Придется сказать правду, всю правду, говорит мой друг С., постукивая тыльной стороной правой ладони по столу. Он смотрит на меня с сожалением, потому что не только знает эту правду, но и готов ее поведать, извини, но ты снова решила потратить время и силы на жалкого и — главное — бессовестного типа (С. дважды ударяет по столу ладонью, произнося слово «бессовестный») и собираешься превратить презренного, мерзкого человека в героя. Да, говорит С., в творчестве всякое может случиться, в романах всякое бывает, надеюсь, ты хоть это понимаешь, спрашивает он с печалью во взоре и голосе.

В саду вокруг нас бегают дети, пихаются, спорят. Подбегают к сидящим за столами взрослым и спрашивают, когда же можно будет наконец пойти в дом поиграть на компьютере или посмотреть телевизор. Взрослые отвечают нет, нет, нет, сегодня вечером никаких компьютеров, в дом не входить, о телевизоре не может быть и речи, брысь отсюда, играйте в саду, вы только посмотрите, какой дивный сад, какой чудный вечер, тихий июльский вечер.

Мой друг С. много пьет. Много говорит и много пьет. Твой пресловутый олигарх, продолжает он, глядя на меня исподлобья, ограбил свою страну, обогатился сверх меры, по его «заказу» совершались гнусные убийства, да-да, именно так, и не пытайся меня убедить, что он этого не делал.

Я разрезаю инжирину и открываю рот, чтобы отправить туда фрукт и попытаться вставить слово, но С. мне не позволяет. Он не дает себя перебить, его не интересует мое мнение, он хочет навязать мне свое. Когда занимаешься нефтью, как твой приятель Ходорковский (я бы и хотела возразить — мол, он мне не приятель, но рот занят инжиром), и ухитряешься на «раз-два-три» положить в карман пятнадцать миллиардов долларов, в свой личный большой карман (мы оба знаем, о чем речь, кривится С.), и делаешь это в стране, где народ подыхает от отчаяния (он снова ударяет по столу), что еще хуже, чем подыхать с голоду, добавляет он, у него заводится немало врагов, хищники бегают стаей, дорогая, и, если вступают в схватку, то бьются насмерть.

Мой друг С. — несколько месяцев назад он отпустил длинные волосы — считает своим долгом откровенно сказать мне и не отказывает себе в этом удовольствии, что не понимает, почему я интересуюсь субъектом, который и гроша ломаного не стоит, нет, правда, не понимаю я твоего отношения, это просто… просто, повторяет мой друг С., просто аморально, подсказываю я, видя, что он никак не подберет слова, просто смешно, категорически заявляет С., он наконец нашел нужное определение.

Смешно, удивляюсь я, ты действительно находишь это смешным?

Так смешно или аморально?

Смешно, упорствует С., искренне сожалея о моем выборе.

Смешно, что еще хуже, чем аморально.

И подливает нам вина, хотя мы оба уже достаточно выпили.

Я должна кое-что рассказать о моем друге Жане, потому что этот человек, лишившийся почти всех волос и расставшийся с большинством иллюзий, вбил себе в голову, что отправится вместе со мной в Россию. Что проделает хотя бы часть пути — ему хватит и короткого отрезка. Думаю, я знаю, почему он хочет вернуться в страну, в которой не был пятнадцать лет. Ее зовут Елена, и она вовсе не длинноногая блондинка, и не потрясающая красавица, какими считают русских женщин западные мужчины (бедняги судят по глянцевым журналам). Итак, в двадцать лет Елена не была белокурой дылдой. А «взрывоопасной» была, и жестокой, если мне будет позволено высказать свое мнение, хотя никто им не интересуется, и я не знаю, жива ли еще эта женщина.

Все, что случилось после того, как Жан спас меня, выдернув из-под ног толпы на станции метро «Маяковская», исчезло. Остались только мы. И наша дружба. А еще — болезнь Жана и наша дружба, которую не разрушила его прогрессирующая болезнь. Не знаю, почему мы так близки. Если бы знала, наверное, унесла бы ноги. Когда у моего друга случается очередной кризис, он на какое-то время «сдается» в клинику. Я часто его навещаю, и как-то раз, в мае, он согласился немного погулять. Обычно Жан отказывается выходить. В то утро я пришла рано. Открыла окно в палате, спросила: «Не хочешь пройтись?» — и он не сказал нет. Было начало мая. Я оделась легко, даже кокетливо, а Жан был в своей обычной одежке, такой серой и поношенной, что ее и назвать-то никак невозможно, одному Богу известно, чем «это» было изначально — пальто, пиджаком, плащом или халатом. Свою бесформенную серую древность Жан таскает на плечах от зимы до зимы. Мой друг вечно мерзнет — независимо от времени года, наверное, из-за проклятых медицинских процедур.

В то утро я была на высоких каблуках. Мы шли по парку, я держала Жана под руку, и он вдруг сказал, что я смешно выгляжу в этих изящных туфлях. Я не стала спорить и произнесла что-то восторженное насчет деревьев, как будто только что заметила, как они прекрасны, словно не он, а я живу взаперти в палате на четвертом этаже больницы. Все клиники на свете окружены роскошными парками. Эти парки — воплощенная ложь в натуральную величину, ими восхищаются, их обсуждают, принято считать, что все мы — молодые и старые, больные и здоровые — испытываем одинаковое глуповатое блаженство при виде красивых клумб и аккуратно подстриженных кустов. Но я точно знаю, что пациенты клиник не такие, как вы и я. Знаю, что мой друг Жан — такой близкий друг, что уже и не друг, а почти брат, нет, полубрат, вторая его половина это болезнь, — так вот, он не всегда похож на нас с вами. Несходство в том, что в определенные периоды своей жизни он не открывает окон, держит закрытой дверь и даже не выглядывает на улицу. Когда на Жана «накатывает», он уходит из дома и проводит какое-то время в больничной палате. Так лучше для него и для окружающих, для семьи и друзей, потому что Жан начинает всего бояться, даже себя самого. Его пугают собственные мысли, желания и даже любимые кошки — он подозревает, что они строят против него козни. В клинике все отлично устроено. Сиделки заходят в палаты, открывают ставни, говорят: «Как чудесно сегодня светит солнце, какой дивный у нас парк…» Это обязательный ритуал, медицинская процедура — чтобы пациенты не перемерли. Жана точно давно не было бы на свете, умер бы от недостатка кислорода, не распахивай сестрички створки окон.

Я прихожу к Жану по вторникам и иногда в воскресенье, сразу открываю окно, но не лепечу жалких слов ни про солнце, ни про парк. Просто молча делаю свое дело. Я ведь не работаю в клинике. И не имею ничего общего с их выкрутасами. Я прихожу к Жану, моему полубрату, четвертый этаж, первый коридор налево от лифта. Дует ли ветер, моросит ли дождь, холодно на улице или жарко, я кидаюсь на шпингалет, как обезумевшая муха.

Молодой Жонас позвонил в мою дверь поздно вечером. Он волновался, я поняла это, когда он представился в домофон, и убедилась, что не ошиблась, когда открыла дверь. Ничего удивительного, я тоже не думала увидеть его на лестничной клетке. Он наверняка ехал на поезде, на автобусе, может быть, на такси, и вот оказался перед женщиной, передо мной, малознакомой женщиной, подругой отца, ровесницей отца, ему я точно не подруга, а так, знакомая, из компании отца.

Я пригласила Жонаса войти. Пока он разувался, я строила предположения, какое несчастье могло произойти, например, с его отцом Гонзагом, остановка сердца — почему бы и нет, это часто случается с пятидесятилетними трудоголиками, или с его мачехой Софи, впрочем, несчастье с Софи вряд ли толкнуло бы молодого человека к моей двери — или все-таки толкнуло бы? Вполне вероятно, что дело в суке Амираль, золотистые ретриверы могут страдать синдромом скоропостижной смерти, откуда мне знать? Я перебирала в уме варианты, а мой разувшийся гость пребывал в сомнениях насчет пиджака — снимать, не снимать? Я отметила про себя, что кожа снова вошла в моду у молодых, и протянула ему вешалку.

— Советую вам бросить этот сюжет, Валентина, нет, не советую — настаиваю.

— С какой стати?

— Вы ведь романистка. Не стоит тратить талант на такую заурядную и скучную историю, в которой вы, к тому же, вряд ли сумеете разобраться. Честно говоря, это скучное дело выходит за рамки всеобщего разумения.

— А по-вашему, романисты должны браться только за примитивные сюжеты?

— Дело Ходорковского — это realpolitik[11]. Надеюсь, мне нет нужды рисовать вам всю картину в целом. Россия изменилась. Невозможно зависеть от русского газа, русской нефти и от бог знает какого количества русского урана и выступать с комментариями по любому, даже самому незначительному, поводу.

— Неужели?

— Невозможно. Ситуация там мало-помалу налаживается. Нужно дать им время и иметь терпение. Это огромная страна, русские не могут поспевать всюду и сразу. Свобода опьянила их в 1989-м, и они все еще мучаются похмельем. Об этом тоже следует помнить.

Преимущество настоящих взломщиков перед доморощенными любителями заключается в том, что, обнаружив последствия их «визита», вы должны совершить некоторые последовательные действия: успокоиться, продышаться, вспомнить статистику краж, ни к чему не прикасаться, вызвать полицию, дождаться ее приезда, покурить на кухне, не проверять, что было украдено, — чтобы это понять, достаточно одного беглого взгляда. Таков план в случае ограблений, природа которых несомненна. Но вот сегодня вечером я возвращаюсь домой и не знаю, что думать и, уж тем более, что делать. Вызвать полицию? Чтобы удостоверить что? У меня ничего не взяли, я проверила. И все-таки в квартире кто-то побывал, я точно знаю, у меня есть свои маленькие метки. Почему вор вломился к вам, мадам, и ничего не взял? Некто все обшарил, покопался в бумагах, книгах, заметках, возможно, включал компьютер, наверняка трогал клавиатуру, наплевав на осторожность, одну клавишу, потом другую, выдвигал ящики и не давал себе труда как следует их закрыть, это точно, у меня свои маленькие метки, что он искал, кто он, зачем приходил?

Если к вам вломились, но ничего не унесли, беда заключается в том, что вы перестаете чувствовать себя дома, как дома, и никому не можете об этом сказать, особенно полицейским, которые тут же потребуют от вас предъявить документы, пожалуйста, мадам! Я больше не чувствую себя у себя. Медленно хожу по комнатам, только что не на цыпочках, и не осмеливаюсь подобрать с пола книги, открыть шкафы, толкнуть створку двери, сесть за свой рабочий стол. Все кажется мне грязным. То, что принадлежало лично мне, было продолжением моего тела, больше не мое. Меня как будто расчленили, ампутировали некоторые части тела. Я вдыхаю странный запах, чуждый моему кабинету, сладкий и отвратительный. Закрываю рот, раздуваю ноздри, но не могу уловить привычного запаха табака и бумаги для благовонных курений. Неужели люди, собираясь на ограбление, выливают себе на голову флакон одеколона? Я направляюсь в ванную, подумав, что, возможно, грязная я, а не то, что вокруг, что я брежу, никого тут не было и горячий душ приведет меня в чувство. Но мысли никуда не деваются, у меня и для собственной головы есть ориентиры, кто-то вломился сюда в это воскресение, сегодня шел дождь, сейчас ночь, а я больше не чувствую себя дома у себя дома.

Я беру тряпку, мочу ее под краном, возвращаюсь к своему столу, сажусь на стул, где сегодня сидел какой-то незнакомец, и начинаю протирать клавиатуру, клавишу за клавишей. Не знаю, каких букв чужак касался средним, указательным и, возможно, большим пальцем, поэтому протереть нужно все, даже клавиши со знаками препинания, вопросительным и восклицательным знаками. Я пла́чу, сидя перед темным экраном, и протираю алфавит, я в печали и проливаю море слез, и стираю мягкой тряпкой, смоченной в теплой воде, пыль и свое замешательство.

В воздухе сегодня столько электричества, что затянутое тучами небо грозит вот-вот расколоться и обрушить на мир грязный ледяной дождь. Эта мерзость проникает под крыши домов, в кроны деревьев, стирает контуры гор и силуэты людей, вышедших утром из дома по делам и без оных, она заползает им под череп, пропитывает мысли, и они бегут, как крысы с корабля. В небе столько электричества, что самое простое и разумное, что можно предпринять, это сложить немного вещичек в заплечный мешок и отправиться в путь, задрав нос или глядя в землю, не имеет значения, потому что ничего лучше живой человек сделать все равно не может.

Кто-то остервенело барабанит в дверь. Находящаяся в квартире молодая женщина очень напугана. Эта женщина — я. За окном поздний вечер. Темнота окутала незнакомый город, на улицах столицы затихает гул славянского языка, незнакомцы с пластиковыми пакетами в руках спешат по домам. Молодая женщина, я, за дверью квартиры знает всего несколько русских слов. Она одна. Я одна в этом жилище, состоящем из комнаты и «удобств» за шторкой — WC[18], раковины и шланга с насадкой. Чтобы принять душ в этой крохотной квартирке на московской окраине, нужно прикрепить шланг к крану над раковиной. В этой же раковине можно помыть посуду и постирать — в одной и той же раковине одной и той же убогой квартирки в отдаленном районе огромного, бурно развивающегося города.

Жить вместе с Львом Николаевичем непросто — как и с любым русским мужчиной, насколько мне известно. Правильней будет сказать не «жить», а делить повседневность, да и это не совсем точно. Нужно использовать более расплывчатое выражение и сказать, что нелегко делить с Львом Николаевичем Николаевым будничную жизнь. Как и с любым другим русским мужчиной — до получения более подробной информации. С того момента как Лев высадил дверь и вернулся ко мне, мы не живем общей жизнью, а идем в разных темпах по дорогам, которые не сходятся даже за горизонтом.

Если меня что-то радует, Лев отстраняется, если его хандра рассеивается, начинаю тосковать я. Если ночью мне вдруг становится страшно или тоскливо и я прошу его обнять меня, он смеется над моим банальным романтизмом. Русское выражение, которое он использует, имеет иной смысл, но я именно так воспринимаю его иронию. Впрочем, случаются дни, когда нам удается держаться вместе, как если бы мы шли вверх по реке и течение и скользкие камешки на дне делали эти мгновения сладостными, невероятными, ни на что не похожими.

Лев считает, что это ни к чему. Под словом «это» он подразумевает все и ничего. Я знаю, потому что спросила. Я задала вопрос, шаря по шкафчикам в поисках дуршлага для макарон, что ни к чему, Лев? Его первый ответ был «все», второй — «ничего». Я разнервничалась, потому что на кухне не оказалось дуршлага.

Все началось с пищи. Весь ужасный спор, разгоревшийся между мной и Львом. В этот день я рано утром отправилась на поиски свежих итальянских макарон, завезенных официальными импортерами, а не какими-то сомнительными поставщиками. Ходи я по магазинам пешком, угробила бы на этот поиск неделю, а может, и больше, но благодаря маршруткам, общественному транспорту и везению сделала все за полдня. Когда я вернулась в квартиру, Лев взял у меня сумки, чтобы помочь разобрать продукты, и начал спрашивать, потрясая упаковками, что это такое? Я ответила, что это итальянские сокровища, что мы с ним будем пировать, что еще я купила лимон, шафран, сметану, пармезан и мы наконец вернемся к цивилизации. Я была возбуждена и так устала, что автоматически причислила Льва к числу индивидуумов, жаждущих вновь приобщиться к цивилизации. То есть к тем, кому до чертиков надоела русская кухня. Это была грубая ошибка. Лев тут же бросил раскладывать продукты по местам. Сложил их назад в пакеты. Сел. Сказал, что это ни к чему. Я попыталась минимизировать потери. Умолчала о походе по московским магазинам в поисках нужных продуктов и, главное, о том, что заплатить за эти самые что ни на есть банальные продукты пришлось сумму, равную месячной зарплате какой-нибудь приходящей домработницы. Я радостным тоном сообщила, что после многих месяцев русской жизни буду готовить для нас двоих по собственному рецепту — пора тряхнуть стариной, а потом мы сможем позвать друзей на это изысканное блюдо, настоящие taglierini al limone e zafferano[20]. Тут-то Лев и повторил, что это ни к чему, а я захотела узнать, что именно ни к чему. Ситуация быстро накалилась. По большому счету, все было ни к чему и ничто ни к чему не вело, мое присутствие здесь, присутствие рядом со мной Льва, наши попытки объясниться после стольких лет, билет в Сибирь, который я наконец взяла, один билет, только «туда». Сибирь как таковая тоже не имела значения, как и писательство, совсем не важны были романы и жизнь в этой квартире, которую я вскоре покину. Прежние планы утратили всякий смысл, теперь, когда будущее обогнало нас и ничто, даже хорошая итальянская еда, не смягчает горького чувства. Лев итальянской еды не хотел. Я буду есть русские блюда, заорал Лев, буду поглощать их утром, днем и вечером и прекрасно себя при этом чувствовать, а вот тебе лучше вернуться к себе домой и оставить дикарей в покое. Ты должна уехать, и я имею в виду не Москву, продолжает Лев, тебе следует покинуть пределы России и не останавливаться по дороге в республиках, ставших независимыми странами, стать-то они стали, но, надолго ли. Лучше бы тебе поторопиться и отправляться прямиком в свою идеальную страну, туда, где нет лагерей, зато полно денег олигархов. А главное, что я должна сделать, это оставить в покое его, Льва, и всех Львов Великой и Святой Руси, и Ходорковского — он наверняка отлично себя чувствует в Краснокаменске, уже вложил деньги в тамошние урановые шахты и стал еще богаче.

Ладно, отвечаю я.

Ладно, хорошо.

Досадно, что в этой квартире нет дуршлага для макарон. Невозможно приготовить свежую пасту, не слив до конца воду. Это было бы преступлением, не слить воду. Да, преступлением, повторяю я. И добавляю, что понятие это относительное, в разных странах его определяют по-разному, что удивительно. В замечательной стране Италии считается тяжким преступлением переварить макароны и не слить до конца воду. Отдаешь ли ты себе отчет, Лев Николаевич, спрашиваю я, что, если судить по этой мерке, Италия достигла вершин цивилизованности и одновременно предела варварства? Мой собеседник не реагирует.

По сути дела, он требовал, чтобы я покинула квартиру, не принадлежавшую ни ему, ни мне, и уехала из страны, на въезд в которую мне, между прочим, выдали визу. Ситуация показалась мне типично русской, но я не решилась произнести это вслух. Пора было развить мои рассуждения на тему о преступлении, и я себе не отказала. Заявила, что повсюду совершается немыслимое количество преступлений, и никто не чешется. В первую очередь, преступлений против искусства приготовления пищи и хорошего вкуса. В некоторых точках земного шара, привела я пример, готовят рыбу с сыром и майонезом, подают жареную картошку с кислой капустой, запивают любую еду кока-колой. Следом идут преступления против языка. Всех языков, уточняю я, чтобы избежать дискриминации. Я сообщила Льву, что не стану распространяться на эту тему, иначе у меня разболится желудок, а я не хочу развалиться на куски в его присутствии из-за каких-то там слов. Скажу одно, чем хуже люди говорят, тем хуже они пишут и тем хуже мыслят. Вернее, чем меньше они читают, чем меньше пишут, тем реже размышляют. Все это старомодно, признала я, но то, что не старомодно, и даже ново, не имеет никакого значения. Потом я зацепилась за слово «желание», неосознанно зацепилась, и объявила, что проблема желания — центральная в вопросе о языке. Честно говоря, я понятия не имела, к чему веду, но не умолкала. Гневный взгляд Льва пригвождал меня к обоям брежневских времен, но я не собиралась весь оставшийся день торчать у стенки. У меня была назначена важная встреча в гостинице «Метрополь». Я посмотрела на часы, не решаясь оставить в покое тему желания, которая несколько секунд назад стала центральной. Я уже опаздывала. Пришлось сказать, что случилось нечто — что именно я не знаю, — и во всех языках слова, относящиеся к желанию, стали употреблять где ни попадя. Джакузи во всех номерах, шлюхи на всех этажах. До недавнего времени, не скажу точно до какого именно, этими словами пользовались осторожно, исключительно в разговорах о любви, расставании, мечтах, будущем, тоске и смерти. А теперь, совершенно неожиданно, слово «желание» как с цепи сорвалось. Следом за ним другие утонченные, трепетные слова устремились в гнилостную яму языков, всех языков, подчеркиваю я, памятуя о глобализации. Вот так, говорю я, и мой тон подразумевает конец рассказа.

Я почувствовала, что моя аудитория, пусть и состоящая из одного единственного слушателя, внимательно ждет продолжения. На часах была половина четвертого. И я заговорила о стариках. Заявила, что они ничего не понимают, но дело не только в этом, их лишили привычного им мира и существовавшего в нем уклада. Пятнадцать сорок пять. Я должна быть в «Метрополе» к пяти. Учитывая московские пробки, я уже опаздываю, даже на такси. Совершенно необходимо свернуть рассуждения о стариках и как можно быстрее перейти к нашему поколению, нашему со Львом поколению, и к тем, кто моложе, кого мы произвели на свет, если, конечно, произвели. Я высказалась в том смысле, что молодым повезло, и это замечательно. Они кое-что утратили, но им это неизвестно, они не знают, как и почему слова, описывающие желание, потускнели, почему их так часто используют где надо и не надо. Проблема пароксизма желаний в отношении всего, что можно купить и потребить, является самым главным, заключила я, сказала, что мне пора, и пошла к вешалке за курткой.

А мы? — спросил Лев, и это были первые слова, произнесенные им с начала нашего спора.

Мы? Мы посередине, ответила я, зажаты между молодыми и старыми, добавила я и проверила содержимое сумки — телефон, ключи, флэшка, кредитки, доллары, рубли, платки и сложенная вчетверо «The Moscow Times» со статьей о «Юкосе» на первой полосе.

Мы посередине, подтвердила я. Застряли. Нам остаются слова, да, они у нас есть, как и их прошлый и нынешний смысл. Вот только не знаю, Лев Николаевич, для чего они могут пригодиться сегодня, разве что для купли-продажи. Может, исключительно для того, чтобы продавать и покупать себя, как вещи.

Я взяла сумку, нахлобучила шляпу.

В тот момент когда я открывала дверь, Лев схватил меня за руку.

Сказал, что очень сожалеет.

Ужасно сожалеет обо всем, что наговорил.

Он погладил меня по щеке.

Больше всего Лев сожалел о том, что приказал мне выехать за границы своей родины, покинуть ее территорию и людей, живущих на этой территории. Конечно, я должна остаться. Русская кухня есть русская кухня, но она пока никого не убила. Итальянская кухня, разумеется, заслуживает уважения, кто же спорит. Он найдет дуршлаг для спагетти. Купит подробную карту Сибири. Подумает о том, чтобы снова начать писать. Как раньше. Он предложил проводить меня до такси. Сказал, что мне не стоит опаздывать из-за проблем преступности, кухни и языка. Он велит таксисту ехать через западную часть города, а я должна буду «разуть глаза» и следить, чтобы он не завозил меня в пробки намеренно, а довезя до гостиницы не потребовал четыреста долларов наличными. Еще Лев посоветовал, чтобы я назвала конечным пунктом поездки не «Метрополь», а какой-нибудь адресок попроще неподалеку от гостиницы. Я ответила, что у меня нет времени на игры в конспирацию, что в здании отеля «Метрополь» принято назначать деловые встречи, и не мне это менять. Я уточнила, что у меня и без того голова идет кругом.

Вот видишь, сказал Лев, спускаясь следом за мной по лестнице, все произошло слишком быстро. Невозможно быстро. И будущее нас обогнало.

Я ответила, это правда, и потянула его за рукав. Если Лев завел разговор о будущем на четвертом этаже, у меня нет никаких шансов увидеться с английским журналистом, который согласился на встречу со мной только после того, как я нажала на некоторые «рычаги влияния».

Помнишь? — спросил Лев, я ответила да-да-да, и побежала вниз еще быстрее, перепрыгивая через ступеньку. Не могла же я, на самом деле, сказать моему другу, что в данный конкретный момент воспоминания о нашем общем прошлом волнуют меня куда меньше, чем встреча с маститым и очень информированным английским журналистом.

Помнишь, повторил Лев, аккуратно ступая на каждую ступеньку, совсем недавно все было невозможно. И вдруг все стало возможно, но то, что случилось, нет, мы не на это надеялись, не об этом мечтали, нет, то, что случилось…

Я кинулась бежать, как по тревоге.

Оказавшись на обочине, подняла руку, и почти сразу рядом притормозила машина. Я не чувствовала за спиной присутствия Льва. Открыла дверцу, но не села. Оглянулась на грязный подъезд нашего дома, дождалась появления запыхавшегося Льва. Он остановился, согнулся пополам, пытаясь отдышаться, сделал попытку добежать до меня, но не смог. Он прислонился к чахлому кусту, росшему на полоске голой земли, отделявшей дома от дороги. Я видела, он хочет сказать мне что-то еще, и поняла, что хочу услышать его слова, хочу, пожалуй, не меньше, чем поговорить с незнакомцем, который ждет меня в «Метрополе».

То, что случилось, Валентина, то что случилось…

Я попросила водителя подождать и подошла к Льву. Он сидел на земле и доставал зажигалку — мы поменялись местами: он сидел и собирался рассказать мне историю, а я стояла.

То, что случилось, Валентина, это полный бред, дешевка.

Он закурил сигарету.

Нечто кричащее и фальшивое.

Он затягивался и пускал колечки.

Изобразил пару усталых танцоров средним пальцем и сигаретой.

То, что случилось, это грустный праздник, сказал Лев.

Я несколько секунд ждала продолжения, но не дождалась.

Таксист посигналил. Я помогла Льву подняться. Он довел меня до машины. Поцеловал.

Я сказала ему, что он прав.

Что праздник действительно грустный.

Грустный и желтый.

Ужасно, когда все проблемы наваливаются разом. Я чищу гранат и размышляю об этом. Разбираю гранат, зернышко по зернышку, снимаю горькую белую пленку и бросаю ее в стоящую слева пиалу. Чудесные красные слезки отправляются в блюдечко, стоящее справа. Мое белье сушится на натянутых по всей квартире веревках. Чемодан открыт. В нескольких метрах от меня храпит Жан. В Москве идет дождь. Я знаю, что проблемы следует решать последовательно, не обязательно по мере поступления, и вне зависимости от их важности. Я по опыту знаю, что разбираться с неприятностями можно, только определившись с подходом, но заниматься мне хочется совсем другими вещами. Я предпочитаю есть гранат, читать книгу и курить сигареты, открыть вторую, третью, четвертую книгу — все равно сколько, если книги интересные. Я предпочитаю писать друзьям, что мне их не хватает, пойти на курсы обучения игре в маджонг или в кружок сальсы, спать с утра до вечера или с вечера до утра.

Первая проблема легко поддается распознаванию. У нее есть имя и фамилия. Это удача по сравнению со всеми остальными безымянными проблемами, существующими в реальном мире и моем личном списке.

Фамилия первой проблемы: Либерман.

Имя: Жан.

Должность: лучший друг рассказчицы, человек доброй воли и высокой культуры, подавленный, больной, временами склонен к самоубийству.

Ах да, чудак!

Жан появился в Москве три дня назад. Во вторник. Представьте: раздается звонок. Я слышу голос Жана. Думаю, что он звонит из Швейцарии, и пребываю в этом заблуждении несколько минут. Понимаю, что он собирается приехать в Москву, и всячески пытаюсь его отговорить. Погода жуткая, загрязнение окружающей среды достигло высшей точки, цены запредельные. Добавляю, что вот-вот уеду в Сибирь. Ни в коем случае не трогайся с места. Слишком поздно. Жан в аэропорту «Шереметьево». Только что прилетел, рейсом в 12.15. Я должна забрать его. Он не хочет ехать на такси, категорически отказывается. Он еще не вышел из здания аэропорта, а зазывалы уже чуть его не разорвали, тянут за руки, пытаются выхватить чемодан. Называют дикие цены. Все это очень его пугает. Количество предложений и лица предлагающих. Кроме того, у него появилось чувство — голос Жана дрожит, — ни на чем не основанное, не подкрепленное солидными основаниями, что тут многое изменилось. Так ты сможешь приехать?

Многие люди знают. Могут и хотят все объяснить. Могут и хотят все объяснить мне. Беда в том, что я не хочу их слушать. У меня на то свои причины, множество причин, их так же много, как осенних листьев — желтых, оранжевых, красных, — облетающих с деревьев от легкого дуновения ветерка.

На свете живут адвокаты, посредники, наблюдатели, специалисты, партнеры и консьержки, которые все знают и являются кладезем информации. Пусть оставят ее при себе, сядут сверху и высиживают. В чем истина? Ее не существует. Печальная истина заключается в том, что истины не существует, а если и существует, то одна единственная — деньги. На кон поставлены миллиарды, поэтому любые доводы хороши и пребудут таковыми. Но не станем забывать о комизме ситуации: сегодня, дамы и господа, вашему вниманию предложена пьеса, где все действующие лица и исполнители — воры, заявляющие, что их грабят.

Смех, аплодисменты, занавес.

Все началось плохо. Россия, как всем известно, страна с богатейшими запасами нефти, но там, как и везде, хватает нечистых на руку людей. И вот появились первые воры и заявили: эта нефть — наша! Такое тогда было время, как говорится, «все смешалось», по лесу бродили большие злые волки — те самые, о которых с незапамятных времен сочиняют сказки. Итак, грабители наложили лапу на богатства рухнувшей Империи. Народное достояние приватизировали в два счета. Сильной стороной бандитов всегда была прямолинейность. Они являются и говорят: это мое, и это мое, и это тоже мое, а нормальные, хорошо воспитанные люди совершают «ужимки и прыжки» и ни о чем подобном не помышляют. Даже по сравнению с самыми обычными людьми бандиты — не самые умные, предприимчивые, работящие, хитрые и организованные граждане. Они — простодушные, и это их спасает. С незапамятных времен во все эпохи социальных потрясений за первыми, «простодушными» бандитами приходили следующие и заявляли права на собственность, после чего все начинали убивать друг друга. Воры кричали «Помогите, грабят!», и растерянные адвокаты, посредники, наблюдатели, свидетели, специалисты, партнеры и консьержки не знали, в какую сторону кидаться. Сегодня воры хотят вернуть украденное у них другими ворами и требуют, чтобы это сделали по закону. Так было от века, так возникали большие страны, составлялись крупные состояния, строились великие судьбы. Дураки всегда проигрывают. Кретинам, к которым отношусь и я, и все те, кого я знаю и люблю в России, несть числа. Мои русские друзья и знакомые — люди вежливые, культурные… и полные и законченные дураки. Ни одному из них не хватило сообразительности обогатиться, когда была возможность. Говорю об этом с тяжелым сердцем. Все они прошли мимо нефтяных вышек, никелевых и урановых рудников, золотых приисков, заводов и фабрик, брезгливо зажав нос. Они сидели на кухнях, стенали и скорбели об ущербе, наносимом природе и национальному духу. Между тем, я имею основания утверждать, что у этих людей, сидящих на своих крохотных кухоньках и пьющих свой бесконечный чай, хорошие мозги, а у некоторых так и вовсе выдающиеся. Пусть не жалуются. У них были и время, и возможность гулять по воскресеньям, походя отыскивая разваливающиеся «коллективные богатства»: империя гибла, на рынке существовал острый дефицит продуктов питания да и всех других продуктов тоже. Мои бедные друзья не занялись личным обогащением, они пили и оплакивали прошлое и будущее, лили крокодиловы слезы. Их сгубило отсутствие простоты. Сегодня все эти люди — проигравшие, они отличные специалисты, но их опыт и умения никому не нужны, так что приходится перебиваться случайными заработками. Кажется, в Библии сказано между строк: «Склонитесь и будете грести сокровища лопатой». Может, Библия и ни при чем, но какая-нибудь другая книга наверняка предлагает взять на вооружение этот метод. Так что пусть все, у кого плохо гнутся колени, пишут жалобу на себя. Зато ни одному из моих друзей не нужен адвокат. Я хочу сказать — ни одному из тех, кто остался в России, кто не захотел по доброй воле покинуть родину. Другие сумели уехать и не жалеют об этом. Они получают зарплату в евро или долларах — а иногда и в той, и в другой валюте, владеют домами в пригороде, вызвали к себе семьи, достигли желаемого и… эмоционально перегорели.

Этого человека я слушаю с удовольствием. Не устаю его слушать. Честно говоря, я обращаю мало внимания на то, о чем именно он говорит, мне просто нравится на него смотреть. Этот очаровательный мужчина объясняет мне, как функционирует мир, и я в восторге от того, что он захотел поделиться соображениями об этой сложной механике с такой рассеянной женщиной, как я.

Я звякаю позолоченной ложечкой о стенки чашки. Улыбаюсь, откусываю кусочек песочного печенья. Сидя в салоне роскошного отеля, я спрашиваю себя, когда же наконец научусь противостоять обаянию хорошо образованных и полных достоинства британцев. Никогда этого не умела. Стоит ли упрекать себя за это? Я оставляю ложечку в покое, не желая раздражить собеседника. Это наше третье tea party за три дня. Если принять во внимание только сей факт и отважиться связать его с впечатлением, которое производит на меня очаровательный собеседник, гордиться будет нечем.

Я смотрю на Саймона О. Стоун-Аллертона и нахожу его неотразимым и даже более обольстительным, чем мой друг С., который обольстителен до невозможности. По моему мнению, главное различие между Саймоном О. и С. заключается в осанке. В С. есть намек на дряхлость, он начал дряхлеть уже в двадцать лет. Легкое искривление позвоночника, этакая слабость, которую невозможно скрыть, вызывает умиление у всех женщин в целом и у меня в частности, пробуждает в каждой из нас желание. А вот Саймон О. держится очень прямо. Кажется, что его собственное тело внимательно следит собой. Когда Саймон О. смеется, верхняя часть его тела остается неподвижной, если он откашливается, не происходит ни сотрясений, ни колыханий. Поза Саймона О. Стоун-Аллертона внушает исключительное доверие. Возможно, в молодости он брал уроки классического танца. Спросить, так ли это, я не решаюсь. Саймон рассказывает мне о недавней встрече с российским министром энергетики. Я уже успела ляпнуть глупость, так что в дальнейшем будет лучше прикусить язык. Угощаясь блинами со сметаной, я спросила, уверен ли он, что видел настоящего министра энергетики, ведь насколько мне известно, в России полно двойников, не только этого конкретного министра, но и всех остальных, в том числе гораздо менее известных министров торговли картошкой и пряниками. Саймон улыбнулся, держа спину все так же прямо, и я заподозрила в нем некоторую неискренность, но быстро прогнала гадкое сомнение, вспомнив, что он принадлежит к тем редким британцам, против обаяния которых я никогда не могла устоять. Никогда, вплоть до сегодняшнего дня.

Итак, Саймон О. говорит со мной о министре энергетики — о настоящем, уточняет он со свойственным ему чувством юмора. Мне следует обратиться в слух, но я витаю в облаках, и меня занимает не конкретная мысль, а некий соблазн, который ни в коем случае нельзя выпустить наружу, ах, Саймон О. Стоун-Адлертон, сколько еще чашек чая придется выпить, сколько блинов придется съесть в вашем обществе, прежде чем?.. Российских энергетических ресурсов, в том числе нефтяных и газовых, хватит на века, так заявил министр. Министру хорошо известно о неприятных слухах, которые ходят на Западе.

Он сказал «на Западе».

Да, подтверждает слегка раздосадованный Саймон.

Неприятные слухи о введении в заблуждение. Русские якобы врут о размерах своих богатств, как в старые добрые времена фальсифицировали статистические данные. Министр точно знает, о чем болтают злые языки. Но министр также прекрасно знает и спешит доверительно сообщить об этом достойным и тщательно отобранным представителям иностранной прессы, что все эти слухи — полная чушь. Энергетические запасы избыточны, практически неисчерпаемы. Если взглянуть в телескоп не на небо, а в недра Земли, увидишь там только русскую нефть и русский газ, до скончания времен, аминь, заявляет министр. Саймон упоминает воду, и я не понимаю, какое отношение эта жидкость имеет к патриотическим энергетическим ресурсам. Я права. Саймон заговорил о воде, потому что министр пил ее на встрече с приглашенными журналистами, всем им, в том числе Саймону, тоже пришлось довольствоваться водой, и он нашел, что вкус у этой воды слегка, ну, в общем, вкус. Однако, переходит на шепот Саймон, возникает вопрос, не была ли вода, которую пил министр, водкой, она ведь тоже бесцветная. Впрочем, это не важно. После седьмого стакана, выпитого министром неисчерпаемых энергетических ресурсов, речь зашла о вечной мерзлоте и огромных проблемах сибирских широт. Но и тут, сообщает мне Саймон, министр энергетики и климата не растерялся. Он заверил, что каждый волен думать, как думает, но он, министр, верит лишь в то, что видит, а именно — в высокий уровень российской бурильной промышленности и мужество бурильщиков, то самое мужество, которое позволило миллионам молодых русских солдат спасти Европу, только теперь его используют более разумно, во всяком случае, на взгляд министра. После двенадцатого или четырнадцатого стакана воды, точно Саймон не помнит, политический деятель заявил, что Полярная война уже выиграна.

Он сказал Полярная война?

Именно так, роняет Саймон своими красивыми губами, и мы обмениваемся понимающими взглядами.

О, Саймон О. Стоун-Аллертон, сколько еще печенюшек и сметаны мне придется съесть в вашей компании?

Чаепитие продолжается в уютном салоне отеля «Метрополь». Мы пьем чай, потому что за последние двадцать четыре часа у Саймона была еще одна встреча — с российским министром экономики. Он сказал много интересного о развитии, о показателях развития и других признаках развития экономики, что начинает приносить пользу большинству населения. Не зная, кто со мной говорит — русский министр растущей экономики устами Саймона или сам Саймон, — я спрашиваю моего собеседника, откуда у него информация о том, что русские, то есть население России в целом, будут пользоваться плодами национального развития? Саймон смотрит на меня, как на дурочку, способную лишь позвякивать ложечкой о чашку, однако он хорошо воспитан и сдержан и добровольно согласился встретиться со мной несколько раз в «чайный час», чтобы поделиться результатами своего расследования, и готов объяснить все еще раз. Я киваю, втягиваю голову в плечи и застегиваю пиджак, хотя температура в этом роскошном будуаре точно выше двадцати градусов. Мой «информатор» достает из кейса ноутбук. Включает его, приглашает меня сесть рядом, я вылезаю из кресла, устраиваюсь на диванчике и вижу на экране потрясающие графики и феноменальные кривые. Куда ни кинь взгляд, все в этой стране повышается. Я чувствую, как энтузиазм Саймона проникает в мои вены, показатели ослепляют меня, всеобщее российское благосостояние достигает заоблачных высот, повсюду бьют фонтаны нефти.

Да, Саймон крайне возбужден и воодушевлен. Он говорит, что готов прислать мне копию этой галиматьи. Я не уверена, что все хорошо поняла, и прошу повторить. Саймон подтверждает, что, если я хочу иметь все эти официальные благоглупости и цифры, он охотно сделает для меня копию. Я смотрю на его идеальный невозмутимый профиль, длинные пальцы, ласкающие клавиатуру, и начинаю немного его бояться. Знает ли этот невинный, как сильно повсюду не любят британцев, в том числе в России, из-за этих а! которыми они предваряют все фразы, и хи-хи-хи, которыми они их заканчивают?

Красивые руки английского журналиста касаются клавиш. Внезапно он бросает на меня взгляд и сообщает, что пришлет мне кое-какую интересную информацию.

О, Саймон О., сколько еще чайных церемоний я проведу с вами, о скольких показателях развития услышу?

Я думаю об С., мне его не хватает, хотя не должно не хватать. Я думаю о Жане, страдающем зубной болью и другими болячками. О Льве, который уже несколько дней не подает признаков жизни. О Саймоне О. Стоун-Аллертоне — долго сопротивляться его обаянию я не смогу. Я думаю о молодом Жонасе, он живет в моей квартире и регулярно сообщает мне новости.

В моей жизни слишком много мужчин. Мои мысли должен занимать один, но все остальные, кажется, объединились, чтобы вытеснить его. В этом романе слишком много мужчин, но никого, кто проявил бы хоть намек на сочувствие, никого, за исключением блистательного Жонаса, жаждущего узнать, встретилась ли я наконец со знаменитым олигархом. Он все чаще задает мне этот вопрос. Я не осмеливаюсь написать ему правду, признаться, что другие мужчины занимают мои мысли и вторгаются в мою жизнь. О таких вещах не должна говорить с названным сыном даже самопровозглашенная мать. И я оправдываю свою достойную сожаления неспешность географическими, метеорологическими и административными причинами. Искреннее и настойчивое внимание, которое Жонас проявляет к моему предприятию, часто доводит меня едва ли не до слез, особенно, когда я читаю его послания и понимаю: то, что ускользало от меня раньше, теперь ускользает еще быстрее.

Окажись Жонас в Москве, чувствовал бы себя здесь как рыба в воде. Он наверняка сказал бы, что этот город супер top[21], а Россия — супер cool[22]. Сел бы в поезд, идущий в Сибирь, убедившись, что не забыл взять зарядки от многочисленных гаджетов. В вагоне он вставил бы в уши наушники, открыл ноутбук и вряд ли заметил бы разницу между русским поездом и поездом в любой другой стране мира. Жонас не забеспокоился бы, оказавшись посреди «нигде». Он бы поступил очень просто — проголосовал, запрыгнул в грузовик и отправился в Манчжурию. Его могли бы удивить стада, пасущиеся по обе стороны от дороги, деревни без выхода в Интернет и вообще без всего, мусор, плывущий по рекам и валяющийся на земле, но большую часть времени этот мальчик наверняка проспал бы, утомленный монотонностью пути. Доехав до места, он постучал бы в дверь исправительной колонии и спросил по-английски, не здесь ли случайно обитает guy[23], имени он не помнит, но до недавнего времени этот самый guy был богатейшим человеком России, долларовым миллиардером. Потом он начал бы снимать охранников на мобильный телефон — они такие fun[24], а ворота такие crazy[25], — ни на секунду не обеспокоившись мыслью о неприятностях.

Елену Снежнову теперь зовут Елена Белл. Да, Елена, женщина, которую когда-то любил Жан, сменила имя и, по слухам, забросила виолончель. В стране, где царит кавардак, люди становятся совсем другими. Следует это принимать во внимание, если вознамерился заново свести с ними знакомство.

2 февраля 2009 в 10:51 Жан Либерман написал:

Уважаемая Юлия Ивановна,

Надеюсь, Вы не сочтете дерзостью, что я пишу Вам сегодня утром, хотя имел честь познакомиться с Вами только накануне. То, как внимательно Вы отнеслись к высказанным мной опасениям касательно судьбы моей дорогой подруги Валентины И., очень меня подбодрило и внушило надежду.

Вы стали для меня теплым и живительным лучом света среди суровой петербургской зимы. Пусть это сравнение не покажется Вам слишком патетичным, поверьте, оно вполне оправданно. За много недель Вы — первый человек из всех, кто имеет опыт в деле розыска пропавших, искренне предложивший мне помощь. Все «советы», которые я получал до сего момента, сводились к двум рекомендациям: обратиться в компетентные органы, так или иначе связанные с ФСБ, то есть добровольно кинуться в пасть к волку, либо сидеть и ждать, когда Валентина И. сама со мной свяжется. Не хочу Вас обидеть, Юлия Ивановна, но Ваша страна все еще охвачена такой апатией, здесь царит такой фатализм, что в это почти невозможно поверить. Говорят, здесь многое изменилось. Возможно, но лишь в том, что относится к деньгам, торговле и потреблению. И только в центре крупных центров. Стоит отъехать на несколько десятков километров, и ты как в дурном сне перемещаешься в советское прошлое. Какая ужасающая покорность судьбе, Юлия! Мне кажется, что, по большому счету, ничего не изменилось. То, что началось в 1989-м, все значительные события, случившиеся в этой стране, поглотила черная дыра обыденности. Простите мне мою резкость и излишнюю прямоту, но я решил быть с Вами абсолютно откровенным.

2 февраля 2009, в 23:45, Юлия Ивановна написала:

Добрый вечер, господин Либерман, Вы не должны так сильно беспокоиться о Вашей подруге Валентине И. Сибирь перестала быть гиблым местом, люди здесь больше не пропадают. В России все изменилось, абсолютно все. Я очень рада, что могу оказать услугу человеку, столь дорогому сердцу моей любимой подруги Елены Белл, предложив осуществить работу по поиску за половинный тариф.

Февраль в Петербурге не лучшее время года для Вас и Вашего здоровья. Поговорите с Еленой, у нее есть дома не только в России. Вам не обязательно ждать вашу подругу здесь. Впрочем, решайте сами.

Я сейчас очень занята делом о слиянии-приобретении. Вы уже знаете, что моя адвокатская контора занимается крупными сделками и другими делами. В нашей стране иногда случаются серьезные происшествия с детьми и родственниками предпринимателей. Мы добиваемся исключительных результатов. Завтра я улетаю в Нью-Йорк. Мы будем связываться по электронной почте. В нашей конторе работает очень энергичный стажер Каспер Краков. Он родом из Новосибирска. Каспер сделает все необходимые телефонные звонки.

Простите мне мой французский. Если хотите, я могу писать Вам по-английски.

Все будет хорошо.

4 февраля 2009, 04:30

Уважаемая Юлия Ивановна,

Мне крайне неловко, что я добавил Вам хлопот. Думаю, поездки по миру и смена часовых поясов очень Вас утомляют, хотя к последнему Вы наверняка привыкли, ведь Россия такая огромная страна. Я смотрю на Елену и легко представляю себе, какую жизнь Вы ведете. Мы с ней почти не видимся. Даже разговариваем редко. Простите старому человеку сорока пяти лет его ностальгию, но что сталось с бесконечными спорами, которые вели на кухнях люди Вашего круга? Зачем иметь так много комфортабельных домов, если не живешь ни в одном из них? Но оставим эти грустные и неуместные вопросы.

В Санкт-Петербурге холодно, вчера пошел мелкий снег. Он кружит в воздухе, как в невесомости, и, кажется, никогда не долетит до земли. Я восхищаюсь этой красотой, Юлия. Замерзшие каналы, ставший на Неве лед, мосты, которые больше не разводят, внушают мне уверенность. Время как будто остановилось. Я тщательно выбираю маршруты для прогулок, что помогает мне сохранять иллюзию застывшего времени. Поздно ночью я подхожу к окну и смотрю на дымы, поднимающиеся над домами, стоящими вдоль канала Грибоедова. Под серым небом, подсвеченным желтыми фонарями, когда шины больше не визжат на обледеневшем асфальте, редкие прохожие кажутся персонажами прошлых столетий. Я смотрю, как замерзшие люди осторожно бредут по тротуару, и думаю об их судьбах, искалеченных тем или другим кровавым режимом. Как часто они молили Бога о спасении или куске хлеба, но Он их не слышал. Сегодня по улицам Петербурга ходят потребители, они возвращаются по домам из баров и ночных клубов, они развлекаются взахлеб и вели бы еще более развеселую жизнь, одели их судьба богатством и роскошью, которую они лицезреют на экранах.

Мне кажется, Юлия, что время здесь разложено по маленьким матрешкам, хранящимся в самой большой и пузатой. Я поглаживаю ее, взвешиваю на ладони, осторожно, одну за другой, открываю те, что спрятаны внутри, закрываю глаза, вдыхаю запахи и слышу все звуки мира. Я слушаю рокот революции, речи, произносимые с балконов, ружейные залпы расстрельных команд, грохот сапог чекистов, явившихся арестовывать очередного «врага народа», завывание сирен, грохот бомб, скрип полозьев санок, везущих на погост тела людей, умерших от голода и холода. Я вскрываю матрешки, слышу голос смерти, это маховик, индустрия, и вздрагиваю от ужаса, одинокий и жалкий в петербургской ночи. В этом городе все перемешано, позолота и ужасы былых лет вплавились в рекламные вывески дня сегодняшнего. Мне бы следовало проявить сдержанность, остановиться на этом самом месте, чтобы никто не мог сказать, что я лезу не в свое дело. Меньше всего мне хочется прослыть кретином в Ваших, Юлия, глазах, поскольку я успел очень к Вам привязаться. Но истина заключается в том, что я ощущаю непреодолимое желание останавливать спешащих по своим делам людей, чтобы поинтересоваться, известно ли им, как много их сограждан, загубленных властью в разные времена, лежат в земле, на которой они сегодня развлекаются, пытаясь забыться в угаре веселья. Я принадлежу к тем людям, которые продолжают ходить на кладбища, тогда как представители Вашего поколения вечно спешат по делам, а другие — те, что постарше или вышли в тираж, не имеют ни сил, ни желания ходить куда бы то ни было, разве что в церковь. Да, мадемуазель, я болван и тупица и никогда не получу отпущения грехов.

Я начал перечитывать письма Валентины за июль-ноябрь прошлого года и попытался выделить информацию, которая могла бы оказаться полезной стажеру Кракову в его поисках. Я надеялся приложить их к этому письму, но силы оставили меня. Приношу Вам свои извинения и обещаю, что непременно сделаю это.

5 февраля 2009, 08:18

Дорогая Юлия Ивановна,

Переписка, осуществляемая с помощью новых технологий, чистой воды ловушка. Пишешь, пишешь, потом отсылаешь, даже не перечитав. Напиши я письмо от руки, Вы бы не получили вчерашнее послание, отправленное одним «кликом» мышки. Я смущен и растерян. Не знаю, кем Вы меня считаете, опасаюсь худшего и обещаю, что больше никогда не заставлю Вас терять время.

Передо мной сейчас лежит пачка карт, писем и распечатанных электронных сообщений, которые моя подруга Валентина присылала мне до того, как пропала. Я лихорадочно их перечитываю, пытаясь понять, что несколько недель назад заставило мою подругу замолчать. Какие предзнаменования я ищу? Хотите верьте, хотите нет, Юлия, но главное место в письмах Валентины занимают описания погоды, да, именно так, «дождь и вёдро». Эти страницы больше всего напоминают метеосводки. Я не могу понять причин столь внезапного интереса, обычно моей подруге нет дела до капризов неба. Я задавался этим вопросом, когда читал письма в первый раз, но сегодня ночью, перечитав все подряд, спросил себя, уж не закодированы ли отдельные фразы? Не стану знакомить Вас с многочисленными пассажами, в которых Валентина предрекает свою скорую смерть — из-за ужасающей жары, невыносимой влажности («бедные мои суставы!»), наступивших в начале ноября холодов. По всему выходит, что за время, прошедшее с июля до середины осени, я должен был бы похоронить ее не один раз. Сами знаете, люди говорят и пишут о погоде, если нет других тем. Не думаю, что это случай Валентины. Погода, безусловно, главенствует над всем и вся, но сегодня утром этот сюжет напоминает мне скорее неумолимого Бога, которому в далекой Сибири нужно каждый день приносить жертвы. Подобное предположение выглядит легковесным, но другого у меня нет, во всяком случае, в моем нынешнем состоянии. Я позволил себе скопировать несколько отрывков из текстов моей подруги и обещаю вскоре прислать Вам следующие.

Отрывки из писем Валентины

«…ах, Жан, если бы ты только мог увидеть, с каким упоением люди здесь наслаждаются летом. Любой поступок, который в другое время могли бы расценить как свидетельство душевного нездоровья, летом проходит незамеченным. Можно прыгать и скакать на улице, впадать в детство, объедаться ягодами, запихивая их в рот горстями, плюхаться в воду с дикими воплями. Дни тянутся бесконечно долго, и эта бесконечность сладка, как мед, она навевает грезы о том, что на свете нет ни смерти, ни боли. В некоторые дни жара становится изнуряющей, все только и делают, что восклицают: «Какая жара!» — но в голосах слышится ликование. Даже собаки со смеющимися янтарными глазами произносят это слово — «жарко». Сибиряки устремляются на свои дачи, как на поиски потерянного рая, и начинается лихорадочный сбор урожая. Я ем какие-то невиданные ягоды, кладу в рот и упиваюсь соком. Щедрая земля одаривает людей немыслимым количеством овощей и фруктов. Скорее, скорее, собираем, нюхаем, пробуем, помидоры, огурцы, баклажаны, кабачки, перцы, клубнику, малину, смородину, голубику, бруснику, чернику, нужно поторопиться, собираем и запасаем на зиму цвета лета, мы похожи на золотоискателей, напавших на богатую жилу.

Повсюду, в лесах и вдоль дорог, собирают ягоды, травы, грибы. У меня выработался тот же рефлекс — наклониться и без стыда и зазрения совести обшарить нутро природы. Наверное, таким и был Райский сад до грехопадения, а, Жан? Щедрая земля и широко разинутые рты, жаждущие отведать нектара беспечности.

Не знаю, какие тут зимы, но я прикоснулась к вспышке лета и легко могу себе вообразить неминуемое умирание природы».

7 февраля 2009, 23:07

Уважаемый господин Либерман, Вы не сообщили, что Ваша подруга Валентина собиралась посетить в Сибири религиозную организацию. Иначе говоря — секту. Возможно, Вы просто об этом не знали. Стажер Каспер Краков провел расследование. В настоящее время Вашей подруги в секте нет. Не помню ее названия, это какое-то движение, связанное с душами и медитацией. Подобных сект в нашей стране сотни, все они появились, как грибы из-под земли, когда рухнул коммунизм. Сектанты пришли из Азии и с Запада. Жизнь в России очень тяжела, так что гуру и проповедникам всех мастей не составляет труда дурить людям голову.

У этой секты есть так называемый «духовный отец», Падре Игнасио Вайсхорн-Ксюа. Каспер собирает данные на этого человека и источники финансирования его организации. Сделайте одолжение, поищите информацию в письмах Валентины. Каспер общался с разными людьми, все они заявили, что Ваша подруга была странной. Мало медитировала — по словам сектантов из сибирского лагеря. Их удивляло то, что эта иностранка проявляет так мало рвения. Она очень плохо говорила по-русски. Не умела ни молиться в группе с другими адептами, ни медитировать «двое на двое». У нее не было ни одного знакомого в лагере. Лагерь — это палаточное поселение, где люди молятся и медитируют. Днем они готовят еду и спят. Ваша подруга очень боялась змей. То и дело вскрикивала, удивляя окружающих. Вы говорили, что Валентину интересовали «олигархи первой волны». Так зачем же она отправилась в глухие места, где полно одержимых безумцев? Вы уверены, что эта подруга, которую мы разыскиваем по Вашему поручению, вменяемая и интеллигентная женщина? Не сердитесь, я должна была задать этот вопрос. Стажер Краков очень старается, но у него много работы по текущим делам.

Я на несколько дней уезжаю в Женеву.

Как только появятся новости, Вы сразу их узнаете.

8 февраля 2009, 09:32

Да будет Вам известно, мадемуазель, что на свете нет человека, который ориентировался бы во времени и пространстве хуже моей подруги Валентины. Такие простые понятия, как Восток и Запад, «право» и «лево», всегда только запутывали ее. Думаю, именно по этой причине она так редко указывает точные названия мест, где находится. Как будто эти — основные — данные не имеют для нее никакого значения. Путешествия Валентины — суть погружения в неизвестные земли, которым она ухитряется не наносить ущерба. В наше время это чересчур, согласен, ведь люди сейчас даже на прогулках не расстаются со спутниковыми телефонами. Я немедленно пришлю Вам все более или менее точные географические данные, которые найду в ее письмах, но это вряд ли чем-то поможет — я не сохранил конверты. Я не собираю марки и не мог даже представить, что перестану получать от нее известия и мне придется идти по следу, как какой-нибудь дворняжке. Слава богу, у меня есть Вы. С тех пор как мы познакомились, серое петербургское небо меньше давит на меня. Я дышу полной грудью и стараюсь не замечать сумасшедшего дорожного движения, взявшего город в заложники. Туристические путеводители называют Санкт-Петербург Северной Венецией, по которой можно гулять, сунув руки в карманы и беззаботно насвистывая. Что тут скажешь, Юлия — если включить воображение… Остаюсь в Вашем распоряжении,

Отрывок из письма Валентины

«…горы Монголии все ближе, они очень напоминают Швейцарские Альпы, я пересекаю бесконечно унылые и давным-давно опустевшие бескрайние равнины, и мне чудится, что я вот-вот вдохну альпийский воздух и отыщу в траве горечавку и чернику. Скажи мне, Жан, возможно ли так далеко от родины ощутить аромат родных мест? Я с вожделением смотрю на выныривающие из облаков массивные серые скалы и умираю от желания подбежать ближе, коснуться их руками и начать карабкаться вверх, цепляясь за эти лестницы в небо».

9 февраля 2009, 23:50

Мсье, стажер Краков очень заинтересовался сектой. Он хотел бы получить информацию, имеющуюся в письмах Вашей подруги Валентины. Вы почему-то об этом не упоминаете. Пишете о погоде в Сибири, о грозах, фруктах и овощах. Для простоты дела можете послать стажеру фотокопии писем. Он сам найдет в них нужные сведения.

10 февраля 2009, 03:18

Дорогая Юлия Ивановна,

Пусть стажер Краков забудет о секте! Если бы Валентина отправилась на американский Запад, она бы непременно заинтересовалась жизнью ковбоев, и даже у Кракова эта идея не вызвала бы нареканий. Однако моя подруга выбрала русский Восток (на вкус и цвет, как известно…) и, судя по всему, попала в круг людей, увлекающихся медитацией. Только и всего. Необходимо приспосабливаться к новой, неизвестной тебе стране, особенно если хочешь нащупать пульс ее жизни. Неужели Вы полагаете, дорогая моя Юлия, что ученый-этнолог, изучающий жизнь какого-нибудь примитивного племени, ставит под сомнение местные обычаи? Конечно же, нет! Этнолог помалкивает, пытается держаться как можно незаметней и все записывает. Ну так вот, считайте, что романисты — те же этнологи, только чуточку чокнутые. Не хочу отвлекаться на рассуждения о литературе, но Вы ведь знаете, как ловко писатели погружают реальность в кипящее масло вымысла. И наоборот. Мы с Вами не станем стричь всех писателей под одну гребенку, но Валентина… она не склонна к медитации, хотя боится змей и у нее много других страхов, о которых я предпочту не говорить в этом письме.

Если Вы (как, впрочем, и я) не видите связи между сектантским медитированием на сибирской земле и судьбой некоторых Ваших развенчанных олигархов, это не имеет значения. Мы найдем множество ассоциаций такого рода на пути, проделанном Валентиной, так давайте не будем попусту тратить время. Именно это может произойти со стажером Краковым, сколь бы эффективной ни была его работа. Боюсь, он тратит чертову прорву времени на эту секту и ее основателя Ксюа — как-его-там. А мы с Вами, Юлия, получили финансовые ведомости, свидетельствующие о значительных вливаниях денежных средств на счета этого движения бесноватых, но они не вернут нам нашу Валентину живой и здоровой.

Кстати, где он сейчас, ваш стажер? Я готов встретиться с ним. Я понимаю, что мое дело доставляет Вам и Вашим сотрудникам слишком много хлопот. Я очень многим Вам обязан и готов потратить несколько дней на дорогу, чтобы побеседовать с этим самым Краковым.

Заранее благодарен за информацию.

10 февраля 2009, 23:01

Стажер Краков очень занят. Я тоже. В Женеве все непросто. Я не понимаю, почему все так происходит. Ну да, финансовый кризис, но у Вас это напоминает ядерный взрыв. Знаете, в России, если казна пуста, то уж пуста. Мы не раз это переживали — и пережили, хоть я и сегодня этого боюсь. Но что происходит у Вас? Не понимаю. Передо мной закрываются все двери — как будто я заражена чумой или холерой, а ведь совсем недавно их распахивали прежде, чем я успевала выйти из такси.

В приложении Вы найдете координаты стажера Кракова. Вам не стоит отправляться в путь, не договорившись с ним о встрече. Он много ездит, завтра — Казань, послезавтра — Саранск, в субботу — Екатеринбург. Что дальше, я пока не знаю. Вы можете поехать поездом, но выйдет долго, или полететь самолетом. Или не ехать вовсе.

Каспер Краков делает все возможное.

Вы должны положиться на него.

11 февраля 2009, 04:00

Моя дорогая Юлия, Я оставил четыре сообщения на автоответчике стажера Кракова, но он так и не перезвонил. Мне хочется верить в его усердие, и я готов отправиться в путь. Поездом, самолетом. Попробую найти решение, но вынужден признаться, что чувствую себя в Вашей стране неграмотным. Русский я знаю очень средне, но ничего или почти ничего не могу осуществить легко и просто, даже купить билет на поезд. Представьте, в какую бы очередь я ни встал, меня из нее выталкивают. Не понимаю, как это происходит. Пока я пытаюсь сообразить, что должен делать, впереди меня оказываются человек десять. Я проявляю максимум внимания, чтобы делать все правильно, но выходит плохо. Вчера я почти час стоял у билетного окошка, прежде чем понял, что там продают билеты только на пригородные поезда. Стоит ли уточнять, что это нигде не было указано? Я вообще не понимаю, по какому принципу организуется в Вашей стране информация. У меня нет слов, чтобы описать, как я был унижен, чувствуя себя парией среди парий. В этой стране все имеет невообразимые размеры, все нелогично, все подавляет. Понимаете, Юлия, сначала я думал, что проблема во мне. Я иностранец, не знаю здешних нравов и обычаев, но мало-помалу начинаю понимать, что дело не в этом. Все растеряны, все утратили ориентиры, и в первую очередь русские. Разница между мной и жителями России заключается в том, что для них это нормальное состояние. Нормально, когда тебя грубо одергивают по любому поводу, нормально, когда тебе приказывают «не стой здесь, встань там», когда говорят «нет», ничего при этом не объясняя, нормально входить с «заднего хода», молча сносить глупость и произвол только потому, что кому-то так захотелось. Мне жаль, Юлия, но все это я наблюдаю каждый день и давно опустил бы руки, если бы они уже не болтались у самой земли. Я думал, что за двадцать лет бешено ускорившееся время стерло карикатурные черты, но, боюсь, они почти неистребимы, и обязаны мы этим не только семи десятилетиям заморозков. Глядя на огромные петербургские резиденции Ваших царей, я лучше понимаю, как мало места отводилось здесь индивидууму, чтобы попытаться стать гражданином. Я говорю о личности, которая чувствует себя свободной в собственной стране, которой есть что сказать, а законы защищают его свободы и его собственность. Красивые русские девушки весело стучат каблучками по обледеневшим тротуарам, болтают на ходу по мобильному, но и они — увы! — подчиняются общим правилам. В Вашей стране меня часто душит злость, вот и сегодня утром на меня посмотрели, как на полного идиота. Вы ведь знаете, Юлия, как трудно иностранцу запомнить, на какой слог нужно делать ударение в русском слове, но разве это такой уж страшный грех? Выходит, что да. Ошибка в ударении — голова с плеч. Зато все остальное допустимо. Тот факт, что никто не способен дать четкий ответ, тщательно выполнить работу, обеспечить минимум гарантий, не вызывает ни удивления, ни протеста. Может ли такой человек, как я, приспособиться к подобной неопределенности? Такой, как я, то есть настроенный доброжелательно, Юлия. Нормально ли подниматься по утрам, заведомо зная, что все, что имело смысл вчера, сегодня может его утратить — и не из-за переменчивой погоды, а в силу загадочного, необъяснимого, трансцендентного положения дел. Значит, следует склонить голову и молча идти своей дорогой. Не уверен, что способен вести себя подобным образом — хотя бы один день. Нет, мне вовсе не нужны страховки на все случаи жизни, но я «нездешний», продолжаю задаваться вопросами и прихожу к выводу, что многие исторические толкования ошибочны и Бог родился в России.

13 февраля 2009, 22:15

Жан, стажер Краков попал в больницу. Несчастный случай. Не беспокойтесь, с ним все будет в порядке. Он звонил мне из палаты, сообщил, что многое узнал о Вашей подруге Валентине. Куда она ездила. С кем говорила. Стажер очень заинтересовался историей с исчезновением. Мы оба не думаем, что с ней могло случиться несчастье. Воспользуйтесь пребыванием в Петербурге, чтобы посмотреть достопримечательности. Не только кладбища. В наших музеях много сокровищ, и там тепло. В феврале небо над городом иногда проясняется на несколько часов. Воздух, конечно, остается холодным, но Вы должны выходить гулять, чтобы увидеть, как город парит над белыми каналами, переливаясь желтым, розовым и зеленым. Я очень люблю Петербург и хочу, чтобы Вы тоже полюбили мой родной город. Мне нужно слетать в Нью-Йорк. Потом я вернусь в Россию.

Возможно, мы увидимся.

Не грустите.

14 февраля 2009, 01:17

Юлия,

Вы уверены, что стажер Краков сможет продолжить расследование? Что именно с ним случилось? Он попал под машину или сам спровоцировал аварию? Сожалею, что приходится задавать подобные вопросы, но я вижу, как люди ведут себя на дорогах, и мне кое-что известно о том, как тут получают права. Я склонен подозревать худшее, в том числе в отношении Кракова.

Что, если этот стажер будет заниматься своим здоровьем и передаст дело об исчезновении Валентины вам, Юлия? Вы ведь покончили со слияниями-приобретениями, и у Вас появилось свободное время.

Мне остается только надеяться. Что еще я могу сказать?

Искренне Ваш,

14 февраля 2009, 23:52

Стажер Краков прекрасно ведет это дело, несмотря на то, что с ним случилось. Никакой аварии не было. У моего сотрудника слабое здоровье. В нашей стране вообще не так много здоровых мужчин.

То, что Вы боитесь переходить через дорогу, совершенно естественно. Люди не умеют водить. И не знают, что не умеют. Но еще опасней ходить в феврале по питерским тротуарам. Погода часто меняется — то снег, то дождь, то гололед. Лед повсюду. С крыш падают сосульки. И все-таки нужно гулять!

Завтра утром я лечу в Нью-Йорк.

Краков делает все, что нужно.

15 февраля 2009, 02:37

Дражайшая Юлия!

Уж не судьба ли швейцарской банковской тайны заставляет Вас курсировать между Женевой и Нью-Йорком? Какая трата сил! Эту птичку пытаются подстрелить не впервые, так почему бы Вам не вернуться в Санкт-Петербург? Все скоро успокоится, и Вам будет проще разобраться с проблемами.

В Ваше отсутствие я решил посетить несколько музеев, раз уж Вы так изящно намекнули, что там тепло. Мне стало известно, что олигархи «новой волны» опекают национальную культуру. Эта неожиданная тяга к прекрасному у деловых людей весьма трогательна. Кошельки расстегиваются, как по волшебству. Думаю, моей подруге Валентине стоило бы заняться нынешними благовоспитанными господами, а не могущественными властителями судеб страны из 1990-х, канувших ныне в небытие. В этом случае она была бы не в Сибири, а гуляла бы по цивилизованным городам и любовалась множеством прекрасных вещей.

Что заставляет Вас быть такой сдержанной в оценках, Юлия, Ваша деликатность или осторожность? Простите мне эти безобидные шутки, но мне действительно кажется, что русская проза в очередной раз ужимается в объемах. Просто поразительно, как укоротились в наши дни и фразы, и мысли. Возможно, мне тоже следует писать по-русски, чтобы сэкономить ваше время.

Желаю Вам счастливого пути,

17 февраля 2009, 22:57

Жан, Вы пишете, что Ваши шутки безобидны. Я в этом не уверена. Происходящее всегда сложнее, чем кажется. То, что имеет значение для Вашей подруги Валентины И., важно и для моей родины, России. Не думаю, что сегодня мы говорим и пишем более кратко. Это очень по-европейски говорить так. Многое из того, что Вы пишете, выглядят сугубо по-европейски. К сожалению.

18 февраля 2009, 08:23

Юлия,

Думаю, я шучу, чтобы отпугнуть отчаяние и тревоги. Чужая реальность — даже печальная — всегда отвлекает от забот легче, чем своя собственная. Я понимаю, все это иллюзия, но очень сладкая.

Давайте оставим в стороне вопрос об «укорочении» русской прозы. Ограничимся (мы оба — Вы и я) констатацией факта, с какой легкостью некоторые люди в Вашей стране урезают куда более конкретные, чем язык, вещи, например поставки газа в разгар зимы. Вот уж что не требует развернутого анализа. Достаточно включить телевизор и посмотреть, как люди выбивают зубами дрожь от холода. Когда я вижу подобное, мне хочется стукнуть по «ящику», чтобы изображение снова стало черно-белым. Забыть, что на дворе 2009 год. Попытаться побороть свой страх.

Признаюсь честно, прогулки по широким петербургским проспектам и мысли о том, что Краков делает все, что нужно, не способны развеять мои страхи. А кстати, как обстоят дела с поисками Валентины? Не нужно щадить мои нервы, Юлия, расскажите все, что знаете, прошу Вас.

18 февраля 2009, 23:51

Стажер Краков создал отличную компьютерную схему передвижений Вашей подруги. Прилагаю ее к этому письму. На ней видна топография, озера, леса — все. Валентина И. часто останавливалась у местных жителей. Все они очень хорошо о ней отзываются. Она осматривала окрестности, задавала вопросы. О жизни людей, об истории поколений многих семей. Если верить Касперу — а ему можно верить, ведь его мать родилась в Сибири, — сибиряки любят поговорить. Ваша подруга часто задавала странные вопросы. Интересные, но непонятные. Например о старых и новых лагерях. Валентина И. хотела знать, остались ли в России политические заключенные. Те, у кого жила Валентина, проявляли осторожность и отвечали уклончиво. Во всяком случае, так они сказали стажеру Кракову. Кое-кто думал, что эта иностранка представляет некую группу, один из благотворительных фондов. Официально они оказывают гуманитарную помощь, а на самом деле собирают информацию. В последние годы богатые американцы посылали множество подобных людей в страны Восточной Европы и в Россию.

Кибила Николаевна Картофельникова, женщина, у которой жила ваша подруга, долго беседовала с Краковым. Она назвала Валентину И. простой и доброй душой. Сразу этого не скажешь, но по прошествии нескольких недель начинаешь понимать, что к чему. Госпожа Картофельникова считает, что Ваша подруга и правда пишет романы. Ее интересовали мелкие и вроде бы незначительные детали, а еще — романтические случаи, такие, как история этого политзека. Она любила рассматривать семейные фотографии, особенно старые, те, которые никого больше не интересуют. Она посещала места, не представляющие ни малейшего интереса и даже не отмеченные в путеводителях. Заброшенные заводы, недостроенные здания, разбитые дороги. Кибила Николаевна сказала, что гостья очень много читала и все время, днем и ночью, пила кофе, что очень ее удивляло. Кофе, как Вам известно, не является национальным русским напитком. А еще она задавала массу вопросов о словах. О корнях, приставках, суффиксах, новой лексике. Как говорит Краков, это крайне утомительно. Госпожа Картофельникова филолог по образованию. Понятно, почему Ваша подруга так надолго у нее задержалась.

Знаете, Жан, все сибиряки — потомки людей, попавших на эту землю неслучайно. И не по доброй воле. Они ничего не забыли, хотя никогда об этом не говорят. Они знают, что никто не хочет селиться в Сибири, и меньше остальных — русские, живущие за Уралом, никто, кроме китайцев, эти сегодня разбрелись по всему миру. Они делают работу, которую не желают делать русские, и занимаются торговлей. Но Ваша подруга — не китаянка, и люди поняли, что она не «делает дел». Им было трудно понять, почему приехавшая издалека иностранка ничем таким не занимается, не зарабатывает деньги, не участвует в экскурсиях в стиле «экстрим». Сибиряк по матери стажер Краков тоже этого не понимает. Уточню. Он не оспаривает утверждения, что Ваша подруга пишет романы, но говорит, что для этого не обязательно ездить в Сибирь. Скорее наоборот, нужно оттуда уехать. В истории нашей страны всегда случалось именно так. За одним единственным исключением. Великий русский писатель Чехов добровольно отправился на Сахалин и посетил каторгу. Но Антон Павлович был врачом, ученым, его занимали проблемы статистики и гигиены. В то время никого в России не интересовало, как условия содержания в исправительных учреждениях влияют на уровень смертности, сегодня это тоже мало кого волнует. Другие писатели примеру Чехова не последовали и тратить время на Сибирь не стали. Поступили они так потому, что выжили там и едва могли поверить своему счастью. Они писали, чтобы чувствовать себя живыми. Вернее, чтобы были живы те, кто придет после них. Они были кончеными людьми и осознавали это. Сибирь много раз убивала их. И потом, они были русскими. Стажер Краков на этом настаивает. Сибирь — русская проблема. Как и вся Россия. Краков говорит, что иностранец не путешествует по нашей стране, имея целью написать роман. Я передала Касперу то, что вы рассказали мне о Вашей подруге, то, чего Вы сами не понимаете. Он все внимательно выслушал. Но мнения не изменил.

Желаю всего наилучшего,

19 февраля 2009, 12:39

Дорогая Юлия,

Спасибо за предоставленную информацию. Я посылаю Вам отрывок из письма Валентины, который вряд ли поможет нам определить ее географические координаты, но наверняка заинтересует Вас. Прилагаю также начало текста, который, по словам Валентины, в роман не войдет.

Искренне ваш,

Отрывок из письма Валентины

«…я много писала в последние дни, вот только не знаю, куда пойдут — или не пойдут — эти фразы. Придется поискать другой способ приступить к изложению основной темы. Больше всего меня интересует прибытие Ходорковского в колонию, его долгое путешествие по Сибири, открывающиеся ворота узилища… Столкновение времен в одном единственном образе. Старая история на-сдаивается на сегодняшнюю — в конечном итоге, одна и та же история, как если бы время закольцевалось. Ты веришь, что время по-идиотски циклично, Жан? Мне не дает покоя этот вопрос. Обо всем остальном могут рассказать лишь те, кого сюда привезли и заперли здесь насильно».

19 февраля 2009, 23:47

Жан, если Ваша подруга Валентина прислала Вам новые части своего романа, я буду рада прочесть их. Стажер Краков чувствует себя лучше. Он вышел из больницы и продолжает расследование. Связывается с друзьями Вашей подруги Валентины. Считает, что это может оказаться полезным.

Стажер очень серьезно относится к делу. Мы должны положиться на него.

20 февраля 2009, 16:32

Юлия,

Я чувствую, как сильно Вам хочется внушить мне хоть немного доверия к работе и усилиям Каспера Кракова. Рад, что он снова на ногах. Хотелось бы знать, сколько ему лет. Не считайте это неуместным любопытством. Полагаю, он молод, однако во многом кажется мне человеком скорее старомодным. Я прав?

Я теперь осваиваю петербургские тротуары, коих Вы советовали мне опасаться. Должен признать, что в некоторые дни по ним действительно бывает невозможно ходить. Но самую большую опасность для меня представляет не гололед, не падающие с крыш сосульки и не заметенные снегом люки, на которых можно поскользнуться, а Ваши соотечественницы, Юлия, бегущие по льду на высоченных каблуках-шпильках. Когда я смотрю на них, у меня начинает ужасно кружиться голова. Реагирую подобным образом я один. Иногда я присаживаюсь на заиндевевшую скамейку и наблюдаю за ними, разинув от изумления рот, потом оглядываюсь, смотрю на небо, пытаясь отыскать повелителя, пославшего к нам так много потрясающих красавиц. И, конечно, не нахожу. Даже дежурного Жоржа Дантеса. Мимо меня проходят только небрежно одетые русские мужчины в тяжелых ботинках, и пальцем не пошевелившие, чтобы добиться расположения божественных красавиц. Какая несправедливость! Интересно, сколько женщин ломают кости зимой, а главное, во имя чего? Вы в очередной раз назовете меня «слишком уж европейцем», но мне кажется, что сегодняшние модницы в мельчайших деталях, вплоть до тактильного ощущения, помнят те пролетарские «наряды», которые носили их матери и бабушки. Эти хранящиеся в подсознании картинки на редкость эффективно заставляют их действовать «от обратного», и я не могу понять, почему из памяти людей так быстро исчезают другие воспоминания, не касающиеся обуви и тканей. Я имею в виду улыбки и рукопожатия, вернувшиеся с некоторых пор на экраны Вашей страны, тот тип слов, что произносятся с особым, громогласно-мачистским напором: Родина-мать, враги, неприступные границы. Я говорю о воскресшей серости, которую люди снова воспринимают в лучшем случае с безразличием, а в худшем — с радостью. Но довольно, я рискую наскучить Вам своим философствованием. Лучше прочтите отрывки из текстов Валентины.

Отрывки из текста Валентины

Дорога, бесконечно долгая, монотонная. Сквозь щели в брезенте можно видеть стоящий стеной лес. И отбросы. Люди в России избавляются от ненужных вещей и мусора по принципу «где хочу, там и брошу». Пустые бутылки и отбросы плавают в воде, лежат по берегам озер и рек, валяются в лесу, на обочинах дорог и даже в горах — повсюду, где появляются и «гадят» представители рода человеческого.

Заключенный олигарх не спит. Он с глубокой печалью следит взглядом за унылой монотонностью окружающего мира. Ничего удивительного. Свергнутый магнат человек утонченный. Он жил в мире, где мусорные мешки строго регламентированных цветов и размеров выбрасывают в надлежащие баки, которые вычищают мусорщики в спецодежде. Михаила Борисовича Ходорковского обслуживали персональные водители, мажордомы, экономки и горничные. В России так живут немногие. Высокообразованный олигарх пил дорогое вино из дорогих бокалов и беседовал с коллегами о нефтяных потоках. В его речи звучали слова «возрастание», «эффективность», «показатель рентабельности», «прозрачность», «прогресс», это куда более возвышенно, чем «деньги» и «мусор». Утонченные личности имеют личных мусорщиков и банкиров. Все их отбросы исчезают как по волшебству, примерно также создается их богатство. Только обычные люди без конца говорят о деньгах и выбрасывают пустые бутылки в окно.

21 февраля 2009, 23:08

Не нужно отчаиваться, Жан. Ни из-за собственных проблем, ни из-за Вашей подруги Валентины. У женщины есть причины для исчезновения. Появляются время от времени, иногда, всегда. Я не сумею Вам этого объяснить. Не знаю, как выразить это на не родном мне французском, да и по-русски не знаю, как сказать.

Вы говорите, что любите мою страну. Не знаете почему, но любите. Ее не назовешь ни очень красивой, ни более красивой, чем какая-нибудь другая. Жить здесь нелегко. Язык трудный и климат суровый. Возможно, Вам нравится жить тут с нами день за днем, даже если ничего нового не происходит.

Что за глупости я пишу… Ладно, с кем не бывает, так ведь?

22 февраля 2009, 08:47

Юлия,

Ваши письма очень меня трогают. Продолжайте писать, если это не слишком Вас затрудняет. Признаюсь, мне не удается прогнать мрачные мысли об участи моей подруги Валентины. То, что я вижу вокруг, не помогает взглянуть на вещи иначе.

Вчера я посетил музей-квартиру Сергея Кирова, большевика ленинского призыва, он погиб одним из первых, его именем называли площади, села и школы Вашей страны. Я, в отличие от моей подруги Валентины, не пренебрегаю обязанностями туриста, хотя сейчас февраль, и мало кто торопится посетить дом № 26 на Каменноостровском проспекте. Хранительницы обрадовались живой душе. Они шли за мной по пятам в мягких тапочках, включали музыку и свет, когда я входил в комнату, и выключали их, когда я переходил в следующую. Я вдыхал атмосферу той эпохи. Он был энергичный человек, этот Ваш застреленный в спину Киров, и удачливый охотник. Его квартира набита шкурами и чучелами животных, тысячи книг на полках тоже напомнили мне муляжи. Политика, экономика, статистика, государственное устройство. На его несчастье, он умел читать между строк. Я видел его телефоны, сегодня они пылятся на стуле, четыре черных аппарата, по одному из которых он будто бы напрямую связывался с Кремлем. Не знаю, какая именно линия доносила голос Кирова до ушей Сталина, но, судя по всему, в Вашей стране мало что изменилось. Да, Юлия, здесь по-прежнему опасно иметь прямой выход на Кремль, если умеешь читать, но не умеешь держать язык за зубами. В огромной квартире, обставленной в стиле ар-нуво, я думал о моей подруге Валентине и ее сидящем в колонии олигархе. Сколько статистических справочников и телефонных аппаратов было в библиотеке Михаила Борисовича Ходорковского? Ходил он на медведя? Охотился на волков? Может, Валентину задерживают в Сибири цифры? Я воображаю, как она составляет таблицы, чтобы сравнить официальный и реальный уровень запасов углеводородов. Подобное занятие быстро заставляет забыть о времени и грозит большой опасностью.

Сообщите, как идут дела у Кракова.

Искренне Ваш,

N.B.: посылаю Вам несколько страниц для прочтения.

22 февраля 2009, 23:06

Вы конечно же узнаете всю новую информацию, которую добудет Краков, но я тревожусь о Вас. Санкт-Петербург не тот город, в котором человек всегда чувствует себя уютно. Особенно иностранец. Этот город следует посетить, побыть неделю и уехать. Думаю, Вы должны покинуть Санкт-Петербург. Погода тяжелая, снег, дождь, подмораживает, ветер не стихает — все разом, и так день за днем, по нарастающей. Это совсем нехорошо — даже для тех, кто не слишком тревожится о своей жизни. А для всех остальных просто опасно.

Вы должны отправиться куда-нибудь еще.

23 февраля 2009, 08:18

Моя дорогая Юлия, Я думаю о Вас, хотя никогда не знаю, где Вы находитесь — в Нью-Йорке, Женеве или Санкт-Петербурге. Корреспонденция, которой обмениваются современные люди, мы с Вами в том числе, не позволяет опознать координаты места отправки. Интересно, кто-нибудь оценивал последствия создания новых средств и способов связи? Исчезли запахи, трепет, цвета, голые слова перемещаются в тишине, важна лишь скорость доставки. Если не начнем приукрашивать наши письма, Юлия, румянить им щечки, умащивать благовониями складки их кожи, боюсь, от этого мира и от нас самих ничего не останется.

Вы сообщили бы мне, если бы вернулись в Санкт-Петербург, ведь правда? Почему Вы не возвращаетесь?

N.B.: еще кусочек для прочтения

24 февраля 2009, 22:07

Жан, у меня еще пропасть работы. Я пока не могу вернуться в Санкт-Петербург, так что не ждите меня. В разгар кризиса нужно уметь отличать выгодные дела — коих немного — от массы невыгодных. Я говорила с Еленой, она со мной согласна. У нее дела тоже идут по-разному. Вы ведь знаете, богатые стали чуточку менее богатыми, а они к этому не привыкли. Они боятся потерпеть неудачу — гораздо сильнее, чем те, кто беден.

Елена сражается. Я тоже.

25 февраля 2009, 12:46

Юлия, сегодня 25 февраля. Я уже три месяца не имею известий от Валентины. Вы должны знать — она боялась. Я тоже напуган. Ужасно. Не знаю, ни что думать, ни что делать. Будь я похрабрее, находись Вы рядом, отправился бы на поиски. Что-то подсказывает мне, что мы втроем — Вы, Краков и я — можем составить отличную команду. Сегодня утром я перечитал некоторые письма Валентины, обхватил голову руками и попытался представить себе женщину, странствующую по незнакомым местам в тот самый момент, когда я пишу Вам эти строки.

Отрывок из письма Валентины

«…наступившая осень скорее напоминает зиму. Все в Сибири работает по принципу «орел или решка», Жан, «орел» — проигрываешь, «решка» — ничего не получаешь. Как же далеко от меня Европа… Я иногда покупаю местные газеты и прибегаю к помощи географической карты, чтобы разобраться в новостях и сориентироваться по месту. Скажу без липших слов — здешняя жизнь жестока. Люди страдают, любят и умирают, помня былые печали. В деревнях, которые я посещаю, где иногда живу, случаются разные беды. Болеет странными болезнями скот, взрывается трубопровод. Процветают спекуляция и контрабанда. Все становится товаром — алкоголь, автомобили, лес, оружие, люди. Здесь, как и повсюду, нужно делать деньги, только это и нужно, повышать средний уровень, особенно если он средний только на словах. Я никогда не понимаю, с кем имею дело, хотя некоторые относятся ко мне невероятно тепло. Кажется, что вся нежность и великодушие мира укрылись в душах этих людей от суровых природных и погодных условий. Я всегда помню поразившее меня наблюдение Чехова. Представьте себе, во время путешествия на Сахалин этот упрямец составлял статистику побегов с каторги. Знаешь, кто сбегал чаще всего? Ответ прост: те, кто не мог вынести климатических различий между прбклятым островом и родными местами. Уже тогда речь шла не о великих принципах, не о свободе «с большой буквы», а всего лишь о климате. Те, кто здесь родился, не уезжают. Они терпят. Никакое «другое место» для них не существует. Иногда мне хочется поделиться мыслями и наблюдениями с окружающими, но я не решаюсь. Никогда не произношу имя Ходорковского. Говорят, прошлое ушло безвозвратно. Куда оно ушло? Никто не знает. Я предпочитаю продвигаться вперед осторожно, Жан, как будто иду по леднику».

25 февраля 2009, 23:52

Почему бы Вам не съездить на несколько дней в Москву, Жан? Стажер Краков вернулся. Он готов с вами встретиться и обсудить сведения, которые собрал о Валентине. Документы, свидетельства, карты. Ваша подруга могла покинуть Россию. Путешествуя по Сибири, в конце концов попадаешь в Китай. В Монголию. Или в Японию. Между прочим, сибиряки часто ездят в Китай. Там все предсказуемо и отлично организовано. Много больших отелей и магазинов. Краков говорит, что жители Сибири используют любую возможность, чтобы посетить Китай, а когда возвращаются, с восторгом рассказывают, что по ту сторону границы существует реальная жизнь.

Стажер допускает разные вероятности. Первая и самая разумная — Ваша подруга Валентина устала от России. И больше всего — от олигархов «первой волны». Села в поезд, оказалась в Китае и решила попутешествовать, ведь Россия ей надоела.

Каспер Краков полагает, что Валентина перестала писать Вам по одной простой причине — Вы ждете от нее новостей из Сибири, а не из Китая.

26 февраля 2009, 09.38

Юлия, кажется, один из ваших поэтов написал: жить в Петербурге — все равно что спать в гробу. Я часто вспоминаю эту фразу, когда думаю о тех убийственных четырех месяцах, которые провел в Санкт-Петербурге, и надеюсь, что на сей раз убийство действительно произошло.

Я решил, что, несмотря на неустойчивую погоду, буду хоть иногда выходить из дома. Не скажу, что мне так уж этого хочется. Светает поздно, а темнеет так рано, что я, увлекшись работой над переводом, часто не замечаю, что наступил вечер. Я закопался в книги, их отыскали по моей просьбе, хоть и не сразу. Теперь я сравниваю изображения и описания, которые нахожу на страницах фолиантов, с собственными сегодняшними впечатлениями. Таков один из моих недостатков, Юлия, им часто страдают те, кто пытается создать нечто надежное из такого хрупкого материала, как память.

Я действительно каждый день ненадолго выхожу из дома, но лишь для того, чтобы попасть в другие интерьеры. Видите ли, Юлия, я посещаю самые разные места, смотрю на вещи, которые Вы храните, и мне кажется, что многие из них, уж простите, в действительности никогда не существовали. Все дело в цветах, в сомнительной свежести и слишком аккуратной упаковке. У Вас никогда не возникало чувства, что в Санкт-Петербурге много иллюзорного? В этом городе было столько пожаров, революций, разрушений, войн и несчастий, что он просто не может являть взглядам людей благородную па́тину времени. Я приехал из мирной страны, где давно забыли названия даже тех немногих битв, что имели место на ее территории, и потому способен почувствовать разницу.

Я посещаю квартиры Ваших великих писателей — Вы очень ими гордитесь — и всякий раз ухожу до невозможности опечаленным. Зачем все это? В чем нас хотят убедить? Что вот здесь все еще сидит призрак Александра Блока, там стоит Анна Ахматова, тут макает перо в чернильницу Достоевский, а неподалеку умирает на кожаном диване Пушкин? Да, на том самом диване, с которого в феврале 2009 года взяли образец крови. Зачем? Чтобы провести исследование новейшими научными методами и доказать, что экскурсоводы рассказывают ошеломленным посетителям чистую правду: Александр Сергеевич скончался от раны именно на этом диване. Идет поиск истины, Юлия, но какой? Что случалось с этим диваном, столовой, коврами, книжным шкафом и безделушками каждый раз, когда город-мученик впадал в безумие? Ленинградцы пережили девятьсот дней блокады, съели всех собак и кошек, сожгли всю мебель, до последнего стула, но к реликвиям не прикоснулись. Когда я вхожу в дома, где когда-то жили известные люди, я не ощущаю там их присутствия — ведь им даже не удавалось закрыть двери своих коммунальных квартир, а вижу лишь ледяной холод, который так вымораживал здания, только что умерших от лишений людей с почерневшими лицами, которых не всегда удавалось похоронить. Известно ли Вам, Юлия, что как только трупы начинали остывать, вши перебирались на живых? Блокадной зимой мороз сковывал не только природу, но и людей, и у них не было сил оплакать умерших. Где в этом ледяном аду был диван Пушкина? Кто умирал на кровавом пятне? Когда человек умирал, родные иногда несколько недель не выносили его из квартиры, чтобы получать хлеб по карточке. Как их звали? Что они читали? Каких писателей сожгли первыми? Ленинградцы гибли от голода. Падали замертво на улице, и редкие прохожие обшаривали их карманы, если хватало сил наклониться.

Многочисленные свидетельства совпадают, Юлия, дольше всего люди помнили не разрывы бомб, уничтожавших дороги и заводы, производившие продовольствие, а легкий скрип полозьев по снегу, который под другими небесами мог бы показаться поэтичным. На санках везли покойников — сотни тысяч тел — к общим могилам. Часто женщины везли на санках своих умерших отцов, мужей и сыновей, зашитых в простыни. Да, немного силы сохранялось именно в женских руках, во все времена только они были способны вынести невыносимое. Этот факт потрясает меня, думаю, все войны и блокады длились бы куда дольше, если бы армии состояли из женщин. Пожалуй, на этом мне стоит остановиться, Юлия. Некоторые вопросы неуместны, да что там — большинство вопросов! — когда невообразимое все-таки случилось.

Берегите себя,

26 февраля 2009, 22:47

У нас принято думать, что нет ничего сильнее судьбы. Вы наверное уже поняли это. О таком не забудешь. Сам строй языка на это указывает. В русском предложении подлежащее очень слабо и редко что решает. Действие направлено на него. С нами столько всего случается в моем языке, Жан! Читая Ваши письма, я очень точно понимаю, что Вы — человек иной культуры и по-другому смотрите на мою страну. Я долго не осознавала этих различий. Потом выучила английский и французский. Много путешествовала. Я не решаюсь обсуждать эту тему с окружающими, особенно на работе. Не хочу, чтобы меня считали фантазеркой, говорили «она попусту тратит время» или что-нибудь похуже.

Но с Вами мне нравится говорить о таких вещах.

27 февраля 2009, 09:17

Юлия,

Будь я храбрым и не таким рассеянным человеком, давно прыгнул бы в поезд и отправился искать Валентину. Находись я не в России, а где-нибудь в другом месте, я бы в конце концов отыскал эту силу внутри себя. Вот как я оцениваю собственные малодушие и беспомощность. Я пытаюсь облегчить совесть, убеждая себя в том, что Ваш стажер лучше справится с работой, хоть и сомневаюсь, что он делает все возможное. Похоже, Вы с Краковым полагаете, будто Валентина отправилась на увеселительную прогулку. Вы часто используете выражение «олигархи первой волны», Юлия, и, как я понимаю, причисляете к ним Ходорковского, но никогда не упоминаете его имени, как будто речь идет о древней истории и давно забытом человеке. Позвольте напомнить, что этот узник жив, он еще молод, а на каторгу четыре года назад его отправил российский суд по приказу — о, конечно, негласному! — российской власти. Как видите, у меня есть масса поводов излить гнев на Вас, вместо того чтобы злиться на себя.

Посылаю Вам текст Валентины, полученный в конце октября прошлого года.

Отрывок из письма Валентины

«…Я нашла человека, который за деньги проводит меня в район, где находится колония. Мы отправимся, как только позволит погода. Одному Богу известно, когда это случится.

Ты не представляешь, Жан, как трудно женщине быть одной. Уточню: не просто женщине — иностранке, приехавшей из Европы, да к тому же без всякого официального статуса, который может хоть как-то ее защитить. Меня никто не посылал, и я никого не представляю. То есть завишу от всего и от всех. Такая ситуация давит, возможно, наступит день, когда я выберу другую, более убедительную «легенду».

Иногда мне хочется, чтобы мужчина — такой, как ты, Жан, если бы ты чувствовал себя лучше, — мужчина «в полной силе и славе» присоединился ко мне, например, в роли миколога или специалиста по горючим ископаемым. Ты бы убедился, какой полезной помощницей в поисках я могу быть. Но ты не приедешь и никогда не узнаешь, какие густые здесь леса, какие сны снятся в избе, как хорошо здесь мечтать, когда в печи горит огонь, и как уютно читать при свечах.

Если туман долго не рассеивается, я иду пить чай к соседям. Я сказала, что пишу стихи, и они поверили. Разным людям рассказываю разные вещи и всегда стараюсь быть предельно убедительной. Старшая дочь супругов Т. дает мне уроки русского. Она милая, терпеливая и говорит, что я делаю успехи. Эта девушка скоро уедет еще дальше на север и будет работать инженером. В этих местах люди по-прежнему получают распределение на работу, как когда-то в Советском Союзе. И жалуются на судьбу, как в былые времена, что мы и делаем во время бесконечных чаепитий. Горюем о скором расставании с Надеждой, а она обнимает мать, чтобы утешить ее. На самом деле, это мать старается подбодрить дочь, позволяя ей ласки по отношению к себе. В пасмурные дни мы льем слезы, выплакивая отчаяние, покорность судьбе, радость, упоение коротким летом. Я пообещала Надежде навестить ее, если пробуду здесь еще несколько месяцев. Родители и братья вряд ли когда-нибудь до нее доедут, она это знает и радуется моему обещанию, как будто я ей родня.

Я пишу — когда не горюю и не обдумываю, куда и как ехать дальше. Теперь я многое умею — день и ночь поддерживать огонь, ездить верхом, ставить самовар, лепить пельмени, жить одним днем, как настоящая невозмутимая сибирячка».

28 февраля 2009, 22:46

Известно ли Вам, что в первых числах марта в Москве начнется новый процесс над Михаилом Ходорковским? Газеты пишут, что ему могут добавить еще двадцать лет. Если Ваша подруга Валентина серьезный человек, она наверняка вернулась в Москву. Каспер Краков это сейчас проверяет. Если Валентины в Москве нет, значит, она бросила свою затею. Обдумайте и такую возможность. Ваша подруга много ездила, разговаривала с людьми. Когда путешествуешь и общаешься, в конце концов понимаешь, что в Сибири есть и другие проблемы. Как и повсюду в России.

1 марта 2009, 09:01

Юлия,

Люди в этом городе болеют. Все кашляют и лежат в постели с температурой. Елена приезжала и почти сразу уехала. Вы тоже могли бы вернуться, Юлия. И больше не уезжать.

Я знаю, что Ваш любимый «искупительный» олигарх вот-вот получит новый срок, и спрашиваю себя, не обвинят ли его в финансовом кризисе, падении рубля, инфляции, безработице и общем упадке. Если ему добавят двадцать лет, во многих исправительных учреждениях удастся сделать косметический ремонт.

Я попал в Петербург на излете зимы, но меняется не только погода — уходит целая страна. Вы вправе сказать, что на меня влияет гнилой климат, что я рассуждаю как типичный чудик-европеец, но признайте, дорогая Юлия, немногие искренне оплакивают смерть Ивана Ильича[28], тех, кто всхлипывает «по команде», гораздо больше.

Я бы не захотел, чтобы чужаки проливали слезы над моей родиной, Вы наверняка чувствуете то же самое, но поймите: Россия для нас не просто страна, она — часть нашей культуры, а для некоторых — олицетворение дерзновенных надежд и устремлений. Не будь России, мы бы никогда не попробовали дотянуться до облаков у подножия рая и уж точно не стали бы рыть землю в том самом месте, где находится преддверие ада.

Прилагаю к письму страницы с текстом Валентины.

Не болейте,

Отрывок из письма Валентины

«…мне нужно сказать тебе очень много, но ничего интересного. Точнее — увлекательного. Об этом нельзя писать открытым текстом из того места, где я сейчас нахожусь. Мне пришлось бы ставить вместо слов многоточия, но я этого не хочу, чтобы не уподобляться закаленным «перьям» этой страны. Я слышу тут самые разные рассуждения. Одни утверждают, что в России теперь можно писать все, что угодно, ибо слова не имеют никакого значения. Другие уверяют, что роль слов не изменилась ни на йоту и лучше и сегодня быть очень осторожным. Кому и чему верить, кому можно доверять? Я не знаю ответа ни на один из вопросов. Насколько мне удается роль простушки? Будем надеяться, что удается. Если получается забыть о сомнениях, я чувствую невероятную привязанность к этим местам. Здешние пейзажи не наделены «упорядоченной» красотой наших пейзажей. Это тревожит, но заставляет двигаться вперед. Когда течение жизни увлекает меня за собой, я перестаю писать и по примеру окружающих предаюсь несбыточным мечтам — о лучшей, более справедливой жизни, о новых железных дорогах и поездах, несущихся по рельсам все дальше и дальше вглубь Сибири, где живые все чаще в полный голос оплакивают тех, кого убило прошлое и продолжает губить настоящее. К несчастью, надежды очень быстро исчезают, как солнце, закатившееся за гору на излете дня. В России по-прежнему приходится принимать в расчет молчание. Это молчание давит на людей так же сильно, как задушенная истина».

1 марта 2009, 23:16

Жан, стажер Краков установил полезный контакт с С., другом Вашей подруги Валентины, Вы наверняка его знаете — он пишет книги, а также с некоей Марин, полагаю, с ней Вы тоже знакомы. Результаты его достойной работы очень впечатляют.

Если появятся новости, я сразу же Вас оповещу.

2 марта, 10:05

Юлия, я больше не надеюсь, что однажды, когда стажер Краков установит контакты со всем миром и перевернет вверх дном всю Сибирь, он объяснит, почему так и не счел нужным поговорить со мной — лучшим и самым давним другом женщины, которую разыскивает по поручению этого самого друга.

Не хочу думать, что Краков тратит время впустую. Не хочу думать, что Краков запутался. Я даже не хочу знать, существует ли Краков. Это имя — Каспер, и эта фамилия — Краков выводят меня из себя, что дурно сказывается на моих нервах. Если бы я не боялся вызвать Ваше неудовольствие, попросил бы больше не упоминать этого субъекта и исключить букву «К» из Ваших фраз, сделать так, чтобы любое слово, начинающееся с этой буквы, не выступало ни в роли подлежащего (не важно, активного или пассивного), ни дополнения, ни чего бы то ни было другого в наших с Вами языках. Я бы приказал Вам, Юлия, похоронить «К» на кладбище ненужных и вредных букв и глубоко вздохнуть от облегчения вместе со мной.

2 марта 2009, 20:45

Краков не бесполезен. И безвреден. Я сейчас встречаюсь с С., другом Вашей подруги Валентины, и устроил это стажер. Вы должны знать, что Каспер Краков не несет никакой ответственности ни за свое имя, ни за свою фамилию. Его мать сибирячка. Об отце мне ничего не известно.

Я уже опаздываю,

3 марта 2009, 04:55

Дорогая моя Юлия,

Умоляю, не затрудняйтесь! Ради бога, оставайтесь там, где находитесь! Только Кракову могла прийти в голову мысль устроить эту встречу не только бесполезную, но и вредную. Я настаиваю, чтобы Вы никуда не ходили.

С. не сообщит Вам ничего нового, разве что поведает о своей беспокойной жизни, глубинных страхах и фундаментальных трудах, самых фундаментальных в мире со времен первых простейших. Не ходите на устроенное Краковым свидание, дорогая Юлия. Отдохните, примите ванну, насладитесь прекрасным тихим нью-йоркским вечером.

Если же Вы все-таки встретитесь с С., если Вам так уж хочется познакомиться с этим человеком, знайте, что он потом не вспомнит ни Вашего имени, ни цвета Ваших волос. Это я Вам гарантирую. Он не вспомнит этого, даже если уложит Вас в свою постель (учитывая остроту ситуации, я обязан быть с Вами совершенно откровенным). Надеюсь, что сумею сберечь Вам время, вернее, не дать потратить его впустую. Вот и все, на что я надеюсь.

4 марта 2009, 23:58

Думаю, Вы просто ревнуете, Жан. Я провела чудесный вечер с С. Мне было интересно, этот друг Вашей подруги Валентины очень хорош собой.

Я так и не поняла, был он когда-то женат на Вашей Валентине или нет. Думаю, был. Думаю, если такой человек зовет замуж, женщины отвечают «да». Наверняка именно это Вам и не нравится. Теперь я иначе представляю себе Вашу подругу. Не знаю, как объяснить. Она кажется мне другой. Более веселой.

Здесь, в США, издают книги С. Они имеют большой успех. Но важнее всего вот что, Жан: С. получил новости из Сибири. После 20 ноября. Это очень интересная информация. Вы говорили, что Валентина не связывалась с Вами после этой даты. А вот С. кое-что известно. Он сказал, что в Европе его ждут еще письма и отрывки романа, которые как раз сейчас пишет Валентина.

С. не понимает, почему Вы, находясь в России, так волнуетесь. Он считает, что о похищении речь не идет, но, если Вам так хочется тратить деньги на бессмысленные поиски, это Ваша проблема. Он очень смеялся.

Думаю, нужно прекратить расследование. Краков закроет дело, а Вы, Жан, вернетесь домой.

5 марта 2009, 08:59

Юлия,

Я настаиваю на продолжении поисков. У меня есть веские причины для беспокойства, более веские, чем у очень успешного С., который никогда не был в России. Прежде всего, Юлия, для меня важно, чтобы Вы не только проявляли сдержанность, но и воспринимали мои страхи всерьез. И поступали бы так, несмотря на то что я не хочу пускаться в описания, которые позволили бы Вам — или не позволили — понять, что за человек С., с которым Вы провели приятный вечер. Возможно, Валентина пишет ему и посылает отрывки своего текста. Возможно также, что Валентина никогда ничего ему не присылала. Возможно даже, что он выдумывает сибирские новости — от первого до последнего слова. Не хочу знать, как Ваш стажер на него вышел.

Я не позволяю себе задумываться, и просто сижу и смотрю в окно. Представьте неожиданную оттепель, вот уже два дня повелевающую этим городом. Долго она не продлится, но я уже замечаю робкие приметы весны, которая скоро наступит. Лед на каналах начинает таять, и на поверхность всплывают отбросы. Черный цвет повсеместно берет верх над белым. Излет зимы всегда наводил на меня тоску, но в Петербурге это время года просто невыносимо. Четкие линии заснеженных улиц и проспектов размываются, а потом и вовсе исчезают. Я люблю воду и лед, но то, что «между» — непереносимо. Меня против воли затягивает воронка распада. Как будто все, что осталось во мне прочного, вот-вот взорвется и я исчезну.

Как я устал, Юлия, как устал.

5 марта 2009, 23:06

Жан, я передала Кракову Ваше пожелание, чтобы он продолжил поиски. Он досконально изучит ситуацию.

Я тоже очень устала от встреч со сбитыми с толку людьми. Все потеряли голову. Раньше они понимали, что нужно делать, куда идти. Раньше они были сильными мужчинами в надежном мире. А теперь не знают, в каком мире живут. Им страшно. Кажется, что планета взорвалась, но все устояло. Устояло, но развалилось на куски.

Что случилось, Жан? Что еще случится?

6 марта 2009, 12:13

Все предельно ясно, Юлия. Хотите знать, что будет? Я Вам скажу. Нас ждут бесчисленные страдания и несправедливости. Надолго ли, никому не известно. Потом к людям вернется самоуверенность. Это единственное, что можно сказать наверняка. Игрушку переделают, потом снова сломают и скажут, что сломали другие. Мы любим рассматривать детские фотографии, но так и не выходим из детсадовского возраста. Мы проводим всю жизнь в песочнице, Юлия. Завидуем красному ведерку соседа, плюем ему в лицо, вцепляемся в волосы. Говорим, смотрите, каким хорошеньким я был в детстве, но жестокая правда заключается в том, что мы теперь совсем не хороши и все время сидим на мели.

У нас снова пошел снег.

6 марта 2009, 23:52

Жан, возможно, я скоро вернусь в Санкт-Петербург. Не знаю, что со мной происходит. Боюсь все потерять. Все, что создала, мою работу, партнеров. Я чувствую себя трусихой. Я по натуре боец и сражаюсь, даже когда все потеряно. Но сейчас я боюсь испугаться, боюсь, как и все вокруг. Неужели я стала менее русской?

7 марта 2009, 08:16

В добрый час, Юлия!

Когда прилетает ваш самолет?

7 марта 2009, 12:42 Юлия,

Однажды Валентина написала мне из Сибири: «Боже, какже далеко отсюда до Европы!». Как бы мне хотелось донести до нее, что я чувствую то же самое, хотя нахожусь, в городе, построенном Петром Великим именно как «окно» в Европу.

Ничего не поделаешь, бывают дни, когда нам не хватает воздуха даже у распахнутого настежь окна.

Все это нисколько не умаляет моей решимости. Я жду Вас.

7 марта 2009, 22:14

Юлия,

Сегодня, во второй половине дня, я посетил Смоленское кладбище. Не представляете, как я сожалел, что Вас нет рядом. Я бы поддерживал Вас под руку, чтобы Вы не поскользнулись и не упали на обледеневших, залитых водой аллеях, поправлял бы Ваш розовый шарф, чтобы вы не простудились на ветру (ведь шарф был бы розовым, верно?). Я сказал бы, что все не так уж и печально, и не все решено. Я говорил бы о зиме, а не о том, как много вокруг могил, и отогнал бы ужас, пробирающий нас до костей. На кладбище полно бездомных собак, они могли бы напугать Вас, но я бы сказал, не бойтесь, я разберусь, и с черными птицами тоже, с ужасными черными птицами, которые долбят клювами землю в поисках пропитания. Мы бы заключили, что этим созданиям не до́лжно иметь ни имени, ни крыльев.

Потом мы заметили бы вдалеке пару с малышом в коляске, прогуливающуюся по ледяной покатой дорожке в верхней части кладбища «Остров Декабристов», на другом берегу реки Смоленки. Мы бы долго смотрели в их сторону, не веря своим глазам, боясь, что мужчина может в любой момент упустить коляску с ребенком, даже не вскрикнув, не взмахнув от отчаяния руками.

Правда в том, что я не знаю названий птиц и никогда прежде не видел тех, что расхаживали между могилами на Смоленском кладбище. Правда в том, Юлия, что я хотел бы вспоминать, как мы с Вами брели по заснеженным аллеям. Мне хотелось бы сохранить реальное воспоминание о том, как я поправлял Вам шарф, и о других вещах, которые позволили бы мне лучше понять Вас.

Ложь и правда. Вот в чем все дело. Нам часто приходится слышать, что правда и мужество неразделимы, а лгут только трусы. Не верю ни в то, ни в другое. Думаю, все дело в компоновке, и как тут правде тягаться с ложью? Заметьте, я нахожусь именно в той стране, где человеку легче всего прийти к подобному заключению. Я хочу знать, что случилось с моей подругой Валентиной. И жду, когда Вы вернетесь, Юлия, надеюсь на это, только тогда что-то изменится. Я жду Вас и пытаюсь ни о чем не думать, но мысли возвращаются — на чувственном уровне. Сколько мужчин и женщин было уничтожено в Вашей стране? Они не должны были принять безвременную и такую жестокую смерть. Что бы сталось с этими людьми, живи они в спокойной, предсказуемой стране? Что они могли бы сочинить, нарисовать, спеть? Как их забыть? Как жить, притворяясь, что веришь в эту длинную злосчастную скобку Истории, словно ничто из того, что здесь произошло, не легло печатью на сердце человека-зверя? Многие мыслители искали объяснения, причины, непредвиденные обстоятельства, искали, не нашли и продолжают искать. Желаю им удачи! Я же предпочитаю поэтов. Они умолкают, когда сказать больше нечего, и тогда наступает тишина. Остаются лишь отпечатки ног в грязи — палачей или их жертв, бог весть? Повсюду в мире людская механика ломала судьбы, и никому не было никакого дела до предназначения загубленных душ. Можно попытаться забыть об этом. Только не в России. Таковы чары этой земли, Юлия, и совершенное ею злодеяние. Здесь покоятся наши утопии, самые прекрасные из наших иллюзий, все они были похоронены, одна за другой, и лежат в могилах под слепыми и навсегда оглохшими небесами. Сегодня мы можем прикладывать ухо к стене, кричать, требовать отчета — никто нам не отвечает. Я готов биться об заклад, что, если бы призракам вздумалось подать голос, сегодня в их стонах было бы не больше смысла, чем вчера.

В Санкт-Петербурге идет дождь, а я жду вашего возвращения.

7 марта 2009, 23:36

Жан, мне хотят поручить одно странное дело, и я не знаю, стоит ли за него браться. Одному Богу известно, о чем в действительности думают люди, потому и доверять им нелегко. В большинстве случаев у них в голове нет ничего, кроме глупостей. Куда интересней, когда ими руководит ненависть.

Я знаю, Вы посоветуете мне вернуться. Стыдно признаваться, но я думаю об этом каждый день.

Если вернусь в Петербург, дадите мне прочесть роман Валентины?

8 марта 2009, 19:47

Юлия,

Сразу видно, что Вы не знаете Валентину и не представляете, как сильно она боялась этой поездки. Даже будь у нее такая возможность, она ни за что не послала бы мне весь роман целиком. Одному Богу известно, сумела ли она закончить работу.

Хотите прочесть роман? Боюсь, тогда нам придется отправиться в Сибирь. А если мы не отыщем там Валентину, Вы поймете, чего на самом деле стоит ваш стажер.