Падать всегда неприятно. Особенно если тебе помог в том собственный ученик. Этот парень оказался на редкость способным. Месяц настойчивых тренировок, и результат налицо — учитель повержен.

Встав с мата, я похлопал парня по плечу и направился в раздевалку. До конца тренировки оставалось минут двадцать. Приняв горячий душ и быстро собрав вещи, я вышел в коридор.

Фуада я заметил еще во время разминки. Его атлетическая фигура невольно обращала на себя внимание. Одет он был, как всегда, безукоризненно: светлый костюм, модная сорочка, светло-коричневая папка для документов. Все было подобрано в тон, все было изысканно строго и отнюдь не вызывающе.

— Привет, — сказал я, входя в ложу.

— Здравствуй, — ответил Фуад, протягивая мне руку.

В ложе, кроме нас, никого не было. Шум, доносившийся из спортивного зала, полностью заглушал наши голоса.

— Ты, как вижу, не ожидал моего прихода? — после небольшой паузы спросил он, закуривая тонкую длинную сигарету.

— Вообще-то, да.

— Ну, тогда будем считать, что мой приход для тебя — приятная неожиданность, — невозмутимо продолжал Фуад, — тем более, что я пришел по очень важному делу. Ты, кажется, собирался написать статью о театре мод. Так вот, сегодня вечером приглашаю тебя на заключительный просмотр этого года.

— Ну, а ты пойдешь?

— Конечно, обязательно пойду.

Здесь необходимо небольшое разъяснение. Совеем недавно в нашем городе был создан театр мод, сразу ставший очень популярным. Руководила им бывшая драматическая актриса, и у нес получалось это очень неплохо.

Но вскоре в городе стали настойчиво муссироваться малоприятные слухи. Кое-кто стал утверждать, что еженедельные представления этого театра все меньше и меньше походят на просмотры мод, а цены продаваемых нарядов слишком завышены.

В то же время в журналистских кругах поговаривали, что эти слухи распускают сами руководители театра, чтобы привлечь внимание к своему детищу. Как бы там ни было, но разговоры вокруг театра не затихали.

Надо сказать, что к этому времени я уже ушел из газеты и работал завотделом хроники в коммерческом еженедельнике. Естественно, меня давно интересовала деятельность этого театра, но все мои попытки встретиться с кем-нибудь из его руководства потерпели фиаско. И чем меньше у меня оставалось шансов что-либо узнать о театре, тем больше мне этого хотелось.

Поэтому предложение Фуада было для меня действительно приятной неожиданностью. Хотя я прекрасно понимал, что Фуад, недавно ушедший из прокуратуры и возглавивший частную фирму, преследует какие-то свои цели. Но все равно его предложение оказалось весьма кстати.

В шесть часов вечера, надев новый летний костюм и выпив чашку крепкого кофе, я вышел из дома. У подъезда стояла машина Фуада.

Всю дорогу он молчал. Мои попытки завести разговор о театре оказались безуспешными. Фуад демонстративно не желал говорить на эту тему. Вскоре мы подъехали к зданию театра. До начала представления оставалось минут пятнадцать.

На стоянке у театра не было ни одного свободного места. В большинстве случаев машины были иностранных марок. «Волг» и «жигулей» я насчитал не более десятка.

Кое-как втиснув наши серые «жигули» между «мерседесом» и «вольво», мы вышли из машины и направились к театру. В вестибюле было многолюдно. Солидные мужчины в дорогих костюмах с крупными перстнями на пальцах, дородные, сильно накрашенные женщины, обвешанные затейливыми драгоценностями, подростки в нелепых экстравагантных туалетах с нарочито взрослым выражением лица.

Вся эта масса роскошно одетых, по нашим временам, людей не спеша, с достоинством передвигалась от одного столика с пирожными и напитками к другому, оставляя после себя скомканные бумажные стаканчики и небрежно брошенные на пол пластиковые тарелки.

Во всем этом было что-то вызывающе вульгарное и вместе с тем смешное. Невольно создавалось впечатление, что случайных людей хорошо одели и выпустили на сцену, толком не объяснив, что они должны делать. И они, не зная, чем себя занять, занялись тем, что было для них наиболее естественно — методичным поглощением и приобретением всего предложенного на продажу — пирожных и ручек, маек и журналов, книг в тяжелых кожаных переплетах и разнообразных бутылок со спиртным. Знакомых лиц среди них, к счастью, не было.

— Ну, как тебе все это нравится? — спросил Фуад, протягивая пачку сигарет.

— Впечатляюще, — ответил я, щелкнув зажигалкой.

Неожиданно прозвенел звонок, и мы прошли в зал. Нам достались хорошие места. Прекрасно была видна вся эстрада. Едва мы успели занять свои кресла, как потушили свет и началось представление.

Я никогда особенно не разбирался в тонкостях моды, но то, что я увидел, было если не гениально, то, по крайней мере, талантливо. Предлагаемая на суд зрителя одежда отличалась изяществом и гармонией. Благородные линии, хорошо подобранные мягкие цвета.

Наверное, я долго любовался бы этим по-настоящему волшебным зрелищем, если бы мое внимание не привлекла ведущая этого представления. Она сидела недалеко от нас, и мне удалось ее хорошо рассмотреть. Она была очень красива. Правильные черты лица, большие ярко-синие глаза, изящные руки, густые золотистые волосы. На ней было легкое, светлое платье подчеркивающее как нельзя лучше ее безупречную фигуру.

Посмотрев по сторонам, я сразу же понял, что не одинок. Практически все мужчины в зале время от бремени бросали восхищенные взгляды на очаровательную хозяйку вечера. Работала она профессионально. Ее приятный, слегка глуховатый голос гармонично вписывался в звуки негромкой, мелодичной музыки, сопровождающей показ мод. Ее оценки той или иной модели были кратки, точны и объективны. Чувствовалось, что свое дело она знает.

— Нравится? — спросил вдруг Фуад, склонившись в мою сторону.

— Кто? — машинально переспросил я.

— Она, — кивнул он в сторону ведущей.

— Очень, — искренне ответил я.

— Сочувствую. Кстати, у нее очень милое и редкое имя — Наза. Оно тебе ни о чем не говорит, а?

Тогда это имя для меня еще ничего ни значило.

Представление кончилось где-то через полчаса. Уже в вестибюле я неожиданно встретил своего приятеля, тоже журналиста, с которым не виделся более года. Поболтав с коллегой минут пять о жизни, о работе и прочих житейских пустяках, я направился к выходу. Фуад успел, как всегда, куда-то исчезнуть, а искать его в этой толпе было бесполезно.

Вдруг среди толпы я увидел Фуада и Назу, которые, мило беседуя, шли мне навстречу.

— Знакомьтесь, — вежливо сказал он, подойдя поближе, — мой друг Эмиль — талантливый журналист. Прошу любить и жаловать.

— Очень приятно, — произнесла его спутница, протягивая мне узкую, изящную ладонь.

Откровенно говоря, я был чуточку смущен. Видя, что я чувствую себя несколько неловко, она улыбнулась и что-то спросила меня о журналистике. Мои ответы Наза выслушивала с неподдельным интересом, и вскоре от моего смущения не осталось и следа.

Она была прекрасным собеседником, внимательным, с тонким чувством юмора. Узнав, что я хочу написать о них статью, Наза сразу предложила мне приехать завтра вечером на банкет, где у нее будет свободное время, которое она, по ее словам, с удовольствием посвятит мне.

Я, конечно, сразу же принял ее предложение. Поговорив еще несколько минут, мы тепло попрощались и вместе с Фуадом покинули театр.

— Послушай, а что это за банкет? — спросил я, пробираясь к его машине.

— По случаю первых гастролей театра мод за рубежом, — бесстрастно ответил он, заводя двигатель автомобиля.

Ехали мы молча, каждый думал о своем. На перекрестке, недалеко от городского парка, я попросил Фуада остановить машину. Ночь была теплой, и мне захотелось перед сном немного пройтись. Он недовольно что-то пробурчал, но спорить не стал.

Было около одиннадцати вечера. Настроение было хорошее. Душа, как говорится, пела. Аллея, по которой я шел, была пустынной, ни души. Редкие фонари слабо освещали узкую заасфальтированную дорожку, с обеих сторон которой росли густые деревья.

Вдруг откуда-то слева донесся странный шум. Невольно повернув голову, я увидел группу подростков. Они стояли полукругом, загораживая кому-то проход. Подойдя поближе, я сумел разглядеть девушку, которая безуспешно пыталась вырваться от них.

Заметив меня, высокий парень, вызывающе ухмыльнувшись, неожиданно схватил девушку за руку и толкнул ее. Споткнувшись о выступающий из земли корень, она упала. В группе подростков послышался громкий, неприятный смех.

Эта сцена возмутила меня до глубины души, вызвав чувство злости и естественное желание проучить их. С трудом сдерживая гнев, но стараясь не выдать своих намерений, я все ближе подходил к ним.

— Чего тебе? — медленно процедил сквозь зубы один из подростков, поигрывая тяжелой палкой. Эдакий супермен с дубиной.

Когда до него оставалось не более полуметра, я ударил. Ударил в челюсть, резко выбросив вперед кулак. Он медленно стал валиться, прижав к лицу правую руку. Схватив его палку, я молча нанес ею удар по руке другого парня, который успел выхватить нож из кармана джинсов. Нож отлетел в сторону.

Не давая им опомниться, я сделал еще один выпад, попав толстым концом палки в солнечное сплетение тому высокому парню, который, очевидно, был в этой компании за старшего. Застонав, он присел на корточки. Девушка, успев вскочить на ноги, оказалась за моей спиной. Медленно, крепко сжимая палку в правой руке, я стал отступать в сторону аллеи. Подростки нас не преследовали.

Выбравшись на аллею, мы быстро, почти бегом преодолели несколько десятков метров, отделявших нас от дороги. И только оказавшись на тротуаре, я выбросил палку в кусты.

Нам повезло — неожиданно из-за поворота показалось пустое такси.

Очутившись в салоне машины, я облегченно перевел дух. Давненько я не попадал в подобные передряги. Наконец мне удалось разглядеть свою спутницу. Ей было от силы семнадцать-восемнадцать лет. Худощавая, невысокая, с приятными чертами лица, она была скорее миловидной, чем красивой. На ней были джинсы и светлая блузка.

Таксист остановил машину на проспекте, наотрез отказавшись въезжать во двор. Спорить с ним было бесполезно.

Ночь была безлунная. Улицы, как ни странно, уже опустели, хотя не было еще и двенадцати. Я раздумывал — что делать дальше.

— Послушай, — после небольшой паузы сказал я девушке, — я сейчас подгоню свою машину, она тут недалеко в гараже, и отвезу тебя домой. Хорошо?

— Хорошо, — еле слышно ответила она, как-то странно вдруг побледнев.

Облегченно вздохнув, я направился к гаражам. Но не прошел я и нескольких шагов, как за моей спиной неожиданно послышался странный глухой звук. Резко повернувшись, я увидел лежащую на земле девушку. Левой рукой она сжимала запястье правой. Сквозь пальцы тонкой струйкой текла кровь.

Мне с трудом удалось разжать ее левую руки и обнажить правое запястье. Кое-как перевязав рану своим носовым платком, я поднял ее на руки и побежал к своему подъезду.

Промыв рану, я тщательно обработал ее йодом. После чего, наложив повязку, осторожно протер лицо девушки намоченным в холодной воде полотенцем. Она медленно стала приходить в себя. Появился румянец, дыхание стало ровнее. Уложив ее на диван, я пошел готовить кофе.

Рана явно была ножевой. Она оказалась неопасной, но крови девушка потеряла довольно много. Самое интересное — я никак не мог вспомнить когда и кто ее ранил. Все участники инцидента в парке находились в поле моего зрения, и я точно помнил, что никто, кроме высокого парня, к ней не прикасался. А у него ножа не было.

Ход моих мыслей прервало шипение закипающего чайника. Сварив крепкий кофе, я вернулся в комнату. Увидев меня, девушка попыталась встать, ухватившись здоровой рукой за спинку стула.

— Будешь кофе? — спросил я, доставая из серванта конфеты и фрукты.

— Буду, — тихо ответила она, поправив слегка растрепавшиеся волосы.

В ее чашку с кофе я добавил немного коньяка, себе налил полную рюмку. Она оказалась не особенно разговорчивой. На мои вопросы отвечала неохотно, но, как я отметил, без особого смущения.

Звали ее Лалой. Училась она в мединституте, на втором курсе. Сегодня после занятий зашла в гости к подруге, задержалась у нее допоздна. Решив быстрее добраться до метро, пошла через парк. В парке к ней пристали незнакомые парни. Кто ее ранил, не помнит. Сгоряча даже не почувствовала боли. Только в такси увидела кровь. В машине крепилась, но потом боль стала нестерпимой. Перед глазами поплыли разноцветные круги, и она почувствовала, что теряет сознание.

В целом, все сказанное ею было более чем правдоподобно. И тем не менее что-то меня насторожило. То ли излишне твердый взгляд ее серых глаз, то ли неестественно спокойная, сдержанная манера разговаривать. Сейчас трудно сказать, что именно, но тогда все это показалось мне несколько странным.

Где-то в первом часу ночи мы вышли на улицу. Стало свежо, и я предложил ей надеть мою куртку. Куртка была ей великовата, и Лала выглядела очень забавно. Ждать меня у подъезда она отказалась, пришлось вместе с ней идти к гаражам.

Жила Лала в центре города. Улицы в этот поздний час были пустынны, и мы достаточно быстро добрались до ее дома. Поблагодарив меня за помощь, она пожала мне руку и растворилась в темном подъезде трехэтажного особняка дореволюционной постройки. Лишь вернувшись домой, я вспомнил о куртке. О своей любимой спортивной куртке, оставшейся у девушки.

Всю ночь мне снились какие-то кошмары. Утром, не позавтракав и плохо побрившись, я в девять часов появился на работе, опоздав на целый час. Работа в отделе уже кипела. На моем столе лежали десятки газет, вырезок, переводов из иностранной прессы, которые я должен был срочно просмотреть.

К двум часам дня мой стол оказался девственно чист. Большая часть работы была сделана. До четырех часов я был свободен. К тому времени на моем столе набиралась примерно такая же куча, на разбор которой уходили следующие три часа моего рабочего дня. А пока, перекусив в ближайшем кафе, я поехал играть в теннис.

Честно говоря, играю я неважно, но стараюсь. И последнее время выгляжу на корте уже не так смешно, как раньше. Но в тот день игра у меня явно не клеилась.

После двух поражений с разгромным счетом я понял, что мне не отыграться. И оставшиеся полчаса решил провести в небольшом кафетерии, расположенном на территории стадиона.

С моря дул свежий ветерок. Уютно расположившись под навесом, я с удовольствием смаковал ни с чем не сравнимый холодный гранатовый сок. По телу медленно разливалась приятная истома. Казалось, ничто не могло нарушить состояние блаженного покоя. Но это только казалось.

Неожиданно в поле моего зрения попали две девушки в спортивных костюмах. Одна из них сразу привлекла мое внимание — на ней была моя спортивная куртка. Приглядевшись, я узнал Лалу.

Девушки шли в мою сторону, что-то живо обсуждая на ходу. Они находились достаточно далеко, и разглядеть как следует их лица я не мог. Но по тому, как сосредоточенно Лала слушала свою подругу, слегка склонив в ее сторону голову, было ясно, что разговор у них серьезный.

Подойдя к газетному киоску, девушки вдруг остановились. Около киоска, в тени инжирового дерева, мне удалось разглядеть высокого мужчину лет тридцати пяти, который, очевидно, их ждал. А вскоре я увидел как Лала, взяв этого типа под руку, направилась с ним к выходу. Меня это невольно заинтриговало.

Подозвав официанта, я попросил его принести мне пачку сигарет и чашечку кофе. Не прошло и минуты, как тот вернулся, неся заказанный мной кофе и пачку американских сигарет.

— Вы не могли бы мне сказать, кто эта девушка? — спросил я его, кивнув на удаляющуюся парочку.

— Дочь известного невропатолога, — с достоинством ответил он, внимательно следя за моими манипуляциями с бумажником.

— А кто ее спутник? — задал я второй вопрос.

На сей раз официант, сосредоточенно глядя куда-то вдаль, отвечать не торопился. Лишь увидев вторую купюру, он неохотно произнес.

Очень опасный человек, очень богатый человек. Чем занимается — никто не знает, но все его боятся. — И смахнув незаметным движением руки деньги в карман пиджака, молча отошел в сторону.

Было без десяти четыре. Неторопливо допив свой кофе, я покинул кафетерий.

На моем письменном столе уже лежала внушительная кипа материалов, требующих срочного ознакомления. Думать о чем-нибудь другом просто не было времени. Лишь в семь часов вечера непрерывный поток различных бумаг с редакторской резолюцией «срочно» стал постепенно иссякать. Выпив очередную чашечку крепкого кофе, я поехал домой.

Всю дорогу в моей голове вертелся один и тот же вопрос: видела меня Лала на стадионе или нет?

Оказавшись наконец дома, я сразу же прошел в ванную комнату. Ничто так не успокаивает мои нервы, как холодный душ. Есть не хотелось, но привычка не ходить в гости голодным заставила меня проглотить пару бутербродов и запить их стаканом холодного чая.

В восемь часов вечера я вышел из квартиры, закрыв дверь на оба замка, что делаю крайне редко. Ровно в восемь пятнадцать я уже находился у ресторана, где должен был состояться банкет. Как и перед театром, все подступы к нему были забиты новенькими автомобилями. Пришлось отъехать метров на триста, и только там мне удалось припарковать машину.

Направляясь к ресторану, я невольно обратил внимание на молодых людей спортивного вида, как-то странно прогуливающихся на пятачке у входа. Прохаживались они почему-то парами, молча ощупывая прохожих внимательными взглядами.

Дойдя не спеша до конца квартала, они разворачивались и в таком же темпе шли обратно. Двое других парней в это время сосредоточенно курили, стоя по обе стороны входа в ресторан. Остальные неторопливо разгуливали между машинами на стоянке. Все это можно было бы назвать забавным или даже смешным, если б выражения лиц этих парней сразу же не отбивали начисто всякое желание улыбаться.

Когда я приблизился к ресторану, один из парней подошел ко мне и вежливо попросил меня показать приглашение. Увидев мой пригласительный билет, он что-то не-громко сказал другому парню, который учтиво предложил проводить меня до места.

Сопровождаемый этим воспитанным молодым человеком, я прошел в зал. Усевшись, я внимательно посмотрел по сторонам. Практически все места были заняты. Лишь слева от небольшой эстрады были свободны два стола, стоящие в слабо освещенной части зала.

Столы, как говорится, ломились от яств. Разнообразные салаты, давно позабытые деликатесы, дорогие коньяки, вина. Казалось, что все это происходит не в девяносто третьем году, а по крайней мере в восемьдесят пятом.

А официанты несли все новые и новые блюда, одно аппетитнее другого. Надо сказать, что и коньяк здесь был в чести. Не успевали гости опустошить бутылку, как мгновенно появлялась новая.

Мой сосед справа, который, как и я, был один, без дамы, в отличие от большинства, слегка, видать, ошалев от изобилия, минут десять молча, но усердно работал челюстями, непрерывно подливая себе марочный коньяк. Потом, видно, насытившись, громко рыгнул и, пробормотав извинения, предложил мне с ним выпить.

Сосед слева был занят своей молодой спутницей, которая не переставая хихикала и все время громко спрашивала своего кавалера:

— А когда подадут кабана?

Так что скучать мне не пришлось. Постепенно у меня возникло подозрение, что я попал не туда. На банкет эта массовая вакханалия обжорства была явно не похожа.

Я уже собрался тихо покинуть зал, как вдруг увидел, что ранее пустующие два стола заняты. Мне невольно бросилось в глаза, что сидящие за ними люди практически ничего не ели. Да и столы были сервированы иначе: фрукты, легкие салаты, сухие вина и роскошные цветы в высокой китайской вазе.

Среди этих людей неожиданно для себя я заметил того высокого мужчину, с которым Лала ушла со стадиона. Он курил длинную сигарету и с презрительной улыбкой смотрел на эту пьющую и жующую массу.

Слегка подвинув своего соседа справа, успевшего хорошо нагрузиться и уже ни на что не реагирующего, я вылез из-за стола. У стеклянных дверей, ведущих в зал ресторана, прислонившись к стене, стояла Наза.

— Боже мой, как они себя ведут, — тихо произнесла она. — Вы наверное разочарованы, — продолжала Наза, повернувшись в мою сторону, — я и сама шокирована всем этим.

— Ничего, каждый развлекается как может. Нам, очевидно, не удастся сегодня поговорить. Когда мы вновь сможем встретиться? — с надеждой спросил я ее.

— Я сама позвоню, — ответила она, записывая мой телефон.

Попрощавшись с Назой, я покинул ресторан.

Уже у себя дома я, как ни странно, почувствовал голод. Вытащив из холодильника бутылку кефира и взяв булку, я приступил к позднему ужину. Но спокойно закончить свою трапезу мне в тот вечер так и не удалось. Настойчивый телефонный звонок в который раз сыграл со мной злую шутку. Нехотя подняв трубку, я, к своему удивлению, услышал взволнованный женский голос.

— Это Наза. Не могли бы вы срочно приехать ко мне домой?

— Конечно, — ответил я, от неожиданности выпустив бутылку с кефиром из рук, — я обязательно приеду.

Ехать было недалеко, и уже минут через пять я очутился у дома Назы. Остановив машину перед ее подъезда, я не мешкая бросился вверх по лестнице. Считанные секунды потребовались мне для того, чтобы, взбежав на третий этаж, оказаться у массивной двери, на которой блестела хорошо начищенная медная пластинка с ее фамилией.

Не найдя кнопку звонка, я уже собрался было постучать, как вдруг заметил слева от двери старинный медный молоточек. Слегка приподняв его, я несильно ударил им по шляпке широкого медного гвоздя. Тотчас же раздался мелодичный звон, и буквально через мгновение распахнулась дверь.

— Добрый вечер. Входите, — негромко сказала Наза, пропуская меня в прихожую.

На ней был сиреневый халат, перехваченный в талии узким блестящим ремешком, и мягкие, войлочные домашние туфли. Она была бледна, но держалась неплохо. Во всяком случае, явных признаков волнения я не заметил. Косметики практически не было. Точнее говоря, она была настолько профессионально наложена, что не бросалась в глаза.

Квартира оказалась под стать хозяйке. Элегантная мебель, прекрасная посуда, неяркий свет изящной хрустальной люстры, благородных тонов ковер на всю стену, японская видеоаппаратура. Чувствовался природный вкус и определенный достаток.

— Что будете пить? — спросила она, подходя к бару.

— Если можно, кофе, — ответил я, садясь в глубокое, удобное кресло у окна.

Вскоре на небольшом столике необычной овальной формы появились две чашечки с крепким густым кофе.

— Я слушаю вас, — прервал я затянувшееся молчание.

— Извините, что я вам позвонила так поздно, но время не терпит. Мне срочно необходим дельный совет по очень важному для меня вопросу. Если вы не возражаете, я кратко расскажу его предысторию, — несколько сумбурно начала Наза, закуривая сигарету. — Как вы знаете, я сейчас руковожу театром мод и веду еженедельные просмотры новых моделей. Так вот, руковожу я чисто формально и прав практически никаких не имею. Мне нельзя взять на работу того, кого хочу, нельзя уволить нерадивого сотрудника. Нет, я, конечно, знала на что иду, согласившись работать в театре. И когда мне предложили его возглавить, то, безусловно, предупредили, что последнее слово будет за теми, кто финансирует это предприятие. Но мне также сказали, что во всем, что касается организации самого дела, я полностью самостоятельна. Но на практике все оказалось иначе. Я уже не говорю об определенной специфике нашей работы. Ведь большинством людей воспринимается наш театр как узаконенный бордель со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это отдельный разговор. Хотя надо сказать, что в большей степени в такой скандальной репутации виноваты сами так называемые «отцы создатели». Им кажется вполне естественным, что их молодые подружки обязательно должны работать в нашем театре, не имея при том никаких навыков. Я на многое закрывала глаза, пыталась не обращать на все это внимания. Те несколько девушек, с которыми мы все это задумали, работали днем и ночью. Так как всем этим протеже невозможно было ничего поручить. Одну, после долгих уговоров, мы выпустили на сцену. Так она настолько вульгарно себя вела, что мне казалось, еще немного — и все сидящие в зале мужчины начнут, как на аукционе, разыгрывать ее благосклонность. Это было просто ужасно… Вам, наверно, неинтересно слушать мои жалобы, — смущенно улыбнувшись, тихо произнесла Наза, наливая мне вторую чашку кофе — но мне, по-видимому, необходимо просто выговориться.

— Нет, все нормально, — успокоил я ее, — все то, что вы рассказали, более чем интересно.

— Как ни странно, я никогда не видела людей, финансировавших организацию театра. Я была знакома лишь с посредниками. Правда, иногда мне казалось, что тот или иной человек из числа постоянных наших посетителей мог оказаться одним из них, но это было только предположение. И вот совсем недавно ко мне подошел один мужчина. Он был вежлив и предупредителен. Представился как один из тех, кто финансировал организацию театра, и заявил, что уполномочен остальными пайщиками предложить нам, как он выразился, гастроли за рубеж. Я тогда ничего не ответила, а неделю назад получила странную записку. Как она попала в мой кабинет — не знаю, но придя утром на работу нашла на столе следующее послание. — Она встала и подошла к серванту. Открыв правую дверцу, извлекла небольшую шкатулку, в которой и находилась та самая записка.

Я с интересом ознакомился с ее содержанием, из которого следовало, что владельцы театра считают целесообразным организовать показ мод в ряде зарубежных стран и доводят до сведения руководства театра, что в будущем все вопросы, связанные с гастролями, оно обязано решать с их представителем.

— Тот самый вежливый мужчина? — спросил я Назу.

Она молча утвердительно кивнула головой.

— Потом, — продолжала она, — снова появился он сам и сказал, что все уже решено. Мы едем через неделю, и пригласил меня и всех моих друзей на банкет. Более всего он напирал на то, что я могу пригласить всех своих друзей.

— И вы решили пригласить меня? — с ноткой недоверия спросил я.

— Нет, не сразу, — после небольшой паузы ответила Наза. — Сначала я попросила поехать со мной Фуада, но он вежливо отказался, сославшись на занятость, и предложил вас, сказав, что вы его ближайший друг и честный человек.

По правде говоря, я почувствовал себя несколько неловко от такой характеристики и слегка даже смутился.

— Ну и как развивались события? — возвращаясь к ее рассказу, спросил я.

— Сегодня вечером, часов в шесть, за мной приехала машина, посланная им. Захватив меня, она заехала за ним, и мы вместе прибыли в ресторан. Вначале все было более или менее пристойно, но потом… Вы видели лица этих людей? Мне казалось, что все они выражали одно и то же: всех их интересовало, какие между мной и этим типом отношения. К слову сказать, мой спутник вел себя так, что были основания для подобного интереса. Он демонстративно взял меня под руку, все время улыбался. Распорядился поставить для нас и еще нескольких гостей отдельно от всех два стола. А остальное вы видели сами. Это было ужасное зрелище. Я терпела до тех пор, пока он не предложил мне отлучиться на час-полтора. Якобы для того, чтобы познакомить меня с одним из пайщиков. Я наотрез отказалась, что его несколько удивило. И тогда я просто покинула зал. Вот тогда-то мы с вами и встретились в гардеробной. Я все еще надеялась, что он объяснится, но он демонстративно делал вид, будто не замечает меня. Через несколько минут после вашего ухода я тоже покинула ресторан. Откровенно говоря, я думала, что моя карьера в театре закончена. Но буквально через минуту после моего прихода домой мне принесли от него букет роз и записку с извинениями, а потом позвонил он сам и напомнил, что прямо с утра необходимо начать грузить все, что мы возьмем с собой. Так вот, — тут Наза сделала короткую паузу, — он еще сказал, что мы должны взять с собой дополнительный груз, расфасованный по небольшим мешочкам, который обязательно надо разместить среди наших вещей. Потом предупредил, что наш разговор сугубо конфиденциальный, и дал отбой. Подумав, я позвонила Фуаду, но его на месте не оказалось. Тогда я позвонила вам. Возможно, вам удастся его найти или дать мне какой-нибудь совет. Дело в том, что завтра с утра мы начнем упаковывать наши вещи.

— Скажите, вы не догадываетесь, что находится в этих мешочках? — спросил я, не надеясь на ответ.

— Нет, — ответила она, закуривая вторую сигарету.

— А когда вы уезжаете?

— Через два дня.

— Простите за вопрос, но мне очень интересно, откуда вы знаете Фуада?

— Он помог нам в одном щекотливом деле. Короче говоря, сразу после организации театра нас стали шантажировать какие-то люди, требуя, как они выражались, «долю».

— И ему удалось помочь?

— Да, ему удалось с этими людьми договориться.

Мой последний вопрос ей явно не понравился. Она встала с кресла и подошла к окну. В комнате повисло неловкое молчание. Поняв свою бестактность, я потушил сигарету и подошел к ней.

— Извините, — тихо произнес я, — вы правы, мне не следовало задавать так много вопросов.

За окном шел мелкий дождь. Редкие дождинки, мягко касаясь земли, покрывали блестящим ковром все вокруг — деревья, дорогу, скамейки парка. В комнате было тихо и уютно. По телу разлилась теплая волна покоя и безмятежности.

Стоящая рядом Наза, в мягком свете медленно вращающегося бра, казалась загадочной феей. Разноцветные блики, скользя по ее точеному лицу и безупречной фигуре, придавали всему происходящему что-то нереальное и мистическое. Исходящий от нее тонкий аромат дорогих духов кружил голову.

Не отдавая себе отчета, как-то очень естественно, я взял ее за руку и осторожно повернул лицом к себе. Ее большие синие глаза были полны какой-то затаенной боли. Слезинка, переливающаяся в свете бра всеми цветами радуги, оставляя за собой блестящую дорожку, медленно скользила вниз по щеке к ее слегка приоткрытым, пухлым, почти детским губам.

Нагнувшись, я поцеловал ее, сразу ощутив чуть солоноватый привкус ее упругих губ и будоражащий кровь аромат ее молодого тела.

Словами подобное передать невозможно. Казалось, мир раскололся на тысячи осколков, оставив за собой бесконечную пустоту. И в этой пустоте, оторванные от всего сущего, погруженные друг в друга, остались только мы — я и она.

Ее густые волосы, рассыпавшиеся по ковру, ее гибкие руки, медленно скользящие по моей груди, ее нагое, прекрасное тело, податливое и упругое одновременно, расщепили мою суть на миллионы еле уловимых желаний, чтобы через мгновенье соединить их в единый, могучий поток страсти, вновь и вновь погружая нас в водоворот неистребимого, всепоглощающего желания.

Пробуждаться не хотелось. Проведя рукой по поверхности ковра и ничего не нащупав, я открыл глаза. Назы рядом не было.

Было уже позднее утро, комната залита светом. В голове был сплошной сумбур, тело как-то приятно ныло. Душу переполнял какой-то почти фантастический восторг.

Не одеваясь, я направился в ванную. Приняв душ и побрившись, я накинул банный халат Назы и прошел на кухню. На кухне меня ждал обильный завтрак: яйца, колбаса, сыр и целый кофейник с густым, крепким кофе.

Под вазой С конфетами я нашел короткую записку Назы. «Не стесняйся. Хорошо поешь. Вечером я тебе позвоню. Целую. Твоя Наза».

Записка была написана на красивой почтовой открытке, твердым, понятным почерком.

Закончив утреннюю трапезу и выпив две чашки кофе, я вернулся в комнату, чтобы одеться. Надо было спешить на работу. Одевшись, я еще раз окинул взглядом комнату и вышел в коридор.

Неожиданно раздался требовательный телефонный звонок. Немного подумав, я подошел к телефону и снял трубку.

— С добрым утром, Эмиль, как спалось?

Голос Фуада был слышен очень хорошо, казалось, он говорит из соседней комнаты.

— Спасибо, хорошо, — ответил я, неприятно удивившись. — Откуда ты знаешь, где я провел ночь? — добавил я с раздражением.

— Мои ребята тебя подстраховывают, — спокойно ответил Фуад, — если хочешь, посмотри в окно, они сидят в красных «жигулях». Не злись, так надо. Я заеду к тебе на работу. Нам надо поговорить.

В трубке послышались отбойные гудки. Я подошел к окну и посмотрел вниз. Недалеко от моей машины, и правда, стояли новенькие красные «жигули».

Спустившись во двор, я внимательно посмотрел на сидящих в «жигулях» двух парней. Один из них приветливо помахал мне рукой. Настроение мое вконец испортилось.

На работу я опоздал. На моем рабочем столе высилась куча бумаг, требующих срочного разбора. Работать в нашем еженедельнике всегда было трудно, но в последнее время стало просто невмоготу.

Объявленная свыше «свобода печати» прибавила нам работы. У тысячи ранее послушно молчащих граждан появился вдруг неудержимый писательский зуд. Писали обо всем и обо всех. Ругали и хвалили, требовали и просили. Предлагали свои рецепты выхода из кризиса.

Единственное, что меня успокаивало, — в конце недели возвращался наконец из отпуска зав. отделом писем и я, временно взваливший на себя эту тяжелую ношу, со спокойной совестью смогу заняться проблемами своего отдела уголовной хроники.

Обедать я остался в редакции. Запивая твердое как камень печенье крепким кофе, я внимательно рассматривал записку, переданную мне Назой. Оказывается, этот «представитель» имел вполне благопристойную фамилию — Сафаров. И был — кто бы мог подумать — художником-дизайнером. Внимательно изучив записку, я вызвал секретаршу и попросил ее по нашим каналам найти информацию об этом типе.

Удивленно посмотрев на меня, она молча взяла выписанные мной данные и вышла из кабинета. Эта старая дева, несмотря на свой невыносимый характер, была незаменимым работником: аккуратная, педантичная. Именно по ее инициативе мы стали вести так называемую картотеку, куда заносилось все более или менее ценные сведения.

Вносилось туда и то малое, что мы узнавали непосредственно от наших друзей из прокуратуры и уголовного розыска. А также различного рода непроверенные слухи, которые на поверку оказывались подчас вполне достоверными фактами. Так что у нас вполне могло что-то оказаться на этого типа.

Не успела секретарша покинуть кабинет, как в него без стука ввалился Фуад. Его было трудно узнать. Куда исчез весь его лоск: небритая физиономия, мятый джинсовый костюм, несвежая сорочка.

Он молча плюхнулся в кресло и, взяв со стола пачку сигарет, жадно закурил. Я ждал, когда он заговорит сам.

— Удивлен? — наконец спросил он, стряхивая пепел на пол.

— Нет, — язвительно ответил я, пододвинув ему пепельницу.

— Кофе у тебя найдется? — спросил Фуад, закуривая вторую сигарету.

Я молча налил ему большую чашку кофе.

— Значит, так, — продолжал он, — я тебе сейчас все расскажу, а потом ты задашь вопросы, хорошо?

И не дожидаясь ответа, поведал мне следующее.

Их фирма, где обосновались бывшие спецы из прокуратуры, милиции и служб безопасности, специализируется на так называемой экономической контрразведке и борьбе с наркобизнесом. Иногда они даже выполняют достаточно щекотливые задания правительства.

Так вот, несколько недель назад компетентные органы наших восточных соседей передали, что в их республике какими-то нашими дельцами производится скупка и переправка к нам большого количества сырья для производства наркотика. Сразу возникли два естественных вопроса. Первый: где конкретно будет производиться само наркотическое вещество и второй: как полученный наркотик будет реализовываться.

То, что обработка сырья будет происходить у нас, не вызывало сомнений, потому что провезти его через нашу республику дальше на запад было достаточно сложно. Куда проще вывозить уже готовый продукт. Кроме того, в создавшейся ситуации значительно выгоднее переправить наркотик на запад и получить твердую валюту, чем вывозить его в соседние республики. И риска больше, да и платили похуже. Так что оставалось узнать, как именно будет осуществляться вывоз.

Но главное — необходимо было найти и уничтожить саму лабораторию, где осуществлялась переработка сырья.

В процессе работы с так называемым заинтересованным контингентом случайно удалось узнать, что ряд тузов преступного мира вложили в какое-то предприятие большие деньги. Проговорился один из их среды, очевидно, из зависти. Его участвовать в деле не пригласили.

Однако тщательная проверка не выявила никаких новых больших «преступных» проектов. Работала старая, уже отлаженная система.

И вот тогда в поле зрения Фуада и попал театр мод. Приглядевшись повнимательнее к этому «явлению» в искусстве, оперативники фирмы, к своему удивлению, среди постоянных посетителей театра разглядели многих своих подопечных.

При этом бросалась в глаза одна специфическая деталь. Большинство «подопечных» были из числа так называемых «молодых» воротил. То есть те, которые разбогатели совсем недавно, пользуясь создавшейся в последнее время обстановкой.

Они практически не имели ничего общего с так называемой «гвардией», которая, в первую очередь, была связана со старыми структурами производства и торговли. Более того, у них была непримиримая вражда.

«Гвардия» то ли из принципа, то ли по иным каким-то соображениям не занималась наркотиками, а молодые тузы не брезговали ничем. И, естественно, когда оперативники вышли на этих молодых, «раскручивая» театр мод, то пришли к выводу, что его создание и финансирование как-то связано с ними, а все это, в свою очередь, может быть связано с операцией по ввозу и вывозу наркотического сырья.

Оставалось узнать, кто именно стоит за всем этим. Оказалось, что официальным спонсором театра является одна коммерческая фирма, во главе которой недавно стал небезызвестный Сафаров.

О Сафарове стоило рассказать отдельно. Талантливый театральный художник, младший сын хорошо известного в городе профессора-психиатра, наконец просто очень красивый и обаятельный мужчина.

И при всем том он долгое время в начале восьмидесятых являлся возмутителем спокойствия в нашем тихом, по-своему патриархальном городе. Ни одно происшествие, в котором была замешана молодежь, не обходилось без его явного или закулисного участия.

Он был неистощим на выдумки. То он, прикрепив к черной «волге» своего отца дореволюционный флаг республики, разъезжал по центральным улицам города, вызывая шок у сотрудников милиции. То призывал студентов к штурму здания Центрального комитета партии и амнистии всех политзаключенных.

Справедливости ради следует заметить, что с уголовниками он не якшался. И посадили его не из-за уголовщины. Просто, в знак протеста против непосильных поборов во время вступительных экзаменов в престижный институт, он поджег аудиторию, где обычно проводились эти экзамены. А потом сам сознался в содеянном.

Последняя его выходка переполнила чашу терпения городского начальства. Его в конце концов арестовали, судили и посадили на год. Правда, сидел он в нашем городе. Его отцу все-таки удалось уговорить кого надо не посылать любимого сыночка куда-нибудь на Север, на лесоповал.

После тюрьмы он сильно изменился. Стал молчаливым и мрачным. Появились друзья среди преступного мира. И вот тогда у него обнаружился талант. Он с удивительным умением мог любую стандартную квартиру в многоблочном панельном доме превратить в настоящий дворец. То есть у него открылся талант к тому, что сейчас называется дизайном.

А основными его клиентами были все те же «новоиспеченные» тузы. Почему-то они, в отличие от «гвардии», предпочитающей жить скромно и незаметно, наоборот старались показать всем свое всесилие. Баснословно дорогие машины, квартиры, похожие на музеи.

Так что заказов было много, и жил он припеваючи. И вдруг, неожиданно для всех, он решает заняться бизнесом. Более того, становится директором давно и неплохо работающей посреднической фирмы. И первой акцией этой фирмы почему-то становится финансирование организации театра мод. Это было очень странно.

Видно, устав от длительного рассказа, Фуад умолк и закурил очередную сигарету. Я тоже молчал, стараясь переварить все услышанное. Наше затянувшееся молчание прервал громкий стук в дверь. Оказалось, что моя секретарша тоже кое-что раскопала об этом таинственном Сафарове.

Ее досье было куда беднее того исчерпывающего рассказа, который я услышал от Фуада. Но все-таки оно кос в чем отличалось, точнее, дополняло его.

— Послушай, — спросил я Фуада, — ты сказал, что он младший брат в семье, а кто его старший брат и чем он занимается?

Фуад недоуменно посмотрел на меня. Тогда я, с еле скрываемыми нотками злорадства в голосе, сказал, что его старший брат — химик, и, если досье не врет, очень хороший химик.

Но полностью насладиться произведенным эффектом мне в очередной раз помешал телефонный звонок. Кто-то настойчиво пытался дозвониться до меня.

— Да? — произнес я в трубку, все еще глядя с улыбкой на смутившегося Фуада. — Кто говорит?

— Вас беспокоит Сафаров, — послышался в трубке спокойный мужской голос.

Честно говоря, этот звонок был для меня полной неожиданностью. Секунду помолчав, я вежливо поинтересовался у господина Сафарова о цели его звонка. Несмотря на все мои титанические усилия, мне так и не удалось придать своему голосу беспристрастность.

— Я прошу вас отужинать со мной сегодня вечером в ресторане, — все тем же размеренным голосом продолжал Сафаров, — я вас очень прошу.

Получив согласие и поблагодарив меня, он вежливо попрощался. Самообладание у этого типа было отменным.

— Ну что, — спросил я Фуада, положив трубку, — как тебе все это нравится, а?

— Мне это совсем не нравится, — честно признался Фуад.

— Да, кстати, что это за история с рэкетом? И как ты сумел помочь Назе?

— Откровенно говоря, это была мистификация. Просто необходимо было как можно естественнее с ней познакомиться. А тут, сам понимаешь, все более чем естественно. Какие-то плохие ребята угрожают. Тут кто-то вспоминает, что в городе существует фирма, которая берет на себя благородную миссию защиты граждан от распоясавшихся бандитов. Ну, а там, глядишь, можно что-нибудь и узнать.

— И каковы успехи? — в очередной раз задал я Фуаду каверзный вопрос.

— А никаких. Пусто. Целую неделю бились. В принципе идея была гениально проста. В театре бандитам поживиться нечем. Это тебе не коммерческий магазин. Значит, они пронюхали, что там имеются какие-то дополнительные доходы. И именно они интересуют рэкетиров. Следовательно, будьте с нами откровенны, а мы вас защитим. Но никаких результатов, все чисто. Более того, их директриса стала что-то подозревать.

— Тогда ты подставил меня, узнав, что они едут на гастроли. Едут, как говорится, своим ходом, на автобусах. Да еще через южную границу, через которую в настоящее время только идиот ничего не провезет. А так, может быть, я случайно узнаю какие-нибудь детали, чем существенно облегчу твою трудную задачу. Например, где именно будет производиться загрузка сырья и где разгрузка. Не так ли?

— Именно так, — ответил Фуад, устало махнув рукой.

— Хорошо, а где ты так извозился, ты что, по совместительству мусорщиком работаешь?

— Что-то в этом роде. Уже три раза прочесали всю дорогу от города до границы. Груз можно загрузить только в одном месте, в городе. Дальше невозможно: местность голая, автобусы будут сопровождать вертолет и машина полиции. А останавливаться между пунктами отдыха строго-настрого запрещено.

— Понятно. А они, конечно, о твоих догадках ничего не знают.

— Надеюсь, что не знают.

Фуад встал с кресла и пошел к дверям. У него всегда была странная манера прощаться. Он мог спокойно беседовать с человеком, а потом, не сказав ни слова, просто встать и уйти. Раньше это меня обижало, но со временем я перестал обращать на это внимание.

Уже в дверях он задал последний мучивший его вопрос.

— Ты пойдешь в ресторан?

— Конечно, — ответил я, удивленно посмотрев на него.

— Хорошо, тебе виднее, — произнес Фуад и, махнув мне рукой, вышел из кабинета.

До назначенного времени у меня в запасе было еще часа два. Собрав свои вещи и попрощавшись с секретаршей, я вышел на улицу.

Был теплый весенний вечер. Улицы были полны народа. Ни одного мрачного лица, ни одних грустных глаз. Хотелось всем улыбаться, знакомым и незнакомым. Я вдруг заметил, как много в нашем городе красивых девушек. Неожиданно для себя я ощутил всю глубину банальности истины, что жизнь, несмотря ни на что, — штука приятная.

В таком приподнятом настроении, погуляв с полчаса, я вернулся на автостоянку. У машины меня ждал сюрприз.

Облокотившись на правую дверцу моих «жигулей», меня поджидала Лала. В руках она держала мою спортивную куртку.

— Здравствуйте, — поздоровалась она первой и протянула мне руку. — Вот, принесла вам куртку.

— Как ты меня нашла? — с интересом спросил я.

— Как нашла? — с вызовом переспросила Лала. — Захотела и нашла. У меня всегда так — что захочу, то обязательно сбудется.

— Ну, ладно, не шуми, — примирительно сказал я, — садись в машину, я тебя подвезу.

В машине она вела себя тихо. Всю дорогу до своего дома она молчала, упорно глядя перед собой. Вскоре мы очутились у ее дома.

— Не ходи сегодня никуда, — вдруг произнесла Лала, повернувшись ко мне. — Я тебя очень прошу, не ходи никуда, — повторила она чуть тише и, открыв дверь, вышла из машины.

Догонять я ее не стал. Для меня эта просьба оказалась столь неожиданной, что я просто-напросто опешил. Потом, когда до меня дошел смысл сказанного, догонять и что-то выяснять, скажем, — откуда она знает, что я должен куда-то идти, было поздно. Она уже скрылась в подъезде. Да и времени было в обрез. До встречи оставался всего один час.

Ужин был заказан в самом роскошном ресторане города. В этом ресторане я был всего один раз и то по случаю. Мы отмечали в редакции чей-то юбилей.

Я подъехал к ресторану чуть раньше назначенного времени. Припарковав машину, я поднялся по ступенькам в вестибюль. Меня уже ждали. Ко мне подошел высокий молодой человек, и назвав меня по имени, проводил до столика. Пройдя весь зал, мы вышли на террасу, где находился один единственный стол. За ним и сидел сам господин Сафаров.

— Добрый вечер, садитесь, — предложил он мне, вежливо улыбаясь. — Прошу вас, заказывайте, — продолжал Сафаров, пододвинув мне меню.

Надо заметить, что такое меню я давно не держал в руках. Я готов был поклясться, что большинству посетителей ресторана подавалось совсем другое.

Чего здесь только не было: прекрасный выбор закусок, всевозможные горячие блюда, разнообразные напитки, фрукты и даже мое любимое мороженое с клубникой.

— Выбрали? — прервав столь приятное чтение, спросил он меня.

— Да, — ответил я, предложив ему самому заказать блюда и напитки, сославшись на свое полное дилетантство в этой области.

Наконец у меня была возможность как следует разглядеть его. Он был безусловно красив. Холеное лицо с тонким породистым носом, большие глаза, высокий лоб, густые черные волосы. Особенно меня поразили его руки — руки музыканта с тонкими длинными пальцами.

Собеседником он был прекрасным. Рассказал мне массу смешных историй из жизни музыкантов, художников, певцов. Речь его была правильной и отличалась особым изяществом.

Особенно хорош был его юмор. Невозможно было спокойно слушать, как он, мастерски копируя голоса известных политических лидеров, пародирует их хорошо известные выступления, двумя-тремя репликами доводя их до полного абсурда.

Безусловно, он умел общаться с людьми. Незаметно пролетели три часа. На город опустилась южная ночь. С террасы, где мы сидели, была хорошо видна вся бухта. С моря дул свежий ветер. Выпитое сухое вино придавало всему происходящему оттенок легкости и непринужденности. Вскоре подали кофе и мороженое. Подошедший официант зажег свечи.

— У меня к вам будет одна большая просьба, — вдруг посерьезнев, начал Сафаров, которого я уже запросто называл Аликом. — Я прошу вас поехать вместе с театром мод, который вас так интересует, за границу. Более того, предлагаю вам по возвращении домой написать несколько статей о том, как его там принимали. Со своей стороны обещаю, что все это будет напечатано и даже хорошо оплачено.

В целом в его просьбе не было ничего предосудительного, но она почему-то была мне неприятна.

— И это все, что вы от меня хотите? — недоверчиво спросил я.

— Почти, — закуривая длинную тонкую сигарету, ответил он. — Еще нам хотелось бы, чтобы вы, скажем так, присмотрели за руководством театра. Точнее говоря, за директрисой. Тем более, что вы, кажется, с ней в хороших отношениях.

Сказав это, он как-то странно улыбнулся, выпустив облачко душистого дыма. Это мне совсем не понравилось. Все очарование вечера куда-то сразу улетучилось. Передо мной сидел молодой холеный циник.

— А как на это посмотрит сама Наза? — с вызовом спросил я его.

— По-моему, хорошо, — невозмутимо ответил он.

— А почему, в таком случае, вам самому не поехать с театром? — продолжал напирать я.

— Потому что ей приятнее поехать с вами, чем со мной, — спокойно произнес Сафаров, посмотрев мне прямо в глаза.

— Откуда вы это знаете? — не скрывая раздражения, спросил я.

— Она сама мне это сказала сегодня утром, — медленно проговорил он и, налив полную рюмку коньяка, поданного к кофе, не спеша втянул его в себя. — Так вы согласны с моим предложением или нет? — переспросил он меня.

— Нет, я не поеду, — решительно ответил я.

— Жаль, очень жаль, — как-то сразу успокоившись, тихо произнес он, наливая вторую рюмку коньяка.

Мне стало ясно, что пора уходить. Извинившись и сославшись на поздний час, я откланялся. Настроение было вконец испорчено. Я не верил этому Сафарову. Кроме того, я не понимал, что он имеет в виду под словами: сегодня утром.

В вестибюле никого не было. Выйдя на улицу, я невольно посмотрел по сторонам. Все было тихо, никаких подозрительных личностей рядом не было. Закурив сигарету, я пошел к своей машине.

Моя машина стояла несколько особняком от остальных автомобилей и со стороны была плохо видна. Мне даже показалось, что я оставил ее в другом месте, но разбираться, почему она оказалась здесь, ни желания ни времени не было.

Открыв дверцу, я опустился на сиденье. Еще раз посмотрев по сторонам, я полез в карман за сигаретами. Одновременно с этим я поднес левую руку к горлу, желая ослабить узел галстука, вечер был очень уж душный.

И в этот момент я почувствовал, как кто-то сзади накинул мне на шею кожаный ремень. Левая рука оказалась как раз на уровне ремня, который находился в руках сильного человека. Мне с трудом удавалось сопротивляться. Я лихорадочно оттягивал левой рукой ремень от своего горла, но долго это продолжаться не могло. Медленно, но неуклонно ремень затягивался на моей шее.

Изловчившись, я резко ударил головой сидящего сзади. Удар, очевидно, пришелся по лицу. Я явственно услышал чей-то стон, и тугая петля ремня несколько ослабла. Оттянув ремень двумя руками, я исхитрился ударом ноги распахнуть дверцу машины и, быстро скользнув вниз, высвободиться из рук убийцы.

Вскочив на ноги, я на секунду задержался у машины, пытаясь разглядеть убийцу. В этот момент мне нанесли удар сзади. Так и не разглядев преступника, я рухнул, как подкошенный, на землю.

Сознание возвращалось ко мне медленно. Ужасно болела голова. Открыв глаза, я окинул взглядом комнату. Было раннее утро.

Я лежал на широкой кровати. Кроме этой кровати и стоящего рядом с ней стула никакой другой мебели не было. Повернув голову, я неожиданно увидел перед собой картину в резной раме.

Картина висела несколько ниже, чем следовало бы, и потому была хорошо видна. Связанный тонкими кожаными ремнями, я с трудом сумел принять такое положение, которое позволило бы спокойно ее рассмотреть.

Она была во всех отношениях странной. Во всяком случае, ничего подобного я раньше не видел. На черном фоне красной краской были изображены какие-то непонятные знаки, чем-то напоминающие иероглифы. Вначале в этом хаосе странных символов ничего нельзя было понять, но потом постепенно стала угадываться определенная осмысленная композиция. И чем дольше я глядел на эту картину, тем яснее проступала в этом изобилии красных черточек, кружочков и палочек какая-то мрачная, сатанинская суть.

В комнате же становилось все светлее и светлее. Нестерпимо болели ноги и руки, стянутые ремнями. Ужасно хотелось пить. Перевернувшись со спины на живот, я попытался встать на колени, но не рассчитал и свалился на пол.

Буквально через секунду дверь комнаты распахнулась и ввалились двое парней. Они молча развязали мне ноги и, подняв меня, предложили следовать за ними.

Пройдя по коридору несколько шагов, мы оказались в небольшой комнате, чем-то напоминающей приемную. Один из парней, открыв дверь, ведущую в следующую комнату, исчез за ней. Другой, молча указав мне пальцем на кресло, остался со мной.

Из расположенного рядом с креслом окна хорошо был виден внутренний двор, с небольшим фонтаном посередине. Слева от фонтана я заметил несколько машин, в том числе и мои «жигули». Справа высилось небольшое каменное строение с узкими окнами.

Вдруг дверь, куда прошел мой сопровождающий, открылась, и в комнату вошел Сафаров. Чисто выбритый, пахнущий хорошим французским одеколоном, он в эту минуту был мне особенно неприятен.

— Доброе утро, — поздоровался он, протянув мне узкую ладонь для рукопожатия.

Я молча поднял свои руки, туго перетянутые ремнем. Он, недоуменно посмотрев на стоящих рядом парней, молча вытащил из кармана брюк изящный складной нож и одним точным движением разрезал ремень. В артистизме ему отказать было нельзя, но на меня его благородные штучки-дрючки никак не подействовали. Единственное, что мне в данный момент хотелось, так это врезать ему, да посильнее.

Комната, куда мы вошли, была немного больше приемной. Посередине стоял стол, сплошь уставленный снедью и напитками. В центре стола возвышалась высокая изящная ваза с незнакомыми ярко-синими цветами. Два мягких кресла у стола завершали убранство комнаты.

— Садитесь, — радушно предложил мне Сафаров, пододвигая кресло, — Прошу вас не обижаться на меня. К несчастью, у нас не было иного выхода. Но те неудобства, которые мы вам причинили, я решил компенсировать завтраком в вашу честь, — все еще улыбаясь, торжественно продолжал он.

Злость постепенно улетучивалась. Оставалось неистребимое чувство жажды. Налив в высокий хрустальный бокал сухого вина, он молча пододвинул его мне. Немного поколебавшись, я выпил вино, сразу почувствовав себя лучше.

— Какое отношение вы имеете к театру мод? — спросил я Сафарова, накладывая в свою тарелку салат.

— Самое непосредственное. Я создал этот театр, — спокойно ответил мне он, наливая себе коньяк. — Ну, вообще-то дело было так, — начал Сафаров, закуривая сигарету. — Как вы знаете, с некоторых пор стало куда более выгодно реализовывать наркотики у нас, чем везти их на север. Здесь платили твердой валютой. Сырье брали у наших восточных соседей, почти даром. Обрабатывали сырье у нас, а готовый наркотик перевозили через границу нашим южным соседям. И, как я уже говорил, получали за это доллары. Конечно, куда меньше, чем их настоящая цена, но куда больше, чем если бы платили рублями. Но проводились эти операции от случая к случаю и небольшими партиями, так как для настоящего дела требовались и настоящие капиталы. А наши старые «дельцы» вкладывать деньги в это дело почему-то не хотели. То ли не желали пачкаться, то ли чего-то боялись. И вот тогда я решил развернуть это дело и привлечь капиталы так называемых молодых «тузов». Тем более, что многих из них я знал лично. Представляете, — Сафаров сделал небольшую паузу, — они вдруг все заболели одной и той же болезнью. Все решили сделать из своих квартир нечто, напоминающее музеи. Ну, вы знаете, — и он неопределенно махнул рукой, — всякая там лепка, отделка под дерево и тому подобное.

Все это я уже знал от Фуада, но не прерывал его. Этот рассказ ему явно доставлял удовольствие. Кроме того, он непрерывно подливал себе коньяк. Глаза его неестественно блестели, речь становилась все менее и менее понятной. И мне казалось, что он сам наконец расскажет что-нибудь заслуживающее внимание.

— Так вот, — продолжал он, закуривая очередную сигарету, — в конце концов мне удалось их уговорить. Точнее, удалось уговорить ровно тринадцать «тузов». Представляете — ровно тринадцать. Да, кстати, — неожиданно прервав свое повествование, спросил он, — вы не суеверны?

— Нет, — сухо ответил я, закуривая его длинную коричневую сигарету.

— Ну и хорошо, — неприятно хихикнув, произнес Сафаров, — мне всегда везет на тринадцать. Ну так вот, деньги я получил, оставалось закупить в достаточном количестве сырье и привезти его в республику, а потом переработать и вывезти за рубеж. Закупка и доставка сырья оказались нетрудной задачей. Переработка тоже, — и он как-то странно улыбнулся. — Но вот вывоз готового зелья — это настоящая проблема. И вот тогда-то подоспела идея нашей общей знакомой Назы, — Сафаров, снова улыбнувшись, наполнил мой бокал вином, — именно идея организации театра мод. Должен признаться, что мне не сразу удалось убедить своих компаньонов в результативности подобного действия. Но постепенно, шаг за шагом, я все-таки убедил их, что это экстравагантное предприятие будет прекрасным прикрытием.

— Прикрытием? — переспросил я. — Прикрытием чего.

— Прикрытием, — ответил он, — вывоза большой партии готового наркотика. Не правда ли, прекрасная идея? Вновь организованный театр мод едет за рубеж на гастроли и везет массу необходимых вещей. При этом едет на автобусах. Именно в то время, когда граница почти открыта. А среди тряпок спрятаны мешочки с наркотиком.

— Скажите, — спросил я Сафарова, — а почему театр мод? Почему все так сложно? Не проще ли было организовать вывоз как-то иначе, используя всеобщую неразбериху?

— Нет, — вдруг протрезвев, спокойным голосом возразил он. — Дело в том, что я сам буду участвовать в этой операции. При том всего лишь раз. Мне надоело здесь жить. Мне осточертели эти люди, их мелкие душонки и их не менее мелкие дела. Мне необходимо отсюда вырваться. Но я не хочу быть нищим там и потому решил рискнуть здесь. Но если я на это пошел, то мне хочется, чтобы все было сработано добротно и чуточку оригинально. В конце концов, это мое желание.

— Какая роль в этом деле Назы?

— Никакой. Она ничего не знает, почти ничего. Хотя, не скрою, кое-какие стоящие мысли подала именно она. Если наша операция не сорвется, она вернется сюда. Театр уже не будет нуждаться в инвестициях. Она расплатится со спонсорами и будет свободна в своем творчестве.

— Ну, а если дело прогорит, тогда как?

— Если все провалится, ей придется очень туго, — спокойно глядя мне в глаза, ответил Сафаров.

— Ну, а моя роль в этом деле? — начиная злиться, тихо произнес я, также глядя ему прямо в глаза.

— Вы нам мешаете. Сначала мы хотели вас убрать, но потом передумали. У вас, оказывается, есть очень влиятельные друзья, не желающие вашей смерти. Поэтому мы решили просто задержать вас здесь на некоторое время. Подальше от любопытных глаз. А пока в газетах будут печататься статьи под вашим именем, посвященные нашему театру. И они будут регулярно выходить в течение всего времени гастролей. А потом можете сколько угодно разоблачать нас. — И он, довольный произведенным эффектом, громко рассмеялся.

— Хорошо, — сказал я, — если мне уготована участь вашего соучастника, то не могли бы вы сказать, где находится лаборатория по обработке сырья?

— Лаборатория? — переспросил Сафаров, наливая себе очередную рюмку коньяка. — Недалеко.

Но сказать что-то более вразумительное он не успел. Дверь комнаты неожиданно распахнулась и вошел какой-то парень. Наклонившись, он что-то прошептал на ухо Сафарову. По сразу изменившемуся выражению лица моего собеседника было понятно, что наш разговор завершен.

Уже в приемной я машинально посмотрел в окно. В этот самый момент из только что подъехавшей машины показалась Наза. Она быстро, не смотря по сторонам, прошла в дом.

Меня провели в соседнюю комнату и оставили одного. Половину ее занимал письменный стол. Слева от него находился громоздкий, в человеческий рост комод.

Приезд Назы меня удивил. Я знал, что Сафаров официальный представитель спонсоров театра, но мне казалось, что она не должна бы знать, где он проводит свое свободное время.

Вдруг я услышал, как с треском захлопнулась дверь, а потом послышались какие-то возбужденные голоса. Разобрать слова было невозможно, но говорили явно двое — мужчина и женщина.

Внимательно обследовав комнату, я обнаружил, что там, где стоит комод, голоса слышны лучше. После долгих усилий мне удалось сдвинуть его в сторону. За ним я неожиданно обнаружил дверь, ведущую, по-видимому, в соседнюю комнату. Дверь была закрыта, но голоса стали вполне различимы.

Я не ошибся в своих предположениях. Говорили двое — Сафаров и Наза. Точнее, говорила она. Он же безуспешно пытался вставить в поток ее гневных слов хоть слово.

Из разговора я понял, что Наза обвиняет его в том, что он хочет, используя театр, осуществить контрабандный вывоз наркотика. И тем самым втянуть ее в преступление. Она гневно требовала, чтобы он обратился в правоохранительные органы и честно во всем признался.

Исчерпав все свои доводы, Наза, наконец, замолчала. И тогда я отчетливо услышал спокойный голос Сафарова.

— Послушай, а что по этому поводу думает Тельман? — спросил он.

В комнате воцарилась странная тишина.

— Тельман? — переспросила Наза. — А какое отношение он имеет к твоему делу?

— Прямое, — спокойно ответил Сафаров, — он также в нем участвует. Ты разве не знаешь?

— Нет, — каким-то глухим голосом ответила она.

— Разве? — с издевкой в голосе произнес он. — А что это за открытие, с которым он носится как с писаной торбой, а?

— Это — чистая наука.

— А у меня несколько иная информация, — невозмутимо продолжал Сафаров.

— Что ты от меня хочешь? — не выдержав его издевательского тона, крикнула Наза.

— Я хочу, чтобы ты уехала домой и дала мне возможность спокойно завершить наше общее дело, — громко и отчетливо ответил он.

В комнате как-то сразу стало тихо.

Ситуация явно накалялась. Мне необходимо было во что бы то ни стало вырваться отсюда. Вдруг меня осенило.

Я схватил в охапку журналы, лежащие на письменном столе, и свалил их небольшой горкой у двери. Нащупав в правом кармане брюк зажигалку, я прикурил последнюю в пачке сигарету, а потом поджег эту кипу бумаг.

Буквально через минуту вся комната заполнилась дымом. Не спеша я стал раскачивать комод из стороны в сторону. Когда он начал более или менее свободно скользить по полу, я передвинул его на середину комнаты, поставив боком к двери.

За дверью послышались голоса. Кто-то предлагал открыть дверь и потушить огонь, но никак не могли найти ключей. Кто-то настойчиво спрашивал, есть ли в комнате люди, пока на него не цыкнули.

Пожар разгорелся не на шутку. Полыхало все, кроме небольшого участка комнаты за боковой стороной комода, где стоял я. Дышать становилось все труднее и труднее. Сняв с себя рубашку, я стал сбивать огонь с брюк. Но дверь стояла крепко, огонь почему-то обходил ее стороной.

Терпеть уже не было мочи. Крепко ухватившись за выступающий край комода, я попытался сдвинуть его с места, но безуспешно. Жар стал просто нестерпим. Мне казалось, еще мгновенье — и я превращусь в хорошо прожаренный бифштекс.

Уперевшись одной ногой в письменный стол, я навалился всей своей тяжестью на ненавистный комод. И вот наконец он поддался. Крича от непосильного напряжения что-то невразумительное, я разогнал этот комод и, используя его в качестве тарана, вышиб дверь комнаты. Послышался чей-то крик. Комод, высадив дверь, придавил кого-то. Путь был свободен.

Повернув вправо, я побежал по коридору. Но вдруг заметил в конце его коренастую фигуру охранника, который увидев меня, бросился в мою сторону. Это был мужчина с решительным лицом и, очевидно, с не менее решительными намерениями.

Слева от меня находилось окно, выходящее во двор, сзади полыхал в коридоре комод, впереди ждал охранник. У меня оставался единственный выход. Выбив ногой раму, я прыгнул вниз.

Мне повезло, я мягко приземлился прямо на клумбу. Больно поранившись о колючки, но, к счастью, ничего не сломав, я вскочил на ноги и что было сил помчался к своей машине, на ходу вытаскивая из заднего кармана брюк запасные ключи.

Завелась она мгновенно. Объехав фонтан и отбросив в сторону не в меру агрессивного охранника, пытавшегося на ходу открыть правую дверцу автомобиля, я выехал на шоссе.

Времени было в обрез. Пока я не заметил за собой погони, но она могла появиться в любую минуту. Не сбавляя скорости на поворотах, я гнал машину в направлении города.

Вдруг откуда-то сбоку выскочила ярко-красная машина. Обогнав слева, она стала прижимать меня к краю дороги, пытаясь заставить съехать с шоссе или остановиться. В машине я заметил трех человек. Сидевший сзади, вытащив пистолет, спокойно целился, ожидая удобного момента для выстрела.

Ко всему прочему, впереди я увидел приближающийся тяжелый грузовик с прицепом. К этому времени я уже с трудом удерживал машину на полотне шоссе. Мои преследователи медленно, но неумолимо прижимали меня к краю. Стало ясно, что еще немного, и я окажусь в кювете или меня просто-напросто пристрелят.

Слева от шоссе малоприметная песчаная полоса вела в поле. Эта полоса была узкой, но вполне достаточной для проезда одного автомобиля.

Грузовик был уже близко и я отчетливо видел недоуменное выражение лица водителя. Выжав до отказа газ, я сумел вырваться вперед и оказаться на правой стороне шоссе. Мои преследователи, также переместившись вправо, снова стали обгонять меня, вплотную приблизившись к левому боку моих «жигулей». Очевидно, они решили одним ударом сбросить мою машину с шоссе.

Когда до грузовика оставалось буквально несколько метров, я резко повернул руль влево. Машина, перелетев через шоссе, оказалась на узкой полоске между дорогой и полем. Машина же преследователей, вылетев на левую половину шоссе вслед за мной, на всей скорости врезалась в переднюю часть грузовика.

Удар был очень сильный. Уже выехав на шоссе, я оглянулся. Грузовик от удара развернуло поперек шоссе, ярко-красная машина лежала перевернутой в нескольких метрах от дороги.

Облегченно вздохнув, я нажал на педаль газа. До города оставалось несколько десятков километров.

В город я въехал без приключений и сразу же направился в контору Фуада. Остановив машину в нескольких кварталах от его фирмы, я вылез и пошел дальше пешком. Вокруг все было тихо, никаких подозрительных личностей. Но и в офисе никого не оказалось.

Мне ничего не оставалось, как поехать домой. Надо было переодеться и принять душ. Я понимал, что это опасно, но ничего умнее в голову не приходило.

У дома тоже все было спокойно. Оставив машину за домом, я сумел незамеченным проникнуть в подъезд. Никого не встретив, быстро поднялся на свой этаж и, открыв дверь, оказался у себя в прихожей.

Раздеваясь на ходу, я прошел в ванную. Приняв душ и побрившись, я побрел на кухню и заварил крепкий кофе. После двух чашек густого, как шоколад, кофе мне стало несколько лучше.

Неожиданно в прихожей раздался звонок. Минуту я стоял, не зная что делать. Потом, наконец решившись, подошел к двери. Положив ладонь на дверной глазок и прождав несколько секунд, я посмотрел в него. На лестничной клетке напротив моей двери стояла Лала.

Это для меня было неожиданностью. Открыв дверь, я молча пропустил ее в прихожую.

— Что-нибудь случилось? — не совсем учтиво спросил я, запахивая на груди халат.

Я не успел надеть рубашку, и сейчас, в джинсах и халате, чувствовал себя не совсем уютно.

— Нет, просто решила навестить вас, — как-то странно посмотрев на меня, ответила Лала.

— Да ну?.. Ты чертовски внимательна. А пока, будь добра, подожди меня в гостиной.

Я прошел в спальню и, подойдя к платяному шкафу, стал выбирать рубашку. Вдруг я почувствовал на себе чей-то взгляд. Резко повернувшись, я увидел в дверях Лалу. Слегка прищурив глаза, она в упор рассматривала меня. В ее правой руке я заметил маленький револьвер.

— Что происходит? — спросил я, делая шаг в сторону.

— Не двигайся, — резко произнесла она, для доходчивости подняв руку с револьвером на высоту моей груди.

— Что это значит? — начиная злиться, продолжал я, но уже не делая попыток приблизиться к ней.

— Это значит, что ты никуда не пойдешь, — медленно, отчетливо выговаривая каждое слово, сказала Лала, упрямо смотря мне прямо в глаза.

— Почему? — с недоумением спросил я ее, все еще держа в руках рубашку.

— Потому что так надо, — ответила Лала, садясь на стул.

Я медленно опустился на краешек кровати. Спрашивать ее о чем-то не было смысла. Она явно была не склонна разговаривать. В голове моей был сумбур. Я Никак не мог понять ее роль в этом деле, и чем больше я думал, тем меньше что-либо понимал.

Мозг усиленно работал, стараясь найти выход из создавшегося положения. Неожиданно я заметил, что стул, на котором она сидит, стоит на узкой ковровой дорожке, ведущей к кровати. И конец этой дорожки заканчивается у моих ног.

— Можно я закурю? — спросил я, показав пальцем на пачку, лежащую на книжной полке.

Лала молча бросила мне сигареты и зажигалку. Я медленно вытащил из пачки сигарету и щелкнул зажигалкой. Вдруг зажженная сигарета выпала у меня из рук и упала на дорожку. Лала снисходительно улыбнулась. Я, выдавив извиняющуюся улыбку, опустил руку вниз. Когда мои пальцы коснулись дорожки, я, крепко ухватившись, сильно дернул ее на себя.

Стул, а с ним и Лала, оказались на полу. Револьвер упал между нами. Я бросился к нему. Мне удалось схватить револьвер левой рукой. Вдруг я почувствовал резкую боль в плече. Лала, не успев дотянуться до оружия, вцепилась в мою руку зубами, повиснув на мне и не давая подняться.

Сперва я встал на четвереньки, потом во весь рост. Только тогда мне удалось правой рукой отбросить ее в сторону. Она упала, но тут же вскочив на ноги, бросилась на меня и повалила на кровать. Револьвер отлетел куда-то в сторону.

Наконец мне удалось подмять ее под себя и, обхватив обеими руками, отшвырнуть. Но она не сдавалась. Изловчившись, Лала схватила меня за ногу, умудрившись при этом больно оцарапать правую руку. Тогда я рассвирепел. Развернувшись, я резко ударил ее ребром ладони. Она упала, как подкошенная.

Откровенно говоря, я ненавижу когда мужчина бьет женщину, даже если она того заслуживает. Но в данном случае у меня просто не было другого выхода. Подобрав револьвер и положив его в карман брюк, я связал руки Лалы кожаным ремнем.

Голова раскалывалась. Плечо нестерпимо болело. Все тело напоминало одну сплошную рану.

В прихожей снова раздался звонок. Это было уже слишком. Выхватив револьвер, я бросился к двери. Звонок трезвонил не переставая. Подбежав, я предусмотрительно посмотрел в глазок. У моих дверей стоял Фуад. За его спиной маячили еще двое парней.

Открыв дверь, я пропустил их в квартиру. Пройдя в гостиную, Фуад сел в кресло и, вытащив пачку сигарет, с наслаждением закурил.

— На шоссе твоя работа, — полувопросительно полуутвердительно произнес он.

— Моя, — кратко ответил я, также закуривая.

— Они все накрылись, — невозмутимо продолжал Фуад, наливая себе кофе, — все трое, машина взорвалась. Водитель грузовика остался жив, ни одной царапины. Куда они тебя отвезли? — спросил он, отхлебывая мелкими глотками холодный кофе.

— Точно не знаю, но по-моему, куда-то в дачный район. Если надо, могу показать, дорогу я запомнил хорошо.

— Сафаров? — тихо спросил Фуад.

— Сафаров, — утвердительно мотнув головой, подтвердил я, наливая и себе кофе.

В это время в спальне послышался шум. Ребята Фуада, мгновенно среагировав, бросились туда и через секунду выволокли в гостиную связанную Лапу.

Это не произвело на Фуада никакого впечатления. Он молча продолжал невозмутимо курить. Я кратко рассказал ему все, что знал о Лале, и показал ее револьвер. Он осторожно взял его, внимательно рассмотрел и, ничего не сказав, вернул мне.

— Ну что, поехали на перехват каравана, — каким-то будничным голосом предложил он, поднимаясь.

— А что с ней делать? — спросил я, указав пальцем на Лалу.

— Возьмем с собой, — ответил Фуад, выходя из гостиной.

В машине непрерывно верещал телефон. Взяв трубку, Фуад внимательно выслушал очередное сообщение. Потом, включив двигатель, не спеша тронулся с места.

Минут через пять мы подъехали к трехэтажному зданию из красного кирпича, где в последнее время располагалось Управление полиции. На стоянке виднелось около десятка машин с надписью «полиция» на боках. Молодые парни в новенькой форме полицейских прохаживались у входа в здание.

— Подожди здесь, — бросил Фуад, выходя из машины.

Я сидел впереди, рядом с Фуадом. Двое его парней и Лала находились сзади. В салоне машины повисло тягостное молчание. Не зная, чем себя занять, я включил рацию. Крутя ручку настройки, я случайно наткнулся на разговор полицейских. Я удивленно повернул голову назад.

— Оно что, и радиопереговоры ловит? — с недоверием спросил я сидящих сзади парней.

Один из них, улыбнувшись, утвердительно кивнул мне. Лала, отвернувшись, молча смотрела в окно.

Разговор полицейских был более чем странным. Более десяти минут они выясняли, почему некий Керимов получил вне очереди новую патрульную машину. После чего в разговор вклинился чей-то начальственный голос, потребовавший немедленного сбора всех патрульных машин у поста дорожной полиции на пригородном шоссе. По реакции остальных я понял, что это их мало волнует, чтобы не сказать большего.

Вскоре появился Фуад. Открыв дверцу машины, он тяжело плюхнулся на сиденье. По его лицу я понял, что Фуад чем-то недоволен. Закуривая сигарету, он резким движением руки выключил радио.

— Кого мы ждем? — спросил я его, не понимая что происходит.

— Вот их, — показав рукой на улыбающихся, лениво гуляющих полицейских, — зло ответил Фуад.

Буквально через несколько минут рядом с нами затормозила полицейская машина, из которой выкатился колобок в мундире лейтенанта. Подбежав к нашему автомобилю, он громко стал требовать, чтобы мы следовали за ним. При этом он так отчаянно жестикулировал, что казалось, еще мгновенье — и его конечности, отделившись от туловища, самостоятельно будут продолжать выделывать замысловатые движения в воздухе.

Махнув в знак согласия рукой, Фуад тронулся с места. Ехали мы минут десять. Несмотря на непрекращающиеся требования лейтенанта-колобка ехать быстрее, мы ехали со скоростью не более сорока километров в час.

Где-то через полчаса показался пост дорожной полиции. Но самих полицейских на месте почему-то не оказалось. Прождав на солнцепеке около часа, мы увидели, как вдалеке наконец показались две полицейские машины.

Только после десяти минут эмоциональных объяснений и уговоров мы тронулись в путь.

— Куда мы едем? — не выдержав больше неведения, спросил я Фуада.

— За ними, — кратко ответил он, указав пальцем на маячившую впереди полицейскую машину.

Ехали мы недолго. Остановились на каком-то перекрестке, где собралось около десятка машин. Кроме машин полиции, здесь были машины «скорой помощи» и пожарная машина. Короче говоря, творилось что-то непонятное. Во всяком случае, на молниеносную операцию по захвату наркотиков это не было похоже.

Фуад, остановив машину чуть в стороне, недовольно смотрел на все происходящее. Двое его сотрудников откровенно ухмылялись, наблюдая за этими приготовлениями.

Вдруг к нашему автомобилю подошел какой-то молодой человек и сообщил нам приятную новость: операцией будет руководить с вертолета ответственный чин из Министерства внутренних дел республики. Это сообщение привело нашу группу в еще большее уныние. Ничего хорошего оно не сулило.

Вскоре из-за холма появился вертолет. Он сделал круг над нами и стал спускаться. Фуад включил радио. Из динамика раздался бодрый голос представителя министра, призывающий личный состав проявить выдержку и дисциплинированность в этом важном для нашего государства деле.

Фуад, перейдя в активный режим, связался с лейтенантом. После непродолжительного треска мы наконец услышали его голос.

— Послушай, — спросил его Фуад, — сколько машин в караване?

— Двенадцать тяжелых грузовиков, — последовал ответ.

— И все? — недоверчиво переспросил Фуад, переглянувшись со своими сотрудниками.

— Почти все, — ответил лейтенант с нотками недоумения в голосе, — еще две машины с барахлом будут сопровождать их до границы. Но там ничего нет. Да и машины старые, взяли с автобазы.

— А по какой дороге они едут? — не унимался Фуад.

— По проселочной, они соединятся с караваном у самой границы, — начиная злиться, ответил лейтенант.

— Я хотел бы их проверить. Ты не будешь возражать?

— Пустое. Там ничего нет, но делай как знаешь, — ответил полицейский и отключил связь.

Фуад повернулся к своим сотрудникам. Один из них, вытащив свою рацию, с кем-то связался. Через несколько минут мы узнали, что эти две машины покинули город за два часа до выезда каравана. И везут они незначительное количество изделий, которые будут оставлены в приграничном городе для внутренней реализации. Фуад недоверчиво покачал головой и, резко тронувшись с места, помчался в сторону проселочной дороги.

Он мастерски вел машину. Иногда казалось, что еще немного и мы или куда-нибудь врежемся, или окажемся в кювете. Но всякий раз он успевал вовремя среагировать, и мы благополучно продолжали свою сумасшедшую гонку.

Для меня эта спешка была более чем странной. Какой интерес могли представлять два грузовика, неторопливо продвигающиеся в сторону границы. Мне это было непонятно.

Мы мчались уже более тридцати минут, а грузовиков все еще не было видно.

Согласно полученным нами сведениям эти два грузовика никуда не спешили, им некуда и незачем было спешить. Кроме того, речь шла о двух старых машинах, которые не могли тягаться с новенькими «КамАЗами», к тому же едущими по шоссе. И тем не менее, обогнав караван на целый час, мы пока не могли догнать эти машины.

Фуад явно стал нервничать. Он, резко нажав на клавишу передатчика, схватил микрофон. Послышался знакомый голос лейтенанта, выговаривающего что-то какому-то сержанту. Из разговора стало ясно, что караван еще не подошел.

Вдруг из-за поворота показались два серых грузовика. Номера у них были не городские, поэтому они никак не могли быть интересующими нас машинами. Но Фуад, включив сирену, стал их обгонять.

К нашему удивлению, грузовики, прибавив скорость, стали удаляться. Посмотрев на спидометр, я невольно удивился. Они двигались достаточно резво для двух далеко не новых машин, какими они казались.

Постепенно дорога становилась все хуже и хуже. Точнее говоря, это была уже не дорога. Мы порядком удалились от населенных пунктов, и то, по чему мы двигались, напоминало скорее дно давно высохшей речки.

Несмотря на наши настойчивые требования остановиться, грузовики продолжали увеличивать разрыв между нами. Мы стали отставать. Наша машина была явно не предназначена для подобных испытаний.

Вдруг Фуад резко повернул руль влево. Мы оказались на какой-то тропинке, круто поднимающейся вверх. Взлетев на пригорок, с другой стороны полого спускающийся к дороге, Фуад не тормозя направил машину вниз.

Мы, срезав значительный участок дороги, по которой двигались грузовики, промчались вниз и плюхнулись на проезжую часть, перпендикулярно движению, прямо перед ними.

Один из грузовиков попытался объехать нас слева, но водитель не сумел вовремя сбросить скорость, и машину занесло на повороте. Потеряв управление, грузовик застрял задними колесами в канаве и, забуксовав, остановился.

Двое наших парней молча выскочили из машины и, вытаскивая на ходу пистолеты, бросились к грузовику.

Второй грузовик, не сбавляя скорости, пролетел прямо перед нами, чуть-чуть не задев задними колесами бампер нашего автомобиля. Фуад, развернув машину, бросился в погоню.

Расстояние между нами стало сокращаться. Неожиданно мы услышали сухой щелчок, и лобовое стекло нашей машины покрылось тонкой паутинкой, в середине которой появилось небольшое отверстие. Из грузовика открыли огонь.

Фуад, продолжая вести машину левой рукой, слегка согнувшись вправо, достал с полочки пистолет и протянул его мне. Я вопросительно посмотрел на него. Показав указательным пальцем на задние колеса грузовика, он снова схватил руль обеими руками. Нас нещадно трясло.

Взяв пистолет, я с силой ударил рукояткой по лобовому стеклу. Стряхнув с себя мелкие осколки, я прицелился. Первый выстрел оказался неудачным. Тогда я выпустил всю обойму, целясь куда-то ниже заднего борта. Грузовик завилял и, проехав еще несколько сот метров, остановился.

Фуад еле-еле успел нажать на тормоза. Наша машина, задрожав всем своим металлическим нутром, остановилась в нескольких десятках метров от грузовика.

Открыв дверцу, Фуад схватил меня за рукав и потащил за собой. Потом он вытащил Лалу. Мы все трое оказались с левой стороны автомобиля, затем, по примеру Фуада, быстро отползли за большой камень у края дорога.

Наши действия оказались куда как кстати. Как только слегка улеглась пыль и стало более или менее видно противника, пассажиры грузовика открыли по нашей машине огонь.

Стреляли двое. Они, не переставая, палили минуты три. После чего один из них, выскочив из кабины грузовика, залег в ложбине у дороги.

Я повернул голову и вопросительно посмотрел на Фуада. Он молча отвернулся — у него не было оружия. А боезапас моего пистолета был полностью израсходован. Остальные обоймы остались в машине.

Положение было аховое. У нас на двоих был всего один пистолет без единого патрона. А у них два карабина. И если бы они знали, что мы безоружны, нам пришлось бы туго.

Вдруг я почувствовал чей-то локоть. Повернувшись, я увидел Лалу, протягивающую ко мне связанные руки. В данном положении не имело никакого смысла ограничивать ее свободу. Более того, мы просто не имели на то морального права. Фуад, повернувшись в нашу сторону, молча кивнул. Вытащив складной нож, я разрезал веревку, стягивающую ей руки.

Лала помассировала кисти рук и посмотрела в сторону грузовика. Выше по склону находился большой валун, до которого с места, где залегли наши противники, было не более десятка метров. Добравшись до него, они получили бы явное преимущество. И под его прикрытием могли запросто перестрелять нас как куропаток.

— Черт, — в сердцах произнес Фуад, повернувшись ко мне лицом, — там, в машине, справа есть пара гранат. Как бы они сейчас нам пригодились!

Не успел он закончить свою фразу, как лежащая рядом со мной Лала вскочила и, размахивая своей белой кофточкой, бросилась к машине.

Не знаю, что так поразило наших противников, — то ли ее развевающаяся кофточка, то ли сам поступок, но они прекратили стрелять.

Она добежала до нашей машины и, не открывая дверцы, проскользнула в салон через разбитое боковое стекло. А через несколько секунд, выскочив из машины, в несколько прыжков оказалась у того самого места, где залегли стрелки. И лишь тогда отбросила в сторону кофту и высоко подняла правую руку с гранатой.

Все это случилось так неожиданно и быстро, что ни мы, ни наши противники не успели даже понять, что происходит. Лала что-то крикнула им, вроде: «Сдавайтесь, а то взорву!», после чего мы увидели двух парней, медленно поднимающихся на ноги и держащих высоко над головами карабины. Они по приказу Лалы вышли на середину дороги и бросили на землю оружие.

Не веря своим глазам, мы также вышли из укрытия. Только подняв с земли карабины и удостоверившись, что их магазины еще полны, мы облегченно вздохнули.

Я подошел к Лале и потрепал ее по щеке. Она была в шоке. Мне пришлось самому разжать ей пальцы, чтобы изъять у нее гранату. На наше счастье, она не успела выдернуть чеку.

Фуад тем временем обыскал этих парней и, отобрав у них брючные ремни, крепко стянул ими их руки. Потом отведя парней на пригорок, где они были хорошо видны, предложил им присесть.

Лала постепенно приходила в себя. Я подошел к нашей машине и вытащил «энзэ» Фуада — плоскую бутылку выдержанного коньяка. После хорошего глотка этой обжигающей жидкости она полностью пришла в себя.

Фуад в это время что-то усиленно искал в кабине грузовика. Крикнув мне, чтобы я посторожил парней, он полез в кузов.

Вдруг послышался его радостный голос, он появился, держа в руках небольшие полиэтиленовые мешочки. Спрыгнув вниз на землю, он подошел ко мне. Мы вспороли первый мешочек, и на землю посыпалась какая-то масса, отдаленно напоминающая сухую траву. Фуад схватив в руку высыпавшуюся массу, поднес ее к носу и осторожно понюхал. Потом, недоверчиво взяв щепотку в рот, пожевал. По его лицу я понял, что что-то не так.

— Это не наркотик? — спросил я его.

— Черт его знает, — с сомнением ответил Фуад, перетирая пальцами сухие стебельки травы, — во всяком случае, на готовый наркотик не похоже. Скорее всего, это — исходное сырье и очень плохого качества. Точно сказать что-либо без химического анализа трудно, но это явно не то, что вывозят для продажи за границу.

Лала внимательно следила за нашими действиями. Она подошла поближе и напряженно вслушивалась в наш разговор. По ее лицу было заметно, что она тоже удивленна.

— А больше там ничего нет? — вдруг спросила она Фуада.

— Нет, — ответил тот.

— Такого быть не может, — уверенно проговорила она.

— Не может, а почему? — с интересом переспросил ее Фуад.

— Почему? — вопросом на вопрос ответила Лала, опуская голову. — Потому, что Наза — моя мачеха. И она должна была вывезти то, что изобрел мой отец, за границу.

Ее ответ прозвучал как гром среди ясного неба. Мы с Фуадом переглянулись. Что что, а этого он явно не ожидал. Более полугода вести тщательное расследование и не знать такой мелочи, что Наза замужем.

— Послушай, — прервал я ее, — а почему тогда на стадионе мне сказали, что твои родители врачи?

— Это я сама им так сказала. Я часто появлялась там в обществе одной моей подруги, родители которой на самом деле врачи. И нас все принимали за сестер.

— Ну, а этот Сафаров, с которым ты была на корте? Он-то кто? — все еще с недоверием спросил я.

— Он мой дядя, младший брат отца, — тихо ответила Лала, еще ниже опуская голову.

— Ну вот что, — решительно начал Фуад, — расскажи-ка нам все по порядку. Ты мне кажешься хорошей девушкой. И даже если ты в чем-то замешана, даю тебе честное слово, что помогу замять это дело.

Лала рассказала нам следующее. Ее отец был ученым-химиком. В молодости он подавал большие надежды и ему прочили блестящую научную карьеру.

Женился он по любви. Вскоре у него родилась дочь, которую, в честь его матери, назвали Лалой. В семье царили покой и счастье. Но это продолжалось недолго. При рождения второго ребенка его жена и новорожденный погибли. Как потом стало известно, в результате халатности врачей.

Он пытался найти виновных, но наткнулся на какую-то невидимую, непробиваемую стену. Вначале его внимательно выслушивали и, посочувствовав, предлагали смириться, не вороша то, что, к сожалению, необратимо. Но по мере того, как он все чаще и чаще возвращался к своей трагедии, сочувствия становилось все меньше и меньше.

И наконец ему просто посоветовали не копаться в этом деле. Оказалось, что у того врача, который был виновен в гибели его жены и ребенка, есть очень влиятельные родственники.

Но ее отца остановить было уже невозможно. И однажды, узнав адрес того врача, он ворвался к нему домой и жестоко его избил. Его арестовали. От тюрьмы его спасло лишь то, что родственники этого горе-эскулапа не хотели огласки.

После этого отца уже нельзя было узнать. Он ожесточился, ушел из института, стал пить. И вот тогда, когда ему совсем стало невмоготу, он случайно встретил Назу. Она была намного моложе его, но и во много раз сильнее духом. Она буквально его вытащила из трясины, заставила бросить пить и взять домой Лалу, которая все это время жила у родственников в деревне. Но самое главное — она заставила его работать.

Наза в то время работала косметологом и предложила ему помочь ей в изготовлении кремов. Он согласился, и вскоре эта работа полностью захватила его. Ему удалось создать совершенно новые мази и кремы, обладающие просто чудодейственными свойствами.

А совсем недавно он изобрел принципиально новое средство в виде крема, которое обладало просто удивительным тонизирующим свойством. И этот крем — плод титанического труда ее отца — Наза должна была вывезти за границу и там предложить заинтересованным фирмам. В случае успеха она должна была заключить контракт. После чего предполагался выезд за границу Лалы с отцом. Так вот, именно в этих двух грузовиках и должен был находиться крем.

Вот вкратце и все, что рассказала нам Лала. Когда она замолчала, Фуад встал и молча побежал к нашей машине. Машина не заводилась. Тогда, схватив ручную рацию, чудом сохранившуюся в целости, он связался с парнями, оставшимися у первого грузовика.

Попросив их как можно быстрее добраться до нас, он еще раз осмотрел наш автомобиль и грузовик. Наша машина была безнадежна, а менять два ската у грузовика было слишком долго. Время же нас поджимало.

Минут через пять показался грузовик. Лихо затормозив прямо перед нами, он остановился, обдав нас горячей пылью. Из кабины выскочили наши парни уже без пиджаков, в одних рубашках. Быстро устроив наших противников в кузове среди тряпок, где уже лежали их коллеги из первого грузовика, мы с Фуадом и Лалой залезли в кабину, отправив ребят в кузов.

Фуад резко развернул грузовик, и мы помчались к городу. Только сейчас мы смогли по достоинству оценить эти невзрачные на первый взгляд машины. Грузовик был легок в управлении, руль прекрасно слушался, в кабине было чисто и уютно. Двигатель, тихо урча, мчал машину вперед. Посмотрев на спидометр, я недоверчиво взглянул на Фуада. Машина легко шла со скоростью более ста километров.

Вскоре показался караван, со всех сторон облепленный машинами полиции. Фуад связался по радио с лейтенантом. Как мы и ожидали, в караване ничего не обнаружили. Тогда он сказал лейтенанту, что они не останавливаясь проследуют дальше, чем неприятно удивил его.

Наш грузовик, не сбавляя скорости, пронесся по кромке шоссе, вызвав переполох в рядах нашей доблестной полиции. Мы спешили в загородный дом Сафарова, где, по словам Лалы, и находилась лаборатория ее отца. Мы ей ничего не сказали, но сами были уверены, что в этой лаборатории изготовляли не безобидные кремы, а производили переработку наркотического сырья.

Минут через десять мы выехали на шоссе, ведущее к дому Сафарова. Еще издалека мы заметили клубы дыма, высоко вздымающиеся в небо. Горел его дом. Около ворот суетились какие-то люди. Рядом находились две машины. Они стояли по обе стороны дороги так, что расстояние между ними было явно недостаточным, чтобы наш грузовик проехал.

Увидев наш грузовик, эти люди быстро скрылись за машины и открыли по нам беглый огонь. Но было уже поздно. Грузовик, разметав в разные стороны легковушки, на всей скорости врезался в деревянные ворота, которые, громко хрустнув, упали. Машина же, подскочив на рухнувших воротах, оказалась во дворе.

Горел не дом, а каменная пристройка. Остановив машину напротив входа в эту пристройку, мы с Фуадом и Лалой бросились к дверям. Ребята, выскочив из кузова, залегли по обе стороны грузовика, прикрывая нас. Фуад, на ходу бросив одному из них рацию, крикнул, чтобы тот связался с полицией.

Дверь была закрыта. Мы разбежались и вдвоем вышибли ее. Из пристройки повалил дым. Прикрыв рот и нос какими-то тряпками, валявшимися у двери, мы бросились внутрь. Лала была с нами. Вбежав в коридор, мы увидели недалеко от двери лежащего на полу мужчину средних лет в халате. Лала с душераздирающим криком «Папа!» бросилась к нему.

Он был еще жив. Перевернув его на спину, мы увидели на левой стороне груди красное пятно. Слегка приподняв, мы с Лалой потащили его к выходу. Фуад, махнув нам рукой, плотнее укутав голову тряпкой, побежал дальше по коридору.

Мы с трудом вытащили отца Лалы на свежий воздух. Здесь тем временем разыгралось целое сражение. Двое наших парней залегли недалеко от дверей и изредка отстреливались. Наш противник патронов не жалел. Не менее шести стрелков вели с нами неравную дуэль.

Оставив Лалу с отцом, я вскочил на ноги и бросился к кабине грузовика, где лежали трофейные карабины и полная сумка патронов к ним. Схватив оружие, я выскочил из кабины и в несколько прыжков оказался рядом с ребятами. Увидев карабины, они повеселели и заулыбались. Взяв у них два индивидуальных пакета, я вернулся к Лале.

Соотношение сил сразу изменилось в нашу пользу. Два карабина в умелых руках оказались оружием что надо. Огонь с противоположной стороны стал постепенно затихать. А когда кто-то из наших парней попал в бензобак одной из машин и мощный взрыв потряс окрестности, подняв в воздух волну песка и останки по крайней мере двоих стрелявших, огонь и вовсе прекратился.

Отец Лалы был серьезно ранен. Мы, разорвав на его груди рубашку, перевязали рану. Он стал приходить в себя. К этому времени вернулся Фуад и разочарованно покачал головой. Мы приехали слишком поздно, лаборатория была уничтожена. Наркотики или сгорели, или их вообще там давно уже не было.

Фуад, вытащив откуда-то маленькую плоскую бутылочку коньяка, смочил раненому губы. Тот, слегка поморщившись и издав глубокий стон, открыл глаза. Увидев Лалу, мужчина улыбнулся и слегка повернул голову в нашу сторону. Заметив Фуада, он медленно поднял руку и пальцем подозвал его к себе.

— Я вас знаю, — прерывистым шепотом начал отец Лалы, — наркотики уже вывезли. Вывезли давно. Это — необычный, сильнодействующий наркотик, выполненный в виде крема. У него другой цвет, вид и запах. И неподготовленный человек, увидев его, не поймет, что перед ним самый современный в мире препарат. Это — мое открытие, — глубоко вздохнув, продолжал он. — Многие годы я потратил на эту работу, но я не хотел создавать наркотическое вещество, меня обманули. Хотя я сам во всем виноват. Я хотел быть обманутым. Назу не вините, это я смалодушничал. Она искренне хотела мне помочь.

— Профессор, профессор, — настойчиво произнес Фуад, — скажите, кто в вас стрелял?

— Мой брат, — тихо ответил он и закрыл глаза.

В это время послышался вой сирены, появилась наша доблестная полиция. Среди прибывших машин была и машина «скорой помощи». Лала, вскочив на ноги, метнулась к ней. И буквально через несколько секунд мы осторожно погрузили в машину «скорой помощи» Лалиного отца, которая, сорвавшись с места, помчалась в город.

Фуад все это время эмоционально обсуждал что-то с лейтенантом полиции. По его лицу было заметно, что он взбешен и с трудом сдерживает гнев. Его ребята флегматично заряжали опустевшие обоймы карабинов. Лалу в машину не взяли, и она одиноко стояла у ворот усадьбы, смотря вслед удаляющемуся автомобилю.

Наконец Фуад подошел к нам, ругаясь сквозь зубы. Я понял, что лейтенант не дал ему машину, которую он просил. Наши парни это тоже поняли. Один из них подошел к нашему грузовику и завел двигатель. Тот мягко заурчал. Машина была в порядке, но она находилась в таком виде, что появиться на ней в городе было безумием. Разорванный брезент, выломанные доски кузова, деформированный буфер придавали нашему многострадальному автомобилю излишне героический вид.

Тем временем полиция, очистив кузов грузовика от захваченных нами бандитов, рылась в тряпках. Фуад, подойдя к заднему борту, вежливо попросил полицейских покинуть машину, что они явно не хотели делать. У одного из них, грузно перевалившегося через борт, из-за пазухи подозрительно выглядывал уголок яркой шерстяной шали. Другой, спрыгнув вниз, резво побежал к своему начальству.

Фуад жестом пригласил нас занять свои места. Мы с Лалой мигом вскочили в кабину, ребята молча перемахнули через борт. Фуад тоже занял свое место, и мы, развернувшись на месте, выехали со двора. Замешкавшегося полицейского ребята аккуратно выгрузили у ворот усадьбы. К счастью, нас никто не пытался остановить.

Мой друг гнал машину, не сбавляя скорости и не обращая внимания на предупредительные свистки сотрудников дорожной полиции. Вскоре показался город, и через несколько минут мы были в новом, еще строящемся районе, где, по словам Лалы, жил ее дядя. Здесь, наряду с только что возведенными многоэтажными домами, повсюду были видны следы деятельности наших горе-строителей: груды кирпичей, незасыпанные ямы.

Сафаров жил в сером шестнадцатиэтажном доме, который одиноко возвышался среди гор неубранного строителями мусора. К нему вела покореженная гусеницами тяжелых тракторов, плохо заасфальтированная дорога. У самого дома мусора не было, но бесчисленные ямы делали участок земли вокруг него похожим на прифронтовую полосу.

У подъезда стояла черная машина. Лала, увидев ее, вдруг занервничала, вытянув шею, она стала пристально всматриваться. Мы с Фуадом переглянулись. Эта машина была нам незнакома. Фуад остановил грузовик недалеко от нужного подъезда — до него было несколько десятков метров.

Неожиданно из подъезда торопливо вышла Наза. Не глядя по сторонам, она подошла к этой черной машине и, открыв дверцу, села за руль. Я, выскочив из кабины, бросился к ее автомобилю. Наш грузовик стоял на правой стороне дороги, и я оказался на узкой полоске асфальта, слева от него. Именно здесь могла проехать машина Назы, поскольку левее от меня была глубокая яма, на дне которой лежали блоки железобетона с торчащими во все стороны железными прутьями.

Фуад, что-то крикнув своим парням, вылез через правую дверцу и, выхватив пистолет, присел на корточки у бампера грузовика. Согнув руку в локте, он прицелился в скаты Назиной машины. Ребята шумно стали выпрыгивать из кузова, держа в руках карабины.

Я, подняв вверх руки, медленно пошел навстречу черной машине. Наза не могла развернуться — слишком узка была дорога. Она также не могла подать назад — сзади стоял автобус, водитель которого, застыв от удивления, не способен был ни на какие действия. У нее оставался всего один выход — сбив меня, попытаться проскочить между нашим грузовиком и ямой. И, честно говоря, у нее были все шансы выбраться из ловушки.

Смотря мне прямо в глаза, она включила двигатель и, сорвавшись с места, помчалась на меня. До меня было метров двадцать. Когда оставалось каких-нибудь пять-шесть метров, она, продолжая смотреть мне в глаза, до отказа вывернула руль вправо.

Ее черная машина, развернувшись на месте, взлетела над ямой. Я отчетливо видел бешено крутящиеся колеса ее автомобиля, на какое-то мгновение зависшего над ямой. Я ясно разглядел лицо Назы, спокойно смотревшей куда-то вдаль, и ее руки, вцепившиеся в руль, с побелевшими от напряжения суставами пальцев. Потом машина рухнула вниз. Она упала прямо на торчащие вверх толстые прутья. Машина просто была пропорота насквозь густой щеткой металлических копий.

Я был в шоке. Все произошло настолько быстро, что я не успел полностью осознать все происшедшее. Я опустился на землю, не в силах произнести ни слова. Фуад молча бросился вниз, к машине. Он падал, скользя на крутом спуске, вставал, опять падал, громко ругаясь. Все это происходило, как в замедленном кино.

Вскоре он снова появился наверху, держа в руках женскую сумочку. По выражению его лица я понял, что мне спускаться туда нет смысла. Ей уже ничем нельзя было помочь, она была мертва. Казалось, еще совсем недавно я обнимал ее, такую молодую и прекрасную. Вдыхал аромат ее волос, целовал ее по-детски пухлые губы. А сейчас все это в прошлом, ее больше нет.

Фуад, подойдя ко мне, взял меня за руку и потащил подальше от места аварии. Я не сопротивлялся. Уже возле грузовика мы услышали сильный взрыв и увидели, как над ямой, медленно кружась вокруг своей оси, взлетела дверца ее черного автомобиля. Все было кончено.

Этот взрыв словно бы привел меня в чувство. Необходимо было выяснить судьбу еще одного человека, Сафарова. Еле-еле поспевая за Фуадом и его парнями, я, поддерживаемый Лалой, поспешил за ними в дом. Она держалась хорошо, больше не плакала. Только осунувшееся лицо и странно блестевшие глаза выдавали ее состояние.

Сафаров жил на третьем этаже. Не отвечая на настойчивые вопросы высыпавших на лестничные площадки жителей дома, мы поднимались все выше и выше. Наконец добрались. Дверь была закрыта. На наши звонки никто не отвечал. Тогда один из ребят Фуада, попросив нас отойди подальше, прицелился из своего карабина в то место, где должен был находиться язычок замка, и начал методично посылать в одну и ту же точку пулю за пулей. После четвертого выстрела, полностью выбившего замок, мы открыли дверь.

В коридоре никого не было. Мы вбежали в комнату. За столом, уронив голову на руки, сидел мертвый Сафаров. Фуад, подойдя поближе, приподнял его голову. Прямо в середине лба отчетливо была видна аккуратная маленькая дырочка. Рядом с трупом, на полу, лежал револьвер и скомканные светлые перчатки.

Фуад, окинув взглядом комнату и не заметив больше ничего интересного, высыпал на стол содержимое сумочки Назы. В ее косметичке он нашел два билета на паром, отходивший через пятьдесят минут.

Я смутно помню, как оказался внизу у нашего грузовика. В кабине мы были вдвоем с Фуадом. Его ребята снова забрались в кузов. Заметив, что я волнуюсь, он молча протянул мне флягу с коньяком. Сделав два больших глотка, я стал постепенно приходить себя. Фуад внимательно посмотрел на меня и, поняв, что со мной все в порядке, тронулся с места. Лалы с нами уже не было. Она, очевидно, осталась наверху.

Минут через десять мы подъехали к порту. Фуад остановил машину недалеко от стоянки. Мы представляли собой достаточно живописное зрелище. Четверо мужчин в пыльной одежде, с воспаленными от пыли глазами, вооруженные двумя карабинами и пистолетами, заткнутыми за пояса брюк.

Мы без особых проблем нашли общий язык с полицейскими, охраняющими вход в порт, и уже через несколько минут были на борту парома, который через полчаса должен был отплыть. Знакомство и объяснение с капитаном заняло еще несколько минут. И вот наконец мы стояли у нужной каюты. На наш стук никто не отозвался. Сопровождающий нас офицер позвал горничную, которая принесла ключи от каюты.

Но внутри никого не оказалось. В списке пассажиров она числилась за каким-то Лалаевым, который был нам незнаком. Никаких вещей в каюте не было. Фуад, внимательно посмотрев по сторонам, начал обыскивать каюту. Но все тщетно. В ней ничего не было, в том числе и наркотического крема, который мы так искали. Его парни молча встали у дверей каюты, отваживая непрошенных гостей видом своих карабинов и характерным выражением лиц.

До отхода парома оставалось пять минут. По лицу Фуада было заметно, что он неприятно удивлен. По существу, все наши действия теряли всякий смысл, так как основное — крем — мы так и не нашли.

Внезапно я почувствовал себя нехорошо. Видно, стресс, пережитый мной, все-таки дал о себе знать. Тошнота подкатила к горлу. Я, прижав ко рту носовой платок, торопливо прошел в ванную. Меня буквально выворачивало наизнанку. Когда спазмы в желудке стали постепенно ослабевать, я, глубоко вздохнув, сел на краешек ванны. Вдруг мне опять стало нехорошо, голова закружилась. Видимо, потеряв устойчивость, я задел рукой слегка выступающую плитку кафеля. Вывалившись из стены, она упала на пол и с шумом разлетелась на мелкие кусочки. На ее месте в стене зияла пустота.

Превозмогая боль в желудке, я запустил руку в образовавшуюся нишу. Внизу я нащупал небольшой сверток, обернутый в полиэтилен. Это, очевидно, и было то, что мы искали. Я попытался крикнуть о находке Фуаду, но силы меня покинули, и я рухнул на пол.

Пришел я в себя уже вечером в офисе Фуада. Я лежал на его любимом диване, рядом со мной стоял столик с двумя бутылками кефира и чистый стакан. В углу за письменным столом сидел Фуад и что-то сосредоточенно писал.

Услышав, что я прихожу в себя, он повернулся в мою сторону. Подойдя поближе, он налил полный стакан кефира и протянул мне. Я с жадностью, не отрываясь, выпил кефир. Меня ужасно мучила жажда.

— Что со мной произошло? — каким-то глухим голосом спросил я Фуада.

— Отравление. Во время пожара в лаборатории мы все чем-то надышались, но дело в том, что нельзя после этого пить коньяк, ответил он.

— Ну, а Лала, она ведь раньше меня выпила коньяк?

— Вот поэтому ей стало плохо еще в квартире Сафарова. Сейчас она в безопасности, в больнице. Я уже звонил, ее должны привезти сюда. Ее отец жив, ему сделали операцию. Все прошло удачно.

— Его не посадят? — задал я мучивший меня вопрос.

— Скорее всего, нет. Его открытие серьезно заинтересовало правительство. Так что нет худа без добра.

Я встал с дивана и, пошатываясь, подошел к столу. Фуад, отложив в сторону свою писанину, принес из другой комнаты лимон, сахар и только что заваренный чай. И, налив крепкий чай, подвел итог всей этой истории. Конечно, многие детали были безвозвратно утрачены после гибели Сафарова и Назы, но в целом картина вырисовывалась следующая.

Сейчас было трудно сказать, понимала Наза или нет суть открытия своего мужа, но то, что она первой догадалась о возможностях этой работы, было бесспорно. Очевидно, она и натолкнула своего шурина на аферу с театром, хотя он и не знал, что она будет пытаться вывезти крем.

Оставались невыясненными два момента: роль Лалы во всем этом и — что больше всего меня волновало — почему Наза не захотела сделать попытку прорваться, сбив меня. Что касается покушения на отца Лалы и гибели Сафарова, здесь все было более или менее ясно.

Сафаров, очевидно, почуяв неладное, попытался что-то выяснить у своего брата. Будучи человеком неуравновешенным и, более того, регулярно принимающим наркотики, что было установлено экспертизой, он, вероятно, вспылил, не получив никаких объяснений. И желая пригрозить брату, вытащил пистолет. Но не учел его характера. В завязавшейся драке пистолет неожиданно выстрелил, а может, и не неожиданно.

Но Сафарова бесспорно убила сама Наза, причем очень хладнокровно. Он явно не ожидал ее прихода. И, наверное, подумал, что она решила посвятить его в свои планы. Но явно недооценил ее, за что и поплатился. Эта смерть была не совсем понятна. И единственное объяснение, которое приходило на ум, что Наза все-таки любила своего мужа. И ею руководила месть. Иначе было трудно объяснить ее приход. Более того, не приди она к Сафарову, вряд ли мы смогли бы помешать ей вывезти крем-наркотик за границу.

Что касается игры с караваном, то это явно было рассчитано на нашу полицию. Так что все более или менее выстраивалось в единую логическую цепь.

Было уже достаточно поздно. Мы умудрились, неторопливо беседуя, выпить более трех чайников крепчайшего чая. Но надо было возвращаться домой. Я не поддался на уговоры Фуада остаться у него в офисе на ночь. И попрощавшись с ним, пошел к дверям.

Выйдя из его офиса, я стал спускаться вниз по лестнице. Вдруг я заметил на ступеньках сидящего человека, прислонившегося к стене. Подойдя поближе, я узнал Лалу. Она тихо сидела на краю ступеньки и что-то жевала.

— Как с отцом? — спросил я, садясь рядом.

— Спасибо, уже лучше, — ответила она, протягивая мне смятую конфету.

Неожиданно наверху послышались чьи-то осторожные шаги. И через секунду рядом с нами, подвинув нас с Лалой вплотную к стене, сидел Фуад. В руке у него была горсть карамелек. Мы поочередно брали эти карамельки и молча грызли неподатливые конфеты, думая каждый о своем. И, честно говоря, я никогда не ел более вкусных конфет.