Не оставалось никаких сомнений: новая вывеска оказалась кривой. Корделии было вовсе не обязательно перебегать Кингли-стрит, с ловкостью Бивиса лавируя между автомобилями в полуденной пробке, и щуриться в надежде разглядеть их вывеску сквозь гудящие ряды такси и развозящих товары грузовиков, чтобы признать очевидный математический факт: аккуратный бронзовый прямоугольник, дорогостоящий и тщательно отполированный, на полдюйма не соответствовал идеальным пропорциям. Несмотря на всю простоту написанных на ней слов, вывеска казалась ей одновременно претенциозной и нелепой – идеальная реклама напрасных надежд и неразумных предприятий.

Будь она суеверной, решила бы, что это неприкаянная душа Берни протестует против новой вывески в связи с исчезновением с нее его имени. Действительно, в тот момент казалось весьма символичным, что забвению Берни предала именно она. Корделия никогда не собиралась менять название агентства, оно всегда будет называться агентством Прайда. Тем не менее ее все больше раздражали вопросы клиентов, удивленных как ее половой принадлежностью, так и юным возрастом, и комментарии вроде: «Я думал, что меня примет мистер Прайд». Пусть с самого начала знают, что у агентства всего один владелец, причем женского пола.

Бивис встретил ее у двери. На его красивом живом лице отражалось некое подобие уныния.

– Я самым тщательным образом измерил расстояние от земли. Честно, мисс Грей, – произнес он.

– Я знаю. Должно быть, тротуар неровный. Это я виновата, нужно было купить спиртовой уровень.

Однако она изо всех сил пыталась сократить текущие расходы и не тратить больше десяти фунтов в неделю из тех денег, что хранились в потертой жестяной банке из-под сигарет с изображением Ютландского сражения[1], доставшейся ей в наследство от Берни. Казалось, деньги исчезают из нее каким-то неведомым образом, и это никак не соотносится с фактическими расходами. Она поступила опрометчиво, поверив Бивису, когда он заявил, что умеет держать в руках отвертку. Она просто забыла, что Бивису любая работа импонировала больше, чем та, которой он должен был заниматься. Он сказал:

– Если закрыть левый глаз и вот так повернуть голову, то выглядит нормально.

– Предлагаю не рассчитывать на то, что нас будут посещать исключительно одноглазые кривошеие клиенты.

Корделия взглянула на Бивиса: на его лице отразилось страшное отчаяние, в какое только может впасть человек, узнав о начале ядерной войны. Она тут же почувствовала смутное желание ободрить его после столь явного проявления непрофессионализма. В число неприятных аспектов роли работодателя, для которой, как ей казалось, она совершенно не годилась, входило чрезмерное беспокойство за чувства подчиненных вкупе со смутным ощущением вины. А это было уж совсем необъяснимо, поскольку, строго говоря, она не являлась непосредственным нанимателем Бивиса или мисс Модсли. Оба приходили из бюро по трудоустройству мисс Фили раз в неделю, когда в агентстве накапливалось достаточно работы. К этим двоим обычно не выстраивалась очередь из нанимателей, и они, как правило, оба, что было весьма подозрительно, неизменно оказывались свободны, когда требовались их услуги. Оба добросовестно относились к работе, были честны и искренне преданны ей. Оба, без сомнения, оказали бы ей качественную секретарскую помощь, если бы она наделила их такими полномочиями. И она переживала за обоих, потому что знала: любая неудача агентства ранит их так же, как и ее. Мисс Модсли расстраивалась больше. Она была кроткой шестидесятидвухлетней женщиной, сестрой приходского священника, и жила на пенсию в крошечной комнатке в южном Кенсингтоне. Именно вследствие своей кротости, возраста, некомпетентности и девственности она только и делала, что работала в машинописных бюро, с тех пор как скончался ее брат. Бивису с его услужливостью и налетом корыстности было гораздо легче выжить в лондонских джунглях. Он якобы был танцовщиком и в свободное время подрабатывал машинистом, хотя слово «отдых» едва ли можно было применить к беспокойному мальчику, который если сидел, то вечно ерзал на стуле, а стоял всегда на цыпочках, растопырив пальцы и широко раскрыв глаза, с таким напряженным видом, словно готовился взлететь. В его дипломе, выданном безвестным секретарским колледжем, который давно закрылся, значилось, что он печатает со скоростью тридцать слов в минуту. Однако Корделия напомнила себе, что даже этот документ не гарантировал качественного выполнения мелких хозяйственных поручений.

Они с мисс Модсли, как ни странно, нашли общий язык: в приемной в перерывах между сеансами медленного набора текста эти двое болтали намного чаще, чем, по мнению Корделии, полагалось двум противоположностям, будто явившимся из разных миров. Бивис повествовал о домашних и рабочих неурядицах, перемежая рассказ непонятно откуда взятыми и зачастую непристойными сплетнями. Мисс Модсли же привносила в этот возмутительный мир невинность, теологию высокой англиканской церкви, морализаторство члена семьи священника и здравый смысл. Иногда жизнь в агентстве становилась совсем уж веселой, но мисс Модсли исповедовала старомодные взгляды в том, что касалось дистанции между работодателем и работником, и кабинет, где трудилась Корделия, был для нее неприкосновенным.

Вдруг Бивис вскричал:

– О Господи, это Томкинс!

На пороге появился маленький черно-белый котенок, осторожно, с напускной небрежностью потряс лапой, вытянул хвост, потом вдруг, придя в ужас, задрожал, стремглав бросился прочь и исчез под почтовым автомобилем. Бивис, запричитав, бросился следом. Томкинс олицетворял одно из провальных предприятий агентства: от него отказалась старая дева, носившая ту же фамилию. Она наняла Корделию для поисков пропавшего черного котенка с белым пятном у глаза, двумя белыми лапами и полосатым хвостом. Томкинс полностью соответствовал описанию, но его предполагаемая хозяйка тут же узрела в нем самозванца. После того как они спасли малыша от неминуемой голодной смерти на стройке за вокзалом Виктория, у них едва ли хватило бы духу его бросить. И теперь он обитал в приемной вместе с лотком, корзиной с подушечками и возможностью по ночам выбираться на крышу через полуоткрытое окно. Томкинс дорого обходился фирме. Это объяснялось даже не тем, что кошачья еда постоянно дорожала, хотя мисс Модсли в самом деле поступила опрометчиво, купив ему в качестве первого угощения самую дорогостоящую баночку в магазине и привив тем самым любовь к пище, которая была им не по карману: Томкинс, будучи в общем и целом глуповатым котом, каким-то образом научился различать этикетки. Дело было еще и в том, что Бивис слишком много рабочего времени посвящал играм с ним: то кидал мячик для пинг-понга, то бегал по офису с кроличьей лапкой на веревочке, покрикивая:

– Взгляните, мисс Грей! Ну разве не умный маленький попрыгунчик?

Умный маленький попрыгунчик, еще больше усугубивший затор на Кингли-стрит, забежал в дальний вход в аптеку, а Бивис шумно следовал за ним по пятам. Корделия поняла, что ни котенок, ни юноша скоро не вернутся. Бивис заводил новых друзей так же легко, как некоторые подбирают на улице мусор, и Томкинс прекрасно ему в этом помогал. Взгрустнув от того, что у Бивиса выдалось совершенно непродуктивное утро, Корделия осознала, что и сама испытывает апатию и нежелание трудиться. Она встала, прислонившись к дверному косяку, закрыла глаза и подняла лицо, подставив его неожиданно теплым лучам сентябрьского солнца. Усилием воли оторвавшись от монотонного грохота и шума улицы, всепроникающего запаха бензина, топота прохожих, она задумалась над соблазнительной, но нереальной перспективой – бросить все и оставить после себя лишь перекошенную табличку как напоминание о попытках продолжить дело покойного Берни и воплотить в жизнь его невероятную мечту.

Видимо, она должна была испытать облегчение от того, что агентство начало приобретать хоть какую-то репутацию, пусть даже в сфере розыска пропавших животных. Несомненно, такие услуги были востребованы, и в этой области они, похоже, установили монополию. Клиенты, заливаясь слезами, отчаявшись и разозлившись на якобы грубое безразличие местного отделения уголовного розыска, никогда не скупились на оплату счетов и приносили деньги быстрее, чем если бы у них пропал кто-то из родственников, как подозревала Корделия. Даже когда поиски оказывались тщетными и ей приходилось приносить извинения, их труд неизменно оплачивался без малейших возражений. Вероятно, мотивацией для хозяев животных служила естественная человеческая потребность в момент утраты ощутить, что все возможное было сделано, даже если при этом не приходилось надеяться на успех. Однако им часто везло. Мисс Модсли, например, хорошо удавался опрос соседей, к тому же она обладала необъяснимой способностью понимать ход кошачьих мыслей, благодаря чему им удалось спасти около полудюжины кошек, мокрых, полуголодных и жалобно мяукающих, и вернуть их восторженным владельцам. Периодически при этом обнаруживалась предательская сущность этих животных, которые вели двойную жизнь и с завидным постоянством посещали свой второй дом. Мисс Модсли научилась подавлять робость, отправляясь на поиски улизнувших котов, а по утрам в субботу специально гуляла по рынкам Лондона с их кричащим изобилием и тайными опасностями с таким видом, будто ее защищали некие небесные силы, и ей самой, несомненно, казалось, что так и есть.

Однако Корделия время от времени задавалась вопросом, что подумал бы бедный амбициозный Берни о незавидной судьбе детища своей мечты. Убаюканная умиротворяющим теплом и светом солнца, Корделия с удивительной ясностью вспоминала его уверенный и даже слишком громкий голос: «Да тут золотая жила, партнер, нужно только начать». Она могла лишь радоваться, что он так и не узнает, что игра не стоила свеч, а овчинка – выделки.

Голос, тихий и властный, явно принадлежавший мужчине, вывел ее из забытья:

– Вывеска у вас кривая.

– Я знаю. – Корделия открыла глаза.

Голос оказался обманчив: мужчина был старше, чем она подумала, чуть больше шестидесяти. Несмотря на жару, на нем был твидовый пиджак, хорошего покроя, но старый, с кожаными заплатами на локтях. Он был невысок, может, чуть выше пяти футов десяти дюймов, держался прямо. Поза его была непринужденной и уверенной, почти изящной, однако в ней чувствовалась некая настороженность, словно он ждал приказа. Она задалась вопросом, не служил ли этот человек в армии. Подбородок он держал высоко, а голову – прямо. Седые и не особенно густые волосы были зачесаны назад над высоким морщинистым лбом. Лицо оказалось вытянутым и костлявым, с крупным носом, выпирающим на фоне щек, покрытых сеткой расширенных сосудов, и полными красивыми губами. Из-под мохнатых бровей на нее внимательно смотрели его глаза – как она чувствовала, не без симпатии. Левая бровь была выше правой – Корделия заметила, что он привык шевелить бровями и постоянно приподнимал уголки губ. Из-за этого на его лице отражалось некое беспокойство, которое странным образом не соответствовало расслабленности его тела, поэтому она ощутила смутную неловкость, когда попыталась посмотреть ему в глаза. Он сказал:

– Лучше бы вам переделать ее как надо.

Корделия молча наблюдала, как он поставил на землю чемодан, вытащил из кармана ручку и кошелек, нашел визитную карточку и написал что-то на ее обороте прямым школьным почерком.

Взяв карточку, Корделия увидела только одно слово: «Морган» – и телефонный номер. Потом посмотрела на лицевую сторону. Там значилось: «Сэр Джордж Ральстон, баронет, награжден орденом «За боевые заслуги» и Военным крестом».

Значит, она была права: он действительно служил в армии. Корделия поинтересовалась:

– И много он возьмет, этот мистер Морган?

– Меньше, чем другой за некачественно сделанную работу. Скажите, что это я дал вам его телефон. Он попросит за работу ровно столько, сколько она стоит, не больше.

Корделия подняла голову. Кособокая вывеска после серьезного критического осмотра, которой ее подверг этот внезапно появившийся эксцентричный странствующий рыцарь, вдруг показалась ей невыносимо смешной. Как будто перед ней не что-то ужасное, а, наоборот, нечто забавное. Даже Кингли-стрит преобразилась с переменой ее настроения и приняла вид сияющей, залитой солнцем ярмарки, пульсирующей оптимизмом и жизненной энергией. Она чуть не рассмеялась вслух, но, поджав дрожащие губы, с серьезным видом произнесла:

– Очень мило с вашей стороны. Вы ценитель вывесок или бескорыстный благодетель, который трудится на добровольных началах?

– Некоторые думают, что я как раз представляю собой угрозу обществу. На самом деле я ваш клиент, если вы Корделия Грей. Разве вам никогда не говорили…

Корделия, как и следовало ожидать, испытала разочарование. С какой стати она решила, что он чем-то отличается от других клиентов-мужчин? Она закончила фразу за него:

– Что это неподходящая работа для женщины? Да, говорили, но это не так.

Он мягко заметил:

– Я собирался поинтересоваться, не говорили ли вам, что ваш офис трудно найти. Эта улица – сущий кошмар. У половины домов неправильные номера. Полагаю, их слишком часто меняли. Однако новая вывеска исправит ситуацию, если ее грамотно разместить. Лучше бы вам заняться этим поскорее. Она портит все впечатление.

В это мгновение возле них остановился запыхавшийся Бивис. Из кармана его рубашки красноречиво торчала отвертка. Прижимая громко урчащего Томкинса к раскрасневшейся щеке, он казался милейшим малым, особенно в глазах человека, который увидел его в первый раз. Корделия одарила его холодной ремаркой: «Нечем заняться?» – и взглядом, который явно отрицал его принадлежность к сотрудникам агентства.

– Так мы поднимемся? – повернувшись к ней, произнес сэр Джордж.

Корделия старалась не встречаться взглядом с Бивисом, который поднял глаза к небу, и они друг за другом поднялись по узкой, покрытой линолеумом лестнице. Корделия шла впереди; они миновали один-единственный туалет с умывальником, которым пользовались все арендаторы здания (она надеялась, что сэру Джорджу не понадобится туда зайти), и оказались в маленьком коридоре на третьем этаже. Мисс Модсли встревоженно посмотрела на них поверх пишущей машинки. Бивис усадил Томкинса в корзинку, где тот тут же принялся умываться, пытаясь избавиться от всей грязи Кингли-стрит, окинул мисс Модсли укоризненным взглядом широко раскрытых глаз и беззвучно прошептал слово «клиент». Мисс Модсли вспыхнула, приподнялась со стула, потом снова села и принялась замазывать опечатку трясущейся рукой. Корделия провела клиента во внутреннее святилище.

Когда они уселись, она спросила:

– Хотите кофе?

– Настоящий кофе или суррогат?

– Что ж, полагаю, вы назовете его суррогатом. Но это самый качественный суррогат.

– Тогда чай, если он у вас есть. Желательно индийский. И, пожалуйста, с молоком. Без сахара. И никакого печенья. – Такой просьбой он не хотел никого оскорбить. Он просто привык излагать факты и прямо говорить, чего хочет.

Корделия выглянула за дверь и обратилась к мисс Модсли:

– Чай, пожалуйста.

По приготовлении чай будет подан в изысканных рокингемских чашках, которые мисс Модсли получила в наследство от матери и одалживала агентству исключительно для обслуживания особо важных гостей. Корделия не сомневалась, что сэр Джордж покажется мисс Модсли достойным рокингемского сервиза.

Они смотрели друг на друга, сидя по обе стороны стола Берни. Его живые глаза серого цвета изучали ее лицо, словно он был работодателем, а она – соискателем, что в некотором роде, как она подозревала, соответствовало действительности. Прямой пристальный взгляд этих сияющих глаз резко контрастировал с судорожно гримасничавшим ртом и сбивал ее с толку! Наконец он произнес:

– Почему вы решили назваться агентством Прайда?

– Потому что основателем агентства был бывший лондонский полицейский Берни Прайд. Я некоторое время работала его ассистентом, потом он повысил меня до партнера. После его смерти агентство перешло ко мне.

– Как он умер?

Вопрос, прозвучавший агрессивно, как обвинение, показался ей странным, но она спокойно ответила:

– Он вскрыл себе вены.

Ей не требовалось закрывать глаза, чтобы вновь представить эту картину, как в застывшем кинокадре, невыносимо ярком, с острыми контурами. Берни полулежал в кресле, в котором сейчас сидела она. Его наполовину сжатая в кулак правая рука лежала рядом с опасным лезвием, безвольная левая рука с зияющим порезом на запястье покоилась ладонью вверх в емкости с водой, как экзотическая актиния в приливной волне, сворачивающая в предсмертной агонии бледные сморщенные щупальца. Но приливная волна не бывает такой ярко-розовой. Корделия вновь ощутила всепроникающий тошнотворно-сладкий запах свежей крови.

– Свел счеты с жизнью, не так ли? – Его тон стал более непринужденным. Таким голосом партнер по гольфу мог бы поздравить Берни с удачным ударом. Однако вид, который он принял, окинув взглядом кабинет, позволял предположить, что, по его мнению, такой поступок с учетом всех обстоятельств представлялся ему вполне обоснованным.

Корделия не испытывала желания взглянуть на кабинет его глазами. Ее и так удручало то, что она видела сама. Они вместе с мисс Модсли обновили помещение: выкрасили стены в бледно-желтый цвет, чтобы кабинет казался светлее, и почистили выцветший ковер специальным средством. Высох он кусками, так что в итоге стал похож на пораженную болезнью кожу. Со свежевыстиранными занавесками кабинет хотя бы стал чистым и опрятным, пожалуй, даже слишком опрятным, поскольку отсутствие всякого хлама подразумевало, что они не особенно загружены работой. Все горизонтальные поверхности были уставлены горшками с растениями. Мисс Модсли любила выращивать растения, и черенки, которые она срезала со своих домашних питомцев и нежно лелеяла в самых странных емкостях, собранных во время вылазок на уличные рынки, процветали, несмотря на тусклый свет. В результате возникало впечатление, что вся эта буйная растительность хитрым образом используется для того, чтобы отвлечь внимание от жалкого оформления помещения. Корделия до сих пор сидела за старым дубовым столом Берни и все еще видела перед собой очертания сосуда, в который вместе с кровью вытекла его жизнь, все еще различала пятно от разбавленной водой крови. На столе осталось так много отпечатков и так много пятен. Его шляпа с загнутыми полями и неряшливой ленточкой все еще висела на кривой деревянной вешалке. Ни на одной распродаже старых вещей не приняли бы такой товар, а она не могла заставить себя ее выбросить. Ей дважды удавалось донести шляпу до мусорного контейнера на заднем дворе, но у нее так и не поднялась рука бросить ее внутрь. Корделии казалось, что это последнее символическое отречение от Берни будет гораздо более болезненным, чем удаление его имени с вывески. И даже если агентство в итоге разорится – а она старалась не думать о том, во сколько обойдется аренда офиса, когда настанет время платить по счетам при пролонгации договора через три года, – она подозревала, что так и оставит висеть здесь шляпу в ее жалкой ветхости. И в итоге чужие руки с отвращением кинут ее в мусорное ведро.

Подали чай. Сэр Джордж подождал ухода мисс Модсли, потом, тщательно отмерив необходимое количество молока, от капли до капли, налил его в чашку и сказал:

– Работа, которую я предлагаю, предусматривает ряд обязанностей. Вы будете отчасти телохранителем, отчасти – личным секретарем, отчасти – следователем, и отчасти – сиделкой. Всего понемногу. Такое не каждому подойдет. И никогда не знаешь, чем это обернется.

– Вообще-то я частный детектив.

– Не сомневаюсь. Однако в наши дни не стоит проявлять чрезмерную разборчивость. Работа есть работа. Быть может, вы окажетесь в такой ситуации, когда вам придется за кем-то следить, и это даже будет связано с насилием, хотя вряд ли. Неприятно, но не опасно. Если бы я считал, что существует реальная угроза для моей жены или для вас, я не обратился бы к детективу-любителю.

Корделия произнесла:

– Вероятно, вы захотите объяснить, что именно от меня потребуется.

Он нахмурился, глядя на чашку с чаем, словно ему не хотелось поднимать эту тему, но когда заговорил, речь его зазвучала ясно, четко и в ней не чувствовалось сомнения.

– Моя жена – актриса Кларисса Лайл. Возможно, вы о ней слышали. Многие люди, похоже, знают ее, хотя в последнее время она не особенно часто выступала. Я ее третий супруг, мы поженились в июне 1978 года. В июле 1980 года ее пригласили на роль леди Макбет в театр герцога Кларенса. На третьем спектакле, который должен был идти в театре полгода, она получила письмо, которое, как ей показалось, представляло угрозу ее жизни. С тех пор она постоянно получает такие послания.

Он стал пить чай. Корделия поймала себя на мысли, что смотрит на него с беспокойством ребенка, словно надеется, что сможет заинтересовать его. Пауза затянулась. Она поинтересовалась:

– Вы сказали, что в первом письме прозвучала угроза. Вы намекаете, что его содержание было двусмысленным? Какую именно форму принимают эти угрозы?

– Это письма, напечатанные на машинке. На разных машинках, на первый взгляд. Каждое послание сопровождается маленьким изображением гроба или черепа. В каждом содержатся цитаты из пьес, в которых играла моя жена. Все цитаты так или иначе связаны со смертью: страхом смерти, смертным приговором, неизбежностью смерти.

Повторение этого загадочного слова давило на нее. Но ведь ей только показалось, что он произносил его с неким язвительным удовлетворением? Она спросила:

– Однако конкретных угроз в ее адрес не поступало?

– Она расценивает эти намеки на смерть как угрозу. У нее чувствительная натура. Такими и должны быть актрисы, насколько я понимаю. Они нуждаются в любви и восхищении. А текст посланий звучит совсем не дружелюбно. У меня с собой есть кое-какие письма, которые она сохранила. Но самые первые отправились в мусорное ведро. Вам же понадобятся доказательства.

Он открыл портфель и достал пухлый конверт из манильской бумаги, выудил из него кучу маленьких листочков и принялся раскладывать их на столе. Корделия тут же узнала этот тип бумаги – популярная, но не самая качественная белая писчая бумага, которая продавалась в трех форматах вместе с подходящими по размеру конвертами в тысячах канцелярских лавок. Отправитель был бережлив и выбрал самый маленький формат. На каждом листочке красовалась напечатанная цитата, над которой на расстоянии дюйма нависал либо маленький вертикальный гроб с текстом «Мир праху твоему» на крышке, либо череп и кости. Ни первый, ни второй рисунок не имели особой художественной ценности, оба больше походили на эмблемы без претензии на точное воспроизведение реальных объектов. С другой стороны, их рисовал человек с уверенной рукой и развитым чувством прекрасного, а это позволяло предположить, что он неплохо управлялся с пером или – в данном случае – с черной шариковой ручкой. Под костлявыми пальцами сэра Джорджа белые листы бумаги с черными картинками перемещались и перетасовывались, как карты перед какой-то зловещей игрой, цель которой состояла в охоте за цитатами из капкана убийцы.

Многие цитаты оказались знакомыми, эти слова легко бы вспомнил любой человек, читавший Шекспира и поэтов времен Якова Первого и любивший размышлять над упоминаниями о смерти и ужасах пребывания на смертном одре в английской драме. Даже читая эти строки сейчас – в сокращенном варианте и в обрамлении ребяческих рисунков, – Корделия чувствовала их мощь и ностальгический настрой. Большинство цитат было из Шекспира, и автор, разумеется, не упустил самого очевидного. Пока самым длинным (ну разве отправитель мог перед этим устоять?) был мучительный монолог Клавдио из «Меры за меру»:

Она с трудом представляла, как можно было истолковать этот известный отрывок в качестве страшного предостережения. Однако остальные цитаты больше походили на угрозы и, как ей показалось, содержали намеки на расплату за реальные или воображаемые злодеяния.

Иллюстрации тоже были тщательно продуманы. Над строками из «Гамлета» красовался череп:

А также отрывок, который, по мнению Корделии, принадлежал перу Джона Уэбстера, хотя определить пьесу она не могла:

Но даже при всей актерской чувствительности у человека должно быть воистину непоколебимое самомнение, чтобы выдернуть эти знакомые фразы из контекста и принять их на свой счет. Дело либо в этом, либо в страхе перед смертью, настолько сильном, что он вселял искренний ужас. Корделия вытащила записную книжку из ящика стола и спросила:

– Как их доставляют?

– Большинство приходит по почте в тех же самых конвертах, которые продаются вместе с бумагой, адрес напечатан на машинке. Моей жене не пришло в голову сохранить хоть один из конвертов. Несколько посланий было доставлено курьером в театр и нашу лондонскую квартиру. Один конверт подсунули под дверь гримерной во время показа «Макбета». Первую полудюжину писем мы уничтожили, и мне кажется, так следовало поступить и с остальными. Оставшиеся двадцать три письма – все, что у нас есть. Я пронумеровал их карандашом в порядке получения, насколько помнит моя жена, и подписал, когда и как каждое из них было получено.

– Спасибо. Это должно помочь. Ваша жена играла во многих постановках Шекспира?

– Она три года состояла в труппе театра города Малверна, после того как закончила театральное училище, и тогда много играла. В последнее время – меньше.

– Первое из писем, которое она выбросила, доставили, когда она исполняла роль леди Макбет. Что именно произошло?

– Первое послание расстроило ее, но она никому о нем не рассказывала. Она решила, что это ни с чем не связанное проявление злобы. Она утверждает, будто не помнит, что там говорилось, однако насчет изображения гроба у нее сомнений нет. Потом пришли третье и четвертое послания. В третью неделю сезона жена сильно нервничала, и ей требовался суфлер. В субботу она ушла со сцены во втором акте, и ее заменила дублерша. Все это связано с уверенностью в себе. Когда боишься, что текст вылетит из головы, так и будет. Она смогла вернуться к исполнению роли через неделю и с большим трудом продержалась еще шесть недель. После этого она должна была появиться в Брайтоне в очередной постановке по одному из детективов тридцатых годов, в которых наивную главную героиню зовут Банти, а героя – Клайв, все мужчины носят длинные теннисные фланелевые штаны и ходят туда-сюда через огромные французские окна. Любопытное произведение. Роли в нем не из тех, к которым она привыкла. Но она классическая актриса, а в театрах сейчас не так много предложений для женщины среднего возраста. Слишком много хороших актрис соревнуются за несколько ролей. И тут все повторилось. Очередное письмо доставили в то утро, когда в театре начали играть постановку, а потом они стали приходить постоянно. Постановку сняли через четыре недели, и, вероятно, это было связано с игрой моей жены. Она так решила. Я в этом не уверен. Сценарий был ужасен, я и сам не мог в нем разобраться. Больше Кларисса не играла, до тех пор пока не согласилась на роль в пьесе Уэбстера «Белый дьявол» в Ноттингеме. Виктория или что-то вроде того.

– Виттория Коромбона.

– Может, и так. Я уехал в Нью-Йорк на десять дней и ни о чем не знал. Но произошло то же самое. Первое послание пришло в день премьеры. На этот раз моя жена отправилась в полицию. Но без особых успехов. Они забрали записки, подумали над ними и принесли их назад. Посочувствовали, но ничего толком не сделали. Дали ей понять, что не воспринимают эти угрозы всерьез. Подчеркнули, что если люди серьезно настроены на убийство, то идут и убивают, а не сыплют угрозами. Должен признаться, я разделяю эту точку зрения. Однако кое-что они обнаружили. Письмо, которое пришло во время моего пребывания в Нью-Йорке, было напечатано на моей старой машинке «Ремингтон».

– Вы до сих пор не объяснили, чем я могу помочь, по вашему мнению, – заметила Корделия.

– Я подбираюсь к этому. В ближайшие выходные моя жена играет главную роль в любительской постановке по Уэбстеру «Герцогиня Амальфи». Актеры играют в викторианских костюмах, а сам театр находится на острове Корси, на расстоянии около двух миль от побережья Дорсета. Владелец острова, Эмброуз Горриндж, отреставрировал маленький викторианский театр, который построил еще его прадед. Я так понимаю, основатель рода Горринджей, который перестроил разрушенный средневековый замок, раньше развлекал принца Уэльского и его любовницу, актрису Лилли Ленгтри, и все гости смотрели там любительские постановки. Полагаю, нынешний владелец пытается вернуть театру былую славу. В одной из воскресных газет примерно год назад вышла статья с описанием острова, реставрации замка и театра. Возможно, вы ее видели.

Корделия ничего такого не помнила.

– И вы хотите, чтобы я отправилась на остров вместе с леди Ральстон?

– Я надеялся поехать с ней сам, но это невозможно: у меня назначена встреча в западной части страны, и я не могу ее пропустить. Я собираюсь поехать в Спимут с женой рано утром в пятницу и покинуть ее в день премьеры. Но ей нужно, чтобы кто-то был рядом. Выступление очень важно для нее. Весной пьесу будут вновь ставить в Чичестере, и если она вернет себе былую уверенность, то, вероятно, сможет принять участие. Более того, она считает, что угрозы достигнут апогея в эти выходные и кто-то попытается убить ее на острове Корси.

– У нее должна быть причина, раз она так думает.

– Она не может этого объяснить. Как не может убедить полицию в том, что существует реальная угроза. Возможно, это иррационально. Но у нее такое ощущение. Она попросила меня обратиться к вам.

И он пришел к ней. Всегда ли он делал то, что просила жена? Корделия снова спросила:

– Что именно я должна буду делать, сэр Джордж?

– Защищать ее от внешних раздражителей. Отвечать на телефонные звонки. Открывать любые письма. Проверять сцену перед выступлением, если будет возможность. Находиться рядом с ней весь вечер. Именно во время выступления она нервничает больше всего. Также нужно привнести свежий взгляд на проблему писем. Выясните, если сможете всего за три дня, кто несет за это ответственность.

Прежде чем Корделия успела хоть как-то отреагировать на его четкие указания, ее снова пронзил обескураживающий взгляд серых глаз из-под суровых бровей.

– Вы любите птиц?

Корделия оторопела. Она предполагала, что не много найдется людей, за исключением тех, кто страдает определенной фобией, которые признаются в том, что не любят птиц. В конце концов, птицы – одни из самых изящных, хрупких созданий, созданных природой. Однако она подозревала, что сэра Джорджа интересует, сможет ли она опознать камышового луня на расстоянии пятидесяти ярдов. Она осторожно произнесла:

– Я не очень хорошо разбираюсь в необычных экземплярах.

– А жаль. На острове один из лучших птичьих заповедников в Великобритании, вероятно, самый интересный из тех, что находятся в руках частных владельцев, почти такой же интересный, как на Браунси-Айленд в Пул-Харбор. Хотя они очень похожи, если задуматься. На Корси не меньше редких птиц: синеухие и суинхолдские фазаны, а также канадские гуси, черные веретенники и кулики-сороки. Жаль, что вы этим не интересуетесь. Есть хоть какие-то вопросы по делу, о котором я рассказал?

Корделия задумчиво произнесла:

– Если мне предстоит провести три дня с вашей женой, разве она не должна поговорить со мной, прежде чем примет решение? Важно, чтобы она почувствовала, что может мне доверять. Она меня не знает. Мы даже не встречались.

– Встречались. Вот откуда она знает, что может вам доверять. Она пила чай у некой миссис Фортеск на прошлой неделе, когда вы вернули хозяйке их кота. По-моему, хулигана зовут Соломон. Очевидно, вы обнаружили его в течение получаса с момента начала поисков, так что ваш гонорар оказался поразительно мал. Миссис Фортеск обожает это животное. Вы могли бы запросить втрое больше. Она не стала бы спорить. Это произвело впечатление на мою жену.

Корделия сказала:

– Наши услуги стоят довольно дорого. Но иначе мы не можем. Зато мы честны с клиентами. – Она вспомнила гостиную на Итон-сквер, пропитанную женственностью комнату (если понятие женственности подразумевает изысканность и богатство), разрозненную, но приятную коллекцию фотографий в серебряных рамках, чаепитие с обильным угощением за маленьким столиком напротив камина в стиле братьев Адам – и все это в окружении огромного количества цветов в традиционном стиле. Миссис Фортеск, не помня себя от радости и облегчения, из приличия представила гостью Корделии, но произнесла ее имя так нечетко, уткнувшись в мех Соломона, что Корделия так ничего и не запомнила. Однако впечатление о присутствовавшей даме она определенно составила. Посетительница спокойно восседала в кресле у камина, закинув одну стройную ногу на другую, а руки ее, унизанные тяжелыми кольцами, возлежали на подлокотниках. Корделия припоминала желтого цвета волосы, уложенные и закрученные над высоким лбом, маленький, словно распухший от пчелиных укусов рот и огромные, глубоко посаженные глаза под тяжелыми, словно опухшими, веками. И она явно чем-то отличалась от других. Казалось, она привносила в конформистскую роскошь этой гостиной некую изящную, почти священную грацию, и благодаря этому, несмотря на самый обычный деловой костюм из замши, представлялась личностью уникальной не то благодаря принадлежности к актерской профессии, не то из-за собственной эксцентричности. Несмотря на видимое спокойствие, умиротворения она не излучала.

Корделия сказала:

– Я не узнала вашу жену, но очень хорошо ее помню.

– И вы возьметесь за работу?

– Да, возьмусь.

– Это сильно отличается от розыска пропавших котов. Миссис Фортеск сказала моей жене, сколько вы берете за день. Полагаю, такая работа будет стоить дороже.

Корделия ответила:

– Дневной тариф остается неизменным, какой бы ни была работа. Конечная сумма счета зависит от затраченного времени, при этом не важно, работаю ли я сама или мои сотрудники. Расходы также учитываются. Иногда выходит довольно дорого. Но поскольку я приеду на остров в качестве гостя, не придется платить за проживание в отеле. Когда я должна приехать?

– Корабль отправляется с Корси. Он называется «Шируотер» и будет стоять на пристани Спимута, так что вы как раз сможете добраться туда на утреннем поезде из Ватерлоо, который уходит в девять тридцать три. Ваш билет лежит в этом конверте. Моя жена позвонила и сообщила мистеру Горринджу, что привезет с собой компаньонку-секретаршу, которая будет оказывать ей помощь в самых разных делах в течение этих выходных. Так что ваш приезд не станет сюрпризом.

Значит, Кларисса Лайл не сомневалась, что она возьмется за работу. Почему бы и нет? И она взялась. К тому же Кларисса явно не переживала на счет того, удастся ли ей договориться с Эмброузом Горринджем. Ей казалось, что предложенное объяснение появления Клариссы в сопровождении секретаря выглядит неправдоподобно. Корделия задалась вопросом, насколько ей поверят. Приезд в загородный дом на выходные в сопровождении частного детектива допустим для особы королевской крови, но когда речь идет о менее важной персоне, такое поведение явно свидетельствует о недостатке доверия к хозяину. А приглашение детектива инкогнито может расцениваться как нарушение этикета. Ей будет нелегко защищать мисс Лайл, не выдавая обмана, а правда едва ли порадует хозяина и других гостей. Она сказала:

– Мне нужно знать, кто еще будет на острове, а также все, что вам известно об этих людях.

– Рассказать я могу не много. Ко второй половине субботы, когда приедут актеры и приглашенные гости, на острове соберутся около сотни человек. Но вечеринка планируется небольшая. Моя жена, разумеется, будет с Толли – мисс Толгарт, своей костюмершей. Также приедет пасынок моей жены Саймон Лессинг. Это семнадцатилетний школьник, сын второго мужа Клариссы, утонувшего в августе 1977 года. Ему не понравились родственники, которых назначили его опекунами, поэтому жена решила взять его под крыло. Точно не знаю, зачем его пригласили, вообще-то он интересуется музыкой. Вероятно, Кларисса подумала, что ему пора обрести новых знакомых. Он застенчивый юноша. Еще ожидается ее кузина, Роума Лайл. Раньше она была школьной учительницей, а теперь держит книжный магазин где-то на севере Лондона. Она не замужем, ей около сорока пяти лет. Я видел ее только два раза. Возможно, она приедет со спутником, но даже если и так, я не могу вам сказать, кто он. Еще вы познакомитесь с театральным критиком Айво Уиттингемом. Это давний друг моей жены. Предполагается, что он напишет статью о театре и самом спектакле для одного из глянцевых журналов. Разумеется, там будет и Эмброуз Горриндж. А еще трое слуг: дворецкий Мунтер, его жена и Олдфилд – лодочник и на все руки мастер. Думаю, это все.

– Расскажите мне о мистере Горриндже.

– Горриндж знает мою жену с детства. Отцы обоих были дипломатами. Он унаследовал остров от дяди в 1977 году, когда находился за границей. Это было как-то связано с уклонением от уплаты налогов. Он вернулся в Соединенное Королевство в 1978 году и последние три года занимался замком и наводил порядок на острове. Горриндж – мужчина средних лет, не женат. Читал лекции по истории в Кембридже, если не ошибаюсь. Эксперт по Викторианской эпохе. В жизни и мухи не обидел.

– Мне нужно задать один последний вопрос. Очевидно, ваша жена боится за свою жизнь, причем настолько, что не желает ехать на остров Корси без сопровождения. Будет ли среди гостей человек, которого она могла бы бояться или подозревать? – спросила Корделия и тут же заметила, что вопрос ему не понравился.

Вероятно, он наводил сэра Джорджа на мысль, которую он не осмеливался высказать вслух: его жена опасалась за свою жизнь без всяких на то оснований, и все это попахивало истерикой. Она требовала, чтобы ее защищали, и он подчинялся. Однако он не считал, что это необходимо. Он не верил ни в реальность опасности, ни в эффективность тех мер, которые предпринял, чтобы успокоить ее. А теперь в глубине души негодовал из-за того, что хозяин дома и приглашенные гости окажутся под тайным пристальным наблюдением. Он сделал то, о чем попросила жена, однако сам отнюдь не гордился этим поступком.

– Думаю, эту мысль вы можете спокойно выкинуть из головы. У моей жены нет причин подозревать, что кто-либо из присутствующих может хоть как-то навредить ей, ни малейшей причины, – вежливо произнес сэр Джордж.

Больше ничего важного сказано не было. Сэр Джордж посмотрел на часы и встал. Две минуты спустя он учтиво попрощался с ней у двери, ведущей на улицу, больше ни слова не сказав о возмутительной вывеске. Поднимаясь по лестнице, Корделия спрашивала себя, могла ли она провести беседу более продуктивно. Жаль, что все закончилось так внезапно. Остались вопросы, которые она хотела бы задать, в частности о том, знали ли люди, с которыми ей предстояло познакомиться на острове Корси, о посланиях с угрозами. Теперь придется подождать, пока она не увидится с мисс Лайл.

Корделия открыла дверь офиса, мисс Модсли и Бивис подняли головы, оторвавшись от пишущих машинок, и жадно уставились на нее. С ее стороны было бы жестоко не поделиться с ними новостями. Они почувствовали, что сэр Джордж – клиент необычный, и любопытство вместе с волнением буквально парализовало их. Пока он сидел у нее в кабинете, в коридоре не слышалось стука клавиш, что было весьма подозрительно. Корделия сообщила им минимум информации, только чтобы удовлетворить их интерес и при этом не раскрыть почти никаких важных сведений. Она упирала на то, что мисс Лайл ищет компаньонку-секретаря, которая могла бы защитить ее от неприятных, но не особенно опасных посланий. Корделия не рассказала об угрозах, которые содержались в письмах, и опасениях актрисы за свою жизнь и предупредила их, что это задание, как и все остальные, даже самые мелкие, должно держаться в тайне.

– Разумеется, мисс Грей. Бивис тоже прекрасно это понимает! – воскликнула мисс Модсли.

Бивис страстно заверил ее в том же.

– На самом деле я надежнее, чем кажусь. Я и слова не пророню, честно. Я никогда никому ни о чем не рассказываю, если это касается агентства. Но если меня начнут мучить, я не выдержу. Я не выношу боли.

– Никто не собирается вас мучить, Бивис, – успокоила его Корделия.

Они договорились пообедать пораньше. Бивис принес бутерброды из кулинарии на Карнаби-стрит, а мисс Модсли сварила кофе. Удобно устроившись в коридоре, они принялись оживленно обсуждать, к чему приведет это интересное новое задание. Так что час не прошел даром. Как ни странно, стоило им разговориться, как выяснилось, что и мисс Модсли, и Бивис знают кое-что интересное об острове Корси и его владельце. Такое происходило не впервые. Возможно, она и подозревала о талантах своих подчиненных, однако они не часто вознаграждали ее, делясь полезными слухами.

– Вам понравится замок, мисс Грей, если вы интересуетесь викторианской архитектурой. Мой брат за месяц до смерти возил туда женщин из Союза матерей[6]. Разумеется, я не являюсь полноправным членом организации, да мне и не положено по статусу, но я обычно ездила на экскурсии, и эта оказалась самой интересной. Особенно мне понравились картины и фарфор. А еще там есть одна восхитительная спальня, где воссоздана обстановка, как в Музее движения искусств и ремесел Викторианской эпохи: плитка Моргана[7], наброски Рескина[8], мебель Макмурдо…[9] Я помню, это была очень дорогая поездка. Мистер Горриндж, владелец острова, устраивает прием лишь раз в неделю во время туристического сезона и ограничивает число приглашенных двенадцатью. Так что, полагаю, ему приходится брать солидную плату, чтобы все выглядело прилично. Но никто не жаловался, даже миссис Бэггот, которая, боюсь, вообще любит пожаловаться на жизнь. И сам остров так красив! И пейзажи там разнообразные, и такая тишина! Пологие утесы, леса, поля и болота. Словно целая Англия в миниатюре.

– Милые мои, я вспомнил: что мы были в театре, когда она забыла роль. Я о Клариссе Лайл. Это было ужасно. Она не просто забыла строки. Хотя я не представляю, как можно забыть «Леди Макбет», – эта роль говорит сама за себя. Она просто умолкла. Мы слышали, как суфлер практически кричал, с того места, где сидели мы с Питером – это мой друг. Потом она изумленно ахнула и убежала со сцены.

Возмущенный возглас Бивиса привел мисс Модсли в чувство, заставив отвлечься от счастливых воспоминаний о портретах Орпена и гобеленах Уильяма Морриса.

– Бедняжка! Это было просто ужасно для нее, Бивис!

– Это было ужасно для всех остальных актеров. И для нас тоже. Это вообще стыд и срам! В конце концов, она профессиональная актриса, и довольно известная. Никто не ожидал, что она поведет себя как школьница, потеряв самообладание на первом любительском концерте. Я страшно удивился, когда Метцлер предложил ей роль Виттории после провала «Макбета». Начала она неплохо, и рецензии выходили положительные, но, говорят, какие-то проблемы возникли еще до того, как постановку закрыли.

Бивис говорил как человек, участвовавший во всех переговорах. Корделию часто удивляла уверенность, которую он излучал всякий раз, когда они говорили о театре – этом экзотическом мире фантазий и желаний, его обетованной земле, воздухе, которым он дышал.

– Хотел бы я посмотреть на викторианский театр на острове Корси. Он очень маленький: всего сотня мест, – зато, по слухам, являет собой образец совершенства. Первый владелец построил его для Лилли Лэнгтри, когда она была любовницей принца Уэльского. Раньше он приезжал на остров и развлекал гостей любительскими постановками, – добавил он.

– Откуда вам это известно, Бивис?

– Вскоре после того как мистер Горриндж закончил реставрацию, в одной из воскресных газет вышла статья о замке. Мне показал ее друг. Он знает, что мне это интересно. Зрительный зал просто восхитителен. Там даже есть королевская ложа, украшенная гербом принца Уэльского. Жаль, я не смогу там побывать. Я вам страшно завидую.

Корделия произнесла:

– Сэр Джордж рассказал мне о театре. Должно быть, нынешний владелец очень богат. Реставрация театра и замка и покупка викторианских предметов искусства не могли обойтись дешево.

Как ни странно, на этот раз высказалась мисс Модсли:

– О, конечно, богат! Он сколотил состояние на бестселлере «Вскрытие». Это он его написал, Э.К. Эмброуз. Разве вы не знали?

Корделия не знала. Она купила книжку в мягкой обложке, как и тысячи других людей, потому что ей надоело смотреть на кричаще оформленное издание на прилавках магазинов, причем не только книжных. Она поддалась соблазну узнать, что такое было в первом романе доселе не известного автора, позволившее ему якобы заработать полмиллиона еще до публикации. Роман оказался удивительно длинным и жестоким. И еще она помнила, что не могла оторваться от книги, как и было обещано в аннотации, однако не запомнила сюжетную линию и главных героев. Идея была простой. В романе описывалось вскрытие жертвы и ее убийство, а также излагались подробности, касающиеся всех, кто имел к этому отношение: в их число вошли патологоанатом, полицейский, сотрудник похоронного бюро, члены семьи жертвы, сама жертва и, наконец, убийца. Корделия полагала, что эту книгу можно было назвать детективом с большой натяжкой, поскольку в ней описывался в основном секс, как традиционный, так и не очень, а не расследование, хотя автор пытался совместить популярный жанр семейной саги с детективной линией. Стиль идеально подходил для массового читателя – не слишком сложный, чтобы запугать простого человека, но и не слишком примитивный, чтобы люди стыдились читать роман на публике. В конце повествования она испытала разочарование, но так и не смогла понять отчего: оттого ли, что почувствовала, будто ею манипулировали, или из-за ощущения, что человек, скрывавшийся за псевдонимом Э.К. Эмброуз, мог бы написать книгу получше, если бы захотел. Однако сексуальные сцены, хитроумно вплетенные в повествование, все, как одна, с нотками иронии и отвращения к самому себе, а также подробное описание разделывания женского тела, разумеется, завораживали читателя своей натуралистичностью. По крайней мере здесь писатель был на высоте.

Мисс Модсли поспешила подчеркнуть, что не пыталась своим вопросом намекнуть на невежественность начальницы.

– Неудивительно, что вы не знали. Я и сама не узнала бы, да одна из членов союза, участвовавших в поездке, замужем за человеком, который владеет книжным магазином, она нам и рассказала. Мистер Эмброуз не афиширует этот факт. Я думаю, это единственная книга, которую он написал.

Корделию уже распирало от любопытства, она жаждала увидеть исключительно талантливого Эмброуза Горринджа и его остров и сидела, размышляя над странностями нового задания, а Бивис тем временем собирал кофейные чашки – настала его очередь мыть посуду. Мисс Модсли погрузилась в мечтательную тишину, сложив руки на коленях. Вдруг она подняла голову и сказала:

– Надеюсь, для вас в этом нет никакой опасности, мисс Грей. Ведь в анонимных письмах есть что-то нехорошее, можно даже сказать, зловещее. Однажды какой-то злоумышленник буквально наводнил ими приход, и все это очень трагично закончилось. Они были пропитаны удивительной злобой.

– Злобой, но не опасностью. Скорее я заскучаю, чем испугаюсь. И я не могу даже представить, чтобы что-то ужасное произошло на острове Корси, – возразила Корделия.

Бивис, с трудом сохраняя равновесие с тремя чашками в руках, повернулся к ним, добравшись до двери.

– Но там и правда случались неприятности. Правда, не знаю точно, какие именно. В статье, которую я читал, это не уточнялось. Но современный особняк построен на месте средневекового замка, который использовался для охраны той части Ла-Манша, так что, возможно, там до сих пор живет парочка привидений. К тому же автор упомянул о кровавой истории острова.

– Так пишут все журналисты, – сказала Корделия. – У них любая история кровавая. Это не означает, что привидения до сих пор разгуливают по острову. – Когда она это говорила, у нее не было никаких предчувствий. Она лишь радовалась, что наконец-то получила настоящую работу и скоро выберется из Лондона, пока на дворе еще стоит теплая осень, и уже представляла себе взмывающие ввысь башни, болота c кричащими чайками, пологие холмы и леса этой миниатюрной Англии, такой загадочной и прекрасной, ожидающей ее в лучах солнца.

Теперь Эмброуз Горриндж так редко приезжал в Лондон, что стал задаваться вопросом, оправдывает ли себя его членство в городском клубе. В столице еще оставались районы, где он чувствовал себя уютно, но было и много других – таких, где он раньше бывал с удовольствием, но теперь казавшихся ему грязными, полуразрушенными и чужими. Когда ему требовалось по делу встретиться с биржевым брокером, агентом или издателем, он планировал для себя целую программу, расценивая ее как развлекательную. Получалось нечто вроде взрослой реконструкции школьных каникул: он не оставлял себе ни одного свободного часа в день на размышления о том, как его вообще занесло в Лондон. Визит в маленький антикварный магазин Сола Гаскина близ Ноттинг-Хилл-гейт неизменно входил в его программу. Бо2льшую часть викторианских картин и мебели он купил в лондонских аукционных домах, но Гаскин знал о его страсти к Викторианской эпохе и отчасти разделял ее. Поэтому Эмброуз мог быть уверен: у Гаскина его ждет небольшая коллекция сувениров, в гораздо большей степени передающих дух эпохи, чем самые крупные из его приобретений.

Стояла нетипичная для сентября жара, и в заваленном бумагами душном кабинете в задней части магазина пахло как в берлоге. Гаскин, с белым худым лицом, цепкими маленькими руками и в потертом жилете из молескина, суетился подобно настырному грызуну. Вот он наконец отпер ящик стола и с благоговением выложил перед любимым покупателем находки, собранные за последние четыре месяца. Набор с графином из голубого бристольского стекла с гравировкой в виде виноградной лозы был очень красив, но включал всего пять предметов, а Горриндж предпочитал полные комплекты. Одна из пары веджвудских ваз по проекту Уолтера Крейна оказалась с небольшим сколом, и он удивился, что Гаскин, знавший о его стремлении к совершенству, потрудился сохранить их для него. А вот с изысканно украшенным меню приема, который устраивала королева в Виндзорском замке 10 октября 1844 года в честь пожалования королю Франции Луи Филиппу титула рыцаря ордена подвязки, ему очень повезло. Горриндж подумал, что было бы забавно подать те же блюда в замке на Корси в годовщину этого события, но напомнил себе о пределах кулинарных возможностей миссис Мунтер и числе гостей, которых он может принять.

Однако самое лучшее Гаскин приберег на потом. С привычным для него серьезным видом, как человек, служащий некую мирскую мессу перед ревностным католиком, он вытащил две тяжелые траурные броши в великолепном обрамлении из черной эмали и золота. Вокруг завитков и лепестков каждой из них была причудливо закреплена прядь волос. За ними последовал черный траурный чепец, все еще лежавший в шляпной коробке, в которой его доставили, и мраморное изваяние пухлой детской ручки на фиолетовой бархатной подушке. Горриндж взял чепец в руки, поглаживая гофрированный атлас – воплощение претенциозной печали, – и задался вопросом, что произошло с его владелицей: последовала ли она в могилу за своим супругом, уснув вечным сном слишком рано и не пережив горя, или чепец, хоть и дорогой, просто ей не понравился? И он, и две броши станут прекрасным дополнением к коллекции в спальне замка на Корси, которую он называл «memento mori»[10]. В нее входили викторианские реликвии, связанные с миром усопших: посмертные маски Карлайла, Рескина и Мэтью Арнольда, траурные, в черных рамках открытки с рыдающими ангелами и сентиментальными стихами, памятные чашки, медали и кружки, целый гардероб из траурной одежды – черной, серой и цвета лаванды. В эту комнату Кларисса вошла лишь один раз, содрогнулась и с тех пор притворялась, будто ее не существует. Однако он с удовольствием отмечал, что если среди его гостей попадались влюбленные, независимо от того, встречались ли они в открытую или таились от других, то они периодически ночевали там. Горриндж находил в этом сходство с тем, как шлюхи восемнадцатого века совокуплялись с клиентами на могилах кладбищ в Ист-Энде, со злобой и легким презрением наблюдая за этим симбиозом эротизма и смерти, как и за другими человеческими слабостями, которые были ему чужды.

Наконец он сказал:

– Я возьму их. И, наверное, мраморное изваяние тоже. Где вы это нашли?

– На закрытой распродаже. Думаю, эти памятные вещицы не имеют отношения к реальному погребению. Владелец заявил, что это копия одного из мраморных изваяний частей тела королевских детей из резиденции в Осборне, которые создавали для королевы Виктории. Возможно, это ручка наследной принцессы.

– Бедная Вики! Если вспомнить о ее суровой матери, и сыне, и Бисмарке, можно сказать, что она была не самой счастливой из принцесс. Перед этой вещицей почти невозможно устоять, но не по такой цене.

– Подушечка – это оригинал. А если перед нами ручка принцессы, то это, вероятно, уникальный экземпляр. Насколько мне известно, других копий из Осборна не существует.

Они, как обычно, начали торговаться, но Горриндж почувствовал, что Гаскин делает это не вполне искренне. Он был человеком суеверным, и мраморное изваяние, к которому он, похоже, не мог заставить себя прикоснуться, видимо, одновременно завораживало и отталкивало его. Он жаждал от него избавиться.

Едва они успели завершить дело, как в дверь позвонили. Гаскин пошел открывать, а Горриндж поинтересовался, может ли он воспользоваться телефоном. Ему вдруг пришло в голову, что если он поторопится, то успеет на поезд, который отправляется раньше. Как всегда, на звонок ответил Мунтер.

– Замок Корси.

– Это Горриндж, Мунтер. Я звоню из Лондона. Я все-таки понял, что успею на поезд, который уходит в два тридцать. Буду на пристани в четыре сорок.

– Очень хорошо, сэр. Я дам соответствующие указания Олдфилду.

– Все в порядке, Мунтер?

– Вполне, сэр. Сегодняшнюю генеральную репетицию едва ли можно назвать успешной, но, насколько я понимаю, сами актеры остались довольны.

– А освещение в удовлетворительном состоянии?

– Да, сэр. Если можно так выразиться, в труппе больше талантливых электриков-любителей, чем актеров.

– А миссис Мунтер? Вам удалось пригласить кого-то ей в помощь на субботу?

– Не совсем. Две девушки из города не смогут приехать, но миссис Чемберз привезет внучку. Я поговорил с девушкой, и у меня сложилось впечатление, что она очень положительно настроена, хоть и неопытна. Если гастроли на Корси станут ежегодными, сэр, возможно, нам придется задуматься о том, чтобы привлекать новых работников, по крайней мере на одну неделю в течение года.

– Не думаю, что вам либо миссис Мунтер надо полагать, что труппа будет гастролировать у нас каждый год, – спокойно произнес Горриндж. – Если вам так уж необходимо распланировать все на двенадцать месяцев вперед, то целесообразнее считать, что это последнее выступление леди Ральстон на Корси.

– Благодарю вас, сэр. Должен сообщить, что леди Ральстон звонила. Сэр Джордж должен принять участие в одной встрече, так что он вряд ли приедет раньше вечера субботы, а может, появится даже после представления. Отсутствие супруга и одиночество леди Ральстон собирается компенсировать, пригласив секретаря и компаньонку, некую мисс Корделию Грей. Та приедет вместе с остальными в пятницу утром. Леди Ральстон, похоже, подумала, что вовсе не обязательно обсуждать это лично с вами. – В голосе Мунтера даже по телефону явно слышалось неодобрение, как и тщательно контролируемая ирония. Он безошибочно определял, как далеко может зайти, и поскольку его завуалированное негодование никогда не обрушивалось на работодателя, Горриндж потакал ему. Человек, особенно слуга, имел право на проявление строптивости в ознаменование уважения к самому себе. Горриндж с самого начала отметил, что поведение Мунтера напоминало ему выходки литературных героев Дживса и его почти тезки Бунтера, гранича с пародией, когда их тщательно выстроенные планы хоть немного менялись. Когда Кларисса приезжала в замок, он начинал вести себя почти возмутительно и совсем по-бунтарски. Горриндж с удовольствием наблюдал за странностями слуги, отмечая, насколько его экстравагантная внешность не соответствует его поведению, нисколько не интересовался его прошлым и едва ли задавался вопросом, существовал ли настоящий Мунтер и если да, то какой он.

Он услышал, как Мунтер сказал:

– Я думаю, мисс Грей может разместиться в комнате Моргана, если вы согласны.

– Это хорошая идея. А если сэр Джордж приедет в субботу вечером, он сможет устроиться в зале memento mori. Солдат не должен бояться смерти. Нам что-то известно о мисс Грей?

– Молодая девушка, насколько я понимаю. Полагаю, она будет есть вместе со всеми в обеденном зале.

– Разумеется.

Что бы ни задумала Кларисса, это по крайней мере позволит выровнять число гостей за столом. Но мысль о том, что Кларисса собирается приехать с секретарем-компаньонкой, да еще к тому же женщиной, заинтриговала его. Он надеялся, что ее появление не усложнит предстоящие выходные еще больше.

– До свидания, Мунтер.

– До свидания, сэр.

Вернувшись в кабинет, Гаскин обнаружил, что его посетитель с задумчивым видом сидит и держит мраморную руку, и невольно содрогнулся. Горриндж положил изваяние на подушечку и уставился на Гаскина, который, отыскав маленькую картонную коробку, принялся выстилать ее изнутри оберточной бумагой.

– Вам она не нравится? – спросил он.

Гаскин мог позволить себе говорить откровенно. Рука была продана, а мистер Горриндж никогда не отказывался от покупки, когда цену уже обсудили. Он опустил руку в коробочку, стараясь касаться не ее, а только подушечки.

– Не могу сказать, что мне жаль с ней расставаться. Мне в целом симпатичны фарфоровые модели человеческих рук, которые так нравились людям Викторианской эпохи и использовались как подставки для колец. На прошлой неделе ко мне поступил один прекрасный образец, но манжета вокруг запястья оказалась со сколом. Вам бы это не понравилось. Но детская ручка! Да еще «отрезанная» таким образом! Я считаю, это омерзительно, возможно даже – попахивает извращением. Это мои личные чувства к этому объекту. Вы знаете, какой я человек. Такая вещь навевает мысли о смерти.

Горриндж бросил последний взгляд на броши, прежде чем их завернули и положили в коробку.

– Но такие ассоциации не настолько обоснованны, как в случае с драгоценностями и чепцом вдовы. Я согласен с вами. Сомневаюсь, что это «похоронное» изваяние.

Гаскин уверенно сказал:

– Тут дело в другом. Эти вещи меня не беспокоят, как и другие ритуальные принадлежности. Но с рукой все иначе. По правде говоря, я невзлюбил ее, как только она попала в магазин. Всякий раз, когда я смотрел на нее, у меня кровь стыла в жилах.

Горриндж улыбнулся.

– Я должен провести эксперимент над моими гостями и понаблюдать, как они отреагируют. В следующие выходные на Корси будут играть «Герцогиню Амальфи». Если бы это было изваяние мужской руки в натуральную величину, мы могли бы использовать его в качестве реквизита. Но, даже пребывая в полном отчаянии, герцогиня едва ли могла бы спутать ее с рукой мертвого Антонио.

Эта аллюзия не тронула Гаскина, который никогда не читал Уэбстера.

– И в самом деле нет, сэр, – пробормотал он и улыбнулся своей хитрой, льстивой улыбкой.

Через пять минут он наконец проводил клиента и поздравил себя, преждевременно уверившись (ибо, несмотря на взлелеянную в себе чувствительность, он никогда не был провидцем), что никогда больше не увидит руку давно умершей принцессы.

Менее чем в двух милях от того места, в кабинете врача на Харли-стрит, Айво Уиттингем, свесив ноги с кушетки, наблюдал, как доктор Крэнтли-Мэзерс шаркающей походкой возвращается к столу. На докторе, как всегда, был старый, но хорошо сшитый костюм в тонкую полоску. Ни один больничный атрибут, такой как белый халат, никогда не вторгался на территорию его кабинета. Да и сам кабинет с аксминстерским ковром, эдвардианским письменным столом со снимками внуков сэра Джеймса и его выдающихся пациентов в серебряных рамах, фотографиями со спортивных состязаний и портретом некоего явно процветающего предка, который взирал на них с резной каминной полки из мрамора, явно преисполненный гордости за это заведение, больше походил на обиталище ученого, нежели врача. К тому же здесь без особого усердия следили за чистотой, препятствующей распространению инфекций. Однако, как подозревал Уиттингем, бактериям могло бы хватить ума спрятаться в другом месте, а не в кресле с добротной обивкой, где пациенты сэра Джеймса сидели в ожидании консультации. Даже кушетка не выглядела как больничная койка: обитая коричневой кожей, с элегантными ножками, она навевала мысли о библиотечных лестницах восемнадцатого века. Видимо, предполагалось, что если кто-то из пациентов сэра Джеймса и выкажет причуду, пожелав раздеться, это никоим образом не будет связано с состоянием его здоровья.

Врач оторвался от книжечки с бланками рецептов и спросил:

– Селезенка вас сильно беспокоит?

– Учитывая, что она весит двадцать фунтов и я выгляжу и чувствую себя как кривобокая беременная женщина, то да, можно сказать, беспокоит.

– Возможно, через какое-то время вам станет лучше. Но не сразу. Посмотрим через месяц.

Уиттингем зашел за раскрашенную восточную ширму – позади нее на стуле была сложена его одежда – и принялся натягивать штаны на огромный живот. Он подумал: это все равно что таскать за собой свою смерть, чувствуя, как она растягивает его мышцы словно зародыш демона, который никогда не шевелится. Он напоминает о себе тяжестью мертвого груза, уродством, которое он видит в зеркале всякий раз, когда принимает ванну и задумывается, что носит внутри себя. Выглянув из-за ширмы, он заговорил, но его голос утонул в полотне сорочки:

– Насколько я понял, вы объяснили увеличение селезенки тем, что на нее легла функция производства красных кровяных телец, которые больше не образуются в моей крови.

Сэр Джеймс даже не поднял головы и произнес с исключительной беззаботностью:

– Примерно так и происходит, да. Когда один орган перестает функционировать, его работу берет на себя другой.

– Так будет ли с моей стороны бестактно поинтересоваться, какой орган соизволит принять на себя эту функцию, когда вы вырежете мне селезенку?

Сэр Джеймс расхохотался над его остротой.

– Давайте решать проблемы по мере их поступления, хорошо?

Он был не из тех людей, подумал Уиттингем, которые отличались оригинальностью в речи.

Впервые, с тех пор как заболел, Уиттингем захотел спросить доктора прямо, сколько ему осталось. Не то чтобы ему нужно было уладить какие-то дела. Он развелся с женой, отдалился от детей и теперь жил один, и его дела, как и его безупречно чистая квартира, находились в удручающем порядке все последние лет пять. Теперь потребность узнать правду была чуть большим, чем простым любопытством. Он был бы рад услышать, что переживет еще одно Рождество – самое свое нелюбимое время года, – однако понимал, что вопрос прозвучит в высшей степени бесцеремонно. Сама комната была обставлена так, чтобы исключить подобные речи. Сэр Джеймс научил пациентов не задавать вопросов, ответы на которые могли бы их расстроить. Его философия – и Уиттингем был не склонен с ней спорить – заключалась в том, что пациенты сами со временем поймут, что умирают, и тогда физическая слабость позволит им перенести смертельный приговор легче, чем в момент, когда они еще полны сил. Он никогда не верил, что надежда могла хоть кому-нибудь повредить. Кроме того, доктора могли ошибаться. Последнее утверждение скорее было традиционной данью скромности. Сэр Джеймс втайне не верил, что лично он может ошибаться, и он в самом деле был великолепным диагностом. Вряд ли его вина, подумал Уиттингем, что медицинская наука гораздо дальше продвинулась в диагностике, нежели в лечении. Просовывая руки в рукава пиджака, он произнес реплику Браччано из «Белого дьявола»:

– «В смертельной боли пусть никто передо мной не называет смерть по имени: ибо это слово исполнено бесконечного ужаса».

Эту точку зрения сэр Джеймс, несомненно, разделял. И оставалось только недоумевать, почему он, будучи знакомым с произведением, не выгравировал эту фразу над дверным косяком.

– Простите, мистер Уиттингем. Я не вполне понял, что вы сказали.

– Ничего, сэр Джеймс. Я всего лишь цитирую Уэбстера.

Провожая Уиттингема к двери кабинета, у которой невероятно красивая медсестра ждала пациента, чтобы проводить его к выходу, доктор спросил:

– Вы собираетесь уехать из Лондона в выходные? Было бы обидно не воспользоваться такой погодой.

– Я еду в Дорсет. На остров Корси неподалеку от Спимута. Труппа актеров-любителей с небольшой помощью профессионалов покажет «Герцогиню Амальфи», а я собираюсь написать об этом статью для одного из глянцевых журналов. Речь главным образом пойдет о реставрации викторианского театра на острове и его истории. – Внезапно ему самому стало противно от своих слов. Неужели таким образом он хотел намекнуть, что, несмотря на смертельную болезнь, все еще не опустился до того, чтобы писать рецензии на любительские постановки?

– Хорошо. Хорошо. – Сэр Джеймс одобрил его планы с энтузиазмом, который даже для Бога на седьмой день сотворения мира мог бы показаться чрезмерным.

Когда за Уиттингемом закрылась входная дверь, у него возник соблазн прокатиться на такси, которое только что подъехало, предположительно чтобы высадить другого пациента. Однако он решил, что вполне может прогуляться до квартиры на Рассел-сквер. К тому же на Мэрилибоун-хай-стрит открылась новая кофейня: владевшие ею молодые супруги варили свежемолотый кофе и сами пекли пирожные, а еще установили под зонтиками пару стульев, чтобы создать у местных жителей иллюзию того, что даже в Англии летом можно поесть на улице. Уиттингем решил передохнуть там десять минут. Удивительно, насколько важно стало для него потакать этим маленьким слабостям. Поддавшись отчаянию из-за смертельной болезни, он приобрел причуды, свойственные старикам. Проявилась и любовь к маленьким приятным сюрпризам, и суетливость по пустякам, нежелание тратить время даже на самых старых знакомых, вялость, из-за которой даже переодевание и купание стали казаться непосильной задачей, чрезмерная озабоченность отправлением естественных потребностей. Он презирал того получеловека, в которого превратился, но даже в его отвращении к самому себе чувствовалась некая брезгливая ненависть к старческой немощи. Однако сэр Джеймс прав: очень сложно сожалеть о потере столь никчемной жизни. К тому времени как болезнь окончательно лишит его сил, смерть повлечет за собой лишь отделение тела от души, которая давно уже улетучилась, измученная болью, усталостью и общей апатией, еще более угнетающей, чем немощь физическая. Как будто таинственный воин в хрупких доспехах поразил его в самое сердце, у которого никогда не хватало сил, чтобы бороться.

Пробираясь по Уимпоул-стрит под мягкими лучами осеннего солнца, он думал о великолепных пьесах, которые видел и описывал в рецензиях, и про себя проговаривал имена: Ричард III Лоуренса Оливье, Мальволио Уолфита, Гамлет Гилгуда, Фальстаф Ричардсона, Порша в исполнении Пегги Эшкрофт. Он вспоминал их, вспоминал театры, режиссеров и даже самые популярные отрывки из своих рецензий, которые разошлись на цитаты. Любопытно, что после тридцати лет походов по театрам именно классика интересовала его больше всего. Однако он знал: даже если сегодня вечером займет привычное место в третьем ряду партера в строгом костюме, который всегда надевал на премьеру, и прислушается к исполненному предвкушения гулу зрительного зала, не похожему ни на один другой звук, все, что будет происходить на сцене после того, как поднимется занавес, не вызовет у него никаких эмоцией, кроме здорового и несколько отстраненного интереса. Ощущение праздника и чуда исчезло. Никогда больше он не почувствует это покалывание между лопатками, почти осязаемый прилив крови – так в молодости он реагировал на великолепную игру. Теперь осталась лишь ирония, все страсти улеглись, он собирался написать рецензию на последний спектакль, да еще и в любительской постановке. Но он как-нибудь найдет силы на то, что ему предстоит сделать на острове Корси.

Ходили слухи, что на острове красиво, а замок являет собой прекрасный образец викторианского щегольства. Вероятно, возможность увидеть все это своими глазами будет стоить сил, затраченных на поездку, – такова была наивысшая степень энтузиазма, который он мог испытать сейчас. Однако в составе гостей он не был так уверен. Кларисса упомянула, что ее кузина Роума Лайл должна приехать со спутником. Он не был знаком с Роумой, но слишком долго слушал язвительные колкости Клариссы в ее адрес, чтобы порадоваться предстоящему уик-энду в обществе их обеих. К тому же тот факт, что имя спутника не упоминалось, вызывал подозрение. Судя по всему, юный протеже Клариссы тоже собирался приехать. Ее решение взять под опеку сына своего утонувшего супруга Мартина Лессинга стало одним из самых громких ее поступков, и он недоумевал, кто сожалел о нем больше: благодетельница или жертва. Все три раза, когда видел Саймона Лессинга – два раза в театре и один раз дома у Клариссы в Бейсуотере, – он поражался неуклюжести мальчика и ощущению того, как глубоко он несчастен. И Уиттингем был склонен связывать это не с его подростковым возрастом, а с Клариссой. В его раболепии чувствовалось что-то собачье, отчаянное желание заслужить ее одобрение, при том что он абсолютно не понимал, чего она от него хочет. Уиттингем видел то же в глазах его отца, и это воспоминание вызывало не самые приятные ассоциации. Саймону прочили карьеру выдающегося пианиста. Вероятно, Кларисса представляла, как будет во всем великолепии восседать в одной из центральных лож в Королевском фестивальном зале и с восхищением и гордостью принимать его поклон, исполненный торжества. Судя по всему, столкнувшись вместо этого с переменчивым настроением и физической непривлекательностью отрочества, она пришла в замешательство. Уиттингем поймал себя на мысли, что ему интересно, как эти двое будут решать данную проблему. Его ожидали и другие маленькие радости: например, он станет свидетелем того, как Кларисса Лайл справится с неврозом. Если же эта постановка станет последней, которую он увидит, он хотя бы удовлетворится тем, что она примет в ней участие. Она поймет, что он умирает. Не многое может укрыться от ее глаз. И он не откажет ей в удовольствии посмотреть на его физические мучения. Хотя, как он подозревал, для нее существовали удовольствия и более изощренные – например, наблюдение за тем, как разрушается личность. Уиттингем обнаружил, что даже ненависть к концу жизни теряет былую силу, однако все же тлеет дольше, чем желание, дольше, чем любовь.

Шагая в лучах солнечного света и размышляя о предстоящем уик-энде, он улыбался от мысли о том, что из всех доступных ему страстей самой живучей оказалась страсть создавать неприятности.

Роума Лайл сидела на коленях на цокольном этаже маленького магазинчика в переулке у северного окончания Тоттенхем-корт-роуд, разбирая коробку со старыми книгами. В комнате, которая раньше служила кухней, осталась старая фарфоровая раковина, ряд посудных шкафов у стены и отключенная газовая плита, такая тяжелая, что даже Колин не смог сдвинуть ее с места. В помещении стояла страшная жара, несмотря на плиточный пол. На улице весь жар умирающего лета, похоже, сосредоточился в одной точке – за железными перилами у маленького окошка, которое больше походило на пропитанное потом и дымом одеяло и не впускало внутрь ни воздух, ни свет. Единственная лампа над головой Роумы отбрасывала тень, почти не освещая помещение. Глупо тратить деньги на такую роскошь, как электричество, когда выдался такой день. Должно быть, она была безумна, когда мечтала превратить эту дыру в уютный магазин подержанных книг, к великой радости постоянных посетителей.

Книги, на которые она смотрела сейчас, являли собой жалкое зрелище. Она сделала на них ставку, скупив их по очень низкой цене на деревенской распродаже домашних вещей. Однако первый же внимательный осмотр позволил выявить, что обошлись они ей не так уж дешево. Лучшие экземпляры она отложила. Среди оставшихся попадались лишь викторианские проповеди, мемуары каких-то отставных генералов, биографии никому не известных политиков, настолько же незначительных после смерти, как и при жизни, романы, не вызывавшие никакого интереса, лишь вопрос, какой издатель вообще согласился их публиковать.

Ее колени онемели на плиточном полу, она задыхалась от запаха пыли, картонных коробок и гниющей бумаги. В ее воображении все выглядело иначе: Колин, радостно вскрывающий коробки, сидя на коленях подле нее, восторженные возгласы при появлении каждого нового сокровища, смех, обсуждение планов, веселье. Она вспомнила их последний день в общеобразовательной школе Поттергейта, прощальную вечеринку с дешевым хересом, неизбежные чипсы и сырные закуски, плохо скрываемую зависть коллег из-за того, что они с Колином наконец откроют свое дело, навсегда позабыв о расписаниях, журналах успеваемости, экзаменах, ежедневной приводящей в уныние битве за порядок в классе из сорока человек в центральном районе большого города, где учителю приходилось постоянно бороться за хоть какое-то подобие дисциплины.

С тех пор прошло всего девять месяцев! Девять месяцев, за которые все, что они приобретали для ведения дел, становилось только дороже. Девять месяцев, в течение которых магазин оставался безлюдным, – с таким же успехом они могли бы заколотить окна и объявить себя банкротами. Девять месяцев непрерывной работы и тающих доходов, умирающей надежды и все более явственной паники. Девять месяцев – как это назвать? – медленного угасания желания. Она почти закричала от возмущения, с силой оттолкнув коробку, словно пытаясь прогнать саму эту мысль и связанную с ней боль. А потом она услышала его шаги на лестнице. Она повернулась к нему и натянуто улыбнулась. Он почти не разговаривал с ней за обедом. Но это было три часа назад. Иногда настроение у него менялось слишком быстро. Но едва он заговорил, ее надежда улетучилась окончательно.

– Боже, как здесь воняет!

– Здесь не будет вонять, когда мы проведем уборку.

– И сколько времени на это потребуется? Да тут нужна целая армия уборщиков и оформителей. Но это помещение все равно будет выглядеть так же – обычным подвалом в трущобе.

Он наступил на закрытую коробку и принялся переворачивать стопку книг, которые она распаковала, с тщательно выверенным пренебрежением сваливая их в кучу. В тусклом свете его красивое недовольное лицо казалось невыразимо усталым. «Почему?» – удивилась она. Ведь именно она делала всю работу. Она вытянула руку, и через мгновение он слабо пожал ее.

«О Боже, я люблю тебя! Мы любим друг друга. Не отнимай этого у меня», – подумала она.

Он почти украдкой вытащил ее руку из своей и сделал вид, что заинтересовался одной из книг. Когда он открыл ее, из нее вылетел маленький листок плотной выцветшей бумаги.

Она спросила:

– Что это?

– Похоже на старую гравюру. Не думаю, что она имеет какую-либо ценность.

– Можно спросить Эмброуза Горринджа, когда мы доберемся до острова Корси. Он разбирается в таких вещах, даже если они относятся не к викторианскому веку, а к другой эпохе.

Они вместе уставились на гравюру. Она была, несомненно, старая, примерно начала семнадцатого века, судя по устаревшему написанию, но сохранилась в исключительно хорошем состоянии. Сверху красовалось изображение скелета, державшего в правой руке стрелу, а в левой – песочные часы. Снизу была надпись «Великий пофланник смерти», за которой следовало стихотворение. Она прочитала вслух четыре первых строки:

«Прекрафная, свои одежды отложи, и больше в гордофти своей не возлежи, от плотских удовольствий всех себя избавь, ведь заберу тебя сегодня я, предфтавь».

В подписи, под которой не было даты, значилось имя того, кто это напечатал: «Джон Эванс с Лонг-лейн, что в Лондоне».

– Это напомнило мне о Клариссе, – произнесла Роума.

– О Клариссе? Почему?

– Не знаю. Не знаю почему.

Он продолжал допрашивать ее с раздражением и настойчивостью, как будто это имело какое-то значение, как будто она на что-то намекала.

– Я просто сказала то, что пришло мне на ум. Это ничего не значит. Положи бумагу у раковины на сушильную доску. Покажем ее Эмброузу Горринджу.

Он так и сделал и с хмурым видом вернулся к коробке.

– Зря мы купили весь этот мусор. Надо было запастись новыми книгами. В Лондоне полно книжных магазинов. Бог знает почему я позволил тебе уговорить меня скупить всю эту радикальную литературу, которая лежит наверху. Она никому не нужна. В округе и так полно уютных магазинчиков, где продают подобные книги, а других покупателей такой ассортимент отталкивает. Эти памфлеты лишь собирают пыль. Должно быть, я сошел с ума.

Она знала, что он имеет в виду не только радикальную литературу. Такая несправедливость вывела ее из себя. Даже заговорив, она знала, что все это только каприз. Ему нужно было, чтобы его умаслили, развеселили, успокоили. Ссоры, которые он провоцировал все чаще, только расстраивали его и приводили в негодование, а ее изматывали. И она была сыта этим по горло.

– Послушай, ты оказался здесь не потому, что я тебя заставила. Ты сам хотел выбраться из Поттергейта. Ты же ненавидел учительскую работу. Помнишь? Мне тоже она надоела, признаю. Но я не уволилась бы, если бы ты не сделал первый шаг.

– Ты хочешь сказать, это я во всем виноват?

– Во всем? В чем – всем? Никто ни в чем не виноват. Мы оба поступили так, как хотели.

– Тогда на что ты жалуешься?

– Я просто устала из-за того, что меня заставляют чувствовать себя так, будто я какая-то обуза, хуже, чем жена, как будто ты держишь магазин из-за меня.

– Я держу его, точнее, мы его держим, потому что у нас нет выбора. Назад в школу Поттергейта нас не возьмут, даже если мы очень попросим.

А куда они могли попроситься? Не ему было рассказывать ей о безработице среди учителей, об урезании бюджета на образование, об отчаянных поисках работы, даже когда дело касалось лучших специалистов. Роума знала, что этот спор совершенно бесполезен и ее слова распалят его еще больше, однако сказала:

– Если решишься, Стелла порадуется. Подозреваю, именно этого она и ждала. Она сможет сказать: «Я же говорила», – и передать тебя, аккуратно связанного, как измученную жертву, на поруки дражайшему папочке во благо семейного бизнеса. Боже, должно быть, она молится, чтобы мы обанкротились! Удивительно, что она не шныряет у двери и не пересчитывает всех наших покупателей.

Она протестовала скорее с тоской, чем со злостью. В конце концов, об этом они уже спорили.

– Она знает, что я переживаю. Это же очевидно. Она и сама беспокоится. И у нее есть на это право. Половина денег, которые я сюда вложил, дала она.

Говорить об этом было совсем не обязательно. Как будто она не знала, сколько денег из щедрого денежного довольствия папочки Стелла великодушно передала им. С ее стороны это было благородством, или глупостью, или хитростью. Или и тем, и другим, и третьим одновременно. Потому что она не могла не знать, что Колин открывает дело в партнерстве с любовницей, она ведь не была настолько слепа. О, она это точно знала! Она не могла понять, что он нашел в Роуме – и в этом она была не одинока, – зато понимала, что к чему. И такова была ее месть – дать деньги на основание партнерского бизнеса, обреченного на провал из-за недостатка опыта, нехватки капитала и пустых иллюзий. Провал, который вернет его, понесшего наказание, туда, где он должен был находиться, на место, которое, если задуматься, он никогда не покидал. И что тогда останется для него, кроме бизнеса папочки – магазина в Килберне? Там дешевая мебель из фанеры продавалась в рассрочку покупателям, которые были слишком невежественны, чтобы заподозрить обман, или слишком горды, чтобы рыскать по уличным рынкам в поисках подержанной мебели из массива дуба. Вещи, которыми они заманивали клиентов: буфеты, ширмы, гарнитуры, – разваливались или разлетались на кусочки задолго до того, как их полностью оплачивали. Неужели именно этим Колин хотел заниматься всю жизнь? Ради этого он бросил работу учителя? Придумала ли Стелла все это сама или к этому приложил руку папочка? Деньги, которые она одолжила им… Разве не была эта сумма тщательно рассчитана, так чтобы ее хватило на открытие, но не на развитие? Стелла отличалась крутым нравом. У нее был проницательный ум, который великолепно сочетался с ее острыми накрашенными ногтями и детскими белыми зубками. В ее арсенале имелись и другие боевые средства – Джастин и Джоанна. Собственнический инстинкт и жадность подкреплялись материнством. Ведь она была матерью близнецов. И, видит Бог, она знала, как их использовать! Каждая детская болезнь, каждое выступление в школе, каждый визит к зубному врачу, каждый семейный праздник, каждое Рождество требовало его присутствия дома, как будто она хотела сказать: «Он может спать с тобой, прикидываться, что у него с тобой совместный магазин, воображать, будто он любит тебя и доверяет тебе, но он никогда не откажется от детей в угоду тебе. И он никогда не разведется со мной, чтобы жениться на тебе». Придя в ужас от собственных мыслей и того, что происходило с ними, она вскричала:

– Послушай, дорогой, давай не будем ссориться. Мы устали, здесь жарко, выдался ужасный день. В пятницу мы закроем дверь, забудем обо всем и отправимся на остров Корси. Три дня спокойствия, солнца, хорошего вина, первоклассной еды и моря. Остров небольшой – около трех миль на две с половиной, как говорит Кларисса, – но там удивительные места для прогулок. Мы сможем оторваться от остальных. Кларисса будет занята пьесой. Полагаю, Эмброузу Горринджу не будет до нас дела. Никаких кредиторов, никаких людей, только покой. И, Боже правый, не это ли мне нужно…

Она собиралась добавить: «И мне нужен ты, любимый. Все больше и больше. И так будет всегда», – но подняла глаза и увидела его лицо.

Не то чтобы это выражение было ей незнакомо – сочетание стыда, раздражения и возмущения. Она видела его и раньше. В конце концов, так они и жили: уверенно и радостно строили планы и отменяли их в последнюю минуту. Но никогда еще это не было для нее так важно. Слезы навернулись ей на глаза. Она твердила себе, что должна сохранять спокойствие и срываться нельзя, но когда смогла заговорить, нотки горького упрека в ее голосе были слышны даже ей. И она заметила, как пристыженное выражение на лице его уступило место воинственному.

– Ты не можешь так со мной поступить! Не можешь! Ты обещал! И я сказала Клариссе, что приеду со спутником. Мы же обо всем договорились.

– Я знаю, прости меня. Но за завтраком позвонил отец Стеллы и сказал, что приедет на выходные. Я должен быть там. Я же рассказывал тебе, какой он. Он был недоволен тем, что я бросил работу учителя. Мы никогда не ладили. Он думает, я ее недооцениваю. Ты знаешь, как родители носятся с единственными детьми. Он не порадуется, если узнает, что я уехал на три выходных и оставил ее с детьми одну. И не поверит, что я отправился на распродажу книг. Думаю, даже Стелла в это не поверит.

Так вот оно что. К ним едет папочка. Папочка, который оплачивает учебу близнецов, предоставляет машину, финансирует ежегодный отпуск и все предметы роскоши, которые превратились в предметы первой необходимости. Папочка, имеющий свои собственные виды на зятя.

Она произнесла, едва не плача:

– Что подумает Кларисса?

– Скорее вопрос в том, что она подумала бы, если бы я приехал. Она знает, что я женат. Ты ведь наверняка об этом проболталась. Разве она не удивилась бы, что мы приехали вместе? Мы ведь не могли бы остановиться в одной комнате или что-то в этом роде.

– Под этим, полагаю, ты подразумеваешь, что мы не могли бы вместе спать. Почему нет? Кларисса отнюдь не образец добродетели, и я не думаю, что Эмброуз Горриндж шныряет по коридорам ночью и проверяет, у себя ли его гости.

– Дело не в этом, – пробормотал он. – Я уже объяснил. Все упирается в отца Стеллы.

– Но этот уик-энд мог бы освободить тебя от него и от нее. Я думала, мы поговорим с Клариссой, расскажем ей о магазине, попросим о помощи. Вот почему я так напрашивалась на приглашение. В конце концов, треть ее денег отойдет мне, если она умрет, не родив наследника. Все это прописано в дядином завещании. Ничего с ней не случится, если она расстанется с некой суммой в тот момент, когда деньги нужны мне больше всего. К тому же речь пойдет о том, чтобы взять их в долг.

Она с трудом отвела глаза, чтобы не видеть, как его лицо озарила надежда. Потом она угасла, и Колин мрачно произнес:

– Я не могу просить деньги у женщины.

– Тебе и не придется. Просить буду я. Я подумала, что познакомлю вас и ты ей понравишься. Она увидит тебя в наилучших возможных обстоятельствах. Потом, когда подвернется подходящий момент, я поговорю с ней. Нам стоит попытаться, милый. Даже двадцать тысяч могут сыграть большую роль.

– А что ты получишь, если она умрет?

– Точно не знаю. Около восьмидесяти тысяч, я думаю. Возможно, больше.

Колин отвернулся.

– Примерно столько нам и понадобится, если я соберусь уйти от Стеллы и получить развод. Но Кларисса не станет умирать ради нашего удобства. Двадцать тысяч всего лишь спасут магазин, не больше. С какой стати ей расставаться с такой суммой? Любой человек, который хоть немного разбирается в финансах, сразу все поймет и не захочет бросать деньги на ветер. Это бесполезно. Я не смогу приехать в эти выходные.

Над ними скрипнула половица. В магазин кто-то вошел. Колин быстро произнес, исполненный чувства благодарности к своему спасителю:

– Похоже, у нас покупатель. Послушай, я закроюсь в пять, и если все будет тихо, помогу тебе здесь. Вместе мы как-нибудь наведем порядок.

Когда он исчез, Роума подошла к окну и уставилась на улицу. Она стояла прямо, вцепившись в раковину так, что побелели костяшки пальцев, и с отсутствующим видом смотрела поверх перил и стены цокольного этажа с отслаивающейся штукатуркой туда, где смешивались и дрожали красные, зеленые и желтые пятна на прилавке фруктовой лавки на другой стороне улицы. Время от времени кто-то проходил, звучали голоса, узкая улочка на мгновение оживала. А безмолвная фигура у окна так и стояла без движения. Потом она вздохнула. Напряженные плечи расслабились, пальцы разжались. Она взяла гравюру с сушильной доски и принялась разглядывать ее, как в первый раз. Потом открыла сумку и аккуратно положила находку внутрь.

Саймон Лессинг стоял у открытого окна кабинета в школе Мелхерст и смотрел на широкие газоны, где среди конских каштанов и лип медленно текла река. В руках он держал еще не распечатанное письмо от Клариссы, которое принесли с утренней почтой. Тогда у него был повод не вскрывать его – он собирался на практические занятия, а потом на семинар для шестиклассников[11]. Он сказал себе, что письмо подождет до перемены. Но прошло утро и настало время обеда. Меньше чем через пять минут зазвонит звонок. Он не может откладывать это до бесконечности. Это глупо и унизительно – трястись от ужаса, как первоклассник в ожидании нотаций учителя, и осознавать: как бы ты ни тянул время, момент истины рано или поздно настанет.

Он подождет, пока зазвонит звонок, а потом прочитает письмо, быстро и без эмоций, думая об обеде. По крайней мере он сможет сделать это спокойно.

Переходя в среднюю школу, каждый мальчик в Мелхерсте получал собственный кабинет. Соблюдение дневной тишины и неприкосновенность личного пространства входили в число наиболее прогрессивных принципов обучения, установленных чрезвычайно религиозным основателем школы еще в семнадцатом веке. И главным образом из-за того, что сама школа располагалась почти в монастырских стенах, ей удалось продержаться целых три века, в течение которых модные тенденции в образовании постоянно менялись. Именно это Саймон ценил в Мелхерсте больше всего. Такова была одна из привилегий, которые давало покровительство Клариссы и ее деньги. Ни она, ни сэр Джордж никогда и не помышляли о том, чтобы выбрать для него другую школу, и в Мелхерсте без труда нашли место для пасынка одного из наиболее выдающихся выпускников. В девизе школы, написанном на греческом языке в противовес более привычной латыни, превозносилась добродетель умеренности. И, следуя заветам святого Феогния, школа оставалась умеренно известной, умеренно дорогой и умеренно успешной. Никакая другая школа не подошла бы ему лучше. Он осознавал, что ее традиции и зачастую странные ритуалы, которые он быстро освоил и старательно исполнял, были призваны как охладить пыл чрезмерно увлеченных натур, так и усилить ощущение принадлежности к коллективу. Его присутствие терпели и не сильно докучали ему, а большего он и не желал. Даже его таланты как нельзя более соответствовали традициям школы, которая, вероятно из-за сильной личной неприязни директора к господину Арнольду из школы Рагби, еще в девятнадцатом веке отказалась от мускулистого христианства[12] и развития командного духа и обратилась к англиканству и культу эксцентричности. Зато здесь хорошо преподавали музыку: два школьных оркестра славились на всю страну. А к плаванию – единственному виду физической активности, в котором он добился высот, – в школе относились вполне благосклонно. По сравнению с общеобразовательной школой Норман-Пагворт Мелхерст казался обителью культуры и порядка. В Пагворте он чувствовал себя как путешественник без разговорника в чужой стране, где царит беззаконие и анархия, а язык и обычаи, необычайно грубые, как и земля, на которой они выросли, ужасают своей непостижимостью. Возможный отъезд из Мелхерста и возвращение в старую школу были самым страшным его кошмаром с тех пор, как он почувствовал, что их отношения с Клариссой ухудшились.

Какое странное сочетание страха и благодарности! Благодарность была искренней. Он жалел только о том, что не мог испытывать ее так, как следовало бы, – с теплотой и благословенным спокойствием, а не гнетущим ощущением скованности обязательствами и чувством вины. Чувство вины было хуже всего. Когда оно становилось невыносимым, он пытался избавиться от него, обращаясь к логике. Было нелепо чувствовать себя виноватым, нелепо и неуместно даже чувствовать себя так, словно он чем-то ей обязан. В конце концов Кларисса сама была кое в чем виновата. Именно она разрушила брак его родителей, завлекла отца, способствовала тому, что его мать умерла от горя, оставила его, сироту, в доме дяди наедине с неудобством, вульгарностью и удушающей скукой. Именно Кларисса, а не он, должна была испытывать чувство вины. Но стоило этой мысли предательски заползти ему в голову, как чувство долга начинало разъедать его еще сильнее. Он был стольким ей обязан! Проблема была в том, что все об этом знали. Сэр Джордж, который редко бывал здесь, всякий раз всем своим видом безмолвно напоминал ему о качествах настоящего мужчины, которыми сам Саймон, как ему казалось, похвастаться не мог. Иногда у него возникало ощущение, что супруг Клариссы вроде бы расположен к нему, и ему всегда хотелось это проверить, но не хватало смелости. Однако чаще он думал, что сэр Джордж никогда не одобрял решения Клариссы взять его под опеку и наедине они обменивались фразами вроде: «Я же говорил тебе. Я тебя предупреждал». Мисс Толгарт все знала – Толли, которой он не отваживался смотреть в глаза, ибо боялся наткнуться на один из тех критических взглядов, в которых, как ему казалось, сквозили неприязнь, негодование и презрение. Кларисса тоже все знала и просчитала до самого последнего пенни. Он все явственнее ощущал, что она раскаивается в собственном благородстве, которое сначала привлекало ее своей новизной. Ей нравилось, что она сделала широкий жест, исключительно театральный во всей своей эксцентричности. Зато теперь на ее шее висел странный прыщавый юнец, который не умел держать себя в кругу ее друзей, в придачу к этому на нее легли школьные счета, организация каникул, визиты к зубному и все другие проблемы материнства без сопряженных с ним радостей. Он чувствовал, что она ждет от него чего-то, но не мог ни понять этого, ни дать ей что-то взамен – что-то пусть неопределенное, но ощутимое. И он чувствовал, что в один прекрасный день она потребует этого от него со всей настойчивостью сборщика налогов.

Теперь она редко ему писала, и, когда он обнаруживал в своей каморке письма с адресом, выведенным высоким извилистым почерком (ей не нравилось печатать личные письма), ему стоило неимоверных усилий заставить себя вскрыть конверт. Однако на этот раз дурное предчувствие было сильным, как никогда. Казалось, письмо прилипло к его руке и отяжелело, исполненное угрозы. А потом прозвенел звонок, возвещавший о часе дня. С внезапной яростью он оторвал уголок конверта. Бледно-голубая бумага на льняной основе, на которой она всегда писала, была плотной. Он просунул внутрь палец и проделал в конверте щель с зазубринами с грубостью любовника, которому не терпится узнать свою судьбу. Он увидел, что письмо короткое, и издал стон облегчения. Если бы она решила избавиться от него, лишить возможности окончить школу Мелхерст и получить место в Королевском музыкальном колледже или сократить его денежное довольствие, то объяснение, несомненно, заняло бы больше чем полстраницы. Уже первое предложение развеяло худшие из его страхов.

В четверг, в десять вечера, в своей квартире на верхнем этаже на Темз-стрит в Сити Корделия занималась подготовкой к предстоящему уик-энду. Длинные окна без занавесок были оснащены деревянными жалюзи, но пока она не опустила их и, переходя из единственной большой гостиной в спальню, видела внизу мерцающие улицы, темные аллеи, башни и шпили города, а за ними – ожерелье света вдоль набережной Виктории и гладкую блестящую поверхность реки. Этот вид, как при дневном свете, так и в темноте, не переставал удивлять ее, да и вся квартира казалась ей источником удивительного вдохновения.

Только после смерти Берни и по завершении своего первого собственного и весьма трудного дела Корделия наконец разобралась со скромным имуществом отца. Она не ожидала, что обнаружит что-то, кроме долгов, и очень удивилась, узнав, что ему принадлежал маленький дом в Париже. Насколько она поняла, он купил его много лет назад, когда его финансовые дела шли относительно неплохо, позволив приобрести дом и обеспечить кров себе и товарищам. При других обстоятельствах столь ярый революционер, разумеется, выступил бы против покупки даже такого полуразвалившегося и малопригодного для проживания объекта недвижимости. Однако в том районе велась активная стройка и ей не составило труда продать дом. После оплаты долгов у нее осталось достаточно денег на содержание агентства в течение полугода и поиски дешевой квартиры в Лондоне. Ни один жилищно-строительный кооператив не заинтересовался квартирой на седьмом этаже под крышей викторианского дома без лифта и элементарных удобств, как и заявителем с доходом, настолько нестабильным, насколько и непредсказуемым. Однако управляющий ее банком, к своему собственному и к ее удивлению, проявил сочувствие и выдал ей кредит на пять лет.

Корделия заплатила за установку душа и оборудование маленькой кухни, узкой, как камбуз. Остальную работу она проделала сама и обставила квартиру мебелью, купленной в лавке старьевщика и на деревенских распродажах. Огромная гостиная была оформлена в белых тонах, вдоль одной стены высился книжный шкаф из покрашенных деревянных планок. Стол для еды и работы, хоть и довольно обшарпанный, был сделан из настоящего дуба, а отапливалось жилище изысканно украшенной печью из кованого железа. Только спальня выглядела богато и загадочным образом диссонировала со спартанской бедностью гостиной. Поскольку размером она была всего восемь на пять футов, Корделия почувствовала, что может позволить себе остановить выбор на дорогих экзотических обоях, разрисованных вручную, которыми обклеила потолок и даже дверцы шкафа, а также стены. Ночью под окном, занимавшим почти целую стену и выходящим прямо на небо, она лежала в теплом коконе среди всей этой странной роскоши, чувствуя себя так, словно погрузилась в яркую капсулу для полета под звездами.

Она ревностно защищала свое право на личное пространство. Ни один из ее друзей и ни один сотрудник агентства никогда не бывал у нее дома. Все приключения происходили за его стенами. Она знала, что если кто-то разделит с ней это узкое ложе, это тут же выльется в привязанность. Лишь одного мужчину она могла представить в этом месте – он был коммандером Скотленд-Ярда. Корделия знала, что он тоже живет в Сити, у той же реки. Но она сказала себе: этому недолгому безумию пришел конец, просто она испытала стресс, была страшно неуверенна в себе и искала образ отца. Так говорят все, кто хоть немного разбирается в психологии: человек пытается избавиться от воспоминаний, которые в противном случае могли бы загнать его в тупик.

Вдоль наружной стены дома под окнами тянулся парапет, достаточно широкий, чтобы поставить на него ряды горшков с травами и геранью, а летом – даже уместить шезлонг. Внизу расположились магазины и офисы, какие-то загадочные компании, для которых древние вывески имели скорее символическое значение, нежели привлекали внимание. Днем здание жило своей тайной и иногда беспорядочной жизнью и говорило на самых разных языках. Но к пяти часам шум постепенно стихал и ночью здесь стояла удивительная, почти абсолютная тишина. Одна из располагавшихся в здании фирм занималась импортом специй. Для Корделии, когда она приходила домой в конце дня, этот пикантный незнакомый запах, проникавший на лестницу, олицетворял безопасность и комфорт ее первого настоящего жилища.

Самым сложным в подготовке к новому делу был выбор одежды, которую следовало взять с собой. В те моменты, когда у нее обострялись пуританские настроения, Корделия презирала женщин, тративших на свой внешний вид огромное количество времени и денег. Такая озабоченность собственной наружностью свидетельствовала, как ей казалось, о наличии у человека потребности компенсировать свою неполноценность в душевной сфере. Однако вскоре она обнаружила, что интерес к одежде и макияжу, который хоть и проявлялся у нее эпизодически, был весьма сильным. К тому же она не могла вспомнить, когда ее совершенно не волновало, как она выглядит. Тем не менее она предпочитала путешествовать налегке, да и весь ее гардероб с легкостью умещался в одном шкафу и трех ящиках, приделанных к стене в спальне. Теперь она открыла их и раздумывала, что понадобится ей в выходные: ведь, помимо слежки, ей, вероятно, придется заниматься самыми разными вещами – от плавания под парусом и подъема в горы до посещения любительского спектакля. Светло-коричневая юбка в складку из дорогой шерсти и подходящая по цвету кашемировая двойка, купленные в «Хэрродс» на распродаже в июле, подойдут для большинства мероприятий, решила она. Если ей повезет, то кашемир, который обошелся ей совсем недорого, сможет внушить клиенту уверенность в том, что агентство процветает. Если теплая погода сохранится, в коричневых брюках-гольф, возможно, и будет жарко вести слежку или гулять, зато они очень удобны и практичны. К тому же ей хотелось захватить короткую мужскую куртку и жакет – и то и другое отлично смотрелось с брюками. Джинсы и пара хлопковых маек, как и свитер, разумеется, тоже были уложены в чемодан. А вот над тем, во что одеться вечером, ей пришлось поломать голову. Теперь не многие люди облачаются к ужину в парадную одежду, но ведь она едет в замок. Эмброуз Горриндж, возможно, окажется эксцентричной личностью – в данном случае возможно все. Ей понадобится что-то красивое и в то же время достаточно строгое. В конце концов она остановила свой выбор на единственном длинном платье из индийского хлопка в нежно-розовых, красных и коричневых тонах и хлопковой юбке в складку с подходящей блузкой.

После этого Корделия с облегчением занялась более понятным делом – проверкой «набора детектива» для выезда на место преступления. Именно Берни первым разработал его, основываясь, как она знала, на принадлежностях, которые выдавали в Департаменте уголовного розыска Скотленд-Ярда. Его набор включал меньше предметов, но самое главное там было: конверты и щипчики для сбора образцов, пудра для снятия отпечатков пальцев, фотоаппарат «Полароид», фонарь, тонкие резиновые перчатки, увеличительное стекло, ножницы и крепкий перочинный нож, жестяная банка с пластилином для снятия слепков ключей и пробирки с крышками для образцов крови. Берни подчеркивал, что в идеале в них должен содержаться консервант и вещество, препятствующее свертыванию, но ни то ни другое не понадобилось ей ни разу. Спасение потерявшихся котов, преследование заблудших супругов, поиски сбежавших подростков требовали настойчивости, здоровых ног, удобной обуви и бесконечного такта, а не эзотерических познаний, которыми Берни так нравилось с ней делиться. Этим он компенсировал свои профессиональные неудачи во время работы в полиции, когда ему приходилось устраивать долгие летние засады в Эппингском лесу, чтобы выследить преступника и собрать доказательства. Иногда слежка сопровождалась схваткой и даже перестрелкой. Через детективное агентство Прайда он пытался воссоздать для себя затерянный иерархический и завораживающий мир Скотленд-Ярда.

С тех пор как умер Берни, Корделия внесла в набор всего несколько изменений, расставшись с первоначальным чемоданчиком и заменив его тканевой сумкой с длинным ремнем и внутренними карманами, которую купила в магазине, где продавали старое армейское оборудование и экипировку. А после своего первого расследования она включила в набор еще одну вещь – длинный кожаный ремень с пряжкой, тот самый, на котором повесили жертву. У нее не было желания вспоминать о деле, которое казалось таким многообещающим, а закончилось трагически, оставив в ее душе тяжелый груз вины. Но ремень однажды спас ей жизнь и стал для нее своего рода талисманом, хоть она и говорила себе, что включила его в набор лишь потому, что длинный кусок крепкой кожи всегда пригодится.

Наконец Корделия взяла папку из манильской бумаги, написала на ней большими буквами «КЛАРИССА ЛАЙЛ» и стала разбирать письма по порядку. Ей всегда казалось, что это самая приятная часть расследования – момент надежды, приправленный предвкушением. Девственно-чистая папка и четкие буквы сами по себе символизировали новое начинание. Она просмотрела блокнот, прежде чем положить его в папку. Если не считать сэра Джорджа и его жену, которую она видела лишь мельком, на острове будут люди, чьи имена ей ничего не говорят: Саймон Лессинг, Роума Лайл, Роуз Толгарт, Эмброуз Горриндж, Айво Уиттингем – группа предполагаемых подозреваемых. Буквы на бумаге обещали новые открытия и встречи с самыми разными людьми, что не могло не завораживать. И все они – пасынок Клариссы Лайл, ее кузина и костюмер, хозяин острова, ее подруга – кружились, словно планеты, вокруг этой центральной сверкающей фигуры.

Она разложила на столе двадцать три письма, намереваясь изучить их, прежде чем сложить в папку в том порядке, в котором их получила мисс Лайл. Потом взяла с полки двухтомный сборник цитат, словарь цитат издательства «Пингвин» в мягкой обложке и второе издание Оксфордского словаря. Как она и думала, любой из отрывков можно было найти в той или иной из этих книг. Все, за исключением трех цитат, она обнаружила в словаре цитат. Почти наверняка злоумышленник использовал именно это издание: его можно было купить почти в любой книжной лавке, к тому же благодаря размеру его легко было носить с собой, так чтобы никто не заметил. Поиск цитат не требовал особых усилий или времени – нужно было всего лишь найти в указателе слово «смерть» или «умирать», быстро пролистать сорок пять страниц, посвященных пьесам Шекспира, и еще две – с отрывками из Марлоу и Уэбстера. И уж совсем несложно было выяснить, в каких пьесах появлялась Кларисса Лайл. Она три года выступала с труппой Малверна, а они всегда отдавали предпочтение Шекспиру и драматургам времен короля Якова. В любой программке, описывающей ее творческий путь, когда бы она ни издавалась, перечислялись ее главные роли. А если принять во внимание всю сложность постановки Шекспира, можно было не сомневаться, что, работая не в самой большой театральной труппе, она выходила на сцену во всех пьесах.

В словаре издательства «Пингвин» не оказалось лишь двух цитат, которые она пока отнесла на счет Уэбстера. Но их можно было найти, если внимательно изучить текст. Все цитаты она уже когда-то слышала, так что с легкостью узнала большинство из них, хотя и не всегда могла правильно определить название пьесы. Однако точно воспроизвести их по памяти – совсем другое дело. В каждом четверостишии строки располагались правильно, и пунктуация была безупречна – еще одна причина, позволяющая предположить, что автор анонимных писем печатал их, не выпуская из рук словарь издательства «Пингвин».

Потом она изучила послания под лупой, размышляя, сколько внимания им уделили эксперты Скотленд-Ярда. Насколько она могла судить, только три из них было напечатано на одной и той же машинке. Письма различались по качеству бумаги и формату. Некоторые были неровные, другие – с выцветшими чернилами или частично порванные. Печатал их явно не профессионал, а некто привыкший использовать машинку, судя по всему, для личных целей. Она обратила внимание на то, что ни одно письмо не было напечатано на электрической машинке. А кто мог иметь доступ к двадцати разным аппаратам? Одно из двух: либо торговец подержанными пишущими машинками, либо тот, кто работал в школе секретарей или являлся ее владельцем. Вряд ли можно было говорить о секретарском агентстве: качество печати оставляло желать лучшего. Возможно, и секретарская школа была ни при чем и злоумышленник работал в одной из современных общеобразовательных школ, где обучали стенографии и машинописи. Что мешало любому из сотрудников, независимо от того, что он преподавал, остаться после занятий и воспользоваться школьной машинкой в личных целях?

Однако существовал еще один способ напечатать письма, и ей казалось, что злоумышленник воспользовался именно им. Она сама покупала подержанные машинки для агентства, обходя комиссионные магазины и демонстрационные залы, где они стояли на столах, пристегнутые цепями, и беспрепятственно проверяла качество печати одного аппарата за другим; при этом никто за ней не наблюдал. Любой человек, вооружившись стопкой бумаги и словарем цитат, вполне мог регулярно посылать угрожающие анонимные письма, используя магазины в районах, где его едва ли могли узнать. Достаточно было иметь телефонный справочник, чтобы найти их.

Прежде чем сложить письма в папку, она внимательно посмотрела на то, что, по словам сэра Джорджа, было напечатано на его машинке. Быть может, ей только показалось, что череп и кости нарисовали другой рукой – более осторожной, менее уверенной? Вне всякого сомнения, кости имели другую форму и казались чуть больше, чем в других записках, да и череп был шире. Отличия не были разительными, но их стоило принять во внимание. Да и предупреждение, сделанное в этом письме, звучало не так зловеще:

Когда викторианский Спимут, к удивлению жителей, сменил простые уличные фонари на газовые, обошлось без взрывов и прочих неприятностей. Не нашлось причин у него отказаться и от новой железной дороги. Приняв неизбежное, власти Спимута поступили как в Кембридже и, ко всеобщему неудобству, построили дорогу подальше от города. Очаровательная маленькая станция располагалась всего в четверти мили от статуи королевы Виктории, отмечавшей центр променада. Корделия, выйдя на залитую солнцем улицу с сумкой в одной руке и портативной пишущей машинкой – в другой, обнаружила пеструю вереницу ярко раскрашенных домов, растянувшуюся вдоль отделанной камнем крошечной пристани, за которой виднелся пирс и мерцающее море. Она едва не расстроилась, что ей пора уходить. Здание станции, выкрашенное белой краской, и изогнутая крыша с узорами из кованого железа, тонкими, словно кружево, напомнили ей картинки из летних изданий еженедельного детского журнала, на которых море всегда было голубым, песок – ярко-желтым, солнце изображалось как золотистый шар, а весь этот счастливый чудо-городок обрамлялся железной дорогой. Только миссис Уилкс, самая бедная из ее приемных матерей, покупала ей детские иллюстрированные журналы, и лишь ее Корделия вспоминала с теплотой. Быть может, не просто так подумала она о ней теперь.

На стоянке такси уже выстроилась небольшая очередь, однако Корделия не видела смысла ехать на машине. Дорога шла под гору, и пристань была хорошо видна. Она зашагала вперед, почти забыв о тяжелом багаже, с удовольствием вдыхая аромат нового дня. Маленький городок купался в солнечном свете, ряды однотипных домов в георгианском стиле – простых, скромных, с элегантными фасадами и балконами из кованого железа – казались очаровательными и почти искусственными, а солнце подсвечивало их так ярко, что они становились похожи на театральные декорации. У кромки воды виднелись серые очертания маленького военного корабля, который возвышался над заливом почти неподвижно, как резная детская игрушка. Корделии казалось: стоит протянуть руку – и она достанет его из воды. По мере того как она спускалась по крутой, вымощенной булыжником улице, ряды желтовато-коричневых, розовых и голубых домов оставались позади, как пестрая лужайка над дальними холмами, а ярко раскрашенная статуя королевы Виктории в изысканном платье властно указывала скипетром в направлении общественных туалетов.

И повсюду на тротуарах толпились люди: по широкой улице они стекались рекой на пляж, укладывались загорелыми рядами на зернистый песок, усаживались в мягкие шезлонги, становились в очередь за мороженым, выглядывали из окон автомобилей в поисках места для парковки. Корделия недоумевала, откуда они все взялись в этот будний день в разгар сентября, когда сезон отпусков уже закончился и дети вернулись в школу. Или они все разом решили прогулять работу и школу, воспрянув после осенней спячки из-за внезапно вернувшегося лета, с пятнистыми красными лицами на белых шеях, с открытой грудью и руками, которые совсем недавно прятали от сентябрьских холодов, а теперь снова выставили под лучи сурового осеннего солнца? Весь день был напоен запахом лета, водорослей, разгоряченных тел и пузырящейся краски.

На воде у оживленной маленькой пристани покачивались многочисленные шлюпки и кораблики с опущенными парусами, однако судно с названием «Шируотер», написанным на носу, искать пришлось недолго. Оно оказалось около тридцати футов в длину, с низкой каютой в центре и дощатым сиденьем на корме. Управлял им пожилой, умудренный жизнью моряк. Он сидел на швартовой тумбе на корточках, широко раздвинув тонкие ноги в рыбацких сапогах. На нем был голубой джемпер с эмблемой острова Корси на груди, и он очень напоминал моряка Папая[15]. Завидев Корделию, старик достал трубку из явно беззубого рта. Трубка, как ей показалось, служила больше для того, чтобы создать нужное впечатление, а не расслабиться. Он приложил руку к фуражке и расплылся в улыбке, когда она представилась, но ничего не ответил. Забрав у нее машинку и сумку, затолкал их в каюту, потом повернулся и протянул ей руку. Но Корделия уже запрыгнула на борт и устроилась сзади. Старик вернулся на свой пост на швартовой тумбе, и они принялись ждать.

Через три минуты подъехало такси, из которого вышли женщина и молодой человек. Женщина заплатила за поездку, предварительно поругавшись с водителем, а юноша стоял, неловко переминаясь с ноги на ногу, потом отошел к берегу и уставился в воду. Она подошла к нему, и они вместе зашагали к кораблю: он семенил за ней, как обиженный ребенок. Это, подумала, Корделия, должно быть, Роума Лайл с Саймоном Лессингом, и дама явно не обрадовалась тому, что им пришлось ехать в одном такси. Корделия наблюдала, как женщина, поддерживаемая моряком, взобралась на борт. Внешне она ничем не напоминала свою кузину, если не считать формы верхней губы, и тоже оказалась светловолосой. Но все же она была типичной англосаксонской блондинкой, так что на ярком солнце ее волосы отливали серым. У нее была стильная короткая стрижка, идеально подходящая к форме ее головы; она казалась выше кузины, а в ее движениях чувствовалась уверенность в себе. Но на ее лице с морщинами, которые пролегли по всему лбу и от уголков губ к носу, отражалось какое-то задумчивое неудовольствие, а в глазах сквозило беспокойство. Она была одета в элегантный светло-коричневый брючный костюм, с воротником, отделанным голубой тесьмой, и свитер с высоким горлом в желто-коричневую полоску на голубом фоне. Корделии показалось, что даже для выходного дня этот наряд был чрезмерно щегольским, – возможно, потому, что она надела его с туфлями на высоких каблуках, которые помешали ей с изяществом взойти на судно. Да и цвет диссонировал с ее кожей. Нельзя было не признать, что перед ней стояла женщина, которая любила приодеться, хоть и не умела подобрать одежду, которая была бы ей к лицу и подходила к ситуации. Что касается юноши, то у Корделии едва ли был шанс составить мнение о его модных пристрастиях или о чем-либо еще. Он бросил взгляд на корму, заметил ее, вспыхнул и метнулся в каюту с такой скоростью, что ей стало очевидно: едва ли он внесет лепту в общую атмосферу веселья в предстоящий уик-энд. Мисс Лайл устроилась на носу корабля, а капитан снова вернулся на швартовую тумбу. Они ждали в тишине. Судно мерно покачивалось, отталкиваясь от буфера из старых шин, прикрепленных к каменной пристани, а маленькие лодочки между ними проплывали в открытое море. Через пару минут мисс Лайл крикнула:

– Разве нам не пора отправляться? Нас ждут к обеду.

– Ждем еще одного. Мистера Уиттингема.

– Он никак не мог приехать на поезде, который приходит в девять тридцать три, иначе уже был бы здесь. Я не видела его на станции. Возможно, он едет на машине и опаздывает.

– Мистер Эмброуз сказал, что он приедет на поезде. Велел его подождать.

Мисс Лайл нахмурилась и вперила взгляд в воду. Прошло еще две минуты, потом лодочник крикнул:

– Вот он. Идет. Вот мистер Уиттингем. – Трижды заверив всех в появлении Уиттингема, он стал готовиться к отплытию. Корделия подняла голову и через ослепляющую пелену солнечных лучей увидела нечто похожее на саму смерть на ходулях, которая брела к пристани, сжимая в костлявых пальцах тканевую дорожную сумку. Она заморгала, и когда наконец смогла сфокусировать взгляд, нечто обрело человеческие очертания. Глазницы постепенно превратились в глаза, живые и немного удивленные. Что же касалось комплекции, этот человек действительно казался самым худым и безнадежно больным из всех передвигавшихся без посторонней помощи людей, которых ей доводилось видеть. Однако его голос звучал уверенно, а слова лились легко и непринужденно.

– Простите, что задержал вас. Я Айво Уиттингем. Мне казалось, что пристань намного ближе, и я пошел пешком, а потом, разумеется, уже не смог поймать такси.

Он отверг помощь Олдфилда – правда, без всякого раздражения, и уселся на носу, а сумку поставил между ног. Все молчали. Наконец веревку отсоединили от швартовой тумбы, моряк смотал ее и бросил на борт, мотор вздрогнул и ожил. Почти незаметно судно отчалило от пристани и направилось в открытое море.

Прошло десять минут, но остров, к которому они подбирались с черепашьей скоростью, был все так же далеко, хоть они и отплывали все дальше от берега. Рыбаки на пирсе уменьшились до размеров спичечного коробка, гул города заглушил шум мотора, и, наконец отдалившись, Спимут превратился в разноцветное пятно. Горизонт приобрел бледно-фиолетовый оттенок, сгущавшийся вокруг низких облаков, от которых отделялись кремовые островки и, почти не колеблясь, всплывали в ясную лазоревую высь. Маленькие волны словно мерцали, наполненные светом, который впитывали из чистого воздуха и вновь отражали в бледную голубизну неба. Корделия подумала, что море и берег в отдалении напоминают ей картину Моне – мазки яркой краски на фоне полос другого цвета, так что сам свет становился осязаемым. Она наклонилась через борт и погрузила руку в бурлящую воду. У нее перехватило дыхание от холода, но она продолжала держать руку под водой, расставив пальцы и пытаясь поймать три маленьких волны, искрящихся на солнце. Она наблюдала, как сияющие капельки оседают на волосках на ее предплечье. Из оцепенения ее вывел женский голос. Роума Лайл обогнула каюту и, подойдя к ней, произнесла:

– Эмброуз Горриндж всегда так поступает: присылает Олдфилда, который оставляет гостей в одиночестве, вынуждая их знакомиться самостоятельно. Я Роума Лайл, кузина Клариссы.

Они пожали друг другу руки. Ее рукопожатие было крепким и отдавало приятной прохладой. Корделия представилась, добавив:

– Но я не отношусь к числу гостей. Я еду на остров работать.

Мисс Лайл, бросив взгляд на печатную машинку, сказала:

– Боже правый. Эмброуз ведь не собирается написать очередной бестселлер?

– Насколько мне известно, нет. Меня наняла леди Ральстон. – Возможно, подумала Корделия, стоило признаться, что ее нанял как раз сэр Джордж, однако она чувствовала, что это может привести к осложнениям. Но рано или поздно придется как-то объяснить свое присутствие. Возможно, сейчас наилучший момент. Она подготовилась к неизбежным вопросам.

– То есть Кларисса! И что же вы будете делать, скажите на милость?

– Разбираться с ее корреспонденцией. Звонить по телефону. В общем и целом облегчать ей жизнь, чтобы она могла сосредоточиться на спектакле.

– Для того чтобы облегчить жизнь, у нее есть Толли. Что она об этом думает? Я имею в виду Толли.

– Понятия не имею. Я с ней еще не познакомились.

– Едва ли ей это понравится. – Роума одарила Корделию взглядом, в котором подозрение сочеталось с замешательством. – Я читала об этих странных девицах, очарованных сценой. У них нет ни капли таланта, но они пытаются купить себе членство в клубе, приклеиваясь к своему кумиру. Готовят, ходят по магазинам, выполняют мелкие поручения, как собачки. Они либо умирают от перегрузок, либо зарабатывают нервный срыв. Вы ведь не из этих жалких людишек, правда? Я вижу, что нет. Но разве вы не находите свою работу, так сказать… странной?

– А чем занимаетесь вы? У вас менее странная работа?

– Простите. Я вела себя бестактно. Можете списать это на тот факт, что я несостоявшийся школьный учитель. Сейчас я работаю в книжном магазине. Быть может, это прозвучит банально, но уверяю вас: в этом есть нечто приятное. Вам надо познакомиться с пасынком Клариссы. Его зовут Саймон Лессинг. Наверное, из всех гостей, которые приедут на этот злосчастный уик-энд, по возрасту он вам ближе всех.

Услышав собственное имя, юноша вышел из каюты и зажмурился на солнце. Быть может, подумала Корделия, он хотел бы появиться сам, а не по зову мисс Лайл. Он протянул ей руку, и она пожала ее, удивившись, какие у него сильные пальцы. Они пробормотали традиционные приветствия. Он был красивее, чем показался ей на первый взгляд: с продолговатым живым лицом и широко расставленными серыми глазами. Но его кожу испещряли шрамы от старых угрей, а на лбу красовалась россыпь новых, да и в форме губ чувствовалась слабость характера. Корделия знала, что благодаря широкому лбу, высоким скулам и «кошачьему» лицу она выглядит моложе своих лет, но и припомнить не могла, когда чувствовала себя столь великовозрастной в сравнении с этим застенчивым юношей.

И вдруг тишину нарушил еще один голос. Последний пассажир пришел на корму и присоединился к ним.

– Когда принц Уэльский приезжал на остров Корси в тысяча восемьсот девяностых годах, тарахтя на своем пароходике, старый Горриндж, встречая его, выстраивал на берегу музыкантов. Об этом нигде не упоминается, но они были одеты в тирольские костюмы. Думаете, любовь Эмброуза к прошлому заставит его устроить нам подобный прием?

Прежде чем кто-то успел ответить, судно обогнуло восточную часть острова, и их взорам неожиданно открылся замок.

Хотя Корделия не осознавала, что размышляла об архитектурных особенностях замка на Корси, в ее воображении уже четко сформировалось массивное строение из серого камня с бойницами, изобилующее украшениями и в своей викторианской основательности олицетворявшее компромисс между домашним уютом и грандиозностью. Реальность, внезапно представшая перед ней в лучах утреннего солнца, заставила ее затаить дыхание от изумления. Замок стоял на берегу моря, словно вырос из волн морских. Он был сложен из красно-розового кирпича; каменная кладка отличалась ровными бледными линиями и фигурными обрамлениями окон, которые сверкали на солнце. В западной части взмывала ввысь изящная круглая башня, увенчанная куполом, внушительным, но вместе с тем утонченным. Все строение было компактным и одновременно массивным, а высокие покатые крыши и изящная башня создавали впечатление легкости и спокойствия, которое отнюдь не ассоциировалось с викторианской архитектурой. Южный фасад выходил на широкую террасу, которую зимой, несомненно, заливало водой. От террасы лестница из двух пролетов вела вниз, к узкому галечно-песчаному пляжу. Пропорции замка, на ее взгляд, идеально гармонировали с тем местом, где он находился. Будь он больше, выглядел бы претенциозно, меньше – его очарование было бы не столь велико. Но это здание, сочетавшее в себе черты замка и одновременно семейного гнезда, казалось ей исключительно удачным примером викторианской архитектуры. Корделия едва не рассмеялась от восторга, глядя на него.

Она и не осознавала, что Айво Уиттингем подобрался к ней сзади, пока он не заговорил.

– Это ваш первый визит в замок? Что вы о нем думаете?

– Он великолепен. Я такого не ожидала.

– Вы интересуетесь викторианской архитектурой?

– Интересуюсь, но не очень в ней разбираюсь.

– Я бы не стал признаваться в этом Эмброузу. Иначе он все выходные будет рассказывать вам о своих увлечениях и предрассудках. Я выполнил домашнюю работу, так что заранее сообщаю вам, что архитектором выступил Э.У. Годвин, который работал на Уистлера и Оскара Уайлда и вообще вращался в мире эстетов. По его словам, он стремился к идеальному балансу между материальностью и пустотой. Что ж, в данном случае ему это удалось. Он построил парочку ужасных муниципалитетов, включая один в Нортгемптоне, хотя Эмброуз никогда не признает, что он ужасен. Но, я думаю, по поводу величия этого строения у нас разногласий не возникнет. Вы принимаете участие в постановке?

– Нет, я приехала по работе. Я секретарь мисс Лайл. Временный секретарь.

Он одарил ее коротким удивленным взглядом. Потом его губы изогнулись в улыбке.

– Могу себе вообразить. Кларисса действительно отдает предпочтение временным отношениям.

Корделия тут же вставила:

– Вы знаете что-то о постановке? Например, какая задействована труппа?

– Кларисса разве не объяснила? Они называются «Коттрингем плеерс» и считаются самой старой любительской труппой в Англии. Основана труппа в 1834 году сэром Чарлзом Коттрингемом, и с тех пор его семья так или иначе поддерживала их деятельность. Целых три поколения Коттрингемов с ума сходили по театру, и сила их энтузиазма неизменно оказывалась прямо пропорциональна уровню их таланта. Нынешний Чарлз Коттрингем играет Антонио. Его прадедушку приглашали на местные пирушки, до тех пор пока он не набрался наглости положить похотливый глаз на Лилли Лэнгтри. Принц Уэльский выразил ему свое неудовольствие, и с тех пор ни один Коттрингем больше не ночевал в стенах замка. Весьма удобная традиция для Эмброуза. Ему нужно лишь нанять актрису на главную роль и пригласить пару гостей. Джудит Коттрингем устраивает домашнюю вечеринку для режиссера и остальных членов труппы. Все они приедут к завтрашнему обеду.

– А где они играли до тех пор, пока мистер Горриндж не предоставил им сцену в замке?

– Полагаю, инициатором выступила Кларисса, а не Горриндж. Они давали ежегодные спектакли в старом зале собраний в Спимуте, это было событие скорее общественное, нежели культурное. Но завтрашний день не должен быть настолько скучным. Спимутский мясник – что любопытно, учитывая ситуацию, – играет Бозолу, и, говорят, весьма неплохо. Фердинанда играет актер труппы Коттрингема. Это, конечно, не Гилгуд, но Кларисса утверждает, что декламировать стихи со сцены он умеет.

Звук мотора постепенно перешел в тихий рокот, и судно медленно подтянулось к причалу. Каменная дорожка, изгибаясь, спускалась с террасы к берегу с двух сторон, образуя миниатюрную гавань. Крутые ступени, усыпанные гирляндами водорослей, вели к воде. В конце более длинной восточной части пристани возвышались величественные руины – круглый помост для выступлений, из кованого железа, выкрашенный белой и бледно-голубой красками, с изящными колоннами, поддерживавшими изогнутую крышу. Под ней столпились встречающие – компания из двух женщин и двух мужчин, которые стояли без движения, словно запечатленные на картине. Кларисса Лайл находилась впереди, хозяин острова – у ее левого плеча. За ними с невозмутимым и тщательно выверенным безразличием прислуги стояли мужчина и женщина, причем мужчина был выше всех в этой группе.

Но доминировала над всеми Кларисса Лайл. Первое впечатление, которое возникало при взгляде на нее, – богиня со свитой. По мере того как судно приближалось к пристани, Корделия заметила на ней нечто похожее на шорты и муслиновый топ без рукавов, в плотную складку, а поверх него – свободную, почти прозрачную, прямую тунику из того же материала, с широкими рукавами, перетянутую поясом на талии. На фоне этой обманчиво простой, свободно струящейся элегантной легкости Роума Лайл в своем брючном костюме, казалось, излучала тяжелую скованность, режущую глаз.

Встречавшие, словно повинуясь чьим-то указаниям, продолжали стоять без движения, пока судно с легким толчком не коснулось нижней ступени. Потом Кларисса пропела приветствие, подняла руки в трепещущих рукавах «летучая мышь» и побежала вперед. Привычный порядок вещей нарушился.

Во время разговора, который последовал за официальными приветствиями, Эмброуз Горриндж следил за разгрузкой коробок и сумок из импровизированного багажника на корме, а Корделия внимательно наблюдала за ним. Хозяин оказался человеком среднего роста, с гладкими черными волосами и аккуратными ладонями и ступнями. Он производил впечатление толстяка не потому, что обладал лишним весом, а из-за женской припухлости и округлости лица и рук. Его кожа отсвечивала розовым и голубым, а четкой формы румянец на скулах казался почти искусственным. Но больше всего поражали его глаза – большие, сияющие, как черные отполированные морем камни, с прозрачными и почти просвечивающими белками. Уголки губ были приподняты в вечно натянутой улыбке, так что все его лицо принимало исключительно веселое выражение, как у человека, который беспрестанно смеется про себя. На нем были коричневые хлопчатобумажные брюки и черная рубашка с короткими рукавами. И то и другое идеально подходило как для погоды, так и для обстановки, однако Корделии его вид казался нелепым. Для того чтобы обозначить границы и удержать под контролем скрытую силу его сложной и, на ее взгляд, пугающей личности, требовалось нечто более формальное.

Мужчина-слуга, который следил за тем, как разгружают багаж, а потом деревянные ящики с продуктами и перекладывают все на грузовик, тоже отличался от других. Должно быть, подумала Корделия, рост у него больше шести футов. В темном костюме, с осунувшимся белым скорбным лицом, он являл собой мрачную пародию на работника похоронного бюро Викторианской эпохи. Его вытянутая остроконечная голова с высоким покатым блестящим лбом была увенчана париком из грубых черных волос без малейшей претензии на натуральность. Волосы были расчесаны на прямой пробор, а концы их выглядели скорее обрубленными, чем аккуратно подстриженными. Корделия подумала, что такой странный вид не случаен, и задалась вопросом, какое извращение или тайный порыв заставили его придумать и явить миру такой бескомпромиссно эксцентричный образ. Выступал ли он таким образом против обыденности или демонстрировал послушание, коего требовала его работа? Вряд ли. Сегодня у слуг, которых раздражает их работа, есть способ от нее избавиться. Они всегда могут уволиться.

Заинтригованная внешностью мужчины, она почти не обратила внимания на его жену – невысокую круглолицую женщину, которая стояла подле мужа и молчала на протяжении всей разгрузки.

Кларисса Лайл даже не посмотрела в ее сторону, а вот Эмброуз Горриндж сделал шаг вперед, улыбнулся и сказал:

– Должно быть, вы мисс Грей. Добро пожаловать на остров Корси. Осмотреться вам поможет миссис Мунтер. Мы разместим вас рядом с мисс Лайл.

Корделия подождала, пока Мунтеры не закончат разгружать судно. Когда они все втроем шли следом за остальными гостями, Мунтер передал жене маленькую тканевую сумку со словами:

– Сегодня не особенно много почты. Посылка из лондонской библиотеки не прибыла. Это означает, что мистер Горриндж, возможно, не получит книг до понедельника.

Женщина впервые подала голос:

– У него и без книг полно дел в эти выходные.

В это самое мгновение Эмброуз Горриндж повернулся и окликнул Мунтера. Мужчина шагнул вперед, сменив быстрый шаг на статную неспешную походу, что тоже, вероятно, было частью игры. Как только он отошел на почтительное расстояние, Корделия произнесла:

– Если будет какая-то почта для мисс Лайл, сначала она должна поступать ко мне. Я ее новый секретарь. И я буду отвечать на телефонные звонки вместо нее. Вероятно, мне следует просмотреть всю почту, которая пришла. Мы ждем одно письмо.

К ее удивлению, миссис Мунтер передала ей сумку без всяких возражений. В ней оказалось восемь писем, перевязанных резинкой. Два предназначались Клариссе Лайл. В одном из них, в пухлом конверте, явно находилось приглашение на модный показ: на клапане было выгравировано имя известного дизайнера. Второе письмо было в обычном белом конверте с напечатанной на машинке надписью: «Герцогине Амальфи для передачи Клариссе Лайл, остров Корси, Спимут, Дорсет».

Корделия отошла на пару шагов. Знала, что разумнее было бы подождать, пока она не останется одна в своей комнате, но не могла сдерживаться. Стараясь сдержать волнение и любопытство, просунула палец под клапан. Он был неплотно приклеен и тут же отошел. Корделия подозревала, что послание будет коротким. Так и оказалось: внутри лежал листок той же бумаги с аккуратно нарисованным черепом и перекрещенными костями, а под ним красовались две строки. Она скорее почувствовала, что они из пьесы, чем узнала их.

Положив записку обратно в конверт, Корделия быстро засунула ее в карман жакета и подождала, пока ее нагонит миссис Мунтер. Она заметила, что большинство комнат выходит на террасу с прекрасным видом на Ла-Манш, а вход в замок располагается в скрытой от посторонних глаз восточной части, вдали от моря. Они прошли под каменной аркой и оказались в ухоженном саду, огороженном стенами, потом свернули по широкой тропинке между газонами, и наконец, преодолев высокое крыльцо с аркой, ступили в большой холл. Остановившись на пороге, Корделия представила себе первых гостей замка в девятнадцатом веке: леди в кринолинах со сложенными зонтиками и их горничные с обтянутыми кожей сундуками и шляпными коробками, отдаленный шум приветствующего гостей оркестра и тучный немецкий принц с большим животом. Вся эта процессия проходила под арчатыми сводами галереи мистера Горринджа. В те времена большой холл замка был сплошь заставлен мебелью: там располагалась богатая экспозиция диванов, стульев и несколько столов, лежали великолепные ковры и высились пальмы в огромных горшках. Здесь все приглашенные собирались в конце дня, прежде чем медленно, в строгом иерархическом порядке, пройти через двустворчатые двери в обеденный зал. Теперь в галерее можно было увидеть лишь длинный узкий стол и два стула – по одному с каждой стороны сложенного из камня камина. На противоположной стене висел шестифутовый гобелен, почти наверняка созданный Уильямом Моррисом: Флора, на которую жрицы возлагали венок из роз, стояла среди лилий и кустарников алтея. Широкая лестница, расходящаяся направо и налево, вела в галерею, обнимавшую холл с трех сторон. Почти всю восточную стену занимал витраж с изображением странствий Улисса. Цветные лучи танцевали в воздухе, придавая холлу некую торжественность, как в церкви. Корделия поднялась по лестнице за миссис Мунтер.

Двери большинства спален выходили в галерею. Комната, в которую проводили Корделию, оказалась изумительно светлой и нежной, чего она никак не ожидала. Два окна – высокие, необычной формы – были занавешены ситцевыми шторами с узором из лилий, та же ткань использовалась как покрывало для кровати. Ею же была обита подушка прикроватного стула с плетеной спинкой. Простой камин украшал филенчатый фриз из шестидюймовой черепицы. Изображения цветов и листвы перекликались с плитками большего размера, окружавшими каминную решетку. Над кроватью тянулся целый ряд нежных акварелей: ирисы, лесная земляника, тюльпан и лилия. Должно быть, подумала она, это комната Моргана, о которой говорила мисс Модсли. Она радостно огляделась, и миссис Мунтер, заметив ее интерес, решила взять на себя роль гида, но делилась сведениями без энтузиазма, словно механически их зазубрила.

– Мебель здесь не такая старая, как сам замок, мисс. Кровать и стул сделаны по проекту А.Х. Макмурдо в 1882 году. Плитка здесь и в ванной комнате – из коллекции Уильяма де Моргана. Да и вообще почти вся плитка в замке из его коллекции. Самый первый мистер Герберт Горриндж, который перестроил замок в тысяча восемьсот шестидесятых годах, видел дома, которые он декорировал в Кенсингтоне, и снял всю старую плитку, а потом заменил ее на плитку Моргана. Этот шкаф из красного дерева и сосны покрашен Уильямом Моррисом, а картины принадлежат кисти Джона Рескина. Когда подать вам утренний чай, мисс?

– В половине восьмого, пожалуйста.

После ее ухода Корделия осмотрела ванную комнату. Оба помещения выходили на запад, и вид на остров закрывала башня, которая возвышалась с правой стороны, – фаллический символ из фигурного кирпича, стремящийся ввысь, к голубым небесам. Остановив взгляд на мягких округлых формах этого строения, она почувствовала, как у нее закружилась голова и башня поплыла перед глазами на ярком солнце. Слева она различила край южной террасы, а за ней широкую полосу моря. Под окном ванной кованая пожарная лестница спускалась к скалам, откуда, вероятно, можно было добраться до террасы. Если это и так, такой путь все равно казался ей опасным. При сильной буре, несомненно, возникло бы ощущение, что ты оказался в ловушке между огнем и морем.

Корделия начала распаковывать вещи, когда дверь смежной комнаты открылась и появилась Кларисса Лайл.

– О, вот вы где! Пожалуйста, пройдемте ко мне. Толли разберет ваши вещи.

– Благодарю вас, но лучше я сама.

Те немногочисленные предметы одежды, которые Корделия привезла с собой, можно было развесить за пару минут, и она предпочла бы сделать это самостоятельно. К тому же она не хотела, чтобы кто-то увидел «набор детектива», и уже с облегчением отметила, что нижний ящик шкафа запирается на ключ.

Она последовала за Клариссой в спальню, которая оказалась такой же большой, как и у нее, но сильно отличалась по стилю. Здесь легкость и простота уступили место роскоши и экстравагантности. В обстановке доминировала кровать из красного дерева, с высоким изголовьем, балдахином, покрывалом и боковыми занавесками из алого дамаста. Изголовье и изножье были украшены тончайшей резьбой с ангелами и россыпью цветов, а надо всем этим возвышалась диадема герцогини. Корделия подумала, что первоначальный владелец, мечтавший взобраться на самый верх викторианской социальной лестницы, вероятно, пожелал, чтобы ее вырезали в честь особо важной гостьи. По обе стороны кровати стояли маленькие резные тумбочки с ящиками, а у изножья расположилась изогнутая кушетка. Туалетный столик был установлен меж двух высоких окон с занавесками на высоких петлях, за которыми Корделия увидела полосу голубого спокойного моря. Два массивных шкафа тянулись вдоль противоположной стены. Перед мраморным камином, в котором лежало несколько поленьев, помещались низкие кресла и ширма с берлинской вышивкой гарусом. Главному гостю Эмброуза Горринджа полагалась роскошь в виде живого огня. Она задалась вопросом, появится ли здесь когда-то горничная, чтобы зажечь его, как это делала ее предшественница в те времена, когда давно уже заснувшая герцогиня ворочалась в своей великолепной постели.

В комнате царил страшный беспорядок. Одежда, упаковочная бумага и пластиковые пакеты валялись на кушетке и на кровати, а туалетный столик был завален самыми разными бутылочками и склянками. По комнате расхаживала женщина, спокойно и без видимого неудовольствия собирая одежду и набрасывая ее себе на руку.

– Это моя костюмерша, мисс Толгарт, – произнесла Кларисса Лайл. – Толли, познакомьтесь: мисс Корделия Грей. Она приехала помочь мне с корреспонденцией. Просто в порядке эксперимента. Она никому не помешает. Если ей что-то понадобится, помогите, ладно?

Не самое приятное знакомство, подумала Корделия. Толли не улыбнулась и не сказала ни слова, но при этом у Корделии не возникло ощущения, будто в ее взгляде, устремленном прямо на нее, скрывалось нечто вроде негодования. Она не заметила на ее лице даже тени любопытства. Это была крепкая женщина с огромной грудью и лицом, которое казалось старше ее тела, и с исключительно стройными ногами. Их форму подчеркивали тончайшие чулки и туфли-лодочки на высоких каблуках – нелепый атрибут, который лишь подчеркивал обыденность черного платья с высоким вырезом и единственным украшением в виде золотого креста на цепочке. Ее темные волосы, разделенные ровным пробором и стянутые в пучок на затылке, поседели, а на лбу и в уголках рта пролегли глубокие морщины. У нее было лицо сильной, умеющей хранить тайны женщины, подумала Корделия, а не особы, которая с радостью подчинялась другим. Когда она исчезла в ванной, Кларисса сказала:

– Думаю, нам надо поговорить, но не сейчас. Мунтер накрыл стол в обеденном зале. Глупо обедать в доме в такой прекрасный день. Мы должны сидеть на воздухе. Я сказала ему, что мы поедим на террасе. И это означает: он сделает все, чтобы мы не сели за стол до половины второго. Так что мы успеем быстро осмотреть замок. У вас удобная комната?

– Очень удобная, спасибо.

– Наверное, надо поручить вам напечатать пару писем, чтобы развеять подозрения. Или ответить на одно-два послания. Вы вполне можете поработать, пока находитесь здесь. Вы умеете печатать, надо полагать?

– Да, умею. Но я здесь не за этим.

– Я знаю, зачем вы здесь. Именно я и хотела нанять вас. И я не передумала. Но об этом мы поговорим вечером. Если до тех пор возможности не представится. Чарлз Коттрингем и другие ведущие актеры приедут после обеда на прогон одной или двух сцен – значит, вплоть до чая они будут с нами. Вы уже познакомились с моим пасынком Саймоном Лессингом?

– Да, нас представили друг другу на корабле.

– Найдите его, пожалуйста, и скажите, что он успеет поплавать до обеда. Ему нет смысла разгуливать с нами по замку. Вероятно, вы найдете Саймона в его комнате, где он прячется. Это через две двери от вас.

Корделия подумала, что лучше бы Клариссе самой сообщить ему об этом, однако напомнила себе, что является секретарем-компаньонкой и эта работа, вероятно, включает выполнение мелких поручений. Она постучала в дверь Саймона. Он не отозвался, однако после необъяснимо долгой паузы дверь медленно открылась и перед Корделией возникло его испуганное лицо. Он вспыхнул, когда увидел ее, а она передала ему послание Клариссы. Он немного смягчился, изобразил улыбку и прошептал «спасибо», а потом быстро закрыл дверь. Корделии стало его жаль: должно быть, нелегко жилось с такой мачехой как Кларисса. Да и в роли клиента, возможно, ее принять нелегко. Впервые в жизни она почувствовала, как ее эйфория улетучивается. Замок и остров оказались еще прекраснее, чем она воображала. Погода стояла великолепная, и ничто не должно было омрачить это восхитительное возрождение лета. Все говорило о том, что ей предстоит провести здесь спокойный и даже роскошный уик-энд. Но конверт в ее кармане подтверждал, что ее наняли не просто так. Ей придется поломать голову и выяснить наконец, что за злодей скрывается за этими письмами. Тогда почему ее охватило внезапное и непреодолимое ощущение, что ее задание обречено на провал?

– А теперь, – объявила Кларисса, увлекая за собой группу гостей вниз по лестнице, а потом в большой коридор, – мы закончим осмотр, посетив личную комнату ужасов Эмброуза.

Экскурсия по замку получилась скомканной и неполноценной. Корделия чувствовала, что всех манит залитая солнцем терраса и волнуют мысли о предобеденном хересе, а не о сокровищах Эмброуза. Однако сокровища там были, и она пообещала себе, что, как только представится возможность, обязательно изучит маленькую, но содержательную коллекцию предметов искусства и быта, отражающих дух долгого правления королевы Виктории. Они слишком быстро пробежали по замку. В ее голове смешались цвета и формы. Фарфор, картины, стекло и серебро пытались вытеснить друг друга: керамика, участвовавшая в Великой выставке 1851 года; яшма, посуда в греческом стиле; терракота, майолика; шкафы с расписанными веджвудскими сервизами и нежнейшие фарфоровые изделия, декорированные шликерной массой, которые М.Л. Солон создавал на фабриках Минтона; часть обеденного сервиза из коулпортского фарфора, который королева Виктория преподнесла российскому императору, с изображениями российских корон и орлов, соседствующих с российскими и английскими орденами.

Кларисса плыла впереди, размахивая руками, и делилась со слушателями сведениями, точность которых вызывала сомнения. Айво задерживался у каждого экспоната, когда ему позволяли, и почти ничего не говорил. Роума тащилась сзади с отсутствием всякого интереса на лице и время от времени выдавала едкие комментарии о страданиях бедных и их эксплуатации богатыми, привилегированное положение которых воспевалось в этих предметах искусства. Корделия понимала ее чувства. Сестра Магдалена, преподававшая историю девятнадцатого века в монастыре, не разделяла убеждения других сестер в том, что людям добродетельным надлежит отказаться не только от мирских радостей, но и от чужих печалей. Она как раз пыталась воспитать социальную сознательность в ученицах, наделенных привилегиями. Вспоминая эту матрону с лицом, похожим на пудинг, в окружении некрасивых и вечно недовольных воспитанниц, Корделия всегда думала об изнуренной швее с усталыми глазами, работавшей по восемнадцать часов в сутки; детях, засыпавших у ткацких станков; мастерицах, которые, сгорбившись над бобинами, плели кружево, и о чадивших кварталах Ист-Энда.

Корделию заинтересовали некоторые экспонаты из коллекции картин Эмброуза, но этот интерес был далек от восхищения. В полотнах было представлено все, что отталкивало ее в викторианском искусстве: сдерживаемый эротизм, излишний натурализм, не имевший ничего общего с естественностью, безвкусные анекдотичные изображения и обесцененная религиозность. Но по одной работе Сикерта и Уистлера Эмброуз тоже заимел. Когда они проходили по галерее, Роума сказала:

– В моей комнате висит картина Уильяма Дайса «Собирающие ракушки». Неплохо, даже хорошо. Группа дам в кринолинах изучает находки на пляже в графстве Кент. Но что перед нами в действительности? Компания пресыщенных, разодетых, скучающих и сексуально неудовлетворенных дамочек из высшего общества, которым нечем заняться, кроме как собирать ракушки, делать из них бесполезные коробочки для драгоценностей, рисовать безвкусные акварели, развлекать джентльменов после ужина игрой на фортепиано и всю жизнь ждать мужчину, который даст тебе статус и смысл жизни.

Именно когда они с Роумой стояли перед полотном Холмана Ханта и не находили, что сказать друг другу, к ним подошел Эмброуз.

– Вероятно, не лучшая его работа. Люди Викторианской эпохи, быть может, и зарабатывали деньги на сатанинских мельницах[16], но страстно тянулись к красоте. Трагичнее всего было то, что они в отличие от нас не слишком хорошо понимали, насколько далеки от нее.

Экскурсия почти подошла к концу. Кларисса провела их по вымощенному плиткой проходу в кабинет Эмброуза. Очевидно, там и находилась обещанная комната ужасов.

Эта комната была меньше других помещений в замке, ее окна выходили на газон, разбитый у восточного входа. На одной стене разместилась коллекция «висельной литературы» Викторианской эпохи – грубо напечатанные иллюстрированные плакаты, которые продавались зрителям после громкого суда или казни. Казалось, Роуму они заинтересовали больше всего. Убийцы, необычайно стройные и элегантные, сидели, записывая последние признания под высоко расположенными решетками в камерах смертников, или же слушали последние проповеди в часовне при Ньюгейтской тюрьме на фоне еще пустых гробов, или свисали из петель, а облаченный в рясу священник стоял рядом с Библией в руках. Корделии не нравилась висельная тема, она прошла вперед и присоединилась к Эмброузу и Айво, которые изучали полку со стаффордширскими статуэтками. Эмброуз отметил свои любимые.

– Познакомьтесь с моими печально известными убийцами мужского и женского пола. Вот эта парочка – пресловутые Мари и Фредерик Мэннинг, которых повесили в ноябре 1847 года в тюрьме Хорсмонгерс-лейн перед бушующей пятидесятитысячной толпой. Чарлз Диккенс наблюдал за казнью, а потом написал, что поведение толпы было настолько неадекватным, что он подумал, будто попал в город дьяволов. Мария облачилась в черный атлас, но ее выбор нисколько не повлиял на дальнейшую популярность подобной одежды. Джентльмен в охотничьей куртке – Уильям Кордер, который прицеливается в бедную Марию Мартен. Обратите внимание на красный сарай на заднем плане. Возможно, убийство сошло бы ему с рук, если бы ее мать не твердила постоянно, что мечтает похоронить там свою дочь. Его повесили в Бери-Сент-Эдмунде в 1828 году опять же перед большой и благодарной аудиторией. Леди рядом с ним, в шляпке и с черной сумкой, зовут Кейт Уэбстер. В сумке лежит голова ее любовницы, которую она забила до смерти, разрезала на куски и сварила в кухонном котле. Говорят, она ходила по местным магазинам, предлагая дешевый смалец. По слухам, ее казнили в июле 1879 года.

Покидая помещение, они остановились у двух элегантных витрин из розового дерева по обе стороны от двери. В той, что была слева, располагалась целая коллекция мелких предметов. Все они были аккуратно подписаны. Кукла и набор для игры в марблс с маленькими цветными шариками – и то и другое принадлежало королеве в детстве. Веер, старые рождественские открытки, пузырьки для духов из хрусталя с серебряным напылением и эмалью и множество маленьких серебряных предметов – крючки для корсетов, цепочки на пояс, молитвослов и держатель для цветов. Но их внимание привлекла правая витрина. Там находились менее приятные реликвии, словно это было продолжением музея преступлений Эмброуза. Он пояснил:

– Обрывок перед вами – часть веревки, на которой повесили доктора Томаса Нейла Крима, отравителя из Ламбета, в ноябре тысяча восемьсот девяносто второго года. Льняная ночная рубашка в пятнах с ажурной вышивкой принадлежала Констанс Кент. Это не та рубашка, в которой она перерезала горло своему маленькому сводному брату, однако тоже представляет определенный интерес. Эти наручники с ключом сняли с рук молодого Курвуазье, который убил своего господина, лорда Уильяма Расселла, в тысяча восемьсот сороковом году. А эти очки надевал доктор Криппен. Поскольку его повесили в ноябре тысяча девятьсот десятого года, он на девять лет выпадает из интересующего меня периода, но я все равно не смог устоять.

Айво спросил:

– А мраморная детская ручка?

– Насколько я знаю, у нее нет криминального прошлого. Ее следует перенести в зал памятных вещей или другое помещение, но я не успел переделать экспозицию. Тем не менее среди реликвий, связанных с убийствами, она смотрится не так уж плохо. Человек, который продал ее мне, согласился бы с этим. Он говорил, что от ее вида у него кровь стынет в жилах.

Кларисса молчала, и, посмотрев на нее, Корделия заметила, что ее взгляд остановился на изваянии с выражением страха и одновременно отвращения, при том что другие экспонаты такой реакции не вызывали. Пухлая детская ручка из белого мрамора лежала на фиолетовой подушечке, перевязанной шнуром. Самой Корделии она тоже казалась неприятной, сентиментальной и омерзительной, бесполезной и лишенной эстетической ценности, что, однако, вполне соответствовало модным тенденциям в изготовлении мелких предметов искусства того времени.

– Но она же просто ужасна! Отвратительна! Где только вы ее откопали, Эмброуз? – воскликнула Кларисса.

– В Лондоне. У одного знакомого. Возможно, это единственная уцелевшая копия частей тела королевских детей, сделанных для королевской семьи в резиденции Осборн, как говорят, руками Мэри Торникрофт. Возможно, это бедняжка Пусси[17], старшая дочь монарха. А может, перед нами мемориальный предмет. А если она вам не нравится, Кларисса, то вам нужно посмотреть коллекцию в Осборне. У вас сложится ощущение, что вы попали в Музей холокоста, как будто принц-консорт спускался в королевскую детскую с мачете, хотя, возможно, бедняге и правда этого хотелось.

Кларисса возразила:

– Она просто омерзительна! Что овладело вами, когда вы ее купили, Эмброуз? Избавьтесь от нее.

– Ни за что. Возможно, она уникальна. Я считаю, это прекрасное дополнение к моей «малой» викторианской коллекции.

Роума произнесла:

– Я видела экспозицию в Осборне. Меня она тоже ужаснула. Зато такая выставка позволяет по-новому взглянуть на мышление человека Викторианской эпохи, в частности на мышление самой королевы.

– Это позволяет по-новому взглянуть на мышление Эмброуза.

Айво тихо сказал:

– С точки зрения обработки мрамора вещь хорошо сделана. Возможно, вас пугают именно ассоциации. Смерть или расчленение ребенка всегда наводит на печальные мысли, вам так не кажется, Кларисса?

Но Кларисса словно его не слышала. Отвернувшись, она сказала:

– Ради Бога, давайте не будем об этом спорить. Просто избавьтесь от нее, Эмброуз. А теперь мне нужно выпить и пообедать.

В полумиле от берега Саймон Лессинг, плывший до этого медленным размеренным кролем, перевернулся на спину и устремил взор за горизонт. На море никого больше не было. Наедине с этой огромной толщей воды было сложно представить, что за ним тоже осталась лишь пустота: остров и дворец скрылись за волнами тихо и без сопротивления, так что теперь он в одиночестве дрейфовал в синей бесконечности моря. Это искусственно созданное ощущение оторванности ото всех и вся волновало, но не пугало его. Как и все, что было связано с морем. Именно в этой стихии он чувствовал себя гармонично: ощущение вины, беспокойство, страх потерпеть неудачу смывались ласковыми и вечными водами, как будто его заново крестили и он искупил все грехи.

Он радовался, что Кларисса не попросила его присоединиться к остальным гостям для осмотра замка. Там были комнаты, на которые ему хотелось бы взглянуть, но он и сам успеет это сделать. А так у него появился очередной предлог избежать ее общества. Он не хотел плавать чаще, чем два раза в день, иначе это могло показаться странным, как будто он специально избегает людей. Зато теперь он сможет с легкой душой поинтересоваться, позволено ли ему побродить по замку. Вероятно, уик-энд окажется не таким ужасным, как он думал.

Ему стоило лишь погрузиться глубже – и его обожгла бы струя холодного течения. Но сейчас он плавал подобно орлу, раскинувшему крылья под солнцем, чувствуя, как волны плещутся вокруг, осторожно поглаживая его грудь и руки, как в ванне. Время от времени он опускал лицо под воду и открывал глаза, видя перед собой тонкую зеленую пленку, так что вода омывала глазные яблоки. И где-то в глубине души зрело ничуть не пугающее, а даже почти успокаивающее осознание того, что стоит только отпустить себя, отдаться силе и нежности моря, и никогда больше его не посетит чувство вины, или беспокойство, или страх неудачи. Он знал, что не сделает этого. Эта мысль была сродни маленькой прихоти, с которой, как с лекарством, можно было безопасно экспериментировать до тех пор, пока доза оставалась маленькой и он контролировал ситуацию. А он контролировал. Через пару минут настанет время повернуть к берегу, задуматься об обеде и Клариссе и о том, как пережить ближайшие два дня без каких-либо проблем или катастроф. Но сейчас он наслаждался этим спокойствием, этой пустотой, этой целостностью.

Только в такие мгновения он мог думать об отце без боли. Должно быть, так он и умер, когда плавал в одиночестве по Эгейскому морю в то летнее утро. Он понял, что приливная волна слишком сильна, и, наконец, сдался без боя, без страха, отдавшись морю, которое так любил, объяв его величие и спокойствие. Саймон так часто рисовал в воображении эту смерть, когда плавал в одиночестве, что старые кошмары почти изжили себя.

Он больше не просыпался в темноте в предрассветные часы, как в первые месяцы, когда узнал о смерти отца, потея от ужаса, отчаянно цепляясь за одеяло, тянувшее его вниз. Он проживал каждую секунду этих страшных минут, вглядываясь в воспаленные от морской воды глаза и наблюдая мучительную агонию при виде потерянного, отдаляющегося, недосягаемого берега. Но все произошло не так. Это не могло произойти так. Его отец умер спокойно в своей великой любви, без сопротивления и в гармонии с собой.

Настало время поворачивать. Саймон изогнулся под водой и снова поплыл размеренным кролем, делая мощные рывки. И вот его ноги коснулись гальки, и он вытащил себя на берег, замерзший и уставший больше, чем ожидал. Подняв голову, он с удивлением увидел, что кто-то ждет его – неподвижная фигура в темной одежде, стоявшая, словно страж, у кучи его одежды. Он вытер глаза и увидел, что это Толли.

Он подошел к ней. Сначала она молчала, потом наклонилась, подняла его полотенце и протянула ему. Задыхаясь и дрожа, он принялся вытирать руки и шею, смущенный ее пристальным взглядом, недоумевая, зачем она пришла.

– Почему вы не уедете? – спросила она.

Должно быть, она увидела, что он не понимает ее, и повторила:

– Почему вы не уедете? Не оставите это место? Не оставите ее? – Ее голос, как всегда, был тихим, но строгим, почти без эмоций. Он вперил в нее взгляд изумленных глаз из-под мокрых волос.

– Оставить Клариссу? С какой стати? О чем вы?

– Она не хочет вас здесь видеть. Вы разве не заметили? Вы несчастливы. Зачем притворяться и дальше?

Саймон возмущенно выкрикнул:

– Но я счастлив! И куда мне идти? Моя тетя не хочет, чтобы я возвращался. Денег у меня нет.

Она сказала:

– У меня в квартире есть свободная комната. Для начала можете пожить там. Ничего особенного, обычная детская комната. Но вы можете остаться там, пока не найдете что-то получше.

Детская комната. Он вспомнил: он слышал, что у нее когда-то был ребенок, девочка, которая умерла. Не стоило упоминать о ней сейчас. Он не хотел о ней думать. Он и так достаточно много думал о смерти и угасании.

– Но как я что-то найду? На что я буду жить? – спросил он.

– Вам ведь семнадцать, не так ли? Вы не ребенок. Сдали уже пять экзаменов стандартного уровня. Вполне можете найти работу. Я работала уже в пятнадцать. Многие дети сейчас начинают еще раньше.

– Но что я буду делать? Я собирался стать пианистом. Мне нужны деньги Клариссы.

– Ах да, – произнесла она. – Вам нужны деньги Клариссы.

«Как и вам», – подумал он. В этом-то все и дело. Он почувствовал прилив уверенности, завидев взрослую хитрость. Он не настолько мал, чтобы его было так легко одурачить. Ведь он всегда чувствовал, что не нравится ей, ловил эти презрительные взгляды, когда она готовила завтрак в те дни, что они оставались наедине, отмечал молчаливое негодование, с которым она собирала его грязное белье, убирала его комнату. Если бы не он, ей не надо было бы приходить чаще двух раз в неделю. И то она появлялась ради того, чтобы удостовериться – все в порядке. Разумеется, она жаждала от него избавиться. Вероятно, она рассчитывала, что Кларисса завещает ей что-нибудь. Должно быть, она лет на десять моложе, чем выглядит. В конце концов, она только служанка. Какое она имеет право расстраивать его, критиковать Клариссу, проявлять к нему снисхождение, предлагая свою жалкую маленькую комнатку, словно делает ему огромное одолжение? Должно быть, там ему будет так же плохо, как на Морнингтон-авеню. Еще хуже. Маленький дьяволенок у него на плече пытался подговорить его. Но несмотря на все сложности, только умалишенный мог отказаться от покровительства богатой Клариссы и сдаться на милость бедной Толли.

Она, видимо, догадалась, о чем он думает, и произнесла смиренно и без всякой настойчивости:

– Вас это ни к чему не обяжет. Это всего лишь комната.

Он хотел, чтобы она ушла. Ведь он не мог пройти вперед и начать одеваться, пока эта темная, наводящая тоску фигура стояла там, заполоняя собой весь пляж. Он выпрямился и сказал настолько твердо, насколько позволяло его дрожащее тело:

– Благодарю вас, но я совершенно доволен тем, что у меня есть.

– Полагаю, она устанет от вас, как и от вашего отца.

Саймон уставился на нее, вцепившись в полотенце. Над ними закричала чайка, пронзительно, как ребенок, которому причинили боль. Он прошептал:

– Что вы имеете в виду? Она любила отца! Они любили друг друга! Он объяснил это мне, прежде чем ушел от нас, от меня с матерью. Это было самое прекрасное, что когда-либо с ним случалось. У него не было выбора.

– Выбор есть всегда.

– Но они обожали друг друга! Он был так счастлив.

– Тогда почему он утопился?

Он закричал:

– Это неправда! Я вам не верю!

– Можете не верить, если не хотите. Просто вспомните об этом, когда настанет ваш черед.

– Но с какой стати ему было это делать? Для чего?

– Чтобы заставить ее испытать чувство вины, думаю. Разве не ради этого люди обычно убивают себя? Однако это было напрасно. Клариссе не знакомо чувство вины.

– Но мне сказали, что проводилось следствие. Полиция выяснила, что он погиб случайно. К тому же он не оставил записки.

– Если и оставил, ее не нашли. Ведь именно Кларисса обнаружила его одежду на пляже.

Его взгляд упал на скомканные брюки и куртку под камнем. Перед ним вопреки его воле возник образ, настолько четкий, будто пришел из воспоминаний. Зернистый песок, горячий, как уголь, незнакомое море в фиолетовых и голубых тонах у горизонта. Кларисса стоит на берегу с запиской в руках, а ветер треплет ее волосы. А потом изорванные белые клочки полетели вниз, как цветочные лепестки, упали в морские воды и растворились в них. Прошло три недели, прежде чем тело его отца, точнее, то, что от него осталось, прибило к берегу. Но кости и плоть, даже после того, как с ней расправились рыбы, сохранились дольше куска бумаги. Неправда. Ничто из этого не могло быть правдой. Как она сама сказала, выбор есть всегда. И он выбрал другой путь – не верить ей.

Он опустил глаза, чтобы не встречаться с ней взглядом, с этим принуждающим взглядом, который казался намного убедительнее любых слов, срывавшихся с ее уст. Вокруг его икры обвилась водоросль, коричневая, словно рана с коркой запекшейся крови. Саймон наклонился и дернул за нее. Она натянулась, как скользкая веревка.

– А если она умрет? Что вы тогда будете делать? – спросила Толли.

– С чего это ей умирать? Она ведь не больна, правда? Она никогда не жаловалась на здоровье. Что с ней не так?

– Ничего. С ней все так.

– Тогда почему вы говорите о смерти?

– Она думает, что умрет. Иногда люди настолько верят в это, что действительно умирают.

У него отлегло от сердца. Но это же глупо! Она пыталась запугать его. Теперь ему все стало ясно. Она завидовала ему, как завидовала его отцу. Он поднял куртку и, преисполнившись достоинства, процедил сквозь зубы:

– Если она и умрет, я уверен, о вас не забудут. На вашем месте я бы не беспокоился. А теперь не могли бы вы дать мне возможность одеться? Мне холодно, и уже пора обедать.

Произнеся это, он тут же ощутил прилив стыда. Толли отошла без единого слова. Потом повернулась, и они посмотрели друг другу в глаза в последний раз. Он знал, что она увидит в его взгляде – стыд, страх. Он был готов к встрече с гневом и негодованием, однако совсем не ожидал увидеть жалость.

Длинная сводчатая галерея из кирпича, с колоннами и арками, выложенными фигурными камнями, тянулась вдоль западной стороны замка, минуя розовый сад и прямоугольный бассейн, до самого театра. Шагая по галерее в одиночестве в этот поздний час на последнюю репетицию, Айво представлял себе, как медленно тянулась под этими арками процессия из вкусивших ужин викторианских гостей с бледными руками и шеями, обрамленными великолепным атласом и бархатом, в драгоценностях, сверкающих на груди, и с замысловатыми прическами. А белые рубашки мужчин мерцали в лунном свете. Сам театр удивил его не столько идеальными пропорциями (чего следовало ожидать), сколько разительным контрастом с замком в целом. Айво задался вопросом, не построил ли его другой архитектор. Ему придется спросить об этом Эмброуза. Но если к строительству приложил руку Годвин, то можно было заключить, что тщеславие и страсть клиента к роскоши оказались сильнее его личных предпочтений – стремления к легкости и сдержанности. Даже сейчас, когда горела лишь половина ламп, театр блистал во всем своем великолепии. Занавес и кресла из темно-красного бархата выцвели, но все равно сохранились исключительно хорошо. Свечи заменили на электрические лампы (должно быть, Эмброузу это решение далось нелегко), однако изысканные витиеватые светильники все еще использовались и старинная хрустальная люстра все еще переливалась, свисая с купольного потолка. Повсюду были украшения – иногда изысканные, чаще роскошные, кричащие. Но все их объединяло одно – они были изготовлены с высочайшим мастерством. Напротив золоченых лож купидоны с пухлыми ягодицами держали охапки цветов или тянули рожки к надутым губам, а королевская ложа с шикарной резьбой и эмблемой принца Уэльского с двумя одинаковыми возвышениями, напоминавшими троны, несомненно, соответствовала представлениям самого ярого монархиста о том, как подобает восседать в театре наследнику престола. Айво уселся в конце четвертого ряда партера, не собираясь задерживаться здесь больше чем на час, поскольку не хотел, чтобы в труппе думали, будто он приехал на остров оценивать их выступление. И это ненавязчивое появление на последней репетиции было призвано напомнить им: он гораздо меньше заинтересован в их трактовке трагедии Уэбстера, чем в славных моментах истории, скандалах и легендах самого театра. Он порадовался, что места в широких викторианских залах оказались настолько удобны. Вторая половина дня была для него особенно мучительна, когда обед, даже самый скромный, лежал камнем в его измученном желудке, а селезенка словно росла и уплотнялась под руками, которыми он пытался поддерживать живот. Он постарался удобнее устроиться на мягком бархате, не забывая, что Корделия, выпрямив спину, молча сидит в том же ряду, и устремил взгляд на сцену.

Было очевидно, что де Вилль – режиссер, которому больше удавался модерн, – велел актерам сосредоточиться на смысле и позволить тексту жить своей собственной жизнью. Такой трюк провалил бы любую постановку Шекспира, но в сочетании с четким размером Уэбстера это смотрелось неплохо. Во всяком случае, живо. Айво всегда считал, что Уэбстера можно ставить только таким образом – в виде стилизованной драмы, состоящей из поступков, характеров, почти ритуальных воплощений страсти, упадка, сексуальной распущенности, и все это двигалось в паване[18], завершаясь неизбежным разнузданным триумфом безумия и смерти. Однако де Вилль, погрязший в скорбном отвращении к самому себе из-за того, что ему досталась труппа любителей, явно стремился создать подобие реализма. Будет интересно взглянуть, как он справится с теми ужасами в пьесе, которые сложно показать на сцене. Ему повезет, если он продемонстрирует отрезанную руку и толпу безумцев так, чтобы зрители не начали давиться от смеха. Трагедия на тему мести – едва ли подходящий жанр для неопытных режиссеров, но если уж на то пошло, это касается любой классики. Разумеется, постановка произведений этого поэта, воспевающего склепы, нанизывающего один ужас на другой до наступления тошноты и неожиданно пронзающего сердце необычайно красивыми фразами, требовала большего, нежели энтузиазм кучки актеров-любителей. И все же де Виллю нужно было всего лишь выдержать одно представление. Это не тот уровень, когда спектакль показывают почти каждый вечер и еще и по два раза в неделю днем на протяжении трех месяцев, – именно это и отличает профессионала от любителя. Он знал, что пьесу собирались играть в викторианских костюмах. Идея показалась ему эксцентричной и слегка нелепой, но он понимал, что какой-то смысл в этом есть. Сцена и маленький зрительный зал должны были сливаться в одну клаустрофобную обитель зла: платья с высокими воротниками и турнюрами намекали на сексуальность, которая казалась еще более похотливой из-за этой завуалированности, прикрытой викторианской респектабельностью. К тому же решение одеть Бозолу в килт в стиле шотландского горца не было лишено остроумия, хотя в таком сложном сочетании нигилизма и противоречивого благородства с трудом просматривался человек Викторианской эпохи.

Четыре ведущих актера репетировали уже почти пятьдесят пять минут. Де Вилль практически предоставил их самим себе: его тяжелое лягушачье лицо не выражало ничего, кроме угрюмой подавленности. Вероятно, он злился из-за того, что его оторвали от послеобеденного сна ради очередной морской прогулки, поэтому и не встретил с восторгом предложение Клариссы устроить финальный прогон всех сцен с ее участием в костюмах. Айво взглянул на часы. Он начинал скучать, как и предполагал, но не желал тратить силы на то, чтобы сдвинуться с места. Он посмотрел в сторону, на лицо Корделии, повернутое к сцене, с волевым, но все же изящным подбородком, на ее прекрасную шею и подумал, что два года назад бился бы в агонии из-за нее, строил хитрые планы, чтобы затащить ее в постель до конца уик-энда, и переживал бы, что может потерпеть неудачу. Он вспомнил о былом скорее с отвращением, чем с отстраненным удивлением, недоумевая, как можно было тратить столько времени и сил на столь обыденные развлечения лишь ради того, чтобы развеять скуку. Сопутствующие этому проблемы уж точно не уравновешивались полученным удовлетворением. А страсть была куда слабее потребности доказать себе, что он все еще привлекателен. В конце концов, что бы он получил, разделив с ней постель, кроме пары лишних очков своему эго? И в рейтинге приятных моментов уик-энда это удовольствие заняло бы чуть более высокое место, чем хорошая еда и питье и остроумные разговоры после ужина. Он всегда стремился к тому, чтобы его интрижки подразумевали исключительно цивилизованный и ни к чему не обязывающий обмен удовольствиями. А они, напротив, заканчивались склоками, обвинениями, грязью и ненавистью. С Клариссой все было так же, только склоки отличались особой яростью, а ненависть длилась дольше. Но ведь с ней он сам допустил ошибку – позволил себе увлечься. С Клариссой, по крайней мере первые полгода, когда они наставляли рога отцу Саймона, он познал муки радости и неопределенность любви.

Он заставил себя вернуться к постановке. Шла вторая сцена третьего акта. Кларисса, облаченная в широкий, отороченный кружевом халат, сидела у зеркала, а позади в ожидании застыла Кариола с расческой в руке. Туалетный столик, как и прочий реквизит, был подлинным, и его позаимствовали, как он подозревал, из замка. В постановке пьесы в тысяча восемьсот девяностых годах было много преимуществ. Актеры выступали под аккомпанемент музыкальной шкатулки, которая стояла на туалетном столике и проигрывала попурри из шотландских песен. Вероятно, ее тоже позаимствовали из викторианской коллекции Эмброуза, но он решил, что идея принадлежала Клариссе. Начало сцены им удалось. Он уже и забыл, насколько красивой может быть Кларисса, какой магнетизм излучает ее высокий, немного резкий голос, с какой грацией она жестикулирует и двигается. Конечно, она не могла сравниться с Сазман или Миррен, но ей вполне удавалось изображать нечто вроде страстного эротического напряжения, ранимости и безумия женщины, поглощенной любовью. И это его отнюдь не удивляло: именно эту роль она так часто играла в реальной жизни. Однако сам факт, что она смогла воспылать страстью к исполнителю главной роли, который представил Антонио английским сельским джентльменом, склонным к самым разным грехам, уже доказывал, что она действительно хорошая актриса. А вот Кариола оказалась ужасна: нервная и испуганная, она носилась по сцене в чепце с оборками, как субретка во французской комедии. Когда она в третий раз запнулась, де Вилль нетерпеливо выкрикнул:

– Вам нужно запомнить всего три строки. Бог в помощь! И прекратите стесняться. Вы же играете не в мюзикле «Нет-нет, Нанетта»! Ладно. Начинаем заново с начала сцены.

Кларисса запротестовала:

– Но нам нужна скорость, легкость. Я потеряю запал, если мы вернемся назад.

Он повторил:

– Играем сцену с самого начала.

Кларисса поколебалась, пожала плечами, потом умолкла. Актеры украдкой переглядывались, переминались с ноги на ногу, ждали. Айво вновь заинтересовался происходящим. «Она теряет контроль. А в ее случае это почти равносильно тому, чтобы выйти из себя», – подумал он.

Вдруг Кларисса взяла музыкальную шкатулку и с силой захлопнула крышку. Звук был резким, как выстрел. Мелодия смолкла. Последовала мертвая тишина – казалось, все актеры затаили дыхание, – и Кларисса вышла под огни рампы.

– Эта чертова шкатулка действует мне на нервы. Если для этой сцены требуется фоновая музыка, Эмброуз, несомненно, найдет что-то более подходящее, чем эти дурацкие шотландские песенки. Они сводят меня с ума. Одному Богу известно, как они повлияют на публику.

Эмброуз отозвался с задних рядов. Айво удивился, услышав его голос, и задумался, как долго он там просидел.

– Это была ваша идея, насколько я помню.

– Я всего лишь хотела музыкальную шкатулку, а не чертово попурри из шотландских песен. И что, нас обязательно должен кто-то смотреть? Корделия, вам нечем больше заняться? Видит Бог, мы достаточно вам платим. Толли, а вы могли бы помочь погладить костюмы, если не собираетесь весь день просиживать здесь штаны.

Девушка встала. Даже в полумраке Айво заметил, как покраснела ее шея и приоткрылся рот. Она, видимо, хотела возразить, но потом решительно сомкнула губы. Несмотря на открытый, почти осуждающий взгляд, сбивающую с толку честность и напускную деловитость, в душе она была чувствительна как ребенок. Его охватил гнев, настолько сильный, что затмил все остальные чувства. И он обрадовался, что все еще может испытывать такие эмоции. С трудом поднявшись и понимая, что все взоры обращены на него, он спокойно произнес:

– Мы с мисс Грей прогуляемся. Пока что выступление не особенно радовало зрительский глаз, к тому же воздух на улице будет свежее.

Когда они вышли под молчаливыми взглядами труппы, Корделия сказала:

– Спасибо, мистер Найтли[19].

Он улыбнулся и внезапно почувствовал себя удивительно хорошо, во всем теле появилась какая-то непостижимая легкость.

– Боюсь, в моем теперешнем положении танцор из меня никудышный, и если бы мне пришлось выбирать для вас роль в «Эмме», уж конечно, вы не стали бы бедной Харриет. Вы должны простить Клариссу. Она всегда грубит, когда нервничает.

– Быть может, у нее действительно есть такая проблема, но я считаю, это ее не оправдывает.

– А у меня публичная грубость провоцирует детские выпады, которые приносят удовлетворение лишь в ту секунду, когда я высказываюсь. Она извинится самым милым образом, когда вы окажетесь наедине, – добавил он.

– В этом я уверена. – Она вдруг повернулась к нему и улыбнулась. – Я бы с удовольствием прогулялась, если вас это не слишком утомит.

Он подумал, что она единственный человек на острове, который мог сказать это, не смутив и не разозлив его, и спросил:

– Как насчет пляжа?

– Отличная мысль.

– Боюсь, я буду идти медленно.

– Это не важно.

Какая же она милая, с какой скромностью и достоинством подает себя. Он улыбнулся и протянул ей руку.

– «В честь этих жертв, моя Корделия, сами боги воскуряют фимиам»[20]. Ну что ж, пойдемте?

Они медленно шли рука об руку вдоль кромки воды, где песок лежал плотнее, так что ходьба не требовала особых усилий. Узкий пляж был разрезан гниющими волнорезами и окружен низкой каменной стеной, за которой вздымались покрытые деревьями рыхлые скалы. Должно быть, когда-то деревья росли почти по всему берегу. Между буками и дубами проглядывали заросли лавра; старые розовые кусты, изгибаясь, обвивали толстые стебли и листья рододендронов, садовой герани, потрепанной ветром, гортензий осенних тонов – бронзовых, зеленовато-желтых и фиолетовых, которые, по мнению Корделии, смотрелись гораздо нежнее и интереснее, чем кричащие летние оттенки. В обществе нового приятеля она чувствовала себя спокойно и пожалела на мгновение, что не может довериться ему, что в ее работе так много лжи. Десять минут они шагали в умиротворяющей тишине. Потом он произнес:

– Возможно, мой вопрос покажется вам глупым. Грей – довольно распространенная фамилия. Но вы, случайно, не родственница Редверса Грея?

– Он был моим отцом.

– В ваших глазах есть что-то от него. Я видел его всего лишь раз, но такое лицо не забывается. Он оказал огромное влияние на мое поколение в Кембридже. У него был дар – преподавать риторику так, что речь звучала искренне. Теперь, когда ораторское искусство и способность мечтать не только ни во что не ставятся, что весьма прискорбно, но и вышли из моды – а это уже подобно смерти, – я полагаю, о нем почти забыли. Но я жалею, что не смог познакомиться с ним поближе.

– Я тоже, – сказала Корделия.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

– Все было именно так, правда? Он был революционером-идеалистом, абстрактно преданным всему человечеству, но не особо заботившимся о собственном ребенке. Я, конечно, не имею права его критиковать. Я и сам не очень преуспел в деле воспитания детей. Детям нужно, чтобы с ними разговаривали, играли, уделяли им время, когда они еще малы. Если тебя нельзя беспокоить, неудивительно, что, когда дети вырастают, оказывается, что вы не очень-то друг другу нравитесь. К тому же, когда мои отпрыски достигли подросткового возраста, их мать тоже мне нравилась не очень.

Корделия заметила:

– Думаю, он понравился бы мне, если бы у нас было время. Я прожила с ним и его друзьями полгода в Германии и Италии. А потом он умер.

– Вы говорите так, словно смерть – это предательство. Хотя так оно и есть.

Корделия задумалась об этих шести месяцах. Полгода, в течение которых она готовила еду для его товарищей, ходила для них за покупками, передавала записки, иногда с риском для себя, искала жилье, успокаивала арендодателей и владельцев магазинов, шила – опять же для его товарищей. Они и ее отец безоговорочно верили в равенство мужчин и женщин, не трудясь овладеть простейшими бытовыми навыками, которые могли бы сделать это равенство явью. И именно ради этого сомнительного кочевого существования он забрал ее из монастыря, сделав для нее невозможным поступление в Кембридж. Она уже давно с этим смирилась. Этот этап в ее жизни прошел, закончился. И она надеялась, что их все же что-то объединяло, хотя бы доверие. Она довольно рано избавилась от имени Редверс как от ненужного багажа. Тогда она читала Браунинга. Теперь она недоумевала, скрывался ли за этим более значимый отказ от прошлого или даже мелкая месть. Мысль показалась ей неприятной, она захотела избавиться от нее и тут услышала, как он сказал:

– Какое же образование вы получили? В газетах постоянно публиковали фотографии его арестов. В юности это все, без сомнения, восхитительно. В среднем возрасте уже вызывает смущение и кажется нелепым. Не помню, чтобы я что-то слышал о его дочери или жене в связи с этими статьями.

– Моя мать умерла, когда я родилась.

– И кто же заботился о вас?

– В основном я жила в приемных семьях. Потом, когда мне исполнилось одиннадцать, получила стипендию, и меня взяли в монастырь Святого Младенца. Они ошиблись, но не с выдачей стипендии, а с выбором школы. Меня перепутали с другой К. Грей, которая исповедовала католицизм. Думаю, моему отцу это не понравилось, но к тому времени, когда он удосужился ответить на письмо чиновника из министерства образования, я уже там устроилась и меня не хотели трогать. Да и я сама предпочла остаться.

Он рассмеялся.

– Дочь Редверса Грея воспитывалась в монастыре! И им не удалось обратить вас в свою веру? Это помогло бы папе, ярому атеисту, научиться отвечать на письма быстрее.

– Нет, не удалось. Хотя это не значит, что они не пытались. Я ни во что не верила, но была счастлива в своем непобедимом невежестве. Такому состоянию можно позавидовать. И мне нравился монастырь. Полагаю, тогда я впервые ощутила стабильность. В моей жизни больше не царил хаос.

Она никогда еще так откровенно не рассказывала о своей жизни в монастыре, потому что с трудом проникалась доверием к людям, и подумала, не связана ли эта не свойственная ей откровенность с ее уверенностью в его скорой смерти. Эта мысль показалась ей постыдной, и она постаралась ее прогнать.

Он произнес:

– Вы согласны с поэтом Йетсом: «Но как в традициях и церемониях рождается невинность и красота»? Я понимаю, что это должно звучать ободряюще, даже если поделить человеческие грехи на простительные и смертные. Смертный грех. Мне нравится это выражение, хоть я и отвергаю догму. В нем чувствуется некая изысканная законченность. Оно возвышает проступок, почти что придает ему субстанцию и форму. Можно даже представить, как кто-то говорит: «Что я сделал с моим смертным грехом? Должно быть, я его где-то оставил». Можно даже носить его с собой в тщательно упакованном виде. – Он вдруг запнулся.

Корделия взяла его за руку, чтобы успокоить. Его ладонь оказалась холодной, сухая кожа натянулась. Она заметила, что у него очень усталый вид. Прогулка по гальке, в конце концов, – дело нелегкое.

– Давайте посидим немного, – предложила она.

В скале над ними располагалось нечто вроде грота с мозаичной террасой, теперь уже полуразвалившейся и почти заросшей, с изогнутой мраморной скамейкой. Она помогла ему взобраться вверх по склону, следя, чтобы ему было удобно ставить ноги на покрытые травой комья земли и почти незаметные каменные ступеньки. Спинка скамьи нагрелась за день, но все же холодила ее спину через тонкую рубашку. Они сидели бок о бок, не касаясь друг друга и подставив лица солнцу. Над ними склонились ветви бука. В его стволе и сучьях теплилась нежность девичьих рук, а листья, едва покрывшиеся осенней позолотой, являли собой настоящее чудо с прожилками из отраженного света. Воздух был неподвижен, тишину пронзали лишь редкие крики чаек, а под их ногами море шипело и плескало волнами в беспрестанной тревоге.

Через пару минут он произнес, не открывая глаз:

– А если предположить, что смертный грех должен быть чем-то особенным, чем-то более оригинальным и значительным, чем уловки, подлости, мелкие преступления, которыми полна жизнь каждого из нас?

– Это серьезный поступок против Закона Божьего, он может обречь душу на вечные муки. И это требует полного понимания и осознания. Все это записано в церковных книгах. Любой католик может это объяснить.

– Наверняка это какое-то зло, если это слово хоть что-то значит… для вас. Если вы верите в существование зла.

Корделия подумала о монастырской часовне, о судорожно мерцающих свечах на алтаре и вспомнила, как склоняла голову, покрытую кружевом, стоя среди бормочущих конформистов. «И избави нас от лукавого». Шесть лет она повторяла эти слова не реже двух раз в день, прежде чем задалась вопросом, от чего же она хотела избавиться. Понять это ей удалось, только когда она взялась за свое первое дело после смерти Берни. Она еще помнила, как во сне ее охватывал ужас, хотя сама и не видела труп: длинная вытянутая шея, искаженное мальчишеское лицо, свисающее из петли, дергающиеся ноги над полом. Только увидев лицо его убийцы, она наконец поняла, что такое зло.

– Да. Я верю в существование зла.

– Значит, Кларисса когда-то совершила нечто такое, что можно назвать злом. Не знаю, сочли бы достопочтенные сестры это смертным грехом. Однако она понимала и сознавала то, что сделала. И у меня такое чувство, что для Клариссы это действительно был смертный грех.

Она промолчала, не собираясь облегчать ему задачу. Но в ее молчании не было натянутости. Она знала, что он продолжит.

– Это произошло в июле 1980 года, когда ставили «Макбет». Толли – мисс Толгарт – за четыре года до этого родила внебрачную дочь. Особой тайны из этого не делалось: большинство людей в окружении Клариссы знали о существовании Викки. Она была милым ребенком – с серьезным лицом, неразговорчивая, умная, насколько может быть умным ребенок в таком возрасте. Иногда, довольно редко, Толли брала ее с собой в театр, но, как правило, старалась не смешивать личную жизнь и работу и нанимала няню, которая присматривала за Викки в ее отсутствие. Должно быть, ей было удобно работать по вечерам. Денег у отца она не брала. Думаю, она была слишком привязана к Викки, чтобы позволить ему заплатить хотя бы за ее еду. Это случилось за два дня до того, как Кларисса впервые вышла на сцену в «Макбете». Кларисса была в театре на генеральной репетиции, а за Викки присматривала няня. Девочка улизнула от нее на улице и играла в грязи за припаркованным грузовиком. Классическая трагедия. Водитель не заметил ее и сдал назад. Травмы были страшные. Ее тут же отвезли в больницу, прооперировали, мы думали, все обошлось. Но в день премьеры «Макбета», в девять сорок пять, позвонили из больницы, сказали, что ей стало хуже, и попросили Толли немедленно приехать. На звонок ответила Кларисса. Она только что сошла со сцены, чтобы переодеться перед третьим актом, и пришла в ярость при мысли о том, что в такой момент может лишиться костюмерши. Выслушав звонившего, она повесила трубку, а потом сказала Толли, что ее ждут в больнице, но можно не спешить, она вполне может прийти после спектакля. Толли захотела перезвонить, но она не позволила. А вскоре после окончания спектакля из больницы позвонили снова и сообщили, что девочка умерла.

– Откуда вам это известно?

– Я связался с больницей и поинтересовался, что они хотели сообщить в первый раз. Когда звонил телефон, я находился в гримерной Клариссы. Можно сказать, тогда я был в привилегированном положении. Но меня не оказалось рядом, когда Кларисса запретила Толли поехать в больницу. Я не допустил бы такого – во всяком случае, смею на это надеяться, – зато я сидел там, когда позвонили во второй раз. Потом я вернулся на свое место. Когда спектакль закончился, я отправился за кулисы, чтобы отвезти Клариссу на ужин. Толли была еще там. А через пятнадцать минут из больницы позвонили и сообщили, что девочка умерла.

– Вы лишились привилегированного положения, когда узнали, что именно произошло?

– Пожалуй, я расскажу вам, как все было. Правда весьма горька. Она стала моей любовницей по двум причинам: во-первых, потому что у меня имелась репутация в театральном сообществе, а для Клариссы власть всегда была афродизиаком. А во-вторых, потому что она вообразила, что еженедельный секс со мной обеспечит ей хорошие рецензии. Как только она поняла, что ошиблась – как и большинство мужчин, я способен на предательство, только не на такое предательство, – с привилегиями было покончено. Не все услуги целесообразно оплачивать заранее.

– Почему вы рассказываете мне все это?

– Потому что вы мне нравитесь. Потому что я не хочу испортить себе выходные, наблюдая, как она очаровывает очередную особу, к которой я проникся уважением. Должен признать, что от нее исходит некий шарм, и я не хочу, чтобы вы вели себя как остальные. Я подозреваю, что вам не чужд тот божественно прекрасный здравый смысл, который не позволяет поддаваться на льстивые уловки самовлюбленного человека, как сексуальные, так и все прочие, но разве я могу быть уверен? Поэтому я совершаю очередной акт предательства, чтобы усилить ваши позиции перед лицом искушения.

– Кто был отцом ребенка?

– Никто не знает, за исключением Толли, надо полагать, а она не говорит. Вопрос в том, кого считала отцом Кларисса.

Корделия посмотрела на него.

– Не ее супруг?

– Бедный одержимый Лессинг? Наверное, такая вероятность есть, но я очень сомневаюсь. Они с Клариссой были женаты всего год. Судя по всему, она успела превратить его жизнь в ад, но он едва ли избрал бы такой способ мщения. Я полагаю, отцом девочки был Вилль. Его требования к женщине просты: миловидная, страстная и не из актрис. Говорят, он превращается в импотента в присутствии дамы, имеющей карточку профсоюза театральных актеров. Хотя, возможно, для него это единственный способ не смешивать работу и личную жизнь.

– Это мужчина, который руководит постановкой Уэбстера? Который сейчас находится здесь? Думаете, Кларисса его любила?

– Мне неизвестно, что Кларисса подразумевает под этим словом. Возможно, она хотела заполучить его исключительно для того, чтобы доказать, что ей это по силам. Одно я знаю наверняка: если он тогда не пал к ее ногам, она не забыла бы так легко о его интрижке с ее костюмершей.

– А зачем, как вам кажется, он здесь? Он известен. Ему не обязательно возиться с любительской постановкой за пределами Лондона.

– А зачем здесь все мы? Быть может, он разглядел в острове потенциал театрального Глайндборна и понадеялся, что он скоро станет всемирно известным центром экспериментальной драмы. Быть может, таким образом он просто хочет застолбить за собой место. В конце концов, сейчас он не особенно востребован. Им восхищались в былые дни, но сейчас ему на пятки наступают молодые ловкачи. А если Эмброуз решит раскошелиться, то из фестиваля на Корси, возможно, и выйдет толк. Не в коммерческом плане, разумеется. Театр, вмещающий сотню зрителей, вряд ли принесет большую прибыль, тем более что в вечер премьеры гроза может отрезать его от цивилизации. Однако он нашел бы где развернуться, если бы избавился от Клариссы.

– А он хочет избавиться от Клариссы?

– О да, – легко согласился Айво. – Разве вы не заметили? Она пытается подмять под себя его самого, его театр и его остров. А он любит свое личное королевство. Кларисса же ведет себя как настоящий оккупант.

Корделия подумала о девочке, лежавшей в одиночестве на высокой, кристально чистой больничной койке за задернутыми занавесками. Была ли она в сознании? Знала ли, что умирает? Звала ли маму? Провалилась ли в свой последний сон, мучаясь от страха и одиночества?

– Не представляю, как Кларисса может жить дальше, помня об этом.

– Да я уверен, что не может. Если человек страшится смерти, это объясняется тем, что в глубине души он чувствует, что заслуживает того, чтобы умереть.

– Откуда вы знаете, что она страшится смерти?

– Некоторые эмоции не под силу скрыть даже такой опытной актрисе, как Кларисса.

Он повернулся к ней и отметил, как изменилось выражение ее лица в ореоле из трепещущей и мерцающей зелени и золота, потом тихо сказал:

– Возможно, у нее есть какие-то оправдания. Если не оправдания, то объяснения. Ей предстояла глобальная смена образа. Она сама не справилась бы, а другого костюмера поблизости не было.

– Она хотя бы пыталась его найти?

– Полагаю, что нет. Видите ли, с ее точки зрения, она находилась не в мире больниц и страдающих детей. Она была леди Макбет. Она была в Дунсинанском замке. Сомневаюсь, что она уехала бы из театра, если бы даже у нее умирал ребенок. Не в тот момент. Ей и в голову не приходило, что для другого человека все может быть иначе.

– Но такой поступок нельзя оправдать! И нельзя объяснить. Вы же не считаете, что спектакль, какой бы он ни был, важнее умирающего ребенка!

– Я полагаю, что она ни секунды не верила в то, что ребенок умирает, если предположить, что она действительно задумалась над полученным известием.

– Но вы действительно в это верите? Что театральная постановка, какой бы она ни была, важнее?

Он улыбнулся.

– Вот мы и подошли к древнему философскому минному полю. Когда горит дом и перед вами стоит выбор: спасти старого бродягу-сифилитика или картину Веласкеса, – кто или что обратится в пепел?

– Нет, не подошли. Мы говорим об умирающем ребенке, который ждал мать, и противопоставляем ему ценность спектакля! И мне уже надоела эта избитая аналогия с горящим домом. Я выкинула бы картину Веласкеса из окна и занялась спасением бродяги. Самое сложное решение нужно было бы принять, когда выяснилось бы, что он слишком тяжелый. Вы сбежите или будете продолжать попытки, рискуя сгореть вместе с ним?

– О, это легко. Естественно, я бы сбежал, не раздумывая слишком долго и не дотягивая до последнего. Что касается ребенка: нет, я не верю, что какой бы то ни было спектакль важнее, тем более такой, в котором участвует Кларисса. Вас устраивает такой ответ?

– Я не понимаю, как мисс Толгарт продолжает работать у нее. Я не смогла бы.

– Но ведь вы останетесь? Признаюсь, я заинтригован истинной причиной вашего пребывания здесь. Но, судя по всему, вы со мной не поделитесь?

– Это совсем другое дело. По крайней мере я убеждаю себя в этом. Я всего лишь временный работник. Но Толли не усомнилась в словах Клариссы, когда та сказала, что время еще есть. Она доверяла ей. Но как она могла остаться с ней после этого?

– Они почти всю жизнь провели вместе. Мать Толли нянчила Клариссу. Семья с маленькой буквы «с» обслуживала семью с большой буквы «С» на протяжении трех поколений. Одни родились, чтобы им прислуживали, а другие – чтобы прислуживать. Вероятно, если принять во внимание давние традиции подобострастия, один умерший ребенок мало что значит.

– Но это ужасно! Это нелепо и унизительно. Это по-викториански!

– Почему вы не можете поверить? Инстинкты идолопоклонничества отличаются исключительной устойчивостью. Что это, если не своего рода религия? Толли счастлива тем, что ее богиня ходит по земле в туфлях, которые нужно чистить, одежде, которую нужно складывать, с волосами, которые нужно расчесывать.

– Не может быть, чтобы она по собственной воле продолжала прислуживать ей. Ей не может нравиться Кларисса.

– При чем тут какая-то симпатия? «Пусть она уничтожит меня, я все равно буду ей верить». Это совершенно обычное явление. Но, признаюсь, иногда я задаюсь вопросом, что случится, если она посмотрит правде в глаза и разберется в собственных чувствах. Если бы хоть кто-то из нас мог это сделать. Холодает, не правда ли? Вы не чувствуете? Вероятно, нам пора возвращаться.

На обратном пути они почти не разговаривали. Для Корделии даже солнечный свет потерял свою прелесть. Великолепное море и живописный берег больше не волновали ее измученное сердце. К тому времени как они добрались до террасы, Айво явно устал и сказал, что отдохнет у себя в комнате и к чаю не выйдет. Корделия повторяла себе, что ее задача – держаться поближе к Клариссе, как бы эта необходимость ни раздражала их обеих. Однако ей потребовалось сделать над собой усилие, прежде чем она смогла вернуться в театр, где с облегчением обнаружила, что репетиция еще не закончилась. С минуту постояв в глубине зала, она отправилась к себе. Дверь соседней комнаты была открыта, и было видно, как Толли ходит из ванной в спальню. Но мысль о разговоре с ней показалась невыносимой и Корделия сбежала.

Повинуясь внезапному порыву, она открыла соседнюю дверь, через которую можно было попасть в башню. Винтовая лестница из изысканно украшенного кованого железа, извиваясь, тянулась вверх в полумраке. Единственным источником света служили узкие, шириной с кирпич, окна. Корделия заметила выключатель, но предпочла неторопливый подъем по темной лестнице, напоминавшей бесконечную спираль. Наконец она добралась до самого верха и оказалась в маленькой, залитой светом круглой комнате с шестью высокими окнами. Мебели здесь не было, если не считать плетеного кресла с изогнутой спинкой. Эмброуз явно использовал его для хранения вещей, которым еще не нашел места или которые унаследовал от предыдущего владельца. Главным образом это были викторианские игрушки: деревянная лошадь на колесах, Ноев ковчег с вырезанными животными, три фарфоровые куклы с тусклыми лицами и ватными руками и ногами, столик с механическими игрушками. Здесь же стоял шарманщик с обезьянкой, несколько музыкантов с кошачьими мордами, одетых в безвкусный атлас, каждый – со своим инструментом, расположившихся на вращающейся платформе, игрушечный солдат-гренадер с барабаном и деревянная музыкальная шкатулка.

Вид отсюда открывался великолепный. Остров раскинулся внизу, словно под крылом самолета, и напоминал цветную карту, которую разместили посередине бурлящего моря. На востоке виднелось пятно – судя по всему, остров Уайт. На севере маячило побережье Дорсета, казавшееся удивительно близким: Корделия почти различила низкий пирс и яркие террасы. Она оглядела сам остров – болота, осажденные стаями белых чаек на севере, холмы в центре, поля, маленькие участки зелени посреди многоцветной мозаики из осенних деревьев, коричневые скалы, ступенями спускающиеся к берегу, стремящийся ввысь шпиль церкви в окружении буковых деревьев, обрамлявших газон, крышу галереи, ведущей к казавшемуся игрушечным театру. Из одноэтажного домика, сложенного из крупных камней, выползла маленькая фигурка Олдфилда с ведром в каждой руке. Потом из буковых зарослей, обрамлявших газон, вышла Роума и, засунув руки в карманы, зашагала к замку. По траве разгуливал павлин, волоча за собой потрепанный хвост.

Здесь, между небом и землей, в орлином гнезде из кирпича шум моря напоминал тихий стон, почти неотличимый от вздоха ветра. Вдруг Корделия почувствовала невыразимое одиночество. Работа, которая сулила так много, обернулась унизительной тратой времени и сил. Ее уже не интересовало, кто отправлял послания и почему, было безразлично, останется ли Кларисса в живых или умрет. Она подумала о том, что происходит на Кингли-стрит, как мисс Модсли справляется одна, приходил ли мистер Морган поправить вывеску. Потом ей вспомнился сэр Джордж. Он заплатил ей за работу. Она приехала сюда, чтобы защищать Клариссу, а не осуждать. К тому же осталось продержаться всего два дня. В воскресенье все закончится, она сможет спокойно вернуться в Лондон и никогда больше не услышит о Клариссе. Ей на ум пришли слова Берни, который однажды упрекнул ее в излишней привередливости:

– В нашей работе нельзя судить о клиенте с точки зрения морали, коллега. Стоит лишь один раз позволить себе такое – и можно закрывать бюро.

Корделия отвернулась от окна и, повинуясь внезапному порыву, открыла музыкальную шкатулку. Цилиндр медленно повернулся, и тончайшие металлические пластины заиграли мелодию старинной песни «Зеленые рукава». Потом она одну за другой привела в движение другие механические игрушки. Гренадер застучал в барабан, коты закрутились, их рты растянулись в улыбках, а лапы поднялись в воздух; зазвучали цимбалы. Печальная мелодия «Зеленых рукавов» утонула в нестройном звоне. И так, в сопровождении какофонии детских звуков, которые хоть и не могли избавить ее от мыслей об умирающем ребенке, но немного снимали напряжение, Корделия смотрела вниз, на разноцветное королевство Эмброуза.

Айво ошибся. Кларисса не извинилась за свое поведение на репетиции, но была исключительно любезна с Корделией за чаем, напоминавшим скорее шумный и продолжительный банкет с бутербродами и чрезмерно роскошным тортом. Только после шести корабль с де Виллем и исполнителями главных ролей отчалил от пристани, чтобы доставить всех в Спимут. Кларисса целый час провела за игрой в скраббл с Эмброузом, пока не настало время переодеваться к ужину. Она играла плохо и постоянно подзывала Корделию, чтобы проверить спорные слова в словаре или получить поддержку, когда Эмброуз начинал обвинять ее в жульничестве. Корделия, зарывшись в старые выпуски газеты «Иллюстрейтед Лондон ньюс» и журнала «Странд», в которых печатались рассказы о Шерлоке Холмсе, мечтала, чтобы ее наконец оставили в покое. Саймон, вероятно, должен был развлекать их музыкой после ужина, и звуки вальса, доносившиеся из гостиной, где он упражнялся, успокаивали и напоминали ей о школьных временах. Айво сидел у себя в комнате, а Роума молча читала еженедельники и журнал «Прайвит-ай». Библиотека со сводчатой крышей и инкрустированными медью резными книжными шкафами, расставленными меж четырех высоких окон, была одним из самых красивых помещений в замке, с идеальными пропорциями. Всю южную стену занимало огромное окно с круглыми разноцветными стеклами. Днем через него можно было увидеть только море и небо, но теперь, когда библиотека погрузилась во тьму, если не считать трех островков света от настольных ламп, большое окно серебрилось, как покрытый каплями дождя кусок мрамора, черно-синий, с редкими звездами, которые зажглись в вышине. Жаль, подумала Корделия, что даже здесь Кларисса не может занять себя чем-нибудь, не нарушая умиротворяющую тишину.

Когда настало время переодеваться, они одновременно встали. Корделия отперла обе комнаты и осмотрела спальню Клариссы, прежде чем позволила ей войти. Все было в порядке. Быстро переодевшись, она включила свет и тихо села у окна, глядя на далекие кроны деревьев, почерневшие на фоне ночного неба и мерцающего моря. Вдруг на юге вспыхнул свет. Корделия присмотрелась. Через три секунды последовала вторая вспышка, потом третья – последняя. Она подумала, что это, должно быть, некий сигнал или, возможно, даже ответ на сигнал с самого острова. Но с какой целью и от кого? Все это сущее ребячество и чрезмерная впечатлительность, сказала она себе. Вероятно, какой-то одинокий моряк, возвращающийся в гавань Спимута, решил осветить пристань. Однако в этой тройной вспышке было что-то тревожное и даже зловещее, словно кто-то подавал сигнал, чтобы труппа собралась, исполнительница главной роли во всем своем великолепии вознеслась под крышу замка, разводной мост наконец подняли и спектакль начался. Однако у этого замка разводного моста не было, а рвом для него служило море. Впервые с момента приезда Корделия ощутила беспокойство, нечто вроде приступа клаустрофобии. Здесь с цивилизацией их соединял только телефон и корабль, причем от того и другого было легко избавиться. Сначала ее манила загадочность и уединенность острова, теперь же она тосковала по твердому надежному материку, по городам, полям и холмам, которые остались позади. Именно в этот момент она услышала, как захлопнулась дверь комнаты Клариссы, потом раздались шаги Толли. Должно быть, Кларисса готова. Корделия прошла через общую дверь, и они вместе направились в холл.

Ужин был великолепный: за артишоками последовал цыпленок и шпинат о’гратен. Зал, выходящий окнами на юг, все еще хранил тепло ушедшего дня, и камин растопили скорее ради приятного запаха и мягкого мерцания огня, чем для того чтобы согреться. Три высоких свечи ровно освещали вазу из цветного стекла в центре стола, столовый сервиз паросского фарфора в насыщенных золотых, зеленых и розовых тонах производства фабрики Давенпорта и бокалы с гравировкой. Над камином висела написанная маслом картина с изображением двух дочерей Герберта Горринджа. Они смотрелись неестественно, казались почти угловатыми, их лица с блестящими выпуклыми глазами под густыми бровями – семейной чертой Горринджей – и с влажными приоткрытыми губами казались лихорадочно-возбужденными, вечерние платья насыщенных красного и синего тонов сияли так ярко, словно краска только что высохла. Корделия не могла отвести глаз от картины, которая, вместо того чтобы создавать ощущение спокойствия и уюта, прямо-таки излучала безудержную сексуальную энергию. Заметив, как внимательно она разглядывает полотно, Эмброуз пояснил:

– Это картина кисти Миллеса[21]. Один из сравнительно небольшого числа светских портретов, которые он написал. Сервиз, из которого мы едим, подарили на свадьбу старшей дочери принц и принцесса Уэльские. Кларисса настояла, чтобы я его сегодня достал.

Корделия подумала, что Кларисса слишком на многом настаивает в замке Корси, и задалась вопросом, не собирается ли та проследить и за мытьем посуды.

Ужин предполагался праздничный, однако собравшиеся не получили должного удовольствия от еды и великолепных вин. За пышной обстановкой и непринужденной светской беседой чувствовалось напряжение, перераставшее во взаимную неприязнь. Никто, кроме нее и Саймона, обладавших свойственным молодым людям хорошим аппетитом, не отдал должное изысканным блюдам. Юноша украдкой засовывал в рот куски и исподтишка наблюдал за Клариссой, как ребенок, которому впервые позволили ужинать со взрослыми, но в любой момент могли выдворить обратно в детскую. Кларисса в элегантном платье из сине-зеленого шифона, с высоким воротом, начала с того, что принялась дразнить кузину. Ее веселило, что кавалер Роумы, которого ожидали увидеть в числе гостей, не приехал. Эта тема не давала ей покоя.

– Но это так странно с его стороны, дорогая. Ведь это не мы его напугали? Я думала, ты хочешь вывести его в свет. Разве не поэтому ты напросилась на приглашение? Кого же ты стыдишься – нас или его?

Лицо Роумы некрасиво покраснело на фоне платья из ярко-синей тафты.

– В эту субботу к нам в магазин должен наведаться покупатель из Америки. И Колину нужно разобраться с бухгалтерией. Он надеется закончить до понедельника.

– Он работает в выходные? Какое рвение! Но я рада слышать, что у вас наконец появилась хоть какая-то бухгалтерия, с которой нужно разобраться. Поздравляю!

Корделия, увидев, что разговор с Саймоном не клеится, решила отвлечься от гостей и сосредоточиться на еде, а когда напрягла слух в очередной раз, услышала воинственный возглас Роумы. Та обращалась к Эмброузу, который сидел напротив, сжимая вилку как оружие.

– Но вы не можете уклоняться от ответственности за то, что происходит в вашей стране! Нельзя просто сказать, что это вас не касается и даже не интересует!

– Можно. Я не участвовал в заговоре, который привел к обесцениванию национальной валюты, разграблению деревень, осквернению городов, разрушению классических школ и даже пагубным изменениям при служении литургии. Почему я должен ощущать за это личную ответственность?

– Я имела в виду другое – то, что некоторые из нас считают более важным. Распространение фашистских настроений, то, что наше общество становится более жестоким и менее чувствительным, а социальное расслоение усугубляется даже по сравнению с девятнадцатым веком. К тому же появился «Национальный фронт»[22]. Его нельзя игнорировать!

– Можно, так же как «активистов»[23], троцкистов и прочий мусор. Вы удивитесь, узнав, как я умею игнорировать то, что можно игнорировать.

– Но вы ведь не можете перенестись в другой век!

– Могу. Я могу жить в любом веке, в каком пожелаю. Не обязательно выбирать темные времена, как старые, так и новые.

Айво тихо произнес:

– Я благодарен вам за то, что вы не отвергаете достижения цивилизации и современные технологии. Если смерть навестит меня в ближайшие дни и мне потребуется медицинская помощь, чтобы облегчить встречу с ней, надеюсь, вы не станете возражать против использования телефона.

Эмброуз улыбнулся и поднял бокал.

– Если хоть кто-то из вас решит умереть в ближайшие дни, будут предприняты все необходимые меры для того, чтобы облегчить ваш уход.

Повисла короткая и немного неловкая пауза. Корделия посмотрела через стол на Клариссу, но актриса буравила взглядом тарелку. Долю секунды ее пальцы дрожали, потом застыли.

– А что произойдет с раем, когда Адам, утешившись в отсутствие Евы, наконец обратится в прах? – спросила Роума.

– Хорошо бы у него остался сын, который мог бы пойти по стопам отца. Я даже готов признать ценность брака и продолжения рода. Однако сыновья, даже если предположить, что они ведут себя прилично, а процесс их «создания», обманчивый с чисто физиологической точки зрения, не сопряжен с практическими и эмоциональными проблемами, напрочь лишены безответственности. Айво, из всех присутствующих только у вас есть опыт общения с детьми.

– Конечно, неразумно было бы ожидать, что рождение сыновей обеспечит вечную преемственность поколений, – отозвался Айво.

– Как и всего остального, не правда ли? Сын легко может превратить замок в казино, устроить тут поле для гольфа на девять лунок, загадить воздух выхлопами моторных лодок и устраивать по субботам танцевальные вечера для местных жителей за восемь пятьдесят с человека с ужином из трех блюд, вечерней формой одежды и без каких-либо дополнительных развлечений.

Кларисса взглянула на Айво.

– Раз уж зашла речь о детях, что слышно о ваших двоих, Айво? Мэттью так и живет в той дыре в Кенсингтоне?

Корделия увидела, что Айво почти не притронулся к цыпленку и переложил его на край тарелки. И хотя он возил вилкой шпинат по тарелке, в рот ему почти ничего не попадало. Зато он постоянно пил. Графин с красным вином стоял справа от него, Айво снова потянулся к нему и наполнил бокал, который и так был на три четверти полон, но он, похоже, этого не замечал. Через стол он посмотрел на Клариссу, его глаза мерцали в свете свечей.

– Мэттью? Полагаю, он все еще с «Детьми солнца», или как там они себя называют. Поскольку мы не общаемся, точно сказать не могу. Энджел, правда, каждый месяц пишет мне длинные письма, исполненные дочерней любви. Она сообщила, что у меня уже две внучки, но поскольку Энджел и ее муж отказываются ехать в страну, где им, возможно, придется делить стол с негром, а я не желаю делить стол с зятем, то вряд ли я с ними познакомлюсь. Моя бывшая жена, если вам интересно, живет с ними в Йоханнесбурге, который называет Йобургом, и, по слухам, просто очарована страной, климатом, обществом и плавательным бассейном в форме почки.

Кларисса залилась торжествующим звенящим смехом.

– Дорогой, я не просила рассказывать всю вашу семейную историю.

– Разве? – спокойно произнес он. – А я подумал, что именно на это вы и намекали.

За столом наступила тишина, к радости Корделии, продлившаяся до самого конца ужина, если не считать случайного обмена парой фраз между некоторыми из гостей. Потом Мунтер открыл дверь, и женщины последовали за Клариссой в гостиную.

Айво не хотел ни кофе, ни ликера и, прихватив с собой в гостиную графин красного вина и бокал, устроился в кресле между камином и открытой застекленной дверью. Он не желал развлекать гостей весь оставшийся вечер. Ужин прошел достаточно скучно, и он твердо решил напиться тихо, но основательно. Не стоит слишком слушаться докторов. «Оставьте медицину для собак, а меня не трогайте»[24]. Совершенно очевидно, что ему нужно пить больше, а не меньше. А если пить вино такого качества, да еще за счет Эмброуза, то еще лучше. Злость на самого себя за то, что поддался на провокацию Клариссы и разоткровенничался, уже начала проходить под воздействием алкоголя, постепенно уступая место спокойной эйфории. Его мысли стали необычайно ясными, а лица и слова окружающих словно переместились в другое измерение, и он наблюдал за их кривляньями чистым и насмешливым взором, как будто следил за актерами на сцене.

Саймон готовился сыграть для них и неуверенной рукой расставлял ноты на пюпитре. Айво подумал: «О Боже, только не Шопен, за которым последует Рахманинов. И почему это, – недоумевал он, – Кларисса суетится вокруг юноши, намереваясь переворачивать страницы? Она же не знает нотной грамоты. Если она собирается, как обычно, применить метод, сочетающий доброту и жестокость, все закончится тем, что юноша сойдет с ума, как и его отец».

Роума в платье из тафты, которое показалось бы слишком детским даже на наивной девушке лет восемнадцати, с хмурым видом восседала на краешке кресла, как родительница на школьном концерте. Что ей до того, как выступит юноша? Почему для кого-то из них это вообще имеет значение? Его нервозность уже передалась публике. Но он играл лучше, чем ожидал Айво, лишь изредка пытаясь скрыть ошибки при помощи излишне быстрого темпа и чрезмерного использования правой педали. Но все же его игра была слишком ориентирована на публику, чтобы слушатели могли получить удовольствие. Выбор пьес был явно обусловлен желанием продемонстрировать технику, и во всем выступлении чувствовалось больше пафоса, чем хотелось присутствующим. К тому же он играл слишком долго. В конце Эмброуз произнес:

– Спасибо, Саймон. Что это за фальшивые ноты, между нами говоря? И где добрые старые песни?

Графин был уже на три четверти пуст. Айво еще глубже уселся в кресле и прислушался к голосам, доносившимся издалека. Теперь все собрались вокруг пианино, распевая известные сентиментальные викторианские баллады. Он слышал контральто Роумы, которая неизменно запаздывала и слегка не попадала в ноты, и чистое сопрано Корделии, натренированное в хоре, немного неуверенное, но приятное. Он наблюдал за раскрасневшимся Саймоном, который склонился над клавишами с неистовым торжествующим напряжением.

Теперь он играл с большей уверенностью и чувством, чем когда выступал один. Наконец-то юноша получал удовольствие.

Примерно через полчаса Роума отделилась от компании у пианино и подошла взглянуть на две написанные маслом картины кисти Фрита[25] – юмористические полотна, изображающие толпы людей, следующих на поезде в Дерби первым и третьим классами. Роума переходила от одной работы к другой, внимательно изучая их, словно желая удостовериться, что художник не упустил ни одной язвительной детали, подчеркивающей социальный контраст. Вдруг Кларисса резко сняла руку с плеча Саймона, пронеслась мимо Айво, так что шифоновый подол задел его колено, и выбежала на террасу. Корделия и Эмброуз продолжали петь. Троицу у фортепиано связывала общая радость, и они, похоже, не обращали никакого внимания на публику, что-то изменяя, совещаясь, выбирая и сравнивая произведения, лопаясь от смеха, когда песня оказывалась им не по силам или не подходила по стилю. Айво узнал лишь несколько, в том числе елизаветинское попурри Питера Уорлока и «Яркий звон слов» Вона Уильямса. Теперь он слушал музыку с ощущением, близким к счастью, – это произошло с ним впервые с тех пор, как диагностировали его болезнь. Ницше ошибался: не действие, а удовольствие определяет существование. А он стал бояться удовольствий. Признав вероятность того, что он со своей выхолощенной душой все же может чувствовать радость, Айво распахнул дверь перед терзаниями и сожалением. Но теперь, слушая, как приятный женский голос сливается с баритоном Эмброуза и обволакивает его, а потом уносится к морю, он откинулся на спинку кресла, почувствовав себя невесомым в мечтательном удовлетворении, в котором не было ни горечи, ни боли. Постепенно его чувства стали включаться. Он осознал, что струя холодного воздуха из окна обдувает его лицо. Это не было похоже на неприятный сквозняк: он едва ощущал дуновение, словно прикосновение нежной руки. Он различил ярко-красное вино, переливающееся в графине, и ощутил его вкус на языке, учуял запах деревянных поленьев, напомнивший об осенних днях в детстве.

И тут в один миг волшебство разрушилось. Кларисса ворвалась в комнату с террасы. Саймон услышал ее и тут же прекратил играть. Два голоса пропели еще пару нот, потом умолкли. Кларисса обратилась к ним:

– Мне и так предстоит терпеть общество театралов-любителей до конца уик-энда; не хватало, чтобы еще и вы меня раздражали. Я иду спать. Саймон, пора заканчивать. Мы пойдем вместе. Я провожу тебя до комнаты. Корделия, пожалуйста, вызовите Толли и сообщите ей, что я готова. Через пятнадцать минут поднимитесь ко мне. Я хочу обсудить планы на завтра. Айво, вы напились.

Она ждала, дрожа от нетерпения, пока Эбмроуз откроет перед ней дверь, потом вылетела из комнаты и остановилась лишь на мгновение, чтобы подставить ему щеку. Он наклонился, но опоздал, и его поджатые губы самым нелепым образом чмокнули воздух. Саймон трясущимися руками собрал ноты и оглянулся, словно ища помощи, потом побежал за ней. Корделия прошла через комнату туда, где сбоку от камина висел витой шнур. Роума заметила:

– Черные метки повсюду. Мы должны понимать, что нас собрали, чтобы рукоплескать таланту Клариссы, а не демонстрировать собственные возможности. Если вы собираетесь сделать карьеру секретаря-компаньонки, Корделия, вам придется стать тактичнее.

Айво почувствовал, что Эмброуз склонился над ним с красным лицом. Его черные глаза горели ярким недобрым светом под темными полукруглыми бровями.

– Вы перебрали, Айво? Вы удивительно молчаливы.

– Сначала думал, что перебрал, но, похоже, нет. Меня обуяла трезвость. Но если бы вы открыли еще одну бутылку, я бы вновь приобщился к этому приятному процессу. Хорошее вино – старый добрый товарищ, если правильно его использовать.

– Но разве вам не надо сохранять ясность ума, чтобы завтра вы смогли сделать свое дело?

Айво протянул ему пустой графин. Он и сам удивился, увидев, что его рука даже не дрожит.

– Не волнуйтесь. Завтра я буду достаточно трезв для того, что должен сделать.

Корделия подождала ровно пятнадцать минут, отказалась от предложенного Эмброузом стаканчика алкоголя на ночь и отправилась наверх. Дверь между ее комнатой и комнатой Клариссы была приоткрыта, и она вошла почти без стука. Кларисса в атласном кремовом халате сидела у туалетного столика. Ее волосы были стянуты в хвост и завязаны лентой на затылке, на лбу красовалась креповая лента. Она так пристально разглядывала свое лицо в зеркале, что даже не обернулась.

Комнату освещал яркий светильник на туалетном столике и прикроватная лампа, горевшая более мягким светом. Тонкие поленья, потрескивающие за каминной решеткой, отбрасывали танцующие тени на дамаск и красное дерево. В воздухе стоял запах дыма, духов и самой комнаты, темной и загадочной, которая теперь показалась Корделии не такой просторной, но более роскошной, чем при дневном свете. Кровать казалась еще выше, сияя под алым балдахином, зловещая и убранная пышно, как катафалк. Корделия не сомневалась, что здесь до нее побывала Толли. Покрывало было откинуто, на постельном белье лежала ночная сорочка Клариссы, присборенная у талии и напоминающая саван. В приглушенном свете легко было представить, что она стоит на пороге спальни в Амальфи. Обреченная на смерть герцогиня, описанная Уэбстером, занимается вечерним туалетом, в то время как ужас и предательство прячутся в тени, а за полуоткрытым окном под луной раскинулось бесприливное Средиземное море.

Голос Клариссы заставил ее очнуться:

– Вот вы где. Я отослала Толли, чтобы мы могли поговорить. Не стойте в дверях, возьмите стул.

По обе стороны от камина стояло по низкому стулу с круглой спинкой, резными ножками и подлокотниками. Корделия подвинула один из них себе, не отрывая от пола, и уселась слева от туалетного столика. Кларисса разглядывала себя в зеркале, потом открыла баночку с ватными подушечками и принялась стирать тени для век и тушь. Тонкие полоски ваты полетели на отполированное красное дерево. Левый глаз, лишившись макияжа, уменьшился и стал почти безжизненным, так что Кларисса вдруг стала похожа на косого клоуна. Уставившись на чистое веко, она нахмурилась и произнесла:

– Похоже, вы получили большое удовольствие от вечера. Быть может, мне стоит вам напомнить, что вас наняли в качестве детектива, а не актрисы для развлечения гостей после ужина.

День выдался тяжелый, и у Корделии просто не осталось сил злиться.

– Быть может, если бы вы проявили честность и рассказали, зачем я здесь, ко мне не относились бы как к гостье. Частные детективы едва ли распевают песни за ужином, очень в этом сомневаюсь. Они, возможно, не захотели бы сидеть со мной за одним столом. Человек, который следит за всеми, едва ли может считаться приятным компаньоном.

– И какую пользу это могло бы принести? Если не будете с ними общаться, как собираетесь за ними следить? Кроме того, вы нравитесь мужчинам. Я видела, как на вас смотрят Айво и Саймон. Не притворяйтесь, что вы не замечали. Ненавижу такую сексуальную застенчивость!

– Я и не собиралась притворяться.

Теперь Кларисса взялась за огромную банку очищающего крема: она наносила его на лицо и шею и стирала резкими движениями при помощи ваты. Использованные ватные шарики летели в кучу мусора на туалетном столике. Корделия поймала себя на том, что изучает ее лицо так же внимательно, как и сама Кларисса. У нее были широко расставленные глаза и плотная матовая кожа почти без морщин. Скулы были широкими и плоскими, рот с пухлой нижней губой – слишком маленьким для красавицы. Но это было лицо, которое могло обретать привлекательность по желанию Клариссы, и даже сейчас, естественное, без макияжа, поздним вечером, оно сохраняло уверенное выражение и лучилось потаенной эксцентричной красотой.

Кларисса вдруг спросила:

– Что вы думаете об игре Саймона?

– Я не настолько хорошо в этом разбираюсь. Очевидно, что у него есть талант. – Корделия собиралась добавить, что, возможно, из него скорее выйдет успешный аккомпаниатор, чем самостоятельный исполнитель, но передумала. Она была абсолютно права: ей не хватало знаний и опыта, чтобы судить. И она чувствовала, что, как бы невежественна ни была, ее ответ сможет повлиять на какое-то решение.

– О, талант! Это так избито. Никто не будет вкладывать шесть тысяч фунтов или около того в обычный талант. Вопрос в том, хватит ли ему духу добиться успеха. Джордж думает, что нет, однако при этом говорит, что стоит дать ему шанс.

– Сэр Джордж знает его лучше, чем я.

Кларисса резко возразила:

– Но платит ведь не сэр Джордж? Я посоветуюсь с Эмброузом, но только после спектакля. До этого мне нельзя переживать. Вероятно, он обругает бедного юношу. Эмброуз такой перфекционист. Зато он разбирается в музыке. Он оценит его объективнее, чем Джордж. Если бы только Саймон выбрал струнный инструмент, он мог бы получить место в оркестре. Но фортепиано! И все же, полагаю, он всегда сможет работать аккомпаниатором.

Корделия хотела было заметить, что работа профессионального аккомпаниатора (весьма непростая, надо сказать) предполагала великолепную технику в сочетании с музыкальностью, но напомнила себе, что ее наняли не для консультаций по поводу карьеры Саймона. К тому же разговоры о Саймоне были только потерей времени. Поэтому она сказала:

– Думаю, нам следует обсудить полученные записки и планы на выходные, особенно на завтрашний день. Нам надо было поговорить об этом раньше.

– Я знаю, но со всеми этими репетициями и экскурсиями Эмброуза по замку у нас просто не хватило времени. В любом случае вы знаете, зачем вы здесь. Если придут еще какие-то письма, я не желаю их получать. Я не желаю их видеть… Я не желаю вообще о них знать. Мне совершенно необходимо спокойно пережить завтрашний день. Если я смогу вернуть себе уверенность как актриса, то справлюсь с чем угодно.

– Даже если узнаете, кто их написал?

– Да.

Корделия спросила:

– Сколько людей из присутствующих здесь знает о письмах?

Кларисса закончила снимать грим и принялась стирать лак с ногтей. Запах ацетона перебил аромат духов и макияжа.

– Толли знает. У меня нет секретов от Толли. Как бы там ни было, она находилась в моей гримерке, когда дворецкий приносил некоторые из них. Те, которые отправили почтой в театр. Полагаю, Айво знает. В Уэст-Энде ничего не происходит без его ведома. И Эмброуз. Он был со мной в гримерной во время спектакля «Герцог Кларенс», когда кто-то подсунул письмо под дверь. К тому времени как он его поднял и я распечатала письмо, злоумышленник, кем бы он ни был, ускользнул. Коридор был пуст. Но туда мог проникнуть кто угодно. Во время спектакля за кулисами кишели люди как в муравейнике, а Альберт Беттс часто прикладывался к бутылке и не всегда находился у дверей, когда это требовалось. Потом его уволили, но когда доставили послание, он еще работал. Разумеется, мой супруг тоже в курсе. Саймон – нет, если только Толли ему не проболталась. Но не знаю, с какой стати она стала бы это делать.

– А ваша кузина?

– Роума не знает, а если бы и знала, ей было бы все равно.

– Расскажите мне о мисс Лайл.

– Да рассказывать особенно нечего, а то, что мне известно, довольно скучно. Мы двоюродные сестры, но об этом вам уже рассказал Джордж. Обычная история. Мой отец удачно женился, а его младший брат сбежал с официанткой, бросил военную службу, запил и вообще пустил всю свою жизнь под откос, а потом стал ждать, когда папочка ему поможет. И он помог, по крайней мере в том, что касалось Роумы. Она всегда оставалась у нас, когда я была маленькой, особенно после того как умер дядя. Бедная маленькая сиротка Энни[26]. Хмурая, плохо одетая и вечно несчастная. Даже папочка не мог долго ее выносить. А ведь он был самым чудесным человеком на свете, я восхищалась им. А она была такой занудой и такой некрасивой, хуже, чем сейчас. Папочка был одним из тех людей, которые не выносят уродства, особенно в женщинах. Он ценил веселый характер, остроумие, красоту. Он просто не мог заставить себя смотреть на некрасивые лица.

Корделия подумала, что папочка, который, судя по рассказам Клариссы, был самовлюбленным притворщиком, должно быть, бо2льшую часть жизни провел с закрытыми глазами – правда, смотря что он считал уродством.

– И при этом она не испытывала ни грамма благодарности, – добавила Кларисса.

– А должна была?

Кларисса, похоже, почувствовала, что вопрос требует серьезных раздумий, и даже оторвалась от важного дела – подпиливания ногтей.

– О, думаю, да. Ему не обязательно было ее принимать. А она едва ли могла рассчитывать на то, что он будет относиться к ней как ко мне, своему собственному ребенку.

– Но он мог бы попытаться.

– Но ведь это действительно глупо, и вам это известно. Вы бы и сами не стали так себя вести, так с какой стати требовать этого от других? Вам нужно следить за собой, иначе превратитесь в педантку. Мужчинам это не нравится.

– Мне и самой это не нравится, – согласилась Корделия. – Однажды кто-то сказал мне, что это сказывается влияние отца-атеиста, монастырского образования и нонконформистского сознания.

Повисла пауза, но неприязни между ними не возникло. Потом Корделия, повинуясь внезапному порыву, спросила:

– Эти письма… Может ли мисс Толгарт иметь к ним какое-то отношение?

– Толли?! Разумеется, нет. Как только это пришло вам в голову? Она предана мне. Вас не должно настораживать ее поведение. Она всегда была такой. Мы вместе с самого детства. Толли обожает меня. Если вы этого не видите, никудышный из вас детектив. Кроме того, она не умеет печатать. А письма напечатаны с использованием букв разного регистра.

– Вы должны были рассказать мне о ребенке, – мрачно произнесла Корделия. – Если я здесь, чтобы помочь, мне нужно знать обо всем, что имеет значение.

Она с тревогой ждала ответа, но руки Клариссы, занятые маникюром, даже не дрогнули.

– Это не имеет отношения к делу. Это ужасная ошибка. Толли знает об этом. И все знают. Полагаю, вам рассказал Айво. Типичное проявление злости и предательства с его стороны. Разве вы не видите, что он болен? Он умирает. И его съедает зависть. И так было всегда. Зависть и злость.

Корделия задумалась, не стоило ли ей проявить больше такта и надо ли было вообще задавать этот вопрос. Айво не просил ее хранить их беседу в тайне, но следовало предположить, что он надеялся на ее благоразумие. А уик-энд обещал быть тяжелым и без того, чтобы доводить двоих из присутствующих до исступления. Она никогда не умела врать и робко произнесла:

– Никто никого не предавал. Естественно, перед приездом сюда я навела кое-какие справки. О таком часто судачат, а у меня есть друг в театральной среде.

Что ж, это даже тянуло на правду, хотя Бивис чаще находился в числе зрителей, а не бывал за кулисами. Но Клариссу не интересовали ее мнимые театральные друзья.

– Хотела бы я знать, какое право имеет Айво меня критиковать. Вы хоть знаете, скольких он погубил своей жестокостью? Да, жестокостью! Я видела, как актеры – повторяю, актеры – заливались слезами после его рецензий. Если бы он избавился от привычки вечно умничать, то мог бы стать одним из величайших британских критиков, вторым Эйгетом или Тайненом. А что с ним теперь? Умирает на глазах. Он не имел права заявляться сюда в таком виде. Это неприлично. Это все равно что сидеть за столом с самой смертью.

Любопытно, подумала Корделия, как смерть заменила секс в качестве явления, о котором не принято говорить: она отрицается в принципе, наступает исключительно в интимной обстановке, за задернутыми занавесками на больничной койке, и завершается скромным, исполненным смущения и горя трауром. Здесь следует отметить, что взгляды сестер монастыря Святого Младенца на смерть были четко определены и позитивом не отличались, но по крайней мере не считали ее дурным тоном.

– Первые письма, которые вы получили, когда играли леди Макбет, те самые, что вы выбросили, ничем не отличались от более поздних? Они тоже были напечатаны на белой бумаге?

– Полагаю, что да. Это было давно.

– Вы не могли ничего забыть?

– Должно быть, они ничем не отличались. Почему вы спрашиваете? Какое это имеет значение? Я не хочу говорить об этом сейчас.

– Вероятно, другой возможности у нас не будет. Мы так и не смогли остаться наедине за весь сегодняшний день, и завтра нас ожидает то же самое.

Кларисса встала и принялась шагать между туалетным столиком и кроватью.

– Я не виновата. Я ее не убивала. За ней плохо смотрели. Если бы не это, никакого несчастного случая не произошло бы. Зачем заводить ребенка, тем более ублюдка, если не собираешься о нем заботиться?

– Но разве Толли не находилась в тот момент на работе и не заботилась о вас?

– Сотрудники больницы не имели права звонить и вот так расстраивать людей. Они должны были знать, что звонят в театр, что спектакли в Уэст-Энде начинаются в восемь и представление будет в самом разгаре. Даже если бы я ее отпустила, она ничего не смогла бы сделать. Девочка лежала без сознания и все равно не узнала бы ее. Это сидение у кровати умирающего сентиментально и ненормально. Какая в нем польза? А мне в третьем акте нужно было три раза сменить костюм. Костюм для празднества создал сам Каленски: дикарская бижутерия, корона с россыпью красных камней, похожих на капли крови, и такая плотная юбка, что я едва могла передвигаться. Он и хотел добиться такого эффекта, чтобы я ходила с трудом, как укутанный ребенок. «Представьте себя принцессой в семнадцатом веке, – говорил он, – которую чудесным образом осыпали незаслуженными почестями». Это были его слова! А еще он заставил меня оглаживать руками юбку, словно я не могу поверить, что меня облачили в столь роскошные одежды. И, разумеется, этот костюм разительно отличался от скучного прямого кремового платья в сцене хождения во сне. Но это была не ночная рубашка – тогда люди спали голыми. Я вытирала руки об это платье. Каленски говорил: «Руки, дорогая, руки, руки – все крутится вокруг рук». Конечно, это была новая интерпретация. Я была не обычной леди Макбет – высокой, властной, безжалостной. Я играла ее как кошечку, но кошечку, которая до поры до времени спрятала когти.

Эта новая интерпретация роли, подумала Корделия, не вполне соответствует тексту. Но, возможно, Каленски, как и другие постановщики Шекспира, имена которых пришли ей на ум, не особенно переживал на этот счет.

– А это как-то соотносится с текстом? – спросила она.

– О, моя дорогая, кому есть дело до текста? Я, конечно, говорю образно, но Шекспир – это почти как Библия. Из него можно сделать что угодно, вот почему режиссеры его так любят.

– Расскажите мне о ребенке.

– Сыне Макдуффа? Его играл Десмонд Уиллоубай, несносный ребенок с вульгарным диалектом кокни. Сейчас и не найдешь актера-ребенка, который умеет говорить по-английски. К тому же он был слишком большим для роли. Слава Богу, мне не пришлось играть непосредственно с ним.

Корделии вспомнились слова из Библии. Смысл их был очевиден, но она не стала произносить цитату вслух: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему жерновный камень на шею и бросили его в море».

Кларисса повернулась и посмотрела на нее. Должно быть, что-то в лице Корделии поколебало ее самоуверенность.

– Я плачу вам не за то, чтобы вы осуждали меня! Почему вы так на меня смотрите? – воскликнула она.

– Я вас не осуждаю. Я хочу помочь. Но вы должны быть честной со мной.

– Я честна настолько, насколько способна на это. Когда впервые увидела вас в тот день у Нетти Фортескью, я поняла, что вам можно доверять и именно с вами я могла бы поговорить. Это унизительно – испытывать такой страх. Джордж не понимает меня, да и с чего бы? Он никогда в жизни ничего не боялся. Он думает, что я просто нервничаю, и не обращает на это особого внимания. Он отправился к вам только потому, что я его заставила.

– А почему вы сами не пришли?

– Я подумала, что вы скорее согласитесь на работу, если к вам обратится он. К тому же я не люблю просить об одолжениях. Кроме того, у меня была назначена примерка костюма.

– Какое же это одолжение? Мне нужна была эта работа. Я взялась бы за что угодно, что не противоречит закону и не вызывает у меня отвращения.

– Да, Джордж сказал, что офис у вас скромный. Даже скорее жалкий, чем скромный. Но сами вы – нет. В вас нет ничего убогого или жалкого. Я не смогла бы стерпеть присутствие обычной женщины-детектива.

– Чего вы боитесь на самом деле? – спокойно спросила Корделия.

Кларисса повернулась. На ее лучившемся мягким светом, лишенном макияжа чистом лице, впервые показавшимся уязвимым перед бременем страданий и возраста, появилась грустная, даже мученическая улыбка. Она воздела руки к небу в явном отчаянии.

– Разве вы не знаете? Я думала, Джордж сказал вам. Смерти. Вот чего я боюсь. Всего лишь смерти. Глупо, не правда ли? И я всегда ее боялась, даже когда была маленькой. Не помню, когда этот страх начал посещать меня, но о смерти я узнала раньше, чем о жизни. Я всегда видела череп под кожей. Однако в моей жизни не было трагического события, из-за которого все началось. Меня не заставляли смотреть на тело няни в гробу – ничего подобного. Я была в школе, когда умерла мамочка, и это для меня ничего не значило. Дело не в смертях других людей. Дело даже не в самом факте смерти. Я боюсь именно своей смерти. Не постоянно, не каждое мгновение. Иногда я не думаю об этом несколько недель. А потом это приходит, как правило, ночью. Ужас, и кошмар, и осознание того, что мой страх реален. Никто не может сказать: «Не волнуйся, этого никогда не случится». Как и не может сказать: «Ты все это придумала, дорогая, такого не существует». Я не могу описать этот страх, не могу описать, на что он похож, насколько ужасен.

Его приход подчиняется определенному ритму, паника накатывает на меня волна за волной, так что становится почти больно. Должно быть, это подобно родам, только я рождаю не жизнь – у меня между ног только смерть. Иногда я поднимаю ладонь вот так, смотрю на нее и думаю: вот она, часть меня. Я могу потрогать ее, подвигать ею, согреть ее, понюхать и накрасить ногти. Но однажды она станет белой, холодной, бесчувственной и бесполезной, и такой же стану вся я. А потом она начнет разлагаться. И я начну разлагаться. Даже когда напиваюсь, я не могу забыть об этом. А у других людей получается. Так они и живут всю жизнь. А от алкоголя мне становится плохо. Это несправедливо, что я должна мучиться этим страхом, не имея возможности напиться! Теперь я рассказала вам все, и вы можете считать меня глупой, нелепой и трусливой. Можете презирать меня.

– Я не презираю вас, – возразила Корделия.

– И не стоит советовать мне поверить в Бога. Я не могу. А даже если бы могла, это не принесло бы пользы. Толли покрестилась после того, как умерла Викки, так что, полагаю, она верит. Но если бы кто-то сказал Толли, что завтра она умрет, она тоже не захотела бы уходить. Я заметила эту особенность в набожных людях. Они запуганы так же, как и все остальные, и с таким же отчаянием цепляются за жизнь. Предполагается, что их ждут на небесах, но они отнюдь не торопятся туда попасть. Вероятно, для них все еще хуже: Страшный суд, ад и жуткое проклятие. По крайней мере я боюсь только смерти. Разве не все этого боятся? А вы боитесь?

Боится ли она? Корделия задумалась. Иногда, наверное. Но страх умереть был менее навязчив, чем земные заботы: что случится, когда закончится срок аренды офиса на Кингли-стрит, пройдет ли ее малолитражка техосмотр, как она выдержит взгляд мисс Модсли, если ее уволят из агентства? Видимо, только богатые и успешные могут позволить себе поддаваться нелепому страху смерти. Большинство других людей тратили силы на то, чтобы справиться с жизнью. Зная, что ей нечем утешить Клариссу, она осторожно произнесла:

– Мне кажется, неразумно бояться чего-то неизбежного и глобального. Такого, что в любом случае невозможно прочувствовать лично.

– О, это только слова! И они означают, что вы молоды и здоровы и вам не обязательно думать о смерти. Лежать в холодном оцепенении и разлагаться – вот о чем я говорю.

– Понимаю.

– И вот еще одно послание для вашей коллекции. Я хранила его специально для вас. Оно пришло по почте вчера утром на адрес моей лондонской квартиры. Вы найдете его на дне шкатулки с драгоценностями. Она на прикроватном столике. Слева.

Указания о том, с какой стороны искать, были излишни. Даже в приглушенном свете блестящая шкатулка привлекала внимание на прикроватном столике Клариссы среди хлама. Корделия взяла ее в руки. Она была размером восемь на пять дюймов, на изысканных кованых ножках, ее крышку и боковины украшали изображения суда Париса. Корделия повернула ключик и увидела, что изнутри шкатулка обита простеганным кремовым шелком. Кларисса сказала:

– Эмброуз подарил ее мне сегодня утром, когда я приехала, – на удачу, чтобы завтрашний спектакль прошел успешно. Я увидела ее полгода назад, и она мне понравилась, но ему потребовалось время, чтобы это понять. У него полно викторианских безделушек: одной больше, одной меньше – какая разница? Шкатулка, которую мы используем в третьем акте, – его, как и почти весь реквизит. Но эта красивее. Да и более ценная. Но все же не такая ценная, как то, что я в ней храню. Записка спрятана в секретном ящичке. Хотя он не такой уж и секретный. Нажмите на центр одного из листочков, и увидите линию, если будете внимательны. А лучше принесите ее сюда. Я вам покажу.

Шкатулка оказалась удивительно тяжелой. Кларисса вытащила из нее кучу ожерелий и браслетов, словно это была дешевая театральная бижутерия. Корделия подумала, что некоторые из драгоценностей, возможно, ею и были: яркие бусы из раскрашенных камней и стекла сверкали, как настоящие бриллианты, переливались сапфиры, мягко мерцали молочно-белые жемчуга. Кларисса нажала на один из листочков, украшавших боковину шкатулки, и ящичек в самом низу медленно открылся. Внутри Корделия увидела сложенную газетную вырезку. Кларисса вытащила ее.

– Я играла Эстер в новой постановке «Глубокого синего моря» Рэттигана в драматическом театре Спимута. Это было в 1977 году, когда королева отмечала серебряный юбилей, а Эмброуз находился за границей из-за дела о налогах. Сейчас театр, к сожалению, закрыли. Но я им, похоже, понравилась. Вообще это, наверное, самая важная рецензия, которую я когда-либо получала. – Она развернула вырезку.

Корделия успела прочесть заголовок: «Кларисса Лайл блистает в новой постановке Рэттигана», – на мгновение задумалась, с чего бы это Клариссе придавать столько значения рецензии на постановку в маленьком провинциальном городке. Еще она заметила, почти подсознательно, что вырезка имеет странную форму и ее размеры явно превышают размеры статьи. Однако ее интерес переключился на письмо. Конверт был таким же, как тот, что мистер Мунтер достал из сумки с утренней почтой, но адрес напечатан на другой машинке, явно более старой. Почтовая марка была из Лондона, дата на штемпеле стояла более ранняя – за два дня до предыдущего. Как и остальные, письмо было адресовано герцогине Амальфи, но с указанием квартиры Клариссы в Бейсуотере. Внутри, как обычно, лежал лист белой бумаги с аккуратным черным изображением гроба и словами «Покойся с миром». Ниже была напечатана цитата из пьесы.

– Не самое меткое высказывание на эту тему. Должно быть, у него иссяк запас подходящих цитат, – произнесла Корделия.

Кларисса стянула с волос эластичную ленту. В зеркале отразилось ее лицо, смотревшее на них обеих, – лицо призрака с тусклыми взъерошенными волосами и огромными глазами под тяжелыми веками, в которых читалась тревога.

– Вероятно, он уверен, что больше они ему не понадобятся. Остается только завтрашний день, и он, наверное, знает – кому, как не ему, это известно, – что завтра всему наступит конец.

Корделия спала крепче и дольше, чем ожидала. Разбудил ее тихий стук в дверь. Она тут же очнулась и, набросив на плечи халат, пошла открывать. Это оказалась миссис Мунтер с утренним чаем. Корделия собиралась встать задолго до ее прихода и смутилась, поняв, что ее дверь оказалась заперта, словно она перепутала замок Корси с отелем. Но даже если миссис Мунтер и удивилась столь странному поведению, то виду не подала, просто поставила поднос на прикроватную тумбочку и тихо произнесла:

– Доброе утро, мисс.

Исчезла она так же тихо, как и появилась.

Было половина седьмого. Комнату заливал мягкий свет предрассветных лучей. Подойдя к окну, Корделия увидела, что на востоке небо подсвечивалось ярким заревом, а над газоном повис низкий туман, который клубился меж деревьев как дым. Наступавший день обещал прекрасную погоду. Не было видно ни одного костра, но в воздухе витал запах горящих поленьев и осени, а огромная серебристо-серая толща моря вздымалась, переливаясь и источая свой собственный загадочный свет.

Корделия подошла к двери, ведущей в спальню Клариссы, и осторожно ее открыла. Дверь оказалась тяжелой, но поддалась без малейшего скрипа. Окна были задернуты плотными занавесками, но света, проникавшего из ее собственной комнаты, хватало, чтобы разглядеть Клариссу, которая все еще спала, обняв рукой подушку. Корделия на цыпочках подкралась к постели и встала рядом, прислушиваясь к тихому дыханию спящей. Толком не понимая почему, она испытала облегчение. Она не верила, что жизни Клариссы действительно что-то угрожает, хоть они и предприняли все меры предосторожности на случай появления злоумышленника. Обе двери, ведущие в коридор, заперли, оставив ключи в замках. Даже если у кого-то был дубликат, он никак не смог бы пробраться внутрь. Но для полной уверенности ей все равно надо было услышать ровное дыхание Клариссы.

А потом она увидела бумагу – белый прямоугольник на фоне ковра. Очередное послание просунули под дверь. Значит, тот, кто отправлял эти письма, тоже находился на острове. Корделия почувствовала, как сердце ее сжалось, но тут же взяла себя в руки, разозлившись, что не подумала о возможности просунуть письмо под дверь, и прогнала страх. Подкравшись к двери, она подняла послание, потом прошла в свою комнату и закрыла за собой дверь.

Это была очередная цитата из «Герцогини Амальфи» – одиннадцать коротких слов, над которыми висел череп.

Итак, когда начнется действо, приду и я, чтоб жизнь твою забрать.

Оформление было тем же, а вот бумага – другой. Послание было напечатано на обороте старой гравюры, надписанной «Великий посланник смерти». На ней были изображены морские волны, под которыми стояла сама смерть с песочными часами и стрелой, за изображением следовали четыре стихотворных строфы.

Корделия залпом выпила чай, надела брюки и рубашку и отправилась на поиски Эмброуза. Она почти не надеялась найти его так рано, но он уже сидел в комнате для завтрака с чашкой кофе в руке и разглядывал газон. Это было одно из помещений, которые она видела в пятницу во время короткой экскурсии по замку: мебель и прочие предметы интерьера были созданы Годвином. Здесь стоял простой длинный узкий стол и несколько стульев с ажурными спинками. Одна стена была полностью закрыта посудными шкафами и полками из светлого дерева, украшенными великолепной резьбой. Над всем этим великолепием тянулся бордюр из плитки, на котором апельсиновые деревья в ярко-синих горшках перемежались исключительно романтическими сценами из легенд о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. В прошлый раз Корделия отметила про себя это – интересный пример стремления архитектора к простоте, пропагандируемой Эстетическим движением. Но сейчас его сомнительное очарование не тронуло ее.

Эмброуз повернулся, когда она вошла, и улыбнулся.

– Доброе утро. Похоже, с погодой нам сегодня повезет. Гости приедут, когда солнце будет уже высоко, и вернутся, не рискуя опоздать на ужин. А при плохой погоде плавание может быть опасным. Наша прима уже проснулась?

– Пока нет.

Корделия вдруг приняла решение. Не произойдет ничего страшного, если она расскажет ему обо всем. Почти не было сомнений, что гравюру украли из его коллекции. Кларисса сказала ей, что он и так знает об анонимных письмах. К тому же Кларисса – его гостья. Кроме того, Корделия хотела увидеть, как он отреагирует, увидев послание. Она протянула ему листок со словами:

– Я обнаружила это под дверью Клариссы сегодня утром. Гравюра принадлежит вам? Если да, то кто-то ее испортил. Взгляните на оборот.

Эмброуз быстро окинул взглядом бумагу, потом перевернул и, немного помолчав, сказал:

– Значит, письма продолжают приходить. А я как раз думал об этом. Она его видела? – Было совершенно ясно, кого он имеет в виду.

– Нет, и не увидит.

– Весьма благоразумно с вашей стороны. Насколько я понимаю, фильтрация таких неприятных мелочей – одна из ваших обязанностей в качестве секретаря-компаньонки?

– Да, в числе прочего. Гравюра принадлежит вам?

– Нет. Любопытный экземпляр, но это не моя эпоха.

– Но это ваш дом. А мисс Лайл – ваша гостья.

Он улыбнулся и побрел к буфету.

– Кофе будете?

Она наблюдала, как он склонился над плитой, налил чашку ей, потом себе. Наконец он сказал:

– Я принимаю вашу критику. Гости, естественно, имеют право рассчитывать на то, что им не будут надоедать или угрожать, пока они находятся под моей крышей. Но что вы предлагаете? Я не полицейский. Я могу лишь расспросить других гостей. Мало того, что это ничего не даст, так у нас появятся шесть расстроенных людей вместо одного. Сомневаюсь, что Кларисса меня за это поблагодарит. И, простите, не принимаете ли вы это слишком близко к сердцу? Признаю, такая шутка попахивает дурным тоном, но это всего лишь шутка, не правда ли? И, разумеется, лучшим ответом на подобную чепуху стало бы гордое достоинство, возможно даже, насмешливое презрение. Кларисса – актриса. Она должна уметь изображать ту или иную реакцию. Если кто-то на острове пытается сорвать ее выступление, он – или, скорее, она – вскоре опустит руки, если увидит, что Кларисса никак не реагирует.

– Так и будет, во всяком случае, до конца спектакля. Она этого не увидит. Могу ли я быть уверена в том, что вы ей не расскажете?

– Конечно. Я и сам заинтересован в успехе Клариссы, вы же понимаете. Не вы ли сами его подложили?

– Нет.

– Я так и думал. Простите, что спросил, но вы понимаете, в какой непростой ситуации я нахожусь. Если это были не вы, можно предположить, что это был ее супруг. Но его сейчас здесь нет. Или ее пасынок, или кузина, или верная костюмерша, или один из самых старых друзей. Кто я такой, чтобы проверять на прочность эту семью и отношения, которые длятся годами? Между прочим, эта гравюра принадлежит Роуме.

– Роуме?! Откуда вы знаете?

– Вы допрашиваете прямо как школьная учительница. Роума раньше преподавала в школе. Географию и физкультуру – так говорит Кларисса. Странное сочетание. Не могу представить, как Роума, насвистывая, носится по хоккейному полю, заставляя девочек работать усерднее, или ныряет в самый глубокий угол бассейна. Что ж, в конце концов, в это можно поверить. У нее довольно мускулистые плечи.

– А гравюра? – напомнила Корделия.

– Роума рассказала мне, что нашла ее в подержанной книге. Она подумала, что я могу заинтересоваться, и показала мне ее вчера перед репетицией, а я оставил ее на промокательной бумаге на столе в кабинете.

– Кто-нибудь мог увидеть ее и забрать?

– Вы говорите как детектив. Как вы сказали, кто угодно мог увидеть ее и забрать. Между прочим, послание, похоже, напечатали на моей машинке, а она тоже стоит в кабинете.

По крайней мере машинку легко проверить: Корделия вполне могла бы сделать это сейчас, – но прежде чем она успела попросить разрешения, Эмброуз произнес:

– И еще кое-что. Простите, что меня это беспокоит больше, чем анонимные письма в адрес Клариссы. Кто-то сломал замок в витрине у кабинета и украл мраморную детскую ручку. Допустим, за то время, пока будете работать секретарем-компаньонкой, вы случайно узнаете, кто это сделал. В таком случае я буду очень благодарен, если вы предложите вору вернуть ее. Признаю, что это изваяние не всем может прийтись по вкусу, но я его полюбил.

– Ручка принцессы? Когда вы заметили, что она исчезла? – спросила Корделия.

– Мунтер говорит, что вчера вечером, когда он запирал витрину, она еще была на месте. Это было в двенадцать часов десять минут. Он отпер витрину сегодня после шести утра, но не заглядывал внутрь, хотя и думает, что заметил бы, если бы ручка исчезла. Однако он не уверен. Я сам увидел, что она пропала и замок взломан, когда пошел на кухню заварить себе чай около семи утра.

– Это точно не Кларисса. Она спала, когда я проснулась утром. И я сомневаюсь, что у нее хватило бы сил взломать замок, – сказала Корделия.

– Особых сил и не требовалось. Крепкий нож для бумаги успешно справился бы с этой задачей. К удобству грабителя, такой нож как раз лежал на столе в кабинете.

– Что вы собираетесь делать? – поинтересовалась Корделия.

– Ничего. По крайней мере до спектакля. Я не представляю, как это повлияет на Клариссу. Это моя утрата, не ее. Но я полагаю, вы не хотели бы, чтобы она узнала?

– Думаю, жизненно важно, чтобы она не узнала. Ее сейчас может расстроить любая мелочь. Нам остается только надеяться, что больше никто не заметит пропажу.

– Если и заметят, я, допустим, могу сказать, что убрал ее, поскольку Кларисса заявила, что она ей не нравится. Унизительно лгать, когда в этом нет необходимости, но если вы считаете, что важно не сообщать Клариссе…

– Да, это очень важно. Я буду очень благодарна, если вы ничего не будете говорить и делать до окончания представления.

Именно в этот момент они услышали шаги – твердые, быстрые, гулко отдававшиеся на плиточном полу. Одновременно обернувшись, они уставились на дверь. На пороге, держась за дверную ручку, возник сэр Джордж Ральстон в твидовом пиджаке.

– У меня вчера поздно закончилась встреча, – сказал он. – Я ехал почти всю ночь и спал на стоянке. Думал, Кларисса обрадуется, если я успею к началу спектакля.

– Но как вы добрались до острова? – удивился Эмброуз. – Я не слышал, чтобы сюда подходил корабль.

– Нашел пару рыбаков, которые выходят на промысел ранним утром. Они доставили меня сюда на маленькой лодочке. Я промочил ноги, а так ничего страшного. Я на острове уже несколько часов. Не хотел беспокоить вас. Это кофе?

Самые разные мысли промелькнули в голове у Корделии. Желательно ли теперь ее присутствие здесь? Едва ли она могла задать этот вопрос сэру Джорджу, когда рядом находился Эмброуз. Предполагалось, что на острове она исполняет роль секретаря Клариссы, а на эту работу его внезапный приезд вряд ли мог повлиять. Но как же ее комната? Вероятно, он захочет поселиться рядом с женой. К собственному неудовольствию, она поняла, что расстройство в связи с его приездом, по-видимому, отразилось на ее лице. Эмброуз смотрел на нее с сардоническим, слегка изумленным видом, явно заметив ее замешательство. Сбивчиво извинившись, она вышла.

Толли еще не принесла Клариссе утренний чай. Корделия раздвинула занавески, отперла дверь и стояла у кровати, пока Кларисса не открыла глаза, потом сообщила:

– Ваш супруг только что приехал. Очевидно, встреча закончилась раньше, чем он рассчитывал.

Кларисса оторвалась от подушек.

– Джордж? Но это нелепо! Его тут никто не ждал до позднего вечера.

– Тем не менее он здесь.

Корделия подумала, что поступила благоразумно, предупредив Клариссу. Сэр Джордж вряд ли порадовался бы, узнав, как восприняла новость его жена. Кларисса села в постели и уставилась в одну точку прямо перед собой с непонятным выражением лица. Потом сказала:

– Позвоните в звонок, пожалуйста. Он у камина. Пора бы уже Толли принести мой чай.

– Скажите, пожалуйста, нужна ли я вам теперь? – поинтересовалась Корделия.

Голос Клариссы прозвучал резко, в нем даже послышался испуг:

– Конечно, нужна! Что меняет его приезд? Вы знаете, зачем вы здесь. Если кто-то хочет добраться до меня, он не остановится потому, что явился Джордж.

– Я могу перебраться в другую комнату, если хотите.

Кларисса встала с постели и отправилась в ванную комнату.

– О, не будьте столь чертовски наивны, Корделия! Оставайтесь там, где вы есть. И скажите Джорджу, что я проснулась, если он хочет меня видеть. – С этими словами она исчезла.

Корделия решила подождать в спальне, пока не придет Толли с чаем. Если она и может чем-то помочь, нужно сделать это сейчас, потому что осталось совсем немного времени до того, как поднимется занавес и Кларисса, уже совсем беззащитная, выйдет на сцену.

Кларисса вернулась из ванной комнаты и забралась обратно в кровать.

Корделия произнесла:

– Пока не пришла мисс Толгарт, не могли бы вы рассказать, какая у нас на сегодня программа?

– О, вы разве не знаете? Я думала, что все объяснила. Спектакль начнется в три тридцать. Эмброуз собирается подать обед пораньше, примерно в полдень, и я буду отдыхать здесь одна с часу до двух сорока пяти. Я не люблю долго сидеть в гримерной перед спектаклем. Вы можете заглянуть ко мне в два сорок пять, и мы решим, какие указания вы получите на время спектакля, если они вообще будут. Труппа Коттрингема прибудет на корабле из Спимута. Мы ждем их к двум тридцати или около того. Еще одно судно арендовали для гостей, оно прибудет в три. Во время перерыва, в четыре тридцать, мы будем пить чай прямо в галерее, если будет достаточно тепло. А поужинаем в семь тридцать в большом фойе. Обратные рейсы заказаны на девять часов.

– А сегодня утром? – спросила Корделия. – Что запланировано на период в три часа между завтраком и обедом? Думаю, нам лучше держаться вместе.

– Так и будет. Эмброуз предложил отправиться на прогулку вокруг острова на катере «Шируотер», но я сказала ему, что мы не какие-то летние путешественники, которые платят ему за экскурсии по пять долларов в день. Я придумала кое-что получше. Мы осмотрели еще не все достопримечательности на Корси. Думаю, скука нам не грозит. Мы начнем с визита к черепам Корси.

– К черепам Корси? – удивилась Корделия. – Вы имеете в виду настоящие черепа – здесь, в замке?

Кларисса рассмеялась:

– О да, они вполне реальны. Хранятся в церковной усыпальнице. Эмброуз расскажет нам известную легенду. Она как раз поможет настроиться на ужасы Амальфи.

Толли с чайным подносом и сэр Джордж прибыли одновременно. Кларисса оказала супругу вполне теплый прием, вяло протянув ему руку. Он поднес ее ладонь к губам, потом наклонился и одним резким неуклюжим движением быстро прижался к ней лицом. Кларисса вскрикнула, визгливо и пронзительно:

– Дорогой, это прекрасно! И какой ты молодец, что нашел кого-то, кто доставил тебя сюда.

Сэр Джордж, даже не взглянув на Корделию, угрюмо спросил:

– С тобой все в порядке?

– Конечно, дорогой. А ты думал, что нет? Как трогательно! Но, как видишь, я здесь, все еще как герцогиня Амальфи.

Корделия оставила их одних, решив, что сэр Джордж захочет побеседовать с супругой наедине. Потом она подумала, стоит ли рассказать ему о гравюре, подсунутой под дверь. В конце концов, именно он ее нанял. Однако отправила его к ней Кларисса. Кларисса была ее клиентом. И Кларисса платила ей за защиту. Что-то подсказывало ей, что пока не следует сообщать ему новости, по крайней мере до конца спектакля. А потом она вспомнила о пропавшей мраморной ручке. Удивившись приезду сэра Джорджа, она даже забыла о ней на время. Но теперь этот бледный образ сиял в ее воображении леденящим душу светом, как дурное предзнаменование. Должна ли она хотя бы предупредить сэра Джорджа, что изваяние пропало? Но в чем смысл такого предупреждения? Это была всего лишь скульптурная копия детской ручки, ручки давно умершей принцессы. Каким образом она могла навредить кому-то? Почему в этих пухлых пальчиках сосредоточилась такая зловещая сила? Она даже себе не могла объяснить, почему для нее было так важно, чтобы Кларисса не узнала о пропаже. Она убеждала себя, что любое упоминание об этом изваянии может расстроить Клариссу, ведь оно привело ее в ужас. Значит, она поступила правильно, попросив Эмброуза ничего не говорить, по крайней мере до конца спектакля? Тогда с какой стати рассказывать сэру Джорджу? Он даже не видел эту руку. У них и так будет достаточно времени, когда Эмброуз начнет искать ее и расспрашивать гостей после пьесы. Так и пройдет этот вечер. Осталось пережить лишь день. Корделия осознавала, что мысли ее не вполне ясны. Кое-что удивляло ее и сбивало с толку. Присутствие мужа Клариссы на острове Корси должно было облегчить ей задачу, она должна бы испытать облегчение от того, что может разделить с кем-то ответственность, тогда почему расценила его неожиданный приезд как очередную нежелательную проблему? Почему впервые почувствовала себя так, будто попала в лабиринт, по которому бродит вслепую, в то время как чьи-то невидимые руки толкают ее и тянут из стороны в сторону, а неизвестный хитрый человек наблюдает, ждет и руководит постановкой пьесы?

Завтрак растянулся надолго: гости приходили поодиночке, ели не спеша и, похоже, не очень хотели вставать из-за стола. Еда вполне соответствовала викторианским понятиям Герберта Горринджа о том, как надлежит начинать день. Когда с серебряных блюд подняли крышки, не сочетавшиеся между собой запахи яиц с беконом, сосисок, почек и пикши наполнили комнату, возбуждая аппетит. Несмотря на то что день обещал выдаться теплым, Корделия чувствовала, что компания в дурном настроении и из присутствующих не она одна втайне считает часы до вечера. Казалось, в их рядах существовал негласный заговор не огорчать Клариссу, и когда она объявила о своих планах посетить церковь и усыпальницу, все подозрительно быстро согласились. Если кто-то и предпочел бы осмотреть остров или прогуляться в одиночестве, то никто в этом не признался. Вероятно, они прекрасно осознавали, насколько тяжело актрисе контролировать себя перед спектаклем, и не желали рисковать и брать на себя ответственность за то, что она потеряет этот контроль по их вине. Когда они вместе, оставив позади театр, под сенью деревьев шли по галерее, ведущей к церкви, Корделии показалось, что Кларисса окружена трогательной заботой, как инвалид или (и эта мысль была ей неприятна) будущая жертва.

Сэр Джордж чувствовал себя лучше всех. Когда они вошли в церковь, а остальные оглядывались с видом людей, желающих в такой обстановке подобрать слова воодушевления, он выказал немедленную и бескомпромиссную реакцию на происходящее. Его явно не вдохновило сочетание религиозного энтузиазма девятнадцатого века со средневековым романтизмом: он скептически рассматривал богато украшенную апсиду с мозаикой, прославляющей Христа, цветную плитку и разноцветные арки.

– Больше напоминает викторианский лондонский клуб или турецкую баню, если уж на то пошло, чем церковь. Простите, Горриндж, но я не могу выразить восхищение. Кто был архитектором, вы сказали?

– Джордж Фредерик Бодли. Мой прапрадедушка поссорился с Годвином, к тому времени как приехал перестраивать церковь. У него всегда были непростые отношения с архитекторами. Жаль, что вам не нравится. Картины на запрестольной перегородке принадлежат кисти лорда Лейтона, между прочим, а стекло сделано фирмой Уильяма Морриса, которая специализировалась на таких светлых тонах. Бодли был одним из первых архитекторов, воспользовавшихся услугами фирмы. Восточное окно считается удачным образцом искусства того времени.

– Не понимаю, как в таком месте вообще можно молиться. А это памятник героям войны?

– Да. Он установлен моим дядей, от которого я унаследовал остров. Это единственная скульптурная композиция, которую он возвел на острове.

Памятник представлял собой простую каменную плиту, вмонтированную в стену к югу от алтаря. На ней было написано:

Хотя бы это заслужило одобрение сэра Джорджа.

– Мне это нравится, – сказал он. – Просто и с достоинством. Интересно, кто положил туда венок? Судя по его виду, он давно там лежит.

Сзади к ним подошел Эмброуз.

– В ноябре здесь появится свежий. Мунтер сам делает их из лавровых листьев и каждый год вешает новый. Его отец погиб на войне – кажется, он служил на флоте. Как бы там ни было, он утонул. Это все, что я знаю.

Роума спросила:

– А вы принимаете участие в этом действе?

– Нет, меня и не приглашали. Это сугубо семейная церемония. Не уверен, что я вообще имею право знать, что там происходит.

Роума отвернулась.

– Зато это позволяет увидеть Мунтера в новом свете. Кто бы мог подумать, что он такой романтик? Но я не уверена, что памятник вполне соответствует ситуации. Ведь его отец не жил и не работал на острове, я права?

– Насколько я знаю, да.

– А если он утонул, то его не смогли бы похоронить в земле в принципе, ни в чужой, ни в какой-либо другой. Все это как-то бессмысленно. Как и поминальное воскресенье. Похоже, в наше время уже никто не знает, ради чего все это.

– Ради того, чтобы мы вспоминали о хороших парнях, которых больше нет с нами, – произнес сэр Джордж. – Раз в год на протяжении двух минут – это не так много. И для чего принижать значение этого праздника, делая из него сентиментальную массовую акцию любви? На последнем параде падре прочитал проповедь о Третьей мировой войне и Всемирном церковном совете. Я заметил, что некоторые из ветеранов постарше забеспокоились.

– Полагаю, он счел, что его проповедь каким-то образом соотносится с проблемой мира во всем мире, – заметила Роума.

– День перемирия, например, никак не связан с миром. Он связан с войной и поминовением усопших родственников. Нация, которая не помнит павших героев, быстро становится недостойной того, чтобы за нее умирали. Да и что такого мирного в Третьей мировой?

Сэр Джордж быстро отвернулся, и в это мгновение Корделии показалось, что его глаза увлажнились. Но потом она поняла, что это всего лишь игра света, и удивилась собственной наивности. Возможно, он и помнит своих родственников, а также те давно забытые и потерявшие былое величие цели, во имя которых они погибли. Но он вспоминал их без слез. Он видел слишком много трупов, слишком много смертей. Неужели еще одна смерть может стать для него большим, чем всего лишь статистическая единица?

Дверь в ризнице вела в усыпальницу. Спуск по узким каменным ступеням, подсвечиваемым лишь факелом Эмброуза, напоминал перемещение в иной мир, иное время. Только здесь и осталось что-то от изначального норманнского здания. Крыша нависала так низко, что Айво, самый высокий из них, почти не мог выпрямиться, а широкие тяжелые колонны будто испытывали напряжение, ибо несли на себе вес девяти веков. Эмброуз протянул руку к стенному выключателю – и вызывавшая клаустрофобию комната озарилась резким неприятным светом. Они тут же увидели черепа. Им была посвящена целая стена – прямо-таки фестиваль смерти с ее жуткой ухмылкой. Черепа были расставлены на грубых дубовых полках так плотно, что Корделии показалось, что их невозможно разделить, не сломав. О композиции никто особо не задумывался. Кое-где их так залили цементом, что одна нижняя челюсть приварилась к другой в некой пародии на поцелуй. Между другими просыпался песок времени, объединив их в единое целое, забив носовые отверстия и глазницы. Слой пыли лежал на их гладких поверхностях, напоминая саван. Эмброуз сказал:

– Разумеется, о них сложена легенда, как всегда бывает в таких случаях. В семнадцатом веке остров принадлежал семье де Корси. На самом деле они жили тут с пятнадцатого века. Тот де Корси был исключительно неприятным представителем своего рода. Должно быть, кто-то рассказал ему о маленьких проделках Тиберия на Капри – думаю, сам он не умел читать, – и он занялся тем же самым здесь. Можете себе представить: то и дело с материка похищали девиц, право первой ночи использовалось в таких масштабах, что даже самые терпеливые приходили в ужас. Искалеченные тела прибивало к берегу, ко всеобщему возмущению местных жителей. Тогда Спимут был маленькой рыбацкой деревушкой. Городок разросся до внушительных размеров и обрел значение только в эпоху Регентства, превратившись в нечто вроде Брайтона юго-западной части Англии. Но слухи уже разлетелись повсюду. Никто ничего, разумеется, не делал. Легенда гласит, что отец одной из похищенных девушек, после того как ее измученное тело всплыло через три недели, пожаловался на де Корси в местный суд. Впоследствии того допрашивали на выездных сессиях присяжных, но оправдали. Все произошло как обычно: продажный судья, лжесвидетели, подкупленные присяжные, раболепие, перемешанное со страхом. И, разумеется, прямых доказательств не было. В конце суда отец – а он был неимоверно могущественным человеком, если верить легенде, – встал и прямо в помещении суда проклял де Корси и всю его семью, как водится, пожелав смерти его первенцу, обрушения их замку, жутких болезней и вымирания всему роду. Должно быть, эта часть понравилась зрителям больше всего. А потом в 1665 году началась чума.

Корделия подумала, что если Эмброуз сделал паузу для особого драматического эффекта, то явно перестарался. Окружившая его маленькая группа и так взирала на него с восторгом туристов, внимающих гиду, который достойно отрабатывает свое жалованье. Эмброуз продолжал:

– Чума свирепствовала в округе. Говорили, что ее привезла одна семья из Чипсайда. У них были родственники в деревне, и они сбежали туда, чтобы спастись. Однако местные жители вымирали один за другим. Священник вместе с семьей скончался одним из первых, и некому стало молиться за усопших. Вскоре в живых остался лишь один старик, готовый их хоронить. Повсюду царила анархия. Считалось, что на острове относительно безопасно, и де Корси угрожал смертью всякому, кто осмелится высадиться на его берегах. Легенда гласит, что как-то раз к острову причалила лодка с женщинами и детьми, которой управлял единственный мужчина. Но если они и надеялись на сочувствие де Корси, то тщетно. Хотя в данном случае он вел себя вполне благоразумно. Избежать заражения можно было лишь одним способом – ввести карантин. Однако едва ли он поступил благоразумно, велев просверлить дырки в дне лодки, прежде чем ее насильно спустили на воду. Это было сделано для того, чтобы пассажиры утонули прежде, чем успеют добраться до берега… Но это лишь занятная подробность. Что касается людей в той лодке, думаю, его жестокость можно объяснить тем, что он считал, будто они и так обречены… Теперь перейдем к самому интересному.

Айво пробормотал:

– В этой истории есть все, кроме театральных костюмов от «Мотли» и музыки Менотти.

Но Корделия заметила, что он сгорает от любопытства, как и все остальные.

– Не знаю, что вам известно о бубонной чуме… точнее, о ее симптомах. Сначала больные ощущают запах гниющих яблок. Потом на лбу появляется ужасная розовая сыпь. Наступил день, когда отец убитой девушки почувствовал этот запах и увидел в зеркале метку смерти. Стояла летняя ночь, но было неспокойно, на море штормило. Он знал, что жить ему осталось недолго, ибо чума убивает стремительно. Он подготовил лодку и отправился на остров.

Де Корси и его ближайшие друзья ужинали, когда открылась дверь и он появился в большом холле. Огромный, в мокрой одежде, шаркающей походкой он проковылял к врагу, сверкая глазами. Какое-то мгновение все были слишком изумлены, чтобы что-то предпринять. Едва дойдя до де Корси, он обхватил его огромными руками и страстно поцеловал в губы.

Все молчали. Корделия подумала, не должны ли они похлопать из вежливости. Рассказчик славно потрудился, да и сама легенда, с ее простотой и ужасом, с почти символичным противостоянием добра и зла, обладала некой загадочной силой.

Айво произнес:

– Из этой легенды получилась бы отличная опера. Сценарий уже есть. Единственное, что вам нужно, – это новый Верди или второй Бенджамин Бриттен.

Роума Лайл, завороженно уставившись на черепа, спросила, преодолевая отвращение:

– Так, значит, проклятие сбылось?

– О да. Де Корси и все его родственники заразились чумой и умерли. Их род действительно прервался. Прошло четыре года, прежде чем здесь появились люди и похоронили их. Но тогда остров уже окружала некая аура суеверия. Местный люд воротил от него нос. Рыбаки, вспоминая старинные предания, осеняли себя крестным знамением, когда проплывали мимо. Замок разрушался, так и стоял в руинах, пока мой прапрадедушка не купил остров в 1864 году. Он построил для себя замок в современном стиле, привел в порядок землю и расчистил леса. Только руины старой церкви и остались. Де Корси и жителей острова не стали хоронить в церковном дворе. Местные посчитали, что они не заслужили христианских похорон. В результате Герберт Горриндж постоянно находил скелеты, когда взращивал свой сад чудес. Его люди собрали черепа и расставили их здесь. Это был своего рода компромисс между избавлением от тел по-христиански и сжиганием их на костре.

Роума заметила:

– Над верхней полкой какая-то резьба – слова и цифры. Выполнено довольно грубо. Возможно, это цитата из Библии.

– А, это личный комментарий одного из рабочих Викторианской эпохи, который подумал, что создание целой коллекции «йориков» – отличная возможность вывести мораль и сделать сказку еще прекраснее. Нет, я не стану растолковывать ее вам. Найдите ее сами.

Корделии не нужно было искать: привитые в монастыре знания и догадливость позволили ей безошибочно прочитать эту строку: «Мне отмщение, Я воздам, говорит Господь».

Это, подумала она, не вполне уместный комментарий о мести, который, если история Эмброуза не была вымыслом, удивительным образом соответствовал особенностям человеческой натуры.

В усыпальнице было очень холодно. Беседа сошла на нет. Они стояли кольцом, глядя на ряд черепов, как будто их гладкие своды, изломанные зияющие носы, пустые глазницы могли выдать тайны гибели их обладателей. Насколько безобидны, подумала Корделия, эти старейшие символы смерти, расставленные рядком, как ухмыляющиеся бесы, которыми пугают детей на ярмарках, в своей обнаженной обезличенности, демонстрирующие нелепое человеческое стремление доказать, что дольше всего у человека сохраняются зубы.

Время от времени, пока Эмброуз говорил, она поглядывала на Клариссу, недоумевая, как на нее подействуют все эти ужасы. Корделию удивляло, что грубо нарисованный череп может вызвать всепоглощающий страх, в то время как реальность – лишь мелкую дрожь и отвращение. Однако утонченная и благоразумная Кларисса, видимо, могла вынести любое потрясение, при условии что все кошмары потеряли остроту под тяжестью веков и лично ей ничто не угрожает. Даже в резком слепящем свете усыпальницы ее лицо казалось румяным, а огромные глаза сияли еще ярче. Корделия сомневалась, что она с удовольствием пришла бы сюда в одиночестве, но сейчас, будучи душой компании, с интересом разглядывала жуткие останки, как ребенок смотрит фильм ужасов, понимая, что ни один из кошмаров, показанных на экране, не реален, что за окном его ждет знакомая улица, самые обычные лица, а вокруг – уют родного дома. Чего бы ни боялась Кларисса – а Корделия не могла поверить, что ее страх сплошное притворство, – она не испытывала сочувствия к этим давно почившим, измученным душам, как и страха перед сверхъестественной Божьей карой в предрассветный час. Она ожидала, что если к ней и явится вершитель судеб в каком-либо обличье, у него все же будет человеческое лицо. Но сейчас от волнения она впала в эйфорию и сказала Эмброузу:

– Дорогой, ваш остров – это коллекция кошмаров, которые снаружи очаровательны, а внутри безобразны. Но разве здесь не произошло нечто ужасное в не столь отдаленном прошлом, настоящее убийство? Расскажите нам о Дьявольском котле.

Эмброуз старался не смотреть на нее. Один из черепов лежал отдельно от других, и он, обняв белый шар ладонями, попытался втиснуть его обратно на положенное место. Однако передвинуть его не удалось и вдруг челюсть отвалилась прямо у него в руках. Он затолкал ее обратно, вытер руки о платок и сказал:

– Больше тут нечего смотреть. А история эта довольно мерзкая. Она может быть интересна только тем, кому нравится думать о страданиях другого человека и представлять их.

Но это предупреждение и намек на неодобрение с его стороны Кларисса пропустила мимо ушей и вскричала:

– Дорогой, не будьте таким строгим! Этой истории как минимум лет сорок, и я все равно о ней знаю. Джордж мне рассказал. Но я хочу видеть, где все произошло. К тому же у меня к этому делу личный интерес. Джордж в то время был на острове. Вы знали, что Джордж был здесь?

Эмброуз коротко ответил:

– Да, знал.

– Как бы там ни было, вы вполне можете с нами поделиться, – произнесла Роума. – Кларисса не оставит вас в покое, пока вы этого не сделаете, к тому же все мы имеем право удовлетворить свое любопытство. Разве может быть что-то хуже этого места?

Все остальные молчали. Корделия подумала, что Кларисса и ее кузина не могут быть союзницами, даже когда речь идет о необходимости убедить кого-то в чем-то, и задалась вопросом, действительно ли Роуму разбирает любопытство или она готова слушать эту историю, чтобы наконец выбраться из склепа. В голосе Клариссы послышались жалобные нотки, как у капризного ребенка.

– Пожалуйста, Эмброуз. Вы обещали, что когда-нибудь расскажете. Почему не сейчас? В конце концов, мы уже здесь.

Эмброуз взглянул на сэра Джорджа. Казалось, он надеялся получить его согласие или по крайней мере хоть какой-то комментарий. Но если он и надеялся на поддержку Ральстона в споре с Клариссой, то его ждало разочарование. Лицо сэра Джорджа осталось беспристрастным, он со спокойным видом лишь наблюдал за происходящим.

– Ладно, если настаиваете, – нехотя согласился Эмброуз.

Он провел их к низкой двери в западном конце склепа. Дверь была сделана из дуба и почти почернела от времени, доски скрепляли между собой прочные железные полосы, а закрывалась она на двойной засов. Рядом с ней на гвозде висел ключ. Эмброуз отодвинул засовы, потом вставил в скважину ключ. Тот повернулся легко, но пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы дверь открылась. Войдя внутрь, Эмброуз потянулся вверх и включил свет. Их взорам предстал узкий сводчатый проход, по которому рядом могли пройти только два человека. Эмброуз отправился вперед вместе с Клариссой. Роума пошла одна, за ней двинулись Корделия и Саймон. Замыкали шествие сэр Джордж и Айво.

Менее чем через двадцать футов коридор привел их к крутой каменной лестнице, которая изгибалась влево. Внизу она расширялась, но потолок все равно висел так низко, что Айво приходилось сутулиться. Проход освещали обычные лампы без абажуров, свисавшие с проводов, а воздух, хоть и затхлый, был достаточно свежим, чтобы они могли свободно дышать. Было очень тихо, и их шаги эхом отдавались от каменного пола. Корделии показалось, что они прошли, должно быть, две сотни ярдов, прежде чем приблизились к повороту, потом – ко второй лестнице, еще более крутой и грубой, чем первая, словно ее вырубили из скалы. И тут погас свет.

Шокированные тем, что внезапно оказались в полной темноте после искусственной яркости туннеля, все изумленно охнули. А одна из женщин – Корделия подумала, что это Кларисса, – закричала. Поборов мимолетную панику, она усилием воли успокоила сердце, которое бешено колотилось в груди, и, инстинктивно протянув руку в гущу тьмы, нащупала крепкое теплое предплечье под тонким хлопком. Это оказался Саймон. Она тут же отпустила его, но юноша почти сразу же сам схватил ее за руку. Потом послышался голос Эмброуза:

– Прошу у всех прощения. Я забыл, что свет отключается через определенное время. Сейчас найду выключатель.

По подсчетам Корделии, прошло около пятнадцати секунд, прежде чем свет снова зажегся. Моргая от яркого света, они смотрели друг на друга с несколько глуповатым видом. Саймон тут же отдернул руку, как будто обжегся, и отвернулся от нее. Кларисса строго произнесла:

– Жаль, что вы не предупредили нас, что собираетесь так глупо пошутить.

– Никаких шуток, уверяю вас. Больше этого не произойдет. В комнате над Дьявольским котлом совершенно обычное освещение. Осталось лишь сорок ярдов. К тому же вы сами настояли на этой экскурсии, помните?

Они спустились по лестнице при помощи веревки, продетой через кольца, вмонтированные в камень, – она служила чем-то вроде перил. Еще через тридцать ярдов проход расширялся, превращаясь в пещеру с низким потолком. Айво задал вопрос, и его голос прозвучал неестественно громко:

– Должно быть, мы находимся на расстоянии сорока футов от земли. Как вентилируется это помещение?

– Через шахты. Одна из них ведет к цементному бункеру, построенному во время войны для защиты острова с юга. Есть и ряд других. Говорят, что первую установил де Корси. Должно быть, Дьявольский котел был ему для чего-то нужен.

Посреди пола располагался люк, закрытый на две крепкие задвижки. Эмброуз подвинул их и открыл крышку. Они столпились вокруг, а потом, наклонив головы и устремив взгляды вниз, увидели железную лестницу, ведущую в грот. Под ними плескалось море. Сложно было определить, в какую сторону течет вода, но они видели, что свет проникает туда через отверстие в виде полумесяца, и впервые услышали слабый шорох моря и уловили характерный знакомый запах водорослей, отдающий солью. С каждой волной вода почти безмолвно заливалась в грот и омывала ступени лестницы. Корделия задрожала. Было что-то жестокое, почти жуткое в этом тихом размеренном плеске. Кларисса приказала:

– А теперь рассказывайте!

Эмброуз с минуту молчал, потом начал:

– Это случилось в 1940 году. Остров и замок захватило правительство, использовав его в качестве центра для приема и допросов иностранных граждан из стран Оси[27]. Речь шла о тех, кого война застала в Соединенном Королевстве. Так же туда попадали другие личности, включая некоторых британских подданных, которых подозревали в том, что они либо шпионят в пользу врага, либо как минимум сочувствуют нацистам. Мой дядя жил в замке с одним лишь слугой, и их переселили в одноэтажный домик недалеко от конюшни – туда, где сейчас живет Олдфилд. Разумеется, то, что происходило в замке, было страшнейшей тайной. Задержанные оставались тут сравнительно недолго, и у меня нет причин подозревать, что их пребывание было исключительно неприятным. Некоторых отпускали после допроса и «зачистки», других отправляли в лагерь на острове Мэн, третьих в конечном итоге, как я полагаю, ждал не самый приятный конец. Однако Джордж знает об этом месте больше меня. Как сказала Кларисса, он несколько месяцев служил здесь в числе молодых офицеров в 1940 году.

Эмброуз сделал паузу, но комментария опять не последовало. Он говорил так, будто сэра Джорджа не было рядом. Корделия увидела, как Роума взглянула на Ральстона с неким удивлением и чем-то вроде усталости, приоткрыла рот, но передумала говорить. При этом она продолжала смотреть на него пристально, будто видела впервые.

Эмброуз продолжал:

– Подробностей я не знаю. Но кому-то они известны, полагаю, хотя бы в той мере, в какой правда выплыла наружу. Должна существовать официальная версия инцидента, хотя ее никогда не обнародовали. Все, что я знаю, известно мне со слов дяди, который поделился со мной этой историей во время одного из моих редких приездов. На самом деле это скорее слухи.

Кларисса позволила себе продемонстрировать нетерпение самым очаровательным образом. Это выглядело, подумала Корделия, так же искусственно, как деланое отвращение, с которым она впервые взглянула на полку с черепами. Клариссе незачем было проявлять нетерпение. Она точно знала, что последует дальше.

Эмброуз раскинул пухлые руки и пожал плечами, как будто его принуждали к рассказу, которого он стремился избежать. Однако он мог бы и выкрутиться, если бы постарался, подумала Корделия и впервые задалась вопросом, не был ли этот разговор и даже само посещение склепа результатом сговора.

– В марте 1940 года, – продолжил Эмброуз, – на Корси находилось около пятидесяти заключенных, и среди них встречались убежденные нацисты, большинство из которых были немцами, застрявшими в Британии в начале войны. Одного из них – молодого человека двадцати двух лет – подозревали в том, что он выдал их секреты британским властям в ходе допроса. Возможно, так оно и было. С другой стороны, он мог быть и британским агентом, который работал под прикрытием и внедрился в их группу. Все, что я знаю, – это только слухи, причем второсортные. Но один факт не вызывает сомнений: группа нацистов провела тайный суд в церковном склепе, обвинила товарища в измене и приговорила к смерти. Потом они заткнули ему рот, связали руки и спустили по проходу в этот грот – Дьявольский котел. Как видите, здесь есть узкий проход, который ведет к восточной бухте, но во время прилива грот всегда затапливается. Они привязали жертву к той железной лестнице и оставили там, чтобы утонул. Это был очень высокий молодой человек. Он умирал в темноте медленно и мучительно. Потом один из заговорщиков спустился сюда и отвязал тело, спустив его в море. Когда через два дня труп всплыл, обнаружилось, что его запястья разрезаны почти до кости. Один из его сокамерников рассказал, что молодой человек находился в сильной депрессии, поэтому возникло предположение, что он сам связал себе запястья и сам погрузился в море. Никто из судей и палачей больше не проронил ни слова.

Роума спросила:

– Тогда каким образом все это выяснилось?

– В итоге кто-то проговорился, я полагаю, но только после окончания войны. Олдфилд тогда жил в Спимуте, а сюда приезжал работать в рядах вооруженных сил. Возможно, он слышал какие-то сплетни. Сейчас он в этом не признается, но, должно быть, кто-то на острове что-то подозревал. Возможно, кто-то даже попустительствовал тому, что произошло, или просто закрыл на это глаза. В конце концов, всем тут управляли военные. И все же кучка заговорщиков добралась до ключей от склепа и тайного хода и умудрилась вернуть их на место так, что никто ничего не заметил. Это позволяет предположить, что кое-кто из официальных лиц допустил оплошность.

Кларисса повернулась к мужу.

– Как его звали, дорогой, того мальчика, который погиб?

– Его звали Карл Блайт.

Кларисса повернулась к собравшимся. Ее голос звенел, словно она была на грани истерики.

– И удивительнее всего, что он был англичанином. Во всяком случае, его отец точно. А мать была немкой. А Джордж учился с ним в школе, не правда ли, дорогой? Они оба учились в Мелхерсте. Он был на три года старше, ужасный мальчик, очень жестокий, один из тех насмешников, которые отравляют жизнь другим мальчикам, так что они с Джорджем не особенно дружили. Джордж даже, можно сказать, ненавидел его. И вот он попадает сюда прямо в руки к Джорджу. Разве это не странно?

– Не особенно, – отозвался Айво. – Британские частные школы выпустили достаточно учеников, сочувствовавших нацистам, и здесь в 1940 году можно было встретить многих из них.

Корделия уставилась на железную лестницу. Свет в коридоре, слепящий и яркий, ничуть не сглаживал неприятный эффект, а скорее усиливал. В былые дни жестокость человека к ближнему своему была покрыта мрачным саваном: популярны были душные нездоровые подземные темницы, освещение в которых ограничивалось при помощи узких окон-щелей. Зато современные комнаты для допросов и камеры пыток сияли в свете многочисленных ламп. Технократам, причиняющим боль, хотелось воочию видеть плоды своих стараний. Это место вдруг показалось ей невыносимым. Холод в проходе усиливался. Чтобы не дрожать, ей пришлось напрячь мышцы рук и сжать кулаки. В ее воображении туннель позади них растянулся до бесконечности, и теперь они были обречены нестись по залитому светом проходу как испуганные крысы. Она почувствовала, как капля пота скатилась по ее лбу и попала в глаз, причинив жгучую боль, и прекрасно поняла, что с холодом это не связано. Она заставила себя заговорить, надеясь, что голос ее не выдаст:

– Мы можем уйти отсюда? Я чувствую себя как вуайеристка.

Айво добавил:

– А я замерз.

Кларисса тут же подключилась и театрально задрожала. И тогда впервые заговорил сэр Джордж. Корделия задумалась, в том ли дело, что ее органы чувств перестали работать должным образом, или в том, что эхо странным образом отражалось от низкого потолка, но его голос звучал совершенно иначе:

– Если моя жена удовлетворила свое любопытство, вероятно, мы можем идти. – Он вдруг дернулся вперед и, прежде чем они догадались, чего ожидать, поставил ногу позади открытого люка и пнул его. Люк с шумом захлопнулся. Стены как будто вздрогнули, и пол затрясся у них под ногами. Должно быть, все они завизжали, но их слабые вскрики утонули в вибрирующем реве. Когда он затих, все молчали, а сэр Джордж развернулся и направился к выходу.

Корделия оказалась впереди остальных. Страх и отупляющая боль, которая была сильнее страха и только обостряла клаустрофобию, толкали ее вперед. Даже склеп с аккуратным оссуарием казался приятнее этого ужасного места. Она наклонилась и подняла аккуратно сложенный бумажный прямоугольник почти инстинктивно и без любопытства, даже не перевернув его, чтобы посмотреть, написан ли на нем адрес. В резком свете единственной лампы аккуратно нарисованный череп и напечатанная цитата были прекрасно видны, и она поняла, что с самого начала знала, что именно перед ней.

Не вполне точно, подумала она: несомненно, в начале должно стоять «моя» а не «твоя», – но смысл был предельно ясен. Она засунула записку в карман рубашки и повернулась, дожидаясь остальных и пытаясь вспомнить, кто где стоял, когда выключился свет. Естественно, все произошло именно здесь, в том месте, где туннель изгибался. Кому-то из них потребовалось несколько секунд, чтобы метнуться назад под покровом тьмы, – кому-то, кто уже подготовил записку, кто не волновался, а, наоборот, даже порадовался бы, если бы Кларисса узнала: ее враг среди них. А если бы кто-то заметил записку раньше или вся группа держалась вместе, ее обязательно вручили бы Клариссе. Она была адресована ей – это было напечатано на ней тем же шрифтом. Вероятнее всего, злоумышленником был Эмброуз. Слишком удачно выключился свет. Но это мог сделать и любой другой человек, кроме Саймона. Она чувствовала, как крепко он держит ее за руку.

Потом показались остальные. Корделия стояла под лампой и разглядывала их лица. Но ни на одном не отражалось беспокойство, никто не выказал удивления и не опустил глаза. Присоединившись к ним, она впервые поняла, почему Кларисса испытывает такой страх. До этого послания казались ей не более чем детской шалостью, из-за которой ни одна умная женщина не стала бы волноваться ни секунды. Но они просто дышали ненавистью, а ненависть, как ни крути, не может быть явлением незначительным. Они действительно казались детскими, но за этой «детскостью» скрывался тщательно продуманный злой умысел, и угрозы, о которых в них говорилось, вполне могли оказаться реальными. Она думала, нужно ли и дальше скрывать эту записку и те, что пришли раньше, от Клариссы и не стоит ли ей усилить бдительность. Но она получила четкие инструкции: беречь Клариссу от любых беспокойств и раздражений перед спектаклем. После спектакля будет еще достаточно времени, чтобы решить, что предпринять. А до того как поднимется занавес, осталось меньше четырех часов.

Минуя черепа, на этот раз без особого внимания, Корделия обнаружила, что Айво оказался рядом с ней. То ли по необходимости, то ли нарочно, он шел медленнее, чем остальные, и она сбавила шаг. Он сказал:

– Поучительный эпизод, вам не кажется? Бедный Ральстон! Насколько я понимаю, вся эта сцена и его муки совести явились жертвоприношением во славу супружеской откровенности. Что вы обо всем этом думаете, о, мудрая Корделия?

– Я думаю, что это ужасно.

И они оба знали, что она думала не только о предсмертной агонии несчастного бунтаря, одинокой и ужасной смерти. С ними поравнялась Роума. Корделия увидела, что она впервые оживилась, а ее глаза горят ярким недобрым светом.

– Что ж, это был омерзительный спектакль, – заявила Роума. – Для тех из нас, кому посчастливилось не связать себя ни с кем узами брака, святой матримониальный союз предстал как нечто далекое от святости. Даже ужасающее.

Айво согласился:

– Брак действительно ужасает. По крайней мере у меня возникло такое впечатление.

Роума не унималась:

– Она всегда поднимает себе боевой дух перед спектаклем, проявляя жестокость?

– Разумеется, она нервничает. У всех людей это проявляется по-разному.

– Но это всего лишь любительское выступление, Господи Боже! В театре не поместится больше восьмидесяти человек. А она считает себя профессионалкой. Как думаете, что чувствовал Джордж Ральстон, когда стоял там? – В ее голосе звучало явное удовлетворение.

Корделия хотела сказать, что достаточно было взглянуть на лицо сэра Джорджа, чтобы понять, о чем он думает. Но она промолчала. Айво заметил:

– Как многие настоящие солдаты, Ральстон – человек сентиментальный. Он возводит в абсолют такие понятия, как «честь», «справедливость», «верность», и привязывает их к своему сердцу стальными путами. По мне, это весьма похвально. И объясняет его некую… суровость.

Роума пожала плечами.

– Если вы хотите сказать, что он слишком хорошо себя контролирует, то я с вами соглашусь. Было бы интересно взглянуть, что случится, если когда-нибудь он этот контроль потеряет.

Кларисса повернулась и обратилась к ним повелительным самодовольным тоном:

– Вы трое, пойдемте. Эмброуз хочет закрыть склеп. А я хочу обедать.

Контраст между нагретой солнцем террасой, где обед вновь подали на накрытом льняной скатертью столе, и темным зловонным Дьявольским котлом был разителен, и Корделия словно потеряла ориентацию в пространстве. Этот короткий спуск в адскую пропасть прошлого словно произошел в другом месте и в другое время. А при виде искрящегося моря, на котором колыхались рыбацкие суденышки, пытавшиеся поймать попутный ветер, легко было представить, будто ничего этого и не было, будто вымерший от чумы двор де Корси, агония Карла Блайта, умиравшего долгой мучительной смертью, лишь обрывки кошмара и реальности в этом не больше, чем в страшных комиксах.

Еда была легкой – салат из водяного кресса и авокадо, за которым последовало суфле из лосося. Вероятно, такие блюда должны были способствовать хорошему пищеварению у особо раздражительных лиц. Но даже если и так, ни один из них не ел с аппетитом или явным удовольствием. Корделия взяла бокал рислинга и заставила себя проглотить лосося, скорее зная, чем чувствуя, насколько он вкусен. Мимолетная эйфория Клариссы сменилась молчаливой озабоченностью, которую никто не решался нарушить. Роума устроилась на ступеньке в конце террасы, поставив ничуть не интересующую ее тарелку на колени, и с тоской вперила взгляд в море. Сэр Джордж и Айво стояли рядом, но ни один из них не произнес ни слова. Зато все, кроме нее и Клариссы, постоянно пили. Эмброуз почти ничего не говорил, а только ходил между гостями, наполняя бокалы. Его яркие глаза лучились весельем и снисходительностью, словно они были детьми, которые вполне предсказуемо вели себя в стрессовой ситуации.

Удивительно, но душой компании был Саймон. Он много пил, поскольку Кларисса не следила за ним, и прикладывался к вину так, будто это было пиво. Рука его была нетвердой, а глаза горели. Где-то без десяти час он вдруг во всеуслышание объявил, что собирается плавать, и оглядел собравшихся, словно ожидая, что всех непременно заинтересует эта новость. Никто не обратил на него внимания, но Кларисса заметила:

– Только не сразу после еды, дорогой. Сначала прогуляйся.

Ее заботливый тон был настолько неожиданным, что все подняли глаза. Юноша вспыхнул, напряженно кивнул и исчез. Вскоре после этого Кларисса отставила тарелку, посмотрела на часы и сказала:

– Пора отдыхать. Кофе не надо, благодарю вас, Эмброуз. Я никогда не пью кофе перед спектаклем. Я думала, вы знаете об этом. Вы не могли бы попросить Толли побыстрее принести чай? Китайский чай. Она знает, какой я люблю. Джордж, зайдешь ко мне через пять минут? Увидимся позже, Корделия. Лучше минут в десять второго.

Кларисса медленно прошествовала по террасе, намереваясь изобразить грациозный театральный уход. Впервые она показалась Корделии ранимой, почти жалкой в своем одиноком эгоцентричном страхе. Ей захотелось последовать за ней, но она знала, что это лишь разозлит Клариссу. К тому же она не боялась, что Кларисса найдет очередную записку под дверью. Корделия проверила комнату, перед тем как спуститься к обеду, и знала, что человек, который приложил руку к происходящему, принимал участие в трапезе. Лишь Саймон ушел раньше остальных. А она ни на мгновение не верила, что злоумышленником может оказаться он.

Вдруг Роума поднялась и поспешила за кузиной почти бегом. Взгляды Эмброуза и Айво встретились, но оба молчали, по-видимому стесненные присутствием сэра Джорджа. Он прогулялся до конца террасы, не поворачиваясь к ним лицом, с кофейной чашкой в руках и, похоже, считая минуты. Потом взглянул на часы, вернул чашку на стол и направился к застекленным дверям. Обернувшись на пороге, поинтересовался:

– Когда начинается спектакль, Горриндж?

– В три тридцать.

– Переодеться нужно до этого?

– Кларисса на это рассчитывает. После спектакля в любом случае не будет времени. Ужин начинается в семь тридцать.

Сэр Джордж кивнул и исчез. Айво произнес:

– Кларисса управляет своими рабами с брутальной точностью армейского командира. Через десять минут ваша очередь заступать на службу, Корделия. Вы точно успеете выпить вторую чашечку кофе.

Когда Корделия отперла спальню и прошла через смежную дверь, сэр Джордж еще был у жены. Он стоял у окна и смотрел на море. Круглый серебряный чайный поднос с одной-единственной чашкой и блюдцем и изящным чайником из того же сервиза так и стоял на прикроватном комоде. Кларисса не притронулась к чаю. Актриса, все еще в бермудах и рубашке, мерила комнату шагами, щеки ее раскраснелись.

– Она попросила у меня двадцать пять тысяч! Так прямо и выпалила! Вся залилась румянцем, как ребенок, который решил попросить больше денег на карманные расходы! И почему именно сейчас? Нельзя было подождать окончания спектакля? А кто-то еще рассуждает о глупости! Она что, специально пыталась меня расстроить?

Сэр Джордж ответил не поворачиваясь:

– Это важно для нее, надо полагать. Она не могла больше ждать. Ей хотелось узнать ответ поскорее. Довольно сложно улучить момент, чтобы остаться с тобой наедине.

– Она вечно все делала не вовремя, даже в детстве. Если можно было подобрать самый неподходящий момент для чего бы то ни было, поверь, Роума угадывала его безошибочно. Это неотъемлемая часть ее бездушной сущности. Боже правый, сейчас она точно пришла не вовремя!

Он отозвался, не отходя от окна:

– А что, она действительно могла подобрать правильный момент?

Кларисса как будто его не слышала.

– Я сказала ей, что не готова передавать капитал на поддержку любовника, который даже не смог набраться смелости или приличия прийти и попросить у меня денег лично. А еще дала ей совет: если тебе приходится покупать мужчину, то мужчина этого недостоин. А если не можешь получить секс, не покупая его, значит, ищи подешевле. Разумеется, она безумно любит его. Вот в чем суть этой затеи с магазином – хитрый план, чтобы увести его от жены. Роума влюбилась! Я бы даже прониклась к нему сочувствием, если бы он не был таким дураком. Когда некрасивая старая дева сорока пяти лет влюбляется впервые в жизни, да еще пристращается к сексу, объекту любви можно сказать только одно: храни тебя Бог!

– Дорогая, но разве это наша забота?

Она огрызнулась:

– Моя забота – деньги. Помимо всего прочего, у них нет ни единого шанса на успех. Ни капитала, ни опыта, ни здравого смысла. С чего мне выбрасывать деньги на ветер?

Она повернулась к Корделии:

– А вам лучше пойти и переодеться. Потом заприте комнату и уходите отсюда. Я не хочу, чтобы вы суетились за стенкой, пока я отдыхаю. Полагаю, вы снова наденете этот индийский наряд. На это вам много времени не потребуется.

– Мне вообще не требуется много времени на то, чтобы одеться, – заметила Корделия.

– Или раздеться. Не сомневаюсь.

Сэр Джордж резко повернулся и тихо произнес:

– Кларисса!

Она улыбнулась, довольная, и, подойдя к нему, нежно потрепала его по щеке, как будто перед ней была собака.

– Милый Джордж… Всегда такой галантный!

– Я хотела спросить, не желаете ли вы, чтобы я осталась у себя, пока вы отдыхаете. Смежную дверь можно открыть или закрыть на замок, как хотите. Я не буду шуметь, – произнесла Корделия.

– Я же сказала! Я не хочу, чтобы вы сидели за стенкой или где-то поблизости. Возможно, мне захочется повторить что-то из роли, а я не могу это делать, когда знаю, что кто-то слушает. Надеюсь, что за тремя запертыми дверями и с учетом того, что в комнате нет телефона, меня оставят в покое. – Вдруг она завопила: – Толли!

Толли вышла из ванной в темной одежде и с отсутствующим, как никогда, выражением лица. Корделия задалась вопросом, как много она услышала. Не нуждаясь в дальнейших указаниях, Толли подошла к платяному шкафу и, достав атласный халат Клариссы, перебросила его через руку. Потом подошла и молча встала рядом со своей госпожой. Кларисса расстегнула рубашку, и та упала на пол. Толли даже не попыталась поднять ее, а принялась расстегивать сзади бюстгальтер Клариссы. Когда Толли закончила, Кларисса сняла его и, вытянув руку, изящно бросила на пол, потом расстегнула шорты, стянув их вместе с трусиками, тоже уронила на пол. Мгновение она простояла без движения, ее бледное тело пестрело бликами в солнечном свете: полные, почти тяжелые груди, тонкая талия, угловатые бедра и копна пшенично-золотых волос. Толли неторопливо развернула халат и протянула его застывшей в ожидании Клариссе, потом опустилась на колени, собрала сброшенную одежду и направилась в ванную. Корделия подумала, что стала свидетелем ритуальной демонстрации почти невинного сладострастия, менее вульгарного, чем можно было ожидать, скорее нарциссического, чем провокационного. Ее охватило убеждение, настолько же твердое, насколько и иррациональное, что именно этот образ Клариссы она запомнит на всю жизнь. Чем бы ни руководствовалась Кларисса, это мимолетное торжество собственной красоты, похоже, успокоило ее. Она произнесла:

– Не обращайте на меня внимания, мои милые. Вы же знаете, как я себя чувствую перед спектаклем. – Она повернулась к Корделии. – Заберите из комнаты все, что нужно, и оставьте мне оба ключа. Я поставлю будильник на два сорок пять, так что к этому времени можете вернуться. Я сообщу, если у меня будут для вас указания на время спектакля. И не рассчитывайте посмотреть его из зрительного зала. Возможно, вам придется остаться за кулисами.

Корделия оставила их и вернулась в комнату через смежную дверь. Сменив длинное хлопковое платье на рубашку и джинсы, она задумалась о странной просьбе Роумы. Почему она не поступила более благоразумно и не подождала окончания спектакля, когда могла бы застать кузину в эйфории от успеха? Вероятно, ей показалось, что это единственный удобный момент, последняя возможность. Если спектакль провалится, к Клариссе невозможно будет подойти. Вероятно, она даже уедет с острова без ужина в ее честь. Но, разумеется, Роума достаточно хорошо знала кузину, чтобы понимать: какой бы момент она ни выбрала, ее ждет неудача. На что она надеялась? Что Кларисса сделает еще один широкий жест, как с Саймоном Лессингом? Что не устоит перед возможностью сыграть маленькую, но благодарную роль щедрого покровителя? Корделия подумала, что из этого можно сделать два вывода: Роума отчаянно нуждалась в деньгах; Роума уж точно не рассчитывала на успех Клариссы.

Корделия энергично расчесала волосы, без энтузиазма окинула себя взглядом в зеркале и заперла дверь спальни, оставив ключ в замке. Потом постучала в смежную дверь и вошла. Ключ от этой двери находился в замке со стороны Клариссы. Сэр Джордж и Толли уже ушли, и Кларисса сидела у туалетного столика, расчесывая волосы длинными уверенными движениями. Не поворачиваясь, она спросила:

– Что вы сделали с вашим ключом?

– Повернула и оставила в замке. Запереть смежную дверь?

– Нет. Я сама об этом позабочусь. Я хочу удостовериться, что вы заперли наружную дверь.

– Я услышу, если вы меня позовете, – сказала Корделия. – Если понадоблюсь, буду в конце коридора. Я могу взять стул из своей комнаты и посидеть там с книгой.

Кларисса разъярилась:

– Вы плохо понимаете по-английски? Пытаетесь шпионить за мной? Я же сказала: не хочу, чтобы вы сидели за стенкой, так же как не хочу, чтобы на цыпочках расхаживали по коридору. Мне не нужно, чтобы вы или кто-либо еще находились рядом. Единственное, чего я хочу, – полного покоя! – В ее голосе послышались истеричные нотки, которые нельзя было спутать ни с чем.

– Тогда не согласитесь ли вы свернуть полотенце в плотный валик и положить его под дверь? – спросила Корделия. – Я не хотела бы, чтобы под нее подсунули записку.

Кларисса резко ответила:

– Что вы имеете в виду? Ничего не произошло с тех пор, как я приехала, ничего!

Корделия постаралась ее успокоить:

– Я просто хочу, чтобы так было и дальше. Если тот, кто посылал эти письма, приедет на остров, он может попытаться доставить вам очередной конверт. Я думаю, это маловероятно. Наверное, больше вы не получите ни одного письма. Но я не хочу рисковать.

– Ладно. Неплохая мысль, – грубо отрезала Кларисса. – Я закрою щель между дверью и полом.

Казалось, больше добавить было нечего. Когда Корделия вышла, Кларисса последовала за ней, плотно закрыла дверь и повернула ключ. Звяканье металла было совсем тихим, как слабый щелчок, но Корделия отчетливо его услышала. Кларисса заперлась у себя в комнате. Больше она ничего не сможет сделать до двух сорока пяти. Она взглянула на часы. Они показывали только двадцать минут второго.

Осталось продержаться только полтора часа, но Корделией овладела непонятная нервозность, так что каждая минута превращалась для нее в вечность. Ее раздражало, что она забыла захватить книгу, а доступ в комнату для нее закрыт. Она отправилась в библиотеку, надеясь провести там хотя бы час за старыми выпусками журнала «Странд», но библиотеку заняла Роума, она сидела у телефона с идеально ровной спиной и одарила Корделию таким недовольным взглядом, что та сразу поняла: она собирается позвонить или ждет звонка и предпочла бы остаться одна. Закрыв дверь, Корделия с завистью подумала о Саймоне, который сейчас, возможно, с удовольствием плещется в морских волнах, и сэре Джордже, который разгуливает по острову с биноклем. Она пожалела, что не может присоединиться к нему, и напомнила себе, что ее длинная юбка совершенно не подходит для пеших прогулок, а кроме того, ей не стоило покидать территорию замка.

Когда Корделия добралась до театра, свет уже зажгли, и зал в алых и золотых тонах с рядами пустых кресел как будто ждал зрителей в приглушенном зловещем, ностальгическом спокойствии. За сценой Толли проверяла гримерную ведущей актрисы, расставляла коробки с салфетками и подкладывала полотенца для рук. Корделия спросила, не нужна ли ей помощь, и, получив вежливый, но категоричный отказ, тут же вспомнила, что у нее есть дела поинтереснее. Во время своего визита на Кингли-стрит сэр Джордж упомянул о проверке сцены и кулис. Она не совсем поняла, что он имел в виду. Даже если аноним и припрятал письмо среди декораций или реквизита, Кларисса вряд ли стала бы открывать его и читать в разгар спектакля. Но сэр Джордж оказался прав. В качестве меры предосторожности действительно следовало провести проверку сцены и реквизита, и она была рада, что для нее нашлось занятие.

Но все было в порядке. Декорации для первой сцены – викторианский сад у замка – были просты: голубой задник, лавры и герани в каменных вазонах, исключительно сентиментальная статуя женщины с лютней и два богато украшенных кресла с подушками и подставками для ног. Сбоку от сцены стоял стол с реквизитом. Она изучила ассортимент викторианских ценностей Эмброуза, собранных для интерьерных сцен: вазы, картины, веера, стаканы и даже детская лошадка-качалка. Замшевая перчатка, набитая ватой, для сцены в тюрьме уже была подготовлена и действительно имела весьма неприглядный вид отрубленной руки. Музыкальная шкатулка тоже была здесь, как и отделанная серебром шкатулка для драгоценностей, предназначенная для второго акта. Корделия открыла ее, но ее внутренняя поверхность из розового дерева была пуста.

Больше заняться ей было нечем, а до пробуждения Клариссы оставался еще целый час. Чтобы убить время, она погуляла в розовом саду, но с западной стороны замка солнце светило не так ярко и было довольно прохладно. В конце концов она вернулась на террасу и села в углу нижней ступеньки лестницы, ведущей к пляжу. Это была маленькая ловушка для солнца, даже камни согревали ее бедра. Она закрыла глаза и подставила лицо полуденным лучам, наслаждаясь теплым воздухом, обдувавшим веки, запахом сосны и морских водорослей и нежным плеском волн, разбивавшихся о гальку.

Должно быть, она на какое-то время уснула, но ее разбудили, когда подали обед. Эмброуз и чета Мунтер явились, чтобы поприветствовать актеров. Эмброуз уже переоделся, облачившись в объемный шелковый плащ, который набросил поверх смокинга. Такой костюм делал его похожим на фокусника викторианского мюзик-холла. Актеры увлеченно болтали, некоторые мужчины уже переоделись. Спрыгнув со сцены, они исчезли в сводчатой галерее, ведущей к восточному газону и главному входу в замок. Корделия взглянула на часы. Было двадцать минут третьего – обед подали раньше. Она снова успокоилась, но закрывать глаза боялась. Через двадцать минут она прошла через стеклянные двери, чтобы позвать Клариссу.

Остановившись у двери спальни, Корделия взглянула на часы. Было два часа сорок две минуты. Кларисса попросила разбудить ее в два сорок пять, но едва ли несколько минут имели какое-то значение. Она постучала, сначала тихо, потом громче. Ответа не последовало. Возможно, Кларисса уже проснулась и ждала ее в спальне. Корделия толкнула дверь, и та, к ее удивлению, открылась. Опустив глаза, она заметила, что ключ остался в замке. Дверь поддалась легко – под ней не было никаких препятствий в виде полотенца. Значит, Кларисса уже встала.

Почему-то – Корделия не могла понять этого даже по прошествии некоторого времени – ее не посетило дурное предчувствие, она не испытала никакого волнения. Шагнув в темную комнату, она тихо произнесла:

– Мисс Лайл, мисс Лайл. Уже почти два сорок пять.

Тяжелые занавески из парчи на подкладке были задернуты, но солнечные лучи пробивались в тончайшую щель между ними. Даже такие плотные шторы не могли сдержать яркое дневное солнце, которое проникало в комнату и делало свет чуть розоватым. Кларисса, как призрак, лежала на алой постели, обе руки покоились вдоль тела ладонями вверх, волосы блестящими полосками разметались по подушке. Одеяло было сложено в ногах, и она лежала на спине, ничем не накрытая, светлый атласный халат задрался почти до колен. Подняв руки, чтобы раздвинуть шторы, Корделия подумала, что приглушенный свет дает странный эффект: в тени лицо Клариссы казалось почти таким же темным, как балдахин над кроватью, словно ее кожа впитала насыщенный алый цвет.

Когда вторая занавеска сдвинулась и комнату залило светом, она повернулась и впервые увидела то, что лежало на кровати. На долю секунды ее воображение вырвалось из-под контроля в поиске фантастических версий: Кларисса нанесла на лицо маску – темную липкую массу, которая впиталась даже в ватные подушечки на глазах; это висевший над ней балдахин отбрасывал яркий отблеск на ее лицо, – но потом нелепые фантазии испарились и ее рассудок смирился с жестокой реальностью: у Клариссы больше не было лица, маски тоже не было. Это месиво состояло из плоти Клариссы, крови Клариссы, которая продолжала сочиться, свертываясь и запекаясь, а также хрупкого включения раздробленных костей.

Корделия стояла у кровати, дрожа от ужаса. В комнате слышался какой-то шум, мерное постукивание стояло в ушах и заполняло всю ее грудную клетку. Она подумала: «Я должна кого-то позвать. Я должна сходить за помощью». Но никакая помощь уже не имела смысла. Кларисса была мертва. Корделия вдруг обнаружила, что совершенно не может двигаться – только смотреть. Зато она ясно видела все. Слишком ясно. Медленно отвернувшись от этого ужаса, она попыталась сосредоточить взгляд на прикроватной тумбочке. Серебряная шкатулка для драгоценностей исчезла, зато до сих пор стоял маленький круглый поднос с чайными принадлежностями. Корделия увидела мелкую чашку с нежным узором из роз, оставшийся на дне чай с двумя листиками, отпечаток губной помады. Рядом с подносом было кое-что еще: мраморная рука, залитая кровью, лежала на листе бумаги, который пухлые, перепачканные кровью пальцы будто пригвоздили к полированному дереву. Кровь пропитала бумагу, замазав уже знакомый череп с костями, но напечатанное послание осталось нетронутым и она без труда смогла его прочесть:

Вдруг на другом прикроватном столике зазвонил будильник, и она подпрыгнула от страха. В ее членах снова пульсировала жизнь. Она обежала кровать и попыталась выключить его, схватив трясущимися руками, так что часы ударились о полированное дерево. О Боже! О Боже! Неужели ничто не сможет его остановить? Потом ее пальцы нащупали рычажок. В комнате снова стало тихо, и в эхе этого ужасного звона Корделия снова слышала только биение собственного сердца. Она поймала себя на том, что смотрит на нечто лежащее на кровати и дрожит от страха, опасаясь, что звон разбудил Клариссу и она вдруг очнется, как марионетка, и уставится на нее кровавыми зияющими глазницами.

Немного успокоившись, Корделия решила, что нужно что-то делать. Она должна рассказать Эмброузу. Эмброуз позвонит в полицию. И ничего нельзя трогать, пока полиция не приедет. Она принялась внимательно осматривать комнату, подмечая маленькие детали: перепачканные макияжем ватные шарики на туалетном столике, открытую бутылочку с молочком для снятия макияжа, вышитые тапочки Клариссы, аккуратно поставленные на каминный коврик, косметичку на кресле у камина, копию сценария на полу у кровати.

Когда Корделия повернулась, дверь открылась и перед ней возник Эмброуз, а за ним – сэр Джордж с биноклем на шее. Некоторое время они молча смотрели друг на друга, потом сэр Джордж протиснулся мимо Эмброуза и подошел к кровати. Без единого слова он стоял и смотрел на свою жену; спина его напряглась. Потом он повернулся. Его лицо приняло натянутое выражение, возбуждение испарилось, кожа почти позеленела. Потом он сглотнул и приложил руку к горлу, словно его вот-вот стошнит. Корделия инстинктивно шагнула к нему и воскликнула:

– Мне жаль! Мне так жаль!

Эти слова в их напрасной банальности ужаснули ее своей бессмысленностью, лишь только она произнесла их. А потом она увидела на его лице изумление, перемешанное со страхом, и подумала: «О Боже, он думает, что я признаюсь в преступлении! Он думает, это я ее убила».

– Вы наняли меня присматривать за ней. Я приехала сюда, чтобы следить за ее безопасностью. Я не должна была оставлять ее одну, – запричитала она и заметила, что страх в его глазах исчез.

– Вы не могли это предугадать, – спокойно, почти решительно произнес сэр Джордж. – Да и я не верил, что ей грозит реальная опасность, никто не верил. К тому же она не позволила бы вам остаться с ней. Ни вам, ни кому-либо еще. Не вините себя.

– Но я знала, что мраморное изваяние пропало! Я должна была ее предупредить.

– О чем? Такого вы точно не ожидали. – Он говорил резко, словно отдавал приказ. – Не вините себя, Корделия. – Впервые он назвал ее по имени.

Эмброуз, все еще стоявший у двери, спросил:

– Она мертва?

– Сами посмотрите.

Эмброуз подошел к кровати и посмотрел на тело. Его лицо залилось румянцем. Наблюдая за ним, Корделия подумала, что он скорее смущен, чем шокирован. Потом он отвернулся и произнес:

– Но это невероятно! Ужасно! Ужасно! – Вдруг он бросился к смежной двери и повернул ручку. Она оказалась не заперта. Они последовали за ним в комнату Корделии и прошли в ванную. Окно, выходящее на пожарную лестницу, было открыто, как и перед ее уходом.

– Он мог выбраться через окно и спуститься по пожарной лестнице, – предположил сэр Джордж. – Лучше обыскать остров. И замок, разумеется. Сколько человек в нашем распоряжении, включая актеров, занятых в спектакле?

Эмброуз быстро прикинул все в уме.

– Около двадцати пяти актеров. Нас шестеро, включая Олдфилда. Не знаю, будет ли какой-то прок от Уиттингема.

– Этого достаточно, чтобы разделиться на четыре поисковых отряда: один – чтобы обыскать замок, еще три – прочесать остров. Следует выработать какую-то систему. Нужно сейчас же позвонить в полицию. А я организую людей.

Корделия представила себе, какой беспорядок устроит толпа из тридцати человек, рыщущих по дому и острову, и сказала:

– Мы ни к чему не должны прикасаться. Обе комнаты следует запереть. Зря вы трогали дверную ручку. И, уж конечно, не стоит сюда никого пускать. Что касается поисков, не лучше ли подождать полицию?

Эмброуз замялся, а сэр Джордж заявил:

– Я не готов ждать. Это невозможно. Это невозможно, Горриндж! – В его голосе слышалась ярость, во взгляде горело безумие.

Эмброуз попытался его успокоить.

– Разумеется, нет.

– Где Олдфилд? – спросил сэр Джордж.

– В своем доме, надо полагать. Рядом с конюшней.

– Я попрошу его разобраться наконец с обедом и начать патрулировать Ла-Манш отсюда до Спимута. Таким образом мы предупредим любой побег. А потом я присоединюсь к вам в театре. Лучше предупредить людей, что потребуется их помощь. – С этими словами он ушел.

– Лучше пусть хоть чем-то займется, – сказал Эмброуз. – К тому же не думаю, что они могут как-то навредить.

Корделия недоумевала, что сделает Олдфилд, если заметит лодку, которая готовится отплыть от острова. Возьмет ее на абордаж и в одиночку нападет на убийцу? Неужели Эмброуз или сэр Джордж всерьез рассчитывают найти злоумышленника на Корси? Разумеется, значение окровавленной руки не могло от них ускользнуть.

Они вместе проверили дверь комнаты Корделии, выходящую в коридор. Она была заперта изнутри, и ключ до сих пор торчал в замке. Значит, убийца не мог сбежать этим путем. Потом они закрыли смежную дверь, заперли комнату Клариссы, и Эмброуз положил ключ в карман.

– А дубликаты есть? – спросила Корделия.

– Нет, ни одного. Ключи от свободной спальни были потеряны, когда я получил замок в наследство, и я так и не сделал новые. В любом случае это было бы нелегко. Замки достаточно сложные, это ключи-оригиналы.

Отвернувшись от двери, они услышали шаги, и из-за угла галереи показалась Толли. Поприветствовав их легким кивком, она направилась к двери Клариссы и постучала. Сердце Корделии заколотилось в груди. Она бросила взгляд на Эмброуза, но тот словно лишился дара речи. Толли постучала еще раз, на этот раз громче, потом повернулась к Корделии.

– Я думала, вы должны были разбудить ее в два сорок пять. Ей следовало поручить это мне.

– Вам нельзя заходить. Она мертва. Убита, – произнесла Корделия одними губами, распухшими и высохшими настолько, что они, казалось, вот-вот растрескаются.

Толли повернулась и снова постучала.

– Она опоздает. Мне нужно войти. Она не может обойтись без меня перед спектаклем.

Эмброуз шагнул вперед. На мгновение Корделия подумала, что он положит руку на плечо Толли, но его рука безвольно повисла.

– Не будет никакого спектакля. Мисс Лайл мертва. Ее убили, – сказал он неестественно грубым голосом. – Я как раз собираюсь звонить в полицию. До их приезда никто не должен входить в комнату.

На этот раз она поняла, повернулась и посмотрела ему в глаза. На ее лице не отразилось никаких эмоций, но она так побледнела, что Корделии показалось, будто она вот-вот упадет в обморок. Она схватила ее за руку, но, почувствовав, что Толли содрогнулась в приступе отторжения, почти отвращения (в этом сомневаться не приходилось), словно ее ударили по лицу, быстро отпустила ее.

– А мальчик… мальчик знает? – спросила Толли.

– Саймон? Пока нет. Никто не знает, кроме сэра Джорджа. Мы только что обнаружили тело. – В его голосе слышалось раздражение и нетерпение, как у слуги, который явно перетрудился.

Корделия не удивилась бы, если бы он заявил, что не может за всем уследить. Толли буравила его взглядом.

– Будьте с ним поласковее, сэр, когда сообщите новость. Для него это будет большим ударом, – произнесла она.

– Это удар для всех нас, – отрезал Эмброуз.

– Для одного из нас определенно нет, сэр. – Она повернулась и покинула их, не сказав больше ни слова.

– Удивительная женщина! Я никогда не понимал ее. Думаю, что Кларисса тоже. И откуда эта внезапная забота о Саймоне? Она никогда особенно не интересовалась жизнью юноши. Что ж, лучше нам позвонить в полицию.

Они спустились по лестнице и прошли через холл. Здесь уже шли приготовления к ужину, который предполагалось устроить в форме шведского стола. Узкий длинный стол накрыли скатертью и с одного конца уставили рядами бокалов. Дверь в обеденный зал была открыта, и Корделия заметила, как Мунтер отодвигает стулья от стола и расставляет их в одну линию, предположительно для того, чтобы перенести в холл.

– Прервитесь на минутку, пожалуйста, – обратился к нему Эмброуз. Потом, повернувшись к Корделии, продолжил: – Я сообщил Мунтеру. Он отправится к пристани и проследит, чтобы корабли не швартовались.

Когда они вместе шли в его кабинет, Эмброуз сказал:

– Если бы Коттрингем был здесь, он, вероятно, настоял бы на том, чтобы поговорить с главным констеблем лично. Но я полагаю, следует обратиться в полицию Спимута. Куда я должен обратиться – в Управление уголовных расследований?

– Я бы просто позвонила в полицейское управление Спимута и предоставила все им. Они знакомы с процедурой.

Она набрала номер и подождала, пока снимут трубку, потом передала ее ему. Эмброуз излагал факты сжато и без эмоций, упомянув, что шкатулка с драгоценностями леди Ральстон пропала. Корделию удивило, что он обратил внимание на ее исчезновение: ни слова об этом не было сказано, когда они находились в спальне. На другом конце провода попросили подождать, потом в трубке раздался треск и какой-то голос. Она услышала, как Эмброуз произнес:

– Да, мы уже это сделали, – и добавил: – Я собираюсь заняться этим, как только повешу трубку. – Едва положив трубку, он сказал: – Все как вы и говорили. Велели запереть комнаты, ничего не трогать, собрать людей в одном месте и никого не пускать на остров. Они пришлют к нам главного инспектора Грогана.

Свет в театре уже зажгли. Дверь слева от авансцены вела к кулисам. Из открытых дверей двух основных гримерных доносились смех и гул голосов. Большинство актеров уже переоделись и теперь наносили грим под насмешливые советы друзей. Здесь царило такое же веселье, как среди студентов в конце семестра. Эмброуз постучал в закрытые двери двух комнат, зарезервированных для исполнителей главных ролей, потом громко крикнул:

– Прошу всех срочно собраться на сцене!

Актеры, спотыкаясь, высыпали наружу нестройными рядами, некоторые прижимали к себе одежду. Но одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы заставить их замолчать, и они потянулись на сцену с подавленным видом, в томительном ожидании. Частично одетые и наполовину накрашенные, с бледными лицами, если не считать кричащих румян, они напомнили Корделии клиентов и обитателей викторианского публичного дома, вызванных на допрос в полицию.

– Боюсь, у меня для вас шокирующие новости, – сказал Эмброуз. – Мисс Лайл мертва. Очень вероятно, что ее убили. Я позвонил в полицию, они скоро приедут. Пока же попросили, чтобы вы все оставались здесь, в театре. Мунтер с женой подадут чай, кофе и все остальное, что вам понадобится. Возможно, Коттрингем, здесь ситуацию под контроль следует взять именно вам. Еще остались люди, которым я должен сообщить печальные вести.

Одна из женщин, блондинка с дерзким лицом, облаченная в костюм горничной с фартуком в оборках и гофрированным чепцом с длинными лентами, подала голос:

– Но что будет со спектаклем?

Это был вопрос, обусловленный шоком, который, подумала Корделия, та, наверное, будет со стыдом вспоминать всю оставшуюся жизнь. Кто-то ахнул, а девушка залилась румянцем. Эмброуз резко ответил:

– Спектакль отменяется.

Потом он развернулся и ушел. Корделия последовала за ним и поинтересовалась:

– Как насчет обыска?

– Пусть с этим разбираются Ральстон и Коттрингем. Я попросил труппу держаться вместе. Я не могу, ссылаясь на указания полиции, остановить несчастного супруга в его решимости продемонстрировать собственную состоятельность. Где, по вашим предположениям, находятся остальные гости? – почти сварливо выпалил он.

– Думаю, Саймон плавает. Роума в библиотеке, но сейчас она уже, возможно, переодевается. Надо полагать, Айво у себя в комнате, отдыхает.

– Найдите их, пожалуйста, и сообщите о произошедшем. Я отправлюсь на поиски Саймона. Потом нам лучше держаться вместе до приезда полиции. Думаю, мне как хозяину следовало бы составить компанию гостям в театре, но я сейчас не в настроении сидеть в толпе возбужденных женщин, которые завалят меня вопросами.

– Чем меньше они будут знать до приезда полиции, тем лучше, – заметила Корделия.

Он ответил ей проницательным взглядом.

– Понимаю. Вы намекаете, что нам лучше молчать об истинной причине смерти?

– Нам неизвестна истинная причина смерти, но я считаю, что мы должны рассказывать остальным как можно меньше.

– Но ведь причина смерти очевидна. Ее лицо просто раскроили.

– Это могли сделать и после смерти. Крови было меньше, чем следовало ожидать.

– Мне показалось, что крови было достаточно. Вы исключительно сведущи для секретаря-компаньонки.

– Я не секретарь-компаньонка. Я частный детектив. Больше нет смысла продолжать эту игру. В любом случае я знаю, что вы уже догадались. И если вы собираетесь сказать, что проку от меня было мало, то это я и так знаю.

– Моя дорогая Корделия, что еще вы могли бы сделать? Никто не думал, что будет совершено убийство. Прекратите винить себя. Мы застрянем здесь по крайней мере до тех пор, пока не закончится следствие. Мы и так заскучаем от допросов полиции, не хватало еще, чтобы вы погрязли в скорбных мыслях. Вам это не к лицу.

Они добрались до двери, ведущей из галереи в замок, и, оглядевшись, заметили в отдалении Саймона: с наброшенным на плечи полотенцем он брел по поросшему высокой травой склону, который поднимался от розового сада до буковой аллеи, венчая весь остров. Не говоря ни слова, Эмброуз отправился ему навстречу. Корделия осталась стоять в тени на пороге. Эмброуз не спешил: шагал чуть быстрее человека, совершавшего неспешную прогулку. Два силуэта сблизились, оказавшись на фоне солнечного диска, склонили головы, и их тени легли на яркую траву. Через мгновение они медленно двинулись к замку. Корделия прошла в холл. С лестницы спускался Айво в сопровождении Роумы. Он был в смокинге, а Роума так и не сняла свой брючный костюм.

– Где все? Здесь безлюдно, как в морге, – окликнула она Корделию. – Я только что сказала Айво, что не собираюсь переодеваться и на спектакль не пойду. А вы двое можете делать что хотите, но будь я проклята, если натяну вечернее платье в разгар теплого дня лишь для того, чтобы понаблюдать, как кучка дилетантов корчит из себя дураков, чтобы потешить самолюбие Клариссы. Можете потакать ей, если угодно. Но кто-то должен ее остановить.

Корделия медленно произнесла:

– Кто-то уже остановил.

Айво и Роума застыли на ступеньках, уставившись на нее.

– Кларисса мертва. Ее убили, – повторила Корделия.

И тут самообладание покинуло ее. Она застонала и почувствовала, как горячие слезы заструились по ее лицу. Айво подбежал к ней и заключил ее в объятия. Его руки, тонкие и сильные, притянули ее к себе. Это был первый человеческий контакт, первый исполненный сочувствия жест, с тех пор как она испытала шок, обнаружив тело Клариссы. И соблазн поддаться чувствам и по-детски поплакать у него на плече был почти непреодолим. Но она лишь глотала слезы, стараясь взять себя в руки, а он нежно обнимал ее, не говоря ни слова. Посмотрев через его плечо, она сквозь пелену слез увидела лицо Роумы, нависшее над ней, – неподвижное, испещренное белыми и розовыми полосами. Потом она заморгала, и черты лица Роумы стали отчетливее: губы, похожие на губы Клариссы, разомкнулись, глаза дико горели, она была охвачена не то ужасом, не то торжеством.

Корделия точно не знала, как долго они так стояли: она – в объятиях Айво, Роума – наблюдая за ними. Потом услышала за спиной шаги.

– Как жаль… Как жаль… Как жаль… – повторяла она снова и снова.

– Саймон пошел к себе в комнату, – произнес Эмброуз. – Он в шоке и хочет побыть один. Он спустится, как только будет готов.

– Что случилось? Как она умерла? – спросил Айво.

Эмброуз замялся, а Роума выкрикнула:

– Вы должны нам рассказать! Я настаиваю, чтобы вы рассказали нам!

Эмброуз взглянул на Корделию и пожал плечами, словно извиняясь.

– Простите, но я не готов действовать за полицейских. Они имеют право знать. – Он посмотрел на Роуму. – Ее забили до смерти. Ее лицо превратили в месиво. Похоже, что в качестве орудия убийства использовалась ручка покойной принцессы. Я еще не говорил Саймону, как ее убили, и, думаю, ему лучше не знать.

Роума сползла вниз по ступенькам и схватилась за перила.

– Ее убили вашим мраморным изваянием? Убийца взял вашу мраморную руку? Но почему? Откуда он узнал, что она вообще там была? – спросила она.

– Он – или она – забрал руку из витрины незадолго до семи часов утра, – ответил Эмброуз. – И, боюсь, полиция придет к выводу, что он знал о существовании руки, потому что вчера перед обедом я сам демонстрировал ее гостям.

Через десять минут Роума, Айво и Корделия стояли у окна гостиной и смотрели поверх террасы на причал. Внешне все трое казались спокойными. Первый шок уступил место беспокойству, почти нездоровому возбуждению, которое они чувствовали в самих себе и друг в друге и которое вгоняло их в краску, поскольку никто на такое не рассчитывал. Все они устояли перед соблазном выпить, возможно, потому, что чувствовали: будет неразумно предстать перед полицейскими, дыша перегаром. Однако Мунтер подал в гостиную крепкий кофе, оказавшийся не менее эффективным.

Они наблюдали, как два битком набитых судна, опасно кренясь, подошли к пристани. Пассажиры в вечерних одеждах столпились в одном конце, словно ярко разодетые беженцы-аристократы, спасающиеся от преследования республиканцев. Эмброуз что-то говорил им, а Мунтер стоял у него за спиной, словно на второй линии обороны. Все бурно жестикулировали. Даже с такого расстояния поза Эмброуза со слегка наклоненной головой, раскинутыми руками, казалось, выражала сожаление, расстройство и некое смущение. Но он был непреклонен. До них доносились обрывки разговора на высоких тонах, напоминающие отдаленный писк скворцов.

– Какие неугомонные. Думаю, им просто хочется размяться, – сказала Корделия Айво.

– А я полагаю, им нужно в туалет. Бедняги.

– Один человек стоит на перилах и фотографирует. Если он будет невнимателен, может упасть за борт.

– Это Маркус Флеминг. Он собирался делать фотографии для иллюстрации моей статьи. Что ж, теперь он сможет позвонить кучке парней в Лондоне, если они не опрокинут лодку от волнения прежде, чем доберутся до берега.

– А толстая леди, похоже, настроена решительно. Вон та, в лиловом.

– Это леди Коттрингем, почтенная вдова. Пусть лучше с ней разбирается Эмброуз. Если она ступит на пристань, ее уже ничто не удержит. Она тут же бросится осматривать бедную Клариссу, подвергнет нас допросу с пристрастием и раскроет преступление еще до приезда полиции. О, Эмброуз победил! Корабли отчаливают.

– А вот и полиция, – тихо произнесла Роума.

Сбоку от острова появились четыре ярких крыла из брызг. Два блестящих темно-голубых судна приближались к берегу, оставляя длинный пенный кильватер на бледно-голубой поверхности моря. Роума сказала:

– Странно, что возникает такое тревожное чувство. И глупо. Как в школе. Вечно чувствуешь себя как провинившийся ученик, хотя тебе совершенно не в чем себя упрекнуть.

– Совсем? – произнес Айво. – Завидное состояние. Мне никогда не удавалось его достичь. Но мне не о чем волноваться. У полиции есть схема действий для таких случаев. Подозреваемых расставляют в порядке приоритетности: сначала – муж, потом наследники, потом члены семьи, потом близкие друзья и знакомые.

Роума сухо заметила:

– Я и наследница, и родственница. Это не сильно обнадеживает.

Они молча наблюдали, как два судна со своим пестрым грузом неуклюже отчаливают, а блестящие голубые ракеты стремительно летят к берегу.

Сержант Роберт Бакли был молод, хорош собой, умен и прекрасно знал об этих своих достоинствах. Как ни странно, в отличие от большинства подобных молодых людей он также прекрасно знал об ограничениях, которые они накладывают. Отучившись два года в шестом классе, он достойно сдал экзамены второго уровня по трем предметам – это достижение позволило бы ему поступить в университет в компании сверстников с аналогичными результатами. Но, имея такие отметки, он не мог выбрать университет, в котором действительно хотел учиться, подозревая, что его умственные способности, хоть и не самые заурядные, не отличаются глубиной и он не сможет тягаться с настоящими учеными. Он не хотел пополнить армию образованных безработных по прошествии трех лет умеренно скучной академической рутины и посчитал, что быстрее всего добьется успеха в профессии, для которой был скорее слишком квалифицирован, а не наоборот, и где ему придется соперничать с мужчинами, которые образованны хуже, чем он, а не лучше. Он обнаружил в себе садистскую жилку, ибо получал едва уловимое удовольствие, когда другие испытывали боль. Тем не менее у него не было потребности ее причинять. Он был единственным ребенком пожилых родителей, которые сначала души в нем не чаяли, потом восхищались, а потом стали его бояться. И это ему тоже нравилось. Выбор карьеры дался ему легко и естественно. Окончательное решение он принял, когда широким непринужденным шагом шел по Пурбекским холмам, наблюдая, как коричневые и зеленые полосы земли сменяют друг друга. Существовало лишь два варианта: армия или полиция, и от первого он быстро отказался. Армия не могла дать ему ощущение социальной нестабильности. Ей были присущи традиции, обычаи, нравственный дух государственной организации, к которым он относился с осторожностью и недоверием. Это был чужой мир, который мог изобличить его, даже отвергнуть, прежде чем у него появился бы шанс занять там свое место. Полиция, напротив, с учетом того, что он мог предложить, с радостью приняла бы его в свои ряды. И надо отдать им должное – в полиции действительно приняли его с радостью.

Сидя на корме судна, Роберт Бакли ощущал довольство всем миром и самим собой. Он взял себе за правило скрывать свое рвение, как и свое воображение. И то и другое напоминало ему удивительных, но своенравных друзей, обществом которых можно наслаждаться изредка и с осторожностью, поскольку в них было что-то предательское. Но, наблюдая, как остров Корси постепенно обретает цвет и форму сквозь пелену морских брызг, он понимал, что испытывает одновременно ликование и страх. Он ликовал в предвкушении расследования дела об убийстве, о котором он мечтал с тех самых пор, как получил погоны сержанта, и боялся, что все может рухнуть у него на глазах, что их встретят на пристани с удручающе знакомыми словами:

– Он ждет вас наверху. Сейчас он под присмотром, но находится в ужасном состоянии. Говорит, не знает, что на него нашло.

Они никогда не знали, что на них нашло, эти сознавшиеся убийцы, столь же жалкие в своем поражении, сколь и умелые в своих преступлениях. Убийство, событие уникальное и занимающее высшую ступень в иерархии правонарушений, редко представляло интерес с точки зрения патологической анатомии или теории раскрытия преступлений. Но когда детективу достается хорошее убийство, его возбуждение не сравнимо ни с чем, сочетая в себе азарт охоты на человека с ощущением тайны, висящий в воздухе запах страха с сильным, с металлическим привкусом запахом крови, а также уверенность в том, что во всем этом замешана неуправляемая жажда больших денег. Это же восхитительно – видеть, как личность меняется и разрушается под ее ядовитым воздействием. Раскрыть хорошее убийство – вот настоящая задача полиции. А это убийство обещало стать хорошим.

Роберт взглянул туда, где сидел его шеф. Рыжие волосы Грогана светились на солнце, а сам он выглядел так же, как и всегда в предвкушении нового дела: молчаливый и сосредоточенный, с внимательным взглядом прищуренных глаз, с напряженными мышцами под ладно скроенным твидовым костюмом. Все его мощное тело словно накапливало энергию для решительных действий, подобно тому как это делает хищник, которым он, в сущности, и являлся. Когда Бакли впервые увидел его три года назад, тут же вспомнил картинки из комиксов про индейцев и мысленно водрузил на его шевелюру церемониальный головной убор из перьев. Однако сравнение было не совсем точным. Гроган был слишком крупным и слишком «английским» для образа настолько простого и бескомпромиссного. Бакли лишь один раз побывал в каменном доме недалеко от Спимута, где Гроган жил в одиночестве после развода с женой. Ходили слухи, что она родила ему сына, но у мальчика были какие-то проблемы, однако какие именно, никто, похоже, не знал. В доме не было ничего интересного: ни картин, ни памятных вещей, напоминавших о старых делах, ни фотографий членов семьи или коллег, – лишь пара книг из серии «Известные процессы», невысокие и абсолютно пустые каменные стены и целая коллекция дорогой стереофонической аппаратуры. Гроган мог бы упаковать все свои вещи за полчаса, оставив дом абсолютно пустым. Они работали вместе уже два года, но Бакли до сих пор не знал, чего ожидать от шефа. Его неразговорчивость порой сменялась говорливостью, и тогда он использовал сержанта как отражатель звука. Периодически шеф выказывал сарказм, беспощадность и нетерпеливость. Бакли не особо протестовал, когда его использовали в качестве клерка, стенографиста, ученика и благодарного слушателя. Сам Гроган слишком много работал. Зато у него было чему поучиться: он добивался реальных результатов. Его репутация не была запятнана чередой провалов, и он отличался справедливостью. К тому же вскоре он собирался выйти на пенсию: ему оставалось служить всего два года. Бакли брал от него все, что хотел, и ждал подходящего момента.

На пристани виднелись три фигуры, неподвижные как статуи. Бакли определил личности двоих еще прежде, чем судно пришвартовалось: сэр Джордж Ральстон стоял почти по стойке «смирно» в старомодной охотничьей куртке; Эмброуз Горриндж имел вид более расслабленный, но при этом официальный, поскольку на нем был смокинг. Оба с опаской наблюдали, как новоприбывшие сходят на берег. Они напоминали военачальников, отвечающих за оборону осажденного замка, которые ждут посредников по заключению перемирия и зорко следят за ними, чтобы не пропустить первых признаков обмана. Третий человек, в темной одежде, более высокий, чем остальные, явно был из числа слуг. Он стоял немного позади и флегматично взирал на море поверх их голов. Его поза красноречиво говорила о том, что некоторых гостей на Корси встречают с радостью, но полицейские к ним явно не относятся.

Гроган и Горриндж пожали друг другу руки. Бакли заметил, что его шеф не выразил никакого сочувствия вдовцу и не произнес даже формальных слов сожаления. Впрочем, он никогда этого не делал. Как-то раз он объяснил почему: «Это настолько неискренне, что оскорбляет, и они это чувствуют. В работе полицейского и так хватает фальши, не следует ее множить. Ложь вообще обидна». Если Ральстон или Горриндж и заметили это упущение, то не подали виду.

Говорил только Эмброуз. Когда они шли по широким газонам ко входу в замок, он сказал:

– Сэр Джордж организовал обыск замка и острова. Замок осмотрели полностью, еще три группы прочесывают остров, но они еще не закончили.

– Теперь этим займутся мои люди, сэр.

– Так я и думал. Остальные актеры в театре. Сэр Чарлз Коттрингем хотел бы перекинуться с вами парой слов.

– Он уточнил, о чем именно пойдет речь?

– Нет. Надо полагать, просто хотел известить вас о том, что он здесь.

– Это я и так знаю. Сейчас осмотрю тело, а потом был бы вам крайне признателен, если бы вы предоставили мне маленькую тихую комнату на сегодняшний день. Вероятно, она потребуется мне вплоть до понедельника.

– Думаю, мой кабинет подойдет лучше всего. Если вы позвоните из комнаты мисс Лайл, когда будете готовы, я покажу вам его. А Мунтер обеспечит вас всем необходимым. Мы с гостями будем в библиотеке, на тот случай если вам понадобимся.

Они прошли по большому коридору и поднялись по лестнице. Бакли не обращал внимания на обстановку. Он шел рядом с сэром Джорджем сразу за Гроганом и Эмброузом Горринджем и слушал, как Горриндж сжато, но в то же время исчерпывающе рассказывал о событиях, которые привели к смерти мисс Лайл: упомянул о ее приезде на остров, сообщил краткие сведения о каждом из гостей, о письмах с угрозами и том факте, что Кларисса посчитала необходимым привезти с собой частного детектива, мисс Корделию Грей, а также об исчезновении мраморной руки и обнаружении тела. Это было впечатляющее выступление, настолько отчужденное и фактографическое, словно его отрепетировали. Хотя, подумал Бакли, возможно, так оно и было.

У двери процессия остановилась, и Горриндж передал полицейским три ключа, сказав:

– Я запер все три двери, после того как обнаружил тело. Существует лишь один комплект ключей. Насколько я понимаю, вы не желаете, чтобы мы зашли вместе с вами.

Сэр Джордж впервые заговорил:

– Если вам понадоблюсь, господин главный инспектор, я буду с пасынком жены у него в комнате. Мальчик расстроен. Это естественно при таких обстоятельствах. Мунтер знает, где меня искать. – Он резко повернулся и ушел.

Гроган ответил на вопрос Горринджа:

– Вы нам очень помогли, сэр. Но, я думаю, здесь мы справимся сами.

Она осталась актрисой даже после смерти. Сцена в спальне отличалась необычайным драматизмом, хотя в общем и целом декорации подходили для мелодрамы, а реквизит блестел и резал глаза своей вычурностью. Доминирующим цветом был красный. И вот под алым балдахином, распластавшись, лежала она, намеренно задрав одну белую ногу, чтобы продемонстрировать бедро, с лицом, покрытым ненастоящей кровью, а режиссер и оператор ходили вокруг, выбирая удачный ракурс, боясь хоть чем-то испортить или нарушить эту искусно принятую провокационную позу. Гроган стоял справа от кровати и смотрел на нее, нахмурившись, словно недоумевая, правильно ли поступил режиссер, выбрав ее на эту роль. Потом наклонился и понюхал кожу на ее руке. Это выглядело странно. Бакли подумал: «Что такое раб твой, пес, чтобы мог сделать такое большое дело?»[28] Он бы не удивился, если бы она вздрогнула от возмущения, села на кровати, вытянула вперед руки и потребовала полотенце, чтобы стереть с лица это месиво.

Комната была битком набита экспертами: здесь были следователи, специалисты по снятию отпечатков пальцев и фотограф. Ищейки уже научились работать так, чтобы не мешать друг другу. Гроган, насколько было известно Бакли, никогда не прибегал к услугам гражданских специалистов для работы на месте преступления, и это казалось странным: ведь он много лет проработал в столичной полиции, где гражданских активно обучали и привлекали к работе. Но эти двое знали свое дело. Они передвигались аккуратно и уверенно, как пара котов, рыщущих в хорошо знакомом месте. Бакли работал с ними и раньше, но сомневался, что узнал бы их на улице или в пабе. Он устроился в стороне и уставился на старшего из них. Ему нравилось наблюдать за их руками, обтянутыми перчатками, настолько тонкими, что они напоминали блестящую вторую кожу. Теперь эти руки слили остатки чая в специальную флягу, закупорили ее, опечатали и подписали, осторожно упаковали чашку и блюдце в пластиковый пакет, отделили образец запекшейся крови от мраморной руки и поместили его в специально подготовленную пробирку; взяли саму руку, прикоснувшись к ней лишь кончиками пальцев, и опустили ее в стерильную коробку, осторожно подобрали пинцетом записку и вложили в предназначенный для нее конверт. У кровати его коллега с увеличительным стеклом и пинцетом собирал волосы с подушки, явно не замечая раскроенного лица. Когда полицейский патологоанатом закончит работу, постельное белье тоже спрячут в пластиковый пакет и добавят к другим уликам.

– Доктор Эллис-Джоунз как раз гостит у тещи в Уэрхеме, что очень удобно для нас, – произнес Гроган. – За ним отправили сопровождающих. Он должен приехать в ближайшие полчаса. Хотя вряд ли он может рассказать нам что-то, чего мы не видим сами. К тому же время смерти установлено довольно точно. Если считать, что в такой день тело остывает со скоростью около полутора градусов в час в течение первых шести часов, вряд ли эксперт сможет сообщить нам что-то новое. Он умерла в промежуток времени между часом двадцатью, когда девушка покинула ее, как говорит Эмброуз, и двумя сорока пятью, когда та же девушка обнаружила тело. Зная, что мисс Корделия Грей была последней, кто видел жертву живой, и первой, кто обнаружил тело, можно предположить, что она либо слишком беспечна, либо ей просто не везет. Мы сможем понять это, когда познакомимся с ней.

– Судя по виду крови, сэр, я бы сказал, что она умерла скорее раньше, чем позже, – заметил Бакли.

– Согласен. Полагаю, это произошло в течение получаса после того, как ее оставили одну. А что насчет цитаты под мраморной рукой? Вы ее узнаете, сержант?

– Нет, сэр.

– Прям от души отлегло. Это из «Герцогини Амальфи», как утверждает Эмброуз Горриндж, – пьесы, в которой мисс Лайл была занята в главной роли. «А кровь бьет фонтаном и орошает небеса». Я восхищен этой цитатой, хотя и не смог определить источник. В данном случае кровь фонтаном не била. Во всяком случае, не сильно. Методичное разделывание ее лица было произведено после смерти. И вполне понятно, для чего.

Это больше напоминало устный экзамен, подумал Бакли. Но вопрос был легким.

– Для того чтобы скрыть личность. Отвлечь внимание от истинной причины смерти. Удостовериться на сто процентов. Это был приступ злости, ненависти или страха.

– И потом, после вспышки насилия, наш литературно образованный убийца спокойно возвращает на место ватные подушечки для глаз? У него есть чувство юмора, сержант.

Они вместе перешли в ванную комнату, в которой роскошь той эпохи сочеталась с современным функционализмом. Огромная ванна была высечена из мрамора, а мебель сделана из красного дерева. Сиденье туалета тоже было деревянным, бачок располагался высоко. Стены были отделаны плиткой, каждая – с уникальным изображением в виде букета полевых цветов на голубом фоне. Еще там стояло псише в раме, украшенной ангелочками. Однако любовь к старине не помешала хозяину установить полотенцесушитель с подогревом, биде и душ над ванной. А на полке над раковиной был представлен широкий ассортимент ароматных масел для ванны, пудры и мыла в дорогой обертке.

С полотенцесушителя небрежно свисали четыре белых полотенца. Понюхав каждое из них и помяв своими огромными руками, Гроган произнес:

– Жаль, что полотенцесушитель с подогревом. Полотенца полностью высохли, как и ванна с умывальником. Невозможно определить, принимала ли она ванну перед смертью, если только доктор Эллис-Джоунз не обнаружит следы пудры или масла для ванны на ее коже, но даже это не может считаться доказательством. Хотя полотенца действительно имеют такой вид, как будто ими недавно пользовались, и источают слабый аромат. Как и тело… Причем запах один и тот же. Я думаю, она не торопилась. Выпила чаю, смыла макияж и приняла ванну. Если мисс Грей вышла от нее в двадцать минут второго, это позволяет заключить, что все случилось примерно без двадцати два.

Старший полицейский, ответственный за обследование места преступления, ждал у двери. Гроган пропустил его, потом отправился обратно в спальню и встал у окна, вглядываясь туда, где тончайшая фиолетовая линия отделяла темнеющее море от неба.

– Вы слышали об отравителе в Бердхерст-Райз? – спросил он.

– В Кройдоне, сэр? Когда использовался мышьяк?

– Три члена одной и той же семьи были отравлены мышьяком между апрелем 1928 года и мартом 1929 года: Эдмунд Дафф, государственный служащий в отставке, его золовка и ее овдовевшая мать. В каждом случае яд добавляли в еду или лекарство. Это мог быть только член семьи, но полиция так никого и не арестовала. Люди заблуждаются, считая, что при наличии узкого круга подозреваемых, которые знают друг друга, дело раскрыть легче. Это не так. Это, напротив, лишает нас права на ошибку.

Бакли отметил про себя, что ему никогда не приходилось слышать слово «ошибка» из уст Грогана, и его эйфория сменилась легким беспокойством. Он подумал о сэре Чарлзе Коттрингеме, который сейчас прохлаждался в театре, о главном констебле, а также о том, что в понедельник новость появится во всех газетах: «Жену баронета забили до смерти в замке на острове»; «Известная актриса убита». Это было не то дело, которое полицейский, надеявшийся на карьерный рост, мог позволить себе проиграть. Бакли недоумевал, что такого было в этой комнате, в жертве, в орудии убийства, быть может – в самом духе острова Корси, что диктовало столь удручающую осторожность.

Мгновение оба молчали. Вдруг послышался рев – моторная лодка обогнула восточную оконечность острова, подняв широкую волну, которая плеснула на пристань. Гроган заметил:

– Доктор Эллис-Джоунз, как всегда, решил появиться весьма эффектно. Он сообщит нам то, что мы уже знаем: перед нами женщина, и она мертва. Потом он объявит о том, о чем мы догадались сами: ее смерть наступила не в результате несчастного случая или самоубийства, и произошло это между часом двадцатью и двумя сорока пятью. После этого мы наконец возьмемся за дело и выясним, что нам могут сообщить подозреваемые. И начнем с баронета.

Было почти полпятого, и Эмброуз с Айво, Роумой и Корделией стояли на пристани, глядя, как «Шируотер» увозит актеров в Спимут, огибая восточную оконечность острова и исчезая из виду. Эмброуз сказал:

– Что ж, возможно, их лишили звездного часа под светом софитов, но едва ли они могут жаловаться на то, что день выдался скучным. Новости об убийстве Клариссы к ужину разнесутся по всей стране. Это означает, что на рассвете можно ожидать нашествия журналистов.

– Что вы собираетесь делать? – спросил Айво.

– Я никому не позволю высадиться на остров, однако не так жестоко, как де Корси во временя чумы. Тем не менее остров – моя частная собственность. И я дам указания Мунтеру переадресовывать все звонки в полицию Спимута. Полагаю, у них есть отдел по связям с общественностью. Пусть они этим и занимаются.

Корделия, все еще в своем хлопковом платье, дрожала. Яркий день уже начинал угасать. Скоро наступит прекрасный переходный момент, когда закатное солнце сверкнет последними, самыми яркими лучами, подчеркнув цвет травы и деревьев, так что сам воздух наполнится зеленым сиянием. Тени уже удлинились и тяжело легли на террасу. Рыбаки развернулись и уплыли домой, и море растянулось перед ними в безмолвном спокойствии. Лишь два полицейских катера тихо бились о пристань, а гладкие кирпичные стены и башни замка, на мгновение осветившиеся ярко-красным заревом, потемнели и нависли над ними, массивные и зловещие.

Когда они проходили по большому холлу, замок встретил их странной тишиной. Где-то наверху полицейские проводили свои секретные процедуры, связанные со смертью. Сэр Джордж либо находился на допросе, либо сидел с Саймоном у него в комнате. Никто, похоже, ничего не знал наверняка, да и не хотел спрашивать. В ожидании официального допроса они, как и договорились, вчетвером отправились в библиотеку. Возможно, в гостиной им было бы удобнее, но тут по крайней мере было достаточно материала для тех, кто притворялся, будто хочет почитать. Айво занял единственное большое кресло и откинулся на спинку, уставившись в потолок и вытянув длинные ноги. Корделия сидела у стола и медленно листала переплетенные экземпляры «Иллюстрейтед Лондон ньюс» за 1876 год. Эмброуз стоял к ним спиной и смотрел на газон. Больше всех волновалась Роума – она вышагивала между книжными полками, как заключенный на обязательных работах. Все испытали облегчение, когда Мунтер с женой принесли чай – тяжелый серебряный заварочный чайник, медный чайник с кипятком и чайный сервиз фабрики Минтона. Мунтер задернул занавески на высоких окнах и зажег свечи. Огонь с треском ожил. Как ни парадоксально, в библиотеке тут же стало уютнее, но гнетущее впечатление усилилось, как будто они были заперты в ее затененной изолированной безмятежности. Всем хотелось пить. Ни у кого не было аппетита, но с тех пор как нашли тело, они мечтали о крепком чае или кофе, который одновременно успокаивает и бодрит. Все взялись за чашки и блюдца, потому что хотели занять себя хоть чем-нибудь. Эмброуз уселся подле Корделии. Помешивая чай, он сказал:

– Айво, вы в курсе всех лондонских слухов. Расскажите нам об этом человеке – Грогане. Признаюсь, при первой встрече он мне не понравился.

– Никто не в курсе всех лондонских слухов. Лондон, как вам прекрасно известно, представляет собой целое собрание поселений, которые различаются с социальной, профессиональной и географической точек зрения. Однако театральные и полицейские слухи изредка пересекаются. Между актерами и детективами есть некое родство, как между актерами и хирургами.

– Избавьте нас от прослушивания вашей диссертации. Что вам о нем известно? Вы с кем-то говорили, я полагаю?

– Я признаю, что действительно позвонил одному знакомому из этой комнаты, пока вы принимали Грогана со свитой. История такова: он уволился из столичной полиции, потому что не мог мириться с коррупцией, царившей в Управлении уголовных расследований. Это, разумеется, случилось до последней «зачистки». Очевидно, он истинный герой, воспетый Уильямом Моррисом в строках: «Более не мой рыцарь и не божий рыцарь; ты белее, чем они, и намного чище, и лучше, и искреннее». Это должно обнадежить вас, Роума.

– Ничто, касающееся полиции, меня не обнадеживает.

Эмброуз сказал:

– Следует проявить осторожность, предлагая ему выпить. Он может расценить это как попытку подкупа. Интересно, главный констебль или кто там несет ответственность за такие решения, послал его сюда специально, чтобы он провалил задание?

Роума резко возразила:

– С какой стати кому-нибудь так поступать?

– Лучше пусть провалится приезжий, чем один из своих людей. А провалиться тут очень легко. Это же хрестоматийное убийство: узкий круг подозреваемых, изолированное место преступления, весьма удачно отрезанное от материка, известные terminus a quo[29] и terminus ad quem[30]. Вполне разумно рассчитывать на то, что это дело можно закрыть – ведь так говорят в полиции? – за неделю. Все думают, что преступление раскроют исключительно быстро. Но если убийца будет сохранять спокойствие и держать рот на замке, я очень сильно сомневаюсь, что ему или ей грозит реальная опасность. Все, что ему нужно – проявим благородство и предположим, что это мужчина, – это придерживаться своей версии событий. Никаких оправданий, никаких приукрашиваний, никаких объяснений. Дело не в том, что полицейские знают или о чем подозревают, а в том, что могут доказать.

– Вы говорите так, будто не хотите, чтобы преступление раскрыли, – заметила Роума.

– Если отбросить в сторону мои личные переживания по поводу убийства, я предпочел бы, чтобы его раскрыли. Не хотелось бы провести остаток жизни в качестве подозреваемого в убийстве.

– Это же привлечет летних туристов, не правда ли? Люди любят кровь и ужасы. Вы сможете показывать место преступления – разумеется, за дополнительную плату в двадцать пенсов.

Эмброуз непринужденно произнес:

– Я не потворствую сенсуализму. Вот почему летним посетителям не показывают склеп. А это убийство вообще образец дурного вкуса.

– Любое убийство являет собой образец дурного вкуса.

– Не всегда. Можно было бы придумать увлекательную настольную игру, основанную на классификации классических убийств по степени безвкусицы. Но это кажется мне исключительно нелепым, экстравагантным и театральным.

Роума, выпив одну чашку чая, уже наливала себе следующую.

– Что ж, это весьма подходящее описание. Странно, что нас оставили здесь одних, не правда ли? – добавила она. – Я думала, к нам приставят сотрудника в штатском, который будет сидеть и записывать за нами каждое слово.

– Полицейские знают границы своей территории и своих полномочий. Я предоставил им возможность пользоваться кабинетом, и, естественно, они заперли две гостевые комнаты. Но это все равно мой дом и моя библиотека, и сюда они могут входить только по приглашению. Пока они не выдвинут обвинение против кого-то конкретно, все мы имеем право на то, чтобы к нам относились как к невиновным. Даже Ральстон, надо полагать… Хотя как супруг он получает почетный статус главного подозреваемого. Бедный Джордж! Если он действительно ее любил, должно быть, для него это настоящий ад.

– Мне кажется, он разлюбил ее через полгода после свадьбы, – сказала Роума. – Должно быть, когда понял, что она не способна хранить верность.

Эмброуз спросил:

– Он никогда это не показывал, не так ли?

– При мне – нет, но я редко их видела. А что он мог сделать, столкнувшись с таким неподчинением? Едва ли с неверной женой можно поступить так же, как с непокорным младшим офицером. И все же, я думаю, ему это не нравилось. Но если он не убивал ее, а я не верю, что убийца – именно он, наверняка он испытывает благодарность к тому, кто приложил к этому руку. Деньги пригодятся для спонсирования фашистской организации, которой он управляет. Союз британских патриотов – СБП. Разве из названия не следует, что это фашистский фронт?

Эмброуз улыбнулся.

– Ну, я не думаю, что туда входят одни троцкисты и международные социалисты. Все это довольно безобидно. Идеи, воспеваемые в «Бойз оун пейпер»[31], и стареющая армия.

Роума со стуком опустила чашку на стол и принялась беспокойно ходить по комнате.

– Боже, да вы мастер по самообману? Это отвратительно, возмутительно и совершенно непростительно для всех нас! Люди, о которых идет речь, на самом деле относятся к этому очень серьезно. Они действительно верят в эту опасную чушь! Так давайте посмеемся над этим и, возможно, таким образом решим все проблемы. Когда обстановка накалится, кого, как вы думаете, будет защищать эта стареющая армия? Бедных пролетариев? Очень сомневаюсь!

– Надеюсь, они будут защищать меня.

– О, обязательно, Эмброуз, непременно! Вас и многонациональные корпорации, истеблишмент и медиамагнатов. Денег Клариссы хватит, чтобы богатые остались в замке, а бедные – у ворот.

Эмброуз ехидно поинтересовался:

– Разве вы не получите что-то из ее денег? И вам они не пригодятся?

– Разумеется, деньги всегда пригодятся. Но это не важно. Полагаю, я порадуюсь, когда действительно что-то получу, но мне они не нужны. И, уж конечно, это не настолько важно, чтобы убить человека. Если уж на то пошло, я не знаю, что может быть настолько важным.

– О, полно вам, Роума, не будьте наивной! Достаточно беглого просмотра ежедневных газет, чтобы узнать, ради чего люди убивают. Прежде всего из-за опасных и разрушительных чувств. Таких как любовь, например.

Мунтер, стоявший у двери, кашлянул – довольно театрально, подумала Корделия, как актер, исполняющий роль лакея, – и произнес:

– Прибыл патологоанатом доктор Эллис-Джоунз, сэр.

Эмброуз на мгновение задумался, будто недоумевая, следует ли ему официально поприветствовать новоприбывшего.

– Лучше мне туда явиться, я полагаю. Полицейские знают, что он здесь?

– Пока нет, сэр. Я посчитал, что сначала стоит сообщить вам.

– Где он, этот патологоанатом?

– В большом холле, сэр.

– Что ж, мы не можем заставлять его ждать. Лучше отведите его к главному инспектору Грогану. Полагаю, ему может кое-что понадобиться. Например, горячая вода. – Он неуверенно огляделся, словно рассчитывая, что кувшин и раковина материализуются из воздуха.

Мунтер исчез. Айво пробормотал:

– Вы говорите так, будто он собирается принимать роды.

Роума резко развернулась, и в ее голосе прозвучало раздражение и одновременно брезгливость:

– Но ведь он не собирается проводить вскрытие здесь!

Все уставились на Корделию. Она думала, что Эмброуз уж точно знает все процедуры, но в его глазах застыл немой вопрос и удивление. Она сказала:

– Нет. Он проведет предварительное обследование на месте преступления. Он измерит температуру тела, попытается установить время смерти. Потом ее увезут. Они не любят перемещать тела до тех пор, пока патологоанатом не осмотрит их и не подтвердит факт смерти.

– Любопытно, как много вы знаете для девушки, которая называет себя секретарем-компаньонкой, – заметила Роума. – Хотя, конечно, я забыла: Эмброуз сказал, что вы частный детектив. Вероятно, вы сможете объяснить, почему нам всем пришлось сдать отпечатки пальцев. Лично мне показалось страшно унизительным, когда меня хватали за пальцы и прижимали их к дощечке. Было бы не так отвратительно, если бы они разрешили делать это самостоятельно.

– Разве полицейские не объяснили, для чего это надо? – спросила Корделия. – Если обнаружатся какие-нибудь отпечатки в комнате Клариссы, они сразу исключат наши.

– Или подтвердят их идентичность. А чем еще они занимаются, помимо того что мучают Джорджа? Видит Бог, они привезли достаточно людей.

– Среди них есть, вероятно, эксперты из патологоанатомической лаборатории. Еще там могут быть полицейские, которые работают на месте преступления. Они собирают вещественные доказательства вроде образцов крови и телесных выделений. Заберут постельное белье и чашку с блюдцем. Отправят на экспертизу остатки чая, чтобы выяснить, не отравили ли ее. Есть вероятность, что ее накачали лекарствами, прежде чем убить. Уж очень спокойно она лежала на спине.

– Клариссе не обязательно было накачиваться лекарствами, чтобы спокойно лежать на спине, – вставила Роума.

Потом она оглядела присутствующих и, густо покраснев, воскликнула:

– Простите! Я не должна была этого говорить. Я просто не могу в это поверить! Не представляю, как она лежит там, забитая насмерть. У меня не настолько развито воображение. Она была жива, теперь мертва. Она мне не нравилась, и я ей не нравилась. Смерть не меняет этого факта. – Едва не спотыкаясь, она побрела к двери. – Схожу погулять. Мне нужно выбраться из этого места. Если я понадоблюсь Грогану, он сможет меня найти.

Эмброуз наполнил заварочный чайник и налил себе еще чашку чая, потом лениво устроился рядом с Корделией.

– Вот что удивляет меня, когда речь идет о политических убеждениях. Ее кузину, женщину, с которой они практически выросли вместе, зверски убили и вскоре будут профессионально разделывать в кабинете патологоанатома. Очевидно, что у нее шок. Но, по сути, она переживает не больше, чем если бы ей сообщили, что у Клариссы случился приступ ревматизма. Однако стоит лишь упомянуть о несчастном Союзе британских патриотов Ральстона, как у нее начинается настоящая истерика.

– Она напугана, – заметил Айво.

– Это и так ясно, но кем? Ведь не жалкой же кучкой воинов-дилетантов?

– Иногда я и сам их боюсь. Полагаю, она права насчет денег и Ральстон получит бо2льшую часть. Это сколько?

– Не знаю, мой дорогой Айво. Кларисса никогда не посвящала меня в подробности своих личных финансов. Мы не были настолько близки.

– А я думал, что были.

– Даже если бы и были, сомневаюсь, что она поделилась бы этими сведениями. У Клариссы была одна удивительная особенность. Вы не поверите, но это правда. Она любила сплетничать, но умела хранить секреты, когда хотела. Кларисса обожала тайны и полезные сведения выдавала крупицами.

– Как необычно и как опасно, – непринужденно заметил Айво.

Корделия посмотрела на них – в яркие, горящие недобрым огоньком глаза Эмброуза и на обтянутый кожей угловатый скелет Айво, сидевшего в кресле, на его длинные костлявые кисти и запястья, которые казались слишком худыми и хрупкими, на землистого цвета лицо с выпирающими скулами, повернутое к потолку с лепниной. Ее охватили противоречивые чувства: злость, глубокая жалость и менее знакомое чувство, в котором она угадала зависть. Они выглядели настолько уверенными в своей насмешливой независимости. Неужели что-то действительно могло тронуть или разволновать их души, кроме перспективы испытать боль на себе? Но даже физическую боль, которая уравнивает всех, они встретили бы с отвращением или саркастическим презрением. Разве не так Айво смотрел в глаза собственной смерти? Тогда с какой стати ожидать, что он станет оплакивать женщину, которая никому из них особо не нравилась, а теперь лежала наверху с раздробленным лицом? И все же не обязательно было повторять избитый афоризм Донна, чтобы почувствовать: они отдавали дань смерти, и что-то в их отношениях, в самом замке, в воздухе, которым они дышали, подверглось влиянию произошедшего и слегка изменилось. Вдруг она почувствовала себя очень одинокой и очень молодой. Она заметила, что Эмброуз смотрит на нее. Словно прочитав ее мысли, он сказал:

– Отчасти ужас убийства заключается в том, что оно лишает усопшего прав. Полагаю, никто из находящихся в этой комнате не был особенно предан Клариссе. Но если бы она умерла естественной смертью, мы оплакивали бы ее, вспоминая о ней со смешанными чувствами – печалью, сожалением и жалостливым интересом, какой обычно испытываем к недавно умершим людях. А сейчас мы думаем лишь о себе. Ну разве нет? Разве нет?

Айво ответил:

– Думаю, что Корделия – нет.

Библиотека вновь объяла их своим безмолвием. Но слух всех троих был слишком напряжен, так что они улавливали каждый шорох, и все три головы одновременно повернулись, когда в коридоре раздались приглушенные шаги, а в отдалении – тихий стук закрывшейся двери, который нельзя было спутать ни с чем.

Айво прошептал:

– Думаю, ее увозят.

Он молча исчез за одной из занавесок, и Корделия последовала за ним. Между широкими газонами, посеребренными лунным светом, четыре темные вытянутые фигуры, которые даже не отбрасывали тени, как призраки, склонились, чтобы выполнить свою работу. За ними шагал сэр Джордж, напряженный, с идеально прямой спиной, словно на боку у него висел меч. Маленькая процессия напоминала группу плакальщиков, которые тайком хоронят своего мертвеца в соответствии с каким-то запрещенным эзотерическим ритуалом. Корделия, измученная пережитым шоком, жалела, что не в состоянии испытать то, что подобает в таких случаях. Вместо этого она чувствовала какой-то первобытный ужас, в ее сознании возникли образы чумных больных и сцена тайного убийства, она представляла себе, как люди де Корси избавлялись от его жертв под покровом ночи. Ей показалось, что Айво перестал дышать. Он молчал, но, прижавшись к его твердому плечу, она как будто ощущала, как напряженно он вглядывается в даль. Потом занавески распахнулись, и за их спинами возник Эмброуз.

– Она приехала в лучах утреннего солнца, а покидает нас при свете луны. Но я должен быть там, – сказал он. – Грогану следовало сказать мне, что они готовятся забрать ее. Этот человек ведет себя возмутительно!

И вот, подумала Корделия, Кларисса отправляется в последнее путешествие с острова Корси под аккомпанемент его голоса с нотками недовольства.

Через час дверь открылась и вошел сэр Джордж. Должно быть, от него не укрылись их изумленные взгляды, таящие в себе вопрос, который никто не осмеливался задать. Он произнес:

– Гроган вел себя очень вежливо, думаю, пока у него нет никаких версий, но, полагаю, он знает свое дело. Должно быть, тяжело нести службу с таким цветом волос, он ведь рыжий… Конспирация, знаете ли…

– Думаю, работа детектива на таком уровне сводится к перекладыванию бумаг. Сомневаюсь, что ему часто приходится прятаться в кустах, – мрачно заметил Эмброуз, поджав губы, чтобы не скорчить гримасу.

– Должно быть, наружным наблюдением он тоже занимается – прикладывает руку, так сказать. Вообще мог бы и покраситься. – Он взял «Спектейтор» и устроился за столом с таким спокойным видом, будто сидел в своем лондонском клубе.

Другие стояли и наблюдали за ним с недоуменным молчанием. Корделия подумала: «Мы ведем себя как студенты перед устным экзаменом, которые хотят узнать, какие вопросы их ждут, но не решаются спросить». Та же мысль, должно быть, пришла на ум Айво. Он сказал:

– Полицейские не проводят конкурс на лучшего подозреваемого года. Признаюсь, мне любопытно, какова их стратегия и тактика. Написать рецензию на спектакль по Агате Кристи явно недостаточно, чтобы подготовиться к реальности. Так как все прошло, Ральстон?

Сэр Джордж оторвался от журнала и, похоже, серьезно задумался над вопросом.

– Как и следовало ожидать. Спрашивали, где именно я был и что делал сегодня днем. Я сказал, что наблюдал за птицами на западных скалах. Еще сказал, что видел в бинокль, как Саймон плыл к берегу, когда возвращался обратно. Похоже, они посчитали, что это важно. Интересовались деньгами Клариссы. Сколько? Кто их получит? Гроган двадцать минут потратил на расспросы о жизни птиц на Корси. Пытался расположить меня к себе, наверное. Я еще подумал, что это странно.

– Скорее, пытался поймать вас в ловушку, спрашивая об особенностях гнездования несуществующих особей, – сказал Айво. – А что насчет сегодняшнего утра? Предполагается, что мы должны в деталях помнить каждую минуту? – Он, как всегда, говорил непринужденно, но все четверо знали, о чем он спрашивает, и осознавали важность ответа.

Сэр Джордж снова взялся за журнал.

– Я не сказал больше, чем посчитал нужным, – не поднимая головы, ответил он. – Поделился с ними подробностями осмотра церкви и Дьявольского котла. Упомянул об утоплении, но имен не называл. Ни к чему сбивать следователей с толку старой историей. Их это не касается.

Айво произнес:

– Вы обнадежили меня. Именно такой линии я и собирался придерживаться. Я перекинусь парой слов с Роумой, когда появится возможность, а вы, Эмброуз, могли бы поговорить с мальчиком. Как сказал Ральстон, нет никакого смысла сбивать их с толку старыми, печальными, давно забытыми россказнями.

Никто не ответил, а сэр Джордж вдруг оторвался от журнала.

– Простите, совсем забыл. Теперь они вызывают вас, Корделия.

Корделия могла понять, почему Эмброуз предоставил в распоряжение полиции именно кабинет. Он был меблирован как офис, не отличался большими размерами и позволял собрать всех полицейских в одном месте, чтобы не мешали хозяину. Но, опустившись на стул из красного дерева и тростника перед главным инспектором Гроганом, сидевшим по другую сторону стола, она пожалела, что Эмброуз выбрал именно этот частный музей, посвященный убийствам, а не любую другую комнату. Стаффордширские статуэтки, заполонившие настенную полку за головой Грогана, словно выросли, больше не походили на причудливые антикварные фигурки, а напоминали живых людей; их пустые раскрашенные лица, оживая, начинали светиться и корчиться, а викторианские плакаты с грубо начертанными виселицами и камерами смертников ужасали прославлением извечной жестокости человека к человеку. Сама же комната теперь казалась меньше, и Корделия чувствовала себя так, словно ее заперли в пугающей близости к следователям. Она с трудом осознала, что в углу у окна почти без движения сидит женщина-полицейский в форме и наблюдает за происходящим, как дуэнья. Неужели они предполагали, что она упадет в обморок или обвинит Грогана в том, что он издевается над ней? Она на мгновение задумалась, была ли это та самая безымянная дама, которая помогла перенести ее одежду и вещи из комнаты де Моргана в новую спальню, несомненно, все тщательно осмотрев, прежде чем аккуратно разложить на кровати.

Она впервые поймала себя на мысли, что разглядывает Грогана. Казалось, он даже больше и выше, чем человек, которого она видела сошедшим с полицейского катера. Густые золотисто-рыжие волосы казались длиннее, чем обычно носили полицейские. Одна прядь падала ему на лоб, и время от времени он откидывал ее назад огромной рукой. Несмотря на размер, его лицо с выпирающими скулами и глубоко посаженными глазами казалось худощавым. Поросль волос под скулами воплощала некое животное начало, и это впечатление странным образом диссонировало с великолепно скроенным деловым костюмом из твида. Кожа у него была розовая, так что в его лице преобладали оттенки красного; даже белки глаз, казалось, налились кровью. Когда он поворачивал голову, Корделия заметила над безупречным воротником четкую линию между загорелым лицом и белой шеей. Переход был настолько резким, что Гроган походил на человека, которому сначала отрубили голову, а потом приставили заново. Она попыталась представить его с рыжей бородой, как искателя приключений времен Елизаветы, но этот образ ему не шел. Несмотря на всю его силу, он едва ли вписался бы в ряды завоевателей – скорее тайно плел бы интриги в кулуарах. Быть может, такой человек мог служить в камере пыток лондонского Тауэра и управлять рычагами виселицы? Но это было несправедливо. Она выкинула из головы неприятные образы и заставила себя вспомнить, кто он на самом деле: старший офицер полиции из двадцатого века, связанный уставом полиции, ограниченный правилами судебного производства. Должностное лицо, которое выполняет жизненно необходимую, хоть и неприятную работу и имеет право рассчитывать на сотрудничество с ее стороны. И все же она сожалела, что так сильно напугана. Она ожидала, что испытает волнение, но никак не приступ унизительного ужаса. Она сумела взять себя в руки, но с грустью осознавала, что Гроган благодаря своему опыту уловил состояние ее души и не мог этому не радоваться.

Он молча слушал, пока она по его просьбе вспоминала череду событий, начиная с появления сэра Джорджа на Кингли-стрит до обнаружения тела Клариссы. Она передала ему коллекцию анонимных писем, и он разложил их на столе перед собой. Время от времени, слушая, как ее голос то и дело срывается и затихает, он перетасовывал их, будто пытался выявить какую-то систему. Корделия была рада, что ее не проверили на детекторе лжи. Игла наверняка подпрыгнула бы в определенных моментах. Она не давала ложных показаний, но старательно опускала факты, о которых решила не сообщать: смерть ребенка Толли, слова Клариссы в Дьявольском котле, просьба Роумы о деньгах, в которых ей отказали. Корделия пыталась оправдать свое молчание тем, что для него такие подробности не представляют интереса. Она слишком устала, чтобы ломать голову над моральной стороной своего решения, и, вспоминая разбитое в кровь лицо Клариссы, знала только одно: кое-что она просто не может заставить себя рассказать.

Гроган заставлял ее снова и снова излагать свою версию событий, уделяя особое внимание запиранию дверей спальни. Была ли она уверена, что слышала, как Кларисса повернула ключ? Точно ли помнит, что действительно заперла свою собственную дверь? Иногда Корделия думала, что он намеренно пытается запутать ее, как умеют адвокаты запутать ответчика, притворяясь, что чего-то не поняли. Она ощущала все большую усталость, глядя на его сильную руку, лежащую в островке света от настольной лампы, и красноватые волоски, поблескивающие на пальцах. Она слышала тихий шелест, когда сержант Бакли переворачивал страницы. Должно быть, она говорила больше часа, когда он наконец закончил долгий допрос и они оба замолчали. И тут он вдруг, словно невзначай, спросил:

– Так вы называете себя детективом, мисс Грей?

– Я никак себя не называю. Я владею и управляю детективным агентством.

– Интересное разграничение. Но у нас нет времени углубляться в это сейчас. Вы говорите, сэр Джордж Ральстон нанял вас в качестве детектива. Вот почему вы оказались здесь, когда погибла его жена. Допустим, вы могли бы мне рассказать, много ли вам удалось выяснить на данный момент.

– Меня наняли следить за его женой. А я допустила, чтобы ее убили.

– Будем откровенны. Вы говорите, что стояли рядом и позволили убить ее?

– Нет.

– Тогда убили ее сами?

– Нет.

– Или подбили кого-то на убийство, помогли ему, заплатили за это?

– Нет.

– Тогда прекратите себя жалеть. Полагаю, вы не думали, что ей грозит реальная опасность. Как и ее супруг. Как и лондонская полиция, судя по всему.

– Вероятно, у них были причины для подобного скепсиса, – заметила Корделия.

Вдруг он пронзил ее пристальным взглядом.

– В самом деле?

– Я задавалась вопросом, не отправила ли мисс Лайл одну из записок сама себе, ту, которую напечатали на машинке ее супруга. Он тогда был в Америке, так что сам точно не мог ее отправить.

– И с какой стати ей было это делать?

– Чтобы оправдать сэра Джорджа. Думаю, она боялась, что полицейские его заподозрят. Разве не супруга обвиняют первым делом? Она хотела убедиться, что ему ничего не грозит. Быть может, потому, что не хотела, чтобы они теряли на него время. А может, потому, что действительно знала: он невиновен. Думаю, лондонские полицейские подозревали, что она сама отправила это письмо.

– Они не только заподозрили, – произнес Гроган. – Они проверили слюну на клапане конверта. Она принадлежала человеку с той же группой крови, что и у мисс Лайл, а это редкая группа. Они попросили ее напечатать для них безобидное послание, в котором были такие же буквы и в таком же порядке, как в цитате. Увидев такое «доказательство», они тактично предположили, что она сама могла отправить записку. Она все отрицала. Однако после этого едва ли можно было ожидать, что местные полицейские отнесутся к подобным угрозам серьезно.

Значит, она была права: одну записку Кларисса отправила сама. Однако она могла ошибиться в мотивах ее поступка. В конце концов, послание было оформлено кое-как. Но действительно ли оно обеспечивало алиби сэру Джорджу? Одно было ясно: полицию ничуть не заинтересовало то, что показалось им эксцентричной выходкой женщины, пытающейся привлечь к себе внимание и, вероятно, психически неуравновешенной. И это прекрасно вписывалось в планы настоящего преступника. Кто-нибудь высказывал Клариссе предположение о том, что она сама отправила себе эту записку? Ограничилась ли она одним посланием? Быть может, вся переписка с цитатами была следствием тщательно спланированного заговора между ней и другим человеком? Но Корделия почти сразу же отвергла эту версию, поскольку была уверена: Кларисса с ужасом ждала новых записок. Ни одна актриса не смогла бы симулировать такой страх. Она знала, что умрет. И умерла.

Корделия почувствовала, что оба мужчины пристально смотрят на нее. Она сидела молча, сложив руки на коленях, опустив глаза, погрузившись в свои мысли, и ждала, когда кто-то из них нарушит тишину. Когда главный инспектор заговорил, ей показалось, что она различила в его голосе новые интонации, за которыми, по-видимому, скрывалось уважение.

– Вы сделали еще какие-нибудь выводы, изучив послания?

– Я подумала, что их могли отправить два разных человека помимо мисс Лайл. Я не видела первые полдюжины писем, которые она получила, и подумала, что они, возможно, отличались от более поздних посланий. А в большинстве из тех, что я видела и передала вам, использованы цитаты, которые можно найти в словаре издательства «Пингвин». Думаю, тот, кто их печатал, держал перед собой открытую книгу.

– Используя разные пишущие машинки?

– Это несложно. Машинки не новые, да и модели разные. В Лондоне и его окрестностях множество магазинов, где продают новые и отремонтированные пишущие машинки и выставляют на витрину пару моделей, чтобы люди могли опробовать их в деле. Было бы практически невозможно определить, на какой машинке напечатано то или иное письмо, если ходить из магазина в магазин и печатать по паре строк на каждой.

– И кто, как вы полагаете, этим занимался?

– Не знаю.

– А как насчет первого анонимного автора? Которого, как вам кажется, в принципе могла посетить такая гениальная идея?

– Этого я тоже не знаю.

Больше Корделия говорить не хотела. Она и так рассказала достаточно – возможно, слишком много. Если они намерены нащупать мотивы, пусть ищут сами. Она знала лишь об одном мотиве написания анонимных писем и не собиралась о нем сообщать. Если Айво Уиттингем промолчал о трагедии Толли, она поступит так же.

Гроган снова заговорил, подавшись к ней через стол, и его мощное тело и хриплый грубый голос едва не заворожили ее – настолько осязаема была его сила.

– Давайте откровенно обсудим один вопрос. Мисс Лайл забили до смерти. Вы знаете, что с ней произошло. Вы видели тело. Быть может, она не была доброй женщиной, купавшейся в любви окружающих. Но это не имеет отношения к делу. Она имела право дожить до естественной смерти, как вы, или я, или любое существо, которое живет в соответствии с общественным порядком.

– Разумеется. Не понимаю, какая необходимость об этом говорить.

Почему ее голос прозвучал так стыдливо, почти недовольно?

– Вы не поверите, что порой приходится говорить, когда проводится расследование убийства! Профсоюз живых – это самое могущественное общество взаимной защиты в мире. Приходится думать о других, чтобы их защитить, но о себе – в первую очередь. Моя работа – думать о ней.

– Ее не вернуть. – Слова, сорвавшиеся с губ, поразили ее своей грустной банальностью.

– Но я могу остановить того, кто это сделал, и не дать ему повторить содеянное. Никто не может быть опаснее убийцы, которому все сошло с рук. Я утомляю вас банальностями, потому что хочу, чтобы вы кое-что поняли. Возможно, вам повезло, что вы так умны, мисс Грей. Но вы здесь не для того, чтобы раскрыть преступление. Это моя работа. Вы здесь не для того, чтобы защищать живых. Оставьте это юристам. Вы здесь даже не для того, чтобы защищать мертвых. Они меньше всего нуждаются в вашем покровительстве. On doit des regards aux vivants; on ne doit aux morts que la verite2. Вы образованная молодая женщина и наверняка знаете, что это значит.

– «Дань уважения надлежит отдавать живым; мертвым мы должны только правду». Это Вольтер, не так ли? Однако меня учили другому произношению. – Едва произнеся это, она устыдилась.

Но, к ее изумлению, он расхохотался в ответ:

– Держу пари, так оно и было, мисс Грей. Готов поспорить. Я учился по самоучителю с транскрипцией. Только подумайте: для детектива нет лучшего девиза. А ведь речь идет о частном детективе женщине, которая хотела бы помочь полиции и одновременно лечь спать с чистой совестью. Так не бывает, мисс Грей. Так не бывает.

Она не ответила. Через мгновение Гроган сказал:

– Что немного удивляет меня, мисс Грей, так это тот факт, как много вы заметили, когда обнаружили тело, и как внимательно оценили обстановку. Большинство людей, не говоря уж о молодых женщинах, были бы в шоке.

Корделия подумала, что он имеет право знать правду, по крайней мере ту ее часть, которая была известна ей самой.

– Я знаю. Меня это тоже удивило. Думаю, произошло вот что: я просто не могла испытать такую бурю чувств. Это было настолько ужасно, что казалось почти нереальным. Мой интеллект взял на себя основную работу, превратив все в детективную головоломку, потому что если бы я не смогла отвлечься от ужаса, осматривая комнату и обращая внимание на такие мелочи, как отпечаток помады на чашке, то не смогла бы это вынести. Вероятно, так чувствуют себя медики на месте трагедии. Нужно думать о технической стороне дела, потому что в противном случае придется осознать, что лежащий перед тобой человек мертв.

Сержант Бакли тихо сказал:

– Именно так полицейские и учатся вести себя на месте, где произошел несчастный случай. Или убийство.

Не отводя взгляда от Корделии, Гроган сказал:

– Значит, вы считаете, что это правдоподобно, не так ли, сержант?

– Да, сэр.

Страх обостряет восприятие, как и прочие чувства. Глядя на красивое и довольно мрачное лицо сержанта Бакли, на сдержанную самодовольную улыбку, Корделия думала, что вряд ли он когда-либо в своей жизни нуждался в такой защите, и задавалась вопросом, пытался ли он своими словами продемонстрировать сочувствие или поддерживал начальника в реализации плана допроса, который они согласовали заранее.

Главный инспектор сказал:

– И какие именно выводы вам удалось сделать, когда вы столь успешно отключили ваши эмоции?

– Прежде всего я заметила очевидное: занавески были задернуты, при том что они были открыты, когда я уходила. Пропала шкатулка с драгоценностями. Еще она успела выпить чай. Я подумала: как странно, что мисс Лайл сняла макияж, но на чашке остался отпечаток губной помады. Это меня удивило. У нее очень чувственные… были очень чувственные губы, и она пользовалась жирной помадой, которая легко смазывается. Тогда почему помада не стерлась во время обеда? Похоже, она накрасила губы снова, перед тем как выпить чай. Но если это так, зачем она сняла остальной макияж? Перепачканные ватные шарики были разбросаны по всему туалетному столику. И я обратила внимание, что для раны на голове крови вытекло не так много. Я подумала, что ее, должно быть, убили другим способом, а лицо изуродовали после. Еще я задалась вопросом, зачем ей наложили ватные подушечки на глаза. Должно быть, это сделали уже после ее смерти. Они не могли лежать на глазах, пока ей разбивали лицо.

Когда она закончила, наступила долгая пауза. Потом Гроган абсолютно бесстрастно произнес:

– Вы должны сидеть по другую сторону стола, мисс Грей.

Корделия помолчала, потом продолжила, надеясь, что ее слова будут скорее полезны, чем причинят вред.

– Я должна сказать вам кое-что еще. Я знаю, что сэр Джордж не мог убить жену. Уверена, вы не стали бы его подозревать в любом случае, но кое-что вы должны знать. Когда он впервые вошел в спальню и я выпалила: «Мне так жаль!» – он посмотрел на меня с изумлением, перемешанным с ужасом. Я поняла: на мгновение он заподозрил, что это я убила ее и сознаюсь в содеянном.

– А это было не так?

– Я сознавалась не в убийстве, а в том, что провалила задание, ради которого приехала сюда.

Он снова изменил тактику допроса:

– Давайте вернемся к вечеру пятницы, к тому времени, когда вы находились с мисс Лайл у нее в комнате и она показала вам секретный ящичек в шкатулке с драгоценностями. Эта рецензия на пьесу Рэттигана… Вы уверены, что на самом деле за этой бумагой не скрывалось нечто еще?

– Почти не сомневаюсь в этом.

– Эта бумага не была документом или письмом?

– Это была вырезка из газеты, и я прочитала заголовок.

– Ваша клиентка – а она была вашей клиенткой, ведь так? – когда-нибудь намекала, что знает или подозревает, кто угрожает ей?

– Нет, никогда.

– И у нее не было врагов, насколько вам известно?

– Мне она о них не рассказывала.

– А вы сами не можете пролить свет на то, кто и почему мог ее убить?

– Нет.

Должно быть, подумала Корделия, именно так себя и чувствуешь, когда сидишь на месте свидетеля: осторожные вопросы, еще более осторожные ответы, растущее напряжение.

– Благодарю вас, мисс Грей, – произнес Гроган. – Вы помогли нам. Быть может, не так сильно, как я надеялся, но все же помогли. Но это только начало. Мы еще поговорим.

После ухода Корделии Гроган откинулся на спинку кресла.

– Ну и что вы о ней думаете?

Бакли секунду колебался, не зная, хотел ли шеф, чтобы он оценил их собеседницу как женщину или как подозреваемую, потом осторожно произнес:

– Она красива. Как кошка.

Он был вполне доволен таким описанием. Оно звучало, как ему казалось, умно и при этом ни к чему не обязывало. Гроган принялся что-то рисовать на чистом листе перед собой – сложный математический узор из треугольников, квадратов и пересекающихся окружностей, которые заполоняли собой все белое пространство и напоминали Бакли о проблемах со школьной геометрией, которая так и осталась для него загадкой. С трудом оторвав взгляд от равнобедренных треугольников и кривых, он произнес:

– Думаете, это сделала она, сэр?

Гроган принялся раскрашивать свой узор.

– Если и так, значит, она уложилась в пятьдесят минут, которые, как она утверждает, провела на солнце на нижней ступеньке террасы, где ее никто не видел и не слышал. У нее было время и возможность. У нас есть только ее показания о том, что она заперла дверь спальни, и о том, что мисс Лайл действительно заперла свою дверь. И даже если обе двери, включая смежную, были закрыты, Грей, вероятно, единственный человек, которого Лайл согласилась бы впустить. Она знала, где находится мраморная рука. Как раз сегодня утром, когда Горриндж впервые обнаружил пропажу, она встала рано. У нее в комнате есть шкаф, который закрывается на замок, где она могла бы спрятать руку. И мы знаем, что последняя записка, та самая, на обороте гравюры, была напечатана на машинке Горринджа. Грей умеет печатать, и у нее был доступ к кабинету, где хранится машинка. Она умна и способна держать эмоции под контролем, она сохраняла самообладание, даже когда я пытался вывести ее из себя. Если она приложила к этому руку, то, как мне кажется, исключительно в качестве пособницы Ральстона. Мне показалось странным то, как он объяснил ее присутствие. Вы заметили, что они с Ральстоном практически одинаково описали его визит на Кингли-стрит? Что говорил он и что говорила она? Все совпадало настолько, словно они это отрепетировали. Возможно, так и было.

Но Бакли нашел что возразить и решил высказать свои мысли вслух.

– Сэр Джордж был солдатом. Он привык точно излагать факты. К тому же у него хорошая память, особенно в том, что касается важных событий. А этот визит был важен. Вероятно, он хорошо заплатил ей, и для нее это означало получение новой работы. Тот факт, что они одинаково описали произошедшее и не разошлись в подробностях, говорит в пользу их невиновности не меньше, чем в пользу вины.

– Если верить им обоим, именно тогда они встретились впервые. Если же вступили в сговор, значит, виделись раньше. Какие бы отношения их ни связывали, выяснить это будет не сложно.

– Вряд ли они встречаются. Я хочу сказать, у них сложно будет найти что-то общее.

– Думаю, это скорее политические взгляды, чем постель. Хотя когда дело доходит до секса, нельзя исключать ничего, даже самые нелепые предположения. Работа в полиции учит этому, как ничто другое. Возможно, она мечтала стать леди Ральстон. Деньги можно заработать и более легким способом, чем в детективном агентстве. А у Ральстона они должны были появиться, как вы помните. Он унаследует их от жены, если быть точным. И не думаю, что они появятся раньше, чем он испытает в них острую нужду. Должно быть, он тратит кое-какие средства на эту свою организацию – СБП или как там она называется. Странное предприятие, смею заметить. Полагаю, можно вести дела на уровне полицейских-дилетантов, чтобы поддержать гражданские власти в случае крайней необходимости, но разве не этим занимался генерал Уокер? А чем занимается Джордж Ральстон и его стареющие соратники?

Бакли не знал ответа и никогда не слышал о Союзе британских патриотов, поэтому благоразумно промолчал, потом спросил:

– Вы поверили Грей, когда она сказала, что сэр Джордж подумал, будто она призналась в убийстве?

– То, что мисс Грей прочла на лице сэра Джорджа, доказательством не является. Не сомневаюсь, что у него был удивленный вид, если он решил, что она сознается в убийстве, которое совершил он.

Бакли подумал о девушке, которая только что вышла из комнаты, снова увидел перед собой нежное, вздернутое вверх личико, огромные решительные глаза, изящные руки, сложенные на коленях, как у ребенка. Она что-то скрывала, разумеется, но разве не у всех нас есть тайны? Это не делает из нее убийцу. Да и сама мысль о том, что она может встречаться с Ральстоном, казалась нелепой и омерзительной. Да и шеф еще не достиг того возраста, когда мужчины начинают верить в жалкую старую сказку о том, что молодые девушки считают их физически привлекательными. Что еще они могут, эти немощные простофили, думал он, кроме как покупать молодость и секс в обмен на деньги, власть и престиж? Но он не верил, что это может интересовать сэра Джорджа Ральстона или что Корделию Грей можно купить, поэтому невозмутимо произнес:

– Не представляю, чтобы мисс Грей могла быть убийцей.

– Для этого требуется напрячь воображение, согласен. Но, вероятно, именно так и думал мистер Блэнди о мисс Блэнди. Или Л’Анжелир – о мисс Маделяйн Смит, если уж на то пошло, пока она самым коварным образом не протянула ему чашку какао с мышьяком на лестнице цокольного этажа.

– Разве по тому делу не был вынесен вердикт о недостаточности доказательств, сэр?

– Ох уж эти малодушные присяжные из Глазго, которым всего лишь нужно было как следует пораскинуть мозгами! Хотя, возможно, они были правы… Но сейчас мы теоретизируем в отсутствие фактов. Нужны результаты вскрытия, чтобы выяснить, было ли что-то подмешано в чай. Доктор Эллис-Джоунз, вероятно, вскроет ее завтра, несмотря на воскресенье. А если уж он добирается до тела, то режет очень быстро, за это я могу поручиться.

– А лаборатория, сэр? Сколько времени потребуется им?

– Мы же не знаем, что именно им предстоит искать. Существует огромное количество лекарств, которые могут отключить сознание или убить человека довольно быстро, так что на теле не останется никаких явных следов. Но у них будет чем заняться в следующие несколько дней, если это единственное убийство, над которым они работают. Быть может, вскрытие наведет нас на какие-то мысли. А пока надо связаться с Лондоном. Насколько хорошо приглашенные знали друг друга до прибытия на остров в эти выходные? Что в лондонской полиции знают о Корделии Грей и ее агентстве, если им хоть что-то известно? Какие чувства на самом деле питал Саймон Лессинг к своей благодетельнице и как именно погиб его отец? Действительно ли мисс Толгарт такая преданная костюмерша, соблюдающая преемственность поколений, какой хочет казаться? Чьи деньги тратит сэр Джордж на своих игрушечных солдатиков? Сколько получит по завещанию Роума Лайл и как сильно она нуждается в деньгах? И это только начало.

Только ни на один этот вопрос, подумал Бакли, люди не поспешат ответить с улыбкой. Это означало, что им предстоят разговоры с банковскими управляющими, юристами, друзьями, знакомыми и коллегами подозреваемых, многие из которых выдадут только те сведения, которые посчитают нужными. Теоретически каждый хотел бы, чтобы убийца был пойман, однако лишь теоретически – подобно тому как все одобряли открытие приюта для душевнобольных у себя в районе, при условии что такое заведение не будет располагаться рядом с их домом. Полиции было бы легче, а нынешним обитателям замка – спокойнее, если бы они весьма кстати задержали шайку юных грабителей, спрятавшихся на острове. Но Бакли не верил в их существование, как, подозревал он, и все остальные. К тому же такой исход дела мог лишь разочаровать. Какая радость посадить в тюрьму пару напуганных местных юнцов, совершивших убийство, повинуясь минутному порыву, юнцов, которым не хватило бы ума держать рот на замке до того, как они предстанут перед судом? Здесь же требовалось все как следует проверить. Дело было непростое, а это так редко встречается в полицейской практике.

– Есть факты. Есть гипотезы. Есть убеждения. Учитесь разграничивать их, сержант. Все люди умирают – это факт. Возможно, смерть еще не конец – это гипотеза. После смерти на небе тебя ждет пирог – убеждение. Лайл убили – факт. Она получала анонимные сообщения – факт. Другие люди видели, как их доставляли. Ей угрожали смертью – гипотеза. Вероятно, эти кровожадные картинки были призваны отвратить ее от профессии актрисы. Они приводили ее в ужас – гипотеза. Об этом заявляет ее супруг, то же она говорила мисс Грей. Но она была актрисой, не забывайте. А актрисы постоянно играют. Предположим, они с супругом придумали целую схему: послания с угрозами, показной ужас и депрессия, истерика в разгар спектакля, приглашение частного детектива.

– Не вижу мотивов, сэр.

– Я тоже. Пока. Стала бы актриса намеренно унижаться на сцене? Бог его знает. Актеры для меня – как другое племя.

– Может, она чувствовала, что ее карьере пришел конец, и вместе с супругом решила начать эпопею с письмами, чтобы оправдать свой провал?

– Слишком хитроумно, к тому же излишне. Почему бы ей просто не притвориться, что у нее проблемы со здоровьем? К тому же она не афишировала факт получения писем, а, напротив, похоже, старалась, чтобы слухи о них не распространились. Для чего актрисе извещать публику о том, что ее кто-то ненавидит? Разве актеры не мечтают, чтобы их любил весь мир? Нет, я думал о чем-то более тонком. Ральстон каким-то образом убедил ее притвориться, что ее жизни грозит опасность, а потом убил ее, по сути, заручившись ее согласием на собственное убийство. Бог мой, вот это было бы изящно! Даже слишком изящно, возможно.

– Тогда зачем так рисковать и приглашать мисс Грей?

– А в чем риск? Она едва ли могла узнать, что письма – подделка, тем более за одни короткие выходные. Очень короткие выходные, если уж говорить о мисс Лайл. Организация ее приезда на остров стала финальным творческим аккордом всего плана.

– Я все равно считаю, что для него это было рискованно.

– Это потому, что мы видели девушку. Она умна и знает свое дело. Но Ральстон не мог этого знать. Кто она такая, в конце концов? Владелица детективного агентства, в котором работает единственная женщина-детектив. После того как Лайл познакомилась с ней у подруги – миссис Фортеск, кажется? – она, вероятно, предложила Ральстону нанять именно ее. Вот почему она не потрудилась лично провести собеседование с девушкой. Зачем беспокоиться, если вся эта затея – лишь одна большая хитрость?

– Интересная версия, сэр, но все равно остается вопрос, почему Лайл в принципе на это согласилась. То есть каким образом Ральстон убедил ее подыграть и притвориться, что ее жизни действительно угрожает опасность?

– В самом деле, каким, сержант? Как и мисс Грей, я могу оказаться слишком умным, и это же меня и погубит. Одно я знаю наверняка. Убийца провел под этой крышей целый день. И у меня есть целый ряд подозреваемых. Сэр Джордж Ральстон, баронет, некто вроде героя войны и предводителя стареющих вояк. Выдающийся театральный критик, о котором даже я слышал. При этом он серьезно болен, судя по его виду, а это означает, что он может умереть прямо здесь, если я утомлю его допросом. Допрос… Удивительно, как люди не любят это слово. Я полагаю, слишком сильны ассоциации с гестапо и КГБ. Далее – писатель-романист, автор бестселлера, который не только владеет островом, но и дружит с Коттрингемами, которые вхожи в кабинет лорда-наместника, главного констебля, члена парламента и всех остальных, кто пользуется авторитетом в графстве. Респектабельная бывшая школьная учительница, которая занялась книжной торговлей и, вероятно, входит в какую-нибудь организацию защиты гражданских прав и участвует в движении за равноправие полов. И она точно нажалуется местному члену парламента на чрезмерное давление со стороны полиции, если я повышу на нее голос. Да, еще школьник, притом довольно чувствительный. Хорошо, что он хотя бы вышел из детского возраста.

– Еще дворецкий, сэр.

– Спасибо, что напомнили, сержант. Мы не должны о нем забывать. Я считаю, что этот дворецкий – как пощечина самой судьбы. Так что давайте дадим мелкопоместному дворянству в библиотеке передышку и послушаем, что нам расскажет Мунтер.

Бакли с раздражением отметил, что Мунтер, получив приглашение Грогана сесть, одним лишь движением, в ходе которого опустил ягодицы на стул, умудрился намекнуть, что ему не полагается присаживаться в кабинете и Гроган совершил грубую ошибку, предложив ему это сделать. Он не помнил, чтобы когда-нибудь видел этого человека в Спимуте, а при такой внешности его сложно было забыть. Наблюдая за скорбным волевым лицом Мунтера, в котором не читалось никакой неловкости, естественной в данной ситуации, он заранее настроился не верить ни одному слову подозреваемого. Ему казалось странным, что человек хочет показаться более нелепым, чем задумано самой природой, и если таким образом Мунтер бросал вызов всему миру, то с полицией такое поведение было недопустимо. Будучи амбициозным конформистом по натуре, Бакли не испытывал неприязни к людям богаче его: он и сам собирался присоединиться к этой касте, – однако презирал тех, кто зарабатывал на жизнь, заискивая перед богачами, и не доверял им, и подозревал, что Гроган придерживается того же мнения. Он пристально и неодобрительно смотрел на него и сожалел, что не может принять более активного участия в допросе. Никогда еще требование шефа о том, чтобы он сидел молча, пока его не попросят заговорить, и внимательно наблюдал и ненавязчиво делал пометки, не казалось ему столь обременительным и унизительным. Страшно чувствительный к любому проявлению снисхождения, он заметил, что взгляд, которым небрежно одарил его Мунтер, отражал легкое удивление тем фактом, что его в принципе пустили в замок.

Гроган, сидя за столом, откинулся на стуле, так что спинка скрипнула, повернулся и, посмотрев в глаза Мунтеру, широко расставил ноги, будто хотел утвердиться в своих правах чувствовать себя уютно, как дома.

– Для начала расскажите нам, кто вы, откуда и в чем именно заключается ваша работа, – предложил он.

– Мои обязанности, сэр, не имеют исчерпывающего определения. Это не совсем обычный дом. Однако я отвечаю за все домашние дела и руковожу еще двумя слугами – моей женой и Олдфилдом, который выполняет работу садовника, разнорабочего и лодочника. В случае если требуется помощь, когда мистер Горриндж устраивает вечеринки или приглашает гостей, мы приглашаем временных работников с материка. Я слежу за серебром, вином и обслуживаю гостей за столом. Обязанности по приготовлению пищи обычно разделяются. Моя жена занимается выпечкой, а мистер Эмброуз периодически готовит сам. Он любит готовить пикантные блюда.

– Самые изысканные, я уверен. И как долго вы служите в этом необычном доме?

– Мы с женой поступили на службу к мистеру Горринджу в июле 1978 года, через три месяца после его возвращения из годичной поездки. Он унаследовал замок от дяди в 1977 году. Вероятно, вас заинтересует моя краткая биография. Я родился в Лондоне в 1940 году и учился в начальной и средней школе в районе Пимлико. Потом окончил курсы по обслуживанию в гостиничных ресторанах и семь лет работал в гостиницах в нашей стране и за рубежом. Затем я решил, что такая «казенная» жизнь не соответствует моему характеру, и поступил на работу в частном порядке, сначала к американскому бизнесмену, который жил в Лондоне, а потом, когда он вернулся домой, нанялся на службу к его светлости здесь, в Дорсете, в Боссингтон-хаус. Уверен, мой предыдущий хозяин поручится за меня, если необходимо.

– Не сомневаюсь. Если бы я искал слугу, то вы бы мне очень подошли. Но я собираюсь обратиться к более объективному источнику информации – отделу регистрации преступлений и преступников в Скотленд-Ярде. Это вас беспокоит?

– Это оскорбляет меня, сэр, а не беспокоит.

Бакли задался вопросом, когда Гроган прекратит это издевательство и приступит непосредственно к расспросам о том, чем занимался Мунтер в промежуток времени между обедом и обнаружением тела. Если эти предварительные манипуляции были призваны спровоцировать свидетеля, то из этого ничего не вышло. Однако Гроган знал свое дело – по крайней мере так, судя по всему, считали в лондонской полиции. Он приехал в Дорсет, уже имея определенную репутацию. Наконец он перестал смотреть на Мунтера, и голос его зазвучал как при обычном разговоре.

– Этот спектакль должен был стать рядовым событием, не так ли? Или, быть может, планировалось устраивать здесь драматический фестиваль ежегодно?

– Понятия не имею. Мистер Горриндж не делится со мной личными планами.

– Одного раза оказалось достаточно, надо полагать. Должно быть, от вас с женой мероприятие потребовало дополнительных усилий.

Медленный неодобрительный взгляд Мунтера скользил по комнате, отмечая перемены в интерьере, которые ему явно не нравились: перестановка мебели, пиджак Бакли, наброшенный на спинку стула, кофейный поднос с двумя заляпанными чашками и обломками печенья.

– Домашние хлопоты, связанные с проживанием леди Ральстон в замке, – ничто по сравнению с хлопотами, связанными с убийством леди Ральстон, – отметил он.

Гроган задержал ручку у лица и уставился на ее кончик, водя ее взад-вперед, как будто хотел проверить зрение.

– Вам она казалась приятной, располагающей к себе гостьей, с которой легко найти общий язык?

– Этим вопросом я не задавался.

– Так задайте его себе сейчас.

– Леди Ральстон казалась весьма милой.

– Не было никаких проблем? Никаких трений? Никаких ссор, о которых вам было бы известно?

– Никаких, сэр. Это большая утрата для английской сцены. – Мунтер помолчал и холодно добавил: – И, разумеется, для сэра Джорджа Ральстона.

Невозможно было сказать наверняка, иронизировал ли Мунтер, но Бакли задался вопросом, уловил ли Гроган, так же как и он, нотки презрения в голосе дворецкого. Гроган откинулся назад на стуле, вытянул ноги и задумчиво уставился на свидетеля. Мунтер смотрел вперед с выражением терпеливого смирения и после минутного молчания позволил себе взглянуть на часы.

– Действительно. Покончим с этим. Вы знаете, что нам нужно: подробный отчет о том, где вы были, что делали и кого видели между часом дня, когда закончился обед, и двумя часами сорока пятью минутами, когда мисс Грей обнаружила тело.

Если верить Мунтеру, все это время он провел на первом этаже замка, перемещаясь между обеденным залом, комнатой для прислуги и театром. Поскольку он был занят приготовлениями к спектаклю и вечернему фуршету, не всегда мог уточнить, где или с кем находился в определенный момент времени, хотя и сомневался, что оставался один больше чем на несколько минут. Он произнес тоном, в котором не слышалось и тени сожаления, что очень сильно переживает из-за того, что не может предоставить более точную информацию. Однако в то время он и вообразить не мог, что впоследствии от него потребуется такой подробный отчет о его действиях. Сначала он помогал жене убраться после обеда, а потом отправился проверить, как обстоят дела с вином. Нужно было ответить на три телефонных звонка: один – от гостя, который не мог приехать на выступление из-за болезни, второй – с вопросом о том, когда корабль отплывает из Спимута, и третий – от экономки леди Коттрингем, которая хотела узнать, понадобятся ли дополнительные стаканы. Он проверил мужскую гримерную, когда за кулисами появилась его жена и попросила взглянуть на один из баков для нагрева воды, который, как ей казалось, не работал. Жаль, что им пришлось арендовать эти баки. Мистеру Горринджу они очень не нравились, он считал, что из-за них холл становился похожим на вестибюль института благородных девиц, однако присутствие гостей в количестве восьмидесяти человек, да еще и труппы, делало баки абсолютно необходимыми.

В какой-то момент, он точно не помнил когда, мистер Горриндж попросил его найти вторую музыкальную шкатулку для третьего акта спектакля, поскольку на генеральной репетиции мисс Лайл выразила неудовольствие и раскритиковала ту, что ей предоставили ранее. Он пришел в кабинет, чтобы забрать ее из шифоньера из массива ореха. В этом месте Мунтер кивнул на то, что Бакли назвал бы унылым сервантом. У его тети Сэди был похожий, не с такой изысканной резьбой на дверцах и полках, но почти такой же. Она утверждала, что им владело не одно поколение их семьи, держала его в дальней комнате и называла буфетом. Тетушка хранила в нем разные безделушки, которые дети привозили с каникул: дешевые сувениры из Коста-дель-Соль, с Мальты, а теперь еще и из Майами. Ему придется рассказать ей, что этот предмет мебели называется шифоньером, а она наверняка ответит, что это слово больше напоминает название сорта мороженого.

Бакли перевернул страницу блокнота. Мунтер продолжал все тем же безучастным тоном. Он взял вторую музыкальную шкатулку и заменил ею первую на столе с реквизитом. Потом, приблизительно в два пятнадцать, появился мистер Горриндж, и они вместе проверили реквизит. К тому времени уже нужно было идти на пристань встречать корабль с остальными актерами из Спимута. Он отправился с мистером Горринджем помочь им сойти на берег. Они с мистером Горринджем провожали джентльменов в гримерные, а его жена и мисс Толгарт занимались дамами. Он провел за кулисами около десяти минут, а потом отправился в комнату для прислуги, где миссис Чемберз вместе с внучкой протирала стаканы. Он как раз успел попенять девушке, которую звали Дэбби, на то, что на одном стакане остались пятна, и проследил, чтобы все вымыли заново. После этого он отправился в гостиную собрать стулья для вечернего фуршета, который планировали провести в холле. Он как раз находился там, когда мистер Горриндж заглянул в зал и сообщил об убийстве мисс Лайл.

Гроган сидел, опустив голову, словно с трудом осмысливая этот короткий рассказ, потом тихо сказал:

– Вы, разумеется, преданы мистеру Горринджу.

– Да, это действительно так, сэр. Когда мистер Горриндж сообщил мне эту новость, я сказал: «Как, в нашем доме?!»

– Вполне по-шекспирски. Прямо как в «Макбете». Несомненно, мистер Горриндж мог бы парировать фразой: «Не слишком ли это ужасно?»

– Несомненно, мог бы, сэр. На самом деле он сказал, что мне следует отправиться на пристань и не допускать на остров других гостей. Он сам обещал прийти как можно скорее и объявить о прискорбных обстоятельствах, которые обусловили необходимость отмены спектакля.

– На тот момент корабли уже подошли к пристани?

– Еще нет. Я думаю, им оставалось проплыть еще три четверти мили.

– Значит, торопиться резона не было?

– Здесь нельзя было полагаться на волю случая. Мистер Горриндж отнюдь не желал, чтобы работе полиции помешало присутствие на острове еще восьмидесяти человек в состоянии шока и смятении.

Гроган заметил:

– Скорее в состоянии приятного волнения. Ничто так не бодрит, как хорошее убийство. Или вы не знаете?

– Не знаю, сэр.

– И все же ваш господин – думаю, именно так вы его и называете, – проявил исключительную заботу, первым делом подумав об удобстве полиции. В высшей степени похвально. Вам известно, чем он занимался, пока вы ждали на пристани?

– Полагаю, звонил в полицию и сообщал гостям и актерам, занятым в спектакле, о смерти леди Ральстон. Не сомневаюсь, он сам вам расскажет, если вы спросите.

– Как именно он сообщил вам о факте смерти леди Ральстон?

– Он сказал, что ее забили насмерть. Он попросил меня сказать гостям, когда они приедут, что ее убили ударом в голову. Не было никакой необходимости волновать их понапрасну. В любом случае от меня не потребовалось никаких объяснений, поскольку мистер Горриндж присоединился ко мне, к тому времени как прибыли корабли.

– Удар в голову… Вы видели тело?

– Нет, сэр. Мистер Горриндж запер дверь комнаты леди Ральстон, после того как была сделана страшная находка. Никто из домашнего персонала не видел тело.

– Но вы наверняка составили мнение о том, как именно был нанесен удар по голове. Вы же создали свою маленькую теорию – исключительно из естественного любопытства? Возможно, даже зашли настолько далеко, что обсудили это с женой?

– Мне действительно приходила в голову мысль о том, что преступление совершили при помощи пропавшей мраморной руки. Мистер Горриндж расскажет вам, что витрину вскрыли сегодня рано утром.

– Мы пока послушаем, что знаете об этом вы.

– Этот предмет мистер Горриндж привез в замок по возвращении из Лондона в четверг вечером и поместил в витрину. Витрину держали на замке, поскольку в летние месяцы по определенным дням, которые устанавливаются заранее, по замку водят группы туристов, и страховая компания мистера Горринджа настояла на такой мере безопасности. Мистер Горриндж лично положил руку в витрину, а я наблюдал за процессом, и мы даже обсудили ее вероятное происхождение. Потом он запер витрину. Ключи от нее, разумеется, хранятся не на доске вместе с ключами от комнат, а в нижнем левом ящике стола, за которым вы сидите, и он также запирается на ключ. Повреждений на витрине не было, и мраморная рука оставалась на месте, когда я заходил в комнату вскоре после полуночи. Мистер Горриндж утверждает, что рука была на месте, когда он заглянул туда после посещения кухни около семи часов. Он любит вставать рано и предпочитает сам заваривать утренний чай и относить поднос на террасу или в библиотеку, в зависимости от погоды. Мы вместе оценили причиненный ущерб.

– Вы никого не видели и ничего не слышали?

– Нет, сэр. Я был занят на кухне приготовлением утреннего чая, который нам предстояло разнести.

– И все были на местах, когда вы разносили подносы с чаем?

– Джентльмены – да. Насколько я понял жену, леди тоже спали. Чай леди Ральстон забрала ее служанка мисс Толгарт. Около половины восьмого мистер Горриндж сказал мне, что неожиданно прибыл сэр Джордж. Он приплыл на лодке местного рыбака и высадился в маленьком заливе к западу от самого крупного мыса. Сам я его не видел, пока в восемь часов не подал завтрак на специальных блюдах с крышками в маленькой комнате для завтраков.

– Но ведь кто угодно мог проникнуть в дом в любое время после шести часов пяти минут, когда вы отперли замок?

– Заднюю дверь, ведущую в холл, я отпер в шесть пятнадцать утра. Тогда же осмотрел газон и тропинку, ведущую к пляжу, а также дорогу для прогулок у моря. Я никого не видел. Но кто угодно мог войти и забрать руку между шестью пятнадцатью и семью часами.

Дальнейшие расспросы оказались непродуктивными. Мунтер, похоже, раскаялся в своей болтливости, и его ответы стали короче. Он не представлял, почему леди Ральстон получала анонимные сообщения, и понятия не имел, кто мог их отправлять. Когда ему показали одно из посланий, он провел пальцем по бумаге с брезгливым отвращением и сказал, что они с женой обычно покупали такую бумагу, только кремовую, а не белую. На бумаге для писем, которую использовали в замке, был выгравирован адрес, и она отличалась по качеству, в чем главный инспектор мог лично убедиться, открыв верхний левый ящик стола. Он не знал, что мистер Горриндж подарил леди Ральстон одну из своих викторианских шкатулок для драгоценностей, и ему не сообщали, что она пропала. Однако он мог описать шкатулку, поскольку в замке их было только две. Ее изготовили ювелиры компании «Хант и Роскелл» в 1850 году; считалось, что она была среди экспонатов Великой выставки 1851 года. Сначала именно ее собирались использовать в качестве реквизита в третьем акте спектакля, но в итоге предпочтение отдали более крупной и менее ценной, хоть и более вычурной шкатулке.

Гроган нахмурился, раздраженный перечислением этих совершенно ненужных сведений, и произнес:

– Произошло убийство, жестокое убийство беззащитной женщины. Если вы что-то знаете, или подозреваете, или вспомните о факте, который имеет прямое отношение к делу, я рассчитываю, что вы об этом расскажете. Полицейские прибыли, и мы здесь надолго. Мы не всегда можем присутствовать здесь физически, но будем поблизости, будем следить за островом, за тем, что здесь происходит, а значит, и за вами тоже, до тех пор пока убийца не предстанет перед судом. Я ясно выразился?

Мунтер поднялся. На его лице не отражалось никаких эмоций. Он сказал:

– Абсолютно, сэр. Позвольте заметить, что на острове Корси привыкли к убийствам. И, как правило, до зала суда убийцы не добираются. Вероятно, вам и вашим коллегам повезет больше.

После его ухода повисла долгая тишина, которую Бакли хватило ума не нарушать. Потом Гроган заметил:

– Он думает, что это сделал муж, или хочет, чтобы мы так думали. Никакой оригинальности. В любом случае мы должны прийти именно к такому выводу. Помните дело Уоллеса?

– Нет, сэр. – Бакли сказал себе, что если хочет и дальше работать с Гроганом, то стоит приобрести энциклопедию убийц и изучить их по именам.

– Ливерпуль, январь 1931 года. Уоллес Уильям Герберт. Скромный страховой агент, который обходил один дом за другим и еженедельно собирал деньги с бедолаг, пребывавших в ужасе от того, что их сбережений не хватит на собственные похороны. Питал слабость к скрипке и шахматам. Женился на дамочке чуть выше его по социальному положению. Они с женой Джулией жили в благородной бедности, а это самая худшая из всех форм бедности, чтобы вы знали, и держались особняком. Потом 19 января, когда он отправился на разведку к потенциальному клиенту, который, возможно, существовал, а возможно, и нет, Джулии размозжили голову в ее собственной гостиной. Уоллеса судили по делу об убийстве, и суровые ливерпульские присяжные, которые, вероятно, не были на сто процентов объективны, вынесли обвинительный приговор. Далее уголовный апелляционный суд отменил вердикт на основании того, что было собрано недостаточно доказательств, и это дело вошло в юридическую историю. Так вот, его отпустили, и через два года он умер от болезни почек. Это происходило гораздо медленнее и мучительнее, чем если бы его повесили. Это восхитительное дело. Любое доказательство может свидетельствовать в пользу виновности или невиновности, в зависимости от того, как посмотреть. Я даже по ночам не сплю, когда думаю об этом. Нужно включить в обязательную программу подготовки детективов-констеблей предупреждение о том, какой страшный исход может иметь дело, если полиция зациклится на мысли о том, что убийца – обязательно супруг жертвы.

Все это прекрасно, подумал Бакли, но в большинстве таких случаев, если верить статистике, убийцей действительно оказывался супруг. Возможно, Гроган и пытался сохранить объективность, но он не сомневался, какое имя было первым в его списке.

– У них тут неплохой междусобойчик, у этих Мунтеров, – заметил он.

– О да. И никаких дел, кроме того, чтобы суетиться вокруг Горринджа, пока он готовит закуски, полировать антикварное серебро и прислуживать друг другу. Однако в одном он солгал. Вспомните разговор с миссис Чемберз.

Бакли пролистал блокнот. Миссис Чемберз и ее внучку допросили первыми, поскольку женщина потребовала, чтобы ее вернули на материк вовремя – она хотела успеть приготовить ужин для мужа. Она была многословна, печальна и воинственна, считая трагедию очередным ударом судьбы, призванным помешать ее комфорту. Больше всего ее беспокоило, куда денется приготовленная еда. Кто, желала она знать, теперь съест ужин, приготовленный больше чем на сотню человек? Через полчаса Бакли с интересом наблюдал, как она, покачиваясь из стороны в сторону, садилась в корабль вместе с внучкой. При этом обе тащили по паре прикрытых тканью корзин. По крайней мере хоть какая-то еда осядет в желудках семьи Чемберз. Они с внучкой – веселой семнадцатилетней девицей, любившей похихикать в особо волнительный момент, – в указанный отрезок времени работали либо вдвоем, либо в компании миссис Мунтер. Бакли втайне считал, что Гроган потратил на них слишком много времени, и негодовал, что ему пришлось записывать бессвязные речи пожилой женщины. Наконец он нашел нужную страницу и принялся читать, размышляя, не захотелось ли старику просто проверить точность его записей.

– «Это отвратительно, вот так-то! Я всегда говорю: нет ничего хуже, чем пасть жертвой незнакомцев вдали от дома. Ничего подобного не случалось, когда я была маленькой. Это все они – хулиганы на мотоциклах, вот кто! В прошлую субботу они целой толпой прикатили в Спимут на своих вонючих шумных машинах. Почему полиция ничего с этим не делает? Вот что мне интересно. Почему вы не заберете их мотоциклы и не сбросите их самих с пирса прямо в штанах? Тогда бы они быстро прекратили свои проделки! Не теряйте времени на допросы приличных законопослушных женщин. Лучше займитесь хулиганами на мотоциклах». – Бакли прервался. – Потом вы заметили, что даже хулиганы едва ли могли добраться до острова Корси, а она с мрачным видом ответила, что у них есть свои способы и они очень коварны.

– Не то, – сказал Гроган. – Ищите чуть раньше, когда она рассуждала о домашних делах.

Бакли вернулся назад, перелистнув пару страниц.

– «Я всегда рада угодить мистеру Мунтеру. Я вовсе не против приехать на остров в назначенный день и прихватить с собой Дэбби, если требуется ее помощь. И девочка не виновата, если на стаканах обнаружились пятна. Они не имели права присылать их в таком виде. А мистер Мунтер не должен был набрасываться на Дэбби, как сегодня. Так всегда бывает, когда приезжает леди Ральстон. Он просто из кожи вон лезет, когда она тут, это точно. Мы приезжали сюда на генеральную репетицию в прошлый вторник, и ничего подобного не происходило. А она то одно попросит, то другое, ничем не угодишь ее величеству. Да еще пригласила сорок актеров на обед и на чай, подумать только! Все должно быть именно так, даже если мистера Горринджа нет. Он укатил в Лондон, как сказал мистер Мунтер, я даже не знаю, кто во всем этом виноват. Можно подумать, она была тут хозяйкой. А я сказала мистеру Мунтеру: я помогу на этот раз, но если в следующем году будет так же тяжело, я в этом не участвую. Так и сказала! Не участвую. А он попросил не беспокоиться. Он полагал, что леди Ральстон появится в пьесе на острове Корси в последний раз».

Бакли перестал читать и посмотрел на Грогана, сказав себе, что следовало бы получше запомнить эти показания. Должно быть, записывая их, он умирал от скуки. Очередной минус ему как профессионалу.

– Да, то, что нужно, – тихо сказал его шеф. – Этот отрывок я и хотел услышать. Я попрошу Мунтера объяснить эту ремарку, когда придет время, но не сейчас. Всегда следует держать несколько неприятных козырных карт в рукаве. Не сомневаюсь, что миссис Мунтер будет так же сдержанна и с радостью подтвердит версию супруга. Но пусть дама подождет. Я считаю, пора послушать, что нам скажет хозяин, принявший мисс Лайл. Вы из местных жителей, сержант. Что вам о нем известно?

– Очень мало, сэр. Летом он открывает замок для посетителей, но я подозреваю, что это такая хитрость, чтобы не платить налог на его содержание. Он держится особняком и не любит публичности.

– А сейчас? Он вкусит ее с лихвой, прежде чем дело будет раскрыто. Выгляните из кабинета и попросите Роджерса позвать его – разумеется, с соблюдением всех формальностей.

Бакли подумал, что еще никогда не видел подозреваемого в убийстве, который бы чувствовал себя настолько в своей тарелке во время допроса, как Эмброуз Горриндж. Сидя на стуле напротив Грогана, он выглядел безупречно в своем смокинге и смотрел через стол на детектива ясным заинтересованным взглядом, в котором Бакли, периодически поднимая голову от записей, казалось, видел насмешливое презрение. Разумеется, Горриндж находился на своей территории и сидел на своем собственном стуле. Бакли даже пожалел, что шеф не лишил его этого преимущества, отправив всех в полицейский участок Спимута. Но Горриндж сохранял спокойствие и это было ему на руку. После супруга, подозреваемого в убийстве ради денег, Горриндж занимал в их списке вторую строку.

Хотя в первый раз его не допрашивали официально, он повторил те же факты, которые вкратце изложил, когда они приехали на остров. Он знал мисс Лайл с детства: их отцы были дипломатами и какое-то время даже работали в одних и тех же посольствах. Но в последние годы они перестали общаться и очень мало виделись, до тех пор пока он не унаследовал остров от дяди в 1977 году. Через год они встретились на одной премьере, и он пригласил ее на остров. Сейчас он точно не помнил, кто был инициатором – он сам или мисс Лайл. Следствием того визита и ее восторгов по поводу викторианского театра стало решение поставить пьесу. Он знал об анонимных письмах с угрозами, потому что находился с ней, когда доставили одно из них, однако она не сообщала, что они продолжали приходить, как и то, что мисс Грей – частный детектив. Тем не менее у него возникли такие подозрения, когда мисс Грей расспрашивала его о гравюре, обнаруженной под дверью мисс Лайл. Они договорились не беспокоить мисс Лайл и не сообщать ей о письмах, а также о пропаже мраморной руки. Без особого волнения Горриндж сообщил, что у него нет алиби на те ключевые девяносто минут между тринадцатью двадцатью и моментом обнаружения тела. Он задержался за кофе с мистером Уиттингемом, где-то в час тридцать отправился к себе в комнату, оставив Уиттингема на террасе, отдохнул минут пятнадцать, пока не пришло время переодеваться, и вышел из комнаты вскоре после двух. Мунтер находился за кулисами, и они вместе проверили реквизит и обсудили один или два вопроса в связи с предстоящим фуршетом. Около двух двадцати они вместе отправились встречать корабль с актерами из Спимута, а потом до двух сорока пяти он находился за кулисами в мужской гримерной.

– А мраморная рука? – спросил Гроган. – Когда вы в последний раз ее видели?

– Разве я не говорил вам, главный инспектор? Лично я – в одиннадцать тридцать вчера вечером, когда ходил взглянуть на расписание приливов и отливов. Мне хотелось понять, как долго корабли будут плыть до острова в субботу днем и как быстро вернутся в Спимут ночью. Течения сильно влияют на судоходство между островом и материком. Мунтер видел руку в витрине после полуночи. Я обнаружил, что рука пропала, а замок вскрыт, в шесть пятьдесят пять сегодня утром, когда отправился на кухню.

– Все гости видели ее и знали, где она хранится?

– Все, кроме Саймона Лессинга. Он плавал, когда я водил гостей по замку. Насколько я знаю, он никогда и близко не подходил к кабинету.

– А что вообще этот юноша здесь делает? – спросил Гроган. – Разве ему не надо быть в школе? Насколько я понимаю, мисс Лайл – леди Ральстон – оплачивала ему учебу в престижной школе, так что он ходит не в обычную дневную школу.

Такой вопрос мог бы прозвучать оскорбительно, подумал Бакли, если бы в тоне, который Гроган тщательно контролировал, слышались хоть какие-то эмоции. Горриндж ответил так же спокойно:

– Он учится в Мелхерсте. Мисс Лайл написала записку с просьбой предоставить ему выходные. Должно быть, она посчитала, что Уэбстер имеет образовательную ценность. К сожалению, за уик-энд юноше пришлось узнать такое, на что она явно не рассчитывала.

– Она была для него милой, доброй мамочкой?

– Едва ли. Материнский инстинкт у мисс Лайл был не особенно развит, я бы так сказал. Но она искренне переживала за мальчика, насколько была на это способна. Что вы должны знать о жертве, так это то, что ей нравилось быть доброй, как и многим из нас, при условии, что это не слишком дорого обходится.

– А во сколько ей обходился мистер Лессинг?

– Дороже всего стоила его школа. Около четырех тысяч фунтов в год, я полагаю. Она могла себе это позволить. Все началось потому, как мне кажется, что ее мучила совесть из-за того, что расстались его родители, ведь это произошло по ее вине. Если и так, это было излишне. Его отец сам сделал свой выбор.

– Должно быть, Саймон Лессинг был против их брака, и из-за матери, и по личным мотивам. Если, конечно, не решил, что богатая мачеха – хорошая замена.

– Это было шесть лет назад. Ему едва исполнилось одиннадцать, когда отец бросил его. И могу прямо сказать: если вы намекаете, что он негодовал настолько, чтобы размозжить лицо мачехи, то ждал довольно долго и выбрал исключительно неподходящее время. Сэр Джордж Ральстон знает, что вы подозреваете Саймона? Вероятно, он считает себя отчимом мальчика. Он предпримет соответствующие меры, чтобы защитить интересы молодого человека, если вы и дальше собираетесь развивать эту нелепую мысль.

– Я ни разу не сказал, что мы его подозреваем. И ввиду нежного возраста Саймона Лессинга я договорился с сэром Джорджем, что буду говорить с мальчиком в его присутствии. Но мистеру Лессингу семнадцать. На него уже не распространяются законы для подростков. Любопытно, о каких мерах по защите юноши идет речь.

– О любых, которые не могут считаться чрезмерными. Он был глубоко потрясен, когда я сообщил ему новость. Его родители умерли. Он был предан Клариссе. Естественно, мы хотели свести его страдания к минимуму. В конце концов, вы находитесь здесь не в качестве представителей социальной защиты.

Гроган почти не смотрел на свидетеля во время этого диалога. Неразлинованный блокнот, который он предпочитал привычному полицейскому, лежал перед ним на столе, на промокательной бумаге, и он рисовал в нем авторучкой. Аккуратный прямоугольник с двумя дверьми и окнами постепенно обретал формы под его огромной рябой рукой. Бакли догадался, что это изображение спальни Клариссы Лайл, нечто среднее между планом и рисунком… Пропорции комнаты были тщательно соблюдены, а вот маленькие объекты казались слишком большими и прорисовывались подробно, словно к ним приложил руку ребенок. Баночки с косметикой, коробочка с ватными шариками, чайный поднос, будильник. Вдруг, по-прежнему не поднимая головы, он спросил:

– Что заставило вас пойти к ней в комнату, сэр?

– Сразу после того как мисс Грей отправилась ее будить? Исключительно рыцарский порыв. Я подумал, что, будучи хозяином, должен проявить учтивость, сопроводив ее в гримерку. К тому же нужно было кое-что отнести. Например, ее чемоданчик с косметикой, поскольку гримерные у нас небольшие и ей пришлось делить комнату с мисс Коллингвуд, которая играет Кариолу. Мисс Коллингвуд пообещала одеться и выйти до того, как гримерная понадобится звезде. Но мисс Лайл и думать не желала, что кто-то может позаимствовать ее грим. Поэтому я пошел туда, чтобы отнести чемоданчик и проводить леди.

– Кто обычно занимается этим в отсутствие ее супруга?

– Сэр Джордж приехал как раз к переодеванию. Мы встретились на лестнице, как я уже объяснил.

– Похоже, вам пришлось потрудиться, чтобы угодить мисс Лайл. – Гроган сделал паузу и добавил: – Так или иначе.

– Проводить женщину на расстояние в двести ярдов от комнаты до театра едва ли можно считать тяжелым трудом.

– А организовать постановку пьесы, восстановить театр, развлечь ее гостей? Должно быть, это обошлось недешево.

– К счастью, я не бедный человек. И мне казалось, вы здесь для того, чтобы расследовать убийство, а не интересоваться моими финансами. Театр, между прочим, был восстановлен в соответствии с моими пожеланиями, а не ради мисс Лайл.

– Она не надеялась, что вы можете частично профинансировать ее следующий выход на публику? Как это называется на театральном жаргоне? Стать ее ангелом-хранителем?

– Боюсь, вы сплетничали не с теми людьми. Эта ангельская роль никогда меня особенно не привлекала. Есть и более изощренные способы потратить деньги. Если вы пытаетесь тактично предположить, что я был чем-то обязан мисс Лайл, то вы правы. Именно она подала мне идею написать «Вскрытие» – мой бестселлер. Я говорю это на тот случай, если вы входите в число полудюжины лиц, которые еще о нем не слышали.

– Случайно, не она написала его за вас?

– Нет, не она. Таланты мисс Лайл отличались широтой и разнообразием, но искусное владение пером к ним не относилось. Книга была скорее сфабрикована, чем написана нечестивым триумвиратом из моего издателя, агента и меня самого. Потом ее как следует упаковали, разрекламировали и выпустили на рынок. Без сомнения, Клариссу можно обвинить во многих грехах, но «Вскрытие» к ним не относится.

Гроган выпустил ручку из пальцев, откинулся на спинку стула и, посмотрев Горринджу прямо в глаза, тихо произнес:

– Вы знали мисс Лайл с детства. Последние полгода или около того вы вплотную занимались постановкой этой пьесы. Она приезжала к вам в гости. Ее убили в вашем доме. Как бы она ни умерла – а до вскрытия мы этого не узнаем, – убийца почти наверняка использовал ваше мраморное изваяние, чтобы разбить ей лицо. Вы уверены, что ничего не знаете, ничего не подозреваете и что она не говорила вам ничего, что могло бы пролить свет на ее смерть?

Если бы он выразился яснее, подумал Бакли, то можно было бы говорить об официальном предостережении. Он представил, как Горриндж отвечает, что больше ничего не скажет без своего адвоката. Однако тот заговорил со спокойным безразличием незаинтересованного человека, которого попросили выразить свое личное мнение, против чего он нисколько не возражал.

– Сначала я подумал – и до сих пор придерживаюсь этого мнения, – что злоумышленник каким-то образом проник на остров, зная, что я с прислугой буду занят приготовлениями к спектаклю и замок останется без присмотра. Так и вышло. Он забрался наверх по пожарной лестнице, вероятно, из хулиганских побуждений или под влиянием какого-то дьявольского наваждения, хотя сам точно не представлял, что собирается сделать. Возможно, это был молодой человек.

– Молодежь обычно орудует шайками.

– Значит, несколько молодых людей. Или двое, если хотите. Один из них забирался в замок с целью чем-то поживиться, когда все тихо. Полагаю, это был местный паренек, из тех, кто знал о спектакле. Он забрался в комнату мисс Лайл: она забыла запереть смежную дверь или посчитала излишней такую меру предосторожности. Он обнаружил ее на кровати и подумал, что она спит. Когда он собрался уйти вместе со шкатулкой или без нее, она сняла ватные подушечки с глаз и увидела его. В панике он убил ее, схватил шкатулку и сбежал тем же способом, каким проник внутрь.

– При этом он заранее озаботился тем, чтобы вооружиться мраморной рукой, которая, если верить вашим показаниям, исчезла из витрины в промежуток времени между полуночью и шестью часами пятьюдесятью пятью минутами утра, – произнес Гроган.

– Я не думаю, что он вооружился чем-либо, кроме смутного желания сделать что-то плохое. Моя теория состоит в следующем: он использовал то, что оказалось под рукой, как бы ужасно это ни звучало. И он взял это с прикроватной тумбочки вместе с цитатой из пьесы, разумеется.

– А кто, как вы полагаете, положил их туда? Дверь комнаты была заперта, если помните.

– Не думаю, что тут есть какая-то тайна. Сама мисс Лайл и положила.

Гроган спросил:

– Для того чтобы довести себя до истерики предметом, который внушал ей ужас? Или же с целью снабдить злоумышленника на тот случай, если он заглянет на огонек, подходящим орудием убийства?

– Для того чтобы поблизости оказался предмет, на который можно свалить неудачу на сцене. И, боюсь, скорее всего так бы и произошло. К тому же у нее могли быть скрытые мотивы. Сложная личность мисс Лайл оставалась загадкой и для меня, и, подозреваю, для ее супруга.

– Вы намекаете, что этот молодой, импульсивный, не рассуждающий убийца вновь положил ватные подушечки ей на глаза? Таким образом, два аспекта его личности, о которых мы говорим, вступают в противоречие.

– Он вполне мог это сделать. Вы эксперт по убийствам, а не я. Можно придумать причину, если пораскинуть мозгами. Может, она так «смотрела» на парня, что он сорвался. Он просто не мог не прикрыть эти мертвые укоряющие глаза. Вероятно, такое предположение – плод слишком бурной фантазии, но оно не лишено здравого смысла. Убийцы часто ведут себя странно. Вспомните дело Гаттериджа, главный инспектор.

Рука Бакли дернулась на тетради для записей в твердой обложке. Он подумал: «Боже, он что, делает это специально?» Эта небольшая дерзость, разумеется, была намеренной. Но откуда Горриндж мог узнать о привычке шефа ссылаться на старые дела? Он поднял глаза, но не на Грогана, а на Горринджа, и увидел на его лице невинное выражение. И именно к нему обратился Горриндж:

– Задолго до вас, сержант, констеблем был Гаттеридж, которого в 1927 году застрелили два угонщика на Эссекс-кантри-лейн. За это преступление повесили бывшего заключенного Фредерика Брауни и его подельника Уильяма Кеннеди. Когда его убили, один из них прострелил ему оба глаза. Тогда решили, что причина в суеверии. Преступники верили, что в зрачках жертвы отражается лицо злодея. Сомневаюсь, что убийца по своей воле станет смотреть в глаза жертве. Любопытный поворот такого во всех отношениях скучного и омерзительного дела.

Гроган закончил рисовать. Он изобразил план комнаты. Теперь, когда они молча наблюдали за ним, он набросал на большой кровати маленькую фигурку, словно сложенную из спичек, с разметавшимися по подушке волосами, и в самом конце аккуратно вывел лицо. Потом накрыл рисунок своей большой ладонью, вырвал страницу из блокнота и скомкал ее в кулаке. Этот жест отличался необычной жестокостью, но его голос прозвучал тихо, почти кротко:

– Благодарю вас, сэр. Вы нам очень помогли. А теперь, если вам больше нечего нам рассказать, вы, несомненно, пожелаете вернуться к гостям.

Когда в комнату вошел Айво Уиттингем, Бакли, смущенный, быстро опустил глаза и стал перелистывать страницы блокнота, надеясь, что Уиттингем не заметил его взгляда, исполненного ужаса и удивления. Лишь раз в жизни ему довелось увидеть тело столь истощенное – и это был его дядя Джерри в последние недели заболевания раком. Он проявлял к дяде такую любовь, какую только мог. И затянувшаяся агония родственника привела Бакли к мысли: если тело может вот так поступить с человеком, то человек должен сделать что-то в отместку. С тех пор он решил научиться купаться в наслаждениях, не испытывая вины. Может, он и стал бы веселым гедонистом, если бы амбициозность и осторожность, присущие его натуре, не оказались сильнее. Однако он не забыл ни ту горечь, ни ту боль. А Айво Уиттингем в очередной раз напомнил ему об этом. Его дядя смотрел на него такими сияющими глазами, словно в них светились все остатки его жизни и рассудка. Уиттингем уселся, схватившись за подлокотники костлявыми руками, но, когда заговорил, его голос показался удивительно сильным и непринужденным.

– Эта обстановка навевает неприятные воспоминания о посещении кабинета директора школы. Из таких визитов редко выходило что-то хорошее.

Это заявление прозвучало непочтительно, и Грогану вряд ли понравилось такое начало разговора. Он резко ответил:

– В таком случае предлагаю закончить как можно скорее. Насколько нам известно, вы хорошо знали мисс Лайл.

– Вам также может быть известно, что я знал ее довольно близко.

– Вы намекаете, сэр, что она была вашей любовницей?

– Едва ли это подходящее слово для описания столь нестабильной связи. «Любовница» предполагает некое постоянство, даже какую-то респектабельность. Сразу вспоминается уважаемая миссис Кеппел[32] и ее король. Было бы правильнее сказать, что мы встречались для плотских утех на протяжении шести лет, когда выдавалась возможность и когда ей этого хотелось.

– Ее супруг знал об этом?

– За это время она успела его поменять. Наши отношения пережили более, чем один брачный эпизод. Но я полагаю, вас интересует только Джордж Ральстон. Я ему никогда не рассказывал. Не знаю, говорила ли она. А если вы задаетесь вопросом, не желал ли он отомстить, то эта мысль просто абсурдна. Почему бы ему не подождать, пока высшие силы, или судьба, или удача – во что бы вам ни было угодно верить – не избавят его от меня навсегда? Ральстон не дурак. А если вы хотите спросить, не отправил ли я даму на тот свет раньше себя, мой ответ – нет. Мы с Клариссой Лайл исчерпали возможности друг друга в этом отношении, да и потратили друг на друга достаточно времени. Однако я мог убить ее. Шанс у меня был. Я весь день просидел один в своей комнате в непосредственной близости от нее. На тот случай, если вы еще не уточнили: она находится на том же этаже, что и комната Клариссы, всего в пятидесяти футах от нее, и выходит на восточную сторону замка. У меня был доступ к орудию убийства, поскольку я был в числе тех, кому продемонстрировали мраморную конечность. Полагаю, мне бы даже хватило сил. И, думаю, она открыла бы мне дверь. Но я не убивал ее и не знаю, кто это сделал. Вам придется поверить мне на слово. Обратное я доказать не могу.

– Расскажите, какой она была.

Гроган впервые задал этот вопрос. А ведь, подумал Бакли, он лежал в основе каждого расследования убийства, и, если удавалось найти ответ, многие другие вопросы уже становились излишними.

Уиттингем произнес:

– Я собирался сказать: вы же видели ее лицо, – но вы, конечно, не видели. Очень жаль. Нужно было знать Клариссу физически, чтобы узнать ее как человека. Она, по сути, жила своим телом. Все остальное – лишь список слов. Она была эгоцентрична и не уверена в себе, разумна, но не умна, добра или жестока в зависимости от настроения, беспокойна и несчастлива. Но у нее были определенные качества, которые джентльменская сдержанность не позволяет мне обсуждать. Однако не могу сказать, что они не важны. Думаю, она дарила больше радости, чем боли. Поскольку о немногих из нас можно сказать то же самое, мне не следует критиковать ее. Я помню, как однажды отправил ей цитату из Томаса Мэлори. Эти слова Ланселот сказал Гиневре: «Леди, клянусь перед Богом, в тебе я нашел свою земную радость». Я не возьму эти слова назад, что бы она ни сделала.

– А что она могла сделать, сэр?

– Это всего лишь слова, главный инспектор.

– Значит, вы скорбите о ней?

– Нет, но я ее не забуду.

Последовала пауза. Потом Гроган тихо спросил:

– Почему вы здесь, сэр?

– Она сама меня пригласила. Но была и другая причина. Одна из воскресных газет заказала мне статью об острове и театре. Они жаждали ностальгии, очарования эпохи и похотливых легенд. Лучше бы отправили сюда корреспондента криминальной хроники.

– И этого оказалось достаточно, чтобы заманить сюда рецензента вашего уровня?

– Должно быть, так. Иначе бы меня тут не было.

Когда Гроган попросил его, как и других подозреваемых, описать события, произошедшие за день, Уиттингем впервые проявил признаки усталости. Его тело обмякло на стуле, как марионетка, которую отцепили от веревочки.

– Особо рассказывать нечего. Мы поздно позавтракали, а потом мисс Лайл предложила осмотреть церковь. Там есть склеп с древними черепами и секретный проход, ведущий к морю. Мы изучили и то и другое, а Горриндж развлекал нас старыми легендами о черепах и якобы имевшем место утоплении узника времен войны в пещере у конца того самого прохода. Я устал и не очень внимательно его слушал. К двенадцати часам мы вернулись в замок, чтобы отобедать. Сразу после этого мисс Лайл отправилась отдыхать. Я поднялся к себе в четверть второго и отдыхал в комнате за книгой, пока не настало время одеваться. Мисс Лайл настояла, чтобы мы переоделись перед спектаклем. На верху лестницы я столкнулся с Роумой Лайл, когда она вышла из комнаты, и мы были вместе, когда появился Горриндж с мисс Грей и сказал, что Кларисса мертва.

– А сегодня утром, когда вы осматривали церковь и грот, какое впечатление на вас произвела мисс Лайл?

– Я бы сказал, главный инспектор, что мисс Лайл вела себя как обычно.

Наконец Гроган вытряхнул из папки массу записок. Одна из них, затрепетав, опустилась на пол. Он наклонился и поднял ее, потом передал Уиттингему.

– Что вы можете рассказать нам об этом, сэр?

– Я знал лишь, что она получает их. Она не рассказывала мне подробностей, но иногда до меня доходят театральные сплетни. Хотя я не думаю, что об этом многие знали. И опять же было бы логично заподозрить, что это моих рук дело. Кто бы ни посылал эти записки, этот человек знал мисс Лайл и знал Шекспира. Но, думаю, я не стал бы добавлять гроб с черепом. Слишком грубо, не находите?

– Это все, что вы хотите сообщить нам, сэр?

– Это все, что я могу вам сообщить, главный инспектор.

Только около семи часов им удалось наконец увидеть юношу. Он переоделся в костюм и выглядел так, подумал Бакли, как будто собирался на похороны мачехи, а не на полицейский допрос. Он подозревал, что свидетель был младше его максимум на восемь лет, хотя на вид разница в возрасте могла составлять лет двадцать. Лессинг выглядел опрятно, как ребенок, и так же переживал. Однако он держал себя в руках. Бакли почувствовал что-то знакомое в том, как он вошел, в осторожности, с которой он расположился на стуле, в серьезном, исполненном ожидания взгляде, который он устремил в лицо Грогана. А потом он вспомнил. Именно так он выглядел и вел себя на последнем собеседовании, перед тем как его взяли в полицию. Тогда директор школы посоветовал ему: «Надень лучший костюм, только не надо, чтобы из кармана пиджака кокетливо выглядывала дорогая ручка или модный носовой платок. Смотри собеседнику прямо в глаза, но не слишком напряженно, чтобы не смутить его. Веди себя чуть уважительно, ведь именно они должны предложить тебе работу. Если не знаешь ответ, так и говори, не юли. И не переживай, если будешь нервничать, потому что это лучше, чем чрезмерная уверенность в себе. При этом покажи, что у тебя хватит духу справиться с нервозностью. Обращайся к собеседникам, используя слова «сэр» или «мадам», и не забудь поблагодарить их перед уходом. И, ради Бога, мой мальчик, сиди ровно и с прямой спиной».

По мере того как беседа продолжалась и первые простые вопросы остались позади, Бакли почти поверил, что свидетель расслабился. Ему казалось, что Лессинг ощущал то же, что и он тогда: если будешь следовать советам, все это окажется не таким мучительным. Только руки выдавали его. Они были широкие, неприятного белого цвета, с толстыми пальцами-обрубками, но узкими, почти женскими ногтями, коротко подстриженными и такими розовыми, что возникало впечатление, будто они накрашены. Он держал руки на коленях и время от времени растягивал пальцы, как будто выполнял некое прописанное врачом упражнение для укрепления связок.

Сэр Джордж Ральстон стоял к ним спиной и смотрел в наполовину зашторенное окно. Бакли подумал, намеревался ли он таким образом продемонстрировать, что не может повлиять на мальчика ни словом, ни взглядом. Но такая поза выглядела нелепо, тем более что в полной темноте он точно не мог ничего увидеть. Бакли никогда в жизни не оказывался в такой тишине. Однако в ней чувствовалось что-то положительное: это было не отсутствие шума, а тишина, которая обостряла восприятие и придавала важность и достоинство каждому слову и действию. Он в очередной раз пожалел, что они сейчас не в полицейском участке, где постоянно слышатся чьи-то шаги, хлопают двери, звучат голоса и прочие привычные звуки повседневной жизни. Здесь же осуждающе относились не только к подозреваемым.

На этот раз рисунок у Грогана получился безобидным, даже очаровательным. Похоже, он решил заняться реконструкцией своего огорода. Аккуратные ряды пухлых кочанов капусты, карабкающиеся вверх ростки огненно-красной фасоли и поросль папоротниковидной моркови материализовались под его рукой. Он сказал:

– Значит, после смерти матери вы жили в семье ее брата и находились там, когда леди Ральстон приехала с визитом летом 1978 года и решила вас усыновить?

– Формального усыновления не было. Моим опекуном был дядя, и он согласился, чтобы Кларисса стала… кем-то вроде приемной матери, полагаю. Она взяла на себя полную ответственность за мою жизнь.

– И вы восприняли это с радостью?

– С огромной радостью, сэр. В обществе дяди и тети жизнь была не очень благосклонна ко мне.

Странно, что мальчик употребил такое выражение, подумал Бакли. Это прозвучало так, словно ему в руки попала газета «Миррор» вместо «Таймс» и его лишили вечернего портвейна.

– И вы были счастливы с сэром Джорджем и его женой? – Гроган, не в силах удержаться от сарказма, добавил: – Жизнь проявила к вам благосклонность?

– В высшей степени, сэр.

– В лице вашей мачехи? Вы так и относились к ней, как к мачехе?

Юноша вспыхнул, бросил взгляд в сторону молчавшего сэра Джорджа, облизал губы и произнес:

– Да, сэр, полагаю, что так.

– В течение последнего года или около того ваша мачеха получала весьма неприятные послания. Что вам об этом известно?

– Ничего, сэр. Она не рассказывала мне. Мы не часто видимся… виделись, – добавил он. – Я учусь в школе, а выходные она часто проводила в своей квартире в Брайтоне.

Гроган вытащил одну из записок из папки и подвинул ее Саймону.

– Они все примерно одинаковые. Эта вам знакома?

– Нет, сэр. Это цитата, не так ли? Из Шекспира?

– Это вы мне скажите, юноша. Вы же учитесь в школе Мелхерст. Так вы никогда не видели таких посланий раньше?

– Нет, никогда.

– Ладно. Предлагаю вам рассказать, чем именно вы занимались между часом дня и двумя часами сорока пятью минутами.

Лессинг опустил взгляд на руки: видимо, он сознал, что методичное потягивание пальцев наводит на мысль о том, что он нервничает, и ухватился за подлокотники, словно хотел удержаться от того, чтобы не вскочить. Однако его рассказ был последовательным и ясным, а уверенность только крепла. Он решил пойти поплавать перед спектаклем и отправился прямо к себе в комнату после обеда. Там он надел под джинсы плавки и шорты, захватил свитер и полотенце и прямо через газон отправился к берегу. Около часа он гулял по пляжу, потому что Кларисса предупредила его, что плавать сразу после еды нельзя. Потом вернулся к маленькой бухте за террасой и вошел в воду около двух часов или чуть позже, оставив одежду, полотенце и наручные часы на берегу. Он никого не видел во время прогулки или плавания, но сэр Джордж говорил, что смотрел, как он подплывает к берегу, в бинокль, когда сам возвращался в замок после наблюдения за птицами. На этой фразе он снова бросил взгляд на отчима, словно в надежде получить одобрение, но ответа не последовало. Гроган сказал:

– Сэр Джордж Ральстон так и сказал нам. А что потом?

– Ничего, сэр. Когда я возвращался в замок, мистер Горриндж увидел меня и подошел. Он рассказал мне про Клариссу. – Последние слова он произнес почти шепотом.

Гроган наклонил вперед свое красноватое лицо и тихо спросил:

– И что именно он вам рассказал?

– Что она мертва, сэр, и что ее убили.

– А он объяснил, как именно?

Юноша опять прошептал:

– Нет, сэр.

– Но вы, наверное, поинтересовались? Неужели вас подвело естественное любопытство?

– Я спросил, что случилось и как она умерла. Он сказал, что никто не может сказать наверняка до результатов вскрытия.

– Он прав. Вам не нужно больше ничего знать, за исключением того факта, что она мертва и, должно быть, ее смерть была насильственной. А теперь, мистер Лессинг, что вы можете сказать о руке умершей принцессы?

Бакли показалось, что сэр Джордж сейчас громко запротестует, но он по-прежнему не вмешивался. Юноша переводил взгляд с одного лица на другое, видимо, думая, что полицейские сошли с ума. Все молчали. Потом он спросил:

– Вы имеете в виду в церкви? Сегодня утром мы осматривали черепа в церкви. Но мистер Горриндж ничего не говорил об умершей принцессе.

– Это было не в церкви.

– Вы говорите о мумифицированной руке? Я не понимаю.

– Это мраморная рука, точнее – конечность. Конечность ребенка. Кто-то украл ее из витрины мистера Горринджа, которая стоит за этой дверью, и мы хотели бы знать, кто и когда.

– Думаю, я не видел ее, сэр. Простите.

Гроган закончил трудиться над огородом и как раз огораживал газон живой изгородью с аркой. Он поднял голову, посмотрел на Лессинга и сказал:

– Мы с ребятами вернемся сюда завтра. Вероятно, мы задержимся здесь на день или два. Если вам на ум придет какая-то мысль или вы вспомните что-то необычное или нечто, что может пролить хоть какой-то свет на произошедшее, каким бы незначительным это ни казалось, вы должны связаться со мной. Понятно?

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Гроган кивнул, и юноша встал, в последний раз посмотрел на неподвижную спину сэра Джорджа и вышел. Бакли был почти готов к тому, что у двери он повернется и спросит, возьмут ли его на работу.

Наконец обернулся сэр Джордж.

– Он должен вернуться в школу в понедельник утром до полудня, когда истечет срок его освобождения от занятий. Насколько я понимаю, он может уехать?

Гроган возразил:

– Нам хотелось бы, сэр, чтобы он задержался до утра вторника. Это всего лишь вопрос удобства. Если он что-то вспомнит, было бы полезно выяснить это побыстрее. Однако он может уехать рано утром в понедельник, если вы считаете, что это важно.

Сэр Джордж колебался.

– Не думаю, что один день многое изменит. Для него же лучше уехать подальше отсюда и вернуться к учебе. Я свяжусь со школой завтра или в понедельник. Ему и так понадобится брать освобождение от занятий в связи с похоронами, но, я полагаю, об этом еще рано думать.

– Боюсь, что да, сэр.

Сэр Джордж был уже почти у двери, когда Гроган осторожно поинтересовался:

– Есть еще кое-что, о чем я обязан спросить. Ваши отношения с женой. Вы могли бы назвать ваш брак счастливым?

Идеально прямой силуэт на секунду застыл у двери, ладонь сэра Джорджа лежала на дверной ручке. Потом он повернулся к ним. Его лицо дергалось, как у человека, с которым случился нервный припадок. Потом он взял себя в руки.

– Я нахожу этот вопрос оскорбительным, главный инспектор.

Голос Грогана звучал по-прежнему вкрадчиво, и эта вкрадчивость таила в себе опасность.

– При расследовании убийства нам иногда приходится задавать вопросы, которые люди находят оскорбительными.

– Это не имеет никакого смысла, если нельзя допросить обоих. Теперь уже слишком поздно. Не уверен, что моя жена в принципе могла быть счастлива.

– А вы, сэр?

– Я любил ее, – просто ответил он.

После того как он ушел, Гроган выпалил с неожиданной яростью:

– Давайте-ка убираться отсюда. От этого места развивается клаустрофобия. Когда прибудет корабль с Ропером и Баджеттом?

Бакли взглянул на часы.

– Он будет здесь через пятнадцать минут.

Детективы Ропер и Баджетт должны были принять дежурство и остаться в кабинете, но лишь на одну ночь. Их присутствие было чистой формальностью. Никто в замке не просил предоставить защиту, да Гроган и не верил, что кто-то из гостей в ней нуждается. Он и так задействовал людей, не хватало еще тратить силы впустую. Весь остров, включая тайный проход к Дьявольскому котлу, тщательно обыскали. Если преступник оказался здесь случайно, то, очевидно, уже покинул Корси. Завтра полиция закончит допросы на острове и расследование переместится в полицейский участок Спимута. Судя по всему, подумал Бакли, для Ропера и Баджетта это будет скучное и отнюдь не самое приятное дежурство. Эмброуз Горриндж предложил им спальню и сказал, что оба полицейских могут обращаться к Мунтеру, если им что-то понадобится. Однако указания Грогана были совершенно ясны:

– Вы принесете с собой фляги с водой и бутерброды, ребята, и ни к кому ни за чем не обращайтесь. Мистеру Горринджу вы не должны быть ничем обязаны, пользуйтесь лишь его светом, отоплением и водой в сортире.

Он потянул за веревочку, и раздался звон колокольчика. Бакли показалось, что Мунтер решил не торопиться.

– Не сообщите ли мистеру Горринджу, что мы уже уходим? – произнес Гроган.

– Да, сэр. Полицейского катера пока не видно, сэр.

– Мне об этом известно. Мы подождем на пристани.

Когда Мунтер удалился, Гроган раздраженно сказал:

– И что, по его мнению, мы должны делать? Идти по воде пешком?

Эмброуз Горриндж прибыл через пару минут, чтобы проявить формальную хозяйскую любезность и проводить их лично. Как будто, подумал Бакли, они пара гостей, хоть и не особо долгожданных, но по крайней мере приятных. Горриндж ничего не сказал о событии, которое привело их на Корси, и не поинтересовался, как продвигается расследование. Словно убийство Клариссы Лайл было лишь неудобным обстоятельством, омрачившим во всех отношениях не самый плохой день…

Приятно было снова оказаться на свежем воздухе. Вечер выдался исключительно теплым для середины сентября, и камни на террасе, казалось, до сих пор источали легкое тепло, подобное последнему дыханию летнего дня. С портфелями в руках они медленно брели по восточной оконечности пристани. Обернувшись, они увидели ручеек света, струившийся из окон обеденного зала, и темные фигуры, которые сновали по террасе, то сходясь, то расходясь, останавливались, потом снова начинали двигаться, словно кружась в изящном танце. Бакли разглядел тарелки у них в руках. Вероятно, они занимались остатками еды, которую собирались подать на фуршет. Бакли на ум пришла не самая подходящая цитата о мясе для поминок. В конце концов, он не мог винить гостей за то, что они не отказались собраться за столом с одним пустым стулом.

Они с Гроганом устроились под крышей павильона и принялись ждать, пока покажутся огни катера. Спокойствие, которое таил в себе вечер, дышало соблазном. Здесь, на южном берегу, где очертания материка скрывались от глаз, легко было представить, что остров полностью затерян в толще воды. Что они высматривают мачты корабля, призванного спасти их, фигуры, снующие по террасе, призраки давно умерших поселенцев, а сам замок – своего рода морская раковина с фойе, библиотекой и гостиной, открытой небесам. Его огромная лестница взмывает в небытие, и папоротники и водоросли опутали каждую ступень. Вообще Бакли не отличался бурным воображением, но сейчас намеренно потакал собственной усталости, позволив рассудку колдовать над этой фантазией, пока сам он сидел и осторожно массировал правое запястье.

Голос Грогана вывел его из мечтательного оцепенения. Ни умиротворение, ни красота не трогали его душу: он до сих пор думал о деле. Бакли подумал, что зря понадеялся на передышку, и вспомнил случайно услышанные слова одного детектива: «Ред Руфус относится к расследованию убийства как к любовному роману. Он сходит с ума по подозреваемым. Вмешивается в их жизнь. Живет и дышит делом, ведет себя как фанатик, пока дело не доходит до ареста». Бакли задался вопросом, не это ли стало одной из причин, по которым распался брак Грогана. Должно быть, это очень тяжело – жить с человеком, который бо2льшую часть вечера, как и дня, попросту отсутствует.

Когда Гроган заговорил, его голос звучал так же энергично, как в самом начале допроса:

– Мисс Роума Лайл, кузина погибшей, сорока пяти лет, владелица магазина, бывшая школьная учительница, не замужем. Что поразило вас в этой леди больше всего, сержант?

Бакли попытался вспомнить разговор с Роумой Лайл.

– То, что она была напугана, сэр.

– Напугана, смущена, пыталась защититься и говорила совершенно неубедительно. Подумайте над ее рассказом. Она признает, что гравюра принадлежит ей, и говорит, что привезла ее на Корси, потому что подумала, будто Эмброуз Горриндж может ею заинтересоваться и проконсультирует ее по поводу ее возраста и ценности. Поскольку он не мнит себя большим знатоком манускриптов начала семнадцатого века, ее надежды оказались слишком оптимистичны. И все же не стоит в это углубляться. Она кое-что нашла, подумала, что это любопытная вещица, и привезла ее с собой. Что касается сегодняшнего дня, она утверждает, что вышла из спальни кузины в пять минут второго, отправилась прямо в библиотеку и оставалась там до половины третьего, после чего поднялась к себе в комнату, которая располагается непосредственно над галереей, так что ей не пришлось проходить мимо комнаты мисс Лайл, чтобы попасть к себе. Она никого не видела и не слышала. Все час двадцать минут она находилась в библиотеке одна. Мисс Грей на секунду заглянула около двадцати минут второго, но заходить не стала. Мисс Лайл оставалась в библиотеке, ожидая частного делового звонка от партнера, но тот так и не позвонил. Она также, по ее словам, написала письмо, но когда мы попросили ее показать послание для подтверждения достоверности ее слов – хотя это и не имело особого значения, – она покраснела и сказала, что решила не отправлять его и порвала на мелкие кусочки. Когда же вы указали на то, что в мусорной корзине в библиотеке ничего не обнаружено, она покраснела еще больше и призналась, что забрала то, что осталось от письма, и унесла к себе в комнату, а потом смыла обрывки в унитаз. Все это очень любопытно. Но вот еще что странно. Она была одной из последних, кто видел кузину живой. Не последней, а одной из последних. И она утверждает, что последовала за мисс Лайл в ее комнату, чтобы пожелать ей удачи на спектакле. Очень правильно и вполне по-родственному. Однако когда мы отметили, что у нее осталось мало времени для переодевания, она сказала, что решила не ходить на спектакль. У вас есть теория, которая позволила бы объяснить столь интригующие странности в ее поведении?

– Она ждала звонка от любовника, сэр, не обязательно от партнера. Когда он не позвонил, она решила написать ему. Потом передумала и порвала письмо. Затем вытащила обрывки из мусорной корзины, потому что не хотела, чтобы мы сложили их и прочитали ее личную переписку, какой бы безобидной она ни была.

– Весьма остроумно, сержант. Но к чему это подводит нас? В то время, когда, по ее словам, она унесла обрывки наверх, она не могла знать, что полицейские приедут сюда и начнут совать свои любопытные носы в частную переписку, если только к тому моменту она не знала, что ее кузина мертва.

– А что насчет ее последнего визита к мисс Лайл?

– Полагаю, их встреча была не такой дружеской, как она утверждает, – сказал Гроган.

– Но зачем рассказывать нам о письме, сэр? Это было вовсе не обязательно. Почему бы просто не сказать, что она провела вечер в библиотеке за чтением?

– Потому что мы имеем дело с женщиной, которая обычно говорит правду. Она не притворялась, например, что ей нравится ее кузина или что она сильно опечалена ее смертью. Если она и лжет полиции, то предпочитает делать это как можно меньше. Так ей придется меньше запоминать и будет легче убедить себя, что это вообще не ложь. Вполне здравый принцип. Однако нам не следует придавать чрезмерного значения этому порванному письму. Может, она решила не утруждать слуг или боялась, что другие проявят любопытство и сложат письмо из кусочков. Кроме того, даже если история мисс Роумы Лайл звучит не очень убедительно, она такая не одна. Вспомните, как немногословна была костюмерша погибшей – мы словно прочитали отрывок из главы одного из триллеров тридцатых годов.

Бакли вспомнил допрос Роуз Толгарт. Прежде чем она вошла, Гроган сказал ему: «Вы допросите леди, сержант. Возможно, она отдает предпочтение молодости, а не опыту. Расшевелите ее». Удивившись, Бакли спросил: «За столом, сэр?» – «Думаю, это неплохой вариант, если только вы не будете ходить вокруг нее кругами, как хищник».

Потом Гроган поприветствовал ее и пригласил присесть с большей учтивостью, чем даже Корделию Грей или Роуму Лайл. Если она и удивилась, что с ней разговаривает младший из полицейских, то не подала виду. Впрочем, она вообще не показывала своих чувств. Она смотрела на него своими восхитительными глазами с туманной темной радужкой, как будто глядела… куда? Он задумался. Не в его душу, ибо он не верил, что она у него была, но определенно в какую-то часть его мозга, которую он не собирался выставлять напоказ. На все его вопросы она отвечала вежливо, но старалась говорить как можно меньше. Она признала, что ей известно о письмах с угрозами, но отказалась предположить, кто мог их отправлять. Считая, что это работа полиции. Именно она приготовила и отнесла чай мисс Лайл, прежде чем та, как обычно, прилегла отдохнуть перед спектаклем.

Все всегда происходило одинаково. Мисс Лайл пила чай «Лапсанг сушонг» без молока и сахара, с двумя толстыми ломтиками лимона, которые клали в чайник, прежде чем туда заливали кипяток. Толгарт приготовила чай, как всегда, в подсобке Мунтера, где в это время находились миссис Чемберз и Дэбби. Она тут же забрала поднос, а чайник остался в подсобке. Сэр Джордж находился в комнате вместе с женой. Она поставила чайный поднос на прикроватную тумбочку, а потом отправилась в ванную, где нужно было прибраться, прежде чем мисс Лайл соберется принять ванну. Вернувшись в спальню, чтобы помочь госпоже, она обнаружила там мисс Грей. После того как мисс Грей вернулась к себе, сэр Джордж также ушел, да и она сама вскоре последовала за ним. Потом она отправилась в женскую гримерную помочь миссис Мунтер готовиться к ужину. В два сорок пять она заволновалась, что мисс Грей забудет разбудить мисс Лайл, и поднялась к ней сама. У дверей спальни она встретила сэра Джорджа, мистера Горринджа и мисс Лайл и так узнала о смерти своей госпожи.

Они отвели ее в спальню и попросили все внимательно осмотреть, но ничего не трогать, и сказать, в таком ли состоянии она оставила комнату и не удивляет ли ее что-либо. Она покачала головой и, прежде чем уйти, еще мгновение стояла, глядя на шезлонг и незастеленную пустую кровать с выражением, которое Бакли не мог определить. Что это было – грусть? Душевные терзания? Смирение? Правильное слово ускользало от него. Ее глаза были открыты, но ему казалось, что ее губы шевелятся, словно она молится.

Вернувшись в кабинет, он спросил:

– Вам нравилось работать у мисс Лайл? Вы ладили друг с другом?

Еще больше завуалировать вопрос о том, ненавидела ли она свою госпожу настолько, чтобы размозжить ей череп, было просто невозможно. Толгарт тихо ответила:

– Мы привыкли друг к другу. Моя мать нянчила ее. Она просила меня присматривать за ней.

– И вы не можете даже представить, с какой стати кому-либо было ее убивать? Вы все жили как одна большая счастливая семья?

Попытка отпустить саркастическое замечание в стиле Грогана не увенчалась успехом. Она не растерялась:

– Никогда не найдется достаточно веской причины, чтобы люди стали убивать друг друга, даже в несчастливых семьях.

С миссис Мунтер ему повезло не многим больше. Она тоже оказалась вежливой, но бесполезной свидетельницей: говорила очень мало и упорно противостояла всем его стараниям разговорить ее и вызвать на откровенность. Эмброуз Горриндж скрывал свои тайны, если они у него были, обрушивая на собеседника поток простодушной болтовни. Мисс Толгарт и миссис Мунтер скрывали свои, сохраняя молчание и проявляя упрямство, граничащее с нежеланием сотрудничать. Бакли подумал, что Гроган едва ли мог выбрать более сложных свидетелей, чтобы отработать технику допроса. Вероятно, в этом и состояла его цель. Судя по всему, обе старались донести до полицейских, что расследование убийств, как и любых других проявлений насилия, – забота исключительно мужчин, а женщины только порадуются, если их исключат из этого процесса. Время от времени он ловил себя на мысли, что смотрел на них с чувством, за которым, к его собственному неудовольствию, скрывалось явное разочарование. Но ведь люди не школьные задачи по геометрии. Даже если смотреть на них очень долго, решению это не поможет. Он произнес:

– Мисс Толгарт подтверждает, что не покидала спальню мисс Лайл до тех пор, пока не ушел сэр Джордж. Это соответствует его показаниям. Мисс Грей находилась у себя, так что никто не видел, когда удалилась мисс Толгарт. Она могла вернуться, притвориться, что занята подготовкой ванны, войти в спальню, когда Грей уже ушла, и в этот момент убить свою госпожу.

– Тогда ей пришлось поторопиться. Миссис Мунтер видела ее внизу, в подсобке, в час двадцать.

– Да, она действительно так сказала. Мне кажется, сэр, что эти двое решили поддержать друг друга. Слишком мало удалось из них вытянуть. Особенно из Роуз Толгарт.

– Если не считать одного крайне интересного лживого утверждения. Но, возможно, леди не столь внимательна, как мне показалось.

– Какого, сэр?

– Насчет спальни, сержант. Помните, вы спросили, все ли в комнате осталось в том же состоянии, в каком она ее оставила? Она ответила утвердительно. А теперь представьте себе туалетный столик. Что из всей этой женской ерунды пропало? Какую вещь мы на нем не увидели?

Но катер с Ропером и Баджеттом коснулся пристани прежде, чем Бакли успел найти ответ на этот вопрос.

Наконец этот ужасный день закончился. Вскоре после того как часы пробили десять, все сдержанно пожелали друг другу спокойной ночи и молча разошлись по своим комнатам. Обычный обмен любезностями перед сном теперь показался бы неуместным: «Я ужасно устал. День выдался тяжелый. Хорошего отдыха. До встречи утром». Эти фразы отдавали бестактностью, дурным вкусом, в них слышался странный намек. Две женщины-полицейских перенесли вещи Корделии из комнаты Моргана – весьма трогательный жест, который позабавил бы ее, будь она в другом настроении. Ее новая спальня располагалась на том же этаже, но с другой стороны от комнаты Саймона, а окна выходили на розовый сад и бассейн. Повернув ключ и вдохнув тяжелый душный воздух, наполненный запахом незнакомых духов, Корделия подумала, что этой комнатой, наверное, редко пользуются. Она была маленькой, темной и тесной, и казалось, что Эмброуз специально обставил ее так назло летним посетителям. Легкость и воздушность, которой ему удалось добиться почти во всех частях замка, здесь явно отсутствовала. Каждый квадратный дюйм стен был занят картинами и украшениями, а затейливая мебель и украшения из папье-маше на фоне красного дерева словно давили на нее своим темным угрожающим видом. Комната казалась какой-то затхлой, и Корделия широко раскрыла окно. Внутрь ворвался шум моря, однако теперь он не успокаивал и не убаюкивал, а больше походил на зловещий размеренный рев. Она лежала в постели, размышляя, хватит ли у нее сил встать и прикрыть окно. Но это была ее последняя сознательная мысль, прежде чем она поддалась усталости и почувствовала, что безвольно погружается в сон.

В девять пятнадцать Корделия отправилась в кабинет, чтобы позвонить мисс Модсли. Поднимая трубку, она подумала, прослушивает ли их полиция. Отслеживание телефонных звонков, даже на месте преступления, рассматривалось как прослушивание телефона, а для этого, разумеется, требовалось согласие министра внутренних дел. Странно, что она так мало знала о настоящих полицейских расследованиях, несмотря на все, чему ее учил Берни. Она уже успела удивиться, как далеко простирались их полномочия по сравнению с тем, что описывалось в детективных романах. С другой стороны, их приезд оказался более пугающим и гнетущим, чем она предполагала. Ощущение было такое, будто в доме завелись мыши. Какое-то время грызуны могут оставаться невидимыми, но если знаешь, что они есть, невозможно игнорировать их тайное присутствие, оскверняющее все вокруг. Даже здесь, в кабинете, еще чувствовалась отталкивающая мощь личности инспектора Грогана, хотя все следы его короткого пребывания уже исчезли. Ей показалось, что после посещения полиции комната стала еще чище, и это само по себе навевало жуткие мысли. Она набирала лондонский номер, и ей не верилось, что звонок никто не прослушает.

Жаль, что в крошечной дешевой комнатке мисс Модсли не было отдельного телефона. Единственный на весь дом аппарат находился в самом темном и далеком углу коридора здания «Мэнкрофт мэншнз», и Корделия знала, что ей придется ждать несколько минут, пока один из жильцов, которому надоест слушать назойливые звонки, не снимет трубку. Еще ей крупно повезет, если он говорит по-английски и соизволит преодолеть четыре лестничных пролета, чтобы позвать мисс Модсли. Сегодня утром на ее звонок ответили почти сразу. Мисс Модсли призналась, что, как всегда, купила воскресную газету по дороге домой с восьмичасовой службы и долго сидела на нижней ступеньке, раздумывая, позвонить ли в замок самой или подождать звонка Корделии. Она чуть не сошла с ума от беспокойства, а краткие газетные заметки ничем не могли ей помочь. Корделия подумала, как разочаровалась бы Кларисса, узнав, что даже после зверского убийства ее слава оказалась не столь велика, чтобы о ней написали все главные газеты. В тот день случился скандал в парламенте, поп-звезда погибла от передозировки наркотиков, а в северной Италии устроили крупный теракт, так что у главных редакторов был большой выбор тем для первой страницы. Мисс Модсли срывающимся голосом произнесла:

– Там говорится, что… ее… забили насмерть. Не могу в это поверить. Это так ужасно для вас. И для ее супруга тоже, разумеется. Бедная женщина. Но прежде всего нужно думать о живых. Полагаю, это сделал какой-то незваный гость. В газете говорится, что ее драгоценности исчезли. Надеюсь, полиция будет рассуждать правильно.

Таким образом, подумала Корделия, она пыталась тактично выведать, не попала ли под подозрение сама ее нанимательница.

Корделия давала указания медленно, и мисс Модсли явно пыталась успокоиться и слушать внимательно.

– Полиция обязательно проверит меня и агентство. Процедура мне неизвестна. Кто бы ни позвонил из уголовного розыска Дорсета или из лондонской полиции, сделайте все, о чем они попросят. Только не беспокойтесь. Просто отвечайте на вопросы.

– О, дорогая, да, думаю, так мы и должны поступить. Но все это просто ужасно. Я должна им все показать? А если они попросят счета? Я составила баланс по мелким суммам в пятницу днем, но, боюсь, он не сошелся с точностью до ста процентов. Мистер Морган, восхитительный человек, приехал и перевесил вывеску… Он сказал, счет подождет до вашего возвращения, но я отправила Бивиса за печеньем, чтобы подать что-то к кофе. А Бивис забыл, сколько оно стоило, и мы выбросили упаковку, на которой была указана цена.

– Скорее они будут спрашивать о визите сэра Джорджа Ральстона. Думаю, полицию вряд ли заинтересуют наши мелкие расходы. Пусть смотрят что угодно, кроме, разумеется, дел клиентов. Там содержится конфиденциальная информация. И, мисс Модсли, скажите Бивису, чтобы не пытался умничать.

Уже спокойнее мисс Модсли пообещала, что так и поступит. Очевидно, она старалась внушить Корделии, что на нее можно положиться, что бы ни случилось утром в понедельник. Корделия задумалась, что хуже: притворство Бивиса или возмущенные протесты мисс Модсли, утверждающей, что ни при каких обстоятельствах дражайшая мисс Грей не способна на убийство. Вероятно, Бивис перепугается перед лицом представителей власти, и это помешает ему проявить его актерский талант в худшем качестве, если только по несчастливой случайности он недавно не посмотрел одну из документальных передач, изобличающих коррумпированность, жестокость и расовую дискриминацию в полиции. В таком случае возможно все. По крайней мере в одном она была уверена: кого бы ни отправили в офис на Кингли-стрит, это будет не Адам Дэлглиш. Учитывая, какую высокую и загадочную должность в полицейской иерархии он теперь занимал, подобное задание представлялось немыслимым. Она задалась вопросом, известно ли ему уже о преступлении и о том, что она имеет к произошедшему непосредственное отношение.

Корделия никак не могла настроиться на столь необычное воскресное утро. Накладывая себе яичницы за завтраком, Эмброуз вдруг остановился, его ложка застыла.

– Боже мой, я забыл отменить приезд отца Хэнкока! Уже слишком поздно. Олдфилд уехал за ним. – Он повернулся и объяснил: – Это пожилой англиканский священник, который поселился в Спимуте. Обычно я приглашаю его провести воскресную утреннюю службу для гостей. Похоже, иногда люди ощущают необходимость в таких богослужениях. Кларисса любила, когда он приезжал на выходные. Он ее забавлял.

– Кларисса! – Айво разразился смехом, и все его высохшее тело затряслось. – Наверное, он приедет одновременно с полицейскими. И как мы объясним Грогану, что не сможем беседовать с ним в течение часа или около того в связи с церковной службой? Прямо дождаться не могу, чтобы взглянуть на его лицо, когда он это услышит! Эмброуз, признайтесь, что вы не отменили его визит намеренно.

– Нет, уверяю вас. Это совершенно вылетело у меня из головы.

Роума произнесла:

– Возможно, он и не приедет. Ведь он уже слышал об убийстве. Новости разлетелись по всему Спимуту, и он догадается, что вам сейчас не до него.

– Вы не поверите: если бы даже тут произошло массовое убийство и в живых остались только мы двое, он не отказался бы от поездки. Ему почти девяносто лет, и у него свои личные взгляды на жизнь. Кроме того, ему нравится тут обедать и пить херес. Стоит напомнить об этом Мунтеру.

Эмброуз ушел, улыбаясь своей загадочной самодовольной улыбкой.

– Интересно, надо ли переодеть брюки… – произнесла Корделия.

У Айво вдруг появился аппетит. Он взял ложкой большую порцию яичницы.

– Думаю, это совсем не обязательно. Вряд ли вы захватили с собой перчатки и молитвенник. Ничего страшного! Даже если прочий реквизит отсутствует, мы сможем отправиться в церковь, облачившись в подходящие викторианские костюмы. Интересно, займут ли Мунтеры с Олдфилдом места для прислуги. И о чем вообще собирается читать проповедь старик?

Эмброуз вернулся.

– Что ж, это решено. Мунтер ничего не забыл. Вы все пойдете, или среди нас есть те, кто возражает против этой затеи?

– Я не одобряю эту мысль, – сказала Роума. – Но все-таки приду, если наша цель – позлить Грогана. Мы же не будем петь, правда?

– А как же? Гимн «Тебя, Бога, хвалим», респонсории… И еще один церковный гимн. Кто хочет его выбрать?

Желающих не нашлось.

– Тогда я предлагаю «Неисповедимы пути Господни». Мы встречаем «Шируотер» в десять сорок.

Так развивалось это восхитительное утро. Катер причалил через пять минут, и Эмброуз встретил хрупкого человека в плаще и биретте[33], который спрыгнул на берег с удивительной легкостью и радостно оглядел собравшихся влажными выцветшими голубыми глазами. Прежде чем Эмброуз успел представить его присутствующим, священник повернулся к нему и сказал:

– Я был очень опечален известием о гибели вашей жены.

Эмброуз мрачно произнес:

– Да, это было неожиданно. Но мы не были женаты, отец.

– Разве нет? Господи Боже! Простите меня, я и не догадывался. Она вроде бы утонула? Эти морские воды очень опасны.

– Не утонула, отец. Ее жестоко избили.

– Я думал, моя экономка сказала, что она утонула. Но, вероятно, я ее с кем-то спутал. Возможно, это было еще во времена войны. Давно, во всяком случае. Боюсь, моя память уже не та.

Полицейский катер, содрогаясь, подошел к пристани, и гости наблюдали, как Гроган, Бакли и еще два человека в штатском сходят на берег. Эмброуз официальным тоном заявил:

– Позвольте представить вам отца Хэнкока, который приехал провести утреннюю службу в соответствии с традициями английской церкви. Обычно она длится час пятнадцать минут. Вы с подчиненными, разумеется, тоже приглашены.

– Спасибо, но я не принадлежу к вашей церкви, – резко ответил Гроган. – А мои люди сами решают, какие службы посещать в свободное от работы время. Я был бы вам признателен, если бы вы вновь предоставили нам доступ ко всем помещениям замка.

– Конечно. Мунтер вам поможет. И, естественно, я сам буду в вашем распоряжении после обеда.

Церковь встретила их архаичными витражами и тишиной. Саймона убедили сесть за орган, остальные гости чинно потянулись к скамье на возвышении, которую изначально установили для Герберта Горринджа. Орган был старый и требовал настройки. Олдфилд уже стоял наготове. Отец Хэнкок появился в мантии, и служба началась. Эмброуз явно считал своих гостей сектантами, если не хуже, которым требовалось множество респонсориев, при этом Айво на протяжении всего действа оставался внимателен и демонстрировал знание особенностей литургии, что позволяло предположить: для него посещение церкви в воскресенье не в новинку. Саймон вполне умело управлялся с органом, хотя Олдфилд все же что-то упустил и в конце «Тебя, Бога, хвалим» из инструмента вырвался запоздалый шумный и диссонирующий звук. Роума, забыв о своем решении хранить молчание, пела глубоким контральто, чуть-чуть не попадая в ноты. Отец Хэнкок использовал Книгу общей молитвы 1662 года без сокращений и замен. Его паства провозгласила себя ордой несчастных грешников, которые слишком часто потакали собственным слабостям и прихотям и обещали исправиться нестройным, но решительным хором. В конце службы неожиданно прозвучала молитва о душах усопших, и Корделия почувствовала, как все разом затаили дыхание, а воздух в церкви на мгновение стал холоднее. Проповедь длилась пятнадцать минут и представляла собой устную диссертацию по учению апостола Павла об искуплении. Когда все встали, чтобы исполнить гимн, Айво прошептал Корделии:

– Вот и все, что требуется для проповеди. Достаточно сослаться на себя самого.

Перед обедом все собрались на террасе. Мунтер подал сухой охлажденный херес. Отец Хэнкок выпил три бокала без каких-либо последствий и оживленно обсудил с сэром Джорджем поведение птиц, а с Айво – литургическую реформу, о которой сам Айво, как ни удивительно, оказался прекрасно осведомлен. Никто не упоминал о Клариссе, и Корделии показалось, что впервые с момента убийства ее беспокойная душа затихла. На несколько блаженных мгновений она и сама перестала чувствовать, как бремя вины и страдания сжимает ее сердце. Оказалось, что в этот солнечный день можно вести невинные светские разговоры, что жизнь так же упорядоченна, определенна, прилична и разумна, как и великий англиканский компромисс, в котором они поучаствовали. Когда же они отведали запеченные говяжьи ребрышки и пирог из ревеня – традиционные и довольно тяжелые воскресные блюда, которые, как она подозревала, подали главным образом ради отца Хэнкока, – все испытали к нему благодарность. Приятно было слушать его слабый, но красивый голос, участвовать в обсуждении таких безобидных тем, как гнездование певчего дрозда, и наблюдать, как искренне старый священник восхищается едой и вином. Только Саймон, раскрасневшись, постоянно пил, поглощая красное вино, словно это была вода, и все время тянулся к графину трясущейся рукой. Зато отец Хэнкок после еды, которая ввела бы в оцепенение и более молодого человека, был весел и покинул их в столь же добром расположении духа, в котором прибыл четырьмя часами ранее.

Когда «Шируотер» отчалил, Роума повернулась к Корделии и произнесла со смущением, смешанным с недовольством:

– Я собираюсь полчаса погулять. Вы не составите мне компанию? Я хотела бы перекинуться с вами парой слов.

– Хорошо. Если мы понадобимся Грогану, он может послать за нами кого-нибудь.

Они молча шли вместе по длинному газону из дерна за розовым садом, потом под сенью буков, обходя яркие кучи опавших листьев и прислушиваясь к шуму моря, который все усиливался и заглушал шорох их шагов. Через пять минут они вынырнули из рощи и оказались на утесе. Справа находился бетонный бункер, который в 1939 году служил одним из оборонительных сооружений острова. Низкий дверной проем был почти полностью завален листьями. Они обогнули его и, прижавшись спинами к грубо оштукатуренной стене, стали смотреть сквозь зелено-золотую пелену буковых листьев вниз, на узкую полосу пляжа и мерцающую морскую гальку, отполированную морем.

Корделия молчала. Ведь они отправились на прогулку по настоянию Роумы. Так что это она должна была сказать, что у нее на уме. Как ни странно, в ее обществе она чувствовала спокойствие и умиротворение, словно никакие различия между ними не могли перевесить факт принадлежности их обеих к женскому полу. Роума взяла буковую ветвь и принялась методично рубить листья. Не глядя на Корделию, она сказала:

– Вы вроде как эксперт в этой области. Когда, как вы думаете, мы сможем уехать? Нужно присматривать за магазином, а мой партнер не справится один. Полиция ведь не имеет права держать нас здесь? Расследование может затянуться на долгие месяцы.

– Юридически они не имеют права задерживать нас, если только не арестуют. Кому-то из нас придется присутствовать на дознании. Но я считаю, вы можете уехать хоть завтра, если хотите.

– А как же Джордж? Ему понадобится помощь. Он собирается разбирать ее вещи, драгоценности, одежду, косметику. Или он рассчитывает, что это сделаю я?

– Разве не лучше спросить у него?

– Мы даже не можем попасть в ее спальню. Полиция ее опечатала. А ведь она привезла с собой огромное количество вещей. Она всегда так делала, даже когда уезжала только на выходные. И потом, осталось много одежды в квартире в Бейсуотере и в Брайтоне: костюмы, платья, меха. Вряд ли он отдаст все это в Оксфордский комитет помощи голодающим.

– Это бы их точно удивило, – заметила Корделия. – Но я полагаю, они придумают, как использовать вещи. Можно, например, продать их в магазинах подарков.

Этот женский разговор о гардеробе Клариссы показался бы Корделии странным, если бы она не понимала, что за озабоченностью Роумы гардеробом кузины скрывается более глубокое беспокойство, связанное с деньгами Клариссы. И снова наступила тишина. Потом Роума резко произнесла:

– Вы знали, что я попросила у Клариссы денег взаймы, прежде чем ее убили, и она отказала мне?

– Да, я была в комнате, когда она рассказывала об этом сэру Джорджу.

– И вы не говорили об этом полиции?

– Нет.

– Это очень мило с вашей стороны, учитывая, что я была не особенно любезна с вами.

– Какое отношение это имеет к делу? Если им нужна такая информация, они могут получить ее от человека, непосредственно участвовавшего в этом деле, – вас самой.

– Что ж, так далеко они пока не добрались. Я солгала. Я не горжусь этим и даже не знаю, почему это сделала. Паника, наверное, и ощущение того, что им будет легче повесить убийство на меня, а не на Джорджа или Эмброуза. Один – баронет и герой войны, второй – богач.

– Не думаю, что они хотят повесить убийство на кого бы то ни было, кроме реального убийцы. Мне не нравится ни тот ни другой – ни Гроган, ни Бакли, – но я думаю, они честные люди.

– Странно, – произнесла Роума. – Мне никогда не нравились полицейские, и я не особенно им доверяла, но всегда принимала как должное то, что, если столкнусь с таким серьезным преступлением, как убийство, буду сотрудничать с ними настолько, насколько это возможно. Я хочу, чтобы убийцу Клариссы поймали. Разумеется, хочу. Тогда почему чувствую, будто должна защищать себя? Почему веду себя так, будто Гроган и Бакли объединились против меня? И это так унизительно – постоянно ловить себя на том, что ты лжешь, лжешь, и боишься, и стыдишься чего-то.

– Я знаю. Я чувствую то же самое.

– Мне кажется, Джордж тоже ничего не сказал им о нашей ссоре. Как и Толли, судя по всему. Кларисса отправила ее за дверь, когда мы разговаривали, но она, должно быть, обо всем догадалась. Как вы думаете, что она собирается делать? Шантажировать меня?

– Уверена, что нет, – ответила Корделия. – Но, думаю, она все знает. Она находилась в ванной, когда я была в комнате, и, вероятно, все слышала. Кларисса рвала и метала.

– Она и со мной рвала и метала и была весьма агрессивна. Если бы я была способна на убийство, я бы сделала это тогда.

Мгновение они молчали, потом Роума сказала:

– С чем я не могу смириться, так это с тем, как старательно мы избегаем разговоров о том, кто ее убил. Мы даже не поделились тем, что рассказали Грогану. С момента убийства мы ведем себя как совершенно незнакомые люди, ничего друг другу не говорим и не задаем вопросов. Вам не кажется это странным?

– Не особенно. Мы застряли здесь все вместе. Жизнь станет и вовсе невыносимой, если мы начнем обвинять и упрекать друг друга или разделимся на клики.

– Полагаю, что так. Но, думаю, я не смогу продолжать в том же духе: не знать и даже не говорить об этом, притворяться, поддерживать светский разговор, все время думать об одном и том же, изо всех сил стараясь не встречаться ни с кем взглядом, мучаясь сомнениями, запирая двери по ночам… Вы свою запираете?

– Да, хотя не знаю почему. Я ни на мгновение не верила, что на острове завелся маньяк-убийца. Жертвой могла стать только Кларисса. Ее убили не случайно. Но я действительно запираю дверь.

– От кого? Как вы думаете, кто это сделал?

– Один из нас, – произнесла Корделия. – Один из тех, кто ночевал в замке в ночь с пятницы на субботу.

– Это я знаю. Но кто именно?

– Не имею понятия. А вы?

Ветка в руках Роумы превратилась в тонкую облезлую палочку. Она отшвырнула ее, нашла другую и вновь взялась за методичное уничтожение листьев.

– Хотелось бы, чтобы это оказался Эмброуз, а не кто-то другой, но я все же не могу в это поверить. Джордж Оруэлл писал, что убийство – уникальное преступление, и его может совершить лишь человек, обуреваемый сильными чувствами. Эмброуз же никогда в жизни не испытывал сильных чувств. К тому же ему не хватает смелости или грубости. Он не способен на такую ненависть. Он любит игрушки, связанные с насилием: обрывок веревки с виселицы, залитая кровью ночная рубашка, пара наручников Викторианской эпохи, – но когда дело касается Эмброуза, даже ужас кажется второсортным, будто продезинфицированным временем и его природным обаянием. Да и Саймон не может быть убийцей. Он вообще не видел мраморную руку, к тому же давно бы сознался. Он такой же слабак, как и его отец. У него не хватило бы сил противостоять Грогану хотя бы пять минут, если бы его прижали. А Айво? Что ж, Айво умирает. Он почти отсидел свой пожизненный срок. Быть может, он чувствует, что закон на него больше не распространяется. Но каков его мотив? Полагаю, главным подозреваемым станет Джордж, но в его виновность мне тоже не верится. Он профессиональный солдат, профессиональный убийца, если хотите. Но он не поступил бы так, во всяком случае, с женщиной. Быть может, это были Мунтеры, вместе или кто-то один из них, или даже Толли, но я не представляю почему. Остаемся вы и я. Но это была не я. И, если это вас немного утешит, я не думаю, что это были вы.

Корделия попросила:

– Расскажите мне о Клариссе. Вы часто проводили с ней выходные в детстве, не правда ли?

– О Боже, эти ужасные поездки в августе! У них был дом на берегу реки в Мейденхеде, и они проводили там бо2льшую часть лета. Ее мать считала, что Кларисса должна общаться со сверстниками, а мои родители с радостью отправляли меня туда, поскольку еда и проживание ничего нам не стоили. Как ни странно, тогда мы хорошо ладили – видимо, нас объединял страх перед ее отцом. Когда он приезжал из Лондона, она пребывала в ужасе.

– Я думала, что она обожает его, что он был любящим отцом, во всем ей потакавшим.

– Она вам так сказала? Очень похоже на Клариссу. Она даже в детстве не была искренней. Нет, он был суровым человеком. Я говорю не о том, что он дурно обращался с нами в смысле рукоприкладства. Хотя вынести это было бы, наверное, легче, чем сарказм, холодный гнев взрослого человека, презрение. Тогда я, разумеется, не понимала его. А теперь думаю, что понимаю. На самом деле он не любил женщин. Он женился, чтобы ему родили сына, – он был одним из тех самовлюбленных людей, которые не представляют, что мир сможет существовать, если они не обеспечат себе бессмертие хотя бы в виде наследника. В итоге он заимел дочь, больную жену, не планировавшую других детей, и работу, которая не допускала развода. А Кларисса в детстве даже не была хорошенькой. И его холодность вкупе с ее страхом убили всякую живость, нежность и рассудительность, которые могли в ней быть. Неудивительно, что всю последующую жизнь она отчаянно искала любовь. Но разве не все мы ее ищем?

– После того как мне кое-что о ней рассказали – о том, что она сделала, – я подумала, что она чудовище. Но, вероятно, нельзя судить так о человеке, если не знаешь о нем всю правду…

– О, она и правда была чудовищем. Но когда я вспоминаю дядю Родерика, то могу понять почему. Думаю, нам пора возвращаться, а то Гроган заподозрит нас в сговоре. Мы можем пробраться к пляжу прямо отсюда и потом прогуляться вдоль моря.

Они побрели по берегу обратно. Роума шла впереди, засунув руки в карманы пиджака, перешагивая через невысокие откатывающиеся волны, словно забыв о намокших манжетах брюк, хлеставших ее по лодыжкам, и хлюпающих туфлях. Обратный путь потребовал больше времени и сил, чем прогулка по буковой роще, но наконец они повернули на мыс у маленького залива и перед ними неожиданно предстал замок. Они остановились как вкопанные. Молодой человек в шортах для плавания и с грубой деревянной шкатулкой под мышкой спускался вниз по пожарной лестнице из окна бывшей спальни Корделии. Он двигался осторожно, стараясь не браться руками за перекладины. Спустившись, огляделся, подошел к обрыву и резким движением швырнул шкатулку в море. Мгновение он постоял спокойно, потом поднял руки и нырнул. Примерно в тридцати ярдах от террасы на волнах покачивалась лодка, ничем не напоминавшая полицейский катер. Ныряльщик в поблескивающем на солнце черном костюме отдыхал на бортике. Как только шкатулка коснулась воды, он откинулся назад и пропал из виду. Роума произнесла:

– Так вот о чем думала полиция.

– Да, именно об этом.

– Они ищут шкатулку с драгоценностями. А если они ее выловят?

– Кого-то на острове это не обрадует, – заметила Корделия. – Думаю, они обнаружат, что там до сих пор лежат драгоценности Клариссы.

А что еще там могло лежать? Заметка о выступлении Клариссы в «Глубоком синем море» в секретном ящичке? Полиция не заинтересовалась этой маленькой квадратной вырезкой, но Корделии вдруг показалось, что она должна иметь какое-то значение. Может, она как-то связана со смертью Клариссы? Эта мысль, вначале показавшаяся ей абсурдной, никак не покидала ее. Корделия знала, что не успокоится, пока не увидит копию заметки. Проще всего было заглянуть в редакцию газеты в Спимуте и порыться в архивах. Ей был известен год – 1977-й, год юбилея королевы. По крайней мере она сделает хоть что-то полезное.

Она видела, что Роума стоит абсолютно спокойно, сосредоточив взгляд на одиноком пловце. На лице ее не отражалось никаких эмоций. Потом она встрепенулась и сказала:

– Лучше нам вернуться в замок и в очередной раз поучаствовать в том, что главный инспектор Гроган выдает за допрос с пристрастием. Если бы он вел себя более дерзко, даже жестоко, это оскорбило бы меня меньше, чем его завуалированное мужское хамство.

Но когда они, миновав холл, заглянули в библиотеку, из которой слышались голоса, Эмброуз сообщил им, что Гроган и Бакли покинули остров, якобы отправившись на встречу с доктором Эллисом-Джоунзом в спимутском морге. До утра понедельника допросов больше не планировалось, и весь оставшийся день они могли заниматься чем угодно.

Бакли подумал, что воскресный день – чертовски удачное время для вскрытия. Ему не особенно нравилось присутствовать на таких процедурах, когда это бывало необходимо. Но в воскресном дне, даже когда он совпадал с дежурством, чувствовалось некое летаргическое послеобеденное спокойствие. Оно предполагало отдых в удобном кресле в комнате для сержантов и бесцельное чтение полицейских отчетов, а не топтание рядом с доктором Эллисом-Джоунзом, пока он резал, пилил, взвешивал и показывал что-то руками в окровавленных перчатках. Не то чтобы Бакли от этого тошнило. Он нисколько не переживал из-за того, что может произойти с его телом после смерти, и решительно не понимал, почему процесс ритуального расчленения тела должен волновать его сильнее, чем когда он ребенком наблюдал за дядей Чарли в его восхитительном сарае за лавкой мясника. Если задуматься, доктор Эллис-Джоунз и дядя Чарли обладали примерно одинаковыми знаниями и работали в одном стиле. Это открытие удивило его, когда он, едва поступив на работу в полицию после региональной школы, посетил первое вскрытие. Он ожидал, что все будет выглядеть более академично, не так жестоко и куда менее грязно, чем оказалось на самом деле. Ему пришло на ум, что главное отличие доктора Эллиса-Джоунза от дяди Чарли состоит в том, что дядя Чарли меньше беспокоится об инфекциях, использует набор более грубых инструментов и относится к тушам с большим уважением. Но это и не удивительно, если учесть, сколько он за них берет.

Он был рад наконец глотнуть свежего воздуха. Дело было не в том, что в кабинете лекционной плохо пахло: против этого он ничего не имел, – но Бакли не любил запах дезинфекции, который скорее перекрывал, чем маскировал запах разложения. Этот запах был едва уловим, но устойчив и еще долго стоял у него в носу.

Морг представлял собой современное здание на возвышенности к западу от маленького городка, и, пробираясь к своему «роверу», они видели, как огни, словно светлячки, зажигаются на извилистых улицах и подчеркивают темный массив острова Корси, лениво лежавшего на морской глади, словно спящее животное, наполовину погрузившееся в море. Странно, подумал Бакли: остров то приближается, то удаляется в зависимости от освещения и времени суток. В мягком осеннем солнце и голубой дымке он казался таким близким, что возникало ощущение, будто до этого разноцветного спокойного берега можно добраться вплавь. Теперь же он отодвинулся к Ла-Маншу и выглядел далеким и зловещим – остров тайн и кошмаров. Замок располагался на южном берегу, и ни один огонек не горел в его стенах. Бакли подумал о том, чем сейчас занимается маленькая компания подозреваемых, как они переживут долгую ночь, которая ждет их впереди. Он предполагал, что все они, за исключением одного, будут спать, заперев дверь на ключ.

Подошедший Гроган кивнул на остров и сказал:

– Что ж, теперь мы знаем то, что уже было известно одному из них: как она умерла. Если исключить техническую болтовню доктора Эллиса-Джоунза о силе механического воздействия и поглощении кинетической энергии при травмах головы, не говоря уже об интересных и характерных особенностях расщепления костей черепа при нанесении удара, что мы имеем? Приблизительно то, что и ожидали: она скончалась из-за повреждения передней части черепа, которое нанесли хорошо знакомым нам предметом – неким тупым инструментом. Вероятно, в тот момент она лежала на спине примерно в том положении, в котором ее нашла мисс Грей. Кровотечение было стабильным, но по большей части внутренним, а воздействие от удара усилилось из-за того, что кости черепа тоньше обычных. Она почти сразу же потеряла сознание и умерла в промежуток времени от пяти до пятнадцати минут. Дальнейшие травмы были нанесены после смерти. Насколько позже, Эллис-Джоунз, к сожалению, точно сказать не может. Значит, мы имеем дело с убийцей, который сидит и ждет, пока его жертва умирает, а потом… что? Решает удостовериться? Решает, что эта дама ему не нравится, и хочет заявить об этом факте? Собирается замести следы, чтобы было сложнее понять, от чего именно она умерла, и наносит еще несколько ударов?

– Вы хотите сказать, он выждал десять минут или около того, прежде чем поддаться панике? – спросил Бакли. – Он мог потратить время на поиски чего-то и прийти в ярость, не найдя этого, а потом выместить свое негодование на трупе.

– Но что он искал? Мы тоже этого не нашли, если только оно до сих не находится в комнате, а мы не обратили внимания. К тому же признаков обыска нет. Если комнату и осмотрели, то очень осторожно. К тому же это делал человек, хорошо знакомый с помещением. И если он что-то искал, то, полагаю, он это нашел.

– Мы ждем отчет из лаборатории, сэр. Они обещают добраться до внутренностей через час.

– Сомневаюсь, что они что-то найдут. Доктор Эллис-Джоунз не обнаружил следов отравления. Быть может, она и находилась под воздействием транквилизаторов, но мы не должны выдвигать версии до получения фактов. Лично я считаю, что в момент смерти она была в полном сознании и видела лицо убийцы.

Удивительно, подумал Бакли, как холодно становится после захода солнца – как будто лето сменилось зимой всего за пару часов. Он задрожал и открыл перед шефом дверь машины. Они медленно выехали со стоянки и повернули к городу. Сначала Гроган говорил отрывистыми лаконичными фразами.

– Вы связывались с коронером?

– Да, сэр. Расследование назначено на два часа дня на вторник.

– А лондонская полиция? Берроуз уже приступил к допросам?

– Он собирается заняться этим с утра. И я сказал водолазам, что они понадобятся нам всю неделю.

– Как насчет чертовой пресс-конференции?

– Она состоится завтра днем, сэр. В четыре тридцать.

И снова наступила тишина. Переключив скорость, чтобы спуститься по извилистой дороге на крутом склоне холма, ведущей в направлении Спимута, Гроган вдруг сказал:

– Имя коммандера Адама Дэлглиша вам о чем-нибудь говорит, сержант?

Не было необходимости уточнять, в каком именно управлении он работает. Коммандеры были только в Лондоне.

– Я слышал о нем, сэр.

– Кто же не слышал? Любимчик комиссара, фаворит истеблишмента. Когда лондонской полиции или министерству внутренних дел, если уж на то пошло, хочется показать, что в полиции знают, как держать вилку, какое вино заказать к утке с апельсинами и как разговаривать с министром на уровне его постоянного заместителя, они достают из кармана Дэлглиша. Если бы его не было, полиции пришлось бы его изобрести.

Возможно, его язвительные замечания не отличались оригинальностью, но в такой неприязни ничего удивительного не было. Бакли сказал:

– Все это немного старомодно, не правда ли, сэр? Вся эта ерунда?

– Не будьте наивным, сержант. Сейчас не модно лишь разговаривать подобным образом, но это не означает, что они пересмотрели свое отношение к таким действиям. Вероятно, сейчас он бы мог обзавестись собственным управлением или даже возглавить Ассоциацию главных офицеров полиции, если бы сам не увлекался расследованиями. Все дело в этом, а также в его личном тщеславии. Остальные могут копаться в навозе ради наград. А я кот, который гуляет сам по себе там, где ему хочется. Прямо по Киплингу.

– Да, сэр.

Бакли затих, потом спросил:

– Так что насчет инспектора?

– Он знаком с девушкой, Корделией Грей. Они сталкивались в предыдущем деле, в Кембридже. Подробности мне неизвестны, да я и не спрашивал. Но он поручился за нее и за ее агентство. Нравится он мне или нет, но он хороший коп, один из лучших. Если он говорит, что Грей не может быть убийцей, то я в некотором роде готов принять его показания. Но он не утверждал, что она не способна на ложь, и я не поверил бы ему, если бы он так сказал.

Гроган продолжал вести машину в мрачном молчании, но в уме прокручивал вчерашние допросы. Через десять минут, за которые ни один из них не произнес ни слова, он сказал:

– Одно меня заинтриговало. Вы, вероятно, и сами это заметили. Все они описывали визит в церковь и склеп в субботу утром. Все упомянули историю об утонувшем узнике. Но сделали это между прочим, будто говорили о незначительном пустяке, всего лишь о короткой экскурсии, на которую сходили перед обедом. Как только я просил их подробнее остановиться на этом инциденте, они начинали вести себя как кучка девственниц, переживших волнительные моменты в Марабарских пещерах. Полагаю, эту аллюзию вы не вполне оценили, сержант?

– Нет, сэр.

– Не беспокойтесь. Я не собираюсь опускаться до одного из этих литературных копов. Оставлю это Дэлглишу. Мы изучали «Поездку в Индию» в числе прочих книг, когда я учился в полицейской школе. Раньше я думал, что ее художественная ценность сильно преувеличена. Но в работе полицейского никакие знания не могут быть лишними, как говорили в школе, даже творчество Эдварда Форстера. В Дьявольском котле произошло что-то, о чем никто из них рассказывать не хочет, и я хотел бы знать что.

– Мисс Грей нашла одно из писем.

– Так она говорит. Но я об этом не думал. Это всего лишь догадка, но нам лучше побольше узнать об этом утоплении 1940 года. Подозреваю, начать следует с Южного командования.

Мысли Бакли вернулись к белому препарированному телу, к наготе, в которой не было никакой эротики. Более того: за то мгновение, что наблюдал за этими цепкими руками в перчатках, он почувствовал, что ни одно женское тело больше не сможет его возбудить.

– Следов изнасилования либо недавнего полового акта обнаружить не удалось, – сообщил он.

– Это едва ли может нас удивить. Супруг не особенно ее хотел, а Айво Уиттингему не хватало сил. У ее убийцы на уме было совсем другое. На сегодня мы закончили, сержант. Главный констебль хочет поговорить со мной завтра утром. Несомненно, это означает, что сэр Чарлз Коттрингем уже перекинулся с ним парой слов. Этот человек – редкий зануда. Лучше бы он занимался спектаклями для дилетантов и оставил настоящую жизненную драму профессионалам. А потом мы вернемся на остров Корси и посмотрим, не помог ли крепкий сон освежить воспоминания обитателям замка.

Время тянулось невыносимо медленно, но наконец дело дошло до ужина. Корделия как раз вернулась с прогулки, так что едва успела принять душ и переодеться. К тому моменту, когда она спустилась, Эмброуз, сэр Джордж и Айво уже находились в столовой. Все расселись, когда появился Саймон. На нем был темный костюм. Оглядев остальных, он вспыхнул и сказал:

– Простите. Мне не пришло в голову, что все будут переодеваться. Я не задержусь. – Он повернулся к двери.

– Какое это имеет значение? – немного нетерпеливо произнес Эмброуз. – Можете ужинать хоть в шортах для плавания, если вам так удобнее. Здесь никому нет дела до того, что на вас надето.

Корделия подумала, что это прозвучало как-то мрачно. Невысказанные слова словно повисли в воздухе. Клариссе было бы до этого дело, но ее тут не было. Саймон покосился на пустой стул во главе стола, потом робко устроился рядом с Корделией.

– Где Роума? – спросил Айво.

– Она попросила подать ей суп и сандвичи с цыпленком прямо в комнату. Говорит, у нее голова разболелась.

Корделии показалось, что все, как один, усомнились в реальности этой версии, мысленно поздравив Роуму с тем, что она нашла настолько простой предлог избежать первого официального ужина со времени смерти Клариссы. Стол накрыли иначе – вероятно для того, чтобы вид пустого стула не так сильно расстраивал присутствующих. На двух противоположных концах стола приборы не раскладывали, а Корделия и Саймон сидели лицом к Эмброузу, Айво и сэру Джорджу и почти вынуждены были смотреть друг на друга. Оба конца стола сияли полосами красного дерева. Корделия подумала, что из-за такой сервировки они похожи на пару студентов, которые сдают устный экзамен не самой страшной коллегии экзаменаторов. Это впечатление только усиливалось благодаря костюму Саймона, в котором он, как ни парадоксально, выглядел более официально, чем трое других в сорочках с бабочками и смокингах.

Ни Мунтера, ни его жены не было. Супницы с вишисуазом уже стояли на своих местах, а второе покоилось на подогреваемых блюдах под крышками. Чувствовался слабый запах рыбы – необычный выбор для воскресной трапезы. Было очевидно, что ужин предназначался для людей со слабым здоровьем – безвредный, не слишком возбуждающий аппетит или нагружающий пищеварительную систему. Интересная трактовка кулинарного этикета, подумала Корделия: что подать гостям, подозреваемым в убийстве, которые собрались на ужин на следующий день после преступления.

Должно быть, Айво мыслил в таком же ключе.

– Интересно, какие блюда миссис Битон[34] посчитала бы наименее подходящими для такого случая? Я выбрал бы борщ со стейком под соусом тартар на второе, – заявил он. – Правда, не могу определиться насчет десерта. Он должен быть не слишком тяжелым, но заставить желудок потрудиться.

Корделия тихо спросила:

– Неужели вам совсем все равно?

Он сделал паузу, прежде чем ответить, как будто за ее вопросом скрывалась глубокая мысль:

– Мне не нравится думать о том, что она страдала или испытывала страх, пусть даже недолго. Но если вас интересует, все равно ли мне, жива она или нет, мой ответ – да. Мне действительно все равно.

Эмброуз закончил разливать вино сорта грав и сказал:

– Придется нам самим себя обслуживать. Я разрешил миссис Мунтер взять выходной и отдохнуть, а сам Мунтер не показывался с обеда. Если полиции захочется снова допросить его завтра, им не повезет. Такое происходит раз в четыре месяца, именно тогда, когда у меня гости. Не уверен, реакция ли это на волнение или просто способ удержать меня от чрезмерных увеселений. Поскольку обычно ему хватает учтивости дождаться, пока мои гости разъедутся, мне грех жаловаться. Другие его качества позволяют компенсировать такое поведение.

– Он напился? Мне показалось, он неравнодушен к бутылке.

– Боюсь, что так. Обычно запои продолжаются три дня. И я задавался вопросом, изменит ли страшная смерть одного из моих гостей привычный порядок вещей, но, судя по всему, нет. Полагаю, таким образом он освобождается от некой невыносимой душевной тоски. Остров не особенно ему нравится. Он почти патологически боится воды. Даже плавать не умеет.

Эмброуз, Айво и Корделия подошли к буфету. Эмброуз поднял серебряную крышку, под которой скрывались тонкие полоски филе палтуса в кремовом соусе. Айво поинтересовался:

– Тогда почему он не уедет отсюда?

– Я никогда не спрашивал его, потому что боюсь, что он сам задастся этим вопросом. Из-за денег, наверное. К тому же ему нравится уединение, хотя ради этого он все равно предпочел бы сидеть не в двух милях от большой земли. Здесь ему нужно угождать только мне. В целом это несложная работа.

– А теперь, когда Кларисса умерла, она стала еще легче. Я так понимаю, вы не собираетесь и дальше проводить фестивали драмы?

– Нет, мой дорогой Айво, даже в память о ней.

Похоже, они наконец поняли, что этот обмен любезностями отдает дурным вкусом, хотя сэр Джордж сидел слишком далеко, чтобы их услышать, и посмотрели на Корделию. Она немного злилась на Эмброуза и, накладывая стручковую фасоль, сказала, повинуясь минутному порыву:

– А вот я задавалась вопросом, не нашел ли он способ увеличить жалованье, потихоньку занимаясь контрабандой. Дьявольский котел вполне мог бы подойти в качестве перевалочного пункта. Я заметила, что он тщательно смазывает дверной засов, а ведь ему едва ли понадобилось бы это делать, если вы не водите туда летних туристов. А в пятницу я видела вспышки света на море и подумала, что это могло быть сигналом.

Эмброуз рассмеялся, пока нес тарелку к столу, но когда заговорил, в его голосе явно послышались недоброжелательные нотки.

– А вы проницательны, Корделия! Работаете как профессионал. Гроган был бы рад записать вас в ряды официальных ищеек. Возможно, Мунтер и ведет какие-то личные дела, но мне он душу не изливает и я, разумеется, не собираюсь его допрашивать. Корси всегда был раем для контрабандистов, и многие моряки в этих краях занимаются мелкой контрабандой. Речь идет о небольших партиях – паре фляг бренди, флаконе-другом духов. Ничего противозаконного вроде наркотиков, если вы на это намекаете. Многие местные не откажутся от не облагаемого налогом дохода, а небольшой риск их лишь раззадоривает. Однако я не советую вам делиться своими подозрениями с Гроганом. Пусть лучше занимается расследованием, которое требует его внимания.

– А как насчет огней, которые видела Корделия? – спросил Айво.

– Полагаю, он решил предупредить товарищей. Едва ли он хотел, чтобы товар выгрузили на остров, кишащий полицейскими.

Айво оставался непоколебим:

– Только вот Корделия видела сигнал в пятницу. Откуда он знал, что полиция будет здесь на следующий день?

Эмброуз пожал плечами, не показав никакого беспокойства.

– Значит, тогда он боялся не полиции. Вероятно, он знал или догадывался, что в нашей компании есть частный детектив. Не спрашивайте откуда. Кларисса не поделилась этим со мной, и я не сказал бы Мунтеру, если бы знал правду. Но по опыту могу сказать: в доме почти ничего не происходит без ведома хорошего слуги.

Они вернулись к сэру Джорджу. Положив себе рыбного филе, он поедал его с невозмутимой решительностью, хоть и без наслаждения. Корделия задумалась над тем, что было сказано о Мунтере. Вряд ли он мог разгадать ее тайну, а если бы и разгадал, то не изменил бы своих планов. Скорее, он чувствовал, что ему будет неудобно принимать опасный груз в замке, полном гостей. Слишком много людей вокруг, слишком много работы, к тому же существовала вероятность, что ему не удастся исчезнуть так, чтобы никто этого не заметил. Вероятно, он не смог передать сообщение товарищам или оно не дошло до них. Или на остров неожиданно приехал некто, кого он особенно боялся. Или же сюда явился человек, который знал о Дьявольском котле и, быть может, даже посещал его? Только один человек удовлетворял этим характеристикам – сэр Джордж.

Ужин тянулся бесконечно. Корделия чувствовала, что все только и мечтают, чтобы он закончился быстрее, однако никто не хотел торопиться и уходить первым. Вероятно, поэтому все старались есть как можно медленнее. Корделия подумала, не связана ли такая официальная обстановка с отсутствием слуг. Они напоминали выживших бойцов всеми покинутого и попавшего в окружение гарнизона, которые стоически вкушали свой последний ужин с соблюдением традиционных церемоний, навострив уши в ожидании первых криков, свидетельствующих о приближении врага. Они ели и пили, но продолжали молчать. Шесть свечей в разветвленных подсвечниках, казалось, горели не так ярко, как в вечер их первой встречи, так что черты их лиц в полутенях заострились, и они стали похожи на шаржи на самих себя при дневном свете. Бледные чахлые руки тянулись к корзине с фруктами, к пушистым румяным персикам, блестящим изгибам бананов, яблокам, отполированным настолько, что они казались искусственными, прямо как кожа Эмброуза в свете свечей.

Двустворчатые французские окна были закрыты, чтобы не впускать внутрь холод осенней ночи, а в огромном камине потрескивал огонь. Но ведь эти танцующие языки пламени не могли нагреть зал настолько, чтобы в нем стало невыносимо жарко? Однако Корделии казалось, что с каждой минутой становится жарче, что весь жар прошедшего дня был пойман в ловушку и теперь сгущался. Дышать становилось труднее, запах еды делался все насыщеннее, и она почувствовала себя нехорошо. Ей показалось, что и сама комната изменилась. Картины Орпена запестрели и превратились в расплывчатые цветные пятна, так что казалось, будто стены увешаны грубыми гобеленами, а под изысканно оштукатуренной крышей закопченные балки взмывали в черную бесконечность, открытую беззвездному небу. Она задрожала, несмотря на жару, и потянулась к бокалу с вином, словно физическое ощущение холода от стекла в руке могло вернуть ее к реальности. Вероятно, только сейчас весь ужас от гибели Клариссы и напряжение от допроса полиции подействовали на нее так, что она это почувствовала.

Пламя одной свечи заколебалось, словно от дыхания невидимого гостя, вспыхнуло и погасло. Саймон издал изумленный возглас и в ужасе застонал. Руки, поднятые к губам, застыли в воздухе. Все одновременно повернулись и уставились в окно. В лунном свете вырисовывался огромный силуэт жуткой формы, его черные руки болтались в воздухе и бились в стекло. То, что это существо находилось в ярости, было очевидно: до них доносилось нечто среднее между воплем и ревом. Когда они как завороженные наблюдали за происходящим, существо вдруг перестало неистово биться в окно и мгновение простояло тихо, разглядывая их лица. Зияющий, как дыра, рот, напоминавший глубокую рану, припал к окну. Две гигантские ладони с растопыренными пальцами прилипли к стеклу. Прижавшаяся к окну искаженная физиономия напоминала ком медленно высыхающей плоти. Потом существо собралось с силами и навалилось на стекло. Окно поддалось, и Мунтер, окинув их диким взглядом, почти ввалился в комнату. Ночной воздух ворвался в помещение и обдал их лица сладким холодом, а отдаленное дыхание волн превратилось в нарастающий рык, будто этот раскачивавшийся на ногах человек побывал в пучине в страшный шторм и теперь принес само море с собой.

Все молчали. Эмброуз поднялся и шагнул вперед. Мунтер оттолкнул его и шаркающей походкой приблизился к сэру Джорджу, почти уткнувшись в него лицом. Сэр Джордж не сдвинулся с места. Ни один мускул его не дрогнул. Потом Мунтер завопил, откинув голову назад и чуть не задыхаясь от крика:

– Убийца! Убийца! Убийца!

Корделия недоумевала, почему сэр Джордж не сделает хоть что-нибудь, не дожидаясь, пока пальцы Мунтера сомкнутся на его шее. Но тут Эмброуз подкрался сзади и схватил слугу за дрожащие руки. Сначала его прикосновение, казалось, успокоило Мунтера, потом он в ярости вывернулся. Эмброуз, запыхавшись, произнес:

– Кто-нибудь, помогите?

Айво как раз начал чистить персик. Происходящее его совершенно не интересовало.

– Боюсь, от меня будет мало проку в этой чрезвычайной ситуации, – сказал он.

Саймон поднялся и схватил Мунтера за другую руку. Как только он дотронулся до него, вся воинственность Мунтера улетучилась. Ноги его подкосились, и Эмброуз с Саймоном подошли ближе, поддерживая оседающее тело. Он попытался сфокусировать взгляд на юноше, потом выплюнул прямо из горла несколько слов, нечетких, едва походивших на английскую речь, однако его последняя реплика прозвучала достаточно разборчиво:

– Бедняга. Боже, но какая же она была сука!

Больше никто ничего не сказал. Эмброуз и Саймон вместе оттащили его к двери. Теперь он не сопротивлялся, а вел себя как послушный ребенок.

После их ухода двое мужчин и Корделия минуту просидели в тишине. Потом сэр Джордж встал и закрыл окна. Шум моря затих, а дико пляшущее пламя свечей успокоилось и стало ровным. Вернувшись к столу, сэр Джордж взял яблоко и сказал:

– Удивительный человек! В военном училище Сандхерст у нас был парень, который пил примерно так же. Он мог месяцами оставаться трезвым, а потом неделю ходить как помешанный. Его зацепило торпедой в Средиземном море зимой сорок второго. Погода тогда выдалась ужасная. Его подобрали с плота через три дня. Он выжил один из всего экипажа. И объяснил это тем, что замариновался в виски. Думаете, Горриндж дает Мунтеру ключ от винного погреба?

– Полагаю, что нет. – Похоже, Айво развеселился.

Сэр Джордж заметил:

– Исключительно удобно: дворецкий, которому нельзя доверить ключи. И все же, наверное, какую-то пользу он приносит. Он явно предан Горринджу.

Айво спросил:

– Что с ним случилось? Я имею в виду вашего друга.

– Он умер, упав в свой собственный бассейн. Туда, где было неглубоко. Разумеется, в тот момент он был пьян.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем вернулись Эмброуз и Саймон. Корделия удивилась бледности юноши. Только лишь участие в обезвреживании пьяного мужчины не могло настолько его ужаснуть. Эмброуз сказал:

– Мы уложили его спать. Надеюсь, он успокоился. Приношу свои извинения за этот выпад. Я и не представлял, что Мунтер способен на столь зрелищное представление. Кто-нибудь может передать мне корзину с фруктами?

После ужина все собрались в гостиной. Миссис Мунтер так и не появилась, и они сами наливали кофе из стеклянного кофейника, стоявшего на буфете. На небе сияла полная луна, и весь горизонт заволокло серебристой дымкой, а несколько звезд в вышине пронзили черно-синее полотно ночного неба. На море бушевал шторм. Было слышно, как буруны разбиваются о каменную пристань, а вдалеке шепчут волны, с шипением лаская галечный пляж. Единственным лишним звуком были приглушенные шаги. Здесь, в тишине, подумала Корделия, легко поверить в то, что ничто не имеет значения: ни жизнь, ни смерть, ни насилие, ни боль. Вид месива из плоти и запекшейся крови, которое когда-то было лицом Клариссы, казалось, вечно будет стоять у нее перед глазами. Но теперь этот образ стал нереальным, словно из другого измерения. Это ощущение было настолько сильным, что ей приходилось вновь и вновь повторять себе, зачем она здесь и что ей предстоит сделать. Выйдя из транса, она услышала голос Эмброуза. Он обращался к Саймону:

– Можете поиграть на фортепиано, если хотите. Думаю, полчаса музыки не оскорбят чьих-либо чувств. Только выберите нечто среднее между попурри для мюзик-холла и «Похоронным маршем» из «Саула».

Не ответив, Саймон направился к инструменту. Корделия последовала за ним, наблюдая, как он садится, склонив голову, и молча разглядывает клавиши. Потом он вдруг ссутулился, опустил руки и принялся играть тихо, но уверенно, и она узнала медленные ритмы Бетховена из концерта «Император».

Эмброуз крикнул с террасы:

– Банально, зато подходит.

Он играл хорошо. Звуки, казалось, заполняли все пространство. Корделия подумала: любопытно, что он играет намного лучше теперь, когда Кларисса мертва. Когда он закончил пассаж, она поинтересовалась:

– Что теперь будет с вашим занятием музыкой?

– Сэр Джордж сказал, чтобы я не беспокоился. Я могу остаться в Мелхерсте и окончить школу, а потом пойти в Королевский колледж или академию, если поступлю.

– И когда он это сказал?

– Когда пришел ко мне в комнату, после того как нашли Клариссу.

Удивительно быстрое решение, подумала Корделия, при таких обстоятельствах. Она полагала, сэр Джордж будет переживать о другом, а не о карьере Саймона. Должно быть, юноша разгадал ее мысли. Он поднял глаза и быстро сказал:

– Я спросил его, что теперь со мной будет, а он ответил: волноваться не стоит. Ничего не изменится, и я смогу вернуться в школу, а потом поступить в Королевский колледж. Я был напуган и шокирован. Думаю, он пытался ободрить меня.

Не настолько шокирован, судя по всему, раз в первую очередь забеспокоился о собственной персоне. Тут она напомнила себе, что критика – удел недостойных, и попыталась выкинуть эти мысли из головы. В конце концов, это была естественная детская реакция на трагедию. «Что будет со мной? Как это повлияет на мою жизнь?» Разве не это волновало каждого? Он по крайней мере честно в этом признался.

– Я рада, если вы действительно этого хотите, – сказала Корделия.

– Хочу. Думаю, что и она этого хотела. Я не стал бы заниматься тем, чего она не одобряла.

– Нельзя жить, руководствуясь такими принципами. Вам придется принимать собственные решения. Она не стала бы делать это за вас, будь она жива. Глупо рассчитывать, что она поможет вам теперь, когда умерла.

– Но это ее деньги.

– Наверное, теперь это будут деньги сэра Джорджа. Но если его это не волнует, не вижу причин, по которым это должно волновать вас.

Глядя, как он жадно всматривается в ее глаза, Корделия почувствовала, что разочаровала его: он ждал от нее сочувствия, одобрения его намерения брать от жизни то, что хочет, не испытывая чувства вины. Но разве не этого жаждал каждый? Отчасти ей хотелось удовлетворить эту его потребность, но в то же время она испытывала соблазн сказать: «Вы уже и так взяли слишком много. Почему же теперь сомневаетесь, взять ли еще?» – но вместо этого она произнесла:

– Полагаю, если желание успокоить свою совесть в вопросе о деньгах для вас важнее, чем мечта стать профессиональным пианистом, лучше бросить все прямо сейчас.

Вдруг его лицо приняло покорное выражение.

– Я не настолько хорош, вы же знаете. И ей это было известно. Она не была музыкантом, но все понимала. Кларисса издали могла распознать неудачника.

– О, это уже совсем другой вопрос, достаточно ли вы хороши. Думаю, вы играете очень хорошо, но я не могу судить как профессионал. И, полагаю, Кларисса тоже не могла. А вот те, кто работает в музыкальных колледжах, могут. Если они сочтут вас достойным и примут в учебное заведение, значит, полагают, что у вас по крайней мере есть шанс сделать карьеру на музыкальном поприще. В конце концов, они знают, что такое конкуренция.

Он быстро оглядел комнату, а потом очень тихо спросил:

– Вы не возражаете, если мы поговорим? Я должен задать вам три вопроса.

– Мы и так разговариваем.

– Только не здесь. Где-нибудь вдали от посторонних.

– Мы и так вдали от посторонних. Вряд ли сюда кто-то войдет. Нам предстоит долгий разговор?

– Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что с ней произошло, как она выглядела, когда вы ее нашли. Я не видел тело, и я не могу сомкнуть глаз, все думаю об этом. Если бы я знал, это было бы не так ужасно. Ничто не может быть ужаснее того, что я себе представляю.

– Разве полиция не рассказала вам? Или сэр Джордж?

– Никто мне не рассказал. Я спрашивал Эмброуза, но он не признался.

У полиции, разумеется, были свои собственные причины хранить подробности убийства в тайне. Но к настоящему моменту они уже допросили его, и Корделия не видела смысла скрывать от него что бы то ни было. Кроме того, она могла понять весь ужас его ночных фантазий, однако не представляла, каким образом может смягчить жестокую правду.

– Ее лицо превратили в месиво, – сказала она.

Саймон молчал, не спрашивая, как или при помощи чего это было сделано.

– Она лежала на кровати вполне умиротворенно, как будто спала, – добавила Корделия. – Уверена, что она не страдала. Если это сделал кто-то, кого она знала и кому доверяла, вероятно, она даже не успела испугаться.

– Ее лицо было узнаваемо?

– Нет.

– В полиции меня спросили, не брал ли я ничего из витрины, в частности мраморную руку. Это означает, что, по их мнению, именно она послужила орудием убийства?

– Да. – Было слишком поздно сожалеть об этих словах, и Корделия продолжила: – Ее нашли рядом с кроватью. Она… выглядела так, как будто ее использовали…

– Спасибо! – прошептал он так тихо, что она едва расслышала.

– Вы сказали, у вас три вопроса, – заметила она через секунду.

Он тут же вскинул голову, словно обрадовался, что его отвлекли от мрачных мыслей.

– Да. Это касается Толли. В пятницу, когда я ходил плавать, пока все остальные осматривали замок, она ждала меня на берегу. Она пыталась убедить меня уехать от Клариссы и поселиться у нее. Она сказала, что я могу уехать тотчас и что у нее в квартире есть свободная комната, в которой я смогу жить до тех пор, пока не найду работу. Еще она сказала, что Кларисса может умереть.

– Она не уточнила, как или почему?

– Нет. Сказала только, что сама Кларисса думает, что может умереть, а люди, которые так думают, часто в самом деле умирают. – Он посмотрел ей прямо в глаза. – А на следующий день Кларисса и правда умерла. И я не знаю, должен ли я сообщить об этом полиции. О том, что она ждала меня, а потом произнесла эти слова.

– Если бы Толли действительно собиралась убить Клариссу, то едва ли стала бы предупреждать вас об этом заранее. Вероятно, она пыталась донести до вас, что на Клариссу нельзя положиться, что она может передумать помогать вам и не всегда будет рядом.

– Думаю, она знала. Или догадывалась. Сказать об этом главному инспектору? Меня интересует, является ли это доказательством. Вдруг он выяснит, что я что-то утаиваю?

– Вы кому-нибудь об этом рассказывали?

– Нет, только вам.

– Вы должны поступить так, как считаете правильным.

– Но я не знаю, что правильно! Что сделали бы вы на моем месте?

– Я не стала бы рассказывать. Но у меня есть на то причины. Если вы чувствуете, что правильнее будет рассказать, то рассказывайте. Если вас это хоть как-то успокоит, не думаю, что полицейские арестуют Толли на основании только ваших показаний, а никаких других доказательств, подтверждающих ее вину, насколько мне известно, у них нет.

– Но она поймет, что это я им рассказал! И что она обо мне подумает? Сомневаюсь, что после этого смогу посмотреть ей в глаза.

– Возможно, вам и не придется. Я не уверена, что вы будете часто видеться теперь, когда Кларисса умерла.

– Значит, вы на моем месте сказали бы?

Терпение Корделии лопнуло. День выдался тяжелый, да еще Мунтер устроил драматическое представление, и она устала морально и физически. Ей было сложно сопереживать Саймону в его навязчивом стремлении обезопасить себя.

– Я же сказала, что не стала бы сообщать это полиции. Но я не вы. Это ваша ответственность, и вы не можете перекладывать ее на кого-то еще. И, уж конечно, с этим вы можете справиться самостоятельно.

Она пожалела об этом выпаде, как только слова слетели с губ, отвернулась от его покрасневшего лица и испуганных, как у щенка, глаз и сказала:

– Простите. Мне не следовало так говорить. Наверное, у всех нас нервы на пределе. Вы еще о чем-то хотели спросить?

Саймон прошептал дрожащими губами:

– Нет, больше ни о чем. Спасибо. – Он встал и закрыл крышку инструмента. Потом тихо добавил, пытаясь сохранить достоинство: – Если кто-то спросит обо мне, я ушел спать.

Корделия вдруг и сама почувствовала, что готова расплакаться. Она разрывалась между раздражением и жалостью и презирала себя за свою слабость. В конце концов она решила последовать примеру Саймона. День и так затянулся. Она вышла на террасу, чтобы пожелать остальным спокойной ночи. Три фигуры в темных одеждах стояли отдельно друг от друга, их силуэты четко вырисовывались на фоне сверкающего моря и были неподвижны, как бронзовые статуи. При ее приближении они одновременно обернулись, и она почувствовала, как на нее сосредоточенно уставились три пары глаз. Никто не двигался и не говорил. Мгновения этой залитой лунным светом тишины казались ей слишком долгими, почти зловещими, и когда она попрощалась со всеми, мысль, которую последние двадцать четыре часа она пыталась подавить, выплыла на поверхность во всей своей жестокой и пугающей логике: «Мы собрались здесь вместе – десять человек на этом маленьком одиноком острове. И один из нас – убийца».

Корделия заснула почти сразу, как только закрыла книгу и выключила прикроватную лампу. Проснулась так же внезапно. Еще мгновение она лежала в смятении, потом протянула руку и нащупала выключатель. Ее наручные часы, лежавшие на прикроватной тумбочке, показывали три тридцать. Разумеется, было слишком рано, чтобы она проснулась сама: скорее всего ее разбудил какой-то звук – возможно, крик ночной птицы. Лунный свет просачивался через наполовину задернутые занавески, создавая причудливые узоры на потолке и стенах. Стояла полная тишина, если не считать мерного плеска волн, который казался громче, чем в шумные дневные часы. Ее рассудок, еще одурманенный сном, цеплялся за обрывки того, что только что стояло у нее перед глазами. Она вернулась на Кингли-стрит, и мисс Модсли с гордостью показывает ей только что спасенного котенка. Как это бывает в снах, она ничуть не удивилась, что котенок спит в резной колыбели с красным балдахином и боковыми занавесками – миниатюрной копии кровати Клариссы, – или что, когда заглянула в люльку и приподняла покрывало, увидела не котенка, а младенца и поняла: это незаконный ребенок мисс Модсли, и она должна проявить величайший такт и не делиться ни с кем тем, что ей известно. Она улыбнулась, подумав об этом, выключила свет и постаралась расслабиться и снова заснуть.

Но ей это не удалось. Проснувшись, она испытывала беспокойство. Ее мозг занялся кошмарами и тайнами, связанными со смертью Клариссы. Одна картина всплывала за другой, она не хотела их видеть, но они настойчиво появлялись перед ней, разрозненные по времени, но чудовищно четкие: тело Клариссы в атласном халате, тускло светящееся под алым балдахином; Кларисса, которая всматривалась в водоворот Дьявольского котла; стройная Кларисса, расхаживающая по террасе; бледная как привидение Кларисса, стоявшая на пирсе и протягивавшая вперед руки в знак приветствия; Кларисса, стирающая макияж и повернувшаяся к Корделии с одним ненакрашенным и уменьшившимся глазом, взгляд которого был странным, диссонирующим и словно выражал печальный упрек.

Последняя картинка так и стояла у нее перед глазами, как будто рассудок не хотел ее отпускать. В ней было что-то важное, что-то, что ей следовало знать или помнить. А потом ее осенило. Она снова увидела туалетный столик, ватные шарики, перепачканные косметикой, маленькие ватные подушечки, рассыпанные на красном дереве, в пятнах от туши. Кларисса пользовалась специальным лосьоном для снятия макияжа с глаз. Но этих подушечек не было на туалетном столике, когда обнаружили тело. Быть может, она не потрудилась снять макияж. Смог ли патологоанатом установить этот факт, при том что ее лицо так пострадало? Но с какой стати ей смывать пудру и тональный крем, оставляя густой макияж на глазах, тем более если она намеревалась полежать с влажными подушечками на веках? Возможно ли, что она не стерла косметику потому, что ждала посетителя, и именно этот загадочный посетитель сделал это, прежде чем превратил ее лицо в кровавое месиво? И это означало, что она ждала мужчину. Тайным посетителем, вероятнее всего, был именно мужчина. Да, Кларисса слишком переживала за свою внешность, чтобы позволить себе предстать без макияжа даже перед женщиной, только вот женщина, скорее, знала бы о специальных подушечках. Толли, конечно же, знала. А Роума? Роума не пользовалась тушью для ресниц и, учитывая нервозность и нехватку времени, едва ли успела бы изучить все бутылочки на туалетном столике. Вероятнее всего, такую ошибку мог совершить мужчина, за исключением, пожалуй, Айво, который хорошо разбирался в особенностях нанесения театрального грима. Но больше всего ее удивляло молчание Толли. Должно быть, полицейские задавали ей вопросы насчет косметики и уточняли, все ли на туалетном столике выглядело как обычно. А это означало, что Толли решила придержать язык. Почему и ради кого?

Теперь уже было невозможно заставить себя уснуть. В конце концов, Корделия, должно быть, вздремнула, и в следующий раз проснулась почти в четыре часа. Было слишком жарко. Одеяло словно давило на нее бременем неудач, и она поняла, что сегодня больше не заснет. Море шумело громко, как никогда; казалось, сам воздух пульсирует. Ее посетило видение, как будто приливная волна безжалостно плеснула на террасу и попала в гостиную, затопив тяжелый стол и резные стулья, добравшись до картин Орпена и балочного потолка и поднявшись по лестнице. И так продолжалось до тех пор, пока весь остров не ушел под воду, кроме изящной башни, взмывавшей над волнами как маяк. Она лежала в напряжении, ожидая первых лучей солнца.

Наступал понедельник. В Спимуте это рабочий день. Она сможет уехать с острова, пусть даже на несколько часов, посетить редакцию местной газеты и найти вырезку о спектакле с участием Клариссы в год юбилея. Ей нужно было сделать хоть что-то полезное, однако она не надеялась на особый успех или на то, что это действительно кому-то поможет. Ей просто хотелось вырваться на свободу и сбежать подальше от ироничной, полузагадочной улыбки Эмброуза, страданий Саймона, иссушенной стойкости Айво, но больше всего – от полицейских. Она не сомневалась, что они вернутся, однако они никак не могли запретить ей провести один день на материке.

Ей стало казаться, что утро никогда не наступит. Она отказалась от попыток уснуть и вылезла из постели. Натянув джинсы и синюю матросскую фуфайку, направилась к окну и отдернула шторы. Внизу раскинулся розовый сад, последние пышные цветочные головки поникли на своих унизанных шипами стеблях и бледнели в свете луны. Вода в пруду была неподвижна, как расплавленное серебро, и Корделия четко видела пятна зеленых листьев лилий и мягко сияющие лепестки самих цветов. Однако на поверхности плавало что-то еще – черное и волосатое, как огромный паук, который наполовину ушел под воду, но продолжал барахтаться, шевеля и размахивая бесчисленными волосатыми лапами под искрящейся водой. Как завороженная она уставилась на него, не веря своим глазам. А когда поняла, что это, кровь у нее застыла в жилах.

Сама того не осознавая, Корделия вылетела из комнаты. Она, должно быть, нечаянно хлопнула дверью, выбегая, и подумала, что ей может понадобиться помощь. Но ответной реакции ждать было некогда. К тому же другие, должно быть, еще спали. Однако к тому времени как она добежала до двери, ведущей в сад, и налегла на верхний засов, в коридоре послышались приглушенные шаги и смущенные голоса. Вскоре она уже стояла на берегу пруда с Саймоном, сэром Джорджем и Роумой, и перед их глазами предстало то, что она уже видела и опознала, – парик Мунтера.

Саймон сбросил халат и бросился в пруд. Вода доходила ему до плеч. Он схватил ртом воздух и нырнул. Остальные молча наблюдали за происходящим. Едва водная поверхность успокоилась после его резкого вторжения, как на ней появилась его голова, блестящая, как у тюленя. Он прокричал:

– Он здесь. Запутался в проволочной сетке, на которой растут лилии. Не входите в воду. Думаю, я смогу его освободить. – Он снова исчез.

Почти сразу же из воды показалась лысая голова Мунтера, повернутого лицом вверх, а потом и все его тело, распухшее так, словно он плавал в воде несколько недель. Саймон подтолкнул его к берегу, а Корделия и Роума наклонились и потянули за мокрые рукава. Корделия знала, что будет легче вытащить его за руки, но раздутые желтые пальцы вызывали у нее отвращение. Она склонилась над лицом Мунтера и взяла его за плечи. Его глаза были открыты и остекленели, а кожа казалась гладкой, как латекс. Казалось, они вытащили из воды чучело, манекен с набитым опилками туловищем, раскисшим от воды, в нелепом пиджаке. Лицо с отвисшей челюстью, как маска клоуна, будто смотрело на нее в поисках сочувствия и ответа на какие-то свои вопросы. Ей показалось, что изо рта утопленника доносится запах алкоголя. Она вдруг устыдилась омерзения, с которым отвергала эти жалкие человеческие останки, и в порыве сострадания схватила Мунтера за левую руку. На ощупь та напоминала раздувшийся пузырь, бесплотный и холодный. И именно в тот момент, когда Корделия коснулась его руки, она поняла: он мертв.

Они выволокли его на траву. Саймон, выбравшийся из воды, подложил халат под голову Мунтера, запрокинул ее назад и осмотрел его открытый рот в поисках зубных протезов. Их не обнаружилось. Потом он прижался ртом к распухшим губам и принялся делать искусственное дыхание. Все молча наблюдали. Никто не заговорил, даже когда тихо подошедшие Эмброуз и Айво встали рядом. Не слышалось ни одного звука, кроме хлюпанья мокрой одежды, когда Саймон склонялся над ним, и регулярных вдохов-выдохов. Корделия бросила взгляд на сэра Джорджа, недоумевая, почему он молчит. Тот пристально смотрел на обращенное к нему раздувшееся лицо, на полуприкрытые невидящие глаза, словно уже когда-то видел такую картину. В это мгновение сердце Корделии подпрыгнуло в груди, их взгляды встретились, и ей показалось, что она прочла в его глазах предостережение. Ни он, ни она не произнесли ни слова, и она задумалась, понял ли он, что она догадалась. Перед ее глазами возник нелепый образ: комната для музыкальных занятий в монастыре, сестра Хильдегард растягивает губы и выпучивает глаза, словно в пантомиме, потом взмахивает белой дирижерской палочкой и говорит:

– А теперь, дети мои, Шуман. Радостно, радостно! Пошире открываем рты! Ein munteres Lied[35].

Корделия заставила себя вернуться к настоящему. У нее не было времени думать о своем открытии или его последствиях. Сделав над собой усилие, она снова посмотрела на пропитанное водой тело, над которым так отчаянно трудился Саймон. Он уже был близок к изнеможению, когда Эмброуз наклонился и, ощупав пульс на запястье Мунтера, произнес:

– Бесполезно. Он мертв. Он холоден как лед. Вероятно, пролежал в воде несколько часов.

Саймон ничего не ответил и продолжил механически закачивать воздух в неподвижное тело, словно исполняя некий эзотерический ритуал.

– Мы должны сдаться? – вмешалась Роума. – Я думала, это надо делать несколько часов.

– Но не в тех случаях, когда пульс уже не прощупывается, а тело остыло.

Но Саймон словно не слышал их. Ритм его резкого дыхания и странных содроганий скрюченного тела становился все более сбивчивым. Именно тогда они услышали голос миссис Мунтер, тихий, но резкий:

– Оставьте его. Он мертв. Разве вы не видите, что он мертв?

Саймон услышал ее и встал. Его била крупная дрожь. Корделия вытащила из-под головы Мунтера халат и набросила ему на плечи. Эмброуз повернулся к миссис Мунтер.

– Мне очень жаль. Вы знаете, когда это случилось?

– Откуда мне знать? – Она помолчала, потом добавила: – Сэр, я не сплю с ним в одной кровати, когда он пьян.

– Но вы, должно быть, слышали, как он выходил. Он же не мог уйти бесшумно в таком состоянии.

– Он покинул комнату чуть раньше половины четвертого утра.

– Жаль, что вы мне не сказали, – произнес Эмброуз.

Корделия подумала: он говорит с таким неудовольствием, будто она собиралась взять недельный отпуск, не спросив у него разрешения.

– Я думала, вы платите нам за то, чтобы мы избавили вас от лишних хлопот и неудобств. Он и так достаточно натворил за один вечер.

Больше, казалось, добавить было нечего. Сэр Джордж шагнул вперед и сделал знак Саймону.

– Лучше внести его внутрь.

В тоне миссис Мунтер появились новые нотки.

– Не заносите его в помещения для слуг, сэр, – быстро проговорила она.

– Разумеется, не будем, если вы считаете, что так правильнее, – мягко сказал Эмброуз.

– Именно так я и считаю. – Она повернулась и зашагала в противоположном направлении.

Остальные смотрели ей вслед. Потом Корделия побежала за ней и схватила ее за руку.

– Пожалуйста, позвольте мне пойти с вами. Думаю, вам не стоит оставаться одной. – Она удивилась, увидев, что взгляд, обращенный к ней, исполнен откровенной ненависти.

– Я хочу побыть одна. Такие, как вы, ничем мне не помогут. Не волнуйтесь, я не собираюсь накладывать на себя руки. – Она кивнула на Эмброуза. – Можете так ему и сказать.

Корделия вернулась к остальным.

– Она не хочет, чтобы кто-то провожал ее. Говорит, что с ней все будет в порядке.

Никто не ответил. Все продолжали стоять вокруг тела, глядя на него, прямо как были, в халатах и мягких тапочках, заглушавших шаги. Они склонились над трупом, как группка нелепо одетых плакальщиков: на сэре Джордже было одеяние из ветхой клетчатой шерсти, на Айво – из темно-зеленого шелка, через который его плечи проступали словно края проволочной вешалки. Эмброуз обрядился в темно-синий атлас, Роума – в стеганую цветастую синтетику, а Саймон – в коричневый банный халат. Глядя на круг склоненных голов, Корделия подумала, что они вот-вот поднимутся и затянут погребальную песнь. Наконец сэр Джордж поднялся и повернулся к Саймону.

– Займемся делом?

Айво прошел чуть вперед вдоль берега бассейна, разглядывая остатки лилий, словно перед ним оказались редкие формы морской растительности, представлявшие огромный научный интерес. Потом поднял голову и спросил:

– Обязательно его трогать? Разве вам не известно, что нельзя перемещать тело до приезда полиции?

Роума закричала:

– Только когда речь идет об убийстве! А это несчастный случай. Он напился, споткнулся и упал. Эмброуз говорил, что Мунтер не умел плавать.

– Правда? Не помню. Но это действительно так. Он не умел плавать.

– Вы рассказывали об этом за ужином. Но Роумы там не было, – заметил Айво.

– Кто-то рассказал мне! – воскликнула Роума. – Быть может, миссис Мунтер. Какое это имеет значение? Он был пьян, упал и утонул. Очевидно, что именно здесь это и случилось.

Айво снова уставился на лилии.

– Не думаю, что полиция сочтет это очевидным. Однако осмелюсь предположить, что вы правы. Нас и так окружает достаточно тайн, чтобы придумывать новые. На теле есть признаки насилия?

– Видимых – нет, – сказала Корделия.

Роума упрямо повторила:

– Нельзя оставлять его здесь. Думаю, нужно внести его внутрь. – Она посмотрела на Корделию, словно надеялась на ее поддержку.

– Думаю, ничего страшного, если мы его передвинем. Ведь мы и так обнаружили его не в этом месте, – заметила Корделия.

Все посмотрели на Эмброуза, словно ожидая указаний.

– Прежде чем переносить его, пожалуйста, пройдите со мной. Нам нужно кое-что решить, – произнес он.

Все последовали за Эмброузом в замок. Только Саймон оглядывался на бесформенную груду холодной плоти с раскинутыми руками, которая когда-то была Мунтером. В его взгляде читалось разочарование и чувство вины из-за того, что они вынуждены покинуть его в таком неудобном положении.

Эмброуз провел их в кабинет и включил настольную лампу. Атмосфера стала заговорщической. Теперь они походили на кучку одетых в халаты школьников, планировавших полуночные проказы.

– Мы должны принять решение, – заявил Эмброуз. – Расскажем ли мы Грогану о том, что случилось за ужином? Думаю, нам следует обо всем договориться, прежде чем я позвоню в полицию.

– Вы имеете в виду, должны ли мы сообщить полиции, что Мунтер обвинил Ральстона в убийстве? Почему бы не сказать об этом прямо? – спросил Айво.

Прилипшие ко лбу волосы Саймона, вода с которых стекала в глаза, казались неестественно черными. Он дрожал под халатом и переводил изумленный взгляд с одного лица на другое.

– Но он не обвинял сэра Джорджа в… в каком-то определенном убийстве. И он был пьян! Он сам не знал, о чем говорил! Вы все его видели. Он был пьян! – В его голосе послышались опасные истерические нотки.

Эмброуз заговорил с некоторым нетерпением:

– Мы все считаем, что это не важно. Но полиция может решить иначе. И все, что Мунтер делал или говорил в последние часы своей жизни, их явно заинтересует. Есть много доводов за то, чтобы ничего не говорить и не усложнять расследование. Но мы все должны рассказывать примерно одно и то же. Если одни расскажут, а другие – нет, те, кто решил хранить молчание, окажутся в неприятном положении.

– Вы намекаете, что мы должны притвориться, как будто он не вламывался в гостиную через стеклянные двери и мы его не видели? – спросил Саймон.

– Разумеется, нет. Он был пьян, и мы все видели его в этом состоянии. Мы скажем полиции правду. Вопрос в том, раскроем ли мы правду полностью.

– Дело не только в обвинении Мунтера в адрес сэра Джорджа, – тихо сказала Корделия. – После того как вы с Саймоном увели Мунтера, сэр Джордж рассказал нам про своего армейского друга, который так же бесконтрольно пил…

– И точно так же утонул, – закончил за нее Айво. – Полиция обнаружит любопытное совпадение. Так что если сэр Джордж не рассказывал вам эту историю по другому случаю, а я так понимаю, что не рассказывал, то мы с Корделией уже находимся в неприятном положении.

Эмброуз выслушал их молча. Казалось, он испытывает удовлетворение от услышанного. Потом Эмброуз объявил:

– В таком случае у нас есть следующие варианты: мы посвящаем полицию во все подробности вчерашнего вечера или опускаем детали о криках Мунтера на тему убийства и историю несчастного друга Ральстона.

– Я думаю, нужно сказать правду, – произнесла Корделия. – Лгать полиции не так легко, как кажется.

– Вероятно, вы судите по собственному опыту, – вставила Роума.

Корделия проигнорировала ее сарказм и продолжила:

– Они допросят нас обо всех подробностях. Что сказал Мунтер, когда ворвался в комнату? О чем говорили остальные, когда Эмброуз и Саймон укладывали его спать? Это не только вопрос умалчивания опасных фактов. Мы должны выработать единую лживую версию. Не говоря уже о моральной стороне такого поведения.

Эмброуз непринужденно заметил:

– Думаю, не стоит осложнять дело размышлениями о моральной стороне. Иногда решение сделать что-то плохое с благими намерениями – единственно верный вариант, что бы там ни говорили богословы. Кроме того, я полагаю, что все мы кое-что оставили при себе, когда беседовали с Гроганом. Я – точно. Мне показалось, что он считает, будто тот факт, что я организовал постановку спектакля для Клариссы, требует объяснений. И я сказал ему, что именно она подала мне идею написать «Вскрытие». Находчивая выдумка, однако нельзя сказать, что я не мог бы обойтись без нее. Итак, наше первое решение: мы говорим правду или составляем общую версию событий? Предлагаю провести тайное голосование.

– Прямо здесь или пойдем в склеп? – тихо спросил Айво.

Эмброуз не ответил. Сначала он повернулся к Саймону, который стоял приоткрыв рот. Зубы его стучали, а влажное лицо казалось еще бледнее из-за лихорадочно блестевших глаз. Увидев это, Эмброуз передумал и обратился к Корделии с подчеркнутой вежливостью:

– Не будете ли вы так любезны принести мне две чашки из кухни? Думаю, вы знаете, как туда попасть.

Корделия решила, что ее короткое путешествие и это странное поручение имеют огромное значение. Миновав несколько пустых коридоров, она вошла в кухню и взяла две неглубокие чашки из буфета с мрачной решительностью, будто невидимые зрители следили за каждым ее движением. Когда она вернулась в кабинет, ей показалось, что никто не сдвинулся с места.

Эмброуз с серьезным видом поблагодарил ее и поставил чашки рядом на столе. Потом направился к витрине и вернулся с круглой доской и цветными шариками для игры в марблс. Это была доска маленькой принцессы Виктории.

– Каждый из нас возьмет по шарику, – сказал он. – Потом мы закроем глаза, только не подглядывайте, прошу вас, и бросим их в чашки. Куда бросать, запомнить несложно: левая чашка в пользу дурного поступка, правая – в пользу добродетели. Вы видите, что я даже поставил ручки так, чтобы вы не перепутали. Когда услышим, как пять шариков упали на дно, откроем глаза. Весьма удобно, что Роума не ходила на ужин. Едва ли кому-то удастся вступить в сговор.

– Вы теряете время, Горриндж. – Сэр Джордж впервые подал голос. – Лучше немедленно позвонить в полицию. Очевидно, что надо сказать Грогану правду.

Эмброуз взял шарик – к выбору он подошел со всей ответственностью, тщательно рассмотрев нарисованные на нем разводы, словно был экспертом в таких делах.

– Если вы этого хотите, так и голосуйте.

– А потом вы решите провести второй тур, чтобы решить, расскажем ли мы полиции о первом? – спросил Айво, но шарик взял.

Корделия, Саймон и сэр Джордж последовали его примеру. Корделия закрыла глаза. На секунду воцарилась тишина, а потом она услышала, как в чашку со звяканьем опустился первый шарик. Почти сразу туда же упал и второй, затем третий. Корделия вытянула руки. Кто-то на секунду прикоснулся к ней ледяными пальцами. Она нащупала чашки и накрыла рукой каждую, чтобы исключить вероятность ошибки. Потом бросила шарик в правую чашку и через секунду услышала, как на дно чашки приземлился последний шарик. Звук показался ей неожиданно громким, словно шарик бросили с большой высоты. Она открыла глаза. Все остальные моргали, будто провели в темноте целые часы, а не несколько секунд, а потом одновременно заглянули в чашки. В правой лежало три шарика.

Эмброуз сказал:

– Что ж, это все упрощает. Мы расскажем правду и, разумеется, умолчим лишь об этом маленьком развлечении. Мы вместе пришли в кабинет, и вы все сидели тут в подавленном состоянии, пока я звонил в полицию. Мы провели тут всего несколько минут, так что не надо будет придумывать, чем мы занимались.

Он собрал шарики, тщательно оглядев каждый, передал чашки Корделии и взял телефонную трубку. Пока она несла чашки на кухню, в ее голове вертелось две мысли: почему сэр Джордж дождался голосования, чтобы объявить, что он предпочитает сказать правду, и кто эти двое, бросившие шарики в левую чашку? На мгновение она допустила, что кто-то мог переложить чужой шарик, но решила, что это потребовало бы ловкости рук даже при открытых глазах. У нее был исключительно острый слух, но она различила только четыре четких удара помимо звука падения собственного шарика.

Эмброуз явно предпочитал тактику совместных действий. Он дождался возвращения Корделии и только после этого позвонил в полицейский участок Спимута.

– Это Эмброуз Горриндж с острова Корси, – сказал он в трубку. – Вы не могли бы сообщить главному инспектору Грогану, что мой дворецкий Мунтер мертв? Его обнаружили в пруду – судя по всему, утонул.

Корделия подумала, что его заявление отличается лаконичностью и одновременно неопределенностью. Эмброуз попытался сохранить объективность, говоря о причинах смерти Мунтера. Всю остальную часть беседы он лишь коротко отвечал на вопросы. Наконец он положил трубку и сказал:

– Это был дежурный сержант. Он сообщит Грогану. Велел, чтобы мы не трогали тело. Чем меньше вмешательства до приезда полиции, тем лучше.

Наступила тишина, в которой, как показалось Корделии, все они одновременно почувствовали холод и вспомнили, что еще не было даже половины седьмого. Однако, решив сейчас вернуться в постель, они проявили бы крайнюю степень бездушия. И уж тем более едва ли следовало ожидать, что они смогут уснуть. Все равно еще было слишком рано, чтобы одеваться и встречать новый день.

Эмброуз произнес:

– Кто-нибудь хочет чаю или кофе? Не знаю, что будет с завтраком. Возможно, вы останетесь голодными, если я ничего не приготовлю, но заверяю вас: в этом вопросе я исключительно компетентен. Кто-нибудь хочет есть?

Никто не признался. Роума задрожала и еще плотнее закуталась в стеганый нейлоновый халат.

– Чай был бы кстати, – заметила она, – причем чем крепче, тем лучше. А потом лично я собираюсь снова лечь спать.

Раздались одобрительные возгласы. Потом заговорил Саймон:

– Я забыл кое-что сказать. Там есть какая-то коробка. Я нащупал ее, когда отпустил тело. Достать?

– Шкатулка с драгоценностями! – Роума словно ожила, и ее желание вернуться в постель, судя по всему, улетучилось.

– Значит, она была у него!

Саймон взволнованно произнес:

– Думаю, это не шкатулка. Она была больше и более гладкая. Наверное, он уронил ее, когда падал.

Эмброуз заколебался.

– Полагаю, следует подождать прибытия полиции. С другой стороны, мне будет любопытно взглянуть, что это, если Саймон не против нырнуть еще раз.

Дрожащий от холода юноша не то что не возражал, а горел желанием вернуться к пруду. Корделия недоумевала, не забыл ли он о теле, лежащем на берегу. Она никогда не видела его таким оживленным, с лихорадочным блеском в глазах. Вероятно, так он реагировал на то, что стал центром всеобщего внимания.

Айво сказал:

– Думаю, я смогу сдержать любопытство. Я собираюсь обратно в кровать. Если чай заварят позже, я буду благодарен тому, кто занесет мне чашечку. – Он ушел, ни на кого не посмотрев.

Роуму же явно больше не мучили ни головная боль, ни усталость. Они вернулись к пруду. Бледнеющая луна словно была соткана из прозрачной материи, небо пронизывали первые лучи солнца. Над водой висел неплотный туман и чувствовалась осенняя сырость. Без холодного очарования луны и ощущения ирреальности, которое создает лунный свет, лежащее на берегу пруда тело тут же приобрело человеческий вид и теперь выглядело как-то нелепо. Кожа на левой щеке, прижатой к камням, натянулась, и глаз приоткрылся, так что возникало впечатление, будто он косится на них с иронией, словно намекая, что ему все известно. Из открытого рта вытекла струйка слюны, перемешанной с кровью, и засохла на покрытом щетиной подбородке. Влажная одежда как будто бы села и стала ему маловата, а вода тонким ручейком все еще сбегала с его брюк и медленно стекала в пруд. В изменчивом свете первых солнечных лучей Корделии казалось, что это утекает его жизненная сила – незаметно и без всяких препятствий. Она спросила:

– Разве мы не можем его хотя бы чем-то накрыть?

– Разумеется. – Тут же проявил заботливость Эмброуз. – Вы не могли бы принести что-нибудь из дома, Корделия? Скатерть, простыню, полотенце или даже пиджак подойдет. Уверен, вы что-нибудь найдете.

Роума повернулась к нему и резко произнесла:

– С какой стати отправлять Корделию? Почему на нее ложатся все поручения в этом доме? Ей никто не платит за то, чтобы она исполняла ваши приказы. Корделия не ваша прислуга. А вот Мунтер таковым являлся.

Эмброуз взглянул на нее как на неразумного ребенка, которому впервые в жизни удалось сказать что-то стоящее.

– Вы совершенно правы. Я схожу сам, – спокойно произнес он.

Но Роума, разъярившись, не собиралась успокаиваться.

– Мунтер был вашим слугой, а вы даже не можете заставить себя сказать, что вам жаль. Вам ведь все равно, правда? Вам нет никакого дела ни до него, ни до Клариссы. Ничто вас не трогает, пока вы чувствуете себя хорошо и не скучаете. Вы не произнесли ни слова сожаления с тех пор, как мы нашли его тело. Да кто вы такой, скажите на милость? Ваш дед сколотил состояние на таблетках для печени и лекарстве от колик. Так что мифическая принадлежность к касте избранных не может служить обоснованием такого нечеловеческого поведения.

На секунду Эмброуз застыл, два красных полумесяца появились на его гладких щеках, но потом так же быстро исчезли, оставив лишь мертвенную бледность. Его тон почти не изменился.

– Единственное человеческое поведение, на которое я могу ориентироваться, – это мое собственное. Я буду скорбеть по Мунтеру в другое время и в другом месте. Едва ли уместно оплакивать его сейчас. Однако если отсутствие прощальных речей действительно огорчает вас, я могу изобразить шекспировского принца Хела. «О! Старый друг! Неужто в этой плоти не могла остаться капля жизни? Прощай, мой бедный Джек, едва ль судьба могла пощадить человека достойнее тебя». И если вас это немного утешит: я предпочел бы обнаружить на дне этого пруда любого из вас за исключением одного, вместо того чтобы потерять Карла Мунтера. Но вы правы насчет Корделии. Люди так и норовят воспользоваться чужой добротой и рассудительностью.

После того как он ушел, воцарилась смущенная тишина. Роума, лицо которой покрылось пятнами, а подбородок сморщился от гнева, стояла в стороне от остальных. Она была похожа на агрессивного упрямого ребенка, который сознает, что сказал нечто ужасное, но тем не менее доволен произведенным эффектом.

Вдруг она повернулась и заявила:

– По крайней мере мне удалось вызвать у нашего хозяина человеческие эмоции. Теперь мы знаем, как он к нам относится. Насколько я понимаю, из всех нас на привилегированном положении находится одна Корделия – именно ее Эмброуз не хотел бы обнаружить мертвой на дне своего пруда. Даже он, судя по всему, не в силах устоять перед хорошеньким личиком.

Сэр Джордж опустил глаза на водяные лилии.

– Он расстроен. В конце концов, это естественно. Сейчас не лучшее время ссориться.

Корделия почувствовала, что должна что-то сказать, но не смогла придумать ничего подходящего и промолчала. Ее озадачил выпад Роумы, который едва ли был связан с тем, что она переживала за нее или питала к ней симпатию. Быть может, подумала она, это такое выражение женской солидарности или возмущения мужской самонадеянностью. Но в глубине души она подозревала, что, скорее, таким образом Роума дала выход накопившемуся страху и нервному напряжению. Какова бы ни была причина, результат оказался весьма интересен. К тому же Эмброуз проявил удивительную начитанность, процитировав отрывок из первой части «Генриха IV». Объяснялось ли это тем, что он просто любил Шекспира, или же недавно заглядывал в посвященный Шекспиру раздел словаря цитат издательства «Пингвин»?

На каменных ступенях послышались шаги Эмброуза. Он нес сложенную скатерть с красным шахматным рисунком. Под их пристальными взглядами он встряхнул ее и аккуратно накрыл тело. Корделия подумала, что едва ли это самое подходящее покрывало из тех, что были в доме, которое могло послужить временным саваном. Эмброуз опустился на колени и подоткнул края под тело, как будто хотел уложить усопшего поудобнее. Все продолжали молчать. Потом сэр Джордж повернулся к Саймону и произнес:

– Давай, мой мальчик. Займись делом.

Саймон оценил глубину бассейна и нырнул. Его тело погрузилось в воду, оставив аккуратный след и всколыхнув водяные лилии. Почувствовалось дуновение ветра, небольшая рябь взволновала воду. А потом блестящая голова юноши появилась на поверхности, и он высоко поднял руки, в которых держал темную деревянную коробку размером примерно двенадцать на девять дюймов. Через пару секунд он вручил находку Эмброузу и вылез из пруда.

– Она застряла под сеткой. Что это? – выдохнул он.

Не ответив, Эмброуз поднял крышку. Музыкальная шкатулка, пропитанная водой, немного поцарапалась, но в целом не пострадала. Цилиндр медленно повернулся, и раздались тихие, нежные и чуть расстроенные звуки, в которых Корделия узнала знакомую мелодию, услышанную на последней репетиции. «Колокольчики Шотландии».

Они молча слушали, пока мелодия не закончилась. После небольшой паузы началась следующая композиция, в которой все вскоре распознали песенку «Моя Бонни за океаном».

Эмброуз закрыл шкатулку и сказал:

– В последний раз я видел ее рядом с другой музыкальной шкатулкой на столе с реквизитом. Должно быть, он решил отнести ее обратно в комнату в башне. А дорога вдоль пруда – самый короткий маршрут от театра до башни.

– Но с какой стати ему было спешить?

Роума нахмурилась, глядя на шкатулку, как будто появление этого предмета разрушило ее надежды.

– Никто никуда не торопился, – сказал Эмброуз. – Но он был пьян и, полагаю, действовал нерационально. Мунтер разделял мою чрезмерную страсть к порядку и очень не любил, когда что-либо в замке использовалось в качестве театрального реквизита. Полагаю, его измученный мозг решил, что сейчас самое время расставить вещи по местам.

Корделия отметила про себя, что сэр Джордж удивительно молчалив, и тут он впервые заговорил:

– Что еще он перенес? И что с другой шкатулкой?

– Она хранилась в шкафу в кабинете. Насколько я помню, одна шкатулка была там, а другая, набитая всяким хламом, стояла в комнате в башне.

Сэр Джордж повернулся к Саймону:

– Лучше тебе одеться, мой мальчик. Ты весь дрожишь. Здесь тебе больше делать нечего.

Он практически прогнал его, причем совершенно безапелляционно! У него стучали зубы. Саймон, похоже, наконец почувствовал, что замерз. Он поколебался, потом кивнул и пошел прочь.

– У этого юноши больше талантов, чем я думала, – заметила Роума. – Между прочим, откуда он знает, как выглядела шкатулка с драгоценностями Клариссы? Я думала, вы подарили ее ей только в пятницу утром, когда она приехала сюда.

– Полагаю, оттуда, откуда и мы с вами, – сказала Корделия. – Ведь он бывал у нее в комнате, и ему показывали шкатулку.

Роума собралась уходить.

– О, я понимаю, конечно, что он заходил к ней в комнату. Интересно только, когда именно, – произнесла она. – И как он узнал, что Мунтер нес шкатулку, когда упал? Может, она пролежала на дне несколько месяцев?

– Здравое предположение, если учесть положение тела и тот факт, что несчастный застрял в сетке со шкатулкой. – В голосе Эмброуза слышались легкость и решительное равнодушие, которое, по мнению Корделии, было слишком напряженным и показным. – Почему бы не оставить эти вопросы Грогану? – добавил он. – Одного детектива-дилетанта в доме более чем достаточно. А обвинения в убийстве должны исходить от полиции, вам не кажется?

Роума отвернулась, ее плечи поникли, она подняла воротник халата.

– Что ж, я вернусь в постель. Пожалуй, я бы выпила чаю у себя в комнате. Я поговорю с Гроганом и избавлю вас от своего присутствия. Либо проклятие Корси все еще действует, либо в вашем раю смерть становится заразной.

Эмброуз смотрел, как она удалялась тяжелой поступью и наконец скрылась в тени арок.

– Эта женщина может быть опасной, – сказал он.

Сэр Джордж продолжал смотреть ей вслед.

– Она просто несчастна.

– Когда речь идет о женщине, это примерно одно и то же. А с такими развитыми плечами, как у пловца, ей не следует носить стеганый халат. К тому же зря она выбрала именно этот оттенок голубого, да и вообще голубой цвет, если уж на то пошло. Полагаю, нам стоит взглянуть, на своем ли месте вторая музыкальная шкатулка.

Вернувшись в кабинет, он опустился на колени и открыл двери орехового шифоньера. Корделия заметила несколько коробок с документами, две тщательно упакованные посылки, в которых, вероятно, лежали украшения, и шкатулку из темного дерева, примерно такую же по размеру, как и первая. Он поставил ее на стол и поднял крышку. Шкатулка заиграла «Зеленые рукава».

– Значит, он действительно вернул ее на место, – сказал сэр Джордж. – Странно. Вероятно, он не мог уснуть, пока не навел порядок.

– Он поменял их, – заметила Корделия. – Эта хранилась в комнате в башне.

Эмброуз произнес, довольно резко:

– Откуда вы знаете?

– Я видела ее там в пятницу днем, когда Кларисса репетировала. Я отправилась осмотреть башню и обнаружила эту комнату.

– Они очень похожи.

– Но они играют разные мелодии. Я открывала шкатулку в башне, эту шкатулку. Она играла «Зеленые рукава». А та, которую использовали на репетиции, играла попурри из шотландских песен. Вы знаете. Вы же были там.

Сэр Джордж сказал:

– Значит, вчера днем он принес ее из башни, а не из кабинета. – Он повернулся к Эмброузу: – Вы знали об этом, Горриндж?

– Разумеется, нет. Я знал, что у нас две шкатулки и одна хранится здесь, а вторая – в комнате в башне, но не различал их. Шкатулки не главное мое увлечение. Мунтер рассказал мне то же, что и полиции: он ходил по комнатам на первом этаже и принес музыкальную шкатулку из кабинета. Я не видел причин сомневаться в его словах.

– Когда Кларисса или режиссер попросили принести музыкальную шкатулку, он повел себя так, как и следовало ожидать, – сказала Корделия. – Принес шкатулку, которая находилась поближе и имела меньшую ценность. Зачем ходить в башню, когда гораздо легче взять шкатулку из кабинета? Он не пошел бы в башню, если бы Кларисса не раскритиковала первую шкатулку.

– Единственный вход в башню – из галереи, – пояснил Эмброуз. – Мунтер солгал полицейским. Вчера около двух часов дня он находился в нескольких футах от двери Клариссы. Это означает, что он мог видеть, как кто-то входил или выходил. Полицейские могли заподозрить, что у него была возможность войти в ее комнату независимо от того, была дверь заперта или нет. И вот почему он так суетился из-за шкатулок и хотел вернуть каждую на свое место. Разумеется, ему не следовало так переживать. Не думаю, что кто-нибудь мог узнать правду. Ведь вам, Корделия, совершенно случайно вздумалось забрести в башню, где вы обнаружили вторую шкатулку. А вот поверит ли вам полиция – это уже, разумеется, совсем другой вопрос.

– Это произошло не случайно, – сказала Корделия. – Если бы Кларисса не выгнала меня из театра, то я досмотрела бы репетицию до конца. И я не вижу причин, по которым полиция бы мне не поверила. Возможно, они скорее поверят в то, что мне было интересно осмотреть башню, чем в то, что вы, столь страстный любитель викторианских вещиц, не знаете, где храните свои музыкальные шкатулки. – Едва сказав это, она задумалась, стоило ли проявлять такую откровенность. По отношению к хозяину эти слова уж точно звучали невежливо.

Однако Эмброуз принял это замечание без обид и непринужденно произнес:

– Вероятно, вы правы. Сомневаюсь, что они поверят кому-то из нас. В конце концов, это будут только наши слова о том, что сказал Мунтер. И это очень удобно для нас, не так ли? Мертвый подозреваемый, который уже ничего не сможет опровергнуть. Во всем виноват дворецкий. Даже в художественном романе, мне кажется, такая разгадка едва ли удовлетворила бы читателя.

Сэр Джордж поднял голову.

– Мне кажется, это полицейские катера.

Для стареющего человека, подумала Корделия, у него удивительно острый слух. Она ничего не слышала. Но потом скорее почувствовала, чем услышала дрожь моторов. Они переглянулись. Впервые Корделия увидела в их глазах то, что они, должно быть, прочитали и в ее взгляде, – страх.

– Я встречу их на пристани, – заявил Эмброуз. – А вам двоим лучше вернуться к телу.

Сэр Джордж и Корделия остались одни. Если что-то и следовало сказать, то нужно было сказать это сейчас, до того как полиция начнет допрос. Слова давались с трудом, но когда она выдавила их из себя, они прозвучали резко, как будто она обвиняла его.

– Вы узнали утопленника, ведь так? Вы подумали, что он мог быть сыном Блайта?

Он ответил, совершенно не удивившись:

– Это меня действительно поразило. Такая мысль раньше мне не приходила в голову.

– Просто раньше вы не видели Мунтера в таком ракурсе, со вздернутым подбородком, мертвого да еще распухшего от воды. Именно таким вы в последний раз видели его отца.

– Что навело вас на эту мысль?

– Выражение вашего лица, когда вы смотрели на него. Памятник жертвам войны, который он украшает в каждый День перемирия. Слова, которые он выкрикнул, обращаясь к вам: «Убийца, убийца!» Он говорил о своем отце, а не о Клариссе. И я слышала, как он бормотал что-то по-немецки в разговоре с Саймоном. Да и его имя… Разве Эмброуз не говорил, что его звали Карл? И его рост. Его отец умер медленно, потому что был очень высоким. Но красноречивее всего звучит его фамилия. Мунтер означает «веселый» по-немецки, и это созвучно с фамилией его отца – Блайт. Это одно из немногих немецких слов, которые я знаю.

Она увидела на его лице уже знакомое выражение мучительного напряжения, но он сказал только:

– Возможно, возможно…

Она поинтересовалась:

– Вы собираетесь рассказать об этом Грогану?

– Нет. Его это не касается. И не имеет отношения к делу.

– Даже если вас арестуют за убийство?

– Не арестуют. Я не убивал жену. – Он вдруг стал говорить, словно его кто-то подгонял. – Я не считаю, что позволил им убить его намеренно. Хотя, быть может, это и так. Сложно понять мотивы других людей. Раньше я думал, что все так просто…

Корделия сказала:

– Вы не обязаны ничего объяснять. Это не мое дело. Тогда вы были всего лишь молодым офицером. Вы не отдавали приказы.

– Нет, но я дежурил в тот вечер. Я должен был заметить, что что-то происходит, должен был остановить их. Но я ненавидел Блайта так сильно, что даже не мог заставить себя приблизиться к нему. Есть вещи, которые никогда не сможешь забыть или простить, – жестокость, которую проявили к тебе в детстве, когда ты был беззащитен. Я закрывал глаза на все, что касалось его, и в мыслях абстрагировался тоже. Быть может, я делал это намеренно. Можете назвать это нарушением служебного долга.

– Но никто ничего не заподозрил. Военного суда не было, правда? Вас никто не обвинил.

– Я сам себя виню.

В воздухе повисло молчание, потом он сказал:

– Никогда не знал, что он был женат. На допросе он ни разу не упомянул о жене. Ходили разговоры о девушке в Спимуте, но она ни разу не появилась. И не было сказано ни слова о ребенке.

– Возможно, Мунтер тогда еще не родился. Он мог появиться и вне брака. Не думаю, что мы когда-то это узнаем. Но его мать, должно быть, сильно переживала из-за случившегося. Вероятно, он вырос с мыслью о том, что это армия убила его отца. Интересно, почему он устроился работать на острове – из любопытства, сыновнего долга, жажды мести? Но он точно не рассчитывал на то, что вы здесь появитесь.

– Он мог на это надеяться. Он поступил на работу летом тысяча девятьсот семьдесят восьмого года. Я женился на Клариссе в том же году, а она знала Эмброуза Горринджа почти всю свою жизнь. Есть вероятность, что Мунтер следил за мной. Я ведь не самая незаметная личность.

– Полиция уже совершила ошибки, – сказала Корделия. – Если они вас арестуют, я буду считать себя вправе все им рассказать. Мне придется им рассказать.

– Нет, Корделия, – тихо ответил он. – Это моя забота, мое прошлое, моя жизнь.

– Неужели вы не понимаете, как это будет выглядеть в глазах полиции? – вскричала Корделия. – Если они поверят моим словам о шкатулке, то поймут, что Мунтер находился в галерее, в нескольких футах от комнаты вашей жены, когда она умерла. Если даже не он убил ее, то он мог видеть человека, который это сделал. Учитывая, что он обозвал убийцей вас, это приговор, если вы не расскажете им, кто такой был Мунтер.

Он стоял не отвечая, напряженный как часовой, глядя в одну точку.

– Если они арестуют невиновного, это будет двойная несправедливость. Это означает, что виновному все сойдет с рук. Вы этого хотите?

– Разве это можно назвать ошибкой? Если бы она не вышла за меня замуж, то сегодня была бы жива.

– Вы не можете этого знать наверняка!

– Я это чувствую. Кто говорил «Мы задолжали Богу смерть»?

– Не помню. Кто-то из героев пьесы Шекспира «Генрих IV». Но какое отношение это имеет к нашему разговору?

– Наверное, никакое. Просто пришло на ум.

Она ничего не могла от него добиться. За этой на первый взгляд прямой и немногословной личностью скрывался тайный агент. Мыслил он гораздо сложнее и оказался суровее, чем она подозревала. К тому же он не был дураком, этот обманчиво простой солдат. Он прекрасно знал, какая опасность ему грозит. А это могло означать, что у него были свои собственные подозрения, что он хотел кого-то защитить. И она сомневалась, что это был Эмброуз или Айво.

– Не понимаю, чего вы хотите от меня. Должна ли я продолжать расследование? – беспомощно произнесла она.

– Какой в этом смысл? Теперь уже ничто не сможет ее напугать. Лучше оставить это профессионалам. – Он смущенно добавил: – Я, разумеется, оплачу все время, что вы потратили. И я вам очень благодарен.

Благодарен за что? Корделия задумалась. Сэр Джордж повернулся и посмотрел на тело Мунтера.

– Прекрасный обычай – каждый год украшать венком памятник павшим во время войны. Полагаете, Горриндж сохранит эту традицию? – спросил он.

– Думаю, что нет.

– А я думаю, что он должен. Я поговорю с ним. За этим мог бы следить Олдфилд.

Повернувшись, они пошли через розовый сад, но внезапно остановились. В бледном абрикосовом свете к ним по газону направлялись Гроган и его свита, и их шаги тонули в мягкой траве. Корделию их появление застало врасплох. Следя за их молчаливым неумолимым приближением, их суровыми мрачными лицами, она подавила желание взглянуть на сэра Джорджа, однако задалась вопросом, возникло ли у него то же внезапное и иррациональное ощущение того, как они сейчас выглядят в глазах полиции, – как браконьеры, которых егеря захватили прямо с мертвыми тушами у ног.

Тело Мунтера увезли с поспешностью, показавшейся Корделии почти непристойной. В десять утра металлический контейнер с двумя длинными ручками по бокам перенесли с пристани на палубу полицейского катера без особых церемоний, как будто там лежала собака. Но, в конце концов, чего она ожидала? Мунтер был человеком. Теперь он превратился в разлагающуюся массу, дело, которому присвоят номер, задачу, которую нужно решить. Она повторяла себе, что неразумно было ожидать, чтобы эти люди (полицейские? сотрудники морга? работники похоронного бюро?) несли его так же торжественно, как на похоронах. Они просто выполняли хорошо знакомую им работу без лишних эмоций и суеты.

С появлением второго трупа подозреваемые смогли понаблюдать за работой полицейских. Они подглядывали из окна спальни Корделии за Гроганом и Бакли, медленно расхаживавшими вокруг тела, словно пара ихтиологов, заинтересованных особью, которую вынесло на берег приливной волной. Они смотрели, как работает фотограф, который, похоже, вовсе не замечал полицейских и не разговаривал с ними, а занимался исключительно своими делами. Доктор Эллис-Джоунз на этот раз не появился. Корделия задалась вопросом, было ли это вызвано тем, что причина смерти казалась очевидной, или он просто был занят другим телом. Зато приехал полицейский хирург, чтобы подтвердить факт смерти и провести предварительный осмотр. Это был крупный общительный человек в резиновых сапогах и вязаном свитере с заплатками на локтях. Он поприветствовал полицейских как давних собутыльников, и его веселый голос наполнил безмолвное утро. Только когда он опустился на колени и принялся копаться в чемоданчике в поисках термометра, наблюдатели молча отошли от окна и скрылись в гостиной, устыдившись собственного поведения, в котором вдруг распознали неприличное любопытство. Но именно из окон гостиной они меньше чем через десять минут увидели, как тело Мунтера понесли через арку к катеру. Один из носильщиков сказал что-то другому, и оба рассмеялись. Вероятно, они обсуждали тяжесть своей ноши.

Полицейский допрос в связи со второй смертью продлился недолго. В конце концов, они не многое могли рассказать, но Корделия считала, что даже это немногое покажется подозрительно одинаковым в устах разных людей. Когда настал ее черед, она отправилась в кабинет, отягощенная убеждением, что ни одному ее слову не поверят. Гроган буравил ее взглядом через стол, его светлые глаза, в которых горел недружелюбный огонек, покраснели, словно он не спал всю ночь. Две музыкальные шкатулки стояли перед ним на столе бок о бок.

Когда она закончила рассказывать о появлении Мунтера в стеклянных дверях, о том, как обнаружила тело и как нашлась музыкальная шкатулка, надолго воцарилась тишина. Наконец Гроган спросил:

– А зачем вы вообще отправились в комнату в башне в пятницу вечером?

– Из чистого любопытства. Мисс Лайл не хотела видеть меня на репетиции, а наша прогулка с мистером Уиттингемом подошла к концу. Он устал и отправился отдыхать. Я не знала, чем себя занять.

– И вы решили развлечь себя осмотром башни?

– Да.

– И потом поиграли с игрушкой?

Он произнес это так, словно она была надоедливым ребенком, который взял чужую игрушечную машинку. Со злостью, смешанной с ощущением безнадежности, она поняла, что не сумеет ему объяснить, что заставило ее взять в руки шкатулку, не сумеет объяснить, что какофонией она хотела заглушить страдания. Но даже если бы она призналась в причине своих терзаний – рассказе Айво о смерти ребенка Толли, – вряд ли ее история показалась бы более правдоподобной. Как можно объяснить полицейскому или даже судье, присяжным эти мелкие, на первый взгляд, иррациональные порывы, жалкие потуги, призванные унять боль, если даже ей самой они кажутся бессмысленными? И если это так сложно для нее, находящейся все же в довольно привилегированном положении, то как справляются другие – невежественные, необразованные, бессловесные, – когда сталкиваются с бескомпромиссной машиной правосудия, понятной лишь посвященным?

– Да, я играла с игрушкой, – сказала она.

– И вы абсолютно уверены, что музыкальная шкатулка, которую вы обнаружили в комнате в башне, играла «Зеленые рукава»? – Он хлопнул своей большой рукой по крышке шкатулки, стоящей слева, потом открыл ее. Цилиндр повернулся, и тонкие зубчики длинной гребенки в очередной раз выдали ностальгическую грустную мелодию.

– Абсолютно уверена, – подтвердила Корделия.

– Внешне они очень похожи. Тот же размер, та же форма, та же древесина. Даже на крышках один и тот же узор.

– Я знаю. Но они играют разные мелодии.

Она могла понять разочарование и раздражение, которые он так тщательно скрывал. Если бы он нравился ей чуть больше, возможно, она даже посочувствовала бы ему. Ведь если она говорила правду, значит, Мунтер лгал. Его не было на первом этаже замка некоторое время в течение тех самых часа и сорока минут. Попасть в башню можно было только из галереи. Он находился в нескольких футах от двери Клариссы. Только вот теперь Мунтер скончался. Даже если Гроган считал его невиновным, даже если на суд отправят кого-то другого, ее показания насчет музыкальной шкатулки будут настоящим подарком для защиты.

– Вы не говорили, что посещали башню, когда я допрашивал вас вчера, – заметил он.

– Вы этим не интересовались. Вы в основном задавали вопросы о том, что я делала и видела в субботу. Я думала, это не важно.

– Что еще вы не посчитали важным?

– Я ответила на все ваши вопросы настолько честно, насколько могла.

– Вероятно. Но это не совсем одно и то же, не так ли, мисс Грей? – спросил Гроган.

Предательский голос ее собственной совести, словно сговорившись с ним, нашептывал: «В самом деле? В самом деле?»

Вдруг он нагнулся над столом, и лицо приблизилось к ней. Корделии показалось, что она чувствует его дыхание: кислое, с запахом пива, – и ей пришлось приложить усилие, чтобы не отстраниться.

– Что именно произошло утром в субботу в Дьявольском котле?

– Я уже говорила. Мистер Горриндж рассказал историю о молодом заключенном, которого оставили там умирать, и он утонул. А я нашла записку с цитатой из пьесы.

– И это все?

– Мне кажется, этого достаточно.

Гроган откинулся на спинку стула, она выжидала, не говоря ни слова. Он тоже молчал. Наконец Корделия произнесла:

– Я хотела бы съездить в Спимут сегодня днем. Я хочу покинуть остров.

– Кто же этого не хочет, мисс Грей?

– Это же возможно? Мне не нужно спрашивать разрешения? То есть вы не можете запретить мне ходить туда, куда мне хочется, если только не арестуете меня?

– Вы, несомненно, посоветовали бы своим клиентам, если бы они у вас были, избрать именно такую линию поведения. И были бы совершенно правы, – ответил он. – Мы не можем вас остановить. Но вы должны быть в Спимуте завтра в два часа дня на дознании. Много времени это не займет, чистая формальность. Мы попросим об отсрочке. Но именно вы нашли тело. И вы были последней, кто видел мисс Лайл живой. Коронер потребует вашего присутствия.

Корделия задумалась, стоит ли расценивать это как угрозу. Потом сказала:

– Я приеду.

Он поднял голову и произнес так тихо, что она почти поверила в его искренность:

– Желаю вам хорошо провести время в Спимуте, мисс Грей. Приятного дня.

Только в двенадцать тридцать ее отпустили. Присоединившись к остальным гостям, которые сидели на террасе и пили предобеденный херес, она узнала, что Олдфилд уже отправился на материк за почтой и продуктами. Эмброуз ждал посылку с книгами из лондонской библиотеки. Корделия спросила, может ли она заказать судно «Шируотер» на два часа, и он согласился, не проявляя особого любопытства, и поинтересовался лишь, нужно ли будет доставить ее назад. Корделия попросила подать судно к пристани Спимута в шесть чесов вечера.

Ей не особенно хотелось обедать, как, судя по всему, и остальным. Миссис Мунтер подала холодные закуски, и еда оказалась чересчур обильной. В основном это были остатки угощений для несостоявшейся вечеринки в той сервировке, которая скорее отбивала аппетит. Удивительно, подумала Корделия, что она вообще сочла необходимым об этом позаботиться. Никто не говорил о ней с тех пор, как нашли тело ее супруга. Ее тоже допросила полиция, но бо2льшую часть утра она провела, сидя в одиночестве в своей комнате или тихо перемещаясь между подсобкой и гостиной, никем не замеченная. Корделия сомневалась, что Эмброуз переживал за нее. Всех остальных ее состояние тем более не волновало. Перед отъездом Корделия решила спросить, не нужно ли ей чего-нибудь в Спимуте, однако сомневалась, что ее порыв воспримут благосклонно. В конце концов, что здесь можно было сделать? Но спросить по крайней мере следовало.

Она не захотела садиться за стол, но все же отрезала себе пару ломтиков холодной говядины и положила их на хлеб. Потом, извинившись перед Эмброузом, взяла яблоко и банан и отправилась на пляж. В мыслях Корделия уже уносилась прочь от этого клаустрофобного острова к материку. Ей казалось, что она беженка, ожидающая спасения из этой чумной колонии, где царит насилие, и отчаянно ищущая глазами лодку, которая унесет ее от запаха гниющих трупов, воплей и суматохи, от тел, распластавшихся на берегу, к безопасности и спокойствию родного дома. Материк, от которого она удалялась с такими большими надеждами всего три дня назад, теперь сиял в ее воображении всем блеском земли обетованной. Ей казалось, что часы никогда не покажут два.

Вскоре после половины второго Корделия прошла по выложенному плиткой коридору мимо кабинета к обитой сукном двери, которая, как она знала, вела в квартиру прислуги. На ней не было ни звонка, ни дверного кольца, и она стояла, не зная, как привлечь к себе внимание, пока миссис Мунтер не подошла к ней тихо сзади, прижимая к бедру корзину с бельем. Не говоря ни слова, она открыла дверь, и Корделия прошла за ней по еще более короткому коридору в гостиную, располагавшуюся справа. Как и все архитекторы Викторианской эпохи, Годвин сделал так, чтобы слуги не могли видеть хозяев независимо от того, находились ли те в доме или прогуливались, и единственное окно выходило на широкий двор с конюшней и хозяйственными постройками да очаровательную башню с часами и флюгером. Поодаль была растянута веревка с бельем, с которой свисала огромная пижама Мунтера. Зрелище показалось Корделии жалким и отталкивающим, и она отвела взгляд, словно устыдившись своего любопытства.

Сама комната была обставлена скромно, но не без удобства, однако, несмотря на затейливую простоту мебели в стиле арт-нуво, совершенно лишена характера. В углу стоял телевизор, но на тумбочке не было ни книг, ни картин, ни фотографий, ни украшений, как будто у обитателей отсутствовало прошлое, о котором стоит помнить, или настоящее, которым можно наслаждаться. Ни один посторонний человек, судя по всему, никогда не сидел тут. В комнате обнаружилось только два кресла – по одному по обе стороны от камина с изысканной кованой решеткой – и два прямых стула, поставленных друг против друга у обеденного стола.

Миссис Мунтер не предложила ей сесть, и Корделия произнесла:

– Я не собиралась вас беспокоить. Я только хотела удостовериться, что с вами все в порядке. Я скоро поеду в Спимут. Могу я для вас что-то сделать?

Миссис Мунтер резко поставила корзину с бельем на стол и принялась складывать одежду.

– Ничего. Вероятно, мы окажемся на одном катере. Я уезжаю, мисс. Я покидаю остров.

– Я знаю, как вы, должно быть, себя чувствуете. Но если вы напуганы, сегодня я могу переночевать с вами.

– Я не напугана. Чего мне бояться? Я уезжаю, только и всего. Мне никогда здесь не нравилось, а теперь, когда его нет, мне не обязательно оставаться.

– Разумеется, нет, если вы чувствуете себя именно так. Но, я уверена, мистер Горриндж не захочет, чтобы вы уезжали в спешке. Он захочет поговорить с вами. Нужно будет решить… какие-то вопросы.

– Тут не о чем разговаривать. Он был достаточно хорошим хозяином, но нуждался именно в Мунтере. Я приехала вместе с Мунтером. Теперь мы расстались.

Расстались, подумала Корделия, окончательно и навсегда. Она уловила в этих словах нотки удовлетворения, почти триумфа. А ведь пришла она в эту квартиру, чтобы успокоить вдову, испытывая сочувствие вкупе со смущением, возможно, из-за своей неопытности. Но все это оказалось излишне. Ей еще предстояло получить оставшееся жалованье, выслушать предложения о помощи, организовать похороны. Эмброуз, разумеется, пожелает заверить ее, что она может оставаться в замке сколь угодно долго. И, конечно, в дело вступит полиция: Гроган и его вездесущие эксперты в области смерти, натасканные на проявление подозрений и недоверия. Если Мунтера подтолкнули к смерти, возможно, это сделала она. Теперь, когда на острове завелся неизвестный убийца, нельзя было придумать более подходящего момента, чтобы расправиться с надоевшим супругом. Корделия не сомневалась, что, столкнувшись со столь невозмутимой вдовой, Гроган тут же внесет ее в список подозреваемых. К тому же полиция расценит столь поспешный отъезд как в высшей степени подозрительный. Она думала, следует ли сказать ей об этом, когда миссис Мунтер заговорила.

– Я уже побеседовала с полицейскими. Они не собираются меня задерживать. Они знают, где меня искать. Мистер Горриндж сам позаботится о похоронах. Меня это не касается.

– Но вы были его женой!

– Я никогда не была ему женой. Он был не из тех, кто женится, да и я тоже. Я уеду на катере, как только Олдфилд будет готов.

– У вас достаточно денег? Уверена, что Горриндж…

– Я не нуждаюсь в его помощи. У Мунтера были деньги. Он зарабатывал на стороне, и я знаю, где он хранил сбережения. Я заберу то, что причитается мне. И у меня все будет в порядке. Хорошие кухарки не голодают.

Корделия почувствовала себя не в своей тарелке и произнесла:

– Вы правы. Но вам есть куда пойти? Я имею в виду сегодня.

– Она останется со мной. – В комнату тихо вошла Толли. На ней был темно-синий пиджак, сидевший по фигуре, и маленькая шляпка, украшенная одним длинным пером. В таком наряде в духе тридцатых годов она выглядела стильно, но при этом несколько старомодно и эпатажно. В руках она держала распухший чемодан, перехваченный ремнем.

Без тени улыбки она подошла к миссис Мунтер – Корделия даже представить не могла, чтобы ее можно было называть как-то иначе, – и обе женщины вместе уставились на нее.

Корделия впервые как следует разглядела миссис Мунтер. До сих пор она едва замечала эту женщину, производившую впечатление ненавязчивого профессионала, по сути считая ее приложением к Мунтеру. Даже внешность у нее была ничем не примечательная: жесткие волосы, не темные и не светлые, с мелкими кудряшками, дряблое тело, мясистые рабочие руки. Однако теперь эти тонкие губы, которые произносили так мало слов, растянулись в самодовольном торжестве. Глаза, которые обычно были почтительно опущены, смотрели прямо на нее вызывающим, почти исполненным высокомерной самоуверенности взглядом. Казалось, она хотела сказать: «Вы даже не знаете, как меня зовут. А теперь и не узнаете». Толли стояла подле нее все с тем же железным спокойствием.

Значит, они уезжают вместе. И где, подумала Корделия, они будут жить? Судя по всему, у Толли была квартира или дом в Лондоне, где жила ее дочка. Корделия вдруг ясно представила себе, как они живут, избавившись от мучительных воспоминаний, в уютном загородном доме недалеко от метро и торговых центров. На окнах висят сетчатые занавески, скрывающие интерьер от посторонних глаз, маленький садик у входа прячется за изгородью, защищающей дом от незваных гостей и призраков прошлого. Они избавились от рабства. Но ведь это рабство наверняка было добровольным? Обе были взрослыми женщинами. Разумеется, не страх остаться без работы мешал их свободе. Они обе могли бросить работу в любой момент. Так почему они этого не сделали? Что за загадочная алхимия объединяла людей вопреки всякому здравому смыслу и их собственным наклонностям, вопреки их интересам? Что ж, смерть разлучила одну с Клариссой, другую – с Мунтером, и разлучила весьма удобным образом, как могли посчитать в полиции.

Корделия подумала, что впервые ясно видит обеих и до сих пор ничего о них не знает. Ей на ум пришла цитата из Генри Джеймса: «Никогда не думайте, что изучили душу другого человека досконально». Но изучила ли она их хотя бы поверхностно, называя себя детективом? Не это ли одно из самых распространенных человеческих заблуждений – чрезмерная озабоченность мотивами, причинами, поиск различий между личностями? Вероятно, подумала она, всем нам нравится изображать детективов, особенно при тех, кого мы любим. При них – больше всего. Но она превратила это в свою работу и делала это за деньги. Она всегда высоко ценила труд детектива, но сейчас впервые поняла, что могла кому-то показаться самонадеянной. Никогда раньше она не чувствовала так остро, что ее навыки не соответствуют делу, за которое она взялась, а ее молодость, недостаток знаний, скудный практический опыт – ничто в сравнении с невероятной загадочностью человеческой души. Она повернулась к миссис Мунтер.

– Мне хотелось бы поговорить с мисс Толгарт наедине. Вы позволите?

Миссис Мунтер не ответила, лишь взглянула на подругу, которая легонько кивнула, и, не говоря ни слова, вышла.

Толли терпеливо ждала, без тени улыбки на лице, скрестив руки на груди. Корделия хотела бы начать с чего-то другого, но это было вовсе не обязательно. И сейчас она была не так самоуверенна, как когда впервые взялась за дело. Она повторяла себе, что существуют вопросы, которые она не имеет права задавать, как существуют и факты, о которых ей не должны были рассказывать. Ни человеческое любопытство, ни желание заполучить нужный элемент головоломки (можно подумать, она собственными руками могла внести порядок в хаос человеческих жизней) не оправдывали намерение задать вопрос о том, о чем она и так догадалась: был ли Айво отцом ребенка Толли. Айво говорил о Вики со знанием и любовью, он знал, что Толли отказалась от всякой помощи отца девочки. Айво потрудился связаться с больницей и узнать всю правду о телефонном звонке. Она с трудом представляла их вместе, Айво и Толли. Интересно, недоумевала она, чего они хотели друг от друга? Пытался ли Айво причинить боль Клариссе или унять собственную боль? Была ли Толли одной из тех женщин, которые отчаянно мечтают о ребенке, но предпочитают не вешать себе на шею обузу в виде мужа? Возможно, беременность не была запланированной, но родить Вики она точно решила по собственной воле. Но это ее не касалось. Среди всего того, что двое могут сделать вместе, соитие объясняется разными причинами. Вожделение – самая распространенная из них, но отнюдь не простая. Корделия не могла заставить себя даже упомянуть о Вики. Однако кое о чем она обязана была спросить.

– Вы были с Клариссой во время спектакля «Макбет», когда доставили первые послания. Можете рассказать, как они выглядели?

Толли впилась в нее мрачным оценивающим взглядом, в котором, однако, не читалось негодования или неприязни. Корделия продолжала:

– Видите ли, я думаю, что их отправляли вы, и еще я думаю, что она догадалась об этом и поняла, почему вы это делаете. Но она не могла обходиться без вас. Ей легче было притворяться. И она не хотела показывать послания кому-либо еще. Она знала, как поступила с вами. Знала, что кое-что даже друзья не могут простить друг другу. А потом то, на что она надеялась, действительно произошло. Вероятно, в вашей жизни что-то изменилось, и вы почувствовали, что поступаете неправильно. Поэтому письма перестали приходить.

Их не было до тех пор, пока кто-то из немногих людей, знавших о них, не перехватил инициативу. Но это уже были другие записки. И выглядели они иначе. И цель была иной. И все это кончилось по-другому, самым трагическим образом.

Толли продолжала молчать.

Ответа так и не последовало. Корделия осторожно сказала:

– Я не имею права спрашивать. Не отвечайте мне прямо, если не хотите. Просто скажите, как выглядели первые записки, и я все пойму.

Толли наконец ответила:

– Они были написаны от руки печатными буквами на линованной бумаге. На страничках, вырванных из детской тетради.

– А сами записки – это были цитаты?

– Текст всегда был один и тот же. Цитата из Библии.

Корделия понимала, что и так узнала слишком много, что Толли не поделилась бы с ней даже этим, если бы не разглядела в ней некое сочувствие, способность сопереживать. Однако у нее остался еще один вопрос, и она рискнула его задать:

– Мисс Толгарт, вы не догадываетесь, кто мог перехватить инициативу?

Однако взгляд Толли был неумолим. Она рассказала все, что собиралась.

– Нет, я переживаю лишь за собственные грехи. А остальные пусть отвечают за свои.

– Я никому не сообщу о том, чем вы со мной поделились, – заверила ее Корделия.

– Если бы я думала, что вы на это способны, я бы вам не рассказала. – Она помолчала, потом спросила тем же тоном: – Что будет с мальчиком?

– С Саймоном? Он сказал, что сэр Джордж оплатит последний год учебы в Мелхерсте, а потом он попытается поступить в один из музыкальных колледжей.

– Теперь, когда ее нет, у него все будет в порядке, – сказала Толли. – Она не очень ладила с молодежью. А сейчас, если позволите, мисс, я хотела бы помочь подруге собрать вещи.

Теперь, когда все было сказано, Корделия оставила женщин вдвоем и отправилась в спальню готовиться к поездке. Поскольку она собиралась всего лишь найти газетную статью, ее набор детектива едва ли мог пригодиться, однако она бросила в сумку увеличительное стекло, фонарь и блокнот и натянула на рубашку шерстяной пуловер. Возможно, на обратном пути в катере будет холодно. Наконец она дважды обернула вокруг талии кожаный пояс и крепко затянула его. Как всегда, пояс служил талисманом, воплощавшим ее решительность. Пересекая террасу с западной стороны замка, она увидела, что миссис Мунтер и Толли уже бредут к катеру, причем обе несли по чемодану в каждой руке. Должно быть, Олдфилд только что приехал. Он продолжал выгружать на пристань ящики с вином и бакалею, и, как ни удивительно, в этом ему помогал Саймон. Корделия подумала: юноша, возможно обрадовался, что нашел себе занятие.

Вдруг в окнах гостиной Корделия увидела Роуму. Та пробежала по террасе мимо нее, подошла к Олдфилду и что-то ему сказала. Холщовая сумка с почтой лежала наверху его тележки, он раскрыл ее и вытащил стопку писем. Приближаясь к ним, Корделия почти чувствовала нетерпение Роумы. Казалось, она готова выхватить письма из узловатых пальцев Олдфилда. Наконец он нашел письмо и протянул его ей. Роума почти бегом пустилась назад, потом пошла медленнее и, не заметив приближения Корделии, разорвала конверт и принялась читать письмо. Мгновение она стояла без движения, потом всхлипнула так тонко, что это было похоже на стон, и, спотыкаясь, побрела к террасе. Протиснувшись мимо Корделии, она исчезла за дальней лестницей, ведущей к пляжу.

Корделия на мгновение остановилась, не решаясь последовать за ней. Потом попросила Олдфилда подождать ее, предупредив, что сильно не задержится, и побежала за Роумой. Содержание письма страшно ее расстроило. Возможно, ей нужна была помощь. Но даже если и нет, Корделия не могла просто сесть на корабль и уехать, как будто ничего не видела. Она пыталась заглушить тоненький негодующий голос, подсказывающий ей, что более неудобного времени для утешений и придумать нельзя. Неужели ей никогда не удастся уехать с острова? Почему она вечно должна изображать универсального социального работника? Однако проигнорировать то, что увидела, Корделия не могла.

Роума, пошатываясь, брела вдоль берега, вытянув перед собой руки, как будто задыхалась. Корделии показалось, что она слышит, как та кричит от боли. Но, вероятно, это были лишь крики чаек. Она почти догнала беглянку, когда Роума споткнулась, упала, растянувшись на гальке, и осталась лежать, сотрясаясь от рыданий. Корделия подошла к ней. Увидеть гордую и сдержанную Роуму в таком состоянии было не менее неожиданно, чем получить удар в живот. Корделия ощутила, как на нее нахлынул такой же бессильный страх, ощутила такую же беспомощность. Все, что она могла сделать, это опуститься на колени рядом с Роумой и обнять ее за плечи, надеясь, что прикосновение другого человека хотя бы как-то успокоит ее. Вдруг она поймала себя на том, что ласково приговаривает, словно пытается утешить ребенка или животное. Через пару минут Роума перестала дрожать и лежала так тихо, что на мгновение Корделия испугалась, что она умерла. Однако она неуклюже поднялась, сбросила руку Корделии, нетвердо ступая, подошла к самой воде и принялась умываться. Потом она еще минуту простояла, напряженно вглядываясь в море, прежде чем повернулась к Корделии.

Выглядела она ужасно: лицо распухло, как у утопленника, глаза напоминали две щели, а нос – бесформенную картофелину. Когда она заговорила, голос ее зазвучал резко и как будто исходил прямо из гортани, выдавливая из опухших связок.

– Простите. Это выглядело отвратительно. Я рада, что это видели только вы, если эти слова вам приятны.

– Жаль, что я не могу помочь.

– Не можете. Никто не может. Как вы, вероятно, догадались, это самая обычная маленькая трагедия. Меня бросили. Он написал в пятницу вечером. Мы виделись в четверг. Должно быть, он уже знал, что собирается сделать. – Она вытащила письмо из кармана и протянула его Корделии: – Давайте же! Прочтите! Интересно, сколько бумаги он перепортил, прежде чем создать этот изысканный, отдающий самодовольством шедевр лицемерной лжи.

Корделия не стала брать письмо и сказала:

– Если у него не хватило такта и смелости сказать вам это в лицо, не нужно по нему плакать. Он недостоин вашей любви.

– Какая связь между достоинством и любовью? Боже, почему он не мог подождать?

«Подождать чего? – подумала Корделия. – Денег Клариссы? Смерти Клариссы?» Вслух же произнесла:

– А если бы он подождал, вы были бы уверены?

– В его мотивах, вы хотите сказать? А почему мне должно быть до этого дело? Я не настолько гордая. Но теперь уже слишком поздно. Зря он так поспешил с письмом. Боже, почему он не мог подождать? Я же сказала ему, что достану деньги, сказала!

Одна из волн, повыше остальных, плеснула в ноги Корделии, принеся с собой вместе с гладкими яркими морскими камушками серебристую вечернюю босоножку. Девушка поймала себя на том, что смотрит на босоножку слишком пристально, и даже задумалась, какая женщина носила такую обувь. После какой безумной вечеринки и с какой яхты она упала за борт? А может, хрупкое тело ее владелицы до сих пор носит по волнам? Любая мысль, даже такая, помогала забыть резкий неестественный голос, который в любой момент мог произнести страшные слова. Такие слова невозможно забрать назад и невозможно забыть.

– В детстве я посещала совместную школу для мальчиков и девочек. Каждый находил себе пару. А когда отношения портились, они отправляли друг другу так называемые прощальные записки. Я не получила ни одной. Но у меня и не было друга. Раньше была не против получить прощальную записку, если бы только удалось завязать с кем-то отношения, пусть даже на один семестр. Жаль, что сейчас я не могу почувствовать то же самое. Он был единственным мужчиной, который меня захотел. Думаю, я знаю почему. Можно обманывать только саму себя. Его жена не любит секс, а меня можно было трахать бесплатно. Ладно, не смотрите на меня так! Я и не рассчитывала, что вы поймете. Вы же можете влюбить в себя любого.

Корделия вскричала:

– Это неправда! Ни я, ни кто-то другой не может это сделать!

– Разве? Зато у Клариссы это отлично получалось. Ей достаточно было только взглянуть на мужчину. Один взгляд – и ничего больше. Всю жизнь я наблюдала, как она использует этот свой взгляд. Но больше этого не будет. Никогда больше. Никогда, никогда, никогда.

Ее мучения напоминали заразную болезнь, тяжелую, с приступами лихорадки и повышенным потоотделением. Корделия чувствовала, как эта инфекция распространяется и в ее крови. Она стояла на гальке, опасаясь приближаться к Роуме, поскольку знала: той не понравится, если она попытается утешить ее, заключив в объятия. И все же ей не хотелось уходить, но она с сожалением осознавала, что у Олдфилда вскоре лопнет терпение. Наконец Роума резко сказала:

– Лучше вам поспешить, если хотите успеть на корабль.

– А как же вы?

– Не волнуйтесь. Можете сбежать с чистой совестью. Никаких глупостей я делать не собираюсь. Вот он, этот эвфемизм, не правда ли? Разве не так всегда говорят? Не делайте глупостей. Я усвоила этот урок. Не будь глупой, Роума! Могу рассказать вам, что со мной будет, если вам интересно. Я возьму деньги Клариссы и куплю себе квартиру в Лондоне. Продам магазин и найду себе работу на полставки. Время от времени стану выезжать за границу с подругой. Мы не будем в восторге от общества друг друга, но это лучше, чем путешествовать в одиночестве. Мы будем развлекаться – театр, шоу искусств, ужин в одном из тех ресторанов, где к одиноким женщинам не относятся как к изгоям. А осенью я запишусь на вечерние занятия и буду делать вид, что меня интересует лепка горшков, или георгианская архитектура Лондона, или религии. И с каждым годом я буду все более требовательна к собственному комфорту, строже – к молодым, критичнее – к подруге. Я стану чуть более консервативной, чуть более язвительной, чуть более одинокой и чуть более неживой.

Корделия хотела бы сказать: «Зато вы не будете голодать. У вас будет крыша над головой. Вы не умрете от холода. У вас есть сила и ум. Разве это не три четверти из земных радостей? Вы не викторианская собирательница ракушек, сидящая в ожидании мужчины, который дал бы ей смысл жизни и статус. Да и любовь вовсе не обязательна». Но она знала, что любые увещевания будут напрасны. Это все равно что рассказывать слепцу о рассвете, который наступает каждое утро.

Она повернулась и ушла, а Роума так и осталась стоять, глядя на море. Корделия чувствовала себя как дезертир. Подумав, что торопиться с ее стороны будет невежливо, она шла ровным шагом, пока не добралась до террасы, а потом понеслась бегом.

Пока они плыли к материку, никто не проронил ни слова. Корделия сидела на носу катера, вперив взгляд в постепенно приближавшийся берег. Миссис Мунтер и Толли устроились на корме, положив чемоданы у ног. Когда «Шируотер» наконец пристал к берегу, Корделия подождала, пока они сойдут, и только потом встала сама. Она смотрела, как две женщины все так же молча, бок о бок, поднимаются по холму и идут к станции.

В городе было менее людно и беспокойно, чем в пятницу утром, но все равно чувствовалась слегка архаичная атмосфера приятного солнечного домашнего уюта. Но удивительнее всего для нее было то, что ее никто не замечал. Она почти не сомневалась, что люди будут таращиться на нее, что она услышит, как за ее спиной произносят слово «Корси», как будто на ней стоит заметная всем и вся печать Каина. Как же чудесно освободиться от Грогана и его приспешников и хотя бы несколько благословенных часов провести в качестве не трясущейся от страха подозреваемой, а обычной девушки, которая гуляет по обычной улице, неузнанная, среди дневных покупателей, последних летних туристов и офисных работников, спешащих вернуться за рабочий стол после позднего обеда. Пару минут она потеряла в аптеке с очаровательным фасадом в стиле эпохи Регентства, где купила совершенно ненужную ей помаду, которую тем не менее выбирала долго и тщательно. Это была дань уважения уверенности в себе и надежде на нормальный образ жизни. О смерти Клариссы напоминали лишь несколько плакатов с рекламой национальных ежедневных газет. Слова «на острове Корси убили актрису» были написаны от руки, а не напечатаны под названием газеты. Она купила одну из них в киоске и нашла небольшую статью на третьей странице. Полиция предоставила минимум информации, а отказ Эмброуза общаться с прессой, очевидно, разочаровал журналистов, поэтому много они написать не смогли. Корделия недоумевала, благоразумно ли было принимать такое решение. У продавца газет она выяснила, что в городе только одна местная газета – «Спимут кроникл», которая выходит дважды в неделю – по вторникам и пятницам. Редакция располагалась в северном конце набережной. Корделия нашла здание без особого труда. Это был белый перестроенный дом с двумя большими окнами: на одном было краской написано «Спимут кроникл», а в другом красовалась стойка с фотографиями из газеты. Участок перед домом был заасфальтирован и использовался в качестве стоянки для полудюжины машин и грузовика службы доставки. Внутри Корделия обнаружила блондинку примерно своего возраста, которая сидела за столом в приемной и одновременно управляла коммутатором. Сбоку за столом сидел пожилой мужчина и рассортировывал фотографии.

Удача и теперь не изменила ей. Она боялась, что старые экземпляры газеты могут храниться в другом месте или их не выдают всем желающим. Но когда она объяснила девушке, что занимается провинциальными театрами и хочет взглянуть на рецензию на спектакль «Глубокое синее море» с участием Клариссы Лайл, не возникло никаких проблем. Блондинка попросила коллегу приглядеть за столом, проигнорировала огонек на коммутаторе и провела Корделию через вращающуюся дверь по крутой, плохо освещенной лестнице в подвал. Потом она отперла маленькую комнату с окнами, выходящими на фасад здания, из которой, как болотный газ, в коридор вырвался затхлый запах старых газет. Корделия отметила, что архивы разложены по папкам на пружинах и расставлены в хронологическом порядке на стальных полках. Посередине комнаты располагался длинный стол на высоких ножках. Девушка щелкнула выключателем, и две длинные флуоресцентные лампы загорелись ярким резким светом.

– Здесь хранятся все выпуски начиная с 1860 года, – сказала она. – Нельзя ничего выносить и делать в газетах какие-либо пометки. Не уходите, не предупредив меня. Мне нужно будет прийти и запереть дверь, когда вы закончите. Договорились? Увидимся позже.

Корделия подошла к выполнению задания методично. Как и в любом другом маленьком городке, в Спимуте вряд ли имелась собственная постоянная театральная труппа. Таким образом, Кларисса, очевидно, в течение летнего сезона, скорее всего в период с мая по сентябрь, играла в гастролирующей труппе. Корделия решила начать поиск по выпускам, вышедшим за эти пять месяцев. Она не обнаружила упоминаний о пьесе Рэттигана в мае, зато заметила, что приехавшая на летние гастроли труппа, занявшая старый театр, каждый раз давала премьеру в понедельник, а потом показывала спектакль в течение двух недель. Первые рецензии появлялись в рубрике «Искусство» в выпуске за вторник – довольно быстро для маленькой провинциальной газеты. Предположительно рецензент заранее выяснял подробности в театре по телефону. Первое упоминание о «Глубоком синем море» появилось в начале июня. В нем говорилось, что мисс Кларисса Лайл будет выступать в качестве приглашенной звезды в течение двух недель, начиная с 18 июля. Корделия рассчитала, что рецензия должна появиться в рубрике «Искусство», неизменно занимавшей девятую страницу, в выпуске от 19 июля. Она принесла на стол тяжелый том с выпусками с июля по сентябрь и нашла газету, вышедшую в указанную дату. Формат у нее был больше, чем обычно, и состояла она из восемнадцати страниц вместо обычных шестнадцати. Причина таких изменений упоминалась на первой странице. Королева и герцог Эдинбургский посетили город в предыдущую субботу в рамках поездки по стране в год юбилея, и издание, вышедшее во вторник, как раз было посвящено их визиту. Для Спимута это был великий день – первый королевский визит с 1843 года, и «Кроникл» не упустила возможности рассказать о нем. В статье на первой странице говорилось, что фотографии размещены на десятой странице. Текст показался ей знакомым. Теперь Корделия почти не сомневалась, что на обороте статьи, которую она видела, была фотография.

Успех был так близко, что она вдруг потеряла уверенность в себе. Единственное, что ей удастся обнаружить, – рецензия провинциального репортера на постановку, которую едва ли помнит хоть один житель Спимута. Кларисса говорила, что для нее это было важно, достаточно важно, чтобы хранить вырезку в секретном отделении шкатулки с драгоценностями. Но в случае Клариссы это могло означать что угодно. Вероятно, ей понравилась афиша, она была знакома с рецензентом, быть может, ее связывал с ним короткий, но приятный роман. Возможно, все дело было в сентиментальности, а не в том, что заметка имела какое-то особое значение. Да и какое отношение она могла иметь к ее смерти?

Вдруг Корделия увидела, что страница, которую она искала, отсутствует. Она дважды аккуратно перелистала всю газету и выяснила, что отсутствуют страницы девять и десять. Отогнула стопку газет до самого переплета, и ей показалось, как будто она различила следы ножа или лезвия на полях одиннадцатой страницы. Корделия достала увеличительное стекло и внимательно рассмотрела через него переплет. Сомнений не оставалось: она обнаружила явные признаки того, что страницу вырезали, причем теперь она точно знала какую. К тому же она заметила крошечные обрывки бумаги там, где девятая страница крепилась к переплету. Кто-то побывал здесь до нее.

Девушка за столом была занята переговорами с посетительницей, которая без особой печали в голосе интересовалась размещением некролога, а также тем, в какую сумму обойдутся несколько поэтических строк. Открыв школьную тетрадь, посетительница ткнула на надпись, сделанную округлыми витиеватыми буквами. Корделия, которую всегда интересовали причуды других, на мгновение забыла о собственных заботах, подошла поближе и, скосив глаза, прочитала:

Неоднозначный теологический стих был прочитан сотрудницей редакции без всякого интереса, и это позволяло предположить, что ей уже приходилось видеть нечто подобное. Следующие три минуты она пыталась объяснить, во сколько обойдутся дополнительные услуги – например, добавление рамки или креста с венком. За консультацией последовала долгая задумчивая тишина: обе рассматривали возможные макеты объявлений. По прошествии десяти минут все вопросы были решены, и блондинка смогла уделить внимание Корделии, которая сказала:

– Я нашла нужное издание, но, думаю, страницы, которая мне нужна, там нет. Ее кто-то вырезал.

– Не может быть. Это запрещено. Ведь это архив.

– Что ж, тем не менее ее вырезали. У вас есть еще один экземпляр?

– Я должна сообщить мистеру Хаскингу. Нельзя же вот так портить архив. Мистер Хаскинг придет в ярость.

– Охотно верю. Но мне срочно нужна эта страница. Это страница девять выпуска от 19 июля 1977 года. У вас нет запасных номеров, которые я могла бы просмотреть?

– Здесь – нет. Возможно, у начальника есть свои личные экземпляры в Лондоне. Подумать только – резать архив! Мистер Хаскинг придает огромное значение этим старым газетам. «Это история» – вот как он говорит!

Корделия спросила:

– Вы не помните последнего посетителя из тех, кто приходил взглянуть на них?

– В прошлом месяце приезжала одна блондинка из Лондона. Она сказала, что пишет книгу о морских пирсах. Местный пирс взорвали в 1939 году, чтобы немцы не смогли высадиться на берег, потом у городского совета не хватало денег на постройку нового, поэтому он получился такой низкий. Она рассказала, что, когда была маленькой, на конце пирса устраивали представления и в сезон гастролей всегда приезжали артисты из Лондона. Она много знала о пирсах.

Корделия подумала, что более опытный и лучше экипированный частный детектив догадался бы захватить с собой фотографии жертвы и подозреваемых для возможного опознания. Ей было бы полезно узнать, не похожа ли блондинка, которая так много знала о пирсах, на Клариссу или Роуму. Толли, если только она не явилась под прикрытием, а это было не в ее стиле, исключалась из списка подозреваемых. Она подумала, что Берни наверняка позаботился бы о том, чтобы незаметно сфотографировать гостей – просто так, на всякий случай. У нее же не возникло ощущения, что такая хитрая процедура в принципе возможна или полезна. Однако в набор детектива, который она взяла с собой, входил и «Полароид». Возможно, стоило попытаться. Она вернется сюда завтра.

– Леди, которая интересовалась пирсом, была единственной, кто в последнее время просил показать архивы? – спросила Корделия.

– При мне – да. Но я работаю тут всего пару месяцев. Обо всех посетителях, которые приходили до этого, вам могла бы рассказать Салли, но она уволилась, потому что собралась замуж. Да и я не всегда сижу за столом. То есть кто-то мог прийти, пока я была в офисе, а за столом сидел Альберт.

– Он здесь?

Девушка посмотрела на нее с изумлением:

– Альберт? Конечно, нет. Альберт никогда не бывает здесь по понедельникам. – Вдруг в ее взгляде появилось подозрение. – Почему вы интересуетесь тем, кто бывал здесь до вас? Я думала, вы хотите взглянуть на рецензию.

– Это действительно так. Но мне любопытно, кто мог вырезать эту страницу. Как вы сказали, это важный архив. И я не хотела бы, чтобы подумали на меня. Вы точно уверены, что нигде больше в городе не сохранился еще один экземпляр?

Пожилой мужчина все еще расставлял новые фотографии в больших рамах с явной претензией на эстетичность. Казалось, этой работой он способен заниматься до конца дня. Вдруг, не оборачиваясь, он заговорил:

– Девятнадцатое июля тысяча девятьсот семьдесят седьмого года, вы сказали? Это через три дня после визита королевы. Можете попытать счастья с Люси Костелло. Она собирала вырезки о королевской семье последние пятьдесят лет. Вряд ли она пропустила королевский визит.

– Но Люси Костелло умерла, мистер Ламберт! Мы напечатали статью о ней и ее вырезках через день после того, как ее похоронили. Это было три месяца назад.

Мистер Ламберт повернулся и поднял руки в терпеливой покорности.

– Я знаю, что Люси Костелло умерла! Мы все знаем, что она мертва! Я и не говорил, что она жива. Но у нее есть сестра, не так ли? Мисс Эммилайн еще жива, насколько мне известно. И у нее осталась папка с вырезками. Вряд ли она их выбросила. Возможно, они похоронили мисс Люси, но ее вырезки вместе с ней не хоронили. Во всяком случае, мне об этом неизвестно. Я сказал: попытайте счастья. Я не сказал: поговорите с ней.

Корделия спросила, как найти мисс Эммилайн. Мистер Ламберт снова повернулся к фотографиям и прорычал, словно уже пожалел о том, что оказался слишком словоохотлив:

– Коттедж Виндзор, Бенисон-роу. Вперед по Мэйн-стрит, второй поворот налево. Мимо точно не пройдете.

– Это далеко? Мне не нужно ехать на автобусе?

– Вам повезет, если он придет. Пока дождешься этого номера двенадцать, помереть успеешь. Лучше прогуляться минут десять от силы. Для молодой девушки это труда не составит. – Он выбрал фотографию тучного джентльмена с цепью мэра, который смотрел в сторону с похотливым сладострастием, предполагавшим, что официальный банкет превзошел все его ожидания, и аккуратно расположил рядом фотографию щедро наделенной природой и почти раздетой купальщицы, так что казалось, будто он смотрит прямо в ее декольте.

Корделия подумала, что перед ней человек, который действительно любит свою работу. Она поблагодарила его и девушку за помощь и отправилась на поиски мисс Эммилайн Костелло.

Мистер Ламберт не ошибся насчет расстояния. До Бенисон-роу Корделия добралась довольно быстрым шагом ровно за десять минут и оказалась на узкой улочке, огибавшей город, с домами викторианской эпохи. Хотя возраст, архитектурные особенности и размер одноэтажных домиков были одинаковы, каждый из них самым очаровательным образом отличался от соседа. В некоторых были эркеры, из окон других свешивались деревянные ящики, в которых в изобилии росли самые разные плющи, герани и обриеты, яркими пятнами сиявшие на фоне покрашенной штукатурки. А у двух домов в конце улицы росли благородные лавры в горшках, поставленных по обе стороны от блестящей входной двери. Перед каждым домиком располагались сады за железными оградами, которые благодаря изысканной ковке выжили в годы последней войны и не пошли на металлолом. Корделия подумала, что никогда раньше не видела целого ряда домов с нетронутыми оградами, придававшими улице, которая на первый взгляд казалась абсолютно английской в своей камерной красоте, нотку очаровательной, но чужеродной эксцентричности. В маленьких садиках царило буйство красок, пятна теплых красных тонов осени пестрели за оградами. В воздухе витал запах лаванды и розмарина, несмотря на то что пора их цветения осталась позади. У тротуара не было ни одной машины, не чувствовалось и удушливых выхлопных газов. После суеты и тяжелых запахов Мейн-стрит прогулка по Бенисон-роу напоминала об уютной простоте другого легендарного века.

Коттедж Виндзор был четвертым домом с левой стороны. Его сад оказался не так красив, как другие, – аккуратный квадрат безупречного газона, по границам которого росли розы. Медный дверной молоток в форме рыбы сиял со всех сторон. Корделия позвонила в звонок и подождала. К двери никто не спешил. Она снова позвонила, на этот раз громче. В доме было тихо. С разочарованием она поняла, что хозяйки нет. Вероятно, глупо было надеяться, что мисс Костелло сидит дома и ждет, только потому, что ей, Корделии, захотелось навестить ее. Однако ощущение разочарования и тревожного нетерпения не покидало ее. Теперь она была убеждена, что пропавшая вырезка имеет огромное значение и ее можно найти только в этом хорошеньком маленьком домике. Перспектива того, что она вернется на остров, не раскрыв этой тайны и не удовлетворив собственного любопытства, вызывала у нее отвращение. Она принялась ходить туда-сюда вдоль ограды, раздумывая, стоит ли ждать мисс Костелло, вернется ли она после похода по магазинам или заперла дом и уехала в отпуск. Вдруг Корделия заметила, что два верхних окна открыты, и воспрянула духом. Женщина средних лет вышла из соседнего дома и посмотрела на дорогу, как будто кого-то ждала. Она уже собиралась закрыть дверь, когда Корделия подбежала к ней.

– Извините, я надеялась увидеть мисс Костелло. Вы не знаете, она вернется сегодня?

Женщина вежливо ответила:

– Полагаю, она в прачечной. Она всегда ходит стирать в понедельник. Она скоро вернется, если только не захочет выпить чаю в городе.

Корделия поблагодарила ее. Дверь закрылась. Маленькая улочка вновь погрузилась в тишину. Девушка облокотилась на перила и стала терпеливо ждать.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и дести минут, как она увидела необычную даму, которая вышла на Бенисон-роу. Корделия тут же поняла, что перед ней мисс Эммилайн Костелло. Это была пожилая женщина, тащившая за собой тканевую сумку на колесиках, на верху которой лежал пухлый пластиковый пакет. Походка ее была медленной, но осанка – горделивой. Хрупкую фигуру скрывала армейская шинель цвета хаки, настолько длинная, что почти волочилась по тротуару. Ее маленькое лицо было сморщенным, как старое яблоко, и казалось еще меньше из-за шарфа в красную и белую полоску, намотанного на голову и завязанного под подбородком. Поверх него она натянула вязаную фиолетовую кепку, увенчанную помпоном. Если такая экипировка требовалась ей в теплый сентябрьский день, подумала Корделия, то невозможно представить, как она одевается зимой. Когда мисс Костелло подошла к воротам, Корделия открыла их перед ней и представилась:

– Мистер Ламберт из «Спимут кроникл» сказал, что вы, вероятно, сможете мне помочь. Я ищу вырезку из старого издания газеты от 19 июля 1977 года. Я не сильно затрудню вас, если просмотрю коллекцию вашей сестры? Я не стала бы вас беспокоить, но это на самом деле важно. Я обращалась в архив редакции, но страницы, которая мне нужна, в их экземпляре нет.

Возможно, на первый взгляд мисс Костелло и производила впечатление пугающей эксцентричности, но ее глаза, устремленные на Корделию и похожие на две бусины, лучились проницательностью. У нее на все имелось собственное мнение, и она заговорила чистым голосом в авторитарной манере образованного человека, что тут же позволило безошибочно определить ее место в сложной иерархии британской классовой системы.

– В восемьдесят пять лет, дитя мое, не стоить селиться на верху холма. Лучше бы вам зайти и выпить чашечку чаю.

Точно таким же голосом настоятельница приветствовала ее, когда она приехала в первый раз, усталая и испуганная, в монастырь Святого Младенца.

Корделия последовала в дом за мисс Костелло. Было очевидно, что торопиться здесь никто не собирается, и она как проситель едва ли могла на этом настаивать. Она дожидалась в гостиной, пока хозяйка избавлялась от своей многослойной одежды и заваривала чай. Комната была очаровательной. Антикварная мебель, которую, вероятно, привезли из большого семейного дома, соответствовала пропорциям комнаты. Стен было почти не видно за маленькими семейными портретами, акварелями и миниатюрами, однако это создавало ощущение уюта, а не захламленности. В стоящем у стены буфете из красного дерева, инкрустированном резным узором из палисандра, красовалось несколько предметов из фарфора, а на каминной полке возвышались бронзовые часы с ручкой, тикавшие каждую секунду. Когда мисс Костелло появилась снова, толкая перед собой тележку, Корделия заметила, что она пользуется чайным сервизом из вустерского фарфора, а сам чайник был серебряным. Должно быть, для мисс Модсли такие приемы тоже были в порядке вещей.

Потягивая чай сорта «Эрл грей» из изящной мелкой чашки, Корделия ощутила внезапный непреодолимый порыв довериться этой даме. Разумеется, она не могла рассказать мисс Костелло, кем была на самом деле или что разыскивала, но умиротворяющая атмосфера, царившая в комнате, казалось, обволакивала ее, создавая теплое ощущение безопасности, позволяя отвлечься от страшной смерти Клариссы, ее собственных страхов, даже от одиночества. Она хотела сказать мисс Костелло, что приехала с острова, услышать исполненные сочувствия слова о том, как нелегко ей пришлось, услышать голос пожилой женщины, которая заверила бы ее тем же тоном, что и настоятельница, что все будет хорошо.

– На острове Корси произошло убийство. Убили актрису Клариссу Лайл. Но я полагаю, вы об этом знаете. А теперь еще и слуга мистера Горринджа утонул, – сказала Корделия.

– Я слышала о мисс Лайл. У острова плохая репутация. Думаю, на этом череда смертей не закончится. Но я не читала статью в газете, и, как видите, телевизора у нас нет. Как говорила моя сестра, вокруг столько уродства и ненависти, но мы не обязаны пускать их в свою гостиную. Когда тебе восемьдесят пять, моя дорогая, имеешь право отвергать то, что кажется тебе неприятным.

Нет, все же как-то тревожно было находиться здесь, в этом соблазнительном, но иллюзорном покое. Корделия устыдилась мимолетной слабости, устыдилась того, что у нее возникло желание обрести утешение именно тут. Как и Эмброуз, мисс Костелло с величайшей тщательностью построила свою личную цитадель, не столь красивую, не столь удаленную от цивилизации и не столь роскошную в части удовлетворения собственных прихотей, просто строгую и неприступную.

Ни волнение, ни нетерпение не испортили аппетит Корделии. Она могла бы съесть и больше, чем два тонких ломтика хлеба с маслом, особенно если учесть, что столь скудная трапеза оказалась весьма протяженной. Удивительно, как хозяйке удавалось так долго пить две чашки чая, закусывая столь небогатым угощением. Наконец они закончили, и мисс Костелло сказала:

– Вырезки моей покойной сестры хранятся в комнате наверху. Она была убежденной монархисткой. – Тут Корделии показалось, что она различила в голосе пожилой дамы нотки снисходительного презрения. – И за последние пятьдесят лет почти ни одно событие с участием королевской семьи не осталось ею не замеченным. Но больше всего ее, разумеется, интересовала Саксен-Кобург-Готская династия. Если позволите, я оставлю вас наедине с ее коллекцией. Я вряд ли смогу вам помочь. Но, пожалуйста, не постесняйтесь позвать меня, если почувствуете, что я действительно смогу это сделать.

Любопытно, но не удивительно, подумала Корделия, что мисс Костелло не потрудилась узнать, что именно она ищет. Вероятно, она посчитала бы такой вопрос проявлением вульгарного любопытства, или, скорее, боялась, что это спровоцирует очередное вторжение чего-то неприятного в ее упорядоченную жизнь.

Она проводила Корделию в спальню, выходившую окнами на фасад. Здесь одержимость мисс Люси проявила себя со всех сторон. Стены были почти сплошь заклеены фотографиями королевских особ, причем некоторые из них были почти не видны из-за покрывавших их надписей. Длинная полка над кроватью была заставлена кружками, выпущенными в честь коронации, а в витрине за стеклом красовались другие сувениры: разукрашенные чайники с гербами, чашки и блюдца с гравировкой. Вся стена, обращенная к окну, была завешана полками, на которых разместились альбомы с вырезками. Это и была ее знаменитая коллекция.

На корешке каждого альбома был указан период, который он охватывал, и Корделия без труда отыскала июль 1977 года. Местные фотографы не упустили возможность запечатлеть великий для Спимута день. Едва ли хоть какой-то эпизод королевского визита остался незамеченным. Здесь были и фотографии прибытия королевской четы, и мэр с цепью, и присевшая в реверансе жена мэра, и дети с миниатюрными флагами Великобритании, и королева, с улыбкой взирающая на подданных из королевского автомобиля, с рукой, застывшей в привычном жесте королевского приветствия, и герцог, сидящий рядом с ней. Но вырезки, точно соответствовавшей по форме и размеру тому, что отпечаталось в памяти Корделии, не было. Она поникла, держа альбом в руках, и на мгновение едва не испытала тошноту от разочарования. Фотоснимки ухмыляющихся удовлетворенных лиц, предвкушающих что-то интересное, насмехались над ее провалом. Шансы на успех были невелики, но особенно неприятным было осознание того, как сильно она надеялась что-то найти. А потом она поняла, что надежда еще есть. На нижней полке рядком стояли пухлые конверты из манильской бумаги, и на каждом прямым почерком мисс Люси был указан год. Открыв верхний конверт, Корделия увидела, что там также хранятся вырезки – возможно, дубликаты, которые присылали мисс Люси друзья, желавшие помочь с коллекцией, или материалы, которые она не посчитала нужным включить в альбом, но выбросить не решилась. Конверт за 1977 год оказался толще своих собратьев, поскольку был посвящен юбилейному году. Корделия вытряхнула из него кучу разноформатных вырезок, которые уже начали выцветать от времени, и разложила их вокруг себя.

Она почти сразу увидела знакомый прямоугольник под заголовком «Кларисса Лайл блистает в новой постановке Рэттигана» – третья колонка, вырезанная из середины. Переворачивая бумагу, Корделия еще не знала, что ожидала увидеть, но ее первой реакцией было разочарование. Весь оборот занимала совершенно обычная фотография. Снимок был сделан с набережной и охватывал тротуар со стороны материка, где толпились улыбающиеся люди, прыгали с флажками дети, а более бесшабашные взрослые сидели на подоконниках или цеплялись за фонарные столбы. На отдалении две полные дамы с британскими флагами на головах стояли на лестнице дома, держа в руках провисающий плакат со словами «Добро пожаловать в Спимут». Королевские особы еще не приехали, но фотография передавала атмосферу радостного ожидания. Корделия задалась вопросом, не имеющим отношения к делу: почему мисс Костелло забраковала ее? Конечно же, у нее и так было достаточно фотографий, на которых запечатлена сама королева. Но какой интерес эта не самая выдающаяся фотография, воплощение местного патриотизма, могла представлять для Клариссы Лайл? Корделия внимательно изучила ее. А потом ее сердце забилось быстрее. В правой части фотографии она заметила размытую фигуру мужчины. Он как раз выходил на дорогу, явно чем-то озабоченный, и не замечал оживления, царившего вокруг. Лицо его было серьезным, а глаза смотрели мимо объектива. Сомнений не оставалось: этим мужчиной был Эмброуз Горриндж.

Эмброуз в Спимуте в июле 1977 года? Но ведь в это время он скрывался от налогов! Естественно, он должен был провести за границей весь финансовый год. Корделия помнила, как читала где-то, что любое появление на территории Соединенного Королевства делает статус нерезидента недействительным. Если предположить, что он тайно приехал назад – а фотография доказывала, что так оно и было, – разве тогда он не понес бы ответственность и за все налоги, которые не уплатил, за все те деньги, которые, должно быть, потратил на реконструкцию замка, приобретение картин и фарфора, на украшение своего частного острова? Ей придется найти эксперта и выяснить, каким было его положение с юридической точки зрения. В Спимуте наверняка есть адвокатские конторы. Она могла бы проконсультироваться у юриста, задать несколько общих вопросов по налоговому праву, ей вовсе не обязательно что-то уточнять. Ей надо было все узнать, а времени осталось не так много. Она взглянула на часы: без десяти пять. Корабль будет ждать ее в шесть часов. Необходимо получить хоть какое-то подтверждение до того, как вернется на остров.

Корделия собрала все ненужные вырезки и сложила их обратно в конверт, потом отправилась вниз искать мисс Костелло, но ее всецело занимали мысли о том, что она узнала. Если Кларисса поняла, какое значение имеет эта фотография, то почему никто больше этого не заметил? Хотя с какой стати? Эмброуз не жил на острове в 1977 году. Вероятно, он посещал его изредка, и едва ли местные жители знали его в лицо. Люди, знакомые с ним, жили в Лондоне и вряд ли могли увидеть «Спимут кроникл». А свой бестселлер он выпустил под псевдонимом. Если кто-то из местных в самом деле узнал фотографию, вряд ли он понял бы, что это Э.К. Эмброуз, автор «Вскрытия», которому пришлось провести целый год в бегах, прячась от налоговой полиции. Едва ли он это афишировал. Нет, ему просто страшно не повезло, что на той неделе Кларисса как раз играла в Спимуте и пожелала почитать рецензию. И Кларисса назвала цену своего молчания. О, она действовала тонко: в этом шантаже не было ни грубости, ни вульгарности. Кларисса изложила свои условия с присущим ей очарованием, быть может даже – с налетом изумленного сожаления. Но цену она назначила и Эмброуз исправно ей платил. Теперь все стало ясно: почему Эмброуз позволял актерам нарушать привычный уклад своей жизни, почему Кларисса распоряжалась в замке как хозяйка. Корделия сказала себе, что это не доказывает причастности Эмброуза к убийству, а лишь свидетельствует, что у него был мотив. И улику она держала в руках.

Лишь потом она удивилась, что у нее ни разу не возникло желания отнести вырезку в полицию. Во-первых, сначала нужно было получить подтверждение, а кроме того, она собиралась напрямую расспросить обо всем Эмброуза. Как будто расследование убийства не имело никакого отношения к полиции. Это касалось только ее и сэра Джорджа, который ее нанял, или, быть может, ее и женщины, которую она не смогла защитить. В ее ушах звенел нахальный голос главного инспектора Грогана: «Возможно, вам повезло, что вы так умны, мисс Грей. Но вы здесь не для того, чтобы раскрывать преступления. Это моя работа».

Корделия нашла мисс Костелло в маленькой задней кухне, где та складывала белье перед глажкой. Она разрешила Корделии унести вырезку, даже не взглянув на нее, и продолжила заниматься наволочками. Корделия спросила, не порекомендует ли она ей какую-нибудь местную адвокатскую контору. Эта просьба заставила пожилую даму ненадолго поднять глаза и одарить гостью пристальным взглядом. Но она ни о чем не спросила, провожая Корделию к дверям, просто сказала:

– Мои консультанты работают в Лондоне, но я слышала, что «Блейк, Фрэнтон и Фейрбразер» пользуются хорошей репутацией. Вы найдете их на набережной, в пятидесяти ярдах от памятника Виктории. И лучше вам поспешить. После пяти часов в Спимуте не ведется почти никакой деятельности. Это касается как работы, так и всего прочего.

Мисс Костелло оказалась права. К тому времени как Корделия, запыхавшись, прибыла на место, блестящая георгианская дверь господ Блейка, Фрэнтона и Фейрбразера была плотно закрыта ото всех возможных клиентов, которые могли явиться в тот день. Нижние комнаты погрузились во тьму, и хотя на втором этаже горел свет, табличка с именем на другой стороне двери давала понять: эта часть дома – отдельная квартира. Даже если это было не так, вряд ли она могла побеспокоить незнакомого ей адвоката в его доме, чтобы получить консультацию по делу, которое на первый взгляд даже нельзя было назвать срочным. Вероятно, в городе была еще одна фирма, которая работала до шести, но как ее найти? Можно, конечно, заглянуть в «Желтые страницы», если на провинциальной почте есть этот справочник. Она со стыдом осознала, что, будучи жительницей Лондона, не знала этого наверняка. А даже если и нашла бы раздел с именами местных юристов, то с трудом отыскала бы их офисы без карты города. Похоже, она плохо подготовилась к этой поездке. Пока она в нерешительности стояла перед дверью, подошел молодой человек с картонной коробкой с овощами и, позвонив в звонок, спросил:

– Они уже закрылись?

– Да, как видите. А я надеялась увидеть адвоката. Это довольно срочно.

– Да, так обычно и бывает с адвокатами. Если уж вам понадобилось к ним обратиться, это всегда срочно. Можете попытать счастья с Бесвиком. Его офис находится на Джентльменс-уок. Пройдите около тридцати ярдов вперед по улице, потом поверните налево. Его офис будет по правую руку примерно в середине переулка.

Корделия поблагодарила его и бросилась бежать. Она с легкостью нашла Джентльменс-уок – узкую, вымощенную гравием улочку с домами начала восемнадцатого века. На медной табличке, отполированной до такого состояния, что буквы почти не читались, было указано: «Джеймс Бесвик, адвокат». Корделия с облегчением увидела, что за полупрозрачным стеклом еще горит свет. Дверь открылась, как только она дотронулась до нее.

За столом сидела толстая, не очень опрятная дама в огромных очках в ярко-красной оправе. На ней был плотно облегающий костюм с поясом из кретона с ярким узором из огромных роз и переплетающихся виноградных листьев, который делал ее похожей на диван с новой обивкой. Дама сказала:

– Простите, но мы уже закрылись. Звоните или заходите завтра с десяти утра.

– Но дверь была открыта.

– По сути – да, но на самом деле – нет. Я должна была запереть ее пять минут назад.

– Но раз уж я здесь… это очень срочно. Больше пары минут это не займет, я обещаю.

С верхнего этажа донесся голос:

– Кто это, мисс Магнус?

– Клиент. Девушка. Говорит, дело очень срочное.

– Она хорошенькая?

Мисс Магнус опустила очки на кончик носа и посмотрела на Корделию поверх оправы, потом прокричала:

– Какое отношение это имеет к делу? Она выглядит опрятно, трезвая и говорит, что у нее срочное дело. И она уже здесь.

– Пришлите ее сюда.

Послышались удаляющиеся шаги. Корделия, которую вдруг одолели сомнения, спросила:

– Он ведь юрист… Хороший?

– Нормальный. Никто никогда не жаловался на то, что он плохой юрист. – Мисс Магнус сделала акцент на последнем слове, и это прозвучало угрожающе. Она кивнула на лестницу. – Вы его слышали. Поднимитесь на второй этаж и поверните налево. Он сейчас кормит тропических рыбок.

Мужчина, стоявший у окна, обернулся, и Корделия увидела, что он высокий и нескладный, с худым морщинистым веселым лицом, в узких очках, спущенных на кончик длинного носа. Он сыпал корм из пакета в огромный аквариум, причем не вытряхивал его, а вытаскивал, зажимая пальцами, и разбрасывал по поверхности воды. В воде мелькали красные и ярко-синие пятна – это рыбки сбивались в стаи и набрасывались на еду. Он указал на одну рыбку, которая всплыла на поверхность, блеснув бронзовым тельцем.

– Взгляните на нее. Разве не красавица? Это парагвайский афиохаракс, дорогостоящая крошка из Британской Гвианы. Но, быть может, вам больше нравится тетра-светлячок? Вот она, прячется за ракушками.

– Она очень красивая, но я не очень люблю смотреть на тропических рыбок в аквариумах, – сказала Корделия.

– Вы против рыбок, или аквариумов, или и того и другого? Они абсолютно счастливы, уверяю вас, – по крайней мере так считают специалисты. Благодаря науке и искусству их маленький мирок отличается удивительным комфортом, да и кормят их регулярно. Они ничего не сеют и не пожинают. Ах вот она, красавица! Только взгляните на эти переливы золотого и зеленого!

Корделия напомнила:

– Мне нужна срочная консультация. Это не относится к моим личным делам, всего лишь общий вопрос. Вы же оказываете услуги такого рода?

– Что ж, это необычное обращение. Не уверен, что это разумно. Адвокаты в некотором роде как доктора. На самом деле в нашей профессии сложно что-то обобщать или оперировать гипотезами: каждый случай уникален. Нужно знать все обстоятельства, если действительно хочешь помочь. Интересная аналогия, если уж я заговорил об этом. Скажу больше. Если доктор предлагает вам уехать за границу, вы всегда можете отправиться в солнечный Торки в Англии. А вот если за границу вам предлагает отправиться ваш адвокат, лучше немедленно поехать в Хитроу. Надеюсь, вы не в таком опасном положении.

– Нет, но я действительно пришла поговорить насчет отъезда за границу. Я хочу узнать об уклонении от уплаты налогов.

– Вы имеете в виду уклонение от налогов, которое вполне легально, или налоговое бегство, которое считается противозаконным?

– Первый вариант. Предположим, я получила крупную сумму денег, все – в течение одного налогового года. Я могу избежать уплаты налогов, если уеду за границу на двенадцать месяцев?

– Это зависит от того, что вы подразумеваете под словами «получила крупную сумму денег». Речь идет о наследстве, подарке, выигрыше благодаря удачной ставке в футбольном матче, продаже недвижимости или ценных бумаг – о чем конкретно? Вы ведь не собирались ограбить банк?

– Я имею в виду гонорар. Деньги, которые я получила, написав пьесу, или роман, или картину, или сделав удачную фотографию, или сыграв в фильме.

– Если бы вы проявили благоразумие, то оформили бы контракты таким образом, чтобы не получить все деньги в течение одного финансового года. Но это скорее задача для вашего бухгалтера, а не для меня.

– Я не ожидала, что у меня будет такой успех.

– Тогда вы могли бы избежать уплаты налогов, если бы стали налоговым нерезидентом на весь последующий финансовый год. Налог на доходы, полученные таким путем, как вы, вероятно, знаете, начисляется за прошедший период.

– А можно приезжать в выходные или праздники?

– Нет. Даже на один день нельзя.

– А если у меня возникла крайняя необходимость? Острый приступ тоски по дому?

– Я бы настоятельно рекомендовал вам этого не делать. Лица, уклоняющиеся от уплаты налогов, не могут позволить себе такую роскошь, как тоска по дому.

– Но если бы я все же приехала?

Он вздохнул:

– Если вы хотите получить квалифицированную консультацию, мне придется обратиться к литературе и изучить возможные прецеденты. И, как я говорю, это скорее вопрос к бухгалтеру, чем ко мне. В данный момент я придерживаюсь мнения, что в таком случае вы были бы обязаны уплатить налог на доход, полученный за весь предыдущий год.

– А если бы я скрыла факт возвращения от Управления налоговых сборов?

– Тогда вам могли бы предъявить обвинение в попытке мошенничества. Вероятно, представители органов не стали бы утруждать себя, если бы речь шла о небольшой сумме. Однако в ином случае они могли бы потрудиться и заставить вас уплатить налог. Я хочу сказать, что в принципе они строго следят за уплатой налогов.

– И сколько я должна была бы внести в казну?

– Сейчас налоговая ставка на заработанный доход составляет шестьдесят процентов.

– А в тысяча девятьсот семьдесят седьмом?

– О, в те страшные дни ставка была еще выше. Восемьдесят процентов и более в случае получения облагаемого дохода свыше двадцати четырех тысяч. Что-то вроде того.

– Значит, меня стерли бы в порошок?

– Превратили в банкрота, хотите сказать? Да, особенно если бы кто-то заранее посоветовал вам потратить весь доход за предыдущий год с расчетом на то, что в таком случае вы будете освобождены от уплаты налогов. Смерть и налоги настигают всех нас.

– Спасибо. Вы были очень добры. Можно заплатить вам сейчас? Если я должна вам больше двух фунтов, то, боюсь, мне придется выписать вам чек. Чековая книжка у меня с собой.

– Что ж, вы не отняли у меня много времени. И, я думаю, мисс Магнус уже свела баланс и закрыла кассу. Допустим, эта консультация будет за мой счет.

– Думаю, это неправильно. Я должна компенсировать время, которое вы на меня потратили.

– Тогда положите один фунт в коробку для пожертвований, и мы в расчете. Когда напишете бестселлер, можете вернуться, и я дам вам настоящую консультацию и возьму за нее достаточно много денег.

Коробка для пожертвований стояла у него на столе: ярко раскрашенный печальный спаниель держал в лапах жестяную банку с названием хорошо известного приюта для животных. Корделия свернула пару фунтовых банкнот, мысленно пообещав себе, что в счет сэра Джорджа запишет только один фунт.

А потом она вспомнила. Возможно, и не будет никакого счета. Возможно, она вернется в офис, став еще беднее, чем была, когда уезжала. Сэр Джордж заверил ее, что заплатит, но как она могла выставить ему счет после столь трагической утраты? Выходило, что это какие-то кровавые деньги. Да и как она сформулирует суть оказанных услуг? Удивительно, как много маленьких осложнений создает большое осложнение в виде убийства. Корделия подумала: даже когда речь идет о смерти, мы живем и заботы никуда не деваются.

Она добралась до пристани за две минуты до отхода «Шируотера» и немного разволновалась, увидев, что катер не ждет у берега, но сказала себе, что, должно быть, Олдфилда что-то задержало на острове. В конце концов, она пришла раньше. Она села на швартовую тумбу и стала ждать, радуясь возможности отдохнуть. Однако ее разум после всего пережитого за день не давал ей бездействовать. Корделия встала и принялась ходить взад-вперед. Вялые волны под ее ногами облизывали покрытые илом камни, а загадочное существо из водорослей шевелило узловатыми руками утопленника под темнеющей поверхностью. Солнце постепенно гасло, и тепло умирало вместе со светом. В домах, примостившихся на склоне холма, один за другим зажглись желтые прямоугольники окон за задернутыми занавесками, а петляющие улочки запестрели сияющими ожерельями света. Припозднившиеся покупатели и отдыхающие разошлись по домам, и Корделия лишь изредка слышала одинокие шаги, которые отдавались эхом от стены. Маленький городок словно сокрушался о последних часах не типичного для этого времени года тепла, погружаясь в прохладное осеннее спокойствие. Ароматы лета развеялись, и из бухты доносился сырой и затхлый запах.

Корделия взглянула на часы. Была половина седьмого, о чем тут же возвестили церковные часы где-то в отдалении. Она подошла к пристани и вперила взгляд в остров. Катера не было видно, и море казалось пустынным, если не считать двух-трех припозднившихся лодок, которые скользили по волнам с приспущенными парусами назад к своим причалам.

Меряя шагами пристань, она продолжала ждать. Семь часов. Семь пятнадцать. Вечернее небо в розовато-лиловых и фиолетовых разводах, вспыхнув, погрузилось в темноту, а луна, бледная, как прозрачная материя, высвечивала на дрожащем зеркале моря тонкую тропинку. Вдалеке остров Корси свернулся, как диковинное животное, на фоне бледных красок неба. В ночной темноте он казался еще дальше. Теперь трудно было поверить в то, что лишь две мили воды отделяли этот черный и зловещий берег от огней и уюта маленького городка. Глядя на остров, она задрожала. Ей вспомнился рассказ Эмброуза, и ее охватил первобытный ужас, как в детстве, когда снятся кошмары. Теперь она понимала, почему местные рыбаки на протяжении веков считали остров проклятым. Она почти видела перед собой этого отчаянного человека, боровшегося с чумой и яростью моря, который, торжествуя, с безумным взглядом двигался вперед в надежде воздать отмщение врагу.

Перевалило за половину восьмого. По воле случая или намеренно Олдфилд плыть сюда явно не собирался. По крайней мере можно было уйти с пристани и позвонить на остров, не опасаясь пропустить катер. Корделия помнила, что видела две телефонные будки у памятника Виктории. Обе оказались свободны, и, заглянув в первую, девушка с радостью обнаружила, что здесь не орудовали вандалы. Корделия не записала номер телефона замка и на мгновение испугалась, что, одержимый идеей уединения, Эмброуз запретил включать его в справочник. Однако номер нашелся, правда, под названием «Остров Корси», а не под его именем. Она набрала нужные цифры и услышала гудки. Потом трубку взяли, но никто не ответил. Корделии показалось, будто слышит чье-то дыхание, но она убедила себя, что это всего лишь игра воображения, и повторила:

– Это Корделия Грей. Я звоню из Спимута. Я ждала катер к шести часам.

Ответа не последовало. Она повторила еще раз, уже громче, но ответом ей снова стала тишина. Корделию не покидало ощущение, жуткое, но безошибочное, что ее кто-то слушает. Кто-то, кто поднял трубку, но не собирался разговаривать. Положив трубку на рычаг, она снова набрала номер. На этот раз линия оказалась занята. Трубку, видимо, сняли и положили рядом с телефоном.

Корделия вернулась на пристань, уже не надеясь на то, что катер появится. Вдруг она заметила свет и оживление на одном из пришвартованных судов. Глядя с пристани вниз, она увидела старый, но крепкий деревянный кораблик с грубо вырубленной каютой посередине палубы, коричневыми парусами и наружным мотором. Огни на правом и левом бортах уже были включены, а на корме комом лежала рыболовная сеть. Похоже, хозяин готовился к ночной рыбалке. Должно быть, подумала она, у него там есть и маленький камбуз. Из каюты доносился аппетитный аромат жареного бекона, перебивая пропитавшие воздух запахи дегтя и рыбы. Опустив глаза, Корделия увидела коренастого бородатого молодого человека, который, протиснувшись из двери каюты наружу, посмотрел наверх – сначала на небо, потом на нее. На нем была залатанная фуфайка и резиновые сапоги, в руке он держал огромный сандвич. С веселым румяным лицом и всклокоченными черными волосами рыбак напоминал дружелюбного пирата. Неожиданно для самой себя она обратилась к нему:

– Если вы собираетесь в море, не могли бы вы отвезти меня на остров Корси? Я нахожусь в гостях там, но за мной не прибыл катер. А мне обязательно нужно вернуться туда сегодня вечером.

Продолжая ходить по палубе, он время от времени откусывал от огромного, сочащегося жиром сандвича, потом наконец поднял на нее глаза. Взгляд его был проницательным, но отнюдь не враждебным.

– Говорят, там кого-то убили. Женщину, да? – спросил он.

– Да, актрису, Клариссу Лайл. Я находилась там, когда это произошло. И сейчас мне нужно туда вернуться. За мной обещали прислать катер к шести часам. Мне необходимо вернуться сегодня вечером.

– Убитая женщина… Неудивительно для острова Корси. Я собираюсь рыбачить на юго-востоке. Я отвезу вас, если уверены, что хотите поехать. – Ни в его голосе, ни в выражении лица не чувствовалось особого любопытства.

– Совершенно уверена, – быстро ответила Корделия. – Разумеется, я заплачу за топливо. Это будет справедливо.

– В этом нет необходимости. Ветер ничего не стоит. А ветра, гуляющего в заливе, нам хватит с лихвой. Можете побыть юнгой, если хотите.

– Не уверена, что я в этом разбираюсь. Но я могу подергать за нужные веревки, если вы мне покажете.

Хозяин судна переложил бутерброд в левую руку, а правую вытер о фуфайку и протянул ей, чтобы помочь подняться на борт.

– Сколько нам придется ехать, как думаете? – спросила Корделия.

– В лучшем случае сорок минут. Быть может, больше. Прилив работает против нас.

Он исчез в каюте, а она ждала, сидя на корме и надеясь успокоиться. Через минуту он появился снова и протянул ей бутерброд: два куска бекона, жирных и ароматных, были зажаты между двумя толстыми ломтями хрустящего хлеба. Лишь когда вгрызлась в него зубами, едва не сломав челюсть, Корделия поняла, насколько голодна. Она поблагодарила его, а он как мальчишка обрадовался, что его кулинарные способности были оценены по достоинству, и сказал:

– Когда выйдем в море, будет еще и какао.

Обогнув каюту, он прошел на корму. Через минуту мотор вздрогнул, и кораблик медленно отчалил от пристани.

Корделии не верилось, что она впервые увидела замок Корси лишь три дня назад. За столь короткий период времени она словно прожила несколько лет, насыщенных событиями, и стала другим человеком. Разумеется, когда она в первый раз с изумлением выдохнула, увидев залитые солнцем стены, узорчатые зубчатые перегородки, высокую светящуюся башню, это удивился живущий в ней легковозбудимый и восприимчивый ребенок. Но сейчас, когда кораблик обогнул мыс, она едва не выдохнула снова. Замок весь светился. Горело каждое окно, а из башни, раскрашенной полосками света толщиной в карандаш, на море падал длинный луч, как предупреждающий сигнал маяка. Замок, объятый светом, парил в неподвижном спокойствии между скалами и небом цвета индиго, затмевая своим ослепительным сиянием самые низкие звезды. Только луна светила по-прежнему, бледная, как кружок из рисовой бумаги, но и она иногда скрывалась за тонкой вуалью облака.

Корделия стояла на пристани до тех пор, пока кораблик не скрылся из виду. В какой-то момент ей захотелось крикнуть рыбаку, чтобы он подождал ее или хотя бы не уплывал далеко, чтобы услышать, если она позовет. Но она убедила себя, что это будет выглядеть нелепо. Она ведь не собиралась оставаться наедине с Эмброузом. Даже если Айво слишком слаб, чтобы поддержать ее, там есть еще Роума, Саймон и сэр Джордж. И даже если их нет, чего ей бояться? Ей придется говорить с человеком, у которого был мотив. Но одного мотива для обвинения в убийстве мало. И в душе она была согласна с Роумой: Эмброузу не хватало храбрости, безжалостности, способности ненавидеть так страстно, чтобы совершить самый тяжкий грех.

Свет ложился на террасу серебром. Она прошла по ней как по воздуху, словно тоже обрела способность парить, и безмолвно направилась к открытым окнам гостиной. Внезапно появился Эмброуз и остановился, наблюдая за ее приближением. В ярком свете его силуэт вырисовывался темным контуром. На нем был смокинг, а в левой руке он держал бокал с красным вином. Все это выглядело отчетливо, как на картине, и Корделия поймала себя на мысли, что восхитилась бы техникой такого художника: тщательно выверенное расположение тела, красная капля, хитроумно нанесенная в таком месте, чтобы подчеркнуть темные вертикальные линии силуэта, мазок белого на рубашке и главный акцент – глаза, средоточие всей композиции. Это было его королевство, его замок. И командовал здесь он. Он словно бы устроил эту иллюминацию в ознаменование торжества и ликования всемогущего хозяина. Когда она подошла к нему, Горриндж заговорил легко и непринужденно, словно поприветствовал ее после возвращения из магазина на материке. Но разве не этим она занималась, по его мнению?

– Добрый вечер, Корделия. Вы уже поели? Я не подавал ужин в привычном его понимании. Сам приготовил суп и омлет с травами. Хотите попробовать?

Корделия прошла в гостиную. Там были включены только бра на стене да еще горела одна настольная лампа, отбрасывая на пол круг мягкого света. Углы комнаты оставались в темноте, и длинные тени, похожие на крючковатые пальцы, расползались по ковру и стенам. Должно быть, он растопил камин совсем недавно. В нем мерно тлело одно большое полено. Корделия спустила с плеча сумку и спросила:

– Где остальные?

– Айво уже лег. Боюсь, он плохо себя чувствует. Завтра он собирается домой, если у него хватит сил на дорогу. Роума уехала. Ей очень хотелось попасть в Лондон. Сэру Джорджу поступил один из загадочных звонков с приглашением на встречу в Саутгемптоне, так что Роума уехала на катере вместе с ним. Они не вернутся, но оба явятся на завтрашний допрос в Спимуте. Саймон заявил, что не голоден, и ушел спать.

Значит, они все-таки остались одни, если не считать больного Айво и юношу. Она поинтересовалась, надеясь, что голос не выдаст ее испуг:

– А почему за мной не прислали «Шируотер» в Спимут? Олдфилд должен был забрать меня в шесть.

– Должно быть, он или я неправильно вас поняли. Олдфилд вернет «Шируотер» только утром. Он отправился к дочери в Бонмут и собирается переночевать там.

– Я звонила, но здесь бросили трубку.

– Боюсь, сегодня я только так и отвечал. Слишком много звонков, слишком много репортеров.

Они стояли у огня. Корделия вытащила из сумки газету с фотографией и протянула ему:

– Я ездила в Спимут, чтобы найти это.

Он не притронулся к газете и даже не взглянул на нее.

– А я и правда не мог понять, зачем вы уехали. Поздравляю. Не думал, что вам повезет.

– Потому что вы уже вырезали страницу из архива редакции?

Он спокойно ответил:

– Да, я уничтожил ее примерно год назад. Мне казалось, это разумная мера предосторожности.

– Я нашла другой экземпляр.

– Я вижу.

Вдруг он мягко произнес:

– У вас усталый вид, Корделия, не лучше ли вам присесть? Могу я предложить вам красного вина или бренди?

– Бокал красного вина, пожалуйста.

Она хотела сохранить трезвость ума, но перед мыслью о вине не устояла. К тому же у нее настолько пересохло во рту, что она едва могла говорить. Горриндж принес для нее бокал из обеденного зала, налил ей вина и наполнил собственный бокал, потом уселся, поставив рядом графин. Они расположились по обе стороны от камина. Корделии казалось, что никогда в жизни ей не попадалось более удобного и мягкого кресла, и вино никогда не было таким вкусным. Эмброуз заговорил спокойно и ровно, как будто они сидели после ужина и обсуждали самые обычные события, произошедшие в течение ничем не примечательного дня.

– Я вернулся, чтобы повидать дядю. Я был его наследником, и он пожелал меня видеть. Думаю, он не понял бы, что мне нельзя возвращаться, чтобы не прервать год налогового нерезиденства. Его мозг был устроен иначе. Ему и в голову бы не пришло, что человек может потратить год жизни на то, чего не хочет делать, и жить там, где не нравится, исключительно из-за денег. Жаль, вы его не знали. Вы бы понравились друг другу. Не так уж сложно было приехать сюда так, чтобы никто не заметил. Я прилетел из Парижа в Дублин, а потом на рейсе «Айр Лингус» отправился в Хитроу. Потом я поехал на поезде в Спимут, позвонил в замок и попросил слугу моего дяди Уильяма Могга встретить меня на корабле после наступления темноты. Они прожили вместе почти сорок лет. Я попросил Могга никому не говорить, что он меня видел, хотя в этом не было необходимости. Он никогда не распространялся о делах хозяина. Через три месяца после смерти дяди он последовал за ним. Так что, как видите, никакого риска не было. Он попросил меня приехать – я приехал.

– А если бы вы не приехали, он мог бы изменить завещание?

– Это уж слишком, Корделия. Вероятно, вы мне не поверите, но мысль о таком исходе меня не посещала. Я даже не рассматривал такую возможность. Он мне нравился. Я редко его видел – он не поощрял визиты даже своего наследника. Но когда я нанес ему визит вежливости, между нами возникло какое-то чувство, которое испытывали мы оба. Не любовь. Думаю, он любил только Уильяма Могга, а я вообще не уверен, что понимаю значение этого слова. Но я это ценил. И я ценил его. Он обладал жесткостью, упрямством, смелостью. Был сам себе хозяин. Он лежал в этой огромной спальне, как древний вождь, глядя на море и не страшась ничего – ничего… ничего… И к тому же он попросил меня привезти ему то, о чем давно мечтал, – сыр с плесенью «Блю Стилтон», такой, как его делают сейчас. Он не мог попробовать его тридцать лет. Они с Уильямом Моггом практически вели натуральное хозяйство и сами делали масло и сыр. Бог знает, почему у него возникла именно такая просьба. Он мог бы попросить Могга привезти ему сыру, но не стал этого делать, а попросил меня.

– Так вот почему вы поехали в Спимут?

– Именно поэтому. Если бы я не совершил этот акт сыновней заботы, Кларисса не увидела бы фотографию в газете, не втянула бы меня в постановку «Герцогини Амальфи» и сейчас была бы жива. Странно, не правда ли? Это рушит любую теорию о человеческой жизни. Я усвоил это, когда мне было восемь лет. Моя мать погибла, потому что на одну минуту опоздала на самолет, летевший домой. А тот, на который она попала, разбился. Ее жизнь зависела лишь от того, как работали светофоры на парижских улицах. Мы живем, повинуясь воле случая, и умираем по воле случая. Что касается Клариссы, то, если заглянуть в прошлое, ее кончину предопределили восемь унций сыра «Блю стилтон». Зло проистекает из добра, если эти два слова что-то для вас значат.

Айво задавал ей почти такой же вопрос. Только на этот раз ответа от нее не ждали. Горриндж продолжал:

– У человека должно быть достаточно смелости, чтобы жить согласно своим убеждениям. Если вы, как и я, соглашаетесь с тем, что эта жизнь – единственное, что у нас есть, что мы умираем, как животные, что все, чего мы добились, в конечном итоге будет безвозвратно утеряно, что мы отдаемся объятиям тьмы без всякой надежды, то это убеждение обязательно влияет на то, как вы проживаете свою жизнь.

– Миллионы людей живут, осознавая это, но все равно проявляют доброту, живут праведно и с пользой для общества.

– Потому что доброта, польза и праведность выгодны. И мне это не чуждо. Для собственного спокойствия необходимо, чтобы хоть кто-то хорошо к тебе относился. И, вероятно, некоторые из добродетельных атеистов тайно лелеют надежду или опасение, что жизнь после смерти все-таки есть. Будь то награда или наказание, но все равно это новое рождение. Так вот ничего такого нет, Корделия. Этого не существует. Нет ничего, кроме тьмы, и мы погружаемся в нее без всякой надежды.

Вспомнив, каким образом он отправил во тьму Клариссу, она с отвращением посмотрела на его лицо с выражением фальшивой печали и кроткой улыбкой, как будто полное осознание того, что он сделал, пришло к ней только сейчас.

– Вы разбили ей лицо! И ударили не один раз! Вы делали это снова и снова! Вы смогли заставить себя пойти на такое!

– Это было неприятно. И, если это вас успокоит, мне даже пришлось закрыть глаза. К тому же это длилось так долго. Ощущение было очень необычное, мягкие ткани заглушали хруст мелких костей. И их было так много. Я чувствовал, как они трескаются; это напомнило мне, как я в детстве разбивал застывшую помадку. Наша старая кухарка разрешала мне помогать ей. Больше всего мне нравилось разбивать ее на мелкие кусочки, после того как она остыла. А когда я открыл глаза и заставил себя посмотреть на содеянное, Клариссы уже не было. Разумеется, ее и до этого не было, но, уничтожив ее лицо, я даже не смог вспомнить, как она выглядела. Для Клариссы лицо было важнее, чем для кого бы то ни было. Разрушив его, я осознал, насколько нелепо было полагать, что у нее могла быть душа. Хотя я всегда это понимал.

Корделия повторяла про себя: «Меня не стошнит. Не стошнит. Я должна сохранять спокойствие. Я не буду паниковать».

Его голос звучал тихо, но очень отчетливо:

– Когда мне было шестнадцать, я впервые приехал на остров, еще школьником, и именно тогда впервые почувствовал, чего хочу от жизни. Не власти, не успеха, не секса с женщинами или мужчинами. Для меня это всегда было пустым растрачиванием души на постыдные утехи. Я грезил даже не о деньгах, если это не касалось моей страсти. Мечтал о месте. Об этом месте. Мне нужен был дом. Этот дом. Я мечтал об этом виде, об этом море, об этом острове. Мой дядя хотел тут умереть. Я же хотел тут жить. Это единственная истинная страсть, которую я когда-либо испытывал. И не мог позволить второсортной актрисе-нимфоманке отнять ее у меня.

– И вы ее убили?

Горриндж вновь наполнил бокалы и взглянул на нее. У Корделии возникло чувство, будто он что-то обдумывает: ее возможную реакцию, целесообразность признания – и, вероятно, подсчитывает время, которое у них осталось. Он улыбнулся, и в его улыбке светилось подлинное веселье, так что казалось, что он вот-вот взорвется от хохота.

– Моя дорогая Корделия! Вы действительно верите, что сидите здесь, распивая шато-марго, с убийцей! Поздравляю, вы исключительно хладнокровны. Нет, я не убивал ее. Я думал, вы это понимаете. У меня не хватило бы смелости и жестокости. Нет, она уже была мертва, когда я размозжил ей лицо. Кто-то побывал у нее до меня. Она, знаете ли, ничего не чувствовала. Ничто не имеет значения, ничто не существует, если ты этого не чувствуешь. Я превратил в месиво не живую плоть. Это была уже не Кларисса.

Конечно. Как она могла быть такой слепой? Ведь она поняла все уже давно. Кларисса наверняка была мертва, когда он занес над ней мраморную руку и опустил ее. Руку покойной принцессы, которая, по случайному совпадению, носила такое же имя, как и другой ребенок, умерший почти через сто лет на больничной койке одной из лондонских лечебниц, не дождавшись прихода матери.

– Кровь не брызнула струей, – продолжал Эмброуз. – Да это было и невозможно: Кларисса уже была мертва. Не так уж и трудно нанести удар, если убийство совершил кто-то другой. Ни крови, ни боли, ни чувства вины. Все, что я сделал, – это замел следы преступления убийцы. Моим мотивом был исключительно эгоизм. Мне нужно было найти и уничтожить эту жизненно важную фотографию. Я знал, что она где-то в комнате. Ей очень нравилось держать ее поблизости, периодически вытаскивать из сумки и притворяться, будто она читает рецензию. Но вы должны отдать мне должное за бескорыстную заботу об убийце. Мне было приятно посодействовать тому, чтобы ему все сошло с рук, если уж у него хватило духа лишить ее жизни. В конце концов, я был ему кое-чем обязан.

– Она могла сделать копии фотографии.

– Вероятно, хотя я в этом сомневаюсь. Даже если и так, какое это имеет значение? Их нашли бы в числе ее безделушек у нее дома, среди банальных вещей, которые надлежит выбросить вместе с осколками ее исключительно банальной жизни, полупустыми баночками крема для лица, бездушными любовными письмами, стопками театральных программок. И даже если бы Джордж Ральстон нашел фотографию и понял, насколько большое значение она имеет, то вряд ли бы что-то предпринял. Джордж не стал бы браться за работу налоговой службы. Я приехал на один день и одну ночь, чтобы побыть с умирающим стариком. Вы или кто-то из ваших знакомых воспользовались бы этими сведениями, чтобы донести на меня?

– Нет.

– А теперь донесете?

– Теперь я должна. Теперь все иначе. Мне придется рассказать, но не налоговикам, а полиции. Придется.

– Нет, не придется, Корделия! Не придется! Не пытайтесь дурачить саму себя, утверждая, что у вас нет выбора.

Она не ответила. Он наклонился вперед и наполнил ее бокал.

– Меня беспокоило не то, что могут существовать и другие копии. Я не мог допустить, чтобы полиция нашла эту копию, да еще в ее комнате. И я знал, что если она действительно там, то они точно ее найдут. Они будут искать мотив. Все в ее комнате будет собрано, внесено в дело, тщательно изучено, осмотрено. Разумеется, они могли бы оценить вырезку «по номиналу» – заметка критика, которую она хранила исключительно из сентиментальности. Только почему она так берегла именно эту рецензию на не самый важный спектакль, поставленный в провинциальном театре? Никогда не стоить рассчитывать на глупость полиции.

С глубокой печалью Корделия произнесла:

– Значит, это был Саймон. Бедный Саймон! Где он сейчас?

– У себя в комнате. В полной безопасности, уверяю вас. Разве вы не хотите узнать, что произошло?

– Но он не мог это спланировать! Только не Саймон. Он не мог задумать такое.

– Спланировать – нет. Задумать? Откуда нам знать, что он задумал? Она все равно мертва, что бы он ни задумал, не так ли? Он рассказал мне следующее: она пригласила его к себе в комнату, он собирался сказать, что хочет поплавать, надел плавки под джинсы, дождался, пока прошло полчаса с тех пор, как она отправилась отдыхать, потом три раза постучал в дверь. Она впустила его и сказала, что хочет кое о чем поговорить с ним. Понятно, о чем. О себе. Разве Кларисса когда-нибудь выражала желание говорить о чем-то еще? Он, бедный дурачок, решил, что она собирается сообщить ему о своем решении оплатить его музыкальное образование и дать ему денег на обучение в Королевском колледже.

– Но почему Саймон? Почему он?

– Ах, сомневаюсь, что мы когда-нибудь это узнаем. Но могу сделать предположение. Клариссе нравилось заниматься любовью перед спектаклем. Быть может, это придавало ей уверенности в себе, быть может, таким образом она выпускала пар. А может, она знала только один способ избавиться от навязчивых мыслей.

– Но Саймон! Этот мальчик! Она не могла возжелать его!

– Быть может, и нет. Быть может, на этот раз ей захотелось просто поговорить и побыть в обществе другого человека. И при всем уважении к вам, моя дорогая Корделия, для этой цели она никогда не искала общества женщины. Но она, вероятно, думала, что окажет ему услугу не только как мачеха. Кларисса была не способна поверить, что найдется мужчина, во всяком случае нормальный мужчина, который не захочет ее, если у него будет возможность вступить с ней в связь. И надо отдать ей должное: представители пола, к которому принадлежу и я, не разубедили ее в этой мысли. И разве можно было найти лучшее время, чтобы начать курс эксклюзивного обучения Саймона, чем в теплый день после великолепного – тут я не могу не похвалиться – обеда? Конечно, ей захотелось новых ощущений и понадобилось отвлечься от предстоящего спектакля. Да и кто еще из мужчин был поблизости? Джордж – бедный рыцарь, болван, который готов был костьми лечь, лишь бы защитить ее репутацию. Но я полагаю, что он не притронулся к ней с тех пор, как узнал, что она наставляет ему рога. Я в этом плане бесполезен. А Уиттингем? Что ж, Айво уже вкусил свое. И разве можно представить, что она захотела бы его, даже если бы у него хватило сил? Это было бы все равно что ласкать иссохшую кожу смерти, ощущать на языке вкус смерти, чуять запах разложения. Учитывая потребности дражайшей Клариссы, кто еще, если не Саймон?

– Но это ужасно!

– Вы так говорите только потому, что молоды, красивы и нетерпимы. В иное время иному юноше это не повредило бы. Возможно, он даже поблагодарил бы ее. Но Саймон Лессинг мечтал о другом образовании. Кроме того, у него романтическая натура. То, что она прочла в его глазах, оказалось не желанием, а отвращением. Разумеется, я могу ошибаться. Возможно, она не продумала все как следует. Клариссе это было не свойственно. Но она попросила его зайти к ней. И он пришел, как я когда-то приехал к своему дяде.

Она спросила:

– И что случилось? Как вы узнали?

– Я солгал Грогану насчет времени, когда я вышел из комнаты. Я переоделся очень быстро, так что без двадцати два уже проходил мимо двери Клариссы. В тот самый момент оттуда выглянул Саймон. Встреча была неожиданной. Мы уставились друг на друга. У него был жуткий вид – мертвенно-бледное лицо и остекленевшие глаза. Я подумал, что он вот-вот потеряет сознание, толкнул его обратно в спальню и запер дверь изнутри. На нем были только плавки, а рубашка и джинсы валялись на полу скомканные. Кларисса же лежала на кровати, раскинув руки. Она была мертва.

– Откуда вы знаете? Почему вы не позвали никого на помощь?

– Моя дорогая Корделия, вероятно, я веду уединенный образ жизни, но могу определить, что передо мной покойник. Я проверил. Прощупал пульс, провел уголком носового платка по глазному яблоку – неприятная процедура. Никакой реакции. Он ударил ее по голове шкатулкой с драгоценностями и размозжил ей череп. Шкатулка так и осталась там лежать. Как ни странно, крови было очень мало: небольшое пятно на предплечье – там, куда попала кровь, и тоненькая струйка под левой ноздрей. Кровь почти высохла, когда я увидел Клариссу, хотя она скончалась около десяти минут назад. Казалось, будто рваная рана обезобразила кожу над ее открытым ртом. Это последнее унижение, с которым никто из нас ничего не может поделать, – нелепый вид на смертном одре. Она пришла бы в ярость, увидев это! Но это вы и сами понимаете. Вы ее знали.

– Вы забыли, – заметила Корделия. – Я видела ее после. Я видела ее, когда вы разделались с ней. Тогда она уже не выглядела нелепо.

– Бедная Корделия! Мне очень жаль. Я бы избавил вас от этого зрелища, если бы только мог. Но я подумал, что это будет выглядеть подозрительно, если я поднимусь пораньше и разбужу ее сам. Кое-что из популярных книг я усвоил. Никогда не стоит оказываться на месте того, кто обнаружил тело.

– Но почему? Он объяснил почему?

– Не вполне связно. К тому же тогда я больше думал о том, чтобы увести его и обсудить последствия этой встречи с психологической точки зрения. Однако ни один из них не получил то, что хотел. Она, должно быть, увидела стыд и отвращение в его глазах. А он разглядел в ее взгляде намек на крушение всех своих надежд. Она принялась насмехаться над ним из-за его сексуальной несостоятельности и сказала ему, что он так же бесполезен, как и его отец. Думаю, именно в тот момент, когда она лежала полуголая на кровати с улыбкой и издевалась над ним и его покойным отцом, стирая в пыль все его надежды, он и потерял контроль над собой, схватил шкатулку с драгоценностями – единственный тяжелый предмет, оказавшийся поблизости, – и опустил на голову Клариссе.

– А потом?

– Вы не догадываетесь? Я подробно объяснил ему, как поступить. Сочинил для него версию событий, которую он и рассказал полиции. Он должен был сообщить, что после обеда отправился поплавать, как и сказал всем нам. Он бродил по пляжу где-то в течение часа после окончания обеда и только потом вошел в воду. Он отплыл от задней части замка примерно без четверти три, чтобы успеть переодеться к спектаклю. Я удостоверился, что он выучил все наизусть, отвел его в ванную Клариссы и смыл маленькое пятно крови. Потом вытер раковину туалетной бумагой и выбросил ее в унитаз. Я нашел вырезку. Это не отняло много времени. Было очевидно, что она хранилась либо в сумке, либо в шкатулке с драгоценностями. Потом я отвел его в соседнюю комнату и показал, как спуститься по пожарной лестнице из окна ванной, не касаясь перекладин руками. Он вел себя как покорный ребенок: послушно и исключительно спокойно. Я наблюдал, пока он спускался с лестницы со шкатулкой под мышкой, потом – как он подошел к обрыву и швырнул ее в море, как я его и учил. А если полицейским и удастся ее вытащить, они обнаружат, что роскошные драгоценности пропали. Я вытащил их и выбросил в море в другом месте. Простите, что не сообщаю вам, где именно я это сделал. Однако если бы полицейские обнаружили, что из шкатулки пропала только статья, это сыграло бы против нас. Потом он нырнул, и я смотрел, как он рывками погреб к западному гроту.

– Но за этим наблюдал кое-кто еще. Мунтер, из окна башни, единственного окна, которое выходит на пожарную лестницу.

– Я знаю. Он сумел донести это до нас в пьяном бреду, когда мы с Саймоном помогали ему дойти до комнаты. Но это не имело никакого значения. На Мунтера можно было положиться. Я сказал Саймону, чтобы он не беспокоился. Мунтер любую мою тайну унес бы в могилу.

– Как удобно, что он так быстро ее туда унес, – заметила Корделия. – Разве можно действительно доверять пьянице?

– Я мог доверять Мунтеру, как трезвому, так и пьяному. И я не убивал его. Как и Саймон, насколько мне известно. По крайней мере эта смерть была случайной.

– И что вы сделали потом?

– Нужно было действовать быстро. Но спешка и риск оказывали стимулирующее воздействие. Эту головоломку реальной жизни я продумал почти с такой же тщательностью, как и «Вскрытие». Я удалил макияж с ее глаз, чтобы полиция не заподозрила, что она ждала гостя. Потом уничтожил доказательства того, как именно ее убили, и подменил орудие убийства на то, что не мог принести Саймон, не знавший о существовании руки. Такое орудие убийства ввело бы полицию в заблуждение и заставило подумать, что убийца связан с таинственными анонимками. Я не сообщал Саймону, что я задумал, и не притрагивался к телу до тех пор, пока он не ушел. Его незнание стало для него лучшей защитой. Он так и не увидел разбитого в кровь лица Клариссы.

– А руку, я полагаю, вы пронесли во внутреннем кармане вашего плаща?

– У меня все было наготове: и рука, и записка. Я собирался положить их в шкатулку, которую Кларисса должна была открыть во второй сцене третьего акта. Я мог спрятать их только под плащом и подложить в последнюю минуту, что потребовало бы некой ловкости рук. Но, я думаю, у меня получилось бы. И, уверяю вас, результат превзошел бы все ожидания. Сомневаюсь, что она смогла бы доиграть сцену до конца.

– Так вот почему вы вызвались быть помощником режиссера и взяли на себя ответственность за реквизит?

– Именно поэтому. К тому же это было естественно. Все думали, что я хочу присматривать за своими вещами.

– А после того как вы превратили в месиво лицо Клариссы, я полагаю, вы отнесли одежду Саймона в грот опять же под плащом.

– Как хорошо вы разбираетесь во лжи, Корделия. Я предпочел бы оставить одежду на берегу, но времени было мало. Дальше маленького грота позади террасы я добраться не успел. А потом я вошел в театр через галерею и проверил реквизит с Мунтером. Должен отметить, что я не сильно переживал из-за отпечатков пальцев в комнате Клариссы. Это мой дом. Мебель и все предметы, включая мраморную руку, принадлежат мне. Это совершенно естественно, что на них остались мои отпечатки. А вот след от руки на смежной двери вызывал у меня вопросы. Это доказывало бы, что я был последним, кто к ней прикасался. Вот почему я потрудился открыть ее, после того как мы нашли тело.

– А цитаты с угрозами тоже вы рассылали? Это вы перехватили инициативу, после того как этим прекратила заниматься Толли?

– Так вы знаете насчет Толли? Похоже, я недооценил вас, Корделия. Да, это было несложно. Бедная Толли нашла утешение в опиуме в виде религии, а я продолжил эту славную традицию в гораздо более изысканной форме. Только тогда Кларисса и обратилась в полицию. Такое развитие событий в мои планы не входило, поэтому я воспользовался одной маленькой хитростью, чтобы умерить пыл полицейских. Кларисса была исключительно глупой женщиной. У нее были развиты инстинкты, но не интеллект. Мой успех зависел от двух ее особенностей – глупости и страха перед смертью. Так что когда записочки Толли с весьма подходящими библейскими цитатами насчет жерновов на шее перестали приходить, я разработал новый стиль неприятных посланий, и в их составлении мне периодически помогал Мунтер. Цель была одна: прежде всего уничтожить ее как актрису и вернуть мне уединение, мой тихий, спокойный остров. Кларисса имела надо мной власть только в качестве актрисы. Она никогда не вернулась бы на Корси, если бы пережила унижение в местном театре. После того как ее уверенность в себе и карьера были бы окончательно и полностью разрушены, я мог бы считать себя свободным. Надо отдать ей должное: она вела себя не как обычная шантажистка. Да в этом и не было необходимости. Впервые она увидела вырезку в 1977 году. Кларисса любила потакать своему эго, храня постыдные секреты своих друзей. Эту тайну она лелеяла три года, прежде чем ею воспользовалась. Мне не повезло, что реставрация театра и кризис в ее карьере совпали по времени. Тут ей от меня что-то понадобилось, и она нашла способ этого добиться. Уверяю вас, этот шантаж осуществлялся с величайшей тактичностью и осторожностью.

Он вдруг наклонился к ней и произнес:

– Послушайте, Корделия, я не могу и дальше его прикрывать. Он начал пить. Должно быть, вы это заметили. И он совершает ошибки. Например, эта промашка, которую заметила Роума. Откуда он знал, как выглядела шкатулка с драгоценностями, если не видел ее и не держал в руках? Другие тоже заметят. Мне нравится этот юноша, и таланта он не лишен. Я сделал все, что мог, чтобы спасти его. Кларисса уничтожила его отца, и я искренне не понимал, с какой стати она хочет добавить к списку своих жертв сына. Но я в нем ошибся. Ему не хватает духу, чтобы все это выдержать. А Гроган не дурак.

– Где он сейчас?

– Я же сказал вам. У себя в комнате, насколько мне известно.

Она посмотрела в его лицо, на его гладкую, как у женщины, кожу, бронзовевшую в свете огня, на черные как угли глаза, на неизменно растянутые в улыбке губы, и почувствовала, как некая исполненная убеждения сила обволакивает ее, пригвождая к удобному креслу. А потом красное вино загадочным образом прояснило ее мысли и она все поняла. Подробные объяснения, вино, почти задушевный разговор, соблазнительно спокойная обстановка – все это словно шалью оборачивалось вокруг ее усталого тела. Неужели это было не что иное, как уловка, чтобы потянуть время и удержать ее подле себя? Даже место играло ему на руку: уютный огонь в камине, ощущение нереальности, которое усиливали длинные дрожащие тени, окна, открывавшиеся в сбивающую с толку черноту ночи, и беспрестанный, навевающий сон шепот моря.

Корделия схватила сумку и выбежала из комнаты, миновала холл, по которому ее шаги разнеслись эхом, потом помчалась по лестнице наверх. Распахнув дверь спальни Саймона, она включила свет. Постель была застлана, комната – пуста. Она, как дикий зверь, металась из одной комнаты в другую, и наконец увидела человеческое лицо. В мягком свете прикроватной лампы Айво лежал на спине и смотрел в потолок. Когда она подошла к нему, он, должно быть, ощутил ее отчаяние, печально улыбнулся и еле заметно качнул головой. На его помощь рассчитывать не приходилось.

Ей предстояло обыскать башню, а также театр. Но, вероятно, в замке Саймона уже не было. Перед ней раскинулся весь остров, с утесами и холмами, лугами и лесами, черный остров, который невозможно обыскать, который, словно морская раковина, хранит свои темные секреты под вечное бормотание морских волн. Оставались еще кабинет и кухня, но Корделия сомневалась, что он решил укрыться там. Она пробежала по облицованному плиткой коридору, распахнула дверь кабинета и остановилась как вкопанная. Вторая витрина, где были выставлены викторианские предметы, связанные с преступлениями и казнями, была взломана, стекло разбито. Опустив взгляд, Корделия заметила, что кое-что пропало – наручники. И она поняла, где найдет Саймона.

Она бросила сумку на стол в кабинете и взяла только фонарь, жалея о том, что у нее с собой нет кожаного ремня. Он куда-то исчез. Вероятно, она его где-то потеряла. Корделия помнила, что второпях застегивала его в женской уборной в одном сетевом магазине, куда заглянула по дороге к Бенисон-роу. Вероятно, из-за волнений, связанных с поиском мисс Костелло, она плохо его закрепила. Мчась по газону к темному лесу, она мечтала ощутить ободряющую силу своего тайного, обернутого вокруг талии талисмана.

Церковь нависла над ней, загадочная и таинственная в лунном сиянии. Ни один луч света не просачивался через открытую дверь, зато слабого мерцания из окна в восточной стене хватило, чтобы она добралась до склепа даже без фонаря. И эта дверь тоже оказалась открытой – ключ торчал в замке. Должно быть, Эмброуз рассказал Саймону, где его искать. Едкий запах пыли обдал ее, когда она вошла в склеп. Она не стала останавливаться и искать выключатель, а просто пошла вперед, освещая себе путь пятнышком света от фонаря, минуя ряды круглых черепов, зияющих ртов, пока луч не наткнулся на тяжелую, обитую железом дверь, которая вела в тайный коридор. Она тоже была открыта.

Корделия не осмеливалась двигаться быстрее: коридор был слишком извилистым, а пол – неровным. Она помнила, что огни в коридоре горят лишь определенное время, и нажимала каждую кнопку, которую видела перед собой, понимая, что через несколько минут свет за ее спиной погаснет и что она движется из света во тьму. Путь казался бесконечным, а ведь их маленькая компания всего два дня назад ходила по этому же маршруту. На мгновение ее охватила паника, она подумала, что, возможно, завернула в тайный ход и теперь потерялась в лабиринте из туннелей, но потом увидела второй лестничный пролет и перед ней открылся низкий потолок пещеры над Дьявольским котлом. Одна-единственная лампа, защищенная решеткой, горела ровным светом. Люк был открыт, крышку прислонили к стене, переходящей в пещеру. Корделия опустилась на колени и вгляделась в лицо Саймона. Он весь напрягся, глаза расширились и буравили ее взглядом, так что белки казались огромными, как у испуганной собаки. Левая рука была вытянута над головой, а запястье приковано наручниками к верхнему поручню. Его рука безвольно свисала из браслета наручников – не та сильная рука, которая в ее воспоминаниях резво пробегала по клавишам, а нежная и бледная, как у ребенка. Постепенно поднимавшаяся вода, черная, как нефть, и похожая на стекло под слабым отблеском с потолка пещеры, с плеском билась о стены и добралась уже до его плеч.

Корделия уселась подле него. Холодный каменный пол словно лезвием обжег ее бедра.

– Где ключ? – спросила она.

– Я его уронил.

– Уронил или выбросил? Саймон, мне нужно знать, где именно.

– Я просто уронил его.

Разумеется. Ему и не требовалось швырять его далеко. Закованный в наручники и беспомощный, он не смог бы достать ключ, как бы близко тот ни лежал, даже если бы у него возник такой соблазн или он поддался бы отчаянию. Она молилась, чтобы дно пещеры оказалось каменным, а не песчаным. Она должна была найти ключ. Другого способа его спасти не было. В уме она уже все просчитала. Пять минут на то, чтобы вернуться в замок, еще пять, чтобы вновь добраться сюда. Да и где она найдет ящик с инструментами, достаточно крепкий напильник, чтобы разрезать металл? Даже если в замке обнаружится кто-то, кто сможет и захочет помочь, времени не оставалось. Если она покинет его сейчас, то обречет на верную смерть.

– Эмброуз сказал мне, что я всю жизнь проведу в тюрьме. Или в Бродмуре[36], – прошептал он.

– Он солгал.

– Я не вынесу этого, Корделия! Не вынесу!

– Вам и не придется ничего выносить. Убийство по неосторожности и умышленное убийство – разные понятия. Вы не хотели ее убивать. И вы не сумасшедший.

И тут она вспомнила слова Эмброуза: «Откуда нам знать, что он задумал? Она все равно мертва, что бы он ни задумал, не так ли?»

Любой дополнительный источник света был бы весьма кстати. Корделия включила фонарь, положив его на верхнюю ступень. Потом набрала полные легкие воздуха и осторожно опустилась под едва дрожащую пленку воды. Важно было не волновать море больше, чем требовалось для поисков. Вода оказалась страшно холодной и такой черной, что она ничего не видела. Она ощупывала дно руками, перебирая зернистый песок, скользя пальцами по острым осколкам твердого камня. Вокруг ее руки обмотались водоросли, как будто желая ее удержать. Но ее пальцы, медленно ползущие по дну, не наткнулись ни на что, похожее на ключ.

Она вынырнула, чтобы набрать воздуха, и выпалила:

– Покажите мне, где именно вы его уронили.

Он прошептал бескровными, дрожащими от холода губами:

– Примерно здесь. Я вот так вытянул правую руку. Потом выпустил ключ.

Корделия обругала себя за неосмотрительность. Нужно было сначала выяснить точное место падения и только потом копаться в песке. Теперь она, возможно, потеряла его навсегда. Нужно было двигаться медленно и осторожно, сохраняя спокойствие. Хотя времени не было. Вода уже добралась до шеи Саймона.

Она снова опустилась под воду, пытаясь методично изучить ту область, которую он обозначил. Ее пальцы, как клешни краба, прочесывали песок. Дважды ей приходилось всплывать, чтобы глотнуть воздуха, и оба раза она видела ужас и отчаяние в его широко раскрытых глазах. На третьей попытке ее рука наткнулась на что-то твердое, и она достала ключ.

Пальцы у нее так замерзли, что еле двигались. Она с трудом держала ключ и страшно боялась, что может уронить его или не попасть в замок. Уставившись на ее дрожащие руки, Саймон произнес:

– Я этого не стою. Я и Мунтера убил. Мне не спалось, и я был там, в розовом саду. Я был там, когда он упал. Я мог бы спасти его. Но убежал, чтобы не пришлось смотреть, как он умирает. Притворился, будто ничего не видел, что меня не было рядом.

– Не думайте об этом сейчас. Нужно вывести вас отсюда и согреть.

Наконец ключ попал в замок. Корделия опасалась, что он не откроется, что это, быть может, не тот ключ, но он повернулся с легкостью. Наручники раскрылись. Саймон был свободен.

Потом все и случилось. Люк закрылся с громким хлопком, как будто что-то взорвалось над ними, расколов их черепа. Казалось, этот грохот громом разнесся по всему острову, и железная лестница задрожала под их плотно сжатыми ладонями, а вода хлестнула по горлу и с плеском ударила в стены пещеры, словно приливная волна была средоточием ярости. Казалось, сама пещера разверзлась, чтобы впустить внутрь ревущее море. Зажженный фонарь, соскочив с верхней перекладины, блеснул яркой дугой перед раскрытыми от ужаса глазами Корделии, еще раз мигнул под бурлящей водой и погас навсегда. Наступила полная темнота. И тогда Корделия различила другой звук – отвратительный скрежет металла по металлу, повторявшийся снова и снова. Этот звук был столь страшен – ибо она знала, что он означает, – что она откинула назад мокрую голову и почти простонала в темноту, протестуя.

– О нет! Пожалуйста, Господи, нет!

Кто-то – и она знала, кто это был, – захлопнул люк. Чья-то рука задвинула два засова. Место преступления было наглухо закрыто. Над ними было твердое дерево, вокруг – каменные глыбы, а у самого горла – море.

Корделия приподнялась и изо всех сил надавила на деревянную часть люка. Потом она наклонила голову и попыталась сдвинуть его плечом. Но люк не поддавался. Она знала, что Саймон рядом с ней тоже тянется вверх и безуспешно бьет руками по крышке люка. Она не видела его – темнота была плотной и тяжелой, как одеяло, почти наваливалась на нее своим весом – и лишь улавливала исполненные ужаса стоны, вымученные и дрожащие, как томящееся в ожидании море, ощущала едкий запах его страха, слышала его резкие вдохи и стук сердца, толком не понимая, колотится оно в его груди или в ее. Она потянулась к нему. Ее руки, ища успокоения, нащупали его мокрое лицо. Капли морской воды отличались от слез только температурой. Она ощутила прикосновение его дрожащих пальцев к своему лицу, глазам, губам.

– Это смерть? – спросил он.

– Возможно. Но шанс еще есть. Мы можем выплыть.

– Я бы лучше остался здесь, рядом с вами. Я не хочу умирать в одиночестве.

– Лучше умереть пытаясь. А без вас я пытаться не стану.

Он прошептал:

– Я попытаюсь. Когда?

– Скоро. Пока еще достаточно воздуха. Вы поплывете первым. Я за вами.

Так было лучше для него. Первому проплыть будет легче, ведь ему не помешают ноги того, кто впереди. А если он сдастся, останется надежда, что у нее хватит сил вытолкать его. На мгновение она задумалась, как она справится, если пещера окажется слишком узкой и его неподвижное тело заблокирует выход, но тут же отбросила эту мысль. Сейчас у него было меньше сил, чем у нее: он ослаб от холода и ужаса. Он должен плыть первым.

Вода поднялась уже так высоко, что лишь тонкая лента света обозначала выход. Луч, бледный, как струйка молока, лежал на темной поверхности. С новой волной и он скроется под водой, так что они окажутся в кромешной тьме и уже ничто не укажет им путь. Корделия стянула с себя намокший свитер. Они оттолкнулись от лестницы, взялись за руки и поплыли к середине пещеры, где потолок был выше всего, потом перевернулись на спину и в последний раз набрали полные легкие воздуха. Камень сверху едва не оцарапал лоб Корделии. Она подумала, что вкус этой воды, прохладный и сладковатый, – возможно, последний вкус, который она ощутит в этой жизни, и прошептала:

– Вперед!

Он без колебаний выпустил ее руку и ушел под воду. Она еще раз глотнула воздуха, перевернулась и нырнула.

Корделия знала, что от того, сможет ли она выплыть, зависит ее жизнь. И это было единственное, что она знала. Настал момент действовать, а не думать, а она оказалась не готова к такому мраку, леденящему ужасу и неистовой силе приливной волны. Она не слышала ничего, кроме стука в ушах, не чувствовала ничего, кроме боли чуть выше сердца, и черной волны, с которой она боролась как с разъяренным чудовищем. Море несло в себе смерть, и она боролась с ней со всей силой, которую могла выжать из жизни, молодости и надежды. Казалось, время течет иначе. Могли пройти минуты, даже часы, пока они преодолевали этот путь через ад, и все же, должно быть, это продолжалось лишь несколько секунд. Она даже не видела бьющееся в агонии тело перед собой. Она забыла о Саймоне, забыла об Эмброузе, забыла даже о страхе умереть в своей борьбе со смертью. А потом, когда боль стала невыносимой и показалось, что легкие вот-вот разорвутся, она увидела, как вода над ней посветлела, стала полупрозрачной, свежей и теплой, как кровь, и вырвалась наверх, к воздуху, открытому морю и звездам.

Так вот как появляются на свет, подумала Корделия: давление, выталкивание, мокрая темнота, ужас и прилив теплой крови. А потом свет. Она недоумевала, почему луна светит столь нежным, мягким и приятным светом, как в летний день. Да и море было теплым. Она перевернулась на спину и легла на воду, раскинув руки, позволив волнам нести ее. Звезды составляли ей компанию. Она была рада, что они сияют в небе. Радуясь, она громко смеялась им. И ничуть не удивилась, увидев, что над ней склонилась сестра Перпетуя в своем белом чепце и произнесла:

– Я здесь, сестра. Я здесь.

Как странно: сестра покачала головой, едва заметно, но уверенно, так что белый чепец растаял и остались только звезды, луна и широкое море. А потом она поняла, кто она и где. Борьба еще не закончена. Ей еще предстояло найти силы на борьбу с этой апатией, этим всепоглощающим счастьем и спокойствием. Смерть, которой не удалось одолеть ее силой, теперь пыталась взять ее хитростью.

А потом она увидела кораблик, скользящий к ней по волнам в лунном свете. Сначала она подумала, что это морской мираж, созданный ее измученным воображением, такой же бесплотный, как и лицо сестры Перпетуи в белом чепце. Но очертания становились все четче, и когда корабль повернул к ней, она узнала его форму и взъерошенную голову капитана. Именно на этой лодке она вернулась на остров. Теперь Корделия уже слышала плеск волн под килем, слабый скрип дерева и шипение воздуха в парусах. И вот его коренастая фигура обозначилась черным на фоне неба, когда он встал, чтобы свернуть паруса, и она услышала гудение мотора. Он маневрировал, чтобы подойти поближе. Ему пришлось затаскивать ее на борт. Корабль накренился, потом застыл на месте. Она почувствовала, как острая боль пронзила ее руки. Потом она уже лежала на палубе, а он стоял рядом на коленях. Похоже, он не удивился, увидев ее. Он не задавал вопросов, только стянул с себя фуфайку и укутал ее. Обретя способность разговаривать, она выпалила на одном дыхании:

– Мне повезло, что вы оказались поблизости!

Он кивнул на мачту, и она увидела, что вокруг нее, как знамя, обернута узкая полоска кожи с пряжкой.

– Я возвращался, чтобы вернуть вам это.

– Вы хотели вернуть мой ремень! – Она не знала, почему это показалось ей странным, почему ей захотелось разразиться диким истерическим хохотом.

– Что ж, судя по всему, я пристал бы к острову при свете луны, а Эмброуз Горриндж не очень любит незваных гостей, – весело сказал он. – Я собирался оставить пояс на пристани. Подумал, что вы найдете его с утра.

Истерика, которой она была готова поддаться, отступила. Она с трудом выпрямила спину и оглянулась на остров – бесформенный темный замок, неприступный, как скала, с зажженными окнами. Но потом из-за облака выплыла луна и замок предстал перед глазами Корделии в сияющем величии, так что высветился каждый кирпич, но это не нарушило целостность композиции. Башня серебрилась как волшебное видение. Она смотрела, завороженная этой красотой. А потом ее онемевший мозг все вспомнил. Наблюдает ли он за ней из своей цитадели, подняв бинокль, бороздя взглядом море в поисках ее головы между волнами? Она представила себе эту сцену: ее изможденное тело, медленно стремящееся к берегу через хлюпающую гальку и натиск отливных волн, ее невидящие глаза, которые встречаются с его неумолимым взглядом, его сила против ее слабости. Она подумала, хватило бы ему духу совершить хладнокровное убийство, и решила, что для него это будет сложно. Вероятно, даже невозможно. Гораздо легче захлопнуть люк, задвинуть засов и предоставить всю грязную работу морю. Корделия вспомнила слова Роумы: «Даже его ужас кажется второсортным». Но как он мог оставить ее в живых теперь, когда она знала все?

– Вы спасли мне жизнь, – сказала она.

– Я всего лишь избавил вас от долгого плавания. Но вы добрались бы и сами. Вы были довольно близко от берега.

Он не поинтересовался, почему она плавает в море почти голая в такой час. Похоже, ничто не могло удивить или озадачить его. И только тогда она вспомнила о Саймоне и поспешно сказала:

– Нас было двое. Со мной был юноша. Нужно найти его. Он где-то рядом. Он очень хороший пловец.

Но море раскинулось перед ними в своей спокойной лунной пустоте. Корделия заставила его искать целый час, прочесывая береговую линию с убранными парусами под тихий рокот мотора. Она неуклюже опиралась на планширь и отчаянно вглядывалась в море, ловя любое движение на его спокойной поверхности. В конце концов она смирилась с тем, что знала с самого начала: Саймон был хорошим пловцом, но, ослабленный холодом, ужасом и, вероятно, отчаянием, сковавшим его члены, не смог найти в себе достаточно сил. Она слишком устала, чтобы горевать, и едва осознавала, насколько раздавлена случившимся. А потом увидела, что они медленно направляются к пристани, и быстро сказала:

– Мне нужно не на остров, а в Спимут.

– Вам надо к врачу?

– Не к врачу, в полицию.

И он опять не задавал вопросов, а просто управлял кораблем. Через пару минут, когда руки и ноги у нее согрелись, Корделия попыталась встать и помочь ему с веревками, но оказалось, что ее руки бессильны.

– Лучше вернитесь в каюту и отдохните, – сказал он.

– Если можно, я останусь на палубе.

– Мне вы не помешаете. – Он принес подушку и толстое пальто из каюты и устроил ее у мачты.

Глядя на узор из рассеянных по небу звезд, слушая, как все громче трепещет парус под мягким шепотом волн, рассекаемых корпусом корабля, Корделия жалела, что это путешествие не может длиться вечно. А еще она боялась, что этот короткий отдых от всех треволнений, исполненный спокойствия и красоты, очень быстро закончится и ее мучения продлятся еще долго.

Так в приятной тишине они плыли к гавани, объятые ночным спокойствием. Должно быть, в какой-то момент Корделия уснула. Она смутно почувствовала, как кораблик легонько коснулся пристани, как ее вынесли на берег, ощутила его руки у себя под грудью, запах пропитанной морской водой фуфайки и стук его сердца рядом со своим.

Следующие двенадцать часов остались в памяти Корделии расплывчатым отрезком времени. Оно текло без всяких ориентиров, как беспорядочное видение, в котором отдельные предметы и люди отпечатались с поразительной и неестественной четкостью, будто их сняли на фотоаппарат, раз и навсегда поймав во всей их непостоянной банальности.

Огромный медведь на столе в полицейском участке, сгорбившийся у стены в конце стойки, с прищуренными глазами и биркой на шее. Чашка крепкого горячего чая, пролившегося на блюдце. Два намокших печенья, превратившихся в кашу. Почему эти образы так ясно отпечатались в ее памяти? Вот главный инспектор Гроган в голубом свитере с потертыми манжетами смахнул крошки от вареного яйца с губ и опустил глаза на носовой платок, будто разделяя ее удивление тем фактом, что он решил так поздно поужинать. Вот она сама, свернувшаяся на заднем сиденье полицейского автомобиля, чувствует, как одеяло грубо щекочет ее лицо и руки. Вот холл маленького отеля, лавандовый запах полироли для мебели и жуткая гравюра с изображением гибели Нельсона над письменным столом. Женщина с добродушным лицом, которую, похоже, хорошо знали в полиции и которая помогла ей подняться по лестнице. Маленькая спальня, кровать с медным каркасом и изображение Микки-Мауса на абажуре. Утренний подъем, когда она обнаружила аккуратно сложенные джинсы и рубашку на стуле у постели и принялась вертеть их в руках, словно они принадлежали кому-то другому. Мысли о том, что полицейские, должно быть, отправились на остров накануне вечером. Недоумение по поводу того, что они не взяли ее с собой. Старик, молча поедавший завтрак в том же зале, что и она, с двумя женщинами-полицейскими. За его воротник была заткнута бумажная салфетка, а на пол-лица растянулось ярко-красное родимое пятно. Полицейский катер, пробивавшийся через залив, свежий ветер, обдувавший лицо, и она сама, как заключенная под конвоем, зажатая между сержантом Бакли и женщиной-полицейским в форме. Кружившая над ними чайка с крепким изогнутым клювом, которая потом устроилась на носу корабля, как резная фигура. И, наконец, картина, на которой уже не было размытых изображений, ибо она воплотила в себе весь ужас предыдущего дня и словно сжимала ее сердце в тисках: одинокий силуэт Эмброуза, который ждал их на пристани. И все эти разрозненные видения перемежались вопросами, бесчисленными повторяющимися вопросами, внимательными лицами, ртами, которые открывались и закрывались словно автоматически. Потом она могла вспомнить каждое слово из этих разговоров, хотя точно не знала, в каком месте они происходили – в полицейском участке, в отеле, на судне или на острове. Вероятно, они происходили во всех этих местах, и вопросы задавал не один человек. Казалось, она описывает то, что произошло с каким-то другим человеком, которого она очень хорошо знает. Воспоминания ее были удивительно ясными, словно все случилось очень давно, много лет назад, когда Саймон еще был жив.

– Вы уверены, что, когда пришли, люк был открыт?

– Да.

– А сама крышка была прислонена к стене прохода?

– Должно быть, если люк был открыт.

– Если? Но вы сказали, что он был открыт. Вы уверены, что не сами его открыли?

– Абсолютно уверена.

– Как долго вы пробыли в пещере с Саймоном Лессингом, прежде чем услышали, как крышка захлопнулась?

– Не помню. Достаточно долго, чтобы успеть спросить про ключ к наручникам, нырнуть, найти ключ и освободить Саймона. Около восьми минут, наверное.

– Вы уверены, что люк закрыли на засов? Вы вдвоем пытались его поднять?

– Сначала я пыталась одна, потом Саймон стал мне помогать. Но я знала, что это бесполезно. Слышала скрежет засова.

– И поэтому вы не прилагали особых усилий, так как знали, что это бесполезно?

– Я старалась. Я давила на него плечом. Полагаю, в таком случае было бы естественно хотя бы попытаться. Но я знала, что это бесполезно. Я слышала, как задвинули засовы.

– Вы расслышали столь слабый звук на фоне шума прилива?

– В пещере не было шумно. Вода затекала тихо, как вода в чайник. Это и пугало больше всего.

– Вы были напуганы и замерзли. Вы уверены, что у вас хватило бы сил открыть люк, если бы он упал случайно?

– Он упал не случайно. Как он мог упасть? И я слышала скрежет засовов.

– Одного или обоих?

– Обоих. Я слышала скрежет металла по металлу. Дважды.

– Вы понимаете, что это значит? Понимаете важность того, что вы говорите?

– Конечно.

Они заставили ее вернуться вместе с ними в Дьявольский котел. Это никак нельзя было назвать проявлением доброты или милосердия, но их работа и не заключалась в том, чтобы проявлять доброту или милосердие. Люк осветили яркими фонарями, один из мужчин опустился на колени и принялся осторожно наносить на него пудру для снятия отпечатков пальцев легкими движениями кисти. Потом они подняли крышку люка, но не стали упирать ее в стену, а так и оставили стоять на шарнирах. Они отошли, и через пару секунд она захлопнулась. Корделия задрожала словно испуганный щенок, вспомнив, как это случилось в прошлый раз. Ее попросили поднять крышку. Она оказалась тяжелой. А внизу виднелась железная лестница, которая вела прямо к смерти. Луч яркого дневного света обозначал выход в виде полумесяца, а темная, остро пахнущая вода билась о каменные стены. Они даже заставили ее спуститься и потом аккуратно закрыли люк. По их просьбе она толкнула крышку плечом и смогла без особых усилий ее открыть. Один из полицейских спустился вниз, они закрыли люк и осторожно задвинули засовы. Корделия знала: они проверяют, что именно она могла услышать из пещеры. Они попросили ее открыть люк и оставить крышку стоять на шарнирах, она попыталась, но не смогла. Потом они попросили ее сделать это снова, и когда у нее не получилось, ничего не сказали. Корделия задалась вопросом, подумали ли они, что она старалась недостаточно сильно. И все время перед ее глазами стоял образ тонущего Саймона с открытым ртом и остекленевшими глазами. Он крутился и извивался, глотая воду, как умирающая рыба при отливе.

А потом она сидела в углу террасы в одиночестве, если не считать молчаливую серьезную женщину-полицейского, неподалеку от катера, который раз и навсегда увезет ее с острова. Ее пишущая машинка и ручная кладь стояли у ног. Дул ветер, но солнце уже выглянуло. Она чувствовала, как приятное тепло разливается по спине, и радовалась этому. После вчерашнего ей казалось, что она уже никогда не сможет согреться.

На камни легла тень. К ней молча подошел Эмброуз и встал рядом. Женщина-полицейский была слишком далеко, чтобы их услышать, и он говорил так, будто они остались наедине.

– Я искал вас вчера вечером, – произнес он. – Я волновался за вас. В полиции сказали, что нашли вам гостиницу. Надеюсь, там вам было удобно.

– Достаточно удобно. Я не очень отчетливо помню свое пребывание там.

– Разумеется, вы все им рассказали. Что ж, это очевидно по тому, с какой холодностью, подозрением и легким недоумением они смотрели на меня, с тех пор как высадились на остров вчера ночью с несвоевременным, хотя и не таким уж внезапным визитом.

– Да, я все им рассказала.

– Я практически носом чую их воодушевление. И это понятно. Если вы не лжете, не ошибаетесь или не сошли с ума, то их ждет нечто весьма приятное. Повышение по службе маячит перед ними как святой Грааль. Они еще не арестовали меня, как видите. Ситуация сложилась весьма необычная и требует большого такта и осторожности. Они не будут торопиться. Полагаю, сейчас они все еще проверяют крышку люка и пытаются понять, могла ли она захлопнуться случайно и могли ли вы услышать, как закрылись задвижки. В конце концов, вернувшись сюда вчера ночью в состоянии какого-то волнения, как мне показалось, они обнаружили, что крышка закрыта, но не заперта. И, думаю, они едва ли смогут снять хорошие отпечатки с засовов. А вы?

Вдруг Корделия почувствовала, как ее охватил страшный всепоглощающий гнев, почти космический по своей силе, словно хрупкое женское тело могло стать средоточием ярости всех несчастных жертв, которых лишили бесценного дара жизни.

– Вы убили его и пытались убить меня. Меня! – закричала она. – И даже не с целью самозащиты. Даже не из ненависти. Моя жизнь стоила меньше, чем ваш комфорт, ваши владения, ваш частный мирок. Моя жизнь!

Он ответил совершенно спокойно:

– Если вы действительно так считаете, то ваше негодование оправданно. Но видите ли, Корделия, я говорю вам, и говорил полиции, что этого не было. Это неправда. Никто не пытался вас убить. Никто не закрывал засовы. Когда вы добрались до люка, он был закрыт. Вы приподняли крышку – достаточно высоко, чтобы спуститься к Саймону, – но не откинули полностью. Вы сами закрыли за собой эту дверь. Либо так, либо вы просто открыли крышку наполовину и она случайно упала. Вы были в ужасе, вы замерзли и устали. У вас не хватило сил поднять ее.

– А как на счет мотива? Как насчет фотографии в «Кроникл»?

– Какая фотография? Вы поступили неблагоразумно, когда оставили ее в сумке на столе в кабинете. Досадная промашка в свете вашего беспокойства за Саймона, которая сыграла мне на руку. Не говорите, что вы еще не обнаружили пропажу.

– Полиция допрашивает женщину, которая дала ее мне. Они узнают, что у меня действительно была вырезка из газеты. И начнут искать еще один экземпляр.

– И им крупно повезет, если они его найдут. А даже если и найдут и по прошествии четырех лет он сохранит четкость, как тот, что разыскали вы, я все равно смогу защитить себя. Очевидно, что где-то в Англии у меня есть двойник. Или это вообще приезжий. Допустим, где-то в мире у меня есть двойник. Это так необычно? Найти настоящие доказательства того, что я был в Соединенном Королевстве в 1977 году, становится все сложнее с каждым месяцем. Через год или около того даже Кларисса была бы уже мне не страшна. И даже если они смогут доказать, что я был здесь, это не делает меня убийцей или пособником убийцы. Саймон Лессинг покончил жизнь самоубийством, и именно он, а не я, убил Клариссу. Он рассказал мне всю правду, прежде чем исчезнуть. Он раскроил ей череп, в порыве ненависти и отвращения превратил ее лицо в кровавое месиво, а потом сбежал через окно в ванной. А вчера вечером, не в силах больше мириться с тем, что совершил, и последствиями своего поступка, попытался наложить на себя руки. Несмотря на ваши героические попытки спасти его, ему это удалось. К счастью, он не забрал с собой вас. Я не имею к этому никакого отношения. Такова моя версия, Корделия, и никакие сфабрикованные обвинения не помогут вам ее опровергнуть.

– С какой стати мне что-то сфабриковывать? Зачем мне лгать?

– Такой же вопрос задали и полицейские. Мне пришлось ответить, что юные особы славятся богатым воображением, а вам к тому же пришлось пережить здесь действительно неприятные моменты… Я добавил, что вы владеете детективным агентством, которое – простите, если я сужу, опираясь на внешние источники, – отнюдь не процветает. Вам пришлось бы потратить целое состояние, чтобы получить такую известность, которую принесло бы вам это дело в случае суда.

– Вряд ли кто-то мечтает о такой известности. Это полный провал.

– О, я не стал бы расстраиваться по этому поводу. Вы проявили удивительную смелость и сообразительность. Ваше чувство долга, вероятно, заставляет вас задаваться вопросом, как это воспримет бедный Джордж Ральстон. Думаю, Джордж решит, что вы достойно отработали свой гонорар. Если вы будете упорствовать, – добавил он, – это будет противостоянием в виде моего слова против вашего. Саймон мертв. Уже ничто не может его взволновать. А нам обоим это неудобно.

Неужели он думал, что это не приходило ей в голову, когда она размышляла о долгих месяцах ожидания, о допросах, изматывающем суде, внимательных взглядах, вердикте, в котором ее могли навечно заклеймить позором как лжеца или, того хуже, – истеричкой, помешанной на желании получить известность? Она сказала:

– Знаю. Но я и не очень привыкла к удобствам.

Значит, он решил бороться. Даже наблюдая за тем, как она спаслась вчера вечером, он, должно быть, планировал, строил планы, оттачивал свою ложь. Он использует свое мастерство, репутацию, знания, ум по максимуму. Он будет защищать свое частное королевство до последнего вздоха. Корделия подняла на него глаза и заметила, что он едва заметно улыбается, торжествуя в своей спокойной, почти триумфальной уверенности. Он уже ликовал, потому что ему удалось развеять скуку, и трепетал в предвкушении успеха. Он обратится к самым известным юристам. Это будет его битва, и он не уступит ни дюйма ни сейчас, ни потом.

А если он добьется успеха, как он будет жить, помня о том, что совершил? Довольно легко. Так же легко, как жила Кларисса, помня о смерти Викки, как сэр Джордж – с чувством вины из-за Карла Блайта. Не обязательно верить в таинство покаяния, чтобы найти предлог справиться с чувством вины. У нее в ходу свои уловки, он придумает свои. И разве так необычно то, что случилось с ним? В какой-то точке земного шара каждую минуту каждого дня какой-то мужчина или женщина вдруг оказываются перед лицом непреодолимого соблазна. На Эмброуза Горринджа такая ситуация повлияла не лучшим образом. Но что он мог противопоставить своему естеству, чтобы найти в себе силы устоять? Вероятно, если по собственной воле долго живешь вдали от людских забот, от людской жизни со всей ее нечистоплотностью, то по собственной воле отказываешься и от людской жалости.

Она сказала:

– Пожалуйста, оставьте меня. Я хочу, чтобы вы ушли.

Но он не пошевелился. Через мгновение она услышала его кроткий и тихий голос:

– Простите, Корделия. Мне жаль. – А потом, словно впервые увидел женщину в форме, добавил: – Ваш первый визит на остров Корси не был таким приятным, как я надеялся. Жаль, что не вышло иначе. Пожалуйста, простите меня.

Корделия знала, что это единственное признание, которое он когда-либо сделает. С юридической точки зрения оно не имело никакой силы и никогда не сможет послужить доказательством. Но она верила, почти вопреки самой себе, что он говорил искренне.

Она наблюдала, как Горриндж быстрым шагом направился к замку. На пороге появился главный инспектор Гроган и обозначил свое желание пообщаться с ним. Не говоря ни слова, они вместе вошли внутрь.

А она продолжала сидеть и ждать. Облаченный в форму полицейский, невыносимо юный, с лицом ангела, подошел к ней.

– Для вас звонок, мисс Грей. В библиотеке, – вспыхнув, произнес он.

Мисс Модсли изо всех сил пыталась сохранять спокойствие, но, судя по голосу, находилась на грани истерики.

– О, мисс Грей, я надеюсь, вам можно звонить! Молодой человек, который взял трубку, сказал, что это разрешается. Он был так любезен. Но я хотела узнать, когда вы собираетесь домой. Только что поступило новое дело. Оно очень срочное. Пропал сиамский котенок с темно-коричневыми пятнами. Это котенок девочки, которую только что выписали из больницы после лечения от лейкемии, и он прожил у нее всего неделю. Она получила его в подарок, когда вернулась домой. Девочка страшно расстроена. Бивис на очередном прослушивании. Если я уйду, некому будет присмотреть за офисом. К тому же только что позвонила миссис Сатклифф. Ее пекинес Нанки-Пу снова сбежал. Она просит, чтобы кто-то сейчас же отправился на поиски.

Корделия сказала:

– Повесьте на дверь объявление, что мы откроемся завтра с девяти часов. Потом заприте офис и отправляйтесь на поиски котенка. Позвоните миссис Сатклифф и скажите, что я загляну к ней сегодня вечером насчет Нанки-Пу. Я как раз собираюсь на допрос, но главный инспектор Гроган попросит предоставить ему дополнительное время. Так что я быстро освобожусь. А потом уеду на дневном поезде.

Положив трубку, она подумала: почему бы и нет? Полицейские знают, где ее искать. Она еще не освободилась от острова Корси. Вероятно, теперь никогда уже не освободится. Но ее ждала работа. Работа, которую нужно было делать, с которой она хорошо справлялась. Она знала, что подобная деятельность не принесет удовлетворения на всю жизнь, но не испытывала презрения к таким простым заданиям, наоборот, радовалась им. Животные не мучают себя страхом смерти, как не мучают и людей, угрожая убийством. Они не обременяют никого психологическими проблемами, не окружают себя вещами и не живут прошлым. Они не кричат от боли, потеряв любовь, не рассчитывают на то, что ты умрешь за них. Они не пытаются убить тебя.

Она прошла через гостиную на террасу. Гроган и Бакли ждали ее: Гроган – на носу полицейского катера, Бакли – на корме. В своем неподвижном напряжении они напоминали безоружных рыцарей, которые стоят на страже какого-то мифического судна, ожидая, пока получат разрешение отвезти своего короля в Авалон. Корделия остановилась и посмотрела на них, ощущая на себе сосредоточенные взгляды их решительных глаз, осознавая, какое значение имеет этот момент для всех троих, хотя ни один из них никогда не скажет об этом открыто. Они пытались решить свою собственную дилемму. Насколько они могут полагаться на ее здравомыслие, ее честность, ее память и самообладание? Насколько они готовы поставить на карту свою репутацию и опереться на ее силу духа, когда придется туго? Как она поведет себя, если дело дойдет до суда и она окажется в одном из самых одиноких мест на земле – на свидетельской трибуне Суда короны? Однако она чувствовала себя так, словно дистанцировалась от их забот, словно любые их мысли и планы не имели к ней отношения. Все будет обнародовано в том виде, как это преподнесут они вместе с ней. Время сделает свое дело, и история обрастет полузабытыми легендами: одинокая смерть Карла Блайта, Лилли Лэнгтри, сбегающая вниз по огромной лестнице, крошащиеся черепа Корси. Вдруг она почувствовала себя неуязвимой. Полицейским придется принимать решения самостоятельно. Для себя она уже все решила, без колебаний и внутренней борьбы. Она будет говорить правду, и она выживет. Больше ее ничто не тревожит. Она уверенным движением закинула сумку на плечо и решительно зашагала к катеру. На одно светлое солнечное мгновение ей показалось, будто остров Корси и все, что на нем произошло в этот судьбоносный уик-энд, не имеет никакого отношения к ее жизни, ее будущему, ее сердцу, которое бьется в груди так же ровно, как равнодушное синее море.