетно-ядерных силах, то есть о военном потенциале СССР. И не когда-нибудь, а в разгар Карибского кризиса, когда военное противостояние двух стран достигло своего апогея и вполне могло перерасти в вооруженное столкновение с непредсказуемыми последствиями.

Более того, оказались переданными западным спецслужбам десятки имен сотрудников ГРУ и КГБ, работавших за рубежом легально и нелегально. Контрразведкам Великобритании и США стали известны также те из граждан этих стран, кто работал на Москву, поставляя секретные сведения, представлявшие большую ценность для советского военного и политического руководства.

Столь существенный урон стал возможным, не в последнюю очередь, из-за особых и отнюдь не только служебных отношений, установившихся между Пеньковским и Серовым, из-за коррупции и взяточничества, поразивших Главное разведывательное управление Советской Армии в те годы.

Покровительство со стороны начальства открывало предприимчивому полковнику двери многих кабинетов и секретных архивов. Оно делало доступными для него шифровки, получаемые из зарубежных резидентур, документы, подготавливаемые для высшего руководства страны. Эти материалы никак не должны были по законам конспирации и правилам внутреннего распорядка ГРУ попадать Пеньковскому на глаза. Он же получал возможность не только знакомиться с ними, но и копировать некоторые из секретных материалов, переправляя все наиболее важные сведения на Запад.

В ряде случаев Пеньковскому не нужно было даже выяснять имена агентов, завербованных военной разведкой в Англии или США. Ему достаточно было передать своему связному в Москве, что в ГРУ получена копия документа с таким-то грифом и порядковым номером, чтобы из расчета рассылки этого документа вражеская контрразведка могла определить, откуда произошла утечка.

Но это был не единственный источник конфиденциальной информации, поступавшей к Пеньковскому. Под крышей Государственного комитета СССР по науке и технике, куда полковник был направлен работать по заданию Главного разведывательного управления, ему было поручено вести весь комплекс вопросов экономического и научно-технического сотрудничества с западными странами. На языке ГРУ это означало, что на этом посту полковник Пеньковский отвечал за организацию военно-промышленного шпионажа по каналам ГКНТ.

Работа в этом ведомстве предоставляла отличные возможности для получения закрытой информации о советском экономическом, технологическом и военном потенциале. Статус советника Государственного комитета обеспечивал Олегу Пеньковскому выход на руководителей крупных военных заводов и конструкторских бюро, высокопоставленных чиновников министерских аппаратов, управлявших военно-промышленным комплексом страны.

Еще одним важным источником секретных данных оказались друзья и покровители Пеньковского. Среди них был не кто иной, как маршал ракетных войск и артиллерии страны Сергей Варенцов. За непринужденной беседой Пеньковский получал от него бесценные для западных спецслужб данные о реальном состоянии и технических характеристиках новейшего советского ракетно-ядерного оружия, эффективность и боеспособность которого в ту пору была на деле не такой впечатляющей, как это пыталась представить официальная пропаганда. Потерять такого ценного агента в разгар «холодной войны» было непозволительной роскошью — как для американцев, так и для англичан.

Иванов не присутствовал на процессе Пеньковского весной 1963 года, но о нем ему рассказывал Горкин. Как председатель Верховного суда страны он был в курсе всех нюансов дела, хотя вела его военная прокуратура.

— Как он держится на суде?

— Держится, как ни в чем не бывало. Очень нагло. На вопросы отвечает надменно, самоуверенно. Видимо, рассчитывает, что ему дадут не больше десяти лет, а американцы уж как-нибудь потом о нем позаботятся, организуют обмен.

Когда процесс закончился и обвиняемому был вынесен смертный приговор, не подлежавший обжалованию, это мало кого удивило из ГРУ, но, видимо, было шоком для Пеньковского.

— Когда Олег узнал, что ему дали «вышку», он сломался. Закрыл лицо руками и долго их не опускал. Такого приговора он не ожидал. Все надежды рухнули для него в одночасье.

Приговор Пеньковскому стал суровым приговором и для ГРУ. Серову дело его бывшего любимчика стоило карьеры. Почти четверть века он правил бал в советской разведке, сначала будучи замом у Берии, затем во главе КГБ, а потом и ГРУ. Измена Пеньковского отправила генерала армии в преждевременную отставку сроком на 28 лет. Его лишили званий и наград. В 1990 году бывший шеф КГБ и ГРУ Иван Александрович Серов тихо умер в Москве без каких-либо объявлений в газетах и официальных траурных церемоний.

В 1963 году в спешном порядке были смещены с постов или отданы под суд почти все руководители Главного разведывательного управления. Советской военной разведке пришлось срочно отзывать многих своих сотрудников из-за рубежа. А кое-кого отзывать было уже поздно. Ряд многообещающих разведывательных операций был безнадежно провален. Многие агентурные связи утрачены навсегда. Долгие годы ушли впоследствии на восстановление утраченных позиций.

Не успев залечить полученные раны, организм советской военной разведки уже был поражен новым недугом. Имя ему — генерал Поляков. Он начал работать на американскую разведку примерно в одно время с Олегом Пеньковским, но оставался неразоблаченным четверть века.

Офицер-артиллерист, орденоносец, как и Пеньковский, Дмитрий Поляков начал свою карьеру в ГРУ в начале 50-х в Нью-Йорке, работая в советской миссии при ООН. В 61-м, как и Пеньковский, он предложил свои услуги противнику и начал работать на ЦРУ под псевдонимом «Топхэт».

Ущерб, нанесенный Дмитрием Поляковым, был поистине колоссальным. Проведенное расследование установило, что предатель выдал ЦРУ до полутора тысяч агентов советской разведки, два десятка нелегалов, более полутора сотен агентов, завербованных ГРУ и КГБ за рубежом.

Если бы не Олдрич Эймс, наш «крот» в оперативном директорате ЦРУ, Дмитрий Поляков мог бы и дальше работать на Лэнгли. Но благодаря информации Эймса агент ЦРУ «Топхэт» в 1986 году был арестован и через два года по решению суда расстрелян.

Многие полагают, что на начало 60-х годов прошлого века выпала золотая пора в истории Советского Союза. Несмотря на международные кризисы и внутренние проблемы, страна была на подъеме. Сбросив с себя сталинские путы, семимильными шагами двигались вперед экономика, наука, культура. Рос и креп лагерь союзников СССР, причем не только среди стран народной демократии, но и в так называемом «третьем мире». Поднимался престиж государства трудящихся.

Но вот парадокс — именно в эти годы Стране Советов стали все чаще изменять ее наиболее преданные стражи: разведчики. Только за два года с 61-го по 63-й на советскую разведку обрушилась настоящая лавина измен и предательств. Изменили родине, помимо упомянутых уже Пеньковского и Полякова, Анатолий Голицын, Юрий Носенко, Богдан Сташинский, Николай Чернов. Это не могло не сказаться на работе ГРУ и КГБ. Наиболее чувствительный урон был нанесен резидентурам советской разведки в Англии и США.

— Сворачивай все свои проекты, Женя, и ложись на дно, как подводная лодка, — советовало Иванову начальство. — Если высунешься, съедят!

За дружескими советами следовали должностные инструкции и приказы из Москвы: прекратить контакты, свернуть связи, законсервировать агентуру, быть сверхбдительным и осторожным.

Руководство разведки пыталось застраховаться от новых провалов.

Подогревался ажиотаж и в английской печати, без устали писавшей о коварных и вездесущих красных шпионах. Русских агентов призывали искать чуть ли не под кроватью в каждом доме.

Из-за предательства к 1962 году оказалась проваленной лондонская нелегальная резидентура Конона Трофимовича Молодого. В тюрьму вместе с ним попали замечательные разведчики супруги-нелегалы Леонтина и Моррис Коэны. Был арестован в Лондоне Джон Вассал, агент КГБ в Адмиралтействе. Бежал в Москву Ким Филби, которого в последнюю минуту удалось вывезти из Бейрута в Одессу. Оказался «засвечен» и другой член «Кембриджской пятерки» — Энтони Блант.

Эта цепочка провалов заметно сказалась на работе советских спецслужб. Она стала одной из движущих сил «скандала века» в Великобритании, существенно повлияв на деятельность лондонской резидентуры ГРУ, на работу Иванова и реализацию планировавшихся Центром операций.

Ставшие регулярными визиты Иванова по выходным в Спринг-коттедж к Уарду не могли долго оставаться незамеченными для лорда Астора. Евгений Михайлович полагал, что рано или поздно случай сам сведет его с ним. И ждал этого часа, не навязываясь в знакомые к знаменитому хозяину Кливденского имения.

Как старший из сыновей рода Асторов, Билли получил по наследству роскошный дворец и четыреста акров прилегающих к нему земель на берегу Темзы в начале 50-х. И жил теперь в нем со своей молодой женой, бывшей французской манекенщицей и протеже доктора Уарда Бронвен Пью.

Готовясь к встрече с Асторами, Иванов проштудировал те несколько изданий, посвященных их роду, что нашел в библиотеке. И выяснил, что Асторы, как бы сказали у нас на Руси, — люди пришлые. Их предок был простым испанским крестьянином. Звали его Асторга. Был он неплохим животноводом, успешно торговал мясом.

В XVIII веке Асторга перебрался с семьей в Германию в небольшой городок Волдорф под Гейдельбергом. Окончание «га» в фамилии переселенцев опустили. Так родилась фамилия Астор.

В 1783 году двадцатилетний сын мясника Джон Джейкоб Астор I (1763–1848) отправился на заработки за океан и преуспел в торговле мехами. Его сын Вильям Бэкхаус Астор (1792–1875) начал строить Нью-Йорк и с помощью земельных спекуляций сделался одним из первых богачей Америки. Двое его сыновей, Джон Джейкоб Астор II (1822–1890) и Вильям (1827–1892), отправились в Англию. В Лондоне они занялись производством музыкальных инструментов. Сделанные ими флейты посылались в Нью-Йорк, где их успешно продавал отец.

Старший сын Астора II — Вильям Волдорф, первый лорд Астор (1848–1919), вознамерился круто изменить семейный имидж клана Асторов. Он предал забвению бизнес и торговлю, решив стать политиком. И кое в чем добился успеха. Получив неплохое образование, пожив короткое время в Европе, молодой Астор в 29 лет баллотировался сначала в Ассамблею Нью-Йорка, а год спустя — в Конгресс США, но потерпел неудачу.

В 1881 году президент страны Джеймс Гарфилд предложил Вильяму Волдорфу Астору возглавить посольство США в Италии в ранге чрезвычайного и полномочного посла. Вернувшись домой после пяти лет дипломатической работы в Риме, Астор оставил международные дела и всерьез увлекся эпистолярным творчеством. Бывший дипломат написал свою первую, почти автобиографическую книгу «Силуэты», выдержавшую в Америке четыре издания, но довольно враждебно встреченную местной критикой.

Разочаровавшись своей карьерой на родине, в 1890 году неудавшийся конгрессмен и писатель, захватив с собой унаследованные от умершего отца капиталы, переехал из США в Англию. Через три года у герцога Вестминстерского за 20 миллионов фунтов стерлингов в современном исчислении Вильям Волдорф Астор приобрел Кливденский замок и поселился в нем с семьей.

Дела Астора в Англии шли, казалось, неплохо. Но в 1894 году скончалась его жена, оставив ему 15-летнего сына. Вдовец активно занялся благотворительностью: построил в Лондоне детскую клинику в госпитале на Грэйт Орманд-стрит, взялся помогать бедным и обездоленным.

Семейного капитала, впрочем, хватило и на то, чтобы купить в 1899 году себе гражданство Великобритании, а в 1917 году — титул английского дворянина. Однако два года спустя первый лорд Астор скончался в возрасте 71 года, так и не насладившись жизнью британского аристократа.

Его старший сын, Волдорф, второй лорд Астор (1879–1952), получив в Англии хорошее образование, решил пойти по стопам отца и занялся политикой. Чтобы имидж молодого человека соответствовал требованиям высшего общества, второму лорду Астору, прежде чем идти на штурм властных бастионов, необходимо было жениться.

В 1905 году он познакомился в Лондоне со своей соотечественницей Нэнси Лэнгхорн. Они были одногодки. Обоим было по двадцать шесть лет. Только Нэнси была уже замужем, развелась и воспитывала сына Бобби. Это не помешало, однако, молодым людям сочетаться законным браком. Мисс Лэнгхорн стала леди Астор и родила в течение ближайших нескольких лет своему новому мужу четырех сыновей: Вильяма Волдорфа — будущего третьего лорда Астора, Майкла, Дэвида, Джекки, а также дочь Фелицию, будущую графиню Анкастерскую.

Муж Нэнси и новый хозяин Кливдена уже в 1910 году стал членом британского парламента от консервативной партии и проработал в Вестминстере два срока. Он преуспел не только в политике, но и в печатном бизнесе, став владельцем газеты «Обсервер». Самое удивительное, однако, заключалось в том, что Нэнси не стала в семье Асторов простой домохозяйкой, привязанной к детям и домашнему очагу. Она тоже пошла в политику, поддержав мужа в его увлечении. И стала одной из выдающихся исторических фигур ХХ столетия.

Нэнси была уроженкой Вирджинии. Ее отец Чизвел Дэбни Лэнгхорн владел на юге крупной табачной плантацией. Гражданская война лишила его и рабов, и плантации, которая перешла к французам. Чтобы выжить, он перепробовал разное: торговал на аукционах лошадьми, работал носильщиком в гостинице — делал все, что мог, лишь бы раздобыть немного денег, но преуспел лишь в одном — карточной игре.

— Играл он настолько хорошо, что смог безбедно содержать всю нашу большую семью из одиннадцати детей, — вспоминала позднее леди Астор. — В этой семье я была седьмым по счету ребенком.

Когда Нэнси исполнилось семнадцать лет, семья отправила ее на учебу в Нью-Йорк в пансион мадам Браун. Год спустя ее познакомили с Робертом Шоу, состоятельным молодым человеком из Бостона. В 1897 году они поженились. В Бостоне, куда переехала молодая чета, у них родился сын Бобби. Через три года брак, однако, распался: у Роберта появилась другая женщина.

Миссис Лэнгхорн, чтобы немного отвлечь свою дочь от пережитого, взяла ее с собой в поездку по Европе. В Лондоне они остановились погостить у своих знакомых — Асторов. Так была решена дальнейшая судьба Нэнси.

Нэнси и Вильям Волдорф после свадьбы поселились в Плимуте. Именно в этом городе и состоялись поначалу не только семейное счастье, но и политическая карьера молодой четы. Семейный капитал, хорошее образование, связи в высшем обществе и удивительная предприимчивость, которую супруги, возможно, унаследовали от своих родителей, привели сначала Вильяма Волдорфа, а затем и Нэнси Астор в британский парламент и большую политику. За них преданно проголосовало большинство избирателей Плимута, покоренных красноречием и интеллектом Асторов. Нэнси будет представлять жителей этого города в британском парламенте на протяжении 20 лет. А потом будет избрана его мэром.

1919 год стал годом серьезных перемен для их семьи. После смерти первого лорда Астора супруги перебрались из Плимута в Кливден. Начался новый этап их жизненного пути.

Кливденский замок, расположенный в непосредственной близости от Виндзора — летней резиденции английского королевского дома — постепенно, начиная как раз с 1919 года, со времени переезда в него Вильяма и Нэнси, стал превращаться в один из центров политической жизни Великобритании.

Капитал, заработанный Асторами, окружил их дом вниманием высочайших особ. Монархи и премьеры, министры и послы стали постоянными гостями Кливденского замка. Асторов начали ассоциировать с британской политикой так же, как Шекспира с английской литературой. Взлет этого богатого рода к вершинам политической власти в стране оказался поистине стремительным.

До Второй мировой войны Асторы, без преувеличения, признавались властителями дум высшего общества. Их именовали «миротворцами» в Европе. Нэнси, по мнению историков, представляла крайне правый фланг консервативной партии и его лидера премьер-министра Невилла Чемберлена. Асторы поддерживали популярный тогда не только в Европе, но и в Америке политический курс на умиротворение фашистской Германии.

На посиделках у Нэнси в Кливденском имении бывали многие видные гитлеровские чины, в частности, немецкий посол в Англии, а затем министр иностранных дел Германии фон Риббентроп. На Нюрнбергском процессе по окончании Второй мировой войны он даже попросил у суда вызвать в качестве свидетеля леди Астор. Риббентроп надеялся, что она встанет на его защиту. Суд, однако, отверг просьбу нацистского преступника.

Астора-младшего — Билли, героя событий начала 60-х — в политику подтолкнула его мать, леди Астор. При семейной поддержке и с двумя дипломами Итона и Оксфорда Вильям Рандольф Астор уже в 1935 году в возрасте 28 лет завоевал себе место парламентария в Вестминстере. В годы Второй мировой войны он неплохо зарекомендовал себя на службе в британской разведке, связи с которой были продолжены и после победы.

В победном 45-м третий лорд Астор женился. Его супругой стала Сара Грэнтли, дочь барона Грэнтли, известного английского кинопродюсера. Другом семьи барона были лорд Маунтбаттон и принц Филипп, будущий герцог Эдинбургский, супруг английской королевы, а также Кетлин Кеннеди, сестра будущего Президента США. Этот брак продлился восемь лет.

Его второй женой стала Филиппа, крестница будущего премьер-министра Великобритании Гарольда Макмиллана и дочь подполковника Генри Ханлоука, бывшего резидента «МИ-5» в Иерусалиме, с которым Билли был знаком по совместной работе в годы войны на Ближнем Востоке. Этот брак был совсем недолгим. Через несколько месяцев супруги разошлись.

Происхождение и социальный статус первых двух жен третьего лорда Астора уже сами по себе свидетельствовали о круге общения нового хозяина Кливдена. С благословения Билли родовое гнездо Асторов превратилось в базу для английской разведки и правительства страны при проведении конфиденциальных встреч и консультаций с зарубежными партнерами. Здесь гостями лорда и его коллег из британских спецслужб нередко бывали высокие заокеанские гости, в частности руководители ЦРУ и ФБР.

Резидент ГРУ в Лондоне генерал Павлов, сменивший на этом посту Льва Сергеевича Толоконникова и получавший от Евгения Иванова подробные доклады о работе помощника военно-морского атташе, любил повторять:

— Женя, имей в виду: то, что сегодня говорится в Кливдене, завтра станет официальной позицией и практической политикой правительства консерваторов. Нам как воздух нужно, чтобы ты прижился под боком у Асторов.

Иванов это понимал не хуже генерала, иначе бы ему не удалось просидеть под этим, с позволения сказать, боком почти два года. Если бы не пресловутый скандал с Профьюмо, то просидел бы и дольше.

— Евгений Михайлович, — внушалось помощнику военно-морского атташе в кабинетах начальства, — вы — первый русский в Кливдене после войны. Такая удача выпадает раз в столетие. Из нее надо выжать все возможное, до последней капли.

Можно было подумать, что Иванов что-то недопонимал или был против.

У лорда Астора со Стивом, как видно, существовали давние дружеские связи. Из рассказов Уарда Иванов постепенно смог составить полную картину их взаимоотношений. Не остались без внимания разведчика и интимные подробности многочисленных любовных эскапад Билли, детальное изложение которых уместно лишь на страницах специализированных изданий.

Третьего лорда Астора и высокопоставленных гостей Кливдена, как установил Евгений Иванов, обслуживали девушки из команды доктора Уарда. От них Стив получал информацию о сексуальных вкусах своих клиентов. Билли, например, по рассказам Мэнди Райс-Дэвис и Мариэллы Новотной, был не только фанатом лисьей охоты и игры в бридж, но и большим любителем «клубнички», в частности садомазохизма. Этот вид сексуальных забав милорд, очевидно, не мог практиковать в супружеской спальне. Зато старлетки из команды доктора Уарда ему ни в чем никогда не отказывали. И Мэнди и Мэри не раз пришлось испытать на себе его удары плеткой. Девушки, кроме того, утверждали, что Билли — бисексуал. И приводили тому немало доказательств.

Подобные рассказы из-за чрезмерной словоохотливости Стива нередко доходили до ушей Иванова. Благодаря доктору Уарду и его женской команде у советского разведчика постепенно набирался солидный компромат на лорда Астора и его друзей. Они, как оказалось, были весьма падки на товар, который поставлялся им арендатором Спринг-коттеджа. Ни английские, ни зарубежные гости Билли не брезговали услугами молоденьких девиц легкого поведения. А доктор Уард был рад им услужить.

Иванову оставалось подкрепить эту информацию документальным подтверждением, скажем, в виде нескольких фотоснимков, незаметно сделанных «Миноксом», и фундамент для последующего шантажа был бы заложен. Необходимые доказательства он собирался получить от Стивена Уарда и его девушек. Вопрос в столь деликатном деле стоял лишь об одном: как это лучше всего сделать. Иванов рассчитывал на помощь и совет доктора Уарда и ждал подходящего случая, чтобы завести разговор на актуальную тему.

Для Иванова вскоре стало очевидно, что в Кливдене с благословения лорда Астора и доктора Уарда широко практиковалась «придворная» разновидность проституции.

Напомню для тех, кто мало знаком с историей «первой древнейшей профессии», что далеко не везде и не всегда проституция считалась позорным или криминальным явлением. В Древнем Вавилоне, например, все женщины города должны были хоть раз в жизни явиться в храм Мелитты, чтобы там отдаться какому-нибудь чужестранцу. Деньги, заработанные таким путем, считались священными. Такой же обычай существовал и в Армении. Девушка, которую посетило максимальное число иностранцев, считалась самой желанной невестой. Так называемая «гостеприимная» и «религиозная» проституция практиковалась и у финикийцев. Подобные обряды были распространены в Италии, Египте, на Кипре и у евреев.

Христианское учение заклеймило любые внебрачные половые сношения как тяжкий грех, и тем более проституцию. Но это не остановило повсеместное распространение последней. Средневековые бордели существовали с ведения и под контролем государства, городских властей или владетельного князя. В эту эпоху произошло классовое расслоение проституции. Появились так называемые «эстетические», или «придворные», проститутки. Дамы этого класса в отличие от обыкновенных проституток имели образование, вращались в высшем обществе среди аристократов, сановников, принцев крови и королей. Связь с наиболее известными куртизанками не только не скрывали, но даже хвастались ею. И каждый претендент стремился добиться у известной придворной проститутки большего расположения, чем соперник.

Придворная проституция в Европе особенно показательно расцвела в XVIII веке при королях Франциске I, Карле IX и Генрихе III. Требовательному историку той эпохи, безусловно, известна серия книг под рубрикой «Amours des rois de France», издававшихся во Франции в XVIII столетии более десятка раз. Скандальные по нынешним меркам истории Маргариты Валуа и ее многочисленных любовников, равно как и прочие любовные приключения других аристократов в тогдашнем обществе, не вызывали неприятия и отторжения (при том что все они зачастую числились «рьяными» и «истовыми» католиками).

Что ж, все течет, все меняется…

Субботними вечерами в Кливдене Иванову не раз доводилось видеть, как Стив исчезал из Спринг-коттеджа на час или чуть больше, чтобы навестить лорда Астора. С ним уходила и одна из его молоденьких знакомых.

Случались и докторские посещения. Лорд Астор был не прочь «попотчевать» своих гостей, особенно тех, у кого не все было в порядке со здоровьем, своим домашним остеопатом, жившим всего в двух шагах от дворца.

После таких врачеваний Стив, возвращаясь в Спринг-коттедж, охотно делился с Ивановым, кто гостит у Асторов и в связи с чем. Частенько он даже пересказывал беседы, свидетелем которых становился. Для советского разведчика это была бесценная информация, ибо, как правило, речь шла о негласных контактах крупных политических фигур того времени, результатами которых становилась реальная политика завтрашнего дня.

В один из таких коротких визитов из коттеджа в кливденское имение Уард вернулся с приглашением третьего лорда Астора Евгению Иванову пожаловать к нему на обед.

— А кто еще приглашен на трапезу? — поинтересовался у Стива Евгений.

— Кроме нас — никто, как ни странно. Так что считай, что это приглашение лично тебе. Билли уже месяц хочет с тобой познакомиться. Уж я-то знаю. Но он все ждал дня, когда не будет никаких гостей в доме. Бывает это не слишком часто. Надеюсь, ты не откажешься уважить старика?

Отказываться от такого приглашения советский военный разведчик, конечно, и не помышлял.

Кливденское имение Асторов производило неизгладимое впечатление. До званого обеда Иванов не раз уже прогуливался по парку возле особняка, любовался его величественной красотой. Замок чем-то напоминал ленинградский Петродворец. Но в России это был музей, а здесь — жилой дом, родовое имение. Все это с трудом укладывалось в голове советского человека. Для члена партии Иванова лорд Астор был чем-то чуждым и непонятным, чего у него на родине не было и чего вообще не могло существовать в единственно правильном и справедливом для всех коммунистическом обществе.

Войдя в дом, Уард и Иванов оказались в просторном зале. Все в этом особняке было огромным: потолок, окна, стол, камин и бронзовые фигуры обнаженных женщин.

— Обрати внимание, — сказал Жене Стив, — как блестят их бронзовые грудки. Старик Билли, видно, натирает их каждый день. Иначе, чего бы им так сверкать?

Гости взялись было сами опробовать выпуклые места статуэток, как услышали голос вошедшего в зал лорда Астора. Он самодовольно посмеивался над гостями.

— А, прелюбодеи, попались! И вы туда же! Еще ни один мужчина, когда-либо переступавший порог этого дома, не мог устоять перед соблазном приласкать моих бронзовых девочек.

Для своих 54 лет лорд Астор выглядел несколько старше. Высокий лоб пронизывали бороздки многочисленных морщин. Редкие седые волосы на висках дополняло их почти полное отсутствие в верхней части головы и на затылке. Тонкие губы были едва заметны и при улыбке, казалось, вовсе исчезали. Негустые брови накрывали близко посаженные глаза с редкими короткими ресницами. Плохо скрываемую сутулость выдавала сухая фигура человека, не страдающего избытком мышц.

Словом, Бобби не был обременен признаками мужской красоты. Неслучайно в годы учебы в Итоне и Оксфорде его считали самым закомплексованным из студентов. Стеснительность, впрочем, прошла с годами — отсутствие внешней привлекательности сохранилось. Подкупала, впрочем, живость ума, отменная реакция и изрядный жизненный опыт.

Стив представил Иванова хозяину дома. Билл протянул руку гостю и долго сохранял рукопожатие, рассматривая в упор русского пришельца. Кажется, именно так же беззастенчиво и продолжительно разглядывал в свое время советских солдат в строе встречавшего его почетного караула в Крыму сэр Уинстон Черчилль в день своего прилета на историческую Ялтинскую конференцию.

Лорд Астор познакомил Иванова со своим сводным братом Бобби Шоу, импозантным мужчиной лет шестидесяти, вышедшим на встречу с гостями, держа в руке стакан с виски. Бобби был сыном леди Нэнси Астор от первого брака. Холодно поздоровавшись с советским дипломатом, он тут же обратился с дружеским приветствием к доктору Уарду, с которым, очевидно, был хорошо знаком.

Чуть позже в зал вошла и супруга лорда Астора очаровательная Джанет Бронвен Алан Пью. Бывшая супермодель, она прославилась, работая на известного французского кутюрье Пьера Бальмена, еще до встречи с Уардом и своего замужества. Став супругой Билли в 1960 году, летом 61-го новая леди Астор находилась в интересном положении — ждала ребенка.

Забегая вперед, скажу, что в декабре она родит Билли их первую дочь Джанет Элизабет, а через три года еще одну девочку — Полин Мэриан. Отцом, впрочем, лорд Астор пробудет недолго. В 1966 году, едва пережив скандал с делом Профьюмо, он скоропостижно умрет в возрасте 58 лет от сердечного приступа.

Миледи любезно поздоровалась с Ивановым и пригласила гостей за стол. Никакой прислуги на обеде не было. Вино и еда были отменные. Сидевшие за столом четверо мужчин быстро разговорились и, кажется, понравились друг другу.

За послеобеденными сигарами и коньяком подошел черед политики. Бронвен Пью оставила мужчин: по традиции наступал их час.

Лорд Астор был удивительным собеседником. Даже то немногое, что он говорил по той или иной проблеме, которой они касались, было существенно и интересно.

В тот день его особенно увлекали перспективы возможного вступления Англии в Общий рынок. Лорда Астора, в частности, волновали экономические последствия этого шага. Особенно иммиграция дешевых рабочих рук. На континенте в те годы рабочая сила была в целом дешевле, чем в Англии.

Но присоединение к Европейскому экономическому сообществу, по мнению лорда, было палкой о двух концах. С одной стороны, ЕЭС могло бы позволить партии тори приручить не в меру своевольные британские профсоюзы, с другой — взвинтить и без того высокую безработицу. Первое было, по понятным причинам, весьма кстати, ну а второе ничего хорошего не сулило.

Изложив свои соображения, хозяин дома неожиданно спросил Иванова:

— Ну, а что думают в Кремле по этому поводу?

Гость сказал, что в Москве эту проблему видят скорее в политической, чем в экономической плоскости, считая создание Общего рынка курсом на раскол Европы и конфронтацию с социалистическими странами. Он знал, что столь ортодоксальным заявлением не откроет Америки для хорошо осведомленного о советской позиции хозяина дома. При этом Иванов добавил, что у него есть и свой взгляд на интеграционные процессы в Европе.

— Как же вы на них смотрите, если не секрет? — поинтересовался лорд Астор.

— Действительно, Юджин, что ты сам думаешь об этой затее? — присоединился доктор Уард.

Бобби Шоу тоже, казалось, проявил интерес к обсуждаемому вопросу. Собеседники вчетвером устроились на креслах за маленьким столиком у окна, куда леди Астор, появившись снова лишь на мгновение, подала мужчинам ароматный черный кофе.

Иванов продолжал:

— Для меня, как для военного человека, проблема Общего рынка является скорее стратегической, чем финансовой проблемой. Его организация ставит своей целью создание третьей силы, способной сравняться по мощи с Соединенными Штатами и Советским Союзом. Я знаю, что не в моих интересах подыгрывать вам в политике, но для Англии остаться вне Общего рынка значило бы превратить вашу страну в изолированный остров, лишенный политического влияния на события в мире.

Столь откровенное суждение было оценено лордом Астором. Иванову удалось показать, что не во всем и не всегда он обязательно согласен с позицией своего правительства, хотя и служит в Лондоне как его представитель.

Такая позиция подкупала.

Отношения с лордом Астором были установлены. Причем достаточно дружеские. Иванов получил приглашение бывать в его доме без особых церемоний.

Вскоре, вызвав Иванова к себе в кабинет, лондонский резидент ГРУ потребовал от него детального плана имения Асторов, подробного описания обстановки и интерьера кливденского особняка. Генералу Павлову неожиданно понадобились описание местности, характер подъездных дорог, расположение Спринг-коттеджа и комнат в нем.

— Где находится рабочий кабинет лорда Астора? — дотошно спрашивал он. — Где вы обычно играете в бридж? Где он беседует с гостями? Где в имении Асторов находятся телефоны? Окна каких комнат в Спринг-коттедже смотрят на дворец? В какой из них ты обычно останавливаешься?

Иванов рисовал схемы. Давал расположение комнат. Объяснял, где и как обычно встречаются гости лорда Астора, какой дорогой можно подъехать к замку или коттеджу, есть ли охрана в имении и где находится обслуживающий персонал.

Было очевидно, что Центр активно прорабатывает возможности установки подслушивающей аппаратуры в доме Асторов. Все необходимые условия для этого были. Было и нужное оборудование. Так называемые «пассивные жучки» советская разведка начала использовать еще в 40-е годы. Они идеально подходили для успешной организации тайной прослушки в комнатах кливденского особняка.

Эндовибратор, или «пассивный жучок», был революционным открытием замечательного советского ученого Льва Термена. Всему миру он, правда, известен более как изобретатель терменвокса, уникального электромузыкального инструмента, получившего распространение в США, а затем и в Европе в 30-е годы.

Работая за океаном по заданию советской разведки, Лев Термен в кровавом 1937 году был неожиданно отозван из Штатов, где остались его жена и дети, в Москву. Последовали арест и тюремное заключение. К счастью, смерть обошла его стороной. Термен попал в шарашку, где и изобрел эндовибратор. В 1944 году за это изобретение по личному распоряжению «верховного» он получил «закрытую» Сталинскую премию.

Разработанный Терменом метод позволял снимать звук с любой, даже самой миниатюрной пластины. Звуковые колебания резонировали с ее поверхности и могли быть подхвачены и расшифрованы отраженным сигналом радара. Проще говоря, Лев Термен изобрел гениально простой и весьма надежный способ подслушивания. В любое помещение, где могли идти переговоры, достаточно было поместить спрятанную в какой-либо предмет небольшую пластину, и она становилась передатчиком всех разговоров. Надо было лишь направить на эту пластину извне сигнал приемного устройства.

С открытием Термена канули в Лету допотопные подслушивающие устройства с километрами проводов и сетью микрофонов. Прослушивание чужих разговоров стало делом значительно более доступным и простым. Все, что требовалось, — это хоть раз оказаться в искомом помещении и оставить в нем эндовибратор. Остальное было делом техники.

— Евгений Михайлович, а зачем вы ходите на курсы игры в бридж? Ну, я понимаю, когда нужно выучить иностранный язык или освоить вождение автомашины. А в карты-то вам зачем учиться играть?

Иванов хорошо запомнил этот полунаивный вопрос молоденького стажера в советском посольстве в Норвегии. Парнишка был явно озадачен тем, как усердно заучивал молодой военный дипломат правила игры в бридж. Юный Пинкертон, взращенный в Стране Советов, усматривал в увлечении Евгения Михайловича нечто низменное, а потому странное и, вполне может быть, вредное. Он во что бы то ни стало хотел вывести Иванова на чистую воду.

И хотя к тому времени кремлевский хозяин Иосиф Сталин и его верный сатрап Лаврентий Берия ушли в мир иной, традиции времен их правления оставались жить. Многие совсем еще молодые ребята везде и во всем старались углядеть происки врагов народа, коварные замыслы мирового империализма.

Пришлось выдержать и Иванову это испытание чрезмерной бдительностью со стороны его коллег по работе. Не так-то просто было объяснить зеленому еще стажеру-дипломату с чекистскими замашками, что уметь играть в бридж для советского капитан-лейтенанта и сотрудника военного атташата в Осло необходимо вовсе не для шикарного времяпрепровождения в злачных местах норвежской столицы. Нужно это было для работы, то есть для дела. Чтобы иметь возможность за игрой в карты вести беседу, завязывать нужные связи, а значит, и получать необходимую информацию.

Парень был немало удивлен откровением военного дипломата, но быстро во все вник и хорошо рос в оперативной работе. Вернувшись в Москву, он отказался от дипломатической карьеры и принял предложение перейти на работу в КГБ, где его ожидало бурное будущее. Это он через тридцать лет станет первым заместителем председателя Комитета государственной безопасности СССР. Это он будет допрашивать полковника КГБ Олега Гордиевского, но упустит предателя, что называется, из-под носа — Гордиевский сбежит с помощью англичан через финскую границу на Запад. Еще немного, и за соучастие в попытке государственного переворота в августе 91-го года его арестуют и будут судить… Юного командировочного в советское посольство в Норвегии звали Виктор Федорович Грушко.

Но вернемся, однако, к успехам Иванова в картежном мастерстве.

Бридж выручал его в Норвегии, помог он ему и в Англии. Сколько важных и нужных встреч не состоялось бы у разведчика, не умей он в подходящий момент и в соответствующем окружении составить компанию для популярной карточной игры! Сколько бы интересных сведений и данных не попали на стол его начальства, не будь он «страстным поклонником» игры в бридж!

По мнению Уарда — а он был заядлым картежником — играл Иванов неплохо. Стивен регулярно усаживал Евгения за карточный столик со своими высокопоставленными гостями. Случалось это и в различных привилегированных клубах, и в его лондонской квартире на Уимпол Мьюз, и в Спринг-коттедже в Кливдене, куда Иванов наезжал по выходным, и в имении Асторов.

Постоянным карточным партнером военного дипломата в «Гаррик клубе», куда он нередко попадал вместе с сэром Колином Кутом, были друзья-журналисты этого влиятельного редактора «Дейли телеграф», а также его высокопоставленные знакомые из Форин-офиса или британской разведки.

Постепенно вошел во вкус карточных баталий с Ивановым и лорд Астор. Хозяин Кливдена не мог остаться равнодушным к этой излюбленной англичанами игре. Страсть к картам он, возможно, унаследовал от своего деда по материнской линии — Чизвела Дэбни Лэнгхорна. Первая же попытка испытать русского гостя в качестве партнера в игре вполне удовлетворила такого опытного картежника, каким слыл лорд Астор. Иванов, что называется, пришелся ко двору. Его мастерство в бридже было не столь высоко, чтобы раздражать соперников, но и не слишком заурядно, чтобы становилось скучно с ним играть. Так что дальнейшее участие советского разведчика в затяжных вечерних картежных баталиях в кливденском особняке постепенно стало привычным и довольно частым занятием для советского военного разведчика.

Кто был его партнером в этих партиях, нетрудно себе представить, ибо малозначительные люди в Кливден к лорду Астору не попадали. Именно за партиями в бридж Евгений Иванов свел свои знакомства с лордом Эднамом, лордом Гаррингтоном, сэром Годфри Николсоном и многими другими.

Игра в бридж была идеальной возможностью познакомить людей, сблизить их и дать возможность лучше узнать друг друга. Для сотрудников противостоящих разведок партия в бридж создавала необходимые условия развития и закрепления контакта, обмена мнениями, зондирования позиции соперника, причем не только в карточной игре.

Замечу, кстати, что игральные карты появились на свет более тысячи лет назад. А возникли они в Китае. Первые документальные свидетельства о них относятся к 969 году н. э. Игра в карты, по вполне понятным причинам, быстро покорила многие страны мира.

Что касается бриджа, то он появился в Англии в середине XIX века. А родоначальником его был русский вист, точнее, древнерусский «бирич», то есть «глашатай». Первая книга по бриджу в Англии, вышедшая в Лондоне в 1886 году, так и называлась «Бирич, или Русский вист». Англичанам было трудно произнести это слово, поэтому в обиходе прижилось английское «бридж», то есть мост.

Окончательно бридж как игра сложился в 1925 году, когда его правила были доработаны известным американским игроком Элаем Кулбертсоном.

В год командирования Иванова в Лондон бридж стал олимпийским видом спорта. В 1960 году была создана Всемирная федерация бриджа и учреждена Всемирная олимпиада.

Добавлю, между прочим, что в Советском Союзе бридж был популярен еще с довоенных времен. Им увлекались композиторы Дмитрий Шостакович и Сергей Прокофьев, чемпион мира по шахматам Алексей Алехин и нарком иностранных дел Максим Литвинов. Советская же власть бридж вниманием не жаловала, отмечая его «вредную социальную направленность». Только после развала СССР Госкомспорт России в 1997 году издал приказ о включении бриджа в государственные программы физического воспитания.

Что представляет собой эта игра? Партию в бридж разыгрывают две пары игроков колодой из 52 карт. Каждому игроку сдается по 13 карт и назначается козырь. В ходе игры нужно взять как можно больше взяток. Цель игры — в правильном заказе и розыгрыше заявочного контракта и лишении такой возможности оппонентов. В ходе партии карты одного из партнеров в паре открываются, и партия разыгрывается вторым ее участником.

Как видим, игра в бридж требует не только знания ее правил, но и прекрасной памяти, аналитического склада ума и умения взаимодействовать с партнером. За партией в бридж игроки не обладают всей полнотой информации, поэтому бриджисту в своем анализе игровой ситуации приходится пользоваться различными оценками и моделями, а также прибегать к маскировочным и даже обманным приемам, что, безусловно, лишь усиливает драматизм поединка.

Такой характер игры неизбежно сближал играющих в паре бриджистов, заставлял их лучше узнать индивидуальные особенности друг друга. Если игра в паре удавалась, то дружеское расположение партнеров росло, укреплялась их взаимная привязанность и уважение. Именно эта специфика бриджа позволяла советскому разведчику шаг за шагом устанавливать более тесные, достаточно доверительные отношения с весьма полезными и информированными людьми.

Пытались использовать партии в бридж для своих целей и англичане, игравшие на пару с Ивановым. Они также рассчитывали подобрать свои ключи к офицеру ГРУ. В итоге бридж становился скорее интеллектуальной дуэлью двух разведок, чем популярной карточной игрой.

Лорд Астор был асом в этом деле. Партии в бридж в его кливденском дворце с Ивановым разыгрывали лучшие игроки из «МИ-6» или «МИ-5», которых хозяин дома приглашал для обработки советского дипломата. Евгений Михайлович знал, с кем имеет дело, и не строил иллюзий относительно своих возможностей как в карточной игре, так и в дуэли противоборствующих разведок. Но свою собственную партию он вел решительно и со знанием дела. У него на руках был главный козырь — компромат на хозяина дома. И он намеривался его использовать. Кливденское имение Асторов создавало для реализации этих планов весьма благоприятные условия.

Родовое гнездо Асторов, то, что радует глаз и по сей день, было построено в 1850 году при тогдашнем его хозяине герцоге Сазерлендском. Он заказал проект дворца создателю комплекса зданий парламента в Лондоне знаменитому архитектору сэру Чарльзу Берри. И тот блестяще, как считают знатоки, выполнил высочайший заказ. Сэр Чарльз спроектировал Кливден по образу и подобию знаменитой Виллы Альбано в Риме.

Но первый особняк на этом месте был построен двумя столетиями раньше. Жорж Виллье, второй герцог Букингемский, создал здесь романтическое поместье для себя и своей возлюбленной графини Шрюзберри. Здесь же Виллье дрался на дуэли с ее супругом и заколол ревнивца рапирой. В память об этой дуэли в Кливдене есть особая клумба, цветы на которой изображают форму рапиры и дату поединка.

Кливденский дом Жоржа Виллье, однако, сгорел во время пожара. Затем четверть века спустя его выстроил заново герцог Сазерлендский. Но особняк опять сгорел. Вот тогда и пришло время для каменного творения Чарльза Берри.

В 1893 году, о чем уже говорилось выше, его купил Вильям Волдорф Астор, первый в династии лордов Асторов — дед Билли. Он перестроил все интерьеры замка в любимом им итальянском стиле. На полу главного холла появилась римская мозаика. Потолок столовой был расписан итальянскими художниками в стиле псевдоклассицизма. Гостиную украсили деревянные панели из охотничьего домика мадам Помпадур в Асниере. Были куплены и привезены в Кливден гобелены, некогда украшавшие замок первого герцога Мальборо. В холле были установлены римские скульптуры и античные вазы. Территорию имения украсили не только прекрасные сады и цветники, но и древние балюстрады из палаццо Боргезе, а также римские саркофаги.

Когда леди Нэнси Астор, принимая в 1919 году Кливденское имение после смерти свекра, впервые увидела его убранство, она заявила в сердцах: «У Асторов совершенно нет вкуса». И переделала интерьер замка по-своему. Убрала мозаику и роспись потолков в гостиной. Приказала унести в подвал римские статуи и вазы. Купила французскую мебель и повесила шторы. Тем не менее, декор имения в исполнении первого лорда Астора остался большей частью нетронутым.

Управление столь обширным владением, как Кливденское, потребовало использования целой бригады слуг. Дворецкий имения мистер Ли проработал здесь четыре десятилетия и оставил Кливден вместе с леди Астор, когда она после смерти супруга в 1952 году переехала в Лондон в дом номер 100 на Итон-сквер.

Именно в этом доме 85-летняя леди Астор, икона британской политики ХХ столетия, узнает в 1963 году в результате скандала с Профьюмо о низвержении имени Асторов с политического пьедестала. Ее сын, как один из участников «скандала века», дискредитирует не только себя, но и всю династию Асторов. Старая женщина будет раздавлена этой новостью и скончается несколько месяцев спустя.

Одним из летописцев Кливдена и леди Астор станет ее преданный дворецкий мистер Ли.

— В Кливдене бывали все короли и королевы Великобритании этого столетия, — с гордостью отмечал он в одном из своих интервью. — Их величества, впрочем, никогда не останавливались здесь на ночь. Ведь Виндзор совсем рядом.

Мистер Ли любил комментировать записи в знаменитой книге посетителей Кливдена, которая читается теперь как настоящая энциклопедия исторических имен. Помимо друзей леди Астор, коими, в первую очередь, были знаменитый разведчик, археолог и писатель Лоренс Аравийский, британский премьер Ллойд Джордж и драматург Джордж Бернард Шоу, в книге посетителей Кливдена можно найти имена Невилла Чемберлена, Уинстона Черчилля, Энтони Идена, Гарольда Макмиллана, маркиза Керзона, принцессы Патриции Коннот, маркиза Лотиана, короля Швеции Густава, королевы Румынии Марии, лорда Хейли, лорда Галифакса и многих, многих других

— А кто из моих соотечественников был гостем Кливдена? — поинтересовался я в одно из своих посещений Кливдена.

— Если не считать героя вашей книги, мистер Соколов, то их было всего трое, — ответил мне нынешний директор-распорядитель имения. — В начале века здесь побывал великий князь Кирилл, племянник царя Николая II. Потом в конце 20-х — соратник вашего вождя мистера Ленина господин Сокольников, полпред Советской России в Англии. Он был весьма дружен с леди Астор. А позднее, в 30-е годы Кливден посещал господин Майский, посол вашего лидера Сталина в Лондоне.

Имя великого князя Кирилла Владимировича, контр-адмирала русского флота, участника Русско-японской войны, хорошо известно. Ведь именно он, первый племянник расстрелянного большевиками русского царя, в эмиграции провозгласил себя наследником Романовых и царем Кириллом I. Что касается Григория Яковлевича Сокольникова, то он был первым послом СССР в Лондоне после установления дипломатических отношений между двумя странами в 1924 году. Он же стал организатором знаменитой поездки леди Астор вместе с ее пожизненным другом Бернардом Шоу в июле 1931 года в «совдепию». Советский посол полагал, что известный драматург симпатизирует революционной России. Леди Астор он относил к левому крылу партии тори и считал, что в ходе поездки по Стране Советов ее удастся перековать в большевичку. С Бернардом Шоу полпред Сокольников не ошибся. Писатель был влюблен в новую Россию, и повсеместно расточал ей комплименты. С леди Астор, к несчастью дипломата, вышла серьезная промашка. Нэнси считала большевиков воинствующими безбожниками, а советскую власть презирала.

Один из самых талантливых и блестящих большевистских вождей, Сокольников справлялся с любой работой, какую бы ему ни поручали. Он был единственным большевиком, потребовавшим с трибуны съезда снятия Сталина с поста генерального секретаря. Это стоило ему и поста наркома финансов, и членства в Политбюро. Позднее, когда Сталин наметил курс на коллективизацию и индустриализацию, Сокольников выступил против этой политики и требовал нормального поступательного развития экономики без поголовной коллективизации на селе, предлагал сначала развитие легкой промышленности, а затем уже тяжелого машиностроения. «Врага народа» большевика арестовали в 37-м, а два года спустя убили в тюрьме.

Будущий академик и замнаркома иностранных дел Иван Михайлович Майский вслед за полпредом Сокольниковым также имел честь быть гостем Кливдена. Несмотря на то, что в ранге посла он пробыл в Великобритании больше десяти лет, ни деловые, ни личные отношения у него с леди Астор так и не сложились.

— Однажды мы пригласили советского посла в Кливден, — вспоминала леди Астор в одном из своих интервью. — На приеме мы заметили, как грубо вел себя мистер Майский по отношению к своей жене. Поговаривали, что она вовсе не была его женой, что ее приставили к нему специально, дабы она приглядывала за ним и обо всем доносила Сталину. После того визита господин Майский исчез из нашего поля зрения и больше в Кливдене не появлялся.

Судя по гостевой книге Асторов, Иванов оказался четвертым в группе весьма привилегированных российских особ, удостоенных чести быть официально приглашенными в Кливден.

Следует, впрочем, иметь в виду, что визиты конфиденциальных гостей в книге посещений дворца, естественно, не фиксировались. Поэтому любознательным историкам в ней не удастся найти имена участников закулисных переговоров и тайных встреч, коими столь богата секретная история Кливдена.

Именно к ней, к тайной жизни родового гнезда Асторов, и было обращено пристальное, заинтересованное внимание советского военного разведчика.

— А где же наш общий знакомый — сводный брат лорда Астора? — спросил Женя как-то доктора Уарда.

Иванов познакомился с ним во время первого визита к Билли и с тех пор больше не видел. Уард, как всегда, был готов не только дать ответ на поставленный вопрос, но и сообщить Иванову кое-что большее.

Бобби Шоу, сводный брат лорда Астора по матери, со слов доктора Уарда, был редким гостем Кливдена. Их отношения с Билли давно уже оставляли желать лучшего. Еще с юности они соперничали во всем. Бобби был красив собой, а Билли все считали «гадким утенком». Зато Билли получил прекрасное образование, а Бобби прошел свои университеты в окопах Первой мировой войны. Наследник Асторов сделал прекрасную карьеру, а его сводный брат был с позором выгнан из армии и даже попал в тюрьму.

— Бобби оказался геем, — поведал Иванову семейную тайну Асторов доктор Уард. — Однажды он попался за любовными забавами со своим приятелем в части, где служил. Бобби уволили из полка королевских драгун и отправили на четыре месяца за решетку. Лорд Астор сделал все возможное, чтобы замять эту историю. К счастью, она не попала на страницы газет.

Как выяснилось, доктор Уард был хорошо знаком с Бобби Шоу. Тот был любителем Мельпомены. А Стивен, как художник, вращался в кругах артистической интеллигенции Лондона. В ее рядах было немало гомосексуалистов. Многие из них дружили с Уардом, из-за чего порою возникал вопрос и о сексуальной ориентации самого Стивена. Он с юмором относился к этим подозрениям.

— Если б я был геем, — говорил он друзьям, — об этом бы давно знал уже весь Лондон.

Тем не менее, доктор Уард был своим человеком в этом мире, который называют гей-истеблишментом Лондона, и Бобби Шоу фигурировал в нем тоже.

Со временем Стивен познакомил советского разведчика и с наиболее известными людьми этого круга. В него входили не только писатели типа Годфри Винна и Роберта Харбинсона и художники вроде Роберта Макбрайда и Роберта Колкууна. Закрытый для чужого взгляда гомосексуальный мир Англии включал в себя и весьма влиятельных людей — сэра Малкольма Буллока, депутата парламента от консервативной партии, или Его Преосвященство монсеньора Хью Монтгомери.

— От своих друзей-гомосексуалистов Стив был неплохо осведомлен о любовных связях в этом запретном мире, — рассказывал мне Евгений Иванов. — Хью Монтгомери, с его слов, был, например, любовником будущего Папы Римского Иоанна Павла I. А интимным поклонником Бобби Шоу оказался небезызвестный сэр Гилберт Лезуэйт, один из лидеров тори и помощник государственного секретаря по делам Содружества в консервативном правительстве Великобритании.

Сэр Джон Гилберт Лезуэйт, выпускник элитарного Тринити-колледжа в Оксфорде и ветеран Первой мировой войны, был одним из опытнейших британских дипломатов и разведчиков. Он в течение многих лет работал в азиатских странах — Индии, Бирме, Пакистане. Представлял Великобританию в Ирландии, Австралии и Новой Зеландии. Был рыцарем Мальтийского ордена и постоянным консультантом руководителей дипломатических и разведывательных служб британского правительства. Его карьера в 60-е годы уже клонилась к закату. И под угрозой разоблачения его нетрадиционной сексуальной ориентации сэр Гилберт вполне мог пойти на сотрудничество с советской разведкой. А знал он отнюдь немало из того, что представляло значительный интерес для Центра.

Советская разведка была неплохо информирована в то время о британском гей-истеблишменте, поскольку в числе ее агентов долгие годы были такие гомосексуалисты, как Гай Берджесс и Энтони Блант — двое разведчиков из знаменитой «кембриджской пятерки».

Иванов знал об этом. Но, тем не менее, не пропускал мимо слуха любые новые сведения о геях в правительственных кругах Великобритании. Эти сведения могли быть использованы при подходе к ним как потенциальным источникам информации.

— Из всей этой гомосексуальной братии, — вспоминал Евгений Иванов, — я выделил двух персонажей — сводного брата лорда Астора Бобби Шоу и его друга сэра Гилберта. Я был уверен, что, взяв их в оборот, можно получить неплохие результаты.

Гомосексуализм в те годы был золотым фондом для любой спецслужбы. Гомосексуалисты объективно были более наблюдательны и проницательны. Если они достигали определенного положения в обществе и государстве, то, безусловно, представляли для разведки огромный интерес. Объяснения этому есть, и они простые.

Это сейчас, в XXI веке, гомосексуалисты получили право спокойно жить и работать в большинстве стран Запада. Некоторые государства даже официально регистрируют теперь браки гомосексуалистов. В старом добром и не столь далеком ХХ столетии эта пагубная страсть резко осуждалась и обществом, и государством. А в некоторых странах преследовалась по закону и каралась тюремным заключением. В таких условиях обнародовать свою нетрадиционную сексуальную ориентацию было совсем небезопасно.

Гомосексуализм, как известно, существует ровно столько, сколько существует человечество. Жители Древней Америки и Африки находили когда-то особый изыск в мужских ласках. Древние греки сумели возвести педерастию (от греческого «pederasty», что означает «любовь к мальчикам») в своеобразный культ. От греков гомосексуализм перекочевал к римлянам, а также скифам и сарматам. Существовал он и у древних славян.

Распространение христианской религии в мире с ее неприятием содомии, то есть мужеложства, положило конец золотой эре гомосексуализма. Отношение к этой человеческой страсти менялось с годами от тотального неприятия и гонений на гомосексуалистов до свободного распространения и даже пропаганды педерастии. Мир и поныне разделен в своем отношении к этому явлению.

На поприще секс-шпионажа и, в частности, на его гомосексуальном направлении российская разведка имела несколько громких успехов в ХХ столетии. Назову лишь два.

Первый связан с работой резидента российской военной разведки в Варшаве накануне Первой мировой войны полковника Николая Степановича Батюшина. Это он завербовал шефа военной контрразведки Австро-Венгрии полковника Альфреда Редля под угрозой предания огласке его гомосексуальных связей. Хотя Редль тщательно скрывал от окружающих подробности своей интимной жизни, полковнику Батюшину, опытному «ловцу душ», стало известно о порочной страсти своего коллеги. Шантаж и подкуп сделали из полковника Редля первого в истории российской разведки «голубого крота».

В конце концов, агента русских раскрыли и казнили. Но гомосексуальная страсть стоила жизни не ему одному. Альфред Редль передал Николаю Батюшину детальные планы всех новейших крепостей на австро-русской границе, подробности военной инфраструктуры приграничья. В итоге австро-венгерская армия потеряла на русском фронте 6 миллионов солдат и офицеров. Военное поражение привело к развалу Австро-Венгерской империи и падению династии Габсбургов.

Второй громкий случай в истории российской разведки связан с работой «голубой звезды» царской разведки Ивана Федоровича Манасевича-Мануйлова. В начале ХХ века он руководил нелегальными резидентурами в Париже и Риме. В Вечном городе его любовником и поставщиком секретной информации для российской разведки стал главный редактор газеты «Аванти» и будущий дуче Италии Бенито Муссолини. Сведения, добытые резидентом-геем, имели ценность немалую.

В 30-е годы Сталин вынашивал планы ослабления доверия между лидерами фашистской оси. Начальник 4-го управления НКВД генерал Павел Судоплатов предложил скомпрометировать Муссолини в глазах Гитлера, используя архивные материалы из дела Манасевича-Мануйлова. Сталин этот план одобрил. Видимо, зря. Ибо план сработал совсем не так, как рассчитывали в Москве.

Судоплатов добился того, чтобы копии материалов о работе Муссолини на разведку царской России попали на стол фюрера. Тот был взбешен, но не стал портить отношений с Италией и ее дуче. Он просто использовал полученные материалы в интересах Германии. Путем шантажа Гитлер заставил Муссолини отдать свои колонии в Африке и гарантировать участие итальянских войск в военных действиях вермахта. Так недальновидный план Сталина не ослабил, а укрепил гитлеровскую коалицию.

Увы, одно дело — получить информацию, а другое — ее правильно использовать. И то и другое требует ума и удачи.

С каждым новым визитом в кливденское поместье лорда Астора Евгений Иванов все свободнее ориентировался в становившейся ему более знакомой среде, а громкие имена приглашенных стесняли его все меньше. Раз за разом он все дотошнее пытался разглядеть особняк изнутри, узнать расположение комнат, их назначение. Определить, что и где находится. Разведчика, естественно, больше всего интересовал рабочий кабинет лорда Астора, его библиотека, приходившая в адрес хозяина дома почта, документы и материалы его исследований. Прошло немало визитов, была сыграна не одна партия в бридж, прежде чем Иванов смог определить это, усвоить заведенные в доме Асторов порядки, понять обычную манеру поведения лорда с гостями, образ жизни четы Асторов, заведенный в доме ритуал приема гостей.

«Минокс» всегда был при нем. Небольшой плоский брелок, висевший у разведчика на груди, оставался практически незаметен за полами пиджака. Иванов легко доставал его в нужный момент и простым нажатием кнопки копировал заинтересовавший его документ.

В иных ситуациях, когда материал, отобранный им в кабинете лорда Астора, был слишком объемный и времени на съемку не хватало, он быстро прятал документы в потайной карман своего пиджака. То есть, попросту говоря, крал их. Прием для разведчика не новый. Но и расчет был простой: документов на столе у лорда Астора лежало так много, что исчезновение одного вряд ли могло насторожить хозяина дома.

— Однажды в хозяйстве лорда Астора, — вспоминал Евгений Иванов, — мне на глаза попалось письмо из Америки. В этом письме один из заокеанских друзей Билли информировал его о создании в Штатах в 1961 году новой структуры — Национального центра по интерпретации фотоснимков, куда его определили на работу. Я посчитал этот факт заслуживающим внимания и сообщил о нем резиденту. Тот информировал Центр. В Москве по возвращении из Лондона я узнал о раскрутке этого, на первый взгляд, незначительного факта.

Создание такого центра означало, по мнению специалистов, завершение испытаний и начало работы в США системы «Самос». Это была программа создания и выведения на околоземную орбиту первых американских спутников-шпионов. Национальный центр, о котором сообщалось в письме лорду Астору, создавался для работы с разведывательными материалами, которые ЦРУ и Пентагон получали из космоса.

Фотоснимки с космических кораблей «Дискавери» или «Корона» нужно было обрабатывать и интерпретировать. Этой работой и предлагалось заняться американскому другу Билли, о чем он писал ему в Кливден. Для Москвы это означало, что испытательные пуски ракет завершены и начато создание космической группировки спутников-шпионов. Времена разведывательных самолетов типа «У-2» безвозвратно уходили в прошлое. Им на смену пришел более совершенный и практически неуязвимый шпион — космический корабль на околоземной орбите.

С тематикой космической разведки Иванов столкнулся еще в Норвегии, где отслеживал работу аэродрома в Будё, с которого стартовали «У-2». Именно там в 1954 году за чтением периодики в библиотеке Иванов впервые узнал о запуске в США программы «WS-117L» по разработке разведывательных спутников в интересах ЦРУ и ВВС.

Первые пять или шесть лет работы над этой программой Иванов и его коллеги по разведывательному ведомству Министерства обороны СССР без труда отслеживали ход ее развития. Публикаций на эту тему в американской печати было предостаточно. Было, например, известно, что на программу сначала выделялось 200, а затем 500 миллионов долларов ежегодно — сумма по тем временам немалая.

В апреле 1959 года, уже в Москве, Иванов прочел в журнале «Интернэшнл Сайенс энд Текнолоджи» заметку некого Эмрома Каца из «Рэнд Корпорэйшн» о том, что первый американский спутник-шпион уже практически готов. Более того, автор другой статьи в том же журнале, эксперт Рочестерского университета в области оптики, утверждал, что для шпионской камеры разработан новый телескопический объектив с фокусным расстоянием 600 см, способный с высоты 200 км производить снимки, на которых будут видны, например, два предмета, отстоящие друг от друга на 7,5 см.

В августе 1960 года в Англии Иванов узнал из сообщений прессы, что на борту спутника «Дискавери-13» американцы впервые вывели в космос радиотехническое оборудование под кодовым названием «Скотоп». Оно предназначалось для регистрации сигналов советских РЛС, следящих за полетом американских космических объектов.

Но после этого случилось непредвиденное. Новый президент США Джон Ф. Кеннеди, вступивший в должность в январе 1961 года, своим распоряжением строжайшим образом засекретил всю информацию, касающуюся американских разведывательных программ в космосе. Как говорят в таких случаях — «источник иссяк». Дальнейшую информацию о начинке американских спутников-шпионов советской разведке пришлось добывать уже агентурным путем.

Менялись названия разведывательных кораблей «Дискавери», «Самос», «Корона», но все они угрожали обороноспособности СССР, выведывая тайны советского оружия. «Самос», например, весил около двух тонн и запускался с базы ВВС США Ванденбери в Калифорнии. Когда он проходил над территорией, лишенной объектов, его фотокамера выключалась с целью экономии энергии. «Самос» выпускался четырех типов. На одни устанавливались телевизионные камеры для передачи изображения на землю. На другие — обычные фотокамеры для производства снимков, которые по команде с земли сбрасывались в специальном контейнере и подхватывались самолетом, оснащенным сетками-ловушками. Третьи имели камеры обоих видов. На четвертом типе спутников размещалось разведывательное радиотехническое оборудование.

Была, впрочем, и еще одна категория наиболее засекреченных спутников-шпионов — проект «Мидас». Это были ракеты с инфракрасными детекторами на борту. Они предназначались для обнаружения пусков баллистических ракет и оповещения о них. «Мидас» мог предупредить о запуске МБР противника за тридцать минут до того, как ракета выйдет на цель. Это было в два раза быстрее по сравнению с возможностями огромных дорогостоящих радиолокаторов системы дальнего обнаружения, таких как гренландская РЛС в Туле или британская в Файлингсдейлзе, за которой приходилось регулярно наблюдать Иванову. РЛС обнаруживали баллистическую ракету лишь тогда, когда она уже была на полпути к цели. «Мидас» фиксировал запуск МБР мгновенно и в реальном времени передавал о нем информацию на землю. Такие революционные изменения в глобальной разведке нельзя было недооценивать.

В архивах ГРУ, возможно, до сих пор хранятся материалы, полученные Ивановым в кливденском особняке — материалы его беспроигрышной игры в бридж с лордом Астором. Каким бы результатом ни заканчивалась карточная баталия — а чаще всего в ней советский дипломат проигрывал — в его распоряжении оказывались ценные сведения, куда более важные для разведчика, чем результат игры в бридж.

Постепенно задания Центра в отношении визитов Иванова в Кливден усложнялись и дифференцировались.

Одна тема интересовала Центр особенно. Девушки по вызову, поставлявшиеся Уардом для хозяина особняка и его высокопоставленных гостей, стали объектом внимания номер один. Ведь они в определенных случаях могли быть использованы Ивановым для разведывательных целей. Не исключались возможности шантажа обличенных властью и весьма информированных клиентов этих девушек благодаря полученному на них компромату. Он мог неплохо послужить и целям дискредитации высших эшелонов власти в Великобритании. Стоило лишь предать огласке некоторые из материалов фривольного поведения сильных мира сего, сделав их доступными для репортеров желтой прессы, и крупного скандала с отставками проштрафившихся политиков было бы не избежать.

Круг знакомых лорда Астора и обстоятельства игры позволяли Иванову рассчитывать на успех в предстоящей партии.

Для любого разведчика знание атрибутов власти в стране пребывания — залог успешной работы. Наставники Иванова в академии, а затем и в центральном аппарате Главного разведывательного управления не уставали это повторять.

В Великобритании институтов и атрибутов власти было более чем достаточно, а у каждого из них — свое место, своя роль и функции. В поле зрения профессионального разведчика неизбежно попадали правительство и парламент, вооруженные силы и пресса. Иванов, естественно, должен был знать обо всех важнейших изменениях в этих институтах власти, понимать ее механизм, разбираться в его внутренних пружинах.

Лишь одна сила, казалось, не должна была входить в круг интересов офицера ГРУ — институт королевской власти. Почему? Хотя бы потому, что монарх царствует, но не правит. Права английской королевы — и это знает каждый школьник — носят формальный, а не практический характер: созвать или распустить парламент, назначить избранного уже премьер-министра или принять его отставку, утвердить закон, уже принятый парламентом, возвести в пэрство и даровать рыцарский титул, да и то лишь по совету премьера или парламента. Вот и все ее права.

Уже почти двести лет ни один британский монарх ни разу не отказался санкционировать какой-либо законодательный проект парламента.

Все это так. Реальная власть Елизаветы II в 60-е годы, когда Иванов находился в Великобритании, да и поныне, равняется ничтожно малой величине. Однако ее влияние на жизнь страны, на процесс принятия важнейших решений другими органами и институтами власти трудно переоценить.

Любивший читать своему подопечному нотации и наставления перед командировкой в Англию начальник английского направления ГРУ капитан 1-го ранга Голицын, сам долгие годы проработавший на Британских островах, повторял без устали:

— Учти, Иванов, монархия — это не торжественные выезды в золоченой карете с эскортом драгун. Это символ нации. Ее гордость. Кроме того, где бы королева ни находилась — в Букингемском дворце, Виндзоре или в Балморале — красный бокс со всеми важнейшими государственными документами и правительственной информацией доставляется ей регулярно и без каких-либо опозданий. Королева — второй наиболее информированный человек в Англии после премьер-министра.

Казалось бы, все ясно. Вывод напрашивается сам собой: военному разведчику негоже игнорировать выход на все возможные источники информации, в том числе и в королевской среде, хотя трудности внедрения в нее кажутся почти непреодолимыми и не вполне оправданными.

Однако, как говаривал Иванов: «Моряки — народ упрямый. Чем трудней задача, тем усерднее они берутся за ее выполнение».

В Норвегии ему удалось стать лицом, достаточно приближенным к дому Хокона VII, — первого монарха этой страны, вступившего на престол после расторжения шведско-норвежской унии в 1905 году. В Англии кремлевский дворцовый шпион добился большего — получил информацию, компрометирующую королевскую семью.

За годы работы на Британских островах он не мог не убедиться, что почтение к монархии является одним из основополагающих устоев английского общества. Ничто, происходящее внутри страны или за ее пределами, не способно, кажется, поколебать эту основу британского общества — пестрого и разнородного, но единого в своем уважении к королевскому дому и преданности ему.

И, тем не менее, как это любили повторять в СССР: «Нет таких крепостей, которые бы не брали большевики».

Если перед угрозой возможного конфликта стоит задача ослабить мощь потенциального противника, лучше всего взорвать его единство изнутри. Этому искусству войны учили еще в Древнем Китае. Не чурались его и в Советском Союзе. Тем более что угроза ядерной войны с мировым империализмом была в те годы вполне реальной.

Как удалось Иванову подобраться к королевской семье? Все началось с заказов на портреты, которые Стивен Уард получил вскоре после их встречи с Ивановым в «Гаррик клубе». Заказ исходил от редактора «Лондон иллюстрейтед ньюс» сэра Брюса Ингрэма. Сэр Брюс был знаком с королевской семьей и вхож в Букингемский дворец, о чем уже шла речь выше.

Увлечение Уарда живописью стало к тому времени уже достаточно известным в лондонском высшем свете, и все же предложение сделать портреты членов королевской семьи оказалось неожиданностью для многих и, в первую очередь, для самого Стивена. Впрочем, это была приятная неожиданность. И Уард охотно поделился с друзьями, в том числе и с Ивановым, этой новостью.

— Ты знаешь, Юджин, ведь предложение сэра Ингрэма было не случайно, — заявил Уард однажды, отвечая на вопрос о том, почему королевский выбор пал именно на него. — Мы с принцем Филиппом давние друзья. Знаем друг друга уже лет пятнадцать. С тех пор, как я вернулся из Индии и начал практиковать в Лондоне.

Так, впервые заговорив о своем знакомстве с супругом королевы, Уард дал Иванову повод в дальнейшем возвращаться к этой теме под различными предлогами, но с одной целью — узнать то, что знал Уард о членах королевской семьи.

Как выяснилось, и здесь он был в курсе всего.

В течение 1961 года Стив выполнил целую серию портретов членов королевской семьи, в том числе герцога Эдинбургского, принцессы Маргариты и ее супруга сэра Энтони Армстронг-Джоунса (лорда Сноудена). С ними Евгению Иванову и предстояло познакомиться.

Речь шла не о коротких церемониях и официальных представлениях вроде ежегодных приемов в Букингемском дворце на традиционных «ти-пати» — чайных церемониях. С каждой из названных высоких особ Иванов искал отдельную встречу. Почему? Потому что полученные им от Уарда или через него компрометирующие королевскую семью материалы касались именно сестры королевы, ее мужа, а также самой Елизаветы II и герцога Эдинбургского.

Встречу с глазу на глаз с герцогом Эдинбургским Иванову подарил визит в Великобританию академика Михаила Михайловича Сомова. Супруг королевы был президентом Королевского географического общества. А Королевское географическое общество произвело Михаила Сомова в свои почетные члены и присудило ему премию за выдающиеся заслуги в освоении Арктики и Антарктики.

Михаил Сомов в 50-е годы возглавлял первые советские дрейфующие экспедиции «Северный полюс», а также основал первую антарктическую станцию Советского Союза. Очевидно, Королевское географическое общество, помимо прочего, не могло пройти мимо его научных трудов, посвященных изучению ледового режима полярных морей и ледовому прогнозу, столь необходимому для навигации по Северному морскому пути транспортных кораблей, соединяющих промышленный центр России с крупными сибирскими добывающими комплексами.

Была в работах Сомова и существенная военно-политическая составляющая. Ведь Арктика в послевоенные годы рассматривалась советским руководством как одно из возможных направлений главного удара США в случае ядерной войны и ответных действий с нашей стороны. Так что прикладное значение трудов Михаила Михайловича Сомова признавалось и в военных и в разведывательных кругах не только Советского Союза, но и западных стран. Это был действительно выдающийся ученый-практик. Сейчас его имя выгравировано на бронзовой плите в вестибюле Королевского географического общества наряду с именами других почетных членов КГО.

Понятно, что Иванову не составило особого труда стать на время визита Михаила Сомова в Великобританию его сопровождающим и переводчиком. Военный дипломат знал, что в этом качестве на одном из раутов Королевского географического общества он обязательно встретится с принцем Филиппом. Так и произошло.

Но прежде чем остановиться на этом, зададимся вопросом, что же представлял из себя супруг королевы?

Филипп родился в 1921 году на острове Корфу и вырос среди людей, в чьих жилах текла королевская кровь. Наследник греческого престола имел светлые волосы и голубые глаза. Он скорее был похож на скандинава, чем на грека. И неудивительно. Его отцовская линия восходила к датскому королевскому дому вплоть до середины XV века. А материнская — к древнему роду Баттенбергов-Маунтбаттенов.

Его отец — принц Эндрю — был седьмым ребенком греческого короля Георгия I. А мать — принцесса Элис — приходилась дочерью принцу Льюису Баттенбергу, первому лорду Адмиралтейства в годы Первой мировой войны. У Элис было пятеро детей: четыре дочери и сын. Филипп был младшим. Его четыре сестры вышли замуж за немецких аристократов. Один из них стал полковником СС и приближенным Генриха Гимлера, остальные служили Адольфу Гитлеру и были активными нацистами.

Удачно пристроив дочерей, отец Филиппа накануне Второй мировой войны поселился на яхте своей сожительницы в Монте-Карло, а принцесса Элис, расставшись с мужем, ухаживать за сыном не стала. Заботы о десятилетнем мальчике взяла на себя его бабушка по материнской линии — маркиза Милфорд-Хеван. Она забрала внука в Англию, а после ее смерти ответственность за воспитание Филиппа принял на себя ее старший сын — Джордж. Когда и он вскоре умер, опека над Филиппом досталась младшему брату Джорджа — лорду Льюису Маунтбаттену. Дядя Дики, как называл его Филипп, в своих заботах о подростке фактически заменил ему отца.

Филипп получил достойное образование, стал отличным спортсменом, поступил на военную службу, где дослужился до звания лейтенанта Королевских военно-морских сил Великобритании.

В один из отпусков с корабля в 1942 году дядя Дики познакомил Филиппа с Лилибет. Так звали тогда старшую дочь английского короля Георга VI принцессу Елизавету. Девушка влюбилась в греческого принца с первого взгляда.

— Он был пришельцем из другого мира, — вспоминала герцогиня Мальборо. — Это и привлекало к нему Елизавету. Ну и, конечно, его убийственная красота… Боже, как он был красив!

В 45-м победном году лейтенант военно-морского флота Его Величества Филипп Маунтбаттен сделал предложение принцессе Елизавете. К этому времени он уже отрекся от греческого престола, получил гражданство Великобритании, отрешился от православия и принял англиканскую религию.

Король Георг VI, конечно, не желал такого брака для своей дочери. Ему не нравился этот греческий выскочка. Но с помощью все того же дяди Дики короля удалось уломать. Он позволил дочери выйти замуж за Филиппа, который сменил фамилию, национальность, религию и уже не вызывал столь резкого недовольства у британского истеблишмента.

Три десятилетия спустя Филипп заявит своему биографу Бэзилу Бутройду, что в брак с Елизаветой он вступил по расчету.

— Мне надоела нищета. У меня никогда не было своего угла. С восьми лет я скитался по школам и кораблям, — признается он.

Свадьба состоялась в 1947 году. Через год родился их первенец — принц Чарльз. А пять лет спустя была их «вторая свадьба» — так супруги называли коронацию Елизаветы II, последовавшую за смертью ее отца Георга VI.

После свадьбы Филипп оставил службу на флоте, но терпения к дворцовой суете у него хватило ненадолго. В конце концов, он был по его же просьбе назначен на эсминец «Чеккерс» первым лейтенантом. Елизавету это не устраивало. Чтобы супруг чаще бывал дома, она назначила его менеджером королевского имущества. Филипп стал также патроном ряда фондов и обществ, в том числе и Королевского географического общества.

Именно на одном из заседаний Общества и состоялась встреча Евгения Иванова с герцогом Эдинбургским.

В честь Михаила Сомова правлением КГО был дан обед. За столом председательствовал президент общества герцог Эдинбургский. Сомов сидел по левую руку от герцога, Иванов — по правую. Михаил Михайлович был человек простой, практически всю жизнь проведший в полярных экспедициях. Для него церемонии такого рода, смокинг, произнесение речей и прочие формальности этикета, как он сам потом признавался, были тяжкой мукой. Его продолжительное молчание за столом давало Иванову повод заполнять паузы репликами и вопросами, которые он чаще всего адресовал своему высокопоставленному соседу слева. В результате на смену физической географии пришла география политическая. Евгений Михайлович пытался потихоньку втянуть супруга королевы в обмен мнениями о международных делах, а тот, в свою очередь, осторожно уходил от участия в политической дискуссии. Ни германский вопрос, ни проблемы гонки ядерных вооружений, ни перспективы Общего рынка — ни одна из поднимавшихся Ивановым тем не получила достаточного развития за столом.

Когда подали кофе, они уединились втроем в небольшой комнате рядом с банкетным залом. Сомов оставался все так же неразговорчив, ну а Иванов по-прежнему пытался установить контакт с супругом королевы, предлагая своему высокопоставленному собеседнику для обсуждения вопросы о непреходящих общечеловеческих ценностях — мире, согласии, взаимопонимании, сотрудничестве.

Герцог Эдинбургский только вежливо слушал, кивал, односложно поддакивал. Пару раз он проговорил: «Вы так полагаете?», а закончил беседу вопросом: «Как вам понравился Лондон, господин Сомов?»

В тот вечер Иванов убедился, что от герцога Эдинбургского никакой мало-мальски стоящей информации в разговоре даже клещами не вытянешь. Ну что ж, «попытка — не пытка», как гласит русская поговорка. Не вышла фронтальная атака, можно попытаться зайти с фланга.

Через несколько дней Иванов поделился впечатлениями от встречи в КГО со Стивеном Уардом.

— Представляешь, — пожаловался он ему, — их высочество оказалось для меня абсолютно недосягаемым, хоть и сидело рядом со мной за столом. У меня был не разговор, а общение с глухонемым.

— Герцог Эдинбургский и Филипп — это два разных человека, Юджин, — заметил тогда Уард. — Я помню, каким он был до женитьбы. Знаю, каким он стал сейчас. Могу сравнивать. Ты общался с государственным мужем, пытающимся быть и осторожным, и мудрым. Дело в том, что долгие годы он жил по иным законам — легко и беспечно. Ошибки молодости теперь обходятся ему недешево. Поэтому сейчас герцог Эдинбургский пытается подмять под себя Филиппа. Во время обеда в Королевском географическом обществе это, видимо, ему удалось.

— Власть меняет человека в любой стране, — согласился Иванов, — но о каких ошибках молодости ты говоришь?

— Помнишь о фотоальбоме Бэрона, который я тебе недавно показывал?

— Конечно, помню, но при чем тут альбом? — недоумевал Евгений Михайлович.

— Посмотри еще раз на фотографии, и ты поймешь, в чем дело, — многозначительно ответил Стив. — На них изображен и Филипп, и его кузен Дэвид, и вся наша веселая холостяцкая компания.

Иванов попытался припомнить содержание альбома, которому не придал в первый раз особого значения. Некоторые снимки в нем были весьма сомнительного, мягко говоря, свойства — с обилием голых тел обоих полов на фотографиях.

Стив протянул Жене тот альбом и стал давать разъяснения. Это Энтони Бошан — муж дочери сэра Уинстона Черчилля Сары, а это Артур Кристиансен — главный редактор «Дейли экспресс». Ну а здесь принц Филипп и его кузен Дэвид, а это Николь, а на этом снимке еще одна девица, кажется, Мэгги…

— Симпатичные были девочки, — с грустью в голосе выговорил Уард и отправился варить кофе, опрометчиво или же намеренно оставив у гостя на руках свой альбом.

Только теперь Иванов понял, что за фотографии хранились в этой коллекции!

— Как же я сразу не сообразил! — возмущался своей недальновидностью Евгений Михайлович. — Решил, что это дешевая порнография, и только. А здесь целый вагон компромата.

О краже снимков не могло быть и речи, поэтому Евгений Михайлович достал из-под галстука «Минокс» и довольно быстро переснял несколько наиболее скандальных фотографий из альбома.

В комнату вернулся Стив с чашечками дымящегося свежезаваренного кофе.

— Ты всем показываешь этот альбом? — многозначительно спросил его Иванов.

Уард взглянул на друга и, лукаво улыбаясь, ответил вопросом на вопрос:

— А ты как думаешь?

— Думаю, ты не стал бы выставлять этот альбом на показ всем и каждому. Ведь эти снимки — бомба для Виндзоров.

— Наконец-то до тебя дошло, — сказал Стив. — А то я уже начал сомневаться в твоей вменяемости. Когда я в первый раз показал тебе альбом Бэрона, ты и глазом не моргнул. Ну да ладно, пей лучше кофе, пока он не остыл.

Иванов сделал глоток-другой и, не скрывая своей обеспокоенности, заметил:

— Ты бы припрятал этот чертов альбом подальше от чужих глаз. С ним хлопот не оберешься.

— Не волнуйся, Юджин, все будет о’кей.

Вспоминая через тридцать лет о той беседе, Иванов рассказал мне, что этот альбом достался доктору Уарду в 1956 году после смерти Бэрона и по его завещанию. В нескольких из тех фотографий, по мнению советского разведчика, была несомненная погибель репутации Виндзоров, если не больше.

Бэрон Нэйхум стал персоной нон грата для Дома Виндзоров в середине 50-х, когда желтая пресса подняла шумиху по поводу скандальных похождений принца Филиппа и его кузена Дэвида в компании королевского фотографа. Бэрон был отлучен от двора Ее Величества. Более того, Секретная служба всерьез занялась «творчеством» Бэрона. Ее, в первую очередь, интересовали дневники «Четверг-клуба» и порноколлекция фотографа с интимными снимками первых лиц королевства.

Смерть в 50 лет — всегда неожиданность. Особенно если речь идет об энергичном здоровом мужчине. Бэрон скончался преждевременно — ничто как будто не предвещало столь раннего ухода. Поэтому среди друзей и близких Бэрона получили хождение различные версии странной смерти придворного фотографа.

Ваш покорный слуга встречался с несколькими родственниками Стерлинга Генри Нэйхума во Франции и Великобритании, чтобы узнать какие-либо дополнительные подробности о жизни и смерти королевского фотографа. В 1994 году в Англии вышла историческая книга о царствовании римских императоров. В ней был обозначен новый взгляд на роль цезарей в истории Древнего Рима. И написал ее двоюродный племянник Бэрона, сын его сестры Рабы Нэйхум, известный британский писатель и издатель Энтони Блонд. Выход его новой книги совпал с завершением моей работы над «Апрелем 56-го», которая готовилась к изданию в Англии. Мы познакомились. Мистеру Блонду было уже 66 лет, значит, в год смерти Бэрона он отметил свое 28-летие. И не мог не интересоваться судьбой своего дяди.

— Мать поддерживала связь с братом. Они переписывались. Редко, но встречались. Она рассказывала мне о дяде, — вспоминал Энтони Блонд. — Ее беспокоила судьба брата.

— Разве успешная профессиональная карьера Бэрона могла внушать какие-то опасения? — спросил я.

— Видимо, могла. Мама говорила об испортившихся отношениях брата с королевской семьей. Ему фактически запретили встречаться с бывшими друзьями по «Четверг-клубу».

— Вы имеете в виду Филиппа и Дэвида?

— Совершенно верно.

— Но ведь Бэрон, насколько мне известно, не нарушал это негласное требование Ее Величества королевы Елизаветы II?

— Не нарушал, — уверенно заметил в ответ мистер Блонд. — Но он, насколько я знаю, не выполнил другое требование Дома Виндзоров. Бэрон отказался «передать в музей» дневник и фотоальбом клуба, что ему настойчиво предлагали сделать некоторые влиятельные люди.

— Это тот дневник и альбом, который после смерти Бэрона перешел по завещанию к доктору Стивену Уарду?

— Совершенно верно.

— Что стало причиной преждевременной смерти Бэрона? Он чем-либо болел?

— А почему вы спрашиваете?

— Он ничем не болел, с чему бы ему умирать в его возрасте?

— Мама тоже усматривала в смерти брата какую-то непонятную ей причину.

Из разговоров с другими родными и близкими Бэрона я понял, что его преждевременной кончиной были удивлены многие, но почти никто не мог представить себе, что бывшему королевскому фотографу могли по какой-то причине помочь раньше срока уйти из этой жизни.

Стив был самым близким другом Бэрона и знал о последних годах его жизни лучше других, но и доктор Уард в беседах с Ивановым, со слов последнего, никогда не говорил о возможном убийстве Бэрона. Фотограф упрямо не желал расставаться с компроматом на королевскую семью и упорно хранил дневник и альбом «Четверг-клуба» у себя. После его смерти Уард получил их от третьих лиц.

Не понимать взрывоопасной силы фотоколлекции Бэрона Стивен Уард не мог. Значит, вполне логично предположить, что он намеренно показывал Иванову компрометирующие королевскую семью фотографии. То есть он фактически предлагал советскому разведчику пустить их в дело.

Чем в действительности мотивировался такой экстраординарный шаг любимчика лондонского высшего света, остается загадкой. Версий же можно предложить массу.

Возможно, в свое время принц Филипп чем-то весьма серьезно досадил доктору Уарду. Так, что тот не мог этого простить и желал отомстить.

Или высший свет, которому служил Стивен, не принимал его в свои ряды как равного и это задевало болезненную гордость придворного остеопата.

А может быть, Уард, любивший, как известно, прихвастнуть, просто выставлял напоказ перед советским военным дипломатом свою суперинформированность о самых интимных делах членов королевской семьи. Хотя бы для того, чтобы поднять свою значимость в глазах нового друга.

Впрочем, ни одна из этих версий не устраивала Иванова.

Однако в день того разговора с Уардом в его доме на Уимпол Мьюз советского разведчика больше занимали факты, касавшиеся скандальной биографии супруга английской королевы, а не причины, побудившие Стива раскрыть перед ним тайны коллекции Бэрона.

О бурной молодости принца Филиппа, его многочисленных любовницах и даже внебрачных детях газетчиками написано уже немало статей. Слов на этот счет было потрачено с избытком, а вот документальных свидетельств найти никому из журналистов так и не удалось. Каждый раз супругу королевы удавалось, что называется, выходить сухим из воды.

Как это ни парадоксально, многочисленные статьи желтой прессы о любовных похождениях принца Филиппа послужили для него неплохим щитом от нападок тех же газетчиков по существу дела. От газетных историй о «супружеской неверности» герцога Эдинбургского настолько сильно отдавало откровенным душком бульварных сплетен, что поверить в них могли лишь разве что буфетчицы. Поэтому когда кто-то из журналистов пытался всерьез покритиковать принца, то эти статьи не имели успеха.

Одна из таких историй связана с «романом» принца Филиппа и голливудской кинозвезды Пэт Кирквуд. Эта красавица-актриса блистала на экранах мира в 40-е и 50-е годы прошлого века. Стройная, темноволосая, всегда блестяще и со вкусом одетая, она была звездой не только популярных мюзиклов и телешоу той поры, но и многочисленных светских раутов и приемов для представителей высшего общества, на которых ей не было равных по красоте и элегантности.

Ее воспоминания о знакомстве с принцем Филиппом наглядно демонстрируют, как из встреч, происходивших на глазах десятков свидетелей, репортеры, да и все кому не лень, фабриковали историю романтической любви и супружеской измены.

Эта история произошла в 1948 году. Пэт Кирквуд и ее партнер по сцене Вэл Парнелл находились тогда на гастролях в Великобритании и выступали с концертами в лондонском Палладиуме. После шоу Пэт договорилась поужинать с Бэроном Нэйхумом, своим женихом. В тот год они неофициально обручились (помолвка, увы, не выдержала испытания временем, обрученные расстались). Свидание было назначено на десять тридцать вечера. Бэрон опаздывал. А когда появился в театре, его сопровождал… сам герцог Эдинбургский. Трио отправилось в шикарный лондонский ресторан «Лез Амбассадор» на Пиккадили.

Когда посетители ресторана увидели входящими в зал красавца Филлипа и блистательную Пэт в роскошном вечернем платье, звуки игравшего оркестра заглушили голоса удивления и восторга всех присутствовавших. После ужина герцог пригласил актрису на танец.

«Мы танцевали, танцевали, танцевали и смеялись. Он был очарователен, — будет позднее вспоминать Пэт Кирквуд. — Больше часа мы не уходили с паркета, не пропуская ни одного танца. Число танцующих пар нарастало с каждой минутой. Всем хотелось оказаться поближе к нам. Нас разглядывали в упор».

— Может быть, нам лучше вернуться за столик? — предложила, наконец, смущенная столь откровенным вниманием к себе мисс Кирквуд.

— Давайте лучше потанцуем, — не соглашался герцог Эдинбургский и с увлечением истинного фаната танцев перешел от самбы к фокстроту.

Бэрон был потрясен и подавлен. У всех на глазах его же друг уводил у него невесту. Глубокой ночью фотограф попытался увезти Пэт к себе домой. Но их королевское высочество навязалось в гости. И бедному Бэрону пришлось готовить яичницу для Филлипа и своей ненаглядной Пэт в четыре утра в собственной квартире на Мейфере.

Трио друзей-товарищей не подозревали тогда, что вскоре газетчики объявят мисс Кирквуд новой любовницей герцога Эдинбургского. Через несколько дней подружка Пэт Бесси отправилась на премьеру в лондонский Одеон. Перед сеансом показывали кинохронику. Вдруг на экране появились счастливые Пэт и Филипп. Женщина, сидевшая неподалеку от Бесси в кинозале, заметила во всеуслышание:

— Ну, ты же слышала, конечно, у него теперь новая любовница — Пэт Кирквуд.

Другая подружка Пэт рассказала ей еще более занятную историю. Ее супруг, член респектабельного «Уайтс-клуба», после одной из клубных встреч поведал жене нижеследующее:

— Представляешь, дорогая, сижу я в «Уайтс» и вдруг слышу от соседа справа: «По-моему, даже для герцога это уже чересчур. Это просто слишком. Он подарил Пэт Кирквуд белый “Роллс-Ройс!”».

Слухи в Лондоне распространялись со скоростью звука. Дополнительное ускорение им придали публикации в желтой прессе с пространными измышлениями о романе актрисы и королевского мужа.

Подобных ситуаций в жизни герцога Эдинбургского было не счесть. Филиппу приписывали роман с греческой принцессой Александрой. Затем с некой Элен Фуфунис (Корде), дети которой, Макс и Луиза, по утверждению газетчиков, были незаконнорожденными детьми принца Филиппа. Герцог Эдинбургский стал крестным отцом детей своей давней подруги. Из этого тривиального факта пресса раздула историю об адюльтере. Затем пришла очередь принцессы Марины, герцогини Кентской. Они ходили вместе с Филиппом в бассейн в Виндзорском замке. Этого оказалось достаточно для репортеров с избыточной фантазией, чтобы нарисовать для читателей картину очередной измены супруга королевы. Немало журналистских перьев было исписано о романе герцога Эдинбургского и обворожительной Сюзи Фергюсон, будущей матери герцогини Йоркской, супруги второго сына Филиппа и Елизаветы II Эндрю.

Все эти истории всерьез не воспринимались ни общественностью страны, ни в самом Доме Виндзоров, хотя нередкие оскорбительные выпады прессы в адрес королевской четы, естественно, не могли нравиться королеве. Не приветствовали их и многие англичане, считавшие, что в основе газетных сообщений желтой прессы лежит, как правило, наглая ложь или ловко состряпанная дезинформация, а чаще всего то и другое.

До конкретных доказательств адюльтера дело у газетчиков с Флит-стрит ни разу не доходило. Порноколлекция Бэрона Нэйхума такими доказательствами располагала.

Чтобы понять ценность альбома, который хранился у Стивена Уарда, а затем попал на глаза Иванову, необходимо сделать небольшой экскурс в историю.

После Второй мировой войны Уард подружился с известным впоследствии художником-портретистом Васко Лаццоло. Они были примерно одного возраста, учились вместе в Оксфордской школе изящных искусств. Оба любили слабый пол и стремились к признанию в высшем свете.

Лаццоло это удалось довольно быстро. Он стал придворным художником. Первый его портрет будущей королевы Елизаветы II и герцога Эдинбургского, написанный после их бракосочетания, очень понравился молодоженам. И заказы на новые работы посыпались как из рога изобилия. Васко быстро обрел славу.

На одной из вечеринок у себя дома Лаццоло познакомил Уарда с фотографом Бэроном Нэйхумом, или просто Бэроном, как его именовали друзья.

Бэрона знали как давнего и близкого друга принца Филиппа. Их познакомил еще дядя Дики. Бэрон был сыном еврейского эмигранта из Триполи. Урожденный Стерлинг Генри Нэйхум вырос в Манчестере, где и начал свою карьеру фотографа. Однажды, работая на Мальте, случай свел его с лордом Маунтбаттеном. И эта встреча перевернула всю жизнь Бэрона. Лорд предложил ему сделать фотографии герцога и герцогини Кентских, а также их детей. Снимки удались на славу. И вскоре Бэрон стал очень популярен при дворе. Он был королевским фотографом на бракосочетании Филиппа и Елизаветы в 1947 году, на коронации в 1953 году.

Многие полагали, что если бы не его национальность, то он смог бы жениться на принцессе Маргарите, которая была им весьма увлечена. Впрочем, Бэрон был любимцем многих знатных особ. В течение ряда лет он делал замечательные снимки королевской семьи. Поговаривали, что он рассчитывал получить рыцарство. Но сэром Бэрон так и не стал. Королева была категорически против. Она подозревала, что фотограф знакомит Филиппа с девушками легкого поведения, а из-за этого ее муж может попасть в неприятное положение.

Елизавета II была права. Филипп и Бэрон питали слабость к прекрасному полу. Они совместно организовали так называемый «Четверг-клуб», где любили обсуждать в чисто мужской компании свои амурные приключения. Только одна женщина и один-единственный раз присутствовала на заседании клуба. Ею оказалась Нэнси Спейн. Переодевшись в мужской костюм, эта предприимчивая журналистка прислуживала членам «Четверг-клуба» за обедом, чтобы написать затем материал для своей газеты.

Сначала еженедельные заседания клуба проходили в отдельных номерах китайских ресторанчиков Сохо за обедом из устриц и лобстеров, сдабриваемых французским шампанским. Затем их стали проводить на квартирах у членов клуба. Каждый член клуба имел право привести с собой на встречу одного своего друга. Так среди весьма знатных особ — членов клуба — оказался и Стивен Уард, приглашенный в «Четверг-клуб» Бэроном Нэйхумом.

Членами клуба, помимо принца Филиппа, Дэвида, маркиза Милфорд-Хэвен и Бэрона, было немало других известных людей. Лондонскую богему, в частности, представляли художники Васко Лаццоло и Феликс Топольский, киноактер Питер Устинов и джазовый музыкант Ларри Адлер. В «политическое» крыло клуба входили один из лидеров консервативной партии спикер палаты общин Иан Маклеод и редактор газеты «Дейли экспресс» Артур Кристиансен.

На заседаниях клуба регулярно избирался «Болван месяца» — по-английски «Cunt of the Month», — то есть тот из его членов, кто глупее всего подставился за истекший месяц.

Однажды «Болваном месяца» оказался и принц Филипп. Рассказ об этом оставил в своих воспоминаниях виртуоз игры на гармонике американский джазмен Ларри Адлер, прекрасно запомнивший этот эпизод, поскольку он случился в его лондонской квартире на Гроувенор-сквер. Гостями Ларри в тот злополучный день были принц Филипп, его кузен маркиз Милфорд-Хеван и Бэрон Нэйхум. Выпив шампанского, друзья-приятели поспорили, кто попадет в кукушку на часах, когда та выскачет из своего гнезда, чтобы прокуковать очередной час. Бэрон, несмотря на ранение руки во время войны, бросал в цель очень точно. Поняв это, Филипп и Дэвид приуныли. Но затем решили не дать фавориту выиграть спор. Чтобы помешать ему, подвыпившие кузены стали кидать в комнатный камин дымовые шашки, невесть откуда оказавшиеся в тот день в доме Адлеров. Шашки, попадая в огонь, начали с диким грохотом взрываться. Квартира быстро наполнилась клубами едкого сизого дыма. Напуганные до смерти соседи по Гроувенор-сквер, вызвали полицию и пожарных. Филипп с Дэвидом, почувствовав недоброе, вылетели из дома, как пробки из полдюжины бутылок выпитого ими за вечер шампанского. И долго пыхтели и кашляли, словно два старых паровоза на запасном пути, приходя в себя от собственноручно устроенной в квартире дымовой завесы.

В ближайший четверг Ларри Адлер выступил с сообщением на заседании клуба: по итогам месяца единогласным решением всех членов «Четверг-клуба» кузены стали победителями конкурса и заслуженно разделили приз «Болванов месяца».

Гарри Адлер, безусловно, умел интересно преподнести любую историю. И все же Бэрон слыл наилучшим рассказчиком клуба. Он вел журнал донесений и осуществлял документальную фотосъемку. Иллюстрировал журнал дружескими шаржами королевский художник Васко Лаццоло. За сохранность и неприкосновенность клубного архива отвечал Энтони Бошан, известный фотограф, бывший супруг дочери сэра Уинстона Черчилля Сары. Его снимки также украшали клубный журнал. В итоге архив «Четверг-клуба» — несколько таких вот необычных журналов фотографий, рисунков и дневниковых записей — превратился в набор компромата на многих сановных особ Великобритании, в том числе и на Филиппа.

Отцы-основатели «Четверг-клуба» — Филипп и Бэрон — встречались не только на его клубных заседаниях. Нэйхум был известен в богемных кругах Лондона своими феерическими вечеринками. Большинство из них проходили в просторной студии фотографа и выглядели вполне пристойно. Но случались и такие, которые не афишировались. О них знал лишь узкий круг. Это были секс-патиз, на которые приглашалась менее шикарная публика, без стеснений занимавшаяся в доме Бэрона групповым сексом. Организатором таких вечеринок, помимо королевского фотографа, был его верный друг доктор Стивен Уард. А гостем-инкогнито в маске и костюме, скрывавшем внешность, периодически являлся принц Филипп.

— Радуйся, что твоя ширинка не умеет разговаривать, — заметил как-то Филиппу один из его друзей.

Но кое-какие истории о любовных приключениях герцога Эдинбургского просачивались в прессу. К 1957 году стали даже поговаривать о том, что королевский брак на грани распада. Лондонская журналистка Джоан Грэм так тогда озаглавила свою передовицу в газете «Слухи о трещине в королевской семье разрастаются». Но усилиями королевы Елизаветы беду удалось предотвратить.

Уард и Бэрон, как уже отмечалось выше, были друзьями, верными и преданными друг другу. Причем настолько близкими, что после смерти Нэйхума в 1956 году все самое ценное из нажитого им, в том числе упомянутые архив и фотоальбом, перешли по завещанию во владение к Стивену Уарду.

Альбом этот был известен в богемных кругах. Дело в том, что Уард с юности увлекался порнографией, а это значит — частенько обменивался снимками с другими такими же любителями, иногда он обменивался с кузеном герцога Эдинбургского Дэвидом. Тот обладал уникальной коллекцией художественной эротики и порноснимками из жизни королевских особ. Некоторые из этих скандальных снимков перекочевали в альбом Уарда в обмен на фотографии, заинтересовавшие маркиза.

Шесть менее откровенных альбомов из коллекции маркиза Милфорд-Хеван и Стивена Уарда попали в разгар скандального дела Профьюмо и связанного с ним судебного разбирательства сначала в полицейский участок, а затем и в «МИ-5». После того как фотографии королевских особ были изъяты, альбомы «художественной эротики» были переданы в Британский музей, что называется, от греха подальше.

Но вот тайный архив «Четверг-клуба» и фотоальбом Бэрона, оставленные в наследство Уарду, после смерти Стивена обнаружить не удалось. Материалы бесследно исчезли.

Специалисты-историки утверждают, что именно архив и фотоальбом Бэрона более всего беспокоили Дом Виндзоров и Секретную службу Ее Величества во время судебного процесса над доктором Уардом и именно эти материалы искали сотрудники «МИ-5» на квартире Стивена Уарда после его смерти. Возможно также и то, что именно из-за королевского компромата доктор Уард скончался во время суда над ним.

«Он слишком много знал, — поговаривали многие, — и был опасен для Дома Виндзоров».

Секретная служба никак не могла позволить материалам Стивена Уарда попасть в руки недоброжелателей или в британскую желтую прессу. Последствия такого поворота событий были бы просто катастрофическими для монархии.

Впрочем, фотоальбом Бэрона-Уарда оказался не единственным источником документированного компромата на членов королевской семьи. Как утверждала в одном из своих номеров в феврале 2000 года лондонская «Дейли мэйл», у Главного разведывательного управления Генштаба в 40-е и 50-е годы был «крот» в Секретной службе Ее Величества. Агент был известен под псевдонимом «Пара» и занимался в «МИ-5» тем, чем в КГБ ведало Пятое главное управление — умонастроениями интеллигенции. В английском варианте — мониторингом настроений высшего общества.

Этим агентом был офицер «МИ-5» Дерек Танги. Завербован разведупром РККА он был еще до войны во время путешествия по Советской России. Его супруга Жанна Николь также работала на кремлевскую разведку. Она занимала пост пресс-атташе фешенебельного лондонского отеля «Савой» и считалась организатором так называемого «Клуба по пятницам». Это был, так сказать, родственник «Четверг-клуба». Нередко заседания в четверг продолжались его участниками и в пятницу. Жанна Николь была кладезем информации о завсегдатаях клуба, в числе которых был и герцог Эдинбургский. Поставляя информацию мужу, она работала не только на Секретную службу Ее Величества, но и на Москву.

Однажды Уард и Иванов коротали очередной свой вечер на Уимпол Мьюз. Стив, как обычно, готовил кофе. Советский разведчик с любопытством разглядывал фотоальбом Бэрона и его клубный дневник.

За стаканом виски и чашкой кофе Уард продолжал делиться с Ивановым воспоминаниями о совместных похождениях в компании с принцем Филиппом и его кузеном Дэвидом, маркизом Милфорд-Хеван. Об их вечеринках в кабачках Сохо, о походах за город на веселые застолья к друзьям и на собрания в лондонские клубы для избранных.

Рассказ был увлекательным.

— Но это все цветочки по сравнению с тем, что случилось сравнительно недавно, — признался затем Уард. — Герцог решил приударить за сестрой королевы принцессой Маргаритой. До поры им все сходило с рук. Пока королева не застала их, так сказать, на месте преступления в Букингемском дворце. Привычки молодости проходят нескоро. Герцог — старый сатир.

— Эта история слишком похожа на банальный анекдот, — заметил Иванов. — Мало ли сплетен распускают злые языки?!

— А как же поспешное замужество принцессы Маргариты с простолюдином? — парировал его сомнения Уард. — Королева потребовала брака сестры с Энтони, чтобы скрыть позор и прекратить скоротечный роман Маргариты с ее мужем. Господину Армстронг-Джоунсу на скорую руку подыскали титул лорда и подходящую к титулу фамилию — Сноуден. Простолюдин-фотограф вдруг в нарушение всех правил пришелся Виндзорам ко двору, а полковник Таунсенд, избранник принцессы Маргариты, любимец ее отца и герой войны, такой чести был лишен после стольких лет надежд и ожиданий! Как это понять?

История о любовном треугольнике в Букингемском дворце, ставшая в начале 60-х достоянием желтой прессы, чтобы разобраться в ней, требует разъяснений.

Как известно, первая любовь принцессы Маргариты к полковнику Питеру Таунсенду была разрушена отказом Дома Виндзоров на их брак. Скандал разгорелся сразу после коронации. Двадцатитрехлетняя сестра королевы была безумно влюблена в заместителя дворцового эконома, бывшего летчика-истребителя Питера Таунсенда, который оказался старше Маргариты на 15 лет и был женат.

В 1952 году полковник получил развод и был назначен опекуном своих двух сыновей. В королевском англиканском окружении развод считался несолидным деянием. Маргариту порицали за то, что она влюбилась в недворянина, да еще разведенного.

Таунсенда отправили с глаз долой в Брюссель на должность военно-воздушного атташе посольства Великобритании. Но влюбленные продолжали встречаться и по ту, и по эту сторону Ла-Манша.

В октябре 1955 года, когда Маргарите исполнилось 25 лет и она получила право выйти замуж с согласия королевы, принцесса отправилась на аудиенцию к сестре просить разрешения на брак с Таунсендом. Ее любовь и счастье были в руках королевы. Елизавета могла бы особым королевским решением помочь, но она этого не сделала — как утверждают, по совету супруга. В результате сердце молодой принцессы было разбито: Маргарита получила категорический отказ.

Жизнь ее круто изменилась. Принцесса пристрастилась к алкоголю, а затем к наркотикам. Начались бесконечные походы по клубам, случайные романы, в том числе и с мужем сестры. Хотя, может, последний вовсе не был случайным и Маргарита желала отомстить.

Чтобы остановить Маргариту, королева приняла решение немедленно выдать ее замуж. Выбор пал на фотографа Энтони Армстронг-Джоунса, одного из богемных знакомых принцессы.

Фотограф оказался действительно простолюдином, чьи родители развелись, — его мать к тому же была еврейкой. Но теперь королеву уже ничто не могло остановить, когда речь шла о благополучии ее собственного брака. Елизавета II стала первым британским монархом за 500 лет, допустившим в свою семью недворянина.

Это была откровенная месть сестре за ее недостойное поведение. А чтобы придать Энтони необходимые аристократические свойства для брака с принцессой, монаршей милостью ему был пожалован графский титул. Так на свет появился лорд Сноуден.

После брака Маргариты и Энтони скандальную историю о королевском любовном треугольнике стали постепенно забывать. Кое-кто и по сей день отвергает ее как гнусную провокацию и ложь.

Но компромат на Дом Виндзоров подтверждается и из других источников. Москва внедрила в королевское окружение своих людей. Одним из них был кремлевский агент, работавший под псевдонимом «Раб». Лондонская «Мэйл он Санди» рассказала о нем в 2000 году.

Под псевдонимом «Раб» скрывался Томас Кронин. В 50-е годы он служил сначала в Винфилд-хаусе, где находилось в то время посольство США, а затем в Кенсингтонском дворце при принцессе Маргарите и лорде Сноудене. В обоих случаях кремлевский агент занимал должность дворецкого. С его помощью советская разведка установила «жучки» и в посольстве США, и в Кенсингтонском дворце, прослушивая разговоры информированных обитателей обоих зданий.

Кроме того, публикации в «Мэйл он Санди» предшествовала статья в «Дейли экспресс», утверждавшая, что принцесса Маргарита в конце 50-х — начале 60-х годов была «под колпаком» советской разведки. Ее любовные похождения фиксировали на фото— и аудиопленки сотрудники советских спецслужб. Информация шла не только от агентов, внедренных в Дом Виндзоров, но и от обслуживающего персонала королевской семьи. Москва, в частности, получала конфиденциальную информацию от личного врача принцессы Маргариты доктора Кэй Кирнан и других знакомых сестры королевы.

Напрашивается вопрос: кому нужен был компромат на Дом Виндзоров и зачем? Если оставить в стороне папарацци, то — потенциальному противнику Великобритании в возможном конфликте или даже войне с ним. Ведь дискредитация королевского дома однозначно привела бы к дестабилизации обстановки в стране и, следовательно, к ослаблению потенциального противника.

Английская пресса в середине 90-х трубила во все трубы о разработанном советской разведкой плане под кодовым названием «Дом» — имелся в виду сбор компромата на Дом Виндзоров. Компромат планировалось использовать в целях шантажа и получения необходимой информации, а также для дискредитации королевского дома Великобритании — страны, являвшейся для Советского Союза врагом номер два в возможной ракетно-ядерной войне.

Упоминания об операции «Дом» возникали в английской печати неоднократно. В 1995 году в Великобритании вышла книга профессоров братьев Потт под названием «Гены королевы Виктории. Гемофилия и королевская семья». Эта публикация поставила под сомнение законность королевской власти Елизаветы II. Пошли разговоры о том, что сюжет книги был разработан еще в 50-е годы советскими спецслужбами в рамках пресловутой операции «Дом». После крушения советской империи эта разработка (за ненадобностью или за деньги), возможно, попала в руки братьев Потт.

В их книге утверждалось, что королева Виктория не была дочерью герцога Кентского, ставшего королем Вильгельмом IV. Вывод напрашивался сам собой: королева Виктория незаконно завладела английским престолом. Следовательно, и все последующие английские монархи, включая и Елизавету II, незаконно занимали британский королевский трон.

Аргументация этого сенсационного заключения была достаточно убедительной. Братья Потт утверждали следующее. Когда родилась Виктория, графу Кентскому было больше 50 лет, и он все предыдущие годы оставался бездетным. Его любовница была вдвое моложе, но не могла от него забеременеть. Это был первый, но не основной довод. Главный заключался в том, что у родителей Виктории в восьми предшествовавших поколениях не было больных гемофилией. А Виктория вдруг такой носительницей стала. Гемофилия, как известно, передается только по женской линии. Так, например, русский цесаревич Алексей заболел гемофилией потому, что соответствующий ген имела его мать и супруга последнего русского царя Александра Федоровна — внучка королевы Виктории. Следовательно, жена графа Кентского забеременела не от своего мужа, а от кого-то другого, кто страдал гемофилией.

Значит, Виктория не была потомком графа Кентского и заняла английский престол незаконно. Вместе с ней неправомочной становилась и вся ее династия: король Эдуард VII и все последующие монархи, включая королеву Елизавету II, — все они не имели никакого права на британский трон.

Окончательно доказать это могла лишь эксгумация английских монархов, начиная с Виктории, и последующий медико-биологический анализ ДНК. Такой вызов правам монархии мог подорвать сами основы британской системы власти. Поэтому братьев Потт заставили замолчать, а их работу поспешили изъять из оборота и дискредитировать.

Если верить в существование операции «Дом», то Иванов, очевидно, был одним из звеньев в ее реализации. Работая в Англии, он смог собрать не только факты, компрометирующие королевскую семью, но и их документальное подтверждение.

С лордом Сноуденом и с принцессой Маргаритой Иванов познакомился еще до их свадьбы. Был он приглашен и на церемонию их бракосочетания в соборе Святого Павла. Евгений Михайлович провел немало времени в их компании в фотомастерской Энтони, на королевских скачках в Аскоте и на Хенлейнской регате.

К первоначально полученной информации добавились новые факты.

В молодости Иванов увлекался греблей. Лорд Сноуден, как выяснилось, тоже. Он плавал рулевым, очевидно, из-за своего малого веса и роста: мужчинам такой комплекции, как правило, в гребле достается роль коксвена.

На Хенлейнскую королевскую регату в те годы обычно приезжала одна из лучших советских восьмерок, что давало Иванову повод лишний раз встретиться и с принцессой Маргаритой, и с лордом Сноуденом во время соревнований, которые они никогда не пропускали.

После регаты советский разведчик обычно становился гостем их катера, и они совершали на нем прогулки по реке.

Как-то на квартире у доктора Уарда Иванов частично пересказал свою беседу с лордом Сноуденом и принцессой Маргаритой во время последней прогулки. В ответ он услышал новый рассказ о жизни королевской семьи. Придворный художник и знаменитый остеопат был о ней неплохо осведомлен.

Так постепенно Иванов становился носителем семейных тайн Букингемского дворца. И дополнял своими сведениями информацию, получаемую Центром из других источников, в частности от королевского дворецкого.

— Ну а куда все-таки делся тот скандально известный фотоальбом Бэрона-Уарда с компроматом на герцога Эдинбургского? — спросил я как-то Иванова.

— У Стивена на квартире после его смерти альбом не нашли, — ответил Евгений Михайлович, — в Англии его нет.

Сказав это, он лукаво улыбнулся и добавил:

— Догадайся сам, где он теперь…

Альбом оказался в Москве. Его содержание описал в статье, направленной из Москвы в лондонскую редакцию, один британский журналист Уилл Стюарт. Статья не была опубликована. Но отрывки из нее стали мне известны.

«Добытый Ивановым альбом, — говорится в ней, — содержит фотографии вечеринок у бассейна с обнаженными девицами, принцем Филиппом и его кузеном Дэвидом, маркизом Милфорд-Хеван. На других снимках полуобнаженный Филипп красуется в душевой после игры в поло в компании мало одетых и раздетых девиц.

Есть серия фотографий, сделанных на квартире фотографа Бэрона Нэйхума. На них в компании голых дам развлекаются Филипп, Башир, его конюший, и сам Бэрон. Эти фотографии датированы 1949 годом, то есть через два года после бракосочетания Филиппа и Елизаветы и после рождения их первенца — принца Чарльза.

На многих фотографиях Филипп фигурирует вместе со своими друзьями Майклом Паркером и Ричардом Тоддом и тем же Бэроном Нэйхумом. На одной из них эта троица, голая, но в шляпах, изображает “трех мушкетеров” с бумажными шпагами на их мужском достоинстве и с тремя обнаженными дамами, играющими роль их верных рысаков. Филипп же стоит рядом, полуодетый и улыбающийся в камеру».

В материале английского журналиста были детально описаны и некоторые другие откровения из «пропавшего» альбома.

В связи с порноколлекцией Бэрона-Уарда по сей день циркулирует множество разнообразных слухов. Утверждается, например, что отдельные снимки из этой коллекции были получены британской желтой прессой, но арестованы «МИ-5», дабы не допустить грандиозного скандала. Говорилось также, что из секретных архивов Лубянки они перекочевали в частные руки и ждут своего часа. Так или иначе, но «пропавшая» коллекция, спрятанная в свое время Ивановым, обнаружила себя.

В 1999 году в США компания «Рэйндж оф Вижн Продакшнз» выпустила на телеэкраны документальный фильм под названием «Секретное секс-досье КГБ».

По утверждению авторов ленты, вся их документальная картина была построена на «архивных документах Лубянки». И эти секретные материалы создатели фильма якобы купили в России на черном рынке. Они даже сняли на пленку момент купли-продажи. Демонстрация этих «архивных материалов» на протяжении всего фильма не оставляет сомнений в том, что либо авторам картины продали плохо состряпанную подделку, либо они сами решили выдать зрителям фильма собственные фальшивки за документы из архива КГБ.

Так это было или иначе, судить специалистам. Но в одном с авторами фильма не поспоришь. На черный рынок России в 90-е годы действительно попали некоторые архивные документы спецслужб, в первую очередь, те, что могли представлять интерес для Запада.

Не исключено, что фотоальбом Нэйхума-Уарда тоже мог стать таким товаром и перейти из рук в руки. Неслучайно же американцы на основе подобной сделки сняли полнометражный документальный фильм о секретном секс-досье КГБ.

С развалом Советского Союза такого рода фотоальбомы и коллекции компромата для российской разведки, надо полагать, потеряли свою актуальность. Кроме того, за истекшие десятилетия их потенциал уже мог быть использован в работе советских спецслужб. Ни одна разведка мира не будет держать под сукном выгодную и перспективную для оперативной работы информацию. Как конкретно использовали ее сотрудники «Аквариума» или Лубянки, мы вряд ли когда узнаем. О своих тайных операциях не станет распространяться ни одна разведка мира.

Материалы секретного досье под названием «Дом», о которых стало известно британским журналистам, теперь, судя по материалам западной прессы, оказались товаром на черном рынке бывших государственных тайн Советского Союза. Джин выпущен из бутылки. И кто знает, как долго ее содержимое будет оставаться предметом торга.

Студия, которую открыл в Лондоне за два года до своей смерти Бэрон Нэйхум, и сейчас свободна для посещений по адресу Брик-стрит, дом 2 на Парк-Лейн в Мэйфере. Королевский фотограф оставил миру более десяти тысяч прекрасных фотографий многих выдающихся людей своей эпохи: музыкантов и художников, писателей и артистов, политиков и бизнесменов, представителей власти и знати из многих стран мира.

Эта обширная коллекция привлекает внимание многочисленных любителей фотоискусства и по сей день. Репродукции фотографий Бэрона очень хорошо продаются в XXI веке. Этот его архив открыт для всех. А вот частная фотоколлекция Стерлинга Генри Нэйхума вряд ли когда-либо будет открыта для всеобщего обозрения.

Этому архиву надлежит оставаться секретным.

Эта полуграмотная, наивная и ветреная провинциалочка появилась в компании Стивена Уарда весной 61-го года. В апреле Иванов познакомился с ней на квартире Уарда, которая стала на время и ее местом жительства.

Сначала он считал, что у Стива появилась любовница. Кристина была не слишком рафинированной особой, но зато была чертовски хороша собой. Разве это не достаточное основание для того, чтобы Уарду впустить ее к себе в дом? Стивен после развода жил один, хотя стариком и пуританином отнюдь не являлся. Поэтому появление Кристины Килер у него в доме Иванова ничуть не удивило: дело житейское.

Скоро в домике Уарда на Уимпол Мьюз появилась вторая постоялица — такая же бесшабашная, но не менее привлекательная Мэнди Райс-Дэвис. Обе, как выяснилось, не так давно зарабатывали на жизнь, появляясь полуголыми в варьете одного из сомнительных лондонских кабачков в Сохо. Узнав об этом, Евгений Михайлович покачал головой.

— Если ты думаешь, что я сплю с этими девицами, то глубоко заблуждаешься, Юджин, — сказал Стив Иванову после того, как обе подружки, пожелав друзьям спокойной ночи, отправились на покой в соседние комнаты.

Евгений же со Стивом остались одни за карточным столиком, допивая остатки виски и рассуждая, перед тем как разойтись, на такую извечную тему, как смысл жизни.

Нет ничего милее, чем углубиться в философствование, когда ты слегка пьян и на душе у тебя хорошо и покойно. Стив был настроен именно так и долго объяснял Жене, почему ему претит семейная жизнь и супружеские обязанности, отчего он не женится больше ни за что на свете и почему он пустил к себе в дом двух бестолковых и безалаберных, но симпатичных девчонок.

— Понимаешь, я хочу, чтобы они получили от жизни то, чего добиваются: денег, любви, счастья, наконец. Я могу им в этом помочь. Познакомлю их с нужными людьми. Помогу почувствовать уверенность в собственных силах. Ну а дальше они и сами справятся. Ты не поверишь, но я испытываю к ним, особенно к Кристине, какую-то странную привязанность.

Не все было понятно тогда Иванову в характере и намерениях Уарда. Но он верил этому человеку — многое в нем было искренним. В ту пору Евгений Михайлович еще только начинал догадываться о ранимости и нестабильной психики человека богемы Стивена Уарда.

Уард не замечал, что в этой его молодой провинциалке, простой и неопытной девчонке, с которой ему легко и приятно мыслилось, было что-то магическое, притягательное и роковое. Иванов мог поклясться, что в этой женщине жил коварный хищник, ему это виделось по глазам Кристины. Уж слишком много в них было огня, страсти, силы и лукавства. И повадки мисс Килер отличались не только грацией и очарованием, но и уловками настоящего охотника.

Пройдет немного времени, и эти подспудно тлеющие огоньки дадут о себе знать. Да еще как!

Что же это была за личность — 18-летняя Кристина Килер?

Иванов в беседах со мной утверждал, что знал о ней, как ему казалось, почти все. За частыми посиделками в доме Уарда на Уимпол Мьюз и вечеринками в Спринг-коттедже в Кливдене у Жени было достаточно возможностей поговорить с Кристиной, да и Стив частенько рассказывал о ней.

И все же беру на себя смелость заметить, что ни Иванов, ни Уард не смогли узнать Кристину по-настоящему. Они знали лишь то, что им казалось нужным. Но этого было явно недостаточно. Некоторые важные черты мисс Килер они так и не разглядели. А когда эти штрихи дали о себе знать, то было уже поздно.

Может быть, именно поэтому Кристина оказалась тем самым слабым звеном, которое разрушило цепь событий и планы нашего разведчика.

Здесь я позволю себе ненадолго нарушить хронологию повествования и рассказать о своей встрече с Кристиной Килер. Я познакомился с ней через три десятилетия после описываемых событий. Она приехала в Москву на встречу с Ивановым (о чем еще пойдет рассказ впереди) и пригласила меня с семьей погостить у нее дома в Лондоне. Это совпадало с нашими семейными планами на лето, и мы приняли ее приглашение.

Так в июне 1993 года мы с женой и дочкой оказались гостями мисс Слоан. Именно так следовало ее называть: по фамилии ее второго и последнего мужа.

Кристина жила одна в собственном, правда небольшом, домике на Эджли-роуд, что на юго-западе Лондона неподалеку от Стоквелла. Жила она достаточно скромно и уединенно. Лишь иногда ее навещали сыновья — взрослые и внешне очень интересные молодые люди. Оба — в маму.

За три долгих месяца, проведенных в ее доме, мы сумели подружиться. Кристина согласилась написать предисловие к новому лондонскому изданию моей книги — «Голому шпиону». Дала согласие на участие в съемках. Тем летом мы с немецким режиссером Лутцем Беккером начинали работу над документальной лентой о «скандале века» для Второго канала телевидения ФРГ. Участие Иванова и Килер в этой картине было залогом ее успеха. Кристина, в свою очередь, познакомила меня с известными ей английскими издателями, что было весьма кстати, так как я собирался издать в Лондоне свою новую книгу «Апрель 56-го».

Вечерами мы нередко сидели вместе в ее комнате с окнами в сад и беседовали. Чаще всего разговор заходил об Иванове, Уарде и, конечно же, о ней самой.

Думаю, будет уместно привести в этой главе некоторые выдержки из рассказа Кристины о своей жизни до ее роковой встречи со Стивеном Уардом.

— Между прочим, родилась я совсем неподалеку от Кливдена, — вспоминала она, — в местечке Рэйсбери, что на дороге В-376. Отец нас бросил. И мы жили с отчимом, мамой, дедушкой и тремя сводными сестрами матери, моими ровесницами. Дед и отчим работали на железной дороге. А жили мы на берегу Темзы в железнодорожном вагончике. Денег снять нормальное жилье у нас не было. Когда мне исполнилось пять лет, я чуть было не погибла. Упала в реку и начала тонуть. Плавать тогда я еще не умела. Меня спасла соседская девчонка, годом или двумя старше, вытащив из воды.

С детства мне приходилось копаться в земле, возделывая семейный огород на небольшом участке земли рядом с нашим вагончиком. Огород давал нам овощи, так что их не нужно было покупать. Денег у родителей постоянно не хватало. Отчим часто болел. Однажды весной вода из Темзы неожиданно поднялась и затопила наш вагончик. Отец слег и попал в больницу с воспалением легких. Он и потом часто болел…

— Ну а учеба, — поинтересовался я, — ты ходила в школу?

— Конечно, какое-то время ходила. В Рэйсбери была местная школа. Лучше всего у меня получалась математика. Только на уроках мне постоянно хотелось есть. От недоедания я была тощей как скелет. Однажды школьный инспектор снял меня с занятий и отправил в детский санаторий на месяц. Там меня хорошо кормили. В четырнадцать я начала прирабатывать. Сидела с маленькими детьми, разносила почту. В пятнадцать мама отвела меня в бюро по трудоустройству. Мне стали предлагать работу. Я испробовала пять или шесть вариантов, но все они мне не понравились. Тогда родители отправили меня к дяде в Редхилл. Но он недавно женился, и его молодая жена не хотела видеть у себя дома 15-летнюю девушку.

— А как же школа? Неужели пришлось бросить учебу?

— Я была уже взрослой девушкой, — продолжала Кристина. — И должна была сама зарабатывать на жизнь. И вот однажды бюро по трудоустройству предложило мне работу фотомоделью в Лондоне. Я была в восторге. Меня согласились принять, сказав, что я очень фотогенична. Я начала зарабатывать, снимаясь в бикини для модных журналов. Все складывалось неплохо. Но я забеременела от летчика-американца с базы бомбардировщиков в Рэйсбери.

— Вы поженились?

— Нет, его отозвали в Америку до рождения ребенка. А у меня случились преждевременные роды. Малышу было всего шесть месяцев, и он прожил лишь шесть дней. Мне тогда было пятнадцать. Не знаю, как я смогла пережить все это…

— А что же родители?

— Я им ничего не сказала. Отчим наверняка избил бы меня до полусмерти…

— А как же работа моделью?

— Беременная фотомодель им была не нужна. Ну а после родов я устроилась на работу официанткой в одном греческом ресторане в Лондоне. Я ужасно уставала, но мне платили пять фунтов в неделю. Кроме того, там можно было бесплатно пообедать. Но однажды молодая красивая дама, пришедшая в наш ресторан, предложила мне работу танцовщицей в кабаре. «Ты привлекательна и хорошо двигаешься. Господин Мюррей тебя обязательно возьмет. И платит он неплохо», — сказала она. Так и случилось. Меня взяли на работу в клуб «Мюррейз». Я стала зарабатывать тридцать фунтов в неделю. Жизнь начала улыбаться мне.

— Там ты и познакомилась с Уардом?

— Да. Он пригласил меня пожить в его квартире на Уимпол Мьюз. Познакомил с друзьями…

Вот такой жизненный путь Кристины Килер предшествовал ее знакомству с Ивановым. Поворотным в их отношениях стало лето 1961 года.

В душное и знойное воскресенье 9 июля Иванов оставался по делам в Лондоне, пока ему не позвонил Стивен Уард.

— Приезжай немедленно ко мне в Спринг-коттедж, — командным голосом заявил он. — Здесь творится нечто невообразимое.

Иванов тут же выехал в Кливден.

А вот что произошло там накануне.

В субботу вечером гостившая в Спринг-коттедже у Уарда Кристина Килер захотела искупаться в открытом бассейне рядом с особняком лорда Астора. Купального костюма она с собой не захватила, поэтому решила окунуться в воду голой. Вылезая затем из бассейна, она во всей своей первозданной красоте попалась на глаза гостям дома, оказавшимся неподалеку. Среди них был и Джон Профьюмо. Военный министр сразу же оценил прелести мисс Килер и, что называется, положил на нее глаз. Уард, как опытный ловелас, сразу ухватил это. И вызвал в Кливден Иванова, полагая, что Женю складывающаяся ситуация не может не заинтересовать.

А ситуация развивалась по нарастающей. Весь следующий день Профьюмо, как завороженный, несмотря на присутствие жены, красавицы-кинозвезды Валери Хобсон, глядел на Кристину. Резвился с ней в бассейне, словно мальчик, не сводил глаз с ее стройного тела, то и дело поглаживал ей руки. Словом, заигрывал с юной гостьей напропалую. Даже усадил ее себе на плечи в бассейне, сражаясь с другой парой, кто кого столкнет в воду.

Иванов был тут как тут. Правда, его в тот день больше интересовал другой гость лорда Астора — президент Пакистана фельдмаршал Аюб Хан. Он гостил в Кливдене по пути в Вашингтон, где собирался обсуждать с президентом США события в Берлине, не обещавшие покоя дипломатам ни на Западе, ни на Востоке. Уже через четыре месяца Берлинский кризис поставит армии США и СССР друг против друга. А пока политики пытались, хоть и тщетно, сбавить обороты над Германией. Беседа у бассейна с Аюб Ханом была главной целью Иванова. Он старался выяснить, как оценивает пакистанский лидер события в центре Европы.

Для советского разведчика германские дела были одним из приоритетных вопросов. Поэтому все воскресенье он провел в попытках разговорить и других высокопоставленных гостей семьи Асторов, стремясь получить новую и интересовавшую Москву информацию о позиции Запада по германскому вопросу.

Когда ближе к вечеру Иванов собирался уже уезжать, Стив попросил его подвезти в Лондон Кристину.

— Увези ее поскорее с глаз долой, — шепнул он ему на ухо, — не то министр затащит эту девчонку в постель прямо у меня в коттедже. Не дай бог, Валери что-нибудь сделает. Тогда от упреков в мой адрес не спастись — ведь именно я имел удовольствие привезти Кристину на выходные в Кливден. Джек (так в близком кругу именовали Джона Профьюмо) совсем потерял голову. Эта девчонка вьет из него веревки.

Такой поворот дела Иванов не мог пропустить. Каково! Военный министр на крючке у девчонки! А что, если воспользоваться этим? Воображение разведчика тут же начало рисовать всевозможные сценарии дальнейшего развития событий.

Ну а пока Иванов охотно согласился подвезти Кристину домой в Лондон. Предложение Стива было для него более чем кстати. Ведь эта девушка в одночасье стала потенциальным игроком в новой и многообещающей игре.

«Хамбер» с двумя пассажирами выехал за пределы кливденского имения Асторов и взял курс на Лондон. Кристина пребывала в отличном настроении. Она явно была довольна своим успехом у лорда Астора и Джека Профьюмо. Женское чутье этой юной обольстительницы безошибочно подсказывало ей, что оба джентльмена, несомненно, оказались во власти ее чар. При этом, как показалось Иванову, она была не прочь закрепить свой успех, соблазнив также и его. Впрочем, это только облегчало его задачу. Попутчики болтали о какой-то ерунде, наслаждались красотой опускавшегося вечера и долгожданной прохладой.

Вскоре намерения Кристины стали подкрепляться конкретными действиями. Ее рука сначала слегка, как бы случайно, коснулась его пальцев. Затем она начала потихоньку поглаживать ладонью ладонь, потом всю руку, потом плечо и шею. Иванов делал вид, что не замечает.

Когда он остановил машину у дома на Уимпол Мьюз, Кристина сказала:

— Если хочешь, пойдем наверх, я сделаю нам чаю.

Иванов предложил выпить чего-нибудь покрепче, но обнаружил, что в машине спиртного совсем не осталось. Все захваченные им в дорогу припасы были израсходованы в Кливдене. Пришлось ехать в ближайший бар за бутылкой.

Что произошло дальше, все эти годы было жгучей тайной, как будто без ответа на вопрос, переспал Иванов или нет с Кристиной Килер, нельзя было выяснить причинно-следственные связи дела Профьюмо.

Иванов признался:

— Да, был грех.

Он ушел заполночь, когда Кристина уже спала. Казалось, что у него появился новый союзник. Партнерство с Кристиной обещало многое. Иванов рассчитывал, что Килер станет его помощницей. И не без оснований.

Уже на следующей неделе ей удалось соблазнить Профьюмо, о чем Иванов был сразу же поставлен в известность. Более того, министр обороны вступил с ней в романтическую переписку. Письма Джека через Уарда попали к Иванову.

Вот текст одного из них:

«Дорогая, пишу тебе в спешке. Твой телефон не отвечает. Увы, случилось непредвиденное, и завтра я не смогу к тебе приехать… Черт бы побрал все эти дела! Береги себя и не исчезай. С любовью. Твой Д.»

Во время свиданий на Уимпол Мьюз, 17 с помощью доктора Уарда были сделаны фотографии министра с Килер. Магнитофонные записи в спальне дополнили эту коллекцию. Компромат на министра-любовника рос не по дням, а по часам. Но на открытое сотрудничество с Килер Иванов все же не решался. Основным его помощником оставался Стивен Уард. Это он информировал нашего разведчика о свиданиях министра с Кристиной Килер и поставлял ему компрометирующие Профьюмо материалы.

— А ведь все могло сложиться иначе, — заявила Килер три десятка лет спустя Иванову в Москве. — Я хотела и могла помочь тебе в твоей работе. Я даже несколько раз приходила в посольство, но не решалась войти. Меня пугал Стив. Я думала, что он будет против. И боялась…

Тем не менее, уже сам факт связи Иванова с Кристиной, ставшей любовницей Джека Профьюмо, был отличным козырем для советской разведки в возможной дальнейшей игре с военным министром Великобритании.

Секс — и это нельзя не признать — всегда был и, видимо, останется важнейшим инструментом шпионажа. Альянс между плотскими желаниями и уловками интеллекта всегда играл заметную роль в истории. Общеизвестна сакраментальная задача секс-шпионажа — склонить любовника к выдаче секретов или к сотрудничеству в их получении.

У англичан были свои мастера в этом деле. Небезызвестный сэр Фрэнсис Уолсингем, служивший при дворе королевы Елизаветы I четыре столетия тому назад, создал целую сеть секс-шпионов по всему континенту. Это были завербованные им студенты ведущих европейских вузов. Они должны были соблазнять жен высших государственных чиновников и выведывать у них государственные секреты. Сэр Фрэнсис немало в этом деле преуспел.

Суперзвездой российского секс-шпионажа была несравненная Дарья Христофоровна Ливен, легендарная разведчица русского царя Александра I. Она соблазнила трех лидеров трех европейских держав — англичанина Джеймса Каннинга, австрийца Клемента Миттернихта и француза Франсуа Гвизо. Русская Мата Хари добыла для своего отечества пуды секретнейшей информации в эпоху грозных революционных потрясений середины XIX века.

Так или иначе, и в далеком прошлом, и в беспокойном настоящем секс и шпионаж неизбежно дополняют друг друга. Конечно, ГРУ использовало этот метод не столь уж часто и не так успешно, как, скажем, КГБ. Лубянка здесь была чемпионом. Достаточно вспомнить хотя бы два дела. Английского военного дипломата и гомосексуалиста Джона Вассала, завербованного в Москве и проработавшего семь лет, с 1955 по 1962 год, на советскую разведку. Или нашумевшее дело американских морских пехотинцев, охранявших посольство США в Москве в середине 80-х, но пропускавших в него своих многочисленных русских подруг, служивших не только и не столько удовлетворению их плотских желаний, сколько исполнению приказов своего начальства из КГБ.

И в том и другом скандальном случае советская разведка продемонстрировала своим коллегам из западных спецслужб чудеса изобретательности. Ведь для обработки того же Джона Вассала Лубянка мобилизовала весь цвет московских гомосексуалистов середины 50-х, дабы собрать необходимый документированный компромат на незадачливого английского клерка и склонить его к работе на советскую разведку. В итоге британское Адмиралтейство, куда пришел работать после командировки в Москву господин Вассал, стало работать не столько на благо флота Ее Величества, сколько в интересах кремлевского руководства.

Хваленые американские морские пехотинцы также не выказали особой стойкости перед половыми соблазнами. Вот только их новоиспеченные подруги оказались хоть и чертовски привлекательными, но вполне заурядными жрицами любви в погонах сотрудниц госбезопасности. Бритоголовые молодцы не только растаяли в их объятьях, но и, напрочь забыв о службе, взялись пропускать в здание американского посольства, да еще и в его секретные помещения, любознательных девчат из КГБ.

Как утверждают китайцы: «В слишком чистых озерах рыба не водится». Иванов собрал свой улов в мутном водовороте жизни лондонского высшего света. Его амурный эксперимент с наживкой в лице обворожительной мисс Килер принес впоследствии весьма ощутимые результаты. Из-за скандала с Профьюмо не удовлетворявшее Москву консервативное правительство Гарольда Макмиллана вынуждено было уйти в отставку, уступив место у государственного руля лейбористам.

С ними Кремль рассчитывал поладить быстрее. Он давно делал ставку на Гарольда Вильсона, готовившегося стать лидером лейбористов.

Когда накануне поездки в Англию Евгений Михайлович Иванов просматривал в спецхране Главного разведывательного управления Генштаба досье на членов кабинета Гарольда Макмиллана, он, естественно, не мог пройти мимо персоны Джона Профьюмо, служившего в составе английского правительства, правда, в разные годы, и министром иностранных дел, и военным министром. Это были два ключевых поста в кабинете. И прогнозы специалистов сулили господину Профьюмо блестящее будущее. Капитану 3-го ранга Иванову в ту пору и в голову не могло прийти, что вскоре он встанет на пути этого перспективного политика и будет даже какое-то время держать нити его судьбы в собственных руках.

Для Евгения Михайловича Иванова Джон Профьюмо тогда был лишь далекой официальной фигурой — военным министром Великобритании и тайным советником Ее Величества королевы Елизаветы II, а вовсе не Джеком, как было принято его называть в узком кругу близких и преданных друзей.

Сорокашестилетний Джон Денис Профьюмо был тогда не только министром в правительстве Макмиллана. Он носил титул пятого барона бывшего королевства Сардинии, третьего барона объединенного королевства Италии, а также, что не менее важно, был обладателем многомиллионного состояния, главным акционером крупнейшего английского страхового общества.

Семья Профьюмо получила у герольдмейстеров герб с девизом «Достоинство и труд» и титул барона от короля Сардинии в 1843 году. В то время Италия, как известно, была поделена на многочисленные княжества. Первый барон в роду Профьюмо — Антонио — служил мэром Генуи, а также президентом торгового суда этого города. Современники отмечали, что он, безусловно, был достоин этого высокого титула.

Второй барон в семье — Пьетро Профьюмо — работал секретарем премьер-министра в царствование короля Виктора Эммануэля II. В этом качестве Пьетро Профьюмо в 1851 году основал в Лондоне консульскую службу Италии.

Его сын Джузеппе Профьюмо четверть века спустя обосновался в Великобритании. Там он женился на англичанке Анне Миллс, поменял итальянское имя Джузеппе на английское Джозеф, принял англиканскую веру и, получив в 1885 году британское гражданство, стал эсквайром в местечке Эйвон Кэрроу, что неподалеку от родины Шекспира — Стратфорда-на-Эйвоне.

Сын Джозефа и Анны Альберт женился на шотландке Марте Кеннеди Уокер. 30 января 1915 года у молодых супругов родился Джон Профьюмо. Позднее в их семье появился еще один сын Филипп и две дочери — Элизабет и Мэри. Семейство Профьюмо славилось в округе прекрасными лошадьми и любовью к охоте. А также своими консервативными взглядами. Барон Альберт Профьюмо дважды — в 1906 и 1909 годах — баллотировался на парламентских выборах, но оба раза уступал в упорной борьбе.

Свое образование Джон получил в элитных колледжах Великобритании, в Хэрроу и Оксфорде. Затем отец отправил его по свету с различными миссиями. Так Профьюмо-младший побывал в Соединенных Штатах Америки, Советской России, в Китае и на Дальнем Востоке. Уже в двадцать четыре года Джон Профьюмо был выдвинут на выборах кандидатом от тори и стал самым молодым депутатом парламента от консервативной партии, депутатом страны, вступившей в войну с фашистской Германией.

8 мая 1940 года он оказался в числе 30 депутатов тори, которые проголосовали за недоверие премьер-министру Чемберлену, тем самым оставив последнего не у дел и расчистив путь для прихода к власти в стране сэра Уинстона Черчилля.

В парламент Джон Профьюмо вошел в военной форме, полгода прослужив в британской армии. Начав войну армейским лейтенантом, он находился поначалу в резервном полку, сформированном на случай высадки фашистов в Англии. Затем майора Профьюмо направили в Тунис, где он участвовал в боях и был замечен фельдмаршалом Александером. В 1943 году под его началом он уже освобождал от фашистов родину своих предков — Италию. А закончил Вторую мировую в звании армейского полковника и кавалера почетного Ордена Британской империи.

Первые послевоенные годы он провел на военно-дипломатической службе. Его произвели в чин бригадного генерала и направили работать в британскую военную миссию связи в Японию. Там он небезуспешно трудился под началом известного американского генерала Дугласа Макартура и установил весьма полезные для себя контакты со многими будущими высокопоставленными чинами из Пентагона.

В 1947 году Джон Профьюмо вернулся на родину и продолжил свою политическую карьеру в консервативной партии. Три года спустя на очередных парламентских выборах он вновь был избран в парламент. А в 1952 году получил свой первый министерский портфель в ведомстве транспорта и гражданской авиации при правительстве Черчилля.

5 января 1954 года преуспевающий политик и к тому же весьма состоятельный жених сочетался законным браком с популярной киноактрисой Валери Хобсон. Это событие только подхлестнуло его и без того стремительную карьеру. В консервативном правительстве Гарольда Макмиллана он получил сначала пост заместителя государственного секретаря по делам колоний, а некоторое время спустя должность министра иностранных дел и, наконец, портфель военного министра Великобритании.

Свое последнее в жизни правительственное назначение Джон Профьюмо принял в июле 1960 года. На английском языке его должность именовалась «Secretary of State for War», что в дословном переводе означает «государственный секретарь по вопросам войны». Это необычное название на русский язык принято переводить как «военный министр». Не понимая, что эта должность значит, кое-кто из отечественных журналистов порой именовал Джона Профьюмо министром обороны, что, естественно, абсолютно неверно.

Если исходить из формальных министерских полномочий, государственный секретарь по вопросам войны занимался исключительно делами британской армии. То есть был, по российской табели о рангах, главнокомандующим сухопутных сил. Военный министр Профьюмо возглавлял британскую армию, ее пехоту, бронетанковые силы и артиллерию.

Тем не менее пост военного министра рассматривался в британском правительстве как весьма ответственная и почетная должность. По мнению большинства политических наблюдателей того времени перед пятым бароном королевства Сардинии открывались блестящие возможности стать, в конце концов, премьер-министром в будущем кабинете тори.

Оценивая и анализируя уже десятилетия спустя, в конце ХХ столетия, планы советского военного разведчика по потенциальной вербовке Джона Профьюмо, мои английские коллеги-историки нередко спрашивали меня:

— Объясните, зачем Иванову было вербовать Профьюмо? Ведь наш военный министр по вашим меркам был всего-навсего главкомом сухопутных войск. Зачем из-за такой второстепенной фигуры было копья ломать? Профьюмо никаких сверхсекретов, волновавших тогда Москву, не знал и знать не мог.

Надо сказать, что такого рода суждения получили за годы после «скандала века» достаточно широкое распространение. В ходу они и сейчас. В основе их — один, но существенный недостаток. Недостаток информации о самом Джоне Профьюмо.

Дело в том, что он был не простой военный министр. Это был политик и военный, пользовавшийся дружбой и безграничным доверием премьер-министра Гарольда Макмиллана. И не только его одного. Ему благоволила сама королева-мать, буквально обожавшая этого потомка древнего итальянского королевского рода. Но и это не главное.

Профьюмо был одним из наиболее сведущих военных политиков Великобритании. Что касается информированности британского «главкома сухопутных войск», то об этом лучше всего свидетельствуют его заокеанские связи. После Второй мировой войны американцы вследствие нескольких крупных предательств в стане своих английских союзников (особенно после бегства в СССР первых двух агентов Кремля из знаменитой «кембриджской пятерки» Гая Берджесса и Дональда Маклина) были не слишком склонны доверять британским политикам и их спецслужбам.

Джон Профьюмо, как оказалось, стал исключением для американцев, которые продолжали его посвящать в самые сокровенные планы натовских стратегов и в нюансы своих политических проектов. За океаном в Профьюмо видели будущего премьер-министра Великобритании, твердого и непреклонного сторонника атлантического сотрудничества с Соединенными Штатами Америки.

Необходимо заметить, что корни такого отношения официального Вашингтона к военному министру Ее Величества берут свое начало в 1945 году, когда молодой новоиспеченный бригадный генерал Джон Профьюмо был направлен своим правительством в Японию в качестве главы британской миссии связи при ставке американского генерала Дугласа Макартура. Об этой командировке уже упоминалось выше. Но была в той дипломатической миссии генерала Профьюмо и малоизвестная составляющая.

Политическая элита в Великобритании в те годы была поделена на три основных сектора. Первый составляли политики-атлантисты, то есть приверженцы тесного сотрудничества с Соединенными Штатами, второй — так называемые «островитяне», то есть сторонники независимого курса, и третий сектор объединял «европеистов», идеологов общеевропейского сотрудничества. До поездки в Японию Профьюмо не знал еще, к какому из названных политических течений он примкнет. По возвращении из Токио этот выбор был сделан раз и навсегда. За два года работы с американцами Джон Профьюмо станет преданным другом не только «генерала-ястреба» Дугласа Макартура, но и Соединенных Штатов Америки в целом. Именно в те послевоенные годы между ним и его американскими друзьями будет заложен фундамент особых, весьма доверительных отношений. Иначе говоря, Профьюмо для янки станет в последующие годы своим человеком в Лондоне.

— Его постоянно приглашали для «консультаций» в Вашингтон, — вспоминал Иванов. — ГРУ отслеживало все эти поездки. Было ясно, что Профьюмо пользуется исключительным доверием американцев. Кое-кто в Генштабе с подачи наших резидентур в США даже считал его агентом влияния Вашингтона.

Формально в сферу обязанностей командующего сухопутной армии Великобритании никак не входили вопросы британских ядерных сил сдерживания, создававшихся при доминирующем участии и финансировании со стороны Соединенных Штатов. Тем не менее именно Джон Профьюмо стал, по негласному решению Вашингтона, доверенным лицом США в вопросах реализации проекта «Скайболт», а затем и программы «Поларис». Он был не только в курсе всех нюансов трудного переговорного процесса между Лондоном и Вашингтоном по этой проблеме, но и привлекался к планированию и решению так называемых технических вопросов в рамках обсуждавшихся программ реформирования британских ядерных сил сдерживания.

Профьюмо, по данным советской военной разведки, осуществлял челночную дипломатию между Вашингтоном и Лондоном в этой области. Он состоял в постоянной личной переписке с ключевыми фигурами в США, задействованными в планах реализации проектов ядерного сотрудничества.

Нэш-хаус — лондонский дом четы Профьюмо — был местом частых встреч военного министра с его заокеанскими гостями. Здесь, в своем домашнем кабинете, он работал над документами, которые направлялись исключительно для его сведения из Вашингтона. На домашний номер телефона военного министра нередко звонили его американские друзья из Пентагона, чтобы поделиться последними новостями. Эти новости, естественно, касались не столько личных дел друг друга, сколько забот государственных и военных.

Выход Иванова на такого человека, как Профьюмо, обещал советской военной разведке доступ не только к тактической, но и к важнейшей военно-стратегической информации по ключевым вопросам ядерной политики США и Великобритании.

Советский разведчик понимал это и стремился реализовать намеченные цели.

В бытность Иванова в Англии с господином военным министром он виделся всего раза три: у лорда Астора в Кливдене да в советском посольстве. Вряд ли господин Профьюмо подозревал, что какой-то военный дипломат по фамилии Иванов способен завладеть ключами от его будущей карьеры. Но невероятное случилось. На руках у советского военного разведчика оказался козырный туз. Оставалось лишь выбрать удобный момент, чтобы сыграть с военным министром решающую партию.

Все началось с их встречи в июльское воскресенье 1961 года в кливденском имении у лорда Астора. На этой встрече военный министр Профьюмо стал известен Иванову просто как Джек.

В тот жаркий июльский полдень в Кливдене Джек выиграл у Иванова заплыв, который должен был проиграть. Евгений Михайлович плавал заметно быстрее. Чтобы взять верх и понравиться Кристине, Профьюмо схитрил и нарушил правила — соревновавшиеся должны были плыть, отталкиваясь только руками, ноги не должны были работать. Но Профьюмо необходимо было выиграть, и он добился своей цели под аплодисменты и смех всех присутствовавших.

— Это будет вам хорошим уроком, кэптен! — сказал он Иванову назидательно-снисходительным тоном после заплыва. — В следующий раз будете знать, как доверять нам, англичанам.

Это был всего лишь заплыв в бассейне. Джек был удовлетворен собственной хитростью и победой над простодушным, как ему казалось, русским, который был явно не искушен в интригах и коварстве истинных британцев. Советский разведчик тогда проиграл заплыв. Но не дуэль с Профьюмо. Вспоминая о ней, Иванову нравилось анализировать «три принципиальных просчета» своего оппонента.

— Джек явно недооценил своего соперника. Нет, не меня лично, а советскую военную разведку, которую я представлял, — утверждал он. — И это была его первая ошибка.

Министр обороны имел неосторожность поддаться чувственным страстям в нарушение всех правил поведения государственного сановника. А это нарушение уже было совсем не таким невинным, как в бассейне у лорда Астора.

— Грубый просчет сделал министра заложником обстоятельств, которыми мы были готовы воспользоваться в своих интересах, — полагал Иванов. — В этом была его вторая ошибка.

По-человечески министра можно было понять. Горячая кровь итальянских предков зажгла в нем огонь желаний. Влюбленному Джеку пригрезилось, что о его романе с маленькой прелестной подружкой Стивена Уарда никто не узнает, кроме самого Стивена — что это невозможно! Со Стивом они были знакомы уже лет шесть. Их свел когда-то лорд Астор. Профьюмо доверял Уарду — за это его трудно осуждать. Он не мог знать, что Стив симпатизирует советскому офицеру и все ему выбалтывает. Но вот рассчитывать на то, что Кристина будет молчать об их романтической связи, было недопустимым просчетом с его стороны.

— Такое мог позволить себе лишь итальянский, но никак не английский барон, — утверждал советский разведчик. — И в этом была его третья ошибка.

История знала немало министров обороны, испытывавших слабость к прекрасному полу. И не только в Англии. Возьмем, к примеру, нашего соотечественника маршала Гречко. Он был поставлен во главе военного министерства своим лучшим другом Леонидом Ильичем Брежневым в 1967 году и находился на этом посту до своей смерти в течение целого десятилетия.

Андрей Анатольевич взял себе в любовницы молоденькую стюардессу своего персонального самолета. Ну, а чтобы его тщеславная и честолюбивая подруга не страдала из-за своей ущербности — дама не имела высшего образования — министр обороны СССР, недолго думая, приказал специально для нее организовать женский набор в ВИИЯ — Военный институт иностранных языков. Туда маршальская пассия наезжала в министерском лимузине лишь изредка, для сдачи зачетов и экзаменов. Естественно, в экзаменационную сессию ей ставили лишь высшие баллы. Так российская мисс Килер без особого труда получила диплом специалиста.

Об этой истории судачил чуть ли не весь Генеральный штаб, но советскому министру обороны история его любовницы отставкой не грозила. Родная коммунистическая пресса скандалами не интересовалась, а публиковала лишь то, на что получала разрешение от своего начальства со Старой площади. Высокие посты в стране нередко раздавались не тем, кто лучше других знал дело, а тем, кто ближе всех стоял к царственному трону.

Наверное, такой незыблемости позиций советского министра обороны Джек Профьюмо мог только позавидовать. Впрочем, и в жизни московских маршалов, надо признать, далеко не все и не всегда складывалось безоблачно. Бывали и горькие минуты. Случались и громкие падения. Но любовных утех у них никто не отнимал. Это факт.

Попав в число знакомых советского разведчика, господин Профьюмо — и это нельзя не признать — вел себя с ним достаточно осмотрительно и в Кливдене, и на приеме в честь Юрия Гагарина в советском посольстве. Говорил правильно, красиво, все сплошь о материях неконфиденциального свойства. Джек любил вспоминать свою поездку в Советский Союз в далекие 30-е годы, рассуждать о превратностях судьбы военного человека, о боевых испытаниях в годы совместной борьбы с фашизмом; о планах перевооружения британских ядерных сил или перспективах укрепления военной мощи Западной Германии — это в другое время и в другом месте. Однако и Евгений Иванов не пытался переводить их разговоры в плоскость обоюдоострых тем. В этом просто не было необходимости.

План работы с Джеком Профьюмо вырисовывался все более рельефно и четко. Уард охотно снабжал Иванова информацией о связях Профьюмо с Килер. Евгений Михайлович старался фиксировать все детали и подробности этого романа. Дружеские визиты домой к Валери Хобсон (о которых пойдет речь в следующей главе) сделали его владельцем некоторых весьма важных бумаг из портфеля министра обороны. Круг почти замкнулся. Центру оставалось проработать план выхода на Профьюмо одного из наших агентов-нелегалов, находившихся в стране, с компрометирующими министра материалами. Сотруднику советской разведки нужно было лишь поделиться с Профьюмо своими знаниями об интимной связи министра с Кристиной, а также показать фотокопии похищенных Ивановым из его дома секретных документов. Это представлялось достаточным, чтобы склонить министра к сотрудничеству. На кого он стал бы работать, Профьюмо мог и не знать. ГРУ было не с руки раскрывать сразу все карты.

Примерно так Иванов мыслил себе возможное продолжение этой операции.

В свой предновогодний отпуск в Москве он понял, что руководство управления готовит этот план скрупулезно и не спеша. Ясно было, что его исполнение будет поручено не Иванову, а, скорее всего, одному из наших нелегалов в Лондоне.

Неслучайно капитан 1-го ранга Иевлев, бывший в ту пору руководителем английского направления в ГРУ, раз за разом вызывал Иванова к себе на беседу, стараясь перепроверить имеющиеся уже данные о Профьюмо. Делалось это тайно, чтобы избежать даже малейшего риска утечки информации. По сути дела о плане операции с Ивановым никто не говорил. Лишь косвенно — по задаваемым вопросам, по сложившейся вокруг Профьюмо ситуации и по логике возможных действий в подобных ситуациях — Иванов мог определить контуры разрабатываемой Центром операции.

Только годы спустя генерал-полковник Толоконников, работавший до Павлова резидентом ГРУ в Лондоне, подробно расскажет ему о готовившейся крупной акции по вербовке Джона Профьюмо. Когда ее предварительная проработка была практически завершена, операция получила неожиданный отбой. Вокруг Кристины Килер и военного министра раскручивался грандиознейший скандал. В Англии началась череда разоблачений, вскоре приведших сначала к отставке Джона Профьюмо, а затем и самого премьер-министра. Шантаж военного министра Великобритании потерял всякий смысл. Путь наверх откровенному ставленнику Вашингтона был перекрыт, от его карьеры остались одни осколки. Этот факт сам по себе уже являлся большим достижением советской разведки.

Кроме того, реальную вы году Кремлю сулил взлет исповедовавшей социал-демократические идеи лейбористской партии Великобритании. Скандал с делом Профьюмо практически лишил политической власти в стране консервативную партию, причем на много лет. К руководству страной надолго пришло лейбористское правительство Гарольда Вильсона, на которое Москва возлагала немалые надежды.

— Если бы не Кристина Килер с ее ревнивыми любовниками, мы бы провели неплохую операцию, — утверждал Лев Сергеевич Толоконников. — Профьюмо бы пришлось работать на нас. И быть тебе, Женя, в таком случае со звездой героя и погонами контр-адмирала.

— Не мог же я держать ее за юбку, чтобы она по кабакам не шаталась?! — сетовал Евгений Иванов. — Такая задача была мне не по силам. Кристину тогда сам дьявол удержать не мог.

Помимо версии генерала Толоконникова в последние годы получил огласку и другой вариант действий советской разведки, утвержденный якобы на самом высоком уровне. По данным из заслуживающих доверия источников, тогдашний начальник ГРУ генерал армии Иван Александрович Серов вообще не планировал никаких операций по вербовке Профьюмо. Его больше привлекал вариант развития скандала вокруг военного министра, который мог дискредитировать консервативное правительство Макмиллана и привести к власти в стране лейбористов.

Еще в прежнем качестве Председателя КГБ генерал Серов получил от Хрущева после визита в Великобританию в 1956 году приказ «убрать атлантистов» из руководства лейбористской партии. Имелись в виду оба лидера оппозиции — председатель партии Хью Гейтскелл и его заместитель Джордж Браун. Хрущев полагал, что «партию трудящихся» в Великобритании должен возглавить друг Советского Союза. Таким другом СССР он считал Гарольда Вильсона.

То есть высшим партийным руководством страны перед советской разведкой была поставлена задача привести к лидерству в лейбористской партии ставленника Кремля Гарольда Вильсона, а саму партию сделать правящей. Эта миссия, безусловно, была из разряда трудновыполнимых, но генерал Серов с упорством, достойным восхищения, взялся за ее осуществление.

Вербовка Профьюмо означала для Москвы лишь получение агента в высших эшелонах власти, скандал же вокруг военного министра приносил начальнику ГРУ куда более ощутимые, на его взгляд, дивиденды — возможность выполнения поставленной Хрущевым задачи. Разоблачение амурных приключений министра неизбежно бы привело к падению не только Профьюмо, но и всего консервативного правительства. Такой прогноз был очевиден. Кроме того, советская разведка вела активную работу внутри лейбористской партии. И генерал Серов знал, что эпоха правления в партии Хью Гейтскелла и Джорджа Брауна скоро закончится.

В итоге так и получилось. Победителями из «скандала века» вышли лейбористская партия Великобритании и ее новоиспеченный лидер Гарольд Вильсон. Не зря одним из первых визитов нового руководителя партии была поездка в Москву в июне 63-го года в разгар дела Профьюмо, а одной из первых просьб гостя было пожелание встретиться с капитаном 2-го ранга Ивановым.

Господин Вильсон изложил эту просьбу в Кремле во время переговоров с Никитой Сергеевичем Хрущевым. Тот связался с шефом ГРУ генералом Серовым и велел держать Иванова наготове. Евгений Михайлович надел парадный мундир и при всех регалиях отправился в Кремль. Прождал несколько часов и вернулся домой. Гарольд Вильсон прямо с какой-то встречи уехал сразу в Ленинград.

Напряженное ожидание тянулось еще несколько дней, вплоть до отъезда лидера лейбористов Великобритании на родину. Встреча так и не состоялась. Обещанной Вильсону фотографии на память сделать так и не дали. Потом один из руководителей ГРУ признался Евгению Иванову по секрету:

— Кремль, узнав о твоих былых подвигах и роли в деле военного министра Профьюмо, дал распоряжение замотать Вильсона в ходе визита по стране так, чтобы у него не было ни времени, ни возможности увидеться с тобой.

В итоге Гарольд Вильсон не смог встретиться в Москве со своим нежданным благодетелем. Вряд ли он слишком горевал по этому поводу. Ну а Иванову с кремлевским фотографом было лишь жаль потерянного в пустых ожиданиях времени.

Июльская жара плыла по городу, и Лондон задыхался. Асфальт плавился под ногами; двигатели автомашин, перегреваясь, глохли. Народ спасался в тени парковых деревьев, под прохладным дуновением кондиционеров, у холодильников, утоляя жажду ледяной влагой, и в холодном душе.

Вечер не приносил облегчения. Казалось, ты не в Лондоне вовсе, а в Мадриде или Риме, такое было вокруг пекло. Лондонцам этот раскаленный климат был не по душе. И город как-то сразу опустел, почти что вымер. Все, кто мог, бросили его и разъехались: кто на каникулы, кто за город, кто в гости, кто куда, но лишь бы подальше от огнедышащего каменного мешка.

Евгений Иванов то и дело менял промокавшие на нем сорочки и минимум трижды в день принимал спасительный душ. Лица посольских работников блестели от пота и волнения. В выставочном комплексе «Эрлс Корт» открывалась советская торгово-промышленная выставка. В Лондон прилетал первый в мире космонавт Юрий Гагарин, а англичан в городе почти не осталось. По опустевшим улицам бродили лишь немногочисленные туристы.

— Кто придет на выставку? Кто будет встречать Гагарина? — волновались чины в нашем торгпредстве.

— Эта чертова жара сорвет нам важнейшую пропагандистскую акцию! — морщились в стенах советского посольства на Кенсингтон Пэлас Гарденс.

Все опасения, впрочем, оказались напрасными. На выставку англичане повалили валом, непонятно откуда вдруг появившись в городе. А приезд Юрия Алексеевича Гагарина и вовсе наводнил Лондон толпами горожан, желающих несмотря ни на что увидеть его хотя бы мельком, хоть издалека.

Официальная программа встречи советского космонавта, скрупулезно разработанная в британском МИДе, была опрокинута. От нее попросту ничего не осталось. Спонтанная импровизация командовала парадом человеческой симпатии и людского любопытства к симпатичному русскому парню, первым из смертных поднявшемуся в космос и облетевшему Землю.

На встречу майора Гагарина в лондонском аэропорту Хитроу англичане выделили белый «Роллс-Ройс» с открывающимся верхом и номером «YG1» («ЮГ-1»), как будто специально заказанным для столь торжественного случая.

Иванов спросил кого-то из английских официальных лиц:

— Откуда этот роскошный белый лимузин да еще с персональным номером?

— С «Роллс-Ройсом» трудностей не было. А вот номер пришлось одолжить у одной мадам из Манчестера. Собственно, она сама его нам предложила на встречу мистера Гагарина.

Эта деталь запомнилась советскому разведчику. Англичанам ведь можно было бы и не ломать себе голову над тем, какой номер будет у лимузина, на котором поедет советский космонавт.

В те июльские дни Иванов сопровождал Юрия Алексеевича Гагарина почти во всех его поездках и на всех приемах в его честь. Такая реклама военному дипломату была весьма кстати. И он охотно пользовался ею. Позировал фоторепортерам в обнимку с Гагариным. Помогал первому космонавту отвечать на вопросы британских журналистов. Улыбающиеся лица Юрия Гагарина и Евгения Иванова, их стройные фигуры в красивых летних военных мундирах с однозвездными погонами майора и капитана 3-го ранга то и дело мелькали в материалах кинохроники и телерепортажах, посвященных пребыванию космонавта номер один в Великобритании.

Всего три месяца назад жизнь молодого старшего лейтенанта военно-воздушных сил Советской Армии совершила неимоверный вираж. Скромный русский паренек из простой крестьянской семьи в одночасье стал звездой мировой величины.

12 апреля 1961 года созданный под руководством академика Сергея Павловича Королева корабль «Восток» поднял его на околоземную орбиту и через 108 минут благополучно приземлил в окрестностях города Саратова.

— Все системы корабля работали отлично, — отрапортовал Никите Сергеевичу Хрущеву на торжественной встрече в московском аэропорту Внуково Юрий Гагарин.

Кое-кто из руководства Центром управления полетами наверняка был несколько смущен, услышав это. Ведь специалисты прекрасно знали, что при возвращении «Востока» не произошло отделение приборного отсека от спускаемого аппарата с космонавтом. Гагарин оказался на волосок от гибели. К счастью, в температурном пекле при входе корабля в атмосферу Земли провода и арматура, соединявшие приборный отсек со спускаемым аппаратом, расплавились и освободили капсулу с космонавтом. Полет закончился благополучно.

С тех пор, что бы ни случалось на орбите, в какие бы жуткие передряги не попадали советские космонавты, на земле перед кремлевским руководством звучало односложное «полет прошел успешно». Никто не имел права знать о наших неудачах. Все должны были верить лишь в успехи Страны Советов.

Первый секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущев без труда понял, что лидерство в освоении космоса сулит советской державе отличные дивиденды в идеологической борьбе с Западом. Победа в космосе должна была подтверждать первенство «самой прогрессивной в мире» социалистической системы. И «космонавту номер один», члену КПСС Юрию Алексеевичу Гагарину, партийным руководством страны было поручено активно пропагандировать во всем мире «победоносные идеи Великого Октября».

Не успев толком отчитаться перед своим «крестным отцом», академиком Сергеем Павловичем Королевым, автором советской программы освоения космоса, о проведенном полете, новоиспеченный майор ВВС Гагарин был отправлен партией и правительством путешествовать по свету. Весь мир должен был узнать о выдающихся достижениях СССР в области науки и техники, о «семимильных шагах развития мирового коммунизма».

То, что сначала казалось Юрию Гагарину отдельным поручением, быстро превратилось в постоянную работу. Целых пять лет военный летчик и первый в мире космонавт будет оторван от своей любимой работы. За эти годы он объедет с пропагандистскими поездками полсвета, но не совершит ни одного полета.

В конце концов, он пожалуется на свою жизнь самому Королеву. Тот пообещает Гагарину очередной полет на новом корабле «Союз». Но академик вскоре умрет, и на первом «Союзе» полетит Комаров. И разобьется из-за отказа парашютной системы корабля. В следующем году возобновит, наконец, свои летные тренировки и сам Гагарин. Но его с полковником Серегиным спарка на «МиГе» разобьется в первом же тренировочном полете.

До того злосчастного дня оставалось семь лет. И «космонавт номер один» завоевывал Лондон — нет, не идеями превосходства социализма над капитализмом, а своей простотой, скромностью, мужеством и человеческим обаянием.

Под занавес английского визита Юрия Гагарина готовился большой прием в советском посольстве. От имени посла Евгений Иванов направил официальные приглашения Стивену Уарду и Джону Профьюмо с супругой. На приеме советский разведчик надеялся закрепить свое знакомство с министром. Ему тогда еще было невдомек, что прием сведет его не столько с самим Профьюмо, — на официальном мероприятии он будет весьма сдержан и неразговорчив, — сколько с его очаровательной супругой.

Пожалуй, ни один из советских раутов в Лондоне не собирал такого количества гостей, как в тот июльский вечер в честь Юрия Алексеевича Гагарина. Несмотря на отпускной период, все залы старинного посольского особняка на Кенсингтон Пэлас Гарденс были переполнены.

В центре всеобщего внимания был, естественно, сам Гагарин. Юрий Алексеевич накануне побывал на приеме у Ее Величества королевы Елизаветы II в Букингемском дворце. Неслучайно поэтому вопросы многих англичан касались именно этого события в насыщенной программе визита советского космонавта.

— Как прошел прием у королевы, мистер Гагарин? — спросил кто-то из гостей на приеме.

— Как прошел? Очень хорошо, — ответил Юрий Алексеевич. — Беседа была непринужденной и оживленной.

— Я чуть было не опростоволосился на этом приеме, — признался потом по секрету Гагарин. — За обеденным столом в Букингемском дворце было столько приборов. Я не знал, какой взять… — Юрий рассмеялся и добавил: — Выручила королева. Увидев мое замешательство, она любезно заметила: «Я и сама порой их путаю».

Неловкость и смущение гостя за столом как рукой сняло. И Гагарин спокойно взял первую подходящую, на его взгляд, вилку. Официант бросился было вперед, но Елизавета II тут же жестом остановила его и, улыбаясь, сказала:

— Ему все можно. Он — небесный!

Так что вполне понятно, что этот незабываемый эпизод, как и пребывание в Англии, оставил у Юрия Алексеевича Гагарина самые теплые воспоминания.

Тем временем, прием в советском посольстве на Кенсингтон Пэлас Гарденс продолжался.

Иванов обходил гостей, обмениваясь впечатлениями или обсуждая накоротке последние международные события. Задачи познакомиться с гостями уже перед ним не стояло. Практически все приглашенные были ему в большей или меньшей степени известны. И он знал, кому стоит уделить больше внимания на этот раз, а кого просто обойти.

— У вас очаровательная шляпка сегодня, — обратился Иванов к Валери Хобсон.

— Вы удивительно внимательны, кэптен, благодарю вас. Эту шляпку я делала на заказ. У меня есть знакомая модистка, она прекрасная мастерица шить дамские шляпки.

Как выяснилось из общения с супругой военного министра Профьюмо, помимо дамских шляпок, Валери Хобсон была весьма неравнодушна к спиртному.

— У вас пустой бокал, сударыня, — обратился к ней Иванов, — не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Водку, только русскую водку, дорогой Юджин. У нее восхитительный вкус. Должна вам признаться, я просто обожаю вашу «Столичную».

Как патриот своей Родины, Иванов был горд и счастлив. Русской водке, если верить историкам, в 1961 году пошел 428-й год. Первые «царевы кабаки», с которых началась на Руси торговля водкой, появились в Москве в 1533 году. В ходу за эти четыре с лишним века были разные водочные марки. В народе запомнились московские «Вдова Попова», «Братья Смирновы», нижегородский «Долгов»…

Однако становление русской водки было бы невозможно без трудов великого русского химика Дмитрия Менделеева. Это он определил оптимальное соотношение объема и веса спирта и воды в водке, что долгие годы являлось крепким орешком для винокуров.

Водка «Столичная», которая так нравилась Валери Хобсон, была создана ленинградским мастером Виктором Григорьевичем Свиридой в 1938 году. Ее первая серийная бутылка была разлита в военном 41-м в блокадном Ленинграде.

Экспорт «Столичной» за рубеж начался в 1949 году. А в 1954-м она получила международное признание. При так называемом «слепом тестировании» «Столичная» победила даже знаменитую марку «Смирнофф».

Однако вплоть до 70-х годов прошлого века, до заключения контракта с американской компанией «Пепсико», поставки этой популярной водки на Запад были ограничены. А спрос значительно превышал предложение… Советскому разведчику это было на руку: он недостатка в «Столичной» не испытывал.

«Это же прекрасно», — подумал про себя Иванов, наливая Валери Хобсон бокал русской водки. Не требуется много ума, чтобы сообразить, как можно будет позднее использовать для дела это увлечение министерской жены национальным русским напитком.

— На здоровье! — воскликнула Валери, одним махом, по-русски, осушив свой бокал.

Снова услужливо наполнив его водкой, Иванов неожиданно заметил:

— Беру социалистическое обязательство, сударыня.

— Не понимаю, Юджин. Что значит это ваше социалистическое обязательство?

— Это значит, сударыня, что я даю вам слово джентльмена.

— Но в чем же вы клянетесь, мой русский рыцарь?

— Клянусь, сударыня, что вы никогда более не будете испытывать недостатка в русской водке. Обещаю вам гарантированные и прямые поставки на дом.

— Вы так милы, Юджин. Но вам придется сдержать это слово. Ведь джентльмены не умеют лгать дамам, не правда ли?

— Можете не сомневаться, мадам, социалистические обязательства для меня — дело святое.

Выпив с бывшей кинозвездой еще по рюмке «Столи» — так Валери называла «Столичную» водку, — Иванов вернулся к ее мужу. Впрочем, беседа с Джеком на приеме не клеилась, хотя Иванов и Профьюмо, не переставая, задавали друг другу какие-то вопросы. В ответах было нечто такое, что говорило скорее о попытке создать видимость беседы, чем о взаимной заинтересованности. Политические темы скоро иссякали на корню, а личные темы, казалось, оставляли Профьюмо безразличным. Иного, впрочем, Евгений Иванов и не ожидал от англичанина. Поэтому даже видимость беседы с военным министром вполне его устраивала.

К кому бы ни подходил и с кем бы ни разговаривал в тот вечер Евгений Иванов, за ним пристально следил сотрудник британского МИДа лорд Норман Деннинг. Этот человек состоял в постоянном рабочем контакте со многими сотрудниками советского посольства в Лондоне — помогал им решать самые разнообразные проблемы, связанные с их служебной деятельностью в Великобритании. Его номер телефона был известен всем без исключения работникам военного атташата. И мало кто оставался им недоволен. Лорд Деннинг ни одну из просьб советских дипломатов не оставлял без внимания. Всегда был предельно корректен, учтив и любезен.

Работа в британском Форин-офис была, впрочем, лишь ловким прикрытием для человека, не имевшего к дипломатии никакого отношения. Истинный характер работы и настоящая, а не выдуманная, должность лорда Нормана Деннинга были, однако, известны лишь очень узкому кругу лиц. Он назывался Ди-Эн-Ай (DNI — Director of Naval Intelligence). За этой аббревиатурой стояла фигура одного из наиболее влиятельных лиц в британском разведывательном сообществе — директора военно-морской разведки Великобритании.

Управление военно-морской разведки (Naval Intelligence Department) является старейшей разведывательной службой Великобритании. Оно было создано в 1882 году. Но первые пять лет именовалось Комитетом по внешней разведке. «МИ-5» и «МИ-6» появились на свет значительно позже — в 1909 году.

За свою историю Управление военно-морской разведки занималось самыми разнообразными вопросами. Помимо собственно военно-морской разведки Великобритании, ей вменялась в обязанность разведывательная работа за рубежом, составление стратегических и мобилизационных планов, контроль за внешней торговлей страны, контрразведка, саботаж и диверсии, криптография. С годами этот список сократился. Но роль этой старейшей разведслужбы страны всегда оставалась весьма значительной.

Вице-адмирал лорд Норман Деннинг занял высокую должность ее руководителя в 1960 году.

Как опытный профессионал, он быстро вошел в курс дела. Основным объектом его внимания, естественно, были военно-морские силы Советского Союза. Здесь работы у лорда Деннинга несколько поубавилось по сравнению с заботами его предшественника на этом посту контр-адмирала сэра Джона Инглиса. Того самого Инглиса, который совместно с Николасом Эллиотом, шефом Лондонского отделения «Сикрет Интеллидженс Сервис», разработал провальную подводную разведывательную операцию «Кларет» против советского крейсера «Орджоникидзе» в 1956 году. Того самого Эллиота, который в январе 1963 года «расколет» в Бейруте запойно пившего тогда Кима Филби. Тот признается своему закадычному другу о работе на КГБ, но Эллиот упустит Филби прямо из-под носа. Наша разведка через день морем вывезет двойного агента из Бейрута в Одессу. Так Ким Филби до конца своей жизни станет москвичом. А Николас Эллиот до смерти будет проклинать себя за промах в Ливане.

В середине 50-х, в годы службы контр-адмирала Инглиса на посту Ди-Эн-Ай, кремлевское руководство еще рассматривало военно-морские силы СССР как важный и эффективный род войск. Однако в конце 50-х годов советский премьер-министр Никита Хрущев, уверовав в могущество ракетных войск, неожиданно решил пустить под нож лучшие линкоры и крейсеры красных ВМФ. В итоге к удовольствию спецов из британского Адмиралтейства военно-морские силы СССР, по решению «дорогого Никиты Сергеевича», потеряли 240 своих самых лучших боевых кораблей. В том числе крейсеры «Свердлов» и «Орджоникидзе», за которыми всего несколько лет назад охотилась вся королевская рать Ее Величества. Последний вообще будет отдан дружественной Индонезии, где через несколько лет его попросту распилят на металлолом.

Вице-адмирал Деннинг как шеф разведки Адмиралтейства внимательно изучал своих оппонентов, представлявших военно-морской атташат советского посольства в Лондоне. В качестве сотрудника британского МИДа он нередко общался с Ивановым, рассматривая его нотификации о запрашиваемых поездках по стране и просьбы на их разрешение. Иванов, в свою очередь, тоже присматривался к оппоненту.

В военно-морских кругах СССР не все были высокого мнения о вице-адмирале Деннинге. У многих в памяти все еще живы были события лета 1942 года, когда из-за ошибок британского адмиралтейства союзники потеряли конвой «PQ-17», самый крупный и значительный отряд сопровождения с самолетами, танками и автомашинами, шедший из Исландии в Мурманск. Его общая стоимость составляла тогда гигантскую сумму в 700 миллионов долларов. Все предыдущие и последующие конвои не шли ни в какое сравнение по стоимости с «PQ-17».

Норманн Деннинг, капитан 3-го ранга и офицер разведки был тогда правой рукой первого лорда Адмиралтейства сэра Дадли Паунда, который руководил конвоем. Это они в субботу 4 июля 1942 года отдали 40 транспортным судам «PQ-17» безумный приказ рассредоточиться, а 24 кораблям охранения — возвращаться на базы. В результате этого преступного решения следующий день, 5 июля, стал «кровавым воскресением» в истории конвоев Второй мировой войны — фашисты устроили ему настоящую кровавую баню. Избежать истребления удалось лишь 11 кораблям, остальные были потоплены.

Иванову было известно о теории заговора, за которую ратовали многие советские военные историки в связи с тем июльским приказом британского Адмиралтейства. Бытовало мнение, что военно-морская разведка Великобритании намеренно шла на истребление транспортных кораблей конвоя фашистами и сохранение своих военных судов, чтобы, с одной стороны, добиться прекращения конвоев, а с другой — получить возможность использовать свой флот для более важных операций в Средиземноморье и Атлантике.

Такой эпизод из жизни шефа военно-морской разведки не добавлял ему симпатий со стороны советских офицеров, хотя мало кто приписывал вину за гибель «PQ-17» именно капитану 3-го ранга Норману Деннингу.

У Иванова с Деннингом сложились своеобразные профессиональные отношения. Они, естественно, наблюдали друг за другом, оценивали противника, пытались, выражаясь языком шахматистов, завязать выгодное для себя в дальнейшей игре дебютное начало.

— Где ваша очаровательная жена, кэптен? — услышал Иванов ставший уже привычным на приемах в советском посольстве вопрос вице-адмирала.

Дело в том, что однажды познакомившись с Майей, лорду Деннингу никак не удавалось увидеться с ней вновь. Ди-Эн-Ай не знал, что Майя Александровна работала в службе радиоперехвата резидентуры, и часы посольских приемов нередко совпадали со временем ее служебного дежурства.

Но больше всех в тот памятный вечер не давал Иванову покоя Стивен Уард. Ему ужасно хотелось сфотографироваться с Гагариным и получить фотоснимок на память. Евгений Михайлович отыскал одного из работавших на приеме фотографов и договорился о съемке. С этой целью Стив решил выскользнуть из здания посольства и представиться Гагарину повторно, чтобы репортер смог запечатлеть момент их встречи. Снимок был сделан, и доктор Уард, довольный, что получит желаемое фото, умиротворенно устроился рядом с Женей в кресле.

Рассмеявшись от всей души, Стивен заявил:

— Ты знаешь, Юджин, а ведь он заметил, что я к нему второй раз представляться подходил. Как он меня запомнил? Не понимаю. Столько людей в зале! Это просто невозможно.

— У тебя пиджак запоминающийся, — попробовал сострить Иванов. — Одни фирменные лацканы чего стоят. Последний парижский писк!

— При чем тут лацканы, — рассердился Стив. — Ты ничего не понимаешь. Это гениальный парень. Я серьезно тебе говорю. Самый обыкновенный гений. Ясно? Ты знаешь, что он мне сказал, когда я к нему повторно подошел? Он мне сказал: «Второй круг на орбите, приятель. Ну что ж, давай еще разок познакомимся: Юрий Гагарин». Сказал и пожал мне руку. И улыбнулся. Вот это была улыбка! Так даже кинозвезды улыбаться не умеют!

Доктор Уард еще долго в тот июльский вечер восхищался Юрием Гагариным. Впрочем, не он один. Вся Англия в те дни попала под его обаяние.

В восторге от Юрия Алексеевича была и Валери Хобсон. Да и сам Гагарин не мог не обратить внимания на эту статную даму с копной роскошных рыжих волос на гордо посаженной голове.

Валери Бабетта Луиза Хобсон родилась в 1917 году в Ларне, Северная Ирландия, в семье капитана королевских ВМС. Образование получила в монастыре Святого Августина в Лондоне.

Юную Валери с ранних лет тянуло на сцену. Поэтому родители отдали ее сначала в балетную, а затем и в драматическую школу. В 15 лет ее случайно заметил в гостинице «Клериджиз» некий джентльмен, предложившей матери девушке попробовать ее для роли в спектакле «Бал в Савойе», репетиции которого должны были начаться в театре на Друри-лейн.

Тем незнакомцем оказался знаменитый поэт Оскар Хаммарстайн, соавтор лучших мюзиклов ХХ столетия, написанных им совместно с композиторами Джеромом Керном, Джорджем Гершвином и Ричардом Роджерсом. Достаточно вспомнить хотя бы такие шедевры, как «Звуки музыки», «Корабль-театр», «Оклахома», «Король и я». Кстати сказать, именно триумфальным участием в мюзикле «Король и я» закончится в 1953 году бурная 22-летняя артистическая карьера Валери Хобсон.

В 18 лет ей снова повезет. Американский гигант-киностудия «Юниверсал Пикчерс» предложит мисс Хобсон контракт на съемки в Голливуде. Однако за океаном хороших ролей ей не предложат. Снявшись в нескольких фильмах ужасов и дешевых триллерах, она через год поспешит обратно в Англию, где вскоре начнет преуспевать, рисуя на экране образ нежной, грациозной и элегантной дамы — эдакое олицетворение стопроцентной английской леди.

В 1939 году мисс Хобсон вышла замуж за Энтони Хэвлок-Аллана, отпрыска славного аристократического семейства и будущего столпа британской кинематографии. Сэр Энтони долго искал свой путь в кино. Какие только профессии он не перепробовал в молодые годы! Трудился в ювелирной компании «Гаррард», в звукозаписывающей фирме «Брансуик Граммофон», в немецкой компании «Вокс» в Берлине, на лондонской фондовой бирже, в ночном кабаре и рекламном отделе газеты «Ивнинг стандарт». Лишь в 30-летнем возрасте Энтони попадет в кинематограф, сначала менеджером по кастингу, затем продюсером, кинорежиссером и, наконец, основателем крупных британских кинокомпаний «Синегилд» и «Констелейшн филмз».

На этих студиях и снималась супруга сэра Энтони. Однако действительную славу и известность Валери Хобсон принесла на самом деле лишь одна ее киноработа — знаменитый фильм Дэвида Лина «Большие надежды» по Чарльзу Диккенсу, где она сыграла роль Эстеллы. Фильм этот имел сокрушительный успех не только в Англии, но и по всему миру. Именно эта кинокартина, к несчастью для Энтони Хэвлок-Аллана, и свела Джона Профьюмо с Валери Хобсон.

Член парламента от тори был покорен красотой очаровательной Валери. Замужество поставило крест на творческой карьере кинозвезды. Отныне ее жизнь принадлежала одному из наиболее перспективных лидеров консервативной партии и, как поговаривали, возможному будущему премьер-министру страны Джону Профьюмо. Впрочем, их совместная жизнь окажется совсем не такой гламурной, какой она, возможно, представлялась отставной кинозвезде.

Визит Гагарина в Великобританию остался в памяти не только очаровательной Валери Хобсон и доктора Уарда. Должен сказать, что англичане не забывают его до сих пор, уже в XXI веке. Это я могу подтвердить как очевидец. Мне довелось побывать на встрече в Манчестере, посвященной 40-летию визита Юрия Гагарина. Впрочем, было бы преувеличением считать, что все жители страны в июле 1961 года пребывали в восторге от триумфального успеха русских в освоении космоса. Иванов рассказал мне об одном случае, доказывающем, что симпатии к Гагарину испытывал далеко не каждый британец.

Однажды на приеме у лорда Астора в его имении в Кливдене к Иванову привязался один подвыпивший актеришка — Пол Карпентер.

— Эй, мистер Молотов, — то и дело бормотал он ему в лицо, почему-то желая величать его именно по фамилии сталинского министра иностранных дел, — рванем по коктейлю.

Острослов, очевидно, намекал на «коктейль Молотова» — так было принято называть бутылки с зажигательной смесью. На первых порах Иванов отшучивался. Но приставания захмелевшего лицедея становились все более назойливыми. После очередной рюмки он во всеуслышание заявил:

— Вам, русским, вообще верить нельзя. Вы лжете на каждом шагу. Зачем вы утверждаете, что Гагарин был первым космонавтом? До него же у вас погибло несколько летчиков, пытавшихся выйти в космос? Да и был ли вообще полет Гагарина? Это еще надо проверить.

Евгений Михайлович знал, откуда ветер дует. В те дни английская желтая пресса усиленно распространяла слухи на этот счет, пытаясь доказать, что первый русский космонавт — это выдумка кремлевских правителей. Хвастливая красная пропаганда, и ничего больше.

Иванов не смог вынести этой пьяной выходки. Схватил зарвавшегося актеришку за грудки, швырнул в угол и, вспомнив свое боксерское прошлое, — а он на флоте был чемпионом эскадры в среднем весе, — со всего размаха ударил кулаком по стене чуть выше его головы так, что штукатурка посыпалась.

— Когда нам что-то кажется, мы в России стучим по твердому, — выпалил он.

Перепуганный до смерти артист быстро ретировался в другую комнату.

Как гласит русская поговорка, дыма без огня не бывает. Лишь пять лет спустя, занимаясь в Академии Генерального штаба на одном курсе с космонавтом номер два Германом Титовым, Иванов узнал от него, что до полета Гагарина при подготовке на Земле в барокамере погиб, сгорев заживо, летчик Валентин Бондаренко, готовившийся к первому полету. Так что Пол Карпентер кое в чем все же оказался прав.

Стивен Уард после той скандальной вечеринки отчитал Иванова за его проступок:

— Юджин, ты ведешь себя как русский медведь в английской чайной лавке. Сдерживай свой дикий темперамент. Ты же всех знакомых старика Билли от поездок в Кливден отвадишь.

Иванов извинился и обещал больше не бить кулаком по дворцовым отделкам. У него на тот момент были дела и поважнее.

Роман Джека Профьюмо с Кристиной Килер развивался полным ходом. Воспылавший страстью военный министр все чаще стал отсутствовать на работе и дома, спеша в любой подходящий момент на свидание со своей пассией.

Узнав от Иванова о романе министра обороны с «этой девчонкой», резидент довольно заявил:

— Вот это поворотец намечается! Тут все необходимо не спеша обдумать. Сам понимаешь, эту зацепку нам упускать никак нельзя. Мне кажется, неплохую кашу можно заварить в этой ситуации.

Пока начальство строило планы дальнейших действий, возбужденное перспективами использования в наших интересах попавшего в ловушку министра обороны, Иванов решил, не откладывая, навестить Валери Хобсон. Риск застать дома в этот период министра обороны был минимальный. А обещание на приеме в советском посольстве обеспечивать госпожу Профьюмо ее любимой русской водкой давало Иванову отличный повод наведаться к ней с небольшим сувениром из представительских запасов помощника военно-морского атташе.

Случай сам подсказал ему подходящий день и час для визита. Как-то за обедом, на который Уард пригласил его с женой, он шепнул Иванову по секрету:

— Ты представляешь, Юджин, Кристина опять умчалась на любовное свидание. Джек снова увез ее куда-то за город и, судя по всему, на весь вечер.

— Кажется, бедняга не на шутку увлечен, — сочувственно заметил Евгений.

Когда Иванов услышал от Уарда эту новость, аппетит у него мгновенно пропал. С обеда он поспешил уехать чуть пораньше, сославшись на дела. Набрав телефонный номер Валери Хобсон, Евгений Михайлович стал напрашиваться к ней в гости.

— На пять минут, — уверял он, — и не больше. Должен же я выполнить данное обещание, — старался уговорить он госпожу министершу принять его у себя дома.

Разрешение хозяйки было получено.

Иванов вынул из своего сейфа готовый к работе «Минокс», прихватил пару бутылок «Столичной», сел в машину и, не мешкая, отправился в сторону Риджент-парка на Честер-террас к Нэш-хаус — резиденции Профьюмо.

Терраса Честера (об этом нельзя не сказать хотя бы вкратце) — один из красивейших архитектурных ансамблей Лондона. Сорок два четырехэтажных дома, слитых воедино — это самый длинный фасад в городе. И какой! Роскошная колоннада, безукоризненный стиль, ощущение полета…

Имя архитектора этих домов — Джона Нэша — неразрывно связано с историей создания лучших архитектурных памятников Лондона. Достаточно сказать, что Букингемский дворец — это его творение. Трафальгарскую площадь создал тоже он. Монументальная арка у входа с угла в Гайд-парк — знаменитая Мабл Арч — это также работа Джона Нэша, сына простого инженера-строителя. Плюс здания Хэймаркет-театра, террас Камберлэнд, Карлтон-хаус и многие другие.

Но дом за въездной аркой в глубине Честер-террас, дом, названный именем гениального архитектора Лондона — Нэш-хаус, — способен был разочаровать любого поклонника творчества мастера.

Этот трехэтажный особняк, в котором обитал военный министр Профьюмо, никак нельзя было признать шедевром замечательного английского архитектора Джона Нэша. Колоннада у подъезда не спасала его облик от налета казарменной угловатости. Этот массивный, с небольшими решетчатыми окнами бастион выглядел не как жилой дом, а скорее как крепостное сооружение. Ни дать ни взять — городской командный пункт британской армии. Впрочем, как оказалось, по-военному строгий внешний облик дома абсолютно не соответствовал его уютному интерьеру.

— Заходите, кэптен. Рада вас видеть. Как поживаете? — услышал Иванов голос Валери Хобсон.

В артистичности приветствий и грациозности общения с гостями, в безукоризненном умении поддержать любую компанию этой бывшей актрисе трудно было найти равных. Выразительный мелодичный голос, приятные женственные манеры, благородный аристократический облик и в то же время живая непосредственность — все это удивительно гармонично уживалось в ней.

— Спешу выполнить взятые социалистические обязательства, милейшая Валери, — рапортовал Иванов. — Вот вам заветное зелье. Не торопитесь, применяя его, но и не раздумывайте, если захочется отвлечься от мирских забот. Смею вас заверить, это — чистейший нектар из славной русской пшенички самых отборных сортов. Гарантирую: никакой головной боли после ее употребления.

Рекомендуя русскую водку, разведчик, тем временем, с любопытством оглядывал холл. Хозяйка любезно пригласила его в дом. Гость, впрочем, тут же честно сказал, что заглянул лишь на минутку. Такой демарш принес желаемый результат: Валери Хобсон решилась предложить Иванову чашечку чая. Тот с благодарностью согласился, еще раз заметив, что должен, тем не менее, спешить.

Пока хозяйка готовила чай, Евгений знакомился с домом. Естественно, его интересовали не картины на стенах и не обстановка комнат. Долго искать не пришлось. Рабочий стол с бумагами, столик с почтой, библиотека — все это уже попало в поле зрения разведчика.

Решиться на хищение документов со стола Профьюмо было непросто, но и раздумывать — некогда. Хозяйка могла появиться в любую секунду, Евгений Иванов проворно шагнул к столу министра. Бегло осмотрел беспорядочно разбросанные на нем служебные бумаги, быстро, почти интуитивно, выбрал два казавшихся важными и ловко засунул их в карман пиджака и бесшумно метнулся в гостиную.

— Как Вы будете пить чай: с молоком, сахаром или без? — любезно спросила Валери откуда-то издалека. В то же мгновение она показалась с подносом в руках.

Еще секунда, и она могла что-то заподозрить — и Иванов попался бы с поличным. Вздохнув с облегчением, гость с искренним наслаждением принялся за чай с молоком и сахаром.

Долго рассиживаться он, однако, не мог, хотя бы потому, что карман его пиджака был неестественно оттопырен. И Иванову чудилось, что этого не заметить нельзя. Они беседовали о чем-то банальном, кажется, о погоде. А Евгений чувствовал, как от волнения липнет к телу промокшая от пота рубашка.

«Нет, — внушал он себе, уже сидя в машине по дороге домой, — так распускаться и нервничать нельзя. Куда же девалась твоя хваленая морская выдержка, старина? — спрашивал он себя. — Надо бы подучиться самоконтролю», — мысленно наставлял сам себя Иванов.

Когда в советском посольстве он выложил резиденту документы с рабочего стола британского военного министра, тот надолго замолчал, внимательно их разглядывая. Иванов тем временем пытался шутить, заметив, между прочим, что после лорда Астора и Уинстона Черчилля Джон Профьюмо стал третьей жертвой его криминальных способностей. Наконец шеф перевел взгляд на Иванова и недовольно пробасил:

— Ну, Женя, с тобой не соскучишься. Ты хоть успел посмотреть, что вынес из министерского дома?

— Когда у тебя на все про все несколько секунд, тут не до домашнего чтения и анализа, — пытался было оправдаться перед шефом Иванов.

— Ну, а если Профьюмо хватится этих документов? Ведь не может же он не заметить их пропажи?

— Даже если и заметит — что он может подумать? Скорее всего, что оставил их где-нибудь. Или припрятал куда-то, а потом забыл. Бывает ведь такое?

— Бывать-то бывает. Но лучше все-таки не красть, а фотографировать. Кто знает, как он себя поведет. Ведь документы-то не для чужих глаз. Взгляни.

Материалы действительно были, как говорится, не для посторонних.

— Ну не было у меня сегодня времени для фотосъемки! — Женя развел руками. — Да и не вспомнит он о них. Я уверен.

— Ну ладно, будем надеяться, что мадам министерша не станет распространяться мужу о твоем визите, а сам Профьюмо не хватится этих материалов. А если и хватится, вряд ли подозрение падет на тебя. Как говорится, не пойман — не вор. Так ведь? Или ты собираешься отправиться в полицию с повинной?

После нервной встряски в доме Профьюмо Иванов, добравшись до своей посольской квартиры, налил себе «Столичной». Забавно, но очень может быть, что Валери Хобсон в этот вечер точно таким же способом успокаивала свои нервы, хотя и по другому поводу — она в который раз в одиночестве коротала время в ожидании министерски занятого супруга, а его служебные встречи становились все чаще и все продолжительнее.

Конечно, это был не последний визит разведчика в дом Профьюмо. Он туда наведывался еще не раз, когда знал, что не рискует застать хозяина в особняке. Было очевидно, что тот не одобрил бы визиты к себе в дом офицера советской военной разведки. Ну а милая и наивная Валери не видела в кратких и редких посещениях русского джентльмена, приносившего ей любимую «Столи» с черной икрой, ничего предосудительного.

Еще дважды Иванову удалось «позаимствовать» из дома Профьюмо бумаги министра обороны. В одной из них речь шла, кажется, об учениях «Лонг траст» — американском воздушном мосте через Атлантику в Европу. Интересными были и выкладки о новом самолете-разведчике «Х-15», имевшем высокий потолок полета.

Определенную ценность являли собой документы об итогах реализации плана «МС-70» по развертыванию вооруженных сил НАТО в Европе, которые Иванову удалось переснять на рабочем столе Джека Профьюмо. Военный министр явно нарушал все требования к соблюдению секретности, принося с работы и оставляя дома вне сейфа конфиденциальные документы.

Последний визит Евгения Михайловича в Нэш-хаус чуть было не обернулся катастрофой. Правда, и улов в тот день был отменный. Возвращаясь в посольство, Иванов уносил в кармане своего пиджака письмо Джону Профьюмо от одного из его американских коллег с изложением перспектив возможного развертывания в Великобритании баз британских подводных лодок с американскими ядерными ракетами «Поларис» на борту. Это был крутой поворот в атлантическом партнерстве двух стран. Вашингтон готовил его на случай неудачи уже заявленных планов развития английской стратегической авиации. Само упоминание этого плана означало, что США не исключали возможность сворачивания программы «Скайболт» — программы оснащения бомбардировщиков «Вулкан» королевских военно-воздушных сил Великобритании американскими ядерными ракетами.

Пока Валери Хобсон говорила по телефону, у Иванова оказалось буквально чуть больше нескольких секунд для того, чтобы после ванной комнаты, куда он попросил разрешения заглянуть освежиться, быстро проскользнуть к столу с бумагами и взять те документы, которые удалось взять. Увы, на съемку времени не было. Увидев корешок документа по подлодкам, он понял, что без этого материала уходить нельзя. Иванов поспешил откланяться. Валери пожала ему руку на прощание, он развернулся и пошел по ступенькам крыльца. Вот тут-то и случилось ужасное. Бумаги, каким-то образом не попавшие во внутренний карман пиджака, вдруг выпали и рассыпались перед ним на ступеньках. За спиной должна была стоять Валери Хобсон и все видеть. Евгений судорожно сгреб листы и обернулся. Высокая дверь дома закрылась. Похоже, хозяйка, провожая гостя, отнюдь не смотрела ему вослед, а сразу же вернулась в дом — бумаги выпали на мгновение позже, когда она уже ничего не видела. В тот день Иванову сопутствовала удача.

Но больше судьбу испытывать он не стал. Риск оказаться пойманным с поличным в доме Профьюмо был слишком велик. Из Центра пришел приказ прекратить посещения Валери Хобсон. Видимо, материала для разработки плана действий ГРУ по шантажу Профьюмо к тому времени набралось уже достаточно. Оставалось лишь проработать детали и приступить к следующему этапу операции, который мог обеспечить Центру гарантированный поток секретной информации от угодившего в ловушку министра.

Тот факт, что к осени 1961 года Иванов имел не только документированный амурный компромат на военного министра, но и несколько скопированных документов повышенной секретности Профьюмо, можно было при необходимости прекрасно обыграть, заявив, что последний уже работает на советскую разведку, снабжая Москву секретной документацией, полученной им из сейфов британского министерства обороны.

Центр, имея такие козыри на руках, мог в дальнейшем распоряжаться судьбой военного министра по своему усмотрению. Джон Профьюмо оказался в натуральнейшей ловушке, выходом из которой могли стать либо согласие на сотрудничество с ГРУ, либо его немедленный арест британской секретной службой и неизбежное позорное крушение всей многообещающей карьеры.

Итак, Иванов решил прекратить свои визиты в Нэш-хаус. Каждое такое свидание с Валери Хобсон стоило ему, по его же собственным словам, года жизни. Воровское дело — не из приятных, особенно когда обманывать приходится беззащитную, ничего не подозревающую женщину.

— Кроме того, — признавался Иванов, — нельзя не признать, что спаивать благородных дам все-таки не по-джентльменски.

Единственным утешением в этой работе было и оставалось для Иванова то, что объектом краж всегда являлись военные секреты, от знания которых зависела безопасность родной страны.

Каждый сентябрь Лондон напоминает развороченный муравейник. Впрочем, не только Лондон. И Москва, и Осло выглядят, наверное, не менее суматошными, чем любой другой столичный город. Ведь с приходом сентября заканчивается период благословенных отпусков и начинаются будни.

В столицу возвращаются в числе прочих и отдохнувшие за лето функционеры министерств и ведомств. В Вестминстерском дворце открывается очередная сессия парламента. В кинотеатрах начинают крутить новую серию из сногсшибательных приключений Джеймса Бонда, припасенную за лето. Театры зазывают зрителей какой-нибудь очередной сенсационной премьерой. Стадионы распахивают свои ворота на матчи разгорающегося футбольного сезона.

Евгений Михайлович всегда был безразличен и к футболу, и к кино, и к театру. Бывали исключения, конечно, но они не в счет. Времени на эти радости жизни у военного разведчика в период его пребывания в Великобритании катастрофически не хватало. А если уж и случалась свободная минутка, то проводил он ее не где-нибудь, а загородом на природе.

Сентябрь в Англии — настоящее бабье лето: долгое, солнечное, теплое, совсем не такое, как в России, где его едва успеешь заметить — как благостной поры и след простыл. Английские леса и перелески в это время превращаются в оазисы грибов. Британцы, кроме шампиньонов, других грибов не признают. Ну а русские, народ бывалый, без лесных грибков, боровичков да лисичек, никак обойтись не могут, ибо лучшей закуски под русскую водочку, чем соленый или хотя бы жареный грибок, на целом свете не найти. Впрочем, грибной охотой под Лондоном занимаются только русские. Англичан в лес за грибами силком не затащишь.

Иванов ездил собирать грибы в небольшой по российским меркам лесок под названием Эшер коммон, что милях в пятнадцати от Лондона, если ехать по дороге номер три.

В сентябре, однако, Иванову, учитывая профессиональную составляющую, приходилось собирать не только английские грибки в лесах под Лондоном, но и информацию об экспонатах международной авиационной выставки в Фарнборо. А это уже было делом посложнее. Несколько дней работы выставки оказывались, пожалуй, для советской разведки одними из самых напряженных в году, ибо каждая экспозиция в Фарнборо означала проведение очередной операции Центра и резидентуры по направлению НТР — научно-технической разведки.

Главных ролей в этих операциях Евгению не поручали. Начальство, видимо, полагало, что у него были и другие не менее важные дела. Поэтому без особой необходимости его персону на авиасалонах в Фарнборо не занимали. Это Иванова немного коробило. Чувствуя его неудовлетворенность, кто-нибудь из высших чинов резидентуры, дабы не расстраивать разведчика, непременно выговаривал ему примерно следующее:

— Да что от тебя толку на авиасалоне? Ведь за тобой же «хвост» на километр из ребят английской контрразведки!

«Хвост» действительно был всегда, благодарение лорду Норману Деннингу и сэру Роджеру Холлису.

— Да что я, от «хвоста» не уйду? — горячился в ответ уязвленный таким отношением начальства Иванов.

Но неизменно получал в ответ от руководства все ту же решительную отповедь:

— Занимайся, Евгений Михайлович, порученным тебе делом — собирай на авиасалоне информацию, беседуй с фирмачами, своевременно докладывай, если что любопытное сможешь узнать. И окучивай гостей из Москвы. А серьезным бизнесом займутся другие люди, которым ничего другого больше не поручено, как образцы интересующей нас техники добывать.

Ну что ж, нужную информацию получить по тактико-техническим данным боевых самолетов или по промышленным предприятиям, их производящим, тоже дело не легкое. Как только не приходилось Иванову хитрить и изворачиваться, чтобы эти данные выудить! А сколько спиртного было выпито в местных барах за разговорами со сведущими людьми!

Историю Фарнборо почему-то ведут с 1918 года. Это неверно. После Первой мировой войны авиавыставки проводили в павильоне лондонской «Олимпии» на Кенсингтон-хай-стрит. В 32-м году салон перебрался в город Хендон, затем переехал в Радлетт: там были аэродромы для проведения демонстрационных полетов. И только в послевоенном 48-м авиашоу перебралось в Фарнборо.

На один из салонов в Фарнборо в сентябре 1961 года приехал сам Андрей Николаевич Туполев, корифей советского авиастроения. Напомню любителям статистики, что академик и трижды герой Туполев сконструировал за свою карьеру более 100 типов самолетов, 70 (!) из которых выпускались серийно. На них было установлено 78 мировых рекордов скорости, дальности, потолка полета и т. д.

Той осенью ему шел уже семьдесят четвертый год. Время, как говорится, брало свое. Лошадиным здоровьем Туполев уже похвастаться не мог. Но в деле Андрей Николаевич был по-прежнему чрезвычайно энергичен, бодр и целеустремлен, так что мог дать сто очков вперед любому молодому руководителю.

Туполев был кумиром Иванова. Евгений Михайлович знал, что этот гений-самородок уже в 11 лет, будучи слушателем воздухоплавательного кружка, ведомого великим русским ученым Николаем Евгеньевичем Жуковским, создал свой первый самолет — глиссер с пропеллером, а затем и аэросани.

После смерти Жуковского Туполев становится душой созданного его учителем Центрального аэрогидродинамического института — ЦАГИ, где были построены первые получившие всемирную известность самолеты Туполева, начиная со знаменитого «АНТ-3», созданного еще в далеком 1925 году.

Почти каждый год выпускал затем Андрей Николаевич все новые и новые самолеты: двухмоторный бомбардировщик «ТБ-1», тяжелый четырехмоторный «ТБ-3», средний двухмоторный «СБ», самолет-гигант с восемью моторами «Максим Горький», легендарный самолет Валерия Чкалова «АНТ-25», совершивший в 1936 году беспримерный беспосадочный перелет из Москвы через Северный полюс в Ванкувер, в Америку.

Кроме общеизвестных фактов, Иванов знал и о тех эпизодах из биографии Туполева, которые были мало кому знакомы и о которых не принято было упоминать вслух. В частности, о том, что Андрей Николаевич, как и многие миллионы его соотечественников, в конце тридцатых годов попал под каток сталинских репрессий.

В 1937 году его сначала обвинили в создании вредительской организации, передававшей чертежи самолетов французской разведке, затем ему стали «шить» руководство «русской фашистской партией» и работу на германскую разведку… После таких обвинений «агент двух западных разведок» не должен был выйти живым из тюремных застенок. Но ему повезло.

После ареста и тюремного заключения последовал ГУЛАГ и шарашка. Та самая знаменитая шарага ЦКБ за номером 29, что располагалась в Москве на берегу Яузы, где встретились и подружились великие советские ученые-конструкторы Андрей Туполев, Сергей Королев, Роберто Бартини, Владимир Петляков — создатели лучших образцов отечественной авиационной и ракетной техники.

«Освободила» Туполева Великая Отечественная война. А точнее — острая потребность фронта в новых добротных боевых самолетах. Решением Сталина талантливый авиаконструктор был вызволен из заключения и вскоре создал для фронта свой новый самолет — двухмоторный бомбардировщик «Ту-2», ставший любимцем советских военных летчиков.

Люди гражданские лучше знают Туполева как создателя серии пассажирских самолетов марки «Ту», начиная с первого в мире реактивного пассажирского авиалайнера «Ту-104». Ну а людям военным Андрей Николаевич известен как генерал-полковник, запустивший в серийное производство после войны несколько поколений советских средних и тяжелых бомбардировщиков, в том числе и стратегических ракетоносцев.

Достаточно вспомнить хотя бы старину-трудягу «Ту-16»-й, который окрестили на Западе «Бэджером», или «Барсуком». Или стремительный красавец «Ту-22М», нареченный натовцами «Бэкфайр» — «Обратный огонь». Или «Беар» — «Медведь» — долгожитель «Ту-95»-й, служащий отечественным ВВС уже более полувека. Или, наконец, созданный после смерти Туполева сверхзвуковой супербомбер «Ту-160»-й, который на американском жаргоне именуют «Блекджек» — «Черный валет».

Все эти прекрасные боевые машины — знаменитое прошлое и настоящее отечественной военной авиации — есть не что иное, как плод труда замечательного русского авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева.

Накануне приезда в Лондон Туполев запустил свой последний на то время сверхсекретный проект — стратегический бомбардировщик-атомолет. За свою недолгую жизнь этот атомолет совершит всего сорок взлетов и посадок, но из его экипажей выживут лишь единицы.

Андрей Николаевич, естественно, был не в восторге от этого проекта. Но Старая площадь настояла на необходимости создания советского аналога американскому атомолету «NB-36».

КБ Туполева в кратчайшие сроки решило поставленную перед ним задачу. В фюзеляж «Ту-95» был поставлен ядерный реактор с прямоточным двигателем. Советский ответ Дяде Сэму был дан. Только радости он никому не принес. Ни на американском «NB-36», ни на советском атомолете экипажи не имели достаточной защиты от проникающей радиации.

В начале 60-х годов прошлого века на авиавыставки в Великобританию ни атомолетов, ни иных военных разработок СССР не привозил, якобы демонстрируя тем самым приоритетность для Советского Союза гражданской авиации и мирного строительства. Боевую авиатехнику в Фарнборо советский авиапром не показывал до 1984 года. С 1988-го на авиасалоны в Англию начали прибывать первые военные машины, поначалу «МиГи» и «Сушки». Продажи советского оружия стали приносить многомиллиардные доходы, а салон в Фарнборо помогал зарабатывать деньги.

Тогда же советское руководство предпочитало демонстрировать свои аэрокосмические достижения на выставках во французском Ле Бурже. Отношения Москвы и Парижа всегда были более близкими и партнерскими, чем с Лондоном.

В Ле Бурже, например, в том году Советский Союз представлял сразу несколько новых гражданских самолетов и вертолетов. Гвоздем же программы стал огромный межконтинентальный лайнер «Ту-114» — тоже новое детище Туполева.

Тогда еще мало кто знал, что это был всего лишь переделанный вариант первого советского стратегического бомбардировщика «Ту-95», в кратчайшие сроки созданного Туполевым по заданию Хрущева для возможной доставки атомной бомбы через океан. Бомбардировщик мог летать на расстояние до 12 тысяч километров без дозаправки в воздухе и имел прекрасный по тем временам потолок полета — до 18 тысяч метров. Его же мирный аналог производил впечатление скорее своими габаритами, чем потребительскими качествами. Зато «Ту-114»-й мог без посадки доставить Никиту Хрущева из Москвы в Вашингтон и обратно.

Справедливости ради, надо сказать, что из тех, кто непосредственно занимался военной авиацией в СССР, далеко не все признавали заслуги Туполева. Кое-кто считал, что и по его вине тоже были остановлены некоторые весьма перспективные проекты талантливых авиаконструкторов, соперничавших с туполевской фирмой. В первую очередь в виду имели, конечно же, такого суперконструктора, как Владимир Михайлович Мясищев.

Это он всего за два года создал первый советский сверхзвуковой стратегический бомбардировщик «3М». Не секрет, что его новую революционную во многом машину «М-50», ставшую на крыло уже в 1959 году, зарубил Туполев. Он сумел убедить Хрущева, что дорогостоящее производство еще одного типа стратегического бомбардировщика (помимо туполевского «медведя») страна пока не потянет. Хрущев, и без того не жаловавший авиацию вниманием, охотно согласился с мнением своего любимца. Первый в СССР реактивный стратегический бомбардировщик с полностью автоматизированной системой управления — «М-50», самолет во многом опередивший время, — был отправлен в музей.

Заслуг Андрея Николаевича перед советским авиастроением этот факт, однако, не умаляет.

Туполева в Фарнборо было поручено сопровождать Евгению Иванову, хотя к знаменитому авиаконструктору и без него было приставлено двое дородных молодцев, приехавших с ним из Москвы.

В день открытия авиасалона Иванов рано утром заехал к Туполеву в гостиницу. Советская делегация остановилась неподалеку от посольства на Лейнстер Гарденс Террас в «Кингскортотеле». «Деда», как за глаза величали Туполева его коллеги по работе, Евгений Михайлович застал в ресторане за завтраком. Традиционная английская трапеза — овсянка, яичница с беконом, гренки, стакан апельсинового сока и чашка черного кофе.

— И что все так ругают английскую кухню? — спросил Иванова Туполев, предложив ему чашечку кофе. — Вполне сносный завтрак. Вкусный и сытный.

Накануне днем Евгений Михайлович встретил советскую делегацию во главе с Туполевым в аэропорту. Затем была встреча в нашем посольстве. Прогулка по Гайд-парку. Лондон очень понравился Андрею Николаевичу.

— Вы не забыли? Сегодня вечером после визита в Фарнборо вы обещали мне экскурсию по Лондону.

Иванов заверил высокого гостя, что знакомство с полюбившимся ему городом обязательно будет продолжено. Ну а пока гостей из Москвы ждал авиасалон на аэродроме Фарнборо, летно-испытательном центре британских королевских военно-воздушных сил, находившемся в 50 километрах от Лондона.

Это местечко на севере от городка Алдершот, что в графстве Хэмпшир, знаменито тем, что его усадьбу Фарнборо Хилл в середине XIX века занимал Наполеон III, племянник Наполеона Бонапарта Луи. Как известно, после мятежного восстания в Булони Наполеон III со всей своей семьей бежал из Франции и скрывался с 1846 по 1848 год в Англии. Затем, когда революционные страсти на родине улеглись, Луи триумфально вернулся в Париж и был провозглашен императором Франции.

Однако мало кто знает, что и Наполеон III, и его супруга императрица Евгения, и даже их сын покоятся ныне не у себя на родине во Франции, а в часовне римско-католического монастыря, построенного Евгенией в Фарнборо. Быть похороненным в земле Хэмпшира — такова была последняя воля французского монарха, сохранившего до конца своих дней любовь к гостеприимным местам своего вынужденного английского изгнания.

Впрочем, конечно, посещение наполеоновского мавзолея никак не входило в планы пребывания Туполева в Англии.

Проверив, не забыли ли гости пригласительные билеты Британского общества авиаконструкторов, Иванов рассадил соотечественников по машинам. Делегация отправилась в дорогу.

Примерно через час пути небольшой кортеж подъехал прямо к выставочному павильону Фарнборо. Расположенный на склоне небольшого холма, он примыкал прямо к взлетной дорожке военного аэродрома. Внутри павильона находились лишь модели самолетов и сравнительно небольшие агрегаты, в том числе и двигатели. Сами самолеты стояли на бетонной дорожке аэродрома. К ним был свободный доступ.

Андрей Николаевич особенно тщательно изучал представленные на открывшемся авиасалоне новые английские реактивные транспортно-пассажирские лайнеры «ДХ-125», «Бристоль-107» и «Виккерс-110» авиастроительных фирм «Де Хэвиленд» и «Виккерс». Новинки своих британских конкурентов в мирном авиастроении Туполев оценил по достоинству. Они ему понравились. «Дед» отдал справедливость их техническим характеристикам и созданному для пассажиров комфорту в салонах авиалайнеров.

На некотором отдалении от мирных образцов авиации красовалась экспериментальная модель самолета, созданного для британских королевских ВВС. Это был истребитель вертикального взлета и посадки «Шорт», вызывавший особый интерес у специалистов. Западная пресса называла его «гвоздем» авиационного шоу в Фарнборо.

Туполев задержался у этого самолета-революционера. Внимательно осмотрел его. Поднялся и заглянул в кабину. Безхвостый, с треугольным крылом и неубирающимся шасси, «Шорт» сочетал в себе современные скорости авиации со способностью, как у вертолета, висеть в воздухе. Помимо обычных органов управления, действующих в горизонтальном полете, у этого самолета имелись еще и газовые рули — небольшие газовые сопла, расположенные по концам крыла, а также в носовой и хвостовой части фюзеляжа. С их помощью летчик управлял самолетом при вертикальном подъеме и висении.

«Шорт» был предшественником знаменитого «Харриера», который появился в королевских военно-воздушных сил Великобритании через несколько лет, чтобы остаться в боевом строю вплоть до XXI века.

Представленные на взлетной полосе аэродрома другие образцы военной авиационной техники — американские истребители марки «Фантом», английские «Буканиры» и французские «Миражи» — «Дед» осматривал без особого интереса. Традиционная истребительная авиация его мало интересовала.

Туполев, безусловно, знал, что в этой области авиастроения к 1961 году Советский Союз вышел в мировые лидеры и практически ни в чем не уступал западному авиастроению, превосходя его по ряду важнейших показателей.

Так, например, запущенный в СССР в конце 50-х годов в серию конструкторским бюро Артема Ивановича Микояна истребитель «МиГ-21» установил к тому времени уже все возможные мировые рекорды скорости и высоты (а всего эти рекорды были биты им 17 раз).

Установленный на этом самолете реактивный двигатель, созданный опытно-конструкторским бюро генерального конструктора С. К. Туманского, по габаритам, массе и удельной тяге не имел себе равных в мире. Этот самолет-долгожитель выпускался в Советском Союзе в течение 28 лет и имел 20 модификаций. Рекорд скорости, установленный летчиком-испытателем миговской школы Героем Советского Союза Георгием Мосоловым, вырос тогда до 2400 километров в час. А потолок высоты для самолетов-истребителей, освоенный тем же воздушным асом и его двадцать первым «МиГом», — 34 716 метров — не побит и в XXI веке.

Но так было не всегда. Долгие годы наша наука и техника плелись в хвосте в деле разработки и производства реактивной авиации. Отцом турбореактивной авиации, как известно, считается английский изобретатель Фрэнк Уиттл. В 1928 году он разработал первый проект реактивного двигателя, оснащенного газовой турбиной. Наши историки, впрочем, готовы оспорить это первенство. Они считают, что первая схема турбореактивного двигателя была разработана еще в 1909 году русским инженером Герасимовым. Может быть и так. Идеями Россия всегда была богата.

Только вот реализовать идеи Герасимова-Уиттла первым смог немецкий изобретатель Ханс-Йоахим Пабст фон Охайн. В канун начала Второй мировой войны его «НЕ-178» совершил первый успешный полет. Однако в 1942 году в серию был запущен не «Хенкель» фон Охайна, а «МЕ-262» («Мессершмит»), двигатель которого оказался более надежным. На удачу союзников антигитлеровской коалиции, за годы войны на заводах Германии было выпущено лишь 1300 таких самолетов. Они были настоящей бедой для винтовой авиации противника. Этот реактивный «мессер» развивал скорость до 845 км/ч.

Что касается советских разработчиков реактивных двигателей, то они долгие годы двигались в неверном направлении. В 30-е годы в КБ конструктора Н. Н. Поликарпова разрабатывались прямоточные воздушно-реактивные двигатели. Первый такой двигатель был поставлен на истребитель «И-15» в 1939 году, но оказался недееспособным. Параллельно в КБ конструктора Л. С. Душкина шли работы над жидкостным реактивным двигателем. В 1940 году его поставили на истребитель «БИ», но и с этим двигателем дело не пошло. Прорыв произошел лишь после войны в КБ А. И. Микояна. Именно в нем был создан и в 1946 году поднялся в небо первый советский реактивный истребитель «МиГ-9» с первым отечественным турбореактивным двигателем «РД-20».

Но вернемся в 1961 год. Надо отметить, что за месяц до авиасалона в Фарнборо на воздушном параде в подмосковном Тушино советские ВВС неожиданно для многих специалистов показали в деле свои новейшие разработки. Эффект был потрясающий. Натовские аналитики полагали, что все усилия и ресурсы в СССР направлены на развитие ракетной техники, а авиация остается в загоне. Увиденное на параде в Тушино глубоко впечатлило западных военных специалистов новизной научных разработок и высоким техническим уровнем советской военной авиации.

На авиасалоне в Фарнборо у подопечного Евгения Иванова пытался взять интервью научный обозреватель лондонской «Дейли мэйл» Стивенсон Пью. Андрей Николаевич Туполев от дачи интервью уклонился, сославшись на занятость — на такое интервью по действовавшим тогда порядкам ему требовалось ни много ни мало разрешение Президиума ЦК КПСС. Оперативно получить его в Лондоне было, мягко говоря, проблематично.

Редакторы «Дейли мэйл» и других лондонских газет пытались настаивать. Поток официальных писем в советское посольство из самых разнообразных и весьма солидных инстанций, а также настойчивые телефонные звонки в гостиницу, где располагалась советская делегация, с просьбой об интервью с Туполевым не прекращались вплоть до самого отъезда Андрея Николаевича на родину.

Тщетно. «Дед» не хотел встречаться с представителями английской прессы без письменного благословения Кремля.

Мистер Пью был порядком огорчен. У него, очевидно, накопилось немало вопросов к господину Туполеву. Всего за месяц до авиасалона в Фарнборо Стивенсон Пью посетил Советский Союз, где присутствовал на том самом тушинском параде, который буквально ошарашил всех зарубежных гостей.

Пораженный увиденным, господин Пью так написал в своей корреспонденции из Москвы: «СССР показал новые реактивные самолеты, которые обещают обеспечить ему в авиации то же самое первое место, которое он занимает в области исследования космоса… Оглушенный ревом самолетов, я чувствовал себя какой-то букашкой. Ни на одном параде в Америке, Франции или Англии я не видел такого мастерства, как в Тушине. Парад убедил Запад, что не все свои военные усилия Россия отдает ракетной технике. Отнюдь нет».

К обеденному перерыву Туполев закончил осмотр выставленной на аэродроме авиационной техники и решил заглянуть напоследок в выставочный зал салона. Вместе с ним от взлетной полосы аэродрома Фарнборо отправилась изучать содержимое выставочного павильона и вся советская делегация. Особо пристально «Дед» вглядывался в узлы и детали самолетов, отдельно выставленные на многочисленных стендах для обозрения. Евгений Михайлович по его поручению расспрашивал фирмачей о представляемых ими моделях и агрегатах и без конца переводил.

Вдруг «Дед» встал как вкопанный у одного из стендов. И его помощники тоже замерли, словно завороженные. Иванов протиснулся к Туполеву вплотную и слышит:

— Это же она, Андрей Николаевич, она самая, черт бы ее взял совсем! — приглушенно и страстно причитал один из помощников главного конструктора.

— У нас из-за этой детали одна авария за другой. А у них — хоть бы хны, — возбужденно выговаривал другой.

— Эх, нам бы эту детальку хотя бы на денек, а «Митрич» уж разобрался бы, в чем здесь собака зарыта, — бормотал первый, не отрывая глаз от желанного экспоната.

Туполев спокойно слушал все эти словопренья, а потом зло выпалил свите:

— Самим соображать надо! Привыкли на чужое зариться! Совсем думать разучились!

Андрей Николаевич махнул рукой на своих помощников и отправился рассматривать следующий экспонат. Иванов же подошел к стенду, вызвавшему столь бурный всплеск эмоций, чтобы посмотреть на объект вожделенного внимания советских авиаконструкторов. Под стеклом лежала лопатка турбореактивного движка. Та самая, которая должна была, видимо, надежно работать при температуре в несколько тысяч градусов и не ломаться.

Поясню для непосвященных в технические детали конструкции турбореактивного двигателя. Его компрессор при вращении рабочего колеса увлекает воздух внутрь двигателя. Ротор компрессора состоит из нескольких рядов рабочих лопаток, расположенных по окружности. За компрессором находится камера сгорания. Сжатый воздух из компрессора попадает в камеру сгорания и разделяется на два потока. Один идет в жаровую трубу, а другой смешивается с продуктами горения и уменьшает температуру газовоздушного потока до величины, определяемой жаропрочностью турбинных лопаток.

«Капиталистические» лопатки, судя по всему, были образцом послушания и роль свою выполняли отменно. Наши же, отечественные, очевидно, доставляли своим конструкторам одну лишь головную боль, упорно отказываясь работать в заданном режиме. Никчемная, казалось бы, деталька не давала взлететь большой и мощной машине…

Так вот, Евгений Михайлович решил помочь своей Родине и в этом.

Ненадолго оставив без внимания свою группу, он вернулся к стенду с лопатками и стал ждать, пока вокруг не останется ни души. Так получилось, что Иванов действительно оказался один, быстро и цепко он прошелся взглядом по всему залу. Справа, слева, сзади, кажется, не было никого. Евгений Михайлович вытащил из пиджака свой карманный армейский нож, быстро и ловко просунул его лезвие в щель между стеклом и основанием стенда. Затем, осторожно нажимая, приподнял крышку, чтобы можно было просунуть внутрь стенда ладонь. Когда ему это удалось, он моментально вытащил турбинную лопатку, сунул ее за пазуху и зашагал прочь.

В соседнем зале Иванов нагнал команду Туполева. После расстроившего их всех визуального знакомства с лопаткой турбодвижка они вяло бродили по экспозиции. Подойдя к главному конструктору, Женя молча отвернул полу пиджака и показал Туполеву содержимое своего вместительного внутреннего кармана.

— Не этой ли детальки, — выговорил он, — вам так сильно не хватало, Андрей Николаевич?

Туполев, увидев у своего сопровождающего за пазухой пресловутую лопатку, обомлел. Через мгновение, однако, он пришел в себя, оторвал взгляд от ворованного экспоната и воскликнул, замахав руками:

— Господи! Да как же это вы?!

Один из его помощников, вытянув шею, тоже заглянул Иванову за ворот и, глухо охнув, тут же ухватил Женю за руку и потащил что есть силы из зала, приговаривая:

— Пошли отсюда!.. Скорей!.. Пока всем нам здесь хозяева шею не намылили.

— А как же демонстрационные полеты? — пытался возразить членам советской делегации Иванов.

Но его никто не слушал.

Делегацию вынесло из Фарнборо в считанные секунды. Мгновение спустя «Дед» уже ехал в «Хамбер Супер Снайпе» по автостраде, ведущей в Лондон.

— Женя, — торжественно обратился к Иванову немного остывший от потрясения Туполев, — это дело надо обмыть. Останови нас где-нибудь, ну ты сам знаешь, чтобы выпить и закусить.

Убедившись, что за машиной не было «хвоста», Иванов свернул с шоссе налево. Подельники вышли у одного из тихих ресторанчиков немного в стороне от магистрали.

— Дай я тебя хоть расцелую теперь, Женечка, — выговорил растроганный Туполев и облобызал Иванова в обе щеки. — Ты даже не знаешь, дорогой мой, как ты моих охломонов выручил. Они с этими лопатками уже пятый месяц бьются, как рыба об лед. А толку никакого.

— Теперь толк будет, Андрей Николаевич, — заверил его помощник. — Скопируем эту лопаточку в лучшем виде и пустим в дело. Нужный результат я вам гарантирую, чтоб мне на этом месте провалиться, если этого не будет!

— Ты не проваливайся, а закажи нам лучше чего-нибудь выпить, чертова ты перечница, — цыкнул на него «Дед».

Помощник начал было кое-как объяснять бармену, чего от него хотят заглянувшие в ресторан иностранные посетители, но и в этом деле не преуспел. Молодой бармен за стойкой, несмотря на титанические усилия с его стороны, никак не мог понять непонятную ему речь московского инженера, явно не сумевшего в свое время освоить даже азы английского языка.

— Женечка, — попросил тогда своего сопровождающего Андрей Николаевич Туполев, — помоги ты этому неучу объясниться с официантом, не то он нас здесь до ночи продержит, упражняясь в английском.

Евгению Михайловичу пришлось вмешаться в застопорившиеся переговоры. Его соотечественник, пытавшийся найти общий язык с барменом, был в полном отчаянии от своей беспомощности.

— Я ему говорю, чтобы он нам по сто пятьдесят граммов «Смирновки» налил, а он не понимает, — с нескрываемым разочарованием в собственных лингвистических способностях оправдывался помощник Туполева. — Скажи ты этому англичанину, что нам нужно четыре раза по сто пятьдесят грамм водки.

— В Англии так спиртное не разливают, — попытался Иванов растолковать местные правила своему соотечественнику. — Здесь наливают или «сингл» или «дабл». «Сингл» — это одна унция, «дабл» — две. Две унции — это около полста грамм.

— Все ясно, Женя, — заверил его московский командированный и, показывая бармену на пустой стакан, четко скомандовал: «Дабл, дабл, дабл».

Англичанин на этот раз понял непривычный для него заказ и налил каждому из посетителей по тройной двойной порции водки «Смирнофф», которую гости тут же залпом осушили прямо у него на глазах. Бармен был поражен в самое сердце.

— А теперь repeter! — Андрей Николаевич Туполев вдруг заговорил по-французски. — За тебя, Женечка! Будь здоров!

Англичанин снова наполнил бокалы водкой. Он молча смотрел, как русские выпили и второй тройной, и взгляд его еще долго оставался странно задумчивым.

В Лондон вся компания вернулась в прекрасном расположении духа. Туполев, вконец разгулявшийся после выпитого, обещал представить Иванова к правительственной награде.

— Женечка, дорогой, — уверял его захмелевший «Дед», — твой главный шеф узнает об этом подвиге лично от меня, как только я приеду в Москву. Ивана Александровича я давно знаю, еще с войны. Он мне ни в чем не откажет. Орден получишь.

Никаких орденов Иванов, конечно, не получил. Ну да не беда. Зато авиаконструкторскому делу его воровской эксперимент действительно помог. Как Евгений Михайлович узнал уже в Москве, добытая им лопатка попала в знаменитое ОКБ Николая Дмитриевича Кузнецова, или попросту «Митрича», главного в нашей стране специалиста по авиационным и ракетным движкам. Ребята утверждали, что посылка из Фарнборо помогла значительно быстрее доработать новый авиационный двигатель.

Химики Кузнецовского ОКБ сделали компонентный анализ сплава, из которого была изготовлена добытая в Фарнборо лопатка. В ту пору турбореактивные двигатели были еще на заре своего становления. Тогда авиаконструкторы по обе стороны «железного занавеса» — и в СССР, и в Великобритании, и в США — в поте лица трудились над усовершенствованием формы и компонентного состава лопаток, особенно для двигателей стратегических бомбардировщиков.

Задача перед разработчиками была достаточно сложной: увеличить жаростойкость, снизить вес и обеспечить стабильность размеров лопатки при различных режимах работы двигателя. Ключом к успеху здесь считали получение оптимального рецепта сплава. Ученые и специалисты пробовали самые разнообразные комбинации возможных составляющих материалов, придумывали наиболее хитроумные технологии литья. Результаты давались с трудом.

Лопатка из Фарнборо, как потом рассказали Иванову, содержала в себе компонентные материалы, до того времени еще не опробованные советскими конструкторами. Вроде бы это были соединения хрома с углеродом в сложном многокомпонентном сплаве. Они значительно повышали жаростойкость и гарантировали сохранение стабильных габаритов лопаток турбореактивного двигателя при любых режимах работы.

Сама лопатка, то есть ее состав, конечно, не раскрывала и не могла раскрыть секретов технологии получения сплава, но и знание одного лишь его компонентного состава в те годы было для наших разработчиков бесценной подсказкой.

По поводу своих «воровских замашек» сам Евгений Михайлович предпочитал не распространяться, зато любил вспоминать легендарного русского военного разведчика XIX века — Николая Павловича Игнатьева.

— Вот это был действительно клептоман от разведки! Не то что мы, грешные.

Будучи эмиссаром русского царя в Лондоне, полковник Игнатьев в 1856 году самым нахальным образом среди бела дня ограбил Британский музей. Там тогда выставлялся строго засекреченный новейший образец патрона. Русский разведчик подошел к стенду и, забрав патрон, пулей вылетел из музея, прыгнул в пролетку, примчался в посольство и скрылся в нем.

— Каков был чудо-молодец! — не переставал восхищаться Игнатьевым Иванов.

Это восхищение в компании друзей он обычно заключал философским выводом собственного разлива:

— Нет, тут спорь не спорь, а разведка была, есть и будет не что иное, как клептомания на секреты.

Чтобы подкрепить это заключение еще одним историческим примером, напомню об «английском грехе» выдающегося советского конструктора реактивных авиационных двигателей Владимира Яковлевича Климова, создателя знаменитых реактивных двигателей «ВК-1Ф» для истребителей «МиГ-15» и «МиГ-17».

В декабре 1946 года в рамках советско-британского контракта на продажу СССР двадцати реактивных двигателей типа «Метеор IV» и «Вампир III» шести советским специалистам было разрешено посещение заводов фирмы «Роллс-ройс», выпускавших эту продукцию.

В то время 54-летний В. Я. Климов возглавлял ОКБ знаменитого Ленинградского завода № 117. Его двигатели прослужили всю войну на машинах Петлякова, Яковлева, Лавочкина. Он был героем соцтруда еще с довоенной поры, носил погоны генерал-майора. Его включили в эту шестерку.

Генерал Климов знал, что наше реактивное авиастроение после тяжелейшей войны лишь только встает на ноги, а британцы уже не один год штампуют новые реактивные движки. Он внимательно вглядывался в оборудование завода, используемые производственные технологии, задавал вопросы, делал заметки в тетради. А когда сопровождающие нашу делегацию британцы на мгновение отвернулись от него, товарищ генерал-майор быстрым ловким движением поднял с пола металлическую стружку и сунул ее в карман. Потом состав сплава не без пользы для дела изучали литейщики и инженеры его ОКБ.

Нет, клептоманией от разведки страдал далеко не один Евгений Михайлович Иванов…

На следующий день после поездки в Фарнборо Иванова вызвал к себе резидент.

— Ну ты даешь, Женя! — заявил он ему. — Свистнул экспонат, как ни в чем не бывало. А если бы попался?

— Виноват, товарищ генерал. Черт попутал. Уж больно этим академикам лопатка для турбодвижка понадобилась. Думал, что надо помочь, — покаялся Иванов в содеянном.

— Эх, Евгений, если бы не карьера разведчика, ты наверняка бы жуликом стал, да еще и мирового класса.

— Да что я, для себя старался, что ли? — возмутился было Иванов. — Державе же хотелось послужить.

— Ну ладно, ладно. Я же шучу, Михалыч, — успокоил его резидент. — Да и мелочи все это. Вот наши ребята из ФРГ целый двигатель от нового немецкого танка вывезли. Поставили этот движок на купленную посольством яхту и приплыли на ней домой. Вот это, я понимаю, была операция!

— Ну что ж, можно и двигатель увезти, — с готовностью на новые подвиги заявил Иванов. — Только прикажите.

— Прикажу другое, Женя, — уже серьезно сказал резидент. — Нужно браться за германские дела. Ситуация в Берлине, сам знаешь, аховая.

В 1992 году история 30-летней давности о краже лопатки турбореактивного двигателя из экспозиции в Фарнборо была рассказана мною в книге «Голый шпион», опубликованной тогда в Лондоне. Досужие журналисты принялись проверять достоверность изложенных в ней фактов. Газета «Санди таймс» связалась с Британской аэрокосмической компанией «BAE Systems», отвечавшей за проведение салона. Ее центральный офис находился как раз в Фарнборо.

Через некоторое время от руководства компании был получен ответ. Я узнал о нем от журналистов. В ответе говорилось, что факт пропажи лопатки турбовинтового двигателя, экспоната авиасалона в Фарнборо в 1961 году действительно имел место. Проведенное тридцать лет назад тщательное полицейское расследование, к сожалению, не смогло выйти на след и установить личность человека, совершившего это преступление. Обнаружить пропажу и вернуть экспонат фирме-изготовителю не удалось.

Факт кражи экспоната советским военным разведчиком компания комментировать не стала.

Теперь, когда железный занавес, разделявший Германию в течение четырех с половиной десятилетий после Второй мировой войны, рухнул, легко и просто с высоты нынешнего времени рассуждать о политических просчетах и ошибках прошлых лет.

Осенью же памятного 1961 года ошибки, допущенные с обеих сторон и накапливавшиеся годами в политике как Кремля, так и Белого дома, чуть было не ввергли Европу в новую войну. Грянул Берлинский кризис.

Как и положено непререкаемому патриоту своей отчизны, Иванов тогда был способен разглядеть ошибки лишь в политике западных стран, а курс родного советского правительства считал абсолютно правильным и вполне обоснованным. Потребовалось время, чтобы понять, кто и в чем был неправ. На деле просчетов хватало с обеих сторон. Об этих ошибках рассказал мне человек в разведке достаточно известный — Евгений Петрович Питовранов.

Генерал-лейтенант Питовранов многие годы вплотную занимался германскими делами. В 38-м по сталинскому призыву его направили на работу в органы НКВД прямо со студенческой скамьи Московского электромеханического института, где он руководил партийной организацией вуза. После войны ему довелось побывать начальником обоих главных управлений на Лубянке — разведки и контрразведки. Был он и заместителем министра госбезопасности, и арестованным по делу своего начальника Виктора Абакумова.

В холодной камере-одиночке Питовранов написал Сталину докладную о том, как в новой международной обстановке лучше организовать советскую контрразведку. Сталину деловые предложения заключенного понравились, в результате чего Питовранов был не только освобожден из тюрьмы, но и восстановлен на работе.

В 50-е годы Евгений Петрович был уполномоченным КГБ в Карлсхорсте, форпосте советских спецслужб в Германии.

Вот что мне рассказал в 1994 году этот многоопытный отставной генерал-лейтенант, работавший после развала СССР на своей последней ответственной должности председателя российско-итальянской торгово-промышленной палаты.

— Принято считать, что послевоенный раздел Германии произошел по взаимному согласию стран-победительниц, — заметил Евгений Питовранов, возвращаясь в своей памяти на полвека назад. — Но это не так. Мало кому известно, что Советский Союз изначально был против раскола поверженной Германии. Сталин полагал, что после окончания Второй мировой войны произойдет заметное усиление влияния Соединенных Штатов Америки в мире. Единственным реальным противовесом грозившему Москве господству США в Европе, по его мнению, могла стать единая мирная послевоенная Германия.

Доводы генерал-лейтенанта Питовранова подкрепляют и некоторые из недавно рассекреченных архивных материалов. Из них, в частности, следует, что на конференции союзников в Тегеране в 1943 году Сталин отстаивал идею единой Германии.

На послевоенную Потсдамскую конференцию стран-победительниц во Второй мировой войне высокий советский руководитель прибыл в 1945 году с вполне конкретной программой создания общегерманской администрации.

— Москва была однозначно против раскола Германии, — вспоминал Евгений Питовранов, — но наши союзники по антигитлеровской коалиции выступали с иных позиций. Лондон не хотел видеть возрождения мощного немецкого государства. Потенциально опасный конкурент в Европе не был нужен и Вашингтону.

Все современные историки согласны в том, что советский руководитель должен был в Потсдаме защищать идею единой неделимой Германии. Но случилось непредвиденное. Дотоле непреклонно отстаивавший интересы своей страны Иосиф Виссарионович Сталин вдруг капитулировал, дав согласие на настоятельное требование руководителей США, Великобритании и Франции о разделе Германии на четыре сектора государств-победительниц.

Некоторые специалисты полагают, что на Потсдамской конференции 1945 года советский руководитель вынужден был выбирать из двух зол наименьшее. Выбор был непростой: либо раскол в стане союзников из-за непримиримости позиций по германскому вопросу, либо раскол Германии. Сталин остановился на последнем.

Как оказалось, это был очевидный промах советского лидера. Раскола между союзниками в любом случае избежать бы не удалось. А расколотая на две враждебные друг другу зоны послевоенная Германия стала удобным плацдармом для ведения борьбы западных держав против Советского Союза и его сателлитов.

Конфронтация в германском вопросе нарастала все послевоенные годы. Хорошо известны ее важнейшие этапы. В 48-м в трех западных оккупационных зонах Германии в ход пошла новая валюта, взорвавшая финансовые и экономические связи между двумя частями Германии. Западный сектор, где Вашингтон ввел новую марку, оказался в привилегированном положении. Немцы, жившие в советской зоне оккупации, ответили на эту реформу ногами, оставляя восточный сектор и перебираясь жить и работать на запад.

Москва была вынуждена ответить на сепаратную денежную реформу, проведенную Вашингтоном, блокадой Западного Берлина. Наземная блокада, как известно, провалилась. Американцы наладили снабжение своего сектора города по воздуху. Ослабленный в войне Советский Союз, в отличие от США, не мог предложить Германии никаких экономических благ.

В 1949 году была провозглашена Федеративная Республика Германии. Западные державы взяли курс на ее ремилитаризацию. Им нужен был противовес в борьбе с коммунизмом в Европе. Ровно через месяц на востоке была образована Германская Демократическая Республика. Сталин считал тогда создание двух германских государств крупной неудачей.

Экономическое положение в восточном секторе Берлина ухудшалось с каждым днем. После смерти Сталина шеф советской разведки Лаврентий Берия направил в Берлин своего эмиссара талантливую разведчицу Зою Рыбкину. Ей была поставлена задача обсудить с представителями США, Англии и Франции условия преодоления раскола Германии. Берия готов был пойти на экономические уступки и заплатить бывшим союзникам за их согласие на германское объединение. Из переговоров с западниками Рыбкиной следовало определить, какую цену пришлось бы заплатить Москве за согласие Вашингтона, Лондона и Парижа на объединение Германии. Но западные державы не были намерены даже обсуждать этот вопрос.

В июне 53-го Лаврентий Берия был арестован сторонниками Хрущева и через полгода расстрелян. В том же месяце началось восстание в Берлине, которое новому кремлевскому руководству пришлось подавлять танками.

В 1955 году государственный секретарь США Джон Фостер Даллас отверг новое предложение СССР об объединении Германии и ее нейтралитете. В итоге ФРГ вошла тогда в организацию Североатлантического блока, а ГДР стала членом Варшавского пакта. Милитаризация восточной зоны тоже пошла по нарастающей. Вскоре стал раскручиваться новый виток конфронтации. Хрущев взял курс на ликвидацию режима оккупации Западного Берлина, предъявив в 1958 году ультиматум бывшим союзникам СССР по Второй мировой войне. В шестимесячный срок он потребовал вывести войска трех держав из западного сектора города. Ответным демаршем противоборствующей стороны Западный Берлин был включен в сферу обороны НАТО. Хрущев ответил не менее жестко — заключением сепаратного мирного договора с ГДР. А в ночь с 12 на 13 августа 1961 года была воздвигнута Берлинская стена, первоначально в виде забора из колючей проволоки, протяженностью в 90 км. Затем ей на смену пришла 160-километровая бетонная стена.

Теперь-то мы знаем, что этот реликт «холодной войны», обошедшийся ГДР в 870 миллионов марок и в десятки человеческих жизней тех смельчаков, что пытались бежать на Запад, но были остановлены пулеметной очередью, простоял ни много ни мало 28 лет и 88 дней. Сейчас Берлинской стены уже нет, но в августе 61-го она разделила Европу на друзей и врагов.

Все три года пребывания Иванова в Великобритании постоянные запросы Центра о позиции британского правительства по германскому вопросу и о поставках бундесверу ядерного и химического оружия не давали покоя сотрудникам резидентуры ГРУ в Лондоне. Очевидно, сказывалась не только серьезность обстановки, но и укоренившиеся в психологии русского человека подозрительность и недоверие к немцам. Что, впрочем, было ничуть не удивительно после бесчисленных жертв и мучительных страданий, пережитых русским народом лишь за первую половину ХХ столетия в кровопролитных войнах с Германией.

Масла в огонь подливала и пресловутая грубость премьера Хрущева, прямолинейность многих его политических жестов, адресованных официальному Бонну. Канцлера Аденауэра советский руководитель иначе, как «выжившим из ума дегенератом», не называл. На какие договоренности можно было рассчитывать в запале подобной риторики? На нулевые, конечно. Их мы и имели. В итоге задача перед дипломатией и разведкой стояла предельно сложная — не дать разгореться пламени новой войны, найти общий язык с западными державами и не допустить ядерной катастрофы.

Поскольку политический диалог между Москвой и Бонном практически отсутствовал, а взаимопонимания в германском вопросе между Востоком и Западом не было и в помине, Центр предложил своим резидентурам в столицах ведущих западных стран через имеющиеся контакты наладить каналы прямой связи с высшим государственным руководством. Такие каналы предполагалось задействовать в кризисных ситуациях для оперативного и доверительного обмена мнениями между руководителями стран, заинтересованных в эффективном и мирном разрешении возникавших конфликтов.

Имея в виду круг общения Иванова в Лондоне, установление такой связи в Великобритании было предложено ему.

Такая «горячая линия» включалась в действие дважды в бытность Иванова в Англии: во время Берлинского и Карибского кризисов. В обоих случаях речь тогда шла об особой миротворческой роли официального Лондона в поддержании диалога между Вашингтоном и Москвой, которую советский разведчик и должен был задействовать.

Контактом Иванова в Великобритании, который должен был обеспечить по команде Центра посредническую роль Лондона, стал сэр Годфри Николсон, видный политический деятель консервативной партии и председатель одного из наиболее авторитетных комитетов британского парламента — Комитета по оценке. Сэр Годфри был старым приятелем лорда Астора и сэра Колина Кута, а кроме того, и добрым знакомым Стивена Уарда, что, конечно же, облегчало Евгению Иванову ведение дела.

Объективности ради надо признать, что сэра Годфри выбрал для канала связи с Москвой не Иванов. Судя по всему, свое благословение на этот контакт он получил от тогдашнего министра иностранных дел Великобритании сэра Алека Дугласа Хьюма. Ибо изначальное предложение о посреднической роли Лондона было адресовано Евгением Ивановым именно сэру Алеку через Стивена Уарда, который без колебаний откликнулся на просьбу друга содействовать этой миротворческой миссии.

Если верить заверениям доктора Уарда, удовлетворение этой просьбы ускорил лорд Астор. Именно он, узнав об инициативе Иванова, связался с сэром Алеком. Министр иностранных дел поручил поддерживать контакт с русским военным дипломатом сэру Годфри, который, к удовольствию Иванова, послушно выполнял это указание, регулярно встречаясь с ним для консультаций и обмениваясь письмами. В них было много общих слов, хотя попадались и ценные предложения. Их с вниманием изучали в советском посольстве. Информировали Центр. Но все эти контакты были лишь предтечей возможных последующих действий. Сэр Годфри и Евгений Иванов — оба терпеливо ждали своего часа, чтобы вступить в бой.

Помимо работы по подготовке почвы для возможной посреднической роли Лондона в разрешении американо-советских разногласий, Центр интересовала информация о размещении ядерного оружия в Западной Германии.

Важную помощь здесь оказали советскому разведчику сэр Колин Кут и Стивен Уард. Антигерманское согласие с сэром Колином не могло не принести результата. Это Иванов безошибочно понял с самых первых встреч с редактором «Дейли телеграф».

— Бундестаг утвердил новый военный бюджет, — делился Иванов с господином Кутом новостями, полученными с Рейна, за обеденным столом в одном из ресторанчиков на Лестер-сквер, куда пригласил сэра Колина. — Германский военный бюджет превысил 27 миллиардов марок, а это почти две трети всех государственных расходов страны. Что вы на это скажете? И еще один любопытный факт: военнослужащие германского бундесвера оставлены в войсках на сверхсрочную службу. Как вам это нравится?

Собеседник Иванова, естественно, не был от этих новостей в восторге. Но сэр Колин помрачнел еще больше, когда Евгений добавил:

— А что вы скажете о таком триумвирате: генерал Шпейдель — командующий сухопутными войсками НАТО в Европе, адмирал Вагнер — командующий военно-морскими силами НАТО на севере континента, и генерал Хойзингер — председатель постоянного военного комитета НАТО в Вашингтоне? И все они немцы. Да вами же везде — и на воде и на суше — командуют бывшие нацистские преступники! Остается теперь только выдать ядерное оружие бундесверу, и немцы вас вовсе приберут к рукам.

— Этого не случится, кэптен, — попытался сказать сбитый с толку сэр Колин.

— Почему вы так уверены в этом?

Его собеседник как будто встряхнулся и пожал плечами:

— Это решенный вопрос, Юджин, можете не сомневаться.

Сэр Колин был по природе осторожен, и не имел привычки выдавать конфиденциальную информацию, тем более своему потенциальному противнику. Но его немногословный ответ получил подтверждение и из другого, куда более авторитетного источника, о чем Иванов, естественно, не преминул немедленно сообщить в Центр.

На этот источник вышел Стивен Уард, выполнив настойчивую просьбу Иванова и разговорив одного из своих весьма информированных знакомых на якобы очень беспокоившую его тему о размещении ядерного оружия в ФРГ.

Этим знакомым оказался не кто иной, как посол США в Лондоне сэр Дэвид Брюс. Уард рисовал его портрет, заказанный ему редактором «Лондон иллюстрейтед ньюс» сэром Брюсом Ингрэмом.

Мистер Брюс (как уже упоминалось в начале книги) был весьма заметным лицом в американской разведке и дипломатии. В годы Второй мировой войны он возглавлял резидентуру УСС — Управления стратегических служб, предшественницы ЦРУ, в Лондоне. Затем работал послом во Франции, Западной Германии и Англии, не порывая при этом своих отношений с разведкой. В послевоенные годы это была центральная фигура в сложных взаимоотношениях официального Вашингтона с его западноевропейскими партнерами.

Когда контакты между Стивеном Уардом и сэром Дэвидом Брюсом достигли достаточной степени доверия, Стив решился, наконец, задать вопрос о ядерных ракетах. Сразу же после состоявшегося разговора — а было это в самый разгар Берлинского кризиса — Уард поспешил обрадовать Иванова:

— Я же говорил тебе, что все разузнаю. А ты сомневался в моих способностях! — торжествовал Стив.

Отдав должное многочисленным талантам своего друга, Иванов попросил его подробно передать ему содержание разговора с Брюсом.

— Я долго рассуждал о том, что Соединенным Штатам никак нельзя вручать ядерное оружие бундесверу, что Бонну нельзя доверять в таких вопросах, — вспоминал Стив свою беседу с послом, — а он мне в ответ: «Мы не позволим немцам получить контроль над нашим ядерным оружием». Сказал как отрезал, — прокомментировал Уард слова американского посла, произнесенные, видимо, однозначно и уверенно, без каких-либо колебаний…

— А контроль над химическим оружием разрешите? — спросил тогда Стивен Уард.

— И над химическим не разрешим, — ответил сэр Дэвид так же решительно.

Это была по тем временам важнейшая информация, хотя, как Иванов узнал позднее, не первое донесение такого рода, полученное Центром в подтверждение нежелания Белого дома доверить контроль над размещенным в Западной Германии американским оружием массового уничтожения бундесверу. Передав в Москву сведения, добытые Уардом, Иванов лишь подтвердил то, что уже было известно из других агентурных источников.

Посол США в Лондоне сэр Дэвид Брюс и его помощник Альфред Уэллс, к немалому удовлетворению советского военного разведчика, оказались добрыми друзьями Стивена Уарда. Придворный остеопат был частым гостем в резиденции американского эмиссара. Нередко проводил время и в компании его личного помощника. Следил за здоровьем обоих, а также членов их семей. Развлекал их своим рисованием и услугами очаровательных девушек из его команды. Словом, доктор Уард, образно говоря, стал ушами советской разведки в домах сэра Дэвида и некоторых других высокопоставленных американских дипломатов в Лондоне.

При каждой новой встрече Стивен щедро делился с послом США новостями от лорда Астора или сэра Уинстона Черчилля, рассказывал о беседах в кругу сэра Колина Кута или сэра Годфри Николсона. Все это делалось не без умысла. Необходимо было заинтересовать сэра Дэвида не только в медицинских контактах и светских беседах со своим доктором — важно было расположить посла Соединенных Штатов к доверительной беседе на предложенную военно-политическую тему, чтобы дать ему возможность высказать свою точку зрения в противовес или в унисон услышанной.

Заинтриговать сэра Дэвида или его коллег по работе тем или иным актуальным вопросом из числа последних лондонских политических сплетен доктор Уард умел блестяще. Дэвид Брюс, Альфред Уэллс и их коллеги охотно вступали в беседу, доверительно посвящая своего весьма информированного друга в планы вашингтонской дипломатии. Стивен Уард, в свою очередь, оперативно передавал полученную от них информацию Евгению Иванову.

Когда через два года разразится скандал с делом Профьюмо и по указанию шефа Федерального бюро расследований США Эдгара Гувера будет начато специальное расследование о возможном ущербе национальной безопасности США, нанесенном в связи со «скандалом века», имена Дэвида Брюса и Альфреда Уэллса появятся в секретном досье «Боутай».

Впрочем, подробные архивные материалы, касающиеся контактов посла США в Лондоне и его помощника с доктором Уардом, и по сей день остаются в ФБР засекреченными. Не потому ли, что оба американских дипломата в ходе проведенного федеральной контрразведкой расследования оказались серьезно скомпрометированными?

Осенью 1961 года Берлинский кризис достиг своей кульминации. 30 октября Советский Союз взорвал на Новой Земле самую могучую за все время испытаний термоядерную бомбу мощностью в 57 мегатонн. Это был «подарок XXII съезду КПСС», как заявил делегатам форума Никита Хрущев. Подарок, впрочем, предназначался, скорее всего, Дяде Сэму.

Казалось, в ту пору обе стороны соревновались, кто из них безумнее в проектах уничтожения друг друга, а заодно и всего человечества. Американским планам атомных бомбардировок и ракетно-ядерным атакам советских городов, которые были подготовлены Вашингтоном сразу после Второй мировой войны и затем активно дорабатывались, Кремль уже в 50-е годы был готов противопоставить не менее сногсшибательные проекты.

Конструкторское бюро академика Владимира Николаевича Челомея, в частности, работало над созданием спутника Земли, способного сбрасывать с орбиты термоядерные бомбы на территорию США. Советские военно-морские силы разрабатывали планы размещения на дне Атлантического океана вдоль побережья США ядерных зарядов. Их подрыв мог вызвать гигантское цунами, способное затопить все крупнейшие города на востоке Соединенных Штатов.

С этой же целью создавались и мультимегатонные торпеды для ударных подводных лодок. Академик Сахаров, в свою очередь, разработал проект корабля-бомбы с термоядерным зарядом в 200 мегатонн. Этот корабль должен был курсировать у побережья Соединенных Штатов Америки и в час икс разразиться мощным взрывом. Проект, впрочем, вовремя остановили сами же ученые, подсчитавшие, что двухсотмегатонный термоядерный взрыв вполне может расколоть земную кору и привести к гибели всего человечества.

И вот в конце октября 61-го на Чекпойнт Чарли в Берлине американские и советские танки встали лоб в лоб. Достаточно было одного неосторожного шага, чтобы взорвать хрупкий мир, удерживавший это шаткое равновесие.

В Москву Хрущеву поступила информация от военных, что американцы готовятся танками прорваться в советскую зону. От решения кремлевского лидера зависело тогда, будет ли в Европе мир или снова начнется война.

— Прикажите нашим танкистам уйти с этого самого «Чарли», — приказал Никита Хрущев, — и американцы уйдут, если не хотят третьей мировой войны.

И американские танки действительно ушли. Угроза войны миновала, но лишь на год, чтобы вновь вернуться в октябре 62-го — в дни Карибского кризиса.

Неделю спустя после благополучного разрешения Берлинского кризиса Иванов встретился с сэром Годфри Николсоном на приеме в советском посольстве по случаю национального праздника СССР — дня 7 Ноября.

— Поздравим друг друга, кэптен, — обратился к советскому разведчику его партнер по посредничеству между Вашингтоном и Москвой, протягивая бокал с шампанским.

— С чем? — поинтересовался Иванов. — С годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции?

— Никак нет, кэптен, — рассмеялся довольный собой сэр Годфри, — с желанным миром, который недавно завоеван. Теперь нам не грех и немного отдохнуть.

— Ну, что касается меня, до отдыха мне, увы, еще далеко, — заметил Иванов в ответ. — Завтра еду в командировку в Шотландию. Опять, знаете ли, неотложные дела.

— В Шотландию, говорите? — переспросил сэр Николсон. — Прекрасно. У меня там небольшой заводик есть. Не сочтите за труд, заезжайте туда. Вам будут рады.

— А что за заводик? — поинтересовался Иванов.

— Да так, одно старинное производство. Вот вам адрес. Остановитесь там по дороге. Не пожалеете.

Указанный сэром Годфри городок оказался Иванову по пути, и он заехал на предприятие Николсона. Старинное производство было ликеро-водочным заводом. Его руководство, узнав о том, что гость — это мистер Иванов, приглашенный сэром Годфри, устроило для него прием не хуже, чем персидскому шаху. Заводик-то, как выяснилось, был давней собственностью британского парламентария. А джин, который на нем готовили и разливали, был, пожалуй, ничуть не хуже знаменитого «Гордона». Поэтому гость не очень сопротивлялся, когда на дорожку в багажник его машины гостеприимные хозяева уложили полдюжины ящиков этого зелья.

В результате ближайший уик-энд большая часть сотрудников советского посольства в Лондоне дегустировала джин сэра Годфри Николсона, которым Евгений Михайлович щедро угостил своих коллег по работе. Напиток был оценен по достоинству — так же высоко, как и сотрудничество Иванова с британским Эм Пи.

Чем шире и активнее становились контакты Иванова с Уардом, тем сильнее зрело у советского разведчика желание чем-то порадовать своего доброго гения. Ведь не кто иной, как Стивен Уард закладывал фундамент чуть ли не каждого успеха Иванова, открывая ему двери в дома высокопоставленных чиновников и в коридоры власти английского истеблишмента.

Евгению, естественно, не хотелось, чтобы однажды Стивен вдруг сменил милость на гнев и их дружба прекратилась. Хотелось как-то укрепить сложившиеся отношения, чтобы интерес Уарда к скромной персоне русского военного не ослабевал. Порой такое желание доводило до курьезов.

Как-то в Кливдене, в саду Спринг-коттеджа, ему пришла на ум одна оригинальная идея. В тот день он помогал Уарду, как мы помним — обожавшему свой сад, мостить дорожку от дома к реке.

— Как бы ты посмотрел, Стив, если бы я кое в чем нарушил английский порядок в твоем саду и сделал его, так сказать, немного русским? — предложил Евгений.

— Что ты имеешь в виду? — заинтересовался столь неожиданным предложением Стивен Уард.

— Ну, знаешь, пройдет время, я уеду в Россию, а сад, возделанный нами, останется как память, — пояснил Евгений свою мысль, понимая, что выглядит, наверное, немного сентиментальным.

— Отлично! — возликовал Стивен. — Так тому и быть. Отныне и вовек я нарекаю эту возведенную нами каменную дорожку «русскими ступеньками» к английской Темзе. Можно, если хочешь, и табличку поставить.

Польщенный, Иванов продолжал:

— Я не дорожку имел в виду, — немножко смущенно сказал он, — а сад.

— А что растет в вашей стране, какие растения и цветы? — спросил Стив.

Женя рассказал ему о том, что еще не забыл из школьного курса физической географии и ботаники.

Воодушевленный, Стивен Уард тут же предложил план ближайших действий: какие растения и где купить, какой грунт и откуда привезти, какую перепланировку в саду сделать и так далее.

Совместный труд на пользу мелкого английского арендатора доктора Уарда — а Женя, конечно же, знал, что его друг получил этот клочок земли и Спринг-коттедж от лорда Астора за символическую плату в один фунт стерлингов годовой аренды, — скрепил англо-советскую ботаническую дружбу щедро пролитым потом и трудовыми мозолями на руках обоих садовников.

Зная, что англичане — законники до мозга костей, Евгений Михайлович предложил Уарду, прежде чем начинать перестройку кливденского сада, запросить благосклонное разрешение на их маленький проект у законного землевладельца — лорда Астора.

— Чтобы вести себя должным образом, — пояснил он свою мысль, стараясь при этом словесно походить на старика Билли, — человек должен знать как касающиеся его правила, так и принадлежащие ему права. Ведь только обостренное сознание собственных прав можно назвать действительно английской чертой.

По улыбке Уарда Иванов почувствовал, что его лицедейство возымело должный успех, и продолжал в том же духе свой диалог:

— «Бог и мое право» — гласит девиз на Британском государственном гербе, хотя черт его знает, по какой традиции он до сих пор пишется на французском языке. Этот девиз означает, что понятие прав и понятие правил неотделимы друг от друга. Свобода личности и законопослушание — это две стороны одной медали.

Стивен оценил театральные способности своего русского друга, но посоветовал никому, кроме него самого, не показывать пародии на достопочтенного лорда Астора.

— Я бы не хотел потерять этот коттедж из-за какого-то острослова, который вдобавок еще и «комми», — полушутливо заявил он и добавил: — Наше счастье, что здесь сейчас нет Билли. Если б он только услышал эти насмешки над собой, англо-советские отношения оказались бы под угрозой.

Евгений дал слово сконцентрироваться на садовом, а не на театральном творчестве.

— В конце концов, это ты таскаешь меня по театрам и приучаешь к повадкам своих приятелей-актеров. Тут невольно заразишься и начнешь подражать достопочтенным окружающим, — не без иронии попытался оправдаться Иванов.

Действительно, незадолго до их работ по ландшафтному дизайну Стив чуть ли не силой затащил его в лондонский «Комеди-театр», что на углу Лестер-сквера и Пентон-стрит. Доктора Уарда попросили помочь какой-то театральной звезде, сваленной приступом радикулита и неспособной играть в спектакле. К шумной радости артистов труппы он воскресил злополучного актера для творческой работы после получасового колдовства над измученной болью поясницей суперзвезды. Пока Стив трудился в поте лица, Евгения Михайловича, как друга лекаря, развлекали лучшие комики театра, в перерывах между шутками обучая простейшим приемам пародирования.

Ну а потом Стивен Уард и Евгений Иванов вместе смотрели сатирическое ревю под экстравагантным названием «Вечер британского хлама». После этого спектакля они какое-то время с трудом могли говорить: от долгого смеха сильно болели челюсти. Но вернемся к садовому проекту.

В тот же вечер лорд Астор дал друзьям-товарищам разрешение на эксперимент в саду его Спринг-коттеджа. И советский разведчик начал осваивать новую, дотоле малоизвестную ему профессию садовника. Получив в лице русского офицера бесплатного работника в саду, доктор Уард, как показалось Иванову, стал относиться к нему с еще большей симпатией.

Постепенно русскому гостю стало нравиться работать в саду, хотя до тех пор он считал, что терпеть не мог копаться в земле.

Разрушая лопатой и тяпкой прежний порядок вокруг Спринг-коттеджа, разъезжая с Уардом по садовым рынкам в поисках нужной рассады или гравия, Иванов открыл для себя еще одну истину, давно известную самим англичанам. Садоводство — это их общенациональное помешательство. Когда смотришь на ровно постриженные газончики, аккуратные кустики роз, живые изгороди, создается впечатление, что их только языком не лизали — все остальное уже проделано.

Не знаю, куда отнести это увлечение англичан — к мещанству, любви к природе, к стремлению отвлечься от житейских забот или еще чему-то? Но факт остается фактом: англичане все до одного помешаны на садоводстве. И доктор Уард не был исключением. Каждую свободную минуту он старался проводить в саду Спринг-коттеджа, призывая Иванова внести свой посильный вклад в «русификацию» земельного надела лорда Астора.

Этот совместный проект постепенно приобрел известность среди знакомых Уарда. В итоге возник еще один предлог для его многочисленных друзей наведываться разок-другой с визитом в Кливден, дабы воочию увидеть ход работ и обсудить нюансы. Чтобы поддержать репутацию малознакомого англичанам русского садоводства, Иванову приходилось работать в поте лица. Зато наградою стали новые знакомства и даже деловые предложения по «русификации» других британских земель.

— Этот садовник принадлежит мне, — отвергал, смеясь, поступавшие предложения и отваживал от Евгения местных землевладельцев доктор Уард. — До завершения работ я не могу отдать его вам. Давайте вернемся к вашей идее в конце года.

Судя по той иронической многозначительности, с которой Стивен обыгрывал ситуацию, Иванов понял, что его новая роль пришлась другу явно по душе.

— Приезжайте ко мне лучше на следующей неделе, — предложил один из гостей Уарда, — тогда и обсудим нашу сделку. Идет?

— Давайте я вас сначала хоть познакомлю, — решил исправить свою оплошность Стивен Уард. — Это капитан Иванов, русский военный дипломат. — А это — господин Пол Гетти, самый богатый джентльмен в Великобритании, и при этом отпетый мошенник и старый грешник.

— Хелло, мистер Айванофф, — услышал Евгений приветствие из уст пожилого уже, но молодящегося плейбоя, возникшего перед ним в компании миловидных девиц из команды доктора Уарда.

Гость повел себя несколько надменно. Он не стал протягивать Иванову руки, ограничившись лишь вербальным приветствием, и заявил во всеуслышание:

— Единственный мой грех в том, что я все еще терплю твою невоспитанность, Стивен. Видит бог, мне давно нужно было надрать тебе уши за нахальство.

— А кто тогда будет лечить вашу поясницу? — ядовито заметил доктор Уард.

— Мир не без добрых людей. Найду себе другого костоправа, поскромнее и подешевле.

— Ну уж дудки! Дешевле ни по чем не найдете! — уверенно заявил доктор Уард.

— Могу предложить пари на пять фунтов, что найду. Будем спорить или побоишься?

Иванов с любопытством следил за этой перепалкой, а про себя думал, что его со Стивом садик в Спринг-коттедже уже начинает приносить первые плоды. Знакомство с Полом Гетти было советскому разведчику весьма кстати.

Об этом персонаже в середине ХХ столетия мог не знать только инопланетянин. В 1957 году американский журнал «Форчун» назвал Пола Гетти самым богатым человеком в мире. Деловая империя мистера Гетти включала в себя около 200 различных корпораций, капитал которых оценивался примерно в 3 миллиарда долларов.

После развода со своей пятой и последней женой 68-летний нефтяной магнат в 1960 году переехал жить в Англию. С четырьмя первыми женами он не мог ужиться дольше, чем по два-три года с каждой. Последняя, пятая, Луиза Дадли Линч, терпела его дольше всех — 19 лет. Оставив и ее и убежав от родни за океан, стареющий миллиардер рассчитывал заняться в Великобритании исключительно бизнесом, и больше ничем.

— Ну ладно, оставим это, — выдавил, наконец, миллиардер, собираясь ретироваться. — Приезжайте ко мне послезавтра в Саттон Плейс на обед. Договорились? И никаких формальностей. Обычная дружеская встреча. О-кей?

Кто же станет отказываться от приглашения богатейшего человека Англии? Уард с Ивановым согласились.

Желание поближе познакомиться с живым миллиардером, этой гидрой капитализма, предметом проклятий и зависти, эдаким мешком с деньгами в человечьем обличии — эта мгновенно возникшая в Иванове тяга была сравнима, пожалуй, с азартом ребенка в новогоднюю ночь — вдруг удастся увидеть Деда Мороза «живьем» и поздороваться с ним «лично».

В конце концов, настоящий богач — это такая же достопримечательность в Англии, как Британский музей или хранитель ключей от Тауэра. Ведь именно Великобритания стала колыбелью капитализма, первой школой для миллионеров и миллиардеров, откуда они в свое время распространились по всей планете.

Евгений Иванов ждал предстоящей встречи, конечно же, не только из простого любопытства. У господина Гетти были отличные связи в деловых кругах США и Великобритании. Его нефтедоллары питали самый различный бизнес, и не в последнюю очередь — военный. Тот самый, который работал на перевооружение как английских, так и американских стратегических сил. Здесь поле интересов советского военного разведчика неизбежно соприкасалось с полем деятельности миллиардера мистера Гетти.

«Если удача будет сопутствовать мне, это знакомство может дать ответы на многие вопросы, поступавшие из Центра в лондонскую резидентуру», — думал разведчик, готовясь к предстоящей встрече.

Имение самого богатого человека в Великобритании располагалось в живописном местечке под названием Гилфорд, что в графстве Суррей, милях в двадцати от Лондона. Саттон Плейс был построен в XVI веке во времена королевской династии Тюдоров. Пол Гетти купил его на корню и переехал жить сюда в 1961 году. За это время территория новой резиденции миллиардера была обнесена двойным забором с колючей проволокой. Богатых людей ведь нужно охранять. И две дюжины крепких охранников с немецкими овчарками круглосуточно дежурили по периметру новых владений нефтяного магната.

Если оставить в стороне охрану, имение Саттон Плейс подкупало подчеркнутой чистотой и благообразием всего, на что мог упасть взгляд.

Пока друзья шествовали по дорожке к дому, Стив возбужденно жестикулировал, обращая внимание Иванова на архитектурные достопримечательности.

У входа во дворец гостей встретил здоровенный малый в партикулярном платье и проводил в «залу». Средневековые стены дома изнутри были украшены роскошными старинными гобеленами, великолепными картинами, изысканной мебелью времен Тюдоров и Ланкастеров.

— Картинами любуетесь, — раздался голос хозяина замка. — Добрый день, господа. Прекрасная погода, не правда ли?

— Погода как погода, — не слишком любезно выпалил Стивен, с утра пребывавший почему-то в дурном расположении духа. — Могла бы быть и лучше.

— В моем «нежном» возрасте невольно радуешься каждому деньку, — с грустью в голосе заметил мистер Гетти. — Мне-то ведь уже семь десятков отстучало. А как понравился твоему русскому садовнику мой парк? — обратился он к Стиву.

— Юджин просто в восторге, — поспешил заверить хозяина имения Стивен Уард.

— Мне действительно понравился ваш парк, особенно голубые колокольчики на газонах, — заметил гость.

— Вы, должно быть, романтик, мистер Иванов, — заявил в ответ Пол Гетти. — А я, извините, обычный прагматик. И в своем саду ценю, прежде всего, аккуратность и порядок. Если сможете сочетать свой наивный романтизм и нужный мне прагматизм, я бы взял вас к себе садовником. Пойдете?

Тут уж пришлось вмешаться доктору Уарду. Он объяснил хозяину имения, что его русский гость вовсе не садовник, а военный дипломат, служащий в советском посольстве в Лондоне, что вся затея с переделкой его сада в Кливдене — это всего лишь занятие двух приятелей в выходные дни, и не более того.

— Ты меня все больше раздражаешь своей тупостью, Стив, — грубо и в то же время равнодушным голосом заметил Пол Гетти. — Ты что же, решил, что я и вправду собираюсь взять к себе в дом красного офицера? Ты что, совсем шуток не понимаешь? Плохо тогда твое дело, брат.

Наступил неловкий момент. Иванов попросил разрешения позвонить домой жене — ей нездоровилось утром, и он хотел справиться о ее самочувствии.

— Телефон у дверей в конце зала, звоните и возвращайтесь в гостиную, скоро будем обедать, — скомандовал господин Гетти.

Евгений Михайлович направился к выходу. Смотрит и глазам своим не верит: на стене в приемной висит телефон-автомат. В этой огромной резиденции с парком и аэродромом для спортивных самолетов хозяин-миллиардер держал для гостей платный таксофон. Иванову стало не по себе.

Вернувшись в гостиную, он застал Стивена в одиночестве и поведал ему о своем открытии.

— Тоже мне, удивил! — воскликнул он. — Тебе оно, может, и в диковинку, а я этого типа хорошо знаю. Положи перед ним на столе один пенни, и он дрожать будет до тех пор, пока монетка не окажется у него в кармане.

Через полчаса вся компания была в сборе и приступила к трапезе. Прислуживала за столом экономка мистера Гетти — Мэри. Она оказалась русской эмигранткой, и Иванов потихоньку перешептывался с ней, когда она за ним ухаживала. Работа у экономки за обеденным столом была, впрочем, не слишком обременительной.

Обед миллиардера состоял из трех весьма ординарных блюд. Роскошный старинный сервиз, настоящее украшение стола, явно не соответствовал содержимому тарелок: простенький салат, протертый суп, куриная котлета и минеральная вода — таким было меню для званого обеда. И все это в небольшом количестве! Иванов обалдел: гости встали из-за стола голодными.

Заметив растерянность на лице соотечественника, Мэри шепнула Евгению:

— В следующий раз, господин Иванов, прежде чем приезжать сюда на обед — обязательно плотно покушайте.

Однако не для застолья же Иванов приехал в гости к миллиардеру. Он то и дело стремился завязать разговор с хозяином дома, но ему мало что удавалось. Господин Гетти попросил провести ему к обеденному столу телефон и без конца звонил куда-то по делам: то в банк, то на биржу. Разговор неизменно шел об акциях, ставках и процентах. Потом звонить стали хозяину дома. То ли брокеры, то ли джобберы, то ли директора банков. Диалог по телефону опять касался вопросов купли-продаж. По выражению лица и тембру голоса мистера Гетти можно было без труда предположить, что дела идут не совсем гладко.

— Кажется, мы попали сюда не в добрый час, — заметил Стивен Уард. — Судя по очевидному раздражению старика, его нефтяные акции пошли вниз.

Единственный человек, которому до всего этого не было никакого дела, сидел рядом с мистером Гетти и кокетливо улыбался Иванову. Это была молодая австрийка по имени Илиа Сушенек, которую Евгений не раз встречал уже в доме Асторов. Как признался ему потом Стив, это он познакомил ее с Полом Гетти.

В свои семьдесят лет хозяин дома был холост. Пять неудачных браков принесли ему пять сыновей и воспитали в нем потребительское отношение к женщинам. Жены миллиардера слишком быстро обнаруживали, что их муж уделяет нефтяным вышкам и биржевым котировкам куда больше внимания, чем их прелестям. Свой последний брак Гетти заключил с дочкой миллиардера, надеясь на взаимопонимание в семье. Луизу Линчи, в отличие от ее предшественниц, деньги мужа не слишком интересовали. Но и этот последний в жизни Гетти брак закончился разводом.

Как истинный ирландец, Пол Гетти и в преклонном возрасте оставался энергичен и любвеобилен. Только теперь его интересовали лишь женщины легкого поведения. Они без труда поддавались на его чары опытного плейбоя и богатейшего человека в мире. Сам же миллиардер быстро к ним охладевал и менял одну старлетку на другую без особых угрызений совести.

Было похоже, что новую юную особу отношения с нефтяным магнатом почему-то не очень интересовали. Возможно, неучтивость и скупость хозяина дома ей успели порядком надоесть. За столом же ее раздражало одно — недостаток спиртного.

— Да дадут же, наконец, в этом доме выпить? — недовольно шумела она на горничную.

Мистер Гетти на эти выпады, впрочем, не реагировал вовсе. Поняв, что выпить ей так и не дадут, Илиа обозвала хозяина дома скрягой и демонстративно вышла из-за стола. Мистер Гетти на это ухом не повел. Он весь был в заботах о собственном капитале.

— Черт знает что! — выругался он, бросив телефонную трубку. — Непостижимый народ! Просят взаймы. Как будто они бедствуют! Думают, что если у меня есть деньги, то я их буду раздавать направо и налево. Но я же не могу! У меня каждый фунт в деле. Хотел бы я пожить хоть один день так же материально беззаботно, как они. Не считать каждый пенс, тратить деньги, когда захочу, надеяться на друзей и не бояться остаться на мели. Что за избалованный народ!

— Пол, может, мне вам одолжить немного, — съязвил Уард, — у меня есть фунтов сто свободных денег. Возьмите.

— Шутить изволите, милейший, — недовольно протянул миллиардер. — Вы, должно быть, полагаете, что, живя в этом роскошном особняке, я купаюсь в шампанском и жгу деньги на свечке? Я потому и добился в этой жизни успеха, что умел делать деньги, зарабатывать их, а не транжирить. А еще более — их ценить. Я знаю одного дурака, просадившего папочкины миллионы и смеющего презирать меня за мою умеренность и аккуратность. Так вот, это я презираю его, ибо легко тратить то, что не нажил собственным горбом. Всем, что я имею, я обязан только самому себе.

Пол Гетти был выходцем из рода обедневших ирландцев, тех самых, которые в XIX веке отправились за океан искать счастья в Америке. Его отец Джордж Гетти в начале ХХ века купил за 500 долларов на юге Соединенных Штатов 1100 акров земли, которые и принесли семейству Гетти настоящее состояние, потому что очень скоро на участке нашли нефть.

После своей смерти Джордж Гетти не оставил сыну ни цента. Все свое состояние он завещал жене. Но в одну «черную пятницу» 1929 года на Уолл-стрит грянул финансовый кризис, и страна втянулась в «великую депрессию». В эти трудные годы мать передала семейный бизнес сыну. И Пол Гетти, на удивление всем дельцам и биржевым брокерам, за несколько лет сделал его процветающим. Капитал «Гетти Ойл Компани», как на дрожжах, стал стремительно расти с каждым прожитым годом.

Чувствуя, что в гостиной за обеденным столом возникла напряженность, Иванов попытался переменить тему разговора. Начал рассуждать о выгодах капиталовложений в британскую военную индустрию, об американо-британских совместных военных программах, рассчитанных на десятилетия вперед. Затем Иванов решил затронуть вопрос о гарантированных заказах и обеспеченной прибыли. За столом воцарилось гнетущее молчание. Звучал лишь голос русского гостя.

Как ни старался Евгений вынудить Пола Гетти высказать свою точку зрения — хотя бы на то, в какие отрасли военного бизнеса и в какие британские предприятия по выпуску военной техники было бы целесообразно вкладывать капитал (даже такая информация для начала имела бы определенную ценность, потому что указывала бы на приоритетные направления военных разработок в то время) — все было бесполезно. Господин Гетти слушал Иванова лишь из приличия. Едва гость замолчал, он извинился и, сославшись на неотложные дела, предложил считать встречу законченной. Евгению трудно было скрыть разочарование. Позже он не раз мысленно возвращался к своей, увы, излишне прямолинейной тираде за столом о военном бизнесе. Он пытался проанализировать, что же не сложилось в ту встречу. Была ли тому причиной его ошибка, или обстоятельства были против него, или, быть может, вся затея с миллиардером была бесперспективной с самого начала?

Давая разные ответы на эти вопросы, Иванов каждый раз корил себя за излишнюю поспешность и навязчивость в своих высказываниях. Знакомство с мистером Гетти сулило, казалось, хорошие перспективы. Советский разведчик тщательно готовился к встрече с миллиардером. Им были составлены различные сценарии возможного развития взаимных контактов. Но все планы неожиданно рухнули. Евгений чувствовал, что проиграл важную для себя партию, не успев даже разыграть дебют.

Когда друзья, голодные и недовольные, выходили из замка Саттон Плейс, Стивен не без оснований выговаривал Иванову за его поведение на обеде.

— Ты что это, Юджин, решил старику Гетти мозги вправлять насчет того, что прибыльно, а что нет в этой стране? Думаешь, он не понял, к чему ты клонишь, рассуждая о военном бизнесе? Уж если так надо было что-то разузнать в этом деле, попросил бы меня, а не лез напрямик со своими вопросами.

Стив был прав. А Иванов — порядком раздосадован. Однако предложение Уарда его порадовало.

— Ловлю тебя на слове, Стив, — сказал он, — в следующий раз буду такого рода миссии согласовывать с тобой.

На парковке возле ворот Саттон Плейс друзей поджидала раздосадованная Илия.

— Мальчики, подождите меня, — попросила она скорбно. — У вас ничего нет горло промочить? Чертовски хочется выпить.

Не бросать же девушку в беде! Стив предложил отправиться к его приятелю лорду Гаррингтону. Он жил неподалеку. Там Илиа могла рассчитывать на полный бар, а Уард с Ивановым — на хороших партнеров для партии в бридж.

По дороге подружка мистера Гетти, не переставая, бранила нефтяного миллиардера.

— Лучше бы, Стив, ты меня с ним вовсе не знакомил. Это не человек, а скряга. Он и живет-то здесь лишь для того, чтобы сэкономить на налогах у себя в Штатах. В кино ходит только на дневные сеансы, потому что это дешевле. И то нечасто. А шофера держит до пяти часов, так что вечером из замка никуда не уедешь.

Уарду и Иванову оставалось только искренне посочувствовать молодой особе.

У лорда Гаррингтона она сразу же направилась к бару, чтобы залить свою печаль. А Стив, представив Иванова своим друзьям, после недолгой беседы предложил партию в бридж. Игроки с головой окунулись в карточную баталию. Сделав же первый перерыв, они увидели, что привезенная в гости мадмуазель уже порядком навеселе, и решили отправить ее домой.

Стив вызвал по телефону такси. Когда машина подъехала, он усадил девушку в кабину кэба и велел шоферу отвезти даму в поместье господина Гетти COD, то есть «cash on delivery» — с оплатой на месте.

Игроки, тем временем, вновь уселись за столик для бриджа. Но немного погодя раздался звонок в дверь. К немалому удивлению всех присутствовавших, это был вернувшийся таксист. Слегка смущенный, он заявил:

— Прошу прощения, господа. Мне очень неловко, но мистер Гетти отказался оплатить проезд той леди, что уехала от вас, и отправил меня к вам за деньгами.

Лорд Гаррингтон прыснул от смеха. Стив крепко выругался и полез за бумажником.

В 1973 году в семье Пола Гетти случится беда. Бандиты выкрадут в Риме его 16-летнего внука Джона Пола Гетти III. Похитители потребуют от деда выкуп в 17 миллионов долларов. Миллиардер откажется платить за жизнь внука такую сумму. Тогда ему пришлют по почте отрезанное ухо юноши. Нефтяной магнат узнает ухо мальчика, но продолжит торг. Сумма выкупа упадет до трех миллионов. Но и тогда дед упрямо будет торговаться. Потерявшие терпение бандиты заявят, что убьют внука. Снизив выкуп до двух миллионов долларов, 80-летний гобсек выплатит, наконец, затребованную сумму, взяв при этом со своего сына Пола Гетти II письменное обязательство вернуть ему этот кредит под четыре процента годовых.

Парня освободят, но он так и не сможет оправиться после пережитых им потрясений, сядет на иглу и вскоре умрет от передозировки наркотиков. В 1976 году не станет и его деда Пола Гетти I — первого скряги на земле.

Если читателю интересна судьба бывшего английского владения Пола Гетти, сообщу, между прочим, что, сменив после его смерти двух хозяев, имение Саттон Плейс перешло в собственность крупного российского бизнесмена Алишера Усманова, купившего его за 10 миллионов фунтов стерлингов.

Для известного промышленника и мецената эта сумма пришлась по карману. Журнал «Форбс» в 2008 году оценил его состояние в 9,3 миллиарда долларов. Хозяин крупных металлургических комбинатов и издательского дома «Коммерсант», совладелец холдинга «Металлоинвест», телеканала «Муз-ТВ» и лондонского футбольного клуба «Арсенал», не жалеет денег, в том числе и на благотворительные проекты. Это он вернул России знаменитую коллекцию произведений искусства Ростроповича-Вишневской, а также «золотой фонд» киностудии «Союзмультфильм», оказавшийся в США.

Новый хозяин имения Саттон Плейс в скупости, как говорят жители графства Суррей, замечен не был.

Не все важные для Иванова знакомства совершались в Лондоне с легкой руки вездесущего Стивена Уарда. Одним своим знакомством русский разведчик был обязан герцогу Эдинбургскому — супругу королевы. Поскольку именно на приеме, который он давал в Королевском географическом обществе в честь Михаила Михайловича Сомова, их высочество и представил Евгению Иванову Пола Риччи.

— Полагаю, вам будет небезынтересно познакомиться с этим джентльменом, давно и упорно стремящимся вклиниться в нашу беседу, — заметил герцог Эдинбургский, обращая внимание Евгения Иванова и Михаила Сомова на энергичного мужчину, стоящего неподалеку и не сводящего с них глаз.

— Я слышал, что вы тоже путешественник, кэптен, как и ваш прославленный соотечественник мистер Сомов? — обратился к Иванову этот джентльмен. — Позвольте представиться: Пол Риччи, редактор «Санди таймс».

Иванов знал, что представления такого рода не бывают случайными. Господин Риччи, очевидно, имел свои причины для знакомства, полагал Иванов, причем достаточно существенные, если помощником в этом деле выступил сам герцог Эдинбургский. Интрига была налицо: мистеру Риччи зачем-то понадобился Иванов, а советский разведчик стремился понять его мотивы. Они подняли по бокалу вина за знакомство и быстро разговорились, будто знали друг друга уже много лет.

— Должен признаться, я путешествую не так много и не на такие бешеные расстояния, как Михаил Сомов, — заметил Евгений, — но всегда отправляюсь в дорогу с вдохновением заядлого путешественника.

— Где же вы успели побывать, господин Иванов? — поинтересовался мистер Риччи.

— Ну, для начала изъездил вдоль и поперек одну шестую часть суши — Советский Союз. Жил на западе в Прибалтике, в Сибири за Уралом, на Дальнем Востоке и на юге у Черного моря. В годы Второй мировой войны воевал с японцами на Тихом океане. Затем учился в Москве. Несколько лет работал в Скандинавии. Теперь, как видите, тружусь в вашей гостеприимной стране.

— Вот и мне пришлось немало поколесить по свету, мистер Иванов, — заметил англичанин. — Бывал и в Европе, и в Азии, и в Америке. И с фашистами в годы войны воевать тоже довелось, правда, не на флоте, а в авиации, в королевских ВВС. Дрался, как и вы, за общую нашу победу.

— По этому поводу у меня есть тост. Давайте выпьем за наше братство по оружию в той святой для нас войне, — предложил Евгений Михайлович, решивший поддержать затронутую англичанином тему.

— Нет, ну что это за напиток для военных людей! — воскликнул бывший летчик, осушив за компанию с Ивановым бокал вина. — Здесь, в обществе географов, впрочем, нам ничего покрепче не предложат. Знаете что, кэптен, выбирайте-ка свободную минуту и заезжайте ко мне на огонек. Скажем, завтра вечером. В моем баре, уверяю вас, обязательно найдется достойный напиток для настоящих мужчин.

Первые же минуты знакомства на приеме в Королевском географическом обществе сблизили Евгения Иванова и Пола Риччи. Они понравились друг другу. Такое случается порой в жизни: встречаются два незнакомых человека и быстро находят общий язык. Так было со Стивеном Уардом, сэром Колином Кутом, так получилось и с Полом Риччи — только, пожалуй, еще гармоничнее.

К нему в гости на следующий день Иванов ехал, конечно же, не ради выпивки, хотя и прихватил с собой бутылку русской водки и пару банок черной икры. Этот бывший летчик-истребитель королевских ВВС подкупал прямотой профессионального военного, оптимизмом неунывающего жизнелюба и эрудицией опытного журналиста. Знакомство с ним представляло несомненный интерес.

Очень скоро выяснилось, что он к тому же был еще и весьма состоятельным человеком, о чем свидетельствовал его роскошный двухэтажный особняк в центре Лондона, неподалеку от Гайд-парка, и отличная коллекция старых престижных автомашин.

— Этому «Роллс-Ройсу» скоро будет полвека, — представлял он гостю «звезду» своей коллекции, вывезенную из гаража специально для их совместной поездки по городу. — Хотите сесть за руль этой машины, кэптен?

От столь соблазнительного предложения трудно было отказаться. Иванов любил автомобили с детства. Научился водить не только легковушки, но и внушительных размеров грузовики, когда ему не было и семи лет. Он жил в то время в военных гарнизонах отца, где тот служил перед войной. У юного Женьки тогда и ноги-то с трудом до педалей доставали, но он упорно держался за баранку с азартом прирожденного автомобилиста. Для преданного автолюбителя предложение опробовать старый «Роллс-Ройс» было и радостью, и честью.

Не без волнения он сел за руль красавицы-машины. Несмотря на свой преклонный возраст, она была в отличной форме и прекрасно слушалась руля. Иванов и хозяин автомобиля проехались по Пиккадилли, выехали на Оксфорд-стрит, вернулись обратно.

— Это не машина, это настоящая фантастика, мистер Риччи! — восхищался Евгений ветераном английских автодорог. — Какой плавный ход, какая приемистость при столь внушительных размерах!

— Да, ее строили добротно, на века, — согласился хозяин «Роллс-Ройса». — Представьте, кэптен, за все эти годы мне не пришлась менять у этой машины ни одной детали. Делал только профилактику.

Пол Риччи был старше Иванова на 10 лет — он родился в состоятельной британской семье в 1916 году в элитном лондонском районе Челси. В авиацию пришел в 1937 году. Служил в знаменитой Первой эскадрилье королевских ВВС, которая за первые 10 дней воздушной «Битвы за Англию» сбила больше полутора сотен немецких самолетов, потеряв лишь два своих. 10 побед были на счету у лейтенанта Риччи. Его самого трижды сбивали фашистские асы, но после ранений он вновь возвращался в полк. Воевал затем и во Франции, и в Индии. Пол был не только отменным летчиком. Он оказался и тонким ценителем автомобилей, и неплохим рассказчиком. За стаканчиком виски и сигарой он охотно вспоминал свои молодые годы, службу в королевских военно-воздушных силах.

— За годы войны я летал на самых разных истребителях, — рассказывал бывший пилот RAF. — Начал воевать на «Спитфайере-2» над Ла-Маншем. Неплохой был самолет. Он отлично слушался рулей управления на любых высотах и был достойным соперником «Мессеров».

— Но не «Фокке-Вульфа-190», — возразил Полу Риччи Евгений Иванов. — Я слышал от наших летчиков, что они значительно превосходили «Спитфайеры» в скорости.

— Да, «Фоккеры» поначалу били нас, — согласился ветеран королевских ВВС, — но уже в 41-м на «Спитфайеры» стали ставить новый более мощный мотор. «Девятка» — так мы назвали новую модификацию этой модели — господствовала в воздухе до конца войны. «Спитфайер-9» летал и выше и быстрее немецких самолетов, да и все остальное делал на порядок лучше.

Евгений Иванов, услышав столь хвалебную тираду англичанина, рассказал ему о легендарных советских машинах времен Великой Отечественной. О прекрасном истребителе КБ Лавочкина «Ла-5». Об отличной машине замечательного советского авиаконструктора Александра Сергеевича Яковлева «Як-9».

— Наши истребители только в битве на Орловско-Курской дуге летом 43-го сбили более трех тысяч семисот «Фоккеров» и «Мессеров», — заметил Евгений Михайлович.

— А нам с лета 44-го пришлось воевать еще и с «Фау-1», — заявил в ответ Пол Риччи, уязвленный замечанием гостя. — Гитлер назвал эти ракеты «чудо-оружием».

— Однотонный заряд и скорость в 700 километров в час, — поддержал рассказ англичанина Иванов.

— Вот именно, — согласился Пол Риччи. — Настоящая «летающая бомба», которую нам, истребителям, нужно было сбивать. А это тебе не в хвост к «Фоккеру» заходить. В 44-м, к счастью, у нас появились первые в мире реактивные истребители «Метеор», да еще с радаром на борту. Они без труда сбивали ракеты. Один мой приятель во время боевого вылета, когда у него уже закончился боезапас, засек на радаре летевшую «Фау-1». Что делать? Стрелять-то нечем! Тогда он сблизился с ракетой и поставил конец крыла своего истребителя под край крыла стабилизатора «Фау». Затем слегка дернул своим крылом, не дотрагиваясь до ракеты. Воздушный поток нарушил работу гироскопа «Фау», и она рухнула вниз.

— Увы, но «Фау-2» таким способом сбить было нельзя, — сказал Евгений Иванов, пытаясь добавить скромности в рассказ ветерана королевских ВВС.

— Конечно, нельзя, кэптен, — согласился англичанин, — ведь это была уже баллистическая ракета. Скорость «Фау-2» достигала шести тысяч километров в час.

— Хорошо, что вам с американцами удалось разбомбить стартовые площадки этих ракет и завод по их производству, — заметил Иванов, — а то не миновать бы большой беды.

Констатацией этого непреложного факта собеседники, наконец-то, пришли к взаимному согласию.

К счастью для советского военного разведчика, Пол Риччи был знатоком не только старой военной техники, с которой ему самому пришлось иметь дело во время Второй мировой войны. Он прекрасно знал и многие новые модели самолетов как западного, так и советского образца — наверное, это было его главной страстью. Поэтому Иванова, конечно же, интересовали и его мнение, и его знания в области современной военной авиации.

Не с места в карьер, но постепенно, сидя у камина в уютном цоколе особняка Пола Риччи, ветераны Второй мировой продвигались от сюжета к сюжету, чтобы, в конце концов, поспорить о недостатках ракет «Скайболт», проектируемых в США для английского бомбардировщика «Вулкан». Или, что было для советского разведчика намного интереснее, обсудить технические трудности в создании нового американского стратегического бомбардировщика «В-70».

— Я думаю, этот самолет так и не будет построен, — резюмировал свои доводы Иванов. — На него американцы и без того потратили уже астрономическую сумму денег за семь лет бесплодных доработок не самого удачного первоначального варианта.

— Ничего подобного, — уверял его Пол Риччи, — все основные проблемы уже решены. Самолет практически готов. И, уверяю вас, он совсем неплох. Осталось преодолеть лишь минимальные технические трудности при герметизации топливных баков и разработке способа крепления крыла к фюзеляжу.

Такая осведомленность хозяина дома и повышенный интерес как к военной технике, так и к военной политике делали его все более привлекательным собеседником для Евгения Иванова. В итоге советский военный разведчик стал достаточно частым посетителем особняка Пола Риччи. В доме были и бар, и бильярд, и небольшой офис с кипами документов и бумаг на столе, которые, естественно, сразу же привлекли внимание гостя. Это были разнообразные материалы по военным вопросам. Редактор «Санди таймс» собирал их, по его собственному признанию, из доступных ему открытых и полузакрытых источников для подготовки авторских комментариев в газету или просто для расширения собственной эрудиции.

Иванову удалось скопировать некоторые, на его взгляд, самые важные из этих материалов. Одно любопытное эссе касалось американской программы развертывания тактического ядерного оружия не только в ФРГ, но и в других европейских странах-членах НАТО. В материале содержался экскурс в важнейший военно-политический план Пентагона. Он был совсем «свежий» — начало его реализации предполагалось в 1962 году. Его особенностью было то, что он охватывал не только страны Центральной Европы. Тактические ядерные заряды в соответствии с ним поступали также в Италию, Грецию и Турцию. За три-четыре года по этому плану предусматривалось удвоение числа тактических ядерных зарядов в Европе. Иванов переснял его «Миноксом», когда Пол Риччи отвлекся, чтобы ответить на звонок в дверь.

— Ты говоришь, что в материале указаны как мощности зарядов, так и адреса их отправки на военные базы и в войсковые части? — заинтересованно переспросил Иванова резидент после его очередного отчета о походе в дом Пола Риччи. — Что ж, это занятная информация. Сам понимаешь. Но будь осторожен во время фотосъемки. Напрасно не рискуй. Парламентские отчеты и доклады Министерства обороны нам не нужны. Мы их и так имеем из других источников. А ты в прошлый раз сгоряча скопировал какой-то любительский доклад, сделанный в Четтем-хаусе. Он же для репортеров, чтобы статейки писать, а не для отправки в Центр. Из-за такой ерунды больше не рискуй.

Шеф был, конечно, прав. В спешке Евгений не всегда успевал сделать правильный выбор, разбираясь в кипе бумаг на рабочем столе Пола Риччи.

— Было бы неплохо получить кое-какую свежую информацию о наших самолетах и ракетах, — обратился Иванов с просьбой к генералу. — Разумеется, открытую. Признаться, я немного отстал в этой области. А в разговоре с Риччи мне нельзя отмалчиваться. Было бы кстати ответить взаимностью на его рассказы о натовской авиации.

— Поговори с Анатолием Белоусовым, — предложил резидент. — Пусть он тебя немного поднатаскает по этим вопросам до вашей следующей встречи. Нужно, чтобы мистер Риччи поверил в твою открытость и информированность. Надо поддержать его заинтересованность во встречах с тобой. Но не перестарайся с вопросами о военной технике и политике. Их должно быть максимум один-два на дюжину других вопросов о всякой ерунде. Ты говоришь, что видел у него дома коллекцию художественных альбомов по эротике, а на камине красуются таиландские фигурки, изображающие сценки полового акта? Прекрасно! Вот и беседуй с ним о сексе.

«Ничего себе поручение! — подумал про себя Иванов. — Такого я еще не получал».

И тем не менее, задание шефа разведчик принял к исполнению. Пол Риччи оказался тем еще знатоком в этой пикантной области. История секса была его коньком. Он мог часами рассуждать об индийской камасутре, искусстве любви африканских племен или сексуальных предпочтениях древних греков. Но временами Иванов все же не забывал просматривать и деловые бумаги на рабочем столе бывшего пилота-истребителя королевских ВВС.

Что же касается беседы Евгения Иванова с военно-воздушным атташе советского посольства в Великобритании Анатолием Белоусовым, провести которую перед новой встречей с Полом Риччи рекомендовал генерал Павлов, то на ней и ее последствиях следует остановиться отдельно.

— Белоусов уже был в курсе моих контактов с англичанином, когда я обратился к нему за помощью, — вспоминал Иванов. — Очевидно, резидент накануне информировал его об этом.

Друзья-коллеги расположились в «табакерке», в подвале посольства. Толя в тот вечер был настроен весьма серьезно.

— Женя, — сказал он по-деловому, — то, что я тебе расскажу, санкционировано руководством. Так что не удивляйся, что информация, которую тебе разрешено засветить в беседе с твоим англичанином, касается нашей системы ПРО.

— Противоракетная оборона — это же совсекретные сведения? — удивился Евгений Михайлович. — Вы что же, решили меня предателем выставить перед англичанином?

— Скорее хвастливым болтуном, — серьезно отвечал Анатолий Белоусов.

— Понятно, — усмехнулся в ответ Иванов. — Так какую дезу я должен слить о нашей ПРО?

— Тебя не проведешь, Михалыч, — заметил Белоусов и перешел к изложению специально подготовленной для передачи Ивановым дезинформации.

Речь шла о советском противоракетном комплексе «Даль». В натовском словаре он проходил под кодовым названием «Гриффон». Над этим комплексом в Советском Союзе работало конструкторское бюро Семена Алексеевича Лавочкина. Сам конструктор, как известно, скончался в 1960 году, так и не успев довести свое детище до ума. Предполагалось, что система комплексов «Даль» должна была закрыть противоракетным зонтиком весь северо-запад страны. После московского это был второй комплекс ПРО в СССР. Работы велись с размахом. Еще до завершения испытаний противоракет на огромной территории вокруг Ленинграда готовились площадки для «Дали». Однако серии проведенных испытаний показали, что ожидаемых результатов от разработанного комплекса так и не удается получить. Никакие доработки и изменения помочь не могли. «Даль» оказалась, извините за каламбур, слишком далека от выполнения возложенных на нее задач. На ней пришлось поставить крест. Но знать об этом не должен был никто.

В ход пошла операция по дезинформации, разработанная в стенах ГРУ. С 1963 года в течение целого десятилетия все военные парады на Красной площади завершали эскортируемые мощными тягачами противоракеты «Даль» — гордость советского военно-промышленного комплекса. Десятки площадок на северо-западе Советского Союза были превращены в выставки-дезинформации о якобы успешно действующей системе ПРО. Резидентурам ГРУ за рубежом были даны команды из Центра обеспечить утечки информации об эффективно работающем комплексе «Даль».

Свою лепту в эту игру внес и Иванов. Понимая, что Пол Риччи работает на британские спецслужбы, он постарался максимально естественным образом обеспечить санкционированную Центром утечку секретной информации. Изобразить из себя подвыпившего болтуна, пытающегося поразить своего английского друга достижениями отечественной оборонки, не составило для разведчика большого труда.

Уже десятилетия спустя, когда были рассекречены материалы этой операции, стало известно, что дезинформация ГРУ достигла поставленной цели. Западные разведки поверили в наличие действующей системы ПРО на северо-западе Советского Союза. В итоге Пентагону пришлось принимать дополнительные меры противодействия. Американскому бюджету это стоило, по оценкам специалистов, ни много ни мало 30 миллиардов долларов — дополнительных и ничем не оправданных расходов.

Перед отъездом Иванова на Родину Пол Риччи подарил ему на память свою книгу. Она долгие годы хранилась у Иванова дома на видном месте в библиотеке. Книга называлась «Летчик-истребитель». На ее титульном листе автором на память была оставлена следующая надпись: «Дорогому Юджину, с которым мы сражались бок о бок — я в авиации, а он на флоте».

Евгений Михайлович сохранил также и подаренный ему Полом Риччи армейский нож. Выходя в поздний час на беспокойные московские улицы, он частенько брал этот клинок с собой. На всякий пожарный случай, как он сам говорил. И вспоминал при этом своего лондонского знакомого.

Уже после смерти Евгения Иванова и Пола Риччи стало известно, что англичанин никогда не работал редактором «Санди таймс». Газета была лишь прикрытием для выполнения главной — разведывательной — миссии бывшего летчика-истребителя. В действительности Пол Риччи трудился на благо английской контрразведки. Он был пущен в дело тогда, когда шефу «МИ-5» сэру Роджеру Холлису стало ясно, что от Стивена Уарда в его контактах с помощником советского военно-морского атташе в Лондоне желаемых результатов ждать никак не приходится.

В 1994 году один из наиболее известных английских историков разведки Найджел Уэст, он же Руперт Аллисон, рассказал в интервью Второму немецкому телевидению ZDF, в чем на самом деле состояла суть операции британской контрразведки против советского разведчика.

— Целью «МИ-5», конечно же, была вербовка Иванова, — подчеркнул Найджел Уэст. — Для этого существовало два варианта возможных действий. Первый состоял в том, чтобы подкупить советского разведчика, то есть предложить ему в случае согласия на работу на нас хороший заработок и приличную пенсию, а также соответствующие условия жизни в Великобритании.

Что думал по этому поводу сам Иванов, хорошо известно от него самого.

— Из людей, работавших на «МИ-5», никто даже не пытался предложить мне изменить Родине, — говорил он. — Побаивались, наверное, моего ответа. За такие речи любой провокатор мог бы от меня и по физиономии получить.

Похоже, Найджелу Уэсту было известно об этом из свидетельств, отмеченных им в архивных материалах «МИ-5».

— Иванов действительно был «крепким орешком». Купить его вряд ли было возможно. Поэтому у секретной службы существовал и второй вариант — подставить Евгения Иванова, загнав в хорошо подготовленную ловушку, а затем шантажировать полученным на него компроматом. Это тоже был не идеальный вариант. Общеизвестно, что тех, кого шантажируешь, не заставишь работать на противника качественно.

В случае с Евгением Ивановым у «МИ-5» не сработал ни один из заготовленных вариантов. В итоге дело Профьюмо стало черным пятном в истории британской контрразведки.

В работе с Полом Риччи активно сотрудничали друг с другом офицеры ГРУ из двух родственных атташатов — Анатолий Белоусов представлял ВВС, а Евгений Иванов ВМФ страны.

— Наш дуэт с Толей назвали «морской авиацией», — вспоминал Иванов. — Мы действительно неплохо работали вместе. Иногда «авиация» помогала мне. Случалось, и помощь «флота» была необходима нашим «асам». Я иногда подстраховывал Толю в одном из лондонских пабов, где у него был важный контакт. Каждый раз для посещения этого паба мы совместно разрабатывали сценарий, чтобы встреча Толи с его «источником» прошла гладко.

И вот однажды «морская авиация» разработала следующий план операции.

Рядом с домом Иванова у Холланд-парка жила соседская кошечка. Звал ее Женя по-русски Муркой. Каждое утро они приветствовали друг друга: Евгений Михайлович — уходя на работу, а Мурка — вылезая из подвала на прогулку и мяукая вслед Иванову. И вот в один черный день Евгений узнал от домохозяйки, что его любимая Мурочка погибла, попала под проезжавшую машину. Тогда Иванов вместе с другом — соседом Анатолием Белоусовым, тоже большим любителем всякой живности, — решил устроить Мурке поминки.

Пошли в свободное от работы время в паб и заказали английского эля за упокой муркиной кошачьей души. Пили по-нашему, по-русски. Так, что на столе вскоре выросла целая галерея из пустых пивных кружек. Толя очень любил этот бар, так как хозяином его был бывший военный летчик. Звали его Джордж. Он часто сам вставал за стойку, чтобы обслужить гостей бара, особенно постоянных клиентов, чтобы обменяться последними новостями или просто посидеть за кружкой пива в хорошей компании.

В паб к Джорджу Анатолий ходил не просто так. Здесь у него был свой профессиональный интерес.

Пару лет назад Белоусов впервые заглянул сюда и попал на ежегодный праздник английских летчиков. 1 апреля здесь отмечали не день дураков, а день рождения RAF, то есть королевских военно-воздушных сил. Паб этот был любимой пивной британских пилотов. Под занавес Первой мировой войны, 1 апреля 1918 года, военная авиация Великобритании была выделена в самостоятельный род войск. Кстати сказать, это были первые в мире структурно оформленные ВВС.

Бар любили посещать многие британские летчики, причем не только ветераны. Довольно быстро Анатолий Белоусов обзавелся здесь новыми знакомыми, подружился с кем надо и стал обрастать нужными для дела связями.

А в тот день, когда Белоусов сидел с Ивановым, к стойке бара подходили удивленные завсегдатаи кабачка и спрашивали Джорджа:

— Что это за ребята? Они что, в Книгу рекордов Гиннесса задумали попасть? Бьют рекорд по количеству выпитого пива?

— Это русские. Они кошку соседскую поминают. Ее машина сегодня сбила, — отвечал хозяин бара.

Британцы обожают кошек, так что к поминкам Мурки присоединился весь люд, оказавшийся в тот день в этом пабе.

Паб этот, надо заметить, был даже оформлен особым образом. Его стены украшали многочисленные фотографии старых добрых боевых самолетов, портреты прославленных командиров ВВС и признанных воздушных асов.

После победы в Первой мировой войне, умиротворенное руководство Великобритании сократило свою авиацию до абсолютного минимума. К 1922 году в строю осталось лишь три истребительные эскадрильи. В 1933 году пришедший в Германии к власти Адольф Гитлер заявил о создании люфтваффе, подчеркнув при этом, что его военно-воздушные силы ничем не уступают британским. Как ни странно, лишь это хвастливое заявление фюрера разбудило, наконец, Уайт-холл. И в стране ускоренными темпами начали восстанавливать военную авиацию.

— Я пришел в королевские ВВС накануне Второй мировой, — вспоминал хозяин бара.

Он кивнул в сторону портрета мужчины в форме офицера RAF, висевшего напротив стойки, у которой сидели Иванов с Белоусовым, и продолжал:

— Тогда нами командовал Хью «Зануда». Хороший был дядька, но педант. Все любил делать исключительно по уставу. И от подчиненных требовал того же.

«Занудой» бывший летчик королевских ВВС называл командующего RAF сэра Хью Даудинга. Именно он получил приказ о воссоздании военной авиации страны и стал ее первым командиром, когда разразилась Вторая мировая.

— До войны я поступил в эскадрилью Оксфордского университета, — рассказывал о начале своего боевого пути Джордж. — Но вовсе не для того, чтобы воевать. Для этого парни шли в академию ВВС в Кренберри. Я же хотел лишь немного поразвлечься.

Джордж показал рукой на большую черно-белую фотографию летящего в небе боевого самолета, висевшую у входа в его бар, и продолжал:

— Мне тогда достался «Харрикейн». Прекрасная была машина. Мощный мотор, броневая защита сзади, восемь пулеметов и парашют, извините, под задницей — на всякий пожарный случай. На нем я сбил свой первый «Хенкель-111».

— У нас на Руси говорят, — сказал во всеуслышанье Иванов, — «пиво без водки — деньги на ветер!»

Джордж, воспылавший любовью к своим русским гостям, тут же извлек из бара и выставил на стойку непочатую бутылку «Смирновки» английского разлива.

— За королевские ВВС! — предложил свой тост Анатолий Белоусов. — За героев Битвы за Англию!

Об этой легендарной битве в августе-сентябре 1940 года в советском курсе новейшей истории нет ни одной строчки. А ведь это сражение определило судьбу Великобритании во Второй мировой войне. Проиграй королевские ВВС ту битву, и страна оказалась бы полностью открытой для немецкого вторжения и, скорее всего, поверженной фашистским вермахтом. Английский премьер-министр Уинстон Черчилль сказал тогда свою знаменитую фразу: «Никогда за всю историю войн столь многие не были в таком долгу перед столь немногими».

Анатолий Белоусов дружески похлопал Джорджа по плечу и сказал Иванову.

— Ты представляешь, Женька, как жарко было летом 40-го этим парням из королевских ВВС?! У люфтваффе было полторы тысячи бомбардировщиков, большей частью «Юнкерсов-87» — «Штука», и тысяча двести истребителей — «Мессеров 109»-х и «110»-х. А у Даудинга лишь восемьсот «Спитфайеров» и «Харрикейнов». И все. Превосходство у Геринга было в три с половиной раза!

— Но оно его не спасло, — вмешался в рассказ Анатолия Белоусова хозяин бара, растроганный словами русского летчика. — Мы им тогда дали жару! Не так ли? Предлагаю выпить за Победу, за нашу общую победу над фрицами.

К тосту Джорджа быстро присоединились посетители кабачка. Среди них тоже нашлись бывшие летчики. Посыпались рассказы о былых сражениях и погибших друзьях. Кто-то вспомнил добрым словом своих однополчан, кто-то командиров.

— У нас в штабе ВВС под Лондоном была отличная кошка, — вдруг сказал кто-то из посетителей кабачка, напоминая русским гостям о причине их визита в бар.

— За Мурку! — провозгласил тогда Иванов свой прощальный тост, разлив английскую «Смирновку» по стаканам.

— За Мурку! — подхватили голоса в баре.

— За ее добрую кошачью душу, — поминальным тоном произнес Евгений Михайлович.

— Пусть ей будет хорошо на небесах, — проникновенно добавил Анатолий Белоусов.

В тот день англо-российское взаимопонимание в отдельно взятом лондонском баре побило все рекорды…

— У тебя есть съемка Лоссимута?! — Иванов отказывался верить. — Откуда?! Как?! Ведь это ж сверхсекретная база…

Евгений Михайлович был немало удивлен тем, что у меня дома хранились видеозаписи этого шотландского городка. Его глаза буквально засветились от возбуждения. Голос прерывался и повторял:

— Ну, так покажи же, покажи…

На дворе стояло лето «перестроечного» 1989 года. После работы мы сидели у меня дома на юго-западе Москвы и беседовали.

— А мне вот снять базу RAF в Лоссимуте так толком и не удалось, — с грустью сказал Иванов. — Роджер Холлис не позволил.

Иванов имел в виду, конечно, британскую контрразведку «МИ-5» и ее шефа.

— Центр заказывал съемку полетов Буканира, — пояснил Евгений Михайлович. — Генштаб проявлял интерес к этим новым английским палубным штурмовикам.

— Теперь Буканир стоит у всех на виду перед въездом на базу, — сказал я, — снимай — не хочу!

— Да, времена меняются.

Мы устроились у экрана телевизора. Я включил видеозапись, сделанную годом раньше.

— Это шоссе А941, ведущее на самый север Шотландии к берегу моря, — начал я свой комментарий отснятого материала. — А вот и Лоссимут.

Этот небольшой городок появился здесь полтысячелетия назад. Его построили в устье реки Лосси для рыболовства и торговли. В честь реки и назвали Лоссимутом. Рядом вырос рыбацкий поселок. Позднее сюда провели железную дорогу.

— Это северная бухта, — продолжал я свой рассказ. — В ней любые корабли, и торговые, и военные, хорошо защищены от океанских штормов. А это Коммерс-стрит — главная улица города. А это западная часть Лоссимута. Здесь хозяйство королевских ВВС.

Строительство новой крупной базы RAF было закончено в Лоссимуте буквально накануне Второй мировой войны, в 1939 году. Отсюда в небо Британии поднимались самолеты военно-воздушных сил страны, чтобы дать отпор армаде Геринга.

— Сейчас здесь главный центр базирования современных истребителей-бомбардировщиков «Торнадо».

На видеопленке был запечатлен стремительный взлет звена этих самолетов.

— Ты, наверное, помнишь эти достопримечательности города, — обратился я к Евгению Михайловичу. — Вот городская библиотека, выглядящая как собор, а вот баптистская церковь, похожая скорее на склад. Это музей рыболовства, это яхт-клуб. А вот и старина «Буканир» на стоянке у въезда на базу.

— Хорошая была машина, — сказал Иванов.

Фильм закончился, пробудив в моем собеседнике очередной прилив собственных воспоминаний.

— С Лоссимутом у меня связана особая история, — начал свой рассказ Евгений Михайлович. — На базу RAF в Лоссимуте меня доставили на борту английского истребителя специально к началу тестовых полетов «Буканиров».

Иванов закурил сигарету, помолчал немного, видимо, раскладывая в памяти нахлынувшие воспоминания, и неожиданно вдруг воскликнул:

— Не дай тебе бог столкнуться с британской контрразведкой! Эти ребята спокойной жизни никому не дадут.

Говорил он это, насколько я понял, не ради красного словца, а отдавая должное завидному профессионализму и отменной изобретательности британских специальных служб.

— Что же они вас не поймали с поличным, если так хороши в деле? — спросил я разведчика.

— Это каверзный вопрос, — ответил Евгений Михайлович. — Хвастаться, что я оказался им не по зубам, было бы, наверное, нескромно. Скорее всего, мне просто повезло. Впрочем, взять офицера ГРУ с поличным — задача не из легких даже для самых лучших профессионалов в мире. Однако, даже не сумев загнать меня в угол, «МИ-5» изрядно тормозило мою работу. Если бы не каждодневный контроль с их стороны, уверен, мне бы удалось сделать за время пребывания в Англии значительно больше. Я же бывал порой связан постоянной слежкой «топтунов» из британской контрразведки, что называется, по рукам и ногам. И освободиться от нее было совсем непросто.

Принято считать, что Англия и США — самые трудные для наших разведчиков страны. Причем Англия все же держит первенство в этом отношении над Соединенными Штатами. Ибо к высокой квалификации сотрудников британских спецслужб, жесткости и продуманности методов их борьбы плюсуются еще и старые счеты между разведками двух стран.

Болезненные измены ведущих сотрудников обеих разведок — «кембриджской пятерки», с одной стороны, Пеньковского, Полякова и Гордиевского — с другой — постоянно, даже годы спустя, дают о себе знать в работе и отношениях между двумя противоборствующими спецслужбами. Обидные провалы прошлых лет, словно старые раны, то и дело отзываются болью в чувствительных организмах российских и британских разведок. Это до сих пор не дает им наладить джентльменские отношения.

Еще главный шеф Евгения Иванова, начальник ГРУ генерал армии Иван Александрович Серов, у которого были личные основания недолюбливать британцев, однажды заметил в сердцах коллегам по работе:

— С англичанами мы, наверное, уже никогда не сможем договориться.

Иванов знал об этом суждении генерала, но имел на этот счет иную точку зрения, расходившуюся с мнением начальства.

— У британцев есть одна поговорка, — объяснял Евгений Михайлович свою позицию. — Она гласит: «Never say never», то есть «Никогда не говори никогда». Что касается меня лично, — шутливо рассуждал Иванов, — то, работая в Великобритании, я всегда старался найти общий язык со своими оппонентами, как бы трудно это ни было.

Не секрет, что для советских дипломатов, журналистов, да и других сотрудников, постоянно живущих в Лондоне, поездки по стране ограничивались радиусом в 35 миль от города. Каждый выезд за пределы этой зоны требовал специального разрешения. Нужно было составить маршрут и списаться с отелями. Перенести все данные о предстоящей поездке на отпечатанные типографским способом бланки, именуемые «нотификациями о поездке». Причем сделать это в пяти экземплярах. Один оставить себе, второй сдать в посольство, а остальные три отправить в Форин-офис не позже чем за 48 часов до выезда, не считая праздничных дней. При этом каждый из бланков должен был быть подписан первым секретарем посольства, ибо в противном случае нотификации считались недействительными. Во время командировки в Великобританию Евгению Иванову и его референту Павлу Шевелеву неизменно приходилось заниматься этой никчемной писаниной.

Ничуть не менее жесткие процедуры, надо признаться, существовали и в Советском Союзе для сотрудников английского посольства. В итоге разведчики противоборствующих служб, готовясь к запланированной поездке по стране пребывания, частенько поглядывали на телефон в ожидании звонка и официального ответа: можно ли им отправляться в путь или нельзя.

В ряду многих других скромной персоной военного дипломата Евгения Михайловича Иванова в Англии занимался не кто иной, как лорд Норман Деннинг, о котором уже упоминалось выше в рассказе о визите в Лондон Юрия Алексеевича Гагарина. С шефом военно-морской разведки Великобритании вице-адмиралом Норманом Деннингом Евгений Иванов, естественно, стремился поддерживать хорошие деловые отношения. Судя по всему, это было и в интересах его оппонента. Соперничающим сторонам всегда лучше держать друг друга в поле зрения.

Сэр Норман для советского военно-дипломатического персонала представлялся сотрудником британского МИДа, который отвечает, в частности, за поездки дипломатов по стране. Мнимая должность сотрудника МИДа позволяла шефу военно-морской разведки Адмиралтейства держать в поле зрения своих оппонентов из советских спецслужб, в частности и Евгения Иванова.

В свои пятьдесят восемь лет лорд Деннинг был видной фигурой в британской военной среде. И не только потому, что в 1960 году возглавил одну из ведущих разведывательных служб страны.

Родился будущий сэр Норман в семье торговца мануфактурой и школьной учительницы и был младшим из пяти сыновей. Двое старших братьев геройски погибли в Первую мировую войну. Третий брат дослужился до звания генерал-лейтенанта, да и сам Норман отличился в годы Второй мировой войны. По ее окончании он работал на командных постах в Адмиралтействе.

В 1952 году он получил должность руководителя службы административного планирования королевских ВМС. В 1956-м его назначили директором военно-морского колледжа в Гринвиче. А в конце 50-х годов он, так сказать, встал у руля управления кадров Адмиралтейства сначала в качестве заместителя, а затем и генерального директора.

На кадровой работе сэр Норман Деннинг останется и в последние годы своей службы, оставив пост директора военно-морской разведки в 1964 году.

— Помимо прекрасных военных знаний, которые его отличали, сэр Норман отменно разбирался в людях, — заметит мне в интервью в 1993 году его старший брат лорд Томас Деннинг, бывший Верховный третейский судья Великобритании, которому в 1963 году премьер-министр Гарольд Макмиллан поручит провести расследование дела военного министра Джона Профьюмо.

Об этом историческом расследовании подробно речь пойдет ниже в отдельной главе, посвященной небезызвестному докладу лорда Томаса Деннинга.

Оба брата — лорды Норман и Томас — оказались волею судьбы вовлечены в дело Профьюмо. Первый в качестве его участника, второй — в роли следователя и судьи. Вице-адмирал Деннинг будет давать показания старшему брату судье Деннингу о своих отношениях с помощником советского военно-морского атташе в Великобритании капитаном 2-го ранга Ивановым. Оба постараются замять скандал с делом Профьюмо, который будет не на шутку угрожать стабильности всей британской политической системы.

Но это случится только через год. А в марте 1962 года Иванов собрался в командировку в Шотландию. Намечалось проведение демонстрационных полетов отличного для того времени самолета марки «Буканир» — палубного штурмовика. Естественно, что советскому военному разведчику важно было посмотреть эту машину в деле и представить в Центр свои соображения и о самом самолете, и о базе в Лоссимуте.

Советский военный дипломат подал заявку и нотификацию на эту поездку в Форин-офис сэру Норману заблаговременно, за десять дней. И терпеливо ждал ответа. Оставался день или два до предполагаемой даты отъезда, а ответа все не поступало. Тогда Иванов сам связался с лордом Норманом Деннингом и, раздосадованный, заявил ему:

— Ваше сиятельство, если вы против моей поездки в Лоссимут, то так и скажите. К чему же молчать? Только ведь у вас и свой военно-морской атташе в Москве есть. И ему, наверное, тоже поехать куда-то по Советскому Союзу хочется. Взаимность в нашем деле — вещь крайне необходимая.

Видимо, согласившись с доводом своего оппонента, лорд Норман Деннинг не стал более медлить с ответом.

— Нет проблем, кэптен, — сказал он, — можете лететь в Эдинбург, а оттуда в Лоссимут. Счастливого пути!

Иванов принялся заказывать билеты. До Эдинбурга билеты были, а из Эдинбурга в Лоссимут — нет.

Пришлось снова беспокоить лорда.

— Ваше сиятельство, — снова жаловался ему Иванов, — билетов до Лоссимута не осталось. По вашей милости я ждал с их заказом до последнего дня. Теперь поездка сорвана. Остается лишь посочувствовать и вашему атташе в Москве. Он тоже может остаться без билетов.

— Не волнуйтесь, кэптен, — успокоил его лорд Деннинг. — Летите себе до Эдинбурга. А дальше уже моя забота.

Что ж, разрешение было получено, обещание дано. Значит, можно было собираться в дорогу.

В командировку Иванов отправился вместе со своим референтом Павлом Шевелевым. Перелет из Лондона в Эдинбург занял около часа. В городском аэропорту советские дипломаты заметили, что у трапа самолета их уже встречают.

— Капитан Иванов и господин Шевелев? — поинтересовался один из встречающих. — Лорд Деннинг распорядился подать эти самолеты специально для вас.

Гости взглянули на летное поле и глазам своим не поверили. Метрах в пятидесяти от них стояли два новеньких истребителя «Хантер». Оба были учебно-тренировочной модификации «F-7», то есть двухместные.

Параметры этого истребителя Евгений Иванов знал, что называется, как «отче наш». Скорость — 1150 км/ч. Дальность действия — 715 км. Потолок — 15 тыс. м. Вооружение — четыре 30-миллиметровые пушки по 150 зарядов в каждой и восемнадцать 68-миллиметровых неуправляемых ракет. Бомбовая нагрузка — до 3400 кг. Словом — машина что надо. Недаром ее закупили ВВС девятнадцати стран мира. А в Великобритании она летала до 1990-х годов. А ведь речь идет об истребителе, запущенном в серию еще в 1953 году!

Именно на «Хантере» один отчаянный английский летчик-лихач решился пролететь под верхним пролетом Тауэрского моста. Трюк удался. Правда, пилоту этот «подвиг» стоил увольнения из королевских ВВС и судебного разбирательства.

В один из «Хантеров» F-7 сел Евгений Иванов, в другой — Павел Шевелев. Так наши военные разведчики отправились на базу английских ВМФ в Лоссимуте. Столь широкого жеста от лорда Нормана Евгений Михайлович никак не ожидал. Очевидно, шеф военно-морской разведки Адмиралтейства очень хотел завоевать расположение советского шпиона. Впрочем, такого рода взаимные жесты доброй воли в отношении друг друга, как ни странно, были в ходу в те годы во взаимоотношениях официального Лондона и Москвы. Достаточно вспомнить хотя бы приглашение советского руководства в адрес британского посольства в Москве в апреле 1956 года. Тогда Хрущев и Булганин отправлялись с первым официальным визитом в Великобританию на борту крейсера «Орджоникидзе». И английской стороне было предложено командировать в эту поездку на борт советского военного корабля своего представителя. Приглашение, естественно, было с благодарностью принято. Роль «заморского гостя» на крейсере «Орджоникидзе» досталась тогда военно-морскому атташе посольства Великобритании в Москве капитану Эдриану Норти.

Думается, Норман Деннинг предложил полет на «Хантере» советскому морскому офицеру неслучайно. Логичней было бы усадить в кабину британского истребителя, скажем, полковника Румянцева, опытного боевого летчика, работавшего в то время в Лондоне военно-воздушным атташе, или хотя бы одного из его заместителей, например Анатолия Белоусова. Но «хитрый лис» Деннинг решил, что военному летчику будет проще разобраться в авиационной технике, чем флотскому офицеру. Зачем же облегчать задачу потенциальному противнику?! Вот он и направил свой жест слегка не в ту сторону. Полагал, что Иванов в анализе военно-воздушной техники поплывет, как двоечник на экзамене.

Лорд Деннинг просчитался. Иванов очень неплохо разбирался в авиационной технике. В кокпите «Хантера» он быстро оценил обстановку. Внимательно осмотрел приборную доску и кабину сидевшего впереди пилота-инструктора. Кое-какие интересные конструктивные детали он без труда подметил, запомнил дизайн кабины, характер приборов, устройство катапульты и сделал вывод, что ничего нового и неожиданного в кабине небоевой двухместной версии этого самолета для него нет.

Когда истребитель стал заходить на посадку, Иванов попросил пилота сделать еще один круг над базой, чтобы лучше ее рассмотреть. Как ни странно, тот не возражал.

Высадившись в Лоссимуте, гости поблагодарили английских пилотов за помощь и отправились на летное поле, где проходила демонстрация. Что и говорить, «Буканиры» летали красиво. Шли на высоте метров в пятьдесят и «бочки» крутили.

— Не машины, а фантастика! — громогласно восхищался Шевелев.

— Да и пилоты что надо! — вторил ему Иванов.

Работа над созданием «Буканиров» велась все 50-е годы прошлого века и была, пожалуй, самым секретным военным проектом RAF. Настолько секретным, что его закодировали под непонятным грифом «BNA» (вследствие чего у наших разведчиков он получил шутливое название — проект «банана») и оставили без каких-либо комментариев в открытой печати.

Лишь в 1958 году на родном авиасалоне в Фарнборо британцы решились показать модель этого самолета, но и только. Такая осторожность еще больше возбудила интерес разведки.

Первые испытания «BNA» начались в 1960 году, через несколько месяцев после приезда Иванова в Лондон. Самолет начал совершать пробные взлеты и посадки на палубу британского авианосца «Викториас». Только тогда, наконец, новый палубный штурмовик получил свое официальное название «Буканир S.Mk.1». Пилоты RAF, впрочем, окрестили его иначе — «Пиратом».

«Пират» был уникальной машиной. Он мог без труда садиться на палубу авианосцев, хорошо взлетал с нее и обладал завидными тактико-техническими характеристиками. Неслучайно эта машина оставалась в составе британских ВВС в течение трех десятилетий.

«Буканир» обладал двумя мощными реактивными двигателями «Спей-101» фирмы «Роллс-Ройс», способными задавать ему сверхзвуковую скорость и отлично работать на малых высотах. При этом потолок штурмовика составлял 12 тысяч метров. Четыре пилона под крыльями могли нести до 6 тонн вооружений, включая бомбы весом до полутонны и набор телеуправляемых ракет В-3 «Мартел» класса «воздух-земля» и «воздух-вода» совместного англо-французского производства. Если прибавить к этому мощную скорострельную крупнокалиберную пушку и пулеметы к ней, то картина боевых возможностей «Буканира» представлялась очень впечатляющей.

Иванов внимательно следил за демонстрационными полетами, а между тем мельком поглядывал по сторонам. Смотрит — справа и слева от него две подозрительные личности разглядывают не столько самолеты, сколько его самого: что он делает, с кем говорит, не снимает ли. Киносъемка во время демонстрационных полетов была категорически запрещена. Иванов и его помощник Шевелев, готовясь к поездке в Лоссимут, предполагали, что снимать им не разрешат, поэтому с помощью НТР лондонской резидентуры вооружились миниатюрными фотокамерами, закамуфлированными в авторучку и зажигалку. Захваченные, тем не менее, в дорогу обычный фотоаппарат и кинокамеру пришлось сдать. Разведчики были готовы использовать зажигалку или авторучку, чтобы «закурить» или «сделать записи» во время полетов.

Когда Иванов заметил «хвост», то сразу решил, что это ребята из «МИ-5». Для верности поставленного диагноза в перерыве разведчик отправился в бар. Заказал виски с содовой. Медленно огляделся вокруг — опять те же физиономии, что разглядывали его на взлетной полосе. «Дело ясное, что дело темное», — как всегда в таких случаях подумал Иванов. Лорд Деннинг обеспечил и ему, и Павлу Шевелеву первоклассное обслуживание по всему маршруту.

Когда дуэт разведчиков вернулся в Лондон и доложил руководству о проделанной работе, удивлению начальства не было конца. Никто и вообразить не мог, что Иванов поедет в Лоссимут на «Хантере». Друзья-летчики с интересом расспрашивали Иванова с Шевелевым о впечатлениях от полета и собранных в командировке сведениях. Недруги равнодушно поглядывали со стороны, не говоря ни слова.

— Почему вы заранее не проинформировали руководство о том, что отправитесь в командировку на боевом истребителе ВВС Великобритании?! — возмущался военно-морской атташе и непосредственный руководитель Иванова капитан 1-го ранга Сухоручкин.

— Так я ж ничего об этом не знал, — с улыбкой на лице отвечал Евгений Михайлович. — Как же я мог вам сообщить. Это был сюрприз. Лорд Деннинг посодействовал.

Последнюю фразу Иванову было бы лучше не произносить. Теперь у товарища Сухоручкина появился еще один повод подозревать своего помощника в «неуставных отношениях» с лордом Деннингом, который непонятно за какие заслуги стал оказывать ему фаворы.

В Шотландию Иванов ездил довольно часто. Уж слишком много там было интересовавших Центр объектов. В Холли-Лох, например, находилась база английских подводных лодок. Москва запрашивала информацию об этой базе. А Иванов лорда Деннинга — о разрешении на поездку. Тот был матерым «ловцом шпионов», но с чувством юмора. И говаривал порой примерно так:

— Опять вас на свежий воздух потянуло, кэптен. Видимо, снова будете мне рассказывать о том, как вас волнует природа Шотландии?

— У вас там действительно исключительно красивые места, — сладким голосом отвечал Иванов.

Несмотря на столь откровенную любовь русского к английским военным объектам, лорд Деннинг почти никогда не отказывал Евгению Михайловичу в запросах на поездки по стране. Ну а Иванову приходилось привыкать к постоянному эскорту из сотрудников «МИ-5», которых прикреплял к советскому разведчику на время путешествий его британский шеф-распорядитель. В итоге реальные возможности заниматься разведкой существенно сужались.

Вот и в Холли-Лох под неусыпным взором посланцев лорда Деннинга ничего особенного Иванову сделать не удалось. Единственное, что было им установлено в ходе визита, — это тип военно-морской базы. Советский разведчик предполагал увидеть здесь бетонированные ангары для захода подлодок, такие как, скажем, в Норвегии. Но в Холли-Лох оказалась обычная плавбаза, и только.

В те годы космическая разведка была еще не так развита, как в настоящее время. Поэтому без подобных инспекций на места расположения военных объектов было не очень-то просто составить о них представление. Вот Иванов и путешествовал по Великобритании для сбора разведывательной информации, как, впрочем, и многие его коллеги по работе.

Ездили за ним и парни из компании лорда Деннинга. Порой их команды меняли друг друга, когда Иванов переезжал из графства в графство. Но висели на «хвосте» эти ребята как привязанные — постоянно и без тени смущения. Маскироваться даже и не пытались. Сопровождали русского разведчика в открытую.

Иванов тоже порой вел себя достаточно бесцеремонно. Устраивал автопробеги, как на ралли — за одни сутки из Лондона в Эдинбург и обратно. За Эдинбургом находилась ремонтная база подлодок, поэтому поездки в те края Центр постоянно интересовали. Разведчик брал в дорогу сухой паек, заготовленный супругой, и ехал по установленному маршруту без остановки. Проголодается — проглотит бутербродик. И едет дальше. И никаких парковок у закусочных, где его преследователи рассчитывали подкрепиться. Это им не нравилось.

Однажды на одной из заправочных станций по пути следования Евгений сделал остановку. Смотрит, его сопровождающие выходят из машины и идут к нему.

— Сэр, — обращается к Иванову один из них, — не подскажете, который час?

— Полтретьего.

— Вы опять пропустили обеденный перерыв, сэр.

А Евгений Михайлович им в ответ:

— Да у меня аппетита нет.

Впрочем, долго он их голодными не держал. Останавливался у какого-нибудь бара. Заказывал себе пинту пива, ну а контрразведка рядом перекусывала.

Случались ситуации и посложнее. «МИ-5» ведь одним наблюдением не ограничивалась. Телефон прослушивали, что было обычной практикой. Наша сторона тоже слушала их разговоры: и телефонные, и по радио. Супруга Иванова Майя работала как раз в службе радиоперехвата. В конце дня Евгению Михайловичу обычно докладывали, как по полученным данным осуществлялась за ним слежка. Едва он выезжал с Кенсингтон Пэлас Гарденс, наши радисты перехватывали переговоры агентов британской контрразведки.

— «Десятый» выехал из посольства и направляется в сторону Оксфорд-стрит.

«Десятым» именовался Иванов. Это была рутинная слежка друг за другом. Случались в ней, однако, и неожиданные ходы.

Была у помощника военно-морского атташе в Англии, как это принято говорить, общественная работа. На одном из собраний сотрудников посольства его выбрали председателем кооператива. Кооператив имел небольшой магазинчик в посольстве для наших работников, где можно было по невысоким сравнительно ценам приобрести разные полезные вещи. Как председатель кооператива, Евгений поддерживал контакт с одним английским бизнесменом, закупал у него партии различных товаров для магазина. Однажды этот бизнесмен вдруг предлагает Иванову:

— Юджин, мы с тобой отлично поработали вместе. Хочу сделать тебе подарок, — и достает переговорную портативную рацию. — Бери, — говорит, — дарю от чистого сердца.

Что ж, подарок был просто роскошный, а по тем временам еще и очень дорогой. Вряд ли кто отказался бы его принять. На этом расчет и был построен. Благодетель Иванова хотел, чтобы Евгений Михайлович стал пользоваться этой рацией. Сделай он это, и сотрудникам «МИ-5» было бы существенно легче следить за советским разведчиком.

Естественно, Иванову пришлось отказаться от столь щедрого подарка. И сменить фирму, что поставляла товары для нашего кооператива, на менее заинтересованную в сотрудничестве с британскими спецслужбами.

…За взаимными воспоминаниями о Лоссимуте незаметно пролетел еще один день. Полет Иванова на «Хантере» в Лоссимут и тайная съемка пробных полетов «Буканиров» останется одним из рядовых эпизодов работы лондонской резидентуры ГРУ в Лондоне. Особо выдающихся результатов эта миссия, конечно, не принесла. Да и не могла принести. Но кое-какие немаловажные сведения о новых палубных штурмовиках и о базе RAF в Лоссимуте для московского Центра обеспечила.

Есть в истории «скандала века» персонажи, которые оставались в тени — и тогда, и теперь. Их имена не упоминались в докладе лорда Деннинга, а их знакомство с доктором Уардом и советским военным разведчиком Евгением Ивановым не было установлено. Но роль их в скандальных событиях начала 60-х оказалась весьма значительной.

Назову два таких имени — Гарри Алан Тауэрс и Мариэлла Новотна. Оба были так называемыми «инициативниками» — так в разведке именуют тех, кто по собственной инициативе предлагает спецслужбам свои услуги.

Начну по порядку.

На политическом календаре барометр показывал пик Карибского кризиса — октябрь 1962 года. Доктор Уард снова помогал Евгению Иванову раскрутить маховик посреднических функций Лондона в конфликте Кремля и Белого дома, в очередной раз угрожавшем перерасти в мировую войну.

Стивен, уже сделавший, казалось, все, что было в его силах, чтобы во второй раз после Берлинского кризиса выйти на связь с политическим руководством страны, в один из дней неожиданно потерял интерес к этой работе.

— Хватит о Карибском кризисе, — заявил он Иванову. — Скажи мне лучше, тебе удалось чем-нибудь помочь Мариэлле Новотной?

Этим вопросом Уард напомнил о деле, которое Евгений так и не довел до конца. Но произошло это не по его вине. А началась эта история годом раньше.

Тогда в один из августовских вечеров за партией в бридж Уард рассказал Иванову о своей знакомой — Мариэлле Новотной. Она была женой его давнего приятеля Хода (Горация) Диббена, владельца ночного клуба «Черная овца», что располагался на Мэйфере. Клуб был элитный, в число его посетителей входили герцог Кентский, Энтони Армстронг-Джоунс, маркиз Милфорд-Хеван и многие другие важные фигуры.

Мариэлла пришла туда наниматься на работу под рождество 1960 года. Мистер Диббен охотно взял ее к себе официанткой. Девушке было тогда всего 19 лет, а Горацию стукнуло уже 40. Он был сражен красотой Мариэллы и вскоре предложил Новотной руку и сердце. Через месяц они поженились.

Месяц спустя на вечеринке у американского миллиардера Хантингтона Хартфорда, где Уард и познакомился с Новотной, девушке пообещали перспективную работу в качестве рекламной модели в США на ведущих телеканалах страны. Подобный контракт был у Мариэллы и в Великобритании, но Новый свет ее привлекал больше, и она согласилась на предложение отправиться за океан.

В дальнейшем события развивались стремительно. Телепродюсер Гарри Тауэрс в 1960 году заключил с ней контракт и взял с собой в США. Через три месяца американский суд обвинил мадам Новотну… в проституции. Ей грозил тюремный срок и немалый штраф, но ей каким-то образом удалось бежать из-под стражи и вернуться в Лондон.

Иванов, возможно, и не обратил бы внимания на эту знакомую доктора Уарда, если бы не публикация в «Ньюс оф зе уорлд», появившаяся после бегства Мариэллы из Соединенных Штатов. В ней Мариэлла оказалась главной героиней. Сюжет истории был типичен, но от этого не менее скандален. Оказывается, в свою бытность в Нью-Йорке девушка стала, с ее собственных слов, любовницей и президента США Джона Кеннеди, и его брата министра юстиции Роберта.

Об этой связи Мариэлла поведала корреспонденту газеты Питеру Эрлю, чтобы немного заработать. Правда, все пикантные подробности и доказательства скандальных взаимоотношений Новотной с братьями Кеннеди из статьи были опущены редактором. Он не хотел создавать для газеты лишних неприятностей в ее взаимоотношениях с сильными мира сего. В итоге злополучная статейка получилась куцей, прошла практически незамеченной, и особого скандала не вызвала — ни в Англии, ни, тем более, за океаном. Все сошлись на том, что это очередная газетная «утка», и не более того.

Иванова же эта история заинтересовала. Он сопоставил ее содержание, пусть даже и вымышленное, с рассказом Уарда о судьбе этой девчонки, и сюжет стал вырисовываться довольно занятный.

Мариэлла (ее полное имя по матери Стелла Мэри Кейпс) родилась в мае 1941 года неподалеку от Шеффилда в графстве Йоркшир. Ее мать, миссис Кейпс, была наполовину англичанкой наполовину испанкой, жила небогато, работала стенографисткой. Своего отца девочка помнила плохо. Он оставил семью, когда ей было лет пять.

Работать Мариэлла начала с 16-летнего возраста, как и Кристина с Мэнди. Начинала танцовщицей в одном из лондонских кабаре, зарабатывая себе на жизнь выходами на публику в полуобнаженном виде. Судьба как судьба, если бы не одно обстоятельство: отцом Мариэллы был двоюродный брат тогдашнего президента Чехословакии Антонина Новотного… Отец эмигрировал из страны после ее оккупации фашистской Германией, а во время Второй мировой войны служил в королевских военно-воздушных силах. После окончания войны он вернулся на родину, в Чехословакию. Когда в 1948 году в стране к власти пришло коммунистическое правительство, Новотный бежал в Англию. Но британское Министерство внутренних дел — Хоум-офис — отказало ему в виде на жительство. И он опять уехал из страны. Что с ним случилось в дальнейшем — практически неизвестно. Следы мистера (а может быть, товарища) Новотного затерялись в архивах. Сам же он больше так и не объявился — ни на Западе, ни на Востоке. Странная история…

Доктору Уарду судьба молодой девушки была небезразлична.

— Ты должен помочь Мариэлле получить визу и побывать на родине отца, — уговаривал он Иванова. — Я знаю, ты можешь это сделать, если захочешь.

Евгений пытался убедить Стивена, что чехи вряд ли захотят слушать какого-то там капитана Иванова. А сам, тем временем, начал размышлять над тем, что и как здесь было бы целесообразно предпринять.

— Хочешь, я организую тебе с ней встречу? — предложил однажды доктор Уард.

Еще раз высказав Стиву свои сомнения относительно возможностей помочь Новотной, советский разведчик, тем не менее, согласился на такую встречу.

Доктор Уард привез Новотную в Спринг-коттедж на званый обед, который устраивал для друзей. Мариэллу с Ивановым оставили наедине. Они разговорились. На Евгения с ходу был обрушен целый арсенал обольстительных чар девушки. Ему едва удавалось держать оборону.

— Мистер Иванов, — тихо шептала она, опустив глазки, — вы не откажите мне в маленькой просьбе? Я слышала о вас столько лестных слов. Похлопочите за меня. Мне так хочется съездить в Прагу. А визы мне не дают.

Обе руки Мариэллы при этом совершали по-кошачьи игривые движения на парадном кителе Иванова. Все это отдавало невыносимой пошлостью.

— Мадам, — с нулевым заискиванием в голосе заметил Евгений Михайлович, — если вам кто-то посоветовал соблазнить меня в обмен на въездную визу в Прагу, то это была глупая шутка. Боюсь, я не смогу вам ничем помочь.

— Я никогда не делаю то, чего мне не хочется, мистер Иванов, — лукаво улыбаясь, ответила на выпад русского офицера мадам Новотная. — Это дурочка Кристина посоветовала мне соблазнить вас. Она, например, уверена, что вы все можете сделать, если захотите. И доктор Уард заверял меня в этом.

— Увы, мадам, я вряд ли чем смогу вам быть полезным, — заявил Евгений Иванов более чем решительно и поднялся, стремясь избавиться от ее поползновений, а заодно и от неприятного разговора.

Откланявшись, он направился было к выходу. Но Мариэлла не собиралась его отпускать.

— Вы симпатичный человек, мистер Иванов, — услышал он тогда фразу, брошенную ему в спину, — и вы напрасно так спешите завершить наш разговор. Задержитесь еще на минутку. Я хотела бы вам кое-что рассказать.

— Что ж, мадам, — Евгений Михайлович, кажется, колебался. — Давайте выйдем в сад, там и поговорим.

— Вы правы, здесь немного душно.

Оба вышли в сад, а затем к берегу Темзы и устроились на скамеечке в тени огромного раскидистого вяза. От игривой слащавости Мариэллы не осталось и следа.

— Помогите мне, кэптен, и я не останусь неблагодарной. Если вам удастся убедить чехов разрешить мне поездку в Прагу, я расскажу вам кое-что, чего вы не знаете, но будете очень рады узнать.

— Не надо говорить загадками, Мариэлла, — заметил Женя, чувствуя, что и этот разговор заводит их в тупик.

— Хорошо. Я скажу вам главное, Юджин. У меня есть компромат на президента США Джона Кеннеди и его брата. Они были моими любовниками.

— Мы все читаем газеты, — многозначительно заметил Иванов. — Только не всегда верим написанному.

— У меня есть доказательства.

— Вот это уже меняет дело.

— Помогите мне, и вы получите их.

— Чем вы можете подтвердить, что доказательства у вас есть?

— Выслушайте мою историю. Я готова ее рассказать. Она и даст вам ответ на ваш вопрос.

— Я весь внимание.

— Когда я была в Америке, Гарри Тауэрс, продюсер, познакомил меня с Питером Лоуфордом, известным киноактером. Он женат на сестре Джона Кеннеди Патриции. Он, Фрэнк Синатра и Дин Мартин входят в состав так называемого «клана Кеннеди». Накануне выборов президента США на одной из вечеринок Питер Лоуфорд познакомил меня с Джоном Кеннеди. Он ведь был кандидатом на этих выборах. В тот же вечер будущий президент США уложил меня в постель.

Иванов, слушая рассказ Новотной, припомнил историю, рассказанную ему о семействе Кеннеди его коллегами из американского отдела ГРУ. Отменным женолюбом слыл еще отец Джона, бывший перед войной послом США в Великобритании. Его слава пылкого обожателя слабого пола гремела и в Америке, и в Англии.

Сын пошел по стопам отца. В 52-м он уже был сенатором и беспримерным ловеласом. Американские журналисты нередко давали ему клички типа «дамский попрыгунчик», «жеребец» и тому подобное. Пресса знала обо всех проделках сенатора Кеннеди, но предпочитала о них помалкивать: себе дороже. Кроме того, в свободной Америке 50-х (в отличие от Англии) пьянство, гомосексуализм или волокитство не были препятствием для политической карьеры.

Мариэлла продолжала свой рассказ.

— У меня был и групповой секс с Джоном Кеннеди. Да еще какой! Девушек было трое. Нас попросили нарядиться медсестрами. А Кеннеди был пациентом.

«Что ж, — подумал про себя Иванов, — эта история выглядит вполне вероятной. Кеннеди, как известно, нередко болеет: военное ранение постоянно дает о себе знать. Больница для него — родное место. Так что подобный фетиш вполне объясним».

— Затем Джон свел меня со своим братом Робертом, — продолжала Мариэлла. — Он тоже стал моим любовником…

— И все-таки как насчет доказательств? — вмешался в рассказ девушки Евгений.

— У меня они есть. Есть и снимки, и пленка… Помогите мне. И они будут ваши. Но большего вам я пока не скажу.

Что за снимки обещала Мариэлла Новотна? Этот вопрос не выходил у Иванова из головы в тот памятный день. Кроме того, он не мог отделаться от чувства, что все предложения Новотной, и даже сама ее просьба о содействии в получении визы, — надуманны и не слишком ее заботят. Уж больно несерьезно и неубедительно выглядело все ее поведение в тот день. Девушка была чересчур эмоционально лабильна.

Тем не менее, вернувшись в Лондон, разведчик подготовил отчет и передал его резиденту. Прочитав его донесение, тот сказал:

— Женя, Центр мы, конечно, о Новотной запросим. А пока суд да дело, я проговорю этот вопрос с нашими коллегами из чешского посольства. Ты же не отвлекайся на Новотную. У тебя и так дел невпроворот.

На том и порешили.

Ни Стивен Уард, ни Мариэлла Новотна после той встречи в Кливдене не возвращались к вопросу о визе для поездки в Чехословакию. А Иванов, получив инструкции от резидента, вскоре забыл в суете многочисленных лондонских дел о разговоре с очаровательной блондинкой, пытавшейся разыграть с ним короткую любовную интрижку в Спринг-коттедже.

Прошло больше года. И вот в дни Карибского кризиса доктор Уард вдруг опять заговорил с Евгением о Новотной. Почему? Может быть, Мариэлла сама напомнила ему о себе телефонным звонком или кратким визитом в Кливден.

После доклада генералу Павлову о встрече с лордом Эрраном Иванов решился спросить у шефа:

— Анатолий Георгиевич, вы помните просьбу Новотной?

— Ну и времечко же ты выбрал, Женя, чтобы о ней вспоминать! Разве ты не видишь, что сейчас творится? Войной пахнет. Займись лучше карибскими делами.

— А то я ими не занимаюсь?! — уже обиженно вспылил Иванов в ответ генералу.

Тот заметил его раздражение и постарался сбавить тон.

— Женя, — сказал он уже спокойно, — неужели ты думаешь, я бы тебя не проинформировал, окажись предложение Новотной принятым Центром?

— Значит, был отказ?

— Не совсем.

— Что значит «не совсем», Анатолий Георгиевич? — задал Иванов не слишком корректный вопрос своему шефу. В разведке, как известно, не принято задавать лишних вопросов.

— То и значит. Ты же человек военный. Сам должен понимать. Не все я имею право тебе рассказывать. Добавить могу лишь одно: с твоей Новотной уже работают. И не гоже нам влезать в чужие дела.

Больше расспрашивать шефа о Новотной Иванов не смел.

Ситуация с Новотной прояснилось позднее.

Автор этих строк познакомился с ее неопубликованными дневниками, материалами журналистских расследований в США и Великобритании, а также свидетельствами бывших агентов ФБР и КГБ. Вот что удалось установить.

Инициатором поездки Мариэллы Новотной в США в начале 1960 года стал уже упоминавшийся выше Гарри Тауэрс. Это был 40-летний, достаточно опытный, но не слишком преуспевающий продюсер. С Новотной он познакомился на одной из вечеринок. Мистер Тауэрс заинтересовался девушкой. «Он пригласил меня на чай в Клериджиз, — записала Мариэлла в своем дневнике, — где сказал, что мог бы организовать мне выгодную работу рекламной моделью на телевидении США».

Что это был за человек, мистер Тауэрс? Без подробного ответа на этот вопрос картина событий будет неполной.

Гарри Алан Тауэрс родился в 1920 году в Великобритании в семье театрального менеджера. Сначала родители отдали его в детскую актерскую школу «Италия Конти», затем он учился сценарному мастерству и искусству диск-жокея. В годы Второй мировой войны рядовой Тауэрс работал на радиостанции британских вооруженных сил, писал сюжеты для радиопрограмм. После демобилизации начал сотрудничать с радио Би-би-си. В 1950 году при финансовой поддержке матери основал собственную компанию «Тауэрс оф Лондон», которая взялась за продажу радиопрограмм.

В середине 50-х мистер Тауэрс стал заниматься приобретением американских телевизионных программ для Эй-Ти-Ви — новой британской корпорации, начавшей в 1955 году телевещание в Лондоне по выходным дням — в субботу и воскресенье. Телевидение с каждым годом становилось все более популярным в Европе, и американская телепродукция — фильмы, сериалы, развлекательные шоу — охотно покупалась хозяевами частных телеканалов. Казалось, это был выгодный бизнес, так как он не требовал дополнительных издержек, связанных с производством собственных программ. Тауэрс рассчитывал на приличный доход. Однако первые несколько лет работы обернулись для Эй-Ти-Ви, где он получил руководящую должность, лишь огромными убытками.

Дела шли из рук вон плохо. Тауэрс оказался в отчаянном положении. Он искал любую возможность, чтобы заработать, не гнушаясь никакими средствами для достижения успеха.

Мариэлла Новотна не знала о фактическом банкротстве Тауэрса. Согласившись работать в США на Гарри Тауэрса, она попала в руки мошенника и лжеца. Никакой работы в рекламном бизнесе за океаном она, естественно, по прибытии в страну не получила.

Обратимся к протоколу нью-йоркского отделения полиции, составленному со слов миссис Новотной: «Тауэрс привез меня в отель “Грейт Нозерн”. На следующий день он пригласил в номер двух проституток и заставил меня заниматься с ними любовью. В последующие дни он приводил в гостиницу различных гостей, с которыми мне приходилось заниматься сексом. Затем он снял квартиру на Манхэттене и там заставлял меня обслуживать своих клиентов. За неделю я зарабатывала 400 долларов, 300 отдавала ему».

Нетрудно заметить, что, судя по протоколам полицейских допросов Новотной, она пыталась представить себя невинной жертвой жестокого обманщика-сутенера, заманившего ее в ловушку и заставившего работать на себя.

На самом деле Тауэрс еще при знакомстве с Мариэллой в Лондоне почувствовал, что эта молодая и авантюрная девица охотно займется сексуальным бизнесом в Америке. А он будет поставлять ей дорогих клиентов из великосветского круга своих знакомых.

Понятно, что, если бы Новотной пришлось не по нраву предложение Тауэрса, она вполне могла бы бросить этот грязный бизнес и вернуться в Англию. Но она, судя по всему, вошла во вкус первой древнейшей профессии и не собиралась оставлять начатое ими дело. О насилии со стороны Тауэрса здесь, очевидно, не могло быть и речи. Их партнерство было взаимным и добровольным.

В начале марта 1961 года помощнику окружного прокурора Уильяму Рейли позвонил по телефону один из осведомителей и сообщил адрес квартиры, в которой, по его сведениям, занимаются проституцией. Полицейская группа 18 участка Нью-Йорка была послана по указанному адресу.

Патрульный Томас Флад, одетый в гражданское, позвонил в дверь, представился одним из клиентов. Дверь открыла полураздетая Мариэлла Новотна. Флад вошел в квартиру и предъявил свой жетон полицейского. Тауэрс спрятался в шкафу, но его без труда нашли и препроводили вместе с Мариэллой в участок. При допросе до смерти напуганный сутенер отрицал все, даже то, что он знаком с Новотной. Не помогло. Оба были арестованы и предстали перед судом по обвинению в проституции и сутенерстве.

В ходе расследования Мариэлла предъявила полицейским адресную книгу, в которой фигурировали имена и телефоны ее клиентов, знакомых Тауэрса. Среди них было немало весьма высокопоставленных людей — политических деятелей, бизнесменов, юристов. Расследование приняло новый оборот. Дело немедленно передали Федеральному бюро расследований.

Эту книгу в архиве ФБР пытались в дальнейшем получить многие журналисты. Но она, конечно же, не сохранилась.

— Ее, должно быть, уничтожили за ненадобностью, — объясняли пропажу вещдока сотрудники ФБР.

Новотную и Тауэрса продержали в полицейском участке недолго. Их дело было кристально ясным — состав преступления очевидным. Но, как ни странно, приговором суда оно не закончилось. Причина тому — и это очевидно — рассказ Мариэллы о том, что в числе ее клиентов были братья Кеннеди. Влиятельные люди в Вашингтоне, естественно, не могли допустить публичного рассмотрения в суде дела Тауэрса и Новотной. Они прекрасно понимали, что в ходе слушаний связь Мариэллы с братьями Кеннеди легко могла бы всплыть на поверхность и попасть в прессу.

Выход из положения был найден без особого труда и долгих проволочек. Обоим подсудимым дали возможность бежать из страны. Гарри Тауэрс через третьи страны отправился в Москву, Мариэлла Новотна — на океанском лайнере в Лондон.

В Москве, если верить одной из имеющихся версий, Тауэрс пытался установить деловые связи с потенциальными партнерами на центральном телевидении и киностудиях страны, предлагая собственные услуги опытного продюсера и делового партнера. Однако, судя по всему, бизнес-проекты предприимчивого британца не заинтересовали советских функционеров. Тауэрс был в отчаянии.

За британским коммивояжером в Москве присматривали парни из Второго главного управления КГБ — управления контрразведки. Практика для тех лет вполне ординарная. На легендарного генерала Олега Михайловича Грибанова, тогдашнего начальника второго главка, работало чуть ли не полстраны. Вражеский шпион не должен был пройти незамеченным по советской территории. В каждом сколь-нибудь значимом советском учреждении контрразведка имела своих добровольных осведомителей.

Так вот, информаторы, которым поручено было вести Тауэрса, докладывали своим кураторам, что «объект» искренне желает делать совместный многообещающий бизнес с партнерами в Советском Союзе, но его, к сожалению, не понимают.

— А ведь я мог бы быть полезен СССР не только как продюсер, — многозначительно заметил мистер Тауэрс в ходе одной из бесед в московском ресторане с важным чиновником из Госкомитета по кинематографии, оказавшимся по совместительству информатором КГБ. — Я располагаю очень важными сведениями, которыми мог бы поделиться в обмен на контракт с вами.

Нетрудно представить себе, какие именно важные для СССР сведения имел в виду мистер Тауэрс — те же самые, что предлагала Евгению Иванову на встрече в Спринг-коттедже Мариэлла Новотна. Очевидно, речь шла о компромате на первых лиц США. Скорее всего, о документированном компромате. Логично было бы предположить, что Тауэрс с его опытом работы в теле— и кинобизнесе с помощью Новотной вполне мог заниматься фото— и киносъемкой ее клиентов в Нью-Йорке. В первую очередь тех из них, кто принадлежал к крупному бизнесу или высшему политическому руководству страны. Расчет был прост — продать отснятый материал их конкурентам или противникам, на худой конец — желтой прессе. Или получить выкуп от них самих в обмен на компромат. Последний вариант был связан с большим риском: скомпрометированные ими влиятельные клиенты могли и поквитаться с шантажистами. Поэтому такой ход действий был оставлен на самый крайний случай.

Трудно сказать, заинтересовало ли кого-нибудь на Лубянке предложение Гарри Тауэрса. Ни одна разведка мира, как известно, добровольно не выдает своих агентов. Так или иначе, в СССР мистер Тауэрс долго не задержался. Срок его визы вскоре истек, и он отправился в вояж по столицам других социалистических стран, возможно, предлагая аналогичные бизнес-проекты чиновникам соответствующих госучреждений в Будапеште, Софии или Варшаве.

Однако вскоре деловая карьера Гарри Тауэрса, как по мановению волшебной палочки, резко пошла в гору. Он стал получать в Голливуде один контракт за другим. Сначала его взял под свое крыло могущественный Самюэль Аркофф, хозяин крупной кинокомпании «Америкэн Интернэшнл Пикчерс». И на свет божий вышли спродюсированные Тауэрсом ужастики с небезызвестными Кристофером Ли и Клаусом Кински. Затем его «запустил в обойму» знаменитый дуэт из «Кэннон Филмз» — Менахем Голан и Йорум Глобус. В итоге на экранах в облике «оперного фантома» появился будущий исполнитель роли Фредди Крюгера в бесконечных «Кошмарах на улице Вязов» — Роберт Инглунд. «Кошмары» снимали уже другие кинематографисты, но первым мистера Инглунда открыл для кино Питер Велбек. Именно это имя взял себе в Голливуде Гарри Алан Тауэрс. Прежнее его почему-то не устраивало. Хотя люди сведущие прекрасно понимали — почему.

Фильмы, которые в огромном количестве продюсировал Питер Велбек, не принесли ему большой славы, но заработали достаточно денег. Кто вдруг открыл вчерашнему неудачнику голливудские ворота к коммерческому успеху и благополучию, знает, должно быть лишь Гарри Алан Тауэрс. Сдается, однако, что его документированные компроматы все же были кем-то выкуплены. А платой за них стал постоянный ангажемент продюсера Питера Велбека в Голливуде.

Аналогичный бизнес Новотной оказался менее успешным. Истории, проданные ею репортерам из желтой прессы, принесли Мариэлле больше проблем, нежели коммерческих дивидендов.

А по возвращении в Москву Иванов узнал о неожиданном исходе этого дела — трагической смерти Мариэллы.

Когда разразился скандал с делом Профьюмо, Мариэлла Новотна попала «под колпак» сразу двух спецслужб — британской и американской. Проведенный обыск у нее на лондонской квартире, очевидно, принес желаемый результат. Компрометирующие президента США материалы были изъяты британской контрразведкой и переданы ФБР. На время Мариэллу оставили в покое.

Несколько лет спустя в прессе стали распространяться слухи о существовании неких тайных дневников Новотной, которые та якобы собирается опубликовать. Через некоторое время Новотной не стало.

Официальная версия гласила — отравление снотворными таблетками. Мариэллу нашли мертвой на кухне ее квартиры с головой в кастрюле с киселем.

Странная смерть. Кто знает, может быть, именно «те самые дела», в которые не советовал Иванову вникать генерал Павлов, и стоили жизни Мариэлле Новотной? Трудно судить, не располагая всей полнотой информации. Ясно одно: Новотна собиралась предать гласности какие-то важные сведения. Смерть остановила эти планы.

В 1980 году знаменитое «американское правосудие» добралось, наконец, до Гарри Тауэрса. Ему припомнили его сутенерское прошлое, вынесли приговор и чуть не отправили за решетку. Но кто-то «там, наверху» весьма своевременно вмешался. Срок заключения осужденному был заменен на условный, и мистер Тауэрс благополучно продолжил свою работу в кинобизнесе.

В 2009 году он приступил к съемкам своего очередного художественного фильма. Не закончив его, он заболел и вскоре скончался в Канаде.

Имя Мариэллы Новотной было связано с еще одной не менее скандальной историей — историей «Человека в маске».

После возвращения Новотной из ее злополучного вояжа в Соединенные Штаты, фешенебельная лондонская квартира Мариэллы и ее супруга Горация Диббена на Гайд-парк-сквер стала излюбленным местом проведения экстравагантных «секс-патиз» для избранных, для людей из «высшего общества». Подобные вечеринки с секс-оргиями в качестве непременного десерта для гостей были весьма популярны в среде лондонской богемы. Только вот вряд ли достопочтенные участники этих «патиз» могли представить себе, что всего через полтора-два года об их тайных и весьма интимных развлечениях в малейших деталях узнает вся страна. Впрочем, кое-кому удастся уйти от огласки, в частности, так называемому «Человеку в маске». Последним из оставшихся в живых «хранителем» тайны этого человека был Евгений Иванов.

Расскажу обо всем по порядку.

Однажды декабрьским вечером 1961 года в квартире на Уимпол-Мьюз раздался телефонный звонок. Трубку взяла Кристина. Из дома Новотной звонил Стивен Уард.

— У Мариэллы вечеринка, — сказала, переговорив с Уардом, Кристина своей подружке Мэнди Райс-Дэвис, которая пришла ее навестить. — Стив хочет, чтобы мы приехали.

Девушки решили поехать. Вскоре они оказались у дверей квартиры Мариэллы Новотной. Кристина позвонила. Дверь открыл доктор Уард, голый, словно только что из ванны. Правда, в носках. Столь неожиданное зрелище потрясло даже таких девушек. А то, что они увидели минутой позже, просто повергло их в шок. Подружки оказались на одной из вечеринок, о которых желтая пресса всего мира судачит уже не один десяток лет.

С порога девушки почувствовали душный терпкий аромат дорогих духов, табака и алкоголя. Их взгляду открылась невообразимая картина. Обилием обнаженных тел просторные апартаменты Мариэллы напоминали скорее турецкую баню.

— Стив, ты не хочешь, наконец, снять свои дурацкие носки, — заметила хозяйка квартиры, встречая девушек.

Кристина и Мэнди прошли в гостиную. Ее окна были плотно зашторены. Из соседней комнаты раздавались звуки фортепьяно. Повсюду мелькали голые пары. Кто-то танцевал. Кто-то был занят беседой или выпивкой. Остальные совокуплялись: на кушетках и диванах, на креслах и коврах, даже на рояле…

Уард сидел за журнальным столиком, дымил сигаретой и игриво беседовал с хозяйкой квартиры, явно наслаждаясь всем этим.

— Познакомься, «little baby», — Стив именно так, «малышкой», любил называть Кристину, — это Мариэлла Новотна. У нее был роман с Джей-Эф-Кей. Поговори с ней. Она могла бы тебя многому научить.

В углу комнаты зашумел моторчик кинопроектора. И на экране, устроенном возле стены напротив, замелькали кадры порнофильма. Впрочем, на экран почти никто не смотрел. Порнодейство в реальном времени и пространстве, казалось, поглощало все и целиком.

Гостей обслуживал немолодой уже обнаженный мужчина, на котором из одежды был лишь короткий фартук и черная маска. На груди висела плеть для наказаний и табличка с надписью: «Please beat me if I fail to satisfy», то есть «Побейте меня, если я не смогу вас удовлетворить».

Вряд ли имеет смысл подробно описывать все происходившее в тот вечер в доме Мариэллы Новотной и Горация Диббена. Тем более что это уже было со всеми пикантными деталями сделано Кристиной Килер и Мэнди Райс-Дэвис в их нашумевших мемуарах, изданных еще в 60-е годы.

Большинство из приглашенных на декабрьскую вечеринку 1961 года к Мариэлле встречались у нее уже не первый раз. Новотна устраивала свои секс-патиз регулярно. Случайные люди сюда не приходили. Разве что симпатичные молодые девушки, вроде Кристины и Мэнди, время от времени подавались старожилам «на десерт» в качестве сюрприза. Чтобы, так сказать, рассеять однообразие. Но и новички появлялись в доме Мариэллы не вдруг, а только после соответствующей проверки. Неприятности и осложнения никому из завсегдатаев дома на Гайд-парк-сквер были не нужны. Основными клиентами здесь являлись солидные мужчины с положением и деньгами. Огласки и скандала они боялись пуще смерти.

Кристина и Мэнди были настолько поражены и обескуражены увиденным в доме Мариэллы Новотной, что долго в нем задержаться не смогли. Они еще были новичками в секс-бизнесе. Стив явно поторопился с приглашением. Он это быстро понял. Через четверть часа он увез обеих девушек в свою квартиру на Уимпол Мьюз, 17, и отправил спать.

Юные старлетки оказались явно не готовы к столь откровенным сексуальным развлечениям в компании Мариэллы и ее друзей. Они почувствовали себя плохо, а оказавшись в постели, долго не могли заснуть. Впечатления от увиденного на Гайд-парк-сквер никак не давали им покоя.

Гостей Мариэллы Новотной и Хода Диббена, кроме хозяев дома, хорошо знал лишь доктор Уард, а с его подачи и Евгений Иванов.

— Стив любил показывать мне фотографии этих вечеринок, — вспоминал Иванов. — Эти снимки он получил в обмен на какие-то фотографии из своей порноколлекции от одного из участников секс-патиз у Мариэллы. Имени его я не помню. Кажется, это был американец…

Со временем автору этих строк удалось установить имя этого «американца». В числе знакомых доктора Уарда и обладателей скандальных порноколлекций в Лондоне в те годы действительно был один гражданин США — мистер Бичер Мур. В ходе расследования дела Профьюмо лондонская полиция обыскала его дом в поисках злополучного компромата. Его тогда искали повсюду. Большая часть порноколлекции американца была конфискована, включая фотографии с вечеринок у Мариэллы Новотной.

— Стив охотно комментировал снимки, обмененные им у американца, — рассказывал Иванов. — Без стеснения их описывал, называл кое-какие имена. Это были достаточно известные люди. Например, в их числе лорд Спенсер — дедушка принцессы Дианы. В ту пору он, кажется, числился одним из хранителей лондонского Музея Альберта и Виктории. Другие имена, откровенно говоря, я плохо помню.

— Они вас не заинтересовали?

— Скорее нет, чем да, — ответил Иванов. — Все они были люди видные, с положением в обществе, но для разведки практического интереса не представляли.

— Кто еще появлялся в доме Новотной на Гайд-парк-сквер?

— Ну, еще одного персонажа и вправду трудно было бы забыть, — вспомнил Иванов. — Это популярный в те годы американский киноартист Дуглас Фэрбенкс-младший.

Личность действительно незабываемая. Сын знаменитого отца, брошенный им в 9-летнем возрасте после начавшегося бурного романа Дугласа Фэрбенкса-старшего с Мэри Пикфорд, он сам стал звездой Голливуда. Герой-любовник на экране, он был жиголо и вояка в жизни. Муж кинодив Джоан Кроуфорд и Марлен Дитрих, Фэрбенкс-младший отважно воевал за Британию и после войны обосновался в Лондоне. Он был принят королевской семьей. Продолжал периодически сниматься в кино. Ко времени «скандала века» младшему Фэрбенксу было уже за пятьдесят, но сексуальные утехи не утратили для него своей привлекательности.

— Был в той компании и известный польский художник, — добавил Иванов, — только вот имя его я забыл.

— Феликс Топольский? — подсказал я.

— Совершенно верно.

К числу богемных гостей Мариэллы Новотной принадлежал и он. Выпускник Варшавской академии художеств, Топольский рисовал блестящие портреты своих современников: драматурга Бернарда Шоу, с которым был дружен, писателя-фантаста Герберта Уэллса, романиста-разведчика Грэма Грина, премьер-министра Гарольда Макмиллана. В годы Второй мировой Феликс был официальным военным художником Британской и Польской армий, работал на фронтах Европы и Азии, был ранен. После окончания войны получил английское гражданство. Дважды был женат, но быстро разводился. Написал немало экспрессионистских полотен, которые выставлены теперь в лондонской «Тейт Британ». Его работы можно встретить и в Букингемском дворце. В коридоре, ведущем к Стейтс-румз, нетрудно найти расписанные им по королевскому заказу стены. Сексуальные забавы были важной частью его богемной жизни.

К служителям искусства принадлежал и другой завсегдатай вечеринок у Мариэллы — сэр Уильям Эмбрис-Вильямс, секретарь Художественного совета Национальной галереи.

Супруг Новотной Ход Диббен, помимо того, что владел клубом «Черная овца» на Мэйфере, занимался сделками с художественным антиквариатом. Сэр Уильям был полезным консультантом в этом деле. Лучше него в Лондоне мало кто мог правильно оценить реальную стоимость того или иного произведения искусства.

Военные годы службы Хода Диббена в королевских ВВС свели и подружили его со многими известными летчиками. В их числе был еще один непременный гость вечеринок на Гайд-парк-сквер — граф Манфред Чернин. Герой Второй мировой войны, граф командовал эскадрильей королевских ВВС в знаменитой Битве за Британию. Позднее им заинтересовалась разведка и он стал секретным агентом Управления специальных операций. Этот 48-летний чех, посещая секс-патиз своей землячки, что называется, пустился во все тяжкие на закате своей жизни, как будто знал, что его дни уже сочтены. Граф Чернин умер в 1962 году.

Еще одним именитым участником сексуальных застолий в доме Новотной был майор Рональд Стратт, он же четвертый барон Белпер. Лорд Белпер принадлежал к именитому семейству Страттов из графства Дербишир, получившему баронский титул еще в 1856 году. Рональд окончил привилегированную школу в Харроу и элитную Военную академию в Сандхерсте. Войну завершил в звании майора и с заслуженными боевыми наградами за доблесть в бою в частях Коулдстрим Гардс. Лорд Белпер, как и большинство гостей Мариэллы, был не первой молодости и в разводе. Тайные сексуальные утехи со старлетками в апартаментах мадам Новотной были для барона любимым развлечением.

Список гостей Мариэллы и Горация можно было продолжить. Но есть ли в этом смысл? Как справедливо заметил Евгений Иванов, большинство участников секс-патиз у Мариэллы Новотной не представляли большого интереса для советской разведки. Зато они до сих пор привлекают к себе внимание любознательных журналистов, не потерявших и сейчас, в XXI веке, остроты вкуса к скандальным событиям почти полувековой давности.

Чтобы убедиться в справедливости этих слов, загляните в Интернете на сайт «The Latest». Его открыл в 2006 году известный британский темнокожий журналист Марк Водсворт. Редактор «Блэк Медиа Джорнал» и руководитель так называемой «блэк секшн» лейбористской партии Великобритании, этот популярный в стране репортер и обозреватель ряда печатных изданий и эфирных программ на ТВ и радио, создал в «мировой паутине» сайт, главным мотивом которого стал лозунг «Гражданская журналистика — для всех».

Составители сайта в одном из первых своих материалов пообещали «крупное вознаграждение» за имя «Человека в маске» — этого наиболее загадочного персонажа сексуальных утех в доме Мариэллы Новотной.

Это имя до сих пор, как я уже упоминал выше, остается неизвестным. Его не стали разглашать в ходе следствия по делу Профьюмо ни Стивен Уард, ни Гораций Диббен, ни сама Новотна. Никого из них уже нет в живых. Значит, тайна останется нераскрытой?

Чтобы не допустить этого, веб-сайт, созданный Марком Водсвортом и компанией «The Latest Ltd», выступил с призывом снять, наконец, гриф секретности с застарелой тайны и обнародовать имя этого человека. Автор этих строк откликнулся на призыв. При этом помог сэкономить новому и весьма полезному для читателей Интернета веб-сайту немалые деньги, бесплатно сообщив Марку Водсворту имя «Человека в маске».

Кого только за истекшие полвека не называли носителем той злополучной маски: и бывшего министра транспорта при правительстве Гарольда Макмиллана Эрнста Марплса, и даже самого хозяина Кливденского имения — лорда Астора. Но это были лишь досужие попытки угадать неизвестное имя. Посвященные в тайну «Человека в маске» не хотели называть его. Почему? Сказать трудно. Возможно, Ход Диббен, Мариэлла Новотна и Стивен Уард, несмотря на патологическую любовь каждого из них предавать огласке чужие тайны, все же не хотели ставить под удар и травмировать этого человека. Может быть, они по-своему любили или жалели его?

Евгений Иванов еще в 1962 году узнал имя «Человека в маске», но и он до поры не хотел раскрывать его. Однажды за беседой у меня дома он все же сделал это, согласился назвать мне имя «Человека в маске», но с одним непременным условием:

— Ты расскажешь об этом человеке только после моей смерти, — потребовал от меня Иванов.

Со времени той беседы прошел не один десяток лет. Ушел из жизни капитан 1-го ранга Евгений Михайлович Иванов. Волею судьбы выполнено условие отставного разведчика, и я могу раскрыть тайну.

«Человек в маске» — это Энтони Асквит. Имя в Великобритании хорошо известное. Отпрыск знаменитого рода Асквитов. Отец Энтони, граф Герберт Асквит, в начале ХХ века был лидером либеральной партии страны и премьер-министром Великобритании. Он, впрочем, не снискал себе ни политической славы, ни благодарности соотечественников, ибо приложил немало усилий к тому, чтобы ввергнуть страну, да и всю Европу, в пучину Первой мировой войны. Кроме того, именно Энтони Асквит отдал приказ о кровавом подавлении Ирландского национального восстания, принесшем немало бед и несчастий на ирландскую землю.

Мать Энтони — Марго, дочь сэра Чарльза Теннанта и сестра лорда Гленконнера, никогда не занималась политикой. Она предпочитала ей литературу и искусство.

Мальчик унаследовал от своих родителей не мужское, а женское начало. Хотя детство его прошло в стенах знаменитого дома на Даунинг-стрит, 10, в окружении министров и членов парламента, юный Энтони мечтал скорее о карьере пианиста или композитора, чем политического деятеля. Он брал уроки музыки, но музыкантом так и не стал. Еще в юношеском возрасте Энтони отказался от этой детской мечты, трезво оценив свои скромные способности в деле сочинения музыки и ее исполнения.

В детстве юный Асквит заработал прозвище «Puffin», что на русский язык переводится как «топорик». В России длинноносых, скорее всего, стали бы называть «Буратино». Но в Англии иной словооборот. «Паффином», то есть «Топориком», его будут называть и в 15 лет, и в 35, и даже в 65, когда будут провожать в последний путь.

Другую детскую страсть, увлечение новым искусством — кинематографией, лишь зарождавшейся тогда в мире, — Энтони Асквит сохранит на всю жизнь. Он станет знаменитым кинорежиссером. Теперь мы хорошо знаем и помним многие из его лент, такие, например, как «Путь к звездам», «Пигмалион», «Как важно быть серьезным», «Миллионерша», «Желтый "Роллс-Ройс"»…

Для современного молодого поколения, впрочем, фильмы Энтони Эсквита вряд ли представят значительный интерес. Зато уверен, нынешним любителям кино будет небезынтересен тот факт, что родная сестра Асквита, леди Виолетта Бонам Картер, является бабушкой кинозвезды уже XXI века — главной героини популярного во всем мире телесериала «Секс в большом городе», очаровательной и забавной Сары Джессики Паркер.

Закончив в начале 20-х Винчестер— и Бэллиол-колледжи в Оксфорде и получив степень бакалавра классических наук, как этого требовали родители, Энтони без промедления отправился в Голливуд, чтобы осуществить свою мечту — собственными глазами увидеть, как рождается кино. В течение шести месяцев он жил в одном доме с Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом-старшим, общался с Чарли Чаплином. Дни и ночи проводил на съемочных площадках под крылом тогдашних мастеров кинорежиссуры.

Затем молодой Асквит вернулся в Лондон и устроился на работу в местную кинокомпанию. Ему дали должность подавальщика чая. Достопочтенный отец семейства, граф Герберт Эсквит, рассматривал все эти похождения сына как забавные приключения. Но Энтони не унывал. Надо же с чего-то начинать, убеждал он себя и своих родных. Через шесть месяцев он написал собственный киносценарий и помог снять по нему свой первый фильм «Звезды кино». Новичка повысили в должности и подняли ему оклад. В конце концов природный интеллект, чувство юмора и любовь к избранной профессии сделали свое дело.

За сорок лет своей творческой карьеры Паффин выпустил немало фильмов, в которых снялись такие звезды мирового кинематографа, как Лоренс Оливье, Ингрид Бергман, Ширли Маклейн, Рекс Харрисон, Элизабет Тейлор, Ричард Бартон, Софи Лорен, Дэвид Нивен и многие другие.

По мнению тех, кто его знал, это был самый эксцентричный из всех деятелей британского кино. Худощавый, низкорослый, с мягким характером и приятными манерами, он повсюду появлялся неуклюже одетым в голубое, будто подчеркивая тем самым свою нетрадиционную сексуальную ориентацию. Он не был женат, считался аскетом и вел замкнутый образ жизни.

Несмотря на свою принадлежность к графскому роду, Энтони Асквит стал профсоюзным активистом, отстаивал права рабочих британской киноиндустрии, добиваясь для них у владельцев компаний достойной заработной платы и социальных гарантий. Благодаря этому он надолго, и даже до сего дня, остался в памяти многих тружеников кинематографического цеха.

— Это был настоящий тред-юнионист от кино, — рассказывал мне легендарный Питер Устинов во время одного из своих приездов в Москву в середине 90-х. — Лучшего председателя Союза британских кинотехников у нас уже никогда не будет.

А ведь после смерти Энтони Асквита минуло уже почти полвека. Но его вспоминают и сейчас, отмечая удивительную доброту, умение сострадать и помогать людям.

Может быть, именно искреннее внимание к проблемам и заботам простых людей завоевало Энтони Асквиту симпатии и тех немногих друзей, кто его близко знал. Думаю, Паффина по-своему любили и жалели и доктор Уард, и Мариэлла Новотна.

Кто знает, возможно, именно из-за левых взглядов Энтони Асквита, стоявшего выше своих классовых интересов, эти два весьма разговорчивых персонажа «скандала века» — Уард и Новотна — так и не стали выдавать имя Асквита на растерзание желтой прессы.

Свои сексуальные проблемы Паффин прятал за маской человека-инкогнито. Что греха таить, его неудержимо притягивал мир запретных развлечений и утех. Это был тайный мир низменных страстей, которые всю жизнь обуревали его и которые ему приходилось скрывать от чужих любопытствующих глаз.

Как только грянул скандал с делом Профьюмо, стоимость компромата, которым располагали Мариэлла Новотная и Ход Диббен, резко упала в цене. Свидетельства участников скандала полились со страниц желтой прессы как из рога изобилия. Не высказывался только ленивый. Мемуары сначала написала Кристина Килер, затем ее примеру последовала и Мэнди Райс-Дэвис. Вслед за ними Мариэлла едва успела продать часть своего компромата газетчикам.

В итоге был публично ославлен лорд Астор, покровитель Стивена Уарда и участник садомазохистских развлечений с Мариэллой, которые та сняла на фотопленку. Публичной порке были подвергнуты многие министры в правительстве Макмиллана, пользовавшиеся услугами девиц по вызову из команды доктора Уарда. Все они подали в отставку. Затем были дискредитированы многие высокопоставленные друзья Мариэллы, участники ее секс-патиз на Гайд-парк-сквер. Скандала удалось избежать лишь заокеанскому любовнику Новотной, но только потому, что его жизнь вскоре трагически оборвалась. 22 ноября 1963 года в Далласе был хладнокровно застрелен Президент США Джон Ф. Кеннеди.

В итоге уже к осени 1963 года документальный компромат мадам Новотной стал попросту мало кому нужен, во всяком случае, за деньги. Кому, действительно, придет в голову дискредитировать убитого президента или уже посрамленного на весь свет политика?

Кроме того, спецслужбы и США, и Великобритании периодически обыскивали те квартиры, где жила или останавливалась Мариэлла Новотна. Допрашивались ее друзья и знакомые. Изымались все сколько-нибудь подозрительные фото— и киноматериалы, а также любые другие документы, связывавшие мадам Новотную с влиятельными фигурами двух стран. Вряд ли после таких рейдов у Мариэллы могли сохраниться какие-либо вещи, представляющие опасность для сильных мира сего.

Не стоит недооценивать и элементарное запугивание, которым не брезговали спецслужбы в отношении Новотной и Диббена. Они оба наверняка понимали, что попали в переплет, из которого был один-единственный выход. Он назывался обет молчания. Гораций Диббен хранил его как зеницу ока. Что касается Мариэллы, то молчать эта словоохотливая авантюристка просто не умела. Она продолжала давать многочисленные интервью.

После скандальных событий 1963 года в распоряжении Мариэллы осталась, возможно, последняя из тайн, связанных с ее бурной деятельностью — имя «Человека в маске». За сведения об этом человеке желтая пресса предлагала немалые деньги. И хотя Паффина уже не было на свете, порочить имя друга она не захотела…

До сих пор непонятно, умерла ли Новотна естественной смертью или ей помогли отправиться на тот свет. Вполне возможно, что кое-кто из тех, кому молчание Мариэллы было необходимо, как воздух, решил ускорить ее смерть, дабы не рисковать своей репутацией в ожидании возможных откровений. Кто знает?

В ночь на 28 октября 1962 года Иванов гнал свою машину по опустевшему шоссе в Лондон, злой как никогда и униженный до последней крайности. Свою ярость он срывал на шести цилиндрах «Хамбер Супер Снайпа», выжимая из них максимум возможного, вдавив в пол педаль газа.

Радио каждые четверть часа передавало сообщение о том, что советские корабли, шедшие на Кубу, повернули вспять, а Хрущев выступил с заявлением, в котором дал согласие на вывод советских ракет с острова. Иванов выключил радиоприемник, чтобы не слышать этого.

— Наши корабли шли и всегда будут идти туда, куда захотят, — победительно говорил он еще пару часов назад в Кливдене. И самоуверенно добавил: — Держу пари с любым из присутствующих, что советские суда ни за что не изменят своего курса.

Гости кливденского имения Асторов в тот вечер не знали, как обернется дело. Весь мир замер в напряженном ожидании. Войны, казалось, было не избежать. Но опасность все же отступила, сделав события октября 1962 года достоянием истории.

Карибский кризис возник не сразу. После провала американской операции вторжения в заливе Свиней весной 1961 года обстановка вокруг Кубы все более обострялась. ЦРУ и Пентагон разработали план под кодовым названием «Мангуста», который был направлен на подрыв и свержение режима Фиделя Кастро.

В апреле 1962 года во время очередного доклада в Кремле министра обороны СССР Малиновского Хрущев неожиданно перебил маршала:

— Родион Яковлевич, а что, если запустить в штаны американцам нашего ежа?

Малиновский не нашелся что ответить. Все ждали, когда Хрущев пояснит свою мысль.

— Нельзя ли поставить наши ракетные системы на Кубу? Мы пока сильно отстаем от США по боеголовкам — раз в пятнадцать, кажется. Быстро это отставание не ликвидируешь. В то же время ракеты у самого порога США резко изменили бы ситуацию.

Министр обороны заметил, что в таком случае речь идет не столько о военном, сколько о политическом решении.

На заседании Президиума ЦК КПСС 24 мая 1962 года «политическое решение» было принято. Инициативу Хрущева единодушно поддержало высшее политическое руководство Советского Союза. Было признано целесообразным создать мощный ракетно-ядерный плацдарм у самых дверей Соединенных Штатов — на Кубе.

Операция получила кодовое наименование «Анадырь».

Реализация этого плана началась безотлагательно в обстановке максимальной секретности. В общей сложности на Кубу должен был быть переброшен 50-тысячный военный контингент. В его составе была 51-я ракетная дивизия, в которую входило пять полков с установками ракет средней дальности действия: три с 24 ракетами «Р-14» дальностью до 1700 км и два полка с 16 ракетами «Р-12» дальностью до 3500 км. Каждая из ракет оснащалась ядерной боеголовкой мощностью в одну мегатонну.

Не менее значительной была ядерная нагрузка подводного флота, выдвигавшегося, согласно операции «Анадырь», к берегам Флориды. Семь из одиннадцати подводных лодок, направленных туда, несли каждая по три ракеты «Р-13» мощностью в одну мегатонну каждая.

Ядерную составляющую имели даже два дивизиона ФКР — фронтовых крылатых ракет — с дальностью действия до 160 км и боеголовками до двенадцати килотонн каждая.

Не менее внушительно выглядели авиация и надводный флот, направлявшиеся к Кубе. Они включали в себя сорок два легких бомбардировщика «Ил-28», звено истребителей «МиГ-21», а также два крейсера, четыре эсминца и двенадцать катеров типа «Комар» с ракетами «Р-15». Плюс два танковых батальона, оснащенных самыми современными на то время танками «Т-55», и несколько батарей ПВО.

В случае возможного конфликта это была внушительная сила. И главное — почти вся территория США находилась в зоне достижения советских ядерных ракет.

Хрущев надеялся, что Кеннеди проглотит, как он говорил, «горькую пилюлю», когда узнает о советских ракетах. Ведь сами американцы уже разместили свои аналогичные по дальности ракеты в Англии, Италии и Турции, а турецкая территория не дальше от границ Советского Союза, чем Куба от США. Хрущев не без основания полагал, что Советский Союз имеет такое же право, как и Соединенные Штаты, разместить свои ракеты в другой стране с согласия ее правительства, особенно если речь идет о защите этого государства от иностранного вторжения.

В июне в Москву прибыл с визитом министр обороны Кубы Рауль Кастро. Вместе с маршалом Малиновским они парафировали секретный договор о размещении на Кубе советских ракет.

К октябрю 1962 года большая часть советской группировки уже была на Кубе. Причем последние ядерные боеголовки были доставлены на остров уже в разгар Карибского кризиса — 24 октября. Пять советских сухогрузов — «Александровск», «Альметьевск», «Николаев», «Дубна» и «Дивногорск» — доставили дополнительно к уже размещенным двадцать четыре ядерные боеголовки для ракет «Р-12» и «Р-14», а также сорок четыре боеголовки для крылатых ракет ФКР. Так, на Кубе оказался целый ядерный арсенал.

Хрущев понимал, что играет с огнем. Его мучили сомнения. Он потребовал от Лубянки точного прогноза дальнейшего развития событий. Мнение лучших аналитиков советской разведки Хрущева не устраивало. И тогда консультантом Кремля снова стал уникальный парапсихолог Вольф Григорьевич Мессинг. Он уже много лет сотрудничал с КГБ и ГРУ. Вопрос, поставленный придворному пророку, требовал однозначного ответа: «Будет ли война?».

Два десятилетия до того великий прорицатель уже держал ответ перед кремлевскими правителями. Когда гитлеровская Германия напала на Советский Союз, его вызвал к себе сам Сталин и спросил:

— Кто и когда победит в войне?

Ответ Вольфа Мессинга, как показала дальнейшая история, был предельно точен:

— Война закончится в мае 45-го победой СССР, — сказал он.

В дни Карибского кризиса кремлевский прорицатель был снова верен себе и дал не менее точный прогноз:

— Войны не будет, — заключил он.

Хрущев немного успокоился.

Операция «Анадырь» держалась в такой глубокой тайне, что даже руководители министерств и ведомств страны, послы СССР и резиденты советской разведки за рубежом, в том числе и в США, были в полном неведении.

— Я понятия никакого не имел о доставке наших ядерных ракет на Кубу, — вспоминал позднее Иванов. — Да что я?! Насколько мне известно, об этой операции не знал никто в советском посольстве в Лондоне: ни резидент ГРУ, ни резидент КГБ, ни сам посол.

И без того напряженная ситуация резко изменилась 14 октября. Американские самолеты-разведчики «У-2» засекли и сфотографировали на Кубе стартовые площадки советских ракет.

Через три дня грянул Карибский кризис. В понедельник вечером 22 октября Джон Кеннеди выступил по телевидению с обращением к народу. Он объявил об установлении «карантина на все виды наступательного оружия, перевозимого на Кубу». Президент заявил, что для прекращения наращивания на Кубе советского ракетно-ядерного потенциала он вводит блокаду острова, что уже отдан приказ военно-морским силам США останавливать все суда, направляющиеся на Кубу и досматривать их, а в случае обнаружения оружия отправлять их обратно.

Кеннеди подчеркнул, что вооруженные силы страны приведены в состояние боевой готовности. Он сообщил также, что США внесли в Совет Безопасности ООН проект резолюции, требующей, чтобы СССР демонтировал пусковые установки своих ракет и вывез их с Кубы. Президент отметил в заключение, что блокада — это лишь первый шаг и что он отдал распоряжение Пентагону проводить дальнейшие военные приготовления.

В соответствии с заявлением американского президента вокруг Кубы было образовано кольцо блокады, которое составили около ста боевых кораблей, несколько авианосцев и подводных лодок ВМФ США. Кроме того, Пентагон начал спешно готовить армию вторжения на Кубу — более трехсот тысяч пехотинцев и десантников, усиленных ударной авиацией и флотом.

Вслед за заявлением о блокаде Кубы президент США направил личное письмо Хрущеву. «Я должен Вам заявить, что мы полны решимости устранить угрозу безопасности нашему полушарию, — подчеркнул он в своем послании. — Выражаю надежду, что советское правительство воздержится от любых акций, могущих лишь углубить этот опасный кризис».

Фактически Кеннеди требовал от Хрущева вывезти советские ракеты с Кубы без каких-либо условий. В противном случае США были готовы начать войну.

Хрущев не предвидел столь внезапной и резкой реакции со стороны президента США. Расчет советского лидера на то, что Кеннеди «проглотит горькую пилюлю», не оправдался. Вашингтон не захотел мириться с советскими ракетами у себя под боком.

Накануне своего выступления по телевидению Джон Кеннеди направил в Лондон с секретной миссией человека из созданной им «кризисной группы». Это был бывший государственный секретарь Дин Ачесон. Он прилетел в Лондон вместе с бывшим резидентом американской разведки в Лондоне Шерманом Кентом и сотрудником Белого дома по связям с ЦРУ Честером Купером. Их сопровождали трое охранников с внушительным атташе-кейсом. В нем были фотографии советских ракетных установок на Кубе, сделанные с «У-2» неделю назад.

Послу США в Лондоне сэру Дэвиду Брюсу надлежало на следующий день проинформировать премьер-министра Англии Гарольда Макмиллана о полученной ЦРУ информации относительно военных приготовлений русских. Честеру Куперу, в свою очередь, предстояла встреча с шефом британской разведки «МИ-6» Диком Уайтом на ту же тему.

Президента США не могла не беспокоить возможная реакция Англии на события вокруг Кубы. Год назад во время Берлинского кризиса Макмиллан советовал Кеннеди проявить максимальную сдержанность в отношении русских. Если британский премьер и теперь будет сторонником полумер, — полагал американский президент, — то Хрущев сможет воспринять это как признак излишней осторожности и неготовности к решительным мерам в отстаивании своих интересов. Кеннеди не хотел этого.

Накануне в Вашингтоне английский посол Дэвид Ормсби-Гор, давний друг президента США и доверенное лицо английского премьер-министра, за обедом в Белом доме заверил Кеннеди, что Макмиллан поддержит жесткую линию США в отношении русских. Но американский президент хотел это знать наверняка от самого премьер-министра.

Утром 22 октября Гарольд Макмиллан принял Дэвида Брюса и Честера Купера в своем кабинете на Даунинг-стрит, 10. Он внимательно изучил личное послание президента США и фотоснимки советских ракетных установок на Кубе, привезенные в Лондон Дином Ачесоном. Позднее Купер вспоминал о той встрече: «Реакция Макмиллана на представленные фотографии была любопытной. Внимательно изучив их, он сказал, скорее для себя, чем для нас, указав пальцем на ракетные установки русских: ”Теперь американцы поймут, с чем нам в Англии приходится жить уже не один год”. Затем, смущенный этим замечанием, которое могло быть неверно истолковано, он поспешил заверить нас, что наличие ракет на Кубе его очень беспокоит и что он, естественно, окажет Соединенным Штатам всю необходимую помощь и поддержку».

Тем не менее в своем ответном послании президенту США Макмиллан снова отметил тот факт, что «европейцы уже долгие годы живут в непосредственной близости от ядерного оружия противника и привыкли к этому». Он подчеркнул, что Великобритания окажет максимальную поддержку Совету Безопасности ООН в разрешении возникшего кризиса. В то же время английский премьер выразил несогласие с предложением руководства НАТО привести вооруженные силы Великобритании в состояние повышенной боевой готовности.

Позиция Лондона была предельно ясна. Англия оставалась союзником США, но не стремилась быть вовлеченной в конфликт с русскими.

В тот же день премьер-министр собрал заседание британского правительства. Он проинформировал членов кабинета о последних событиях и переговорах с американцами. На следующий день, пригласив к себе лидеров оппозиции Хью Гейтскелла, Джорджа Брауна и Гарольда Вильсона, Макмиллан познакомил и их с конфиденциальными документами, полученными из Вашингтона.

Лейбористам они явно не понравились.

— Кто сказал, что эти ракеты — наступательные? — недовольно заметил Гейтскелл. — Я не думаю, что наша партия поддержит жесткие меры американцев.

Вечером Макмиллану по скремблеру, то есть американской «вертушке», позвонил Кеннеди. Говорил в основном президент США. Английский премьер высказывался редко и односложно. Он главным образом слушал, так что Кеннеди был в целом удовлетворен состоявшимся разговором, но тоже понял, что той безоговорочной поддержки от Лондона, какой хотелось, США ждать не приходится.

Переговоры в Лондоне провели и руководители разведок США и Великобритании. В лондонской штаб-квартире «МИ-6» на Бродвее, 54 долго беседовали Дик Уайт и Честер Купер. Темой, естественно, был Карибский кризис.

Ход напряженной дискуссии был прерван помощником «Си» (шефа разведки Великобритании). Войдя в кабинет, он положил на стол срочную шифровку от московского резидента СИС. Неожиданная новость ошеломила переговорщиков. Из шифровки следовало, что советская контрразведка арестовала ценнейшего из послевоенных агентов «МИ-6» и ЦРУ — полковника Олега Пеньковского.

Как выяснится позже, КГБ медлил с арестом несколько месяцев, чтобы установить все контакты предателя. Но 22 октября шеф второго главка КГБ генерал Грибанов отдал долгожданный приказ.

Пеньковский успел предоставить в распоряжение Вашингтона и Лондона поистине бесценную информацию о советском ракетно-ядерном щите. Из этой информации следовало, что пяти тысячам американских ядерных боеголовок Советский Союз в ту пору мог противопоставить лишь триста. Преимущество США было подавляющим. Россказни Хрущева и его людей во время их поездок за рубеж о том, что в СССР «ракеты делают как сосиски», оказались враньем. Пеньковский помог руководству США вскрыть слабые стороны советской обороны, уверовать в свое военное превосходство над СССР и безбоязненно действовать в ходе Карибского кризиса с позиции силы.

Как станет ясно из рассекреченных затем архивных материалов, Пеньковский получил от ЦРУ и «МИ-6» два кодированных телефонных сигнала, которые он должен был использовать при необходимости срочного уведомления своих хозяев. Один означал непосредственную угрозу ареста, другой — угрозу войны вследствие подготовки советского ядерного удара. Пеньковский накануне провала почувствовал угрозу неминуемого ареста. Но вместо того, чтобы передать соответствующий сигнал, он сделал в московскую резидентуру ЦРУ другой телефонный звонок, сообщая американцам об угрозе ядерного нападения на США со стороны СССР.

Если верить воспоминаниям бывших сотрудников ЦРУ, то на стол Ди-Си-Ай Джона Алекса Маккоуна в Лэнгли легла лишь шифровка об аресте в Москве их агента Олега Пеньковского. Кто-то из замов директора ЦРУ взял на себя ответственность утаить от высшего руководства последний сигнал провалившегося агента. Этот человек в Лэнгли, очевидно, понял, что Пеньковский, видимо, решил, что если уж ему погибать, то лучше погибать со всем миром, и не стал распространять запущенную Пеньковским в эфир ложную тревогу. Нетрудно представить себе реакцию американских ястребов в окружении президента Кеннеди, если бы шифровка из Москвы не застряла в одном из кабинетов Лэнгли, а дошла по назначению.

Во вторник 23 октября Хрущев направил ответное личное письмо американскому президенту. Меры, объявленные Вашингтоном, характеризовались в нем как агрессивные. Советский лидер называл их вмешательством во внутренние дела СССР и Кубы, нарушением права суверенного государства на оборону от агрессора. В заключение Хрущевым выражалась надежда на отмену Соединенными Штатами объявленных мер во избежание «катастрофических последствий для всего мира».

В тот же день вышло официальное заявление советского правительства по этому вопросу, распространенное информационными агентствами по всему миру. В нем повторялись аргументы, изложенные Хрущевым в его конфиденциальном послании президенту США.

Понятно, что всю неделю, предшествовавшую Карибскому кризису, в советском посольстве в Лондоне нарастала напряженность. Дипломаты и разведчики были готовы действовать, понимая, что промедление в сложившейся ситуации «смерти подобно».

— Я без конца тормошил начальство беспокойными и назойливыми вопросами, — вспоминал Иванов. — Что делать, как действовать, что предпринять?! Ведь ждать дольше было нельзя. Но инструкций из Москвы по поводу введенного Соединенными Штатами «карантина» не поступало. Вообще не было никаких указаний и ориентировок.

И резидент ГРУ Анатолий Павлов, и исполняющий обязанности резидента КГБ Николай Литвинов, и временный поверенный в делах СССР в Великобритании Виталий Логинов оказались в те дни в непростом положении. После заявления советского правительства дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки. Сотрудники посольства получили «добро» на работу, срочность и важность которой были беспрецедентны. Ведь судьба мира в те октябрьские дни буквально висела на волоске.

В среду 23 октября Логинов встретился с министром иностранных дел Великобритании лордом Хьюмом. Главный мотив встречи прослеживался без труда — не допустить ядерной войны вследствие Карибского кризиса. Он был понят английской стороной как пожелание русских их британским коллегам оказать соответствующее давление на своих заокеанских партнеров и склонить их к мирным переговорам. Кроме общих слов и ничего не значащих заверений от лорда Хьюма Виталий Логинов на этой встрече не услышал ничего.

В среду утром Иванов позвонил доктору Уарду и они встретились в его квартире на Уимпол Мьюз. Стивен был чрезвычайно взволнован и обеспокоен сложившейся ситуацией вокруг Кубы. После беседы с Ивановым у него утвердилось мнение, что Советский Союз и США со всеми их ядерными ракетами взяли курс на лобовое столкновение, и только чудо может спасти их самих и весь мир от уничтожения.

Советский разведчик, дабы склонить Уарда к сотрудничеству с ним, как мог, подогревал опасения своего английского друга.

— В тот день я сказал Уарду, что на карту поставлена судьба мира, — вспоминал позднее Евгений Иванов. — Видимо, я выглядел не на шутку озабоченным. Стивен, как мне показалось, осознал всю важность момента и предложил мне свою помощь.

План, разработанный Ивановым и Уардом во время их встречи 23 октября, был весьма амбициозен. Он включал сбор из доступных источников информации об английской и американской позиции по кубинскому вопросу. Кроме того, он подразумевал пропаганду идеи о необходимости согласия Уайт-холла на проведение в Лондоне мирной конференции на высшем уровне по разрешению возникшего кризиса. При этом основой для возможной договоренности должно было стать утверждение принципа равной безопасности для СССР, США, Кубы и Западной Европы.

Надо сказать, что никто ни Иванова, ни Уарда не уполномочивал вести такого рода переговоры. На согласование и одобрение начальством этой инициативы у Иванова не было времени. Советский разведчик и его помощник действовали на собственный страх и риск. Они были убеждены, что их инициатива пойдет на пользу делу.

— На самом деле Карибский кризис меня не смущал, — рассказывал Иванов. — Я был уверен, что дело неизбежно закончится миром. Вашингтон не рискнет развязывать ядерную войну, даже имея военное превосходство над нами. Ракетный шантаж, задуманный Хрущевым, мне нравился. Это была неплохая идея — запугать американцев нашими ракетами на Кубе и в обмен на их демонтаж избавиться от «Юпитеров» возле наших границ и получить гарантии безопасности для кубинцев.

Доктор Уард был рад взять на себя роль посредника в урегулировании острого международного кризиса и немедленно приступил к своей миссии. Первым делом он связался по телефону с британским МИДом и направил предложения советской стороны о необходимости проведения мирной конференции помощнику государственного секретаря сэру Гарольду Кассия.

Вслед за этим Иванов связался со своим бывшим партнером по совместной работе в дни Берлинского кризиса сэром Годфри Николсоном. Тот немедленно дал согласие на встречу с ним. Отчет о состоявшейся беседе с Ивановым сэр Годфри немедленно направил сэру Хью Стивенсону, руководителю Объединенного комитета по разведке.

В тот же день Уард связался по телефону с лордом Астором, который охотно согласился принять участие в мирной инициативе Евгения Иванова и безотлагательно переговорить с влиятельными людьми из британского МИДа.

В своих записках Стивен Уард позднее напишет о тех беспокойных днях: «Нашей главной целью был премьер-министр страны. Через лорда Астора наше предложение о созыве мирной конференции должен был поддержать Гарольд Макмиллан».

Личным другом английского премьера по совместной учебе в Итоне и Оксфорде был лорд Эрран. Уард его хорошо знал и тоже позвонил ему. Тот согласился принять Иванова у себя дома в Пимлико-хаус, неподалеку от Лондона.

После двухчасовой беседы с советским разведчиком лорд Эрран подготовил меморандум, немедленно попавший на рабочий стол премьер-министра страны. К пятнице 26 октября и Гарольд Макмиллан, и сэр Алек Дуглас Хьюм имели исчерпывающую информацию об инициативе Иванова.

— Что вы говорили своим высокопоставленным собеседникам в дни Карибского кризиса? — спросил я.

— Я говорил об опасности разрастания конфликта, — рассказывал Иванов. — Старался дать понять своим оппонентам, что американское вторжение на Кубу может привести к ответным действиям со стороны Советского Союза в Европе. Утверждал, что британский, французский и американский гарнизоны в Западном Берлине будут смяты советскими войсками за несколько часов, что натовский флот в норвежских фиордах будет блокирован… В общем, пытался припугнуть англичан. Мы со Стивом даже установили время, к которому ждали официального ответа от Великобритании, — 16 часов 30 минут 27 октября.

Доктор Уард тем временем пытался убедить своих многочисленных высокопоставленных друзей, что Иванов действует по прямому указанию из Москвы. Он убеждал их, что ответ английской стороны будет известен в Кремле через 20 минут после его получения в Лондоне. Он утверждал, что Хрущев немедленно примет предложение Англии о проведении мирной конференции и предпримет необходимые шаги для снижения конфронтации вокруг Кубы.

До конца недели инициатива Иванова была передана в ходе конфиденциальных встреч ряду влиятельных британских политиков, в частности председателю партии тори и лидеру консервативного большинства в парламенте страны Иану Маклеоду, а также одному из руководителей оппозиции, будущему лидеру лейбористов Гарольду Вильсону.

Для «обработки» нужных людей доктор Уард поднял по тревоге свою команду девушек. Они немедленно взялись за дело. Полученные ими от клиентов сведения по заданной теме немедленно переправлялись Иванову.

Стив успевал, казалось, повсюду. Несмотря на огромную занятость посла Соединенных Штатов в те дни, доктору Уарду удалось добиться встреч и с сэром Дэвидом Брюсом, и с его помощником Алфредом Уэллсом. Ответы собеседников Стива по карибскому вопросу доводились до сведения Иванова. В качестве посыльных, доставлявших информацию в советское посольство, Стив снова использовал своих девушек.

Мариэлла Новотна написала позднее в своих неопубликованных мемуарах, что устроила по поручению Уарда в дни Карибского кризиса секс-вечеринку для членов британского парламента. Ее участникам было предложено изображать парламентские слушания по ситуации на Кубе, пока Мариэлла и другие девушки обслуживали клиентов.

«Стоя рядом с камином у вороха разбросанной одежды, — писала Новотна, — достопочтенный джентльмен, представлявший партию тори, держал слово перед другими парламентариями по карибскому вопросу. Тем временем Сюзи, сидя на ковре, занималась с ним оральным сексом. Оратор был так увлечен своей речью, что почти не реагировал на усилия девушки. После оргазма он прервался лишь на мгновение, чтобы наполнить бокал и, осушив его, продолжил свое выступление».

Действия тандема Иванов-Уард в дни Карибского кризиса не могли не быть замечены британскими спецслужбами. Для многих специалистов из Леконфилд-хаус и Бродвея, 54 становилось все более очевидным, что доктор Уард работает на русских. Кое-кто даже утверждал, что он — завербованный Ивановым агент.

Что касается реакции британского МИДа на предложения Иванова о созыве мирной конференции в Лондоне, то, пока события вокруг Кубы развивались мирно, без открытых военных действий с той или другой стороны, английские дипломаты не спешили приветствовать инициативу советского разведчика.

Министр иностранных дел Великобритании лорд Хьюм в своих воспоминаниях характеризовал дипломатические маневры Иванова как «классический советский прием». «Я думаю, — писал он, — что Советский Союз ставил перед собой две цели. Во-первых, вбить клин между США и Англией. Во-вторых, испытать наше тщеславие и решимость».

На самом деле Иванов в дни Карибского кризиса вовсе не ставил перед собой задачи подорвать атлантическое единство Лондона и Вашингтона. Не стремился он и подыграть англичанам в их стремлении выступить в качестве миротворцев.

— Вопросы мира и войны тогда решались в Москве и Вашингтоне, — рассказывал Иванов, — а не в Лондоне. Я это прекрасно понимал. Мое предложение о мирной конференции готовилось на случай, если Карибский кризис перерастет в вооруженный конфликт. Обмен ядерными ударами я исключал из сценария возможного развития событий. Но военное столкновение было вполне реально. Вот на случай такого конфликта и готовилось предложение о мирной конференции в Лондоне.

В Москве вся информация по Карибскому кризису стекалась на Лубянку. Специальная группа во главе с председателем КГБ Семичастным круглосуточно получала и обрабатывала разведывательные сведения, поступавшие в Центр по каналам МИДа, ГРУ и КГБ.

— Я просматривал все, — рассказывал мне позднее Владимир Ефимович, — и отбирал самое главное из потока сообщений. Важнейшие материалы попадали в синюю папку и докладывались ежедневно Хрущеву. Костяк этих материалов, естественно, составляли шифровки резидентов КГБ и ГРУ, а также наших послов в США и на Кубе.

— Какое из донесений вам тогда запомнилось более всего? — поинтересовался я у бывшего председателя КГБ.

— То, что поступило в пятницу 26 октября, — ответил мне Семичастный. — Это была шифровка ГРУ. В ней говорилось, что в американских вооруженных силах введен второй уровень боевой готовности. Первый, как известно, означал войну. Сообщалось также, что всем госпиталям страны отдан приказ готовиться к приему раненых. Кроме того, командующий нашей группировкой на Кубе генерал Плиев докладывал, что, по его данным, военно-воздушные силы США нанесут упреждающий удар по острову 27 октября. Эти сообщения не могли не врезаться в память. От них веяло войной.

В течение всех дней кризиса Хрущев и Политбюро заседали в Москве практически непрерывно. Американские журналисты писали, что и в Белом доме, и в Кремле окна светятся ночи напролет. Узнав об этом из обзоров прессы, Хрущев перенес заседания Политбюро из Кремля за город, на дачу в Ново-Огарево, куда американским репортерам было не добраться.

А в кливденском особняке 27 октября собрался триумвират: три лорда — Астор, Эрран и Пакенхам. Позднее к ним присоединился также сэр Годфри Николсон. Перемежая беседу за столом закуской и выпивкой, все присутствующие с нервным интересом поглядывали на экран телевизора: ждали вечерний выпуск новостей.

Обстановка вокруг Кубы была накалена до предела. Американские средства ПВО заступили на боевое дежурство по всему восточному побережью США. В воздухе круглосуточно барражировали стратегические бомбардировщики американских ВВС с термоядерными бомбами на борту. Вокруг Кубы сжалось кольцо военно-морской армады Соединенных Штатов Америки. Вооруженные силы Советского Союза и других стран Варшавского пакта также были приведены в состояние боевой готовности.

Накануне Иванов объехал на машине своего болгарского коллеги Николая Ивановича Кливлева основные базы американских и британских ВВС на острове. Летчики беспечно попивали пиво в барах и флиртовали с местными девушками. Ничего тревожного, никакой повышенной боеготовности советский разведчик не обнаружил, о чем и сообщил резиденту.

Абсолютно мирная обстановка на Британских островах явно не увязывалась в представлении советского военного разведчика с тем, что творилось на тот момент по другую сторону Атлантики, вокруг Кубы и в резко осложнившихся советско-американских отношениях.

Карибская авантюра Хрущева, похоже, мало кому доставляла удовольствие. Военные сетовали на то, что к их советам руководство страны не прислушивается. ГРУ и Генштаб предупреждали Хрущева, что было бы наивным полагать, что транспортировка громоздких ракетных установок на Кубу может остаться незамеченной для американской разведки.

Дипломаты возмущались тем, что договоренность Хрущева с Кастро о поставках ракетного оружия на Кубу держалась в секрете не только от чужих, но и от своих. Каково же было им юлить и выкручиваться, уходя от прямого ответа на вопрос о присутствии советских ракет на Кубе, снимки стартовых площадок которых американский представитель в ООН Эдлай Стивенсон представил в качестве вещественного доказательства на заседании Совета Безопасности.

Партийные аппаратчики возмущались диктаторскими замашками Хрущева, не желавшего даже ставить их в известность о своих сомнительных и весьма рискованных планах. Их беспокоили перспективы нараставшего разлада с Мао и милитаризация Германии. Конфронтация с Соединенными Штатами в этих условиях казалась абсолютно неуместной и совсем небезопасной.

Впрочем, далеко не все были недовольны авантюрной политикой Никиты Сергеевича. Некоторые бесшабашные головы были искренне ею увлечены. В их числе в ту пору оказался и Евгений Иванов. Крылатая фраза Хрущева «испугали ежа голой задницей» была тогда его любимым лозунгом. Как и советскому лидеру, нашему военному разведчику все было нипочем.

— Главное, — утверждал Иванов, — это уверенность в собственных силах и нахальство. Пусть американцам будет неповадно окружать нас военными базами. Мы поставим ядерные ракеты прямо у них под брюхом. Знай наших! Никакая система раннего предупреждения не спасет их от удара ракет, подлетное время которых будет всего три-четыре минуты. Пусть-ка они после этого воспротивятся вывести свои ядерные ракеты из Турции.

Иванов явно рассчитывал на успех операции «Анадырь».

— Премьер-министр Гарольд Макмиллан мог бы сделать важный шаг к достижению мира, выступи он с инициативой о созыве лондонской мирной конференции для разрешения Карибского кризиса, — пытался убедить он англичан. — Хрущев будет готов принять ваше предложение. Мир в опасности. В ваших руках возможность его спасти.

В ответ на это ему вежливо обещали подумать. Но согласия на свою инициативу от англичан он так и не получил. Впрочем, не он один. Тогдашний временный поверенный в делах СССР в Лондоне Виталий Логинов дважды пытался склонить сэра Алека Дугласа Хьюма к все той же посреднической миссии.

Эта миссия могла быть востребованной лишь в случае вооруженного конфликта между СССР и США, но его, к счастью, удалось избежать. Англичане не хотели устраивать никаких демаршей без ведома и согласия Вашингтона. А Белый дом и без каких бы то ни было посреднических усилий в Лондоне вел трудный непрерывный диалог с Кремлем, который принес, в конце концов, результаты.

Официальный диалог шел через советского посла в Вашингтоне Анатолия Добрынина, а неофициальный — через резидента КГБ в Вашингтоне генерала Александра Феклисова. Войдя в контакт с братом американского президента Робертом Кеннеди и установив с ним доверительные отношения, вашингтонская резидентура через специально установленный канал прямой связи обеспечила непосредственный выход премьера Хрущева на президента США.

О действии этой «горячей линии» Иванову рассказали, когда он уже вернулся в Москву. Тогда же от своих друзей из Генштаба он узнал и о том, насколько близки мы были к началу военных действий друг против друга. Даже когда Кеннеди получил от Хрущева послание, в котором советский премьер соглашался вывести с острова все ракеты, если Соединенные Штаты Америки дадут гарантии невмешательства во внутренние дела Кубы, и, казалось, мирное разрешение конфликта было обеспечено, война чуть было не взорвала эти хрупкие шансы на мир.

Утром 27 октября советской ракетой «земля-воздух» над Кубой был сбит американский разведывательный самолет «У-2». Пилотировавший его майор Андерсон стал первой жертвой блокады. Этот случай всколыхнул Пентагон. Генералы требовали от президента США нанести по «комми» ответный удар. Джон Кеннеди с огромным трудом сдерживал их натиск.

По «горячей линии» Феклисова-Кеннеди в Кремль 27 октября было передано полное тревоги послание американского президента. «На меня, — писал он, — оказывается сильное давление. Так может начаться война». Хрущев был всерьез напуган. Он немедленно в ночь на 28-е приказал советским кораблям взять курс на родину. Ракеты и ядерные боеголовки к ним также возвращались домой. Часы войны были повернуты вспять и начали отсчитывать первые минуты мира.

В ту ночь на 28-е вместо того, чтобы радоваться благополучному разрешению конфликта, Иванов был вне себя от ярости. Он чувствовал себя униженным и оскорбленным. Так обмануться в руководителе собственной страны! Хрущев уступил американцам! Испугался! Приказал нашим ребятам отступить! Эти горькие мысли не давали ему покоя.

На чем свет стоит он клял не только своих, но и правительство Гарольда Макмиллана, которое, сделав ставку на силу Вашингтона, тоже выиграло игру. Евгений Михайлович был уверен, что Советский Союз оказался в проигрыше и американцам, и англичанам. Такое унижение Иванову было трудно перенести.

Вернувшись из Кливдена в Лондон уже под утро, он заехал в посольство. Никто из его работников в ту памятную ночь не ложился спать. Утром военный атташат в полном составе был еще на ногах. Ребята в предельном напряжении проработали круглые сутки, не покидая своих служебных кабинетов.

Увидев Иванова, генерал Павлов уставшим голосом проговорил:

— Отправляйся отдыхать. Женя. Никаких докладов от тебя мне сегодня уже не нужно. Сам знаешь, чем дело обернулось.

Дома он выпил стакан водки, чтобы притупить чувства, и повалился спать.

Надо сказать, что не только для Евгения Иванова, но и для многих других офицеров Советской Армии октябрь 1962 года стал символом проклятья. Он выпукло и ярко показал нашу слабость перед военной мощью Соединенных Штатов. Вот почему именно с Карибского кризиса берет свое начало широкомасштабная программа наращивания советских ядерных и ракетных вооружений.

Карибский кризис обошелся Никите Сергеевичу Хрущеву потерей кремлевского трона. Очень скоро Леониду Ильичу Брежневу без особого труда удастся сколотить группу заговорщиков и, убрав самодовольного первого секретаря на октябрьском пленуме ЦК КПСС со всех руководящих постов, взять бразды правления страной в свои руки.

Военно-промышленный комплекс и партократия, новым лидером которой стал Брежнев, немедленно возьмут курс на достижение стратегического паритета между СССР и США. Радужные планы Хрущева догнать и перегнать Америку по производству мяса, молока и масла будут положены под сукно. Гонка вооружений получит невиданный новый импульс.

Десять лет спустя, добившись, наконец, военно-стратегического паритета с США, амбициозная советская партократия продолжит изнурительную гонку — теперь уже за достижение военного превосходства над Соединенными Штатами. Это ввергнет в конце 80-х годов измотанную постоянными лишениями страну в жесточайший экономический кризис. Он приведет к крушению коммунистических режимов в Европе, к мучительной агонии тоталитарной системы и, в конце концов, к распаду некогда могущественного Советского Союза…

Под утро 28 октября Иванов, наконец, заснул у себя на квартире. Умотавшись за неделю, он спал и не знал еще, что, хотя минувшей ночью успешно разрешился один серьезный кризис, к сожалению, возник и другой.

Поздним вечером 27-го в лондонском Сохо, в «Клубе полуночников», произошла стычка между двумя темнокожими любовниками Кристины Килер. Ее новый ухажер из Вест-Индии Джон Эджекомб затеял драку с бывшим поклонником девушки Алоисом Гордоном по прозвищу «Счастливчик». Джонни ножом рассек Счастливчику лицо. В больнице ему наложат семнадцать швов. После кровавой драки в баре возникнет паника. Чтобы не быть схваченной полицией, Кристина успеет сбежать с места происшествия на такси.

Потом она позвонит Стивену Уарду по телефону и скажет, что ей придется на время уехать из Лондона, что она позвонит ему, когда будет в безопасности.

После той ночи спасенный от войны мир все же не станет безопасным ни для Кристины Килер, ни для доктора Уарда, ни для Евгения Иванова, ни для многих их английских друзей и знакомых. Он круто и бесповоротно изменит их судьбу.

Подходил к концу беспокойный 1962 год. В третий раз Евгений Иванов встречал Рождество на Британских островах. В третий и последний. Хотя еще не знал этого — как и того, что уже через месяц окажется дома, в заснеженной и сильно измененной хрущевскими новостройками Москве.

Снова зажглись шестьсот пятьдесят белых лампочек на гигантской елке, поднявшейся на Трафалгар-сквер. Как и тысячи туристов, съехавшихся в Лондон на рождественские торжества, как и сам Женя, эта ель была здесь гостьей. Все послевоенные годы она приезжала к лондонцам из Осло в знак благодарности норвежцев за помощь, оказанную в борьбе с фашизмом. И елка, и туристы еще вернутся в Лондон не один раз. Пребывание же Иванова в стране, куда он был командирован после пяти лет работы в той же Норвегии, отсчитывало последние дни.

По радио, дома и на улицах — повсюду звучали рождественские песенки. Ребята с копилками в руках собирали по городу благотворительные взносы. С ними конкурировали энергичные монашки с выставленными на тротуаре кружками. Но, конечно, лучше всех потрошили лондонцев владельцы магазинов, бойко торговавшие рождественскими подарками.

Приготовил свой праздничный презент и Иванов. Это была старая русская водка в красивом хрустальном графине, которую он загодя купил в Елисеевском гастрономе в Москве. Подарок этот предназначался достопочтенному лорду Эднаму, пригласившему Евгения Иванова со Стивеном Уардом в свою загородную резиденцию на встречу Рождества.

Стив был явно не в духе в те предпраздничные дни. Даже на широкую ногу отмеченное им и его друзьями в конце октября благополучное разрешение Карибского кризиса и его собственный пятидесятилетний юбилей не вернули доктора Уарда в состояние обычной его жизнерадостной самоуверенности.

Дело в том, что всего несколько дней назад некий Джонни Эджекомб, домогавшийся любви Кристины Килер, устроил стрельбу у квартиры Уарда на Уимпол Мьюз. Желтая пресса тут же раскрутила скандальную хронику происшествия. Городская полиция начала расследование. Все это не сулило ничего хорошего ни самому Уарду, ни его высокопоставленным друзьям, ни, конечно же, Иванову. И Стив, и Евгений — оба чувствовали это, и настроение у них, естественно, было далеко не праздничное.

В особняке лорда Эднама, куда приглашенные прибыли точно в назначенный час, они не застали никого, кроме миловидной дамы по имени Анн-Мари, приехавшей к хозяину дома на Рождество из Парижа. Как и положено француженке, ее английский звучал с заметным и весьма занятным акцентом.

— Ну, а где же достопочтенный лорд Эднам? — спросили Женя и Стив у Анн-Мари, поочередно ей представившись.

— Кажется, он на конной прогулке, — старательно выговорила очаровательная французская гостья, улыбаясь.

Доктор Уард познакомил хозяина дома с Ивановым еще летом 61-го. Русский офицер понравился лорду Эднаму при первой же встрече. С тех пор они стали регулярно встречаться.

Лорд Эднам имел в своей жизни несколько имен — почти как разведчик-нелегал. По метрике он значился как Эрик Уард и приходился родственником Стивену. Старший брат Эрика — Джордж — долгие годы работал государственным секретарем по авиации в правительстве тори и был близким другом военного министра Джона Профьюмо.

В зрелые годы Эрик чаще именовал себя лордом Эднамом. А позднее стал называть себя графом Дадли. Джордж был третьим, а Эрик — четвертым графом Дадли. Вот такие метаморфозы с именами происходили у хозяина дома, которого под рождество 1963 года все еще было принято называть лордом Эднамом.

Какое-то время Эрик был страстно влюблен в подружку Кристины Килер по клубу «Мюррейз» Мэнди Райс-Дэвис. Эта очаровательная блондинка настолько вскружила голову бедному графу, что он ухаживал за ней, как за принцессой. Дарил дорогие подарки, посылал букеты роз к завтраку. И даже сделал Мэнди официальное предложение. Помолвка, впрочем, быстро расстроилась. На почве ревности к одному из многочисленных ухажеров Мэнди эта связь оборвалась. А супругой лорда Эднама стала княжна Грейс из знатного старого рода князей Радзевиллов.

Вскоре в дверях появился хозяин дома, веселый и разгоряченный после скачки по легкому декабрьскому морозцу. Евгений со Стивом, разодетые в пух и прах по случаю торжества, оказались парой белых ворон в компании Анн-Мари и лорда Эднама. Француженка была одета по-домашнему: в простой шерстяной юбке и теплом стареньком джемпере, а хозяин дома сверкал на всю прихожую засаленной рубашкой и протертыми штанами. Вот и верь после этого в святые британские традиции и незыблемый этикет!

Рубашку он все же сменил, но только к приходу остальных гостей. В их числе был и давний партнер Евгения Иванова по посредничеству между Вашингтоном и Москвой в кризисные дни как прошлого, так и уходящего года — сэр Годфри Николсон.

— Что новенького в парламенте? — поспешил спросить Иванов.

— Какие новости из Кремля? — не менее активно парировал любопытство русского сэр Годфри.

Общение с господином Николсоном в ту рождественскую ночь так и закончилось обменом этими фразами. Судя по всему, сэру Годфри на этот раз значительно больше хотелось поделиться новостями с доктором Уардом и, в свою очередь, расспросить его о поведении Кристины Килер в последние дни. Поэтому старина Годфри не оставлял Стивена без внимания ни на минуту, оставаясь с ним и в зале, и за праздничным столом, и за игрой в бридж. Оба они, кажется, даже уехали вместе в Лондон на следующий день в одной машине. Все это свидетельствовало о том, что недавняя история со стрельбой на Уимпол Мьюз не дает покоя ни доктору Уарду, ни его высокопоставленным друзьям.

Собеседником же Иванова у рождественской елки помимо лорда Эднама и Анн-Мари оказался некий сэр Эдвард Томкинс, неплохо говоривший по-русски. Язык он выучил, будучи сотрудником британского посольства в Москве, в годы Второй мировой войны. После победы над Германией мистер Томкинс продолжил работу в британском Форин-офис, став одним из ведущих специалистов по германскому направлению.

Присутствие сэра Эдварда в доме Эрика Уарда было неслучайно. Евгений Иванов попросил о встрече с ним Стивена, а тот, в свою очередь, — лорда Эднама. Сэр Эдвард, как дисциплинированный государственный чиновник, запросил у своего начальства разрешение на встречу с советским военным дипломатом. Разрешение было благосклонно предоставлено руководством Форин-офис и «МИ-5». Очевидно, были получены и инструкции на счет возможного поведения сэра Эдварда в компании Евгения Иванова. Словом, встрече был дан зеленый свет. А добивался ее советский разведчик не просто так.

В эти предрождественские дни на другом конце света в Нассау, на Багамских островах, прошла встреча президента США Джона Кеннеди и премьер-министра Великобритании Гарольда Макмиллана. Эта была принципиальная встреча. Она должна была определить новые пути развития «особых отношений» двух стран, в первую очередь, в военной области. Центр, резидентуру и Иванова результаты переговоров в Нассау не могли не интересовать. Он рассчитывал в беседе с сэром Томкинсом узнать о принятых на Багамах решениях в большем объеме, чем о них писалось в прессе.

Неудивительно поэтому, что на протяжении всего вечера сэр Эдвард и лорд Эднам держали союз в словесной перепалке с Ивановым именно по военно-политическим вопросам. При этом милая гостья из Франции Анн-Мари, как ни странно, поддерживала русского офицера. Это, кажется, и был предназначенный гостю рождественский подарок от хозяина дома, или, как говорят шахматисты, его домашняя заготовка. Очаровательная француженка, судя по всему, не должна была оставлять советского дипломата без поддержки в стане потенциальных противников.

Контакт с Анн-Мари Иванов наладил без труда. Каждое второе высказывание представителя Москвы тут же получало аргументированную поддержку посланницы Парижа. Прямо как в лучшие времена старой доброй Антанты. Франция и Россия в лице двух их представителей, образно говоря, стояли по одну сторону баррикад, защищая и поддерживая друг друга.

После дебатов подошло время трапезы.

Накрытый в празднично убранном зале рождественский стол покорял своей пышностью и изобилием. Среди марочных французских коньяков, старых шотландских виски и выдержанных испанских вин на столе гордо красовался и Женин графинчик с «Юбилейной» от Елисеева. Российский напиток был испробован немедленно и подчистую. Как и следовало ожидать, старинная русская водка имела успех. Анн-Мари с сожалением заметила, что не сумела проявить должной расторопности в отношении второй рюмки, прежде чем горячительное закончилось.

— Ах, какая прелесть! — звучал ее восторженный голосок, чем-то напоминавший Иванову интонации Валери Хобсон.

Главным украшением стола должна была стать рождественская индейка. И ее подали для всеобщего обозрения на огромном серебряном подносе. Птица была румяна и нежна на вид. Бурные возгласы восхищения сидевших за столом остановила неожиданная выходка Стивена Уарда.

— Ваша светлость, — обратился он к хозяину дома и праздничного стола, — всем известно, что вы не только аристократ, политический деятель, но и бизнесмен. В число ваших разнообразных предприятий входит и ферма, производящая немалое количество индеек. В этой связи у меня лишь один вопрос, но он требует прямого и честного ответа: эта индейка с вашей фермы?

За столом возникло замешательство, так как хотя далеко не все поняли скрытый смысл вопроса, зато все почувствовали скандальный запашок. Мало кто знал, что индеек лорд Эднам выращивал на продажу, добавляя в корма стимуляторы роста. В итоге эднамские индейки росли как на дрожжах. Росли и доходы лорда. О здоровье покупателей его продукции хозяин фермы не задумывался. Ведь сам он ее не потреблял.

— Господа, господа, пожалуйста, успокойтесь! — немедленно вмешался хозяин стола, — этой индейке не помогала растолстеть никакая химия, — заявил он. — Неужели вы думаете, что я стал бы вас, да и себя тоже, кормить индейкой со своей фермы? Да боже упаси!

Циничный, но честный ответ оборотистого бизнесмена успокоил гостей, и все принялись за угощение.

Застолье завершилось традиционной партией в бридж у рождественской елки. В развернувшейся карточной баталии пару Иванову составила все та же Анн-Мари. Может быть, именно поэтому им удалось выиграть у своих достопочтенных противников в карточном противостоянии: у лорда Эднама и сэра Эдварда.

С последним разведчик продолжил политические дебаты и после игры в бридж. Горячее обсуждение итогов встречи в Нассау не затихало до тех пор, пока все дискуссионные ресурсы у обеих сторон окончательно не иссякли.

Иванов был доволен состоявшейся беседой. Сэр Эдвард оправдал его ожидания своей информированностью. Как уже было известно из газет, эта встреча лидеров США и Великобритании в Нассау положила неожиданный конец программе оснащения британских стратегических бомбардировщиков «Вулкан» американскими ядерными ракетами «Скайболт». Политический резонанс от этой новости из Нассау был под стать эффекту разорвавшейся бомбы. Ведь созданием этих ракет в течение долгих пяти лет занималась по контракту с Пентагоном американская корпорация «Дуглас Эйркрафт».

Проект «Скайболт» зародился еще при прежнем президенте Соединенных Штатов Дуайте Эйзенхауэре в конце 50-х. И был на ура принят в Лондоне. Во-первых, он означал создание ядерной стратегической составляющей в вооруженных силах страны. Во-вторых, он придавал особый вес королевским военно-воздушным силам, которые стремились в атомный век не растерять лидирующих позиций в вооруженных силах страны. В-третьих, этот проект реализовывался почти исключительно на деньги американского налогоплательщика. Британия не платила за него ни пенса.

Гарольд Макмиллан гордился этой сделкой с Вашингтоном. Он был настолько тронут щедростью своих американских покровителей, что в знак особой благодарности в 1959 году передал в распоряжение Пентагона базу для американских атомных подводных лодок в Холи Лох и радиолокационную станцию раннего обнаружения в Филингдейлзе.

Однако к концу 1962 года Вашингтону стало очевидно, что ракета «Скайболт» у «Дугласа» никак не получается. Денег было истрачено немало, а ракета — и испытания это подтверждали неоднократно — не годилась никуда. Зато успешно шла разработка других новых ракет — «Минитмен» и «Поларис».

На встрече в Нассау перед президентом США Джоном Кеннеди стояла непростая задача — объявить премьер-министру Великобритании Гарольду Макмиллану о свертывании проекта «Скайболт». Для англичан это решение было равносильно самоубийству. Страна фактически теряла статус ядерной державы. Ни Кеннеди, ни Макмиллан не хотели и не могли этого допустить.

Выход был один, но он стоил бы Вашингтону очень дорого. Отдать в распоряжение англичан подводные лодки с «Поларисами». Такое решение означало не только многомиллиардные расходы для американской казны. Оно подразумевало и трудноразрешимую проблему контроля за ядерными ракетами, передаваемыми в распоряжение британцев. Пентагон хотел безоговорочного контроля над ними в рамках многонациональных ядерных сил Североатлантического блока.

С огромным трудом, но решение по «Поларисам» все же было принято в Нассау. И стало судьбоносным для развития английских ядерных сил сдерживания. Именно ядерные ракеты на подводных лодках и по сей день являются основным, если не единственным, элементом британских ядерных сил сдерживания.

Иванова в тот рождественский вечер, естественно, сам факт свершившейся на Багамах сделки не интересовал. Советскому разведчику нужно было знать, на каких условиях США согласились отдать «Поларисы» англичанам.

— Мне жаль старую матушку Британию, — утверждал Евгений, пытаясь задеть за живое сэра Эдварда. — Она неспособна теперь даже самостоятельно защитить себя. Ей нужен заокеанский телохранитель в лице Пентагона.

Иванов старался вызвать господина Томкинса на откровенность. Он понимал, что высокопоставленный сотрудник британского Форин-офис был в курсе всех деталей англо-американской сделки в Нассау. И пытался выведать хоть какие-нибудь подробности этого соглашения между Кеннеди и Макмилланом.

— Ваша военная промышленность, судя по всему, приказала долго жить — если может обеспечить себе ядерную безопасность только за счет американских «Поларисов», — продолжал свою атаку на самолюбие англичан советский разведчик.

Терпение сэра Эдварда, заметно разгоряченного выпитым алкоголем, не выдержало.

— Вы плохо информированы, кэптен, — обиженно выговорил англичанин, встав, наконец, на защиту престижа своего отечества. — Не стоит раньше времени списывать Великобританию со счетов. Да будет вам известно, что ядерные боеголовки к «Поларисам» будем делать мы, англичане, на наших заводах, а не в Америке.

Иванов тут же парировал.

— Только командовать подлодками, которые их получат, будут американцы, а не вы, — съязвил он.

— И тут вы неправы, кэптен, — не мог удержаться от ответа сэр Эдвард. — В подписанном на днях соглашении есть одна, но весьма существенная оговорка. Она позволяет нам, если того потребуют высшие национальные интересы Великобритании, самостоятельно принимать решение об использовании ядерного оружия.

Эврика! Иванов был доволен. Беседа за карточным столиком у рождественской елки принесла свои плоды. Из дебатов с господином Томкинсом стало ясно, что договоренности в Насау фактически открыли путь для создания независимой ядерной составляющей в рамках НАТО — британских сил сдерживания, флота английских атомных подводных лодок.

Под утро гости отправились спать в отведенные для них комнаты. Более роскошных апартаментов, чем те, что выделил своим гостям в ту рождественскую ночь хозяин дома, Иванов не видел за всю свою жизнь. Огромные кровати с балдахином, шелковое постельное белье, хрустальные канделябры, персидские ковры тонкой ручной работы. Казалось, роскошь сочилась отовсюду.

Следующий день встретил гостей белоснежным светом в стеклах окон. Его излучал выпавший за ночь на дворе снег. Все окрестности вокруг дома лорда Эднама стали удивительно похожи на знакомый зимний российский пейзаж.

Хозяин дома, верный привычке, отправился после легкого завтрака на конную прогулку, а гости с беспокойством думали, как им придется добираться домой по свежевыпавшему снегу. Кое-кто решил не испытывать судьбу и, пользуясь гостеприимством хозяина, остался в имении еще на денек-другой. Иванову же нужно было возвращаться в Лондон.

Люди лорда Эднама помогли ему выкатить из гаража машину на дорогу.

— Юджин, вы не возьметесь подвезти меня в Лондон? — спросила тогда Анн-Мари.

Иванов, естественно, не возражал. И они отправились в путь. Обледеневшее за ночь шоссе являло собой жалкую картину. Огромное количество машин стояло у обочины. Многие англичане с непривычки боялись ехать в гололед. Для Евгения же снег и лед были старыми знакомыми и по поездкам в России, и по командировке в Норвегии. За рулем он чувствовал себя прекрасно. Радовался легкому снежку на дороге, красивой женщине, сидевшей рядом, рождественскому дню, наконец, который приходит лишь раз в году.

Анн-Мари рассказывала ему о Франции и Париже. Читала какие-то красивые стихи на французском. Даже пыталась выучить некоторые русские слова.

— Юджин, а как будет по-русски «дорогой», — спрашивала она и тут же пыталась произнести трудно поддававшееся ей незнакомое слово. — А как по-русски «любовь»?

Время в пути пролетело незаметно. Насколько Иванов смог определить, «хвоста» за ними не было. Ребята из британской контрразведки, видимо, взяли отпуск, чтобы спокойно посидеть в кругу семьи за рождественским пирогом.

В центре Лондона Евгений остановил машину у отеля «Хилтон».

— Подниметесь со мной на чашечку кофе? — спросила Анн-Мари с той интонацией в голосе, которую не спутаешь ни с какой другой.

Они поднялись в ее номер. Одним кофе дело не обошлось. Было заказано кое-что покрепче. В глазах француженки засветились маленькие, но чертовски колючие искорки…

Через неделю на адрес советского посольства пришла открытка из Парижа. «Вчера была на русском балете, — писала Анн-Мари. — Это лучший балет в мире. Ничего подобного я не видела за всю жизнь». В конце письма была маленькая приписка: «На обратной стороне я отметила дом, где живу. Будете в Париже, заезжайте».

На обороте открытки у второго дома слева за Триумфальной аркой был поставлен маленький крестик.

Рождество лондонская погода отметила неприятными сюрпризами. Город надолго накрыла пелена густого тумана. Автокатастрофы тут же последовали одна за другой, превратив в горы лома сотни автомашин на обочинах дорог и забрав жизни почти у двух сотен англичан. Потом вдруг выпал снег и грянули необычные для страны морозы, продержавшиеся в январе 1963 года долгих три недели.

По мнению экспертов, таких заморозков в Великобритании не случалось полтораста лет. Суровая по английским меркам зима — температура тогда упала до минус пяти градусов по Цельсию — вызвала настоящий хаос в стране. Замерзли железнодорожные стрелки. Шоссейные дороги оказались заваленными снегом, который нечем было убирать. Даже хорошо известная нашей разведке радарная станция в Филингдейлзе, должная обеспечивать обнаружение советских ракет за четыре минуты до их приближения к Англии, не подавала признаков жизни. Пока ее не откопали из-под снега саперы, доставленные вертолетами.

Погода погодой, а работа работой, полагал Иванов, обдумывая свои планы на наступивший 1963 год. Впрочем, здесь, как и в случае с погодой, его подстерегала неприятная неожиданность. Размышления о планах на год прервал телефонный звонок шефа.

— Ты мне нужен. Срочно зайди, — услышал он сухой и чуть нервный голос резидента.

Какое-то неприятное предчувствие тут же овладело Ивановым. «Что-то случилось», — подумалось ему.

— Знаю, тебя это огорчит, — сказал генерал Павлов, когда Иванов вошел к нему в кабинет, — но пришел приказ из Москвы о твоем срочном отзыве.

— Ничего себе новогодний подарочек из Центра! — попробовал сострить Евгений, хотя от такой новости ему было вовсе не до шуток.

— Да уж, — согласился шеф, — подарок и для меня не из приятных. Я крепко рассчитывал на твою помощь здесь. Да и столько совместных дел намечалось…

— Что же случилось? — нетерпеливо спросил Иванов. — Или провинился в чем?

— Да бог с тобой, Женя, какая там вина! — сказал генерал. — Москва считает, что тебе лучше вернуться. Начальство уверено, что здесь назревает крупный политический скандал вокруг всей этой истории с Кристиной Килер, Профьюмо и тобой. Словом, собирайся домой.

— Анатолий Георгиевич, «волков бояться — в лес не ходить», — попытался было оспаривать решение Центра Иванов. — Черт с ними! Скандал так скандал. Давайте и я поскандалю. Мне же не привыкать.

— Нет, Евгений Михайлович, это приказ. Собирайся в дорогу, — уже иным, командным тоном выговорил Павлов.

— Слушаюсь, — без дальнейших пререканий выдохнул Иванов, понимая, что спорить в данном случае абсолютно бесполезно.

Вернувшись к себе в кабинет, он дал команду своему референту Паше Шевелеву готовить материалы к передаче дел. Тот начал было говорить что-то о своем сочувствии в связи с отъездом товарища, но Женя не слышал. Мысли были заняты другим.

«Стоп! — скомандовал он сам себе. — А ведь это же провал, Евгений Михайлович. Полный и абсолютный провал. Если уж получится скандал, то мои связи с Уардом, Килер, Профьюмо и Астором неизбежно будут раскрыты. Меня засветят тут же. А это — “волчий билет” для работы на Западе».

Иванов позвонил Уарду и назначил встречу. Через час друзья гуляли по заснеженному Гайд-парку и молчали. Слов не было ни у одного, ни у другого. На прощание Евгений не мог даже сказать Стиву правду о том, почему его отзывают. Соврал, что серьезно заболела мать. Кажется, Уард понял, что дело не в ней вовсе, а в назревавшем скандале, из-за которого Иванову приказывают уезжать. Опасность этого скандала Стив почувствовал раньше всех, еще минувшей осенью, но ход событий уже ничто не могло остановить.

Перед тем как расстаться, и на этот раз уже навсегда, друзья по-русски крепко обнялись и трижды расцеловались.

— Юджин, ты — мой друг. Ты это знаешь. И другом останешься навсегда. Будь счастлив, — сказал на прощание Уард.

— Мне очень трудно с тобой расставаться, Стив. Пожалуйста, береги себя, — сказал Иванов в ответ и отвернул взгляд в сторону, чувствуя, что едва сдерживает слезы.

— И ты тоже, — быстро выговорил Стив, резко повернулся, чтобы не выдать свое волнение, и зашагал прочь.

Последние перед отъездом дни пролетели незаметно. Торжественные проводы устроила Иванову лондонская ассоциация военно-морских атташе. Их прощальный подарок — серебряные сигаретница и поднос — долгие годы потом украшал рабочий стол Иванова в Москве. На подносе по металлу были выгравированы имена всех 28 членов ассоциации. Маленький прощальный банкет устроили для Жени и ребята из военного атташата посольства.

Евгений Иванов успел проститься с сэром Колином Кутом и Полом Риччи, сэром Годфри Николсоном и лордом Астором, с лордом Эднамом и лордом Эрраном. Впрочем, со многими проститься он так и не смог.

Церемонии и прощальные обеды следовали один за другим в каком-то сумасшедшем ритме. Время пребывания в Англии советского разведчика стремительно истекало. Иванов принимал сочувствие знакомых в связи с отъездом и болезнью матери, выслушивал пожелания здоровья и успехов в работе. А сам никак не мог успокоиться из-за собственного провала. Ведь он едва успел развернуться в работе, вышел на влиятельных людей, получил отличные источники информации. Такие перспективы открывались на ближайшие годы! И вдруг — отзыв… Впрочем, Иванов прекрасно понимал и обоснованность решения Центра. Понимал и в то же время отказывался его принимать.

В те предотъездные дни, казалось, лишь жена Майя была рада возвращению на Родину. Она суетилась по хозяйству, делая закупки всякой домашней утвари, которой в Москве было не так легко достать. Посудомойка, холодильник, радиоприемник, газовая плита и масса другой бытовой техники — все это было срочно заказано ею на различных торговых фирмах, упаковано в ящики и отправлено грузовым контейнером в Москву.

Иванов же заказал билеты на рейс «Аэрофлота» Лондон — Москва на 29 января. Специально сделал это по телефону, зная, что он прослушивается. После этого на метро, проверившись, что за ним нет слежки, он отправился на железнодорожный вокзал и взял два билета на поезд из Лондона в Четтем.

Билеты на самолет были заказаны лишь для отвода глаз. И не напрасно. В день отъезда Иванова, как ему потом рассказали коллеги по работе, в аэропорту Хитроу собралось человек двадцать репортеров с камерами и магнитофонами. Его ждали, но так и не дождались. Очевидно, «МИ-5» дала по своим каналам команду журналистам запастись материалами об отъезде из страны Иванова. Но он их провел в очередной раз: не улетел, а уехал из страны поездом. В Четтеме сел с женой на голландский паром, который в ночь на 29 января 1963 года взял курс на Хук ван Холланд.

В ночной дымке паром уходил все дальше от берегов туманного Альбиона. Огоньки Четтема становились все менее заметными на темно-синем полотне. Холодный морской ветер трепал пальто. Иванов стоял на корме и смотрел вслед удалявшемуся от него берегу. В голове промелькнуло: вот и все, «финита ля комедиа». Больше в эту страну хода нет.

Сзади незаметно подошла Майя.

— Как хорошо! — радостно сказала она. — Правда, Женя? Два дня дороги, и мы будем дома.

Увы, мужу было совсем невесело. Он пошел в бар и заказал себе тройной дабл.

…Москва встретила приезжих вокзальной суетой и крепким русским морозцем, градусов эдак под тридцать. Было и радостно и грустно снова ощутить себя на родной земле. Едва очутившись на Родине, Иванов понял, что вовсе с ней и не расставался. Она всегда была в нем, а теперь стала повсюду.

Новая жизнь, властная и сильная, снова закрутила свой круговорот, не дав времени даже оглядеться. Позвонили из Управления, вызвали на доклад.

Скоро, очень скоро бывшему помощнику военно-морского атташе даже стало казаться, что и не было вовсе в его жизни никакой Англии. Разве только приснились ему в длинном чужом сне все те люди, с которыми он жил, сидел бок о бок, выпивал, смеялся, ругался, волновался и очень много работал на далеких Британских островах.

А в Великобритании разгорался грандиозный скандал. С каждым новым днем его потенциал нарастал, приближаясь к критической массе. Запал политического скандала поджег безудержный любовник Кристины Килер молодой негр из Ямайки Джонни Эджекомб.

Кристина познакомилась с ним в 1961 году на вечеринке в «Клубе полуночников». Джонни был неплохим музыкантом и нередко выступал в различных ночных клубах. К декабрю 62-го их любовная интрижка неожиданно обернулась трагифарсом. Кристина пыталась избавиться от назойливого ухажера, но тот был без ума от нее и не мог позволить себя бросить. Он преследовал ее повсюду.

— Я очень упорный парень, мистер Соколов, — объяснял мне три десятилетия спустя Джонни Эджекомб.

Отвечая на мои вопросы, он был не менее темпераментен и энергичен, чем в свои молодые годы.

— Если девчонка шла танцевать со мной в ночном клубе, — вспоминал он, — то ей уже было от меня не отвертеться. Я предложил Кристине переехать ко мне на квартиру в Шеффилд Террас.

Но в ту пору девушке было не до новых любовных приключений. Хватало проблем и со старыми. Ее прежний поклонник Гордон по прозвищу «Лаки» — «Счастливчик» — также нигде не давал ей прохода.

— Она была им до смерти напугана, — рассказывал Джонни Эджекомб. — От волнения все ногти на ее пальцах были изгрызены до основания. Я понял, что девчонка в беде, ее преследовали. Это были гангстеры, парни из банды Лаки Гордона. За 25 фунтов Кристина купила себе небольшой пистолет «Вэджер-32» и отдала его мне, чтобы я ее мог защитить. А сама вдруг исчезла, сбежала от меня. Я ничего не мог понять. Мне всего лишь хотелось вернуть ее.

14 декабря 1962 года наступил момент истины. Джонни позвонил Кристине по телефону на квартиру доктора Уарда. Стив был на работе, а Кристина проводила время с подружкой Мэнди Райс-Дэвис. Назревала ссора.

— Не звони мне больше! — решительно потребовала Кристина и бросила трубку.

Джонни не желал ничего слушать. Горячая южная кровь ударила в голову. Ему нужна была Кристина. Во что бы то ни стало. Сейчас, немедленно!

Он сунул в карман купленный ею пистолет, взял такси и отправился к дому на Уимпол Мьюз.

В час дня в кабинете доктора Уарда на Девоншир-стрит раздался телефонный звонок. Звонила не на шутку перепуганная Мэнди.

— Джонни ломится к нам в дом, — кричала она срывающимся голосом. — Он сейчас стреляет по входной двери. Что нам делать?!

Уард немедленно вызвал полицию. Килер не стала выходить из дома к ревнивому любовнику. Джонни не мог прорваться к ней, так как входная дверь была наглухо заперта. Разрядив в дверь всю обойму из «Вэджера», он поспешил скрыться с места преступления. Лондонская полиция, впрочем, в тот же день нашла и арестовала его. Кристину и Мэнди пригласили в полицейский участок для дачи свидетельских показаний.

Тем временем вездесущие газетчики уже слетелись на место происшествия к дому номер семнадцать на Уимпол Мьюз, чтобы собрать материалы о случившейся перестрелке. Лондон — не Нью-Йорк. Стрельба на улицах здесь случается нечасто. Интерес к загадочному инциденту был нешуточный.

Телевидение вело прямой репортаж с места событий. Кристина и Мэнди попали в выпуски последних новостей. В бульварной прессе вечером того же дня появились первые заметки о перестрелке на Уимпол Мьюз. Репортеры желтой прессы пытались во что бы то ни стало разобраться в неясных пока для них причинах покушения молодого негра на жизнь белой девушки.

Доктор Уард посоветовал Кристине и Мэнди хотя бы на время поменять адрес.

— Вам нужно отсидеться в тихом месте, — убеждал он их, — пока страсти не улягутся.

Девушки, до смерти напуганные стрельбой, полицией и неожиданным интересом к их персонам, безропотно согласились с предложением Стивена Уарда и немедленно переехали жить на квартиру к своей знакомой на Грейт Камберленд Плейс. Тихой жизни на новом месте у них, впрочем, не получилось.

Неутомимые газетчики с помощью «неподкупной» полиции начали постепенно, но уверенно раскручивать историю с загадочными выстрелами. Протоколы допросов в полицейском участке, не бесплатно, конечно, были показаны наиболее настойчивым репортерам. В них было достаточно информации, чтобы начать потенциально скандальное расследование и заработать на нем деньги. Журналисты начали охоту за девушками с Уимпол Мьюз.

Весьма скоро одна из подружек Кристины Килер выдала дотошным репортерам место ее нахождения. По этому адресу через своих знакомых Кристина стала получать приглашения на деловые встречи. Они были организованы газетчиками. Не прошло и нескольких дней, как поступили первые деловые предложения о сотрудничестве — сначала от «Санди пикториал», а затем и от «Ньюс оф зе уорлд». Это были в те годы самые популярные лондонские еженедельники, издававшиеся миллионными тиражами.

— Расскажите нам вашу историю, всего несколько слов, — уговаривали девушку падкие до сенсаций журналисты, — и тысяча фунтов у вас в кармане.

Поначалу Кристина Килер не поддавалась. Ее пугали возможные последствия собственных откровений. Газетчикам пришлось уговаривать девушку целый месяц. За это время предлагаемая за интервью цена выросла вдвое. Оказавшись в тот момент на мели, без достаточных денег, мисс Килер, наконец, согласилась продать свою историю желтой прессе.

И вот 22 января 1963 года еженедельник «Санди пикториал» опубликовал, наконец, сенсационные откровения никому дотоле неизвестной девчонки Кристины Килер, в одночасье ставшей знаменитостью.

Героиня повествования с помощью редакторов еженедельника красочно и в деталях рассказала о своих отношениях с министром обороны Джоном Профьюмо и русским военным дипломатом Евгением Ивановым.

— Если бы Евгений Иванов скрытно поместил магнитофон и кинокамеру в мою спальню, — излагала Кристина Килер свои суждения в «Санди пикториал», — то военный министр оказался бы жертвой самого страшного шантажа — шантажа со стороны шпиона. Джон Профьюмо располагает таким знанием военных секретов западного мира, что стал бы самым ценным агентом для русских, которого они когда-либо имели.

Бомба взорвалась. И взрывная волна скандала начала свой всесокрушающий путь. Поползли многочисленные слухи. Начали распространяться сплетни.

— Кристина Килер — любовница высших государственных чинов Великобритании, призванных хранить наши военные секреты… — звучало в эфире британских радио и телепрограмм, — … она, возможно, работала на русских.

Но Кристине этого шума было мало. Она продолжала выкачивать деньги из издателей продавая свои истории и получая взамен не только гонорар, но и растущую популярность. С подачи газетчиков Килер медленно, но верно становилась знаменитостью, причем не только британской. История ее любовных приключений начала свой путь по страницам мировой печати.

Давая затем показания в полицейском участке по делу о перестрелке на Уимпол Мьюз, Кристина Килер безапелляционно заявила, что главным действующим лицом случившегося является не кто иной, как доктор Стивен Уард.

— Это он поставлял девчонок вроде меня джентльменам из высшего общества, — заявила она полицейским, чтобы посчитаться с Уардом, запрещавшим ей публичные выступления.

29 января вышла вторая статья в «Санди пикториал» с рассказом о докторе Стивене Уарде, его высокопоставленных клиентах из высшего общества и девушках по вызову, которыми он снабжал сильных мира сего. Потрясенная публика постепенно начинала вникать в разворачивавшуюся историю.

Лондонская полиция еще больше разжигала и без того стремительно нараставший скандал. Она начала уголовное расследование против доктора Уарда. Придворного остеопата обвиняли в сутенерстве и содержании борделя.

Тем временем, после двух публикаций в ведущем лондонском еженедельнике, Кристине Килер предложили написать книгу о событиях, в которые она оказалась вовлечена.

Узнав об этом, Джон Профьюмо через своих адвокатов попытался договориться с Кристиной не публиковать эту книгу. Переговоры проходили скомкано, на нервах и в дикой спешке. После недолгих торгов стороны сошлись, наконец, на том, что круглой суммы в пять тысяч фунтов стерлингов будет достаточно, чтобы убедить мисс Килер не выпускать книгу и немедленно уехать из Англии в Соединенные Штаты Америки.

5 февраля адвокат Кристины отправился получать обещанные стороной Профьюмо деньги, но ему было выдано лишь 450 фунтов на мелкие расходы. Судя по всему, военный министр в последний момент пожадничал. «Скупой платит дважды» — гласит известная поговорка. Скоро Профьюмо убедится в ее справедливости на собственном горьком опыте.

После неудачной попытки вымогательства денег у военного министра Кристина Килер приступает к подготовке своей книги совместно с редакторами из «Санди пикториал». Ей обещают весьма значительный по тем временам гонорар в двадцать тысяч фунтов стерлингов. Бешеные деньги кружат ей голову.

Тем временем, в марте 63-го первые громкие раскаты начавшегося скандала докатываются до Вестминстера. Публикации в желтой прессе о связях одного из депутатов британского парламента с девушкой для развлечений и русским шпионом вызывают бурю негодования в стенах Вестминстерского дворца. Особенно в стане лейбористов. Следует официальный запрос с их стороны правительству Гарольда Макмиллана. После изложения распространяемых прессой сведений в запросе был поставлен вполне конкретный вопрос: «Верно ли, что достопочтенный военный министр участвовал в сборищах, происходивших в замке Кливден, и свел там близкое знакомство с девицей весьма сомнительной репутации?»

Официальный ответ депутата от партии тори Джона Профьюмо последовал незамедлительно. Достопочтенный министр с негодованием отверг факт близких отношений с Кристиной Килер. «Моя жена и я, — говорилось в заявлении военного министра, — познакомились с мисс Килер на вечеринке в Кливдене в июле 1961 года. Среди других приглашенных на ней были доктор Стивен Уард и господин Иванов, атташе русского посольства… В течение 1961 года я еще с полдюжины раз встречался с мисс Килер, когда навещал доктора Уарда у него на квартире, чтобы повидаться с ним и другими друзьями. С мисс Килер у меня были чисто дружеские отношения».

Авторитет депутата Джона Профьюмо и престиж должности военного министра Великобритании были достаточно высоки, чтобы усомниться в правдивости его официального разъяснения парламенту. В тот же день Профьюмо был принят премьер-министром Гарольдом Макмилланом. Кроме того, поддержку тайному советнику Ее Величества оказал и Дом Виндзоров: королева-мать также поспешила принять у себя военного министра, выказав тем самым ему свое несомненное доверие и неизменное уважение.

Угроза самых худших последствий скандала, казалось, была предотвращена. Но это была лишь иллюзия. Маневр министра с лжесвидетельством в парламенте не предотвратил, а лишь отсрочил ненадолго его падение.

Министр внутренних дел Генри Брук знал из секретных докладов спецслужб, что Джон Профьюмо лжет. Опасаясь, что крупный политический скандал поставит под угрозу сами устои британского общества, он разрабатывает план действий, за реализацией которого обращается к руководству лондонской полиции. Главная мишень — Стивен Уард.

Генри Брук принимает решение перевести стрелки на доктора Уарда. Полиции поручается сбор, а точнее говоря, фабрикация «доказательств вины» остеопата. Кроме того, угрозой тюремного заключения министр внутренних дел надеется заставить Уарда прекратить бесполезное сопротивление. А материалами обвинения — дискредитировать его и, тем самым, отвести интерес публики от Профьюмо.

Полиция начинает негласное расследование и организует круглосуточное наблюдение за Уардом и его квартирой. В срочном порядке готовятся материалы обвинения против него — обвинения в сутенерстве.

Казалось, план Брука мог сработать, но министр внутренних дел не принял в расчет Кристину Килер. Она наняла себе телохранителя и начала диктовать на пленку новые пассажи своей истории любви с Джоном Профьюмо.

Премьер-министр Гарольд Макмиллан поручает лорду Дилорну провести анализ все более беспокоящей его ситуации вокруг Профьюмо. 31 мая лорд сообщает военному министру о решении премьера и назначает ему встречу через неделю.

Профьюмо, тем временем, отправляется с женой на отдых в Венецию. Через два дня его нагоняет срочная телеграмма от лорда Дилорна с просьбой срочно вернуться в Лондон. Причиной тому была шокирующая для всех новость. Ложь министра в парламенте оказалась разоблаченной. В распоряжение оппозиции попали неопровержимые доказательства связи Профьюмо с Кристиной Килер — их личная переписка, а также заявления свидетелей.

5 июня Джон Профьюмо складывает с себя полномочия министра. Он пишет Гарольду Макмиллану прошение об отставке. «Дорогой премьер-министр, — говорится в письме, — я утверждал, что у меня не было компрометирующих меня связей… К сожалению, должен признать, что это была неправда…»

Военный министр с позором уходит в отставку. Он потрясен. На блистательной и многообещающей карьере Профьюмо поставлен жирный крест. Валери Хобсон, несмотря на известие об измене мужа, поддерживает его в трудную минуту.

Через три дня, 8 июня 1963 года, лондонская полиция арестовывает доктора Уарда по обвинению в сутенерстве и отправляет его в тюрьму. Газеты начинают печатать отрывки из готовой к печати книги Кристины Килер.

22 июня доктор Уард встречается со своими обвинителями на так называемом «процессе века» в здании Лондонского уголовного суда Оулд Бейли. Он отправлен на скамью подсудимых, и с ним обращаются как с обычным уголовником.

По указанию министра внутренних дел Генри Брука лондонская полиция провела работу со 140 свидетелями обвинения. В ряде случаев нужные показания выбивались под угрозами и давлением. В конце концов, «доказательства» были добыты. Доктору Уарду вменялись обвинения в сутенерстве, жизни на аморальные доходы, в содержании борделя и проведении незаконных абортов. Некоторые из представленных следствием сфабрикованных свидетельств позорно провалились на судебном процессе.

— Старший инспектор Герберт и сержант Бэрроу угрожали отобрать у меня ребенка и поместить его в приют, если я не дам показаний против Стивена Уарда, — не побоялась заявить на суде одна из свидетельниц обвинения Ронна Рикардо.

Были и другие отказы «обработанных» свидетелей от своих показаний. Но обвинение упорно стояло на своем. Прокурор сэр Гриффитс-Джоунс потребовал максимальной меры наказания для обвиняемого — 35 лет тюрьмы.

Назревала расправа.

Суд присяжных пытался придать процессу над Уардом некое подобие достоинства. Судья Маршалл скрупулезно следил за тем, чтобы все условности английского судопроизводства были соблюдены. Но сути дела это не меняло.

Доктор Уард обратился к друзьям за помощью. Но никто больше не хотел его даже знать. Лорд Астор публично отвернулся от него, остальные последовали его примеру, не желая иметь дело с подследственным. Кристина Килер и другие дали в суде убийственные показания, обвиняя Стивена Уарда во всех смертных грехах. Судебный процесс превратился в позорный спектакль.

— Надо кого-нибудь принести в жертву, — сказал Стивен Уард приятелю, когда его выводили из Оулд Бейли после очередного заседания суда. — Когда система хочет крови, она ее получает.

На следующий день, 30 июля 1963 года, в состоянии комы его отвозят в больницу Святого Стефана, где, не приходя в сознание, через 72 часа доктор Стивен Уард умирает от отравления барбитуратами. Официальный вердикт — самоубийство.

Суд в Оулд Бейли продолжается без него. Обвинительный приговор выносится уже мертвому Стивену Уарду…

Скандал 1963 года дискредитировал и правительство Гарольда Макмиллана. Чтобы отвести от себя очевидные обвинения, премьер-министр объявил о начале официального расследования всех обстоятельств дела Профьюмо. Оно было поручено лорду Томасу Деннингу, Верховному апелляционному судье страны. Правящая верхушка характеризовала его как человека строгих моральных устоев, преисполненного принципов неподкупности и объективности. В народе же по поводу работы комиссии лорда Деннинга говорили так: «Лорд лорду глаз не выколет».

Выводы комиссии лорда Деннинга были легко предсказуемы. Виновным во всех смертных грехах оказался лишь доктор Уард, совративший, в числе многих, и военного министра, достопочтенного Джона Профьюмо.

Но никакая комиссия не в состоянии была одурачить население всей страны. Разразившийся политический скандал окончательно дискредитировал консервативное правительство Гарольда Макмиллана. Премьер-министр был вынужден объявить об ухудшении состояния здоровья и досрочно сложил с себя полномочия. В конце концов, ему было уже семьдесят три.

Он прожил, однако, еще долгих 22 года, скончавшись в 1986-м в возрасте 95 лет. Его «жизнь после смерти», как сам Гарольд Макмиллан назвал годы, последовавшие за отставкой, прошла весьма достойно и размеренно, без всплесков и потрясений. Бывший премьер-министр устал от суеты своей бурной политической карьеры и хотел лишь покоя. Тщеславием он не страдал, поэтому отказался от предложенного ему Елизаветой II почетного графского титула и ордена Подвязки, согласившись лишь принять в 1975 году одну-единственную награду — орден за Заслуги.

«Жизнь после смерти» опального министра Джона Профьюмо оказалась еще более продолжительной. Он дожил до третьего тысячелетия. После «скандала века», увековечившего его имя, потомок итальянских баронов с головой ушел в благотворительность, то ли замаливая тем самым свои грехи, то ли следуя родовому девизу своих предков, гласящему: «Достоинство и Работа».

Сразу же после вынужденной отставки он стал безвозмездно, по три дня в неделю, трудиться в социальном центре при Таунби-холл, что в восточном Лондоне, помогая бездомным и нищим, наркоманам и алкоголикам. Изо дня в день, из года в год он разносил подносы с едой и мыл посуду.

В 1975 году королевский Дом Виндзоров, все так же благоволивший к Профьюмо, удостоил его высокой государственной награды за его общественно полезные дела. Отставной военный министр стал командором ордена Британской империи, получив эту награду из рук королевы.

В 1982 году «ударник благотворительного труда» опальный министр Джон Профьюмо продал за шесть миллионов фунтов стерлингов свою долю в принадлежавшем ему страховом обществе «Провидент Лайф» какой-то швейцарской компании и окончательно отошел от страхового бизнеса.

Его очаровательная супруга, бывшая кинозвезда Валери Хобсон, поддержавшая мужа в тяжелые времена, когда скандал утих, присоединилась к увлечению мужа благотворительной деятельностью. Она стала активисткой британского общества помощи больным лепрой. Более того, Валери Хобсон оказалась инициатором популярной в стране компании «Ринг Апил» («Сдай кольцо») по сбору драгоценностей среди богатых и знатных людей Великобритании в фонд помощи людям, страдающим проказой. Эту работу она продолжала вплоть до своей смерти в 1998 году.

«Железная леди» Маргарет Тэтчер, пригласившая на свой 80-летний юбилей в 2005 году Джона Профьюмо, позируя перед многочисленными фоторепортерами, стоя в обнимку с героем «скандала века», сочла необходимым поддержать своего коллегу, ветерана консервативной партии Великобритании.

— Джон Профьюмо — один из наших национальных героев, — заявила она. — Он прожил хорошую и достойную жизнь… Пришло время забыть эту историю с Кристиной Килер.

После юбилея «железной леди» ее «национальный герой» прожил недолго. Джон Профьюмо скончался в марте 2006-го на 92-м году жизни.

Летом того же года на прилавки книжных магазинов Лондона вышла книга его сына Дэвида Профьюмо под заголовком «Низвержение правительства». 290 страниц воспоминаний пятидесятилетнего автора о своей семье. Я с интересом прочел эту книгу. В ней немало любопытных рассказов и деталей из жизни знаменитой семьи. Автор дает характеристики своего отца и матери, порой весьма откровенные.

Думаю, Профьюмо-младший внес заметные коррективы в образ «национального героя», который рисовала в последние годы жизни отставного военного министра пресса консервативной партии и некоторые ее лидеры.

Дэвиду было 7 лет отроду, когда грянул скандал с его отцом. Мать тогда следующим образом объяснила своему малолетнему сыну причину продажи их лондонского дома на Честер Террас и отъезда семьи в загородное имение в графстве Хертфордшир. Она сказала:

— Папочка решил оставить политику. Он сказал неправду в палате общин, и теперь у нас будут каникулы за городом. Как замечательно, не правда ли?

«Каникулы» затянулись на всю оставшуюся жизнь.

О «папочке» Валери Хобсон была невысокого мнения. Итальянский барон изменял ей направо и налево.

— Он абсолютно помешен на сексе, — говорила бывшая кинодива о своем муже, имея в виду, что он готов погнаться за любой юбкой.

Кто бы спорил?

Профьюмо-младший рассказывает в своей книге о том, что его отец и в 90 лет каждый божий день начинал с чтения… нет, не угадали, не лондонской «Таймс», как положено джентльмену и эсквайру, а журнала «Пентхаус» с фотографиями обнаженных див и откровенными рассказами о сексуальных похождениях современных денди.

Разбирая после смерти отца его рабочий стол, Дэвид Профьюмо нашел в нем россыпи ручек с фотографиями голых дам и сценами половых актов. Вот уж воистину говорят: «Охота пуще неволи».

Вернемся, однако, в 60-е.

Дело опального военного министра изменило ход истории. После вынужденной отставки Гарольда Макмиллана новые парламентские выборы в 1964 году выиграли лейбористы и их новый лидер — Гарольд Вильсон. А это был не менее крутой поворот в политической жизни страны, чем тот, что произошел в жизни опального министра Джона Профьюмо. Началась новая эра в истории Великобритании.

Стремительное восхождение мистера Вильсона сначала на пост лидера лейбористской партии, а затем и руководителя страны некоторые известные историки годы спустя связали с «рукой Москвы». Обвинения эти появились не сразу, а лишь ближе к концу двенадцатилетнего срока пребывания лейбористов и их лидера у власти. И испортили немало крови как лейбористам, так и их премьеру.

Первыми войну Гарольду Вильсону объявили американцы, а точнее — Центральное разведывательное управление США. Вскоре ЦРУ поддержала и британская контрразведка «МИ-5». Премьер-министр Великобритании был публично объявлен «агентом Кремля», завербованным советской разведкой.

Вспомнили, между прочим, что он еще в 1946 году, будучи министром торговли Великобритании в лейбористском правительстве Клемента Эттли, продал Советскому Союзу сверхзвуковые истребители, которых в СССР тогда не было. И стал вследствие этого любимчиком «дяди Джо» — Иосифа Сталина. Припомнили также время учебы Гарольда Вильсона в Оксфорде, где тот явно симпатизировал коммунистам. Взяли на карандаш и его частые деловые поездки в Москву в 50-е годы, его постоянные контакты с кремлевским руководством.

Кстати пришлась и история о размолвке между Никитой Хрущевым и лидерами лейбористской партии Великобритании Хью Гейтскеллом и Джорджем Брауном. Она произошла в апреле 56-го во время официального визита Хрущева и Булганина в Англию на приеме в честь советской делегации. Никита Сергеевич тогда отказался пожать руку обоим лидерам лейбористов, публично обозвав их ренегатами и предателями английского рабочего класса. Зато охотно общался с Гарольдом Вильсоном.

Русские намеренно расчищали путь наверх своему любимчику, утверждали «ловцы шпионов» по обе стороны океана. Кремль расправился с Гейтскеллом, чтобы лидером партии стал Вильсон. В январе 1963 года после посещения советского посольства в Лондоне, где его угощали пирожными, старина Хью действительно заболел и скоропостижно умер от заражения каким-то малоизвестным вирусом. Затем неожиданно подал в отставку его заместитель по партии Джордж Браун. Не менее стремительно впоследствии разразился пресловутый скандал с делом военного министра Профьюмо, сваливший с трона и Гарольда Макмиллана, и весь кабинет тори.

В итоге дорога для ставленника Сталина и Хрущева, как полагали аналитики из ЦРУ и «МИ-5», была свободна.

В британской печати, в частности, периодически появлялись публикации, рассказывающие о плане «Кольцо». Первым о нем упоминал перебежавший на Запад офицер Первого главного управления КГБ Анатолий Голицын. Затем, два десятилетия спустя, о нем стал распространяться другой предатель — полковник КГБ Олег Гордиевский. Этот секретный план, если следовать их утверждениям, якобы был разработан по указанию кремлевского руководства советскими спецслужбами и ставил своей целью, ни много ни мало, обеспечение прихода к власти в европейских странах агентов влияния Москвы. При этом назывались такие страны, как Германия, Финляндия, Норвегия, Франция, Великобритания.

Британский премьер-министр Гарольд Вильсон, согласно этой версии, был одним из таких агентов влияния. Если это так, то, по утверждению сторонников данной теории, дело Профьюмо и работа Иванова в Англии однозначно попадали под действие плана «Кольцо».

Подобные выводы и суждения хороши лишь тогда, когда их подкрепляют соответствующие документы. Но секретные архивы спецслужб не спешат раскрывать свои тайны. Доводы перебежчиков и выдвинутые ими гипотезы остаются в таком случае лишь ничем не доказанными, хотя и вполне вероятными, версиями тех или иных исторических событий.

Долгое время среди ревнителей порядка в старой доброй Англии и сторонников британских тори бытовало мнение, что ни Профьюмо, ни Уард, ни Килер, ни даже Иванов вовсе не виноваты в обрушившемся на страну скандале. Все, мол, могло бы сойти им с рук, если бы не Джонни Эджикомб, устроивший стрельбу у дома доктора Уарда на Уимпол Мьюз. Именно этот накурившийся марихуаной и сексуально озабоченный молодой негр из Ямайки, как утверждали многие, разжег огонь политического пожара, раздутый затем желтой прессой и снесший власть консерваторов.

Со временем эту версию сменила другая, не менее экзотическая. По ней дело Профьюмо стало следствием тривиальной мести, направленной отчаянным ревнивцем-мужем против виновника всех его бед — Стивена Уарда.

Не будь этой вендетты по-английски, утверждают сейчас многие, не было бы и скандала. Кристина Килер со временем стала бы женой какого-нибудь аристократа. Джон Профьюмо рано или поздно возглавил бы правительство Великобритании. Стивен Уард оказался бы любимым героем британских «таблоидов». А Евгений Иванов, возможно, прослужил бы в Лондоне еще не один год, поработал бы и в других столицах мира и, в конце концов, заслуженно получил бы адмиральские звезды на погоны.

— Если бы не Джон Льюис, — убеждал меня Иванов, — никакого скандала бы не было. Суд над Стивеном Уардом был целью его жизни.

Так ли это? И кто был этот Джон Льюис? На эти вопросы желательно знать ответ. Ведь порой ход истории меняет один человек. А причиной скандала оказывается его величество Случай.

Именно случай неожиданно свел Льюиса и Уарда за много лет до дела Профьюмо.

В 1950-е годы Джон Льюис был весьма состоятельным человеком с заметным положением в обществе. Бизнес созданной им компании «Рабба Импрувмент Лимитед» приносил хорошие деньги. Кроме того, после войны мистер Льюис был избран в парламент от лейбористской партии в своем родном Западном Болтоне. И даже получил пусть небольшую, но заметную должность парламентского секретаря при министре почтовой службы Великобритании.

Впрочем, далеко не все у Джона Льюиса складывалось гладко в Вестминстере. Человек весьма неуравновешенный, а порой и вспыльчивый, он, к своему несчастью, поругался с тогдашним лидером лейбористов Клементом Эттли и секретарем партии Морганом Филлипсом. В итоге на парламентских выборах 1951 года он уже не баллотировался от лейбористской партии в Болтоне и потерял свой мандат.

В 1948 году Джон Льюис женился на очаровательной фотомодели Джой Флетчер. Брак с самого начала не заладился. Супруги часто ссорились. Не в последнюю очередь потому, что мистер Льюис продолжал свои холостяцкие загулы и не слишком стремился придерживаться правил супружеской верности. Во время одной из таких ссор Джой ушла из дома, позвонила своему знакомому доктору Уарду и пожаловалась ему на поведение мужа. Возвращаться домой она не захотела, и Стивен оставил ее переночевать у себя на квартире.

Дальше — больше.

Джой стала встречаться с именитыми друзьями доктора Уарда — маркизом Милфорд-Хеван, кузеном супруга королевы; Энтони Бошаном, зятем Уинстона Черчилля; известным журналистом и будущим писателем Фредериком Муллалли.

Льюис, узнав об этом, пришел в ярость.

Но чашу терпения брошенного мужа переполнило известие о том, что доктор Уард свел неверную миссис Льюис с некой «королевой красоты» из Швеции. Для Джона Льюиса новость о том, что его жена оказалась лесбиянкой, была сродни самому страшному оскорблению. Известие это занозой застряло в его душе и не давало дышать.

Друг доктора Уарда журналист Варвик Чарльтон имел возможность воочию видеть, как переживал по этому поводу оскорбленный неверностью жены мистер Льюис. Его мужское самолюбие было страшно уязвлено.

— Я оказался рядом, когда Джон узнал о случившемся, — вспоминал Чарльтон. — Он вытащил тогда свой револьвер и кричал на весь дом, что прикончит Уарда. «Я и сам застрелюсь, — уверял он, — но сначала убью его!»

С того самого дня в душе бывшего Эм-Пи и преуспевающего бизнесмена Джона Льюиса зародилась неукротимая ненависть к доктору Уарду, сбившему, как ему казалось, его жену с пути истинного. Эта необузданная ненависть никак не утихала, прирастая и множась с каждым новым днем.

В 1953 году у Джона Льюиса созрел план мести. Он познакомился с начинающим репортером из лондонской газеты «Дейли экспресс» и предложил ему написать сенсационный материал о докторе Уарде. Тот, как он утверждал, содержит девушек для богатых клиентов с Мэйфера, фешенебельного района британской столицы.

Молодой журналист охотно взялся за эксклюзивный материал. Вскоре написанная им статья оказалась на столе главного редактора газеты Артура Кристиансена, который был одним из клиентов доктора Уарда и активным членом упоминавшегося уже «Четверг-клуба». Неудивительно поэтому, что предложенный неопытным репортером эксклюзив в печать не пошел.

План Джона Льюиса провалился.

Такой поворот событий еще больше его раздосадовал. Он подал на развод, рассчитывая в суде наказать супругу. Судебное разбирательство Джон хотел превратить в публичную расправу над женой и ее покровителем. Но суд превратился в одно сплошное недоразумение и источник новых оскорблений добродетели. Джой выгораживали друзья — и в первую очередь все тот же доктор Уард. Показания против самого Льюиса сыпались как из рога изобилия. Отчаявшись, Джон пошел на откровенный подкуп свидетелей. После пятнадцати дней судебных слушаний супругов, наконец, развели.

Но жажда отмщения оставалась неутоленной.

Удобный случай поквитаться с доктором Уардом представился совсем не скоро. Прошло долгих восемь лет.

В конце 1962 года Джон Льюис неожиданно встретился с Кристиной Килер. Однажды вечером скучавший бизнесмен позвонил своим друзьям в «Бейкер-стрит клуб» неподалеку от его дома и попросил прислать ему девушку.

Кристина Килер в ту пору нуждалась в деньгах и готова была подзаработать. На полученный вызов друзья из клуба предложили ответить ей. Кристина понятия не имела, кем окажется ее клиент. Джон Льюис тоже не знал, что его любовницей на вечер станет девушка из команды доктора Уарда.

Роковая встреча состоялась. Кристина, выпив в тот вечер лишнего и накурившись марихуаны, разболтала Льюису о своем знакомстве со Стивеном Уардом, Джоном Профьюмо, лордом Астором, Евгением Ивановым. Джон Льюис быстро перевоплотился в защитника бедной девушки, дал ей денег, пообещал и дальнейшую помощь. Был максимально добр, внимателен и заботлив. Он, естественно, ни словом не обмолвился Кристине о своей вражде с Уардом. Зато услышал от болтливой мисс Килер многое из того, что могло бы без сомнений погубить его заклятого врага. Равно как и возродить разрушенную политическую карьеру самого Льюиса в лейбористской партии.

Доктор Уард попал в переделку. К концу 1962 года его позиции в высшем обществе были серьезно подорваны. Влиятельные друзья начали обходить Уарда стороной. «Сотрудничество» с «МИ-5» и «МИ-6», прикрывавших своего «друга» от возможных неприятностей, ушло в прошлое. Очевидные дружеские связи Уарда с Ивановым к концу 1962 года убедили парней из «пятерки» и «шестерки», что их «агент» морочит им голову. Спасительный зонтик прикрытия над ним был убран.

Полученную от Кристины скандальную информацию неотмщенный Джон Льюис решил предоставить в распоряжение своих бывших товарищей по партии.

«К кому именно пойти?» — спрашивал он себя, размышляя о том, для кого из лейбористов-парламентариев компромат на Джона Профьюмо будет самым желанным подарком.

Ответ родился быстро. Для человека, сведущего в политике, иного выбора и быть не могло. Джон остановился на кандидатуре полковника Джорджа Вигга, депутата парламента от лейбористской партии и своего давнего знакомого. Именно к нему на встречу в Вестминстер и направился мистер Льюис.

Полковник Вигг мог стать прекрасным партнером в вендетте бизнесмена. Он сам жаждал мести. Только мишенью для него был не придворный костоправ, а военный министр. Льюис знал о нешуточной вражде между Виггом и Профьюмо и намеревался воспользоваться этим обстоятельством.

Чем же досадил консерватор Профьюмо лейбористу Виггу? И кто такой этот полковник, бросивший перчатку военному министру? Почему Льюис решил слить компромат на Профьюмо именно ему?

Полковник Джордж Эдвард Вигг был многоопытным военным служакой. Всю свою жизнь он посвятил армии. Восемнадцатилетним добровольцем он поступил на службу в танковый полк, когда Первая мировая война завершалась для Англии долгожданной, хотя и тяжелой победой. На службе в армии он останется до 1937 года. Но вскоре снова вернется в нее, чтобы прослужить до победы во Второй мировой. Ее он закончит в звании полковника генерального штаба.

Преданность делу, профессиональный опыт и знания послужат началу другой его карьеры, на этот раз — в стенах британского парламента. Джордж Вигг станет депутатом от лейбористской партии, победившей на выборах 1946 года, и будет делегирован на работу в качестве парламентского секретаря военного министра Эмануэля Шинвелла, первого из пяти предшественников Джона Профьюмо на этом посту. За Шинвеллом последовали Джон Стречи, Энтони Хед, Джон Хэа и Кристофер Соамс. Профьюмо стал шестым военным министром Великобритании и самым известным.

Поначалу Вигг, несмотря на свою принадлежность к оппозиционной партии, симпатизировал Профьюмо. Тот казался ему толковым и принципиальным руководителем. Однако война в Кувейте летом 1961 года резко изменила отношение Джорджа Вигга к военному министру. Как известно, та война была первой попыткой Запада защитить небольшое, но богатое нефтью княжество от притязаний его северного соседа Ирака на свое господство в регионе. Тридцать лет спустя Багдад повторит свою авантюру в Кувейте, и она закончится сокрушительным поражением Ирака.

С осени 1961 года полковник Вигг начал получать доклады от различных армейских служб о недостатках в проведении армейской операции в Кувейте, которые военный министр Профьюмо настойчиво старался не замечать. Наиболее шокирующие сведения содержал доклад подполковника медицинской службы Джона Эдама. В нем говорилось о том, что до десяти процентов из шеститысячного военного контингента, направленного в Кувейт из Англии, выходили из строя в первые пять дней после прибытия, даже не приняв никакого участия в боевых действиях. Причина — отсутствие каких-либо элементарных мер по адаптации военнослужащих к жаре. Солдат ограничивали в питье, они не были подготовлены к работе при высокой температуре, их снаряжение не отвечало климатическим условиям и так далее. Перечень очевидных просчетов армейских начальников и, в первую очередь, военного министра Профьюмо был весьма внушительным.

Полковник Вигг, как добросовестный политик и преданный армии человек, не мог терпеть столь вопиющие провалы в руководстве британской армией. Он подготовил доклад, который должен был рассказать правду о действительном ходе армейской операции в Кувейте и ее слабой подготовленности высшими военными чинами.

Поставленная Виггом задача была проста и очевидна — исправить допущенные в ходе кампании 1961 года ошибки, чтобы избежать их повторения в британской армии. Полковник не ставил своей целью доказать профессиональную несостоятельность армейского руководства и военного министра Профьюмо. Для него на первом месте всегда стояли интересы дела. Делу обороны и безопасности страны Джордж Вигг и старался служить верой и правдой.

Подготовленный доклад полковник представил в сентябре 1962 года Джону Профьюмо. Военный министр, казалось, приветствовал инициативу Джорджа Вигга. Он предложил ему совместную работу в парламенте над выявлением и устранением всех недостатков, отмеченных в ходе кувейтской кампании. Профьюмо предложил вместе подготовить порядок обсуждения этого вопроса на заседании парламента 23 ноября. Вигг охотно согласился. Ему не нужны были политические распри между сторонниками двух оппонирующих в Вестминстере партий. Для него важнее всего были не споры об армии, а ее реальная боеготовность и боеспособность. Полковник согласился не публиковать в печати собранные им материалы. На заседании парламента он не возражал взять на себя лишь роль человека, задающего вопросы. Объективный анализ и предлагаемые меры должен был изложить в своем выступлении сам военный министр.

Джордж Вигг был доволен достигнутой с Джоном Профьюмо договоренностью. Она позволяла без ненужных споров в парламенте и публичного выяснения того, кто прав, а кто виноват, дать необходимую оценку и разработать действенные меры по устранению выявленных недостатков.

Однако военный министр обманул полковника. Он не стал действовать по согласованному с Виггом плану. После того как полковник исполнил свою роль, открыв запланированное специальное заседание в парламенте, слово взял министр военно-воздушных сил страны Хью Фрейзер. Он заявил, что военная операция британских сил в Кувейте была организована и проведена отлично, что отдельные ошибки были незначительны. И преувеличивать их он не собирается. Затем выступил Джон Профьюмо. Он говорил не столько о недостатках, сколько о достижениях, превозносил усилия правительства по укреплению вооруженных сил страны.

«Старый лис» Джордж Вигг в тот день парламентских слушаний оказался посрамлен. Процедура слушаний в Вестминстере не позволяла ему повторно взять слово и опровергнуть лживые утверждения министров. Получилось так, будто он во всем согласен с Профьюмо. И операция в Кувейте не заслуживает никакой критики. Его ловко провели вокруг пальца, выставив перед всеми как наивного и неопытного политика. Полковник был уязвлен до глубины души.

Встреча с мистером Льюисом давала ему шанс поквитаться с военным министром.

Когда Джордж Вигг услышал рассказанную ему Джоном историю Кристины Килер, он забыл обо всех казавшихся ему в тот день неотложными делах. Трибунал по делу завербованного КГБ гомосексуалиста Джона Вассала и судьба его непосредственного шефа лорда Адмиралтейства Томаса Гэлбрейта отошли на второй план. Неожиданная смертельная болезнь лидера лейбористов Хью Гейтскелла и предстоявшие выборы нового председателя партии его, казалось, больше не волновали. Полковник был с головой погружен в рассказ своего бывшего товарища по партии о скандальной связи военного министра Профьюмо с девушкой по вызову и, через нее, с советским шпионом.

Вывод из всего услышанного напрашивался сам собой. Джордж Вигг не сомневался в его справедливости. Налицо была угроза национальной безопасности страны. И вина за возникновение такой опасности, без сомнений, лежала на Джоне Профьюмо. Полковник Вигг был уверен, что военный министр у него в кармане.

Депутат лейбористов взялся за дело. Он начал собственное расследование. Встретился со всеми действующими лицами назревавшего скандала. Связался со Скотленд-Ярдом и Секретной службой Ее Величества, чтобы получить от них необходимую информацию. Сделал ряд депутатских запросов, в том числе непосредственно в адрес военного министра. Дал серию интервью ведущим газетам страны, выступил по телевидению Би-би-си в программе «Панорама».

А когда Джон Профьюмо в ответ на его запрос выступил в Вестминстере с заявлением о том, что в его связях с Кристиной Килер «не было ничего предосудительного», полковник нанес смертельный удар. Он через несколько дней предоставил в распоряжение общественности доказательство преднамеренной лжи военного министра в парламенте — интимное письмо, написанное Кристине ее любовником Джоном Профьюмо.

Месть полковника состоялась. Военный министр был ославлен на весь свет и отправлен в позорную отставку. Джордж Вигг торжествовал победу. Его карьера получила мощный импульс. Он стал одним из наиболее влиятельных политиков в лейбористской партии Великобритании и доверенным лицом нового лидера лейбористов и будущего премьер-министра страны Гарольда Вильсона по вопросам обороны и безопасности.

Пришел праздник и на улицу Джона Льюиса. Его «кровный враг» доктор Уард был отдан под суд и скончался от отравления снотворными таблетками. «Резиновый магнат», как называли его партнеры по бизнесу, упивался своей вендеттой. Самодовольный сатир Стивен Уард был не только посрамлен, но и лишен жизни. О лучшем отмщении Джон Льюис и не мечтал.

Только счастья ему свершенная вендетта не принесла. «Резиновый бизнес» Джона Льюиса вскоре рухнул как карточный домик. Здоровье банкрота пошатнулось, и он умер в 1969 году от сердечного приступа.

В те дни, когда вершилась вендетта господ Вигга и Льюиса, в Англии вспыхнул еще один скандал. Внешняя его сторона — ход бракоразводного процесса герцога и герцогини Аргилльских — подробно и в деталях освещалась британской прессой. Казалось, в этом деле о разводе все было предельно ясно. Несчастный обесчещенный муж, с одной стороны, и беспутная самодовольная развратница-жена — с другой. В общем, старая история, даже если ее участниками оказываются именитые аристократы. Сколько их было, сколько их еще будет, подобных историй на нашем веку…

Вызывает интерес не столько внешняя сторона скандального развода в злополучном семействе рода Аргиллов (хотя на ней, безусловно, тоже стоит остановиться), сколько ядро интригующего сюжета — скрытые от глаз фигуранты этого дела. Они были как со стороны мужа, так и со стороны жены. Возглавлял их список министр обороны страны. Нет, не военный министр Джон Профьюмо, о котором уже немало сказано в этой книге, а именно министр обороны Великобритании. Его тайный роман с герцогиней Аргилльской в действительности сулил куда больший скандал, чем дело Профьюмо.

Любопытно при этом то, что имелся один человек в нашем мире, который наперед знал обо всех нюансах этой схватки будоражившей общественность вот уже несколько лет — процесс длился с 1959 года. Я имею в виду, конечно же, не судью по бракоразводным делам, и даже не адвоката. Нет, это был не беспристрастный арбитр. Это был… герой моего повествования Евгений Михайлович Иванов. Именно он волею случая и благодаря дружбе с доктором Уардом оказался владельцем тайн герцогини Аргилльской. Эта история заслуживает отдельного рассказа.

В один из приездов в Лондон осенью 2000 года в моем гостиничном номере раздался телефонный звонок.

— Господин Соколов? — вежливо спросил голос в трубке. — Вас беспокоят из компании «Ди-Ти-Зет Резиденшиал». Мы готовы показать интересующий вас объект. Надо решить, когда удобнее это сделать. Завтра утром вас устроит?

Мы договорились на десять часов утра следующего дня.

Любой историк, пишущий о событиях давно минувших дней, стремится не только встретиться с героями своего расследования, но и побывать на местах событий. Ваш покорный слуга в этом плане не исключение. Поэтому, приезжая в Англию, я пытался посетить места, где жили герои этой книги.

Несколько дней в 1996 году мне удалось, правда, не без помощи друзей, погостить в Кливдене — имении лорда Астора. Там сейчас обосновалась гостиница для именитых и состоятельных людей. Было любопытно погулять вокруг Спринг-коттеджа и спуститься к Темзе. Где-то на этом спуске рядом с домом облагораживали английский ландшафт совместным трудом «дачники» доктор Уард и Евгений Иванов.

Не единожды я заходил с коллегами-журналистами в лондонский «Гаррик-клуб», где впервые встретились мои герои, представленные друг другу сэром Колином Кутом. Частенько прохаживался по внешне довольно непрезентабельной «улице конюшен» — Уимпол Мьюз, где побывал в доме номер 17. После доктора Уарда этот адрес сменил многих хозяев.

Заезжал я и на Честер Террас, что у Риджент-парка. Заходил в тот самый «Нэш-хаус» за номером 3, где Валери Хобсон принимала Евгения Иванова, а Джон Профьюмо — Кристину Килер. Тогда, летом 1993 года, этот дом был пуст. И терпеливо ждал нового хозяина.

На этот раз компания по продаже недвижимости «Ди-Ти-Зет Резиденшиал», точнее руководство ее отделения на Мэйфере, обещало мне визит по еще одному знаменитому лондонскому адресу. Возможно, самому скандальному из всех известных. Миллиардер Поль Гетти, о знакомстве с которым Евгения Иванова уже рассказано выше, в свое время обозначил этот адрес так: «Лондон, номер 1».

Первый номер в Лондоне — это адрес герцогини Аргилльской. Почтовый ее адрес, впрочем, пишется иначе: 48 Upper Grosvenor Street. Здесь самая обворожительная и самая развратная аристократка ХХ века прожила тридцать лет и три года — с 1945 по 1978 год.

Так уж получилось, что Евгений Иванов неожиданно стал совладельцем ее тайны, не раскрытой до сих пор. Тайна эта была неразрывно связана с «лондонским домом номер один», где произошли события, поставившие под угрозу авторитет и доброе имя многих видных британских деятелей, в том числе министра обороны страны Дункана Сандса.

Шумный скандал вокруг событий в «лондонском доме номер один» разгорелся в марте 1963 года вскоре после отъезда Евгения Иванова из Лондона.

В сентябре 2000 года этот дом выставили на продажу. Представившись «новым русским» сотрудникам агентства по продаже недвижимости, можно было без особого труда попасть в него, а значит — познакомиться с домом, в котором происходили, возможно, самые удивительные события в жизни многих весьма именитых англичан.

Среди посетителей «лондонского дома номер один» и любовников герцогини Аргилльской было немало знаменитостей. Сюда не раз заходил «дядя Дикки» — лорд Маунтбаттен, его протеже — принц Филипп, кузен Филиппа — маркиз Милфорд-Хеван. Сюда любили приходить британский премьер-министр сэр Энтони Иден, мультимиллиардеры грек Аристотель Онассис и американский нефтепромышленник Пол Гетти. Хозяйка всегда была рада принимать здесь представителей артистической богемы, а также многих знаменитых жрецов любви, повес и жигало послевоенных лет. В сексуальных удовольствиях герцогиня никак не могла себе отказать.

Ровно в десять утра я подъехал к дому номер 48 на Аппа Гроувенор-стрит. Миловидная дама из агентства «Ди-Ти-Зет Резиденшиал» уже поджидала меня у входа.

— Обратите внимание на фасад здания, — начала она с места в карьер, позабыв вопреки хваленому британскому воспитанию даже поприветствовать клиента, — перед вами типичный пример архитектуры эпохи английского короля Георга I.

Это вступление показалось мне невежливым, и я рискнул пойти на дерзость. Не проронив ни слова приветствия, я тут же издевательским тоном спросил:

— Вы считаете Георга I английским королем, мадам?

— Меня зовут мисс Бейтс, — получил я ответ от своего недовольного гида.

Мисс, будучи патриоткой своей страны, не на шутку оскорбилась, хотя и постаралась ничем не выдать своего раздражения.

— А вы что же, полагаете иначе, мистер Соколофф? — спросила она, делая акцент на первом слоге и с двумя «эф» на конце выговаривая мою фамилию. Звучало занятно.

— Полагаю, — с показной серьезностью заметил я и пояснил: — Король, который всю свою жизнь отсутствует в стране, вряд ли может быть назван ее монархом. На худой случай — «королем в изгнании». Хотя Георга никто из страны в Германию не изгонял. Он сам, кажется, предпочел Лондону Ганновер, построенный его отцом Эрнстом.

— Ну что ж, сэр, если вам столь мила наша история, то вам будет небезынтересно узнать, что этот дом был построен в 1725 году архитектором графом Стеар. Во владение отца герцогини Аргилльской, шотландского текстильного магната Джорджа Хея Вигэма, он перешел два столетия спустя.

Мы вошли в дом. Высокие потолки, огромные окна и мраморный пол поражали воображение.

— Дизайном интерьера дома занималась супруга английского писателя Сомерсета Моэма Сайри, — заметила мисс Бейтс. — Вы, надеюсь, не будете оспаривать его принадлежность к английской литературе?

— Как можно?! — театрально возмутился я. — В этом году ведь отмечается 35-летие его смерти. Замечательный был прозаик. Правда, мне доводилось слышать, что он шпионил против России во время Первой мировой войны. А ведь мы, кажется, были тогда союзниками. А это уже несколько иная профессия, не правда ли?

После этого замечания мисс Бейтс, видимо, окончательно убедилась в том, что имеет дело с воинствующим англофобом, и перешла на сугубо официальный тон.

— Этот дом оценен в три миллиона фунтов стерлингов, — строго выговорила она. — Если вы собираетесь его приобрести, советую поспешить. Желающих много. Через пять минут приедет еще один покупатель. Поторопитесь с осмотром.

Я прошел в просторную гостиную первого этажа. Из окон открывался прекрасный вид на расположенное через дорогу здание посольства США. «Неплохое местечко для наблюдения за “янки”, — подумалось мне. — Почему бы нашей Службе внешней разведки через подставных лиц, конечно, не приобрести этот кусочек лондонской недвижимости? Было бы неплохо. Впрочем, бюджет СВР вряд ли потянет такое приобретение в нынешние времена»…

Досужие рассуждения про себя на тему шпионажа прервал голос мисс Бейтс:

— Не желаете подняться наверх?

Массивная винтовая лестница из холла вела на верхние этажи «лондонского дома номер один». Здесь располагалась огромная по площади столовая с тем же, что и внизу, мраморным полом. В углу находился камин, украшенный деревянной резьбой (куда смотрит противопожарная служба британской столицы — непонятно). Французские окна столовой выходили в сад, расположенный на заднем дворе дома.

Этажом выше разместилась шикарная спальня с многочисленными встроенными в стены шкафами и поражающая своими размерами ванная комната, вся в зеркалах и голубом кафеле, обрамлявшем небольшой бассейн и ванну. В ванной комнате я задержался подольше. Именно в ней происходили скандальные события, о которых пойдет речь ниже.

— В доме есть еще три спальни, кухня, комнаты для прислуги и кладовая, — заметила напоследок мисс Бейтс, провожая меня к выходу и завершая тем самым осмотр дома.

На крыльце нас встретил очередной потенциальный покупатель недвижимости. Чтобы как-то сгладить имевший место конфликт и посодействовать выгодной продаже дома, я во всеуслышание заявил мисс Бейтс:

— Дом мне понравился. Я готов его купить за три миллиона двести тысяч фунтов стерлингов.

Произнося эти слова со значением и достоинством, я, естественно, предназначал их для сурового джентльмена, ожидавшего моего ухода, чтобы осмотреть дом. Отвернувшись от него и протянув на прощание мисс Бейтс руку, я сказал ей на ушко:

— Только контракта я не подпишу. Надеюсь, следующий ваш клиент не поскупится при покупке дома.

Дотоле враждебное выражение лица у мисс Бейтс немедленно исчезло. Она оценила блеф «нового русского» и подарила мне скромную британскую улыбку. Мы обменялись рукопожатиями, довольные друг другом, состоявшейся встречей и незаключенной сделкой.

Возвращаясь в гостиницу, я шел мимо Гайд-парка и пытался представить себе, как могла протекать жизнь в только что увиденном мною доме одной из самых красивых женщин мира.

В 1930-е годы замечательный американский композитор Коул Портер именно ей посвятил свою знаменитую песню «You Are the Top» («Ты вершина всего»). Знай он, вершиной чего станет его муза, вряд ли стал расточать ей комплименты.

Как и любая женщина, герцогиня Аргилльская старалась хранить свою интимную жизнь в секрете. И, возможно, ей бы это удалось. Камнем преткновения здесь стало изобретение, сделанное одним из американских отпрысков эмигрантов из России. Этим изобретением была знаменитая фотокамера «Поляроид».

Сообщу тем, кто не знал или забыл, что моментальная фотография появилась на свет с подачи американца Эдвина Лэнда (это его предки жили в России). Он первым стал производить пластический материал, поляризующий свет. Отсюда и название будущей фотокамеры — «Поляроид».

Истины ради, следует заметить, что сами поляризующие свет кристаллы были открыты еще в XIX веке английским физиком Уильямом Герапатом, но они были слишком малы, чтобы их использовать. Лэнд решил эту задачу, и в 1933 году основал свою компанию. Поначалу она выпускала лишь насадки на объективы да очки с поляризованными стеклами.

Вторая мировая война перевернула жизнь «Поляроид Корпорэйшн». Именно тогда она попала в поле зрения американских военных, а затем и советской разведки. Лэнд наладил выпуск ночных прицелов, перископов и уникальной для тех лет системы инфракрасного наведения снарядов. Позднее Лэнд создаст для ЦРУ и Пентагона чудо-камеру, которая будет установлена на самолеты-разведчики «У-2».

Но главное событие в жизни изобретателя произошло 26 ноября 1948 года в Бостоне в центральном универмаге «Джордан Марч». В этот день в продажу поступили первые выпущенные им камеры моментальной фотосъемки «Поляроид Лэнд 95». Стоили она огромную по тем временам сумму — $89,75. В перерасчете на нынешние деньги это было бы около 1000 американских долларов. Тем не менее, несмотря на высокую цену, покупатели в один день буквально смели с прилавков всю первую партию фотокамер.

— Я впервые познакомился с камерой «Поляроид Лэнд» в Норвегии, — вспоминал Евгений Иванов. — Ее привез из США мой друг бизнесмен Калле Рог. — Второй раз это случилось уже в Лондоне. С одной из таких моментальных фотографий началось мое «знакомство» с герцогиней Аргилльской…

Альбом Бэрона Нэйхума, унаследованный его другом доктором Уардом, время от времени пополнялся новыми фотографиями. В таких случаях Стив охотно знакомил Иванова со своими скандальными новинками.

В один из вечеров на Уимпол Мьюз, 17, листая в компании хозяина дома альбом, Евгений Михайлович обратил внимание на снимок, сделанный именно камерой «Поляроид Лэнд». Фотография шокировала тем, что на ней было изображено. В центре снимка находилась женщина, стоявшая на коленях. Из одежды на ней были лишь три нитки бусинок, похожих на жемчуг. Дама стояла на коленях перед обнаженным мужчиной и выполняла фелляцию (минет). Ее партнер был снят так, что голова его не вошла в кадр.

Занятие это, замечу, между прочим, с древних времен осуждается многими религиями мира — католицизмом и буддизмом, например. Ислам и иудаизм — напротив, не запрещают орального секса. В отдельных странах мира он поставлен вне закона. В Сингапуре, в частности, он карается 10 годами тюрьмы (!) В Великобритании таких драконовских запретов на оральный секс, естественно, не существовало и не существует. Однако прелюбодеяние, то есть супружеская измена, если и не каралась тюремным заключением по британским законам, то, во всяком случае, никак не поощрялась. И новый снимок в коллекции доктора Уарда легко мог испортить жизнь изображенным на нем любителям внебрачных утех.

— Очередное пополнение коллекции? — спросил Иванов хозяина альбома, обращая внимание Стива на новый экспонат в альбоме.

— Да, этот снимок нельзя пропустить, не так ли, Юджин? — самодовольно заметил Стив и по-деловому добавил. — Я обменял его у Фербэнкса-младшего на прошлой неделе.

— А что это за дама на снимке? — поинтересовался Евгений Михайлович.

Уард развел руками, удивляясь тому, что Иванов не узнал женщину на новой фотографии в его коллекции.

— Стыдно, кэптен, не знать самую любвеобильную женщину Великобритании, — рассмеялся в ответ доктор Уард. — Это же Марг оф Арг, неужели не узнаешь?

— Маргарита? Герцогиня Аргилльская? — выпалил пораженный Иванов. — Ее здесь не узнать.

— Ну, мы все стареем с годами, — философски заметил Уард. — Ты просто ее давно не видел, так ведь?

Иванов признался, что вообще видел герцогиню только на портретах и фотографиях.

— А кто этот «мужчина без головы»? — поинтересовался Евгений Михайлович. — Он, конечно, неизвестен. Его сфотографировали так, что не узнаешь.

— Почему же?! — вскинулся Стивен. — Очень даже известен. Ведь снимок-то делал Фербэнкс-младший. Ему ли не знать, с кем он делил удовольствие в компании Марг оф Арг. В тот вечер он нащелкал целую кассету фотографий.

— Так кто же он? — переспросил Евгений Михайлович.

— О, это имя тебе очень понравится, Юджин, — интригующе проговорил доктор Уард. — Это Дункан Сандс.

Иванов обомлел от услышанного и на мгновение, казалось, потерял дар речи.

Уард, в свою очередь, наслаждался реакцией своего простодушного друга из Страны Советов. Оба закурили.

— Знаю, знаю, можешь не спрашивать, — с лукавой улыбкой на лице, но весьма многозначительно сказал Стив. — Ты хочешь меня спросить, нет ли у меня еще одной такой фотографии, на которой лорд Дункан Сандс изображен в той же мизансцене, но с головой на плечах. Увы, мой друг, других снимков нет. Я сам спрашивал об этом Дугласа. Думаю, изображение мужчины на этом фото его мало интересовало. Он снимал Марго. Она была его главной музой.

«Еще один компромат, — решил про себя Евгений Михайлович. — Только как его использовать? Министр без головы — это не министр. Таким снимком Дункана Сандса не подцепить».

Но и упускать такой возможности нельзя. Надо что-то придумать. Ведь Сандс — один из наиболее влиятельных и информированных в военной области британских политиков. Ему прочат блестящую карьеру. Сейчас он является министром по делам Содружества наций, но до этого был и министром обороны, и министром авиации. Кроме того, он — зять сэра Уинстона Черчилля, правда, бывший.

Дункан Сандс родился в Англии в 1908 году в семье отставного военного, избранного в парламент в начале века. Сандс-младший получил блестящее университетское образование и пошел по стопам отца. Его деловой путь начался на дипломатическом поприще. В 1930 году Форин-офис командировал его для работы в английском посольстве в Берлине. Хорошо зарекомендовав себя в Германии, молодой Дункан Сандс получил поддержку у влиятельных чинов в руководстве тори, и его кооптировали в Национальный исполнительный комитет партии. В 1935 году он был избран в Палату общин от избирателей Ламбета. Это место в Вестминстере Сандс сохранит до конца Второй мировой войны.

Поскольку из-за инвалидности медицинская комиссия признала его непригодным для службы в армии, Дункан Сандс в годы Второй мировой обратил свои усилия на организацию и оснащение всем необходимым вооруженных сил страны. Сначала он работал финансовым секретарем в Министерстве обороны, затем парламентским секретарем в Министерстве поставок, где отвечал за производство вооружений. Сандс руководил развертыванием в стране так называемых зенитных батарей «Зет», призванных защитить Британию от налетов германских ракет «Фау-1» и «Фау-2». Возглавлял Институт по защите от авианалетов, позднее переименованный в Институт гражданской обороны.

Ракетное оружие на протяжении долгих лет было «коньком» Дункана Сандса. В нем он видел будущее военной мощи Великобритании. В течение ряда лет Сандс вплотную занимался вопросами разработки, производства и совершенствования ракетных вооружений. После войны главным его детищем стал проект «Блю Стрик», начатый в 1955 году.

Этот многострадальный проект ставил своей целью создание совместно с США новой суперточной и супермощной ракеты для Королевских ВВС Великобритании. Но проект этот провалился. Британская фирма «Де Хавилэнд», которая выполняла основной объем работ по проекту, уже приступила к испытаниям ракеты, когда спецы из Пентагона вдруг назвали английское детище бесперспективным, без стеснения лоббируя при этом предложение американской компании «Дуглас» по созданию ракеты «Скайболт».

Министр обороны Дункан Сандс в 1959 году был вынужден дать согласие на начало нового проекта, на этот раз совместно с «Дугласом». Прошло еще 3 года. И американцы признали, что «Дуглас» не справился с порученным ему делом. Боеголовка «Биг Бразер», разработанная за океаном для ракеты «Скайболт», оказалась мало пригодной и неэкономичной в плане использования топлива.

В итоге после 8 лет напряженного труда изначальную идею похоронили, взяв в 1963 году курс на создание «Поларисов» — еще одного американского проекта, начатого компанией «Локхид-Мартин» в 1955 году. Новая ракета предназначалась не для авиации, а для военно-морского флота, имела дальность 2500 миль и несла три боеголовки. Ракета дорабатывалась в течение несколько лет, пока в 1967 году США, наконец, не начали ее поставки Королевским ВМС Великобритании. Так американцы «наказали» своего оппонента в британском правительстве Дункана Сандса, стремившегося обеспечить Англии большую самостоятельность в военно-стратегических вопросах, а в его лице и официальный Лондон за стремление ставить свои национальные интересы выше американских.

В отличие от военного министра Джона Профьюмо, атлантиста и ярого сторонника союза с США, Дункан Сандс больше поддерживал европейскую ориентацию Великобритании. Он фактически был одним из основателей в 1947 году Европейского движения. Неоднократно избирался председателем его Парламентского совета. В Пентагоне его недолюбливали. Это обстоятельство, полагал Иванов, могло сделать Сандса потенциальным союзником СССР, во всяком случае — сторонником укрепления европейской независимости от диктата США.

Сандс, по свидетельству тех, кто его хорошо знал, не был примерным семьянином, хотя с первой своей женой, Дианой Спенсер-Черчилль, он прожил 15 лет почти до самой ее смерти в 1962 году. За пару лет до этого печального события супруги развелись. От Дианы у Сандса осталось трое детей: сын и две дочери, которых очень любил их дедушка — сэр Уинстон Черчилль.

Дункан Сандс, по мнению его приятелей, был, что называется, «ходок». Женщины всегда ему нравились, да и он сам, высокий, статный, с мужественными чертами лица, пользовался успехом у представительниц прекрасного пола. Герцогиня Аргилльская оказалась лишь одной из многих его любовниц.

Еще одна уместная деталь к портрету лорда Дункана Сандса: он был своим человеком в британских спецслужбах, что по роду его профессиональной деятельности, впрочем, было совсем не удивительно. «МИ-6» взяла его в оборот еще в 30-е годы. Тогда же он оказался и в фокусе внимания вездесущей советской контрразведки.

«Топтуны» из ОГПУ, как поведал мне один бывший сотрудник архивного управления КГБ, приглядывали за мистером Сандсом и его приятелем Кристофером Фуллером, когда в 1931 году друзья-товарищи прибыли в Советский Союз в качестве «туристов». Крис Фуллер, между прочим, уже тогда носил звание подполковника британской армии. А Дункан Сандс был в этой поездке у него на подхвате, как начинающий клерк британского Форин-офиса. Кстати замечу, что знаменитый пивной брэнд «Fullers» имеет непосредственное отношение к родне подполковника и его семейной пивоварне в Чизуике. Поездка этой парочки в СССР финансировалась правительством страны, а круг ее задач определялся в британской «Сикрет Интеллидженс Сервис».

Неудивительно поэтому, что ведомство Вячеслава Рудольфовича Менжинского, шефа ОГПУ в те годы, не могло оставить без внимания столь именитых гостей Страны Советов. Тем более что туристы изучали не столько достопримечательности столицы, сколько промышленные и военные объекты на Урале, в Сибири и на Кавказе.

Ваш покорный слуга поинтересовался содержанием архивных материалов ОГПУ по Сандсу и Фуллеру. Мне объяснили, что в них ничего интересного для писателя-историка нет.

— Кроме того, господин Соколов, с этих материалов еще не снят гриф секретности.

Словом, в доступе мне отказали. Почему материалы 80-летней давности остаются до сих пор засекреченными, раз в них нет ничего интересного, мне узнать так и не удалось. На Лубянке по-прежнему не очень любят людей, задающих слишком много вопросов.

Зато в Англии некогда секретный архив разведывательной миссии в СССР Фуллера-Сандса мне показали без проблем. Стоило лишь отправиться в городок Троубридж, что в графстве Уилтшер, в местный Рекордз-офис, то есть архивное управление. Там хранится немало записей и снимков о путешествии двух джентльменов по Совдепии. В них, на мой взгляд, нет ничего секретного. Путевые заметки о поездке по транссибирской магистрали, впечатления о сталинских лагерях, о строящемся металлургическом комбинате в Кузнецке… Снимки нефтяных вышек на Каспии, фотографии развалин только что снесенного в Москве храма Христа Спасителя… Три альбома старых черно-белых фотографий (всего около трех сотен снимков) с видами городов центральной России, Урала и Сибири, Северного Кавказа и Закавказья. Солидный архив. Что из него оказалось полезным в те годы для «МИ-6» — затрудняюсь сказать.

Но вернемся к альбому Бэрона-Уарда и фотографии «мужчины без головы». Иванов в тот день был в замешательстве после встречи со Стивом. Это замешательство граничило с отчаянием. «Как быть? — задавался вопросом Иванов. — Предложить руководству идею использования этого снимка для последующего выхода на Сандса? Но эта идея хромала не на одну, а на обе ноги. Как доказать, что это именно лорд Дункан Сандс занимается сексом с герцогиней Аргилльской, что на снимке не изображен кто-то другой? Ссылки на заверения автора фотографий, Фербэнкса-младшего, здесь вряд ли следовало принимать в расчет».

— Компромат на Сандса мог бы стать неплохим подарком для меня, если бы этот чертов снимок сделали, как положено, в полный рост, — рассказывал мне Иванов.

Евгений Михайлович оказался в сложном положении. С одной стороны, фотография могла иметь разрушительный эффект для карьеры министра. С другой, связь Сандса с герцогиней еще надо было доказать. Как это сделать? Стоит ли делать вообще? С кем посоветоваться? Эти вопросы не давали покоя Иванову. Он понимал, что его непосредственный начальник, военно-морской атташе капитан 1-го ранга Сухоручкин и слушать о подобных делах ничего не захочет. Резидент ГРУ в Лондоне генерал Павлов, в лучшем случае, в очередной раз лишь пообещает согласовать вопрос с руководством, а дело так с места и не сдвинется.

Иванов был удручен собственной беспомощностью. Может быть, что-нибудь предпринять в отношении герцогини, а не ее любовника?

Идея его захватила. Ненадолго. Чтобы со временем ее отвергнуть, Иванову пришлось во всех деталях уяснить для себя, что же представляла собой эта самая Марг оф Арг. Сделать это было несложно.

Этель Маргарита Уигем родилась в 1912 году в семье шотландского миллионера Джорджа Хэя Уигема, текстильного магната, основателя «Селаниз Корпорейшн» с предприятиями в США, Канаде и Великобритании. Свое благосостояние и бизнес мистер Уигем получил не по наследству, а заработал собственным нелегким трудом, начав карьеру со службы в должности простого инженера и заработной платы в полтора фунта в неделю.

Первые годы своей жизни Маргарита провела с родителями в США, где получила хорошее образование. В 1930-м она переехала в Англию. Ее, красивую и богатую невесту, сватали поначалу за молодого графа Уарвика, но девушка от этого лестного предложения отказалась. А в 1933 году вышла замуж за простого американца Чарльза Суини, игрока в гольф. От него она родила двух детей — мальчика и девочку. Жизнь в семье супругов Суини складывалась удачно. До поры.

Году в 43-м Чарльз вдруг почувствовал странную и неожиданную перемену в поведении жены. Поменялся ее характер. Марго стала равнодушна к мужу и детям. Изменилось ее поведение. Жена стала реже бывать дома. Начались ссоры, взаимное непонимание. В конце концов, супруги развелись по обоюдному согласию в 1947 году. Возможно, причиной такого поворота в жизни Маргариты стал почти фатальный для нее случай, произошедший как раз в 1943 году в доме на Бонд-стрит.

Она собиралась домой после визита к врачу, кабинет которого был расположен на шестом этаже. Выйдя в холл, Марго остановилась у дверей, дожидаясь прихода лифта. Когда она была уверена, что кабина перед ней, она, не глядя, сделала шаг вперед… и полетела вниз с высоты в 40 футов. К счастью, в самом низу она успела ухватиться рукой за стальной канат и тем самым смягчить удар от падения. Марго ударилась затылком о каменную стену шахты лифта. Очевидно, были повреждены нервные узлы шеи и головы, так как она на всю оставшуюся жизнь потеряла чувство обоняния и вкуса.

Но изменились не только эти два из пяти данных человеку органов чувств. В теле миссис Суини неожиданно проснулся невиданный сексуальный голод. На 31-м году жизни она заболела нимфоманией. Это, как известно, такое заболевание у женщин, которое проявляется в безудержном стремлении к половому сближению с различными партнерами. Женщина постоянно испытывает неутолимую сексуальную жажду.

Возможно, полученная при падении Марго в шахту лифта травма головы спровоцировала в ее организме серьезное психическое расстройство или гормональный сбой, которые стали причиной постоянного возбуждения. Так или иначе, миссис Суини стала женщиной с неутомимым половым влечением. Это резко изменило ее жизнь. За разводом последовала серия беспорядочных связей, а затем в 1951 году — второй брак с Ианом Дугласом Кемпбеллом, герцогом Аргилльским.

Это был одиннадцатый потомок знатного шотландского герцогского рода Аргиллов. Герцог, однако, слыл беспардонным волокитой, пьяницей, картежником и скрягой. Почему Маргарита решила стать третьей женой герцога Аргилльского — непонятно. Вряд ли это сделала бы другая женщина в здравом уме, с достатком и положением в обществе. Получить титул герцогини ценой союза с таким мужчиной — вряд ли оправдывало себя.

Всю, или почти всю, эту информацию о Маргарите Кемпбелл Иванов без труда мог получить из газет. В конце 1962 года пресса начала подробно освещать разлад в семье герцога Аргилльского, который становился все более скандальным. Иванов не переставал искать подходы к возможному использованию полученного компромата, но само развитие событий вокруг герцогини Аргилльской делало любой возникавший замысел неосуществимым.

Герцог заметил «странности» в поведении супруги достаточно быстро. Несколько лет он терпел, отвечая жене изменой за измену. Однако терпение, в конце концов, неизбежно лопнуло. Супруги разъехались. А через 7 лет неудачного брака подали на развод. Согласия в вопросах раздела имущества тоже не было. В 1959 году начался многолетний бракоразводный процесс, в ходе которого каждая из сторон пыталась отстоять свое право на больший кусок имущественного пирога.

Ко времени отъезда Иванова из Лондона этот процесс все еще продолжался, но герцогиня уже была дискредитирована, поэтому выход на нее с возможным использованием скандальных фотоснимков для шантажа Дункана Сандса был абсолютно бесполезным делом.

Когда герцог почувствовал, что он рискует в бракоразводной схватке с Марго потерять замок своих предков в Инверарей, он решился на отчаянный шаг. В марте 1963 года суду были представлены неопровержимые доказательства безнравственного поведения герцогини Аргилльской — моментальные фотографии, сделанные в ванной комнате дома на Аппа Гроувенор-стрит, 48. Герцог нашел их в столе своей супруги и предъявил на всеобщее обозрение.

Судья Уитли, председательствовавший на процессе, не стал медлить с решением. Приговор огласили в мае 63-го: Маргарита Кемпбелл лишалась права претендовать на имущество герцога и была публично ославлена как беспутная женщина. Герцог был доволен и вскоре женился в четвертый раз. Марго вернулась в свой «лондонский дом номер один». Забегая вперед, замечу, что в 1978 году она продала его и переехала в гостиницу неподалеку, где и прожила до конца своих дней.

Разбирательством в суде скандал вокруг моментальных снимков не закончился. Дункан Сандс, чье имя стало все чаще всплывать в материалах желтой прессы, указывавшей на министра как одного из возможных любовников герцогини Аргилльской, решил сделать ход на опережение. 20 июня 1963 года, то есть через две недели после отставки военного министра Джона Профьюмо, он появился на Даунинг-стрит, 10 и обратился к личному секретарю премьер-министра Гарольду Эвансу с просьбой передать председателю кабинета министров его прошение об отставке.

В тот же день перед утренним заседанием правительства Эванс сообщил Макмиллану примерно следующее:

— Сандс передал мне, что вынужден объявить о своей отставке, — голос помощника премьер-министра нервно подрагивал. — Он просил заверить вас, что не является тем человеком, который изображен на известной фотографии с герцогиней Аргилльской. Мистер Сандс принял решение выйти из состава кабинета министров, дабы не компрометировать правительство страны.

Из этого заявления было ясно, что Дункан Сандс, как и до него Джон Профьюмо, не решился сказать премьер-министру правду о своих «неподобающих связях». Но в отличие от злополучного военного министра, Сандс хотя бы счел благоразумным своевременно подать в отставку.

Под давлением прессы Макмиллан назначил расследование. Лорд Деннинг его возглавил. Это случилось еще до знаменитого следствия по делу Профьюмо и последующего доклада Высшего третейского судьи. В нем не будет ни слова о скандале с герцогиней Аргилльской и Дунканом Сандс.

В распоряжении следствия оказалось пять моментальных снимков, на обороте которых от руки было написано несколько фраз, автор которых, возможно, и был «мужчиной без головы». Подозреваемых оказалось тоже пятеро: киноактер Дуглас Фэрбенкс-младший, дипломат барон Сигизмунд фон Браун (брат известного немецкого «ракетного гения» Вернера фон Брауна), пресс-секретарь лондонского отеля «Савой» Питер Комб, американский бизнесмен Джон Кохейн и опальный министр Дункан Сандс. Следствию стало известно, что в его распоряжении находятся не все снимки, сделанные в доме герцогини Аргилльской в тот вечер. По крайней мере, одна фотография должна была находиться у доктора Стивена Уарда. Однако тот отказался предоставить этот снимок для проводившегося расследования.

Лорд Деннинг назначил графологическую экспертизу. Все пятеро подозреваемых были вызваны на допрос в Казначейство, где третейскому судье был выделен специальный кабинет для проведения процедуры. При входе каждый из приглашенных должен был расписаться в журнале посетителей. Специалисты сравнили полученные почерка. Оставленная на фотографии фраза «Думая о тебе» была, по заключению экспертов, написана Дугласом Фэрбенксом-младшим. Деннинг отправил результат экспертизы в сейф. Он не хотел порочить имя известного киноактера.

В куда менее приятной экспертизе пришлось принять участие Дункану Сандсу. Его направили на медицинское обследование в частную лондонскую клинику на Харли-стрит. Врачу-специалисту предстояло сравнить характер лобковых волос на снимке у «мужчины без головы» с типом волосяного покрова внизу живота у пациента. Вывод был тот, который устраивал всех. Эксперта не пришлось долго уговаривать. Он заявил, что на снимке изображен не Дункан Сандс.

Отставной министр торжествовал. Его имя было очищено от грязи. Только вот журналисты все не унимались.

Прошли годы. Имя «мужчины без головы» по-прежнему занимало умы репортеров. В 1987 года ушел из жизни Дункан Сандс, в 1993-м скончалась Марго, бывшая герцогиня Аргилльская, в 2001-м не стало Дугласа Фэрбенкса-младшего. Никто из них так и не дал прямого ответа на вопрос о «мужчине без головы».

В августе 2001 года на Четвертом канале британского телевидения в рубрике «Секретная история» была показана премьера документального фильма «Имя "мужчины без головы", наконец, известно». Авторы картины торжественно сообщили телезрителям Великобритании, что это был министр обороны Дункан Сандс.

В качестве доказательства они сослались на заявление конфиданта Марго некого Пола Воэна. Тот вспомнил, что однажды, отвечая на его вопрос о том, кем был ее любовник, запечатленный без головы на знаменитой скандальной фотографии, Марг оф Арг ответила ему: «Дорогуша, ну ты же знаешь, что такие фотоаппараты в то время имелись только в Министерстве обороны…»

По-моему, этим все сказано. Хотя остался один последний вопрос: «Куда все-таки делась фотография Дункана Сандса с герцогиней Аргилльской из альбома Уарда?» Тот самый снимок, что так озадачил Евгения Иванова и которому он так и не придумал применения? Вопрос этот, думаю, риторический.

Выйти на лорда Томаса Деннинга и договориться об интервью с ним, как утверждали мои коллеги британские журналисты, было почти невероятным делом. Старик никого не хотел принимать, разве что только в связи с публикациями его книг по юриспруденции. Журналистов он недолюбливал. Комментировать свой доклад по делу Профьюмо отказывался наотрез. Серьезным сдерживающим фактором были, по всей видимости, те обязательства о неразглашении, которые взял на себя лорд Деннинг в связи с поручением премьер-министра Гарольда Макмиллана провести в свое время тщательное расследование по делу опального военного министра.

Но удача улыбнулась мне. С помощью моих друзей и благодаря вышедшему, наконец, в Лондоне после козней цензуры томику «Голого шпиона» я получил согласие лорда на встречу с ним у него дома.

— Мне уже девяносто четыре с половиной года, мистер Соколов, — кокетливо улыбаясь и усаживаясь в кресло, заявил лорд Томас при нашей встрече. — Солидный возраст, не правда ли? Но все говорят, что я выгляжу лет на двадцать моложе. А вы как полагаете?

Я, естественно, отдал должное прекрасной физической форме хозяина дома. Он добродушно воспринял эту оценку и наградил меня смущенной улыбкой.

Теплым августовским вечером 1993 года ваш покорный слуга оказался в просторной гостиной дома барона Деннинга в старинном городке Уайтчерч в графстве Хэмпшир на юге-западе Англии.

Этот маленький поселок, историю которого в ХХ столетии прославил род Деннингов, по-своему знаменит. Начальные упоминания о нем можно найти еще в I веке нашей эры. А в XI веке здесь уже обосновалась резиденция архиепископа Винчестерского. Широко известным Уайтчерч стал в XVIII веке, когда в нем открылось бумажное производство. Местная бумага поражала знатоков своим замечательным качеством. Неслучайно поэтому денежные банкноты многих стран мира выпускались на бумаге, произведенной именно здесь.

В этом городке в 1899 году и родился Томас, четвертый из пяти сыновей в семье торговца мануфактурой Деннинга. Как я уже отмечал выше, два старших его брата погибли в Первую мировую войну, а два других стали профессиональными военными. Младший из братьев вице-адмирал Норман Деннинг стал директором военно-морской разведки Великобритании и пытался противостоять Евгению Иванову во время его работы в качестве помощника военно-морского атташе советского посольства в Лондоне.

В молодые годы Томас Деннинг закончил Колледж Магдалены в Оксфорде, получив в 1922 году диплом сначала по математике, а затем и по юриспруденции. Далее последовали десятилетия обычной юридической практики. В 1948 году Деннинга избрали судьей в Апелляционный суд страны, а в 1957 году — в палату лордов британского парламента. В 1962 году он стал Верховным третейским судьей.

Перед началом интервью гостеприимный хозяин рассказывал мне о своем доме и его окрестностях.

— Утверждают, что в нашей речке Тест, что за оградой, неподалеку, — говорил он, показывая рукой в ее сторону за окном, — еще в конце XVII века любил ловить форель великий Исаак Ньютон. Теперь из-за бумажного производства в ней остались одни пескари…

Мы сидели в мягких креслах, пили ароматный чай с молоком и беседовали.

— Джоан любила гулять у реки, — сказал с неподдельной грустью в голосе лорд Деннинг.

С Джоан Старт, своей второй супругой, Томас Деннинг прожил сорок шесть лет. За два года до нашей встречи ее не стало.

— Мы порой останавливались с ней на том мостике над рекой, — пустился по волнам своей памяти лорд Деннинг, — смотрели на темные воды и долго беседовали.

Для своего немалого возраста лорд Томас выглядел весьма неплохо. Его лицо покрывал нежный, хотя и не детский румянец. Глаза смотрели живо и даже немного поблескивали под светом домашней лампы. Легкая сутулость при ходьбе не портила его все еще стройной фигуры. Он был подтянут, поджар и опрятен, почти как в молодые годы. Память не изменяла ему.

— Доклад мне было поручено сделать в июне 1963 года, — вспоминал хронологию своего участия в деле Профьюмо лорд Деннинг. — Через три месяца я его закончил. Первый тираж в виде приложения к «Санди телеграф» полностью разошелся за час или два в первый же день продаж. Ни один доклад подобного рода в Англии никогда не был столь популярен, как мой.

После завершения порученной Гарольдом Макмилланом работы лорд Деннинг сдал все материалы проведенного им расследования премьер-министру страны. Лишь небольшая их часть в форме доклада был отдана в печать. И стала достоянием гласности.

Еще двадцать лет после этого Томас Деннинг верой и правдой служил в Апелляционном суде Великобритании, прежде чем в 1982 году подать, наконец, в отставку.

— Между прочим, очень скоро, этой осенью, выходит книга обо мне. Ее написала одна милая дама, — не без удовольствия заметил лорд Деннинг. — В ней кое-что рассказано о моей ужасно долгой жизни, о работе в качестве Верховного третейского судьи. И о составлении доклада по делу Профьюмо.

Сказав это, барон вытер платком навернувшиеся на глаза слезы и смущенно улыбнулся.

— Надеюсь, она будет прекрасным дополнением к первой вашей биографии, — заметил я. — Та вышла, кажется, в 1990 году. И написал ее, если не ошибаюсь, ваш давний друг Эдмунд Хьюард?

— Вы читали эту книгу? — Деннинг был искренне удивлен.

— Да, сэр, но на десять томов ваших собственных трудов по истории юриспруденции моего терпения, увы, не хватило, — ответил я.

Мы дружно рассмеялись.

Тридцать лет тому назад этот мужчина с безукоризненной репутацией честного человека и непререкаемым авторитетом бескорыстного судьи был призван вывести родную страну из глубочайшего кризиса. В личном дневнике тогдашнего премьер-министра Гарольда Макмиллана я прочитал такую запись, сделанную им в разгар «скандала века»: «Они атакуют меня каждый день с новой силой, главный удар направлен именно на меня — старого, некомпетентного, замученного человека».

Макмиллан надеялся на защиту от этих атак в лице Верховного третейского судьи. Лорд Деннинг был готов к бою.

Я предложил хозяину дома снова вернуться на три десятилетия назад и немного поговорить о порученной ему премьер-министром работе. Исторические события начала 60-х годов, видимо, без труда воскрешались в памяти сэра Томаса. Он любезно согласился сделать это.

— Спрашивайте, что вас интересует, мистер Соколов.

Первый вопрос, как мне казалось, напрашивался сам собой. С него я и начал.

— Милорд, какую цель ставил перед вами премьер-министр Гарольд Макмиллан, поручая вам взяться за этот доклад в самый разгар политического скандала?

— Вы спрашиваете, в чем была главная задача моего расследования? — переспросил лорд Деннинг.

Хозяин дома на минуту задумался, вздохнул и медленно заговорил.

— В том деле, если брать его последствия для национальной безопасности страны, было два главных действующих лица. Первым был ваш соотечественник Евгений Иванов, военный дипломат и разведчик, стремившийся получить интересовавшую его информацию о работе наших государственных структур. Вторым был доктор Стивен Уард, человек, симпатизировавший коммунистам и Советскому Союзу. Моя задача заключалась в том, чтобы определить, были ли упущения в работе с этими действующими лицами со стороны наших специальных служб — полиции, службы безопасности и разведки.

— И к какому же выводу вы пришли, милорд?

— Вывод, который я тогда сделал, всем известен. Я утверждал, что сотрудники наших секретных служб работали в соответствии со своими должностными обязанностями. И ущерб государственным интересам страны не был нанесен.

— Вы и сейчас остаетесь при том же мнении, милорд? — задал я свой главный вопрос.

Лорд Деннинг устало вздохнул и взглянул на меня. Наши взгляды встретились.

— Выключите ваш магнитофон, мистер Соколов, — попросил он, дав понять, что готов мне сказать нечто конфиденциальное.

Я остановил запись и затаил дыхание.

— Материалы моего расследования засекречены и находятся в спецхране правительства до 2014 года. О них я никогда не говорил. Эти материалы не подлежат разглашению. Если лет через двадцать вам удастся познакомиться с ними, вы, возможно, узнаете о том, что не попало в мой доклад и не было обнародовано. Кроме того, не все сведения, касающиеся дела Профьюмо, были для меня доступны летом 1963 года. Кое о чем весьма существенном я узнал лишь много позже, когда мой отчет уже был написан.

— Эти новые сведения изменили вашу оценку? — спросил я в нетерпении.

Лорд Деннинг глотнул чаю, развел руками и с какой-то умиротворенно-глубокой интонацией человека, для которого все в этой жизни уже позади, который не боится признать никакие ошибки, спокойно, с чувством собственного достоинства заговорил:

— Видимо, я был не прав тогда, заявив в своем отчете, что деятельность русских не угрожала безопасности Великобритании. Евгений Иванов смог добыть значительно больше информации и оказался куда более эффективным агентом, чем я предполагал. Ему и Уарду удалось перехитрить «МИ-5»…

Среди многочисленных документов моего архива, относящихся к делу Профьюмо, есть один изрядно потрепанный временем отчет. Это первое издание доклада лорда Деннинга, вышедшее в форме приложения к воскресному выпуску лондонской «Санди телеграф» от 29 сентября 1963 года. За годы, прошедшие с тех пор, этот доклад издавался не раз и стал бестселлером в Великобритании среди документов такого рода, принеся немалый доход «Книгоиздательскому офису Ее Величества». Цена его за первые тридцать лет выросла многократно — с 7 шиллингов до 5 фунтов стерлингов.

— Мне надо было своевременно позаботиться о своих авторских правах на этот доклад, — заметил лорд Деннинг. — А так весь доход от продаж моего отчета ушел в королевскую казну.

Это, конечно, была шутка бывшего верховного третейского судьи страны, который вряд ли мог ожидать в далеком 1963 году, что его будничный труд над правительственным заказом станет всемирно известным и будет переиздаваться столько раз, и даже в XXI столетии.

Хранящееся у меня издание доклада — это особый экземпляр. Он испещрен многочисленными пометками Евгения Иванова: линиями и значками, междометиями и восклицаниями. Кое-где на полях оставлены краткие письменные комментарии к мнению лорда Деннинга. На титульном листе доклада рядом с названием документа Иванов ручкой вывел: «55 тысяч слов».

Когда отставной военный разведчик подарил его мне, я спросил в недоумении:

— Зачем вы пересчитали количество слов в докладе, Евгений Михайлович?

— Надо же было узнать его содержание, — загадочно улыбаясь, заметил он в ответ.

Я пожал плечами. Иванов заметил мое замешательство и тут же пояснил, что имеет в виду.

— Кроме слов, дружище, в этом докладе ничего нет.

Наверное, Евгений Иванов был по-своему прав. В докладе лорда Деннинга есть многое: имеется четыре части и двадцать семь глав, заголовки для каждой из них, есть сноски и индексы. Короче говоря, пятьдесят пять тысяч слов, но нет главного — сути.

Возможно, вы спросите: почему «гора родила мышь»? Разве Деннинг боялся сказать правду?

Ответ простой: таков был государственный заказ.

Но есть другой ответ, посложнее. Достопочтенный и многоопытный лорд Деннинг не мог тогда провести необходимое объективное расследование. А если бы и смог, то не имел бы возможности обнародовать его результаты.

Вернемся в лето 63-го.

Уайтхолл и Вестминстер были в осаде. Казалось, что на кону стоит не только судьба правительства, но и всей страны. Перед лордом Деннингом премьер-министр Великобритании Гарольд Макмиллан поставил почти невыполнимую задачу: не только провести сложнейшее расследование по делу Профьюмо, но и прийти в результате следствия к таким выводам, которые бы были приняты нацией и спасли страну от хаоса.

В скандал были вовлечены многие британские политические деятели первой величины, а никак не один только Джон Профьюмо. Репутация ряда известных аристократов страны оказалась подмоченной. Расследование британских спецслужб и лорда Деннинга выявило десятки высокопоставленных лиц, встречавшихся с девушками из команды доктора Уарда.

Многие имена долгие годы скрывались. Теперь некоторые из них известны. Это, например, бывший министр финансов Селвин Ллойд, министр транспорта Эрнст Марплз, государственный секретарь по делам колоний Дункан Сандс и министр теневого кабинета Инок Пауэлл. Список можно продолжить.

Кое-кто из высших государственных чинов впоследствии подал в отставку, кто-то смог оправдаться и продолжил свою политическую карьеру. Были и те, кто оказался скомпрометирован своими связями не только с компанией доктора Уарда, но и придворного фотографа Бэрона Нэйхума и королевского живописца Васко Лаццоло, о которых я уже рассказывал выше. Речь шла о видных аристократах, членах королевского Дома Виндзоров и их родственниках. В частности, о виконте Джоне Блэкенхэме, герцогине Аргилльской, маркизе Милфорд-Хэван.

Под угрозой оказаться скомпрометированными очутились также супруг королевы Елизаветы II герцог Эдинбургский и ее сестра принцесса Маргарита. Приведенный список потенциальных жертв возможного компромата — далеко неполный.

— Моя особая задача, о которой не принято было говорить, — вспоминал в беседе со мной лорд Деннинг, — заключалась в том, чтобы вывести всех этих весьма влиятельных и уважаемых людей из-под неминуемого, казалось, удара, не допустить попадания компрометирующих их материалов в грязные руки.

В те памятные девяносто дней работы над заказанным ему правительством докладом по делу Профьюмо свое расследование Деннинг проводил в специально отведенном кабинете в здании министерства финансов на Уайт-холле в центре Лондона. Через этот кабинет летом 1963 года прошли самые разные люди: высокие чины с Даунинг-стрит и близкие родственники обитателей Букенгемского дворца, модные проститутки и известные наркобароны. Место проведения расследования необходимо было держать в секрете от репортеров и папарацци, ибо желтая пресса вела постоянную охоту за новыми сенсациями вокруг «скандала века».

— Сложность моего положения заключалась еще и в том, — вспоминал события тридцатилетней давности лорд Деннинг, — что мне приходилось быть единственным действующим лицом, играющим роль сразу нескольких персонажей. Я должен был работать не только следователем, но и выступать как прокурор и адвокат одновременно. Кроме того, мне надлежало вынести свой вердикт, то есть выступить и в качестве судьи. Помимо всего прочего, я не должен был забывать о задачах цензора. Не говоря уже о миссии хранителя государственных секретов и личных тайн высокопоставленных персон.

По любым меркам эта миссия лорда Деннинга была практически невыполнима. Разве можно одновременно быть следователем и судьей, прокурором и адвокатом? И уж никак нельзя провести объективное расследование, если оно освобождает от ответственности сильных мира сего.

Скрытая секретная часть расследования Деннинга, материалы которого не были обнародованы в докладе и хранятся за семью печатями, касалась, прежде всего, установления компрометирующих материалов на государственных лиц страны, обличенных высокими полномочиями. Каждый день в ходе своего расследования Верховный третейский судья вел конфиденциальные беседы в своем кабинете с потенциальными жертвами компромата. Лорду Деннингу важно было объяснить каждому из своих клиентов, что их сотрудничество с ним необходимо, прежде всего, им самим в интересах их же собственной безопасности.

Авторитет Верховного третейского судьи страны оказался настолько высок и непререкаем, что долго убеждать его клиентов не было особой нужды.

— Некоторые из услышанных мною в служебном кабинете свидетельств оказались настолько отвратительны и непристойны, — вспоминал лорд Деннинг, — что мне не раз приходилось на время отказываться от услуг женщин-стенографисток.

Не берусь судить, чего было больше в этом решении Деннинга — потребности защитить нежный женский слух своих секретарш от шокирующих подробностей сексуальных приключений представителей британской элиты или стремления не документировать наиболее «взрывоопасные» показания своих свидетелей, порочащие доброе имя известных людей. Так или иначе, секретные архивы Ее Величества не досчитались многих, возможно, наиболее скандальных и откровенных историй, связанных с делом Профьюмо.

Но иначе составитель правительственного доклада поступить не мог. В конце концов, лорд Деннинг отстаивал в ходе проводимого им расследования не только государственные, но и свои собственные интересы. Точнее говоря, интересы своего класса. Ведь он сам принадлежал к элите традиционно разношерстного сословного британского общества. Пусть не по происхождению, но по заслугам он стал бароном, лордом, верховным судьей. И стоять на страже государственных интересов, равно как и интересов высшего общества, было для него делом наиважнейшим.

Благодаря суду в Оулд Бейли и расследованию лорда Деннинга спецслужбам страны удалось достаточно быстро установить основных, хотя и не всех, носителей компромата на касту неприкасаемой английской элиты. Им была уготована трагическая участь.

С доктором Уардом, как известно, было покончено еще до завершения суда: основной обвиняемый на процессе «отравился». Кристина Килер и Джонни Эджекомб оказались за решеткой. Были найдены мертвыми при невыясненных обстоятельствах многие девушки из команды Уарда — Фрэнсис Браун, Ивонна Брукс, Ханна Тэйлфорд, Джули Галливер, Мариэлла Новотна.

Фрэнсис Браун, любовницу придворного портретиста Васко Лаццоло, нашли задушенной на одной из свалок в лондонском районе Кенсингтон в 1964 году. Ивонну Брукс, подружку лорда Виллоуби, обнаружили мертвой в одном из номеров лондонского отеля «Хилтон» в том же 1964 году. Вскоре была убита и Ханна Тэйлфорд, любовница маркиза Милфорд-Хэван.

Те из девушек доктора Уарда, кто остался жив, вроде Сузи Чанг и Викки Баррет, вынуждены были бежать из страны, меняя свои имена и место жительства.

Никто из немногих выживших под угрозой жестких репрессий со стороны правоохранительных органов не решался встречаться с журналистами и распространяться о своем участии в деле Профьюмо. Британским спецслужбам удалось запугать и заставить замолчать практически всех носителей сколь-нибудь значимой информации. А данные проведенного расследования были строго засекречены и спрятаны от лишних глаз.

И все же некоторые из скандальных, а следовательно, и секретных, материалов следствия не удалось удержать за семью печатями в сейфах секретных служб. Журналисты — народ дотошный и въедливый. Кое-какие сведения благодаря их неустанным усилиям попали в прессу и стали достоянием гласности.

Одна группа материалов касалась, в частности, традиционных интимных вечеринок («секс-патиз») и того факта, что Бэрон Нэйхум, Стивен Уард, Питер Рахман и Денис Гамильтон регулярно фотографировали на них. Так появилось несколько тайных коллекций порноснимков знаменитостей, которые разошлись в нескольких экземплярах и таким образом обеспечили себе бессмертие.

Когда начались поиски злополучных фотографий и беспечных завсегдатаев этих оргий, Скотленд-Ярду удалось благодаря помощи друзей доктора Уарда найти часть скандальных фотоснимков и наложить на них арест. Были выявлены и сами любители сексуальных забав. Их пришлось увещевать лорду Деннингу в стенах своего кабинета на Уайт-холле. Никто не оправдывался и не кривил душой. Все приглашенные на беседу к Деннингу прекрасно понимали, что от сотрудничества с бароном зависит их дальнейшая судьба.

Друг Стивена Уарда журналист Варвик Чарльтон видел некоторые из этих арестованных фотографий и сказал о них следующее:

— Это были довольно откровенные фотоснимки абсолютно голых мужчин и женщин. Среди них оказались достаточно известные люди: деятели консервативной партии, члены королевской семьи… Довольно неприглядная картина.

Лорду Деннингу удалось спасти этих высокопоставленных «деятелей» от смертоносного для их карьеры компромата. Благодаря его усилиям оказалось защищенным от куда большего скандала и все британское общество.

В самом же докладе лорда Деннинга об этом главном направлении его работы, естественно, не было сказано ни слова. Государственные интересы превыше всего!

Не было сказано и о том, что некоторые материалы из личного архива доктора Уарда могли перекочевать из Лондона в Москву, в архивы кремлевских спецслужб. Ведь дневник «Четверг-клуба» и скандальная порноколлекция придворного фотографа Бэрона Нэйхума, завещавшего ее Стивену Уарду, так и не были найдены ни ищейками из Скотленд-Ярда, ни агентами Секретной службы Ее Величества.

Как они могли быть использованы советской разведкой и использовались ли вообще? Этот вопрос, очевидно, беспокоил и продолжает беспокоить многих историков и специалистов. Ведь цена ответа на этот все еще актуальный вопрос достаточно высока — безопасность Великобритании.

После нашей встречи в 1993 году лорд Томас Деннинг прожил еще шесть лет. Отметив в январе 1999 года свое столетие, он в марте того же года тихо скончался в родном Уайтчерче.

Через два года после его смерти внук лорда Нормана Деннинга, бывшего директора военно-морской разведки Адмиралтейства, Стюарт Стреттон-Хилл был принят в Юридическое общество Великобритании. Он не пошел служить в армию и не стал военным разведчиком. Молодой Деннинг выбрал более мирную профессию юриста, пошел по стопам «самого знаменитого британского судьи ХХ века».

— Дядя Том был бы рад моему решению, — сказал тогда Стюарт.

— Много лет уже минуло после злополучного дела Профьюмо, — сказал мне однажды, анализируя его последствия, Евгений Иванов. — Но до сих пор мало кто знает, что эхо «скандала века» докатилось и до Вашингтона. То, над чем я трудился в Лондоне, имело отношение и к Соединенным Штатам Америки, нашему главному противнику в «холодной войне».

Это заявление отставного военного разведчика касается мало пока изученного «американского следа» в деле Профьюмо. Наличие такого следа, впрочем, никогда не вызывало и сейчас не вызывает сомнения у историков. Весь вопрос, так сказать, в характере и глубине этого следа. На этот счет у специалистов по обе стороны океана существует немало расхождений, порой весьма существенных.

Так что это был за след, связавший доморощенный, казалось, скандал в Лондоне с Америкой?

В начале июня 1963 года в кабинет директора Федерального бюро расследований США Эдгара Гувера был приглашен один из его заместителей — руководитель федеральной службы контрразведки Уильям Салливан. Причиной встречи был начавшийся в Лондоне судебный процесс над доктором Уардом. Тема совещания касалась вопросов национальной безопасности в связи с делом Профьюмо.

Уильям Салливан пришел к шефу хорошо подготовленным. Он подробно проинформировал Эдгара Гувера о ходе расследования в Лондоне. Кроме того, доложил ему о некоторых результатах допросов недавнего советского перебежчика, майора Первого главного управления КГБ Анатолия Голицына.

Эти допросы с осени 1962 года проводили за спиной ФБР сотрудники отдела контрразведки ЦРУ, который возглавлял Джеймс Энглтон. Для ведомства Гувера такой поворот дела был хуже пощечины. Ведь важнейшая информация шла в обход ФБР.

До стен Овального кабинета в Белом доме дошли отзвуки недовольства Гувера в связи с недостаточным уровнем взаимодействия двух ведущих спецслужб США. Разбирательств по этому поводу на ковре у президента не хотел никто. Портить отношения с многоопытным Эдгаром Гувером никак не входило в планы тогдашнего директора ЦРУ Джона Маккоуна, назначенного на этот пост всего два года назад. Поэтому Джеймс Энглтон, под давлением обстоятельств и с согласия руководства, вынужден был поделиться с Уильямом Салливаном материалами, полученными ЦРУ в ходе допросов «Лэддла» — такой псевдоним Анатолию Голицыну дали его кураторы в Лэнгли.

Заканчивая свой краткий доклад, мистер Салливан оторвался на минуту от принесенных им документов, содержание которых он излагал Гуверу, и, глядя ему прямо в глаза, заметил:

— Этот «старый лис» Энглтон пригласил в Вашингтон парней из «МИ-5» и познакомил их с «Лэддлом». Недавно ЦРУ переправило его в Лондон. «Лэддл» утверждает, что Профьюмо находился «под колпаком» у русских. А Профьюмо, как известно, был нашим доверенным лицом по ряду важнейших совместных проектов, в том числе по «Скайболту» и «Поларису». «Лэддл» полагает, что Иванов прослушивал разговоры Профьюмо. Кроме того, у него в разработке был лорд Астор. «Лэддл» считает, что русские могли поставить свои «жучки» и в имении Асторов. С Билли у ЦРУ тесное сотрудничество уже много лет. Если «Лэддл» прав, то была возможна утечка секретной информации.

Одутловатое лицо Гувера с массивными чертами начало заметно багроветь. Ему давно уже надоело слышать о бесконечных проколах в работе британской контрразведки.

Справедливости ради, впрочем, нельзя не заметить, что многое из того, что излагал на допросах своим заокеанским хозяевам Анатолий Голицын, было, скорее всего, лишь его собственной, хотя и весьма правдоподобной, фантазией на заданную тему. Работая по линии КР (внешней контрразведки) в хельсинкской резидентуре КГБ, майор Голицын понятия не имел о работе Евгения Иванова в Лондоне. И тем более, о каких бы то ни было секретных операциях Главного разведывательного управления Генштаба. В лучшем случае, он мог о них лишь догадываться.

Голицын, что было сил и возможностей, старался угодить американцам в их желании получить от нового русского перебежчика как можно больше кремлевских секретов. Майор-предатель из шкуры вон лез, дабы доказать парням из Лэнгли свою необыкновенную «информированность».

Надо сказать, что слушатели у Голицына в лице Джеймса Энглтона и его подчиненных оказались весьма восприимчивыми к рассказам перебежчика, замешанным на полуправде-полулжи. Когда же десять лет спустя в ЦРУ, наконец, осознали всю глубину таланта Голицына-рассказчика, было уже поздно. Горе-перебежчик, спровоцировавший беспрецедентную «охоту на кротов» в западном разведывательном сообществе, принес ему, возможно, больше вреда, чем пользы. Посрамленный Джеймс Энглтон в 1974 году был вынужден подать в отставку.

Но в 1963 году такой позорный исход дела был непредсказуем. И директор ФБР выглядел весьма обеспокоенным английским скандалом вокруг дела Профьюмо, который, казалось, легко мог перерасти в американский.

— А что сообщает Бейтс? — недовольно спросил своего заместителя Эдгар Гувер.

— Из Лондона скверные новости.

Салливан достал из папки последнюю шифротелеграмму, полученную накануне от резидента ФБР в Лондоне Чарльза Бейтса. Последний работал в американском посольстве в Великобритании под прикрытием должности атташе по юридическим вопросам.

Эдгар Гувер недолюбливал своего человека в Лондоне и давно искал подходящий повод, чтобы от него избавиться, но на этот раз полученные от резидента материалы заставили шефа ФБР на время забыть о давней вражде. Гувер был не на шутку встревожен. В лондонском сообщении говорилось, что в ходе расследования Скотленд-Ярдом дела Профьюмо всплыли имена Мариэллы Новотной и Сюзи Чанг.

Эти имена были известны как нельзя лучше шефу ФБР. Обе дамы являлись любовницами президента США, и их показания на суде в Оулд Бейли могли дискредитировать Джона Кеннеди.

Эдгар Гувер отлично понимал это. До сих пор ему удавалось держать под контролем информацию о любовных похождениях президента. Гувер собственноручно еще во времена Второй мировой войны открыл в бюро досье на молодого Кеннеди. Поначалу в нем были лишь материалы, полученные ФБР от «МИ-5» из Лондона, куда Джон ездил навещать своего отца, посла Соединенных Штатов Америки в Великобритании. Затем информация стала прибывать из самых разных источников.

В те годы директор ФБР самолично дал указание на прослушку всех телефонных разговоров Кеннеди-младшего, служившего в годы войны в военно-морской разведке США. Именно тогда на стол Эдгару Гуверу попали первые материалы, компрометирующие Джона Кеннеди. Молодой, но неопытный офицер ввязался в любовную интрижку с некой датчанкой по имени Инга Арвад. На деле же, как выяснилось, эта мисс работала на германскую разведку. Не без помощи Гувера дело удалось замять.

В последующие годы список любовниц будущего президента США только увеличивался. И в гуверовском досье на Джона Кеннеди появились новые имена кинозвезд и топ-моделей. Среди них — Джудит Кэмбелл, Мэрилин Монро, Мариэлла Новотна, Сузи Чанг…

Надо сказать, президент США никогда не скрывал своей любви к слабому полу. Под рождество 1962 года Кеннеди встретился для переговоров с Макмилланом в Нассау на Багамских островах. Сидя с британским премьером и его заместителем на берегу океана и любуясь стройными фигурками проходивших мимо купальщиц, Кеннеди заметил Макмиллану:

— Вы знаете, мистер Прайм, — именно так американский президент любил называть британского премьера, — если порой мне случается слишком долго обходиться без женщин, то меня терзают ужасные головные боли.

Макмиллану не нравилась эта черта в поведении Кеннеди. Хотя бы потому, что он сам был жертвой супружеской измены. Долгие годы его любимая супруга Дороти изменяла ему с одним из его наиболее близких друзей.

Годами позже, уже на заслуженном отдыхе, Гарольд Макмиллан напишет в своем дневнике, что «одна половина времени уходила у американского президента на супружескую неверность, а вторая — на рассмотрение второсортных предложений, разработанных его советниками».

Многие историки полагают, что директор ФБР располагал убийственным досье на президента США. Гувер, мягко говоря, не симпатизировал Кеннеди. Более того, с годами личная неприязнь к этому молодому и неординарному политику постепенно переросла у него в открытую вражду.

Судя по всему, директор ФБР не собирался всю жизнь покрывать любовные похождения Кеннеди, хотя защищать интересы президента США было одной из его важнейших задач. Если бы Гувер принял решение допустить утечку накопленного в его ведомстве компромата на президента-католика, хозяину Белого дома было бы трудно устоять от обвинений в аморальном поведении. И высокий пост руководителя страны был бы дискредитирован. Очевидно, такой поворот событий мог бы иметь место. Однако, как полагают некоторые исследователи, Эдгар Гувер на пару с вице-президентом США Линдоном Джонсоном выбрал более радикальный способ устранения с политической сцены неугодного им обоим Джона Кеннеди.

Стрельба в Далласе 22 ноября 1963 года решила проблему раз и навсегда.

Дело Профьюмо Гувер считал очередной демонстрацией преступной беспечности западных спецслужб. У себя в стране с начала 50-х годов он вел активную, хотя и непопулярную в либеральных кругах американского общества, борьбу с «потенциальными носителями аморального поведения». Федеральное бюро расследований, по указанию Эдгара Гувера, в 50 — 60-е годы составило досье на 14 тысяч высокопоставленных, но «неблагонадежных» американцев, за которыми было установлено наблюдение. В их число входили гомосексуалисты, чиновники, занимающиеся сексом вне брака или с проститутками.

В соответствии с материалами этого досье, большинство государственных учреждений США стали избавляться от служащих, так сказать, отклоняющихся от нормы в своем сексуальном поведении. По указанию Гувера, фебеэровские «жучки» были установлены в домах многих видных политических деятелей США. «Федералы» даже снимали супружеский секс в спальне известного борца за права негритянского населения Соединенных Штатов доктора Мартина Лютера Кинга. По непонятному стечению обстоятельств пленка с такой записью попала однажды в офис самого Кинга. А «свободная американская пресса» просто проигнорировала этот вопиющий факт вторжения спецслужб в личную жизнь людей.

В 1977 году, если верить официальному заявлению ФБР, досье на 14 тысяч «неблагонадежных» в сексуальном плане высокопоставленных американцев было уничтожено.

Но в 1963 году Гувер еще только подготавливал свое наступление против секс-шпионажа. Развитие событий в Лондоне вокруг дела Профьюмо не обещало директору ФБР спокойной жизни. «Русские шпионы слишком быстро сбросили с пьедестала нескольких видных английских политиков, наших единомышленников», — полагал он. Кто знает, на кого из крупных американских деятелей падет следующий выбор агентов Кремля.

8 июня 1963 года он подписал приказ о начале специального расследования.

В тот же день в регистратуре штаб-квартиры ФБР было открыто новое досье. Его первоначальное название было, хоть и многословным, предельно понятным: «КРИСТИНА КИЛЕР, ДЖОН ПРОФЬЮМО — РОССИЯ, ВЕЛИКОБРИТАНИЯ, США». Вскоре один из сотрудников регистратуры ФБР, отвечающий за безусловное соблюдение правил строжайшей конспирации, переименовал досье, назвав его коротко и непонятно — «Боутай», что в переводе на русский означает «Галстук-бабочка».

Досье получило гриф «Совершенно секретно» и за годы последовавших расследований накопило под корочками более тысячи страниц документов и материалов.

Четверть века спустя, в соответствии с существующим в США Актом о свободе информации, фрагменты досье «Боутай» стали достоянием гласности. Большая часть действительно секретной информации, естественно, осталась недоступной для общественности. Многие пассажи в материалах из обширного досье ФБР были замазаны черной краской, так сказать, «в интересах национальной безопасности и охраны личных прав граждан». Некоторые документы были так усердно замараны черным, что все, что можно было прочитать в них, касалось лишь названия материала (скажем, «Меморандум»), его автора (допустим, агент В. А. Брэниген), даты составления документа (например, 7/1/63) и адресов его рассылки (Салливану и Белмонту — тогдашним заместителям директора ФБР).

Не слишком много сведений в рамках так называемой «свободы информации», не правда ли?

Что же так взволновало американскую контрразведку в заморском скандале вокруг дела Профьюмо?

Вряд ли главным раздражителем для людей Гувера могла послужить любовная интрижка английского военного министра. Беспокойство у верхушки ФБР вызывал не только потенциальный компромат на действующего президента США — не давала покоя личность Евгения Иванова. Точнее говоря, его подрывная и разведывательная деятельность в Великобритании, обширные контакты советского разведчика в высших эшелонах власти, компрометирующие материалы, которые ему, возможно, удалось получить не только на английских чиновников высшего уровня, но и на американских, обличенных за рубежом высокими полномочиями. Вот что беспокоило Эдгара Гувера. Он должен был знать наверняка, какой ущерб национальной безопасности США нанес русский шпион в Великобритании.

Резидент ФБР в Лондоне Чарльз Бейтс в июне 1963 года получил более двадцати различных запросов из Вашингтона на дополнительную информацию для начатого расследования. Агент Бейтс к тому времени работал в Великобритании уже больше пяти лет и располагал неплохой агентурной сетью. В числе источников Бейтса, поставлявших ему конфиденциальную информацию, был, в частности, заместитель начальника Скотленд-Ярда Джо Джексон.

Однако на этот раз все английские источники Бейтса почему-то молчали. В конце концов, в распоряжение резидента ФБР поступили лишь полицейские материалы о допросах Кристины Килер, Мэнди Райс-Дэвис и других девиц из команды доктора Стивена Уарда.

Свое независимое от ФБР расследование проводили по горячему следу и люди из Лэнгли. Уолтер Элдер, заместитель директора ЦРУ в те годы, постоянно будировал своего резидента в Лондоне Арчибальда Рузвельта, пытаясь добиться от него необходимой информации. Тот имел отличные связи в британской контрразведке «МИ-5», но ответы на его запросы почему-то не поступали. Однажды, как вспоминал позднее, уже будучи в отставке, Арчи Рузвельт, он позвонил директору «МИ-5» сэру Роджеру Холлису с просьбой помочь ему в расследовании, начатом в Вашингтоне. Руководитель британской контрразведки лишь посмеялся над ним, утверждая, что американцам здесь не о чем беспокоиться.

— Я и сам полагал тогда, что скандал с военным министром Профьюмо — это чисто английское дело, — рассказывал в одном из своих интервью в середине 80-х Арчибальд Рузвельт. — Но Вашингтон продолжал настаивать на необходимости расследования «американского следа» в этом деле.

В рассекреченных документах ФБР прослеживалось несколько линий этого следа. Нельзя сказать, что это были главные направления расследований американской контрразведки в связи с делом Профьюмо. Но о них не стеснялись открыто говорить в эфире и писать в прессе. По ним в течение многих лет велась «напряженная работа», не составлявшая большой государственной тайны.

Это направление расследований ФБР касалось любовных связей девушек из команды Уарда с американцами, работавшими в Великобритании. На этот счет в досье «Боутай» приводится немало материалов. Есть, например, доклад, направленный Эдгаром Гувером Генеральному прокурору США Роберту Кеннеди. В нем говорится о том, что у Кристины Килер были сексуальные отношения с несколькими американскими военнослужащими с секретной авиабазы США в Руислипе. С мисс Килер они познакомились в лондонских ночных клубах. В докладе отмечалось, что под чары прелестной Кристины попали и летчики с базы американских ВВС в Милденхолле.

В Вашингтон из Великобритании в рамках проводившегося расследования ФБР в июне 1963 года было отозвано около сорока пилотов стратегической авиации США. Руководство военно-воздушных сил, правда, отважилось назвать имена лишь трех летчиков, имевших любовные отношения с мисс Килер и другими девушками из команды доктора Уарда. Это были парни младшего командного звена: Джордж Хопкинс, Энди Гамильтон и Чарльз Райт. Все они, как следует из материалов следствия, познакомились с Кристиной в «Клубе полуночников», куда она приходила вместе с доктором Уардом. Имена многих других, более высокопоставленных военных чинов, фигурирующие в досье «Боутай», недоступны. Они вычеркнуты цензурой.

Летом 63-го года официальный представитель Пентагона в унисон лорду Деннингу заявил, что никакого ущерба безопасности США эти связи мисс Килер с американскими Джи-Ай не нанесли. Возможно, и так. Только почему тогда специальное расследование ФБР в этом направлении продолжалось еще не один год? Может, потому что среди клиентов команды Уарда — Кристины Килер, Мариэллы Новотной, Сюзи Чанг, Ронны Рикардо и других — было множество любвеобильных и не самых последних американцев?

Америку охватило беспокойство. «Русские шпионы у вас в постели!» — трубила всезнающая желтая пресса. Конгресс США потребовал провести специальное расследование… в штаб-квартире Организации объединенных наций в Нью-Йорке (!) Конгрессмен Гарольд Гросс, известный своими крайне правыми взглядами, заявил (скорее всего, с подачи ФБР), что ведомство генерального секретаря ООН У Тана обслуживает бригада девиц-соблазнительниц из КГБ.

Помимо ФБР и ЦРУ дело Профьюмо вызывало неподдельный интерес у самого президента Соединенных Штатов. Тому существует немало свидетельств.

Во-первых, это прямое указание Джона Кеннеди своему послу в Лондоне Дэвиду Брюсу направлять в Белый дом все материалы, касающиеся скандала с английским военным министром. Аналогичные задания президент США дал руководителям ЦРУ и ФБР Джону Маккоуну и Эдгару Гуверу.

Во-вторых, это несомненный интерес, проявленный Джоном Кеннеди на переговорах со своими британскими друзьями к делу Профьюмо. На встречах с Макмилланом и Вильсоном в 1963 году эта тема, можно сказать, была доминирующей на переговорах.

Во время встречи в Белом доме с новым лидером британских лейбористов в марте 1963 года президент США проговорил на эту тему несколько часов, забыв о графике на тот день. В итоге будущему премьер-министру Израиля Шимону Пересу пришлось прождать своей очереди в «предбаннике» Овального кабинета до позднего вечера.

— О чем, черт возьми, вы так долго беседовали с Кеннеди? — спросил раздосадованный Перес англичанина, когда тот, наконец, вышел от президента США.

— Вы не поверите, — ответил ему не менее удивленный происшедшим Вильсон. — Он без конца расспрашивал меня о деле Профьюмо, вытягивая из меня все, что я ему мог рассказать.

— Кеннеди интересовали пикантные подробности любовных приключений военного министра Профьюмо, лорда Астора и других высокопоставленных персон, — заметил в беседе со мной английский историк Найджел Бланделл, посвятивший изучению «скандала века» не один год работы. — Президенту США очень понравились девушки из команды Уарда. Особенно его очаровала Кристина Килер. И трудно было сказать, чего в этом интересе Джона Кеннеди оказалось больше — сочувствия или зависти к Джону Профьюмо.

Руководителей президентских спецслужб сексуальные подробности дела Профьюмо интересовали ничуть не меньше. На допросах в ФБР в 1963–1964 годах побывало около двухсот американцев, отозванных из Лондона в Вашингтон «для консультаций».

Беспечность президента США, однако, быстро улетучилась, когда заговорила его любовница Мариэлла Новотна.

В конце июня 1963 года Джон Кеннеди отправился с визитом в Ирландию, на родину своих предков. Тем временем влиятельная столичная газета «Вашингтон пост» опубликовала корреспонденцию из Лондона своей популярной колумнистки Дороти Килгаллен. «История Новотной, — писала она, — будет не менее захватывающей, чем сага о Кристине Килер».

Через пару дней вышел вечерний выпуск «Джорнел-Америкэн», который откровенно намекал на то, что «некое высокопоставленное лицо в американской политике замешано в секс-скандале».

Прочитав эти материалы, Джон Кеннеди испугался не на шутку. Он поручил своему младшему брату Роберту, работавшему в его администрации генеральным прокурором, «разобраться с прессой».

Авторы статьи были вызваны на ковер.

— На кого из высшего руководства страны вы намекаете в вашем материале? — сразу ринулся с места в карьер Роберт Кеннеди. — И о каком таком скандале идет речь?

Джеймс Хоран, автор злополучной статьи, видный американский журналист и лауреат Пулитцеровской премии, ответил уверенно и без обиняков:

— Речь идет о президенте США. По полученной газетой информации, он состоял в любовной связи не только с Мариэллой Новотной, но и еще с одной из девушек Уарда.

— Кто дал вам эту информацию? — с трудом сдерживая гнев, спросил генеральный прокурор.

— Не в наших принципах разглашать источники конфиденциальной информации, — заметил в ответ Хоран.

Поняв, что с журналистами не удастся договориться, Роберт Кеннеди изменил направление главного удара. Он связался с хозяином этого издания, газетным магнатом Рандольфом Херстом.

— Я немедленно привлеку вас к ответственности в соответствии с антитрастовым законодательством, — заявил генеральный прокурор владельцу крупнейшего в мире медиаконсорциума, — если газета продолжит публикации на эту тему.

Тема была закрыта.

А затем одна за другой стали уходить из жизни при странном стечении обстоятельств бывшие любовницы Джона Кеннеди — Мэрилин Монро, Пэт Марлоу, Мариэлла Новотна, Ивонна Брукс. Кое-кого заставили замолчать, хорошенько припугнув. ФБР знало свое дело. По другую сторону океана Скотленд-Ярд и «МИ-5» работали не менее результативно, когда дело касалось безопасности сильных мира сего.

Когда Уарда не стало, дело Профьюмо, по мнению высших чинов из «МИ-5», можно было закрывать.

— Иванова уже нет в Англии. Он уехал из страны, — утверждали они. — Угроза миновала. Кроме того, и Уарда больше нет в живых. Чего же беспокоиться?!

Беспокоиться, впрочем, было о чем. Ни англичанам, ни американцам так и не удалось в ходе проведенных расследований толком разобраться в тонкой паутине хитросплетений, накрученных советской разведкой вокруг Профьюмо.

О реальном ущербе, нанесенном Евгением Ивановым национальным интересам и безопасности Великобритании и США, ни в досье «Боутай», ни в докладе лорда Деннинга не сказано ни слова. Возможно, о нем, этом ущербе, так и не узнали горе-дознаватели из ФБР и «МИ-5». А если узнали, то не исключено, что обе службы попросту скрыли всю информацию, чтобы не раздувать еще больший скандал в своих странах.

На родину из Англии Иванов возвратился с тяжелым сердцем. Предчувствие беды не покидало его. Он с жадностью глотал каждое сообщение из Лондона. А однажды мартовским днем узнал о заявлении Джона Профьюмо в палате общин. Отчаянно стремясь во что бы то ни стало избежать скандала, он пошел на обман парламента, заявив, что не имел никаких порочащих его связей с мисс Килер.

Иванов догадывался, что военный министр и его покровители рассчитывали заставить Кристину замолчать. Но она, получив приличный гонорар от лондонских газетчиков и издателей, решила заработать себе капитал на политическом скандале и рассказала все, или почти все, из того, что знала. А кое-что и выдумала.

Не обошла своим вниманием события в Лондоне и советская пресса. В июне Телеграфное агентство Советского Союза (ТАСС) сообщило о том, что военный министр Великобритании Джон Профьюмо подал в отставку. Журналисты-международники центральных газет наперебой комментировали вопиющий факт: один из ведущих деятелей правящей партии Великобритании был уличен во лжи, и не где-нибудь, а в стенах Вестминстера перед членами британского парламента. В Москве не без оснований полагали, что правительство тори доживает свои последние дни.

Консерваторы, тем временем, попытались перевести стрелки часов на Советский Союз, в очередной раз (правда, не без оснований) заговорив о «руке Москвы». Премьер-министр Гарольд Макмиллан в своей речи в парламенте заявил о причастности к делу Профьюмо советского дипломата.

Кремль отреагировал жестко. 20 июня 1963 года во всех центральных изданиях страны было обнародовано официальное заявление ТАСС. В нем «со всей категоричностью» указывалось, что появившиеся в английской печати на сей счет сообщения «лишены каких-либо оснований, являются злостным вымыслом и делаются, видимо, в интересах межпартийной борьбы».

Вопрос об Иванове оказался для Кремля настолько важен, что на следующий день, 21 июня, с материалом на полполосы за подписью «Обозреватель» выступил главный орган ЦК КПСС газета «Правда». Пространная статья, составленная, по всей вероятности, в международном отделе Центрального комитета партии, была озаглавлена «Заявление английского премьер-министра бьет мимо цели».

«Можно подумать, — писала газета, — что в правительственном кризисе в Великобритании виноваты не “слабости Джона Профьюмо”, не “чары мисс Килер”, а “интриги” Советского Союза и его представителей в Англии». Далее в материале отмечалось, что «к английским консерваторам давно уже привилось название “твердолобых”».

В правдинской статье, в заключение, говорилось, что «на Советский Союз и его представителей в Англии возводится напраслина» и подчеркивалось, что «это не может не нанести вреда советско-английским отношениям».

Руководство ГРУ отреагировало на позицию Кремля безотлагательно. Иванову приказали «забыть» о его работе в Лондоне. В те июньские дни 1963 года военного разведчика раз за разом вызывали на ковер. Партийные бюрократы требовали от него объяснений, принуждали каяться в собственной невиновности. Иванов все делал, как этого требовало от него родное начальство: объяснял, что во внутренние дела суверенной Великобритании не вмешивался, британское правительство и его министров не свергал, а занимался лишь дипломатической деятельностью, боролся, так сказать, за мир во всем мире.

Всю эту чиновничью канитель он смиренно переносил, понимая, что другого выхода у него нет. Через несколько недель до Иванова дошла весть о смерти друга. Не стало доктора Уарда.

— Стива заставили уйти из жизни, — утверждал Евгений Михайлович. — Он мешал, его признаний на суде боялись. Он слишком много знал, знал то, что никак нельзя было раскрывать. И его убрали… из жизни… навсегда…

В ту пору он поклялся себе, что, если только судьба снова забросит его на Британские острова, первый его визит будет на кладбище Мортлейк к могиле друга.

Тем временем судьбу самого Иванова решало руководство ГРУ. Начальство предложило направить его на учебу в Академию Генерального штаба. Ее диплом был пределом мечтаний для любого советского офицера. Для Иванова же это была по сути дела почетная ссылка. Третий диплом о высшем военном образовании ему был вовсе ни к чему.

— Пойми, — пытался по-дружески объяснить Евгению Михайловичу целесообразность этого шага начальник Генштаба маршал Бирюзов, — тебе нужно временно уйти из управления, переждать смутные времена. Жизнь — это тебе, брат, не математика. Она не всегда предлагает логичные решения.

Маршал Бирюзов, благоволивший к Иванову, искренне хотел помочь ему. Он лучше других был осведомлен о результатах его работы, ценил его профессиональные качества и хотел сохранить его для дальнейшей службы.

В ГРУ наступали нелегкие времена. Дело Пеньковского стоило карьеры многим чинам в советской военной разведке. Маршал это предвидел и поэтому все-таки отправил подопечного на четыре года в академию.

— Я согласился, надеясь, что после окончания учебы меня вернут на оперативную работу, — вспоминал Иванов. — Бирюзов обещал мне возвращение «в поле».

Но маршала вскоре не стало. Он погиб в авиакатастрофе в Югославии. Сменивший Бирюзова на посту начальника Генштаба маршал Захаров не был настроен помогать опальному разведчику.

Наступали смутные времена, и не только в ГРУ ГШ. Кадровые перестановки готовились практически повсюду. Хрущевские реформы в экономике вызвали скрытое, но широкое недовольство. Внешняя политика пришлась не по вкусу, в частности, военным. Назревал переворот, который задолго и в деталях готовил вместе со своими единомышленниками Леонид Ильич Брежнев, бывший тогда весьма влиятельным функционером в партии — вторым секретарем ЦК.

Шефу КГБ Владимиру Семичастному, ставшему на сторону заговорщиков, Брежнев предлагал различные варианты организации покушения на Хрущева. Будущий лидер партии и страны сначала настойчиво советовал шефу госбезопасности организовать авиакатастрофу во время одного из зарубежных визитов премьера. Семичастный возражал, доказывая, что экипаж персонального самолета Хрущева предан Никите Сергеевичу, и посему этот вариант практически неосуществим. Тогда Брежнев предложил отравить Хрущева или подстроить автокатастрофу. Семичастный стоял на своем: убийство — дело слишком рискованное, убрать Хрущева можно было и без крайних мер.

Так и произошло. На октябрьском пленуме ЦК КПСС Леонид Брежнев провел тихую, но эффективную операцию, сплотив вокруг себя недовольных самоуправством Хрущева функционеров. Старику даже не дали сказать последнее слово на пленуме. Он был вынужден подать в отставку со всех постов.

Началась новая эра советской истории. Никто еще не знал, что будет означать приход Брежнева на первые роли в партии и государстве. Но мало кто ожидал, что после хрущевской оттепели наступит долгая брежневская зима. Леонид Ильич на два долгих десятилетия обеспечил практически пожизненные привилегии высокопоставленным советским партаппаратчикам и чиновникам средней руки. В стране воцарилась убаюкивающая безмятежность. Советский Союз вступил в полосу исторического штиля.

Иванов по мудрому совету родственников и начальства спокойно пережидал все эти метаморфозы за штабными играми в просторных залах старого здания Академии Генштаба, что находилось тогда в переулке Хользунова. Друзья Иванова были правы в том, что после расследования дела Профьюмо Евгению Михайловичу лучше всего на некоторое время отойти от дел. Ивановские похождения с Кристиной Килер, после опубликования доклада Деннинга, стали известны многим, и проблемы в них никто не видел. В конце концов, не пойман — не вор. Но хорошей репутации Иванова, особенно среди нового руководства ГРУ, досужие разговоры о его моральном облике не очень-то способствовали.

Рассуждали примерно так: зачем Иванов связался с этой девчонкой? Будь он поосмотрительней, может быть, и не было бы скандала. А тогда и все дальнейшие операции, столь детально готовившиеся в Москве вокруг фигуры Джона Профьюмо, может быть, принесли бы более значительный результат.

Может быть, для кого-то в управлении эти рассуждения представлялись нормальными. Любому же реально знакомому с ситуацией человеку было бы понятно, что не связь Иванова с Килер стала причиной скандала вокруг Профьюмо. А значит, в незавершенности операции ГРУ с английским министром обороны винить советского разведчика было никак нельзя.

Впрочем, всерьез, формально, упреков никто и не высказывал, но… заслуженной благодарности за лондонскую работу Иванову никто не объявлял. А вот результаты его труда — то одни, то другие, то третьи — за его спиной использовались то и дело. Иванову же отводилась роль незаметного и не всегда дисциплинированного исполнителя, работавшего в Лондоне под чьим-то мудрым руководством. Пока же эти мудрые руководители писали красивые отчеты, подгоняя под себя результаты его труда, Евгению Михайловичу предлагали набирать очки в гонке за очередным красным дипломом.

Что ж, Иванов его получил, этот третий по счету красный диплом об окончании третьей в биографии разведчика советской военной академии. А с ним и звание капитана 1-го ранга. Это случилось в 1968 году.

Пока Иванов занимался военной учебой, в его родном управлении провели чистку от скверны Пеньковского. Новый руководитель страны Леонид Брежнев направил начальником управления кадров ГРУ партийного аппаратчика Сергея Ивановича Изотова, которого тут же произвели в полковники, а некоторое время спустя и в генералы. А главным шефом уже работал Петр Иванович Ивашутин, старый и добрый приятель Брежнева еще по военному времени.

Под крылом генерала Изотова в ГРУ расцвели коррупция и угодничество. Достаточно сказать, что сам Изотов за взятки и подарки покровительствовал агенту ЦРУ «Топхэт» — Дмитрию Полякову, четверть века проработавшему на своих хозяев из Лэнгли. Звание генерал-майора ГРУ американский шпион получил с подачи того же Изотова досрочно, уже в 1974 году. Сразу после того, как принял от предателя подарок, купленный его благодетелями из ЦРУ. Это был уникальный серебряный сервиз.

Иванова же к оперативной работе за рубежом допускать не собирались. Его планировали окончательно оставить в центральном аппарате на второстепенных ролях.

После выпуска из академии китель капитана 1-го ранга украсил третий ромб. К прежним — об окончании Высшего военно-морского училища имени Фрунзе и Военно-дипломатической академии — прибавился новый — об окончании Академии Генерального штаба. В здании ГРУ — в том, что не на Ходынке, а на Гоголевском бульваре, — где Евгений Михайлович Иванов получил новую должность, на эту заметную деталь его формы с завистью поглядывали многие чины.

Шеф ГРУ генерал Ивашутин подписал приказ о назначении Иванова начальником управления анализа. Каперангу вручили кожаную папку с выведенными на ней золотом тремя звучными словами «Главное разведывательное управление». В ней он должен был носить материалы на ознакомление начальнику ГРУ. Один день докладывал Иванов, другой — один из назначаемых им сотрудников управления. И так каждую неделю, каждый месяц, каждый год. Вплоть до ухода в отставку в 1981 году.

Иванов надеялся сначала, что это будет временная работа. Ставка была адмиральская, но погон адмиральских Евгению Михайловичу не давали. Говорили, их надо еще заработать. Вот он и служил верой и правдой на чиновничьем фронте. Это действительно было бы здорово — покрасоваться в адмиральской форме.

В задачу начальника управления анализа входило изучать, просматривать и перерабатывать каждый день огромные объемы поступающей информации и лаконично подавать ее на пяти машинописных листах руководству. Источники военной разведки были разбросаны по всему свету. Центр ежедневно получал целые потоки донесений. Нередко они оставляли удручающее впечатление обилием слов и скудостью мыслей. Некоторые функционеры направляли в Москву настоящие «простыни» информационных сообщений, пытаясь произвести впечатление на начальство. Приходилось постоянно одергивать таких литераторов, призывая их к краткости. Так или иначе, но информации накапливалось горы. Немало было дублирования в поступающих данных. Случались и противоречия. В итоге постоянно что-то переделывалось, подкрашивалось, ретушировалось. Все фильтрующие чины были, кроме того, озабочены тем, чтобы на глаза руководства ГРУ не попала резко критическая информация. Ее старались сглаживать, срезая загодя все острые углы.

На работу в это управление по доброй воле не шли. Подавляющее большинство руководящего состава военной разведки относилось к информационно-аналитической работе пренебрежительно. Чаще всего на нее попадали либо проштрафившиеся, либо не состоявшиеся как «полевые» разведчики. Сотрудники этого подразделения за рубеж не ездили, оперативной работой не занимались. И проводили свое рабочее время в режиме кабинетного затворничества, что в определенном смысле не соответствовало традиционным представлениям о военном разведчике. Да и вообще мало кто из сотрудников управления анализа имел личный опыт работы «в поле».

Для Иванова, проведшего восемь лет за кордоном, на оперативной работе в резидентурах ГРУ, такой переход был равносилен тому, как если бы профессионального гонщика пересадили со скоростной машины в инвалидную коляску.

Утешало то, что, работая в управлении анализа, имеешь дело с интересными и недоступными для большинства сотрудников материалами из секретных и конфиденциальных источников. Тем самым получаешь возможность знакомиться с оценкой, прогнозами и предложениями ведущих специалистов мира: военных, дипломатов, политиков, экспертов в различных областях знаний. А кроме того, обретаешь возможность анализировать ситуацию в перекрестке разнообразных мнений.

Следует заметить, что в 60-е и 70-е годы далеко не все усилия советской разведки были направлены лишь на противоборство с США и странами Североатлантического блока. Огромное место в военно-политических заботах СССР отводилось тогда странам так называемого «третьего мира». Они практически за бесценок получали советское оружие, крупные займы, экономическую помощь.

Москва стремилась к расширению географии социализма. Однако к началу 70-х стало ясно, что такая экспансия становится достаточно обременительной. Партийное руководство не желало этого замечать. ЦК партии никак не мог отказаться от аксиомы, что «третий мир» является резервом социализма. В решения съездов партии неизменно вписывались разделы о национально-освободительном движении в странах «третьего мира», о солидарности Советского Союза с ними.

Когда СССР уже не смог подкрепить свои претензии финансовыми и экономическими возможностями, на передний план сотрудничества со странами «третьего мира» стали преимущественно выходить факторы военно-технического характера — поставки вооружений, направление военных советников, налаживание военного строительства. Главное разведывательное управление стало заложником этой политики.

— Возможности страны тогда никак не соответствовали амбициям партийного руководства, — вспоминал Евгений Иванов. — Военные поставки за рубеж росли как раковая опухоль, отнимая силы у слабеющего организма нашей страны.

Как начальник управления анализа, капитан 1-го ранга Иванов понимал опасность продолжения такого курса. Экономика Советского Союза не в состоянии была выдержать бремя помощи государствам «третьего мира».

— Я предлагал руководству ГРУ использовать английский опыт, — рассказывал Иванов. — Великобритания контролировала в мире всего несколько точек на карте: Гибралтар, Мальту, Суэц, Аден, Сингапур. Но обеспечивала этим себе господство на важнейшем морском пути из Европы в Азию.

Предложение Иванова не было оригинальным. Можно назвать и других аналитиков в разведке, МИДе и ЦК, утверждавших, что СССР не может позволить себе разбрасывать средства и усилия по безмерному пространству трех материков — Азии, Африки и Латинской Америки, соря деньгами направо и налево.

— Кремль тратил тогда в год на помощь странам «третьего мира», — вспоминал Иванов, — такую сумму, которой бы хватило на строительство полутора миллионов квартир или 400 тысяч километров автомобильных дорог. У нас был огромный неудовлетворенный спрос в стране. Практически все товары и услуги были в дефиците. А мы вели себя как беспечные богачи.

Необходимо было сосредоточить внимание на весьма ограниченном числе стран, сотрудничество с которыми было бы наиболее выгодно для Советского Союза в политическом, военно-стратегическом и экономическом отношении.

Иванов подготовил докладную записку на эту тему и лично вручил ее начальнику ГРУ генералу армии Ивашутину. Петру Ивановичу было к тому времени уже далеко за шестьдесят. Он вообще оказался долгожителем на посту руководителя советской военной разведки. Никто за всю историю СССР не находился на должности ее руководителя целых пятнадцать лет. Бывший в молодости летчиком, Петр Иванович быстро оставил небо и еще в 1930-е годы перешел на работу в военную контрразведку. В 1963 году, после увольнения генерала Серова, Ивашутин был переведен с должности руководителя Третьего управления КГБ, управления военной контрразведки, на место начальника ГРУ ГШ. Его снял с этой должности лишь Михаил Сергеевич Горбачев в 1987 году, когда генералу исполнилось уже 78 лет.

Реакция генерала Ивашутина на докладную записку Иванова была взрывоподобной.

— Это ты сам придумал или тебе кто подсказал? — накинулся он на Евгения Михайловича, с едва сдерживаемой яростью.

Иванов молчал, не отвечая на оскорбительный выпад.

— Андропов со своей командой эту же песню последнее время заводит. Теперь и ты подпевать начал. Хочешь сук срубить, на котором сидишь? Валяй. Руби. Только подумай сначала хорошенько, мягко ли падать будешь.

Генерал взял со стола докладную Иванова и, демонстративно разорвав ее на мелкие кусочки, выбросил в корзину. Так закончилась первая и последняя попытка Евгения Михайловича высказать собственное мнение начальнику ГРУ, когда о нем его не спрашивают. Основанное, кстати, на подлинном анализе ситуации.

— Болото не переплывешь, — говорил потом Евгений Михайлович, — только утонешь.

В брежневские времена никакие реформистские идеи не имели ни малейшего шанса на успех. Гигантская страна буксовала. А брежневское политбюро не хотело ничего замечать.

Свой ежедневный доклад Иванов направлял в четыре адреса: начальнику Генерального штаба, министру обороны страны, начальнику главного оперативного управления генштаба и, конечно же, начальнику разведупра.

Генерал Ивашутин в его присутствии читал подготовленные материалы, задавал вопросы, получал необходимые разъяснения, благодарил за доклад… Так постепенно временная работа превратилась в постоянную.

Разведка — глаза и уши государства. Именно по ее каналам высшее руководство страны получает жизненно важную информацию, на основе которой принимается значительная часть принципиальных решений на военно-политическом уровне. Беда Советского Союза заключалась в том, что изменение политического и экономического курса страны было практически невозможно, какие бы причины ни диктовали необходимость радикальных перемен, и что бы ни подсказывала руководству страны разведка.

Понимая это, бюрократия всех уровней, в том числе и военная, постепенно перестала вникать в суть насущных проблем страны. Она только делала вид, что занимается ими.

Престарелые члены брежневского политбюро ценили лишь стабильность и необременительность (для себя) своего курса и принимаемых решений. Общество поглощалось апатией. На всех уровнях процветала коррупция. Партократия обладала почти неограниченной властью, что развращало чиновников всех уровней, даже самых мелких. Они, как Тартюф из пьесы Мольера, говорили одно, думали другое, а делали третье.

В Кремле в те годы правила бал ярмарка тщеславия генерального секретаря. Великую Отечественную войну он, как известно, закончил генерал-майором, не снискав слишком много наград. Став во главе государства, Брежнев в 1966, 1976, 1978 и 1981 годах был удостоен звания Героя Советского Союза. Стал маршалом и кавалером ордена «Победа».

Самое удивительное заключалось в том, что сам Брежнев искренне верил, что все награды, которыми он, кстати, награждал себя сам, заслужены им честно и справедливо.

— Если бы генсек любил читать, — говорил Евгений Иванов, — то мог встретить у известного ирландского писателя и разведчика Джонатана Свифта следующие строки: «Тщеславие, скорее всего, есть признак ничтожества, а не величия».

Впрочем, не один лишь Брежнев был болен, как сегодня принято говорить, на голову. Вся советская партократия была поражена подобным смертельным недугом. Привыкшая к тепличной жизни, к персональным лимузинам, блату, дачам и бесконечным пайкам, московская знать была бесконечно далека от реальной жизни. Она не знала, что такое варить сталь или пахать землю, жить в одной-единственной комнате или каждый день ездить на работу в автобусе с пересадкой. Эти люди никак не могли идти впереди народа, увлекая его за собой.

Иванову, как профессиональному разведчику, привыкшему смотреть на вещи по-особенному реально, было невмоготу видеть эту вакханалию и по приказу сверху принимать в ней участие.

Ко всем бедам под занавес 1979 года добавилась новая. Советский Союз по решению все той же брежневской верхушки ввел свои войска в Афганистан. Началась Афганская война, губительные последствия которой были очевидны для всех здравомыслящих людей, но не для бездарного кремлевского руководства.

В отставку Иванов подал сразу, как только истек срок его службы — в 1981 году. Ему исполнилось тогда пятьдесят пять лет. Он ушел из Главного разведывательного управления в звании капитана 1-го ранга. И никто его не задерживал.

Боль бездарно прожитых последних лет в Главном разведывательном управлении Генштаба не давала Иванову покоя. Ее требовалось глушить — иначе было невыносимо. Евгений Михайлович и раньше позволял себе пропустить рюмочку-другую, а уйдя в отставку, и вовсе перестал давить на тормоза. А тут еще умерла мать. В довершение всего Майя подала на развод — Майя, с которой они прожили вместе три десятка лет. Нет, супруги не ссорились, как обычно бывает при разводе. Все произошло тихо и мирно. Почему? К сожалению, у супругов не было детей. Неудачи по службе, разочарование, алкоголь, раздражительность Евгения Михайловича сделали свое дело: зернышко отчуждения, посеянное, может быть, в молодости, за тридцать лет выросло в невозможность быть вместе. Жизнь все сильнее отдаляла супругов друг от друга.

Чтобы чем-то занять себя, Иванов устроился на работу в агентство печати «Новости» в главную редакцию по изучению методов эффективности пропаганды (ГРМЭП). Писал бэкграунды по военно-политической тематике, справки по итогам пропагандистских кампаний агентства.

Привыкать к новой работе было непросто. Журналистика — не разведка. Отставному капитану 1-го ранга и бывшему военному разведчику было не с руки стряпать статейки, угождая их конформистским содержанием редакторам-начальникам главного пропагандистского агентства Советского Союза.

Мы познакомились с Евгением Михайловичем в 1984 году. Руководство поручило мне тогда вести военную тематику. Иванов тоже занимался ее анализом. Мы нередко встречались, чтобы обсудить те или иные материалы, подготовленные агентством для западных изданий, обменивались мнениями, спорили.

— Как вы здесь работаете? Я не понимаю! — возмущался на первых порах Евгений Михайлович. — Каждый материал, прежде чем попасть к переводчику и отправиться за кордон, проходит до десяти инстанций. На паспорте каждой статьи набирается до одиннадцати подписей! Целая коллекция разнообразных виз: подписи редакторов всех уровней, от рядовых до главных, «добро» проверки и главлита, главного выпуска и ответственного руководства…

— А что, в военной разведке начальства нет? — улыбался я.

— При таком количестве визирующих, как в АПН, мы бы успевали только опаздывать! — парировал мой вопрос Иванов.

В 1986 году количество подписей на материалах агентства печати «Новости» сократилось вдвое. К власти в стране пришел Михаил Горбачев. Началась перестройка.

Поначалу обещанные новым руководством перемены были встречены многими с энтузиазмом. Евгений Михайлович Иванов тоже связывал с приходом к власти в Кремле молодого энергичного лидера определенные надежды на перемены к лучшему. Страна устала от престарелых, немощных и больных руководителей.

Такова уж, видимо, психология русского человека. Мы радуемся новому, прежде всего, в пику старому, надоевшему, а вовсе не потому, что твердо убеждены, будто это новое есть нечто непременно лучшее. К середине 80-х годов людям опостылела престарелая партократия. Новый лидер уже потому, что он был моложе, заставлял в себя верить.

Но вскоре у Евгения Иванова, да и у многих других, пыл поугас, возникло недоумение по поводу слов и действий автора перестройки.

В твердой поначалу позиции Горбачева появились трещины, а потом и разломы. Страна с подачи своего нового реформатора занялась перестройкой, по ходу ее пытаясь докопаться до смысла этого слова. В конце концов, стало ясно, что «перестройка» — это лишь благое реформаторское пожелание, не подкрепленное никаким реальным содержанием.

Михаил Горбачев и поныне, уже много лет спустя, остается в сознании многих людей странной, непонятной фигурой. Многие считают последнего президента СССР великим реформатором. Не меньше и тех, кто видит в нем коварного разрушителя. Есть даже те, кто находит в нем ловко укрывшегося предателя, «агента влияния» западных держав. В годы непосредственного правления Горбачева споров о нем было ничуть не меньше.

Но как не называй автора и зачинщика перестройки, как не оценивай его вклад в историю нашей Родины, Горбачев кардинально изменил жизнь огромной страны, да и всего мира. Теперь каждому понятно и очевидно, что он не перестроил, а уничтожил коммунистическую систему, хотя хотел лишь, по его словам, ее «улучшения».

Основной парадокс Горбачева состоит, видимо, в том, что, начав перестройку под лозунгом обновления социализма, он пришел спустя шесть лет к его ликвидации. Человек, безусловно, неглупый и одаренный, он не понимал, что перестраивать советскую систему нельзя. «Преимущества» большевизма как раз и состояли в его косности и консерватизме. Как только Горбачев начал рушить эти опоры тоталитарной системы своей политикой гласности и демократизации, она тут же рухнула.

Евгений Иванов и в доперестроечные времена не слишком боялся выступать с критикой начальства, а под лозунгом горбачевской гласности и вовсе перестал стесняться собственного диссидентства. Горбачев ему не нравился. Отставного разведчика раздражало в нем все: его южный говор и нескончаемое словоблудие, откровенная слабохарактерность и политическая близорукость.

В январе 1986 года Генеральный секретарь ЦК КПСС выступил с инициативной программой полного ядерного разоружения за 15 лет. Руководство АПН поручило Евгению Иванову подготовить подробный бэкграунд с пакетом вспомогательных материалов по данной теме.

— Это же чистой воды демагогия, а не программа действий! — возмущался Евгений Михайлович.

— Никто и не сомневается в этом, — почти равнодушно, стараясь успокоить собеседника, говорил я в ответ. — Все члены ядерного клуба согласны с тобой. Ни одна из мировых держав, как ты знаешь, не проявила ни малейшего намерения даже обсуждать вопрос о ликвидации ядерных арсеналов.

— Нет, я не против сокращения вооружений, — пытался пояснить свою мысль отставной разведчик, — но наша страна в ближайшем обозримом будущем не может полагаться на другую военную гарантию своей безопасности, кроме обладания достаточным и необходимым ядерным арсеналом.

Заказанный бэкграунд Иванов, в конце концов, подготовил, но критическую оценку предложенной программы ядерного разоружения из написанного им материала главный редактор вычеркнул.

Евгений Михайлович долго не мог примириться со столь откровенным неприятием инакомыслия.

— Хороша гласность, нечего сказать! — в сердцах выговаривал он мне все, что накипело у него на душе. — Ничего у нас в стране не меняется, — искренне сожалел он. — Налицо лишь одна видимость перемен. Начальство по-прежнему во всем и всегда право. А кто не согласен — за борт!

Непонятные инициативы Горбачева стали головной болью не только для Иванова, но и для многих отечественных политиков и журналистов перестроечной поры. Вслед за «строительством безъядерного мира» в обиход были запущены и другие «мыльные пузыри» вроде концепций «общеевропейского дома», «общечеловеческих ценностей» и тому подобное.

К бесталанным внешнеполитическим идеям добавились неграмотные внутриэкономические лозунги типа «всем жителям страны по квартире к 2000-му году» и бездарные проекты вроде пресловутой антиалкогольной кампании.

В октябре 1986 года состоялась советско-американская встреча на высшем уровне в Рейкьявике. Новое руководство страны вновь пошло на поводу внешней броскости и показной привлекательности своих инициатив.

Отвечая на заявку одного из загранбюро АПН, редактор-консультант Иванов подготовил аналитический материал по итогам проведенных в столице Исландии переговоров. Критический настрой автора не понравился главному выпуску. Статья была остановлена руководством и в итоге никуда не пошла. Автору пришлось выдержать очередной нагоняй на заседании Правления Агентства.

— Почему Горбачев дал на это согласие?! — шумел Иванов в предбаннике зала для заседаний членов Правления АПН. — Как он мог согласиться на зачет тяжелого американского стратегического бомбардировщика как одной боеголовки?!

Ответить на этот вопрос не мог никто. Да и кому вообще придет в голову приравнивать одну нашу боеголовку к 24 ядерным ракетам, которые несет американский бомбардировщик, и каждая из которых имеет дальность до 600 километров?

На следующей встрече Горбачева с Рейганом в Женеве наш лидер снова всех удивил. Михаил Сергеевич неожиданно для членов советской делегации дал американцам согласие на уничтожение нашего самого совершенного ракетного комплекса «Ока» с дальностью стрельбы до 500 километров, тогда как этот вид оружия вообще не обсуждался на той встрече.

Затем уже в Москве состоялись переговоры с государственным секретарем США Джеймсом Бейкером. Их проводил новый человек Горбачева у руля МИДа — бывший партийный бонз из Грузии Эдуард Шеварднадзе. В обход мнения рабочей группы он ни с того ни с сего вдруг дал американцам согласие на зачет за каждым тяжелым бомбардировщиком США лишь десяти крылатых ракет воздушного базирования. При этом даже дилетанту было известно, что реально каждый американский бомбардировщик мог нести вдвое больше — 20 крылатых ракет. Никто из советских военных специалистов никогда не давал и не мог дать министру иностранных дел СССР Э. А. Шеварднадзе согласия на такую систему зачета.

О случайности странных уступок советского руководства на переговорах с лидерами западных держав говорить не приходилось. Налицо была определенная внешнеполитическая позиция Михаила Горбачева и его команды, позиция, которая шла вразрез с интересами государства. Специалисты не могли этого не видеть, но изменить угрожающее национальной безопасности положение дел не смогли.

Уже много лет спустя, в 2003 году, генерал-майор КГБ в отставке, бывший заместитель начальника службы охраны президента Георгий Рогозин вспомнит о парадоксах Михаила Горбачева в интервью для документальной ленты канала RenTV «Люди Х». Он, в частности, расскажет о том, что президент США Рональд Рейган использовал при встречах с Михаилом Горбачевым методику кодировки сознания собеседника, которой хозяин Белого дома был обучен специалистами из ЦРУ.

По мнению Рогозина, Рональд Рейган сумел гипнотическими средствами подчинить себе сознание Михаила Горбачева с помощью метода так называемой «длинной руки».

— При встрече и рукопожатии Рейган дольше обычного жал руку Горбачева, — заметит Георгий Рогозин. — В ответ на это Михаил Сергеевич поднимал глаза и смотрел на президента США — то есть их взгляды встречались. Контакт был установлен.

Генерал-майор КГБ в отставке утверждал, что в итоге переговоры Горбачева с Рейганом пошли никак не по-нашему, а по американскому сценарию.

— Таким методом останавливается программа вашего поведения, — пояснял в своем интервью бывший заместитель начальника службы охраны президента. — Вынимается дискета из компьютера — программы нет. В это время вы можете говорить человеку, что угодно на любом языке. Он — ваш.

Версия генерала Рогозина, возможно, весьма состоятельна и заслуживает доверия. Но встает вопрос: «А куда же смотрела кремлевская охрана и отечественная контрразведка, если подобные методы воздействия, разработанные ЦРУ, были хорошо известны нашим специалистам с Лубянки? Почему не были приняты контрмеры?»

Говорят, что такой защиты для переговоров на высшем уровне долгое время не требовалось. В ней просто не было никакой необходимости. С октябрьского пленума 1964 года, на котором от руководства страной был отстранен Никита Сергеевич Хрущев, не возникало ни одного случая отхода делегации СССР от официально утвержденной линии на переговорах с западными державами. Дисциплина в этом отношении среди высших руководителей страны была непререкаемой. Каждый пункт советской позиции на переговорах по тому или иному актуальному вопросу международной политики заранее проговаривался на заседаниях Политбюро и утверждался коллегиально.

Глава советской делегации на переговорах, будь то Генеральный секретарь ЦК КПСС, министр иностранных дел или председатель Президиума Верховного Совета СССР, был обязан отстаивать выработанную руководством страны коллегиальную позицию и не мог ни в коем случае ее исказить или пересмотреть. Более двадцати лет это правило оставалось незыблемым. Эмоциональные импровизации на официальных встречах и переговорах времен Никиты Сергеевича Хрущева, казалось, давно канули в Лету.

При Горбачеве они неожиданно проявились вновь. И носили совсем не безобидный характер.

Евгений Иванов обсуждал это волновавшее его положение дел со своими бывшими коллегами по работе. Многие вместе с ним полагали, что налицо очевидный провал в работе отечественной службы охраны высших лиц государства. «Девятка» — Девятое управление КГБ, — отвечавшая за это направление работы, по их мнению, не справлялась с задачей защиты ведущих переговорщиков страны, таких как Горбачев и Шеварднадзе, от парапсихологического воздействия противника во время встреч на высшем уровне.

— И на Лубянке, и у нас в системе Министерства обороны, — утверждал Иванов, — есть прекрасные специалисты по нейтрализации паранормального воздействия. Достаточно посадить любого нашего экстрасенса за стол переговоров, и его американский оппонент будет обезоружен.

— Но разоружаемся, причем односторонне, почему-то не они, а мы, — парировал я заявление бывшего разведчика.

— Значит, наши специалисты на переговорах по какой-то причине не были задействованы, — убеждал меня Иванов.

— Тогда речь идет, по меньшей мере, о преступной халатности, — утверждал я.

— Или об измене, если имели место преднамеренные действия по необеспечению защиты наших переговорщиков от паранормального воздействия противоположной стороны.

В отечественных спецслужбах парапсихология никогда не была в загоне. Даже в трудные годы первых советских пятилеток, когда страна была занята решением острых неотложных проблем, исследованиям и разработкам в этой области был дан зеленый свет. Именно военные первыми оценили потенциальные перспективы прикладного использования экстрасенсорного потенциала человека.

Пароптическое зрение, то есть способность видеть не только глазами, но и мозгом, обещало возможность чтения скрытых от глаз человека текстов.

Дистантное видение, то есть способность видеть объекты на значительном от них удалении, позволяло вести разведку и поиск даже там, где электронные и космические средства разведки, появившиеся лишь во второй половине ХХ века, были бессильны, например, в глубинах океана.

Гипноз и внушение открывали безграничные возможности в области воздействия на сознание и поведение людей.

Список прикладных областей использования парапсихологии в обороне и разведке огромен. Поэтому разработкам и исследованиям в этой области в СССР, США, Германии и других странах в ХХ столетии уделялось нешуточное внимание.

Большая часть этих разработок остается строго засекреченной. Лаконичная информация о некоторых исследованиях просочилась в прессу. Но и она впечатляет. Например, Институт экстремальной медицины Министерства обороны Российской Федерации разработал такие парапсихологические и фармакологические методики, использование которых позволяет даже после получения абсолютно летальных доз радиации продлить активную жизнь солдата на три-четыре дня. А при тяжелых ранениях сутками оставаться в строю. Есть также наработки, позволяющие морякам находиться в ледяной воде не 16–17 минут, а более 5 часов.

Центральное разведывательное управление США, в свою очередь, рассекретило в конце 80-х годов некоторые результаты работ Стэндфордского научно-исследовательского института в области дистантного видения. Проведенные американцами успешные эксперименты позволили их участникам в ряде случаев находить безнадежно потерянные после катастроф и аварий объекты — самолеты и подводные лодки.

Особенно широкую огласку получили после соответствующего расследования Сенатом США материалы экспериментов в рамках суперсекретного проекта ЦРУ «МК Ультра». В рамках этого проекта, проводившегося в 1950-е годы, специалисты из Лэнгли разработали методики паранормального воздействия на сознание и память человека с использованием в качестве катализатора различных психотропных препаратов.

Все подобные утечки некогда секретной информации — это всего лишь надводная часть айсберга, основной массив которого скрыт от наших глаз.

По мнению Иванова и некоторых его коллег из разведки, Соединенным Штатам Америки и Федеративной Республике Германии в конце 80-х — начале 90-х годов ХХ века удалось силами своих спецслужб успешно применить свои секретные наработки в области прикладной парапсихологии в контактах с советским руководством.

Специалистам известно, что паранормальное воздействие на человека можно существенно усилить, используя параллельно фармакологические или психотропные препараты. Не исключено, что подобные препараты были подмешаны к напиткам или продуктам питания, которые потребляли Горбачев или Шеварднадзе. В качестве стимулятора экстрасенсорного воздействия могли быть использованы и биогенераторы — приборы с особыми характеристиками, которые нетрудно было установить в зале для ведения переговоров или же принести с собой в портфеле и поставить рядом с объектом воздействия.

Если подобная версия верна, то ее кульминация пришлась как раз на вопросы внешней горбачевской политики и соглашения о сокращении обычных вооружений и вооруженных сил в Европе.

— Как можно договариваться о равенстве вооружений двух блоков, — возмущался при мне, анализируя итоги подписанных соглашений, Евгений Иванов, — если и дураку понятно, что Варшавского пакта больше нет?!

Не менее странными оказались и результаты переговоров Горбачева с президентом США Джорджем Бушем и канцлером ФРГ Гельмутом Колем в Москве о судьбе объединенной Германии.

Советская позиция была заранее детально проработана и подготовлена к той важнейшей политической встрече. По ее итогам объединенная Германия должна была, безусловно, остаться вне рамок Североатлантического блока.

В ходе переговоров Михаил Горбачев повторил нашим оппонентам хорошо им известную аргументацию советской стороны. Но дальше на встрече произошло нечто абсолютно непредвиденное.

Ведущий научный сотрудник Дипломатической академии Министерства иностранных дел России Иван Кузьмин, принимавший участие в этих переговорах, вспоминал так:

— Коль говорит, что объединенная Германия будет суверенным государством и согласно Хельсинкским соглашениям получит право сама определять своих союзников. Горбачев внезапно отвечает, что он согласен… В нашей делегации полное замешательство. Ведь судьбу Германии определяют не Хельсинкские соглашения, а текущие переговоры.

Апогеем суперуступчивости Горбачева стало его согласие на ликвидацию советских межконтинентальных баллистических ракет «SS-18». Американцы называли их «Сатана» и «Черная смерть». Каждая ракета несла 10 ядерных и 40 ложных боеголовок. Могла стартовать по всем азимутам. Американская противоракетная оборона ей была не страшна. Это было лучшая из ракет того времени. С подачи «отца перестройки» ее пустили под нож. США охотно ассигновали немалые суммы на ликвидацию самого грозного оружия СССР, чтобы русские не медлили с уничтожением своей чудо-МБР.

Так Михаил Сергеевич Горбачев, вопреки разработанной государственной линии на переговорах, дал добро на вхождение объединенной Германии в НАТО со всеми вытекающими из этого последствиями. Советский Союз, к удивлению всего мира, шаг за шагом сдавал свои внешнеполитические позиции, пока, наконец, совсем не исчез с политической карты мира.

По мнению одних, развал СССР был следствием хитроумного заговора, умело разработанного в США и блестяще осуществленного в конце 80-х. По мнению других, он стал результатом предательства Михаила Горбачева и его команды. Третьи уверены, что большевистская система, в конце концов, рухнула сама собой, ибо оказалась исторически абсолютно недееспособной.

Евгений Иванов, обсуждая политику кремлевского руководства той поры, приведшую к крушению советского строя, стремился при наших с ним встречах убедить меня в том, что мы имеем дело с неким особым парадоксом Горбачева.

— Это «паранормальный парадокс», — утверждал он.

Что ж, прикладная парапсихология, безусловно, способна на многое. Это доказали своими трудами не только заокеанские ученые, но и многие блестящие отечественные умы, работавшие и работающие поныне на этом перспективном направлении. Достаточно назвать профессоров Александра Чижевского, Леонида Васильева, Александра Дуброва, Андрея Ли, Юрия Долина…

Практическое значение исследований в этой области, равно как и огромные потенциальные возможности парапсихологии для военного дела, разведки и безопасности страны оценил еще в начале 1930-х годов маршал Тухачевский. Именно с его подачи в СССР были созданы первые номерные научно-исследовательские институты прикладной парапсихологии в системе Министерства обороны, а позднее и в структуре государственной безопасности страны.

Увы, даже вооруженные экстрасенсорным потенциалом, наши горе-руководители не смогли ни должным образом реформировать, ни спасти Советский Союз от грядущего развала.

Идея Иванова о «паранормальном парадоксе» Горбачева — это всего лишь гипотеза. А версия без неопровержимых доказательств — все равно что песня без слов. Выслушать ее, конечно, можно, только понять или принять ее каждый волен по-своему.

Ну а что до судьбы самого автора теории «паранормального парадокса», то в стенах агентства печати «Новости» она у него оказалась недолгой. Бывший военный разведчик пытался отстаивать свою критическую точку зрения на совещаниях в АПН, предлагал собственный авторский анализ происходящего. Результатом было его увольнение. Диссиденты не нужны не только в разведке, но и в пропаганде.

Капитан 1-го ранга снова остался не у дел. Пришлось начинать привыкать к жизни одинокого пенсионера.

Ясным апрельским утром 1988 года заведующий бюро агентства печати «Новости» в Лондоне Виктор Федорович Орлик просматривал гранки очередного номера еженедельника «Совьет Уикли», газеты о событиях в Советском Союзе, которую АПН выпускало в Великобритании.

Дверь балкона его кабинета была раскрыта настежь, и в комнату доносились запахи цветущей зелени. Офис АПН располагался в доме номер три на улице Розари Гарденс, само название которой — Розовые сады — удачно сочеталось с весенней погодой и хорошим настроением хозяина кабинета. Виктор Орлик заканчивал совещание, когда в его комнате раздался телефонный звонок. Это был редактор лондонской «Дейли мэйл».

— Мистер Орлик, вы не видели новый английский фильм «Скандал»? — неожиданно спросил звонивший.

— Увы, на хождение в кино времени не хватает, — ответил озадаченный таким вопросом шеф бюро АПН.

— Я вам пришлю видеокассету. Посмотрите. Любопытный фильм. Там есть один персонаж. Некто по имени Юджин Айванофф. Он работал в советском посольстве в Лондоне в начале 60-х. Помогите нам найти его. Пусть ваши люди сделают с ним эксклюзивное интервью для моей газеты. Мы готовы заплатить хороший гонорар.

Виктор Федорович заинтересовался предложением лондонской «Мейл» и решил взяться за это дело. Хотя бы потому, что выполнение заявок местной прессы было одним из важнейших направлений работы бюро. Кроме того, посмотрев кинофильм, он понял, что сюжет будущего интервью может получиться весьма занятным.

На следующий день в Москву на Зубовский бульвар, где располагалась штаб-квартира агентства печати «Новости», пришел телекс от Виктора Орлика с заявкой от лондонской «Дейли мэйл». Московские редакторы недоумевали, где искать этого Иванова?

В конце концов, его нашли. К удивлению многих, в стенах этого самого агентства.

Корреспондент АПН взял небольшое интервью у Евгения Иванова. Фотограф сделал снимок. Материал был авиапочтой отправлен в Лондон и вскоре опубликован в «Дейли мэйл». Газета, как и обещала, заплатила Агентству приличный гонорар в несколько тысяч фунтов стерлингов. Иванов же получил от АПН по платежной ведомости тридцать рублей за данное им интервью.

Узнав о своей публикации в «Дейли Мейл» и выплаченном Агентству вознаграждении, бывший разведчик не смирился с откровенным грабежом. Он написал официальное письмо председателю правления АПН и добился перевода положенного ему гонорара из Лондона в Москву. Вскоре в его гараже появилась новенькая белоснежная «Волга».

Статья в лондонской «Мейл» наделала немало шума. Евгения Михайловича стали засыпать просьбами дать интервью. Он не отказывался — с выплатой гонораров задержек не было. В ближайшие месяцы последовали публикации об Иванове в «Московских новостях», сюжеты на английском телевидении, сделанные корреспондентом Би-би-си в Москве, интервью, подготовленные главной редакцией Западной Европы АПН для региональных средств массовой информации…

Издания, публиковавшие тогда интервью с Евгением Ивановым, были разные, но текст материалов — на удивление схожий, как под копирку. Капитан 1-го ранга в отставке в своих рассказах фактически ничего журналистам не сообщал. Он лишь отрицал, заявляя без обиняков:

— Шпионажем в Англии я не занимался, разведчиком никогда не был, работал военным дипломатом…

— С Кристиной Килер был знаком, но любовником ее не состоял…

И так далее и тому подобное в духе заявления ТАСС от 20 июня 1963 года.

Со времен «скандала века» минуло к тому времени почти три десятилетия. Но, как показал интерес к личности Евгения Иванова, дело военного министра Профьюмо не переставало волновать ни специалистов, ни простых смертных.

За прошедшие годы вышли мемуары многих его участников. Сразу после смерти доктора Уарда в 1963 году книгу воспоминаний «Стивен Уард рассказывает» выпустил его друг, известный журналист Варвик Чарльтон. В ней он подробно рассказал о жизни известного остеопата и художника, трагически ушедшего из жизни буквально за несколько недель до выхода в свет этой книги.

Несколько похожих друг на друга буклетов подготовила Кристина Килер. Первая из ее книжек — «Исповедь» — вышла в самый разгар скандала в июне 63-го. Затем последовали другие: «Скандал», «И ничего, кроме правды», «Секс-скандалы», «Наконец-то правда». Все они писались опытными журналистами на основе набросков или магнитофонных надиктовок, сделанных Кристиной. Каждая очередная книжица претендовала на истину в первой инстанции. Мисс Килер пыталась убедить читателей, что именно она знает о деле Профьюмо лучше всех и больше всех. Первые тиражи ее воспоминаний раскупались, как горячие пирожки в ненастный день. Но вскоре интерес к ее мемуарам поиссяк. Не истощился только интерес мисс Килер к гонорарам за свои книги. И она продолжила эпистолярное творчество, написав и опубликовав последний из своих опусов уже в новом тысячелетии.

В 1965 году закончил книгу своих воспоминаний редактор «Дейли телеграф» сэр Колин Кут. Она называлась «Редакционная статья. Мемуары Колина Кута». Делу Профьюмо в ней было уделено всего несколько строк. Автор подробно рассказал о своем богатом событиями жизненном пути. Книга сэра Колина заинтересовала немногих и после первого тиража более не переиздавалась.

Двумя сочинениями на тему все тех же исторических событий отметилась Мэнди Райс-Дэвис, одна из девушек в команде доктора Уарда и подружка Кристины Килер. В 1964 году вышла ее книга под названием «Доклад Мэнди». А пятнадцать лет спустя она издала свою автобиографию, озаглавленную «Мэнди».

В 1990 году появилась монография о лорде Томасе Деннинге, Верховном третейском судье Великобритании, вышедшая из-под пера его друга Эдмунда Хьюарда. Доклад и расследование дела Профьюмо в этой книге не были главной темойт — лишь эпизодом. Основное внимание автор уделил биографии своего героя, вопросам юриспруденции и вкладу лорда Деннинга в развитие гражданского права.

По всему миру были опубликованы сотни статей о различных аспектах «скандала века». Вышли десятки монографий о социальных, политических и даже моральных аспектах дела Профьюмо с детальным его разбором и анализом. Наконец, в 1988 году по экранам с успехом прошла лента кинокомпании «Мирамакс», выпущенная британским режиссером Майклом Кейтоном-Джоунсом — «Скандал». Уарда играл Джон Херт, Кристину — Джоан Вэлли-Килмер, Иванова — Джером Краббе, а Профьюмо — Иан Маккеллен. Журнал «Мелодимейкер» назвал картину «шедевром», а «Фейс» — «лучшей английской лентой за десятилетия».

Не берусь оценивать кинематографические достоинства этой ленты. Замечу лишь, что сценарий картины изобиловал все теми же недостатками в описании событий и персонажей, связанных с делом Профьюмо, что и большинство посвященных ему публикаций. Ключевой персонаж «скандала» — Евгений Иванов — был абсолютно незнаком создателям фильма. Отсюда и досадные ошибки в разработке его образа сценаристом и режиссером.

Трудно сыграть роль человека, который вам плохо известен. Невозможно рассказать о его работе, если ничего о ней не знаешь. В результате Джером Краббе, исполнитель роли Евгения Иванова, был обречен на неизбежный провал. С подачи авторов фильма он сыграл не живой, а карикатурный образ весьма ограниченного и много пьющего человека. Получился персонаж, скорее заимствованный из дешевых комиксов, чем из реальной жизни.

Одной из несомненных удач фильма оказался, пожалуй, образ доктора Уарда, блестяще сыгранный талантливым английским актером Джоном Хертом.

— Внешне Уард и Херт совершенно непохожи, — говорил мне Евгений Михайлович. — Стивен был более привлекательным и импозантным мужчиной. Но его манеру, повадки и даже взгляд Джон Херт передал просто бесподобно.

После выхода на экраны фильма «Скандал» казалось, что интерес к делу Профьюмо, наконец, пойдет на спад. Получилось с точностью до наоборот. Кинокартина вновь раскрутила слегка подзабытый ворох интриг. Именно она побудила редактора лондонской «Мейл» начать поиски советского разведчика и заставила нарушить обет молчания главного персонажа «скандала века» — Евгения Иванова.

В западной прессе о Евгении Иванове распространялись самые баснословные слухи. Одна из подружек доктора Уарда, Илиа Сушенек (та самая, что не смогла очаровать нефтяного миллиардера Пола Гетти), утверждала, например, еще в 1970 году, что Иванов мертв. С этим мнением, впрочем, не все соглашались. В прессе мелькали сообщения, что по возвращении из Лондона русский разведчик был арестован, исключен из партии и отправлен в психушку.

Брайан Фримэнтл, известный английский журналист, писавший книги о разведке, в свою очередь, настаивал на том, что Евгений Иванов находится с секретной миссией в Японии, но под другим именем.

Кто-то из репортеров заявлял, что Иванов направлен на нелегальную работу в Египет.

Корреспондент лондонской «Дейли экспресс» Дэниель Макгрори утверждал, что Иванову присвоено звание Героя Советского Союза, что он живет в шикарных московских апартаментах и по-прежнему работает на военную разведку.

Всех, впрочем, перещеголяла Мэнди Райс-Дэвис, заявившая, что Евгений Иванов вынужден был бежать за рубеж и проживает теперь в Соединенных Штатах Америки.

Поток откровенной лжи и неуклюжих выдумок о себе отставной разведчик до поры терпел стоически. Это было непросто, хотя бы потому, что кое-кто из бывших его коллег был не прочь поиздеваться над ним и высмеять его перед друзьями.

— Зачем ты терпишь все эти издевательства? — заметил как-то Иванову его давний друг по работе в Норвегии и Великобритании Евгений Беляков. — К чему скрывать свою профессию, если сам давно на пенсии?

— Ты что, порядка не знаешь?! — воскликнул Евгений Михайлович. — За такое признание по головке не погладят.

— Если боишься, то зачем журналистам интервью даешь? — недоумевал Беляков.

— Начальство попросило. Сам понимаешь: перестройка, гласность, — оправдывался Иванов.

— Но притворяться-то зачем? Пеньковский засветил тебя еще в начале 60-х. Всем давно понятно, что ты из ГРУ ГеШа. Да и Килер о романе с тобой уже растрезвонила на весь свет. К чему упираться и доказывать обратное?

Этот разговор, состоявшийся незадолго до смерти Евгения Белякова, произвел впечатление на Иванова. Несмотря на терзавшие его сомнения, он решил рассказать правду о себе и своей работе. В известных рамках, конечно.

Когда в 1989 году в его адрес из Лондона поступило предложение написать книгу воспоминаний, Евгений Михайлович, обдумав все «за» и «против», не стал возражать.

Это предложение привез из Англии ваш покорный слуга. Во время одной из служебных командировок меня познакомили с лордом Джорджем Вайденфельдом. Он был владельцем крупного лондонского издательства «Вайденфельд и Николсон». Это издательство в течение многих лет специализировалось на выпуске документальной литературы, в том числе по истории разведывательных служб. Узнав, что я знаком с Ивановым, лорд Вайденфельд попросил меня передать Евгению Михайловичу деловое предложение от его издательства — написать книгу воспоминаний, делая в ней особый акцент на лондонский период своей жизни.

Просьбу эту я передал Иванову сразу по возвращении в Москву. Евгений Михайлович заинтересовался этой идеей и какое-то время ее обдумывал. Прошло несколько дней, и он предложил мне написать книгу, заказанную лордом Вайденфельдом, книгу о его жизни и работе.

Мы с Женей были знакомы уже немало лет и хорошо знали друг друга. Мне казалось, что книга воспоминаний — это интересный проект. Но многие мои коллеги по работе настойчиво отговаривали нас от этой идеи, зная, что мы собираемся ее писать без какого бы то ни было благословения сверху, по собственному разумению, а следовательно, на свой страх и риск. Наверное, они были правы, и нам еще предстояло в этом убедиться. Тем не менее, я согласился на предложение Евгения Михайловича. Мы с энтузиазмом взялись за работу.

В течение нескольких месяцев были записаны десятки магнитофонных кассет с рассказами Евгения Михайловича о его жизни и работе. Мы работали дома и за городом, в парке и служебном кабинете. Между нами было решено, что в книгу не войдут никакие материалы, связанные с секретной стороной работы Иванова.

Книга была написана очень быстро — всего за месяц: установленные издательством сроки поджимали. В конце декабря 1990 года рукопись на английском языке была готова. В ней не было государственных тайн и военных секретов. Книга просто и доходчиво, без ненужных недомолвок, рассказывала о судьбе капитана 1-го ранга и сотрудника советской военной разведки Евгения Михайловича Иванова. Текст будущей книги не показывался никому — его видели только двое соавторов.

В канун нового 1991 года Иванову, как ветерану войны, местные власти сделали презент — вручили продуктовую посылку из Германии. В посылке оказалось несколько коробков спичек и мыло… Поскольку горбачевская перестройка опустошила прилавки магазинов, приходилось радоваться и таким подаркам.

Издание книги воспоминаний за границей обещало поправить материальное положение отставного капитана 1-го ранга. Жить на одну только пенсию, которую быстро съедала набиравшая темп инфляция, становилось все труднее. Накопленные за годы работы и службы сбережения быстро обесценились. С надеждой Евгений Михайлович ждал новостей из Великобритании.

Нужно было ехать в Англию. Но служебных командировок в Лондон, которыми можно было бы воспользоваться, у меня, к сожалению, не предвиделось. Пришлось изыскивать другие возможности. Пообещав одному из английских изданий эксклюзивный материал, я добился от его руководства официального приглашения в Великобританию и в апреле 1991 года привез рукопись книги в Лондон. Сразу по прибытии отправился в издательство «Вайденфельд и Николсон» и вручил ее главному редактору для ознакомления.

Через неделю меня пригласил к себе на квартиру в Челси, директор издательства лорд Вайденфельд. То, что я услышал от него, оказалось неприятным сюрпризом.

— Я не могу опубликовать вашу книгу, господин Соколов, — неожиданно заявил он мне при встрече.

— Как же так, милорд? — удивился я. — Вы же сами заказали эту книгу. Разве не так?

— Я предложил ее написать, но не заказывал ее господину Иванову, — сурово заметил в ответ лорд Вайденфельд. — Иначе бы у нас с ним был подписан контракт.

Спорить с лордом было бесполезно. Иванов действительно не подписывал с ним никакого контракта.

— И все же, почему вы не хотите издавать эту книгу? Она, на ваш взгляд, неинтересна? — спросил я.

— Скорее наоборот. Она слишком интересна, — заметил издатель, — настолько интересна, что мне может не хватить денег, чтобы расплатиться с исками в связи с ее публикацией от весьма высокопоставленных особ этой страны, которых упоминает господин Иванов по ходу своих воспоминаний.

Лорд не мог не заметить, что я был обескуражен полученным ответом. Он медленно раскурил сигару и добавил:

— Поймите меня правильно, господин Соколов. Я не всесилен в этой стране. И не хочу на старости лет создавать себе такие проблемы.

Новость об отказе крупного лондонского издательства публиковать его книгу расстроила Иванова.

— Может быть, обратиться в другое издательство? — предложил он.

Это была здравая мысль. Но срок моего пребывания в Лондоне уже истек и нужно было лететь домой. В мае 1991 года, вернувшись к служебным делам, я подспудно начал готовить новую поездку в Лондон.

В Москву, тем временем, пришло жаркое лето 91-го года, самое памятное лето в судьбе страны, лето, круто изменившее всю нашу жизнь. Решительный шаг к переменам был сделан на выборах первого президента России 12 июня. Реформатору Борису Ельцину противостоял коммунист, бывший премьер-министр страны Николай Рыжков. Ельцин уверенно победил. Люди проголосовали против старой системы. За какое будущее были отданы голоса — никто тогда не знал. На выборах не было борьбы партий и политических программ. На них шло состязание личностей. В нем тогда Ельцину не было равных. Но своей политической и экономической программы новый президент не имел. И мало кто подозревал 12 июня 1991 года, что проголосовал за реставрацию капитализма в России, что КПСС потерпела сокрушительное поражение, но не желала сдаваться. Назревало неизбежное.

19 августа грянул путч. Старая партийная гвардия пошла в контрнаступление. Президент СССР Михаил Горбачев был отстранен от власти и изолирован в Крыму. В стране было введено чрезвычайное положение. В Москву вошли танки. Власть захватила хунта. Жизнь в стране перевернулась.

На борьбу с путчистами поднялся народ. Москвичи вышли на улицы. Город покрылся баррикадами. Хунте была объявлена народная война. И Хунта капитулировала. 21 августа стало известно об аресте членов ГКЧП. Попытка коммунистического переворота провалилась. Горбачев был освобожден из плена сторонниками Ельцина.

Парадокс — Президент Союза оказался обязан свободой и жизнью своему заклятому политическому врагу Президенту России. Для Горбачева возвращение в Москву из Фороса стало не только позорным фиаско его бесплодных планов сохранения Союза, но и унизительным завершением короткой политической карьеры первого и последнего Президента Советского Союза.

Получивший в октябре 1917-го народную поддержку благодаря лживым посулам мира, хлеба и земли, установленный штыками и навязанный террором, большевистский режим просуществовал в России почти три четверти века, но рухнул всего за три августовских дня в 92-м без единого выстрела. И никто не встал на его защиту.

Страна вступала в новую эру своей истории. Казалось, не до книги теперь — были дела поважнее. Но Иванов надеялся на меня, ждал выхода в свет своих мемуаров. И я не имел права его подводить.

В ноябре 1991 года я снова оказался в Лондоне и энергично взялся за поиск подходящего издательства. Из Москвы, тем временем, приходили тревожные новости. СССР рушился на глазах. Бывшие союзные республики одна за другой объявляли о своей независимости и выходе из СССР. Шел парад суверенитетов.

Накануне рождества волею судеб я оказался в небольшом лондонском издательстве «Блейк Хардбэкс». Мой друг, журналист «Дейли Миррор» Барри Уигмор знал его директора Джона Блейка и предложил мне обратиться именно к нему. В издательстве книгу приняли без долгих словопрений. Предложили неплохой контракт. Я отправил экземпляр контракта, подписанного английской стороной, экспресс-почтой в Москву Евгению Михайловичу Иванову. Ожидая ответа, самому мне пришлось встречать новый, 1992-й, год в Англии.

Я воспользовался новогодним приглашением и отправился в Рединг, где находился дом моего друга и «крестника» мемуаров Иванова. Барри Уигмор был любимым репортером медиамагната Роберта Максвелла, трагическая смерть которого стала темой номер один английских СМИ в конце 1991 года. После гибели Максвелла оказалось, что его компания — на грани банкротства. Более того, пенсионный фонд журналистов его медиаимперии, как выяснилось, был пуст. Для многих моих коллег по перу в Великобритании, в том числе и Барри Уигмора, наступили нелегкие времена. Новогодний праздник получился невеселым для нас обоих.

У праздничной елки мы пожелали друг другу счастья в новом 1992 году.

Подписанный Ивановым контракт вернулся в Лондон в день православного рождества.

В середине января в «Блейк Хардбэкс» началась практическая работа над изданием книги. Через три месяца воспоминания бывшего разведчика должны были поступить в книжные магазины Лондона. Герой книги был доволен.

Перед тем как издательство приступило к работе с рукописью, я рассказал его молодому хозяину Джону Блейку о моей прошлогодней встрече с лордом Вайденфельдом и высказанных им опасениях. Джордж Вайденфельд был опытным бизнесменом и политиком. Долгие годы он работал с премьер-министром Гарольдом Вильсоном. Считался одной из крупных фигур в лейбористской партии Великобритании. По слухам, он был связан не только с британской разведкой «МИ-6», но и с израильским Моссадом. Это был «хитрый лис», и с его мнением нельзя было не считаться. Но Джон Блейк был полон оптимизма.

— Не беспокойтесь, господин Соколов, — уверял он меня, — с книгой все будет о-кей.

Забегая вперед, замечу, что мистер Блейк переоценил свои возможности.

Когда в январе 1992 года я вернулся домой, государства, в котором мне довелось родиться и прожить больше четырех десятков лет, уже не существовало. Жизнь менялась на глазах, и далеко не к лучшему. Деньги и сбережения обесценились. Прилавки магазинов опустели. Продуктов питания не хватало. Положение в стране было катастрофическое.

В феврале в Москву приехали братья Дэвид и Джон Блейки. Дэвид возглавлял крупный издательский дом «Дипломатик груп», выпускавший справочную литературу и каталоги, в том числе для европейского парламента и других структур Европейского союза. Его младший брат Джон был нашим издателем и руководил «дочкой» «Дипломатик груп» — небольшим издательством «Блейк Хардбэкс». Оно публиковало самую различную литературу в жанре «нон-фикшн», то есть документальную прозу — от кулинарных книг до воспоминаний знаменитостей.

Ни Дэвид, ни Джон ранее в России не были. Мы с Евгением Михайловичем стали их гидами. Показали Москву. Город в ту мрачную зиму 1992 года производил удручающее впечатление. Плохое освещение. Мрачные улицы. Грязь, которую никто не убирал и едва скрывал черный снег. Серые озабоченные лица людей. Торговые толкучки в самом центре города.

Чтобы скрасить впечатление, мы сводили гостей в ресторан теперь уже не существующей гостиницы «Россия». Вид из окна был замечательный: Спасская башня и собор Василия Блаженного во всей их первозданной красоте. Картина же на нашем столе в одном из лучших ресторанов столицы поистине удручала. Зимой 92-го, кроме водки, консервов и черного хлеба, заказать на праздничный ужин в «России» было практически нечего.

Евгений Михайлович, тем не менее, не давал унывать ни себе, ни гостям. На своей «Волге» он прокатил их с ветерком по улицам столицы, демонстрируя по пути следования ее главные достопримечательности. Зима в тот год стояла крепкая, с морозцем и ветерком, снежными заносами на обледенелых дорогах. Отставной военный разведчик показал английским гостям настоящее зимнее ралли, на скорости и льду ведя машину по лабиринту темных московских улиц. Братья Блейки были безмерно счастливы, когда выбрались, наконец, из ивановской «Волги» живыми и невредимыми.

За оставшиеся два месяца до выхода мемуаров Иванову предстояло принять в Москве еще три группы англичан, задействованных в рекламе книги.

В марте к нам пожаловал дуэт спецкоров от еженедельника «Санди таймс» — репортер и фотограф. Газета взялась за «сериализацию» книги, то есть получила право на публикацию в двух своих выпусках отдельных выдержек из нее, а также эксклюзивного интервью с авторами. Англичане без лишних слов взялись за дело. Фотограф быстро отснял несколько пленок. Репортер записал пару кассет с ответами на его вопросы. И первая бригада без промедлений отбыла на родину.

Вторая команда появилась в апреле и была более многочисленной. Ее направило телевидение Би-би-си, а точнее программа «Ньюзнайт». Эта обзорная получасовая программа новостей хорошо известна и достаточно популярна в Великобритании. Обычно она бывает посвящена какой-либо одной актуальной теме. В двадцатых числах апреля «Ньюзнайт» должна была рассказать своим зрителям о книге воспоминаний одного из главных персонажей «скандала века» Евгения Иванова. Чтобы обеспечить выполнение этой задачи, в Москве высадился целый британский десант. Прибыли телеоператоры и звукорежиссеры, продюсер программы и ее редактор.

Два дня Евгению Михайловичу пришлось позировать перед телекамерой и отвечать на вопросы телевизионщиков. Радости ему эта утомительная работа не доставляла. Зато порадовал гонорар, полученный за съемки.

Третьим рекламным мероприятием стала пресс-конференция для аккредитованных в Москве британских журналистов. Иванов в течение трех часов отвечал на вопросы репортеров.

Как после тридцати лет отсутствия разговорной практики Евгений Михайлович мог свободно изъясняться на английском языке, для меня было загадкой. У любого другого человека навык разговорной речи после столь длительного перерыва неизбежно теряется. Иванов же говорил по-английски без каких-либо заметных трудностей.

«Голый шпион» — именно так назвали нашу книгу в издательстве «Блейк Хардбэкс» — должен был поступить в продажу в лондонские магазины в понедельник 27 апреля 1992 года. За неделю до этого в киосках появился номер еженедельника «Санди таймс», посвященный книжной новинке. Затем в эфир на телеканале Би-би-си-2 вышла программа «Ньюзнайт», показавшая интервью с Евгением Ивановым, снятое в Москве.

Вскоре и в ведущих российских газетах — «Правде», «Известиях» и «Труде» — появились материалы их лондонских корреспондентов, посвященные выходящей в Англии книге воспоминаний советского военного разведчика.

Собкор «Труда» Павел Бурмистенко, в частности, отмечал в своей статье: «Мемуары Иванова написаны очень живо, увлекательно, в них масса интереснейших деталей и характеристик видных людей того времени. Хотелось бы надеяться, что с этими воспоминаниями познакомятся и наши читатели».

Успех у первых читателей авторов книги не обольщал. Мы знали цену своей работе и не обольщались по этому поводу. Книга, по нашему мнению, была поверхностной. Сорок коротких историй объемом в 9 печатных листов были написаны осторожно, без должной глубины. Многие известные нам факты намеренно обходились стороной. Некоторые события и имена «ретушировались». По-другому мы не могли — ведь книга писалась в советские времена. Кроме того, лондонские редакторы изменили название мемуаров и самостоятельно дописали некоторые фрагменты в книгу. Их вставки были нам вовсе не по душе, но приходилось с ними мириться. Читая лестные оценки в печати, Иванов пребывал в эйфории от триумфального дебюта книги.

Но за день до начала продажи книги произошел скандал. На свет божий всплыл судебный иск. Его подала супруга опального министра Профьюмо, бывшая кинозвезда Валери Хобсон.

— Этого не должно было произойти, — уверял нас с Ивановым издатель книги Джон Блейк. — За 30 лет Профьюмо не судился ни с одним издательством.

Наш самоуверенный издатель допустил очевидный промах. Зная суровость английских исковых законов, он должен был просчитать все возможные последствия публикации мемуаров Иванова. Мы с Евгением Михайловичем предлагали убрать из текста книги эпизоды, которые, по мнению юристов, могли поставить издателя и авторов книги под удар. Джон Блейк, в отличие от лорда Вайденфельда, был неопытен в таких делах и просчитался. Ошиблись и мы, излишне понадеявшись на устные заверения издателя.

За день до начала продаж книги весь ее тираж исчезает из магазинов. Причина? Иск Валери Хобсон, подавшей в суд на издательство, опубликовавшее книгу, и на газету «Санди таймс», поместившую отрывки из нее на своих страницах.

В судебном иске Валери Хобсон заявила, что тридцать лет назад Иванов не мог выкрасть документы из дома Профьюмо, потому что он никогда в нем не был.

— Я не угощала его чаем, не принимала в подарок водку и не позволяла ему копировать документы в кабинете мужа, — заявила возмущенная кинодива.

Эти слова Валери Хобсон напечатали практически все газеты страны. Честность автора мемуаров и правдивость книги, по сути дела, были поставлены под сомнение.

По действующим в стране исковым законам опровергнуть подобное заявление в суде могли лишь прямые и неопровержимые доказательства. Закон гласил, что в Англии не истец должен доказательно обосновать свои претензии к автору, а обвиняемый в дефамации обязан доказать свою правоту. Ни у издательства, ни у газеты таких доказательств не было.

Чтобы избежать штрафных санкций и ареста книги, издатели обращаются к Иванову:

— Докажите, что летом 61-го вы действительно были дома у Валери Хобсон.

— А как я могу это доказать?

— Нужно найти свидетелей этого визита.

— Но я не собирался посещать Нэш-хаус при свидетелях. Так что подтвердить этот факт просто некому.

— Тогда представьте фото— или киносъемку встречи.

— Откуда же ей взяться?!

— Тогда дела нам не выиграть.

— А если отыскать донесения из архивов ГРУ, свидетельствующие, что эти встречи имели место?

— Подобные материалы не могут быть признаны доказательными в английском суде.

Дело миссис Хобсон против господина Иванова оказалось для бывшей кинозвезды беспроигрышным. Ее слово безо всяких доказательств имело доказательную силу, а слово русского офицера даже при наличии оных — нет. Собственно, в суд Иванова и не приглашали. Да и приехать в Лондон бывший разведчик не мог, рискуя оказаться арестованным прямо в аэропорту по прибытии. Разбирались с редактором «Санди таймс» и директором издательства «Блейк Хардбэкс». Их и наказали. Закон есть закон!

В итоге книга была изъята из продажи и подвергнута цензуре. Главу о визите Иванова в дом Профьюмо надлежало из книги удалить. Судебные издержки возлагались на издательство «Блейк Хардбэкс» и газету «Санди таймс».

Госпожа Профьюмо защитила свою честь и достоинство.

Ну действительно, как могла она, достопочтенная леди, принимать в отсутствие мужа у себя дома красного шпиона с презентами в виде русской водки, да еще угощать его чаем? Это же нонсенс!

Получив информацию о событиях в Лондоне, Иванов был вне себя:

— Она знала, что я не смогу ничего доказать в суде! Поэтому и подала иск! Хитрая бестия! Я до этого суда даже добраться не имею возможности. Въезд в Англию мне уже тридцать лет как заказан.

Гневные тирады из уст Иванова не прекращались несколько дней. Подавленный и беспомощный, он долго не мог успокоиться и признать свое поражение.

Английская атака на книгу воспоминаний советского военного разведчика была, впрочем, делом весьма ординарным и совсем не исключительным. Известно немало случаев, когда мемуары, авторами которых выступали бывшие советские разведчики, до или после их выхода в свет были подвергнуты экзекуции в Великобритании.

Достаточно вспомнить книгу Джорджа Блейка «Нет другого выбора», вышедшую за два года до «Голого шпиона» в лондонском издательстве «Джонатан Кэйп». За нее автор не получил от издателей положенного ему вознаграждения, так как гонорар волею английских властей был арестован.

Бывшему британскому контрразведчику Питеру Райту местная цензура так и не дала разрешения на издание книги его воспоминаний «Ловец шпионов» на родине. Автор был вынужден публиковать ее в далекой Австралии.

Известна и более поздняя история с мемуарами сотрудника «МИ-6» Ричарда Томлинсона, который из-за запрета отечественных властей издал свою книгу на двух языках — английском и русском — не в Англии, а в России.

Не секрет, что на ура в Великобритании идут лишь книги перебежчиков типа Олега Гордиевского, Виктора Суворова (Резуна) или Василия Митрохина. Мемуары же бывших или нынешних врагов здесь, мягко говоря, не приветствуются. Словом, дуэль противоборствующих разведок продолжается. В том числе и в книжном бизнесе.

Апрельское решение лондонского суда оказалось не единственным потрясением для Евгения Иванова.

Майским утром 1992 года во двор дома номер десять на Хамовническом валу въехало несколько черных «Волг». Во дворе было безлюдно. Из автомашин вышло несколько человек. Один — в форме контр-адмирала, остальные — в штатском.

— Какой у него номер квартиры? — спросил мужчина в черном военно-морском кителе.

— Восемнадцать.

Толпа вошла в подъезд дома.

— Какой этаж?

— Кажется третий. Нет, четвертый. Точно четвертый, — не слишком уверенно ответил молодой человек в сером костюме.

— Вы останетесь внизу, — сухо приказал контр-адмирал.

Он вошел в кабину лифта и, поднявшись на четвертый этаж, нажал кнопку звонка квартиры номер 18.

— Кто здесь? — спросил хриплый мужской голос.

— Свои.

Дверь открылась. На пороге квартиры Евгения Михайловича Иванова стоял его бывший коллега по работе в Лондоне Иван Сакулькин.

Это был неожиданный визит. Иванов не приглашал к себе Сакулькина. Он вообще не видел его уже много лет. Бывшие сослуживцы, мягко говоря, недолюбливали друг друга.

— Я ненадолго. По делу, — заявил с порога нежданный гость.

— Заходи, если по делу, — выговорил Иванов, почувствовав недоброе в голосе контр-адмирала ГРУ.

Сакулькин уверенно прошел в комнату, быстро огляделся, убедился, что в доме никого нет и без приглашения сел в кресло у окна.

— Разговор есть, — мрачным тоном произнес человек в мундире.

— Я слушаю, — сказал Иванов.

Гость вынул из папки ксерокопии каких-то вырезок и выложил их на стол. Евгений Михайлович без труда узнал в этих вырезках последние публикации о нем в английских газетах.

— Как ты посмел? — угрожающе начал контр-адмирал. — Кто тебе разрешил?! Ты что, присягу позабыл?!

— Это ты присягу забыл. И твой генерал Изотов. Я присяги никогда не нарушал.

Иванов откинулся на спинку кресла и тупо уставился в сторону от гостя, давая понять, что не желает с ним разговаривать. Контр-адмирал, будто не замечая этого, еще долго разглагольствовал о долге, дисциплине и чести. Затем пытался уличить Иванова во лжи.

— Ты же сам писал в отчете, что никаких интимных отношений с Килер у тебя не было. И в «Московских новостях» год назад утверждал то же самое, — возмущался Сакулькин.

Иванов наградил гостя унылым, бесконечно равнодушным взглядом и не сказал ни слова. Молчание Иванова прямо-таки выводило гостя из себя.

— Не хочешь со мной разговаривать? — зло пророкотал Сакулькин. — Как знаешь!

Гость встал из-за стола и направился к двери.

— Ты — конченый человек, Иванов, — ядовито прошипел он на прощанье.

Евгений Михайлович не проронил ни слова. Он вышел в прихожую и открыл дверь.

— Я уйду своим ходом, а тебя отсюда ногами вперед вынесут, — добавил Сакулькин и хлопнул дверью.

Проводив гостя, Иванов позвонил мне. Через полчаса я сидел в том же кресле напротив Евгения Михайловича, где недавно восседал Сакулькин. На столе стояли пустой стакан и выпитая бутылка водки. Рассказав обо всем, Иванов спокойно, почти равнодушно, но с очевидной обреченностью в голосе выговорил:

— Теперь мне конец.

Я пытался разуверить его, что-то эмоционально объяснял, что-то самоуверенно доказывал. Иванов меня не слушал. Он достал еще одну бутылку «белой», наполнил водкой опустевший стакан и, не закусывая, молча залпом выпил его до дна.

В сентябре 1992 года в свет вышел очередной номер газеты «Совершенно секретно» с пространной статьей контр-адмирала Сакулькина. Возмущенный автор отказывался верить написанному в книге воспоминаний Иванова.

В качестве доказательства Сакулькин привел материалы об Иванове, помещенные в английской прессе. Например, лондонская «Экспресс» в статье Даниеля Макгрори, опубликованной еще в июне 1990 года (то есть за два года до выхода в свет «Голого шпиона»), утверждала, что Иванов якобы признался одному из своих старых лондонских друзей в том, что был ключевой фигурой в «портлендском» шпионском кольце.

Естественно, Иванов таких признаний не делал, и делать не мог. Хотя бы потому, что «портлендское дело» давно всем досконально известно, ГРУ к нему никакого отношения не имеет. Ключевую роль в нем играла нелегальная лондонская резидентура КГБ во главе с Кононом Трофимовичем Молодым и его коллегами — блестящими советскими нелегалами Питером и Хелен Крогерами.

Ставить в упрек Иванову то, что написано журналистом, с которым он даже не был знаком, — ход ловкий, но неубедительный. Вряд ли кто способен поверить в то, что Иванов решил примерить на себя роль Гордона Лонсдейла и заработать славу столь нечестным путем. Скорее всего, автор статьи в лондонской «Экспресс», смешав правду с нехитрой выдумкой, стремился дискредитировать советского разведчика, приписав ему ложные высказывания.

В этой ситуации контр-адмиралу Сакулькину, как бывшему разведчику, стоило бы не ставить под сомнение правдивость своего коллеги, а задуматься о честности лондонского газетчика. Судите сами о его информированности по заключительной части статьи. Мистер Макгрори, подводя итог написанному, заявил в завершение, что Иванов-де «не собирается отказываться от трубки и виски — немногих удовольствий, оставшихся в жизни отставного Героя Советского Союза».

Комментарии, как говорится, излишни. Иванов никогда не курил трубку. Пить виски ему не по карману. А звание героя ему никто не присуждал.

Еще более странными и наивными оказались ссылки Сакулькина на материалы об Иванове, выпущенные из стен агентства печати «Новости». Да, Евгений Михайлович их визировал. Это факт. Но написаны они были до его решения о работе над книгой своих воспоминаний. Более того, именно эти публикации АПН заставили Иванова рассказать, наконец, правду о своей жизни и работе.

Любому здравомыслящему человеку понятно, что официальное пропагандистское ведомство Советского Союза, коим являлось агентство печати «Новости», не могло писать о связи Иванова с Килер, о порноколлекции Бэрона Нэйхума, дневнике «Четверг-клуба» и прочих деталях секс-шпионажа. Главный выпуск АПН мог дать добро лишь тому материалу, в котором Иванов заявлял, что он работал военным дипломатом, а не разведчиком, что с Кристиной Килер он был знаком, но в интимной связи с ней не мог быть замешан и т. д. и т. п.

Автор этих строк не один год проработал в АПН и не понаслышке знаком с практиковавшимися в советский период методами так называемой информационно-пропагандистской работы на Запад.

Это журналистское вранье — как свое, так и иностранное — окончательно запутало контр-адмирала Сакулькина. Вопреки всякой логике его авторство он приписал Евгению Иванову.

Процитирую один пассаж из статьи Сакулькина. Он, по замыслу автора, очевидно, должен был показать всю глубину морального падения капитана 1-го ранга — подчеркнуть предательство Иванова по отношению к самому близкому человеку и этим, может быть, завоевать расположение женской аудитории: «Не хочу копаться в чужом грязном белье и рассуждать о том, что было, а чего не было. Сам факт полного отрицания, а затем откровенного признания своих любовных похождений лично у меня вызвал глубокую неприязнь к человеку, нанесшему моральную травму своей жене — исключительно порядочной и честной женщине, ее родственникам, знакомым и близким».

Как говорят, «нет человека — нет проблемы». Эта фраза, авторство которой приписывается Сталину, всегда была лейтмотивом шпионского ремесла. Большинство разведок мира занимались так называемыми ликвидациями. В КГБ, как известно, на протяжении многих лет существовал специальный отдел, занимавшийся «мокрыми делами». Были свои мастера в этой области и в ЦРУ, и в «МИ-6», и в Моссаде…

Некоторые из ликвидаций совершались открыто, чтобы всем было ясно, кто совершает убийство и почему. Такие теракты имели устрашающий эффект. Другие планировались и исполнялись настолько профессионально, что нельзя было даже заподозрить убийство. Налицо был либо несчастный случай, например, при автомобильной катастрофе, либо преждевременная смерть от сердечного приступа. На профессиональном жаргоне это называлось «нулевой вариант».

Похоже, два основных персонажа этой книги попали именно под такой «нулевой вариант».

Их смерти разделило почти три десятилетия ХХ века. Доктора Стивена Уарда не стало в августе 63-го года в Лондоне. Капитана 1-го ранга Евгения Михайловича Иванова — в январе 94-го года в Москве. Оба были ключевыми фигурами в «скандале века». Оба дружили и помогали друг другу.

Уарда нашли в состоянии комы на квартире его приятеля Ноэля Ховарда Джоунса в доме на Мэллорд-стрит в фешенебельном лондонском районе Челси. Он едва дышал. На тумбочке лежала пустая коробка снотворных таблеток. Смерть наступила в больнице, где Уард провел 72 часа.

Иванова нашла мертвым некая Надежда Андреевна Мищенко, которая за полгода до этого зарегистрировала с ним брак. Навещая супруга после Нового года, она не смогла войти в его двухкомнатную квартиру на четвертом этаже в доме номер 10 на Хамовническом валу, что у Фрунзенской набережной. Дверь, по ее словам, оказалась закрыта изнутри на цепочку. Взломав ее и войдя внутрь, Мищенко обнаружила труп. С ее слов, покойный лежал на полу в коридоре у ванной комнаты лицом вниз. Вызванный врач скорой помощи констатировал смерть от сердечного приступа.

Стивен Уард скончался в самый разгар судебного процесса над ним, проходившего в лондонском уголовном суде Оулд Бейли. Суд обвинял его в содержании притона из девиц легкого поведения, которых доктор Уард якобы поставлял своим высокопоставленным клиентам за плату. Было очевидно, что обвинение стремилось превратить подсудимого в «козла отпущения».

Скоротечное полицейское расследование по факту самоубийства доктора Стивена Уарда было проведено специальной судебной комиссией. Судьям было представлено заключение патологоанатома доктора Дональда Тире, который по результатам проведенного им вскрытия констатировал смерть от отравления барбитуратами, то есть снотворными таблетками.

В качестве доказательства ненасильственной смерти судьям было представлено также предсмертное письмо Стивена Уарда другу Ноэлю Ховарду Джонсу, найденное в его квартире.

В письме говорилось: «Дорогой Ноэль, извини, что мне пришлось это сделать в твоем доме! Но я больше не могу терпеть весь этот ужас в суде и вне его. Это не только страх. Я просто не хочу, чтобы они глумились надо мною. Лучше покончить с жизнью. Между прочим, это не так уж и сложно. И не требует особого мужества. Как это, должно быть, разочарует моих стервятников…»

По мнению членов комиссии, доказательства ненасильственной смерти Уарда были вполне убедительны. Графологическая или какая-либо иная экспертиза не назначались. Не проводилось и никакого дополнительного расследования. Всем было ясно: доктор Стивен Уард покончил жизнь самоубийством.

В случае со смертью Евгения Иванова расследование вообще отсутствовало. Никаких экспертиз никто не назначал. Даже вскрытия не проводилось. Похоже, действительная причина смерти капитана 1-го ранга и отставного офицера ГРУ Евгения Михайловича Иванова никого не интересовала.

— Спился, наверное, — говорили соседки по подъезду, где он жил. — Вот и преставился. Царствие ему небесное.

На кремации Стивена Уарда в лондонском крематории Мортлейк присутствовали его родные — брат с сестрой, два кузена, а также семейный адвокат. Больше никто не пришел. Группа из двух десятков известных английских писателей прислала на похороны большой венок из белых роз с надписью на карточке «Стивену Уарду — жертве британского лицемерия».

Прощание с Евгением Ивановым на Хованском кладбище под Москвой, несмотря на крепкий январский мороз, собрало человек тридцать. Корпус британских корреспондентов, аккредитованных в Москве — от агентства «Рейтер», газет «Дейли телеграф», «Дейли экспресс», «Индепендент», «Санди таймс» — присутствовал почти в полном составе. Съемку вела бригада Второго немецкого телевидения ZDF, готовившая репортаж об этом событии. Серьезные люди в штатском и в мундирах наблюдали за происходящим. Российские журналисты на похороны не приехали.

Церемонией руководил суровый на вид мужчина с погонами контр-адмирала на черной шинели.

— Кто это? — спросил я молодых ребят из Главного разведывательного управления Генштаба, стоявших неподалеку от гроба.

— Так это ж контр-адмирал Сакулькин, — сказал мне кто-то. — Его отрядило начальство из Министерства обороны руководить похоронами.

Лучшего подарка покойному чиновники из военного ведомства, видимо, придумать не могли…

Хоронили Евгения Михайловича Иванова достойно, с высочайшими почестями. Для исполнения государственного гимна был приглашен военный оркестр. Почетный караул с автоматами наперевес был готов отдать троекратный салют. Приспущенное алое знамя Министерства обороны было украшено черными лентами.

На этом траурном фоне резким диссонансом выглядела лишь вдова покойного, появившаяся на похоронах в белой шубе. Она не пригласила проститься с покойным ни одного из товарищей Иванова. Не было на кладбище ни бывшего дипломата Анатолия Громыко, ни отставных журналистов Бориса Гурнова и Генриха Трофименко, ни прежних жен Иванова — Майи Горкиной и Валентины Осиповой, ни друзей Иванова по работе в агентстве печати «Новости» — словом, никого из тех, с кем связала Евгения Михайловича судьба. Как выяснилось позднее, все они узнали о смерти Иванова только после его похорон.

С прощальной речью у открытого гроба сначала выступил какой-то молодой генерал из Министерства обороны, совсем не знавший Иванова. Он зачитал краткую биографию разведчика, взятую в отделе кадров Министерства из личного дела капитана 1-го ранга Е. И. Иванова, и на этом свое выступление закончил. Вслед за ним слово взял контр-адмирал Сакулькин.

— Что он говорит?! — возмутился кто-то в толпе. — Нельзя так! Нельзя о покойнике плохо говорить. Не по-христиански это.

Контр-адмирал, как на открытом партсобрании воинской части, горячо и убежденно давал строго критическую оценку жизненного пути покойного офицера.

— Видно, крепко ему чем-то насолил Иванов в свое время, — заметил кто-то из присутствующих.

По толпе пробежал ропот недовольства. Никто не желал больше слушать нравоучения господина Сакулькина. Люди начали возмущенно переглядываться. Контр-адмирал не мог этого не заметить. Он завершил свое выступление и отошел в сторону.

Грянули гимн и салют. В могилу посыпались горсти холодной подмосковной земли.

— Отчего он умер? — поинтересовался Лутц Беккер, режиссер немецкого телевидения, у стоявшего рядом с ним на похоронной церемонии английского журналиста.

— Никто толком не знает, — ответил Уилл Стюарт, корреспондент лондонской «Дейли экспресс». — Но я слышал, что Иванову угрожали. Даже пытались сбить автомашиной.

— Полагаете, это убийство?

— Кто его знает… Но что-то здесь не так…

Рядом стоял корреспондент «Дейли телеграф» Алан Филпс. Услышав перешептывания этих двоих, он живо откликнулся:

— Что ни говори, а Иванов, видимо, не на шутку разгневал своих бывших шефов из «Аквариума». Вы читали статью одного из начальников ГРУ в еженедельнике «Совершенно секретно»?

— Вы имеете в виду материал контр-адмирала Сакулькина? — уточнил Уилл Стюарт.

— Совершенно верно.

— Читал, конечно. В ней Иванова форменно высекли. А про книгу его воспоминаний написали, что в ней нет и доли правды.

— ГРУ, знаете ли, никому не прощает «самоволку», — вклинился корреспондент агентства «Рейтер». — А Иванов без всякого разрешения начальства решил вдруг издать свои мемуары. И не где-нибудь, а в Англии!

— Удивительно, что после этого поступка ему дали прожить целых полтора года, — заметил Лутц Беккер.

— Да за что его было убирать?! — возмутился этим заявлением Алан Филпс. — Ведь в книжке Иванова никаких секретов и в помине нет.

— Для острастки, — заметил Лутц Беккер, — чтобы другим неповадно было…

После объявления о смерти Стивена Уарда в Лондоне сразу же поползли слухи об участии Секретной службы Ее Величества в трагическом конце знаменитого остеопата. Майкл Бентин знал доктора Уарда в течение многих лет. Бывший офицер британской разведки, он сохранил связи со своими коллегами по работе и после войны.

— Мой друг в «МИ-6» сказал мне по секрету, — заявил мистер Бентин, — что Уарду «помогли» уйти.

В 1987 году с откровениями о самоубийстве доктора Уарда выступил бывший сотрудник британских спецслужб, чье имя было сохранено в тайне.

— В ту ночь со Стивом находился сотрудник «МИ-5», которого я хорошо знаю, — заявил этот источник. — Он мне и рассказал, что произошло с доктором Уардом. Его убили по приказу секретной службы. Агент «МИ-5» накачал Уарда снотворным и оставил на столике рядом с кроватью заготовленную заранее предсмертную записку.

Позднее всплыло и имя убийцы Уарда — Стенли Риттер, польский эмигрант, работавший на британскую контрразведку.

После смерти Евгения Иванова тоже стали поговаривать о странных обстоятельствах, предшествовавших его уходу из жизни. Всплыла история о неожиданном третьем браке, заключенном всего за несколько месяцев до смерти. Новая супруга Иванова Надежда Андреевна Мищенко вскоре после бракосочетания положила мужа в больницу.

— Да она и не жила с ним вовсе, — утверждала одна из соседок Иванова по дому на Хамовническом валу. — Приезжала на часок-другой и снова отправлялась по делам. У нее же фирма своя, «Надежда», кажется, называется.

— А мне она расписывала, что знакома с Ивановым чуть ли не тридцать с лишним лет, — говорила другая соседка по дому. — Да только не помнит ее никто.

Немецким журналистам, у которых была договоренность с Ивановым об участии в съемках документального фильма, его местонахождение госпожа Мищенко сообщать отказалась. Но корреспонденты ZDF все-таки нашли Евгения Михайловича. Он оказался в госпитале Бурденко, из которого его быстро перевели в «психушку». Немецкие журналисты засняли пребывание Евгения Михайловича в психиатрической больнице на видеопленку.

— У господина Иванова явные провалы памяти. Не узнает даже близких знакомых! — заявил после этой встречи Лутц Беккер. — В этом заведении его, судя по всему, накачали психотропными препаратами. Теперь мы вряд ли сможем продолжить работу над фильмом.

В Лондоне нити расследования гибели Уарда, приведшие к Стенли Риттеру, неожиданно оборвались. Как только журналисты докопались до этого имени, бывшего сотрудника Секретной службы Ее Величества не стало — инсульт.

Упомянутый выше источник из британских спецслужб, указавший на Риттера, очень просто прокомментировал причины, побудившие «МИ-5» ликвидировать Стивена Уарда.

— Доктор Уард представлял собой угрозу для правительства Макмиллана, британской королевской семьи и английской разведки. У него были порноснимки, способные скомпрометировать членов правительства и королевского дома.

Как стало известно, кое-какие фотографии из коллекции Уарда были изъяты полицией после обыска у него на квартире. Отдельные снимки были получены от его друга Варвика Чарльтона. Но большей части фотоколлекции доктора Уарда ни полиции, ни Секретной службе обнаружить не удалось.

В случае с Ивановым хождение получили различные версии.

— Иванова убрали, чтобы он перестал вспоминать то, о чем разведчикам приказано молчать, — утверждала одна группа знакомых Евгения Михайловича.

В обоснованности этой версии трудно сомневаться. Евгений Иванов стал первым офицером ГРУ неперебежчиком, решившим без разрешения начальства рассказать пусть не о секретах военной разведки, но о своей жизни и работе.

— Бывший разведчик стал жертвой криминала, который охотится за одинокими стариками, живущими в отдельных квартирах, — заявляли сторонники другой версии.

Аргументы этой стороны обвинения тоже понятны. В России начала 90-х годов было немало случаев, когда людей убирали, чтобы завладеть их жильем.

Было немало и тех, кто полагал, что причиной преждевременной смерти Иванова стало злоупотребление алкоголем. Эта версия также имела право на жизнь. Отставной военный разведчик действительно любил выпить и порой не знал в этом меры. Об этой его слабости было известно многим.

Так или иначе, истинную причину смерти ни в лондонском, ни в московском деле теперь уже трудно установить.

Говорят, что авторы неравнодушны к героям своих книг. А значит, не могут быть объективны. Это, наверное, так и есть. Ведь мы ценим людей за их достоинства, а любим — за недостатки. Ваш покорный слуга — не исключение.

Еще одно общее место для большинства книг о выдающихся разведчиках, если верить критикам, — досужие рассуждения авторов о важнейших сведениях, добытых их героями, и досадном, мягко говоря, бездействии руководства разведки в плане практического их использования. Что ж, мне тоже вряд ли удалось избежать этой участи.

Подведем итоги. Итак, дело Профьюмо изрядно встряхнуло в начале 60-х годов ХХ века британское общество, подпортило климат в отношениях Лондона и Москвы, всерьез обеспокоило Вашингтон вопросами защиты собственной безопасности перед лицом нарастающей угрозы со стороны советской разведки.

Расследование, проведенное тогда ФБР, установило, что в рамках того же дела Профьюмо всплыл и компромат на президента США Джона Кеннеди, материалы которого, вероятно, попали в руки кремлевских спецслужб. Такой разворот чисто британского, казалось, дела дал сигнал для начала очередной «охоты на ведьм» уже во всем западном разведывательном сообществе.

Некоторые новые и неизвестные ранее сведения о, казалось бы, досконально изученной истории, с которыми читатель познакомился в этой книге, являют собой (и это весьма существенно) не просто дополнительный набор информации. Эти новые факты, на мой взгляд, кардинально меняют представление о громких событиях тех лет. Ибо неизвестной и посему ошибочно изложенной политиками и историками Запада (да и не только ими одними) оказалась сама суть так называемого «скандала века».

В его центре на самом деле был вовсе не британский военный министр Джон Профьюмо, а фигура куда более важная — супруг королевы Елизаветы II герцог Эдинбургский. Он попал в пикантную, мягко говоря, ситуацию из-за своего скандального поведения, ставшего известным сначала королевскому фотографу Бэрону Нэйхуму, затем его другу доктору Стивену Уарду и, наконец, его приятелю, офицеру советской военной разведки Евгению Михайловичу Иванову.

Об этом свидетельствует порноколлекция королевского фотографа, с удовольствием снимавшего Филиппа в минуты его интимных развлечений. С увлечением прирожденного летописца Бэрон вел также и дневник «Четверг-клуба». Этот клуб он и принц Филипп, как известно, организовали совместно еще в холостяцкие времена. В этом клубе в чисто мужской компании они с друзьями любили собираться раз в неделю и обсуждать свои амурные приключения.

Королевский фотограф слыл, помимо прочего, неплохим рассказчиком и приличным графоманом. Поэтому именно ему было поручено вести дневник клуба и осуществлять «документальную фотосъемку». В итоге архив «Четверг-клуба» превратился в набор откровенного компромата на многих высокопоставленных особ Великобритании, в том числе и на Филиппа, герцога Эдинбургского. Попади фотографии из этого альбома в желтую прессу, и британскую монархию, возможно, было бы уже не спасти.

Поэтому секретная служба Ее Величества не могла оставить создавшуюся ситуацию и «друзей» Филиппа без внимания. Прессу нужно было успокоить. Кого-то из числа «друзей молодости» удалось уговорить прекратить любые контакты с герцогом Эдинбургским. (Так ушел в тень его ближайший друг по совместной службе на флоте Майкл Паркер, без которого Филипп не мог прожить ни дня.) С теми же, кого не удавалось убедить расстаться с венценосным приятелем, начинали происходить вдруг трагические события. Вот, например, скоропостижно скончался «жизнелюб и здоровяк» Бэрон Нэйхум.

Однако дневники «Четверг-клуба» и порноколлекцию безвременно почившего королевского фотографа сотрудникам секретной службы обнаружить тогда так и не удалось. Свой личный архив Бэрон тайно завещал своему другу доктору Уарду, который и стал до поры хранителем скандальной коллекции.

После отставки в июне 1963 года военного министра Профьюмо и последовавшего за ней ареста доктора Уарда поиском скандальных «вещдоков» тайно занимались лучшие сыщики Скотленд-Ярда и «МИ-5». Но тщетно. И фотоальбом, и дневник бесследно исчезли.

Лорд Деннинг смог спасти многих высокопоставленных особ от смертоносного для их карьеры шантажа и компромата, пообещав им защиту в обмен на откровенность. Свою лепту, несмотря на заметные промахи в работе, внесли в дело обеспечения государственной безопасности британская полиция и секретные службы Ее Величества. Их сотрудникам удалось устранить наиболее неуступчивых свидетелей, запугать других, утихомирить или подкупить несговорчивых репортеров, ликвидировать всплывавшие то тут, то там улики — словом, замести оставленные участниками событий следы.

Дело Профьюмо по приказу сверху с огромным трудом спустили на тормозах. Для отвода глаз «козлом отпущения» был выбран доктор Уард. Суд в Оулд-Бейли обвинил его во всех смертных грехах, потребовав максимального наказания — 35 лет тюрьмы. Чтобы арестованный не начал говорить, агенты секретной службы помогли Стивену Уарду без промедления отправиться на тот свет, ловко инсценировав его самоубийство.

Досталось и опальному военному министру, попавшемуся на адюльтере и лжесвидетельстве. Его карьера была разрушена. Имя опорочено. И все же Профьюмо был объявлен лишь жертвой событий, точнее говоря, жертвой заговора, нити которого вели… в Кремль.

Лондон обвинил Москву во вмешательстве в свои внутренние дела. А Советский Союз, естественно, опроверг все обвинения Великобритании в политических кознях и шпионаже.

Королевский компромат дал о себе знать не сразу. На протяжении многих лет вплоть до «скандала века» он накапливался в частных коллекциях особо рьяных любителей «клубнички». До поры это хобби в среде аристократии мало занимало британские власти. Скандал с делом Профьюмо ситуацию изменил кардинально. Возникла реальная угроза утечки компромата за «железный занавес». В июне 1963 года все силы лондонской полиции и контрразведки были подняты по тревоге. Цель операции — поиск и изъятие документального компромата на крупных политических деятелей страны.

Все тайные осведомители получили соответствующие поручения от своих кураторов. Искомый результат не заставил себя долго ждать.

В самой королевской семье вскоре нашелся, по крайней мере, один увлеченный коллекционер порнографии — маркиз Дэвид Милфорд-Хэвен, кузен и близкий друг супруга английской королевы Елизаветы II Филиппа. Специалисты по истории эротического искусства и порнографии утверждали, что маркиз унаследовал от своих предков одну из наиболее богатых коллекций порнографии в мире. Она включала в себя семь объемных фолиантов, украшенных на титульном листе фамильным гербом рода Милфорд-Хэвенов.

После рейда парней из «МИ-5» на дома и квартиры маркиза альбомы его порноколлекции немедленно перекочевали в хранилища Британского музея. Фотографии, «не представлявшие художественной и исторической ценности», были изъяты и уничтожены британской контрразведкой.

Усердно поработав со своими источниками, правая рука «МИ-5» — специальный отдел Скотленд-Ярда — установил, что среди больших любителей порнографии в лондонском высшем обществе числился и популярный в те годы американский киноартист Дуглас Фэрбенкс-младший.

Персонажами его порноснимков тогда стала не только Марг оф Арг, как он называл герцогиню Аргилльскую, но и министр обороны Великобритании Дункан Сандс, зять Уинстона Черчилля. Эти снимки Фэрбенкс-младший хранил в своей любимой порноколлекции, о которой знал лишь узкий круг самых доверенных лиц. Они и выдали информацию о пристрастии кинозвезды полицейским. От вселенского позора этого фаната секса спасли связи в Букингемском дворце. Королева-мать была его ярой поклонницей.

Под повальные обыски Скотленд-Ярда попал и еще один коллекционер порно — американский миллионер Бичер Мор, приятель Стивена Уарда. Полицейский наезд так напугал янки, что он немедленно составил дарственную и передал всю свою богатую коллекцию эротики Британскому музею. А что было делать? Парни из грозного спецотдела вполне серьезно обещали усадить супругу коллекционера за решетку по обвинению в содержании притона, если мистер Мор не захочет добровольно сотрудничать с органами. Он захотел. Еще одна часть опасного компромата была изъята и, таким образом, нейтрализована. Начальство британской контрразведки начало было потирать руки. Но работе не было видно конца.

Еще одной жертвой преследований стал один из приятелей Стива Уарда и Евгения Иванова Питер Рахман, крупный лондонский криминальный авторитет. «МИ-5» стало известно о его съемках скрытой кинокамерой свиданий людей из высшего общества с девицами легкого поведения в доме Рахмана на Брайнстон Мьюз. Компромат в коллекции подпольного миллионера угрожал доброму имени многих влиятельных людей. И Питер Рахман… скоропостижно скончался от сердечного приступа. Денег у него на счетах не нашли. Ценностей — тоже. Пропала и коллекция порнофильмов, которую тайно снимал и собирал опальный миллионер. Скотленд-Ярд и «МИ-5» сделали свое дело профессионально.

Поиск порноколлекции Бэрона-Уарда был непрестанным. Обыски в доме Стивена, его рабочем кабинете, на квартирах его друзей и знакомых, впрочем, не приносили желаемого результата. «МИ-5» выручил приятель Уарда Варвик Чарльтон. Он знал об одном из тайников друга в кливденском Спринг-коттедже, извлек оттуда порноснимки и передал их в Леконфилд-хаус на Керзон-стрит.

Но радость сыскарей была преждевременной. На порнофотографиях не нашлось людей из высшего общества! Это оказались совсем не те снимки, которые искала контрразведка. Коллекцию Бэрона Нэйхума, унаследованную после смерти фотографа доктором Уардом, «МИ-5» и Скотленд-Ярд так и не нашли.

При этом на полицейских допросах придворный остеопат категорически отказывался указать следователям местонахождение скандальной порноколлекции. Он все еще надеялся на сделку со следствием. Но сделка была невозможна. Уарда уже выбрали главным (и единственным) плательщиком на процессе века.

Чтобы зачистить выпущенный на волю компромат, сыщики Скотленд-Ярда взяли в оборот всю команду девушек по вызову, работавшую под крылом Стивена Уарда. По указанию министра внутренних дел страны Генри Брука лондонская полиция провела работу со 140 свидетелями обвинения. В ряде случаев нужные показания выбивались под угрозами и давлением. В конце концов, «доказательства» были добыты. Автору этих строк довелось в свое время познакомиться с материалами тех допросов и даже посмотреть архивные кинопленки с их записью. Полиция не стеснялась в выборе средств, важен был лишь результат.

Доктору Уарду конфиденциально давали понять, что приговор может быть смягчен, если Уард укажет следствию, где хранится порноколлекция Бэрона Нэйхума. Но он молчал.

Тем временем, чтобы вывести из-под возможного сокрушительного удара скандального компромата правительство Гарольда Макмиллана, секретная служба рекомендовала премьер-министру убрать из состава его кабинета попавших в переделку министров.

— Лучше это сделать до того, как компрометирующие их материалы попадут в печать, — советовал главе правительства шеф контрразведки страны сэр Роджер Холлис.

Указание Секретной службы Ее Величества было принято к исполнению. Через несколько дней после позорного ухода с политической сцены военного министра Джона Профьюмо в отставку подали сразу несколько ключевых фигур правительственного кабинета. Среди них — министр финансов Селвин Ллойд, министр транспорта Эрнст Марплз, министр труда Джон Хеар, государственный секретарь по делам колоний, бывший министр обороны Дункан Сандс.

Масштабная противопожарная работа «МИ-5» не осталась незаметной для коллег из ФБР. Шеф контрразведки США Эдгар Гувер был не на шутку обеспокоен английским скандалом.

Резидент ФБР в Лондоне Чарльз Бейтс, работавший в американском посольстве в Великобритании в должности атташе по юридическим вопросам, сообщал из Лондона, что в ходе расследования Скотленд-Ярдом дела Профьюмо всплыли имена Мариэллы Новотной и Сузи Чанг.

Эти дамы были очень хорошо известны шефу ФБР — обе являлись любовницами президента США, и их показания на суде в Оулд Бейли могли дискредитировать Джона Кеннеди.

8 июня 1963 года Гувер подписал приказ о начале специального расследования. Так возникло досье под названием «Боутай». Досье получило гриф «Совершенно секретно» и за годы расследований в нем накопилось более тысячи страниц различных материалов и документов. Беспокойство у верхушки ФБР вызывал не только потенциальный компромат на действующего президента США. Контрразведке ФБР не давала покоя подрывная и разведывательная деятельность советской разведки в Великобритании, обширные контакты спецслужб Кремля в высших эшелонах власти, компрометирующие материалы, которые, возможно, удалось получить не только на английских чиновников высшего уровня, но и на американцев, обличенных за рубежом высокими полномочиями. Параллельно с ФБР по горячему следу расследование вели и сотрудники Лэнгли. Специалисты из ЦРУ и ФБР знали свое дело. Работа Скотленд-Ярда и «МИ-5» была не менее эффективной, когда дело касалось безопасности сильных мира сего.

Поняв в ходе расследования, что доктор Уард ловко дурачил британскую контрразведку в течение ряда лет, делая вид, что сотрудничает с нею, английские спецслужбы, по одной из существующих версий, решили помочь ему «добровольно» уйти из жизни. Он «отравился».

Когда Уарда не стало, дело Профьюмо, по мнению высших чинов из «МИ-5», можно было закрывать. Однако в ходе проведенных расследований ни англичанам, ни американцам так и не удалось распутать тонкую паутину хитросплетений, накрученную советской стороной. Взрывоопасный «вещдок» оказался в Москве. Долгие годы он ждал своего часа и в конце ХХ столетия заявил о себе. Началась новая охота за королевским компроматом.

После бегства в Англию в 90-е годы прошлого века одного из сотрудников секретного архива КГБ Василия Митрохина лондонская печать все чаще стала писать о некой советской тайной операции под кодовым названием «Дом». Некоторые тамошние аналитики полагали, что авторам публикаций на эту тему намеренно слили материалы из так называемого «архива Митрохина» агенты британских спецслужб.

В этом «архиве» операция «Дом» рассматривалась как комплекс разведывательных мероприятий советских спецслужб по сбору компромата на британскую королевскую семью. Конечной целью операции «Дом» была публикация в западных (необязательно британских) СМИ неопровержимых сведений, стопроцентно дискредитирующих Дом Виндзоров и, тем самым, государственные устои Великобритании.

Задача, которую ставил перед собой офицер ГРУ капитан 1-го ранга Евгений Михайлович Иванов, подразумевала сбор компромата на ключевых представителей британского истеблишмента. Агент Кремля взялся доставить в Москву документы, изобличавшие в аморальном поведении многих видных представителей Дома Виндзоров, включая супруга Елизаветы II герцога Эдинбургского.

Решение этой задачи делало возможным в дальнейшем постановку и достижение самых разнообразных и далеко идущих целей. Они могли включать как шантаж и вербовку скомпрометированных политиков, так и создание в стране целой сети информаторов или агентов влияния. При этом не исключалась также возможность слива полученного компромата в желтую прессу при определенных обстоятельствах. Такой ход неизбежно привел бы к дискредитации высших эшелонов власти Великобритании, дестабилизации внутренней обстановки в стране, политическому кризису и последующей смене государственной власти. И все это — в интересах Кремля и с опорой на его ставленников.

Нет никакой необходимости объяснять, почему об этой операции никто никогда не рассказывал. О ней вообще мало кто знал. Такого рода тайные операции не должны оставлять за собой следов. Их стирают даже в секретных архивах. Неудивительно поэтому, что в потоке материалов зарубежной и отечественной печати о загадочном «русском следе» в нашумевшем «скандале века» — деле Профьюмо — трудно было найти даже упоминание о компромате, собранном Ивановым.

Желтая пресса западных стран охотно смаковала лишь подробности любовного треугольника Иванов-Килер-Профьюмо. СМИ посолиднее анализировали причины смены руководства лейбористской партии, которую неожиданно возглавил Гарольд Вильсон, и обстоятельства поражения консервативного правительства Гарольда Макмиллана на последовавших парламентских выборах.

Все эти публикации были по-своему интересны и увлекательны, но в них не было главного — рассказа о действительных причинах «скандала века» и правительственных перетрясок в Великобритании. Звучавшие тогда из средств массовой информации оценки были зачастую однобоки и не во всем соответствовали действительности.

Со временем, однако, стали известны отдельные фрагменты и некоторые действующие лица спектакля, разыгранного по инициативе Кремля. Это были лишь небольшие кусочки масштабной мозаики, сложить которые воедино аналитикам никак не удавалось. Об этих разрозненных, но весьма интригующих фактах написал в своей книге «Медовая ловушка» американо-британский дуэт авторов — Стивен Доррил и Энтони Саммерс. Случилось это, правда, значительно позже — лишь в 1987 году. Книгу подвергли цензуре. И ее издатель лорд Джордж Вайденфельд потерял на этом проекте уйму денег, выплаченных по искам британских высокопоставленных лиц, в том числе из королевской семьи.

Целую серию монографий с обвинениями британской контрразведки в неумении разглядеть в деле Профьюмо «руку Москвы» опубликовал в Англии обозреватель лондонской «Дейли экспресс» Гарри («Чепмен») Пинчер. Он ставил перед читателями каверзные вопросы, предлагал возможные ответы, но их питали лишь авторские догадки, подсказанные знакомыми мистера Пинчера из британских спецслужб. Фактов явно не хватало.

Даже после распада СССР и выхода в свет в Великобритании «Голого шпиона» конфликт мнений не прекращался. Из-за неоднозначности имеющихся фактов, из-за столкновения различных взглядов историки продолжили свой спор и в новом столетии, нередко отстаивая противоположные точки зрения.

Похоже, спорам и противостоянию вокруг «скандала века» суждено продолжится и дальше. Причина тому одна: замысел той легендарной лондонской операции тайного агента ГРУ до сих пор остается неразгаданным. Дотошные историки и беспокойные журналисты не первый год пытаются докопаться до желаемой истины, но остаются в плену ложных версий. Это происходит не только потому, что архивы спецслужб наглухо закрыты, но и в связи с тем, что далеко не все рассекреченные архивные материалы достоверны и точны. Некоторые из них, о чем уже упоминалось выше, были подвергнуты серьезной обработке, цель которой была одна — навечно похоронить сведения о «руке Москвы» в «скандале века».

Как я уже отмечал, в Великобритании и США после возвращения Иванова в Советский Союз в 1963 году была начата беспрецедентная «охота на ведьм», яростная чистка кадров в высших эшелонах власти. В результате агентом Кремля был назван британский премьер-министр Гарольд Вильсон, вынужденный вследствие этого, в конце концов, уйти в отставку. Английские спецслужбы оказались на долгое время парализованы бесплодным поиском агентов Кремля. Он закончился скандальными обвинениями в работе на русских шефа британской контрразведки «МИ-5» сэра Роджера Холлиса и его зама Грэма Митчелла. Сгущались тучи и над Домом Виндзоров, где то и дело выявлялись «красные шпионы».

В США в течение нескольких лет ФБР проводило расследование возможного ущерба, нанесенного работой дуэта Уард — Иванов безопасности Соединенных Штатов. С государственных постов были уволены десятки сотрудников, большинство — абсолютно незаслуженно. При этом реальные помощники упомянутого дуэта остались в тени. По разным причинам вакханалию компромата и разоблачений в британском обществе и за океаном Кремль решил все-таки не начинать.

За семью печатями в специальном архиве ГРУ оказались те немногие материалы, которые касались деятельности в Лондоне каперанга Евгения Михайловича Иванова. Многие из них, по признанию самих архивистов, были просто уничтожены.

Были замараны черной краской десятки страниц секретного досье «Боутай» в архиве Федерального бюро расследований США.

В спецхране правительства Великобритании были заперты на бессрочное хранение материалы расследования лорда Деннинга, касающиеся неблаговидного поведения многих британских VIP-особ, замешанных в «скандале века». Эти материалы, естественно, не вошли в его знаменитый доклад по делу Профьюмо. А многие наиболее скандальные факты вообще не документировались лордом Деннингом в ходе его расследования. Они якобы шокировали стенографистку Верховного третейского судьи страны, и тот решил «избавить леди от прослушивания подобного непотребства». Об этом лорд Томас Деннинг сам рассказал автору этих строк при встрече в 1993 году.

Запад не хотел продолжения политического скандала с непредсказуемыми последствиями. Ему не нужны были новые политические жертвы. Точнее говоря, жертвы компромата, добытого советским разведчиком. Из-за него многие видные деятели Англии и США могли оказаться «под колпаком» Кремля. Некоторые чиновники, дабы не испытывать судьбу, тогда же поспешили уйти в политическое небытие.

Официальной Москве продолжение скандала тоже было не с руки. Разглашение новой компрометирующей западных политиков информации, добытой Ивановым, грозило неизбежными обвинениями в адрес Кремля в тайном заговоре, в подрывной деятельности за рубежом и грубом вмешательстве СССР во внутренние дела суверенных государств. Москве проблемы такого рода были не нужны. Но и соблазн проигнорировать возможные политические издержки и пойти на риск дальнейшей конфронтации с Западом был велик. Дальнейшая реализация начатой Ивановым операции гарантировала Москве немалые дивиденды, а западным державам — вселенский позор и скандальные разоблачения.

В конце концов, в Москве возобладал трезвый прагматизм. Кремлю была нужна разрядка в отношениях с Западом, а не нагнетание международной напряженности. В итоге добытый Ивановым компромат был положен под сукно.

До сих пор мало что известно в деталях о том, кем, каким образом и какие именно из собранных им компрометирующих материалов были использованы советской разведкой для достижения поставленных целей, а какие нет и почему. Неясно также и то, может ли полученный компромат быть задействован в будущем, например, в Великобритании. Ведь его большая часть касается именно британских высокопоставленных лиц. Кое-кто из них живет и здравствует до сих пор.

Полвека в новейшей истории существовал термин «дело Профьюмо». Полстолетия о нем говорили, как о «скандале века». На самом же деле не было никакого дела Профьюмо, достойного столь громкого титула «скандал века».

Английский военный министр стал в своем роде «козлом отпущения» в скандальном деле о компромате, угрожавшем разрушить основы всей государственной власти Великобритании. Но не неудачник Профьюмо поставил под угрозу тотальной дискредитации политическую власть в стране. В порноколлекции Бэрона, которую разыскивала британская контрразведка и Скотленд-Ярд и которая обнаружила себя в Москве, главные роли исполняли другие персонажи. И они были куда как более значимы, чем потомок заезжих итальянских аристократов на Британских островах. Эти роли принадлежали выходцам из британских королевских дворцов и родовых имений, то есть основе основ властной структуры Великобритании. Правительственное расследование лорда Деннинга вывело их из-под удара, взвалив всю ответственность на придворного остеопата, девиц легкого поведения и министра-прелюбодея. Виновные получили по заслугам: гнездо разврата ликвидировали, министра с позором отправили в отставку, девиц уняли, зачинщик всего и сводня на волне всеобщего осуждения, не выдержав, покончил с собой.

• Начальник ГРУ ГШ (генерал армии И. А. Серов)

• Заместитель по оперативным вопросам (генерал-майор А. С. Рогов)

• Заместитель по административным вопросам (генерал-майор Хаджи Мамсуров)

• Партком (секретарь парткома полковник Аликин)

• 1-е управление — нелегальная разведка (контр-адмирал Л. К. Бекренев)

• 2-е управление — стратегическая разведка в европейских странах (генерал-майор А. А. Коновалов)

• 3-е управление — стратегическая разведка в англо-американских странах (генерал-полковник В. С. Соколов)

• 4-е управление — стратегическая разведка в странах Среднего и Ближнего Востока (генерал-майор П. П. Меклишев)

• 5-е управление — диверсии (генерал-майор М. А. Кочетков)

• 6-е управление — оперативно-разведывательная служба в военных округах, граничащих с зарубежными странами

• Управление информации (генерал-майор Н. А. Кореневский)

• Управление военно-морской разведки

• Управление делами, хозяйственное обеспечение управлений и отделов

• Отдел научно-технической разведки (генерал-полковник Шелиганов)

• Отдел связи (шифры и дешифрование) (полковник Силин)

• Отдел стран народной демократии

• Отдел стран Африки

• Отдел зарубежных связей (генерал-полковник М. С. Маслов)

• Отдел связи и радиоразведки

• Организационный отдел

• Архивный отдел

• Отдел кадров

• Отдел учебных заведений (Военно-дипломатическая академия, Военный институт иностранных языков, Институт связи, Разведшкола в Филях для младших офицеров, Школа по подготовке нелегалов, Диверсионная школа)

• Генеральный директор (Director General) — Роджер Холлис

• Заместитель генерального директора (Deputy Director General) — Грэхам Митчелл

• Помощник генерального директора (Personal Assistant to Director General) — Уолтер Белл

• Управление А. Администрация — Малкольм Камминг

• Отдел политики

• Отдел технической поддержки

• Отдел наружного наблюдения («топтуны»)

• Хозяйственный отдел

• Отдел обработка данных. Архив

• Юридический отдел

• Управление В. Кадры — Джон Мэрриотт

• Отдел по набору персонала

• Отдел проверки кадров

• Отдел продвижения по службе

• Пенсионный отдел

• Управление С. Безопасность — Энтони Симкинс

• Гражданские служащие

• Контрактники

• Военная безопасность

• Саботаж

• Управление Д. Контрразведка — Мартин Фурнивал Джоунс

• Отдел СССР

• Отдел стран-сателлитов СССР

• Научно-исследовательский отдел

• Агентура

• Управление Е. Дальнее зарубежье

• Отдел международного коммунизма

• Отдел Дальнего Востока

• Отдел других регионов мира

• Управление F. Политические партии — Алекс Келлар

• Отдел политических партий (левое крыло)

• Отдел политических партий (правое крыло)

• Научно-исследовательский отдел

• Агентура

23.04.60.«Иванов имеет ряд отрицательных черт характера: вспыльчивость, излишняя самоуверенность и самомнение».

10.04.61.«Иванов работает очень неровно. Для него характерно отсутствие планомерности, целеустремленности работы с людьми. Он после встречи может дать восторженную оценку человеку, развивать дальнейшие планы его использования. Эти оценки и предположения в большинстве случаев оказываются необоснованными.

В информационной работе Иванов стремится брать широкие темы из области военно-морской политики, но ему не хватает умения анализировать материал, часто он подходит к разработке темы с предвзятыми идеями и стремится доказать их, односторонне обобщая материал.

Иванов строит работу неправильно. Вместо тщательного изучения знакомых и изыскания правильных путей подхода к ним допускает поспешность и назойливость. Оперативную работу нельзя вести наскоками и слишком прямолинейно. Это может привести к тому, что он раскроет себя перед контрразведкой и отпугнет от себя всех своих знакомых.

Видимо, с Ивановым следует еще много работать, поправлять его и помогать ему в работе. В оценке своей работы Иванов необъективен, ему свойственно преувеличение своих способностей и понимания принципов работы».

31.08.61.«Иванов вращается в высшем обществе, что, кроме вреда, ему лично ничего не дает. К настоящей оперативной работе, видимо, по-серьезному не приступал. Действует авантюристическими методами, наскоками и без должной скрытности и конспиративности. Перспективных знакомых не имеет. Информационную работу проводит также несерьезно и неглубоко. Следует потребовать от Иванова, чтобы он спустился на землю и начал работать, как все остальные работники, и строго выполнять указания руководителя группы».

07.10.61.«Работу Иванова необходимо держать под особым контролем. Следует учитывать, что в отношении его отмечалось повышенное внимание, а также то, что в работе по разбору знакомств и связей он, видимо, не всегда разборчив и аккуратен».

21.01.63.«Оценивая работу Иванова в целом, можно сказать, что он работал энергично, но весьма нецелеустремленно, с расчетом на внешний эффект, растрачивая часто свои усилия на второстепенные дела.

Основной причиной неуспеха Иванова в деле получения информации является присущая ему неорганизованность, стремление решить поставленные задачи наскоком, без настойчивой, целеустремленной работы. Весьма характерно, что в начальный период знакомства Иванов всячески превозносит перспективы работы с новым знакомым, но после первых же неудач теряет всякий интерес к продолжению связи.

Стремлением к внешнему эффекту объясняются попытки Иванова устанавливать связи в высокопоставленных кругах, фигурировать в отчетах громкими именами.

Склонен к переоценке».

25.01.63.«Уард охотно шел на помощь Иванову в организации встреч и в передаче устной информации, которую он получал от своих знакомых. Однако передаваемая им информация представляла незначительный интерес и относилась больше к чисто политическим вопросам, которые дебатировались в открытой прессе.

С помощью Уарда Иванов встречался с различными высокопоставленными людьми в домах лорда Эднама, лорда Астора, Оппенгейма. Но и на этих встречах никакой ценной информации не получал. От предлагавшихся Уардом встреч с военным министром Профьюмо и министром иностранных дел Хьюмом Иванов по решению командования и по рекомендациям посла уклонялся.

Ни в одном из своих донесений или докладов Иванов Килер не упоминал. Он категорически отрицал какие-либо факты длительных бесед с Килер, не говоря уже об интимных связях с ней.

Отношения с Уардом строились на официальной основе и даже в вопросах получения информации с помощью Уарда Иванов не выходил за рамки принятой дипломатической практики».

03.04.63.«1. О своих контактах с Уардом Иванов регулярно докладывал и писал в отчетах о работе. О своем личном знакомстве с Килер никогда не упоминал.

Связи Иванова с Уардом поддерживались открыто, на официальной основе, и о них было известно местным контрразведывательным органам. В самом начале знакомства Уард сообщил Иванову, что его вызывали в «МИ-5» и интересовались его связью с Ивановым.

Весной 1962 года руководитель группы предложил прекратить работу с Уардом ввиду ее бесперспективности. Однако было признано целесообразным продолжить связь с ним для выхода на интересующих нас лиц с целью получения от них полезной информации».

С Профьюмо я встречался пять раз: у лорда Астора, в приемной Уарда и в посольстве, не считая других встреч на приемах в посольствах западных стран. С женой Профьюмо встречался на приеме. Однажды она задержалась со мной, расхваливая водку, и просила достать пару бутылочек. Об этом было доложено капитану 1-го ранга Сухоручкину, который принял решение не делать этого.

Знакомство с Уардом было установлено в начале 1961 года и поддерживалось до моего отъезда из Англии.

Уард — костоправ и художник-портретист. Имеет большой круг знакомых и пациентов среди членов правительства, парламента, руководителей консервативной партии, издателей газет и журналов, деловых людей, родовой знати Англии.

Развитию связей Уарда способствовала его врачебная практика (лечил многих деятелей Запада, включая Черчилля и Кеннеди), рисование (ему позировала значительная часть королевской семьи и многие воротилы политического и финансового мира), былая родовитость (лорд Эднам, сэр Годфри Николсон и другие, фамилии которых я не помню, приходятся ему родственниками).

Уард холост, любит компанию, словоохотлив, широко общается с простыми людьми. Начитан, интересуется политикой, придерживается многих правильных взглядов. Не пьет, работает много.

Поддерживает знакомство со многими женщинами, оказывает им покровительство, составляет выгодные партии и знакомства. Уард, например, устроил брак лорду Астору, лорду Эднаму и другим.

Среди его знакомых были такие, как племянница Макмиллана и сэра Колина Кута дочь миллионера Лэинг, кто-то из семьи министра ВВС Фрейзера. Живет в маленькой меблированной квартире. Арендует помещение приемной. На дом средств не имеет. Живет и одевается очень просто. Имеет женщину-уборщицу, но готовит часто сам. В ресторанах бывает только по приглашениям.

С целью изучения Уард приглашался к нам на приемы, где знакомился с руководителями военных аппаратов. Тов. Сухоручкин провел неоднократные беседы с Уардом.

Уард стремился создать о себе хорошее впечатление, говорил, что относится с симпатиями к нашей стране, системе и руководителям. Осуждал многих руководителей Запада. Однажды он зашел к Астору сделать процедуры. Я был с ним. У Астора находилось более десяти официальных лиц. Кто-то обмолвился об отношениях между Кеннеди и Макмилланом. Уард вставил: «Господа, слушайте телеграмму Кеннеди Макмиллану: “Дорогой Мак, сбрей усы, они щекочут мой зад”». В другом случае в беседе с Астором, отстаивая нашу позицию по германскому вопросу, довел его до белого каления.

В доме лорда Эднама в присутствии двух десятков гостей заявил заведующему отделом МИДа Томкинсу, который упомянул дело Вассала: «Вассалы есть и будут, ибо ваше министерство забито гомосексуалистами, притом сверху. Они тянут с собой за границу партнеров».

Во время кубинского кризиса Уард заявил: «Для того чтобы начать войну, достаточно одного Кеннеди, а остановить ее, может быть, не смогут и три Хрущева». Подобные и более резкие заявления Уарда были многочисленными и делались в компаниях, где трудно было подозревать игру.

Я никогда полностью не верил Уарду, но и не мог уличить его в фальши.

Знакомство с Уардом развивалось и поддерживалось с целью получения военно-политической информации и выхода на интересующих нас лиц. Кроме того, он организовал ряд встреч с осведомленными лицами из МИДа, парламента, руководства консервативной партии и делового мира.

С Килер я познакомился на даче Уарда в присутствии П. Манна и ряда гостей. Однажды Уард пригласил нас купаться в бассейн на территории поместья Астора. Вскоре туда пришел сам Астор, президент Пакистана со своим верховным комиссаром в Лондоне и послом в Бонне, военный министр Профьюмо и еще три-четыре человека, среди которых была и Килер. Обратило на себя внимание открытое ухаживание, возня в бассейне и фотографирование Профьюмо Килер (жены Профьюмо там не было, что не соответствует его заявлению в парламенте). Я наблюдал за всем со стороны и ждал возможности поговорить с Профьюмо, что удалось после купания. На следующий день я доложил капитану 1-го ранга Сухоручкину о беседе с Профьюмо.

Несколько позже я встретил Килер у Уарда. судя по ее туалету (что-то вроде ночной рубашки), они недавно встали с постели. До меня там уже был один партнер, и 5-10 минутами позже пришел политический корреспондент «Таймс» Линдсей. Мы играли в бридж. Килер по просьбе Уарда приготовила нам кофе, а часам к десяти ушла.

Через недели две я опять встретил Уарда, имея задание руководителя организовать через него встречу с Кутом, Николсоном или кем-либо еще из числа осведомленных лиц для получения запрошенной Центром информации. Уард предложил пойти в бар. В беседе он спросил, не организовать ли встречу с Ллойдом или Кутом за бриджем против меня с ним, перебрал еще несколько имен и добавил, что мог бы устроить мне встречу с Профьюмо, который сейчас встречается у него дома с Килер. Было десять часов. Я заметил себе это, но не стал ничего уточнять и продолжил прежнюю беседу. Не помню, в этот вечер или позже Уард высказал замечание, что у Профьюмо симпатичная жена, а он не прочь развлечься с другими.

На следующий день я доложил тов. Сухоручкину о перспективах организации нужных встреч и рассказал о Профьюмо — Килер в следующей форме: «Мы могли бы шантажировать военного министра. Нам точно известна любовница, место и время их встреч. На всякий случай подготовить бы мой отъезд и явиться к Профьюмо с предложением дать те или иные данные, пригрозив еще и наличием фотографий». Кроме того, я высказал мнение, что, может быть, следует сообщить о похождениях Профьюмо КГБ, который, возможно, собирает подобные данные на руководящих лиц.

Однажды Уард показал мне цветную фотографию Килер в бассейне Астора с надписью Профьюмо: «То, что доктор рекомендует» и еще что-то.

Позже я встречал Килер несколько раз в компаниях Уарда и на даче. В двух-трех случаях Килер приходила в середине вечера, когда мы играли в бридж. Уард просил ее сварить нам кофе. Она делала телефонные звонки и, как правило, часам к десяти вечера уходила.

Иногда она заходила с приятельницей, которая, как рассказывал Уард, являлась подругой миллионера Питера Рахмана. Детали эти я узнал в связи с попыткой этой женщины отравиться в доме Уарда, когда миллионер, подаривший ей автомобиль, внезапно умер, не написав завещания.

В тех случаях, когда я присутствовал в одной с ней компании, бесед между нами не было. Обмен фразами, замечания в общих беседах, и не более. Был случай на даче, когда у нас с Уардом шел разговор на военную тему. К нам подошла Килер и, услышав беседу, заявила: «Я могу спросить об этом Профьюмо, хотите?» Долю секунды я подумал, что иметь бы около него толковую женщину-агента было бы недурно. По отношению к Килер у меня никогда такой мысли не возникало.

Личного общения с ней у меня не было. Я не знал даже, в какой части города она живет. Угощений, выходов в рестораны или клубы даже в компаниях с ее присутствием не было.

Обстановка в доме Уарда и на его даче в моем присутствии была достаточно здоровой. Там бывали семейные, молодые и пожилые пары. Одни из частых посетителей позднее поженились. Даже такие, как Килер, вели себя пристойно. Может быть, так подобает любовницам их класса. Этого же мнения придерживается моя жена, посещавшая дачу и встречавшая Уарда и его знакомых в городе. На ночь у Уарда я никогда ни с женой, ни тем более без нее не оставался.

По материнской линии, линии Кауровых, я являюсь наследником фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова, великого русского полководца. В семье его звали Михайло. Каждый год 5 сентября я отмечаю день его рождения. Родился он в 1745 году. Каждый год 16 апреля устраиваю поминки. Ведь как раз в этот день в 1813 году мой великий предок скончался.

Я считаю, что мне повезло с родителями. По матери — это дворянская, а по отцу — крестьянская линия. Мой прапрадед — военный полководец, признанный во всем мире, в том числе и в Англии. Учился он военному делу по артиллерийской специальности. Был славным пушкарем. Когда я кончал Высшее военно-морское училище, то мог стать штурманом или минером. Но я попросился в артиллерию. И мне дали группу управления огнем главного калибра линейного корабля «Севастополь». Я считал, что должен пойти по стопам своего знаменитого прапрадеда.

Славный он был вояка! Владел французским, немецким, польским, шведским, турецким языками. Вот и меня в свое время отличали знания иностранных языков: и немецкого, и польского, и норвежского, и английского. Да и англичане признавали мое неплохое знание их языка. И в этой области я стремился идти по стопам Кутузова.

В 1774 году вблизи деревни Шума — это такая деревенька под Алуштой — Кутузов был ранен в голову. Потерял глаз. Лечился в ряде европейских стран: в Пруссии, Австрии, Голландии и Англии. После командировки в Норвегию я не случайно попросился в Англию: ведь там лечился мой предок. К стыду своему, я не нашел места, где он лечился. Может быть, просто плохо искал. В 1776 году Кутузов вернулся на родину, правда, так и не вылечив глаза. Был он и весьма искусным дипломатом. Работал российским послом в Турции.

Ежегодно 2 сентября я отмечаю годовщину Бородинского сражения. Выезжаю в деревню Бородино под Москвой на военно-исторический парад. Это великолепное зрелище — инсценировка знаменитого Бородинского сражения. Тогда Кутузов провел удивительный маневр, выведя русскую армию из-под удара врага, сосредоточив ее к юго-западу от Москвы и закрыв Наполеону пути движения в южные районы страны. Этим маневром он создал условия для подготовки контрнаступления русской армии. В то время, кстати сказать, Кутузов вел борьбу с происками английского представителя Вильсона, стремившегося сорвать подготовку контрнаступления русской армии после отхода.

16 апреля 1813 года Кутузов скончался в небольшом силезском городке Бунцлау. Я мечтаю когда-нибудь там побывать — там захоронено его сердце. А тело по решению императора Александра I было забальзамировано и отправлено в Петербург, где и погребено в Казанском соборе.

Когда случается бывать в Ленинграде, я захожу в Эрмитаж. Там есть портрет Кутузова работы Джорджа Доу. К своему предку я относился с огромным уважением и стремился быть похожим на него.

Вопрос. Получал ли КГБ СССР в 1961–1962 гг. материалы от ГРУ ГШ с компроматом на британских высокопоставленных лиц?

Ответ. Насколько мне известно, нет.

Вопрос. Использовались ли компрометирующие материалы в оперативной и вербовочной работе советских спецслужб?

Ответ. А как же! Безусловно, использовались и достаточно широко. Это важный элемент в практической работе любых спецслужб.

Вопрос. Вы ознакомились с материалом контр-адмирала Сакулькина в газете «Совсекретно»?

Ответ. Да, я читал эту статью. Мне знакома и ваша с Ивановым книга «Голый шпион».

Вопрос. Почему руководство ГРУ отказалось от использования компрометирующих военного министра Профьюмо материалов, находившихся в распоряжении Иванова?

Ответ. Мне трудно дать оценку такому решению заочно. Но полагаю, что была совершена серьезная ошибка. Не исключаю, что причиной этому была нездоровая обстановка в ГРУ в начале 60-х годов при генерале Серове.

Нам, я имею в виду КГБ, пришлось серьезно тогда заниматься этими вопросами. Два моих зама — Грибанов и Ивашутин — были непосредственно задействованы в расследовании. Как вы знаете, нам тогда пришлось провести значительную чистку в ГРУ. Серова сняли, его заменил Петр Иванович Ивашутин. Многие другие мои товарищи были направлены на работу из КГБ в военную разведку, так сказать, на усиление.

Вопрос. Иванов предлагал своему руководству передать полученные им материалы на Профьюмо в КГБ. Очевидно, этого сделано не было. Существовала ли в то время практика обмена или передачи оперативных данных друг другу?

Ответ. Практика такая существовала. Бывали случаи, хотя и нечасто. Диктовались они, прежде всего, нуждами оперативной работы. Но существовала и ревность друг к другу, соперничество, если хотите.

Что уж скрывать, военные нас, чекистов, недолюбливали. И не слишком охотно пускали в свои дела. Не скрою, мы порой отвечали им взаимностью.

Иванову не повезло. Он работал не на то ведомство. ГРУ практически не занималось политической разведкой. Это была наша епархия. Если бы резидентура КГБ в Лондоне получила выход на такие источники и собрала такой компромат, который удалось заполучить Иванову, англичанам пришлось бы несладко.

Жаль, что Иванов не работал у нас…

Вопрос. Что вам известно о так называемой фотоколлекции королевского фотографа Бэрона Нэйхума и дневнике «Четверг-клуба»? Британская контрразведка не нашла их после смерти доктора Уарда. Может быть, они попали в КГБ?

Ответ. Мне об этих документах ничего не известно. Думаю, что если бы они попали в наши руки, то я бы знал об этом. Мой зам Александр Михайлович Сахаровский непременно сообщил бы мне.

Вопрос. Чем, на Ваш взгляд, вызвана статья Сакулькина в «Совсекретно»?

Ответ. Думаю, руководству ГРУ не понравилась ваша с Ивановым книга. Писалась она, как вы мне рассказали, без консультаций с ГРУ и без их согласия была издана в Лондоне. Уже одного этого достаточно…

Кроме того, Иванов допустил в книге немало критических выпадов в адрес нерадивых сотрудников ГРУ. Такое тоже не прощается. Своими откровениями Иванов выставил напоказ очевидные недостатки в работе ГРУ. Кому же такое понравится?!

Сакулькин работал в Лондоне с Ивановым. Похоже, они не слишком ладили. Без ревности тут явно не обошлось. В своей статье он перемешал все: и собственные воспоминания, и отрывки из мемуаров Иванова, и статьи из английской печати, и архивные материалы. Разобраться толком в них не смог. Запутался сам, запутал других…

К примеру, цитирует он в своей статье какой-то многословный материал английской газеты. Его автор пишет полную ерунду: дескать, Иванов — Герой Советского Союза, возглавлял шпионскую сеть в Портленде, направлял в Кремль информацию, собранную советским агентом Гордоном Лонсдейлом и т. д. и т. п. Ну чушь собачья! Всем известно, что работу в Портленде выполнял наш нелегал Конан Трофимович Молодый. При чем здесь Иванов? Мало ли ерунды в западных газетах пишут! А Сакулькин решил за это вранье с Иванова спросить. Это уж явный перебор. Разве Иванов виноват в том, что о нем пишут на Западе?!

Да и архивные материалы из оперативного дела Иванова Сакулькин опубликовал весьма однобокие. Все как на подбор — ругательные. Ни одного доброго слова об Иванове в них не нашлось.

Вопрос. Но ведь такие материалы не готовятся без согласия руководства?

Ответ. И эта статья, конечно же, не исключение. Сакулькин выполнял приказ руководства ГРУ. Это очевидно.

Наша страна после распада СССР стала практически полным банкротом. Нынешняя власть выживает лишь за счет западных кредитов. Добрые отношения с Лондоном ей необходимы как воздух. Сакулькин с подачи своего начальства дискредитировал Иванова, чтобы никакие откровения бывшего разведчика не смогли их омрачить.

Вопрос. Контр-адмирал Сакулькин в своей статье обвинил Иванова во лжи, назвал книгу его воспоминаний — выдумкой. Кому верить — Сакулькину или Иванову?

Ответ. Разведчики — это особый народ. Они редко рассказывают о себе. Но если уж берутся…

Они, конечно, могут слегка приукрасить свои заслуги. Кто не без греха? Все мы — люди. Но лгать… Я не верю, что за год до смерти, взявшись рассказать о своей жизни и работе — а это поступок незаурядный для людей его профессии — Иванов стал бы врать своим будущим читателям. Что касается Сакулькина, его статья бьет не по Иванову, а по ее автору.

Уважаемая редакция!

Накануне, позвонив нам в Москву по телефону, Вы обратились с просьбой сделать заявление в связи с судебным процессом, возбужденным против Вас и издательства «Блейк Хардбэкс» госпожой Валери Хобсон, супругой бывшего военного министра Джона Профьюмо.

Как известно, она заявила, что содержание главы «“Столичная” для Валери Хобсон» в нашей книге, выдержки из которой опубликовала Ваша газета, не соответствуют действительности. Она утверждает, что Евгений Иванов никогда не посещал Нэш-хаус и, следовательно, она никогда не принимала его у себя дома.

Мы понимаем, что исковое законодательство Великобритании стоит на защите прав личности и требует при публикации материалов неопровержимых доказательств тех сведений, которые выпускает в свет тот или иной издатель. Исходя из этого, до заключения договора с «Блейк Хардбэкс» мы предупредили издателя, что по ряду фактов, приводимых нами в книге, мы не располагаем такого рода доказательствами.

Мы предложили тогда нашему издателю до выхода в свет книги запросить соответствующую юридическую поддержку у специалистов по исковым законам Великобритании. Своевременная консультация по этому вопросу, как нам казалось, могла бы предотвратить те последствия, с которыми мы в настоящее время столкнулись. Но директор издательства, господин Джон Блейк, к сожалению, не прислушался к нашему совету. Он был абсолютно уверен, что никаких проблем с выпуском книги в свет не будет. За его самоуверенность теперь придется расплачиваться не только ему лично, но и Вашей газете, и нам, авторам книги.

Кто говорит правду — Евгений Иванов или Валери Хобсон? Для нас ответ на этот вопрос очевиден. Разведчику, который на склоне лет берется, наконец, рассказать правду о себе, потому что три десятилетия кряду его имя использовалось для бесконечных сплетен, выдумок и наговоров, нет нужды и резона выдумывать о себе новые «байки». Его единственная цель — рассказать читателям обо всем наиболее важном на его жизненном пути так, как он это помнит. Не нарушая при этом данной им присяги и не выдавая государственных секретов, конечно.

Встречи и контакты Евгения Иванова с Валери Хобсон были, как правило, скрыты от посторонних глаз. Исключение мог составлять лишь эпизод в июле 1961 года, имевший место на приеме в советском посольстве по случаю приезда в Великобританию первого в мире космонавта Юрия Гагарина. Лишь на этом приеме Валери Хобсон и Евгений Иванов были замечены вместе за разговором и угощением.

Все последующие встречи в доме четы Профьюмо на Честер-террас, 3 проходили без свидетелей. Иванов использовал просьбу Валери Хобсон, высказанную на приеме в советском посольстве — достать ей пару бутылок «Столичной» водки, чтобы навестить ее дома абсолютно конфиденциально и без лишних глаз.

Трудно представить себе иную картину, когда речь идет о разведчике, работающем во враждебном окружении под постоянным присмотром контрразведки противника. Представителю этой «второй древнейшей профессии» не нужны лишние свидетели, когда он пытается провести ту или иную тайную операцию.

Поэтому в суде в нашу защиту выступить будет некому. У нас нет и не может быть никаких свидетелей. Никто не видел Иванова в гостях у Валери Хобсон. И, следовательно, суд этот будет нами неизбежно проигран. Никто в английском суде не поверит рассказу красного шпиона Иванова, если он тридцать лет спустя не сможет документально доказать, что был в Нэш-хаусе тет-а-тет с Валери Хобсон.

Но, несмотря на предсказуемый вердикт суда, мы по-прежнему заявляем: Иванов был в доме Профьюмо, и не раз. Он даже смог сфотографировать на «Минокс»-камеру документы и письма в кабинете военного министра.

Нам доподлинно известно, что эти документы и письма хранятся в архиве Главного разведывательного управления Генштаба. Большинство из них до сих пор носят гриф «совершенно секретно». Но некоторые архивные материалы были недавно рассекречены. Мы имели возможность ознакомиться с ними. В них есть информация Иванова о встречах с Валери Хобсон, есть его предложения руководству о продолжении контактов с ней. Имеются также материалы, в которых говорится о том, что руководство резидентуры ГРУ в Лондоне запретило Иванову (сочтя это мероприятие излишне рискованным) дальнейшие посещения дома Профьюмо.

Но абсолютно недоступными для наших глаз остаются те хранящиеся в архиве ГРУ материалы из кабинета военного министра, которые были сфотографированы или попросту украдены Евгением Ивановым.

Однако, как нам стало известно от специалистов по британской юриспруденции, даже если бы эти документы были рассекречены и выставлены всем на показ, английский суд не счел бы их доказательным материалом в споре между Валери Хобсон и Евгением Ивановым. Таковы правила игры на британском судебном поле! И они Вам должны быть хорошо знакомы по опыту работы и по тем издержкам (в том числе и финансовым), которые английская пресса вынуждена нести в судебных спорах такого рода.

Это дело для Валери Хобсон изначально является совершенно беспроигрышным, что бы мы ни говорили. Именно поэтому оно и возбуждено. И никакие заявления с нашей или Вашей стороны здесь не помогут.

Поверьте, нам не в меньшей степени, чем Вам, неприятно терпеть поражение. Особенно, когда знаешь, что ложь торжествует, а правда — нет, хотя она на твоей стороне.

Для нас, проживших жизнь в тоталитарном обществе, к торжеству лжи над правдой не приходится привыкать. Но, судя по всему, и Вам хваленая британская демократия не гарантирует победы над ложью.

• Анин Б., Петрович А. Радиошпионаж. — М.: Международные отношения, 1996.

• Битвы, выигранные в постели. Сборник. — М.: Терра, 1999.

• Брэдфорд С. Елизавета II. — М.: Вагриус, 1998.

• Всемирная история шпионажа. — М.: АСТ, 2000.

• Гелен Р. Тайные операции спецслужб Германии 1942–1971. — М.: Центрполиграф, 1999.

• Даллес А. Искусство разведки. — М.: Международные отношения, 1992.

• Дамаскин И. Разведчицы и шпионки. В 2 томах. — М.: Олма-пресс, 1999.

• Добрынин А. Сугубо доверительно. — М.: Автор, 1997.

• Зенькович Н. На КГБ работал и «Стар» и «Млад». — М.: Олма-пресс, 2004.

• Из секретных досье разведок мира. Сборник. — М.: Олимп, 1997.

• Ильченко А., Вагман И., Голодюк В. 50 знаменитых операций спецслужб. — Харьков: ФОЛИО, 2006.

• ГРУ, КГБ и другие: исторический справочник. — М.: Военно-историческое общество имени Я. К. Берзина.

• Келли К. Королевская семья Англии. В 2 томах. — М.: АСТ, 1999.

• Колпакиди А., Прохоров Д. Империя ГРУ. В 2 томах. — М.: Олма-пресс, 2000.

• Красильников Р. КГБ против МИ-6. — М.: Центрполиграф, 1998.

• Лурье В. М., Кочик В. Я. ГРУ: дела и люди. — М.: Нева, Олма-пресс, 2003.

• Любимов М. Шпионы, которых помню и люблю. — М.: Олимп, 1997.

• Модин Ю. Мои кембриджские друзья. — М.: Олма-пресс, 1997.

• Найтли Ф. Шпионы ХХ века. — М.: Республика, 1994.

• Очерки истории российской внешней разведки в 6 томах. Тома 1–6. — М.: Международные отношения, 1995–2007.

• Петров Н. Первый Председатель КГБ Иван Серов. — М.: Материк, 2005.

• Пеньковский О. Записки из тайника. — М.: Центрполиграф, 2000.

• Попов В. Жизнь в Букингемском дворце. Елизавета II и королевская семья. — М.: Новина, 1997.

• Продль Г. Плата за молчание. — М.: Московский рабочий, 1989.

• Прохоров Д., Лемехов О. Перебежчики. — М.: Вече, 2001.

• Ричелсон Д. История шпионажа ХХ века. — М.: Эксмо-пресс, 2000.

• Роуан Р. Очерки секретной службы. — М.: Крафт+, 2003.

• Свеченовская И. Секс и советский шпионаж. — М.: Олма-пресс, 2002.

• Соколов Г. Е. Бомба для премьера. Русский шпион в Лондоне. — М.: Вече, 2007.

• Соколов Г. Е. Голый шпион. Русская версия. Воспоминания агента ГРУ. — М.: Кучково поле, 2009.

• Соколов Г. Е. Линия смерти. Провал операции «Кларет». Тайная хроника апреля 56-го. — М.: Кучково поле, 2010.

• Соколов Г. Е. Шах Дому Виндзоров. Охота за королевским порно. — М.: Кучково поле, 2012.

• Суворов В. Аквариум. — М.: АСТ, 1997.

• Судоплатов П. Кремль и разведка. — М.: Гея, 1997.

• Тревельян Д. М. История Англии. — Смоленск: Русич, 2007.

• Трухановский В. Уинстон Черчилль. — М.: Мысль, 1968.

• Трухановский В. Антони Иден. — М.: Международные отношения, 1976.

• Уайз Д. Охота на «кротов». — М.: Международные отношения, 1994.

• Фалиго Р., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб в 2 томах. — М.: Терра, 1998.

• Феклисов А. Признание разведчика. — М.: Олма-пресс, 1999.

• Царёв О., Вест Н. КГБ в Англии. — М.: Центрполиграф, 1999.

• Черняк Е. Б. Пять столетий тайной войны. — М.: Международные отношения, 1991.

• Энциклопедия военной разведки. Военные разведчики ХХ века. — Минск. Литература. 1998.

• Энциклопедия военной разведки. Операции военной разведки. — Минск. Литература. 1998.

• Эндрю К., Гордиевский О. КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева. — М.: Нота Бене, 1992.

• Agee Philip. Inside the Company. London, 1975.

• Agee Philip. On the Run. London, 1987.

• Alexandra, Queen. Prince Philip: A Family Portrait. Hodder & Stoughton. London, 1959.

• Allyn Bruce J. Back to the Brink: Proceedings of the Moscow Conference on the Cuban Missile Crisis. University Press of America, 1992.

• Andrew Christopher. Secret Service. London, 1985.

• Andrew Christopher and Mitrokhin Vassili. The Mitrokhin Archive. Allen Lane, 1999.

• Baron. Baron. Frederick Muller, 1956.

• Bayliss John. Anglo-American Defense Relations 1939-84. Macmillan, 1984.

• Beschloss Michael R. The Crisis Years: Kennedy and Khrushchev, 1960–1963. New York, Harper/Collins, 1991.

• Block Jonathan and Fitzgerald Patrick. British Intelligence and Covert Action. Zed Press, 1983.

• Blum William. The CIA — A Forgotten History. London, 1986.

• Blundell Nigel and Blackhall Susan. Fall of the House of Windsor. Blake, 1992.

• Bower Tom. The Perfect English Spy. St.Martin’s Press, 1995.

• Bouthroyd Basil. Philip: An Informal Biography. Longman, 1973.

• Bunyan Tony. The History and Practice of the Political Police in Britain. London, 1977.

• Cate Curtis. The Berlin Crisis of 1961, Weidenfeld & Nickolson, 1978.

• Channon, Sir Henry. The Diaries of Sir Henry Channon MP. Weidenfeld & Nickolson. London, 1967.

• Charlton Warwick. Stephen Ward Speaks. Odhams Press, 1963.

• Clark, Brigadier Stanley. Palace Diary. Harrap, 1958.

• Clark Ian. Nuclear Diplomacy and the Special Relationship: Britain’s Deterrent and America, 1957–1962. Oxford, Clarendon Press, 1994.

• Collis Maurice. Nancy Astor. Faber and Faber, 1970.

• Coote Colin. Editorial: The Memoirs of Colin Coote. Eyre and Spottiswoode 1965.

• Cordet Helene. Born Bewildered. Peter Davies. London, 1961.

• Cowles Virginia. The Astors. Weidenfeld and Nickolson, 1979.

• Crawford Ian. The Profumo Affair. White Lodge Books, 1963.

• Curtis Charlotte. The Rich and Other Atrocities. New York, Harper and Row, 1976.

• Deacon Richard. A History of the British Secret Service. Frederick Muller, 1969.

• Deacon Richard. The History of the Russian Secret Service. Grafton Books. 1987.

• Dempster Nigel. HRH The Princess Margaret. Quartet, 1981.

• Denning Lord. Lord Denning’s Report. HMSO, 1963.

• Driberg Tom. Ruling Passions. London, 1978.

• Evans Harold. Downing Street Diary. The Macmillan Years 1957-63. Hodder and Stoughton, 1975.

• Foot Paul. The Politics of Harold Wilson. London, 1968.

• Foote Alexander. Handbook for Spies. Museum Press, London, 1949.

• Frolik Josef. The Frolik Defection. London, 1975.

• Fursenko Aleksandr, Naftali Timothy. The Cuban Missile Crisis. One Hell of a Gamble. John Murray, 1997.

• Green Shirley. Rachman. Hamlyn Paperback, 1981.

• Halberstam David. The Best and the Brightest. New York, Random House, 1969.

• Hall Unity. Philip. The Man Behind the Monarchy. St.Martin’s Press, 1987.

• Hennessy Peter. Cabinet. London, 1986.

• Hennessy Peter. Whitehall. London, 1989.

• Horne Alistair. Macmillan. The Official Biography. Papermac, 1991.

• Howard Anthony and West Richard. The Making of the Prime Minister. London, 1965.

• Hutton Bernard. Frogman Extraordinary. The Harborough Publishing, London, 1960.

• Hyde Montgomery. Sex Scandals in British Politics and Society, Constable, 1986.

• Irving Clive, Hall Ron, Wallington Jeremy. Scandal’63. A Study of the Profumo Affair. Heinemann, 1963.

• Ivanov Eugene, Sokolov Gennady. The Naked Spy. Blake Hardbacks, 1992.

• Jay Douglas. Change and Fortune. London, 1980.

• Jenkins R. Asquith. London, 1965.

• Judd Dennis. Prince Philip: A Biography. Robert Hale, 1980.

• Kaiser Philip M. Journeying Far and Wide: A Political and Diplomatic Memoir. New York, Scribners’s, 1992.

• Keeler Christine, Meadly George. Sex Scandals. Xanadu, 1985.

• Keeler Christine, Fawkes Sandy. Nothing But. New English Library, 1983.

• Keeler Christine. Scandal. Xanadu, 1989.

• Keeler Christine with Douglas Thomson. The Truth at Last: My Story. Sidgwick & Jackson, London, 2001.

• Keep John L.H. Last of the Empires: A History of the Soviet Union, 1945–1991. New York, Oxford University Press, 1995.

• Kennedy Ludovic. The Trial of Stephen Ward. Gollancz, 1964.

• Khrushchev Nikita. Khrushchev Remembers. Penguin Books, 1971.

• Knightley Phillip and Caroline Kennedy. An Affair of State: The Profumo Case and the Framing of Steven Ward. New York, Atheneum, 1987.

• Lankford Nelson. The Last American Aristocrat. Little Brown and Company, 1996.

• Leigh David. The Wilson Plot. Heinemann, 1988.

• Lewis David. Sexpionage. H.Hanau, 1976.

• Liversidge D. Prince Philip. Andrew Barker, 1976

• Macmillan Harold. Pointing the Way. Macmillan, 1972.

• Malone Peter. The British Nuclear Deterrent. Croom Helm, 1984.

• Marcuse G. Eros and Civilization. London 1956.

• Martin Ralph. An Intimate Story of the Kennedy Years. Macmillan, 1983.

• Masters Anthony. The Мan Who Was M. London, 1984.

• Mayhew Christopher. Time to Explain. London, 1987.

• McCauley Martin. Nikita Khrushchev. Cardinal, 1990.

• Minney R.J. Puffin Asquith. London, Leslie Frewin, 1973.

• Murphy David, Kondrashev Sergei, Bailey George. Battle Ground Berlin. Yale University Press, 1997.

• Neustadt Richard E. Alliance Politics. New York and London, Columbia University Press, 1992.

• Nicol Jean. Meet Me at Savoy. Museum Press, 1952.

• Noel Gerard. Harold Wilson and the «New Britain». London, 1964.

• Nunnerley David. President Kennedy and Britain. The Bodley Head, 1972.

• Parker Eileen. Step Aside for Royalty. Bachman & Turner, 1982.

• Penrose Barrie, Courtiour Roger. The Pencourt File. London, 1978.

• Pincher Chapman. Inside Story. London, 1978.

• Pincher Chapman. Their Trade Is Treachery. London, 1981.

• Pincher Chapman. Too Secret Too Long. Sidgwick and Jackson, 1984.

• Pincher Chapman. Secret Offensive. London, 1985.

• Profumo David. Bringing the House Down: A Family Mirror. John Murray, London, 2007.

• Pugh Marshall. Commander Crabb. Macmillan, London, 1956.

• Randall David. Royal Misbehavior. Sterling, New York, 1989.

• Ranelagh John. The Rise and Decline of the CIA. Sceptre, 1987.

• Reeves Thomas C. A Question of Character: A Life of John F.Kennedy. New York, Free Press, 1991.

• Regan S. Margaret. A Love Story. Everest Books Limited. 1977.

• Rice-Davis Mandy. Mandy. Sphere, 1980.

• Rice-Davis Mandy. The Mandy Report. Confidential Publications, 1964.

• Richelson Jeffrey and Ball Desmond. The Ties That Bind — Intelligence Cooperation Between the UKUSA Countries. Sydney, 1985.

• Roosevelt Archibald. For Lust of Knowing. London, 1988.

• Rose Kenneth. Kings, Queens and Couriers. Spring Books. 1985.

• Roth Andrew. Harold Wilson — Yorkshire Walter Mitty. London, 1977.

• Rowan Richard Wilmer and Deindorfer R.G. Thirty-three Centuries of Espionage. Hawthorn Books, New York, 1967.

• Sampson Anthony. Anatomy of Britain. London, 1962.

• Scandal. Inside Stories of Power, Intrigue and Corruption. Blitz Editions. 1991.

• Seith Ronald. Forty Years of Soviet Spying. Cassell, London, 1965.

• Shahrad Cyrus. Secrets of the Royal Family. London. 2007.

• Smith Leslie. Harold Wilson: the Authentic Portrait. London, 1964.

• Sorokin P. Sane Sex Order. Bombay, 1961.

• Stanford Peter. Bronwen Astor: Her Life and Times. London, 2000.

• Stockwell John. In Search of Enemies — A CIA Story. London, 1978.

• Summers Anthony, Dorril Stephen. Honeytrap. Coronet Books, 1987.

• Suvorov Victor. Soviet Military Intelligence. Hamish Hamilton, 1964.

• Tannahill R. Sex in History. New York, 1980.

• Thompson H.W. and Padover S.E. Secret Diplomacy: A Record of Espionage and Double Dealing: 1500–1815. Jarrod’s, London, 1937.

• Townsend Peter. Time and Chance. Collins. London, 1978.

• Turner Stansfield. Secrecy and Democracy. New York, 1985.

• Ungar Sandford. FBI. Atlantic Monthly Press, 1976.

• West Nigel. A Matter of Trust. MI5 1945-72. Coronet Books, 1982.

• West Nigel. MI5 1945-72. London, 1982.

• West Nigel. Molehunt. London, 1987.

• West Nigel. The Friends. London, 1988.

• West Nigel. Seven Spies Who Changed the World. Mandarin, 1991.

• Wheeler-Bennett, Sir John. King George VI. Macmillan. London, 1958.

• Wigg Lord. George Wigg. Michael Joseph, 1972.

• Williams Marcia. Inside № 10. London, 1972.

• Williams Philip. Hugh Gaitskell. London, 1979.

• Wilson Harold. The Making of a Prime-Minister 1916–1964. London, 1986.

• Wilson Harold. The Labour Government — 1964–1970 — A Personal Record. London, 1971.

• Winks Robin. Cloak and Gown: Scholars in America’s Secret War. London, 1987.

• Wright Peter. Spycatcher. William Heinemann, Australia, 1987.

• Yost Graham. Spy-Tech. Harrap, London, 1985.

• Young George. Subversion and the British Riposte. Glasgow, 1984.

• Young Kenneth. Sir Alec Douglas-Hume. J.M.Dent, 1970.

• Young Wayland. The Profumo Affair. Aspects of Conservatism. Penguin, 1963.

• Youngblood Jack and Robin Moore. The Devil to Pay. New York, Coward McCann, 1961.

• Ziegler P. Wilson. Weidenfeld and Nickolson. 1993.

• Zubok Vladislav and Constantine Pleshakov. Inside the Kremlin’s Cold War. From Stalin to Krushchev. Cambridge, Harvard University Press, 1996.

• Архив Главного разведывательного управления Генерального штаба вооруженных сил Российской федерации, Москва.

• Архив внешней политики Российской империи МИД РФ, Москва.

• Архив Службы внешней разведки РФ, Москва.

• Государственный архив Российской Федерации, Москва.

• Центр хранения современной документации, Москва.

• Bodlein Library, London, England.

• George Brown Рapers.

• Lord Wilson’s archive.

• Central Intelligence Agency, Langley, Virginia, USA.

• David K.E. Bruce FOIA request file.

• Archibald Roosevelt FOIA request file.

• Federal Bureau of Investigation, Washington D.C., USA.

• FBI memorandum, June 19, 1963. «Christine Keeler, John Profumo».

• Dossier «BOWTIE».

• Freedom of Information Room, State Department, Washington, D.C., USA.

• House of Commons Archives, London, England.

• Hansard, vol. 670–690, January-July 1963.

• Houghton Library, Harvard University, USA.

• John F.Kennedy Presidential Library, Boston, Massachusetts, USA.

• National Security Files.

• National Archives, College Park, Md., USA.

• National Security Archives. Washington, D.C., USA.

• State Department papers (RG 59).

• Lyndon B.Johnson Presidential Library, Austin, Texas, USA.

• Dispatches of American Ambassodor in London David K.E.Bruce.

• Public Records Office, Kew, England.

• Foreign Office papers.

• Sterling Memorial Library, Yale University, USA.

• Virginia Historical Society, Richmond, Virginia, USA.

• David K.E. Bruce papers.

Семья Ивановых

На линкоре «Севастополь». Иванов — крайний слева

С женой Майей Горкиной

«Понтиак» Иванова по дороге в Буде

Аттестат об окончании «шпионской академии»

Выступает премьер-министр Герхардсен

Кале Рог на Альме

Ветеран британской журналистики и разведки сэр Колин Кут

Доктор Уард и девушки из его команды

Приглашение на чай к королеве Елизавете II

Мадам Мерфи, супруга военного атташе США, в объятиях Иванова

На очередном приеме

Рукопожатия и знакомства

Портретный рисунок Иванова работы Уарда

Кристина Килер. Рисунок Уарда

Кристина Киллер в кабаре Мюррейз

Знаменитое фото Кристины Килер работы Льюиса Морли, обошедшее весь мир

Имение лорда Астора — замок Кливден

Билли — барон Вильям Астор

Джон Профьюмо с женой Валери Хобсон

Соратники — Черчилль и Макмиллан

Берлинский кризис. Танки на Чекпойнт «Чарли»

Дэвид Брюс сопровождает Джона Кеннеди в Лондоне

Снимки с У-2, подтверждающие размещение советских ракет на Кубе

В Лоссимут на «Хантере»

«Морская авиация» (слева направо) — Иванов, Румянцев и Белоусов

Королевский фотограф Бэрон Нейхум

Агент «Раб» — королевский дворецкий Томас Кронин

Дерек и Николь Танги — агенты «Пара»

Елизавета и Филипп

Арест в США. Мариэлла Новотна в сопровождении агента ФБР

Сутенер Новотной — Гарри Алан Тауэрс, он же — Питер Велбек

Паффин» — Энтони Асквит, сын британского премьера

Криминальный авторитет Питер Рахман открывает ночной клуб «Ля Дискотек»

Маргарет Кемпбелл — герцогиня Аргилльская

Бракосочетание Дункана Сандса и Дианы Спенсор-Черчилль

Резиновый магнат и кровный враг Уарда — Джон Льюис

Полковник Джордж Вигг

Лорд Деннинг представляет свой доклад по делу Профьюмо

Гарольд Вильсон

Смерть доктора Уарда

Досье ФБР «Боутай»

Последняя фотография Профьюмо

Встреча через 30 лет. Иванов и Килер в Москве

Последняя фотография Иванова

В последний путь

Предсмертная записка Уарда

Жетон британской контрразведки МИ-5

Могила Уарда на кладбище Мортлейк

Шеф британской контрразведки сэр Роджер Холлис

Генерал Серов — начальник ГРУ ГШ

Шеф ФБР Джон Эдгар Гувер

Сэр Дик Уайт — шеф британской разведки МИ-6