Фаина Георгиевна Раневская не была ни клоунессой, ни юмористкой, ни исполнительницей пародий. Мало того, не считала себя и комедийной актрисой тоже.

Мечтала играть в пьесах Чехова, Островского, мечтала о «Вишневом саде», даже фамилию взяла соответствующую вместо собственной (Фельдман), а публике была известна ролью злой Мачехи из «Золушки» и супруги Мули, которую нельзя нервировать.

У Раневской немало замечательных ролей в кино, чаще комедийных, за эти роли народ ее обожал, а она сама фильм «Подкидыш» с незабвенным Мулей ненавидела (Мулей звали супруга сверхактивной дамочки по имени Леля из фильма, но такова сила искусства, что из-за фразы «Муля, не нервируй меня!» имя прочно прилипло даже не к героине Раневской, а к ней самой).

Разве можно не любить жующую, поющую и курящую одновременно тапершу из фильма «Александр Пархоменко»?

А мачеху, которую боялся сам король в «Золушке», потому что у нее связи?..

Маргариту Львовну из «Весны», с ее фразой о красоте, которая страшная сила, ставшей афоризмом…

Мать невесты из кинофильма «Свадьба»…

Сами фильмы, например, «Александр Пархоменко», забывались, оставалась только память об игравшей в них Раневской.

Нередко это же происходило и в спектаклях.

Широко известна история со «Штормом», на который ходили ради сцены с участием Раневской. Из всего спектакля зрители помнили только допрос в ЧК спекулянтки Маньки с ее «Шо грыте?».

Каждая роль, которую в театре или кино сыграла Фаина Раневская, по-своему хороша, незабываема, как сама актриса. Она немало играла, но сколько же НЕ сыграла!.. Безумно талантливая, жаждавшая работать фантазерка месяцами просиживала без дела, ожидая предложений, которых все не было и не было. Ради нее одной можно было бы создать театр, в котором аншлаг был бы обеспечен на многие годы, но она даже не была примой, уступая первенство в театре Моссовета, например, Вере Марецкой и Любови Орловой.

А когда нашелся «свой» режиссер – Сергей Юрский, который понял, оценил, нашел верный подход, поставил пьесу под Раневскую, сил осталось уже совсем мало, так мало, что и насладиться своей Фелицатой («Правда – хорошо, а счастье лучше») не успела.

Раневская уступала, если просили, отдавала немногочисленные роли другим, хотя репетировали спектакль «Странная миссис Сэвидж» даже о втором составе речи не шло. Но главреж Завадский попросил отдать роль миссис Сэвидж смертельно больной Любови Орловой, а потом такой же Вере Марецкой, и Раневская от выстраданной роли отказалась в их пользу.

Конечно, была Люси Купер в спектакле «Дальше – тишина», где Раневская с Ростиславом Пляттом играли столь проникновенно, что из зала в слезах выходили даже мужчины. Но сколько ролей не состоялось!

Не потому что не хотела или не сумела, потому что НЕ ДАЛИ! Ей, Раневской, которую обожала публика, на спектакли даже с небольшими сценами с которой зрители раскупали билеты без остатка, попросту не давали ролей.

Не просто нерастраченный талант, но преступно не использованный.

Почему?

Раневская была крайне неудобной актрисой, партнершей на сцене, а иногда и человеком в жизни. Открыто говорила то, что думала, не считалась с авторитетами, не боялась поплатиться за свои слова, убеждения и дружбу с опальными людьми. От партнеров на сцене требовала не играть, а жить ролью, не принимала игры вполсилы, репетировала до упаду, даже если ее собственный рисунок роли уже был хорош, а у партнеров что-то не получалось.

И требовала, требовала, требовала.

Нет, не наград, благ или привилегий. Требовала работы с полной отдачей, боролась с профанацией на сцене и в жизни, с чинушеством, лицемерием и пустой болтовней.

Чиновники попросту не знали, что делать с талантом Раневской. Даже одну из Государственных премий СССР она получила за роль в кино, которая ни ей самой, ни зрителям не запомнилась, – фрау Вурст в фильме «У них есть Родина» 1950 г. Многие ли видели этот фильм и помнят, кто такая фрау Вурст?

Но не награждать же за роль мачехи из «Золушки», или за таперши из «Александра Пархоменко», или спекулянтки Марго, наладившей химчистку на дому? По мнению чиновников, это попросту дискредитировало бы понятие премии.

И за театральные работы Раневская получила Государственные премии в 1949 и 1951 гг., притом, что главные сыграла позже – миссис Сэвидж в «Странной миссис Сэвидж», 1966, Люси Купер в «Дальше – тишина», 1968, Фелицата в «Правда – хорошо, а счастье лучше», 1980.

Почему ее не наградили за эти роли, когда вся Москва, и не только Москва, плакала на спектакле «Дальше – тишина», а количество междугородних звонков престарелым родителям после каждого спектакля увеличивалось вдвое?

Сама Раневская о себе говорила, что она «Недо…» – недоигравшая, недооцененная (не имея в виду награды или премии, а то, что настоящих ролей было так мало!), недожившая…

Раневская прожила долгую жизнь, и театральную в том числе, и все же сделала в десятки раз меньше, чем могла бы сделать, только потому, что была неудобной.

Еще одна ипостась Раневской – ее острословие.

Острый язычок Фаины Георгиевны сделал ее популярной не меньше, чем счастливые театральные и кинороли.

Ее остроумные ответы, замечания, комментарии разлетались по Москве и всему Советскому Союзу мгновенно, словно телеграммы-молнии, немедленно становились фольклором, часто без упоминания автора.

Многое «выловлено» и все же возвращено авторству Раневской, немало осталось «без подписи».

Если бы она жила в период перестройки в лихие 90-е, наверняка потребовалось несколько томов, чтобы собрать все ее меткие выражения.

Но и те, из далекой уже середины прошлого века, весьма актуальны сейчас.

Проникнитесь немного язвительной мудростью великой актрисы, соотнесите прочитанное с нынешним временем, и вы поймете, что человечество мало изменилось за последние полсотни лет, в общем-то, как и за последнее тысячелетие. А значит, Раневская с ее остроумием будет актуальна и востребована всегда. Особенно в России.

Театр был святым местом для Раневской всегда. Она застала на сцене Качалова и Ермолову, Станиславского, Бабанову… играла в телеспектаклях с Грибовым… дружила с Алисой Коонен и ее супругом Тагировым…

А потому мерила и советский театр иной, чем многие другие, меркой.

Говорила, что на сцене нельзя играть, играют в песочнице или на барабане, сцена требует жить ролью, иначе будет фальшиво.

Ее считали вредной старухой, придирчивой и живущей лишь воспоминаниями.

Но те, кто умней и талантливей, прекрасно понимали, что планка Раневской просто высока, причем сначала по отношению к самой себе. Фаина Георгиевна любую крошечную роль превращала в значимую, легко переигрывала на сцене главных героев, потому актеры просто побаивались играть с ней рядом.

Зато какая это была учеба! – вспоминала Марина Неелова.

Театр для Раневской был всем, жила она одиноко и ничего другого, кроме пыли кулис, не ведала.

– Раньше театральные кулисы пахли гениальностью, а сейчас просто пылью.

– Станиславского надо отменить!

– Фаина Георгиевна?!

– Он свою теорию создавал, когда актеры на сцену играть выходили, жизни проживать за время спектакля. А сейчас приходят, чтобы ставку отработать. Сейчас если каждый будет демонстрировать себя в предлагаемых обстоятельствах, то сплошной базар получится.

Зная о постоянных стычках между Раневской и режиссером Завадским, актриса картинно вздыхает:

– С Юрием Александровичем так тяжело, он же считает себя гением…

Раневская замечает:

– Лучше уж режиссер-гений, чем режиссер-идиот.

– Завадскому мало своих творческих мук, мало даже актерских, он еще и зрительских ждет!

– Мало знать, как сыграть роль, попробуйте объяснить это Завадскому.

– Не всем режиссерам удается поставить Чехова, но многим удается испортить.

– Слишком популярная роль тоже тяжела. Зрители знают интонацию каждой фразы наизусть и просто не позволяют играть иначе.

Раневская имела в виду свою роль спекулянтки в «Шторме», на этот спектакль народ валом валил из-за одной-единственной сцены – допроса спекулянтки в ЧК.

Об актрисе:

– Она из отряда молеобразных.

_—?!

– Конечно, все мысли только о шубах.

Завадский:

– Я вечно хожу в дураках из-за ваших выходок!

Раневская радостно:

– Так это же хорошо! В дураках ходят только умные, значит, вы умный.

– Ну, уж от скромности Завадский не заболеет и не умрет! Он найдет другую причину для этого.

– Раньше я думала, что классику ничем испортить нельзя. Теперь понимаю, что недооценивала современных режиссеров. Даже Чехова умудряются испоганить.

– Многим современным режиссерам в аду уготована страшная участь.

– Почему?

– Поднять руку на Чехова, значит, совершить все семь смертных грехов сразу.

– Жаль, что, когда писались заповеди на скрижалях, еще не было театральных режиссеров. Иначе еще одной заповедью было бы «не навреди» по отношению к классике.

– Проще всего режиссерам кукольных театров – актеры на сцене привязаны на нитках и возражать тоже не способны. Но Завадский почему-то в кукольный театр переходить не хочет.

– В цирке лучше, чем в театре…

– Чем же, Фаина Георгиевна?

– В цирке хищники на арене выступают, а за кулисами в клетках. А в театре за кулисами они на воле, там и есть арена.

– У нас на один талант двадцать чиновников с лопатами, чтобы зарыть его.

– Ему крылья ни к чему, ползать у ног начальства будут мешать.

– Театр болото, но актрисы при этом вовсе не Царевны-лягушки, а просто лягушки. А еще змеи и пиявки.

Раневская ездила по провинции с концертной программой, в которой читала Чехова и играла отрывки из спектаклей. Зрители принимали прекрасно, правда, иногда восхищаясь не только игрой.

Она вспоминала, как после такого концерта к ней подошел восхищенный зритель и проникновенно похвалил:

– Хорошо играли, товарищ Раневская, но и текст написали тоже хороший.

– Это не я, это Антон Павлович Чехов.

Мужчина поскреб затылок огромной пятерней и засомневался:

– Не-е… Чехов – это же «Му-му»…

– «Му-му» – это Тургенев, – решила просветить его Раневская.

Тот обрадовался:

– Вспомнил! Чехов – это «Каштанка» и «Ванька Жуков»!

Раневская вздохнула, понимая, что о «Вишневом саде» вспоминать не стоит.

– Пусть уж так, хорошо хоть «Каштанку» и «Му-му» знает.

Узнав, что предстоит постановка «Вишневого сада» в новой интерпретации, Раневская ужасается:

– Боже мой! Они же продадут его в первом действии, а потом еще три будут долго пилить на дрова!

– Выражение «театральные страсти» оставьте для третьесортных театров. В настоящем храме искусств и страсти настоящие. Кстати, и зрители тоже.

– Показывая халтуру на сцене, чего же ждать настоящего зрителя? Как аукнулось, так и откликается.

Раневская страшно боялась забыть текст, потому для нее за кулисами даже ставили суфлершу. Однажды та подсказывала так активно, что высунулась на сцену и практически произнесла весь монолог вполголоса.

Раневская разозлилась и перед следующим монологом громко произнесла, повернувшись к кулисе:

– Этот текст я помню!

Сила искусства велика, актриса сказала это, не выходя из роли, потому зрители даже не заметили.

Раньше перед самой рампой на сцене располагалась этакая «раковина» – будка суфлера, подсказывавшего текст роли актерам. Позже ее отменили.

Услугами суфлеров приходилось пользоваться активно, потому что премьеры, часто низкопробные из-за невозможности нормально репетировать, бывали еженедельно, а то и два раза в неделю. Актеры не успевали выучить роль, знали только начало и конец реплики, остальное читали по губам суфлера.

Раневская вспоминала, как однажды спектакль был попросту сорван из-за смеха в зрительном зале, когда суфлер перепутал текст, прихватив с собой другую пьесу.

А однажды партнер, выйдя на сцену, громко поинтересовался:

– Что сегодня играем-то?

Чем вызвал веселье и свист в зале.

Раневская буквально на каждой репетиции препиралась с главным режиссером театра им. Моссовета Юрием Завадским, доказывая, что рисунок роли, реплики и даже сами сцены должны быть изменены.

Бывали минуты, когда он просто не выдерживал:

– Кто из нас режиссер, вы или я?!

Раневская спокойно отвечала:

– Вы, но это сцены не меняет.

– Хорошо, если вы такая умная и всезнающая, ставьте спектакль сами! – фыркает Завадский, направляясь к выходу из зала.

Раневская соглашается:

– Встретимся на премьере.

Но актеры настроены не столь оптимистично, прекрасно понимая, что возмущенный напором актрисы режиссер может просто закрыть спектакль. Раневская успокаивает труппу:

– Сейчас вернется, только в туалет сходит. Три часа сидел безвылазно за столом, пора бы уж…

Ссорились и спорили с Завадским постоянно, но когда тот умер (от рака), Раневская горевала искренне, жалуясь Бортникову:

– Гена, мы осиротели. Даже самый вредный Завадский лучше, чем неизвестность.

Казалось, они не могли друг без друга – Раневская и Завадский. Когда его спрашивали, почему он не отправит на пенсию строптивую актрису, все равно у нее почти нет ролей, Юрий Александрович вздыхал:

– Какой бы тяжелой ни была Раневская, она мерило, уровень, на который молодые должны равняться, не будет уровня, опустятся же. Только ей об этом не говорите.

Раневская на вопрос, почему не переходит в другой театр, отвечала похоже:

– С Завадским, конечно, тяжело, но с другими еще хуже. Он хоть не измывается над смыслом классических пьес, ставя дурацкие эксперименты.

– Завадский хорош уж тем, что почти не портит классику, а что измывается над современными авторами, так они сами виноваты – заслужили.

– К театру мерзко подходить. Видишь афиши и не понимаешь, театр это или кино – названия пьес сплошь незнакомые и больше похожи на бред сумасшедшего.

Она рассказывала, как в двадцатые годы, когда премьера почти каждый вечер считалась нормой, зритель, стоя перед афишей, возмущался:

– Нынче играть, а они даже не решили, что – то ли «Севильского цирюльника», то ли «Женитьбу Фигаро».

И тут же добавляла:

– Не уверена, что и сегодня знают, что это просто двойное название пьесы.

– Зритель пошел не тот, – жаловался Раневской Грибов. – Вот в прежние времена… Зритель встречал актера еще в буфете, вместе принимали по сто граммов и, оставшись довольными друг другом, шли один в зал, другой за кулисы.

– И не говорите, – соглашалась актриса. – Если уж Отелло душил Дездемону, то так, что самые жалостливые полицию вызывали, а не аплодировали, как сейчас.

– Аплодисменты пусть себе, но ведь еще и советы дают!

«Старой гвардии», воспитанной на блестящих образцах игры Ермоловой, требованиях Станиславского, текстах классических пьес, было трудно подстраиваться к новым требованиям соцреализма, они покидали сцену.

Раневская страдала:

– Скоро останусь только я, да и то потому, что никто из современных актрис не желает играть роли старух.

Раневская говорила ушедшему на пенсию актеру:

– Вы должны быть счастливы, что не пришлось играть в производственных пьесах, где вместо монолога Гамлета нужно произносить монолог передовика производства.

– Великие актрисы играли так, что зрители вообще не замечали их костюмов или грима. Как и декораций на сцене. А теперь если не раскрасили, как клоуна и не расцветили сцену как ярмарку даже в драме, то зритель рискует уснуть, если не уйдет после первого акта.

– Очередь перед кассами театра вовсе не означает, что спектакль хорош, актеры талантливы, а режиссер гениален. Может, просто играет кто-то, намозоливший глаза в кино, или в бомонде пронесся слух, что спектакль в этом сезоне в моде.

Или сам театр непременно надо посетить, когда бываешь в Москве впервые.

Обидно – в Большой не ради балета ходят, а чтобы сказать, что видел «Лебединое озеро».

– Хорошо, что Чехов не дожил до наших дней, иначе непременно принял бы яд, сходив всего лишь на одну постановку его пьесы.

– Театр заменил страдания на сцене изображением этих страданий. Зритель ответил тем же – теперь в зале не плачут, а изображают эмоции.

– Театр все больше превращается в отдел пропаганды. Раньше тоже пропагандировали, но хоть разумное, доброе, вечное. А теперь все больше развлекают и перевирают то, что делали до них.

– Страшный сон современного режиссера – нахмуренные брови чиновника, принимающего спектакль. А ведь должно быть иначе: нахмуренные брови Станиславского, не принимающего его халтуру.

– Сейчас в актеры может идти каждый, даже тот, у кого ни таланта, ни голоса. И раньше шли, да только публика освистывала, и уходили. А теперь профсоюз не позволит уволить самую бездарную бездарь, если та зачислена в штат театра.

– Сейчас режиссеры в театрах, как дети в песочнице, – сами нового создать не могут, так портят то, что уже сделано до них.

– На сцене сквозняки, зал пустой, микрофоны не работают… Пора заканчивать репетицию!

– Храм искусства скоро превратится в политический бордель!

Завадский в ответ шипит:

– Думайте над тем, что говорите, Фаина Георгиевна!

Та неожиданно соглашается:

– Вы правы, это просто бордель, и ему даже превращаться не нужно.

– В зрительном зале нужно поменять кресла.

– Это еще зачем? – подозрительно щурится Завадский.

– Подголовники нужны высокие.

– Фаина Георгиевна, с задних рядов и без того сцену плохо видно.

– Еще одна производственная пьеса, и в театр будут ходить только те, кому дома выспаться не дают. А спать удобней с подголовником.

– Боже мой! Скоро докатимся до того, что «Дядю Ваню» будем ставить в декорациях скотного двора, а играть в ватниках, чтобы соответствовать названию и духу времени.

– Стремление режиссеров все осовременить может уничтожить театр быстрей самых жестких запретов и чиновничьей дури. Разве можно ставить на современный лад классические пьесы?

– Так и хочется нарисовать огромный транспарант «Не троньте Чехова!», – жалуется Раневская.

– Вчера была приятно удивлена.

Зная, что Раневская ходила на спектакль в другой театр, Завадский несколько ревниво интересуется:

– Чем это?

– Оказывается, бывает хуже, чем у нас.

– Фаина Георгиевна, какие спектакли вы советуете посмотреть?

Раневская вздыхает:

– Вы не сумеете. Не получится.

Чиновник, уязвленный одним только подозрением, что он неспособен достать куда-либо билеты, морщится:

– Ну, почему же, я все могу.

– Тогда достаньте и мне билет на Качалова!

Понадобились пара мгновений, чтобы самоуверенный тип сообразил:

– Фаина Георгиевна, но Качалов же умер?!

– Я же говорю, что не сможете. Вы не Господь бог.

– В стране столько талантов, но почему же в актеры идет сплошная бездарь?!

Раневскую возмущало нежелание молодых актеров полностью выкладываться на репетициях.

– Для кого вы себя бережете?!

– Новый спектакль обойдется Завадскому куда дороже прежних.

– Это почему? – недоверчиво интересуется Марецкая, зная, что декорации на сей раз самые простенькие, костюмы тоже, даже программки напечатаны на серой бумаге.

– Именно потому. Заманить зрителей на этакую серость можно будет только раздавая контрамарки принудительно или к продуктовым наборам в нагрузку.

– Еще немного, и зрителей будет больше в анатомическом театре, чем в нашем.

– В театре соцреализм. Чем он отличается от просто реализма? Если у нас в стране социализм, так любой реализм должен быть социалистическим.

Скоро третий звонок, а зрительный зал наполовину пуст.

За кулисами паника: что случилось, ведь до сих пор спектакль пользовался успехом, хотя аншлаги не собирал. Наконец, кто-то из актеров соображает:

– В фойе Раневская! Пока она оттуда не уйдет, зрители в зал не пойдут.

Действительно, Раневская, решившая посмотреть спектакль как все остальные зрители – из партера, купила билет и пришла.

Режиссер по громкой связи сообщает, что пора в зал.

В зале повторяется нечто похожее – зрители-то расселись, но по рядам ходят программки, которые передают Фаине Георгиевне, чтобы подписала, и обратно, большинство голов повернуты от сцены в ее сторону.

Тогда Раневскую решают вызвать на сцену, чтобы не отвлекала тех, кто в зале.

– Раневская, на сцену. Скоро ваш выход! – вещает помощник режиссера.

Проблема состояла в том, что Раневская пришла посмотреть, как миссис Сэвидж играет Вера Марецкая. В результате Марецкая весь спектакль просидела в своей гримерке, надув губы, а Раневская играла на сцене. Зрители решили, что это такая режиссерская задумка.

Позже Раневская «уступила» роль Марецкой, а потом Любови Орловой.

Ролей! Ролей! – этот возглас Раневская с полным правом могла бы издавать ежедневно. Великая актриса играла очень мало, для нее не писали роли специально, да и в написанных пьесах тоже не находилось.

Как она завидовала белой завистью тем, кто был загружен работой, занят в спектаклях!..

Режиссеры, даже если понимали это, предпочитали не связываться, помня о непростом характере требовательной актрисы.

– Дурной характер Завадского куда тяжелей моего!

– Ты уверена, Фаина? – сомневается Марецкая.

– Конечно! Я свой переношу легко, а его трудно.

– Куда едет отдыхать Завадский, когда пойдет в отпуск?

– Кажется, в Крым, – отмахивается Марецкая. – А тебе зачем?

– Хоть бы раз поехал в местный санаторий.

– Зачем? – снова вопрошает Марецкая.

– Крым для меня дорог, а в санатории я бы ему отпуск испортила с удовольствием.

– Есть разные народные артисты.

– Чем?

– Одни отдыхают в Крыму, другие у тещи на даче, третьи, как я, норовят в санаторий угодить.

– Езжай и ты в Крым, в чем дело? – пожимает плечами Марецкая.

– Не могу. Меня обчистят еще по дороге, в море я непременно утону, а когда буду возвращаться, в поезде простыну и домой вернусь с насморком.

Раневская рассказывала:

– Инициативный дурак страшен везде, в театре тоже. Неделю назад в спектакле «Странная миссис Сэвидж» вместо кресла на сцену огромный диван вытащили. Половину спектакля только и думала, как бы по неосторожности синяков не наставить, обходя это чудовище. После спектакля спрашиваю, мол, зачем поставили? Рабочий отвечает:

– Дык вам же лучше хотели. Чтоб сидеть вольготней было.

– А ходить как?! Вы же места не оставили совсем!

Советуют:

– Не ходили бы. Сядьте и сидите, а речь вашу и так услышат, кто захочет.

И смех, и грех. Хотели как лучше, а получилась глупость. Вчера перед началом спектакля заглянула на сцену – монстр снова стоит. Требую, чтоб убрали, отвечают, что теперь этот реквизит к этому спектаклю приписан, чтобы Раневской угодить. Пока добилась, чтобы утащили, минут пятнадцать прошло, даже занавес задержали. Снова слух прошел, что Раневская капризничает, мебель заставляет на сцене менять. И ведь никто из актеров не заступился, словно у них синяков не было…

Актриса, извиняясь за неудачно исполненный куплет песни на сцене, кокетливо пожимает плечиком:

– Прошу простить, мне медведь на ухо наступил.

Раневская фыркает:

– И по всему остальному тоже потоптался?

Раневская вспоминала, как они в годы разрухи где-то в маленьком клубе пытались играть «Гамлета». Публика сидела в ватниках и валенках, на сцене изо рта шел пар, но это не мешало актерам вдохновенно играть, а зрителям реагировать на каждое слово.

Во время монолога Гамлета после слов «Быть или не быть – вот в чем вопрос…» зритель в первом ряду сочувственно воскликнул:

– Забыл, что ли? Валяй по-своему без ентих стихов. Мы привычные, мы поймем.

Настрой был сбит, но спектакль удалось довести до конца, хотя часть монолога пришлось пропустить, потому что при следующей попытке после тех же слов раздалось уже с другой стороны:

– Да сказано ж тебе: не тушуйся, валяй дальше. Чего там было-то?

Раневская много играла в провинции в те годы, когда в Москве для нее работы не находилось. Сама она говорила, что ролей в ее жизни было больше трех сотен. Как и самих городов, в которых она выходила на сцену.

– Где я только не играла… Я только в Вездесранске не играла. Впрочем, наверное, и там тоже, только забыла об этом.

Раневская почти восемь лет пыталась играть в знаменитом Московском драматическом театре имени А.С. Пушкина, очень надеясь на серьезные драматические роли. Но не прижилась там, в театре достаточно своих прим, кроме того, репутация язвительной нарушительницы спокойствия вовсе не способствовала получению тех ролей, которые Раневской были нужны.

– Примы во всех театрах всех городов похожи между собой, как очковые змеи. Они готовы играть Джульетту до восьмидесяти лет, только бы та не досталась сопернице.

Незадолго до смерти Марецкая мрачно пошутила:

– Фаина, теперь все роли будут твоими…

– Только не это! Играть тебя на трибуне я никогда не смогу.

Раневская «уступила» роль миссис Сэвидж в спектакле «Странная миссис Сэвидж» Марецкой по просьбе Завадского, поскольку та была смертельно больна, и предстоящие гастроли могли стать в ее жизни последними.

Но и после гастролей роль не вернулась к Раневской, ведь еще одной примой, игравшей миссис Сэвидж, была Любовь Орлова, тоже больная раком и скрывавшая свою болезнь ото всех.

Марецкая боролась со страшной болезнью долго, проходила сеансы лучевой терапии, соблюдала режим и все врачебные предписания, и пережила не только Орлову, но и Завадского.

Из-за этой весьма выигрышной роли между двумя примами началась холодная война. Раневская сокрушалась:

– Воюют так, словно на краю могилы больше заняться нечем.

Раневская никогда не вступала в бой за роли, считая это крайне унизительным. Хотя то, что она играла всю жизнь, редко кто оспаривал. Сама признавалась, что с 22 лет играет старух, а на такие роли актрисы обычно не претендуют.

– Бывают дни, когда Завадскому не позавидуешь. Во время распределения ролей в новом спектакле театр становится похож на террариум, в который кинули всего одного кролика, и то тощего. Актрисы шипят и плюются ядом, улыбаясь при этом.

На улице к Раневской вдруг подходит взволнованный молодой мужчина и протягивает букет цветов:

– Это вам, товарищ Маревская. Благодарю вас.

– Вряд ли мы с вами товарищи, молодой человек. Но объясните, за что благодарность.

– Как же, вы так хорошо сыграли учительницу в том фильме! Я сам из сибирского села, так в фильме все правда…

Поняв, что молодой человек перепутал ее с Верой Марецкой, примой театра имени Моссовета, действительно игравшей заглавную роль в фильме «Сельская учительница», Раневская поспешила откланяться.

Видно почувствовав неладное, тот «исправился»:

– И Мулю вы тоже хорошо сыграли.

Раневская ворчала:

– Черт бы побрал этакую популярность! Не знаешь, плакать или смеяться.

– Чем вы недовольны, Фаина Георгиевна? – спрашивают Раневскую после спектакля. – Вон какие были аплодисменты, и цветов горы.

Она по-стариковски ворчит:

– Привыкли успех наградами и горами цветов мерить. А он вот тут, – показывает на сердце. – Сердцем чую, что во втором акте в двух фразах сфальшивила, но зрители добрые, сделали вид, что не заметили…

Таков был ее спрос с себя, потому что не только зрители, но актеры, игравшие вместе с Раневской на сцене, никакой фальши в ее игре не заметили. Да и была ли эта фальшь?

– У нас не театр, а зоопарк. Актеры и актрисы в нем то львицы, то павлины, то змеи, то голубки белокрылые… всякой твари по паре, а в действительности сплошные бараны и овцы!

Юрский поставил спектакль «Правда – хорошо, а счастье лучше» по пьесе Островского ради Раневской. Роль она выбрала сама – старой няньки Фелицаты, объяснив коротко:

– Я столько за свою жизнь сыграла сволочей! Хочется чего-то хорошего и доброго.

Спектакль для Раневской начинался за несколько часов до третьего звонка. Она пораньше приходила в театр, хотя гримировалась мало, и начинала «капризничать», придираясь ко всему подряд.

И только Юрский понимал, что это вовсе не старческий маразм, а именно вхождение в роль, она уже была Фелицатой – доброй и придирчивой одновременно. Те, кто не понимал, злились и считали Раневскую просто вредной старухой.

Доходило до смешного, когда она отказывалась брать шаль под предлогом того, что это не та шаль, в которой играла в прошлый раз.

Прекрасно зная, что реквизит Раневской никто не менял, Юрский позволял актрисе немного поворчать, потом приносил ту же шаль со словами:

– А это не она?

– Наконец-то, где вы ее нашли?!

– В кресле на сцене вас ждала.

– Хорошо, голубчик, верните ее туда же, только сами, а то эти ваши свиристелки опять перепутают.

«Капризы» и придирки Раневской перед спектаклем вовсе не были действительно капризами, она панически боялась сыграть плохо, боялась забыть слова, сфальшивить. А ведь Раневской в день премьеры спектакля «Правда – хорошо, а счастье лучше» было уже восемьдесят шесть лет!

Однажды услышав сказанное себе вслед «Великая старуха», Раневская резво (насколько возможно) обернулась и поправила говорившую:

– С первым согласна. Со вторым нет!

Чуть подумала и вздохнула:

– Впрочем, и с первым тоже… До величия мне еще играть и играть.

Это не было кокетством, она прекрасно знала цену сделанному, но еще лучше тому, что не сделано.

Завадский посредственному актеру:

– Вашей игрой недовольна добрая половина зрителей!

Раневская поддерживает:

– А что уж говорить о злой…

Завадский внушает молодым актерам:

– Нельзя быть культурным человеком, не постигнув современную классику, например, Михаила Шолохова или Симонова…

Раневская замечает:

– Ну почему же? Могу привести тысячи примеров культурных людей, которые Шолохова не читали. Лев Николаевич Толстой, Антон Павлович Чехов, Пушкин, наконец…

– Искусство Эзопа вечно, особенно у нас в стране. Шварц написал свою «Золушку» так, что никому в голову не пришло, что сказка не российская и не современная.

Это было правдой, в кинофильме, поставленном по пьесе Шварца, столько фраз, понятных только советским людям, что все диву давались, как фильм не запретили. Но Раневская скромничала, многие крамольные с точки зрения советского чиновничества фразы придумала она сама. Чего стоит замечание, что мачеха так страшна своими связями, что ее боится сам король!

– Фаина Георгиевна, вы же прекрасная актриса, а значит, оратор. Почему бы вам не выступить в подшефном совхозе?

– О чем говорить? Ура, ура, в жопе дыра? Или учить их доить коров? Так я сама не умею.

– Ну, зачем же так? – несколько смущается чиновник. – Могли бы рассказать о творческих успехах в театре…

– Хорошо! – неожиданно соглашается Раневская. – Расскажу, как столько лет не получаю новые роли, бездельничаю, сидя на шее у народа и государства.

Конечно, она не бездельничала, но быть ненужной в театре, имея такой опыт и такой талант, конечно, невыносимо.

А в подшефный совхоз поехала Вера Марецкая, она умела произносить речи в русле решений партии и правительства, даже если вопрос касался дойки коров.

Завадский никак не может добиться от начинающей актрисы нужного жеста. Страшно волнуясь, та раз за разом делает противоположное.

– Левой рукой! Понимаете, левой! – не выдержав, орет Завадский.

Раневская приходит на помощь режиссеру, объясняя актрисе:

– Милочка, левая рука та, у которой большой палец справа.

Завадский в своей речи пламенно призывает идти только вперед. Раневская в ответ:

– Шаги назад иногда спасительны.

Чувствуя подвох, режиссер осторожно интересуется:

– Предлагаете тактику отступления?

Раневская пожимает плечами:

– Дверь в театральный туалет открывается наружу. Не отступлю – так и буду ждать, пока кто-то не выйдет изнутри, а это бывает опасно.

По поводу одного из язвительных актеров:

– Ему нужно играть только Мефистофеля.

– Почему?

– Ему даже на сцене удается только злорадный смех.

После первой репетиции с участием новых актеров театра:

– Завадский нашел месторождение бездарей и присвоил его.

– Раньше кулисы пахли пылью, пудрой и склоками. Теперь только потом и склоками.

– Театр не резиновый. Раньше освистанный актер уходил из театра, сейчас независимо от свиста остается в массовке. Скоро массовки больше, чем зрителей, станет.

Раневской постоянно пытались навязать наставничество. Она возмущалась:

– Таланту научить нельзя! Тем более, они не слушают ни советов, ни замечаний.

И все же делилась опытом и по-своему опекала Ию Савину и Марину Неелову. Правда, нередко эта опека доводила до слез, особенно Савину, с которой Раневская вместе играла в «Странной миссис Сэвидж».

«Репортаж с петлей на шее».

– Эка невидаль, у нас вся жизнь такая и ничего…

– Мы бессильны перед судьбой, одиночеством, человеческой глупостью. Больше всего перед последним. Первые два хоть обругать можно, а глупость сколько ни ругай – только крепчает.

– Русский язык богат не только количеством слов, но и интонаций. Одно и то же матерное ругательство с упоминанием мамы можно произнести в двенадцати вариантах, такой широкий диапазон позволяет точно передать оттенки мысли матерящегося.

– Клин клином вышибают, потому неплохое средство от мелких неприятностей – неприятности покрупней. Но только не очень, не то следующий клин может в гроб вогнать.

– Люди очень любят сводить счеты с теми, кто не может им ответить. Может, потому на кладбищах так много посетителей?

– Жизнь вовсе не прожита зря, хотя бы потому, что на моих ошибках смогут поучиться. Если бы люди еще учились на чужих ошибках!..

– Нужно научиться играть с закрытыми глазами и ватой в ушах.

– Это еще зачем? – удивляется Марецкая.

– Чтобы не видеть и не слышать того, что происходит на сцене.

– Если чувствуете свою правоту, но не можете ответить, плюньте в рожу хотя бы мысленно. Слабое утешение, конечно, но хоть такое…

– Вот когда доживете до моих лет, поймете, что делать это было вовсе незачем.

– Говорят, что умные люди не женятся. Значит, все мы родились от дураков?

– Если что-то неизбежно, нужно просто суметь пережить это. Самое неизбежное у человека – смерть, ее уж предстоит пережить всем.

«Не в деньгах счастье».

– Интересно, что утверждают это те, кто сам не проверял.

– Деньги – зло, значит, это плохо. Но без денег тоже плохо. Из двух зол нужно выбрать меньшее. Пожалуй, все же деньги, только не любой ценой.

– Как сделать, чтобы жена не изменяла?

– Разведитесь. Или не женитесь вовсе.

«Все люди братья…»

– Вот именно, грызутся, словно вечно делят наследство.

– У тебя хорошее настроение, Фуфа? (Фуфой Раневскую звали близкие)

– Вдруг поняла, что там, где нас нет, тоже плохо. Мелочь, а приятно.

– Мы все делаем верно. Только не вовремя…

– Справедливость – это когда всем все поровну, – вещает выступающий.

– И каждому отдельно – чуть больше остальных, – предлагает Раневская.

– Почему-то умные мысли приходят в голову там, где записать их совершенно невозможно. Туалетная бумага для записей совершенно не подходит.

«Что не делается – к лучшему».

– А делается к худшему, что ли?

– Удивительно: присутствие извилин в головах у людей малозаметно, а вот их отсутствие…

Знакомая признается:

– Я уже так привыкла читать, когда какаю…

Раневская предупреждает:

– Смотри, чтобы не произошло наоборот…

Раневская в санатории сокрушается:

– Вчера был первый день отпуска, и я решила, что жизнь хороша. Сегодня уже понимаю, что все как всегда.

На собрании после многочисленных пустых речей:

– А вы не путайте коллективную вонь и единство духа.

– Верка Марецкая очень скромная, она никогда не перебивает тех, кто ее хвалит.

Услышав, что вечны только пространство и время:

– А как же глупость и подлость?

– Жизнь? Это когда под твоим портретом всего одна дата…

– Я родилась в небольшом городе, там все знали, о ком именно написано на заборе…

– Выбирать из двух зол меньшее бесполезно.

– Почему, Фаина Георгиевна?

– Второе наверняка дадут в нагрузку.

– Говорят, что если человек чего-то очень желает, это обязательно сбудется. Всю жизнь очень хотела играть Чехова… Наверное, я не человек…

– Попробуйте улыбаться, лучше немного загадочно. Тогда ваши завистники изведутся, ломая голову над тем, что у вас на уме.

– Русский человек за халяву готов заплатить любые деньги.

– Американец мечтает заработать миллион. Русский человек – миллион потратить!

Раневская напутствует знакомую, вознамерившуюся развестись с мужем:

– Милочка, при правильном разводе ему должны достаться только рога!

– Конечно, счастье за деньги не купить. Вы только посмотрите на все эти цены!

– Каждый почти совершенство, когда пишет автобиографию. Или рассказывает родителям невесты о себе.

Совет от неисправимой оптимистки:

– Быть счастливым очень просто, нужно только научиться принимать действительное за желаемое. Я не умею.

– Бриллиант и в навозе бриллиант. Навоз и на бриллианте навоз.

– Мечты и желания исполняются все. Достаточно только перестать этого хотеть.

– У умного человека о том, что он умный, двое не догадываются – жена и начальник.

Раневская вздыхала:

– Неделю назад бросила курить. Промучилась два дня и осознала, что недобросила.

– Если делать что-то не хочется, лучше не откладывать на завтра, потому что завтра тоже может не хотеться, придется снова переоткладывать. Отложите сразу на вчера, а еще лучше на позавчера – точно не прогадаете.

– Видеть вас – огромное удовольствие, а не видеть – еще большее.

– Только русский человек может взять деньги в долг и тут же, обмывая долг, пропить их вместе с тем, у кого одолжил.

– Фаина, как у тебя жизнь? – интересуется старая знакомая при встрече.

– Жизнь скучная, зарплата смешная, вокруг одни бездельники и бездари, но помирать все равно не хочется.

– Для нашего человека 100 грамм – это для храбрости, а бутылка – уже для подвигов.

– Сегодня репетиция удалась – только один раз захотелось плюнуть на все и уйти из театра, громко хлопнув дверью.

– Фаина Георгиевна, чем вам не понравилась эта домработница? Она работала у меня и выполняла все обязанности хорошо. Аккуратна, чистоплотна, в доме порядок… – недоумевает Любовь Орлова, давшая рекомендацию очередной домработнице Раневской.

– Вот именно, – вздыхает та. – Раньше у меня все спокойно валялось на своих местах, а теперь черт знает как аккуратно разложено и развешено!

– Памятники нужны, чтобы голубям было на чьи головы гадить…

– Когда звонят в дверь, Малыш уверен, что это к нему, потому первым идет к двери.

(Малыш – дворняга, подобранная Раневской на улице.)

– Фаина Георгиевна, знаете секрет, как проснуться знаменитой?

– Очень просто – нужно всего лишь знаменитой уснуть.

Однажды в перерыве актеры, как водится, долго ругали нынешнее поколение. Раневская некоторое время молча слушала, но потом не выдержала:

– Вы рассуждаете так, словно не вы своих детей родили и вырастили. Что посадили, то и взошло, как поливали, так и зацвело.

– Как подумаю, что бардак вокруг нас для кого-то в прошлом был светлым будущим, то становится грустно.

– О своих планах лучше никому не рассказывать.

– Почему, Фаина Георгиевна?

– Начнут критиковать и советовать раньше, чем сделаете первый шаг. Придется плюнуть на все и бросить. У меня так бывало.

– Надежда начать новую жизнь с понедельника у русского человека теплится с рождения до смерти. Нам не нравится мысль о медленном изменении существующей, надо сразу – раз и с понедельника новая жизнь! Неважно какая и чем будет отличаться от прежней, но новая.

– Внутренний голос – обманчивая сволочь, снаружи никогда не был, но что там творится, знает лучше меня самой. Когда не просишь – лезет с советами, когда нужен – не дождешься. А подскажет не то – и вовсе прячется до следующего раза.

– Жизнь состоит из двух частей – сначала у человека нет ума, потом не хватает здоровья. Некоторым особенно везет, и обе половины идут рука об руку.

– Одно знаю точно: живыми из этой жизни не уходят!

– Проще всего усложнить жизнь самому себе. Да и испортить ее себе куда легче, чем кому-то другому.

Раневская показывала всем огромный транспарант, вывешенный на фронтоне больницы. Он состоял из нескольких частей, причем слова, написанные явно непрофессионально, размещались на нем как попало. Получилось:

«Само лечение опасно для здоровья!»

Конечно, имелось в виду самолечение, но получилось вполне программное заявление администрации захудалой больницы.

– Нужно завещать, чтобы меня сожгли, а прах рассеяли по ветру.

– Зачем это вам? – подозрительно интересуется домработница.

– Чтобы у желающих не было возможности прийти и плюнуть на могилу.

Конечно, Раневская была не права, на ее могиле всегда, даже через несколько десятилетий, лежат свежие цветы от поклонников, не забывших великую актрису.

– Веселья каждому, видно, отмерено определенное количество, я свое извеселила раньше, даже шутки с годами становятся грустными. Обидно покидать этот мир вот так – во многом изуверившись, одинокой и ненужной.

– Хотела бы я посмотреть на свои похороны.

– Зачем вам? – подозрительно интересуется домработница.

– Кто и впрямь огорчится, а кто обрадуется…

– Ну, увидите, и что?

– Встану и плюну в сторону тех, кто будет слишком радоваться или говорить глупости.

Проглядывая чей-то некролог, помещенный в газете:

– Некролог надо сочинить самой и обязать опубликовать именно его, не то такого напишут, что в гробу перевернешься, читая.

Домработница Лиза интересуется:

– Вот вам какая разница, как вас похоронят или что на памятнике напишут?

– Неприятно будет лежать под камнем с откровенным враньем.

– А вы и не лежите…

– Предлагаешь стать привидением и пугать плохих актеров за кулисами? Что-то в этой мысли есть…

– Вечность – это очень долго, особенно где-то в конце…

Раневская вздыхает:

– Чем старше становлюсь, тем больше задумываюсь о вечном, о смерти…

Марецкая в ответ пожимает плечами:

– Не удивительно, вечность к нам все ближе и ближе.

– Вечность, она всегда рядом, только сейчас у нас еще есть возможность в нее плюнуть, а вот после смерти будет плевать уже она в нас…

– Свобода возможна всегда и везде, только платить за нее приходится разную цену. Некоторые жадные предпочитают оставаться рабами.

– Оглядываться назад, особенно в старости, не стоит, там сплошные руины и обломки, которые заслоняют собой все хорошее. Но и смотреть в будущее с оптимизмом уже тоже не получается. Остается скрипеть и ругать современный мир.

– Если мечта не сбылась – смените мечту, но не смейте опускать руки и нос, кто знает, сколько вам еще жить осталось?

– Тупик – жить надоело, а умирать не хочется.

– Если предлагают из двух зол выбрать меньшее, бери то, что дешевле обойдется, потому что жизнь заставит платить даже за зло.

– Брюзжать в старости на нынешнюю жизнь и нынешнюю молодежь с ее недостатками можно, опасно, если вы получаете от этого брюзжания удовольствие. Я, кажется, получаю, значит, стала старой занудой.

– Многие жалуются на несовершенство жизни, но попробуйте ее отнять – все силы приложат, чтобы не отдать! Я не исключение.

– Даже на тот свет нужно приходить по приглашению, а то ведь не успею подготовиться к встрече…

Завадский, зная, что Раневская периодически вспоминает про тот свет, попытался укорить:

– Фаина Георгиевна, вы же современная женщина, народная артистка, какой тот свет?!

– А что, разве народные артистки остаются на этом?

– Фаина, я тебя переживу! – твердо заявляет Вера Марецкая.

– Хоть в очереди на тот свет я тебя опережу.

Вера Марецкая умерла раньше на шесть лет,

Раневская пережила всю великолепную троицу – Завадского, Орлову и Марецкую.

– Что нужно человеку для счастья? – задает Раневской риторический вопрос журналистка, зная о ее репутации блестящего острослова.

– Смотря кому. Вот вам, например, чтобы я острила, а мне, чтобы вы от меня отстали.

– Репортеры с каждым годом становится все хуже. Но раньше глупости спрашивали о театре, а сейчас просто глупости. Названий пьес не знают, авторов не помнят, отвечать на их вопросы страшно, чтобы не поставить в тупик именами классиков. Скоро придется сначала лекцию читать о русской литературе и театре, чтобы знали, что спрашивать.

– Фаина, ты ворчишь, потому что стареешь, – выговаривает Раневской Марецкая.

– Ты думаешь, если я перестану ворчать, в году станет на пару месяцев больше?

– Адаму и Еве очень повезло, они не болели ни одной из детских болезней и, похоже, не испытывали похмелья. Хотя иногда появляется мысль, что их изгнали из рая вовсе не из-за яблока, а из-за потребления того, что из фруктов можно произвести при некотором умении.

– Если говорю, что нужна операция, проблемы с лекарствами, мало кто верит. Если вру, что здорова, как лошадь – не верят просто из зависти. Если вру о самых разных неизлечимых болезнях – верят почти с удовольствием.

– Люди любят слушать о чужих неизлечимых болезнях, сама мысль «у меня такого нет» приятна.

– Болеть или не болеть – решает сам пациент. Врач здесь ни при чем. Врачи нужны только чтобы ставить диагнозы.

– У всех жизнь в полоску поперечную – полоса черная, полоса белая, а у меня вдоль – как влипла в черную полосу, так и двигаюсь по ней, как по тоннелю, столько лет.

– Лень бывает полезна. Как подумаешь, сколько глупостей человек может не сделать, пока ленится!..

– Все в жизни относительно, если становится совсем тошно, достаточно представить себе состояние лягушки в банке с формалином, и поймешь, что еще не все в жизни потеряно.

– Лучше быть живым подопытным кроликом у своего врача, чем экспонатом в формалине.

– Известность и популярность бывает разной, двухголовый теленок или младенцы-уроды в Кунсткамере тоже популярны, но многие предпочли бы иную славу.

– Медицина достигла невиданных успехов, скоро диагнозы будут ставить по телефону – достаточно подышать в телефонную трубку, и врач определит, что у вас геморрой в заду или распухла левая коленка. А если не дышите, значит, померли.

– В том, что театр – террариум, убедиться просто, достаточно войти в зал перед началом сбора театральной труппы в начале сезона, чтобы услышать тихое шипение вокруг при сладчайших улыбках.

– Сколько бы мы ни спорили с судьбой, она победит. Просто судьба заранее знает все наши замыслы, а мы о ее возможных вывертах даже не догадываемся.

– Сколько ни придумывай возможные варианты неприятностей, жизнь сумеет придумать новые, доселе неизвестные и потому нежданные.

– Неужели все просчеты и глупости, которые я сотворила в жизни, были заранее предусмотрены моей судьбой? Тогда она не просто шлюха, а сволочь.

– Если человек старается поступать не как все только чтобы выделиться, то как все и будет. Оригиналы не те, кто нарочно пытается отличаться, а те, кто живет по своим правилам вопреки всеобщим.

– Модницы и модники глупы, они даже не замечают, сколь нелепо выглядят в одинаковой форме, именуемой модной одеждой. Но и отставать от моды надолго тоже не следует, не то примут за старуху задолго до самой старости.

– Признак старости не только в морщинах или в песочном следе, который остается за тобой, но и в том, что носишь одежду, которая была в моде во времена твоей молодости.

– Конец жизни у всех одинаковый – все умирают, только оформлен он по-разному.

– Чем старше становишься, тем больше обращаешь внимания на похоронные процессии и невольно прикидываешь, как будет у тебя самой. Хотя какая разница тому, кого хоронят?

– Мне легче привыкать к старости, я с молодости играла старух самых разных. Правда, теперь мне не предлагают играть молоденьких героинь.

– Скорость звука быстрей скорости света. Помня о непростых отношениях Раневской

с математикой и физикой, невеста ее эрзац-внука пытается поправить:

– Скорость света выше, Фаина Георгиевна.

Та возражает:

– Нет, звук доходит до человека медленней.

Скажешь что-то путное ребенку в детстве, а до него дойдет только к старости. А показанный пример вообще не доходит.

– Мы отличаемся от всех остальных народов тем, что умудряемся выживать там, где можно просто жить.

– Что делать, когда тебе плохо, а остальным вокруг хорошо?

Раневская дает философский совет:

– Пойте и как можно громче.

– Станет легче?

– Возможно, не полегает, но всем вокруг тоже станет плохо.

– Я часто грущу. Нет, не по случившемуся, а по тому, что могло бы произойти, – блестящим ролям, умным режиссерам, прекрасным партнерам…

– Выход из положения мы всегда знаем, только выходить не торопимся…

– Умереть вы всегда успеете. Попробуйте дожить свою жизнь, никто же не знает, что дальше.

– У меня такое ощущение, что идиотов и бездарностей вокруг куда больше, чем у меня имеется нервных клеток.

Услышав очередную сентенцию, что человек на 80 % состоит из воды:

– Это же ходячая лужа получается!

– Эгоисты лучше неэгоистов.

_—?!

– Да, они заняты только собственной персоной, а потому не сплетничают о других.

– Человек, который способен чувствовать боль, – человек. Если он способен чувствовать чужую боль – ЧЕЛОВЕК.

– Не стоит ругать NN, он не бездельничает. Он просто боится ошибиться, потому и не рискует.

– Я не пойду на сеанс к этому гипнотизеру.

– Почему, Фаина Георгиевна?

– А вдруг он и правда мысли читать умеет? А я столько всего надумала…

– Ах, он меня просто растоптал при разводе! Мечтаю жестоко отомстить. Подскажите лучший способ.

Раневская советует:

– Забудьте о нем и просто станьте счастливой. Он этого не переживет.

– Не все сладкое полнит.

– Ну как же, Фаина Георгиевна? Где вы видели сладкое, которое не полнит?

– Месть!

Читая газету:

– Половина убитых своих убийц знала… Получается, что чем меньше людей ты знаешь, тем меньше желающих тебя прикончить?

Узнала, что Уинстон Черчилль в детстве тоже плохо учился по математике:

– Я же чувствовала, что у нас с ним есть что-то общее, кроме толстой жопы!

– Шекспир прав – жизнь и правда театр. Такой же бардак за кулисами и подковерная борьба.

– Что для одного победа, то для другого поражение. Но это не повод, чтобы любую борьбу сводить к ничьей. Ничья на то и ничья, что не победа и не поражение.

– Почему у нас если круглый, то либо отличник, либо дурак?

– Фаина Георгиевна, почему вы недолюбливаете М.? Разве он так плох?

– Вы любите собственные недостатки?

– Нет, конечно.

– То-то же. А он весь состоит из моих недостатков.

Об известной личности:

– Он такой справедливый, такой правдолюб! Не только говорит правду, но даже гадит ею.

Немного подумав:

– Жаль, конечно, что правду в унитаз спускает…

Знакомая:

– Эту проблему можно решить, только щедро заплатив.

Раневская:

– Тогда это не проблема, а расходы.

– Не понимаю. У нас горе от ума, это верно. Но если посмотреть вокруг, то в этом начинаешь сомневаться – слишком много несчастных, столько умных быть просто не может.

– Фаина Георгиевна, объективны ли вы при рассказе о своем прошлом? – пытается задать ехидный вопрос журналистка.

– Нет, – честно признается Раневская. – Но я ничего не скрываю, просто недоговариваю и… привираю.

– Одни хотят быть счастливыми, другие ими будут.

– Проще всего не проболтаться, если не знаешь секрет.

– Давать деньги в долг очень трудно.

– Потому что их нет или потому что недостаточно, Фаина Георгиевна?

– Давать чужим опасно, давать друзьям, значит, потерять и друзей, и деньги. Впрочем, мне это не грозит, мне давать нечего.

Это было не так, Раневская, получив гонорар, немедленно раздавала в долг, а вернуть долг требовала редко.

– Вся жизнь театр, а люди в ней актеры. Конечно, великий Шекспир прав, но это не повод превращать сцену в коммунальную кухню. Должно же хоть что-то остаться в театре от театра.

Совет Геннадию Бортникову:

– А вы наберите камни, брошенные в вас, и сложите из них китайскую стену.

– Сказки начинаются неправильно: «Жили-были…»

– А как нужно, Фаина Георгиевна?

– «Жили они счастливо, пока не началось…»

– Друзей за деньги купить нельзя, а продать можно.

– Не то обидно, что меня в очередной раз продали, а то, что дешево!

– Жизнь проходит, независимо от того, нравится она нам или нет. И в этом ее сила.

– Пессимистом быть надежней.

_—?!

– Если и ошибешься, то ошибка приятная.

Некоторое время внимательно изучает фотографию Пизанской башни.

– Ну, и кто сказал, что она падает?

Вера Марецкая фыркает:

– Ты что, не видишь, что она стоит в наклон?

– А, может, она наоборот поднялась не до конца?

– Я одинокая… мне даже из дома уйти не от кого…

– Радость могут принести и нежданные, нежеланные гости.

– Ну, какую же радость может принести тот, кого ты не желаешь видеть, Фаина? – фыркает Вера Марецкая.

– Когда уходит.

– Хорошо смеется тот, кто смеется наедине с собой – так безопасней.

При этом сама Раневская не боялась смеяться над глупостью где угодно и когда угодно.

Внушает иностранцу:

– У нас обед – это не еда, а время суток.

– А едите вы что?

Раневская на мгновение задумывается, потом машет рукой:

– Что удастся достать.

В эпоху тотального дефицита это было правдой, но такой диалог с иностранцем мог оказаться весьма опасным.

– Вместо того, чтобы убеждать людей, что не в деньгах счастье, дали бы им эти деньги, убедиться на собственном опыте куда полезней.

– Страусиная позиция плоха не тем, что ничего не видно, а тем, что жопа беззащитна.

Домработница рассказывает о доме, в котором побывала:

– Там столько книг, столько книг!..

Раневская ехидно:

– Знаю я их, это чтобы жена не сразу нашла заначку мужа…

Читает объявление:

– Ищу родственную душу… А тело ему не нужно?

– Зачем нужны правила, если возможны исключения?

– Русский народ очень душевный, всегда посочувствует. Вчера у гастронома мужчина уронил на асфальт бутылку водки. Я уже и покупки сделала, обратно шла, а толпа ему все сочувствовала, даже пивом бедолагу угостили.

«На чужом несчастье своего счастья не построишь».

– А вот на чужом счастье свое несчастье запросто!

На репетиции Завадский, привыкший к ехидным замечаниям Раневской, с сомнением интересуется:

– Что-то вы сегодня тихая, Фаина Георгиевна? Не нервничаете…

– А я нервные клетки дома оставила. С собой только спокойные. Завтра сделаю наоборот и отыграюсь.

– Кто не пьет шампанского, тот не рискует! – бодро переворачивает известную фразу актер.

Раневская фыркает в ответ:

– А если у человека язва и он шампанское не пьет, что же, всю жизнь отсиживаться в дупле?

Раневская на репетиции:

– Мата не хватает!

Завадский обомлел:

– Мат на сцене? Что вы, Фаина Георгиевна? Пьеса и без того фривольная.

Та в ответ ехидно:

– Мат это спортинвентарь такой, Юрий

Александрович. Генке Бортникову на голый пол на сцене падать неудобно.

Лектор вдохновенно говорит о духе единства, который витает в воздухе… Раневская невинно уточняет:

– Вы дух с запахом не перепутали?

– Интересно, а у тех, кто думает жопой, на ней есть морщины, как на лбу?

Актриса, побывавшая в США, с восхищением:

– В Америке все гигантское, все во много раз больше, и машины, и дороги, и небоскребы…

Раневская вставляет:

– … и психушки…

«Хлеб – основа всего».

– Особенно колбасы, сосисок и котлет в столовой.

Завадский возмущается пьянством двух актеров:

– На что пьете, спрашивается?! Зарплаты не хватит.

Раневская философски:

– У русского человека чем меньше денег, тем больше он пропивает.

Собеседница кивает на пожилую даму в черном:

– Почему она в черном, не знаете?

Раневская не знает, но на всякий случай отвечает:

– В трауре по мужу.

– Фаина Георгиевна, ее муж умер лет десять назад.

– Вот именно, он же все еще мертвый.

– У нас в асфальте дырок больше, чем в сыре. Почему бы сыроделам не обменяться рецептами с дорожными строителями?

В гостях, наблюдая, как маленькая девочка не желает размешивать чай ложкой:

– Анечка, ложка серебряная, а серебро убивает микробов…

Девочка в ответ возмущенно:

– Сами пейте свой чай с дохлыми микробами!

– Интересная фраза «у нас воруют…». Про воруют понятно, а вот в каком смысле «у нас»?

«Жизнь – полная чаша».

– Хорошо бы, чтобы не г-на…

После очередного медицинского осмотра:

– Поняла, что есть врач, к которому приходят все.

– Какой?

– Патологоанатом.

– Зачем спрашивать меня, как дела, если мы с вами живем в одном городе, работаем в одном театре и ходим к одним врачам?

Знакомая:

– Завтра непременно пойду сдавать анализы – очень жить хочется.

Раневская с сомнением:

– Думаю, анализов мало будет. Чтобы жить, здоровье нужно.

«Ложка дегтя в бочке меда».

– По-моему, пока наоборот, мед продают баночками, а деготь бочками.

– Фаина Георгиевна, существует ли надежный способ бросить курить?

Раневская курила много и крепкие папиросы, бросить пыталась, но все неудачно.

– Есть.

– Какое?

– Пойти работать на бензозаправку или склад горючих материалов.

Знакомая восторженно:

– Это очень опытный врач! Он выписал моему мужу какое-то средство и сказал, что уже к вечеру температура у мужа упадет.

Раневская:

– До комнатной?

– Никудышная память – умножаю три на три, и каждый раз получаю разные результаты, – притворно жалуется очень пожилой знакомый.

Раневская поддерживает игру, также притворно вздыхая:

– Вы еще помните, как умножать…

В действительности она очень боялась ухудшения памяти и со сцены ушла именно потому – в последнем спектакле долго не могла вспомнить нужную реплику.

– Вы чем-то испуганы, Фаина Георгиевна?

– Да, у врача была.

– И… что?

– Сказал, что теперь могу курить сколько хочу…

– Вчера Любовь Орлова прекрасно выглядела, на ней был костюм цвета кофе с молоком и двумя ложками сахара…

«Горы сверну…»

– Если каждый будет под настроение горы сворачивать, что от природы останется?

Неприятный сосед по столу в столовой санатория без конца жалуется то на здоровье, то на погоду, то на питание…

– У меня жизнь хуже некуда…

Раневской надоело, она вдруг начала оглядываться, словно в поисках чего-то на полу.

Вторя соседка по столу:

– Что вы ищете, Фаина Георгиевна?

– Что бы тяжелое уронить человеку на ногу, чтобы понял, что хуже всегда есть куда.

– Мужчины зря не верят женской интуиции. Зато если сбывается, говорят: «Накаркала!»

– У женщины болезнь начинается где-то за 39,5 градусами, мужчина же стоит, как скала до 37,2, дальше расклеивается и превращается в ребенка.

– Человеческая задница – бездонный орган. Чего там только нет – и шило, и дипломы, и приключения, и самые радужные мечты…

– Как впечатление от больницы, Фаина Георгиевна?

– Ужасное!

– А мне говорили, что там чисто, светло…

– Вот именно. Коридоры такие белые и светлые, что, попав туда, вздрагиваешь и начинаешь проверять, если у тебя еще пульс.

Идет обсуждение семейной пары, которая несколько лет жила душа в душу и вдруг решила развестись.

– Почему? – недоумевает собеседница. – Они же были так счастливы!

– Наверное, решили выяснить, кто из них кого осчастливил, – пожимает плечами Раневская.

– Для чего ярлычки на одежде?

Раневская на вопрос соседской девочки на

мгновение задумывается.

– Вообще-то для того, чтобы знать, из чего она и как за ней ухаживать. Но люди по ярлычку просто определяют, где перед, а где зад.

Совет тем, кто едет на отдых летом:

– В море сначала пусть входит муж, а уж потом вы.

– А если там медузы?

– Вот потому и муж.

– Театр сейчас похож черт знает на что. Собрали вместе тех, кто рожден лишь ползать, добавили тех, кому положено летать, всех поставили на ходули и заставили плясать лезгинку под похоронный марш.

– Склероз – это тяжело, но еще хуже, когда при этом возникает понос, ищешь кабинку, а зачем – забыла.

– Первые деньги я заработала на рыбьем жире – получала мелкую монетку за каждую проглоченную ложку, а первый благородный поступок помогла совершить свинья. Была у меня такая большая копилка, в порыве благо

родства я разбила её и мелочь отдала соседским детям.

Больше таких щедрых порывов не было, потому что не было копилок, а с полунищенской зарплаты едва удавалось отдавать долги. Не до уличной щедрости.

– Мне судьба, конечно, тоже улыбалась, но все больше ехидно…

– Никому не нужны чужие проблемы, потому рассказывать о своих не стоит. Большинству наплевать, а остальные только позлорадствуют.

– Почему-то большинство считает, что если уж родились с мозгами, то умеют думать. Нет, наличие в черепе серого вещества вовсе не означает умения им пользоваться.

– Лучшее средство от измен мужа – радикулит. Его, не ваш. Зная, что в любое мгновение может «прострелить», он даже волочиться за какой-нибудь юбкой не рискнет, не то что в постель прыгнуть.

– Гении между собой обсуждают новые идеи, просто умные обсуждают произошедшие события, большинство осуждает друг друга.

– Уезжая из дома на отдых, спрячьте что-нибудь не слишком бросающееся в глаза, но нужное, например, оставленные мужу деньги, под покрывалом супружеской кровати, и сразу станет ясно, дома ли ночует ваш благоверный.

– Я верю Дарвину, но когда смотрю на собрание нашей труппы, закрадывается сомнение, что он недоработал свою теорию. Не все люди произошли от одинаковых обезьян, некоторые от особенно ядовитых.

– Вы замечали, что у слова «несчастье» множественное число есть, а у слова «счастье» нет? Народ давно догадался, что счастья не может быть много?

– Не кричи «ура!», пока не посмотришь, во что вляпался.

– Для большинства нынешних актеров самое горькое – чужая удача.

– Если существует рай, то моего Малыша туда должны пустить, он пес честный и добрый. А вот меня… разве что по его просьбе.

– Удачные моменты так коротки и быстро проходят, что я категорически не успеваю ухватить удачу за хвост. Разве что изредка одно перышко в руках остается. Тогда дают роль, пусть

эпизодическую, слышны аплодисменты в зале, виден восторг в глазах зрителей… Но у птицы удачи совсем не павлиний хвост – много не надергаешь.

– Из меня получился бы неплохой разведчик-наблюдатель, я годами лежу в засаде и жду ролей, уже привыкла.

Немного подумав:

– Нет, не получился бы, я храплю во сне.

– У Евы жизнь была просто кошмаром – ни посплетничать, ни неудачный наряд соседки обсудить, даже приревновать не к кому.

Очень пожилому знакомому свернули нос, когда он вмешался в драку. Узнав о том, что нос теперь останется кривым, поскольку в таком возрасте и при его состоянии здоровья операцию делать уже рискованно, Раневская всплескивает руками:

– Ах, боже мой! Это же испортило ему внешность!

– Лучше быть молодой серой уткой, чем дряхлой старой райской птицей.

– Образование – великая вещь. Но ведь ни Адам, ни Ева образованием не блистали, откуда же взялось желание образовывать последующие поколения?

– Адам и Ева были счастливы хотя бы потому, что им никто не давал советов, как жить. И никто не приставал с расспросами о том, что они думают по любому поводу.

– Кому первому пришло в голову праздновать юбилеи и устраивать пышные похороны с произнесением фальшивых речей? Его бы самого подвергнуть такому испытанию.

– Если Адам и Ева действительно были первыми людьми на Земле, то на ком женились их сыновья, спрашивается? Или Господь сплавил на Землю еще пару десятков провинившихся из другого рая?

Слушая лектора, вещающего на тему «Трезвость – норма жизни»:

– Интересно, сколько лекций ему нужно прочесть, чтобы хватило на бутылку водки?

– Русскому человеку ящика водки хватает на одну хорошую выпивку с тремя друзьями и одной белой горячкой.

– Где отдыхали, Фаина Георгиевна? Как отдохнули?

– Отвратительно, поскольку отдыхала в свинарнике.

Собеседница решила, что неправильно поняла:

– Были в подшефном колхозе?

– Нет, просто в доме отдыха грязно, а соседи по столу и номеру без конца хрюкали из-за недовольства своей жизнью.

Побывав в гостях в квартире современного блочного дома:

– Там такие тонкие стенки! Причем удивительно, что гвоздь в такую стену не вобьешь, а как соседская кошка чихает – слышно.

– Жить в современных домах вовсе не так, как в витрине. В витрине манекены видно, но не слышно, в современных квартирах наоборот. Разве что сквозь обои в углах пробивается свет из соседней квартиры и с улицы под подоконником на кухне снег задувает.

«Не кладите все яйца в одну корзину».

– Имеется в виду, чтобы дно не выпало и все яйца сразу не разбились. Но дно может выпасть и у пяти корзин сразу, а не уронить их все пять очень трудно. Может, лучше просто укрепить дно одной большой корзины, а не размазываться по пяти?

– Бриллианты надежней шуб. Так говорил мой папа. Раньше я этого не понимала, поскольку не имела ни того, ни другого. Но когда моль сожрала мою единственную шубу, я поняла мудрость старших, ведь бриллианты эта тварь не ест.

– Фаина Георгиевна, каковы условия спокойного сна по ночам?

– Отсутствие совести.

– Неприятностям вполне можно не придавать никакого значения при одном условии – они должны быть чужими.

– Почему яблоки не попали в разряд игнорируемых плодов уже на Земле? Будучи изгнанными из рая из-за яблока, Адам и Ева должны бы избегать таких деревьев. Или надеялись что попробовав кислых, земных яблочек, тем самым искупят свою вину и вернутся в райский сад?

– Фаина, не знаешь, можно ли есть этот гриб? – спрашивает знакомая, показывая на спрятавшийся среди листвы непонятный гриб.

Раневская пожимает плечами:

– Да любой есть можно. Только некоторые лишь однажды.

– Парадокс: тому, кто рассчитывает на рай, нужно использовать весь запас ругательств и подлости в этой жизни, в раю такое будет невозможно. Но если использовать, то репутацию в глазах ангелов потеряешь и в рай не пустят совсем.

– В детстве я страшно досадовала на тех, кто пишет книги на иностранных языках. Ну, почему бы не писать сразу по-русски?!

– Лучше всего ты знаешь, как сыграть роль, когда спектакль уже снимают из репертуара, а режиссер фильма объявляет: «Стоп, мотор! Снято! Поздравляю с окончанием съемок картины».

– Какие люди самые невыносимые, как вы думаете, Фаина Георгиевна?

– Те, что считают себя вправе давать советы всем и лезть в чужие души, как в свой холодильник.

– Мудрый совет считать до десяти, если ты разозлился, не помогает при сильной злости. Все равно хочется ударить.

Раневская сочувственно:

– А материться не пробовали?

– Десяток актрис на сцене будут истерически визжать, увидев тихо сидящую маленькую мышку. Но одна мышка и звука не издаст, увидев десять визжащих актрис.

– Дети, особенно маленькие, полезны для развития своих родителей. Отвечая на их многочисленные вопросы, родители вынуждены сами либо вспоминать то, что давно забыли, либо попросту совать нос в книги.

– Когда мужчина твердит, что он в доме хозяин, не обвиняйте счастливца во лжи. Может, он просто не женат?

– Я могу быть предсказательницей разных катастроф. Любой может. Достаточно просто прорицать о войнах, граде, буре и прочем, не уточняя, где и когда.

«Устами младенца глаголет истина».

– Не мешало бы добавить, что не только, иначе получается, что человек, выйдя из младенческого возраста, только и делает, что врет?

– Дурные привычки обязательно нужно искоренять! Но только чужие…

– Я не обещаю бросить курить, потому что стоит пообещать, как делать это захочется в три раза сильней.

– Не доверяйте людям, у которых нет дурных привычек, дурными могут оказаться помыслы и душа. Уж лучше привычки.

– Не знаю, как у нынешних школьников, но у меня голова работала лишь до того момента, как

звучал первый вопрос экзаменатора. И продолжала работать после того, как экзамен заканчивался.

– Мне было так плохо, так плохо, что сначала я боялась, что умру, – рассказывает Раневская о сердечном приступе.

– А потом?

– Потом я испугалась, что не умру и это будет продолжаться вечно.

– Во времена гражданской войны, когда зимой зуб на зуб не попадал от холода, я иногда размышляла о том, где черти берут дрова для своих котлов и сковородок и нельзя ли пополнить свой запас из их?

– Есть люди, обреченные на бессмертие. Они настолько занудные и привередливые, что способны превратить рай в пустыню, а в аду затушить своим занудством костры под котлами.

– Можно ли считать адский костер кремацией и наоборот?

– Когда впервые оказываешься за границей, создается впечатление, что местные жители не знакомы с собственным языком. Они совершенно тебя не понимают, не говоря уже о том, что их не понимаешь ты сама.

– Вставать не позже семи утра достаточно просто – переведите свой будильник на три часа назад и спите спокойно до самого его звонка.

– Рассказывать другим о своих успехах и своей удаче – разве это не издевательство? Я всегда чувствую себя неловко, если приходится получать какие-то награды или премии, ведь столько людей, честно заслуживших это, сидят и просто аплодируют.

О крайне неприятном типе, наконец, умершем:

– Он так украсил собой собственные похороны!

– Все великие умирают. Что-то с утра себя плохо чувствую… величие начало проявляться, что ли?

– Спрашивала у патологоанатома, видел ли он совесть внутри своих пациентов. Ответил, что нет. То ли сплошь бессовестные попадались, то ли она и впрямь в печенке сидит.

– Древние совершенно неправильно распределили дни недели. Большинство людей предпочло, чтобы воскресенье было не одно, да и вечер субботы длился двое суток (в те годы рабочая неделя была шестидневной).

– Поломанную вещь можно выбросить или отремонтировать. Я поступаю иначе: откладываю, чтобы отремонтировать потом. Через несколько лет она становится ненужной, и выбросить можно со спокойной совестью.

– Хорошо, что нам крайне редко выпадает возможность кого-то убить, потому что желание сделать это иногда бывает нестерпимым.

– Самое мерзкое – хороший пример, который перед тобой без конца ставят. Так и тянет поступить наоборот.

– 1 апреля – день, когда все называют своими именами. Но из-за названия дня никто не обижается, или обижается, но этого не показывает. Такая отдушина необходима, нельзя же врать все 365 дней в году.

– Самое красивое, совершенное и бесполезное создание Природы не человек, от него хоть изредка бывает польза, а мыльный пузырь.

– Не быть с большинством не должно стать самоцелью, иначе можно скатиться до невесть чего. Не носить одежду, потому что большинство ее носит, не мыться, потому что это делают все, не стричься и даже оказаться на необитаемом острове.

– Когда охотники или рыбаки привирают друг перед другом, рассказывая об убитой дичи или выловленной рыбе, это неопасно, добыча их не слышит. Куда опасней врать о размерах убитого медведя в беседе с его родственником…

Раневскую спросили мнение о новой книге.

– Закрыв ее, я уже не смогла заставить себя открыть снова. В остальном неплохо…

– Проще всего не лгать тем, кто не способен этого делать. Вы попробуйте не лгать, когда есть возможность!

– Я знаю книгу, в которой содержатся все до единого произведения не только Толстого, но и Шекспира, Пушкина и даже ваши будущие произведения.

Чувствуя подвох, автор популярных пьес Розов осторожно интересуется:

– Будущих, Фаина Георгиевна? Что же мешает вам перепечатать эти произведения и издать раньше, чем я создам их?

– Эти произведения пока разобраны на отдельные слова и расставлены по алфавиту. Складывать их утомительно, – вздыхает Раневская, протягивая собеседнику толстенный словарь русского языка.

– Меня спрашивают, как здоровье. Если говорю о болезнях, морщатся, мол, у вас ли одной… Начинаю врать, что здорова, – считают лгуньей. При этом скажи я, что у меня простатит, приняли бы к сведению, даже не задумавшись. К чему тогда расспрашивать?

– Надоело болеть, решила притворяться здоровой, может, болезни обидятся и покинут мое бренное тело? Хорошо бы не вместе с жизнью… Хотя зачем она мне, если не нужна больше никому?

– Начало и конец человеческой жизни очень похожи, большинство рождается без зубов и волос и умирает также.

– Судьба, конечно, шлюха и предательница – то и дело уводит из-под носа то, что желаю получить, но ведь другой нет. Откажешься от этой – останешься ни с чем…

– Определить, дурак человек или нет, легко – умный никогда не назовет себя таковым, умничают только дураки, причем дураки самонадеянные.

– Я не такая, как все? Зато вы все одинаковые!

– Я любила жизнь даже тогда, когда она не очень любила меня. Теперь судьбе придется компенсировать все, распределяя меня в рай.

Немного подумав, добавляет:

– Но меня оттуда скоро выгонят за старческое ворчание.

Марецкая саркастически интересуется:

– На что это ты собираешься ворчать в раю?

– Найду. Хотя бы на то, что тебя там не будет.

– Фаиночка, как у тебя дела?

– Как всегда – враскоряк.

_—?!

– Одной ногой уже в светлом будущем, вторую ногу поставить не успела, как оно снова отодвинулось.

– Деньги, конечно, грязь, зато какая лечебная.

– Потратить деньги с умом просто. Для этого нужны всего лишь деньги и ум.

– Не найти такой задницы, через которую мы уже чего-то не сделали бы.

– Отговорка как дырка в жопе – есть у каждого.

– На деле надежный тыл почему-то всегда оказывается голой жопой.

– Самая неверная шлюха – это память при склерозе, изменяет каждые полчаса.

– Бывают такие приставучие сочувствующие, что легче сказать «здоровье хорошее», чем полдня объяснять, что на жопу не сесть от уколов, а в голове дырка, через которую выдувает последнюю память.

– Она такая страшная, что пришедшая за ней смерть с перепугу весь газон выкосила…

– Как дела, Фаина Георгиевна?

– Стабильно. Каждый день в жопе.

– Вот интересно, читала ли «Голова профессора Доуэля» о «Всаднике без головы»?

– Неприятности в нашей жизни не просто так, это чтобы человеку жизнь медом не казалась.

– Он водку пьет от большой занятости.

– ?!

– Она готовой продается. Компот варить нужно, молоко кипятить, чай и тот заваривать, за пивом в очереди стоять, а водку открыл и пей даже без стакана…

– У нас так много любителей бороться, что когда не с кем, борются с отсутствием объектов. Иногда просто назначая таковых.

– Полное безобразие в виде мокрого снега с ветром в метеосводках почему-то упорно зовется погодой. Брали бы пример с разумных людей – непогода она и есть непогода.

– Курить вообще не вредно, вредно курить много и всякую гадость.

– Трудней всего ждать, когда и на нашей улице наступит праздник тем, кто с похмелья.

– Говорят, у страха глаза велики. У зависти они еще больше.

– Мы все так рвемся в светлое будущее, потому что в спину дышит темное прошлое?

– Решила стать другой.

– Измениться, Фаина Георгиевна? В чем?

– Нет, просто другой. Лучшие роли всегда у других, как и остальное – деньги, квартира, даже хорошие соседи сверху. Выхода не вижу, кроме как стать этой другой.

Под лежачий камень вода не течет.

– Интересно, вы часто встречаете другие камни, например, сидячие или стоячие?

Язык мой враг мой.

– В чем трудность? Если он ваш, прикусите так, чтоб замолчал, и все.

– Хорошее пусть длится долго, тогда меньше времени останется на ожидание следующего хорошего.

– Мало, чтобы мы не ведали печалей, надо еще, чтобы они не подозревали о нас.

– Не вижу смысла в своей жизни!

Раневская советует:

– Поищите в чужой…

Законченный дурак.

– Таких не бывает, нет предела совершенству.

– Почему-то умная мысль приходит только после того, как глупость уже совершила…

Мыслю, значит, существую.

– Если посмотреть на существование большинства, становится понятно, чем они мыслят.

– Чтобы любой человек стал приятен, нужно увидеть в нем лучшее. Только не стоит долго к этому лучшему присматриваться.

Услышав жалобу: «Приходится пробивать головой стену…»:

– Голубчик, а дверь найти не пробовали?

У нас нет выбора…

– Еще неизвестно, что хуже, иногда выбрать трудней, чем совершить что-то без выбора.

В перерыве между съемками в гримерке обсуждают, как сохранить зубы целыми надолго. Перебрали все: не есть сладкого, чистить дважды в день, полоскать после еды…

Раневская добавляет:

– Не нарываться на неприятности.

– Нет ничего глупее зуба мудрости, ума от него не прибавляется, а боли вон сколько.

– Промахи вовсе не всегда обидны. Чем же плохо, если промахнулся тот, кто бросил в тебя камень?

– Ничто не радует так, как неудача врага или просто противника.

Раневская на гастролях простыла и стала чихать.

– Фаина Георгиевна, как же вы подхватили у нас грипп?

– Не обольщайтесь, голубчик, микробы я привезла с собой из Москвы.

– Фаина Георгиевна, что самое страшное для любви?

Со вздохом:

– Старость.

Немного подумав, добавляет:

– Впрочем, отсутствие самой любви еще хуже…

– Я вовсе не против учебы и сдачи экзаменов, но проходить эти мучения еще раз совершенно не хочется.

– Хотите услышать мнение женщины о себе – потребуйте от нее замолчать. Только не в очереди, мнение всей очереди может оказаться слишком впечатляющим.

– Он такой воспитанный, что даже гадости делает с извинениями.

– Зачем вам шоколадные конфеты, Фаина Георгиевна, вы же не едите сладости?

– В гости иду. Надо же хоть на время чем-то заткнуть рот их ребенку.

– У нас очень любят поддерживать тех, кто говорит ни о чем. Им и аплодировать любят.

– Некоторые тыкают от невоспитанности, а некоторые, чтобы понять вашу переносимость хамства. Первых хоть можно попробовать воспитать, а вторые так и будут испытывать ваше терпение, пока не нарвутся на ответное хамство. В чем вас и обвинят.

– Знаете, лучше не встретить мужчину своей мечты и думать, что вы просто разминулись, чем встретить и понять, что мечтала не о том…

– Неужели вы не пытались найти мужчину своей мечты?

– Понимаете, на поиски уходит столько времени, что, когда он найден, оказывается, что сама мечта уже изменилась, и приходится все начинать сначала. И так раз за разом.

«… и жили они долго и счастливо…»

Раневская добавляет:

– Назло наследникам.

Принцип кнута и пряника.

– Тому, у кого есть кнут, пряники не нужны…

– Жопа – самый ответственный орган у человека.

_—?!

– Попробуйте умничать, сев на кнопку… или если у вас понос.

– Удача приходит ко всем. Только к некоторым задом.

– Чтобы при целых овцах волки были сыты, можно сожрать пастуха.

Пытаясь поставить диагноз, врач спрашивает:

– Как сон, хорошо ли вы спите?

– Доктор, меня гораздо больше волнует время, когда я не сплю.

О знакомой актрисе:

– Она хорошо воспитана.

– Фаина Георгиевна, раньше вы говорили иначе.

– Я ошибалась. Сегодня она вела себя очень вежливо, не спела в гостях ни одной арии.

Раневскую бесили пустые вопросы, задаваемые репортерами.

– Фаина Георгиевна, чем, по-вашему, отличаются хорошие актеры от плохих?

– Хорошие играют хорошо, а плохие – плохо.

– Фаина Георгиевна, стоит ли заводить детей?

– Не знаю. Возможно, лучше немного подождать и завести сразу внуков.

– Когда вами недовольны, держитесь ближе к двери.

– Почему?

– В нее можно успеть выскочить и хлопнуть. А вот если вышвырнут в окно, им хлопнуть вряд ли получится.

– Повторение ошибок молодости вовсе не гарантирует ее возвращения.

Знакомый мрачно:

– Он увел у меня жену! Мечтаю о мести.

Раневская советует:

– Проще простого: не забирайте обратно и вы в расчете.

Слыша за кулисами постоянное покашливание в зале:

– Там кто-то перепутал театр с врачебным приемом…

Скупой платит дважды.

– А говорят, у скупых плохо работать…

– У нас День труда и тот выходной.

– Фаина Георгиевна, вы встречаете Новый год?

Та в ответ вздыхает:

– Его что встречай, что не встречай, все равно придет.

– Природа любит бездарностей.

_—?!

– Конечно, иначе почему их столько развелось?

– До чего же обидно, когда твоя мечта сбывается у кого-то другого…

Знакомый актер, не получив роль, вздыхает:

– Я упустил последний шанс.

Раневская успокаивает:

– Что вы, голубчик, это не последний. Вы еще много шансов упустите…

– Плохо наступить на грабли, еще хуже, если они лежали ручкой на куче навоза.

Услышав пафосное «В этом мире жить невозможно!»:

– А вы знаете другое место?

– В нашей жизни ничего нельзя украсть…

_—?!

– Любая кража всего лишь перемещение вещи с одного места на другое.

Выступающий чиновник:

– …и уверенность в завтрашнем дне!

Раневская интересуется:

– Вы сейчас день имели в виду или дно?

– Не деньги портят людей, а люди деньги.

– Конечно, не в деньгах счастье, особенно если у тебя их достаточно…

– Первый признак смерти: о тебе начали говорить только хорошо.

– Красота – страшная сила, и с каждым годом все страшней и страшней.

– Вокруг столько тех, у кого внутреннюю красоту не сможет найти даже патологоанатом…

– Они не могли перейти на личности, даже оскорбляя друг друга!

Все решили, что Раневская привычно заступается за порицаемых на собрании «из вредности», потому что осуждали известных дебоширов.

– Вполне могли, Фаина Георгиевна.

– Нет, для этого личности нужно иметь.

– У нас вокруг столько рыл, что, куда ни глянь – все в пуху.

Наблюдая за вереницей женщин с сумками на улице:

– Кенгуру умней, придумали себе сумки на животе, никаких авосек в лапах.

– Если столько умных вокруг знают, как надо жить, то откуда берутся толпы неудачников?

– Вечная память гарантирована только тому, кто умер в долгах.

Раневская перебирает старые фотографии.

– Прошлое вспоминаете, Фаина Георгиевна?

– Нет, от настоящего отвлекаюсь.

– Чтобы выглядеть отдохнувшими, некоторые женщины вместо сна проводят часы перед зеркалом, нанося кремы, пудру, помаду и всякую всячину…

– У стариков нет бессонницы, просто одни не спят, боясь не проснуться, а другие, жалея остаток жизни провести во сне.

– Бывают сморчки грибы, а бывают люди.

Услышав о смерти знакомого:

– Он вытянул в жизни счастливый билет, но до розыгрыша не дожил…

Устами младенца глаголет истина.

– А остальные врут, что ли?

– У моего Малыша взгляд умней, чем у многих министров. Хорошо, что в министры берут не за ум в глазах, не то маялась бы моя собака в министерском кресле…

– Простить всех легко, как только поймешь, что этим всем на твои обиды наплевать.

– Чаще и успешней всего люди размышляют о том, что их совершенно не касается.

– Фаина Георгиевна, вы были у врача? Что он вам сказал?

– Ничего, я так напугала своими жалобами, что его хватил удар.

Раневская в магазине, задумчиво покрутив в руках бутылку водки:

– Проявитель…

– Это водка, Фаина Георгиевна, – смущенно улыбается продавец, решив, что великая актриса плохо видит.

Та в ответ горестно качает головой:

– Деточка, «водка» написано для отвода глаз. Эта жидкость, попав в организм, проявляет в человеке все свинство, какое есть.

Раневской выговаривают за то, что она третирует молодого бесталанного актера. Та некоторое время терпит, потом фыркает:

– Да пусть идет с миром.

И тут же «уточняет»:

– Но в жопу!

– Большинство людей хорошие и талантливые, но вокруг почему-то сплошное меньшинство.

– Фаина Георгиевна, почему вы не вышли замуж?

– Я же не до такой степени мужененавистница, чтобы кому-то портить жизнь…

– Чтобы узнать все, что угодно, достаточно сказать женщине: «Ну, об этом я тебя уже не спрашиваю…» В ответ она тут же выложит все.

Знакомый досадует:

– Из-за жены у меня выросли рога!

Раневская с сомнением:

– А может, не из-за нее, а потому что вы просто козел?

– Говорят, что несколько женщин ни за что не смогут договориться. Неправда, предложите обсудить кривые ноги третьей и увидите такое согласие!..

– Разговаривать с дураками тяжело, они считают тебя равной.

– Так не говорите вовсе, Фаина Георгиевна.

– Нельзя, сочтут глупей себя.

– Люди называют полезными те растения, что посадили сами, и сорняками – которые взрастила Природа. Может, надо наоборот?

– У русского человека жопа без приключений – это уже не жопа, а простые выпуклости седалища.

– У нас государственная религия атеизм.

– Съезды исторические, решения судьбоносные, задачи и цели гигантские, а в подъездах как ссали по углам, так и ссут.

– В КГБ может работать любое дерьмо – стукачом.

– У нас все общественное, даже мнение.

– Когда у людей был матриархат, как называли ту, что во главе, – Матриархом?

– Те товары, на которых нет знака качества, некачественные?

– Большинству людей нужна не только сильная рука, чтобы крепко держать и вести куда следует, но и крепкая нога, чтобы вовремя подбадривать пинком под зад.

– В наших газетах четкое разделение: проблемы всегда мировые, а успехи отечественные.

– У одних свобода совести, у других свобода от совести.

Услышав выражение «на планетах существует жизнь»:

– Я всегда говорила, что у нас существование.

– У нас не только самый короткий рабочий день, но и неделя тоже.

Собеседник заподозрил подвох, поскольку в Советском Союзе в то время рабочих дней было шесть:

– Вы ничего не перепутали, Фаина Георгиевна?

– Нет. В понедельник похмелье после выходного, в среду празднуем середину недели, в пятницу готовимся к выходному, в субботу и вовсе работать не хочется перед воскресеньем. Остаются вторник и четверг.

Молодящаяся актриса кокетничает:

– Что может быть хуже старости?

Раневская усмехается:

– Быть старой дурой.

– Большинству не так обидно, что сами стареют, а что вокруг все больше молодых.

Раневская вздыхает:

– Так хочется махнуть на все рукой!

– Так в чем же дело, Фаина Георгиевна?

– Никак не могу решить, с чего же начать.

– Мы столько помогаем слаборазвитым странам, что у меня возникает подозрение, будто заранее готовим себе место в их рядах.

– Глупо поддаваться старости, пока не постареешь.

– Этого подлеца посадили за взятки!

Раневская пожимает плечами:

– Его посадили за дискредитацию.

– Как это?

– Взятки брал, но так мало, что портил репутацию остальным.

– Если Пушкин сукин сын, то чьи же дети современные борзописцы?

– Если на фестивалях представлены лучшие, то как же выглядят худшие?!

О знакомом:

– У него такой запас совести! Теряет, теряет, но все еще не подлец.

– Стали устраивать концерты на стадионах. Никакой уверенности, что на маленькой сцене посреди огромного стадиона стоит именно та певица. Голос-то легко по динамикам с пластинки передать.

Знакомый молодой человек просит совет, стоит ли ему в очередной раз круто менять свою жизнь. Раневская пожимает плечами:

– Жизнь человеку дается только раз, значит, дважды испортить ее не получится. Можете делать, что угодно, вам уже не опасно.

Шумной назойливой знакомой, желающей втереться в доверие, чтобы потом хвастать своим близким знакомством с Раневской:

– Вас как много, что мне столько не нужно…

– Ум столетнего человека вовсе не ум пяти двадцатилетних глупцов.

Немного подумав, добавляет:

– Хотя какой ум у столетнего? Значит, и впрямь равны…

– Бывают полные дуры, а бывают худые…

– Если грабители требуют у вас выбрать жизнь или кошелек, предложите им забрать и то, и другое. Сразу поймут, что в кошельке пусто, а жизнь такая, что и отбирать не стоит.

– …и жизнь полная чаша…

Раневская добавляет:

– …дерьма…

Знакомый на отдыхе хвастает, что нашел подкову. Раневская сокрушенно:

– Не поможет.

– Почему?

– Подковы приносят счастье только тем, что пашут как лошади.

Большое видится на расстоянье…

– Конечно, больше вероятности в него не вляпаться.

– Судьба щедро одарила этого молодого человека…

Раневская комментирует:

– Здоровьем…

– Мне с богатством всегда не по пути, оно лежит в чужих кошельках или на чужих сберкнижках.

– Считать овец, чтобы заснуть, бесполезно. Свои овцы есть мало у кого, а считать чужих завидно…

– Удивительно: осел ослом, а ведет себя по-свински.

– Нужно, чтобы тебе не только завидовали, но и не могли нагадить…

– У нас одна помеха счастью.

– Какая, Фаина Георгиевна?

– Утреннее похмелье.

– Ему крылья ни к чему, ползать у ног начальства будут мешать.

– Фаина Георгиевна, вы лежали в больнице? По какому поводу?

– Делали вскрытие.

_—?!

– Ну, да. Оперировали, для этого вскрывали.

«Жизнь человеку дается один раз».

– Правильно, кто же выдержит второй?

Раневская, выходя из туалета в театре, ворчит:

– Как что-то приятное, так во сне и дома, а как расстройство желудка так днем и в театре…

Страшно надоевшим гостям:

– Ах, как жаль, что вы, наконец-то, уходите!

– Скажу всем, что написала завещание.

– А это зачем?

– Пока никто не будет знать, что именно в нем и кому что завещано, не рискнут портить со мной отношения и говорить гадости во время похорон.

– А потом?

– А потом мне будет все равно.

Вряд ли кто-то из знавших Раневскую поверил бы, что ей есть что завещать, актриса никогда не делала сбережений, ее ценили вовсе не за это.

– С тех пор как лошадей сменили автомобили, женщины перестали верить в прекрасного принца на белом коне. Приходится всего добиваться самим. А мужчины называют это феминизмом.

– Ну откуда же на всех взять принцев да еще и прекрасных, не говоря уже о конях? Довольствуйтесь тем, что есть, – хамами в трамваях.

– Сколько моль шерстяными носками ни корми, все равно сволочь на новую шубу заглядывается.

Оказавшись в очередной раз без денег, Раневская решила продать свою шубу. Но когда открыла шкаф перед покупательницей, чтобы продемонстрировать единственную имевшуюся роскошь, оттуда вылетела здоровенная моль.

Понимая, что продажа не состоится, Раневская фыркнула:

– Что, нажралась, сволочь?!

– Любовь Орлова держит отдельный шкаф для моли, чтобы та не лезла питаться шубами во все остальные.

– Новая шубка Любови Орловой страшно понравилась всем, особенно ее моли.

Раневская вовсе не завидовала Орловой, напротив, относилась к ней с уважением. Не всем дано спокойно пережить пик своей популярности и не стать после этого брюзгой.

– Привыкнуть к своим привычкам иногда трудней, чем отвыкать от них.

– Доктора требуют, чтобы бросила курить. А еще есть и пить много воды. Говорят, что иначе умру через несколько лет. Но если брошу, то умру еще раньше.

– Фаина Георгиевна, как ваше здоровье?

– Не знаю.

– ?!

– Его давно нет, потому и не знаю.

– Фаина Георгиевна, вы никогда не задумывались, как должен выглядеть памятник вам?

– Зачем он мне?

– Но ведь поставят же когда-то…

– Для того и живу долго, чтобы этого не сделали.

– Деньги штука неимоверно растяжимая. Вернее, у меня страшно сжимающаяся. Другим хватает на месяц, у меня заканчиваются через неделю.

Она стеснялась добавить, что заканчиваются потому, что домработницы транжирят, что в долг берут и не всегда возвращают, что платят мало…

– Мне замуж нельзя даже за Рокфеллера. Я его разорю своей безалаберностью, причем не купив ни единого бриллиантового колье, одни только новые туфли в местном универмаге. Остальное просочится, как вода сквозь пальцы.

Немного подумав, вдруг добавляет:

– А, может, и правда выйти за американского миллионера? Сначала за одного, потом за другого… так и всю Америку разорить можно.

Раневская говорила, что не вышла замуж, потому что ни жить в клетке, ни справиться в неволе не умеет.

В то время как в стране шла компания против абортов, Раневская говорила, что аборты для некоторых благо.

– Вы считаете, что женщина даже одна, с помощью государства и общественности, не сможет вырастить ребенка и воспитать из него гражданина?

– Гражданина-то сможет, только стоит ли передавать гены дураков по наследству?

– Почему гены дураков?

– Какая же умная женщина, не желая рожать, не станет предохраняться от беременности?

В середине прошлого века модными стали разговоры о молодой науке генетике и ее успехах.

Раневская шутила, что Генка – это маленький ген. Очень популярный актер Геннадий Бортников, друживший с Раневской, не обижался, прекрасно зная, что Фаина Георгиевна никого не желает обидеть своими шутками.

– Хроническое что-нибудь есть? – интересуется врач, заполняя бланк осмотра в санатории.

Раневская кивает:

– Есть.

– Что?

– Нехватка денег и ожидание светлого будущего.

В санатории в ответ на надоедливые жалобы соседа по столу в столовой на бесконечные болячки:

– Зачем вам в вашем возрасте здоровье?

Читая газету, замечает:

– Да-а… невеселенький получился некролог…

– Только головой думает один Колобок, остальные часто пользуются для этого жопой.

О неприятной актрисе:

– В глубине души она хорошая, но глубина – это внутри, а снаружи видней жопа.

Обсуждается вопрос, как понять, не появилась ли у мужа любовница.

Актрисы советуют принюхиваться в надежде уловить запах духов соперницы, внимательно прислушиваться по ночам – не назовет ли жену чужим именем, обращать внимание на разговоры по телефону…

Раневская вносит свою лепту:

– Если стал реже просить кушать, значит, его прикармливает другая.

По радио звучит очередная восторженная речь с обещанием светлого будущего. Раневская вздыхает:

– Нашему народу уже столько всего наобещали!.. А ему все мало.

Совет:

– Не стоит бросаться никому в объятья, вылезши из навозной кучи.

– Этот актер далеко пойдет…

Раневская реагирует мгновенно:

– … и чем дальше и скорей, тем лучше…

Наблюдая за тем, как актриса истово разрисовывает лицо – слишком черные дуги бровей, слишком яркая помада, слишком много пудры:

– У некоторых голова лишь декоративное украшение в довесок к жопе.

Знакомый жалуется:

– Я в полном дерьме.

Раневская сочувственно:

– Вас туда послали или сами угодили?

Вздыхает:

– Мы с деньгами не сошлись характерами. Они меня не любят, а я их.

– Женщина нравится независимо от красоты.

С Раневской соглашаются, мол, не внешность главное, есть еще обаяние, ум… Она уточняет:

– Нет, я о внешности говорю. Красивые женщины нравятся мужчинам, некрасивые – женщинам.

В санаторской столовой, разглядывая бурду непонятного цвета в граненом стакане:

– Если это чай, то я хочу кофе, а если кофе, то принесите мне чаю.

– Чтобы есть то, что нравится, нужно железное здоровье. Обидно, что когда такую еду уже можешь себе позволить, здоровья обычно уже нет.

Обсуждают лучшее средство от нежелательной беременности.

Раневская вносит свою лепту:

– Девственность.

– Он порядочный человек.

– Фаина Георгиевна, что вы, он же сделал столько подлостей!

– Но как? Он подлости делает неуклюже, то и дело попадается на них и смущен. Значит, еще порядочный. Хотя уже не полностью.

– Лично у меня растет не благосостояние, а жопа, в которой оно находится. Может, потому роста самого благосостояния и незаметно.

Актриса кокетничает:

– Вот я, например, матерных слов вовсе не знаю… Даже не знаю, смогу ли их произнести…

Раневская интересуется:

– А что-нибудь тяжелое на ногу ронять не пробовали?

– Все надо мной смеются! – в слезах жалуется молоденькая актриса.

– Хорошо уже то, что не плачут, – успокаивает Раневская, – значит, есть время все исправить. Хуже, если рыдают над гробом, тогда уже может оказаться поздно.

В гостях не слишком щедрая хозяйка наливает чай в стаканы до самого верха. Кто-то из гостей замечает это, мол, еще чуть, и перелили бы.

Раневская усмехается:

– Это чтобы сахар не поместился.

– Размышлять о диетах и похудании легче всего после сытного ужина.

– Чувствовать себя молодым можно в любом возрасте, но обычно бывает поздно…

– На самые высокие цели тоже удобней смотреть лежа.

– Только завтра мы сможем оценить, как же хорошо было сегодня…

Вернувшись из гостей:

– Им ничего не светит.

– Почему?

– Дед задул все свечки на именинном торте, значит, проживет еще долго.

– Жопа – самый важный человеческий орган. Чем только она не занята! На ней сидят, ею думают, чувствуют, через нее все делают, на нее ищут приключения…

– Фаина Георгиевна, как назвать мужчину, который совершенно не разбирается в женской психологии?

– Баран.

– А который разбирается прекрасно?

– Козел.

– М. сидит на такой строгой диете, что у нее в квартире унитаз зарос паутиной.

– Если есть проигрыватели, должны быть и выигрыватели?

– Признаки старости? Новые друзья, которые появились в очереди на сдачу анализов.

Об очень глупом знакомом:

– Родиться таким дураком невозможно, он наверняка где-то учился и нынче повышал квалификацию. В прошлом году она была куда ниже…

Молодая актриса, рассказывая о намерении выйти замуж, добавляет:

– Я его очень люблю и поэтому переделаю под себя.

Раневская возражает:

– Нет, милочка, ты его не любишь. Ты любишь себя, потому под себя и переделывать собираешься.

Раневская «успокаивает» отчаявшуюся домработницу, которой снова не удалось подцепить выгодного жениха:

– Не переживай, этот был не самый выгодный.

– Да? – с надеждой откликается та.

– Конечно. Есть еще Рокфеллеры или Вандербильды… Правда, они в Америке, но говорят, Берингов пролив не так широк и зимой замерзает…

После того, как домработница, наконец, нашла свое семейное счастье и Раневская осталась без помощницы.

– Черт его знает что! Эта квартира умеет меняться в размерах. Когда по ней ходишь, кажется маленькой, то и дело за что-то задеваешь. Но попробуйте ее вымыть!.. Начинает казаться, что я занимаю весь этаж.

– Обычный человек, которому приходится рано вставать на работу, никогда не может по утрам иметь хорошее настроение. Никакая утренняя зарядка по радио не поможет (в те годы утренние передачи радио начинались с утренней гимнастики).

– Если человеку неинтересно на работе, если он тащит себя туда просто силком, производственная гимнастика поможет лишь встряхнуться на те десять минут, которые длится (тогда в рабочее время устраивались десятиминутные перерывы для производственной гимнастики, чтобы избежать гиподинамии у работников).

– Завадский всегда разъяснит, к какому выводу актеры должны прийти своим умом…

– Чтобы не была видна грязь на одежде и руках, иногда достаточно пригасить свет. А вот запаху мелких душонок это не поможет…

– На место пусть ставят, лишь бы оно было приличным.

– NN так зло требовал доброго к себе отношения, что я испугалась и почти призналась ему в любви.

– Задушить все плохое в себе человек, конечно, может, только некоторым очень трудно удержаться и не задушить заодно себя самого.

– У всех в жизни было что-то непоправимое. У многих это голова…

– Что толку выходить на сцену и сеять разумное, доброе, вечное, если тебя попросту не услышат? А если и услышат, то не поймут. А если поймут, то совсем не то, что хотелось донести.

– Беда большинства стариков в том, что одновременно со старостью приходит маразм…

– Жизнь прекрасна, сколько бы говна ни было вокруг.

– Театр – светоч, и никаким бездарностям его не уничтожить.

– С возрастом человек учится оставлять все больше вопросов без ответов.

– Почему эта обезьяна на нас так странно смотрит? – спрашивает у бабушки мальчик в зоопарке.

Пока бабушка подыскивает ответ, Раневская, пришедшая туда с эрзац-внуком, реагирует:

– Она прикидывает, стоит ли трудиться, чтобы стать человеком.

Эрзац-внуком Раневская называла сына Ирины – дочери Павлы Леонтьевны Вульф, которую считала своим ангелом-хранителем.

– Еще неизвестно, что сильней давит на окружающих – отсутствие воспитания или его излишек.

– Стоит ли худеть, ведь полные женщины полезны.

– Чем же это? – фыркает Вера Марецкая.

– Зимой от них тепла больше, чем от худых, а летом тени.

– Большинство мужчин подобно бумерангам – брошенные верной рукой, всегда возвращаются обратно.

– Жить не хочется, – вздыхает расстроенная очередной неприятностью Раневская.

Домработница советует:

– Ну, так умрите.

– Не хочется жить – это не значит, что хочется умереть.

– Странное выражение «Пройти сквозь ад». Значит, у него есть выход?

Раневская читает заметку о реформе календаря, когда Петр I «укоротил» 1699 год, оставив только четыре месяца – сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь. Следующий год – 1700-й – начался уже 1 января.

– Интересно, а что было с беременными, они-то как? Когда рожали те, кто забеременел в сентябре 1699 года?

– Не всем можно искать новые пути. Нельзя, например, вагоновожатым или машинистам поездов…

Успокаивает неудачника:

– Знаете, жизнь вообще вредная штука. Еще никто не выдержал, все умирают.

– Есть те, кто никогда не дождется записи в книге благодарностей за хорошо проделанную работу. Например, палач.

– Чтобы быть терпеливым нужно всего лишь терпение.

– Слишком долго и много носить на голове свежий лавровый венок нельзя – вдруг прорастет?

– Дурак – это тот, кто считает себя умней, чем он есть на самом деле.

Вернувшись с похорон, задумчиво рассуждает:

– Для кого украшают внешнюю сторону гроба, и почему внутренняя такая простенькая?

– Удивительно, мы считаем, что будущее прекрасно, хотя видим только его зад, оно же всегда впереди…

– Раньше бывало, что казнь отрубанием головы – это просто уравнивание казненных с остальными.

– Бывает раздвоение личности, а у N разтроение – для жены, любовницы и профкома он разный.

Читая о достижениях советского сельского хозяйства:

– Интересно, если кормить корову одним

хмелем, она будет давать пиво или все же забродившее молоко?

– Я знаю, куда вы попадете после смерти, – ворчала Раневская на инспектора по пожарной безопасности, который без конца укорял и даже штрафовал ее за курение в театре в неположенных местах, – в ад, чтобы там вечность пытаться что-то потушить.

– Рай и ад имеют одно общее – путь туда лежит в гробу и на катафалке.

– Прежде чем радоваться колесу Фортуны, не мешало бы убедиться, что она твоя.

– Есть спектакли, на которых рты зрителей не закрываются от восхищения или смеха. В нашем, к сожалению, из-за зевков.

– У нее много серого вещества в голове, но это не мозг, а просто каша из непереваренных сплетен.

«Рубить сук, на котором сидишь».

– Тоже бывает полезно, если на нем уже приготовлена петля для твоей шеи.

– В нашем театре бездарей не больше, чем в остальных. Беда в том, что они активны и, кажется, размножаются делением.

– В старости есть свои плюсы, но пока к ним привыкнешь…

– У человека бывает вторая и даже третья молодость, а вот старости второй не бывает, если уж пришла, так не отвяжется, пока не умрешь.

– Самая приставучая в жизни – старость, если уж с тобой, то до самой смерти не отстанет.

– Раньше в театре плакали зрители, а теперь актеры на сцене, а если уж зрители, то от жалости за потерянные деньги на билеты.

– В день сбора труппы перед началом сезона театр похож на огромный дурацкий букет, благоухающий слишком сильно. А через пару часов бойких речей начальства – на разукрашенный веник, который не выбрасывают только из жалости или по привычке.

– Друзей много, тех, кто хотел бы называться моим другом, еще больше. Но наступает ночь и рядом остается только один друг – мой приблудный пес Мальчик. Ему все равно, как я сыграла, не поссорилась ли с режиссером, не обругала ли кого-то из чиновников… Он настоящий друг. Если собака друг человека, значит, я все же человек?

– Бесплатный сыр только в мышеловке… для второй мышки. Первая расплачивается за него своей жизнью.

– Некоторые актрисы играют так, словно у них впереди вечность, завтра на спектакль придут те же зрители, что и сегодня, и можно будет все исправить.

– Отремонтировали зрительный зал, оснастили сцену, расширили гримерные и в туалетах теперь не воняет… Все сделали для театра, об одном забыли – актеры-то прежние.

– Несправедливость тоже должна быть распределена поровну, лучше по талонам, чтоб никому не обидно было.

«Человек создан для счастья, как птица для полета».

– Браво, Антон Павлович! Лучше не ска-

жешь. Как и птицы, люди тоже разные, есть те, что годны для счастья, как куры или пингвины для парения в небе.

– В мыслях я могу все, на деле – только то, что мне позволят. И не потому, что нерешительна или бездарна, а потому, что не все в моих руках.

Знакомый жалуется, что никак не может найти повод для развода, полюбил другую, но с женой вроде неплохие отношения…

Раневская советует:

– Любые прекрасные отношения можно испортить, начав выяснять их.

С врачами и медициной у Раневской отношения были своеобразными.

Пережившая лихие годы гражданской войны буквально на хлебе и воде, а иногда и без хлеба, она потеряла здоровье и восстановить его уже не смогла. Сильнейший диабет, инсульты, несколько операций… Бесконечные походы к врачам и больницы не заставили великую насмешницу считать себя несчастной из-за отсутствия здоровья, напротив, она шутила и из-за своих болезней тоже. Чего стоит одна фраза «если больной хочет жить, медицина бессильна»! А несчастий на ее долю хватило и без болезней. И все же отношения с врачами и болезни были одной из ярких тем для острословия великой Раневской.

– Грустный факт: когда жизнь практически прожита, вдруг понимаешь, что и не жила вовсе.

– Фаина, – интересуется вечная подруга-соперница (вернее, соперница-подруга) по театру Вера Марецкая, – много у тебя хронических болезней?

Сама Марецкая в то время была уже смертельно больна, она долго боролась с раком.

Раневская надолго задумывается.

– Что, не можешь припомнить?

– Нет, пытаюсь вспомнить те болезни, которых не имею. Пожалуй, только простатит и облысение…

Раневская ненавидела разного рода собрания, заседания и выступления с трибуны, считая пафосные речи профанацией. При любой возможности увиливала от обязательного посещения профсоюзных собраний, различных лекций, которые очень любил устраивать, например, Завадский, политинформаций и собраний труппы.

Но если уж попадала на какое-то мероприятие, то ее присутствие становилось мучением для выступающего. Басовитый голос Раневской то и дело слышался с места, мало того, ее комментариев ждали и потому прислушивались нарочно.

Меткие саркастичные реплики неизменно вызывали смех в зале, сводя на нет все усилия чиновников придать вес своим выступлениям.

Постепенно в театре пришли к выводу, что лучше не замечать отсутствия Раневской, чем терпеть ее присутствие.

Больше всего Раневская не любила чиновников, твердя, что это самая вредная профессия – никто больше них вреда человечеству не приносит. Когда ей напоминали, что чиновники просто необходимы и без их усилий мало что двигалось бы, Раневская советовала чиновникам работать, а не выступать, причем работать бесплатно, если они такие полезные.

Особенно она не любила чиновников от культуры, которые только и умели, что ставить палки в колеса и запрещать.

Не любила выступления с трибуны своих коллег:

– Если есть что сказать, выйди к краю рампы и скажи. Зачем на эту будку с графином взбираться?

– Самая вредная работа у чиновников.

– Вы ничего не путаете, Фаина Георгиевна?

– Ничуть. Больше, чем они, вреда не приносит никто.

– Мы работники культуры! – вещает очередной чиновник.

Раневская громко продолжает:

– …и бескультурья.

На собрании:

– Фаина Георгиевна, вам слово, но времени осталось очень мало, потому, пожалуйста, очень-очень коротко, буквально одну фразу.

Раневская выходит к трибуне, оглядывает зал, внушительно прокашливается и произносит своим знаменитым низким голосом:

– Спасибо за внимание.

Поворачивается к председательствующему и

смущенно добавляет:

– Короче не сумела…

На профсоюзном собрании Раневской, которая села поближе к выходу, явно намереваясь выскользнуть сразу после начала под предлогом похода в туалет:

– Фаина Георгиевна, что же вы сели в стороне, присоединяйтесь к коллективу.

– Спасибо, мне и здесь хорошо. Орлы летают в одиночку, это бараны пасутся стадами.

Чиновник возвышенно:

– Талантливый человек талантлив во всем! Раневская довольно громко:

– С идиотами так же.

Услышав с трибуны «нам бы хотелось…», Раневская вздыхает:

– Хотелось бы, чтобы не только хотелось…» Эта фраза мгновенно разлетелась по Москве

без авторства.

«Скромность украшает человека».

– Но у нас актрисы красивые, им лишнее украшение ни к чему…

Чиновница:

– Готовность жертвовать собой ради общего дела – это богатство советского человека!

Раневская:

– Вот почему актеры бедные…

Чиновник рассуждает с трибуны о достоинствах прожитых актером лет…

Раневская вздыхает:

– Неужели М. так постарел, что кроме возраста и говорить уже не о чем?

Чиновник с пафосом вещал с трибуны о бездарном режиссере:

– …и оставил свой след в искусстве…

Раневская не удержалась, чтобы не добавить:

– …грязный, вонючий и несмываемый…

«Вышли мы все из народа…»

– Вот именно, они вышли, а народ остался сам по себе…

«Наша цель – коммунизм».

– Если стрелять собрались, то к чему тогда расхваливать, а если двигаться к нему, то такой путь ползком не преодолеешь.

– На что рассчитывал Хрущев, обещая нынешнему поколению коммунизм, что он не переживет это поколение или что поколение не проживет так долго?

– Раньше за оскорбление вызывали на дуэль, а теперь на партсобрание.

Завадский на репетиции произносит очередную сентенцию и призывает всех подумать над каким-то вопросом:

– Одна голова хорошо, а…

– …с телом куда лучше! – успевает вставить Раневская, мгновенно разрушая весь пафос выступления режиссера.

– Вот почему актеры бедные…

Завадский на собрании труппы:

– Сезон обещает быть хорошим…

Раневская шумно вздыхает:

– …но обещание опять не выполнит.

Лозунг «Пятилетку – в четыре года!».

– Хорошо хоть сами календари сокращать не додумались. У нынешней власти хватило бы ума сократить воскресенья за ненадобностью.

Раневская с Марецкой постоянно пикировались острыми фразами, не задевая, однако, болезненных тем. А таковыми были две – здоровье и распределение ролей в театре.

И все же встречались пикировки, подобные такой:

– Помрешь, не забудь занять для меня местечко на том свете, – просит Марецкая.

– В аду или в раю?

– А ты куда собираешься попасть?

Раневская пожимает плечами:

– Куда распределят, но, боюсь, как узнают, что ты со мной, так никуда не пустят. Партийных туда не пускают.

Марецкая была членом партии, Раневскую так и не убедили вступить в партию.

– Для таких, как ты, в аду приготовлены не котлы и сковородки, а бесконечные собрания, – задевает страшную противницу всяких собраний-заседаний Раневскую Марецкая.

– С тобой на трибуне, – немедленно соглашается Раневская.

– Фаина, почему ты не вступаешь с партию? Боишься, что не примут? – интересуется Марецкая.

– Боюсь, что примут, и тогда придется слушать твои выступления не только на профсоюзных, но и на партийных собраниях.

Речь о членстве в КПСС с Раневской заводили не раз. Народная артистка и беспартийная… это было нонсенсом.

– Фаина, если бы ты была членом партии, ты бы быстрей стала дисциплинированной. Партийная дисциплина строже.

– Дисциплины мне хватает и больничной, две дисциплины сразу слишком много.

– Партия – наш рулевой! – бодро вещает на профсоюзном собрании, посвященном открытию очередного съезда КПСС, Марецкая, очень любившая выступать с трибуны.

– Кого она имеет в виду, говоря «наш»? Если она член партии, то как может быть рулевым сама себе? Неужели вышла?

Во время выступления чиновника, вещающего о необходимости перестройки театра:

– Чем бы дитя не тешилось, лишь бы переделки не затевало…

– Чиновники – зло вечное, всегда были и будут, как тараканы и клопы. Их никакой дезинфекцией не выведешь. Разве только не кормить?..

На очередное собрание, посвященное очередной годовщине какого-то события, приехала важная чиновница из министерства культуры. Назначена на пост, видно, недавно, потому важности полна, и еще постоянно напоминала, что она-де из народа:

– Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в провинции…

Это должно было демонстрировать преимущества культуры провинции перед столичным упадком. Обычно бывало наоборот, человек, перебираясь в министерство в Москву, делал все, чтобы о его провинциальном прошлом забыли.

Возможно, из-за такого неординарного поведения чиновницу считали свежим глотком воздуха и символом демократии. Уловив это, она подчеркивала свою провинциальность на каждом шагу.

Выступление началось с привычного деления «у вас» и «у нас».

Раневская с места басом продолжила:

– …у нас в Москве сначала здороваются…

– Товарищи, активней предлагайте темы для обсуждения на собраниях предстоящего сезона, – призывает активный член профкома.

Раневская вдруг просит слова.

Прекрасно помня, насколько это опасно, ее просят сначала обозначить тему своего выступления.

– Хочу предложить обсудить название пьесы Островского «Правда – хорошо, а счастье лучше». Какую правду он имел в виду, не газету ли?

Хохот в зале скрыл возмущенный ответ профсоюзного активиста.

Об актере, ушедшем во власть:

– Он так высоко вознесся, что затерялся где-то наверху.

Чуть подумав, добавляет:

– Но гадит оттуда точно в цель.

Ситуация в фильме «Карнавальная ночь» с чинушей Огурцовым, конечно, утрирована, но не так уж далека от действительности.

Такие постановления «Весело встретить Новый год» принимались нередко и приводили к курьезным ситуациям.

В театре просто вечеринка из тех, что «категорически запрещены на рабочем месте». Неожиданно, видно по чьему-то доносу, приезжает начальство. Актеры пойманы, что называется, с поличным на месте преступления. Ясно, что всех ждут выговоры и лишение премии. Обидно, потому что премия обещана неплохая и совсем скоро Новый год.

– Что здесь происходит?! – громовым голосом интересуется начальство.

Безмолвная сцена из последнего действия «Ревизора». Коллег выручает не принимавшая участия, но случайно оказавшаяся рядом Раневская, которая басит из коридора:

– Не видите? Люди встречу Нового года репетируют.

– А почему со спиртным? – не сдается начальство.

– Для реализма. Во время самой встречи спиртное будет бутафорским.

Последней фразы актеры простить Раневской не могли еще долго…

На торжественном заседании с трибуны кто-то разглагольствует об уверенности в завтрашнем дне.

Раневская вздыхает:

– Нам бы во вчерашнем быть уверенными…

– Ленин посадил на пароход и отправил прочь интеллигенцию. Сделать бы то же с чиновниками. Одна беда – в отличие от интеллигенции их нигде не примут.

– Слушая бесконечные призывы с трибуны о том, кем должен быть и как должен вести, чувствуешь себя вечным должником.

– Сколько чиновника не корми, все равно в твой карман смотрит.

– Чиновники от детей отличаются тем, что дети на головах стоят, а чиновники сидят, у них мозг расположен в седалище.

Раневская спрашивает Марецкую:

– Что там в графине на трибуне?

– А я откуда знаю? Я ни разу не пила.

– Ты бы попробовала, вдруг не вода?

Это была заготовленная шутка актеров – в графин и впрямь налили водку. Но до Марецкой содержимое не дошло, один из выступавших до нее так «приложился» к графину, что его с трудом оторвали от трибуны.

Раневская смеялась над подругой:

– Я же тебе говорила: попробуй.

Весьма упитанный чиновник с трудом поднялся на трибуну. Раневская не удержалась от комментария:

– Откормили, однако, слугу народа…

На стенде вывешен очередной запретительный приказ. Все читают, ворчат, Раневская фыркает:

– Иную бумажку пробить головой трудней, чем стену.

О чиновнике:

– У него точка сидения и точка зрения одно и то же.

– Размер взятки чиновнику зависит от размера его седалища.

Раневская была совершенно беспомощна в быту и, когда жила одна, постоянно пользовалась услугами домработниц. Считать деньги она не умела, была категорически неспособна требовать отчет о потраченных средствах у довольно нахальных особ, работавших по дому, те в ответ обсчитывали и временами даже обкрадывали актрису.

Бывали у Раневской в домработницах и совершено колоритные особы. У одной из них – Лизы – была мечта выйти замуж в Москве. Чтобы осуществить эту мечту, предприимчивая девушка чего только не делала, даже тайком надевала на свидание роскошную шубу зашедшей к Раневской в гости Любови Орловой. Свидание оказалось долгим, и Раневской пришлось развлекать гостью гораздо дольше, чем обеим хотелось бы, чтобы та не заметила отсутствия своих соболей в прихожей.

Лиза вела себя так, словно сама была народной артисткой и имела массу привилегий.

– Ето дезинхфекция? С вами говорить народная актриска Раневская. Шо значит у чем дило? Меня клопы заилы. Клопы, говорю.

Конечно, на том конце провода сомневаются, что Раневская может вот так разговаривать, но, подумав, решают, что это розыгрыш великой актрисы, и игру принимают, отвечают, мол, приедем, когда всех клопов пересчитаете, поскольку иначе не знают, сколько с собой порошка для травли брать.

Ничего не подозревающая Раневская, вернувшись домой, застает форменный бедлам – половина мебели перевернута, матрас на полу, все разворошено…

– Лиза, что случилось?! Был налет или пожар?! – хватается за сердце хозяйка, с трудом удерживаясь на ногах.

– Ни, не мешайте, давайте, лучше присоединяйтесь. Сейчас вот в вашем матрасе посчитаем и усе.

– Что посчитаем?! Что ты вообще делаешь?

– Ревизию клопов произвожу, пересчитываю их.

Лиза впрямь принялась поштучно считать клопов, ставя галочку на листе бумаге, найдя следующего. При этом попросту давить их ей в голову не пришло…

Через несколько лет, когда Лиза уже не работала у Раневской, Фаина Георгиевна встретилась с ней на улице и была поражена усталому и недовольному виду своей бывшей домработницы.

– Лиза, что случилось, почему вы так выглядите?

– Да жалею того времени, когда у вас работала.

– А что теперь, так тяжело?

– И не говорите! – машет рукой Лиза.

– Работы много? – сочувствует Раневская, вспоминая, как у нее Лиза старалась не делать ничего, если только это удавалось. А если и делала, то крайне небрежно, хотя в действительности была толковой и хозяйственной. Видно, отсутствие требовательности хозяйки напрочь расхолаживало домработницу.

– И не говорите, – снова сокрушается Лиза.

– Ты говорила, что платить обещали хорошо, не то что я.

– Да я от тех давно ушла.

– А где же ты работаешь?

– Замуж я вышла, – совсем уже сокрушенно вздыхает Лиза.

– Шо ж вы, народная актриска, – возмущалась домработница Лиза, – не можете себе хоромы выбить? Вы ж с самим Иосифом Виссарионычем разговаривали!

– Во-первых, мы с ним вовсе не о хоромах говорили. Во-вторых, зачем мне хоромы?

– Вот только о себе и думаете, нет чтоб о людях хоть чуть-чуть позаботиться.

– О ком это?

– Обо мне.

– Лиза, при чем здесь ты?

– Так если вам хоромы не нужны, я-то в них пожить не против.

Обычно домработницы распоряжались в квартире и бюджетом Раневской так, словно та находилась у них на попечении.

Раневская с изумлением обнаружила, что домработница Лиза собирает за ней пепел по квартире.

– Ты боишься, что я что-то спалю или испорчу?

– Ни… просто нужно пеплу с ваших папирос.

Оказалось, Лиза услышала о ценности всего,

что связано с великими людьми, а кто-то из гостей просто пошутил, мол, когда-нибудь и пепел от папирос Раневской будет на вес золота. Вот предприимчивая домработница и принялась собирать дорогой пепел.

Надолго ее не хватило, ведь неизвестно, когда ценным пеплом можно будет торговать.

Домработница никак не могла поверить, что Раневская не имеет много денег:

– Вы плохая актриска, што ли? Или старая уже… Так чем другим займитесь. Вон на рынке торговать как умеете, так и не ходите в тот театр.

Раневская обомлела:

– Кто тебе сказал, что я на рынке торговать умею? Никогда я этим не занималась.

– А чего же вас арестовывали и в Чеку сажали?

Раневская поняла, что домработница имеет в виду роль Маньки-спекулянтки в спектакле «Шторм», рассмеялась:

– Так это роль у меня такая. Роль, понимаешь? Играла я спекулянтку, а не была ею.

Домработница подозрительно поджала губы, потом все же посоветовала:

– А вы б все же попробовали, вдруг получится… роль эта…

Волшебная сила искусства – вздыхала Раневская.

В другой раз домработница дала новый совет:

– Вы бы просили, чтоб вам вместо ентих букетов, от которых только голова болит, лучше деньгами давали или продуктами дефицитными.

– О чем ты говоришь?! Цветы и аплодисменты – выражение зрительских симпатий.

– Нужны вам их выражения. Лучше бы гречки принесли или тех же яблок.

– Почему яблок?

– Можно картошки, тоже сгодится.

Раневская только рукой махнула, спорить с реалисткой было трудно.

С домработницами у Фаины Георгиевны периодически возникали проблемы. Во-первых, быстро почувствовав слабину и нетребовательность хозяйки, никто из них не торопился работать, во-вторых, они вводили хозяйку в неимоверный расход, покупая больше для себя, чем для нее.

– Я вас просила купить что-то от головной боли в аптеке, где лекарство?

– Нету. Там очередь была большая.

– Ну так постояли бы, куда вам торопиться?

– А как же, я долго в аптеке пробуду, а вы тем временем помрете?

– Но вы же лекарство не принесли!

– Далось вам то лекарство. Его пить вредно, попейте вон чайку.

– С чем? Сахара второй день дома нет.

– Так и послали бы за сахаром, а не в аптеку, я бы принесла…

Разговор обычно растягивался надолго, пока Раневская не махала рукой и, завязав голову полотенцем, не уходила на диван.

С ее домработницами обычно расправлялись друзья, например, Любовь Орлова, которая умела ставить их на место, жестко требуя выполнять обязанности.

Домработницы очень не любили визиты артистки:

– Опять эта ваша Дунька из «Веселых ребят» идет. Я на рынок пошла… – сообщала домработница Лиза, завидев Орлову в окно.

Но Любовь Петровна знала все хитрости, возвращала не успевшую удрать Лизу, заставляла готовить еду, мыть кухню и вообще работать.

– Как это у вас лихо получается, – вздыхала Раневская.

– Но ведь вы же ей платите за работу, пусть выполняет. Если бы вам не платили за игру в театре, разве вы бы стали играть?

– Я бы стала… – вздыхала Раневская.

– Фаина Георгиевна, вам нужно найти толковую, порядочную девушку для помощи по дому. Где вы берете всех этих полуграмотных нахалок?! – возмущалась Любовь Орлова.

– Домработницы нынче перевелись.

– Ну да? – сомневалась Орлова, сама не делавшая дома вообще ничего.

– Они ушли в актрисы или вышли замуж. Кому же охота за гроши содержать в порядке квартиру старухи?

– Ну почему же за гроши? Платите больше.

– Если я буду платить больше, то содержать станет некого.

В годы Великой Отечественной войны Раневская жила в эвакуации в Ташкенте и дружила с опальной Ахматовой. Было голодно, и Фаина Георгиевна решила подзаработать, проще говоря, спекульнуть кожами.

Спекулянтка из нее хорошая только на сцене в роли Маньки в «Шторме», в жизни она ничего не умела выгодно ни купить, ни продать.

Моментально попалась, была задержана милиционером. По рынку разнеслось: Мулю арестовали и в тюрьму ведут! Публики собралось больше, чем на любой премьере.

Раневская шла за милиционером, страшно гордым из-за всеобщего внимания, злилась на себя и на него за ненужную публичность и кляла себя, что больше никогда не попытается заработать нигде и ничем, кроме как актерством.

Сцена в милиции была не лучше. Окна глинобитного здания, рискуя разрушить его, облепили любопытные. Дежурный воскликнул примерно то же, что только что слышалось на улице:

– Ой, Мулю арестовали!

На счастье Раневской, старший этой смены оказался сообразительней. Он вышел на крыльцо и гаркнул во все горло:

– Ну чего встали, репетиции кино никогда не видели, что ли?!

Публика разочарованно протянула:

– А-а… репетиция…

Разошлись, словно такое и впрямь бывало каждый день. Раневская в знак благодарности попыталась оставить шкуры своему спасителю, но тот отказался:

– Несите тому, у кого взяли. Вы прекрасная артистка, а спекулянтка из вас не получится.

Милиционер ошибся. Неудачный опыт Раневской пригодился, и через несколько лет она блестяще сыграла ту самую спекулянтку Маньку в спектакле «Шторм».

Видевшие спектакль, интересовались, откуда у нее такой опыт поведения спекулянтки. Раневская отговаривалась трудностями во время многочисленных гастролей во времена гражданской войны, когда заниматься приходилось чем угодно. И при этом хитро улыбалась, вспоминая совет ташкентского милиционера.

– Фаина Георгиевна, что вам привезти из Парижа? – спрашивает Любовь Орлова, часто ездившая за границу вместе с мужем – режиссером Григорием Александровым.

– Только не Эйфелеву башню, она в моей каморке не поместится!

– Шо вы усе своего Малыша нахваливаете? Собака как собака… Блохи, псиной пахнет… – ворчит домработница.

– У Малыша душа есть, он верный и добрый.

– Я тоже верная и добрая, и у меня душа есть. Так нет, чтобы ко мне так относиться, как к псине.

– Разве я плохо к тебе отношусь?

– Не-е… но не как к псине.

– Счастье штука неосознаваемая. Когда оно есть, ты не замечаешь, а когда уходит – становится пронзительно больно. Потому человек не может сказать, что он счастлив. Он только позже поймет, что был счастлив.

– Вы ругаете театр, – замечает домработница Раневской, – так уйдите из него.

– Чем же я буду заниматься, ведь я ничего, кроме актерства, не умею?

– А вы как я – в домработницы пойдите.

Раневская смеется:

– Лиза, ну какая из меня домработница?! Я же ничего не умею толком.

– А я умею, что ли?

Это была правда, Лиза тоже не так уж много умела, она, например, сварила курицу, не выпотрошив ее, отчего сваренное пришлось выбросить. Раневская сокрушалась:

– Птица жизнь прожила зря, чтобы быть выброшенной на помойку…

Выдав замуж Лизу, Раневская сделала ей роскошный подарок – огромную семейную кровать, на покупку которой ушла почти вся зарплата.

Лиза позже жаловалась:

– Кровать есть, счастья нет.

– Счастье, Лиза, не в кроватных шишечках или гнутой спинке, а в отношении друг к другу.

– Шо ж вы раньше не сказали?

Сама Раневская называла себя философом с папиросой. Так и есть, ее меткие замечания удивительно современны и сейчас, через несколько десятилетий. Недаром разделы «афоризмы Раневской» пользуются особенной популярностью в Интернете.

Обидно, что не сохранились записи всех спектаклей, в которых она играла, редко показывают фильмы, в которых снималась, но ее меткие замечания, афористичные выражения всегда на слуху и еще много лет будут популярны, потому что современны.