35. Что ему не удалось сделать для толп на Земле, Учитель сумел сделать для одного друга, который прислушивался к своему ангелу и доверял ему.

Приземление прошло безупречно… Поверьте, я редко использую это слово для характеристики своих полетов. За пару секунд до того, как шасси нащупали земную твердь, они тихим золотистым шепотком прошуршали по высокой траве. Не так уж часто мне удается расслышать этот дивный звук, издаваемый колесами, когда они все еще в полете, еще не коснулись земли. Безупречно.

Однако едва колеса коснулись луга, я перестал видеть. Это не похоже на отключение сознания — ощущение, как если бы кто-то опустил перед моими глазами матовое пластиковое забрало шлема.

Ни звука. Трава, колеса, шелест ветра… все утихло.

«Я уже не лечу, — сказал я себе. — Как странно. А мне казалось, будто я лечу. Да это же сон!»

Эта мысль не пробудила меня и даже не поколебала структуру сна. Я стал терпеливо ждать, когда забрало поднимется и мы перейдем ко второй части сновидения.

Кажется, тьма отступила весьма нескоро.

Где-то вдалеке послышался тишайший звук — песенка колибри. Жужжание все время изменяло свою тональность, увлекая сновидца вперед и вверх, вслед за музыкой.

Затем жужжание понемногу растаяло, а сновидение продолжилось.

Забрало исчезло. Я обнаружил себя в некоем помещении, парящем высоко в летнем полуденном небе. В стене было окно, через которое я мог обозревать землю с высоты в пятнадцать сотен футов. Дивная картина: яркий изумруд деревьев, листва, искрящаяся на солнце, река с глубокими и спокойными водами цвета морской волны, мост, небольшой городок…

На поле неподалеку от города я увидел детей. Они встали в круг и играют в игру, которой я не могу припомнить.

Я нахожусь в гондоле дирижабля, какие летали лет сто назад, хотя сам баллон не виден. Ни пилотов, ни рычагов управления — никого, с кем можно было бы поговорить. Нет, не гондола. Что же это за летательный аппарат?

Слева от меня расположена большая дверь с запором, какие бывают в самолетах. На ней табличка:

«Эту дверь не открывать».

Едва ли я нуждаюсь в этом предостережении, ибо падать до земли весьма далеко. Я не двигаюсь. Дирижабль не двигается. Что удерживает это помещение в воздухе?

Вдруг в моем сознании возник вопрос:

«Хочешь остаться — или вернешься обратно?»

Забавно, что мне приснился такой вопрос. И я подумал, что, пожалуй, хочу жить дальше. Перспектива посмертной жизни, конечно, очень заманчива, но у меня есть причина вернуться.

Что за причина? Откуда-то мне известно, что самый дорогой мне человек молится о моей жизни. Моя жена? Почему она молится?

Со мной все в порядке, я не ранен, я вижу сон! Смерть — это путешествие, которое мне предстоит совершить когда-то в будущем, но не сейчас. Мне бы хотелось остаться здесь, но придется вернуться ради нее.

И снова:

«Сделай выбор. Хочешь ли ты остаться, либо же вернешься к своим верованиям о жизни?»

На этот раз я задумался глубже. Я долго и очарованно размышлял о смерти. Вот он, шанс исследовать все то, что может показать мне это пространство. Ведь это совсем не тот мир, который был мне всегда знаком. Я понял, что нахожусь по ту сторону жизни. Возможно, следует немного задержаться тут. Нет. Я люблю ее. Мне необходимо снова ее увидеть.

«Может быть, все же останешься?»

Не хочется уходить из жизни вот так, внезапно, даже не попрощавшись с ней. Перспектива остаться тут кажется очень соблазнительной, но ведь это не смерть, это сон. Я проснусь! Пожалуйста! Да, я уверен.

В тот же миг комната, или гондола, исчезла, и на полсекунды я увидел под собой тысячи папок для документов и в каждой из них — один из вариантов жизни. Я нырнул в одну из них — и все остальные исчезли.

Открыв глаза, я обнаружил себя в больничной палате. Еще один сон. Сейчас проснусь окончательно.

Никогда мне не снились больницы — я их терпеть не могу. Не пойму, что я тут делаю, но знаю, что нужно отсюда уйти поскорее. Я лежу на больничной койке, и к моему телу откуда-то тянутся пластиковые трубки. Не слишком-то уютное местечко. Монитор с непонятными графиками. Мои руки привязаны к перильцам кровати.

Где я? Привет, я проснулся! Пусть же и этот сон растает — пожалуйста!

Никаких перемен. Похоже, все это реально, — прости, Господи.

У кровати знакомая женщина — моя жена? Нет… Но я знаю, что люблю ее. Она потянулась ко мне — невероятно усталая, но теплая, любящая и счастливая. Как же ее зовут?

— Ричард! Ты вернулся!

Ничего не болит. Почему же я прикован ко всему этому непонятному оборудованию?

— Привет, солнышко, — сказал я. Мой голос… я словно говорю на чужом языке — хромые ломаные слоги.

— Хорошо-то как, дорогой мой! Привет! Ты вернулся, — из ее глаз потекли слезы. — Вернулся… — она отвязала мои руки.

Не пойму, почему я здесь, почему она плачет. Есть ли какая-то связь между этим странным местом и моим сном? В любом случае, нужно выяснить, что тут происходит.

Но мне необходимо заснуть — сбежать из этой ужасной палаты. Через минуту, все еще улыбаясь своей женщине, я снова погрузился в забытье. Без снов, без сознания, без боли, но с усталостью — я снова ускользнул из бодрствования в кому.

Когда я опять пришел в себя, палата никуда не делась. И женщина осталась на месте.

— Ну как ты?

«Моя жена, — подумалось мне. — Не помню, как зовут. Не жена. Возлюбленная».

— Я в порядке. А где это мы? Какие-то провода, трубки… Что происходит? Зачем все это? Давай смоемся отсюда?

Моя речь похожа на рваное облако — это даже почти не по-английски.

Она явно недосыпала.

— Ты изрядно покалечился, — сказала она. — Зацепился за провода при приземлении…

«Чепуха, — подумалось мне. — Никаких проводов я не видел. Авария? Не было никакой аварии. За пятьдесят с лишним лет полетов я и близко никогда не подлетал к проводам. И еще я помню шуршание шин по траве».

— Провода были уже на земле?

— Говорят, ты зацепился за них, когда был еще довольно высоко в воздухе.

— Чепуха. Они что-то путают. Я был уже в считаных дюймах от земли.

— Ладно. Путают так путают. Главное, что ты жив, дорогой ты мой, — она смахнула слезу со щеки.

— Мне что-то приснилось, вот и все. Я спал несколько минут, максимум полчаса.

Она покачала головой:

— Семь дней. Я все время была здесь, рядом с тобой. Врачи сказали, что ты можешь выкарабкаться, а можешь и… умереть от…

— Милая! Я в порядке!

— Ты сейчас под сильнейшими лекарствами. Несколько дней ты был подключен к дыхательному аппарату, к энцефалографу, к куче всяких приборов. Твое сердце… оно билось слишком быстро. Врачи беспокоились, что оно остановится.

— Быть такого не может! Я прекрасно себя чувствую.

Она улыбнулась сквозь слезы. И этой улыбкой словно бы тысячу раз сказала: «Ты — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас. И тебя ждет совершенное исцеление. У тебя не останется никаких увечий».

Так я впервые услышал то, что потом она будет без устали твердить врачам, медсестрам и мне самому в течение целой недели. А потом станет говорить то же самое уже одному только мне в течение года. Она будет повторять это мне снова и снова. И ее слова сбудутся.

Она будет твердить, что я полностью поправлюсь. А вот медперсоналу такой исход представлялся крайне маловероятным.

Но я знал, что она права. Даже если бы я был покалечен, то со временем полностью поправился бы. Но я не покалечен!

У меня был вопрос:

— Ты на машине?

— Да, — ответила она, но при этом отрицательно покачала головой.

— Мы можем уехать прямо сейчас?

— Ты пока не готов.

Долгая пауза. Следующий вопрос:

— Может быть, я могу вызвать такси?

— Повремени немного.

Вопросы кружатся у меня в голове роем мотыльков. Что произошло? У меня ведь не жизнь, а сказка. Почему же я в больнице?

Да, некоторые мои друзья разбивались на самолетах, но не я! Неужели случилось крушение? Но почему? У меня не было никаких причин нанести вред моей Пафф — моей маленькой амфибии, — а у нее не было причин вредить мне. Это не моя жизнь. Я приземлился безупречно, и уж точно ничего не повредил. Что происходит?

Я задумался о том, кто она. Мы очень близки, но она мне не жена!

Я постарался припомнить, но ответ не пришел. Я снова свалился в кому. Но она знает, что я вернусь. Знает, что я поправлюсь. Окончательно.

Когда я соскальзывал в забытье, она произнесла:

— Ты — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас. У тебя не останется никаких увечий.

На следующий день в больницу пришел мой друг Джефф, летчик и механик.

— Привет, Ричард. Надеюсь, ты в порядке.

— Все хорошо, если не считать всех этих подключенных ко мне трубок, — мой голос немного окреп, хотя и остается все еще чуть надломленным. — Сегодня же от них избавлюсь.

— Будем надеяться.

— Что там с этим крушением? Ты забрал Пафф? Доставил ее домой?

— Да.

— Она не поцарапалась при посадке?

Джефф на миг задумался, рассмеялся:

— Есть парочка царапин.

— Но откуда они? — я вспомнил свою картину приземления. Так мягко.

Джефф пристально посмотрел на меня:

— Похоже, ты зацепился за провода довольно высоко над землей. Правым колесом. Ну и дальше, сам понимаешь…

— Не может быть. Не видел я никаких проводов и крушения не помню. Я помню момент перед тем, как все потемнело. Колеса уже теребили траву и должны были вот-вот коснуться земли…

— Наверное, то была какая-то другая посадка. Не эта, Ричард. Пафф потеряла управление на высоте в сорок футов.

— Да ты шутишь!

— Если бы. Я там сделал фотографии. Когда колесо зацепилось за провода, Пафф перевернулась вверх тормашками, свалила пару столбов, и от искр загорелась сухая трава — несколько небольших очагов. Пафф ударилась о землю правым крылом, потом хвостом и рухнула на спину. За эти решающие пару секунд Пафф успела смягчить удар. Она все приняла на себя — а тебе досталось совсем немного.

— А я вроде бы помню…

— Удивляюсь, что ты вообще что-то помнишь. Жуткое крушение.

— Но у меня ничего не болит, Джефф. Полет сменился сном. Некоторое время я ничего не видел, а потом… оказался в каком-то другом месте.

— Вот и хорошо. Потому что там, после крушения, веселого было мало. Какой-то мужчина вытащил тебя из кабины. Потом прилетел вертолет, чтобы забрать тебя в больницу. Ты оказался здесь уже через тридцать минут после аварии.

— А… — ко мне внезапно вернулось ее имя, — Сабрина сразу об этом узнала?

— Ага. Мы немедля вылетели в Сиэтл. Но ты был где-то в неведомых мирах — в отключке. Кое-кто думал, что ты умрешь.

— Я решил не умирать.

— Правильный выбор. Ангелов видел?

— Насколько я помню, ни одного.

— Видимо, они решили, что с тобой все в порядке.

— А был бы рад, если бы они со мной поговорили. Пожелали бы хоть хорошего дня…

— Наверняка они с тобой беседовали. Ты неделю провалялся без сознания.

— Что ж, вспомню позже.

Прежде чем Джефф ушел, я с ним попрощался. Затем снова отключился.

Проблема маленьких больничных палат в тесноте. Никто не предполагает, что ты будешь тут путешествовать. Я лежу на предельно узкой койке — даже повернуться негде. Можно лишь лежать на спине — разница только в том, спишь ты или бодрствуешь.

Когда я закрываю глаза днем, серость палаты плавно перетекает в серость сна. Время от времени тьма за моими веками озаряется цветами и действиями.

Сон? Все очень туманно. Реальное место за стенами больницы? Будь то сон или реальное место — главное для меня оказаться отсюда подальше.

Туман рассеялся. Я оказался на поле свежескошенной травы посреди золотого лета.

Чуть поодаль стоит Тревл Эйр Дональда Шимоды — безупречно чистый, белый с золотом. Он очень органично вписывается в тишину этого утра — а рядом с ним и мой маленький биплан Флит. Обогнув фюзеляж, я обнаружил Дона. Он сидит, опершись на колесо, и ждет меня.

Словно и не было этих сорока лет… ни дня не прошло. Что-то не так со временем.

Тот же самый молодой мастер каратэ, каким я его помню, — черные волосы, темные глаза, молния улыбки, пересекающая лицо на долю секунды, былые воспоминания — и все это прямо сейчас.

— Привет, Дон. Что ты тут делаешь? Я думал… ты далеко.

— Ты действительно считаешь, что существует «далеко»? — спросил он. — Именно твоя вера в пространство-время разлучает нас, верно?

— А ты разве не веришь в то же самое? Разве не минуло много лет с тех пор…

Он рассмеялся:

— Разве мы с тобой разлучены? Надеюсь, мы неразлучны. Но мне надлежит разделять твои верования. — Он немного помолчал. — Ты даже и не представляешь, сколько здесь ангелов. И все они заботятся о тебе.

— Сотня, — сказал я с улыбкой.

Он пожал плечами. Видимо, я назвал слишком много.

— Их действительно собралось бы столько, если бы у тебя возникли настоящие проблемы, если бы им нужно было бы заставить тебя перестать наплевательски относиться к своей жизни, если бы ты не умел распознавать те уроки, которые тебе нужно усвоить.

— А если кто-то попал в беду? Например, подросток угодил за решетку?

— Десятки ангелов кружатся рядом с каждым подростком, когда тот пытается разобраться в этой действительности. Они нашептывают, что любят его таким, какой он есть, прямо здесь и сейчас.

— Но не рядом со мной.

— Ты и так все понимаешь. Иногда.

— Они не беседуют со мной.

— Они беседуют.

— Что-то я не припомню.

Он широко улыбнулся — как если бы у меня за плечом стоял его давний знакомый.

— Не оборачивайся.

Я и не обернулся.

— Чайка Джонатан Ливингстон, — произнес тихий, нежный голос.

Тот же самый голос, который я слышал много лет назад, когда бессонно бродил в ночи. Тогда я не знал, что это означает.

— Так это был ты?

А потом я снова услышал тот же голос:

— Начни выход из пикирования чуть раньше.

Я закрыл глаза и обернулся назад со смехом:

— Так это ты был в моем самолете близ немецкого города Ингольштадт в 1962 году? Ты бы явно не поместился в кабине, но это твой голос я услышал тогда за своим плечом. Я послушался совета и чудом избежал того, чтобы зацепиться за верхушки деревьев.

Я начал кое-что понимать. Кстати, голос был женский.

— Возьми правее, — сказала она.

— Лето 1968, — сказал я. — Можно открыть глаза?

— Не нужно, пожалуйста.

— Тогда мне прямо в лоб приземлялся другой самолет. Мы разминулись лишь благодаря тому, что я взял вправо.

— Рука Господня.

— В 1958, в пустыне, я едва не врезался в землю. Но тогда меня спас…

— …восходящий поток. Он приподнял твой самолет…

— Приподнял? Да там во многих местах просто заклепки поотлетали. От перегрузки более 9 g[1] у меня в глазах помутилось — я отключился и пришел в себя только в воздухе, когда самолет уже стабилизировался.

— Ты слышал меня.

— Но не понимал. Стояло раннее утро, и в пустыне было очень холодно. Я летел на скорости в 350 узлов, отрабатывая заход для пулеметного обстрела наземных целей, и начал выход из пике позже, чем следовало. Я должен был врезаться в землю, но в этот миг у меня случилась отключка. F-86 был поднят словно бы взрывом — как игрушечный. Я понимал, что это не может быть восходящий поток. Так и не понял, что же тогда произошло. И никто не смог объяснить мне случившегося.

— Я объясняла.

— Да я же тебе еще тогда говорил! Да, я понимаю, там вмешалась рука Господа! Но как…

Я почувствовал, что она отрицательно покачивает головой:

— Неужели ты до сих пор ничего не понял?

Я открыл глаза и увидел стремительно тающий туманный образ.

— Когда ты попадаешь в беду, мы даем тебе одну-две секунды, чтобы исправить ситуацию, если ты действительно в силах сделать это, — сказала она. — И лишь однажды, в том случае, когда ты уже ничего не успел бы поделать, мы изменили пространство-время. Это был именно тот случай. Можешь называть это восходящим потоком.

— Но я шел вниз под углом в тридцать градусов, — сказал я, глядя туда, где она только что была. — Когда пятнадцать тысяч фунтов железа мчатся вниз со скоростью триста с лишним узлов, то никакой восходящий поток…

Рассмеявшись, она сказала:

— Рука Господня.

— А где ты была, когда мы разбились с Пафф?

— Тебе нужно кое-что узнать об исцелении. Тебе нужно продолжить свое обучение. С Пафф все в порядке. Ее дух в порядке.

— А как же я?

— Ты — совершенное проявление совершенной Любви, совершенной Жизни, здесь и сейчас.

— А тебе обязательно оставаться невидимой?

Без ответа.

Я обернулся к Шимоде.

— Она же велела тебе не открывать глаза, — сказал он.

— Неужели так важно не открывать глаза!

— Неужели так важно непременно открыть их? Или они сообщат тебе какую-то правду? Даже несмотря на то, что ангел живет за пределами твоего пространства-времени?

— Ну-у-у…

— Вы еще увидитесь. Помнишь, ты писал о команде ангелов на корабле твоей жизни?

— Да. Штурман, оружейник, мастеровой (плотник и пошивщик парусов), без которого парусник прослужит недолго, матросы на реях, которые расправляют паруса или убирают их при наступлении шторма…

— Вот и она в этой команде. Ты капитан, а она твой старпом. Вы еще встретитесь.

«Старпом, — подумал я. — Как же мне ее сейчас не хватает!»

На поле воцарилась тишина, и я погрузился в раздумья:

— Тебе не нравилась работа Мессии. Ты сам говорил мне об этом. Слишком много людей, слишком многие ждут чудес, сами не понимая зачем. И еще неизбежная трагедия: кто-то должен тебя убить.

— Очень верно.

— Так в чем же заключается твоя работа сейчас?

— Вместо толп у меня теперь есть один человек. Вместо чудес, возможно, есть понимание. Вместо трагедии… ну, этого есть немного. Ведь крушение твоего самолета — трагическое событие, или ты бы так не сказал?

Снова повисла тишина. Ну вот, опять зашла речь о крушении. Зачем он сказал это?

— Некоторые из нас опробовали роль Мессии, — произнес он. — И никто не был успешен на этом поприще. Толпы, чудеса, самоубийства, убийства. Большинство прекратили работу. Полагаю, все прекратили. Мы никогда и представить себе не могли, что настолько простые идеи встретят такое отчаянное сопротивление.

— Сопротивление против чего? О каких идеях речь?

— Помнишь ли ты, что сказала Сабрина? «Ты — совершенное проявление совершенной Любви».

Я кивнул.

— Ну вот.

— Да. Здесь я чувствую себя исцеленным, как она и сказала. Боли нет, увечий нет, мышление ясное. Но там, в больнице… что-то случилось. Крушение самолета?

Никто не мешает нашей беседе. Клиентов нет. Никто не хочет покататься на самолете этим ранним утром.

— Почему это произошло с тобой, Ричард? — спросил Дон. — Неужели ты веришь, что твоя авария «случилась» из-за того, что ты не управлял ситуацией?

И ни слова о его собственной жизни, о том, что произошло тогда с ним, о том, кто он есть сейчас.

— Вот скажи, — продолжил он, — мне любопытно. Почему ты считаешь, что разбил свой самолет?

— Ничего я не разбивал! А мне твердят, что я зацепился за провода! Но я их не видел, Дон!

— Вот и объяснение. Ты — хозяин ситуации, когда все складывается хорошо, и ты становишься жертвой, когда теряешь контроль.

Да он меня просто дразнит.

— Я не видел… — Любой другой назвал бы его чокнутым, только не я.

— Тогда, интересно, зачем ты убедил всех, что ты разбил самолет?

Я решил не быть жертвой даже в том случае, если я ею являюсь.

— Впервые… впервые, Дон, мне пришлось… бороться за свою жизнь. Никогда прежде у меня не было такой потребности.

— А теперь есть. И ты знаешь, что одержишь победу.

Его уверенность вызвала у меня улыбку.

— Здесь, в этом месте, я и сам так сказал бы. В этом сне я уже победил. А на другой стороне случилось нечто… Я не уверен.

«Неужели этот мир разделен на разные стороны? — подумал я. — На этой стороне со мной все в порядке. На смертной стороне… я могу умереть?»

— Нет никаких разных сторон, — сказал он. — Ты прав. С одной стороны сон, и то же самое с другой. Есть некие верования. Здесь ты веришь, что с тобой все хорошо, там ты веришь, что борешься за свою жизнь. А что, если ты не справишься?

— Несомненно, справлюсь. Я… я уже совершенен, здесь и сейчас.

— Отлично сказано.

— Ничто, никогда не может причинить нам вреда, верно?

Он улыбнулся:

— Люди то и дело умирают.

— Но вреда нет. После смерти они приходят сюда или в похожее место — и они снова совершенны.

— Конечно, — ответил Дон, — если хотят. Смерть — это конец, таково общераспространенное верование. — Он нахмурился. — Ты никогда не бывал в больнице. Не имел никаких дел с врачами. И вот вдруг они входят в твою жизнь. И как же ты отреагируешь на их появление в твоей жизни — что будешь делать вместе с ними? Жить день за днем, выкарабкиваясь из иллюзии увечья обратно к вере в того, каким ты всегда себя считал. Еще одно ложное верование. Между тем это твое верование.

— Ты мыслеформа, верно, Дон? Ты — не реальный образ. Ведь все это только сон: и сенокос, и самолеты, и солнечный день?

Он подмигнул мне и поменял направление разговора:

— Не реальный образ… Нет никакого «реального образа». Реальна только Любовь. Я — мыслеформа, как и ты, — Дон слегка улыбнулся. — Мы проживаем свои собственные истории — и ты, и я, — не так ли? Мы даем себе историю, которую считаем достаточно сложной, а затем рано или поздно ее завершаем. И не имеет значения, что думают о ней другие люди, верно? Имеет значение лишь то, что думаем о себе мы сами.

Его слова застали меня врасплох.

— Нет реального образа? И реальности не существует даже в качестве мыслеформ?

— Все, что есть в этом месте, — тоже верования. Я могу их изменить, и ты можешь их изменить, когда захочешь. Этот луг и самолеты — здесь ты можешь трансформировать их, как тебе угодно. А вот на Земле подобные преобразования даются тебе сложнее. Ты убежден, что на Земле перемены требуют времени.

Он поднял травинку и оставил ее висеть в воздухе. Я знал, что здесь смогу сделать то же самое.

— Что для тебя истина, Ричард? Каковы твои наивысшие верования?

В этом месте, родившемся в результате того, что я вплотную подошел к смерти, мне легко разобраться, во что я хочу верить. И эти верования не безупречны, но для меня они уже являются серьезным шагом вперед.

— Всякий раз, когда мы думаем, что получили увечье, исцелиться следует прежде всего в своем сознании, — сказал я. — События нашей жизни зависят от того, какие идеи мы удерживаем в сознании — именно они определяют достающиеся нам испытания и дары.

— События, кажущиеся нам ужасными, необходимы для обучения, — продолжил я. — Чужие приключения вдохновляют нас, наши приключения вдохновляют других. Мы никогда не расстаемся, и нас никогда не покидает Любовь.

— Таково верование, которому я научился у тебя, Дон: ни одна смертная жизнь не истинна. Это все плоды воображения — видимость, Иллюзии. Мы сами являемся сценаристами, режиссерами и актерами своих жизненных постановок. Вымысел.

Последние слова увлекли меня прочь — я увидел образ своего бессознательного тела в больничной палате на Земле. По правую руку от меня располагается мир милых моему сердцу смертных людей, а по левую — посмертный скошенный луг. А единственной реальностью остается Любовь — ни образов, ни снов, лишь только Она.

С самого начала я не думал, что все это сон. Я летел на самолете. Потом нечто произошло, вслед за чем со мной случилось затмение и я попал в ту небесную комнату, а затем оказался здесь, чтобы переговорить с Шимодой. Как все это могло случиться? Как я оказался в больнице, если за миг до этого Пафф — целая и невредимая — летела в каком-то дюйме над землей?

У меня были ярчайшие воспоминания о произошедшем. Разве всю мою жизнь память не служила мне верой и правдой? Мой аэроплан был уже практически на земле. И там не было никаких проводов! Ничего не могло случиться. Но если ничего не случилось, почему тогда я очнулся в больнице? Ничего не могло произойти — ведь я так ясно и отчетливо помню, как мы летим над самой травой.

— Помнишь, что ты сказал мне? — прервал мои мысли Шимода. — Иллюзии — это то, что нам кажется. Они не реальны. Теперь ты думаешь, что твои воспоминания реальны, однако в этом мире ничто не реально!

— Но как отличить реальность? — Мне вспомнились наши полеты. Это было не сорок лет назад, это было прямо сейчас. Ласковый солнечный свет, наши самолеты, скошенный луг. — Ты хочешь сказать, что этот мир и мы сами, летающие над городками Америки и катающие пассажиров, — все это не реально?

— Ничуть.

Мой предыдущий сон был о больнице. А теперь я уже не опутан медицинскими трубками — радостный и здоровый, я болтаю со своим другом рядом с его Тревл Эйром и моим Флитом. Так была ли та больница реальной?

— Больница… — произнес он, — это тоже сон. И мы вместе с нашими планами катать пассажиров — сон. Пока он развивается, меняется, пока остается во власти пространства-времени — это сон. Ты ведь не совсем со мной согласен, верно? Ты думаешь, что все это реально — это место, где стоят наши самолеты, — не так ли?

— Дон, еще минуту назад я думал, что лежу в больнице. Затем я моргнул и проснулся здесь, рядом с тобой и нашими аэропланами!

— Так много снов, — улыбнулся он.

Его улыбка меня встряхнула. Что-то было не так.

— Мой самолет. Вот этот… но у меня уже давно нет Флита. Я его продал. Много лет назад.

Дон взглянул на меня вопросительно:

— Готов лететь?

— Нет.

— Ладно, — кивнул он. — А почему?

— Это тоже сон.

— Конечно. Все это — неправда. Всего лишь обучение во сне, длящееся до тех пор, пока ты не окончишь наконец школу.

— Школа во Сне?

Короткая улыбка и кивок.

Аэропланы всколыхнулись — словно внезапный порыв ветра размыл их очертания. «Едва мы воспринимаем что-то как образ, это начинает меняться», — подумал я. Когда я общался с ним в былые времена, образы земли и воды, гаечных ключей и вампиров — все это менялось. Верования? Верования.

— По поводу твоих воспоминаний, — сказал Дон. — У тебя был отчетливый образ приземления?

— Отчетливее некуда! Звук! Я слышал шелест травы, бьющейся о шасси…

— А может быть, ты решил, что крушение слишком страшно, чтобы его запомнить? Не думаешь ли ты, что просто создал образ того, чего не было, — чтобы потом вспоминать?

«Может быть и так. Но раньше со мной такого никогда не случалось», — подумал я.

Дон достал из кармана рубашки маленькую книжицу и раскрыл ее. Глядя на меня, а не на страницу, он прочел:

«Мы приходим на землю не для того, чтобы увиливать от проблем. Мы приходим сюда, чтобы прорабатывать их».

«Надеюсь, это не ко мне, — подумал я. — От этой проблемы я предпочел бы увильнуть».

— Мне нужно доверять своим воспоминаниям. Это не образ — это то, что я помню! Я был всего с дюйме от… — я моргнул. — Твой «Справочник Мессии»! Ты все еще носишь с собой эту книгу?

— Ты пообещал себе верить в собственные воспоминания, даже если они не верны? Это не «Справочник».

Это… — он закрыл книгу и прочел заглавие, — «Малые истины и краткие молчания» (Lesser Maxims and Short Silences).

— «Малые истины»? To есть менее важные, чем в «Справочнике»?

Он вручил мне книжицу.

Почему ты и почему сейчас?

Потому что ты сам попросил, чтобы было так.

Нынешнее бедствие — тот шанс, о котором ты молился и трепетно ждал, что он сбудется.

Я молился об этом? О том, чтобы оказаться на пороге гибели?! Не помню, чтобы я молился о крушении самолета. И зачем бы мне молиться о таком событии? Почему я?

А потому, что все это — на грани невозможного, вот почему. Потому что это потребует от меня абсолютной решимости, день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем — и при этом придется преодолевать уйму препятствий. Мне нужно было узнать, сможет ли моя вера преодолеть любые проблемы.

Врачи обязаны беседовать со мной о возможных последствиях — о том, что моя жизнь может никогда не стать такой, как прежде. Я же обязан сокрушить все их верования своими собственными — верованиями, которые считаю истинными я.

Они могут апеллировать ко всем знаниям материалистической западной медицины, я же стану опираться на то, что я называю духом, и на том стоять, даже если это не согласуется с моими собственными ощущениями.

Я — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас.

И это имеет для меня большее значение, чем жизнь в этом мире, в этом теле. Прежде я об этом не знал.

Я встряхнул головой и перевернул страницу.

* * *

Бесперспективные изобретения животных:

Волки на ходулях.

* * *

— «Волки на ходулях»? И как это связано с моей жизнью, Дон?

— Это одна из Малых Истин. Вполне возможно, она вовсе никак и не связана с твоей жизнью.

— Ух. И кто же написал эту книгу? Ты носишь ее в своем кармане…

— Ты.

— М-м?!

— Ты мне не веришь, да?

— Не-а.

— Открой последнюю страницу.

Действительно, я. Я написал предисловие, где рассказал о своей озабоченности судьбами овец-идей, которые нигде и никогда не были опубликованы. Под текстом стоит моя подпись.

— Волки на ходулях?

— Добрый ты, — сказал Дон. — Представляешь, сколько овец было бы спасено, если бы волки переключили свое внимание на такого рода упражнения?

— И то верно, — я улыбнулся. — Никогда не были опубликованы? Я и забыл.

— Может быть, ты изменишь свое отношение к утерянным воспоминаниям, а возможно, и нет.

— Я хочу помнить то, что произошло со мной и с Пафф на самом деле, Дон, а не то, чем подменил эти события мой разум!

— Любопытно… — сказал он. — Хочешь ли ты увидеть все заново — то приземление, которое произошло в соответствии с твоей верой и твоими молитвами, а не то, которое ты помнишь сейчас?

— Да!

— Знаешь ли ты, что все, что тебе явится, не реально?

— Я — совершенное проявление совершенной Любви.

Он улыбнулся и коротко кивнул.

…Тотчас же утро исчезло, как не бывало, а я оказался в кабине своего самолета в свете ясного полуденного солнца. Это не сон — я снова лечу, заворачивая свою Пафф в сторону фермерского поля. Все мысли только о приземлении. Шасси выпущены, закрылки опущены. Я знаю, что до земли четверть мили — мне даже на приборы смотреть не нужно.

Фонарь открыт — я ощущаю скорость лицом. Судя по звуку, летим несколько быстрее, чем следовало бы, поэтому я немного передвигаю рычаг газа, чтобы скинуть обороты. Настроение приподнятое. Хочется безупречно мягкой посадки на травку — до чего же красивый день! Не жизнь — картинка, верно, Пафф?

Она не отвечает. Просто слушает меня и говорит лишь на языке ветра, и шума мотора, и силуэтов деревьев, высящихся слева и справа от нас с просветом прямо по курсу.

На высоте в шестьдесят футов верхушки деревьев слева и справа оказались на одном уровне с нами, и мы мягко скользнули в сторону земли. Трава на посадочной полосе перед нами аккуратно пострижена, а по сторонам буйствует в полный рост. Сухая трава цвета заката.

Я услышал негромкий звук удара со стороны правого колеса, и в следующий миг, словно в замедленной съемке, самолет потерял управление. Пафф больше мне не подчиняется. Никогда такого не случалось в моей жизни. Теперь я уже не пилот, а пассажир — а Пафф… Пафф валится вниз.

Действительно ли я хочу прожить это? Возможно, все-таки лучше забыть…

Провода проскрежетали по стальной стойке правого шасси, разбрасывая искры — самый настоящий фейерверк раскаленного высоковольтного снега. Он обильно сыпанул справа, на миг брызнул вверх, затем постепенно стал фонтанчиком опадать — раскаленные добела искры, треща, как электросварка, посыпались на траву.

Пафф заваливается вперед, словно кто-то дал ей подножку на бегу. Я падаю вместе с ней — внезапное обратное ускорение ослепляет меня, как ударом кнута: и вот уже перед глазами только пелена кровавого цвета. Пафф перевернулась почти вверх колесами. Через две сотых доли секунды она под действием собственного веса высвобождается из проводов. Два столба позади нас рушатся, рисуя на траве дорожки из искр.

Следующий миг проходит в свободном падении — Пафф переворачивается на лету. Будь под нами пару сот футов, она смогла бы выровнять свой полет. Пусть немного опаленная, но она летела бы вперед.

Но она освободилась всего в тридцати футах от поверхности. Пафф изо всех сил заваливается на правую сторону в надежде спасти жизнь хотя бы мне.

Правое крыло ударяется оземь. И земля, словно гигантский точильный камень, мгновенно слизывает часть крыла.

Ремни безопасности врезаются в грудь, ломая ребра, — но благодаря им я не выпал из кабины.

Падая вниз головой, я приближаюсь к точильному камню футов на десять, затем, на высоте пяти футов, меня отшвыривает в сторону. На высоте трех футов камень останавливает пропеллер, сминает мотор позади меня — и мы тяжело оседаем на поле колесами вверх. От плечевого ремня что-то хрустнуло в позвоночнике.

Не вытекает ли бензин теперь, когда бак оказался надо мной? Если топливо брызнет на раскаленный мотор, здесь будет яркий фейерверк.

Но огня в кабине нет. Внезапно все замерло. Стоп-кадр. Никто не шелохнется — ни Пафф, ни я, висящий вверх тормашками в ее кабине.

Спасибо, милая Пафф…

И в этот момент перед моими глазами закрылось черное пластиковое забрало. Вот такие события. Кажущиеся события. В пространстве-времени ничто не реально.

Затем, чуть погодя, картинка сменилась — я уже не рядом с Шимодой, но парю в дирижабле над иным миром. И он тоже не подлинный.

В пространстве-времени всё — лишь сон.

— Вперед, — сказал Шимода.

Он знает, что один сон завершился и настала пора для следующего. Ни звука от стартера, ни ощущения взлета — один миг, и мы просто летим. Я — ведомый, справа и чуть позади него.

Дон посмотрел на промежуток между нашими аэропланами — ни словом не прокомментировав мой сон о крушении, — затем пристально взглянул на меня.

— Приблизься, — сказал он.

Я всю жизнь посвятил полетам, и полет для меня — главное. Ничто другое не имеет значения — ни воспоминания о снах, ни что бы то ни было еще. Я лечу. Мне кажется, что я и так достаточно близко — его крыло в каких-то пяти футах впереди моего. Я приблизился так, чтобы между нашими крыльями осталось два фута. Это вполне допустимо, ибо воздух безупречно тих. И для меня это почти предел. Я никогда ни с кем не соприкасался крыльями в полете.

— Еще ближе, — велел он.

Я в шоке. Ближе?

— Ты хочешь, чтобы мое крыло коснулось твоего?

— Подтверждаю. Касайся.

На миг замешкавшись, я предположил, что это иной мир, не похожий на земное пространство-время. Мне подумалось, что здесь два объекта наверняка могут пребывать в одном и том же пространстве. Дон никогда не предложил бы мне соприкоснуться крыльями, если бы это могло привести к крушению.

Я кивнул. Вперед. Если я не прав, то уже через секунду от нас останутся только обломки в воздухе.

Я стал медленно приближаться — переднюю кромку моего крыла от его элерона отделяют уже считаные дюймы.

Когда расстояние между нами сократилось до минимума, воздушные потоки, обтекающие наши крылья, подтолкнули нас друг к другу и мои крылья словно втянуло в крылья Тревл Эйра. Теперь мы как будто срослись — участок длиной приблизительно фут, где поверхности взаимно накладываются друг на друга, пульсирует разными цветами.

— Хорошо, — сказал Дон. — Итак, в этом мире невозможно такое явление, как столкновение в воздухе. Можешь двигаться как хочешь — здесь есть только дух и разум, а законов пространства-времени нет. Во всяком случае, таких, которые нельзя было бы нарушить. — Дон улыбнулся. — Но не пытайся повторить это на Земле, ладно?

Ни секунды не думая и не говоря ни слова, я подлетел еще ближе. Мой пропеллер нырнул в его крыло — никакого радужного водоворота из ткани и дерева. И ни малейшей потери управляемости моего аэроплана. Два отдельных самолета — но они наполовину слились.

Когда я снова ушел подальше в открытое небо, ни на моих крыльях, ни на его не осталось ни следа. Эго не два аэроплана, но идея о двух аэропланах, причем каждый совершенен и не подвержен разрушению — которое неизбежно ждет нас в мире смертных, когда два самолета цепляют друг друга в полете, или врезаются в здания, или обрушиваются на землю. При желании в этом потустороннем мире можно пролететь сквозь скалу.

Относится ли то же самое и к нам самим? Если мы являемся идеями о совершенном проявлении совершенной Любви, то неуязвимы ли мы для крушений, и катастроф, и болезней?

— Ой, — сказал я, — так ведь здесь и больниц нет.

Дон мог бы сказать: «Нет», — но он ответил иначе:

— Есть. Больницы — это мыслеформы, сновидения для тех людей, которые верят в смерть-от-болезни.

«Что за странная идея», — подумал я.

Мне казалось, что каждый человек, умерший от болезни, должен сразу же почувствовать облегчение после ухода из мира смертных. Именно так сделал я сам в своей коме.

Оба аэроплана остались невредимы. Я слишком привык, что так не бывает: если бы я решился прикоснуться к другой машине в полете — мы трупы! А вот и нет. Абсолютно никакого вреда — мы просто накладываемся друг на друга.

Дон повернул влево и заложил крутой вираж. Я поддал газу и повторил маневр.

— Идея проявления любви неподвластна разрушению, — сказал он. — Почему Пафф осталась невредима? Ты сам увидишь. Ее дух остался не затронут несмотря на то, что тело в земном времени превратилось в груду обломков.

Я это увижу? В моем будущем? Отличная весть! Думая об этом, я повторял маневры Дона: вывел Флита из виража и полетел прямо, несколько сбросив газ. Какое же это удовольствие — летать с ним!

— Ты совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас, — сказал Дон. — Вначале поверь в это, затем пойми это, и твое материальное тело исцелено.

— А врачи говорят, что исцеление станет результатом их мастерства, — заметил я, — их хирургического вмешательства, их лекарств!

— Иногда они действительно спасают. Иногда им удается реализовать свою любовь — исцеляет их собственная вера.

Мое тело приковано к постели в сером бетонном здании в том пространстве-времени, в которое я верил всю жизнь. И в то же время мы летим над дивными ландшафтами, столь же прекрасными, как земные.

Шимода — потрясающий учитель. Изменить мое сознание, научить меня летать духом над прекрасными землями духовного мира… я уже исцелен.

— Я не твой учитель, — сказал он.

— Да? Тогда скажи, кто он.

Его аэроплан устремился вниз, к полям, и стал парить над красочными склонами.

— Сам скажи. Каждая жизнь, которую ты придумал, все твои персонажи — они ведь не вымышленные. В процессе их создания ты увидел их дух, и вслед за этим они ожили в твоем мире. И эти учителя будут с тобой всегда.

— Все мои персонажи…

— Твои и не только — все, кого ты полюбил.

— Хорьки Бетани, Боа, Шайен, Сторми?

— Не только.

— Чайка Джонатан? Тинк? Моя маленькая Фея Идея?

— Конечно. И Флетчер, и Конни Шак Айн, и Маленький Принц, и Невил Шют, и Антуан де Сент-Экзюпери и Рэй Брэдбери. Подумай о них, пригласи их — и тебе явится представление или образ. При этом они тоже тебя удивят. Ты это знаешь.

Да. В глубине души я беседую со своими любимыми писателями.

— Невил Шют и Сент-Экзюпери, — сказал я, — а также мой друг Рэй Брэдбери — не вымышленные персонажи.

— Позволь предположить, — сказал Дон, — что они живут внутри тебя, верно? Точно так же, как и ты живешь в некоторых своих читателях. Неужели ты думаешь, что у тебя только одна жизнь, привязанная к твоей идее о теле?

— Да ладно тебе. Морочишь мне голову.

— Разве? Ты ведь тоже вымышленный персонаж, Ричард, пусть даже тебе снится сколь угодно реалистичный сон о жизни, — Дон рассмеялся. — То же самое касается — ты уж меня прости — и моей собственной вымышленной жизни.

Я посмотрел на Тревл Эйр, парящий в небе в тридцати футах от меня. Там летит мой учитель, который некогда был Спасителем, а теперь стал моим другом.

— Дональд Шимода, — сказал я, — ты вымышленный, но кажешься очень реальным!

— Как и ты.

Посреди простирающегося под нами ландшафта я увидел широкую травяную взлетно-посадочную полосу. Одним концом она упиралась в большой деревянный ангар, возле которого припаркован биплан J-1 Standard. А ведь мне уже доводилось взлетать с этой полосы!

— Иду на посадку, — сказал я, — это место мне знакомо!

— Желаю хорошо провести время, — сказал он. — Говорят, тут можно приземлиться лишь после того, как твой срок на Земле подойдет к завершению. Не знаю, правда ли это.

Знает, конечно.

— А могу ли я пробраться туда незамеченным? — спросил я.

— Попробуй, если хочешь. Время здесь течет иначе. После приземления ты увидишь своего пса Лаки, встретишь старых друзей, — он провел нас по широкому кругу над аэродромом. — Духи смертных пребывают здесь и не покидают это место даже тогда, когда кто-то решает родиться в качестве смертного.

Какие прекрасные места! Видимо, он много знает обо мне и о моей собаке. Я так скучаю по Лаки. Он прав. Если я снова встречусь с Лаки, то уж здесь и останусь.

Время течет иначе? В момент рождения мы отправляем на Землю только некоторую часть нас? А что делает другая часть, пока мы пребываем среди смертных? Подкидывает нам идеи, чтобы мы могли их обдумывать и излагать на бумаге? Предлагает различные жизненные пути? Эта вторая часть — наш духовный проводник?

— Дональд, а ты?.. — слишком сложно на данный момент. Не хочу пока этого знать. — Ладно, забудь.

— Оставим кое-что на потом, — сказал он.

— Я не стану приземляться, — сказал я. — Мне нужно снова увидеть Сабрину, продолжить свою жизнь на Земле. Это мой долг перед ней. Она не давала согласия, чтобы я погиб в этом крушении. Она постоянно повторяет эту молитвенную аффирмацию:

«Ты — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас».

— Наши наивысшие молитвы и аффирмации, — сказал он. — Они есть Любовь. Ты это знаешь.

Его аэроплан растаял в тумане. Или же это я сам улетел прочь, задумавшись о земной жизни.

Панель приборов Флита замерцала и растаяла, мир наполнился вечерней серостью — цвет больницы. Я размышлял обо всем, что сказал Шимода, — о творческой природе нашей земной жизни, о воплощении наших фантазий, о том, что некоторая часть нас ждет в загробном мире, на небесах. Волки на ходулях.

Вошла медсестра и увидела, что я улыбаюсь.

— Проснулись? — спросила она.

Я не слишком страдаю от боли тут, в больнице, — во всяком случае, не слишком замечаю ее.

Куча времени, чтобы размышлять и воображать. Зачем администрация приносит в палаты пациентов все эти стерильные телевизоры, когда нам необходимо войти в контакт с воображаемыми жизнями, которые связаны с нашими реальными? Пробуждаются наши духовные друзья — и стены неверия вдруг становятся много ниже именно тогда, когда нам больше всего нужно встретиться с ними!

Шимода сказал, что созданные мною персонажи не прекращают свое существование с остановкой потока слов. Их жизнь продолжается. Я могу увидеться с ними в любой момент их бесконечной жизни и стать свидетелем их приключений, которые не попали на страницы моих книг. Они — все они — мои учителя.

Именно здесь, в больничной палате, в мой мир проскользнула Хорьчиха Бетани[2] — в полусне ярко затрепетал вишнево-лимонный флаг ее спасательной шлюпки, а также форменный шейный платок тех же цветов.

Какое удовольствие видеть ее снова!

Отдавая честь, Бетани прикоснулась лапой к полю своей форменной шляпы:

— Разрешите взойти на борт?

Просьба была произнесена вполне серьезно и торжественно, и все же лицо ее тронула улыбка — она была рада меня видеть.

— Разрешаю, капитан, — ответил я.

Кровать и другие образы палаты растворились, сменившись белоснежными очертаниями ее спасательного катера J-101 «Решительный», который как раз отчалил от пристани и легко понесся по морским волнам в западном направлении.

Я подмигнул Бетани:

— Это я гость на твоем катере! Так что именно я должен бы был просить у тебя позволения взойти на борт.

— Ты не осознавал этого, поскольку тогда еще не покинул больницу, — ответила она. — Взойти на борт разрешаю.

Я смотрел на расходящуюся клином высокую кильватерную волну цвета соли.

— Это тренировочный выезд?

— Нет. Там пара белок терпит бедствие в полумиле от берега. Они потеряли управление своей парусной лодкой в результате обрыва фала. Позвали на помощь. Мы отбуксируем их к берегу, поближе к лесу.

— И много ли белок приходится подбирать в море?

— Не слишком, — ответила она с улыбкой.

— Крысы и мыши, — сказал я, — оказавшиеся в беде после крушения человеческих кораблей.

Я знал это потому, что сам об этом писал.

— Да, таких довольно много, — кивнула Бетани, — а еще сколько-то хорьков. Искатели приключений. Как правило, малыши. Никогда… очень редко приходится спасать взрослое животное.

Из динамика внутренней связи на мостике раздался голос:

— Капитан, впередсмотрящий правого борта видит лодку с белками по правому борту. Пеленг ноль-один-четыре.

Бетани подтвердила прием информации, полученной от Кимико:

— Ноль-один-четыре, — затем повернула штурвал на несколько градусов вправо. — Прошу прощения, — бросила Бетани мне и заговорила в микрофон: — Боа, сбавить ход до малого.

— Есть сбавить до малого.

Мотор чуть притих. «Решительный» замедлил ход, и разделенный по диагонали флаг заполоскал в воздухе несколько спокойнее.

— Носовой впередсмотрящий, занять пост у трапа по правому борту.

— Есть занять пост у трапа.

Мы приближаемся к маленькой парусной шлюпке. Ее главный парус кое-как собран и подвязан после аварии — насколько это удалось двум горе-мореплавателям. Видно, что обе белки испытывают огромное облегчение оттого, что спасательный катер хорьков все-таки сумел их обнаружить.

— Впередсмотрящий левого борта, подготовить трос для буксировки.

— Есть.

Худощавый хорек сбежал вниз по лестнице и стал рядом с Бетани, которая как раз подрулила к шлюпке белок.

— Боа, стоп машина.

— Есть, стоп машина! — Урчание сдвоенных винтов затихло.

Бетани развернула катер и легла в дрейф параллельно с лодочкой. Винсент подал белкам лапу, помогая взобраться на борт, Харлей подхватил трос, заранее привязанный к носовому кнехту, прошел на корму, дождался, пока шлюпка прошла вдоль правого борта, оказавшись позади, и прикрепил трос к буксировочному кнехту.

— Винт чист, — крикнул Харли.

— Боа, малый вперед.

— Есть, малый вперед.

Мотор сбросил несколько оборотов, приводя винты в движение, и мы стали набирать ход.

— Смотри-ка, — сказал я. — Ты все еще занимаешься этим, хотя книга была опубликована довольно давно.

— Та книга не обо мне одной, — ответила Бетани, — она о спасательной службе хорьков. До того у нас истории не было, но ты взялся за перо и все это появилось: годы службы, вся наша история, придуманная и осуществленная, когда ты писал эту книгу.

— Многие годы стали реальностью, когда я написал эту повесть? Книга изменила вашу жизнь?

— Да. Это сделали твои слова, игра твоего воображения. Наше время — время воплощения воображаемых историй. Позволь мне поблагодарить тебя.

— А я и не знал.

— Книга сейчас ходит по миру. И те, кто ее прочел, теперь тоже знают нашу историю. Не только мы, но все хорьки из Хроник имеют свою маленькую историю, которая может изменить многих из нас — и воображаемых хорьков, и смертных. Ты ведь об этом не знал, верно?

— Я люблю истории. Люблю вас всех.

— И мы тебя любим, Ричард. Ты в своих повестях рассказал о кодексе хорька, о том, что среди хорьков нет злодеев, и о том, что мы всегда следуем своим наивысшим идеалам. Возможно, раньше никто такого не делал — никто так не писал о нас, — но теперь появилась твоя книга, и ничто отныне не может отменить нашу доброту по отношению друг к другу и по отношению к людям.

Она нажала кнопку внутренней связи:

— Впередсмотрящий правого борта, «Решительный» в твоем распоряжении. Встань на рейд в десяти лапах от берега возле леса, отвяжи шлюпку и высади экипаж на берег.

— Есть принять командование.

Пушистой молнией вниз по лестнице на мостик примчалась Кимико.

— По вашему распоряжению принимаю командование, мэм.

— Командование передаю, — сказала Бетани, и Кимико приняла штурвал из ее рук, бросив быстрый взгляд на меня.

Капитан провела меня вниз на палубу.

— Все эти истории — сама любовь, переложенная на бумагу, знаешь ли ты об этом?

— Конечно.

— А любовь — единственная сила во Вселенной. Ты сделал нас реальными… никто до тебя. Осознаешь ли ты свое влияние на людей?

— Нет. Я пишу о приключениях, — я улыбнулся капитану. — И немножко о любви.

— Возвращайся к смертной жизни, Ричард. Наши жизни тесно переплетены с твоей. Мы — твои ученики и в то же время учителя. Мы никогда не умрем. Как и ты.

Она сняла свой шейный платок с цветами своей лодки и своей команды и повязала его мне.

— Бетани…

— От всей команды. От каждого из нас. Пока живы, мы будем нести с собой твою любовь.

Покидая судно, я отсалютовал флагу и капитану — таков обычай хорьков.

— Спасибо тебе, дорогая Бетани.

И она исчезла. В один миг исчезли «Решительный», Харли, Кимико, Боа, Винсент, Бетани… Книга. Однако для меня мир хорьков и их благородный Кодекс продолжают жить.

Как могу я забыть их истории?

Больница. Это тюрьма.

Как сбежать? Когда глаза закрыты, они видят иначе, слышат иначе.

В ангаре сумрак — тени и тишина. Я увидел обломки Пафф — моей амфибии. Они аккуратно сложены на цементном полу.

Это похоже на смерть: обломки правого крыла, погнутые и поломанные распорки, вся верхняя часть фюзеляжа, от носа до хвоста, помята, искорежена, разбита в результате падения вверх колесами. Очень похоже на смерть.

— Ох, Пафф! — вскрикнул я.

— Ричард? — отозвалась она заспанно.

— Ты в порядке? — спросили мы одновременно в два голоса.

— Со мной все хорошо, Пафф. Пара царапин. Но сдается мне… ты приняла на себя весь удар.

— Нет. Ты сейчас смотришь на мое смертное тело. Подозреваю, что я и сама бы воскликнула «Ох!», если бы увидела тебя сейчас.

Я рассмеялся.

— Я — не тело, Пафф. Как и ты.

— С тобой все хорошо.

— Я не помню крушения. Мне сказали, что я не погиб лишь благодаря тому, что сделала для меня ты за последние две секунды.

— Я старалась, Ричард. Я в порядке. Неразрушимая.

И вот она уже стоит тут — ее безупречная форма гордо возвышается посреди ангара, увенчанная мотором. Цепи смертного мира соскользнули с фюзеляжа, не причинив ни малейшего вреда. До чего же прекрасный символ — ни единой царапинки на лакированных боках.

— Я рада, что у меня получилось. Мне нравилось иметь тело. Однако это ощущение опасности… не очень-то приятно осознавать, что моя жизнь здесь, на Земле, зависит от столь хрупкого и ранимого тела. Ветра, столкновения, провода. Но все же у этого есть какой-то смысл, — она улыбнулась. — Не знаю какой, но смысл есть.

Глубокая мысль. Если мы духи — неразрушимые, — тогда почему тревожимся о телах?

— У нас нет тел, Пафф. Мы вообразили их — ради забавы, ради историй, ради трагедийности. Вот и ты сделала то же самое. Твоя история состояла в том, чтобы погибнуть, защищая своего пилота в крушении здесь, на Земле.

Долгое молчание. Затем тишину нарушил ее спокойный голос:

— Я сделала, что могла. Лучше уж я, чем ты. Основная часть удара пришлась на крыло, — она на пару секунд замолчала, заново переживая случившееся. — Для тебя ведь полеты тоже закончились?

— Ну, это вряд ли! Я летал большую часть своей жизни, и возможно, здесь, на Земле, на это потребуется некоторое время… но я вернусь к полетам. Возможно, через несколько месяцев. Если нет, то я просто умру, Пафф. Нет смысла жить здесь, если я не смогу летать.

У нее не было никаких причин для крушения. Это все — не ее проблемы. Это я не заметил проводов. Это мне нужна была какая-то встряска, чтобы жить дальше.

— Прости, Пафф. Это я виноват. Не увидел проводов.

— Нет. Я тоже виновата. Я заметила провода за секунду до крушения, но думала, что мы пролетим. Ошиблась…

— Тебя отстроят заново, — продолжила она после паузы. — Ты ведь пока еще не хочешь покидать Землю, верно?

— Думаю, у меня есть миссия. Я сделаю все, что нужно, чтобы восстановиться. Но мне не нужна жизнь без полетов! — следующие слова словно бы всплыли из какого-то заброшенного уголка моей памяти. — Ты тоже, Пафф. Ты спасла мне жизнь! Я починю нас обоих.

— Я тоже? — в ее голосе прозвучала нотка надежды. — Ты все еще лежишь в больнице и при этом уже планируешь восстановить меня?

— Восстановить нас. Не этого ли требует дух, когда мы выбираемся из-под обломков собственных жизней, — не требует ли он, чтобы мы превратили собственную жизнь в аффирмацию? Мы — совершенные проявления совершенной Любви здесь и сейчас. У тебя не останется никаких увечий.

— Правда? Ты и меня восстановишь?

Сама идея, что я могу этого не сделать, немыслима. Я сделаю все, что необходимо, и я знаю, что уже говорил об этом раньше во время какой-то встречи, когда был в коме. Не помню подробностей — но я давал это обещание. И если сегодня кто-то скажет мне, что это невозможно, значит, этот человек сам принадлежит обломкам. Мы снова полетим.

— Да, восстановлю. Я не самолетостроитель, Пафф, но я знаю одного человека…

— Во Флориде.

— Во Флориде. Валькария. Тот аэродром, где ты родилась в пространстве-времени.

— Как…

— Я выйду с ним на связь. Мы погрузим на грузовик твое тело, твои крылья, твой мотор, и ты проедешь эти 3000 миль до его ангара.

— Для меня будет… честью… снова летать с тобой.

Я дал обещание ей, она — мне.

Ангар наполнился светом и жизнью — а ведь еще час назад здесь было так тоскливо. Свет позолотил сломанные распорки Пафф. Она будет летать.

— Спасибо, Ричард.

— Ты ведь знала, верно? Ты уже слышала от меня это обещание раньше, во время той встречи. И ты спрашивала себя, вспомню ли я.

— Предполагалось, что ты не вспомнишь.

— А я и не помню. Однако уверенность в том, что мы оба останемся жить — ты и я, — это не интеллектуальное воспоминание, а эмоциональное. Я не помню слов — если там вообще произносились слова, — для меня важен лишь факт, что мы с тобой снова полетим.

— Только мысли, не слова, — подтвердила она. — И некоторые из них… впечатляют.

Ее торжественный тон насмешил меня.

— Вначале мне нужно будет исцелиться самому. Но еще до полного моего исцеления… твое тело отправится во Флориду. А там, через три-четыре месяца, ты снова будешь в небе. Если, конечно, ты не предпочтешь переместиться с земных небес в свои собственные.

— Не мои небеса, Ричард, наши небеса. Земные небеса — это смертная жизнь, обучение через иллюзии. А следующие небеса… это шаг выше. Однако я предпочту еще полетать с тобой тут. Нам ведь нужно завершить кое-какую историю, правда?

— Обязательно. Крушение было всего лишь одной главой нашей истории. Это, конечно, важная глава. В каждой повести должно быть испытание — удар, который может сокрушить всю историю. Но скоро все это останется позади. Мое тело исцелится, равно как и твое. И мы полетим.

— Твой выбор, — сказала Пафф. — С точки зрения смертных я буду спать… просто груда обломков. А настоящая я будет летать в небесах духа. Но когда ты призовешь меня обратно, я вернусь, — она улыбнулась. — Абсолютное подчинение.

Она на минутку задумалась.

— Возможно, с новым телом я стану немного другой. Наберись терпения — подожди, пока я вспомню, кто ты такой. Возможно, я буду напугана. Смертные — и люди, и самолеты — медленно восстанавливают свой дух.

— Да, ты такая же, как другие смертные, — сказал я с улыбкой. — Не сомневайся. Мне достанет терпения.

— Будем ждать.

— Возможно, ты захочешь другое имя, Пафф? Чтобы в нем отобразилась твоя решимость пройти это испытание?

— Мне мое имя нравится, — ответила она. — Если бы я была четырехмоторным транспортным самолетом, и ты совершал бы на мне беспосадочные кругосветные перелеты… я и тогда оставалась бы Пафф. Ты знаешь, что означает мое имя: хрупкая и в то же время вечная, совершенное проявление любви[3], — она усмехнулась. — А ты сам хочешь новое имя?

— Ну уж нет, благодарствую, — рассмеялся я. — Оставим прежние имена. До скорого, Пафф.

— Пока, Ричард.

Цвета поблекли, ангар снова погрузился во мрак, безжизненные обломки Пафф на полу.

Ее жизнь, как и моя, продолжится после смерти. Что там говорил Шимода?

Когда приходит бедствие и когда приходит благословение, всегда задавай себе вопрос: «Почему я?»

Причина есть. Ответ есть.

Пришла полночь, может быть, тысячная полночь с тех пор, как умер Лаки. И вдруг я ощутил его вес на моей больничной койке. А я ведь не раз слышал подобные рассказы — о том, как наши любимые животные после смерти приходят, чтобы еще раз прикоснуться к нам.

Тела рядышком нет — только тяжесть, — но я точно знаю, кто это.

— Привет, Лаки, дружище!

Ни лая, ни звука — лишь ощущение знакомого тела. Я отчетливо представляю себе, что он есть где-то тут, во тьме, — мягкая шерсть, темно-серое с бронзой туловище, белоснежные лапы и такой же белый галстук на груди… выглядит он очень представительно.

Сколько раз мы с моим шелти бегали по полям и лугам возле нашего дома — Лаки любил притаиться в высокой траве, чтобы через несколько секунд пружиной взлететь высоко над зеленью и большими скачками помчаться ко мне. Как прекрасен он сейчас, в ночи… эти темные глаза устремлены на меня. И мысли вместо слов:

— Привет, Ричард. Побегаем?

— У меня тут маленькая проблемка…

Он обдумал мой ответ.

— Пока я жил на Земле, у меня тоже была проблема, — наконец произнес пес. — А сейчас нет. Кстати, вот здесь ты вполне можешь побегать.

И тут я проснулся в месте, напоминающем мой дом — но не совсем. Здесь все очень ухоженно — совсем не так, как в тех диких местах, где я живу. И здесь я действительно могу бегать — как и обещал Лаки.

Сам он трусит рядом со мной, как в прежние времена.

Я перешел на шаг, чтобы и ему не приходилось спешить. Солнце разрисовало тропинку узором — летняя игра света и тени в лесу. Тихий полдень.

— Что с тобой тут происходило, Лаки? Все это время — с тех пор, как ты ушел.

— Не ушел, — ответил он. — Послушай: Не ушел!

Смерть — это детская вера в место, вера в пространство и время. Друг для нас реален, пока он близко, пока мы можем видеть его, пока можем слышать его голос. Когда же он переходит в иное место и умолкает — он ушел, он мертв.

Самому Лаки было проще, чем мне: он мог быть со мной, когда только пожелает, и только удивлялся, почему это я его не вижу и не глажу. Затем он понял, что таковы мои верования. И однажды они изменятся.

И теперь моя ограниченность уже совсем перестала печалить его. Эта проблема свойственна всем смертным.

— Я всегда был с тобой, — сказал Лаки. — Однажды ты это поймешь.

— Лаки, а каково это — умирать?

— Совсем не так, как виделось вам. Вы были так печальны. Вы с Сабриной обнимали меня, а я просто поднимался над телом. Ни малейшей печали, никакой грусти. Я делался все больше и больше… становился частью всего. Я в воздухе, которым вы дышите. Я всегда с вами.

— Эх, Лаки. Как я по тебе скучаю!

— Ты скучаешь, потому что не видишь меня, — но я же здесь! Я здесь! Я — все то, что ты любил во мне. Я — дух, и именно это и есть тот самый Лаки, которого ты любил! Я не ушел, не умер — не было такого никогда! Ты каждый день гуляешь по полям с Майей и с Жа-Жа, и я всегда бегу рядом!

— А они тебя видят, Лаки?

— Майя иногда видит. Она на меня лает, но Жа-Жа видит только пустое пространство, ты тоже не обращаешь внимания…

— А почему она лает?

— Возможно, я виден ей не полостью.

Я рассмеялся.

Лаки взглянул на меня.

— У меня время течет не так, как у вас на Земле. Мы вместе в любой момент, когда захотим быть вместе — как сейчас.

— Да, земное время не таково. Мы называем подобные моменты воспоминаниями, — мне кое-что припомнилось. — А ведь ты все это время то и дело на нас поглядывал. Я чувствовал, что ты о нас думаешь.

— Я по-прежнему вас люблю.

— Когда ты умер, я нашел двух медиумов, практикующих общение с животными. Один на восточном берегу, другой — на западном. Послал им твою фотографию. Звонил им.

— И что же они сказали?

— Сказали, что ты задумчивый. Серьезный.

— Вовсе даже не серьезный! — он устремил взгляд вперед, туда, куда вела нас тропинка. — Разве я был серьезным?

— Нет. В свой последний год ты много улыбался. Думаю, серьезным ты был исключительно на той фотографии.

— Я улыбался, когда ты пытался от меня спрятаться, помнишь? Я убегал вперед, а ты останавливался и прятался за деревом.

— Да. Я закрывал глаза и старался не дышать.

— И, конечно же, я тебя находил. Очень скоро ты слышал, что я уже рядом. Слышал мое дыхание.

— Это было так весело, Лаки! Я хохотал на весь лес.

— Мне всегда было отлично известно, где ты прячешься. А ты этого не знал? — (Лаки полагает, что люди не слишком умные животные, но они добры к собакам.) — Так что по поводу серьезности медиумы неправы. А они передавали какие-нибудь мои слова?

— Ты рассказывал, что было после твоей смерти. Ты покинул нас, а потом стал расти, расти…

— Я стал размером во всю Вселенную. Осознал, что я — всё. Они об этом говорили?

— Они оба сказали, что ты всегда с нами. В каждом нашем вдохе. Ты — часть нас.

— Близко к правде. Вы — часть меня. Я чувствовал, что вы со мной. Я много о вас думал.

— Они рассказали, почему ты умер.

— О том, что я не хотел быть больным и бессильным?

— Да.

— Хорошие медиумы.

— Они сказали, что ты не грустишь. Не скучаешь о нас.

— У меня не было причин грустить. Я знаю, что мы всегда вместе. У меня не было того ощущения утраты, какое было у вас, — он взглянул на меня. — Вернее, есть у вас.

— Лаки, так больно было смотреть, как ты умираешь… и с тех пор от тебя ни весточки.

— Я сожалею. Дело в ограниченности мировосприятия у смертных. Это в равной мере касается смертных собак. Вероятно, и я тосковал бы, если бы вы умерли, а я остался на Земле, — он устремил взгляд в чащу, потом снова посмотрел на меня. — Я частенько возвращался. Вы меня не видели. Но я знал, что вы увидите, когда сами умрете. Вопрос веры. И как только это произойдет, время исчезнет.

Вопрос веры? Да что же происходит? Лаки стал моим учителем?

— Так происходит, когда заканчивается жизненный срок, — сказал он. — После пересечения Радужного Моста мы все становимся намного мудрее, это неизбежно.

— Но это ведь людская история — Радужный Мост.

— Это исполненная любви мысль, а поэтому верная. Есть много идей, которые едины для всех существ, — Мост в их числе.

— Я спросил, вернешься ли ты. Медиумы ответили, что ты еще не решил. А если соберешься, то нам предложат щенка — это будет кто-то, живущий к югу от нас.

— Я действительно не решил… до сих пор. Вы ведь подумываете о переезде. Мне нужно осмотреть ваше новое жилище. Мне необходим простор, чтобы бегать. Разбаловался я в вашем нынешнем доме, — он покосился, чтобы увидеть, улыбнулся ли я его словам.

— Сомневаюсь, что мы переедем, Лаки.

— Посмотрим.

— Это твой дом. И мой тоже.

— Ничто на Земле не твой дом. И ты это знаешь.

Мы некоторое время молча шли к дому на вершине холма. Лаки улегся на крыльце. Я сел рядышком и оперся о шестидюймовую колонну, подпирающую крышу. Пес положил морду мне на колени.

— Вот мы и вместе, — сказал я.

Он не шевельнулся, не изменил выражения физиономии, только скосил на меня свои серьезные глаза.

От этого я, как всегда, рассмеялся.

Я пригладил шерсть на его белоснежной шее — короткое ласковое прикосновение.

Я задумался: если Лаки говорит, что он всегда с нами, как это характеризует его сознание? Нет ни времени, ни пространства. Любовь везде. Он счастлив. Он учится. Ему невозможно причинить боль. Он видит нас и знает нас. Он видит возможные варианты будущего. Он может сделать выбор в пользу того, чтобы снова жить рядом с нами.

Если это легко и просто для шетландской овчарки, почему это сложно для меня?

Медсестра включила свет и стала менять простыни, переворачивая меня так и эдак.

— Слава богу, что вы пришли, — сказал я. — А то я чуть было не уснул!

— Сейчас два часа ночи, — ответила она мягко. — В два часа ночи мы меняем простыни.

Нужно выбираться отсюда. Я здесь погибну. Я скучаю по своему псу. Я хочу умереть.

Предполагается, что мне нужно некоторое время полежать в больнице — подлечиться. Слишком долго. Я закрываю глаза, реальность меняется.

Открываю глаза в полете. Шимода в этот раз — мой ведомый. Он летит чуть поодаль левее меня. «Здешнее время течет как-то иначе», — подумал я.

— Недостаточно быстро, — сказал Дон.

— Время?

— Исцеление.

— Да. Не быстро, — я поднял Флита чуть повыше и облетел по кругу живописный холм. — А здесь у меня все хорошо, Дон. Здесь я исцелен мгновенно. Но часть меня остается на Земле, в больнице. Можешь ли ты найти меня там и исцелить — снова поставить на ноги?

Он немного помолчал:

— Полагаю, ты знаешь, чего хотели люди, когда я был Спасителем.

Еще бы! Ну конечно знаю: Исцели меня. Накорми меня. Дай мне денег.

— Прости.

Нет ответа.

Я повернул туда, откуда мы прилетели, — на сенокос.

— А может быть, ты преподашь мне интенсивный курс целительства? Никогда не просил тебя об уроках, но лечиться моим способом… это так медленно.

— Твой способ — это именно то, чего ты хочешь. — Он подлетел чуть ближе и мы полетели плотным строем. — Хочешь ли ты, чтобы я это сделал за тебя? Хочешь, чтобы я исцелил тебя на Земле мгновенно? И тебе даже ничему не нужно учиться. Позволишь мне это сделать?

Вот так все просто: нужно только позволить ему это сделать. Кто-то спросит: «Как вам удалось оправиться после крушения? Вы полностью выздоровели! Мгновенно!» А я отвечу: «Не знаю… меня исцелил Спаситель».

— Хм… нет, — ответил я. — Просто намекни, как сделать это побыстрее, но я хочу исцелиться сам.

— А если я тебе подскажу, тогда исцеление будет делом твоих рук или моих? Сейчас исцеление тебе не нужно — это знание тебе потребуется, когда ты вернешься на Землю… Неужели ты действительно должен ждать Спасителя, который тебя вылечит, вместо того чтобы прислушаться к собственному пониманию? Собственного понимания тебе недостаточно?

— Нет уж, — сказал я, — я все сделаю сам, благодарю.

Я знаю, как это делается. Мне только нужна практика.

— Тебе нужна практика, — сказал он.

Я бросил на него хмурый взгляд через несколько ярдов, разделявших наши кабины. Он невинно улыбался.

Что-то он знает об исцелении, чего не знаю я.

«А что я знаю о полете такого, — подумалось мне, — чего не знают люди, не являющиеся летчиками? Возможно, и здесь то же самое?»

Я знаю, что существуют законы аэродинамики, работающие в пространстве-времени. Самолеты летают, используя эти законы. Разберись, как функционирует самолет, как работают элементы управления, выучи несколько простых правил — и тогда управлять самолетом легко.

Я знаю о существовании законов духа. Они работают вне пространства-времени. Я подчиняюсь этим законам в качестве духа — в том числе и тогда, когда верю в тело. Нужно разобраться, как работает дух — несколько простых правил, — и тогда жить совершенной духовной жизнью совсем легко.

— Провода прямо по курсу, — сказал ведомый.

Зачем им тут провода? В мире духа провода не нужны и в телефонах нет необходимости.

— Роджер[4]. Провода, — сказал я. — Попрактикуюсь, как летать сквозь них. Они здесь не проблема.

Через несколько секунд наши аэропланы встретились с проводами и прошли сквозь них. Ничего не случилось.

«Все отлично, — подумал я. — Здесь катастроф не бывает. А что мне нужно на Земле для мгновенного исцеления?»

Практика.

В детстве я любил валяться в траве и представлять себе, что лежу на краешке облака. Облака были пушистые и теплые. Поскольку мой дух легче летнего воздуха, я мог оставаться там так долго, как пожелаю, плыть по небу вместе с ними и смотреть вниз, на Землю. Я мечтал о предстоящих приключениях — о том, какие места и времена ждут меня впереди.

— Не это ли случилось после крушения? Я летал на облаке?

— Такое было ощущение, — сказал Шимода. — Что-то вроде того.

— Почему это произошло? — спросил я.

— Ты забыл. Хочешь, чтобы я предположил?

— Да.

— Ты хотел, чтобы твоя жизнь завершилась в хаосе. Ты хотел, чтобы у нее вообще не было смысла — просто красивая жизнь, которая завершится тем, что ты зацепишься за провода, погибнешь сам и разобьешь свой самолет. Таков был конец твоей истории, а это…

— Разбить свой самолет? Завершить жизнь в хаосе — еще куда ни шло. Чтобы у нее не было смысла — не слишком на меня похоже… — но желать, чтобы разбилась малышка Пафф? Невозможно!!!

— Может быть, я ошибаюсь, — сказал он. — А сам ты как думаешь: почему ты зацепился за провода после того, как пятьдесят лет избегал их, избегал столкновения с другими аэропланами, избегал всевозможных уток, орлов и стервятников, избегал штормов, молний, метелей, сбоев работы двигателя, обледенения крыльев, тумана, огня…

— Мне везло? — предположил я.

— Пятьдесят лет везло, а потом вдруг перестало?

— Хочешь, чтобы я разобрался, верно? Ты полагаешь, что «невезение» — не ответ. Ты думаешь, что мне будет не по душе жить с «невезением».

— Уйма людей живут с «невезением», — ответил Дон. — Почему не ты? Объясни мне, почему ты зацепился за провода и едва не убил себя. Врачи говорят, что эти травмы и сейчас еще могут тебя прикончить. И ты угробил Пафф…

Его слова пробудили некий тихий тайный уголок моего сознания.

— Нет, Дональд, я не убил себя. И я не угробил Пафф.

Он пожал плечами.

— Разве ты не видишь? Я прожил удивительную жизнь, — сказал я. — Со мной ничто не происходит без веской на то причины. И прежде никогда не случалось ничего, что поставило бы под угрозу мою жизнь или жизнь Пафф. Мне никогда не приходилось изо всех сил бороться против того, что могло бы меня убить.

— Поэтому ты решил зацепиться за провода, Ричард, и рискнуть жизнью?

— Я точно знал, что произойдет. Я знал, что смогу выйти в иной мир и поговорить с духовными друзьями, пока тело мое будет бороться со смертью. Смерть не входила в мои планы, хоть я и знал, что если я устану, то в любой момент могу передумать и сдаться. Я хотел вступить в трудную и долгую борьбу, чтобы выйти из нее победителем через год. И я хотел, чтобы Пафф тоже оправилась. Она сделала все, чтобы сберечь мне жизнь, и преуспела в этом. Приняла удар на свое крыло…

— Трудная и долгая борьба… разве не это происходит сейчас?

— Ну да.

— А когда ты снова сможешь летать, твоя история завершится?

— Некоторая часть ее, несомненно.

Возобновление полетов — это замечательное окончание истории о нашей борьбе со смертью, о встречах с нашими духовными проводниками и персонажами книг, о жажде жизни.

— Именно ради этого и произошло крушение. Именно ради этого я зацепился за те провода — толстые высоковольтные провода. Я прикоснулся к смерти, чтобы жить дальше.

— И ты напишешь о случившемся?

— Возможно. Пафф в последние секунды приняла на себя удар… в несколько этапов. Неужели ты не видишь, что она это сделала для того, чтобы я выжил и смог вернуть нас в небо. Моя задача — ни в коем случае не умереть раньше, чем наша история подойдет к своему завершению.

— Многовато драмы в твоей жизни. А не подумывал ли ты о том, чтобы стать Спасителем?

— Нет. Послушай, — впервые я увидел в хаосе смысл. — Моя задача, Дон, состоит в том, чтобы восстановиться самому, отстроить заново Пафф и отойти от наших прошлых верований. Восстановиться в эти наши самые худшие дни, преодолев наихудшие страхи — как ее страхи, так и мой.

— Именно поэтому ты и стал писателем? Чтобы пройти через эти приключения?

— Именно поэтому мне удалось прожить всю эту историю: жизнь, смерть и снова жизнь. Именно поэтому я есть я в этой жизни.

— Драматично. Позитивно. Реально. А ведь ты мог сделать эту историю и вымышленной.

— Ox, — сказал я, — я действительно мог сделать эту историю вымышленной! — Я рассмотрел эту идею. — Нет. Придумай я все это, читатели никогда не поверили бы, что такое действительно произошло. А когда все реально, они могут искренне сказать: «Интересная история!»

— Так ты устроил все это ради интересной истории, Ричард?

— Таковы уж мы, смертные. Мы любим свои истории.

Я проснулся. В палате никого. Здесь очень уныло. Маленькая комнатка с бетонными стенами, панорама Сиэтла за окном. Меня со всех сторон окружает бетон, если не считать маленького квадратика, где виднеется залив, пара деревьев и аэропорт вдали.

Неужели и это — часть моей истории? Вся эта борьба и это место. Через год все это станет только воспоминанием, но сейчас — это сейчас. Мне хочется отстроить себя заново, но без всех этих проблем с врачами и медсестрами.

Никогда я не жил в такой крохотной клетушке — тут даже пройтись негде, если бы я мог ходить. Час за часом, день за днем гул стенных часов — тех, что отсчитывают время… Недавно Сабрина заново научила меня читать их показания.

Я подобен разумному инопланетянину, который ничего не знает об этом мире, но очень быстро учится. Не могу встать — сил не хватает. Нет даже сил — и слава Богу, — чтобы есть больничную еду.

Мое тело сильно потеряло в весе. Я совсем отощал от голода, сам того не заметив. Мышцы сошли на нет… Как можно было столь быстро потерять так много собственного тела?

Я должен полностью отстроить себя заново — притом что у меня совсем нет сил ходить, даже если бы я помнил, как это делается… без пищи, без малейшего желания делать все то, чего хотят от меня врачи.

Однако где-то поблизости дух-проводник нашептывает мне, что хуже быть уже не может. И это отнюдь не означает, что теперь мне предстоит умереть от лекарств или от их отсутствия. Это означает, что теперь путь — только вверх. Мне нужно по крохам собрать волю к жизни и применить ее.

Кровать стала моим склепом. Чем дольше я там лежу, тем слабее становлюсь, — рано или поздно она высосет все мои силы и я умру.

Кажется несправедливым, что я лежу на койке, которую можно просто откатить в морг и объявить мое дело закрытым. «Выжил в авиакатастрофе, но затем умер от лекарств и осложнений».

А разве лучше было бы, если бы я просто остался лежать на лугу рядом с Пафф? Если это лучше, тогда что хуже?

Смерть — это радость и покой. Смерть — это жизнь! Я мог бы несколько часов пролежать рядом со своим самолетом и выиграть радость смерти. Смертным нужно столь многому учиться, они думают, что смерть — это враг, наихудший исход! Вовсе нет, бедняжки. Смерть — это друг, снова возвращающий нас к жизни.

Но я борюсь, словно смертный. Я не дам сломить себя. Мне нужно научиться есть, научиться ходить, научиться думать и говорить. Бегать, считать в уме, взлетать на Пафф, лететь куда захочу и приземляться так мягко, чтобы слышать шуршание шин о траву. А перед этим мне нужно снова научиться водить машину — что намного сложнее и опаснее, чем летать.

И выполнению всех этих жизненно важных задач препятствуют стены моей крохотной больничной палаты. Врачи и медсестры полагают, что это тихое уютное местечко, в самый раз для больного. Они добрые люди — те из них, кого я знаю.

Мне нужно выбраться отсюда!

Сабрина сняла комнату неподалеку от больницы, чтобы удобнее было ухаживать за мной. Она каждый день беседует со мной, терпеливо выслушивает мои заявления о том, что я хочу Домой, и твердит мне об одной-единственной реальности, едва я всплываю из сна: «Ты — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас. У тебя не останется никаких увечий».

Если бы она не помнила все время о том, что существуют вещи, непостижимые для медицины, я бы умер? Да.

Как бы я выкарабкался — обессиленный, разбитый, не способный приподнять туловище больше, чем на 30 градусов по отношению к кровати, без спинного корсета, притом что корсет этот причинял еще больше боли, чем попытки сесть без него?

У меня обнаружились болезни, которые могут развиться только в больнице. Я начал перечислять их здесь — получилось восемь строчек. Я удалил этот список.

Тот самый человек, который так не любил физиологию и биологию в старших классах и постоянно прогуливал эти уроки, вдруг оказался в тесной и душной больничной палате.

Я слышать ничего не хочу о лекарствах и процедурах — спасибо, не нужно. И все же я здесь, и мне навязывают кучу разных медикаментов — навязывают люди, которые верят в больницу, а не в дух. А я покорно делаю то, что они велят.

Три месяца в больнице! Я перенес это, научился вставать, начал подумывать о том, чтобы учиться ходить… И вот теперь наконец моя решимость продолжать голодовку, мое нежелание следовать рекомендациям медперсонала, мои постоянные просьбы, чтобы меня отпустили домой, возымели действие. Мне все равно, что будет означать для меня возвращение домой — смерть или жизнь. Просто отпустите!

Итак, меня выписали из больницы и дали направление в хоспис, поскольку я близок к смерти. Мое состояние назвали: «Отсутствие позитивной динамики».

Сабрина в ярости:

— Он не умрет! Он полностью выздоровеет! Он едет домой!

Врач неохотно изменил направление: «Выписан домой».

Наконец! Мне больше не хочется умирать. Лаки знал то, чего не знал я… мы встретимся достаточно скоро.

Внезапно я снова могу смотреть в привычные окна, откуда видны соседние острова, птицы, небо, облака и звезды. В моей гостиной все та же арендованная больничная койка — но тут нет улиц и нет бетона. Вокруг меня книги, два помощника — специалисты по реабилитации, домашняя пища, забота.

А как меня исцелил бы Дональд Шимода, если бы я попросил его о помощи? Зная, каковы его истины, я понимаю, что этот процесс вообще не отнял бы времени — полное мгновенное исцеление.

Что же мне делать прямо сейчас? Никакой помощи от моего друга… Помощи нет, но есть мое наивысшее ощущение того, что есть истина.

Я задумался о смерти. Как и у всех, у меня бывали моменты, когда смерть пролетала в миллиметре от виска, но никогда прежде не было таких продолжительных испытаний моей наивысшей истины, ничего такого, что давило бы на меня день за днем, навевая мысли:

«Ты не можешь сидеть, не можешь стоять, не можешь ходить, не можешь есть (ладно-ладно: ты не хочешь есть), не можешь говорить, не можешь думать — неужели не ясно, что ты беспомощен? Смерть так желанна — никаких усилий, просто расслабься и пускай тебя унесет в иной мир. Послушай меня. Смерть — это не сон, а новое начало».

Прекрасные мысли, если ты чудовищно устал. Когда кажется, что держаться уже невозможно, проще всего отпустить текущую жизнь.

Но мы отряхиваем эти навеянные мысли — если только хотим продолжать жизнь, которая пока еще не совсем завершилась.

Что я должен сделать, чтобы снова жить?

Практиковать.

Практика: я вижу себя совершенным. Каждую секунду новый образ совершенства — снова и снова, секунда за секундой.

Практика: моя духовная жизнь совершенна в этот самый миг. Каждый день, каждый час мой ум наполнен совершенством — знанием о том, насколько я совершенен в духе. Я — совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас.

Практика: выбрать радоваться тому, что я уже совершенен сейчас. Я — совершенное отображение моей духовной сущности. Всегда и вечно совершенен. Таким меня знает Любовь, таким себя знаю я сам.

Практика: я не являюсь материальным человеком из плоти и крови. Я — совершенное проявление совершенной Любви.

Практика: я знаю, что совершенная природа моего духа способна повлиять на верования моего тела, превратив его в зеркало духа, свободное от ограничений внешнего мира.

Практика: тело изначально совершенно в духе. Земля — это мир, предлагающий нам веру в заболевания. Я отвергаю эту веру. Я — совершенное проявление совершенной Любви.

Практика: ложные верования не могут терзать нас сами по себе. Они обретают силу оттого, что мы принимаем их. Я отрицаю эту силу, отвергаю ее. Я — совершенное проявление совершенной Любви.

Практиковать снова и снова, никогда не отступая от осознания совершенства. Когда прекратить практику? Никогда.

В первый день я прошел шесть шагов — вторая тройка из последних сил. Я — совершенное проявление совершенной Любви.

На следующий день двадцать шагов: я — совершенное проявление совершенной Любви.

Еще днем позже — сто двадцать: я — совершенное проявление совершенной Любви.

Поначалу у меня кружилась голова, когда я пытался встать. Это прошло, благодаря практике — благодаря непрестанному повторению известной мне истины.

Я — совершенное проявление совершенной Любви здесь и сейчас. Никаких увечий не останется.

Практика на поддержание равновесия на напольной вертящейся платформе и на пышной подушке, брошенной в углу комнаты. Моя задача научиться стоять прямо на шатких поверхностях… Я — совершенное проявление совершенной Любви… стоять, не падая.

Со временем я сменил пижаму на уличную одежду. Я — совершенное проявление… начал тренироваться на электрической бегущей дорожке.

Две сотни шагов в один день.

Три сотни на следующий.

Четверть мили.

Я начал выводить своих шетландских овчарок Майю и Жа-Жа на прогулки. Полмили по неровной проселочной дороге — вверх-вниз, вверх-вниз. Я — проявление совершенной Любви.

Миля… совершенное проявление совершенной Любви.

Полторы мили. Я неотделим от Любви.

Две мили. Начал совершать пробежки. Я — совершенное проявление…

Аффирмации реальны. Ничего больше нет в мире, кроме моей любви к Сабрине и любви к шелти.

Любовь реальна. Все остальное — сны.

Я отказывался от лекарств — одного за другим — и вот наконец совсем перестал принимать их.

Я совершенное проявление совершенной Любви здесь и сейчас. Никаких увечий не останется.

Дело не в словах, дело в их воздействии на мой разум. Всякий раз, когда я или Сабрина произносим их, я вижу себя совершенным существом и мой ум считает это правдой.

Меня не интересует видимый образ моего физического тела. Я снова и снова вижу иную сущность — духовную и совершенную.

Видя это и чувствуя это, я соединяюсь со своим совершенным духом и дух кое-что делает — производит некий побочный продукт, дополняющий мою веру в тело, и в этом продукте отображается моя духовная сущность.

Имею ли я представление о том, как это работает? Ни малейшего. Дух живет за пределами иллюзий и исцеляет нас от нашей веры в них.

Моя задача — позволить истине духа восстать из его мира. Разве это так уж сложно?

Семь месяцев Пафф пролежала в ангаре с покореженными крыльями и распорками, с помятым хвостом и корпусом — застывшая картинка крушения.

Порой я захаживаю в ангар, чтобы повидать ее, но вижу только тело — как совсем еще недавно люди видели мое.

Как будто какое-то чудовище с немыслимыми пятнадцатиметровыми ладонями поймало ее, словно муху, смяло и швырнуло оземь. Когда же она замерла, разбросав огни по траве, зверь утратил интерес к ней и побрел себе прочь.

Она невредима — ее дух. Она спит, и ей снятся полеты.

Пафф сделала все, что могла успеть за две секунды, — и спасла мне жизнь. Теперь мой черед спасти ее.

Приехал Джим Рэтти — человек, который построил и отремонтировал множество самолетов-амфибий.

Совпадение. У него нет никаких особых дел на Северо-Западе — он работает в нескольких тысячах миль к юго-востоку отсюда, во Флориде.

Я очень обрадовался, что он тут, но радужных надежд не испытал. Скорее всего, он скажет, что случай слишком сложный — очень многое сломано. Проще и дешевле купить новый самолет.

Он не проронил ни слова, осматривая ее тело в ангаре, — увидел пробоины в корпусе, расколотый нос, смятый хвост, разбитый мотор и пропеллер, сплющенный радиатор, искореженные распорки и целый град разрозненных обломков.

Я заглянул в кабину. Через треснувший плексиглас видны поломанные приборы, панель погнулась, стрелки индикаторов застыли, где попало. Алюминиевые трубки рамы искорежены, одна толстая металлическая стойка разломалась надвое и вонзилась в пол в дюйме от того места, где была моя нога.

Обшивка одного крыла и хвоста смята, словно неудавшаяся страница в писательской мусорной корзине. Фонарь в дюйме над моей головой разбит вдребезги. Почему я не погиб?

Наконец тишину ангара нарушил голос Джима. Его слова потрясли меня:

— Случалось мне иметь дело и с худшими случаями.

Я просто онемел. Он восстанавливал самолеты в худшем состоянии?

Он ласково положил руку на разбитый корпус.

— Я могу починить ее для вас, если хотите. Погрузите все в крытый грузовик, включая, конечно же, поломанные крылья и хвост, и отправляйте в мою мастерскую. Ваша Пафф не так плоха, как вам кажется. Через несколько месяцев будет летать, как новенькая.

Это первый день после крушения, когда я рад за Пафф. К тому времени, когда я сдам экзамены и восстановлю свою летную лицензию, к тому моменту, когда я приеду во Флориду, она будет готова летать самостоятельно!

Так просто. Оказалось, что ее дорога еще не закончилась. В ангаре вдруг появляется Джим Рэтти и говорит: «Я могу починить ее».

И за считаные секунды — так же быстро, как произошло само крушение, — с моего сердца упал тяжкий груз.

Мы с Пафф будем летать — в точности так, как мы и обещали друг другу!

— Что происходит, Дон? Мои последние секунды крушения — это было безупречное приземление. Но теперь я знаю, что случилось… мои воспоминания, они были вымышлены!

— Все жизни — вымысел, Ричард.

— И ты — вымысел?

Он рассмеялся.

— Тот я, которого видишь ты, тот ты, которого вижу я, — мы все вымышленные.

— Я не так-то уж и уверен…

— Позволь рассказать тебе маленькую историю, — сказал он. — Однажды, еще до того, как родилась мысль о времени, во всей Вселенной была одна-единственная сила. Любовь. Она была, есть и всегда будет единственной Реальностью, единственным Законом всей жизни. Она не меняется, она никого не слушает. Ты можешь называть ее Богом или Демоном, можешь считать, что ее нет, можешь думать, что она жестока или нежна, — она не слышит, ей безразлично. Она — Всё. Точка. Абзац.

— Когда мы обрели свое кажущееся бытие, — сказал он, — когда мы обрели миры форм и фантазий, обрели нашу Вселенную переменчивых образов из звездной пыли, Любовь не приняла во всем этом участия — она не делала ничего. Любовь — Единственное, Что Есть, за пределами пространства, за пределами времени, везде и повсюду.

Он замолчал.

Я вслушался в тишину.

— И? — спросил я. — Что она сделала?

— Ничего.

— Продолжай свой рассказ. Я хочу услышать, что произошло.

— Уже услышал. Рассказ окончен.

— А как насчет нас?

— Ничего. Мы — вымысел. Разве реальность как-то связана со снами?

— Что мы можем сделать, чтобы стать реальными?

— Ничего. Мы и так реальны. Глубочайший источник жизни внутри нас — любовь. Ничего другого не существует. Отражая реальность любви, мы не можем умереть. Мы не живем здесь, в мире пространства-времени. Ничто здесь не живет. Ничто вообще не живет, помимо любви.

— А в чем цель жизни здесь? — спросил я.

— Где?

— В пространстве-времени. На это должна быть какая-то причина.

— Нет. Реальность не разговаривает с верованиями и не слушает их. Реальность не принимает форм, поскольку формы ограниченны, а реальность есть Всё, без границ.

— И нет никакого значения, добры мы или злы? — спросил я.

— Нет. Что добро для одного, то зло для другого. Слова ничего не значат для Всего. Оно неразрушимо, оно вечно, оно — чистая Любовь.

— А мы — ничто? С точки зрения… Всего.

— Вся наша жизнь, — ответил Дон, — есть проявление Бытия, проявление Любви. Важно не то, что мы делаем, но сама любовь. Тебе не под силу это понять, пока ты живешь в мире пространства-времени, на Земле, где есть вера в увечье и смерть.

— Ты говоришь, что я могу в любой момент умереть?

Он рассмеялся.

— Любовь не может умереть, и ты это знаешь. Раздражение, ненависть, желание, чтобы дела обстояли не так, как обстоят, — все это уходит в тот самый миг, когда ты отпускаешь кажущийся мир. Уходит. А то, что реально, то, что не рассеивается, — остается твоим навсегда.

— Как только ты поймешь, что бессмертен, — продолжал он, — начни провозглашать силу Любви даже тогда, когда она невидима, и ты выйдешь далеко за пределы иллюзии пространства-времени. На протяжении всей истории единственная сила, которую мы никогда не теряем, — это наша сила освобождаться от пространства-времени — радость смерти, которая отнюдь не является злом, ибо она ко всем приходит с любовью.

— Так кто же тогда ты? Ты — всего лишь образ? Или друг, представляющий собой мыслеформу, которая является мне в те минуты, когда я готов умереть?

— Мы все происходим из верований в собственную смертность, — ответил он. — Таков и я.

— А как ты выглядишь? Когда не облачаешься в свою мыслеформу для меня?

— Никак не выгляжу. Формы не существует. Возможно, маленькая искорка света, возможно, нет.

— Когда-нибудь то же самое будет и со мной? Я — твой друг — не имею формы?

— Когда-нибудь? А может, уже сейчас?

После одиннадцати месяцев веры в силу Любви я понял, что риск потерпеть неудачу остался позади. Я уже могу ходить, бегать, чувствую себя легким и здоровым — и нисколько не хочу быть таким, как прежде.

Мои помощники — те славные души, которые помогали мне каждый день, — отправились к другим пациентам, и история моего успеха стала частью истории их успехов.

Я готовлю себе нехитрую еду, самостоятельно выполняю упражнения, забочусь о своих шелти.

Оглядываясь назад — а я делаю это каждый день, — я задаю себе вопросы. Я понимаю, что нет такого явления, как смерть, полное прекращение осознания. Я понимаю, что мы можем переключиться с одного состояния сознания на другое — очень простой и легкий переход, простой, как пробуждение от сна.

Но для чего мне был нужен тот опыт в комнате-дирижабле, где никто не сказал мне ни слова? Другие, оказавшись на пороге смерти, получают словесные послания от людей, остающихся здесь. Тем не менее кто-то же повесил табличку: «Не выпади через дверь». Честно говоря, мне этот знак не был нужен. Я бы предпочел иметь проводника, который объяснил бы мне то, что я увидел:

— Добро пожаловать в сон о посмертной жизни. Я твой проводник в этом путешествии. Мы бы с удовольствием предоставили тебе аэроплан, но из-за того, что это твое путешествие было столь внезапным, я воплотил такую идею летательного аппарата, какую смог. Надеюсь, что тебе здесь комфортно. Ты получишь три шанса остаться здесь либо вернуться на Землю…

Тут кто-то его поправил:

— …или вернуться на Землю, как ты ее знаешь. Пожалуйста, выскажи свои три ответа ясно и четко.

— Какую-то часть своего путешествия ты не вспомнишь, поскольку она представляет варианты выбора, отличающиеся от того жизненного курса, который для тебя намечен. Мы надеемся, тебе понравилось твое путешествие, и надеемся также, что ты никому о нем не расскажешь. Твое путешествие предназначено исключительно для тебя, а не для других.

Сны остались позади, теперь нужно переходить к моим решениям в качестве смертного.

Оправившись после крушения, я поехал в гости к своему другу Дэну Никенсу. Он предоставил мне гостевую комнату в своем доме во Флориде, где он живет со своей женой Анной. Я нечасто принимаю подобного рода приглашения. Прямо скажем, редко. Однако двумя годами ранее мы вместе с ним пережили так много приключений и преодолели так много препятствий, перегоняя наши маленькие амфибии от побережья к побережью… Хуже всего были акулы в Мексиканском заливе и пески Долины Смерти… ну да ладно, это совсем другая история. Суть в том, что мы — друзья.

А теперь нас ждет новая задачка: выяснить, умею ли я еще летать.

Дэн и Джен (так зовут его аэроплан, близнец моего) — насколько же они важны для нас с Пафф! После крушения Дэн пролетел по тому же злополучному маршруту, что и я. Он сделал это почти сразу же после того, как были восстановлены разорванные провода.

— Ты никак не мог их увидеть, — сказал он. — Тебе в глаза светило солнце, а провода становятся заметны только в самый последний момент. Единственный твой шанс состоял в том, чтобы зайти на посадку с противоположной стороны — так, чтобы ветер дул с хвоста.

— Без разницы, — сказал я. — Все равно ответственность на мне. За штурвалом был я.

— Знаю. Но провода ты увидеть не мог.

Дэн заметил, как бы между прочим, что у Джен есть запасная пара крыльев и комплект хвостового оперения… Возможно, Пафф согласится принять все это? Она может все это взять, если пожелает.

«Удивительно, — подумал я, — это как раз то, что нужно. Ведь правое крыло Пафф уничтожено практически полностью, хвост смят в гармошку в результате удара. И ведь эти два аэроплана пролетели вместе через всю страну — многие и многие мили, над реками, озерами и пустынями. Сейчас Пафф попала в беду. А ее сестра Джен предлагает спасительную помощь».

Поскольку Пафф пребывает без сознания, этот дар от ее имени принял я.

Наутро я забрался в кабину Джен. Дэн сел в кресло второго пилота. И вот, после десяти месяцев на земле, я запустил мотор аэроплана, вырулил к пандусу и спустился на озеро. Оказавшись в воде, поднял шасси, и мы медленно поплыли вперед, прогревая мотор. Шасси подняты, вспомогательный насос включен, закрылки опущены, триммера установлены. Несколько секунд прогазовки — и вот Джен уже готова к полету, как и я.

— Все в порядке, Дэн?

— Самолет твой, — ответил он. — В любое время.

Полный газ, и в считаные секунды Джен поднялась над озерной гладью, оставив позади себя шлейф водяных брызг — словно снег с солнца. Мы летим.

Десять месяцев на земле… Растерявший воспоминания ум еще недавно беспокоился о том, смогу ли я снова ходить, смогу ли снова летать, — и вот теперь, когда земля стремительно уходит вниз, вместе с ней остаются позади и тревоги.

Несмотря на мое волнение, полет и теперь остается для меня родным домом — все как прежде.

Не могу сказать, что управление самолетом — сложное ремесло или что летчикам доставляют удовольствие сами по себе трудности и испытания, которые сулит полет.

Да, признаю, что летчикам нравятся небесные задачки: полет по приборам, воздушная акробатика, планеризм, овладение гидросамолетом, полет на многомоторном самолете, на грузовом воздушном судне, трансконтинентальный перелет, управление пассажирским лайнером, пилотирование в группе, воздушные гонки, испытание самодельных машин, эксплуатация антикварных аппаратов, сверхлегкие аэропланы, военные самолеты. Но над всем этим стоит ощущение, что мы едины в своем искусстве — мы прикасаемся к красоте полета.

Вопреки всем моим опасениям, полет остался для меня естественным состоянием — так же, как это было всегда. Несколько приземлений и взлетов на травяных полосах — полное владение ситуацией. Если мое ощущение полета в чем-то и изменилось, то лишь в одном: мне стало проще летать, чем несколько месяцев назад.

Через несколько недель я сдал экзамен — час собеседования и час летной практики. Я восстановил свою официальную лицензию — теперь я снова имею полное право летать сам.

Почему я думал, что это может быть сложно? Разве в мире, который мы любим, бывает сложно?

А несколько недель спустя пришла весточка от Джима Рэтти, реставратора самолетов. Вот уже одиннадцать недель Пафф находится у него в мастерской.

Он удалил все безнадежно поломанные детали — смятые части корпуса, разбитый фонарь, искореженный металл, растрескавшийся пластик…

Снял мотор и отправил на капитальный ремонт. Поменял провода и переключатели, проверил все электрические цепи, починил радиопередатчик. Покрасил, подогнал и установил подаренные Дженифер крылья.

И вот настал день, когда ее тело восстановлено. Пафф снова полна жизни, ее мотор дышит — она готова к полету! У нее не осталось воспоминаний о случившемся.

Той ночью мне не удалось уснуть. Я видел ее в полусне: новенькая, с иголочки, она уткнулась носом в прибрежный песок. Какое наслаждение прикоснуться к ней снова. Слов нет — чистое наслаждение.

— У нее очень красивая душа, у твоей малютки Пафф.

Шимода сидит на песке, любуясь игрой солнечного света на корпусе аэроплана.

— Разве у машин есть душа, Дон? — хотя сам-то я прекрасно знаю, что у Пафф она есть. Я часами разговаривал с ней во время наших совместных полетов.

— Как и все, в чем отражается красота, она, конечно же, наделена душой.

— Она — сталь и пластик.

— А ты — кровь и плоть, — улыбнулся он.

— А ты?

Дон расхохотался.

— Я — мыслеформа, помнишь? А все остальное — твой вымысел. Наш с тобой вымысел.

— У тебя есть душа, Дональд. Дух, в котором отражается любовь. Совершенная Любовь. А как насчет Пафф?

— Дух довлеет над всем, — сказал он. — Дух исцеляет все.

— Исцеляет от смерти.

— А это не нужно. Смерть — иное лицо жизни. Ты же видел… это любовь, переход от одной жизни к другой.

Он прав. После того как посетишь смерть, после того как увидишь красоту, ожидающую нас с той стороны, страх уходит. Еще совсем недавно не было ни одной книги об опыте умирания. Теперь такие книги занимают целые полки в библиотеках. Верования, переживания многих людей…

— А Пафф?

— Ты сам видел. Когда она разбилась, жизнь ушла из ее тела — подобно тому, как она едва не ушла из твоего. Но ты все равно мог с ней разговаривать. Она не испытывала боли, не испытывала душевных страданий. Равно как и ты, пока был без сознания.

— Жаль, что я не поговорил с ней тогда.

— Ах, ты имеешь в виду твою веру в те семь дней, о которых ты якобы почти ничего не помнишь. А как ты думаешь, что могло происходить в то время? Полагаешь, ты с ней не разговаривал? Вот странно.

— Что-то было. Я помню, что для меня жизненно важно было подготовить тело Пафф, чтобы туда снова мог войти дух и мы бы опять встретились в этом мире. Полагаю, я ей пообещал, что мы снова будем летать.

— Смотри-ка, Ричард: ты начинаешь вспоминать. Ты думаешь, что сам выдумал эту историю. Вполне возможно. И именно тебе решать, какой в ней смысл.

Я взглянул на него с полуулыбкой:

— Можно, я скажу тебе слово, а ты объяснишь мне его смысл?

Он кивнул.

— Валькария.

Дон рассмеялся:

— Увлекся мифологией, что ли?

— Нет, — сказал я. — Так что же означает слово Валькария? Я выбрал его не произвольно. Это не игра. Итак, оно означает…

— Валькарии — дочери древнескандинавского бога Одина. Они были валькириями. Они решают, кто из воинов погибнет в битве. Затем валькирии отводят погибших бойцов домой. Это те герои… или героини, которым предстоит новая жизнь, — он улыбнулся. — Ты это хотел узнать?

Я молчал, переваривая его слова.

— Ричард?

— Дон. То место, куда мы отвезли разбитую Пафф… тот ангар, где Джим Рэтти отстраивает ее заново… Знаешь, как называется это место?

— Понятия не имею. Просвети.

— Этот аэродром называется Валькария.

Я снова взглянул на спящую Пафф. Она не проронила ни слова, но выглядит очень счастливой — чувствовалось, что она готова снова испытать свое тело. Наша история подошла к развязке, которую мы обещали друг другу. И никто — кроме духов и наимудрейших друзей — не скажет, что история эта вымышленная.

В четверг мы с Дэном и Джен отправились на аэродром Валькария. Мы приземлились и подкатили к ангару Джима. У ворот, омытую солнечными лучами, я снова увидел Пафф — впервые.

В прошлый раз я видел свою амфибию, когда ее выгружали из грузовика — преимущественно обломки. Сейчас, через один год, три недели и три дня после крушения, Пафф снова стала такой, как и прежде — много, много дней назад.

Как будто и не было никакого крушения. Как будто Время поняло, что все это было ошибкой, и стерло любые свидетельства произошедшего. Джен остановилась возле ангара Валькарии, чтобы поприветствовать отважную сестру — героиню, отдавшую ради меня свою жизнь, чтобы теперь возродиться заново.

Я ласково прикоснулся к Пафф и медленно обошел ее вокруг. Она спала — кабина зачехлена, а на чехле буквами цвета полуденного неба вышито ее имя.

— Прости, — сказало Время, которое немного пошатнулось, но теперь снова восстановило равновесие, в эту самую минуту, когда ошибка была исправлена.

Я подошел к корпусу, прижался щекой к теплой ткани чехла и вдруг заплакал от радости и печали. Я плакал из-за того, через что ей пришлось пройти — и мне вместе с ней, — а также из-за того, что мы теперь снова вместе! И ничто не напоминает о крушении.

Мне подумалось, что нет никаких причин горевать о Пафф, ведь она сейчас со мной — в эту самую минуту. Пространство-время вынуждено было подчиниться той аффирмации, которую мы столь часто произносили: ты совершенное проявление совершенной Любви, здесь и сейчас.

Никогда прежде в моей жизни такого не бывало: погибло близкое существо — и ничего не поделаешь, нравится тебе это или нет. Снова и снова я убеждался, что Пафф мертва, об этом свидетельствовали истории очевидцев и фотографии. Но вот пришло это утро, когда вдруг оказалось, что она жива, равно как и я. А крушение — только образ на фотопленке. Ведь я сам живу не на картинках, и она тоже. Пафф сегодня здесь, и она готова к полету!

Мне хотелось плакать еще, но я взял себя в руки и вытер слезы. Если я захочу, то поплачу где-нибудь в укромном месте, оставшись наедине с ней… не здесь.

Я еще раз обошел вокруг нее. Слезы высыхали на моих щеках. Нет больше груды обломков. Ни в ангаре, нигде. Не существует. Пафф здесь, такая же, как всегда, — ее тело безупречно, ее дух сладко спит.

Она молчит. А может быть, это все было лишь игрой моего воображения? И тут я ощутил послание от нее, на полуязыке… «Кто ты? Где я? Оставь меня в покое!»

Пафф, это же я! Мы снова живые, оба!

Никакого ответа, даже на полуязыке. Теперь она — самолет, машина, не помнящая о своей душе, ни сном ни духом не ведающая о том, через что мы вместе прошли. Возможно, у нее теперь тоже есть ложные воспоминания, как это было у меня? Неужели она забыла, что сделала ради спасения моей жизни?

Мое тело когда-то тоже было машиной без воспоминаний: «Что это за место? Кто ты? Где я? Могу ли я уже уйти отсюда?»

Ее дух сказал мне: «Наберись терпения — подожди, пока я вспомню, кто ты такой».

Мне тоже потребовалось время. Точно так же оправится и она. Уж время-то я могу ей дать.

Я еще долго снова и снова посылал ей приветствия — возможно, это происходило только в моей голове… но пришла пора уходить. Мой друг Дэн все это время молчал.

— Пора, — сказал я.

Он кивнул и ловко забрался в кабину Джен.

Впервые за год я щелкнул главным тумблером моего аэроплана, затем включил вспомогательный насос, открыл воздушную заслонку и поставил переключатель магнето в режим «оба». Что ощущала при этом Пафф?

Похоже, ничего. Она помнит себя самолетом, но не духом. Пропеллер лениво сделал первый оборот, затем мотор запустился, завертелся, стрелки индикаторов поползли вперед — давление масла, температура двигателя, тахометр дошел до отметки 2000 оборотов в минуту. Все эти процессы произошли, но Пафф не проснулась, как это бывало с ней раньше. Похоже, теперь она просто машина.

С панели приборов пришли хорошие новости: машина к полету готова.

Я попрощался с Джимом, не находя слов, чтобы сказать ему, как много он значит в нашей жизни, — объяснить этому человеку, как много сделал он для исцеления моего духа, когда вместе со своими валькириями невероятным образом полностью исцелил мою Пафф. Он знал. Он знал.

Мы покатились по длинным рулежным дорожкам к началу главной взлетно-посадочной полосы. Дэн шел левее центральной линии, а мы с Пафф. — позади него и правее.

Все узлы в порядке, закрылки опущены, вспомогательный насос включен.

Он просигналил: «К взлету готов?»

Я кивнул.

Дэн устремил взгляд вперед, мотор Джен взревел в полную силу, аэроплан устремился вперед.

Я сделал то же самое: газ на полную, тормоза выключить… «Поехали, Пафф!»

Ни слова — ни от нее, ни от Шимоды, ни от Лаки, ни от Бетани. Она просто мчалась вперед, окутав нас шумом своего мотора. Я держался в сотне футов позади Дэна на случай, если мотор Пафф откажет. Не отказал. Казалось, что я управляю новехонькой машиной, все работало безупречно — как и обещал Джим.

Если Пафф еще не проснулась, то уж я наверняка бодрствовал. Во время первых полетов нужно быть начеку — что-то может отказать. Но все было в полном порядке. Когда Дэн перешел в горизонтальный полет на высоте в тысячу футов, я передвинул ручку газа чуть на себя, чтобы тоже перейти в крейсерский режим. Мотор замедлился. Теперь он стал издавать тихое спокойное гудение, едва доносившееся до рек и равнин под нами.

Впереди до самого горизонта простираются заболоченные земли Флориды. Топей здесь намного больше, чем обитаемых земель! Я постепенно расслабился, все мои опасения не оправдались — зато сбылось то, на что я так надеялся.

Дэн пошел на снижение над озером.

— Поднять шасси, — произнес он. Это означает подготовку к приводнению. Я налетал всего пять минут, а он уже предлагает посадку на воду.

— Есть поднять шасси, — отозвался я.

Мною снова овладело беспокойство. Я замедлил самолет, не слишком уже обращая внимание, заговорит ли Пафф. Закрылки опустил, дважды проверил, чтобы шасси были подняты, а тем временем мир поднимается нам навстречу. Озерная гладь перед нами ласкова — ни птиц, ни аллигаторов, только мы и вода. Выровнялся в нескольких дюймах над поверхностью и стал понемногу опускать аэроплан. «Будем надеяться, что ничего не отвалится», — подумал я, впервые сажая свою амфибию на воду.

Раздался звук — корпус коснулся воды, чуть подскочил и снова опустился на озеро. Нас окутало облако брызг, постепенно опадающее по мере того, как мы сбавляем скорость и ложимся в дрейф. Дэн и Джен, приводнившиеся раньше, наблюдают за нами со стороны.

Ничто не отвалилось. Благодарю тебя, Джим. Пафф тихо шла по воде — озерная лодочка. И тут же мы снова воспарили — лесные птички, вспорхнувшие в небо.

Я вздохнул. Все идет, как и должно. Пафф опять летает. Безупречно! Я снова и снова думаю-передумываю эту мысль. Пафф жива! И я тоже, кстати! Мы летаем!

И все же в уме бродит тревога: почему Пафф молчит? Не волнуйся. Она сказала, что ей нужно время, чтобы снова прийти в сознание. Вообще-то аэропланам нет нужды болтать. Это только Пафф имела привычку беседовать со мной, и она заговорит снова. Терпение.

Час спустя мы увидели свое домашнее озеро — синяя простыня воды: ветер теперь стал даже тише, чем при отлете.

Тихое скольжение по воде. Когда брызги от приводнения улеглись и Пафф замедлилась, я выпустил шасси и поплыл вслед за Джен, коснулся колесами песка, выкатился на берег — и вот мы дома. Никаких проблем — ни в воздухе, ни на воде, ни на земле.

Моторы заработали вхолостую, а через пару секунд и остановились. Тишина.

Несколько секунд стояла тишина, а потом я расхохотался. Это совершенно новое чувство. Теперь, когда не нужно следить за приборами, теперь, после того, как мы с Пафф полтора часа пробыли в воздухе… и все работает! Все эти последние месяцы, наполненные надеждой, что Джим сумеет снова поднять ее в воздух. И он сумел. А Дэн твердил, что мы будем летать вместе. И мы сегодня летали.

Дэн тоже смеется. Над нашими неосуществимыми надеждами — они неосуществимы все время, пока мы еще только надеемся, но наша вера шаг за шагом превращает их в реальность. Неосуществимо. Реально. Смешно.

Мы сидим в своих кабинах, в нескольких метрах друг от друга и хохочем.

— Фантастика, Дэн! Пафф снова летает!

— И прекрасно летает. Как я ждал этого полета!

— Потрясающе. Просто потрясающе. Когда осуществляется мечта длиною в год…

Он выскользнул из своего аэроплана и прикоснулся к крылу Пафф.

— Что она сказала по поводу того, что вы снова летаете вместе?

— Ничего. Ни слова.

— Ни слова? Странно.

— Она сказала… ее дух сказал мне много месяцев назад, что ей потребуется время, чтобы вспомнить, кто она есть, и тогда, возможно, мы будем снова разговаривать.

— Хорошо, — сказал он. — Я верю в Пафф.

Нам нужно еще кое-что с ней сделать. Некоторые мелочи. Установить указатель поворота, нанести завтра же антикоррозийную смазку на все новые…

— Дэн, — сказал я, когда мы занялись этим. — Джим не использовал повторно ни единого старого болта, когда крепил крылья и хвост. Ни единого! И теперь мне нужно нанести «Пар-аль-кетон» на миллион болтов.

— Это он правильно сделал, — ответил Дэн.

Наутро мы с Дэном снова отправились в полет.

Совершили еще несколько приводнений. Взлетая с поверхности озера после последнего приводнения, Пафф сказала:

— Привет.

И больше ни слова до конца полета. Дух Пафф был прав по поводу ее возрождения к жизни.

Все это — в пространстве-времени: новость о моем крушении когда-то облетела все мировые СМИ, а о том, что мы снова в полете, никто не сказал ни слова. И ни слова о том, что Пафф снова заговорила.

Следующей ночью мне приснилось, что я лечу на Пафф вместе с моим другом Доном Шимодой.

— А они закончатся? — спросил я. — Иллюзии?

— Конечно. В тот самый миг, когда мы проникаемся верой, что отделены от Любви, мы попадаем в Кажущийся Мир — на миг или на миллиард лет. Каждый мир и каждый загробный мир, каждая возможность ада и рая — все это танцы под музыку наших верований. Насколько мне известно, верования говорят на одном языке — языке иллюзий. Прогони иллюзии, и верования рассеются. И ты сразу же обретаешь единство с Любовью — которое, собственно, было всегда.

— А ты здесь не един с Любовью?

— Нет. Я дух-проводник, такой же, как и ты.

— Такой же, как и я? Жаль тебя разочаровывать, Дональд, но, полагаю, ты заблуждаешься. Я — волк, который учится ходить на ходулях. Слишком часто падаю.

— Возможно. С точки зрения смертных важно лишь то, что ты завершил свою историю, которая была так важна для тебя с того самого дня, когда вы с Пафф пережили иллюзию крушения. Ты не погиб, и Пафф не погибла. Вы пережили все это, вы извлекли уроки, вы на практике прошли определенный путь — и в результате ваш дух изменил верования в отношении ваших тел.

— Что ж, я должен был попробовать. У меня получилось. Это работает для всех?

— Нет. Это не работает для тех, кто убежден, что верования не могут изменить тело.

Я задумался над этим. Я слушал аффирмации моей сердечной подруги Сабрины. И я сам тысячи раз твердил то же самое за последний год!

Я еще раз прошептал ключевую фразу моей истории, которая будет истинной всегда — и для тебя, дорогой читатель, и для меня: